Во вторник 7 июля 1814 г. главнокомандующий в Санкт-Петербурге С.К. Вязмитинов получил собственноручно написанный императором рескрипт.

«Сергей Козмич! Дошло до моего сведения, что делаются разныя приуготовления к Моей встрече. Ненавидя оныя всегда, почитаю их еще менее приличными ныне. Един Всевышний причиною знаменитых произшествий, довершивших кровопролитную брань в Европе. Перед ним все должны мы смириться. Объявите повсюду мою не пременную волю, дабы ни каких встреч и приемов для меня не делать. Пошлите повеления губернаторам, дабы ни один не отлучался от своего места для сего предмета. Навашу ответственность возлагаю точное исполнение сего повеления. Пребываю навсегда вам благосклонным»[4]. Подписано: Александр.

Текст привожу по подлиннику, хранящемуся в архиве, а не по отпечатанным в типографии Сената копиям, рассылавшимся на места «для должнаго исполнения». В типографских копиях венценосная скоропись была преобразована в письмо красивое.

Тем же днем главнокомандующий отписал министру народного просвещения, графу А.К. Разумовскому: «Сего числа имел я счастие получить Высочайший Его Императорскаго Величества рескрипт, повелевающий, между прочим, объявить повсюду непременную Монаршую Его волю, дабы никаких встреч и приемов для Его Величества неделать.

Комитет Г.Г. Министров, повыслушанию сего Высочайшаго рескрипта между прочим положил: ежели где и в губерниях делались какие либо приготовления, то оные уничтожить <…>»[5].

Почти с уверенностью можно сказать, что рескрипт зачитывал сам Сергей Кузьмич (являясь и вторым человеком в Комитете министров, и адресатом). Как зачитывал, есть возможность представить. Ибо попал Сергей Кузьмич – с чтением рескрипта – даже на страницы романа «Война и мир».

Осенью 1805 г., в день именин Элен, за ужином маленького общества людей самых близких, князь Василий в лицах рассказывал о том, как военный министр С.К. Вязмитинов зачитывал присланный ему Александром I из армии рескрипт, который начинался примерно так же, как и спустя девять лет: «Сергей Кузьмич! Со всех сторон до меня доходят известия…».

«– Так-таки и не пошло дальше, чем „Сергей Кузьмич?“ – спрашивала одна дама.

– Да, да, ни на волос, – отвечал, смеясь, князь Василий. – „Сергей Кузьмич… со всех сторон. Со всех сторон, Сергей Кузьмич“… Бедный Вязьмитинов никак не мог пойти далее. Несколько раз он принимался снова за письмо, но только скажет Сергей… всхлипывания… Ку…зьми…ч – слезы… и со всех сторон заглушаются рыданиями, и дальше он не мог. И опять платок, и опять „Сергей Кузьмич, со всех сторон", и слезы… так что уже попросили прочесть другого»[6].

И ведь это зачитывал человек с двадцатилетним сенаторским и почти таким же губернаторским стажем, генерал от инфантерии, первый в российской истории военный министр, человек, по оценке современников[7], умный, честный, трудолюбивый, деятельный и добрый, вельможа «не по рождению, а по сану», но робкий и «склонный к подозрениям». Самолюбие в Вязмитинове было «сильнее осторожности» его. Скромный. Одно время возглавлял «Комитет о городских строениях Санктпетербурга». Игравший на виолончели, театрал, автор текста поставленной в Москве в 1782 г. комической оперы «Новое семейство», имевшей, правда, «только случайный успех».

Днем седьмого июля стало пасмурно, и с вечера полил дождь.

О.А. Кипренский. Портрет С.К. Вязмитинова. Фрагмент

Было ли неожиданным для С.К. Вязмитинова то, что все «приуготовления» придется свернуть?

Вряд ли. Если только в апреле—июне того года не получать никакой корреспонденции, ни с кем по должностям не общаться и не читать столичных газет. Но этого не было (за исключением, может быть, газет).

В начале июля Сергей Кузьмич получил несколько собственноручно написанных писем («записочек») от императрицы Марии Федоровны. В одном из них она, ссылаясь на письмо от сына, информировала, что «у нас» он будет 22 июля (и приложила к своему письму перевод из голландской газеты). Седьмого июля сообщила, что получила поутру письмо от императора из Амстердама – 20 июля он «приедет в Павловск»[8].

Совпадение даты получения корреспонденции позволяет предположить, что рескрипт Вязмитинову «наш любезный император» написал также из Амстердама.

Что государь будет в Петербурге 22 июля, Сергею Кузьмичу сообщил великий князь Константин Павлович еще в середине июня[9].

Надо сказать, что круг «корреспондентов» Сергея Кузьмича был не просто широк (по занимаемым должностям и по положению), но и специфичен во всех гранях означенного слова (по еще одной одновременно и временно занимаемой им должности – управляющего Министерством полиции).

Так, в конце марта 1814 г. действительный статский советник Д. Елагин, по предписанию С.К. Вязмитинова направлявшийся в Саратов, «сделался» «вторительно болен» в Пензе, слег и 31 марта продиктовал канцелярскому служителю следующий рапорт в столицу: «Угодно было Вашему Высокопревосходительству приотправлении меня приказать доносить вам, что я только могу узнать по Губерниям о противно-закону дел: то я не быв [нрзб.] и не желая соделатся доносителем, дерзаю вам доложить как благодетелю моему и Милостивцу не в виде доноса а партикулярно и не смею сокрыть все что мне известно: в Пензенской Губернии ни в одном уезде в запасных магазейнах хлеба в наличности нет; Карточная запрещенная азартная игра производится открытым образом в самом сильном градусе». А есть еще то, «о котором на бумаге сказать не могу»[10].

Журналист и стихотворец А.Ф. Воейков называл свои доносы – «благонамеренные советы». Письменные и устные отчеты командированных по возвращении своем, письма просителей или «советы», подобные воейковским, составляли, понятно, для Сергея Кузьмича немаловажный канал поступлений вестей «с мест».

И еще нюанс. Министр просвещения в одном из своих писем в Академию художеств[11] подчеркивал, что «высочайший рескрипт» (от 7 июля) последовал не на имя присутствующего в Совете при Воспитательном обществе благородных девиц и училищ ордена Св. Екатерины (коим Сергей Кузьмич также являлся), но на имя министра полиции.

Что же до газет, то, может, – теоретически – Сергей Кузьмич оказался прав. Взял бы он рано утром 7-го числа, до получения рескрипта, «Санктпетербургские ведомости» за первую июльскую неделю – что прочел бы о текущих событиях?

Маршал Даву куда-то едет «и платит за все наличными деньгами», доктор Гуфланд знакомит с «Новым средством от угрызения бешеных собак», на Таможне можно купить кофе, «остановленный при провозе запрещенных товаров» две лошади с упряжью и конфискованный ром в бочонках, пройдут розыгрыши лотерей, какой-то купец обронил красный сафьяновый бумажник, «для Бонапарте привезено на остров Эльбу еще сто лошадей и 19 карет», Дума сдает в аренду лавки в своем здании, продаются «Анекдоты достопамятной войны Россиян с Французами» в трех книгах, «Всеобщий садовник», а также портрет Александра Павловича «с лаврами и венцем безсмертия» – 5 руб. Вексельные курсы, денежные курсы…

Вопрос в другом. Неужели С.К. Вязмитинов не мог иметь, в связи развернувшейся по стране и набиравшей размах кампании, ведомой высшими эшелонами власти, «для приуготовления высокоторжественной встречи и предполагаемых празднеств Его Императорскому Величеству» и, как говорят военные, «план прикрытия»? Что вдруг, в одночасье все «приуготовления» придется свернуть? Включая возведение (с первой половины июня) триумфальных ворот на Петергофской дороге.

Правомерность постановки последнего вопроса вытекает хотя бы из того, что, например, сообщал своим пронумерантам «Сын Отечества» летом 1814 г. о событиях международного масштаба.

Так, 18 июня петербуржцы узнали, что Александр I и прусский король Фридрих Вильгельм III приплыли в Дувр, приготовлениями к их встрече занимался сам принц-регент, на канале Сент-Джеймс строят храм «в восточном вкусе» высотой в 80 футов, который «будет вертеться на своей оси и иллюминован разноцветными огнями», а перед местом, назначенным для встречи Александра I, «построены будут торжественныя врата в Тосканском ордене. Из трубы Славы изходить будут огненныя слова: Твои лавры никогда не увянут!». Однако Александр I, вступив на землю Британии, сел в карету русского посла графа Ливена и прибыл «не узнан народом» во дворец Pulteney Hous великой княгини Екатерины Павловны – монархи «желали въехать» в Лондон «под чужим именем»[12].

В Англии, на дороге в Кент, местные жители вывесили, помимо флагов, венков и лент, «большой лист»: «Благодарим вам, Цари-Посетители [так в тексте. – В. Х.] за храбрую помощь в общем деле <…> Теперь мы можем спокойно жить в старой Англии, и в мире есть говяжье жаркое и пудинг с изюмом». «Сие простодушие весьма понравилось Монархам»[13]. Султан «твердого героя Германии» фельдмаршала Блюхера растащили «по перышку» на реликвии. К дому, где в Лондоне проживал Александр I, многие женщины специально приезжали издалека, дабы «иметь щастие коснуться Его Руки», «толпились к Нему и протягивали руки, друг чрез друга». Обратим внимание: «Сие добровольное изъявление непритворных чувствований должно быть приятно Великому Монарху, умеющему ценить уважение людей свободных и предпочитающему оное холодным обрядам бездушной учтивости»[14].

Правда, другая газета[15] напечатала о «совершенной перемене» в образе жизни английской аристократии в связи с визитом монархов. Один из британцев пожаловался было Александру I, что, мол, мы все привыкли здесь спать до двенадцати часов дня, а ныне должны вставать в шесть утра. На что получил ответ «Всеавгустейшаго» россиянина: «В Англию приехал я не для того, чтобы спать».

Нижняя палата английского парламента «назначила» 5 тыс. фунтов стерлингов на возведение Английской церкви в Санкт-Петербурге.

Возвращался Александр I из Англии через Европу. В Роттердам император «приехал в простой коляске и просил, чтобы Ему не оказывали никаких почестей». А «вшествие в Амстердам» 18 июня, верхом, вместе с наследным принцем Нассау-Оранским, «было весьма торжественно. На дороге построены были почетные врата; улицы украшены флагами и гирляндами». О появлении «Героя-Освободителя Европы» в Кельне в три часа утра возвестил 101 пушечный выстрел с крепости. 25 июня Александр I прибыл в Мангейм «просто одетый и не будучи никем сопровождаем», в полдень 5 июля в Лейпциг – «в четвероместной дорожной карете», совершенно неожиданно для горожан; вечером того же дня этот город «был освещен отличным образом, пред ратушею возвышались триумфальныя ворота с вензловым именем Великаго Государя и символами согласия и победы», а студенты университета «в торжественном ходе» «с факелами и музыкою, приносили Государю желание многолетия». Во Франкфурт-на-Одере «Повелитель Севера» прибыл до рассвета «под названием Генерала Романова и тотчас чрез Кистин [Кюстрин. – В. Х.] поехал далее, несмотря на приготовления, которые были здесь сделаны к его приему».

Г. Мейер. Портрет Александра I. 1814 г. Гравюра пунктиром. С оригинала Р.М. Волкова, 1811 г.

Все приводимые эпитеты Александра I ранее, здесь и далее – подлинные, образца 1814 г.

Основным источником для известий о передвижениях Александра I и русских войск по Европе в сторону России для столичных газет служила иностранная пресса, главным образом публикации в «Берлинском вестнике» и «Венском вестнике». И по версии последнего[16], только два обстоятельства повлияли на решение перенести конгресс стран-победительниц до октября 1814 г.: «важные дела» в английском парламенте и невозможность до окончания заседаний и дебатов в нем (по вопросу о мирном трактате с Францией) назначенному на конгресс «уполномоченному от Англии» лорду Каслри «отлучиться» из страны, и «желание Императора Всероссийского не отлагать долее возвращения Своего в Россию». Отмечалось также желание Александра I на короткий срок посетить Россию.

И характер, и обстоятельства «вшествий» Александра I в западноевропейские города, лежавшие на его пути в Отечество, подвигают к мысли, что свое возвращение в Россию император изначально рассматривал как короткую личную, семейную поездку. Государыня императрица Мария Федоровна пишет С.К. Вязмитинову, что император «приедет в Павловск, где он желает, чтоб я его ждала»[17]. Не в Санкт-Петербург, а в Павловск.

Коль так, то все более становятся понятными и первая реакция, и последующие действия царя в мае—июле 1814 г. на все предложения по поводу церемоний торжественных встреч его в пределах подвластной ему империи «под радостныя восклицания, раздающиеся от Кадикса до Камчатки».

По дороге в Санкт-Петербург, во время своего пребывания в немецком Брухзале, Александр I получил от Синода, Государственного совета и Сената прошение о принятии им титула Благословенного и высочайшем соизволении воздвигнуть в российской столице памятник с надписью: «Александру Благословенному, Императору Всероссийскому, Великодушному Держав Возстановителю от признательной России» и выбить медаль. Прошение передала специально посланная на то депутация в составе действительного тайного советника и сенатора А.Б. Куракина, генерала от кавалерии А.П. Тормасова и гофмейстера, сенатора и графа А.Н. Салтыкова. По воспоминаниям А.С. Шишкова[18], Александр I призвал его, государственного секретаря, к себе и «приказал» в ответ на прошение написать указ, в котором бы «изъявлено было», что «от воздвигнутия Ему памятника и принятия наименования Благословенный, отрицается и не соизволяет». На следующий день, 30 июня, Шишков принес написанный им указ (Благословенного в текст все же включили), и «Государь без всякой перемены утвердил бумагу сию своим подписанием».

Более полутора столетий назад «житель Тентелевой деревни» – псевдоним Николая Ивановича Греча – написал, что Александр I был «задачею» уже для современников, поэтому едва ли он будет разгадан последующими поколениями.

Возможно, что не будет разгадан до конца. Но это не значит, что, поверив в эту неизбежность, историки тут же оставили попытки выяснить мотивацию поступков Александра I после завершения заграничного похода.

Отмечу только двух авторов. (Книги и сочинения александроведов – вне рассмотрения.) Около ста лет назад в Берлине была издана книга историка С.П. Мельгунова «Дела и люди александровского времени» – плодотворнейшая попытка «разгадать» российского императора. Рассмотрены разные аспекты – от влияния воспитателей до превращения исповедника религии «естественного разума» в «пиэтиста и мистика».

«Пожар Москвы просветлил мою душу…» – признавался Александр I – и вызванный императором в столицу очередной «пророк», юродивый музыкант Никитушка Федоров, награждается чином XIV класса[19].

Одна из плодотворных попыток нынешнего времени «расшифровать» не только основы мотивации поступков, в частности Александра I, но и на конкретных примерах доказать правомерность своих выводов, содержится в двухтомном исследовании американского историка Ричарда С. Уортмана «Сценарии власти: Мифы и церемонии русской монархии» (1995 г.)[20].

Выделю только основное, связанное с возвращением царя в Россию в 1814 г.

Автор пишет, что Александр I разделял позицию своего отца: законность императорской власти не требует подтверждения овациями. Летом 1801 г. Негласный комитет согласился с предложением Александра, чтобы его коронация в Москве не была отягощена «тягостными представлениями». Отсутствие коронационного альбома указывало, в том числе, и на нежелание Александра поощрять символику власти и напыщенную риторику. Коронация 1801 г. вводила сценарий доброго и кроткого государя. Во время посещения Риги в 1802 г. царь заявлял о своем намерении отвергать «все почести и торжества». Не должно было быть намека, что власть Александра может основываться на общественном одобрении.

Царь уклонялся от проявлений «народной любви» в духе XVIII столетия – как церемониального подтверждения благодетельного правления государя. Включение народа в императорский сценарий угрожало образу царя как высшей силы, дарованной ее носителю извне, и уже в первые месяцы после изгнания наполеоновской армии из пределов России победа «народа» переносится на «промысл Божий», превращая национальный триумф в религиозное чувство.

Литература ухватилась за тему императора-героя, лично добившегося победы. Но Александр не поощрял возрождения светского мессианизма XVIII столетия – император как избавитель от несчастий. Он отрицал свои заслуги в победе, призывая к подчинению божественной воле; истинная цель государства – «благоговейное перед Ним смирение», и образ ревностного смирения, без олимпийской символики предыдущего века, снова утвердил дистанцию между правящим и управляемыми. Библия сменила философию в качестве источника этических взглядов Александра, оправдывающих власть императора. С «падения Иерусалима» (Парижа) и «спасения Европы» во главе православной армии Александр I принял на себя роль главы всемирного христианства, миссионера, проповедующего абсолютные человеческие ценности. Россия, орудие Провидения, сравнялась с Наполеоном и превзошла его достижения. В своем январском 1816 г. манифесте Александр I изображал прошедшую войну уже как кару за грехи русского народа, призывая его к покаянию.

По поводу всех этих «промыслов» и «провидений» точно и ясно высказался С.П. Мельгунов: «Новое объяснение упрощенно разрешало целый ряд сложных обязательств, ложившихся на правительство»[21].

Чтобы представить, каково оказалось в июле 1814 г. подданным Российской империи официально узнать, что никаких «встреч и приемов» «светлого Царя Царей» не будет (соответственно, и триумфальные ворота могут не понадобиться), следует перенестись на три месяца назад, ко дню 11 апреля, когда петербуржцы узнали, что «Всеавгустейший Монарх наш, с храбрыми Своими и союзными войсками, вступил в Столицу Франции»[22]. И составить своего рода краткую хронику событий, предшествовавших дню получения С.К. Вязмитиновым рескрипта.

Одиннадцатое апреля была среда, а поутру в понедельник «гром пушек» с Петропавловской крепости известил о прибытии в столицу генерал-адъютанта и генерал-лейтенанта П.В. Голенищева-Кутузова (с осени 1812 г. командовал отрядом конных ямщиков, потом – кавалерийским отрядом). Довоенный обер-полицмейстер, он привез официальное известие о вступлении в Париж (и французские знамена, взятые в боях под Парижем, за что Павел Васильевич получил золотую шпагу «За храбрость»).

Через два дня, 15 апреля, праздновали вступление «безпримернаго во владыках Александра I» и союзных войск во французскую столицу. В десять часов утра трофейные знамена доставили в Казанский собор, где вскоре появились Мария Федоровна и великая княжна Анна Павловна с придворными, было совершено благодарственное богослужение, прочитана реляция «о Монмартрском деле» и о взятии Парижа. С крепости прозвучал 151 выстрел. Затем Мария Федоровна возвратилась в Зимний дворец. Видя по дороге «Августейших Особ», «многие проливали радостные слезы». Вечером в театре представили оперу «Водовоз» и военный балет «Праздник во стане союзных армий при Монмартре». Город «был иллюминован», у зданий министерств и ведомств, у Гостиного двора, «даже пред всеми магазинами, горели щиты и транспаранты с аллегорическими изображениями».

В тот вечер «лучшия картины» были перед Императорской Публичной библиотекой, Городской думой и домом главнокомандующего С.К. Вязмитинова (на Большой Морской улице)[23].

Окончание боевых действий во Франции и предвкушение встречи с «Примирителем Европы» нашло свое отражение в литературе.

Василий Капнист преподнес и прочел императрице Марии Федоровне «Оду на всерадостное известие о покорении Парижа». Г.Р. Державин опубликовал «На покорение Парижа», Федор Кокошкин – «Врата Щастия». Василий Львович Пушкин призывал: «Пойте, радуйтесь ребята! Александр нам верный щит!», «Многие лета» России пропел К.П. Вяземский. Некто Н. Тукмачев «На случай возвратнаго шествия Государя Императора в Россию 1814 года» составил «Российский Алфавит» из 27 эпитетов Александру Благословенному, которые начинались с 27 букв алфавита. В начале июля в «Сыне Отечества» Николай Остолопов по подобию сравнительных жизнеописаний опубликовал «Петр и Александр в Париже»; правда, сразу за творением поэта, переводчика и вологодского вице-губернатора, на этой же странице, поместили басню И.А. Крылова («Какой-то греховодник / Женился от живой жены еще на двух»). Но это, надо думать, случайное совпадение.

Тем петербуржцам, кто прочитывал объявления в «Северной почте» в самом начале мая, могло запомниться, что на Васильевском острове, в 7-й линии, в доме купца Шишкина продает свои эстампы, «с оттенками, и без оттенок», проживающий в этом доме «известный живописец Новоселов». Среди предлагавшихся были и эстампы, «представляющие триумфальные ворота, прожектированныя в честь Российскому оружию»[24]. В середине мая о Новоселове прочли москвичи.

О Корниле Новоселове в двухтомном «Подробном словаре русских граверов XVI-XIX вв.» всего две строки: «двора е.и.в. живописец; сочинил и сам награвировал проект памятника Кутузову»[25]. В архиве сохранилось дело, на 1 (одном) листе, где упоминается Новоселов. В коротком письме, датированном маем 1813 г., из Академии художеств министру народного просвещения говорилось, что «Академия отдает преимущество в искустве по художественным произведениям пенсионеру своему Витбергу пред Художником Новоселовым»[26].

Так как граверу и художнику К. Новоселову принадлежал проект триумфальных ворот, исполненный, скорее всего, в 1813 или начале 1814 г., остановимся на проекте более подробно.

С подлинником можно ознакомиться в Отделе эстампов РНБ[27]. Офорт, тушеванный сепией, без указания места. По тексту на экземплярах, офорты с проектом автор «усерднейше поднес» генерал-казначею и члену Адмиралтейств-коллегии, генерал-лейтенанту Л.И. Голенищеву-Кутузову и графу Д.Н. Салтыкову.

Если мысленно представить нынешние Нарвские триумфальные ворота и сравнить изображенное К. Новоселовым (только один лицевой фасад монумента), то видно общее в композиционной идее – античная римская однопролетная триумфальная арка. Главное отличие от будущих однопролетных ворот Кваренги и Стасова – вместо шестерок лошадей с колесницей на новоселовских воротах две обращенные друг к другу Славы с трубами, по их сторонам – жертвенники («знак возносящейся ко всемогущему Богу молитвы») и две фигуры: слева – «Минерва в радостном восторге, смотрит на лучезарное имя великаго Монарха», справа – «кровожаждущий Арсей [Арес. – В. Х.], брося свой щит среди оружия трепещет, узря блистательный луч венка» (пояснительный текст самого Новоселова).

Перечислять другие отличия, не такие уже многочисленные, проекта Новоселова от проектов Кваренги и Стасова целесообразности нет. Только в проекте «живописца двора Его Императорского Величества» была идея, которую, наверное, не приняли бы к исполнению: под канелированными выступами колонн с обеих сторон фасада в двух пирамидах ядер показаны фигуры – то «повержены лежат: алчность, злоба, хищность и лесть в виде дракона и крокодила». А идея Новоселова – там же, у выступов колонн, поместить скульптурные композиции – горы «из завоеванных оружий, где под собственною своею тяжестию, враги России стонут», присутствует и на акварели Кваренги, им же литографированной, с изображением однопролетных триумфальных ворот в Санкт-Петербурге.

Далее совместное «собрание» Синода, Государственного совета и Сената 25 апреля приняло решение «о принятии добровольных приношений на сооружение памятника Его Императорскому Величеству и тиснение медали».

В один из дней второй половины апреля (указать точную дату пока затруднительно) прошло собрание в Городской думе.

Присутствовали: купцы столичные, купцы иногородние, купцы-иностранцы (то есть не имевшие российского подданства, но ведущие свои дела в Санкт-Петербурге).

Слушали: предложение титулярного советника, гражданского губернатора М.М. Бакунина «и приложенное при оном отношение» генерала от инфантерии, главнокомандующего в Санкт-Петербурге С.К. Вязмитинова «о учиненном Правительствующим Сенатом предположении соорудить» в столице «особыя ворота для торжественнаго въезда» Е. И. В.

В выступлении М.М. Бакунина подчеркивалось, что «ворота сии на первый случай за краткостию времени соорудить деревянныя, с тем, однако, что такия-же и на том же самом месте воздвигнутся впредь и каменныя для памяти в роды родов возвращения в столицу Благословеннаго Александра и счастья, им в оной сотвореннаго».

Постановили, помимо одобрения: составить листы «сколько и кем именно будет подписано» денежных средств и списки жертвователей предоставить в Думу 6 мая 1814 г.[28]

Пожертвования со списками доставляли в Думу еженедельно.

Остановимся на двух аспектах сбора пожертвований. Первый в то время деликатным не считался. Имеется в виду составление и публикация в печати списков жертвователей. Второй аспект связан не с пожертвованиями как источниками финансирования возведения того или иного сооружения, а с эпитетами, которые, как правило, сегодня добавляют в этих случаях: добровольные, многочисленные, крупные или стекающиеся со всех сторон и т. п.

Гражданский губернатор М.М. Бакунин, получив рапорт Городской думы от 21 мая 1814 г. «с выпискою о пожертвованных денег на постройку ворот для торжественнаго въезда» Е. И. В. в столицу, был, верно, если не изумлен, то расстроен. Сумма, собранная среди купцов, составляла «всего только 45 632 рубля». И Михаил Михайлович отписал городскому голове, коллежскому асессору Ивану Ивановичу Маркелову: «Сумма сия весьма маловажна относительно величия предмета, на который она определена», и проблема состоит в том, указывал губернатор, что Думой еще не налажена должная разъяснительная работа среди купечества относительно потребности подписаться[29].

Купцы (как видно из ответа) все не могли взять в толк: им «вкладываться» на ворота «деревянныя», или на «каменныя», или на те и другие «разом»?

К 27 мая на сооружение в столице триумфальных ворот губернским предводителем дворянства было подписано пожертвований на сумму 62 657 руб. 50 коп., в городское дворянское депутатское собрание внесено 22 392 руб. 50 коп.[30] «Для приращения процентов» и «надежнейшаго хранения» денежные суммы помещались в казначейство при Казенной палате.

В целом же столичное дворянство решило не отягощаться «разъяснительной работой». Двадцатого июня «благородное сословие» на «общем собрании» «в комнатах» Таврического дворца приняло решение: каждый принадлежащий к этому сословию, владеющий домом, оцененным (Городской думой) в 10 тысяч рублей и выше, вносит 1 (один) процент с суммы оценки. К взносу также допускались «и прочие» из дворянского сословия и «всякой кто пожелает по усердию своему принять в том участие». Принимались взносы в дворянском депутатском собрании в доме № 403 Московской части ежедневно с девяти утра до двух часов дня[31].

Самое поразительное во всей этой собирательной кампании: каждый владелец дома, сделав «добровольный» взнос, получал квитанцию, которую нужно было отметить у… квартального надзирателя.

На Гутуевском острове, принадлежавшему надворному советнику Михаилу Алексеевичу Кусовникову, в отстроенном им в том году трактире по воскресным дням начинала «играть музыка». «На означенный остров позволяет возить со дворов сор и мусор»[32].

Девятнадцатого мая 1814 г. Комитет министров утвердил «проэкт» встречи императора в Санкт-Петербурге и «для учинения заблаговременных встрече нужных приготовлений и распоряжений к церемониалу и предполагаемым в проекте празднеств» решил «составить особую Комиссию под начальством» обер-гофмейстера двора графа Ю.П. Литты (о чем на следующий день был извещен С.К. Вязмитинов)[33].

Комиссия начала заседать, рассматривая проект трехдневных торжеств, с докладом по которому выступал сам председатель Государственного совета генерал-фельдмаршал Н.И. Салтыков. Затем Комиссия истребовала «проэкты и рисунки: декорациям, иллюминациям и украшениям с представлением примерных смет». Из выписки журнала заседания Комиссии:

«1-е, Украсить Городския Триумфальныя ворота, кои представляют первый предмет при вшествии ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА в Город, и как вороты сии уже существуют, то остается сделать только сказанное украшение и живопись, на что полагается 5000 р.

2-е, Равным образом удобно украсить Калинкин мост <…> тем более что сей мост сам по себе даст способ составить Триумфальный храм на устроение, украшение и живопись сего предмета полагается 8000 р.».

Эту выписку Комиссия приложила к письму С.К. Вязмитинову от 4 июня 1814 г.[34]

Городскими Триумфальными воротами названы каменные ворота на Петергофской дороге у набережной Обводного канала, построенные к 1784 г. по проекту архитектора А. Ринальди, как считали, «в память трофеев Екатерины Великой».

Строительство новых ворот на Петергофской дороге не упоминалось. Перечислялись другие статьи расходов – на фейерверк, декорации, украшения, ужин «для Высочайшей фамилии и для прочих столов», оплата оркестрантов и т. д.

Двадцатого мая на своем собрании уездные предводителя дворянства и депутаты «вошли» «в общее разсуждение, и быв движимым духом верноподданическаго усердия положили общим мнением» получить согласие дворянства губернии (через уездных предводителей), «чтоб при благополучном возвращении ЕГО ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА в отечество, во изъявление Глубочайшаго благоговения и благодарных чувствий, встретить ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО, дворянству Санкт-петербургской губернии на ея Границе по примеру предков наших с хлебом и солью на золотом блюде с таковою же солонкою, с изображением на них Гербов всех уездов Губернии и приличной надписи, соорудив на месте назначенном для сего сретения триумфальныя врата; а по возвращении победоносных войск, входящих из них в Границы Сей Губернии, сделать угощение, полагая на сие приуготовление собрать сумму добровольною складкою по правилам в отзыве моем начертанным»[35].

Одновременно собрание рассмотрело проект архитектора В.П. Стасова и составленную им смету постройки ворот «по ценам материалов здесь существующим».

Фамилия Кваренги не упоминалась.

Губернским предводителем дворянства А. Жеребцовым было выдано В.П. Стасову «на первой Случай» на задаток художникам и мастеровым 2650 руб. «На дальнейшия расходы к безостановочному производству сего строения» предводитель распорядился выдавать из средств, собиравшихся ямбургским уездным предводителем дворянства генерал-майором Павлом Ивановичем Моллером[36]. Срок окончания постройки ворот определили не позднее 20 июня. В.П. Стасов принял на себя «приискание» для строительства «исправных и надежных художников и мастеров», наблюдение «за успешностию строения и прочностию материалов» и их заготовку по возможности с «умеренностию в ценах». Первоначальная сумма строительства была определена – до 15 тыс. руб.

Чтобы завершить разговор о стасовских, поставленных в четырех верстах от Нарвы, деревянных, трехпролетных, квадратных в плане и с одинаковыми фасадами со всех сторон, воротах, добавлю следующее.

Из переписки губернского предводителя дворянства и гражданского губернатора столицы[37] выяснено, что основание ворот было готово к 23 июня, строение возведено и обшито досками, крыша покрыта по карнизу листовым железом и покрашена. Вскоре из Петербурга доставили «лепные изделия». Ворота, по мысли их устроителей, знаменовали собой «Храм Славы и Добродетели», на всех четырех сторонах строения – одинаковый текст: «Воздадите „Кесарева Кесареви, Богова Богови“» четырьмя «разными диалектами» – российским, греческим, латинским и немецким.

Восьмого июля ворота были полностью готовы, их строительство обошлось в 26 тысяч рублей. Спустя четыре дня через ворота проехал цесаревич и великий князь Константин Павлович. На следующий день губернатор известил предводителя о том, что ему стало известно: никаких встреч Е. И. В. не делать. Ворота передали в «ведомство Правительства». В конце июля трехдневной «сильною бурею с громом, молниею, дождем и вихрем» «смыло» с ворот гербы уездов, «повредило руки у Гениев», сорвало несколько венков и разбило их «в мелкие части». Почти через три года состояние ворот, пребывавших «без всякаго присмотра», было таково: «Вовсе разграблены и обломаны, чрез что пришли в… безобразное и опасное положение».

Эскизы ворот В.П. Стасова сохранились.

Возвратимся в Петербург. Еще 14 мая управляющий Военным министерством известил С.К. Вязмитинова, что по распоряжению генерал-фельдмаршала М.Б. Барклая-де-Толли, высочайше утвержденному, «большая Действующая Армия возвращается в пределы нашего Государства отдельными корпусами»[38].

Четыре отдельных корпуса направлялись разными маршрутами и должны были достигнуть Ковно, Гродно, Брест-Литовска и Владимира-на-Волыни в период между 1 и 20 августа. Резервный корпус Его Императорского Высочества (Гвардейский и Гренадерский корпуса, 1-я кирасирская дивизия и гвардейская дивизия легкой кавалерии), писал министр, «хотя и не получил еще определительнаго времени к выступлению, но будет следовать» через Кюстрин к Тильзиту.

Вообще, если быть точным, Резервный корпус, по расписанию войск на май 1814 г.[39], состоял из четырех корпусов. Гвардейского корпуса (1-я гвардейская пехотная дивизия, гвардейские 1-я батарейная артиллерийская рота и 1-я легкая артиллерийская рота, 1-я, 2-я и 3-я кирасирские дивизии, гвардейские драгунский, гусарский уланский полки и 1-я гвардейская конно-артиллерийская батарея). Корпуса А.П. Ермолова (гвардейские 2-я дивизия и 2-я артиллерийская батарейная рота), Гренадерского корпуса и корпуса Н.Н. Раевского (с батальоном Ее Высочества).

Части отдельных корпусов выступили из Парижа в первых числах мая, части Резервного корпуса – позднее.

По воспоминаниям М.И. Муравьева-Апостола[40], в тот год – прапорщика Семеновского полка, уже после первого перехода из Парижа, когда полк уже находился в Сен-Жермен-Анлэ, курьером было доставлено донесение от выехавшего в Англию императора, и они узнали, что в Россию будут возвращаться морем.

Если так, то возникает вопрос: что подвигло царя, как говорится, «с борта самолета» отдать приказ радикально изменить маршрут возвращения 1-й гвардейской дивизии в Россию?

Десятого июня суда с Измайловским и Егерским полками отплыли из Шербурга, через четыре дня за ними последовал Семеновский полк. (Линейные корабли с Семеновским полком встали на рейде Кронштадта вечером 16 июля.)

Если о петербуржцах, то для них в морском возвращении гвардейских частей не было никакой неожиданности. Еще 21 июня они могли прочесть в газете, что 8 тысяч войск гвардии прибудут в английский порт Саутгемптон «и оттуда отправятся на Русских судах в Отечество»[41].

Двадцать второго мая Комитет министров распорядился о присылке в Санкт-Петербург депутатов от губерний – для их участия в торжественной встрече Е. И. В.

Желающих быть избранным депутатом оказалось столь много, что через несколько дней тому же Комитету министров пришлось ввести разнарядку, направив ее в тридцать восемь адресов: от каждой губернии только по два депутата от дворянства и по два депутата от купечества[42].

Прибывшие в Петербург депутаты от купечества селились в трактирах, гостиницах, у знакомых и, как правило, в центральных частях города. Только один, кирилловский купец Гостинщиков – в Екатерингофе, в доме купца Семенова[43].

…Депутаты будут приняты «Благословенным» только в первой половине августа, по заранее согласованным в верхах спискам, дворяне – отдельно, купцы – отдельно. К тому же дворян-депутатов, имевших «щастие представлены быть», предварительно разделили на четыре группы, для каждой – свой день «щастия», кто – в первую очередь, кто – «опосля».

В первый день июня управляющий Военным министерством «поставил своим долгом» известить С.К. Вязмитинова: 11 или 12 июня в город прибудет возвращающееся с войны петербургское ополчение, и он полагает «встретить оное с тою же почестию, с каковою благородно было Государю ИМПЕРАТОРУ отправить сие ополчение в 1812-м году противу врагов России. – Таковую встречу зделаю у Нарвской Заставы, и провожу ополчение до Исаакиевской площади»[44].

22 января Александр I подписал указ командующему Данцигским корпусом А.-Ф. Вюртембергскому о порядке возвращения ополчения. Из 12 895 ратников петербургского ополчения, участвовавших в заграничном походе русской армии, убитыми и пропавшими без вести числилось около 700 человек, около 7 тысяч умерло во временных, второлинейных, подвижных госпиталях и полковых околотках, в Россию вернулись 6237 человек[45].

Утром 12 июня ополчение, ведомое генерал-майором Василием Васильевичем Ададуровым, вышло из Стрельны по Петергофской дороге. На 8-й версте дороги у дачи Н.П. Шереметева был привал. Там же, у дачи, герцог А. Вюртембергский «изволил принять начальство». Пройдя еще версту, ополчение было встречено управляющим Военным министерством, князем А.И. Горчаковым 1-м, который произнес краткую речь (она вскоре была опубликована). В начале 6-й версты, у дач нарвского купца, коммерции советника, одного из директоров Российско-Американской компании В.В. Крамера и гражданского губернатора М.М. Бакунина, ополчение «угощаемо было завтраком и разными прохлаждениями». Императрица Мария Федоровна, специально изменив свой маршрут следования в Павловск, выехала на Петергофскую дорогу и приветствовала воинов. В самом городе, как известно, ополчение выстроили вокруг Исаакиевского собора «в три фаса».

Двадцатого июня граф Ю.П. Литта препроводил к письму министру народного просвещения «проэкт Церемониала Торжественной ЕГО ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ встречи при случае благополучнаго возвращения ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА в Столицу»[46].

И.А. Иванов. Возвращение Санкт-Петербургского ополчения на Исаакиевскую площадь. 12 июня 1814 г.

Гравюра очерком, раскрашена. 1814 г.

Хотя объем «проэкта» многостраничный, тем не менее, за непосредственной связью его с постройкой триумфальных ворот на Петергофской дороге и с важностью показа видения встречи Александра I высшими должностными лицами империи – «Сенат и народ Рима божественному Титу Веспасиану Августу» – с этим документом следует познакомиться подробно.

Из преамбулы: «Блистательные успехи победоноснаго Российскаго воинства под мужественным предводительством, прославляемаго и обожаемаго нами и многими народами – ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА НАШЕГО; чудесныя события нынешняго времени, уготованныя по благословению Божию, мудрость сего ГОСУДАРЯ прозорливостию и совершенныя твердостию Его духа, возбудили в народе, при общей радости и восторге, ревностное желание изъявить чувствования живейшей благодарности, явными доказательствами благоговения и верноподданнической преданности, к освященной особе ВЕЛИКАГО нашего ГОСУДАРЯ! – Виновнику Славы нашей и благоденствия!»

Воплощением «радости и восторга» всего русского народа и «торжества всей России» призвано было стать трехдневное празднество.

Новые триумфальные ворота были «задействованы» в день первый, самый торжественный и насыщенный.

«1. Перед торжественными вратами ныне сооружаемыми близ городской черты будут устроены вдоль по обеим сторонам дороги к петергофу четыре пространныя галлереи (Tribunes) для помещения в оных поданным от комиссии билетам как дам из сословий дворянскаго и почетнаго купечества, так и разных мужеска пола особ, которые не будут назначены действующими в самой церемонии.

2. Подле сих четырех галерей устроятся еще две особыя возвышенныя галереи; так же по обеим сторонам дороги, но ближе к торжественным вратам. Одна из них что с правой стороны изготовится для ИМПЕРАТОРСКОЙ фамилии и ВЫСОЧАЙШАГО двора, другия же <…> для почтеннейшим дам и кавалеров, не участвующих в самой церемонии.

3. По обоим сторонам ворот и между скованными двумя галереями будут устроены два оркестра ступенями наподобие Амфитеатров для музыкантов. В одном из оных подле галереи, в которой находится будет ИМПЕРАТОРСКАЯ фамилия поместятся придворныя музыканты, певцы и певчия; в другой часть военной музыки, духовой и роговой.

4. При самом въезде Государя ИМПЕРАТОРА в торжественныя врата начнется пушечная пальба из орудий поблизости поставленных в удобном для сего месте; равным образом и из крепости, в ознаменование благополучнаго ЕГО ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА торжественнаго въезда в столицу, и в то же время по всем церквам колокольным звоном что и продолжается до самаго вшествия Государя ИМПЕРАТОРА в Соборный храм, и потом возобновляется по выходе Государя ИМПЕРАТОРА из храма в продолжении шествия до Зимняго дворца.

5. Все Государственныя сословия, все Министерства, депутаты от дворянства всех Губерний в государстве, иногородное купечество, все департаменты, присутственныя места, и избранныя от почетнаго купечества займут места свои при торжественных вратах по назначении от Комиссии.

6. Государственный Совет и Правительствующий Сенат станут при самых вратах вне оных по дороге к Петергофу назначенных для сего места, все другия чиновники и купечество поместятся по особому расписанию, так чтобы когда ход <…> начнется, все они могли бы в порядке по назначению следовать».

Согласно седьмому и восьмому пунктам «проэкта», председатель Государственного совета «и старший сенатор» преподнесет императору «от имяни всего Государства поздравление и благоговейное благодарение», главнокомандующий в Санкт-Петербурге – «поздравление от столицы», а городской голова – «на золотом блюде хлеб и соль».

Затем, под «пение музыкантов», церемония двинется «в назначенном порядке» от новых триумфальных ворот к украшенным «живописью и скульптурою» городским каменным воротам, у Обводного. Сразу за воротами – от кордегардии до сада генерал-фельдмаршала Д.Н. Салтыкова – устроена будет «оркестра» для военных музыкантов. Далее процессия двинется через украшенный Калинкин мост и мимо Морской Никольской церкви к Сенной площади, затем свернет на Невский проспект и остановится у Казанского собора.

Особо отметим, что по пути следования предполагалось силами горожан или полиции вблизи домов протянуть веревки, «чтоб зрители ходе не препятствовали». Так как войска будут двигаться по правой стороне улиц, с левой их стороны «обыватели» могли «устроить с дозволения и под присмотром полиции возвышенныя в виде амфитеатра места для зрителей, расписав оные приличным образом или занавесив разными материями, как равно по примерам торжественных празднеств обыватели домов по тем улицам где имеет быть ВЫСОЧАЙШЕЕ ШЕСТВИЕ вывешивать должны по мере способов из окон своих богатыя ковры, штофы, парчи, бархаты, разноцветныя материи, гирлянды из искусственных цветов составленныя или сплетенныя из настоящей зелени. Оконныя сторы прилично расписанныя могут заменять разноцветныя материи, равномерным же образом и балконы должны быть украшены».

В «проэкте» подробно расписывался порядок шествия. Во главе «высочайшаго шествия» – «конница с трубами и литаврами», за ней «церемониймейстер с жезлом из числа почетных чиновников в сию должность к сему торжеству Комиссиею назначенных», далее, за городским головой, в ряд, избранные депутаты от столичного русского и иностранного купечества, «чины от министерств и прочих присутственных мест». За вторым церемониймейстером – столичное дворянство, чиновники присутственных мест «по старшинству по два в ряд», снова церемониймейстер, за ним члены министерских департаментов и коллегий, депутаты от губерний, члены Сената, обер-прокуроры, Государственный совет (не указано, в полном ли составе) и статс-секретарь. За следующей, уже группой церемониймейстеров – «придворные экипажи, в коих сидеть будут по страшинству», придворные чины и 24 человека придворных в парадных ливреях, конный отряд гвардейцев. Когда пройдут «скороходы дворцовыя с их тростьми», – «парадная дворцовая Золотая карета Заложенная в 8 лошадей, в которой соизволит ехать ВЫСОЧАЙШАЯ ИМПЕРАТОРСКАЯ фамилия», дворцовая парадная карета «для принца и принцев», штатс-дамы и камер-фрейлины, «дежурные фрейлины», придворные кареты «для назначенных почтеннейших особ», «конница с трубами и литаврами», «трофеи, взятыя у неприятеля», «везенныя конными военными нижними чинами преимущественно служившими» в войну 1812 г. и имеющими медаль.

Только после прохождения или проезда вышеуказанных лиц и карет появляется верхом «Августейший монарх» в сопровождении генерал-адъютантов и флигель-адъютантов, «и прочаго Генералитета по ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА Соизволению».

Также предписано было, когда царь и фамилия будут приближаться к церквям, стоявшим по ходу следования процессии, «духовенство тех церквей должно выходить в полном облачении, со крестом и святою водою».

После богослужения в Казанском соборе шествие, согласно «проэкту», завершится у Зимнего дворца, против которого на Неве будет стоять «императорская флотилия». После 101 выстрела из пушек военные трофеи отвезут в Казанский собор. Вечером – «спектакль по билетам».

Заключительный аккорд первого дня «вожделеннаго празднества» – раздача народу «в память сего благополучнаго события» серебряных жетонов. И «для спокойной и безопасной роздачи оных будет учрежден особливый порядок», – подчеркивалось в «проэкте».

Все три дня празднеств должен был звучать колокольный звон, и каждый вечер городу предстояло иллюминироваться.

Во второй и третий день торжеств новые триумфальные ворота уже никак не задействовались.

Относительно участия в первый день торжественной процессии дня чиновников.

В стране «Генерального Регламента» важно не только построить в ряд, по два, но и знать заранее, кто из чиновников и «представителей творческой интеллигенции» намерен участвовать в приготовляемой встрече государя императора, а кто не сможет и – немаловажно – по какой причине. «Здесь вам не Англия», – вслед за историографом Н.М. Карамзиным повторял литератор Н.И. Греч.

Возьмем для примера Министерство народного просвещения. Министр направил письма в подведомственные ему учреждения. О содержании писем можно судить по одному из них, в Академию художеств, от 17 июня[47]. Так как при встрече императора, указывал министр, «положено находиться» «чиновникам всех Министерств и подведомственных оным мест», то руководству Академии предлагалось доставить «немедленно имянной список всем чиновникам, к оной принадлежащим и могущим быть при сей церемонии, а ежели есть такие, которые по уважительным причинам не могут в оной участвовать, то приложить список и сим чиновникам, с означением причин, им в том препятствующих».

Списки поступили из Главного правления училищ, Императорской медико-хирургической академии, канцелярии попечителя Санкт-Петербургского учебного округа, Педагогического института, Цензурного комитета, столичной губернской гимназии и училища, от директора Императорской публичной библиотеки и др. Интересен рапорт из Академии наук[48]. Согласно приложенным спискам, участвовать в церемонии встречи будут 14 чиновников, не смогут – 36. И указывались только две причины, по которым «не смогут»: «за слабостию здоровья» и «за неимением мундиров». Мундира не имел, например, титулярный советник Андреян Захаров.

Через несколько дней после рескрипта С.К. Вязмитинову министры проинформировали свои учреждения об отмене церемониала, «дабы Чиновники, назначенные к торжественной встрече, уже к оной не приготовлялись». Текст рескрипта перепечатали «Московские ведомости».

Двенадцатого июля, поздно вечером, российский император прибыл в Павловск.

Утром, в понедельник, в семь часов утра Александр I был уже в центре столицы, «остановился у Казанскаго Собора, и там принес Богу благодарственное молебствие. Его Величество прибыл в столицу неожиданно, и потому встречен был у Собора немногими, случившимися вблизи»[49].

В час того же дня Александр I «без всякой свиты на обыкновенных парных дрожках» прибыл в свой дворец на Каменном острове. «У крыльца» генерала Романова ожидали «храбрые Его сподвижники», в частности: герцог А.-Ф. Вюртембергский, генерал-адъютант П.П. Коновницын, граф П.А. Строганов, генерал-лейтенанты князь И.В. Васильчиков, П.В. Голенищев-Кутузов, комендант крепости А.Я. Сукин, граф А.П. Ожаровский и А.И. Чернышев. Последние двое сопровождали Александра I в Англии.

Не было графа М.И. Платова – тот продолжал знакомиться с достопримечательностями Британии, отдыхал и только в конце июля, как писали газеты, отправился «на твердую землю». Спустя три года Матвей Иванович возведет в Новочеркасске («на войсковыя средства») сразу двое каменных триумфальных каменных ворот – по случаю посещения города императором Александром Первым.

В будущем П.В. Голенищев-Кутузов станет графом, членом Государственного совета и Совета по воспитанию благородных девиц, инспектором кадетских корпусов, куратором Нижегородской ярмарки и членом «Комитета сооружения Триумфальных ворот в честь Гвардейского корпуса» на берегу Таракановки.

На второй день по прибытии царя состоялся торжественный молебен в Казанском соборе. По этому случаю Михаил Васильевич Милонов опубликовал «На всерадостнейшее сретение ЕГО ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА в С.Петербурге, при шествии Его в Казанский Собор Июля 14 дня 1814»[50]. «Гряди… вослед Тебе, я вижу в восхищенье:/ Свобода общая, доверенностью людей, / Ликуют на земле покой и просвещенье». «Император Александр и цесаревич Константин Павлович ехали верхами перед парадной каретою, в которой сидели императрица Мария Феодоровна и великая княжна Анна Павловна. Этою церемонией окончилось все торжество возвращения государя-победителя в свою столицу». Так считал Н.К. Шильдер[51]. И был прав. Через десять дней Синод, Государственный совет и Сенат собрались на «чрезвычайное Собрание» «для выслушания Высочайшаго указа». Несколько страниц текста указа зачитал вернувшийся из Брухзаля генерал от кавалерии А.П. Тормасов. «Да соорудится Мне памятник в чувствах ваших, как оный сооружен в чувствах Моих к вам!» Прием «добровольных приношений» на сооружение памятника Александру I и изготовление медали собрание отменило, а текст указа объявило «во всенародное известие».

Но это отнюдь не означало, что после 14 июля не было никаких мероприятий, связанных с возвращением.

«Миновалась мрачная эпоха Корсиканца», и июля 16-го числа в Зимнем дворце «после безсмертных ЕГО ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА подвигов, удивляющих вселенную», губернский и уездный предводители дворянства, депутаты и «почтеннейшие» из дворянства, «в засвидетельствование верноподданическаго усердия и благоговения», во главе с С.К. Вязмитиновым, «имели щастие» поднести Александру I хлеб и соль. Золотые (84-й пробы) блюдо (диаметром более полуметра) и солонка исполнены были по «проэкту» служившего на Фарфоровом заводе надворного советника Франца Ивановича Гатенбергера.

Книгопродавцы братья Свешниковы приглашали в свои лавки в Гостином дворе купить сочиненный (годом ранее) Г.Р. Державиным «Гимн лиро-эпический, на прогнание Французов из Отечества 1812 года, во славу Всемогущаго Бога, Великаго Государя, вернаго Народа, мудраго Вождя и храбраго Воинства Российскаго». А для того чтобы участники войны в своих будущих мемуарах и историки четко понимали различие между отечественной и зарубежной историографией и роль «мудраго Вождя» в истории, оперативно издали «Письменное наставление Наполеона, своему Историографу, как он должен писать его Историю».

17 июля в Павловске у императрицы Марии Федоровны состоялся многочасовой «праздник, по случаю заключения между Франциею и прочими Европейскими державами вожделеннаго мира».

Между 15 и 19 июля в Петербург из Саратова возвратился действительный статский советник Елагин (о чем сообщила газета)[52]. То, о чем он узнал на волжских берегах и по дороге в столицу, было доложено его «благодетелю» и «милостивцу» Сергею Кузьмичу Вязмитинову, скорее всего, не «на бумаге». В перечне письменных документов (хранящихся в РГИА) на имя главнокомандующего в Санкт-Петербурге за вторую половину июля того года фамилия Елагин не встречается. Дело касалось не только саратовского вопроса (он к настоящему повествованию прямого отношения не имеет), – провинция наполнялась новыми слухами (слухи об освобождении крестьян «прорвались» еще весной 1813 г., после высочайших указов о роспуске смоленского и московского ополчений). Известие о том, что Александр I «продолжает отклонять от себя всякое изъявление общественной благодарности», воспринималось в городах и весях России «с сожалением, но без ропота»[53]. Не это могло беспокоить управляющего Министерством полиции. Начались толки о грядущих с победоносным возвращением императора в Россию новых реформах.

Еще в середине апреля сенатор, адмирал Н.С. Мордвинов написал из Саратова члену Государственного совета В.П. Кочубею, что он представляет ныне «Россию готовую к принятию мер великих и достоинство времени каковаго она еще не имела»[54].

«В Александре проснулись либеральные идеи, очаровавшие начало его царствования», «накопились дел громады», – вспоминал о настроениях этих месяцев 1814 г. Н.И. Греч[55].

И еще, знамение было: на Петергофской дороге бык сам отвязался, влез на второй этаж нежилого строения, издал «рык», и находившаяся вблизи на даче роженица благополучно разрешилась.

В двадцатых числах июля столичные купцы (через городского голову Думы) обратились к С.К. Вязмитинову с просьбой от имени всего купеческого общества «в последний день расшага, пред вступлением в Столицу» гвардейских частей, угостить «гг. офицеров» обедом за городом.

29 июля, за день до вступления в город, «в гостинице» на 7-й версте Петергофской дороги был дан «великолепный обед» на двести персон господам «Генералитету, Штаб и Обер-Офицерам» Гвардейского корпуса[56]. На обеде присутствовал Александр I, где «соизволил принять угощение» «с отличным удовольствием» и повелел объявить купеческому обществу свое благоволение.

Как известно, Дж. Кваренги исполнил два варианта триумфальных ворот на Петергофской дороге: один (считается, предварительный) в виде ворот-пропилеев дорического ордера, другой – в виде арки.

Еще при Екатерине II и при Павле I Джакомо Антонио Доменико Кваренги, уроженец округа Рота-д’Иманья, недалеко от Бергамо, прибывший по контракту в Петербург в самом конце 1779 г., был автором нескольких проектов городских и триумфальных ворот для Петербурга. В частности, ворот на Московской дороге, трех вариантов триумфальных ворот с башнями и кордегардиями, четырех вариантов ворот, связанных с итальянской кампанией русской армии и переходом ее через Альпы в 1799 г. Правда, эти проекты реализованы не были. Частично воплощенным оказался заказанный во время поездки архитектора на свою родину и одобренный муниципалитетом Бергамо проект триумфальных ворот в честь императора Франции и короля Италии Наполеона I в 1811 г. Арка была заложена, началось ее строительство. Но после того как Кваренги, не будучи подданным Российской империи, отказался вернуться по требованию вице-короля Италии Эжена де Богарне на родину, в сентябре 1813 г. суд Бергамо приговорил Кваренги (как и других «отказников») к гражданской казни и конфискации имущества. Построенную часть ворот разобрали.

Дж. Кваренги

Следует также добавить, что 1814 г. Кваренги составил проект храма-монумента 1812 г., храма-мавзолея героев 1812 г. для Москвы и проект собора-усыпальницы во имя Св. Александра Невского саратовских ополченцев для Саратова.

Я не ставлю задачу сравнить проекты Кваренги и их воплощение на Петергофской дороге в 1814 г. Поэтому укажу только, что акварели, офорты и чертежи вариантов однопролетных ворот, исполненных самим Дж. Кваренги (план, фасады, колесница Славы, аттик и др.), приведены в монографии Г.Г. Гримма[57], считавшего, что ворота-пропилеи предполагалось возвести у Калинкина моста, на берегу Фонтанки. Один из планов ворот приведен также М.Ф. Коршуновой[58].

Дж. Кваренги. Триумфальная арка.

Главный фасад. Тушь, акварель

Но об одном сказать необходимо. 30 июля 1814 г. у новых Триумфальных ворот не было упоминавшихся в «проэкте» Комиссии по встрече Е. И. В. tribunes. Часть «несостоявшихся» трибун, у однопролетных ворот, мы можем видеть на акварели Дж. Кваренги.

План трибун есть на неподписанном и без даты документе, хранившемся, судя по штампу, в архиве Министерства императорского двора[59]. По плану, трибуны начинались (правильнее – должны были начаться) с середины боковых фасадов ворот и вытягивались по обеим сторонам Петергофской дороги в сторону Обводного канала более чем на 90 метров. Трибуны были трех форм: сначала, от ворот, полукруглые в семь рядов, затем четырехрядные «почетные» крытые трибуны длиной чуть более 16 метров и открытые. Вход на полукруглые трибуны – со стороны «огородных мест» по лестницам, на остальные трибуны – со стороны проезжей части. По плану, ширина Петергофской дороги перед воротами – 11 саженей.

Помощником Кваренги во время строительства ворот на Петергофской дороге был каменных дел мастер Строительного комитета Департамента государственного хозяйства и публичных зданий Министерства внутренних дел, коллежский секретарь Осип Петрович Лукини.

Триумфальные ворота. Раскрашенная литография К.П. Беггрова по рисунку С.Ф. Шифляра. 1814 г.

Скульптурное убранство ворот исполнялось по эскизам художника XIV класса Ивана Ивановича Теребенева.

Обязанности главного смотрителя «при работах» выполнял бау-адъютант Канцелярии С.К. Вязмитинова, майор лейб-гвардии Измайловского полка Иван Яковлевич Асосков, проживавший там же, в полку, в собственном доме.

Обязанности главы Комитета городских строений (за отсутствием министра А.Д. Балашева) исполнял С.К. Вязмитинов. Помощником правителя его Канцелярии служил губернский секретарь Василий Петрович Каплуновский (далее он не раз нам встретится).

Увы, в отличие от стасовских ворот у Нарвы, о которых в июле 1814-го дважды (в разделе «Смесь») сообщалось в газете и хоть с очень кратким, но их описанием (в основном информация касалась «кураторов» строительства)[60], то о воротах Кваренги в столичных газетах лета того года – ничего.

Неизвестный литограф. Нарвские ворота. 1824 г. По рис. И. Урениуса. Литография. Фрагмент

Имеются рисунки, литографии, гравюры, офорты, воспроизводящие вид Триумфальных ворот 1814 г.[61] Одним из первых (если не первый) ворота изобразил С.Ф. Шифляр (его рисунок литографировал К.П. Беггров). Другое, наиболее известное изображение ворот принадлежит S. Urenius в альбоме литографий «Виды новых строений общественных, украшений, игр и прогулок в Екатерингофе…» (1824 г.).

Об Урениусе известно крайне мало. «Инженер-архитектор, рисовальщик», имел статский чин. В 1821-1825 гг. Осип Яковлевич Урениус служил чертежником в Депо карт и планов Совета путей сообщения Главного управления путей сообщения.

Нижеприводимое описание Триумфальных ворот 1814 г. составлено мной не на основании их «прижизненных» графических изображений, но только на основе различных архивных документов 1814-1829 гг.[62]

Однопролетные триумфальные ворота имели: ширину 20,1 м, длину бокового фасада – 8,6 м, ширину пролета – 5,7 м, высоту пролета – 10 м. Высота ворот «от горизонта» до поверхности крыши составляла 16 м, «а с колесницею Славою» – 19,4 м.

Заложены были ворота на стульях — вкопанных «до материка» коротких столбах (или сваях). Поверх стульев положили нижнюю обвязку из 7-вершковых бревен. Затем поставили и закрепили железными скобами 30 столбов-колод (стоек) из 5-вершковых бревен. По ним шла вторая обвязка из 6-вершковых бревен. Под карниз закрепили второй ярус стоек. Далее – третья обвязка и третий ярус строек под аттик, четвертая обвязка и стропила для крыши.

Все фасады ворот обшили (по стойкам) досками. В нижней части строения (где возвышались тумбы для круглой скульптуры) доски имели толщину 6,3 см, по всей остальной часть строения – примерно в два раза тоньше. Порезки – рельефные декоративные элементы, составившие зубчатый орнамент, – по всем карнизам были лепными.

На лицевых и боковых фасадах возвышались на деревянных выступах (плинтах) 12 колонн «композическаго ордена» (т. е. ордера, соединявшего структурные элементы нескольких античных ордеров). Базы, абаки, капители и валики колонн – «гипсовыя лепной работы».

Наружные стены от основания ворот до поверхности крыши были оштукатурены и покрыты «диким колером». Крышу, карнизы, верх капителей, пьедесталы скульптур покрыли листовым железом и выкрасили «на масле» тем же «колером».

Колонны (оштукатуренные до капителей), карнизы, фризы и импост раскрасили «под мрамор».

По стенам под импостом (горизонтальным выступом над капителями колонн) закрепили 38 розеток («розетт») и 50 «живописных» розеток – в кессонах («касетонах») пролета арки. «Большой карниз» украшали 140 лепных медальонов.

В пролетах ворот было два противоположных входа.

Войдя в ворота с правой стороны (если идти «от Петергофа») и поднявшись по 74-ступенчатой лестнице с поручнями, посетитель попадал в «большое зало» с двумя световыми «люками», закрывавшимися листовым железом. Из «зало» две приставные лестницы (в 18 и 12 ступенек) вели на крышу, 7-ступенчатая приставная лестница из третьего люка вела на карниз. Внизу под «большой лестницей» был «обделан» чулан, с дверью на петлях «с накладкою».

Войдя в ворота с левой стороны, посетитель попадал в другой «покой», высота потолка в нем достигала 3,9 м. «Покой» имел две филенчатые, створные, на коленчатых петлях, двери с двумя железными задвижками и двумя замками «тульской работы» с медными ручками. Снаружи над дверьми, покрашенными белой масляной краской, установили кронштейны и гипсовые лепные суппорты с порезками. Стены покоя побелили «на клею».

Оба «покоя» имели дощатые полы и стены, обитые досками.

«В пристойных местах» по углам и в пролете ворот вкопали в землю, в качестве дорожных тумб, двадцать чугунных пушек, предоставленных Артиллерийским департаментом Военного министерства.

Лотки («дождевые канавы») по обеим сторонам Петергофской дороги от ворот в сторону Таракановки на протяжении почти сорока метров заключили в трубы и покрыли их продольным деревянным настилом (на что ушло 284 доски).

«Украшения, составляющия триумф», представляли собой следующее.

Между колонн, на деревянных пьедесталах с лепными, покрашенными белой масляной краской, порезками, были поставлены шесть гипсовых фигур, каждая высотой 2,8 м. По обоим фасадам («от Петергофа» и «от Петербурга») с правой стороны «изображались» Полнота Славы и Героическая Добродетель, державшие в руках молнию («Перун»), с левой – Любовь к Отечеству, державшая венки.

В «косых углах» (тимпанах) поместили четыре гипсовые Славы, державшие в одной руки венки. (Эти Славы для петербуржцев были узнаваемы: к осени 1812 г. точно такие же фигуры летящих Слав, выполненных И.И. Теребеневым, были установлены по сторонам арки центральной башни и на фасаде левого павильона Адмиралтейства).

И.И. Тербенев. Летящая Слава. Фрагмент фасада Адмиралтейства.

Фото автора, 2013 г.

На карнизе над каждой колонной поставили на тумбах двенадцать гипсовых фигур двукрылых Слав, обеими руками державших копья с двойными венками. Каждая фигура имела высоту около 2,5 м.

На крыше ворот установили, закрепив железными скобами, шесть гипсовых коней и покрашенную белой краской деревянную колесницу с барельефом Славы. Стоявшая в колеснице 2,8-метровая двукрылая гипсовая фигура олицетворяла Победу. В правой руке Победа держала венок, в левой руке – оливковую ветвь.

Относительно Слав, Славы, Победы и атрибутов, которые они держали в руках, следует сделать как пояснения, так и уточнения. Последнее связано, в частности, с тем, что в советской искусствоведческой (и иной) литературе фигуру, стоявшую на колеснице, «на шести пламенных конях», вслед за П.П. Свининым (1828 г.), называли то Гением Мира, то Славой-Победой «с шестью конями», а летящие Славы – Гениями славы.

Нарвские триумфальные ворота. Фрагмент. Фото автора, 2013 г.

Современники Кваренги и Теребенева различали Славу и Победу, а гении у Слав отсутствовали по определению (античному).

Как известно, древнегреческое «слава» имело несколько значений-синонимов. У греков в ранний период их истории доминировала Kleos – словесное возвеличивание подвигов, главным образом спортивных и военных, – и только с Kleos связывалась идея непреходящей славы. Изображалась она или в образе женской крылатой фигуры с венком в руке, или в образе богини победы Nike – как правило, с крыльями и венком, управляющей квадригой с мечущим молнии Зевсом или стоящей на двухконной колеснице.

Для римлян (республиканского периода) Gloria – это признание согражданами заслуг того или иного лица перед государством (и Gloria никогда не употреблялось по отношению к женщине). По представлениям римлян эпохи императоров, это признание уникальных деяний. Gloria изображали с трубой, а аллегорическую фигуру Славы Fama (персонификацию молвы и репутации) – с пальмовой ветвью. Богиня Победа (обычно изображавшаяся как олицетворение победы императора), иногда сопровождаемая Gloria, спускалась на землю, чтобы надеть венок на победителя в военном или ином состязании. Над легендарным Горацием Коклесом, спасшим Рим от захвата этрусскими войсками Ларса Порсенны, парит фигура Победы, готовая увенчать его лавровым венком[63]. Плиний Старший пишет, что во времена Веспасиана на Капитолии находилась картина Никомаха, которую посвятил (Юноне) полководец (imperator) Планк, – Победа, мчащая квадригу ввысь[64]. И он же: «Колонны означают возвышение над прочими смертными, что выражают и арки…»[65].

Наконец, Мир, празднующий окончание войны, трактовался в том числе и как результат миротворческих качеств правителя или государственного деятеля. Изображался Мир в образе женской фигуры, обычно крылатой, державшей оливковую ветвь, которая являлась античным символом мира и атрибутами персонифицированного мира и Золотого века.

Троянец Эней, заключивший в долине Тибра, в месте, где в будущем возникнет Рим, союз с враждебным ранее троянцам царем Эвандром, передавал его сыну оливковую ветвь. И общеизвестное, что пришедшие встретить Христа при входе его в Иерусалим иногда изображались держащими ветви оливы.

Ранее уже упоминался прием в Зимнем дворце 16 июля, когда императору преподнесли золотые блюдо и солонку, на которых имелись росписи по эмали.

Было опубликовано описание сюжетов росписей, с трактовкой атрибутов[66]. Так, лавры, пальмы, маслины и цветы (для автора 1814 г.) означали символы кротости и милосердия, воинские доспехи – символы верноподданнического служения. Молнии – символ власти, рог изобилия – «знак благоденствия достигнутаго вожделенным миром». Трудолюбие изображалось «в виде Цереры». Присутствовали в описании также «жертвоприношение Авраамово», Кастор и Поллукс, гении «в светозарных облаках» и др.

Как считает исследователь творческого наследия Кваренги, при проектировании им городских ворот и триумфальных арок 1780-х гг. и 1814 г. архитектор обращался к композиционной идее римской триумфальной арки императора Тита[67].

Автор имел в виду однопролетную арку Тита Флавия Веспасиана на Священной дороге (Via Sacra), ибо существовала еще и трехпролетная арка Тита у Большого цирка.

Действительно, если посмотреть на однопролетную арку Тита, приобретшую нынешний вид после реставрации и частичной достройки в 1821 г., спустя четыре года после смерти Кваренги, и изображенную полуразрушенной и встроенной в крепостную стену, например на картинах А. Каналетто или Ш.-Л. Клериссо 1740-х гг., то увидим то, что присутствует и в арке Кваренги. А именно: по две летящие Славы в тимпанах, колонны композитного ордера, барельефы, кессоны, розетки, импост, порезки. И сюжет одного из сохранившихся барельефов: триумфальная процессия с трофеями из храма после осады и взятия римлянами Иерусалима летом 71 г. «Сам же он проследовал к воротам, названным триумфальными, вследствие того, что через них всегда проходили триумфальные процессии. <…> Множество людей несло статуи богини Победы, сделанные из слоновой кости и золота. После ехал Веспасиан, за ним Тит» (Иосиф Флавий)[68]. И посвятительная надпись в средней части аттика.

Сравним. «Сенат и народ Рима божественному Титу Веспасиану Августу, с[ыну] божественного Веспасиана» – «Победоносной Российской ИМПЕРАТОРСКОЙ Гвардии жители столицы града Святаго Петра от лица признательнаго отечества. Июля 30 дня 1814 года».

Возможно совпадение, но в опубликованных в летние месяцы того года стихотворениях «на приезд» Александр I сравнивался именно с императором Титом. «Ты Россов, Тит, Герой, Отец!»

Всего на фасадах ворот было семь надписей, выполненных золотой поталью. «Приличиныя надписи украшают оныя», – писала о воротах «Северная почта»[69]. Под карнизом между колоннами перечислялись полки гвардии, включая Морской экипаж. И перечислялись в порядке, «по собственноручному назначению» Александра I.

Порядок перечисления гвардейский полков сохранился на стасовских Воротах 1834 г. почти без изменений. Добавили «Артиллерийская бригада».

Для иностранцев и «гостей столицы», не владеющих русским языком, посвятительную надпись продублировали «латинскими словами». Это не ирония, так считали устроители ворот.

Также на двух языках в 1814 г. была надпись на противоположной стороне аттика: «Победителям при Кульме, Лейпциге, Фер-Шампенуазе, Париже». Действительно, такие топонимы, как Тарутино, Малоярославец, Красное, ничего не сказали бы иностранцам, а так – «чтобы помнили».

Россиянам же тех лет, читавшим и перечитывавшим в газетах реляции, рескрипты, рапорта, «Парижские письма» и частные письма с театров боевых действий 1813-1814 гг., два первых топонима были хорошо знакомы. С Парижем понятно. Но по какой причине прославлялось сражение при Фер-Шампенуазе наравне, получается, с лейпцигской «Битвой народов»?

Действительно, ни по масштабности, драматичности, напряженности, кровопролитности, значимости сражение (точнее, два сражения в течение одного дня) 13 (25) марта в окрестностях селения Фер-Шампенуаз в более чем ста верстах от Парижа не может сравниться со сражениями при Кульме или Лейпциге. Более того, в тот мартовский день русские пехотные гвардейские или армейские полки участия в сражениях не принимали. «Наша пехота не сделала ни одного выстрела и только шла вслед за конницею <…> Из генералов главная честь победы принадлежит графу Палену»[70]. Французские национальные гвардейцы, пехотинцы и рекруты сражались против нескольких русских гвардейских и армейских конных полков и конной артиллерии, а также союзных войск.

К. Геллер. Сражение при Фер-Шампенуазе 13 марта 1814 г.

С оригинала Б.П. Виллевальде. 1842 г.

О ходе боевых действий в течение дня 13 марта, численности войск сторон и их потерях можно узнать из самых разных доступных источников. Стоит только отметить, что сам Наполеон со своей главной армией в сражении не участвовал, находился достаточно далеко от Фер-Шампенуаза.

Читатель 1814 г. мог узнать об этом сражении, например, из «Сына Отчества». Но очень немного. И только из 14-й книжки (десять строк из семидесяти шести раздела «Действия во Франции»; освобождению Бордо маршалом Бересфордом газета посвятила две с половиной страницы) и из двух прибавлений к 15-й книжке. «Оставленные Наполеоном при Монмирале корпусы для прикрытия Парижа… совершенно разбиты 13 Марта при ла фер Шампеноаз. Тоже постигло две дивизии Макдональдовой армии, шедшия к Наполеону. <…> Союзные армии преследуют остатки сих войск». «В сем сражении участвовали корпусы Мортье, Удинота, Макдональда и Мармонта, всего в числе 50,000 чел. Блюхер атаковал их с леваго крыла и с тылу. <…> Бонапарте, узнав о сем поражении, двинулся было для прикрытия Парижа, но слишком поздно». «После сего сражения, неприятеля жарко преследовали»[71]. Во всех трех случаях перечислялись трофеи.

«Московские ведомости» сообщили о сражении 13 марта в середине апреля, однако без указания, где оно произошло. Также перечислялись трофеи. Упоминался убитый «на виду» Его императорского величества флигель-адъютант Рапатель. Цесаревич Константин Павлович «особенно отличился», «и все вообще покрылись неувядаемою славою»[72].

Из той же газеты москвичи узнали, что 6 апреля в петербургском Казанском соборе «было благодарственное Господу Богу молебствие, по случаю полученнаго здесь известия о знаменитой победе, одержанной союзными войсками над Французами 13-го Марта при Фер-Шампенуаз». Перед началом церковной службы управляющий Военным министерством «читал известие об оной победе». Было и еще одно сообщение из столицы о том, что 1 июля «Благородное и купеческое Сословия имели щастие» поднести великому князю Константину Павловичу «во изъявление усердия и глубочайшей благодарности своей» золотое с вензелем цесаревича. Ко всему, от лица столичного дворянства и купечества принято предложение «обратить в пользу изувеченных воинов в делах под Фершампенузом и при занятии Парижа» 100 тысяч рублей[73].

Читатель следующего века, например из «Советской военной энциклопедии», узнавал, что «сражение показало высокие боевые качества русской кавалерии. Однако поспешные и несогласованные действия авангардов и главных сил, слабая организация разведки не позволили союзникам полностью разгромить корпуса Мармона и Мортье».

Наконец, в известном юбилейном, 1912 г., сборнике изданных за сто лет гравюр, литографий, рисунков и акварелей в разделе «Исторические картины из жизни императора Александра I» есть «картины» сражений под Дрезденом и Лейпцигом, под Фер-Шампенуазом – ни одной[74].

К слову, на следующий день после сражения при Фер-Шампенуазе Наполеон наголову разгромил при Сен-Дизье русский корпус генерал-лейтенанта Ф.Ф. Винцингероде…

Догадаться или понять, почему «прославляется» Фер-Шампенуаз, российский читатель (именно читатель, а не участники сражения или иные знающие лица) мог спустя двадцать два года после завершения военной кампании. Приведу короткую выдержку из многостраничного описания этого сражения. «Чтобы лишить неприятелей всех способов к спасению, Государь приказал Корфу окружить их <…> Когда картечные выстрелы конной [артиллерийской] роты начали вырывать ряды Французской колонны и в ней [было] замечено колебание Государь отдал повеление атаковать ее; но в то мгновение, как кавалерия хотела врубиться, неприятель положил оружие. Тогда император велел истребить другую колонну <…> Генерал-лейтенант Депрерадович, прибывший из авангарда с кавалергардским полком и четырьмя орудиями гвардейской конной артиллерии, отрезал им отступление <…> Послали требовать сдачи <…> Французы оставались непреклонны и стреляли по переговорщикам». Был убит флигель-адъютант Александра I. «Тогда кавалергарды, лейб-уланы и лейб-казаки, вместе с конницей Корфа, Васильчикова и Бороздина <…> врезались в каре и смяли его.

Государь въехал в каре вместе с атаковавшею конницею»[75].

То есть именно в этом сражении Александр I не только отдавал приказы «окружить», «атаковать» и «истребить», но и лично участвовал в кавалерийской атаке. Да не как Николай Ростов под Шенграбеном, а врезавшись в каре, как император, сочетавший «премудрость Соломона и крепость Давида».

Я не случайно подчеркнул: привожу те факты о Фер-Шампенуазе, которые могли знать «рядовые петербуржцы», а не участники военной кампании 1814 г.

Когда генерал А.П. Ермолов поздравил Александра I с победой при Фер-Шампенуазе, император торжественным тоном ответил: «От всей души принимаю ваше поздравление, двенадцать лет я слыл в Европе посредственным человеком; посмотрим, что она заговорит теперь»[76].

Прославление ординарного, по сути, сражения могло трактоваться и как своего рода «Малая земля» императора всероссийского, помазанника, неутомимого борца за мир во всем мире.

Торжественный вход гвардейских войск в столицу 30 июля назначили на четыре часа дня.

Скорее всего, в первой половине дня для унтер-офицеров и нижних чинов в казармы были завезены «белые хлебы и вино».

В тот день «Сын Отечества» сообщил, что четыре полка гвардейских кирасиров и две артиллерийские роты под командованием генерала от инфантерии графа М.А. Милорадовича «прошли через Берлин».

«Неоднократный дождь и ветер угрожали торжественному дню; но около 4 часов облака рассеялись, небо прояснилось…»

По обобщении материалов о торжественном прохождении гвардейских войск 30 июля, как в опубликованных, так и не опубликованных источниках[77], можно составить следующую картину.

В столицу приготовились вступить лейб-гвардии полки Преображенский, Семеновский, Измайловский и Егерский, Гвардейский экипаж, лейб-гвардии 1-я батарейная артиллерийская великого князя Михаила Павловича и 2-я легкая артиллерийская роты и артиллерийская команда Гвардейского экипажа. Выстроились войска по Петергофской дороге, начиная от левого берега Таракановки.

Примерно в четыре часа дня Александр I и великие князья «с блистательною свитою» въехали на Таракановский мост.

Грянула военная музыка, раздалось громогласное ура! «Александр Избавитель» объехал войска и через четверть часа возвратился к мосту. Перед дачей тайного советника Нелидова (это указано в газете) Александр I стал ожидать прибытия императрицы Марии Федоровны и великой княжны Анны Павловны. Когда императору доложили, что они уже проехали (в открытой карете) «городские ворота», Александр I выехал приветствовать Марию Федоровну. Затем вернулся к войскам, встал впереди Преображенского полка и вступил сквозь новые Триумфальные ворота. После подъехал к карете Марии Федоровны и наблюдал за прохождением войск. Командовал войсками цесаревич. Присутствовали великие князья. По сторонам Петергофской дороги «тысячи народа» смотрели на парадный марш из окон и с крыш домов и дач, из-за изгородей садов, с деревьев и со скатов бревен дровяных складов. Войска проследовали в свои казармы.

В шестом часу вечера снова пошел дождь. После на небе показалась «слабая радуга».

Это то, что мы можем узнать из столичной и московской прессы 1814 г.

Когда в публикациях (от монографий до «электронных» рефератов) упоминают или описывают вступление войск гвардии 30 июля, то обязательно (и правомерно) приводят выдержки из воспоминаний декабриста Ивана Дмитриевича Якушкина. Однако без надлежащих – для научных публикаций – уточнений и комментариев.

Известно, что часть своих воспоминаний, в которых содержится ниже приводимый эпизод, И.Д. Якушкин продиктовал своему старшему сыну спустя сорок лет.

После высадки Семеновского полка в Ораниенбауме И.Д. Якушкин «получил позволение уехать в Петербург и ожидать там полк». В городе остановился у однополчанина (или одношпажника, а не однокашника, как ошибочно, не сверяясь с комментариями С.Я. Штрайха, публикуется почти во всех изданиях) Ивана Николаевича Толстого (1792-1854). Вместе они отправились на Петергофскую дорогу «взглянуть на 1-ю гвардейскую дивизию, вступающую в столицу».

Оба были во фраках. Важнейшая деталь!

Ж. Вивьен. И.Д. Якушкин. 1823 г.

Для столицы того лета одетые во фрак офицеры были «зрелищем» совершенно новым, не виданным со времен Павла I. Более того, с октября 1811 г. запрет ношения партикулярного платья, под угрозой «выписки из гвардии», стал касаться также подпрапорщиков и юнкеров. По вступлении союзных армий в Париж Александр I разрешил офицерам одевать фраки во избежание «столкновения с французами». «Были люди, которые в этом видали начало торжества гражданственности: по их мнению, сам меч уничтожил царствие меча»[78]. Но «начало торжества» длилось недолго. С ношением офицерами гражданского платья командные чины стали бороться уже вскоре по возвращении армии. Как-то (случай чуть поздний) в один из апрельских дней подпоручик Ржевский (Семеновский полк), «рапортуясь больным», вышел погулять на улицу в партикулярном платье, попался на глаза полковому командиру и приказом по корпусу был арестован на месяц.

Якушкин и Толстой оказались недалеко от кареты, в которой сидели императрица Мария Федоровна и великая княжна Анна Павловна.

И тут происходит тот самый эпизод. В главной роли – «Избавитель Европы» и новоиспеченный доктор права Оксфордского университета.

«Наконец показался император, предводительствующий гвардейской дивизией, на славном рыжем коне, с обнаженной шпагой, которую уже он готов был опустить перед императрицей. Мы им любовались; но в самую эту минуту почти перед его лошадью перебежал через улицу мужик. Император дал шпоры своей лошади и бросился на бегущего с обнаженной шпагой. Полиция приняла мужика в палки. Мы не верили собственным глазам и отвернулись, стыдясь за любимого нами царя»[79].

С.П. Мельгунов так прокомментировал эпизод: «Блестящий маневр» – опустить обнаженную шпагу перед государыней императрицей – «по всем правилам искусства не удался, и это взорвало всегда столь сдержанного Александра»[80].

Это не Англия…

К слову, той весной «во всех книжных лавках» Петербурга и Москвы продавалось «полное творение» Монтескье в четырех частях «О духе законов». «Сын Отечества» опубликовал выдержки. Одна из них: «Нравы Государя благоприятствуют свободе столькоже, как и законы: подобно им, он может делать из людей скотов, и из скотов людей»[81].

О масти лошади императора в тот день. Рыжей масти были лошади лейб-гвардии 1-й Его величества батареи конной артиллерии (шеф – генерал от артиллерии граф А.А. Аракчеев). И рыжей была общая полковая масть лошадей лейб-гвардии Кирасирского Ее величества государыни императрицы Марии Федоровны полка.

О тех, кто 30 июля входил в Триумфальные ворота.

Сразу отвечу на возможные в связи с этим два вопроса.

Участвовали ли в торжественном марше все, числившиеся по гвардейским полкам согласно штатному расписанию? Например, в Преображенском полку на конец декабря 1813 г. состояли: командир полка, два генерал-лейтенанта, четыре генерал-майора. Полковники, капитаны, штабс-капитаны, поручики, подпоручики, прапорщики. А также – аудитор, квартирмейстер, полковой и два батальонных лекаря. Утверждать об участии в марше 30 июля последних – затруднительно.

Второй вопрос. Это были все те же гвардейцы, которые вошли в Париж 19 марта и находились во Франции до отплытия в Россию?

Нет.

По получении приказа гвардейским частям о морском маршруте возвращения находившиеся на марше больные военнослужащие были отправлены обратно в Париж. Часть военных осталась за границей для дальнейшей службы.

Если просмотреть приказы по гвардии, за подписью Александра I, в период с мая по конец июля 1814 г., то некоторые офицеры были «уволены в отпуск» («до излечения болезни», как командир лейб-гвардии Егерского полка К.И. Бистром, «за болезнями», «для раздела имения», «для приведения имения в порядок»). Некоторые увольнялись от службы «за полученною раною» (с присвоением очередного звания и «с мундиром»), переводились «за болезнями» в гарнизоны. Исключались из списков полков умершие в мае—июле.

Уже после высадки у Ораниенбаума некоторые офицеры брали отпуск и уезжали из полков.

Кстати, были и офицеры, приехавшие в Петербург до того, как их гвардейские полки встали на рейде Кронштадта. В начале июля из Риги – полковник Преображенского полка, адъютант Ревельского военного губернатора В.И. Воронов (одновременно с ним и сенатор, граф М. Огинский). Позднее, из Дерпта, полковник лейб-гвардии Измайловского полка П.Л. Нагель.

Если просмотреть опубликованные списки приехавших в Петербург в период 5-29 июля, то увидим генералов от кавалерии Ф.П. Уварова и А.П. Тормасова, командира Малороссийского кирасирского полка, участника сражений под Кульмом и Лейпцигом, генерал-майора А.А. Протасова, подполковника бывшего Санкт-Петербургского ополчения Черноевича.

Прибыли в столицу из других городов некоторые генерал-губернаторы, губернские и уездные предводители дворянства, командиры и шефы полков, отставные генералы и полковники.

Всего на один день опоздал к торжеству 30 июля примчавшийся в Петербург из Пензы Ф.Ф. Вигель, под влиянием общего чувства «хотя [бы] на минуту вблизи посмотреть на него [Александра I. – В. Х.] и услышать его голос». Спустя годы Вигель написал: «Телохранители, сотрудники, сподвижники Александра сделались в это время его любезным семейством; им предоставил он все торжество, его ожидавшее. Чрез триумфальные ворота, хотя деревянные, но богато изукрашенные <…> не хотел он сам въезжать, а чрез них им велел вступить»[82].

Д. Доу. Генерал-майор К.И. Бистром. 1820-е гг.

Кому император «повелел» пройти через Триумфальные ворота, гадать не будем. Ранее уже перечислялись некоторые из тех, кто встречал императора у дворца на Каменном острове 13 июля. В течение июля в Петербург из-за границы прибыли генерал от артиллерии граф А.А. Аракчеев, состоявший по армии генерал-лейтенант князь Д.М. Волконский, вице-адмирал А.С. Шишков, свиты Е. И. В. генерал-майор Н.И. Селявин (участия в боевых действиях 1812 г. не принимал, в заграничном походе являлся дежурным генералом Главного штаба), два флигель-адъютанта (оба гусарские полковники).

…В июле «Санктпетербургские ведомости» трижды публиковали объявление о подписке, причем только в Берлине и в Петербурге, на большой аллегорический и исторический эстамп «Освободители Европы» королевского придворного живописца и ректора Берлинской академии Ф.Г. Вейта. Одновременно давалось обширное «содержание» эстампа[83].

В центре триумфальной колесницы стоит Александр I, по бокам его – австрийский император и прусский король, все подают друг другу руки. Перед четырьмя белыми конями – Религия, Правосудие (этой фигуре автор эстампа вложил в руки меч), Постоянство и Умеренность. Они открывают шествие от храма Славы к храму Согласия. По сторонам и позади колесницы – верховые, среди них – лорд Веллингтон, фельдмаршалы Блюхер, Шварценберг, Барклай де Толли, из русских генералов – Милорадович, Остен-Сакен, Платов, Беннигсен, Чернышев, Винцингероде… Впереди колесницы «с высот взирают на шествие Ироев безмертные [так в тексте. – В. Х.] Кутузов и Моро, обнявшись». «Над колесницею парит Слава и Победа, с тремя лавровыми и пальмовыми венками». И подписная цена: четыре червонца или 50 рублей государственными ассигнациями.

Насчет общения покойных военачальников – это не фантазия. В июле того года всего за 1 руб. 50 коп. продавались в столице «Разговоры в царстве мертвых между Великими мужами: Суворовым, Багратионом, Кутузовым и Митрополитом Платоном».

Но если бы действительно покойные генерал-фельдмаршал и французский генерал на русской службе, слившись в объятии, смотрели 30 июля с небес на прохождение гвардии, то они отметили бы, что оное прошло без замечаний и последующих наказаний провинившимся гвардейцам со стороны царствующего «Вождя планет».

Вопрос, как прошли, немаловажен. Дело в том, что и в исторической литературе (последних десятилетий) словосочетания «парадомания», «бессмысленный фрунт» или «шагистика» и т. п. заслуженно применяются к Петру III, Павлу I или Николаю I, но кроткий Александр I выпадает из этого ряда. А зря, многие говорили и многое говорит, что – достоин.

Из дневниковой записи дежурного генерала Главного штаба А.А. Закревского (1815 г.): «Вступили в Париж 2-я кирасирская и 3-я гренадерская дивизии с 4-мя артиллерийскими ротами. Государь арестовал» командиров двух полков и одного подполковника и посадил их «на Аглицкую гаубтвахту за то, что полки дурно прошли»[84]. Замечания за «дурное прохождение» церемониальным маршем продолжались отдаваться в приказах по Гвардейскому корпусу и в последующие годы. Александр I собственноручно написал приказ по результатам смотра гвардии 16 мая 1819 г. и относительно Семеновского полка отметил: «Надлежащей тишины в шеренгах не было, много колен было согнутых, ногу подымали не ровно, носки были не вытянуты», а офицеры Московского полка «шпаги дурно и не ровно держали». Тремя годами ранее была установлена скорость шага: при тихом марше – не более 75 и не менее 72 шагов, а при скором – не более 110 и не менее 107 шагов в минуту[85].

Попробуйте сейчас пройти при погрешности в скорости «три шага» хотя бы в одном пехотном кивере, который, по словам одного офицера александровской эпохи, есть «кожаная, обтянутая сукном кадушка с разными металлическими прибавками», притягиваемая к подбородку так, «что у другого глаза выпучивались»!

День 30 июля заканчивался. На Петергофской дороге, на «съезде», у Лифляндских, или, как вскоре их будут называть, «старых Триумфальных», ворот и на гауптвахте при них продолжал нести службу суточный наряд – караул.

В этот день, скорее всего, выполнение одной из главных обязанностей состава караула – запись всех приезжающих в город – было откорректировано. О порядке несения караула на заставе можно узнать из «Записок декабриста» А.Е. Розена[86]. У шлагбаума унтер-офицер останавливал экипажи и расспрашивал проезжающих: фамилия, звание, откуда и куда следуют, и записывал ответы. Затем свои записи передавал офицеру, который обязан был постоянно находиться на караульной платформе (стоявшей в отдалении от шлагбаума) до отбития вечерней зори. Если проезжал генерал, то унтер-офицер кричал караулу: «Вон!» для отдания чести. Суточный караул сменялся рано утром, и офицер по итогам дежурства направлял рапорт коменданту города.

В Петербурге по докладу дежурного офицера начальник штаба подавал суточные рапорты «о проезде» императору. И если порой оказывалось, в тот или иной день проезжающих «было много», а рапорты государю по итогам дежурства подаются «почти белые», то офицерам делали замечания. Поручика же лейб-гвардии Финляндского полка, барона А.Е. Розена после смены караула вызвали к коменданту Петергофа, который стал выяснять, почему он, караульный офицер, в рапорте написал, что через городскую заставу проехали генерал-адъютанты «и прочие», но не указал, куда они ехали. Во-вторых, написано, что проехал генерал князь Ливен, но оба князя с такой фамилией в настоящий момент «в чужих краях». Андрею Евгеньевичу пришлось объяснять, что унтер-офицер принес ему на караульную платформу записку, там был написано «князь Ливен», сам же он видел только, что «промчалась большая карета, в коей не мог распознать лиц, сидевших в глубине кареты…». Кончилось тем, что комендант, выслушав, «с досадою» попросил поручика «вперед исправнее стоять на карауле».

Вечером 30 июля город «был иллюминован».

На следующее утро в девять часов, в субботу, первая гвардейская дивизия была «выстроена для шествия в церковный парад [так в тексте. – В. Х.] на дворцовой площади, где и ожидала высочайшаго прибытия Государя Императора». В Казанский собор «введено было 10 баталионов, а прочие непоместившиеся разставлены были на перистилях храма». После литургии и благодарственного молебна император «повелеть соизволил» распустить войска «по отделениям» в казармы[87].

Тем же днем Александр I объявил всем гвардейским генералам, штаб– и обер-офицерам «высочайшее благоволение» «за совершенное устройство вверенных им частей и исправность, в каковой они найдены при вступлении в Санктпетербург», а нижним чинам этих воинских частей пожаловал «по рублю на человека, по чарке вина и по фунту говядины»[88].

Больше о продолжении встречи гвардейских войск ничего в столичных газетах от 31 июля не говорилось. Узнали же читатели-петербуржцы в этот день, спустя десять месяцев после сражений под Лейпцигом, что высочайшим указом от 20 июля за оказанное в этих сражениях отличие поручики лейб-гвардии Преображенского полка А.И. Мессинг и лейб-гвардии Измайловского полка и адъютант генерал-лейтенанта Ермолова Муромцев пожалованы в штабс-капитаны, штабс-капитан Н.Д. Гурьев Семеновского полка – в капитаны; штабс-капитаны батальона Ее императорского высочества великой княгини Екатерины Павловны А.Н. Тулубьев и С.И. Муравьев-Апостол – в капитаны, а инженер-капитан Шабельский переводился в лейб-гвардии Семеновский полк.

И еще о том, что в Выборгской части продается «каменный дом пудреной фабрики о 2 этажах».

«Вообще прием, оказанный нам в Петербурге, показался нам много сдержаннее, нежели приемы в Дрездене и Париже». Так написал в «Заключении» своего военного дневника полковник лейб-гвардии Семеновского полка П.С. Пущин[89], награжденный за Бородинский бой орденом Св. Владимира IV степени с бантом и золотой шпагой «За храбрость» в заграничном походе.

«Сын Отчества» откликнулся на торжества 30 июля… двумя стихотворениями. «Народной песней», посвященной «храброй Русской гвардии», и шестистрочным стихотворением генерал-лейтенанта в отставке, поэта-дилетанта Павла Петровича Вырубова 2-го «На Вступление в Санктпетербург ГВАРДЕЙСКИХ ПОЛКОВ 30 июля 1814 года»:

Герои Росские, подпора славна трона!Коварство низложа в лице Наполеона,Идите в град Петра Отечества Отца,Сияя красотой лавроваго венца;С оливою в руках, залогом мира верным,И кто противу вас, коль вы с Благословенным![90]

И все. Без многострочного стихотворного изложения: «Парад открыл и принимал Верховный главнокомандующий…» и вариаций на тему «Гром победы».

Об офорте Ивана Алексеевича Иванова с текстами на французском и русском языках: «Видъ Трiумфальныхъ воротъ воздвигнутыхъ в честь Россiйской Императорской Гвардiи, и торжественное ея въ шествiе в Санктпетербургъ въ Iюле 31го 1814 года».

И.А. Иванов. Вид триумфальных ворот, воздвигнутых в честь российской императорской гвардии и торжественное ее вшествие в Санкт-Петербург в июле 31-го 1814 г. Офорт. Фрагмент

Сын архитектора, профессора Академии художеств, досрочно окончивший архитектурный класс Академии со званием художника архитектуры XIV класса, художник-инвентор (создавал рисунки для изделий Императорского Стеклянного завода), в 1814 г. 33-летний иллюстратор и график И.А. Иванов пребывал, по приглашению А.Н. Оленина, в должности почетного библиотекаря Императорской Публичной библиотеки. А.К. Андреев не исключил «возможность не только графического исполнения, но и авторского участия Иванова в проекте триумфальных Нарвских Ворот архитектора Кваренги, скульптуры для которых исполнял друг Иванова И.И. Теребенев»[91]. Хотя приведенный (и единственный) аргумент в пользу соавторства И.А. Иванова достаточно зыбок. Но известно, что Иван Алексеевич после манифеста 1815 г. о сооружении мемориала Двенадцатого года создал проекты трех Столпов Славы и Победы (один из которых – в виде ростральной дорической колонны, составленной из трофейных орудий).

Вызывает сомнение, что соавтор «Сатирических листов 1812 года», автор офорта «Наполеон набирает новую армию из разных уродов и калек» И.А. Иванов исполнил рисунок «с натуры». Так, расстояние между боковыми фасадами ворот и заборами, ограждавшими частные участки, по архивному документу[92], в 1814 г. составляла около 2 метров с каждой стороны. На офорте И.А. Иванова колонны и фриз ворот имеют тот же цвет, что и фасады: эта неточность исправлена в дальнейшем, в копиях офорта неизвестных и известных авторов. Можно и дальше продолжать перечисление несоответствий между изображенным И.А. Ивановым на офорте и тем, как было – по описанию современников и по сохранившимся документам – в действительности. Важнее другое – лубочная манера исполнения «вшествия». Она напоминает строки из написанной М. Лобановым в 1814 г. «по случаю возвращения» «Песни»: «Он за зло платил добром, / Воскресил Бурбонов дом».

На четвертый день после торжеств 30 июля С.К. Вязмитинов направил предписание исправляющему должность столичного обер-полицмейстера генерал-майору И.С. Горголи: «Триумфальныя ворота, сооруженныя на Петергофском проспекте в Нарвской части, прикажите Ваше Превосходительство иметь в присмотре частному приставу той части с тем, чтобы он распорядясь по сохранению их в целости и во всегдашнем порядке, доносил тотчас если-бы в них случилось какое повреждение, которое однако ж, при возлагаемом на полицию присмотре, не должно произойти от других причин, как только от времени или действия климата»[93].

Исполняя предписание, майор И.Я. Асосков Триумфальные ворота «исправно» сдал, надзиратель Бессеребренников и частный пристав Нарвской части Журиков новые Триумфальные ворота приняли (о чем С.К. Вязмитинов сообщил Городской думе во второй половине сентября).

Через пятнадцать лет И.Я. Асосков будет генерал-майором, чиновником по особым поручениям Провиантского департамента Военного министерства.

Высочайшими указами от 30 августа «за отличное усердие к службе по управлению Министерством в минувшую войну» князь А.И. Горчаков 1-й был пожалован в генералы от инфантерии, С.К. Вязмитинов «в пятидесяти пяти летнее безпорочное и усердное служение» – кавалером ордена Св. Андрея Первозванного[94], а частный пристав Нарвской части капитан Журиков – следующим чином, майора.

Утром 1 сентября Александр I отбыл в Вену.

Ровно за три года до этого, с первой половины августа, каждый вечер, с восьми часов и до рассвета, была видна «близ созвездия Медведицы» комета.

Судя по материалам газет 1814 г., 30 июля оказалось первым и последним днем, когда проход войск сквозь новые Триумфальные ворота рассматривался как отдельная часть церемониала вступления в город.

В субботу 5 сентября в столицу, при «благоприятнейшей погоде», под командованием великого князя Константина Павловича, вступили Литовский, Финляндский, Гренадерский и Павловский полки 2-й гвардейской дивизии. По официальному сообщению, полки были выстроены по Петергофской дороге от Таракановского моста в сторону городских ворот (то есть, получается, сквозь новые Триумфальные ворота).

Во втором часу дня прибыли члены царской фамилии. «Государь Цесаревич с войсками отдал честь Августейшей Родительнице Своей, Которая изволила проехать вдоль всего фронта, наполнявшаго воздух радостными восклицаниями ура! Потом Государыня Императрица остановилась» между старыми Лифляндскими триумфальными воротами и Калинкиным мостом «и изволила смотреть, как сия дивизия проходила церемониальным маршем. После сего полки пошли к своим казармам, где и отправлялось благодарственное молебствие»[95].

Информация читателям о вступлении в Санкт-Петербург кавалергардов, конной гвардии и частей гвардейской артиллерии 18 октября была совсем скудной. Войска вошли, ведомые управляющим Военным министерством князем А.И. Горчаковым. Затем они прошли мимо него парадным маршем и, «по выслушании на площади, пред казармами благодарственнаго молебствия, вступили в оныя». Новые триумфальные ворота не упоминались. Зато петербуржцы узнали, что «в Англию везут сани, в которых Бонапарте прокатился от Москвы до Вильны»[96].

Нарвские триумфальные ворота

Исполненный впечатлениями, придворный капельмейстер Даниэль Штейбельт написал военную пьесу для фортепиано «Возвращение русской кавалерии в Санкт-Петербург 18 октября 1814 года». Годом ранее уроженец Берлина, автор поставленной в Париже в разгар Великой революции оперы «Ромео и Джульетта», а также симфоний, концертов, трио, квартетов, квинтетов и вариаций, написал и издал (дословно) фантазию для фортепиано «Изображение объятой пламенем Москвы». Надо полагать, автору после ее исполнения долго аплодировали…

О том, как вошли 25 октября в столицу уланский, гусарский и драгунский полки Гвардейского корпуса, газеты не сообщили.

О двух других триумфальных памятниках, связанных с событиями 1812-1814 гг. В Москве были возведены деревянные триумфальные ворота.

В Риге 4 июля 1815 г. были заложены Александровские триумфальные ворота «по случаю благополучного по окончании войны приезда Императора Александра I из Парижа». Выстроили ворота из песчаника, украсили ионическими колоннами, на четырех бронзовых медальонах изобразили знаки разных сословий города.

Второго марта 1817 г. в Санкт-Петербурге скончался Джакомо Кваренги.

О дальнейшей судьбе ворот Дж. Кваренги 1814 г. на Петергофской дороге известно следующее.

Примерно в июне 1824 г. М.А. Милорадович сообщил А.Н. Оленину, что по его докладу Александр I повелел: «Триумфальные ворота по Петергофской дороге, в свое время на скоро из дерева и алебастра построенные, соорудить ныне из Мраморов, Гранитов и меди, – на том самом месте, где теперь стоят Гранитныя Градския ворота». И одновременно военный генерал-губернатор «призвал» Оленина «к соучастию в сем важном по предмету Художеств деле».

Оба, по просьбе Оленина, съездили на Обводный канал, к воротам, «чтобы в натуре видеть возможность, устроить Триумфальные врата точно по проэкту знаменитаго в зодчих, покойнаго Гваренгия там где из гранита зделан градский въезд». «Сей щасливой мысли он бы конечно от всего сердца порадовался, если-б был еще в живых», – высказал Милорадовичу свою уверенность Оленин. А как был бы «рад» покойный Антонио Ринальди, президент Академии художеств умолчал.

Первым июля 1824 г. датируется письмо А.Н. Оленина М.А. Милорадовичу[97]. «При личном обозрении тех и других ворот Ваше Сиятельство изволили удостовериться в возможности исполнить предполагаемое дело. Получив планы сих ворот, я почел нужным опять съездить наместа для надлежащей поверки и могу Вам, Милостивы Государь, смело теперь донести, что предположение сие может весьма удобно быть исполнено», – докладывал Оленин и представил «первыя» свои «соображения по сему делу».

«Нужно предварительно с существующих доселе ворот, снять с большею точностию меры всех Архитектурных частей». Почему? «Ваше Сиятельство желали убедиться в том: можно ли ворота по проэкту Г. Гваренгия воздвигнуть на самом том фундаменте, на котором ныне стоят Гранитныя Градския ворота; разширив проезд в воротах Г. Гваренгия, по крайней мере на два аршина, для свободнаго разъезда экипажей, и следственно увеличив несколько по сему размеру и все пропорции тех ворот». Далее – о проделанной работе и другие «соображения». «Чтобы исполнить желание Вашего Сиятельства я получив верные планы, повторил их в натуре. При сей поверке оказалось, что проезд в Триумфальных воротах по проэкту Г. Гваренгия имеет только 8-м аршин ширины. Он ни как немог делать онаго шире по тесноте места; на котором поставлены были его ворота а именно при въезде в предместье города. Напротив того Гранитныя ворота имеют в проезде 9 ¹/₂ арш. <…> можно смело полагать 10 аршин чистаго проезда. <....> Можно весьма легко обвести гранитныя тротуары около ворот <…>» и т. д.

17 июля 1824 г. датируется письмо уже М.А. Милорадовича А.Н. Оленину.

«Милостивый Государь

Алексей Николаевич!

Я имею честь известить Ваше превосходительство, что предложение Дворянскаго Собрания о сооружении каменных Триумфальных ворот должно быть приведено в исполнение.

Для сего полагаю я необходимо полезным и нужным составить Комитет.

Я имею честь пригласить Ваше Превосходительство быть в оном Членом.

В оном находиться будут Г.Г. обер Гофмейстер Граф Юлий Помпеевич Лита, Гражданский Губернатор, Исправляющий должность Губернскаго Предводителя Дворянства, Градский Глава и я членами же. <…>»[98].

Членами Комитета стали шесть человек, скорее всего, по аналогии с первым параграфом высочайше утвержденных 22 февраля того же года «Общих правил Комиссии для построения Исаакиевского собора» – «Комиссия состоит из Председателя и шести членов».

Кто будет назначен председателем создаваемого Комитета, Милорадович не сообщил.

Как явствует из документов[99], посвятить каменные ворота намеревались «к торжественному въезду» Его императорского величества. На сентябрь 1817 г. сумма пожертвований «от разных лиц пребывающих в С.-Петербурге» на сооружение этих триумфальных ворот составляла (без процентов) 56 663 руб. 32 ¹/₂ коп.

В середине мая 1825 г. исполняющий должность предводителя дворянства К.К. Родофиникин написал князю Дмитрию Николаевичу Шереметеву, что Комитет «занялся составлением смет для каменных Триумфальных ворот, и в непродолжительном времени» приступит «к постройке оных, на берегу Обводнаго канала, у Нарвской заставы»[100].

Последнее в уходящем 1825 г. заседание Комитета состоялось 13 ноября, за шесть дней до смерти в Таганроге Александра I.

В 1826 г. в Москве у Тверской заставы открыли новые Триумфальные ворота – в память событий войны 1812 г. и «подвигов царственнаго героя этой войны Императора Александра Благословеннаго»[101]. Ворота были выполнены в камне, а их украшения – из бронзы. Так же как и на петербургских воротах Кваренги, на выступах – двенадцать колонн по всем фасадам, триумфальная колесница, запряженная шестью лошадьми, посвятительная надпись на русском и латинском языках, на пьедесталах между каждой парой колонн – фигуры. Только уже «русских воинов», причем одинаковых.

К. Гампельн. Екатерингофское гулянье. Раскрашенная гравюра.

Фрагмент панорамы. 1824-1825 гг.

14 августа 1827 г. датирован высочайший указ, которым учреждался, под председательством великого князя Михаила Павловича, «Комитет сооружения Триумфальных ворот в честь Гвардейскаго Корпуса» и назначались его члены. А именно: военный генерал-губернатор генерал-адъютант П.В. Голенищев-Кутузов, член Государственного совета тайный советник А.Н. Оленин и петербургский предводитель дворянства тайный советник И.А. Нелидов. «Сверх того», членами в Комитете указано было быть четырем лицам, в том числе статскому советнику архитектору В.П. Стасову.

Начинался же указ ссылкой на «почивающего» императора Александра I, который «в последнее время жизни своей имел намерение, согласно с постановлением С. Петербургскаго Дворянства, состоявшимся в 1814 г., соорудить в честь Гвардейскаго Корпуса каменныя Триумфальныя ворота, сохранив при том сколь можно вид таковых временных ворот, по плану Архитектора Гваренги выстроенных».

В заключение император предоставил право великому князю Михаилу Павловичу «приказать немедленно приступить ко всем нужным приуготовлениям к закладке Триумфальных ворот».

В девять часов вечера 24 августа 1827 г. во дворце великого князя Михаила Павловича началось первое заседание Комитета.

Через два дня состоялась закладка новых ворот, с парадом. Присутствовали император, государыня императрица Мария Федоровна и наследник престола великий князь Михаил Павлович, а также «все офицеры, унтер-офицеры и нижние чины Гвардии, украшенные военным орденом медалями: в память 1812 года и за взятие Парижа и Прусским железным крестом»[102]. Последние два слова из свидетельства современника обычно заменяют в публикациях «и другими боевыми наградами».

Примерно через три недели набивка свай под новые ворота была окончена.

13 декабря 1827 г. В.П. Стасов подписал две сметы, в том числе «Частную примерную смету на принадлежности Триумфальных Ворот в честь Гвардейского корпуса сооружаемых»[103]. Ими, в частности, предусматривались строительство «объездного моста» через Таракановку, аренда и покупка земли у «разных владельцев», а также прокладка «новой улицы в прямом направлении к воротам» (то есть будущий Нарвский проспект), планировка «площади при въезде из С. Петербурга на новую и старую улицу», «поперечной» улицы в Екатерингоф от нынешнего Старо-Петергофского проспекта через Нарвский проспект, покупка земли «для площади у старых ворот» (950 кв. саженей).

Деревянные Триумфальные ворота Дж. Кваренги в документах В.П. Стасова не упоминались.

На ноябрь 1827 г. в Государственном Заемном банке обращались «пожертвования Дворянством и Купечеством после 1812 года» в размере 103 542 руб. 11 коп. Еще при своей жизни генерал от кавалерии Ф.П. Уваров положил в банк, по завещанию – на возведение монумента, 200 тыс. руб. 126 тыс. руб. ожидалось (причем долго и с трудом) «от наследников покойнаго Генерала Уварова»[104].

В проекте штата канцелярии Комитета (21 единица) по строительной части указывались «два вахтера из Инвалидов, знающих читать и писать, в помощь Смотрителю и три нижних чина, Инвалидов же для присмотра и караула за материалами и работниками».

Первого сентября 1828 г. был «принят в должность» казначея «Комитета сооружения…» надворный советник В.П. Каплуновский, бывший ответственный за делопроизводство и финансовую отчетность «Комитета об устроении Екатерингофа» и по-прежнему служивший в канцелярии военного генерал-губернатора.

Летом того же года «Комитет сооружения…» взял за основу «первоначальный проект» покойного архитектора Кваренги, «но с некоторам уменьшением ваятельных украшений, по предположению Архитектора Статскаго Советника Стасова».

В июле 1829 г. военный генерал-губернатор Петербурга направил министру Императорского двора князю П.М. Волконскому письмо, в котором, в частности, сообщалось: «Времянные деревянные Триумфальные ворота на Петергофской дороге, пришли наконец в такую ветхость, что угрожают опасностию для проезжающих; к отвращению чего необходимо нужно снять фигуры, украшающие сии ворота, как не имеющие достаточнаго укрепления и шатающиеся.

На приведение сей меры в действие, осмеливаюсь я испрашивать ВЫСОЧАЙШАГО ВАШЕГО ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА разрешения»[105].

Обратим внимание, что генерал-губернатор испрашивал разрешение только на снятие скульптурных фигур с аттика ворот, но не о разборке всего сооружения. В письме не говорилось о том, что какая-либо деталь скульптурного украшения когда-либо, отвалившись с аттика или крыши, нанесла урон проезжавшим или проходившим.

Инициатором полного снесения ворот стал Николай I.

26 июля 1829 г. князь П.М. Волконский ответил генерал-губернатору П.В. Голенищеву-Кутузову: «Вследствие донесения Вашего Высокопревосходительства, что временные деревянные Триумфальные ворота на Петергофской дороге пришли в крайнюю ветхость и угрожают опасности для проезжающих, Государь Император Высочайше повелеть соизволил к отвращению опасности сломать сии ворота»[106].

Тем же днем генерал-губернатор известил Сенат, что воздвигнутые по предложению «чрезвычайных собраний» Сената в 1814 г. ворота «пришли в совершенную ветхость и угрожают падением, не менее как и опасности от того проезжающим и проходящим», и что государь император повелеть соизволил «разобрать сии ворота так как уже на место оных заложены новые Каменные»[107].

Сенат заслушал письмо и принял его к сведению.

30 июля, ровно через пятнадцать лет после торжественного прохождения через Ворота войск гвардии, день в день, генерал-губернатор отрапортовал министру Императорского двора, что надлежащее распоряжение о сломе ворот сделано.

Распоряжение «обратить» ворота «в сломку и продажу» исполнял Комитет городских строений.

К началу октября 1829 г. ворота были «сломаны», «и материал продан, кроме 20 чугунных пушек». Последнее связано с тем, что Комитет городских строений не решился «продать их за бесценок», а потому «Комитет сооружения…» постановил «сдать пушки» в ведение архитектора В.П. Стасова[108].

В феврале 1831 г. запланированное «проложение дороги» от строящихся ворот к гауптвахте Нарвской заставы – будущего Нарвского проспекта – было перенесено на лето.

К 1833 г. по проекту академика и профессора II степени Академии художеств В.И. Беретти была построена новая гауптвахта – у новых ворот. Площадь, занимаемая строением, составляла более 450 кв. м. Обустройством площади и улиц вокруг Ворот занимался исправляющий должность инспектора «Управления по содержанию ремонтом окрестностей С. Петербурга дорог и прочих трактов» инженер-полковник Яким Якимович Виадо.

Через тридцать три года последовало высочайшее повеление об упразднении караулов у Московских и Нарвских триумфальных ворот. Здания караулов были переданы в ведение города. Бывший караульный дом у Нарвских ворот был сдан в аренду.

В 1870 г. особая комиссия Комитета о раненых произвела осмотр Нарвских триумфальных ворот[109]. Они, с точки зрения комиссии, «оказались ветхими» и требовали «значительных исправлений», на что требовалось более 23 тыс. руб. Однако финансовым источником ремонта, по установленным правилам, должна была быть только сумма с процентов от «капитала ворот», и насчитывала она всего 1432 руб. 8 коп. Поэтому Комитет о раненых дважды обратился в Главный штаб Военного министерства с ходатайством о передаче и ворот, и «капитала ворот» (почти 40 тыс. руб.) в ведение городского «Общественного Управления».

Наконец, 24 декабря 1874 г. таковое высочайшее повеление последовало, «Городскому Общественному Управлению» также поручено было «надзирать за Воротами», а «состоящих» при Воротах инвалидов перевести в число «призреваемых» в Николаевскую Чесменскую военную богадельню.

На рубеже XIX-ХХ вв. особенно привлекало петербуржцев в Екатерингофский сад то, что в нем позволялось делать как минимум три вещи, не разрешенные в других городских общественных садах: курить, сидеть на траве и дамам находиться без шляпок.

Но не все курят, не все стремятся посидеть на сырой земле, а работницы, женская прислуга и крестьянки даже в праздники предпочитали платки.

Кстати, разрешение гуляющим курить в Екатерингофе, оформленное «привилегией», было дано в 1796 г.

Еще за год до открытия обновленного Екатерингофа издатель «Отечественных записок» указал на «достоинство Екатерингофа и преимущества его пред всеми гуляньями, как то: Прадо в Мадриде, Пратера в Вене, Гай-Парка в Лондоне, Елисейских полей в Париже и т. п.» – «здесь гуляющие в экипажах, верхом, пешком и на шлюбках, будут друг друга видеть во всех направлениях и вместе с тем наслаждаться другими картинами» (1823 г.)[356].

Через три четверти века Екатерингоф уже не сравнивали с Елисейскими полями, аббатством Лонгшан или Булонским лесом.

«Петербуржец вообще очень любит всевозможныя народныя гулянья и праздники и идет в Екатерингоф „массою“. Он даже кладбищенские праздники привык называть гуляниями.

Вот почему первый весенний праздник – встреча лета в Екатерингофе, для истаго петербуржца такой праздник, о котором он говорит, к которому готовится и для которого бросает все свои дела, точно на этом празднике он встретит что-нибудь необыкновенное, особенно приятное. Зная, что он ничего здесь необыкновеннаго не встретит, он все же идет сюда и, возвратясь домой, чувствует, что исполнил какую-то гражданскую обязанность»[357].

Илья Ильич Обломов потребности исполнить таковую «гражданскую обязанность» не чувствовал.

В летние месяцы «на Черной речке в Екатерингофе, по левой стороне сада, близ пристани, что при устье речки Екатерингофки» в 1840-1860-е гг. арендаторами содержались две «ванны». Немаловажно, ибо на весь город их было всего десять-двенадцать.

«Благодаря низкой плате и разнообразной программе увеселений, местное фабричное население охотно посещает этот сад, при чем ведет себя весьма чинно»[358]. Насчет «чинно» – явный перебор старшего врача медицинской полиции, но то, что шли «охотно», подтверждается самыми разными источниками.

«Первая Мая, да чтоб не быть в Катерингофе, все одно, что рюмку водки выпить да не закусить! Первое, можно сказать, весеннее пьянство! Эфтим праздником зиму провожают, лето встречают! Потому за восемь-то зимних месяцев надоест по трактирам утробу свою тешить, захочется на открытых воздусях, при всей природе ублаготворение ей сделать <…>

Собрались приятели – человек гляди двенадцать, три кареты наняли, три ящика вдохновения с собой захватили…»[359], – выяснял первопричину популярности Екатерингофа Даниил Лукич Мордовцев.

Но не только представители категории «приятелей» (о ней отдельно в «Гвозде гуляний») воодушевленно и охотно стремились в Екатерингоф.

«С утра уже массы торговцев с разными сладостями и т. п. продуктами, и лотками, и сигарами, и папиросами направлялись в Екатерингоф. С фруктами и мороженым также торговцы направлялись туда не мало; [надо] упомянуть о торговцах с большими стеклянными кувшинами с лимонным квасом, а главное, о разных шарманщиках и с ними акробатах с ширмами в руках и с знаменитым „Петрушкой“ – все это шло массами в Екатерингоф» (воспоминание современника)[360].

К. Гампельн. Екатерининское гулянье. Раскрашенная гравюра. Фрагмент панорамы. 1824-1825 гг.

«Екатерингофское гулянье, бывающее раз в год <…> отличается огромным истреблением съестнаго вообще, а дешевых гостинцев и питей в особенности» (мнение «Петербургского листка»)[361].

Ознакомившись с различного рода первоисточниками (мемуары, газеты, журналы и т. д.), можно выделить две главные причины, по которым в Екатерингоф стремился «весь Петербург».

Первое, парк был общедоступным. И в 1823 г., «когда лески и рощицы населяются гуляющими всех возрастов и состояний». И первого мая 1880 г., когда «петербуржцы всех возрастов и состояний спешат в Екатерингоф, сбросив с себя зимние доспехи». И первого мая 1897 г., когда «именитое купечество, представители аристократии, чиновники и простонародие с ранняго утра и до поздняго вечера наполняли Екатерингоф».

Второе, и, скорее всего, главное: традиция.

К. Гампельн. Екатерининское гулянье. Раскрашенная гравюра. Фрагмент панорамы. 1824-1825 гг.

«Старожилы не запомнят такого стечения народа и так называемой каретной публики», которая первого мая 1858 г. «чинно, важно, тянулась вереницами в экипажах разных сортов и размеров, по всем направлениям от Большаго театра до Калинкина моста и потом глазела на гуляющих. Так прежде делалось, следовательно и теперь не следует отставать от обычаев дедовских. Нельзя же не ехать»[362].

Но внутри этой традиции не «отставать от обычаев дедовских» были еще несколько, условно говоря, малых традиций – одни дожили до первого десятилетия прошлого века, другие – по разным причинам – прервались или угасли.

Это были традиции первомая: приходить семьями; устраиваться именно на траве; заканчивать работу на фабриках и заводах к полудню и идти «на открытие»; явиться к приказчику и получить деньги «на Екатерингоф» и др.

Среди этих «малых традиций» были две, о которых надо сказать особо: показ своих лошадей, упряжи, экипажей и «новых обнов».

«К 1-му Майя было столько приуготовлений в столице, что целый Петербург как будто хотел перейти в Екатерингоф и наполонить блеском своим каждый уголок в сем прелестном месте, все окрестности онаго, и все дороги, к нему прилегающия. Мода за несколько дней истощила все богатство роскоши и вымысла в разнообразии новых экипажей», – писал очевидец открытия Екатерингофа в мае 1824 г.[363]

К. Гампельн. Екатерининское гулянье. Раскрашенная гравюра.

Фрагмент панорамы. 1824-1825 гг.

Помимо упомянутых колясок, карет и кабриолетов в тот день прибыть в Екатерингоф петербуржцы могли также на дрожках (открытых, «с верхом» или «с двойным ходом колес»), бричках «на железных осях», 4-местных колясках «с зонтиком спереди», 4-местном ландо («ландау») и в двухместном дормезе. Кабриолеты могли быть «простыя» и «со всем прибором».

«Экипажи великолепием и блеском удивляли и ослепляли взоры. Отделка в последнем вкусе, бронза, стекловидный лак колясок, карет, кабриолетов с золотыми и шелковыми кистями, стать и подбор лошадей, блестящая упряжь, яркость и разнообразие богатых ливрей… все это можно было видеть на гладких шоссе, ведущих к Екатерингофу и по дороге, разделяющей Екатерингоф на две половины. Из военных, и вообще из городских щеголей многие были верхом», – описывал первомайское гулянье 1824 г. другой современник[364].

«Обыкновенно Майское гулянье в Екатерингофе ограничивалось тем, что публика выедет из города полюбоваться и пощеголять экипажами» (1848 г.)[365].

Через сорок три года. Первое мая. «Коляски и кареты интеллигенции в этом году почти отсутствовали; видимо, что гулянья для интеллигентной публики в этом месте теряют с каждым годом свое значение»[366].

Ф.В. Булгарин. Гравюра И. Дридерица. 1828 г.

Еще через шесть лет. Первого мая «по плохо шоссированным дорогам с запущенными полянами и озерами по бокам, на которых раньше играли оркестры музыки и пускались роскошные фейерверки уныло двигались несколько десятков экипажей, очевидно принадлежавших лицам, живущим традициями старины»[367].

Ровно через год «почти не было в Екатерингофе катанья минувших лет: ни шикарных экипажей, ни лихачей Каинов с саврасом в упряжи и саврасом в пролетке не видно было. Все это перешло в область пережитаго, оставшись страничкой „Стараго Петербурга“»[368].

«Промелькнет наемное облупленное ландо, легковой извозчик, карета, – вот и вся „маевка“» (1911 г.).

Ф.В. Булгарин не одну страницу посвятил представительницам, как он писал, племени, «под властью которого состоят почти три четверти Петербурга», племени, господствующем в кухнях, в мясных и овощных лавках, на Сенной и ряде рынков – чухонским кухаркам[369]. «Надобно видеть ее [кухарку. – В. Х.] под качелями или в Екатерингофе, когда она, накормив господ, наслаждается прогулкою, наряженная в новый кисейный чепец, в ситцевое или даже шелковое платье без корсета, в купавинский платок, и когда земляк ее, слесарь или сапожник, ведет ее торжественно под руку, вооруженный в другой руке пряником и орехами. Гордо смотрит она на весь женский пол, смело расталкивает толпу миловидных и робких горничных и магазейных швей и не уступает дороги даже женам кузнеца и медника, прежним ее подругам»[370].

Р.Л. Жуковский. Семейство на прогулке. 1840-е гг.

В. Михневич в жанре дневника некоего Павлинова, скромного чиновника департамента, ведшего «заветную увеселительную летопись»[371], более всего любившего екатерингофское гулянье – за то, что в «толпе зрителей» мог без стеснения «обозревать» очаровательную дочку своего начальника отделения, сравнил два десятилетия.

Гулянье в Екатерингофе. Гравюра

Первого мая 185… г., записал Павлинов, «как всегда, в гулянье участвовали весь наш beau monde, почти весь генералитет и дипломатический корпус, целыя кавалькады блестящих гвардейских кавалерийских офицеров…». Автор дневника был «в новых бланжевых панталонах и в новом, по последней моде, пальто-пальмерстон, нарочно сшитых, именно, для екатерингофскаго гулянья». В первомайское гулянье 186… года уже не было генералитета, дипломатического корпуса, «правительствующего сената». Зато «чрезвычайно умножились» купец и мужик. По главной аллее, развалившись барином, катит портной. Оценить новое пальто некому. Некоторое успокоение Павлинову пришло у буфета.

«Кругом все возможныя пальто, бурнусы, шинели, накидки, сибирки, армяки, шубейки так и напирают к трактиру»[372].

Первого мая 1871 г. «множество пешеходов месило жидкую грязь дорожек и лужаек, почти лишонных еще травы, любуясь… разряженными камелиями средней руки, считающими своей непременною обязанностью надеть в этот день новые летние наряды, каких бы это жертв им ни стоило»[373].

Но были обстоятельства, при которых количество гуляющих в Екатерингофе не могло не снизиться. «К 1-му числу Мая больных холерою в С.-Петербурге оставалось 187; в течение суток вновь заболело 4, выздоровело 14, умерло 5» (1849 г.)[374]. И через двадцать лет в апреле-мае публиковались подобные суточные ведомости «о движении холерной эпидемии». К тому же жители столицы знали, что в парке (в двух домах, находившихся в ведении Думы) периодически устраиваются временные больницы для тифозных, цинготных или больных сифилисом, существует отделение больницы для хронических «общих» больных, а с конца 1902 г. – отделение на 150 человек больницы для умалишенных. (Об этом – в отдельной главе.)

«Первый весенний праздник екатерингофскаго гулянья удается очень редко: термометр никакими просьбами не поднимается выше точки замерзания, на деревьях растут одни голики, земля сыра и черна», – вспоминал о 1840-х гг. В.Р. Зотов[375].

«Частенько в разгар такого гулянья небо хмурится и вдруг, совершенно не кстати, подымалась снежная пурга. Вот почему до сей поры многие из едущих встречать лето в Екатерингоф не без основания одевают меховыя шубы. Старики же и старушки, посещающие такой праздник из года в год по традиции, запасаются грелками, которыя и помещают незаметно в экипажах, под своими ногами» (1897 г.)[376].

Наверное, одним из самых холодных был май 1810 г. Нева вскрылась только 30 апреля, деревья начали распускаться в конце следующего месяца. В Архангельске первого мая, «вместо обыкновеннаго гулянья за городом», катались на санях по Двине, «при играни роговой и инструментальной музыки и при многочисленном стечении народа»[377]. В Екатерингофе первое гулянье в 1810 г. состоялось в воскресенье 5 июня.

По официальным метеорологическим данным, в день открытия обновленного Екатерингофа в четверг 1 мая 1824 г. «Реомюров термометр» утром показывал +1,2 градуса, в полдень – +3,5, вечером – +2,2 градуса. Утром было «пасмурно и попархивал снег», днем – «пасмурно и снег». 18 мая снег пошел вновь. В 1824 г. наивысшая температура воздуха в Санкт-Петербурге была 26 июня и составила она всего 19,6 градуса[378]. А средняя наивысшая температура воздуха в 1823-1833 гг. – 22,7 градуса (по Реомюру). В целом же снег в Петербурге в начале мая был не редкость.

А.С. Пушкин в дневнике сделал следующую запись от 3 мая 1834 г.: «Гуляние 1-го мая не удалось от дурной погоды, – было экипажей десять. <…>»[379].

«Более или менее обильный дождь, порывистый ветер и стужа, как нарочно, случаются 1 Мая»[380].

В 1840-1850-е гг. в Петербурге можно было купить «дождевые каучуковые плащи» и импортные камлотовые, на байке шинели «против ветра и дождя».

Первое «на календаре» весеннее гулянье 1864 г. «прошло под влиянием такого холода, какой сделал бы честь и первым числам марта. Но порядочная стужа не помешала массе гуляющих, и население Петербурга было даже от нея в восторге, потому что при подобном холоде невозможен проливной дождь, – который до сих пор постоянно угощал публику во время екатерингофскаго гулянья»[381].

«Встреча лета 1 Мая в Екатерингофском парке, по случаю дождя, отложена до… будущаго года» (1881 г.).

На 4 августа 1835 г. на восемь часов вечера был назначен «спуск» воздушного шара, «а в 10 часов, – гласило объявление, – дан будет фейерверк при хорах военной духовной музыки и песельниках; в случае же ненастной погоды все сие отменяется до 6 числа тогож Августа»[382].

В 1891 г. «в виду пасмурной погоды и ожидания дождя» в Екатерингоф «чистой публики явилось совсем немного»[383].

Но коль погода оказывалась хорошей, то гулянье в Екатерингофе называли «удавшимся во всех отношениях». «Прекрасная погода привлекла такия массы публики, что по аллеям парка нельзя было двигаться ни экипажам, ни пешеходам», – констатировал «Петербургский листок» 2 мая 1893 г. Вместе с тем «теплая погода способствовала чрезмерному употреблению пива. К 6 часам вечера ни у одного из пивных буфетов нельзя было получить ни одной кружки пива».

«Бывало, при худой погоде в 6 часов отгулявший народ валил уже из Екатерингофа назад и на Калинкином мосту была давка от двух течений, но теперь народная струя неслась в одну сторону. К 7-ми часам не только сад, но и Волынкина деревня была набита народом»[384].

Доплыть было быстрее и дешевле.

В 1823 г. в Екатерингофе построили две пристани – у Цепного моста и у Львиного павильона. Стоимость строительства составила 1743 руб. 35 коп. В наводнение следующего года снесло все перила обеих пристаней, а у пристани Цепного моста и ступеньки.

Третью пристань (на сваях) построили на Березовом острове «для казеннаго ялика».

Первого мая 1824 г. «не имеющих экипажей ожидал у Невскаго берега, в виду монумента Петра Великаго, пароход, дабы за самую умеренную цену (50 коп.) перевезти их в любимое жилище Петра, посвященное Им Его Екатерине»[385].

В начале существования первого в Петербурге пароходства (1815 г.) паровые суда называли «пироскафами», они были с двумя гребными колесами по обеим сторонам корпуса. Но источники не называют вместимость «паровых кораблей».

«По Неве, Фонтанке и Каналам массы яликов одновесельных и двухвесельных, наполненных, большею частию степенным фабричным людом и мелким купечеством со всеми домочадцами ехали в Екатерингоф водою; изредка случалось видеть на Фонтанке ялики с веселою кампаниею с гармониками – все стремились в Екатерингоф»[386].

По объявлению продавались 10-весельные катера.

Случалось, что добраться до Екатерингофа водою было почти единственной возможностью. Так, 1 мая 1848 г. в день екатерингофского гулянья закрыли Канавный, Офицерский, Торговый, Аларчин, Никалов и Малый-Калинкин мосты (названия приведены на указанный год) и проезд в экипажах по этим мостам запретили.

Т.А. Васильев(?). Вид петербургских островов и Невы с одним из первых русских пароходов. 1820 г. Фрагмент

Случалось и обратное. Восьмого мая 1858 г. петербургское всемирное обозрение «Иллюстрация» пожаловалось, что столичное пароходство «уже в полном разгаре», но «по случаю Екатерингофскаго гулянья, не оказалось никаких водяных сообщений по петербургским каналам; даже не было больших яликов».

Через год, в той же «Иллюстрации», в той же рубрике «Дневник знакомого человека» можно было прочесть: «Многолюдству екатерингофскаго гулянья способствовало вновь устроенное сообщение посредством легких пароходов: этим обязан Петербург новому обществу „Севернаго пароходства“, приготовивших к нынешнему лету несколько легких пароходов для перевозки пассажиров от Летняго-сада до пристани Александровской-лавры и преимущественно до Екатерингофа. <…> Народ сотнями бросился к пристани и после полудня происходила там чисто народна сцена: добывание билетов в толкотне, с акомпаниментом русской брани. <…> Дешевая цена [20 копеек. – В. Х.] соблазнила многих, так называемых, порядочных людей и они предпочли лучше ехать на пароходе, чем в допотопной извощищьей карете, за которую, как известно, у нас дерут в подобные дни до пятнадцати рублей. <…> Особенно благодарны дачники екатерингофские»[387].

Б. Патерсен. Вид Новой Деревни с Каменного острова. 1801 г. Фрагмент

Но далее «знакомый человек» описал то, что, увы, и нам знакомо до сих пор.

«Одна беда с нашим легким пароходством: простору много, а порядку и чистоты мало. Вот хоть бы и перваго мая: шесть пароходов ходило, летят стрелой, снаружи сносно, а войдешь на пароход – страшно сесть даме: скамейки запачканныя, от трубы летит сажа на пассажиров; на некоторых не сделано даже навеса; как придется проезжать под мостом, труба наклонится так, что стоящие посредине должны гнуться и приседать на корточки. Но еще более безпорядков было при размещении пассажиров: не сообразят, сколько места на пароходе, пускают без счету, а потом начинаются споры, крики, шум, и отъезд замедляется. Наконец, все успокоилось и вдруг (это было в 6 часов вечера) разом отправились два парохода. Пароходы прошли по Неве и потом <…> быстро подлетели к опрятной (не потому ли, что новая?) пристани, устроенной у самаго екатерингофскаго гульбища».

Прошло двадцать лет.

Первого мая 1880 г. «по случаю гулянья в Екатерингофе, с самаго утра пароходы Финляндскаго Общества на пристанях Фонтанки осаждались массами пассажиров, отправляющихся на это гулянье. Точно также разбирались на расхват и лодки для поездки в Екатерингоф»[388].

Если в день гулянья «масса приплывающих» была велика, то очередь из яликов выстраивалась по Екатерингофке на сотни метров.

После обеда первого мая 1864 г. «Фонтанка была буквально загромождена яликами, на которых пестрели яркие женские наряды, и вся эта плавучая масса прикрывалась сверху разноцветными зонтиками, распущенными, неизвестно по какой причине, потому что и солнце не палило, не угрожал и дождь»[389].

В 1840-е гг. купцы с семьями обычно садились в ялики на Фонтанке, у Графского переулка, и всей семьей плыли в Екатерингоф.

До 1912 г. на Обводном канале в конце Эстлянской (ныне – Степана Разина) и начале Лифляндской улиц существовал перевоз.

О том, как он был обустроен, можно представить по условиям контрактов. Например, 21 марта 1878 г. Городская управа заключила таковой с петербургским купцом Николаем Ивановичем Шапыриным, об отдании ему в арендное содержание «перевоз с берега на берег» на Обводном канале сроком «на одну навигацию» с платежом в доход города 736 руб. серебром[390].

В этом контракте оговаривались следующие условия. «Перевозочный пункт» будет находиться «против эстляндской улицы». Пристани должны быть снабжены «достаточным числом яликов». «Никакое другое лицо не вправе перевозить с берега на берег за плату». Если же арендатор «встретит» кого-нибудь занимающегося перевозом помимо него, «то может отыскивать убытки в установленном порядке помимо Управы». Владельцам домов по Обводному каналу и «береговом месте» разрешалось «иметь для собственнаго употребления свои лодки и при перевозах приставать к оным пристаням, отданным арендатору». Сборы должны взиматься содержателем пристаней «в свою пользу» исключительно «по таксе»: с нескольких пассажиров на судах с одним или двумя гребцами – полкопейки с человека, с желающих «переехать на судне особо от других» – 2 коп. Освобождались от платежа за перевоз нижние воинские чины «в форменной одежде».

За перевоз «предметов», занимавших особое («стесняющее других пассажиров») место, плата взималась «по добровольному соглашению».

Такса сбора за перевоз должна быть выставлена содержателем на «особом столбе» при перевозе, текст написан «на круглой черной доске белыми буквами».

Пассажиров сажать на ялик с одним гребцом допускалось не более пяти человек, с двумя гребцами – не более девяти. Во время «большой погоды и бури» надлежало «суда держать у пристани». На каждой пристани обязательны спасательные «круги и концы». С десяти часов вечера необходимо было оставлять «для перевоза в ночное время» два судна, снабженных фонарями.

Содержатель перевоза или уполномоченный им сборщик обязан был «в особенности» смотреть за поведением гребцов, «чтобы между ними не происходило пьянства и шума и не было оказываемо грубостей пассажирам».

Утверждать, что все условия содержателями выдерживались, не приходится.

В 1890-1900-е гг. специально к 1 мая на Обводном канале наводили временный мост – «нечто вроде плота».

Первого мая 1891 г. «за переход через Новую канаву на Эстляндскую улицу через нарочно устроенный мостик содержатель перевоза брал, сколько вздумается: и копейки, и пятак, как хотел, такса для публики не выдерживалась»[391].

Через десять лет такса за «переход» через канал составляла 1 коп., затем сумма увеличилась до 4 коп. в оба конца (на эти деньги до Первой мировой войны можно было купить два фунта хлеба). Оттолкнувшуюся от берега лодку тут же цепляли с другого берега багром и тянули.

По воспоминаниям современника, жившего в районе Эстляндской улицы, с этих «четырех копеек» хозяин перевоза построил себе двухэтажный дом[392].

Доехать до Екатерингофа можно было так же, как и ныне: с набережной Обводного канала свернуть на Лифляндскую улицу, со Старо-Петергофского проспекта свернуть на Перекопскую или по улице Калинина (бывшей Волынкиной дороге) через Молвинский мост.

В 1820-е гг. от дачного участка Сутугина через Бумажный канал можно было пройти в парк и по небольшому мосту.

Н.В. Гоголь в одном из писем писал, что все удовольствие от гулянья в Екатерингофе «…состоит в том, что прогуливающиеся садятся в кареты, которых ряд тянется более нежели на 10 верст и притом так тесно, что лошадиные морды задней кареты дружески целуются с богато убранными длинными гайдуками. Эти кареты беспрестанно строятся полицейскими чиновниками и иногда приостанавливаются по целым часам для соблюдения порядка, и все это для того, чтобы объехать кругом Екатерингоф и возвратиться чинным порядком назад, не вставая из карет».[393]

По объявлению 1832 г., первого мая омнибусы «будут ездить в Екатерингоф от Городской башни и обратно безпрестанно, начиная с 1-го часа до полуночи»[394].

В 1848 г. «Компания городских карет Царско-Сельской железной дороги распорядилась весьма благоразумно, направив несколько поездов по Калинкину мосту и несколько других в самый Екатерингоф. Быть может, и кареты других компаний делали то же; но нам не удалось их видеть»[395].

Одной из главных целей создания Компании было доставлять из разных концов Петербурга желающих отправиться в Царское Село или Павловск с железнодорожного вокзала.

Если верить Н.И. Божерянову (1909 г.), то раз случилось, что жители Петербурга совсем не могли достать колесный транспорт. Некий Пронька Пономарев, сын богача откупщика, «на всех дворах извощичьих нанял коляски на 1-е мая, велел им приехать к своему дому, сел в одну, а остальныя последовали за ним пустыми». Дни свои Пронька закончил в Обуховской больнице[396].

В 1860-1870-е гг. первомайский путь в Екатерингоф, по воспоминаниям современника[397], обычно начинался от Большой Морской улицы, далее через Поцелуев мост шел по Екатерингофскому проспекту, затем через Калинкин мост по Старо-Петергофскому проспекту, продолжался по набережной Обводного канала и, наконец, сворачивал на Лифляндскую улицу. Ряды экипажей «тянулись на несколько верст».

Многие источники называют начало первомайского «скопления экипажей» Аларчиным мостом.

23 июня 1879 г. временный генерал-губернатор Петербурга подписал «обязательное постановление», согласно которому, «в видах пресечения возможности разнаго рода злонамеренным личностям укрываться от преследования при помощи извощиков», «на всех извощичьих экипажах, как больших, так и малых, знаки с нумерами экипажа должны быть прикреплены на наружной стороне спинки сиденья»[398].

Первого мая некоторые извозчики, помимо «нумеров», писали мелом: «В Екатерингоф».

Первого мая 1883 г. «весь Старо-Петергофский проспект, Лифляндская улица и заключающаяся между этими двумя пунктами часть Обводнаго канала были покрыты густыми массами народа; конки ежеминутно подвозили вагоны, наполненными и усеянными людьми, как соты пчелами»[399].

Ехали в Екатерингоф медленно, иной раз очень медленно, тянулись «гуськом один за другим», в два ряда.

В 1890-е гг. «с трех часов дня и до восьми вечера весь путь к Екатерингофу покрывается сплошной массою публики и экипажей. <…> Экипажи двигаются с продолжительными остановками и хвост их иногда доходит до Калинкина моста. Конечно, в такой прогулке есть много показной китайщины, но это обстоятельство извинительно в силу традиции»[400].

Другую причину крайней медлительности движения можно найти в короткой заметке в «Петербургском листке». Первого мая 1883 г. «экипажи тянулись вереницами, не оставляя места для прохода; тянулись шагом, потому что хотя сколько нибудь быстрая езда была немыслима на улицах, наводненных пьяным и полупьяным людом, шедшим обнявшись и лихо распевающим песни»[401].

Было, увы, традицией, что первого мая в Петербурге «на каретных биржах цены на экипажи подымаются неимоверно высоко и экипажей не для всех желающих достает.

– Да неужели все разобраны? – спрашивает желающий.

– Не у нас одних, и у других тоже, – отвечает приказчик.

– Значит и искать напрасно?

– Есть одно ландо-с, только для вас дорого будет.

– Однако,сколько?

– Тридцать рубликов. Хозяин хотел ехать да раздумал.

– Четверной билет взял?

– И не торгуйтесь, не советую.

– Вели подавать»[402].

Тремя годами ранее «конки, пароходы и извощики брались с боя и последние не преминули хорошо заработать, запрашивая неимоверныя цены».

Сколько же в действительности могла стоить «рядовая» или будничная поездка в Екатерингоф?

По «Таксомерному плану С.Петербурга для извощиков» (1904 г.) проезд по Лифляндской улице включал 4 (или 5) «цветных отделений», каждое равнялось 176,7 м, составлявших 1 минуту езды. 15 цветных отделений равнялось 15 минутам езды, такса за них днем устанавливалась в 25 коп., ночью – 30 коп. Пример. От Старо-Калинкина моста до северной границы парка – 10 отделений. То есть, согласно «Плану», проехать на извозчике почти 1,8 км можно было за 10 минут копеек за 17.

«Вчера Екатерингоф находился в разстоянии полутора рублей, но сегодня, по случаю перваго мая и „здорово живешь“, хозяева требуют от своих извозчиков десять рублей выручки вместо восьми поэтому разстояние увеличилось.

К Екатерингофу ведет только один трамвай номер четырнадцатый: проезд от Невскаго обходится в десять копеек, в пользу города, а часы, цепочка, кошелек – в пользу жулья» (1916 г.)[403], – рассказывал читателям «Петроградского листка» Игнатий Николаевич Герсон.

Кроме трамвая № 14 до Нарвских ворот шел трамвай № 1. Маршрут № 19 заканчивался «кольцом» у Молвинского моста, № 23 – на углу Рижского проспекта и Эстляндской улицы. От Путиловского завода до Нарвских ворот пролегал маршрут конно-железной дороги. Таковой был и от Балтийского вокзала до Екатерингофа до того, как по Лифляндской улице пошел городской трамвай на электрической тяге.

О приезжавших или приходивших в Екатерингоф по Петергофской дороге. Они, как известно, с 1834 по 1866 г. не могли миновать караул у Нарвских Триумфальных ворот.

В связи с этим можно привести свидетельство очевидца – англичанина Роберта Харрисона, описавшего свои ощущения после проезда по Петергофской дороге под Нарвскими воротами: «Проверка паспортов в российских кордегардиях (guard houses) однажды наполнила меня неким трепетом из опасения, что вдруг я окажусь причастен к какой-нибудь государственной измене; но вскоре я уяснил, насколько добродушен проверяющий чиновник и как непринужденно он берет 20 копеек в обмен на штамп (countermark) <…> Эта процедура, разумеется, только для путешественников, которых легко отличают от обитателей дач – они проходят не останавливаемы стражей»[404].

«В суровое царствование императора Павла I всякие общественные гулянья прекратились», – писал М.И. Пыляев[405].

Относительно Екатерингофа автор «Старого житья» не прав.

23 апреля 1798 г. Гоф-интендантской конторе «приказали» надворному советнику и надмастеровыми инспектору»

Г.А. Баженову, чтоб он «мастерам приказом Екатерингофской дворец осмотреть и что при оном будущаго маия к 1-му числу исправить необходимо». Туда же, в Контору, отписал военный губернатор, граф Ф.Ф. Буксгевден: «Около Екатерингофскаго дворца имеется несколько подсохших дерев кои угрожают падением», а так как «ежедневно туда приезжают для прогулки», то пусть Контора соблаговолит «срубить тех дерев»[406].

В 1807 г. Екатерингоф посетил 19-летний переводчик Коллегии иностранных дел Степан Петрович Жихарев, и оставил запись в своем дневнике за 1 мая, сравнивая первомайское гулянье в Екатерингофе с аналогичным гуляньем на Москве в Сокольниках.

«В Екатерингофе красуются одни питейные выставки, около которых толпится народ, а по местам сереют запачканные парусиновые навесы и полупалатки – приют самоварников; при некоторых из этих походных трактиров поются песни и слышится по временам рожок или кларнет; но хриплые, давленные голоса и сиплый дребезжащий звук вполовину расколотого инструмента отнимают охоту наслаждаться такою музыкою»[407].

18 октября 1814 г. ротмистр лейб-гвардии Кавалергардского полка Михаил Сергеевич Лунин возвратился из Франции с полком в Петербург. Поселился у отца, около Екатерингофа, в нижнем этаже двухэтажного особняка, и поныне стоящего на углу Рижского проспекта (дом № 76/6) и бывшего Екатерингофского проспекта. Дом принадлежал пивоварам Казалетам.

В начале XIX в. западная часть Рижского проспекта называлась Песчаной улицей, а в 1859 г. часть Екатерингофского проспекта от Екатерингофского проспекта до реки Таракановки назвали Эстляндской улицей (с 1923 г. – улица Степана Разина).

Через восемь месяцев Лунин, будучи по своим служебным делам в Вильно, познакомился с парижанином Ипполитом Оже, вступившим годом ранее на русскую службу, подпрапорщиком в Измайловский полк. В марте 1816 г. Лунин возвратился в Петербург, где вновь встретил И. Оже, который позднее вспоминал: «Иногда ездили в Екатерингоф, и там, под березами, Лунин рассказывал по поводу загородного домика Петра I интересные подробности о преобразователе России. <…>

П.Ф. Соколов. Михаил Сергеевич Лунин. 1822 (?) г.

Иногда, по праздникам, мы вмешивались в толпу, и Лунин сообщал мне свои исторические, часто полные глубокого смысла замечания насчет народа, его нравов, качеств и недостатков. Мы были и на гулянье 1 мая, и тут он не пощадил своими сарказмами высших классов. Он не пропускал ни одного лица: о каждом была у него в запасе история, и большею частию скандальная…»[408].

По воспоминаниям современника, в те годы «только 1 мая и в Троицын день бывало гулянье, – а в прочие праздники изредка заглядывали коломенские жители, или купеческие сынки отправлялись в трактир под елками (в слободе)»[409], именовавшейся Екатерингофской.

«Придет первое Мая, и новое удовольствие ожидает жителей столицы на большом публичном гулянье в Екатерингофе. В приятном леску разкинуты палатки, в коих простой народ забавляется и веселится, а избранная публика ездит в экипажах, или верхом, или прогуливается, чтобы видеть и быть видиму»[410].

По М.И. Пыляеву[411], богатые вельможи, прибывавшие на гулянье с многочисленной свитой, сооружали свои палатки из дорогих турецких шалей. «Всюду азиатская роскошь». Пировали по три-четыре дня. Дымились самовары. В общем, по сравнению с гуляниями в других частях города (или городах), оригинального в Екатерингофе не случалось. Поэтому, в принципе, можно было бы и обойтись без отрывка из «Старого Петербурга». Но автор в описании гуляний приводит факт, заставивший это сделать. «На потеху народу», пишет Пыляев, «завязывался кулачный бой, в который вступая, по русскому обычаю, соперники троекратно целовались и обнимались»: нечто подобное кулачному бою (только без целования и обнимания), переходящему в элементарное побоище, появляется в Екатерингофе только в конце XIX в. Нарвские сшибались «стенкой» против московских, псковские против новгородских и т. д.

Автор «Нечистой, неведомой и крестной силы» (впервые опубликовано в 1903 г.) описывал кулачный бой так. «Дерутся большей частью стеной и „по мордам“… причем после часового упорного боя бывает „передышка“. Но к вечеру драка, невзирая ни на какую погоду, разгорается с новой силой… Тут уже стена не наблюдается – все дерутся, столпившись в одну кучу, не разбирая ни родных, ни друзей, ни знакомых. <…> Многие бойцы уходят с поля битвы почти нагишом: и сорочки, и порты на них разодраны в клочья»[412].

В воскресные дни можно было по ближайшему соседству с Екатерингофом посетить сад князя Д.Н. Салтыкова, выходивший южной стороной на Обводный канал. Или трактир на Гутуевском острове надворного советника Н.А. Кусовникова (правда, «островная» музыка по воскресеньям играла недолго: в 1823 г. кусовниковский трактир был выставлен на продажу).

Первого мая 1824 г., несмотря на утренние дождь и снег и холодный северный ветер после полудня, «толпы пешеходцов и множество экипажей явились в обыкновенное время на гульбище. Между 7-м и 8-м половине часами к вечеру съезд был необыкновенный, и экипажи составляли четыре ряда в аллеях, окружающих рощу»[413].

Обычай дворянских катаний в экипажах, приуроченных, в частности, к гуляниям, восходит к маскараду и карусели (пришедшей в Россию в век Екатерины II), наложившихся на традиционные русские формы праздничности[414].

Седьмого мая «толпы простаго народа с безпечною веселостию теснились по дорожкам и даже в роще, изумляясь и любуясь новостями Екатерингофа. Музыка гремела, качели с разноцветными флагами быстро вертелись, и с извивающихся около карусели деревянных гор катились светлыя лакированныя колясочки; шары стучали в кегельной галерее». На дворе «Русских изб» дымился самовар, в самих «Избах» «простодушному и незатейливому гостю можно найти обед по обычаю предков, Русския лакомства, для прохлады янтарный мед, бархатное пиво, а в холодное время душистый чай»[415].

Указанный сорт пива (портер и полупортер) выпускался пивоваренным заводом Н. Казалета. Предприятие располагалось в то время за Обводным каналом на берегу Екатерингофки. Сорта ароматного китайского чая на конец апреля 1824 г. – ханский, цветочный, зеленый жемчужный, «фамильный» и черный. Чай пили с изюмом, патокой, медом, пастилой, сливками. Кусковой рафинад был дорог.

По описанию весенней парижской моды 1824 г.[416], предлагавшемуся русскому читателю, «щеголихи» носили платья «из весьма тонкого полосатого батисту». Шляпки, розового и белого цвета, с цветами и перьями. «На последней прогулке в Лонгшан замечена была одна шляпка a la Bolivar, из розового крепа с бордюром из блонд, украшенная одним плоским пером, приколотым спереди». У мужчин-парижан в моде каштанового цвета фраки, с пуговицами такого цвета, с высоко поднятыми со стороны затылка воротниками и узкими отворотами на груди и «панталоны из полосатого бумажного атласа».

Посмотрим на фрагмент литографии «Новый мост при въезде на Екатерингофское гулянье», впервые изданной в 1824 г.

Явно «по-домашему» сидят женщины (на первом плане), не озаботясь встать при приближении кареты с членами августейшей фамилии. Они – местные. А ими были в то время крепостные крестьяне барона А. Раля, работавшие на его бумажной фабрике, сразу за новым (Бумажным) каналом и жившие при ней вместе женами и детьми, а также вдовы. Крестьяне деревень Чирковицы, Ухора, Лятцы и Латожицы Ямбургского уезда.

Новый мост при въезде на гулянье. Литография. 1824 г.

В руках у них – белье. То, что женщины, жившие на фабрике, занимались стиркой белья, подтверждается мемуарным источником[417].

Судя по некоторым элементам их костюма – женщины они замужние. В то время если крестьянские девушки носили очелья, повязки или ленту, то замужние – распространенные в северных губерниях «кокошники», налобная часть которых делалась из липового луба (главным требованием к головному убору замужней женщины было то, чтобы он полностью или почти полностью закрывал волосы). Костюм изображенных женщин отличался от костюма девушки, состоявшего из длинной белой рубахи и сарафана (до икр). Сверху на них надевалась душегрея (широкая полоса ткани, которую собирали в мелкие складки и сверху скрепляли позументом, лентой или кружевом) или епанечка – короткая кофта плотной ткани с рукавами или на лямках.

Одежду петербургских простолюдинов (которые в достаточном количестве присутствуют на литографии) составляли: широкая, белая, красная или синяя, рубаха – поверх холщовых «широваров» (или порток), темного цвета кафтан, плотно подпоясанный светлым или пестрым шерстяным кушаком. На онучах – босовики, лапти из липовой коры или широкие сапоги. Летом на голове – круглая поярковая шляпа, которая, одновременно с поясом, служила и карманом[418].

Первого мая 1824 г. «между 7-м и 8-м половине часами к вечеру съезд был необыкновенный, и экипажи составляли четыре ряда в аллеях, окружающих рощу»[419].

Кто (и как) посещал первого мая Екатерингоф в тридцатые годы девятнадцатого столетия?

«В ясный солнечный день первого мая тьма карет, колясок, ландо и кабриолетов быстро катилась к месту гулянья. Стекла опущены; в окнах экипажей видны прелестные лица дам, миловидных детей и то там, то сям важные физиономии военачальников, градоначальников и всех других начальников. Пешеходы идут густою толпою по тротуарам, толпятся и теснятся близ качелей, балаганов, подходят к экипажам, рассматривают красоту их, красоту упряжи, красоту лошадей…<…>

Карета въехала в ряд; началось важное, плавное, церемонное гулянье, развлекаемое разного рода представлениями на площади. К окну прекрасной кареты то и дело подлетали на борзых конях ловкие, а иногда и лихие наездники с белыми перьями на шляпах; иногда подходил какой-нибудь пешеход в сюртуке, по сукну и покрою которого можно было узнать или, по крайности, заключить, сколько тысяч годового дохода укладывается в его карманы.

И кавалерия, и инфантерия раскланивались очень учтиво с сидящими в карете… <…>

Вся гуляющая процессия остановилась на несколько минут, потому что переднему экипажу встретилось какое-то затруднение. Остановкою этою спешили пользоваться многие, в том числе важный и сановитый купец Федулов, так скоро, как позволила ему толщина его, выставляется в окно кареты, чтобы позвать лакея, и вот дверца блестящего экипажа отворилась, тучный Федулов с окладистою бородою, в сюртуке самого дорогого сукна, в бобровой шляпе, вышел из кареты.

– Прощай, Матрена Филипповна, воротитесь, пожалуйста, к чаю домой. Прощай, Фетиньюшка. – Купец хотел уж идти, но в эту минуту увидел графа Тревильского, который, чтоб оставаться близ кареты Федуловых под благовидным предлогом, заставлял свою лошадь то прыгать, то становиться на дыбы. <…>

– Милый Жорж! Поезжай, пожалуйста, к княгине Орделинской, вон ее карета в том ряду; скажи от меня, что я очень интересуюсь знать, какие вести получила она из Мадрита.

Когда граф оборачивал уже лошадь, чтоб ехать, куда его посылали, графиня прибавила:

– Ответ ее перескажешь мне после, а теперь, сделай мне удовольствие, останься близ нее до конца гулянья»[420].

Через тридцать лет.

«Экипажи ехали, больше коляски, в два ряда, один ряд туда, другой обратно, а посередине проезжали конные и экипажи Императорской фамилии. В экипажах обыкновенно сидело много аристократии и богатаго купечества, не исключая и посольств. Посланники имели всегда на козлах своих экипажей своеобразных лакеев в треугольных шляпах с разноцветным плюмажем. Много было офицеров из гвардейской кавалерии <…> Преобладали кавалергарды, конногвардейцы гусары, уланы и изредка армейские гусары и керасиры желтые и синие. Проезжали верхами, в виде амазонок, дамы верхами в сопровождении кавалергардов или иных гвардейских кавалеристов; тут случалось замечать статских верхами. Самою торжественною минутою была весть, что едет Государь. Тогда все смолкало сперва, а затем всюду слышалось, несмолкаемое „ура“. Обыкновенно Александр II ехал верхом в мундире гусарском в красной кепи с султаном из перьев или в Конно-гвардейской форме, а за ним верхами вся свита в одних мундирах. Картина была очень красива и величественна и народ всю дорогу встречал монарха криками „ура“. Следом за свитою в придворных колясках ехала Государыня с кем нибудь из Царствующей Семьи и сзади Ея коляски много придворных экипажей с Царской фамилией, статс-дамами, фрейлинами и высшими чинами Двора»[421].

Желтое приборное сукно лейб-гвардии Кирасирский полк получил в 1857 г. Лейб-кирасирскому полку (переименованному в лейб-гвардии Кирасирский Ее Величества) оставлено светлосинее.

К двум часам дня первого мая 1897 г. «густой вереницей» в Екатерингоф «стали пребывать экипажи наемные и собственные. По Лифляндской улице приходилось двигаться цугом, едущих и идущих масса…»[422].

Несколько источников подтверждают, что к началу гулянья дорожки посыпались песком.

«Для приведения Екатерингофскаго парка в порядок ко дню гулянья, в нем было нанято 50 человек поденьщиков из ночлежнаго приюта г-жи Засецкой. Бедный люд получил за эту работу по полтине на человека» («Петербургский листок»)[423].

Летом 1823 г. вдоль трассы от поворота с Обводного канала к Бумажному мосту проезжую часть от пешеходной части отделили «надолбами» и перилами, до Молвинского моста – перилами. Современник писал, что пешеходные дорожки имели на проезжую часть и в парк выходы «особеннаго устройства». В то время их называли «вертушки».

В 1847 г. к первому мая перила и тумбы по объездным дорогам и аллеям Екатерингофа были дважды, по грунту, окрашены «светло серою масляною краскою». Неясно, как предупреждались гуляющие об этом в Екатерингофе, а вот «в Александровском парке… окрасили некоторыя скамейки, зеленою краскою, но для предупреждения публики, чтобы она не садилась на них, никаких мер не принято»[424]. Классика!

«Хорошо сохранилось в памяти, – вспоминал современник о Екатерингофе приблизительно конца 1860-х гг., – впечатление производимое торговцами, которые носили лотки с сигарами и папиросами и при этом лоток дымился от фитиля для прикуриваний. Как-то мне случилось видеть на левой стороне старика, который носил на себе нечто вроде фортепьян, конечно сравнительно ничтожнаго веса, и садясь на козла ставил их против себя и пальцами играл на струнах припевая какия то песни, за что ему кое что давали»[425].

На 1868 г. популярны были «гаванския сигары лежалыя, отличной доброты» и «крученыя бухарские папиросы». Продавались «сами зажигающиеяся» спичечницы и «зажигательницы» «для закурения на водухе». В середине 1880-х гг. вошли в моду крученые папиросы «Гадалка».

Около Молвинского моста и караульного дома стояли чины пригородной полиции. Она была создана в 1867 г. Должностными лицами Петергофского полицейского округа (как и других округов) являлись: пристав, околоточные и городовые. Постоянная пригородная полиция создана в 1871 г. За Молвинским мостом начиналась территория Царскосельского уезда Петербургской губернии. Казаки могли составлять специальной присланный «для порядка» разъезд.

Полиция наблюдала не только за порядком: насколько вычищены Лифляндская и Сутугина улицы, должным ли образом посыпаны песком. Если не было утром дождя, прибывали пожарные и поливали проезжие части.

Одновременно с полицейскими дежурили и казаки.

Дачи по Молвинской улице «все были разукрашены цветами и драпированы балконы <…> Дачницы разряженныя сидели с гостями на балконах и любовались проезжающими»[426]. Украшались и дачи, находившиеся сразу за Молвинским мостом по обе стороны Волынкиной дороги.

Из самой деревни на гулянье приходили и дачники (чиновники, артисты, мещане), и крестьяне: на 1864 г. Волынкина деревня, находившаяся в ведении Министерства государственных имуществ, насчитывала 14 дворов с числом жителей 129 человек. На территории деревни располагались две лесные биржи[427].

Первомай 1858 г. был отмечен тем, что в саду подростки продавали листки «Весельчак», «Смех», «Щелчок», «Дядя шут гороховый» – «все свежие новости уличной литературы»[428]. В 1872 г. спросом пользовался роман Л.Ф. Привольского «Внук Обломова», в двух частях.

Книгами и «картинами» с лотков торговали и по воскресным дням. Если «подвижных лотков» не было, кондитерскую и книжную продукцию клали на землю, предварительно расстелив – из гигиенических соображений – холстины.

По новому Положению о трактирных промыслах, с 1 января 1863 г. к трактирным заведениям стали также относить и буфеты при театрах, балаганах, пароходах, на пристанях, станциях железных дорог, в клубах, публичных собраниях «всякаго рода». К ним же отнесли овощные и фруктовые лавки, где в «особых покоях» предлагались «на месте» закуски и завтраки, и летние палатки в местах гуляний.

Первого мая 1881 г. «Екатерингофский парк, в день гулянья, был полон грязи и луж, и, несмотря на это, простой народ, прямо на сырой земле располагался вполне по-летнему, а упившиеся, тут же, засыпали сладким сном. Песни, гармоника, хохот, брань – все сливалось в один общий хаос, а дешевая обстановка такого гулянья, в виде продажи якобы заводскаго пива, сильно разбавленного водицей, разных залежавшихся и подмоченных дождем сластей, хриплых шарманок и вульгарных панорам – довершали этот хаос. Продажа мороженаго шла так бойко <…> хотя на гуляющих всюду торчали меховые воротники и шапки».

Пояснение: у мороженщиков одновременно можно было купить и мороженое, и его «заменитель» – стаканчик спиртного по 5 коп. за «порцию».

«К шести часам появились экипажи, но поддерживать гулянье было уже невозможно, и оно протянулось вяло, монотонно и нелюдно… Пьяных, легких скандальчиков, зуботычин, несмотря на погоду, было достаточно. Как и всегда все было в порядке, и гулянье закончилось в желаемом стиле: кто попал в участок, кто явился домой, искупавшись в лужах»[429].

Не стоит думать, что подобное было только в Екатерингофе. В начале 1880-х гг. в течение лета Императорский Летний сад именовался «Балашовский сад» по фамилии его арендатора. Вот как описывалось празднование в Летнем саду открытия ресторана в начале мая 1882 г.: «Народу набралось гибель, буфет торговал на славу. <…> Пьяные на каждом шагу, погибшия и не милыя создания снуют в огромном количестве; стрекачи напрашиваются на скандал; крики, гам…»[430].

Первомай 1883 г. в Екатерингофе запомнился очевидцам тем, что в парке была «неимоверная давка; подле ресторана теснее, чем пред дверями Исаакиевского собора в Христову заутреню <…> пьянство, объятия, пощечины, поцелуи, площадные слова; улыбки, плачь, мордобития…

Подле столбов с призами генерал Грессер, раздающий деньги. Сотни карабкаются один за другим на столбы и ни один не влезает до середины. Генерал Грессер кладет деньги обратно в карман после двух-часоваго ожидания, выдав только одну зелененькую какому-то мальчугану, не долезшему, однако, до самаго верха»[431].

Петр Аполлонович Грессер, сын Аполлона Карловича, столичный обер-полицмейстер (в июне того года название его должности поменяется на градоначальник), генерал-лейтенант.

Бывало, на открытие Екатерингофского парка «приезжал сам городской голова, он произносил речь, кричал: „За здоровье государя императора, ура!“

И бросал охапками пряники из мешка. Вместе с головой приезжали гласные Городской думы, они стояли сзади и веселились оттого, что народ давит друг друга»[432].

В 170 метрах от Молвинского моста находился «сенокос чистый» с четырьмя столбами «для лазанья за сюрпризами».

«Увеселительная часть гулянья та же что и в прежние годы: доморощенные спортсмены упражнялись в лазании по мачтам, хождении по бревну, беганья под ведром с водою и т. п. Талант поощрялся: ловких и искусных награждали призами – часами, шароварами (плисовыми), даже кофеем и чаем с сахаром.

Победители кроме того награждались зрителями современных олимпийских игр шумными выражениями восторга, а побежденные градом насмешек и „крепких“ острот» (1891 г.)[433].

Через два года первого мая «тысячи экипажей шагом двигались по главной аллее парка.

По левой стороне парка разместились палатки с продажею пива, кваса и чая и другие торговцы. Тут же были установлены перекидныя качели, два столба для лазанья на призы и два павильона для военной музыки и несчетное число раешников и панорам.

В пятом часу дня началось лазанье на столбы. Достигшие до звонка получали призы, заключавшиеся в костюмах, часах, чайных приборах, самоварах и других вещах домашняго обихода. На свободных лужайках парка разместились компании: тут-же под звуки гармонии и других инструментов „ходячих“ артистов устраивались танцы»[434].

«Кегельбан, стрельбище, панорама, театр лилипутов, дополняют собою программу развлечений для простаго народа» (1894 г.).

В конце июня того года петербургский градоначальник издал приказ. На общественных гуляньях, указывал В.В. Вайль, были устроены игры, называвшиеся «китайскими», состоявшими «в бросании колец на ножи и другия предметы», причем выдача играющим премий или «сюрпризов за ловкость» законом запрещалась. Однако, констатироваал Виктор Вильгельмович, некоторые устроители таких игр стали привлекать публику именно сюрпризами, вследствие чего игра принимала «азартный характер». В итоге, «признавая подобную игру нетерпимою и вредною», поручил приставам в участках, где устроены подобные игры, обязать содержателей оных подписками прекратить выдачу играющим премий или «сюрпризов».

К концу XIX в., отмечал современник, екатерингофские гулянья, «с внешней стороны», уже не имели «того оживления и разнообразия и чересчур однообразны и монотонны». «Отсутствие умелой инициативы в устройстве» гуляний «с каждым годом все больше и больше делает их чересчур обыденными и примитивными». «Состязания на призы, игры и забавы, допускаемые в эти дни в присутствии городских хозяев, вызывают лишь одно сожаление и вовсе не способствуют ни оживлению, ни соревнованию. Собирается многотысячная толпа заводского и фабричного люда, гогочет, карабкается по-медвежьи на мачты и столбы, вызывая дешевые остроты и смех, грызет орехи и подсолнухи, пилит на гармониках, переругивается, а иногда и прямо лезет в драку – вот и все»[435].

С середины 1880-х гг. «ко всему этому примешивается еще и отвратительный запах, несущийся с костеобжигательных заводов»[436].

В год 200-летия Санкт-Петербурга, 16 мая, на главной аллее Екатерингофского парка «устроены были эффективная входная арка и громадное пано, на котором было изображено взятие шведской крепости. Отсюда были устроены гонки на призы на велосипедах и на крестьянских лошадях, а также беганье под ведром и прочия состязания. Подальше массы народа толпились около столбов для лазанья. Многочисленные театрики, карусели разсыпаны были на зеленых лужайках парка»[437].

В Екатерингоф (как, впрочем, и в некоторые другие городские парки) завлекали – по объявлениям – «неожиданностями», «курьезами», «диковинами» и т. д.

Один пример. 1835 г. В воскресенье 6 октября, «с дозволения Правительства», «в Екатерингофе в зале трактира, называемаго: Деревенския избы, Л. Вейнерт, имеет честь дать свои разныя увеселительныя представления при музыке для удовольствия почтенной публики, состоящия: 1-е из разных эквилибрических и жонглерских штук, 2-е семилетний сын Г. Вейнерта покажет свои удивительныя штуки людей – дива, состоящия в необыкновенных и невероятных по своим летам избигах и вытягивании членов, кои несомненно возбудят удивление почтеннейшей публики, ибо тело его без всякаго усилия принимает вид лягушки, черепахи, крокодила, обезьяны и змеи и тому подобное; в заключении же сего представления у трактира будет сожжен блистательный фейерверк. Начало представления в 7 часов. Цена за вход в зал по рублю с особы»[438].

Один рубль «за вход» – много это или мало? Посмотрим на цены осени 1835 г. Фунт ржаного хлеба 1-го сорта «русских мастеров» – 6,5 коп., белого хлеба «немецких мастеров» – 8 коп. «Мясо задней части» фунт – 70 коп. Один рубль стоили, например, «малый» гусь и «студень большая». Французское вино – от 6 руб. бутылка.

Говоря о привлекательности для петербуржцев «заморских диковин» и «ужасов», надо иметь в виду, что это был позапрошлый век. Ибо в веке нынешнем вряд ли были бы восприняты (не как первоапрельский «розыгрыш» или «черный юмор») приводимые ниже два объявления (в главной столичной газете, принадлежавшей Академии наук, хотя и сданной в аренду).

«На Невском проспекте, против Александринскаго театра, в доме Демидова, над конторою Лури, ежедневно до 12-го Мая, будет открыта выставка ОТРУБЛЕННОЙ ГОЛОВЫ, которая живет, говорит, ест, пьет и курит. Цена местам: кресло 1-го ряда – 1 р. с., кресло 2-го – 50 к. с., стулья – 25 к. с. Дети платят половину. Выставка открыта от 4-х до 10-ти час. вечера»[439].

В зверинце на углу Кирпичного переулка и Морской, в воскресенье 9 января, в два часа пополудни «назначено кормление большаго Боа Констриктора, большаго змея Великана и разных других змей живыми курами и кроликами». «Цена местам» от 15 до 50 коп. серебром[440]. В этом же заведении предлагалось посмотреть «большое купание белаго медведя».

Как и московские Сокольники, Екатерингоф во время первомайского гуляния «делился».

1842-й г. «…Вы в Екатерингофе, прелестном парке. <…> Перед нами открывается длинная прямая аллея, по которой чинно тянутся два ряда экипажей, растасованных, как колода карт. <…>

По обеим сторонам главной аллеи видите вы тройной ряд любопытствующих пешеходов, теснящихся у перил, чтобы полюбоваться на наряды. <…>

По одну сторону главной аллеи раздаются хоры музыки и песенников; луга, едва лишь начинающие зеленеть, покрыты группами народа; повсюду разставлены столы с лакомствами и пряниками, кипят самовары, курятся фитили сигарочников… В этой части Екатерингофа, составляющей его центр, заключается гулянье народное, с каруселями, качелями, обширным воксалом, трактирами и шумною радостию.

По другую сторону главной аллеи находите вы совершенно другой характер гуляющей публики, и совершенно другой характер гулянья. <…> Все здесь чинно, степенно, и забываешь, что в двух шагах оттуда можно видеть всю нашу знать, все, что составляет блеск и украшение Петербургскаго общества»[441].

Это происходило не только в указанном году, но и десятилетия спустя.

«С правой стороны, где дворец Петра I, гуляла исключительно чистая публика и местные дачники, конечно разряженные по праздничному. С левой же стороны, где был Кофейный дом Карла Ивановича Кессениха и знаменитый вокзал <…> была публика разнокалиберная и, по большей части, простонародие»[442].

Дорожка, именовавшаяся в обиходе городской, находилась в «старой» части парка, полагалось на ней «гулять тихо». Если кто вздумал пройтись по ней с гармошкой, городовой отправлял того в «пейзажную» часть парка – «тут ходили деревенские парни толпой, играли, пели, притаптывали, выгибались».

Первого мая 1893 г. «правая сторона парка около дворца и беседки была свободна от разносчиков. По аллеям ея прогуливалась публика, не решившаяся идти в толпу созерцать народныя увеселения»[443]. Через четыре года «чистая публика» показалась только к шести часам вечера («роскошные экипажи, богатые костюмы, резко выделялись среди этой общей пестроты»), но «в самый водоворот гулянья не входила, а кружилась по большой боковой аллее»[444].

К тому времени во время гуляния появилась и третья «дорожка». Она называлась «копорской». «Эту дорожку было видно издалека, потому что копорки выходили в розовых, желтых, зеленых платьях, а на юбках нашивали по пяти воланов. Тогда юбки были до земли, и получалось очень пышно и пестро. На городской дорожке над копорками смеялись, и они гуляли сами по себе»[445]. Другой современник, напротив, писал, огородницы-копорки, устраивавшие свои «хороводы с пляской и притоптыванием», были предметом ухаживания различных «кавалеров»[446].

«Дядя Митяй», он же Дмитрий Дмитриевич Тогольский, считал, что гвоздем ектерингофских гуляний, «перваго Мая в особенности, всегда было наше столичное купечество, их сынки-новожены, невесты и женихи и, наконец, свахи. Богатые наряды, тысячные рысаки, экипажи вереницами, среди которых и наемные рыдваны, с компаниями по восьми душ на пару лошадей. Бесконечной лентой протягивается такая процессия, охватывает кольцом Екатерингофский парк и так совершает несколько туров и затем, к вечеру, разъезжается по всем направлениям столицы. <…>

В семейных купеческих домах, где есть дочери невесты, сборы в Екатерингоф составляют целое событие. Экипаж, конечно, нанимается за неделю, все же остальное, наряды и прочее, заготовляются накануне. Свахам в этот день хоть растянись, работы по горло, а главное, всем угодить надо. <…>

Купеческие невесты переживают в этот день не только волнения и тревоги, но и более роковое – судьбу…»[447].

С 1865 по 1910 г. в «Петербургском листке» было опубликовано 12 материалов, непосредственно связанных с первомайским гулянием в Екатерингофе. Пять публикаций – под псевдонимами, которые использовал Д.Д. Тогольский – «Дядя Митяй», «Д», «Д. М.». Печатался Тогольский также в «Осколках», «Стрекозе», «Шуте», «Колокольчике».

«В Екатерингоф на резине» Дмитрия Тогольского: «Купец Печенкин, собираясь с своей молодухой-женой в Екатерингоф лето встречать, приобрел в Апраксином рынке, так называемую, случайную коляску на резиновом ходу. Лошади у него были нарядныя, а кучер с графскаго двора, от последняго места. Говорил жене: „Милая, сокровище мое, мы теперича с тобой какому угодно герцогу нос утрем“. Жена: „В Катерингофе увидят, скажить – алистократы чубаровские“. „Ноне, голубка моя лединистая, у кого денег за голенищем накладено тот тебе и господин, и алистократ“. Жена было предложила посадить в купленную двухместную карету также папеньку с маменькой, „баушку“, тетеньку Прасковью и дедушку Власа. „Нельзя, моя милая, на всех потрафлять. Было время и дедушка Влас в экипажах с вилами ездил, когда огородником был. Наша натуральность повыше сортом будет, а впереди у нас генералы в родне будут“»[448].

В самый первомайский день купеческие «дочки готовят наряды <…> Мать и отец степенно беседуют, мальчуганы-дети примеряют новыя пальтишки и шляпы. На кухне готовится поспешно праздничный обед и кучер осматривает и чистит свой кафтан»[449].

Первого мая «любители каше-шантанных развлечений отправятся, по старой привычке, открывать „Демидрон“ <…> Купечество по недавно заведенному обычаю отправится в Екатерингоф», а столичные гурманы помчатся к «Контану» (1888 г.)[450].

В 1840-е гг. «дача была достоянием людей со средствами, а в купеческом быту ею очень мало пользовались и люди состоятельные». Екатерингоф (как и Крестовский остров) являлся одним из тех мест, куда по воскресным и праздничным дням приезжали купеческие семьи, не имевшие дачи. «Делалось это так: пекли дома пирог, забирали с собой закусок, самовар, чай, сахар, посуду <…> и всей семьей, с двумя перевозчиками, отправлялись пить чай „под елки“. По приезде ставили самовар, располагались на ковре, пили, ели. Возвращались домой в сумерки»[451].

По воскресным дням в Екатерингофе «под чай» и «хор полковой музыки» смотрели «спуски» воздушных шаров, слушали «песельников». Под вечер, зайдя в «Избы» «по рублю с особы», смотрели «разныя увеселительныя представления при музыке для удовольствия почтенной публики»[452]. По завершении гуляния устраивались «блистательныя фейерверки».

А больше для русского купца 1840-х гг. в день летний воскресный и не надо было. В театр с семейством он выезжал зимой и осенью. Причем при выборе пиес заботился, «чтоб это была какая-нибудь ужасная, пользительная трагедия или другая какая-нибудь штука, только понятливая и разговорная, в коей бы можно было видеть руководство к различным курьезным чувствиям». Опер купец не любил, ибо за музыкой «не разбирает слов арий». Также не жаловал и балет, потому что в нем «ахтеры словно немые и до многого в их сентенциях не доберешься»[453].

Вот и сидели «под елками» Екатерингофа, отгоняя комаров, Вакх Онуфриевич и Акула Герасимович, с семействами своими, глядя на разложенные вина, водку, копченую ветчину, колбасы, кулебяку, телячью ногу и сладкие пироги. В ожидании Сысоя Псоича. Вместе с Фетиньей Федотовной.

1860-е гг., из воспоминаний «старого купца»: «На открытых колясках с новою упряжью, с сытыми рысаками выезжало в Екатерингоф купечество.

„Сам“ Кит Китыч сидит это в коляске в цилиндрете, в зубах, хоть и не курит, а сигару Упмана „коммерсиаль“ держит, – десять рублей десяток, на левой руке перчатка, а с правой перчаткой он разсуждает. Рядом с ним благоверная в настоящей турецкой шали… а на голове у нее шляпка с крылом от настоящаго ворона-петеля, с бантом в семи аршин николаевского шелка. Напротив сидит нянька Евпраксия в вологодской косынке, на коленях у нея младший любимец Сашуха <…> а слева дочь на возрасте Елена, умеющая по французскому сказать: „Папье-маше!“»[454].

Примерно к этому времени можно отнести упоминание Ф.М. Достоевским факта «ужасной оргии в Екатерингофском вокзале», устроенной компанией Парфена Рогожина (как известно, на другой день «после Екатерингофа» Настасья Филипповна «бежала, исчезла»).

То, что часто для купеческой компании ужин плавно перетекал или заканчивался оргией, имело несколько причин. И одна из них заключалась в установившейся (еще в 1840-е гг.) последовательности выпивания алкогольных напитков (об объеме – вопрос отдельный). Начинали с пунша. Затем – французское шампанское. И все это полировали «ерофеичем». Приносили закуски, под которые ритуал пития повторялся.

Картина утром. Проснувшись, потирая лоб [«ну, знамо дело, со своими дрызнули так средственно, не очень, чтобы очень], «В Екатерингоф собираются (из купеческого быта»)[455], купец сначала выпивал огуречного рассола, затем вставал и, помолясь перед образами, входил в столовую. Там пил чай «до трего поту». Отдав распоряжения, выпивал солидную красулю, закусывал и ложился спать, веля разбудить себя в полдень.

Московский же «купец на гулянье с семьею тих, как рыба, и кроток, как мокрая курица; иногда он, на время, отстает от своей семьи и входит в растеряцию, куда его утащит какой-нибудь встретившийся ему знакомый кутила. Тут сей час давай шампанского и цыганок <…> Во время прогулки в роще семейство купца то погуляет, то покушает чего-либо из привезенных яств; сверх того, папенька покупает детям апельсины, грецкие орехи и вяземские пряники, наконец, покушают еще в последний раз и едут домой»[456].

Первомайское гуляние 1871 г. было еще «весьма многолюдно, и множество пешеходов месило жидкую грязь дорожек и лужаек… любуясь проезжавшими купчихами, купчиками и разряженными „камелиями“ средней руки»[457].

Нет сведений, что в Екатерингофе была «Моментальная фотография». А то бы и там мог состояться диалог, подобный из сценки «Моментальный снимок» Д.Д. Тогольского.

Увеселительный сад в Петербурге. Павильон с вывеской «Моментальная фотография». Купец-муж и купчиха-жена любуются выставленными на витрину снимками. Среди изображенных находят знакомых:

«– Гляди, никак это Катерина Андреевна! – указывает купчиха.

– Она, верно! Вона, пятно на лбу. Супруг ей припечатал»[458].

По прейскуранту «общедоступной фотографии» тех лет, сняться можно было на темном или белом фоне или оказаться «раскрашенным». Или получить «кабинетный портрет». Самыми дорогими были «сartes de fete» – 1 руб. 50 коп за дюжину.

Давно, еще в XVIII столетии, ушли со столичных петербургских рынков «люди старого леса», доживали лесковские «люди древнего письма», старели с годами тогольцевский купец Увар Уварович Бородачев и держатель рынка, вдовый купец Акиндин Власьевич Стопудов. На смену им шли сыновья, мечтавшие, заполучив такой капитал, «как у Акиндина», махнуть «первым нумером в заграничныя страны для полировки понятий»[459].

Проезжавшие же по Екатерингофу купцы тоже, верно, из тогольцевских: Лука Тихонович Посудников, Саватий Елизарович Бойцов, Никифор Купидоныч Долбунов, Евграф Парфенович Налимов, Илья Агафонович Сиволдаев…

1902 г.: «Гремит музыка на каруселях, по главной аллее изредка проезжают извозчичьи экипажи с упитанными купеческими невестами и маменьками. Нет и в помине того былого веселья, которое наполняло Екатерингоф 1-го Мая»[460].

К 1914 г. в Нарвской части располагалась четверть всех столичных огородов. Рядом с парком огороды существовали в Волынкиной деревне, частью по южной набережной Обводного канала, в районе Бумажной улицы, островками в районе Нарвских ворот. «Черную» работу на огородах, начиная с февраля месяца, выполняли выходцы из Старорусского уезда Новгородской губернии и частью Петербургской, чаще всего пожилые крестьянки и на две трети вдовы, – «копорки».

Еще одна особенность начала ХХ в.: во время гуляний сезонные рабочие «не мешались» с «коренными» фабричными. «Они даже и в Екатерингофский парк выходили своей губернией: один на тальянке наигрывает, другой поет, третий приплясывает, остальные валом сзади идут. Они если и раздерутся, так промеж себя»[461]. Но ели и закусывали одинаково, «вследствие этого, весь парк всегда усеян остатками пищи, бумагою, окурками»[462].

В парке стояли лари с коленкоровыми вывесками «Гарячие кавришки», «тут же на керосинках» выпекались вафли[463].

Первого мая 1891 г. «жанровых картинок хоть отбавляй. На почве, только освободившейся от снега, сидели в кружках за водкой в самых „живописных“ позах чуйки и армяки, звуки гармоний, балалайки, чоканье со стаканом водки в руках, все это слилось вместе. <…>

В сумерки картина гулянья совершенно изменилась. Небольшое количество бывшей чистой публики уехало.

Там и сям „отдыхал“ в объятиях морфея мастеровой люд»[464].

Через шесть лет первого мая в Екатерингофском парке «на полянах возседали за бутылками и яствами пирующие, снявши сюртуки; становилось жарко, винные пары ударяли в головы пьющих, разговоры делались оживленней и развеселившиеся даже в пляс пускались. <…> Со всех сторон парка установились лари. <…> Продавали тут же на открытом воздухе горячий чай, довольно сомнительнаго цвета; выставлены были громадныя бочки с пивом. Торговля шла бойко. <…> Мальчишки предлагали гуляющим цветы и конверты „счастья“, только за одну копейку.

В „платной“ части парка народу было также много. На открытой сцене упражнялся „единственный в своем роде“ геркулес г. Мюль; он швырял гири, поднимал тяжести, за что зрители награждали его за „искусство“, аплодисментами».

В этот день в театре «русской драматической труппой» режиссера М.И. Чернова была представлена «Женитьба» Гоголя и «Двумужница» князя А.А. Шаховского, «но артисты, вероятно на радостях по случаю открытия, играли уж больно „весело“»[465]. Был также дан «большой дивертисмент» и устроены «танцы для публики».

В праздничные дни театр работал с часа дня, в будние дни – с шести часов вечера. Заканчивались представления в полночь.

В начале мая 1894 г. столичный градоначальник поручил приставам «обязать подписками содержателей» летних увеселительных заведений и садов оканчивать театральные представления на закрытых сценах к 12 часам ночи, «промедление» допускать не более чем на 15 минут и на 30 минут – при постановке на сцене в первый раз 4– и 5-актной пьесы.

Описывая гуляния «до обустройства» Екатерингофа[466], относительно их «музыкального оформления» М.И. Пыляев отметил: выводили мелодии дворовые музыканты, а поклонники веселящих питей танцевали под аккомпанемент пастушеского рожка. Одновременно привел и следующий факт: «Перед палатками плясали и пели песенники-цыгане в белых кафтанах с золотыми позументами». Нигде более в описаниях екатерингофских празднеств со второй четверти XIX в. пение и пляски цыган мне не встретились.

В воскресные дни с 28 июня по 9 августа 1824 г. в Екатерингофе звучала военная музыка – ее исполняли музыканты Староингерманландского и Старого Петровского пехотных полков.

Приказом столичного обер-полицмейстера генерал-лейтенанта Анненкова от 28 апреля 1862 г. надлежало в продолжение лета «посылать, по очереди, в Летний Сад и Екатерингоф, по воскресным и праздничным дням, по 80 человек полковых музыкантов, с выдачею им за каждое гулянье по 30 к. сер. на человека»[467].

В 1850-е – начале 1860-х гг. с четырех часов дня «в Екатерингоф на горках и иногда у дворца Петра I и при самом въезде в Екатерингоф были расположены военные музыканты Гвардейских пехотных полков. У самого же дворца, на полянке был отряд солдат с ружьями в походной форме от одного из Гвардейских пехотных полков, под командою офицера. Солдаты когда являлись ко дворцу, то вскоре становили свои ружья в козла и находились тут до 9 ч, т. е. до окончания гулянья. Во все время гулянья играли военные оркестры; при въезде в Екатерингоф Государя со Свитою играли народный гимн (Боже Царя Храни) а после зари, пробитой караулом солдат у дворца Петра I <…> караул, так и музыканты расходились»[468].

В 1885 г. фейерверки в общественных садах заменили выступлениями военных музыкантов.

До 1901 г. «хоры военной музыки» назначались по списку дней народных гуляний, представлявшегося на высочайшее утверждение. Затем Управа предложила свой список летних дней гуляний «с музыкою». Они пришлись на дни рождения и тезоименитств Николая I и его супруги, в Троицын и Духов дни и 1-го мая в Екатерингофе, Летнем и Александровском садах, Александровском парке, на Елагином и Каменном островах. Все хоры, насчитывавшие по 30 музыкантов в каждом, командировались в сады за счет отпускаемых Думой и Управой сумм, из расчета 50 коп. на каждого музыканта.

Зимой 1902 г. исполняющий должность коменданта Санкт-Петербурга предложил Управе «войти в городскую Думу» с докладом об увеличении оплаты военным хорам музыки за игру в городских и других садах до 30 руб. на каждый хор. При этом комендант просил принять во внимание продолжительность игры и расходы на доставку пюпитров, части музыкальных инструментов, «нот, шинелей музыкантов на случай дождя» и порчу нот «во время дурной погоды»». Кроме этого, Крылов пояснил, что нижние чины, прибывая в сад, после «дальнего перехода» по городу, «принуждены играть стоя в течение четырех часов и не имеют возможность отдохнуть», а потому также просил завести в садах «особыя для музыкантов скамейки»[469]. В Екатерингофском парке требовалось устроить для отдыха музыкантов в антрактах 4 скамейки. По рапорту городского садовника Визе, стоимость одной скамейки, длиной 4,5 аршина, на 3 железных ножках, составляла 16 руб.

Согласно постановлению Думы и распоряжению столичного коменданта (1902 г.), хоры «обязаны» были играть с 1 мая по 20 июля с пяти до девяти часов вечера, с 20 июля по 1 августа – с четырех до восьми часов вечера и с 1 по 30 августа – с двух до семи часов вечера[470].

Говоря о музыке в Екатерингофе, следует учитывать, кто о ней «рассказывает». Современник в своих воспоминаниях просто констатировал: в Кофейном доме «на эстраде пели и играли в своих национальных костюмах тирольки и тирольцы»[471]. Корреспондент столичной «Иллюстрации» придерживался формы «отчетной» заметки с места гуляний: 1 мая 1859 г. «особенных представлений не было. Замечены [были] только какие-то странствующие немецкие мальчики с гармонионами, под унылые звуки которых они распевали народныя плачевныя песни»[472].

Гораздо более информативными, особенно что касается музыки в Вокзале, являются публиковавшиеся в печати объявления.

Январь 1864 г.: «В продолжении всего зимнего сезона МУЗЫКАЛЬНЫЕ ВЕЧЕРА с балами будут даваемы по воскресеньям и средам. В прочие дни недели ежедневно играет музыка, поют песенники Грибова и играет машина-орган, играющая до 60-ти пьес»[473].

Арендатором Вокзала был В.Н. Егарев.

Судя по объявлениям, публиковавшимся в «Петербургском листке», самым музыкально-танцевальным и разнообразным был 1866 г.[474]

Арендовал Вокзал тогда уже С.К. Петров.

15 января, суббота. «БОЛЬШОЙ ПИКНИК». Начало в 9 часов вечера. Цена за вход 50 коп., «дамы безплатно».

16 января. «Музыкальный вечер с балом». Начало в 7 час. вечера, бала – в 10 часов вечера. При Вокзале устроены горы и каток, «на которых можно кататься во всякое время». Музыкальные вечера «в продолжения всего зимняго сезона даваемы будут ежедневно».

22 января. «Не в счет абонемента, в пользу инвалидов, дан будет НАРОДНЫЙ МАСКАРАД, при двух хорах музыки». Начало в 9 часов вечера. Цена – 1 руб. серебром «с персоны». «Зал будет иллюминирован разноцветными фонарями. Примечание. Желающие замаскироваться, могут получать костюмы, домино, маски и перчатки, от швейцара. Верхнее платье, галоши, сабли и трости отдавать швейцару».

29 января. «БОЛЬШОЙ ПИКНИК», «при большом хоре музыки. В антрактах будет петь хор русских песенников и труппа немецких певцов и певиц». Начало в 9 часов вечера.

30 января «и в продолжение всей сырной недели даваемы будут Музыкальные вечера с балами». Начало в 7 часов вечера. (В саду «Тиволи» всю сырную неделю выступал «хор военной музыки кавалергардского полка».)

5 и 6 февраля. «Оркестр бальной музыки», «оркестр еврейских музыкантов».

5 марта «дан будет НЕБЫВАЛЫЙ ПИКНИК, при двух хорах музыки».

1 мая, в воскресенье, «большой музыкальный вечер», в котором примут участие: хор военной музыки, оркестр бальной музыки, хоры цыган, «русских песенников» и немецких арфисток. «Сад будет иллюминован разноцветными фонарями». Цена за вход 50 коп. Начало в четыре часа дня.

15 мая. «Большой музыкальный вечер», с участием хора цыган Матвея Петрова, хора «тиролек» и труппы «русской и еврейской пляски». Цена за вход – 30 коп.

22 мая. «Музыкальные вечера будут даваемы ежедневно, вход безплатный».

Относительно цен в екатерингофских буфетах или ресторане в 1866 г. пока сказать ничего не могу. Но для примера полностью привожу небольшую заметку от 15 июня.

«Цены в Демидовском саду. Чай (очень низкаго качества) 60 к.; котлета 50 к.; микроскопический стакан глинтвейну 30 к. одна сардинка 10 к. <…> Против сада находится трактир „Кронштадт“, где теже продукты стоют впятеро дешевле»[475].

В том году среди «платной» публики популярностью пользовались живые фелнсбургские устрицы (на рынке – 75 коп. десяток), а также сыры: швейцарский, честер, голландский, вильчер, стильтон, подчис, бри, рокфор, корнолин и нешатель.

4 февраля 1867 г. «Петербургский листок» известил «высокопочтенную публику», что Вокзал в Екатерингофе «снял» от Распорядительной Думы в арендное содержание купец 2-й гильдии Евграф Иванович Бурмберг и что Вокзал открыт с десяти часов утра.

В 1868 г. объявлений, подобных тем, что публиковал «Петербургский листок» двумя годами ранее, по Екатерингофу нет.

Новый всплеск интереса к «музыкальному Екатерингофу» был связан с антрепренерством в Вокзале французской певицы Луизы Филиппо. По объявлению, в субботу 8 января 1872 г. в Вокзале, в бенефис артистки, предстояло увидеть «большое музыкальное представление в 3-х отделениях», в котором Луиза «исполнит во 2 раз ею составленное попурри на оперу Буфф, с участием труппы французских артистов, хора скандинавских певиц, хора московских цыган и оркестра музыки»[476].

Возможно, бенефис не состоялся, ибо почти через две недели было объявлено, что в Вокзале будет дан «чрезвычайный музыкальный вечер», в котором «в первый раз, по выздоровлении, примет участие артистка Луиза Филиппо и исполнит ею составленное «попурри».

В четверг 27 января (того же года) объявлялся бенефис Н.Ф. Наумова. И музыкальный вечер, «с великолепною иллюминациею, при двух оркестрах музыки, с участием г-жи Луизы Филиппо, всех французских артисток, артистов, хора московских цыган, хора скандинавских певиц, хора русских певиц, американскаго артиста Абул Аги и хора военных песенников лейб-гвардии казачьяго полка»[477].

В течение зимнего сезона 1872 г. в Екатерингофе состоялись «большие музыкальные вечера», «пикники с танцами». Официально танцы начинались в одиннадцать часов вечера.

Зимой следующего года организовывались в Вокзале «музыкальные вечера с участием французских и русских артистов».

Работали ресторан «под управлением» метрдотеля Лаванши, ледяные горы и каток.

В 1870-1880-е гг. у екатерингофского Вокзала были конкуренты, устраивавшие «музыкальные и увеселительные вечера», или «ежедневные большие вокально-инструментальные концерты». Вокзал «Озерки» в Шувалово, Кофейный дом на Каменном острове, сад Шухардина на углу Литейной и Пантелеймоновской улиц. С начала мая – Павловский вокзал, Михайловский манеж («большия весенния народныя гулянья»), сад «Аркадия», ресторан и зимний сад «Кинь-Грусть» (бывший «Ливадия») в Новой Деревне, сад «Бавария» на Петровском острове.

В последние годы существования Вокзала в нем играл оркестр под управлением Б. Свердлова.

Первого мая 1894 г. гуляние в Екатерингофе началось в первом часу дня. На особо устроенных эстрадах играл оркестр Александро-Невского батальона». Цена за вход в «общедоступный сад» В.Н. Егарева составляла 12 коп., цены за места «на открытых сценах» достигали 80 коп. – посетителем сада они были названы «крайне дорогими»[478].

14 мая 1895 г. в Екатерингофе состоялось праздничное гулянье. На сцене театра были показаны «Женитьба» Н.В. Гоголя и водевиль в одном действии «Беда от нежного сердца». Играл оркестр, «публика» зазывалась на танцы.

В последующие дни в Екатерингофе – «безпрерывныя увеселения с 1 ч. дня до 12 ч. ночи». В будние дни – с 6 часов вечера. Режиссер «увеселений» – С.А. Трефилов. «Ежедневно большия обстановочныя пьесы». Играли «Чародейку», «Ксению и Лжедмитрия».

Как играли, авторы газетных заметок оценивали по-разному: «Плох дивертисмент и слаба драматическая труппа, разыгравшая комедию Островского „Женитьба Бальзаминова“. За то очень хорошо и эффектно поставлена феерия „Конек-Горбунок“»[479].

Через два года в разных местах парка «играли шарманщики, при чем любимым номером являлась „Маргарита“ <…> Пел хор, ломались акробаты, дурачились клоуны и „нажаривал“ на гармонике г. Максимов, да гремел оркестр военной музыки».

20 марта 1897 г. Николай II «разрешил устройство» народных гуляний весной и летом в «высокоторжественные, табельные и воскресные дни», по списку: «в какие именно дни» и «какое гулянье и где». Из восьми мест гуляний в столичных парках «без раздачи призов, с командированием музыкантов» на Екатерингофский парк пришлось два: 1 мая и в Троицын день[480].

В Екатерингофе военная музыка начинала звучать с четырех часов дня. Но звучала музыка и другая.

Первого мая 1908 г. «каждый фабричный, или мастеровой человек, умеющий играть на гармонии, брал таковую с собою и „жарил“ немилосердно.

А какой репертуар у этих гармонистов: „Не велят Маше на реченьку ходить“, „С постоялаго двора я жене письмо писал“ уже не услышишь: „Как-уск“ играют, да польку „Франсе“, да другие танцы»[481].

Из воспоминаний Алексея Яковлевича Алексеева-Яковлева (1850-1939), записанных и отредактированных уже в ХХ в. Актер-любитель, режиссер, сценарист, драматург, художник, он являлся одной из видных фигур в истории русского народного театра.

Поступив в 1862 г. в 5-ю Петербургскую гимназию, Алексей Алексеев (Яковлев – его сценическая фамилия) несколько летних сезонов провел на даче Никифоровой в Волынкиной деревне. На той же даче один из флигелей снимал «маг и чародей» Александринского театра В.В. Самойлов. Приспособив одно из дачных помещений под зрительный зал, гимназисты играли любительские спектакли. Дебют Алексеева как актера-исполнителя состоялся в екатерингофском Вокзале, уже после окончания им гимназии. В последующем А.Я. Яковлев-Алексеев на Царицыном лугу (Марсовом поле) создал свой театр-балаган – «Развлечение и Польза», и руководил им почти двадцать лет. В начале ХХ в. был главным режиссером и заведующим театральной частью Петербургского попечительства о народной трезвости. Ставил одноактные пьесы, водевили, феерии, оперы, массовые инсценировки под открытым небом. В 1915 г. на «Выставке памятников русского театра» в Петрограде экспонировались его многочисленные эскизы декораций и костюмов. В 1918-1919 гг.

принял участие в организации «уличных политических карнавалов», помогал в устройстве летнего театра на Каменном острове. По подсчетам самого Алексеева-Яковлева, с 1870 по 1923 г. им было осуществлено свыше 350 постановок (из которых около ста – оформлены по его эскизам и макетам)[482].

Первого мая «на двух главных аллеях парка в разных концах гремели назначенные по наряду полковые оркестры в парадной форме и хоры военных песенников, тоже в ярких мундирах. В этот день открывался „Екатерингофский воксал“. <…> На одной из центральных площадок парка была устроена крытая эстрада, на ней в воскресные и праздничные дни вечерами играл военный оркестр, затем выступал хор полковых песенников. Но для платной публики по соседству существовал „Екатерингофский воксал“ <…>. Он посещался главным образом приезжавшей из города публикой. С начала шестидесятых годов там антрепренерствовал Егарев, развлекавший публику дивертисментами, в которых главной приманкой являлся хор русских песенников под руководством Ивана Молчанова. <… >

На этой эстраде мне и довелось дебютировать в августе месяце 1869 года, выступив экспромтом, в порядке замены заболевшего артиста. Я исполнил Некрасовскую „Бурю“… „Как яблочко румян“ и „Знатный приятель“ Беранже, а затем две-три вещи Гавриила Жулева, закончив его обличительными куплетами „И поспать-то не дадут!..“, как раз тем летом переделанными для меня.

Егарев тотчас вызвал меня в контору. Я впервые увидел его… Высокого роста, массивный, с полным бритым лицом, в широком и длинном, по моде, пальто нараспашку, в лоснящемся цилиндре, сдвинутом на затылок, Егарев восседал у распахнутого окна за чайным прибором <…>

– Очень рад, – сказал он, гнусавя и не глядя на меня. – Так вот-с: поменьше стихов и побольше куплетов!.. <…> Так вот-с: по пять рублей с концерта-с…»[483].

Пояснения к отрывку.

Василий Никитич Егарев взял Вокзал в аренду сроком на четыре года, с ежегодным платежом в доход города 2700 руб., по контракту, заключенному с ним Распорядительной Думой 10 октября 1862 г.

Однако уже в начале нового календарного года В.Н. Егарев неоднократно заявлял Думе о невыгодности содержания Вокзала за установленную контрактом цену. Плату стал вносить «неаккуратно». А в 1865 г. «оказался совершенно неисправным и, по его словам, несостоятельным к платежу помянутой аренды». И нашел в себе «деликатность» указать, что в связи трауром, объявленным в связи с кончиной наследника престола Николая Александровича и официальной отменой «увеселительных» мероприятий, гуляния 1 мая и на Троицу в 1865 г. «почти не было», и он понес убытки.

(Коллега Егарева арендатор Н.И. Кессених, по простоте своей, испросил «в вознаграждение за потери и убытки, понесенные в траурное время» продлить ему срок аренды Кофейного дома еще на четыре года)[484].

Распорядительная дума «нашла, что Егарев потерял всякое право на всякое снисхождение», и потому постановила следующее. Внесенный при заключении контракта В.Н. Егаревым залог зачислить в доход города. «В видах обезпечения Городской Казны от убытков…», описать «все имущество как находящееся на воксале, так и то, которое может оказаться ему, Егареву принадлежащим в квартире его и в содержимом им Демидовском саду… и все это имущество взять в полицейской присмотр».

Торги в Думе состоялись в июне 1865 г. Вокзал обрел нового арендатора.

Хор ярославского крестьянина Ивана Евстратовича Молчанова (1809-1881), созданный в конце 1850-х гг., состоял из военных и набранных среди солдатских детей дискантов. Баритон и автор ряда песен, Молчанов был солистом и регентом своего хора, выступавшего и в Павловском вокзале, и в «Эрмитаже» М.В. Лентовского и гастролировавшего по стране.

Гавриил Николаевич Жулев служил в труппе Александринского театра. С гимназистом А. Алексеевым познакомился на даче в Волынкиной деревне. Писал песенки и сатирические куплеты. Куплеты Г.Н. Жулева исполнял «царь куплетистов», «король куплетов сатиры и морали» И.И. Монахов.

Публиковался под псевдонимами в журнале «Искра». Соавтор пьесы «Петербугские когти», поставленной в Александринском театре в 1870 г. и продержавшейся на сцене целое десятилетие. Скончался 30 июня 1878 г.

В 1840-1850-е гг. известен был хор рабочих и работниц «табачного короля» В.Г. Жукова, «который, в кафтане городского головы, сам дирижировал певцами». Жуковцы «кочевали лагерем во время сенокоса на Екатерингофских лугах, сопровождая такую работу пением и плясками»[485]. Хор В.Г. Жукова выступал и в других увеселительных садах и парках (например, в «Заведении минеральных вод» И.И. Излера), на народных гуляньях.

То, что жуковские работники и работницы умели петь, отчасти объясняется следующим фактом. В 1840 г. Жуков на своей табачной фабрике лично написал «распорядок работы»: все работы начинаются молитвою в 6 часов утра, заканчиваются в 8 часов вечера также молитвой «и пением какого-либо церковного песнопения или народного гимна о здравии и долгоденствии государя императора»[486].

Хор из рабочих окрестных фабрик составлял престарелый Герасим Васильевич Громов (умер в возрасте 92 лет в 1910 г.). Девушек с заплетенными косами наряжал в сарафаны, мужчин – в поддевки с красными кушаками. Однако гонорара не платил. Слушатели бросали «за голоса» в круглые шапки певцов, кто сколько мог, копейки по три или пять.

В конце 1890-х гг. в первомайском Екатерингофе «на открытых эстрадах фабричные, парни и девицы, водят хороводы, составляют хоры песенников и песенниц, причем поют исключительно такие деревенские песни, которым и конца нет по заунывности и протяжности напева <…> В более уединенных местах парка чистый мастеровой заводит танцы под гармонику. Вальсы, польки, кадрели откалываются танцующими с полным ожесточением. <…> Для более эстетических удовольствий в такие дни здесь играет по наряду от гвардейских полков несколько оркестров военной музыки, но и этому удовольствию сильно досаждает пиликанье тысячи гармоник»[487].

Перед вторым отрывком из воспоминаний А.Я. Алексеева-Яковлева – предварительные пояснения.

«Панорамы» – отдельные постройки, в которых демонстрировались различные виды городов и местностей Европы и других континентов; были переносные косморамы (раек) – квадратный в плане ящик (ящик-тележка) с двумя увеличительными стеклами (в них смотрели). Внутри ящика на валике были накручены склеенные в виде ленты картинки. Владелец райка, раешник, показ сопровождал пояснениями («присказками»). Кукольник («петрушечник»), чтобы придать произношению резкий, визгливый тон (каким разговаривал Петрушка), клал под язык две костяные пластинки, внутри них была закреплена узкая ленточка из полотна. До 1897 г. в день Вербного воскресенья у Большого Гостиного двора организовывался мелочный «толкучий рынок». «Тещин язык» – свистулька, из которой вытягивался змеевидный бумажный язык и свертывался обратно. Сергачский уезд Нижегородской губернии славился дрессированными медведями на всю Россию. Только в самом Сергаче в 1887 г. «ученых» животных насчитывалось до ста. «Водить медведей для забавы народа» в Петербурге запретили в 1866 г.

«Вереница экипажей, собственных и наемных, с одетыми по-весеннему седоками тянулась… вокруг всего Екатерингофского парка и по его центральным аллеям. <…>

На лужайках вертелись карусели, раздавались присказки „панорамщиков“, кричали, нарочито гнусавя „петрушечники“, щелкали выстрелы у стрельбищ, шла бойкая торговля разнообразной мелочью, как на „вербе“, – пряничными „сердцами“, „тещиными языками“, вафлями, пышками… Катались с деревянных гор, захаживали в „рогожные балаганы“, где… дивертисментные программы, шли беспрерывно.... То там, то здесь собирались посмотреть представление „сергачей“… Так в то время называли „медвежатников“, т. е. бродячих поводырей с учеными медведями… Промыслом этим большею частью почему-то занимались выходцы из Сергачского уезда Новгородской губернии <… >

Кружки, собиравшиеся вокруг „сергачей“, либо вокруг „рылейщиков“, т. е. мальчуганов с дрессированными хорьками или белыми крысами, не возбуждали внимания, но не то если где-либо на травке, подальше от аллеи, соберется кружок фабричных, да еще, скажем с книжками – тотчас тут как тут объявится полицейское начальство и гаркнет: „Разойдись!.. Траву не мять!..“ <…>

Празднично, нарядно приодевшийся воздухоплаватель, отрываясь от земли, осыпал присутствующих цветными конфетти или полевыми цветами, смотря по времени года. В качестве воздухоплавателя в Екатерингофском парке в конце шестидесятых годов с успехом подвизался Василий Егоров, известный гимнаст-канатоходец.

Но вот оркестр играет вечернюю зарю. Светлым майским вечером шумная толпа неспеша расходится восвояси. Весеннее первомайское гулянье в Екатерингофе закончено.

Так происходило традиционное гулянье в Екатерингофском парке, и после его открытия, в течение всего лета, главным образом… по субботам и воскресеньям, окрестные жители Нарвского и Коломенского районов ходили в парк на прогулку»[488].

Писатель Г.Г. Белых (1906-1938), основываясь на воспоминаниях о жизни своей и своих ровесников-подростков до 1917 г., назвал одну из глав своей книги «Бои в Екатерингофе»: «Вечером в Екатерингофе бывают гулянья. В облупившейся, кособокой раковине военный оркестр играет разухабистые польки и меланхолические вальсы. Наезжают торговцы с мороженым, с яблоками, с пряниками.

Под унылое подвывание шарманки крутится сверкающая карусель. Вертят ее мальчишки за гривенник в день. На эстраде ежедневно из года в год – матчи французской борьбы. Сухощавый арбитр в мешковатом фраке после каждой пары резким петушиным голосом объявляет:

– Чемпионат французской борьбы. Третья пара. Чемпион острова Ямайки – непобедимый борец Красная маска и чемпион России Якуба Тарапыгин.

Затаив дыхание, следят зрители за борьбой. Борцы пыхтят, хлопают друг друга по жирным ляжкам вяло и нехотя.

Одним концом парк выходит на широкую грязную речку. Там густо плавает тяжелая, отливающая красной медью нефть, стоят пришвартованные к берегу буксиры и баржи.

На берегу отдыхают путиловские и портовые парни. Развалившись на чахлой траве, пьют водку, закусывая колбасными обрезками. Захмелев, пляшут и поют песни»[489].

1842 г.: «Если, однако ж, кончилось гулянье, зато еще не кончился праздник. У всех, живующих на улицах, ведущих к Екатерингофу, в этот день, или, лучше сказать, в этот вечер, назначаются собрания, приглашаются гости, на перепутье, на чашку чаю. После гулянья устроиваются партии в преферанс, музыка Французскаго кадриля приглашает к танцам, и таким образом, за зимними увеселениями, молодежь сознается, что еще рано было нам встречать лето 1-го Мая!»[490].

1850-е – начало 1860-х гг. «Вечером, часов около десяти русский человек пустился в пляс по травке, затянул песенку и с гармоникою в руке побрел – только кажется не домой. И на другой день, пожалуй, не очутится дома»[491]. «По возвращении Государя и Всей Царской фамилии из Екатерингофа гулянье почти прекращалось. Экипажи уже уезжали и только некоторыя оставались до окончания гулянья, т. е. до 9 часа вечера»[492].

Последняя цитата из воспоминаний современника взята не случайно. По причине, что упоминается приезд первого мая на гулянье в Екатерингоф царя. Дело в том, что в газетных публикациях о гуляньях первого мая пока найдено только одно упоминание: «Некоторые из особ императорской фамилии проехали два раза»[493]. В «Петербургском листке» 1864-1870 гг. (и позднее) какого-либо упоминания о пребывании на гуляньях первого мая даже «особ императорской фамилии» не встретилось.

В 1870-е – середине 1890-х гг. после ухода военных музыкантов, исполнивших зорю и «Коль славен», сначала уезжали экипажи, а за ними покидала парк основная масса гуляющих и торговцев. Остававшиеся шли в Кофейный дом или Вокзал. Если кто жил на Петергофском шоссе, то около Путиловского завода находилась загородная гостиница «Марьина Роща».

В начале 1870-х гг. после одиннадцати часов вечера там звучала «музыка и хор песенников под управлением Молодцова и Грибова». К 1880-м гг. у завершающих свое гуляние в Екатерингофе появилась традиция перемещаться в те увеселительные сады (например, в Демидов сад на Офицерской лице), где в тот же майский день проводилось открытие сезона. Часам к десяти вечера парк принимал, как писалось в газете, свой «обычный вид»[494]. Увеселительный сад В.Н. Егарева закрывался в полночь.

В конце 1890-х гг. «ближе к закату», после ухода музыкантов парк оглашался «песнями и гармониками». И усиленный наряд полиции с трудом просил публику «расходиться по домам».

Но дамам еще предстояло – особенно в осеннее время – благополучно дойти из парка до дому. Еще в сентябре 1892 г. градоначальник опубликовал следующее «объявление», сославшись на заявления лиц, «заслуживающих полнаго доверия»: «В сумерки и позже вечерами порядочным женщинам невозможно выходить на улицу без провожатых, не рискуя подвергнуться неприятностям со стороны разных лиц, иногда вполне прилично одетых, которые в это время разгуливают по улицам, как видно, только для производства беспорядков»[495].

Кратко еще о двух аспектах.

В Петербурге езда на велосипедах была запрещена в Летнем саду и на Елагином острове, а в «дачных местностях» и в «пригородных участках» дозволялась, без номерных знаков и «установленных билетов», но с соблюдением правил, предписанных для движения велосипедов по городским улицам. «В местах большаго скопления публики или экипажей надлежит сойти с велосипеда и провести его в руках». Группа велосипедистов могла насчитывать не более трех человек. Воспрещалось ездить на велосипедах или «проводить их в руках» по тротуарам улиц и пешеходным дорожкам в садах, скверах «и других местах». В середине 1870-х гг. в Петербурге можно было купить самокаты для взрослых («американския самобежки»), на которых можно развить скорость 25 верст в час, и детские самокаты.

О том, что велосипедисты-частники (кроме участия в организовывавшихся гонках по центральной аллее) и лица на самокатах допускались в Екатерингофский парк, сведений пока не найдено.

Второй аспект.

«С наступлением весны, вновь стали появляться, особенно в парках и на улицах, служащих для сообщения с увеселительными заведениями, лица, которыя проезжающим в экипажах, а равно и пешеходам, крайне назойливо предлагают цветы в букетах, при чем, в случае отказа в покупке, позволяют себе иногда произносить дерзкую брань.

<…> вновь подтверждаю гг. приставам установить строгое наблюдение за тем, чтобы торговля цветами на улицах производилась только лицами, получившими на то особое разрешение и снабженными… установленными номерными жестянками»[496].

И историки, и краеведы сходятся во мнении, что ежегодное народное гулянье первого мая в Екатерингофе учредил Петр I: «Чтоб гуляли в Катерингофе и в городе» (1718 г.).

«Разбив Екатерингофский лес на прямые аллеи, осушив оныя глубокими рвами и прудами, и устроив зверинец, Петр учредил в нем народное гулянье на судах, и всякий раз щедрою рукою угощал всех, приезжавших туда в шлюпках. С тех пор у Петербургских жителей ввелось в обыкновение, весну, то есть, 1-е Мая, встречать в Екатерингофе, несмотря на то, что место сие не представляло никаких сельских прелестей», – изложил свою версию в 1828 г. академик Академии художеств П.П. Свиньин[497].

Версия 1886 г.[498] Обычай праздновать «маевку» – польский (maiowki). Почти одновременно «маевка» привилась в Москве и Киеве. В Москве она справлялась в Сокольничей роще. «Сюда выезжал царь с царицею, детьми, боярами и сенными девушками». В роще с раннего утра разбивались палатки. «Тут шли веселые забавы, медвежатники показывали фокусы». «Девушки водили хороводы, а парни показывали свою [удаль] в борьбе и лазаньи». Первого мая чтилась память пророка Иеремии.

В Грузии с днем первого мая соединено воспоминание о «знаменитой и богобоязненной» царице Тамаре, бывшей замужем за сыном Андрея Боголюбского.

По мнению П. Снегирева (1837 г.), первомайское гулянье служило для русских переходом от весенних праздников к летним.

Первые отечественные этнографы и краеведы делили народные праздники на «старые» (уходящие корнями в языческие времена) и «новые». Упомянутый П. Снегирев отнес гулянья 1 мая на Руси к «новым праздникам», ссылаясь на предание, что первомайское гулянье (Meye-tag), или Немецкие станы, было заведено на Москве при царе Алексее Михайловиче жившими в одноименной слободе немцами. В Германии (и Дании) празднование 1 мая (Maietag) сопровождалось веселыми песнями вокруг майского дерева – березы (Maipole, Maien), ездой ватагами на лошадях с зелеными ветвями в руках или на шляпах, что называлось привозить лето на конях в село[499].

Есть точка зрения (современных авторов), что название Немецкие станы (столы) пошло от пленных шведов, поселенных Петром I недалеко от Сокольничьей рощи; другие полагают, что 1 мая Петр I, по указанию которого была прорублена в роще просека (современный Майский просек), устраивал в Сокольниках для иностранцев праздничные застолья.

Если так, то екатерингофское первомайское гуляние было введено Петром I по подобию гуляния в Сокольниках.

Первое мая в Сокольниках для москвичей означало открытие первых загородных гуляний. Гулянием на Семик в Марьиной роще заканчивались большие, «годовыя гульбища».

«Не побывать первого мая в Сокольниках… не полюбоваться этим первым весенним праздником – да это бы значило лишить себя одного из величайших наслаждений в жизни», – писал М.Н. Загоскин (1848 г.)[500].

«Забавный обычай обманывать перваго Апреля перенесен на Русь Немцами, которые в 1700 г. сделали из етаго первое представление в Москве»[501].

С.П. Жихарев так описал свое посещение Сокольников 1 мая 1806 г.: «Вчера прошатался целый день на гулянье в Сокольниках и видел почти всех знакомых. <…> В палатке главнокомандующего было пропасть гостей. <…> Поезд графа Орлова так же был наряден, как и в прошлом году. <…>

В палатке Е.Е. Ренкевича [рязанского помещика. – В. Х.] дым коромыслом: весь город, начиная от губернатора и обер-полицмейстера. <…> Кушают мороженое, пьют шампанское и закусывают бисквитами. Не токмо всякому приходящему, но и мимо идущему предлагается чашка чаю, рюмка вина или какое-нибудь лакомство»[502].

Через полвека С.П. Кораблев отметил особенность подготовки к 1 мая москвичей, которая станет таковой и у петербуржцев. «Первое мае занимает москвичей очень и очень задолго до гулянья: другой или другая готовятся целый месяц к этому дню, расчитывая непременно блеснуть в гуляньи, затмить, елико возможно, соперник соперника, соперница соперницу… В этом эгоистическом стремлении все играет важную роль: мантилья, бурнус, платье, шляпка с одной – и пальто, сюртук, жилет с другой стороны, т. е. все принадлежности господствующаго вкуса или безвкусия одежды; а нето, просто угощение на славу своим друзьям, приятелям, – не говоря об экипажах и лошадях, как предметах капитальной важности. <…>

Вот, например, мать семейства, прибывшая с двумя, тремя дочками-невестами. Нельзя чтоб она не должна была позаботиться о том, чтобы ея дочки были в обновах и гуляли на Первом-мае как обшиточки. <…> Надобно искупить платья, шляпки, мантилья, зонтики, не касаясь еще других, не столь видных принадлежностей туалета»[503].

«Предисловием к гулянью» был первый чай. Так назывался непродолжительный отдых у Сокольнической заставы («куда не обернись, все скамейки заняты, все деревья, дающия тень, окружены сидящими»). Затем москвичи и гости Первопрестольной проезжали или проходили еще шагов 400-500. И вступали в Сокольники.

«По изгибающемуся шоссе кружатся экипажи, а на боковых дорожках теснится пешая публика. Этот первый пункт гулянья, отличающийся уже теснотою, вращается около пышных палаток знати, хора полковой музыки и опять суетящихся по сторонам самоварниц… Здесь чопорно и чинно прохаживаются гуляющие… Палатки составляют блестящий центр гуляния <…>

Перейдя через Яузу по „узенькому мостику“, картина меняется: «гулянье развертывается во всей красе во всю привольную распашку; здесь простой народ сидит, ходит… На правой стороне помещаются комедии, качели и необходимая принадлежность каждаго простонароднаго Московскаго гулянья – огромный бел-шатер, продовольствующий напитками; левее опять экипажи и луг. Тут, вокруг комедий, качелей и шатра прохлаждаются те, которые, кажется, всех веселее: энергический говор, песни, гармоники, возвещают на всю рощу их одушевление и веселость. Вот молодые мастеровые с их спутницами, уже, как говорится, на-веселе <…>.

Позади балаганов опять слышатся пение и гармоника, сопровождающия пляску. <…> Далее за лугом начинается опять роща – и это отдаленнейшая, уютная точка гулянья, удел, т. е. отдел тех, которые приехали на май семейно или дружескими компаниями. Опушка рощи уставлена экипажами, тележками, а гуляющие группами расположены в роще, слушая игру шарманок и пение цыган в антрактах угощения. <…>

Невидать только было хороводов, неслыхать хороводных песен, потому что оне составляют почти исключительное увеселение фабричных в Марьиной роще на Семик и праздничных гуляньях, нарочито там бывающих. Вообще, богатый и небогатый приехали на Первое-мая повеселиться, провести с приятелями время, или, как говорят, чайку напиться в свое удовольствие… <…>

Утомленные пешеходы потащились нога-за-ногу; экипаж и дрожки едут тихо при дремоте кучеров»[504].

М.И. Пыляев в «Старой Москве» перечислял типы палаток: турецкие и китайские (у знати), хворостяные («чуть прикрытие сверху тряпками шалаши»), а также шалаши и палатки («крытые нередко рогожей и лубком») трактирщиков и продавцов.

«Обыкновенное гулянье за городом в Сокольниках. <…> В рощах гуляли превеликия толпы народа; по местам разставлены были палатки, шатры, и играла музыка» (1815 г.)[505].

«Как-то у вас, а наше гулянье 1 мая было прекрасное. <…> Народу бездна, 5600 карет, а всех экипажей более 8000. Все было, однако же, порядочно» (1820 г.)[506].

«Сегодня гулянье в Сокольниках. Время бесподобное, жена где-то достала палатку, и мы везем туда детей и звали кое-кого выпить с нами чаю» (1826 г.)[507].

«Гулянье давеча было очень хорошо. <…> Множество было народу и экипажей, пускали небольшой шар, дети натешились, навеселились <…> Юсупов также обращал на себя внимание: он ехал в старинной карете, принадлежавшей князю Безбородко. Старо, а хорошо»[508], – писал 2 мая 1828 г. А.Я. Булгаков в Петербург своему брату Константину Яковлевичу (имевшему солидную дачу на Аптекарском острове).

Персонаж М.Н. Загоскина, Богдан Ильич Бельский, человек «не очень богатый», нечиновный, изучавший Москву, этот «неисчерпаемый рудник для каждого наблюдателя отечественных нравов», проделав 1 мая путь от Пресненских прудов до Сокольников не менее восьми верст, чуть ли не первостепенное внимание уделяет экипажам. Сам персонаж приехал на «весьма обыкновенных» лошадях. И отметил, что толпа ахает от удивления, глядя на четверню стоимостью в 10 тыс. руб. Особое внимание обратил на откидную карету, отличавшуюся «богатой английской упряжью», две «щеголеватые кабриолетки», красивый штуль-ваген. Полюбовался «патриархальной наружностью некоторых карет». Всеобщее внимание привлекла коляска – четверня «великолепных лошадей» с богатой упряжью («самый лучший экипаж из всего гулянья»). Проведя назидательную беседу с группой рабочих и двух девушек в телогреях по антиалкогольной проблематике, Богдан Ильич Бельский поспешил пораньше домой: по-немецки чинная езда сотен экипажей во время гуляния сменялась русской скачкой по дороге в город.

«Гулянье было прелестнейшее, только пыль ужасная. Я ездил один с детьми; нас затащил к себе в палатку Шепелев, у коего был весь бомонд. <…> Потчевание было превеликолепное, только как мало хороших экипажей! То ли бывало в старину! <…> Заметил я также то, что много было безобразных костюмов, особенно мужских; также посмеялись мы и над щеголихами»[509].

Общее Екатерингофа и Сокольников в следующем. Находились они у границ городов, имели дворцы (в Москве – деревянный Покровский дворец Елизаветы Петровны), почти одновременного (начало 1840-х гг.) в них началась отдача находившихся в ведении городов земельных участков арендаторам под постройку дач, появились медицинские учреждения, сады арендаторов («Сад Егарева» – увеселительный сад О.К. Брауна в Сокольниках)[510].

Как в Екатерингофе (с 1880-х гг.), так и в Сокольниках располагались медицинские учреждения (одна – совершенно «екатерингофского» профиля – Преображенская больница для душевнобольных).

Общее первомайских Екатерингофа и Сокольников было то, что гулянье служило поводом обновить непременно на людях наряды («самыя пышныя весенния обновы»), прогуляться, «чтобы видеть и быть видиму».

Адекватность оценки особенного екатерингофского и сокольнического гуляний зависит от учета разницы статуса этих мест и размеров их территорий.

Екатерингоф (кроме дворца) перешел в ведение столичного самоуправления в 1826 г. Сокольники были выкуплены московским самоуправлением в 1878 г., только после этого став общедоступным парком (с появлением в нем музыкальных беседок, открытых сцен, ресторанов, театра и т. д.). Размер Сокольничьего поля (на вторую половину XIX в.) равнялся примерно 1,7 км на 0,7 км. Территория нынешнего парка «Сокольники» более чем в 16 раз превышает территорию парка культуры и отдыха «Екатерингоф».

Екатерингоф и Сокольники отличали и нюансы. Так, в Екатерингофе пруды появились уже в петровскую эпоху, в Сокольниках – в конце XIX в. В Сокольниках до наших дней сохранился памятник петровской эпохи – корпуса бывшей полотняной фабрики, Екатерингофский дворец окончательно спалили в 1925 г.

В отличие от Сокольников, в начале ХХ в. в Екатерингофе не звучала симфоническая музыка (правда, в одной из заметок 1878 г. упоминается «оркестр г. Флиге», но вряд ли он был подобен тому, что играл в Павловском вокзале).

Но важнейшее отличие Екатерингофа и Сокольников вытекало из статуса городов. Санкт-Петербург был столицей. В Сокольниках только 1 мая 1867 г. московское купечество «удостоилось счастия» принимать Александра II, его супругу и их детей. Гуляния в Сокольниках не включали шествие – в Екатерингофе еще в царствование Александра II оно считалось главной составной частью гуляния.

Перед тем как огибная аллея эпохи Монферрана в парке – от Бумажного моста вдоль одноименного канала и Таракановки – получила название Молвинская улица, на планах Екатерингофа и дворовых участков в нем она называлась по-разному: дорожка, аллея, Екатерингофское шоссе, ездовая улица, проезжая грунтовая аллея.

Начало превращения дороги в Екатерингофском саду в улицу относится к 1840 г.

В тот год статский советник, бывший городской голова и поставщик деревьев и цветов в Екатерингоф во времена его переустройства Иван Васильевич Кусов и надворный советник, секретарь Думы Иван Семенович Стаханов обратились на имя военного генерал-губернатора П.К. Эссена с ходатайством об «отводе им земли в Екатерингофе под постройку дач».

Перечислять все многочисленные (и заслуженные) регалии Н.И. Кусова целесообразности нет, потому укажу только, что на 1846 г. он состоял в одиннадцати ведомствах, занимая 36 должностей.

В конце ноября П.К. Эссен направил в Думу свое «предложение», пояснив, что «по соображении местнаго положения Екатерингофа с существующими там строениями, аллеями и дорожками, представляется удобство для закрытия неприятнаго вида с левой стороны лодерова моста поставить несколько летних домов, на построение коих по лучшим фасадам есть желающие». Кроме Кусова и Стаханова был назван еще купец 1-й гильдии Панфил Григорьев. Через непродолжительное время, по докладу П.К. Эссена, «Его Императорскому Величеству благоугодно была изъявить Высочайшее соизволение на допущение к построению в упомянутых местах летних домов»[650].

К 1848 г. на участке в Екатерингофе обустроился солидный столичный домовладелец, купец 1-й гильдии, коммерции советник Василий Григорьевич Жуков (1795-1882). В ноябре 1846 г. он избран (во второй раз) городским головой. Надворный советник и потомственный почетный гражданин В.Г. Жуков, член Совета детских приютов, почетный член Демидовского дома призрения трудящихся и Медико-филантропического комитета Императорского человеколюбивого общества, содержал табачную фабрику в собственном доме в Московской части, другие предприятия, магазины и бани.

В последующем жуковские дачи № 7, № 9 и № 14 перешли к отставному поручику Василию Сергеевичу Кушелеву.

30 июля 1876 г. Дума заслушала два представления Управы «о наименовании вновь открытых улиц и проездов и о переименовании некоторых с существующими уже названиями» и постановила «проезд кругом Екатерингофского парка, на лево от Бумажного моста к Молвинскому мосту» наименовать Молвинский проезд[651].

Однако Александр II не согласился с данным наименованием, и проезд переправили на улицу. Произошло это в первой половине 1880 г. Официальное же извещение городских властей о наименовании Молвинская улица последовало 9 августа 1882 г.[652]. В декабре 1952 г. Молвинская улица стала Сивашской, но улицу упразднили 16 января 1964 г.

Длина улицы на 1902 г. составляла 573 погонных сажени[653], или 1,22 км. Первые постройки вдоль дороги в Екатерингофском саду – дач со службами – относится к первой половине 1841 г., по получении высочайшего соизволения «на допущение к построению» на ней «летних домов».

В 1873 г. Городская дума поставила новые условия при сдаче участков в Екатерингофском парке в бессрочное пользование: отныне они предоставлялись только под постройку дач – держатели участков не имели права открывать во вновь выстроенных строениях фабричного, торгового или какого-либо иного «заведения».

Екатерингоф. Нарвская часть, 4-й квартал

Более того, с 1860 г. на отдачу испрашиваемых частными лицами в Екатерингофском парке мест стали проводиться торги «по составленным кондициям». Одна из статей «кондиций» устанавливала, что получивший в пользование участок обязан выстроить на нем дома и службы по планам, представленным в I-й Округ путей сообщения, в двухлетний срок. В обеспечение «точнаго исполнения» условий о постройке в указанный срок претендентами на торгах выставлялся залог.

План Екатерингофского парка Нарвской части 3-го участка. 1902 г.

В разрешениях официальных учреждений на возведение жилых или нежилых строений указывались также условия, при которых возведение оказывалось возможным.

Например, Н.В. Кусову Комитет строений и гидравлических работ разрешил возведение флигеля, но с тем условием, «чтобы печи в жилых строениях устроить по утвержденному на сей предмет образцовому чертежу» (январь 1841 г.). Наследникам купца Турыгина Строительное отделение Санкт-Петербургского губернского правления разрешило проконопатить стены и обшить вновь лицевой дом «с уничтожением безобразнаго фронтона над балконом», деревянной помойной ямы и прокладку «подземельной трубы» с устройством при ней «форменнаго колодезя». А все постройки на участке возвести при условии, чтобы существующие «деревянныя строения… были уничтожены по приходе [их в] ветхость» (апрель 1870 г.).

Ежегодная плата в доход города начислялась в зависимости от площади участка.

По появлении новых строений, перестройке старых, изменении статуса пользователей участков и т. д. нумерация домов по улице менялась, поэтому информация о строениях и их пользователях приведена по номерам участков.

Участок № 1. Участок площадью 0,24 га с 1870-х гг. находился в пользовании жены полковника Пороховой, с середины 1890-х гг. – Александра Андреевича Сафирова. Ему же был сдан участок № 5.

Участок № 2. Участок на углу Молвинской и Лифляндской улиц, у Бумажного моста, общей площадью 0,9 га взял в аренду Тентелевский химический завод (основан в 1875 г.).

В июне 1873 г. Управа разрешила заводу постройку на арендованном участке деревянного 1-этажного с мезонином«водоподъемнаго здания» и «в связи с ним» каменного одноэтажного строения для парового котла, а также проложение водопроводной трубы через Екатерингофский парк до Нарвских Триумфальных ворот. При этом было поставлено условие, чтобы деревянное здание возводилось на каменном сплошном фундаменте.

Строения бывшего Тентелевского химического завода на Молвинской ул., 2. Фото 1927 г.

Подземный водопровод, с диаметром вновь прокладываемых труб 4 дюйма (10,1 см), должен был пройти от Таракановки под тротуаром четной стороны Сутугиной улицы и близ домов четной стороны Молвинской улицы до водозаборного каменного колодца в Екатерингофке недалеко от устья Бумажного канала.

Суточный расход воды на «водокачальне» у Бумажного моста должен был составить 66 тыс. литров.

В июле 1885 г. Управа дала разрешение на устройство напорного водоема при екатерингофской водокачке завода, с устройством под водоемом каменного фундамента, и деревянных конструкций для установки железного бака[654]. В следующем году завод завершил прокладку трубы «для приема воды из труб внутри Екатерингофского парка».

В 1899 г. городская Управа рассмотрела представленный заводом план строительства при екатерингофской водокачальне цементного бассейна для фильтров и деревянного «тамбура» (навеса для угля) под толевой крышей. В августе следующего года – каменного (вместо деревянного) одноэтажного сарая для дров с брандмауэром, под «огнеупорною крышею „Holzcement“, деревянной 1-этажной пристройки для кухни и цементнаго сводчатаго сортира, ветилирующагося в кухонную трубу»[655]. Рядом с бассейнами и фильтрами имелось жилое помещение.

В 1908-1913 гг. Тентелевский химический завод платил за аренду участка 1600 рублей в год, а в 1915 г. по причинам, связанным с военным временем, возвратил городу арендовавшийся в Екатерингофском парке участок со всеми находившимися на нем строениями.

В 1920-1930-е гг. в каменном строении бывшего Тентелевского завода проживало несколько семей. В 1932 г. на участке функционировал завод фруктовых и минеральных вод и сиропа артели «Дело сезона».

Участок № 3. На этом участке располагался Смотрительский дом со службами. Подробно о них в разделе о строениях Екатерингофа.

Участок № 4. В конце января 1841 г. по высочайшему повелению отвели место под строение летнего дома купцу (по другим источникам – мещанину) Степану Ивановичу Кашеварову[656]. На площади 0,2 га появился двухэтажный дом с мезонином и флигель со службами. После Кашеварова на участке обосновался дантист Федор Романович Пипер. После него – более двух десятилетий – И.Н. Баранов и его наследники.

Участок № 6. Первым владельцем участка стал садовый мастер Филипп Гаврилович Гаврилов (лето 1841 г.).

На протяжении многих лет участком № 6 пользовались вдова титулярного советника Ю.А. Тимофеева и крестьянин Михаил Степанович Николаев. В начале XX в. к двум жилым домам со службами добавился деревянный двухэтажный надворный флигель с каменной лестницей.

Участок № 7. Первым пользователем участка была статская советница Марья Ивановна Кусова, жена Н.И. Кусова, который неоднократно упоминается в этой книге.

23 января 1841 г. Комитет для строений и гидравлических работ разрешил постройку на участке деревянного одноэтажного с антресолями и бельведером летнего дома и двух деревянных одноэтажных флигелей для жилых и нежилых служб[657]. Через два года появилась деревянная караульня.

После М.И. Кусовой участок с конца 1860-х гг. до середины 1890-х арендовал архитектор Карл Иванович Лоренцен. Часть помещений на даче сдавал внаем дачникам. Следующим пользователем участка была жена инженера Айна Федоровна Петерсон.

План участка высочайше утвержден 7 марта 1880 г.

19 февраля 1898 г. Техническое отделение Думы рассмотрело и утвердило проект постройки на участке двухэтажного надворного деревянного дома, двухэтажного «дорожного флигеля» и капитальной перестройки двухэтажного кусовского дома[658].

На плане участка (июнь 1899 г.), у входа на полуостровок, где ныне возвышается павильон-ротонда, показаны деревянная прачечная, на самом участке – два жилых дома (одноэтажный и двухэтажный) и службы. На Молвинскую улицу своим фасадом выходила дворницкая. Петерсон занималась и деревянным, и каменным строительством (одноэтажное строение служб). В 1900 г. к службам подвели подземный водопровод.

После А.Ф. Петерсон ее участок размером 0,42 га отошел городу.

Участок № 8. Домовладельцем на территории участка летом 1841 г. стал садовый мастер Ф.Г. Гаврилов. В дальнейшем участок связан с именами Гликерии Васильевны Худасовой, проживавшей на Малом Резвом острове, и с начала ХХ в. – с Коноваловыми. Последним до 1918 г. владельцем был кожевенный торговец Иван Яковлевич Коновалов, проживавший на Нарвском проспекте. 3 сентября 1896 г. Техническое отделение Думы разрешило постройку на участке одноэтажного деревянного на сплошном каменном фундаменте дома[659].

Участок № 9. Участок бывшего дважды городским головой В.Г. Жукова перешел сначала к его сыну, Матвею Васильевичу, затем – к отставному поручику В.С. Кушелеву. В первой половине 1870-х гг. непродолжительное время пользователями участка были дочери коллежского асессора Наталья и Елена Макаровны Русины.

После них участок № 9 (0,22 га) арендовал артист императорских театров тенор Александр Петрович Живов (1816-1885), выступавший на большой столичной сцене с 1837 г. Его сменил Михаил Корнилов. Последующие пользователи участка – представители семьи Корнилова: отставной титулярный советник Яков Дементьевич Корнилов, его сыновья – Михаил, Константин и Яков. Общее присутствие правления I Округа путей сообщения разрешило в сентябре 1860 г. постройку на участке деревянной 1-этажной дачи с мезонином[660]. 19 июня 1873 г. Управа санкционировала постройку надворного одноэтажного деревянного, на сплошном каменном фундаменте дома, а также служб[661].

Участок № 10. Первым владельцем участка (0,23 га) был надворный советник, секретарь Городской думы Иван Семенович Стаханов (1841 г.). После него участок находился в пользовании купца 2-й гильдии Петра Яковлевича Турыгина (скончался 9 сентября 1866 г.).

27 апреля 1870 г., при потомственном почетном гражданине Петре Петровиче Турыгине, Строительное отделение Санкт-Петербургского губернского правления «положило», а губернатор утвердил перечень работ на участке. В частности, перекрытие крыши и «обращение» одного окна в дверь, переделку внутри дома лестницы и устройство при ней «наружнаго деревяннаго отхожаго места в два этажа», постройку одноэтажного деревянного сарая, устройство по берегу Бумажного канала «новой деревянной обделки с лестницей»[662].

От жены надворного советника Марии Сергеевны Скибиневской по купчей крепости, совершенной 31 мая 1880 г., дача в самом Екатерингофском парке перешла к Станиславу Петровичу Глезмеру[663]. На тот год участок имел площадь 0,18 га.

Лицевой, в девять окон, фасад главного одноэтажного с мезонином дома дачи С.П. Глезмера имел длину около 24 м. Высота дома равнялась 10,6 м. С улицы дом имел два входа, перед «главной» дверью находилась веранда-крыльцо. Высота мезонина (без узорного конька) составляла 4,2 м.

Участок № 11. Строения на участке № 11 появились только после утверждения городским Строительным отделением постройки двухэтажной жилой дачи, одноэтажных деревянных нежилых служб (сарая) и прачечной в три окна, устройства помойной ямы и деревянного забора 18 ноября 1872 г.[664] Дача стояла на каменном фундаменте, имела два крыльца. Первый этаж заключал в себе 6 комнат, средний размер которых составлял 40 кв. м, и веранду. Отапливались оба этажа дачи семью круглыми печами. Участок, размером в 0,16 га и одной стороной выходивший на пруд, был сдан в бессрочное пользование вдове петербургского мещанина Агафье Федоровне Кузнецовой. После нее одноэтажный деревянный дом в центре участка возвела жена гельсингфорсца Ираида Алексеевна Пипер (1891 г.). Она проживала на даче вплоть до Февральской революции.

Участок № 12. После передачи в пользование в 1841 г. части территории Екатерингофского парка Н.И. Кусову первым владельцем участка была его жена, статская советница Марья Ивановна Кусова.

«Кусовский» участок (0,16 га) сдавался сначала некоему Мейеру, затем на протяжении более чем 20 лет арендовался свечного цеха мастерицей Прасковьей Степановной Корчагиной, женой, а потом вдовой (1874 г.) «меднокотельнаго мастера». Сначала она на месте деревянных служебных строений возвела одноэтажные каменные службы, а в 1883 г. приступила к строительству каменного двухэтажного лицевого дома[665]. В 1900-х гг. Корчагину сменил Александр Михайлович Неддермейер.

Участок № 13. К 1848 г. на двух участках (№ 13 и № 15), напротив Сутугина моста, обосновался Ф.Я. Яковлев. Двухэтажный дом, с двухколонным бельведером над мезонином, застекленной крытой верандой, имел 8 входов. 19 помещений первого этажа (самое большое из них имело площадь более 36 кв. м) отапливались 7 круглыми печами. Второй этаж насчитывал 16 раздельных помещений.

Затем долгие годы дача принадлежала крестьянину Константину Ивановичу Иванову. От него дача № 13 перешла к сыну Александру, подрядчику строительных работ. В 1916 г. в качестве пользователя участка к А.К. Иванову добавилась Е.К. Червякова.

По журналу от 16 декабря 1878 г., Городская управа дала разрешение К.И. Иванову на постройку деревянных двухэтажного жилого флигеля, одноэтажных служб и помойной ямы, а также на пристройку к существовавшему деревянному дому двух пристроек[666]. На первом этаже двухэтажного дома располагалось 7 комнат, на втором – на три больше. В мае 1881 г. Управа разрешила постройку деревянных двухэтажного дома на сплошном каменном фундаменте, 1-этажных служб и «землянаго ледника» (при условии, чтобы все три стены его, кроме дверей, будут покрыты землей и обложены дерном)[667]. Длина лицевого, в шесть окон, фасада 2-этажного дома составляла более 17 метров. В мае 1896 г. на участке насчитывалось в общей сложности 14 строений. В следующем году эта цифра уменьшилась, но пользователь получил разрешение на новое строительство – двухэтажного деревянного на сплошном каменном фундаменте дома[668].

Молвинская ул., 15. Фото 1927 г.

Участок № 15. На 1874 г. участком (0,32 га) владел петербургский купец 2-й гильдии Егор Иванович Якимов.

На иллюстрации – главный дом на участке. Технический отдел Управы 13 июня 1893 г. дал купцу Георгию Георгиевичу Якимову разрешение на постройку дома. Г.Г. Якимов приходился родственником купцу Ивану Климовичу Якимову (скончался в феврале 1860 г.), в свое время владевшему Большим Резвым островом и державшему лабаз на Никольском рынке.

Высота дома от уровня земли до конька крыши составляла почти 14 м, фасад в 8 равномерных окон. На уровне начала верха крыши – башенка, поверх крыши – узорчатый обод. Длина дома по лицевому фасаду составляла более 23 м. Вход в дом был с двух сторон. По плану 1893 г., первый этаж включал 9 помещений, два не отапливаемых коридора и кухню. Каждое помещение имело 1-2 окна. Самые большие комнаты дома имели площадь до 100 кв. м.

После Г.Г. Якимова (скончался в июле 1900 г.) пользователем участка была его вдова, Мария Федоровна. Ее сменила Мария Федоровна Никифорова (при ней построили ледник и произвели ремонт лицевого дома и надворного флигеля, 1902-1903 гг.).

Последним обладателем дачных строений стал торговец дровами Петр Алексеевич Шамонтьев.

Участок № 16. В марте 1841 г. держатель трех участков общей площадью 1,7 га (на берегу Таракановки, почти напротив Вокзала) купец Иван Федотович Красноглазов получил разрешение на возведение двухэтажного дома, одноэтажного летнего жилого дома с мезонином и жилых служб[669].

Первоначальный проект двухэтажного дома был роскошен: 8 окон по лицевому фасаду (длиною более 17 м), два крытых балкона с боковых фасадов, по бокам фронтона – башенки, наподобие флорентийских. Но утвержденный осенью того же года окончательный проект главного дома был много скромнее. Летом 1860 г. двухэтажный дом дачи Красноглазова перенес пожар: исчез весь декор фасада, башенки, пострадала крыша.

После купца 2-й гильдии И.Ф. Красноглазова участок находился в пользовании представителей фамилии Ефимовых: Натальи Антоновны и Александра Алексеевича (в конце XIX в. он проживал на Канонерской улице).

Проживали на улице постоянно, а не как дачники в летний сезон, представители разных сословий и профессий. Если взять, например, 1904 г., то увидим: банковского служащего, купца, председателя правления одного из обществ потребителей, мелочного и бакалейного торговцев, ординатора больницы, повивальную бабку, дворянина, вдову коллежского асессора, дьякона, служащего порта и других.

Теперь об одном аспекте не только дачной, но и повседневной городской жизни вообще.

На всех дачных участках имелись выгребные и помойные ямы. Под самой улицей подземных, в три деревянные пластины и диаметром около 70 см, сточных труб, пролагавшихся в Нарвской части на глубине от 30 см до 2 м и более, не было. От дачных же участков непосредственно в реку Таракановку в конце XIX в. шло 6 сточных труб, чистившихся «по мере надобности».

«Очистка труб, с раскрытием их и с вывалкою грязи на улицы, разносит по городу повсеместное зловоние, стесняет движение и вводит город в ежегодныя значительные затраты, не говоря уже о систематическом разрушении труб, особенно каменных. <…> с наступлением каждой весны… проявляются провалы. <…>

Проложенные в промерзаемом пласте грунта и выше уровня в реках и каналах, или наравне с уровнем вод, – существующия трубы утрачивают значение водостоков на зиму <…> весною следует затопление некоторых улиц и подвалов, во время таяния снега; а в остальное время года рукава труб, выходящие в реки и каналы, весьма исправно проводят высокия воды во дворы домов, занося с собой гниющие осадки и способствуя заражению всей городской почвы, обладающей самостоятельною зловредностию, по влиянию болотных газов и испарений на народное здравие <…>.

При устройстве водосточных труб… домовладельцам поставляется в обязанность сохранять жидкия и другие нечистоты в выгребах, представляющих резервуары самаго зловреднаго свойства; спускающие же вопреки закона [1857 г.] часть нечистот в подземныя трубы, подлежат преследованию. <…>

При таком состоянии и при настоящих условиях постройки сточной системы, болотный грунт Петербурга, насыщенный злокачественными элементами и множество резервуаров, устроенных во дворах и на улицах (выгребы и колодцы), для хранения и задержания органических и других остатков, выделяют массу миазмов и испарений самаго зловреднаго свойства. Эти тонкие газы, проникая безусловно всюду, действуют самым гибельным образом на народное здоровье, и в большей части болезненных явлений, начиная с нерасположения духа и до преждевременной смерти…» (из материалов городской Думы, 1873 г.)[670].

Место для свалки грязи, мусора и сколотого льда находилось на Гутуевском острове. В Нарвской части средний размер колодца, из сосновых срубов, имел глубину от 2 м.

С конца 1890 г., по распоряжению городских полицейских властей, металлические на кронштейнах или колонках зонтики над подъездами домов и маркизы над окнами должны были располагаться на высоте не менее 2 м от тротуара.

Согласно приказу градоначальника «О дежурстве дворников», калитки в ночное время надлежало запирать на замок[671].

На окнах дачных домов приклеивались «билетики» о сдаче углов в домах и флигелях. На 1897 г. по Молвинской улице насчитывалось 4 дома с 12 «угловыми» квартирами[672].

Эти квартиры – углы – состояли, как правило, из 2-3 комнат, они могли находиться на этажах, в подвале или на чердаке главного дачного дома или флигелей. Согласно описанию подобных квартир, принадлежавших условно к категории «удовлетворительных», в каждой комнате стояло до трех больших деревянных или железных кроватей, с трех сторон занавешенных выцветшей разноцветной ситцевой тканью, один-два комода, пара столов, несколько стульев и табуреток. На кроватях лежали соломенные или мочальные матрасы; перины встречались редко. От обледенения зимой оконных стекол между рамами ставили стаканчики с соляной кислотой. В углах иной категории картина была более чем мрачной[673].

За угловую комнату, с полуразодранными, испещренными узорами от раздавленных клопов обоями, мокрыми от стекавшей с запотевших и грязных окон влаги подоконниками, с остатками пищи на полу от «коечных» съемщиков (кухни в подобных квартирах отсутствовали), наполненных зловонием, исходившим от постельных принадлежностей и одежды, могла уходить треть и более заработной платы рабочего или работницы. В начале ХХ в. угол у окна стоил 5 руб., у стены – на рубль дешевле, угол в середине комнаты – еще дешевле на 50 коп.[674]

Угловые жильцы могли поставить на своей «территории» еще одну кровать и сдавать ее (полностью или даже треть) другим жильцам, именовавшимся «коечными». Те, в свою очередь, могли предоставить свою койку тем, кто работал, например, в другую смену. А в праздничный выходной день приходилось спать на кровати обоим сразу.

Школа имени мануфактур-советника С.П. Глезмера при Императорском РТО. 1916 г.

На начало 1917 г. дачные участки вдоль улицы насчитывали не менее 15 главных домов дач (включая школу им. С.П. Глезмера), без учета многочисленных к тому времени флигелей и служб, деревянных и каменных.

В середине сентября 1922 г. староста 10-го, Екатерингофского, района Ю. Яковкин направил в бюро охраны «Общества изучения, популяризации и художественной охраны Старого Петербурга» отчет по обследованию ряда объектов. В нем, в частности, он написал, что Екатерингофский парк «сильно запущен. В нем сохранилось несколько деревянных дач, из них заслуживает более подробного обследования д. № 16 по Молвинской улице»[675].

О Молвинской улице после 1917 г. – в другой главе книги.

В 1872 г. на территории, ограниченной Лифляндской улицей, набережными Бумажного и Обводного каналов и Екатерингофки, площадью 5,5 га, началось строительство бумагопрядильной мануфактуры, которая была названа Чернореченской. С 1883 г. имела название «Бумагопрядильня Л. Кениг Младший», с 1910 г. – 2-я Ниточная фабрика, в ноябре 1922 г. присвоили «почетное название» «Советская звезда». В 1939 г. фабрика стала комбинатом, ныне – ОАО.

Разрешение петербургского градоначальника «на право проводить работы» на Чернореченской бумагопрядильне датировано 14 декабря 1874 г.

Спустя почти сто тридцать лет здания прядильной фабрики (корпус № 1) с двумя пристройками (корпуса № 4 и 5), здание столовой (корпус № 8) и здание склада готовой продукции (корпус № 25) были включены в перечень вновь выявленных объектов, представляющих историческую, научную, художественную или иную культурную ценность[943].

Учитывая это, начнем с архитектурного аспекта истории Чернореченской бумагопрядильни.

С начала строительства все работы велись под руководством и по проектам Н.В. Трусова. Его помощником был выпускник брауншвейгского строительного училища А.И. Рейнбольдт.

Чернореченская бумагопрядильня. Главный корпус.

Чертеж архитектор Н.В. Трусова. 1874 г.

Для Анастасия Ивановича Рейнбольдта (1840-е – 1906) участие в строительстве бумагопрядильни оказалось крайне плодотворной школой. В 1878 г. он был аттестован Техническо-строительным комитетом Городской думы как техник, имеющий право производить самостоятельные работы. В том же году он возвел свой первый доходный дом. Всего среди основных (и сохранившихся) построек в Санкт-Петербурге за А.И. Рейнбольдтом значатся восемь доходных и жилых домов и не менее 16 производственных корпусов, административных зданий и складов.

Перечислим здания и строения бумагопрядильни. Их названия приведены на 1994 г., когда комбинат был акционирован.

Корпус № 1. Прядильная фабрика Архитектор Н.В. Трусов, 1873 г.

Этажи первоначально трехэтажного здания, длиной по лицевому фасаду 160 м и шириной 42 м, были перекрыты сводами на чугунных балках. Полы выстилались десятками тысяч метлахских плиток, применявшихся для настилки полов и облицовки стен. Изготовлялись они сухим прессованием глянцевого порошка, затем обжигались. Могли быть однотонными, разнотонными, с узором. Частично сохранились.

Въездные ворота на территорию фабрики. Фото ок. 1914 г.

Вид на фабрику «Советская звезда» (быв. Чернореченскую бумагопрядильню и быв. 2-ю Ниточную фабрику) с четной стороны Лифляндской улицы. 1925 г.

ОАО «Советская звезда». Корпус № 1. Бывшая водонапорная башня. Фото автора. 2010 г.

После надстройки четвертого этажа здание достигло высоты 19,7 м, высота угловых башен составила 27,6 м.

ОАО «Советская звезда». Корпус № 1. Фрагмент фасада. Фото автора, 2011 г.

К 1897 г. относится проект К.К. Шмидта надстроить водонапорную башню, к следующему году – поднять крышу над частью здания.

Площадь корпуса в 1907 г. составляла 2800 кв. м.

В 1909-1910 гг. архитектор А.Р. Гавеман реконструировал четвертый этаж, были укреплены стены, опоры и своды корпуса.

На 1 октября 1943 г. в главном фабричном корпусе (площадью 99 640 кв. м) кровля пострадала на 30 %, проемы – на 75 %, перегородки – на 80 %.

После 1957 г. началась замена «деревянного мансардного этажа (тип фонаря) на обычный 5-й этаж с кирпичными стенами и несгораемым перекрытием»[944]. Тогда же был осуществлен монтаж стальных конструкций перекрытий и колонн. В 1960 г. завершили надстройку здания пятым этажом – архитектурный декор карниза XIX в. исчез.

Корпус № 2. Ниточная фабрика

Проект Н.В. Трусова, 1875 г.

Длина двухэтажного строения составляла, по плану архитектора, более 85 м, ширина – 14 м. Корпус называли «узким».

К 1907 г. часть корпуса, площадью 463 кв. м, по своей высоте сравнялась с главным четырехэтажным корпусом, часть, площадью 742 кв. м, оставалась двухэтажной.

По проекту А.Р. Гавемана (1913 г.) на месте сломанного деревянного сарая построили одноэтажное здание под мастерские. Каменный одноэтажный флигель (1910 г.) соединил новое здание с «узким» корпусом. В 1925 г. флигель назывался «шлихтовальный корпус».

ОАО «Советская звезда». Вид на корпуса № 2 и № 9. Фото автора, 2011 г.

ОАО «Советская звезда». Корпус № 2. Фрагмент фасада. Фото автора, 2011 г.

Части корпуса полностью реконструированы в 1954-1956 гг. В эти же годы построен четырехэтажный корпус ниточной фабрики, получивший такой же порядковый номер – 2.

Шестого июня 1909 г. инженеры А.А. Полевицкий, Ф.Л. Науман и В.А. Барри направили письмо в правление Товарищества со сметой работ по главному, «узкому» и «квадратному корпусам» бывшей фабрики Кенига. С условием, что «все материалы от разборки поступают в нашу собственность, с правом безусловно годные из них пустить в дело, каждый раз с разрешения» архитектора А.Р. Гавемана. Работы по главному корпусу инженеры обязывались закончить в 68 рабочих дней, двух других – на 20 дней позднее; «за каждый просроченный день мы уплачиваем штраф в размере 100 руб. в день до общей суммы 5000 руб. Всю ответственность за работы мы берем на себя в течение всего означенного периода…». Правление согласилось: «Благоволите приступить к работам без малейшего замедления»[945].

Корпус № 4. Типолитография

Проект В.В. Виндельбандта.

«Машинный корпус» 12-метровой высоты построен в 1893 г. После 1910 г. строение именовалось на планах engine house (машинный корпус, здание). Здание частично пострадало в годы Великой Отечественной войны и восстановлено после 1947 г. Реконструировано (расширено) в 1957-1959 гг.

Корпус № 5. Котельная и насосная

Проект В.В. Виндельбандта.

Одноэтажное «фабричное здание» построено в 1894 г. В следующем году надстроены два этажа.

ОАО «Советская звезда». Корпус № 5. Фото автора. 2011 г.

Одноэтажное строение для насосов построено в 1910 г. по проекту А.Р. Гавемана.

В первой половине 1930-х гг. котельную перестроили под механические мастерские.

Корпус № 6. Красильно-белильный.

Построен в 1972-1973 гг.

Вспомогательный корпус № 7

Построен в 1973 г. под склады и хранилище мазута.

Столетием ранее на этом месте был возведен газовый завод с газгольдером (газохранилищем).

Корпус № 8. Столовая

Проект К.К. Шмидта. Проект на постройку каменного флигеля был рассмотрен и утвержден 7 февраля 1900 г. Техническим отделом Городской управы. В 1910 г. руководство 2-й Ниточной фабрики именовало строение turbine house.

ОАО «Советская звезда». Корпус № 8. Фрагмент восточного фасада. Фото автора, 2011 г.

В 1932 г. турбинное отделение переоборудовали в столовую. Не обошлось при этом и без проблем. Требовалось поставить кирпичную стену во всю высоту здания. Не хватило кирпича. Тогда его стали брать где только возможно, в том числе из бассейна около прачечной. Перестройка здания под столовую осуществлялась «в условиях отсутствия обеспеченности постройки материалами и при самых неблагоприятных перспективах получения их в будущем». Однако «изобретательность, находчивость, инициатива участников спасли дело». Через полгода трудов столовая открылась.

На 1 октября 1943 г. в здании (площадью 4800 кв. м) крыша пострадала на 20 %, окна – на 40 %.

Столовую реконструировали в 1975 г.

Корпус № 9. Фабричное управление

Проект К.К. Шмидта, 1898 г.

Высота строения составляла чуть более 4 м. На 1907 г. здание «конторы» включало в себя два одноэтажных здания, между которыми располагались въездные ворота. Вторые въездные ворота располагались там же, где сейчас транспортный въезд с Лифляндской улицы.

В 1936 г. произведено переоборудование проходной: перестроен «зал ожидания» (раньше рабочие, ожидая открытия ворот, стояли под дождем) и помещение для охраны.

В 1962 г. здание было надстроено, в нем находились дирекция и службы управления предприятия.

Корпуса № 10, 11, 12

Трансформаторные подстанции.

Нынешний корпус № 10 построен в 1956 г., остальные два корпуса – позднее. Первые подстанции на предприятии были построены в 1925 г.

Корпус № 13

Каменный одноэтажный сарай возведен по проекту А.Р. Гавемана в 1909-1910 гг., ныне является частью корпуса № 13. В 1920-е гг. в нем располагался «складской отсек».

ОАО «Советская звезда». Транспортный въезд с Лифляндской улицы.

Фото автора, 2009 г.

Корпус № 15

Помещение охраны предприятия. Ворота для въезда транспорта со стороны Лифляндской улицы представляют ныне единственный сохранившийся участок каменного забора XIX в.

Авторство первого каменного забора с проездом принадлежало Н.В. Трусову (1875 г.). Новый каменный забор по Лифляндской улице и набережной Обводного канала предполагалось начать возводить в 1881 г. по проекту В.В. Виндельбандта.

Корпус № 17. Склад пряжи

Два склада для хлопка построены в 1925 г.

ОАО «Советская звезда». Бывшие мастерские, 1913 г.

Фото автора, 2011 г.

Корпус № 21

Компрессорная станция. Построена в 1973 г.

Корпус № 22

Двухэтажная пристройка к ниточной фабрике.

Корпус № 23. Склад готовой продукции

Архитектор А.Р. Гавеман в продолжение «узкого» корпуса, на месте железного сарая, построил в 1909-1910 гг. одноэтажный каменный флигель.

Корпус № 25

Пристройка к складу готовой продукции. Проект первой очереди склада готовой продукции относится к 1875 г.

Теперь несколько слов о других строениях на территории предприятия.

ОАО «Советская звезда». Бывшие склады, 1925.

Фото автора, 2011 г.

Газовый завод и газгольдер (хранилище газа)

Проект Н.В. Трусова, 1873 г.

Газовый завод представлял собой одноэтажное строение с центральной частью – «реторной» (площадью более 100 кв. м), более высокой по отношению к двум помещениям по обеим сторонам от нее. В первые годы «Советской звезды» здание бывшего завода именовалось «фильтры». Не сохранилось.

Газгольдер (в дальнейшем его называли «круглое здание») имел две двери, двойные узкие «под готику» окна с сандриками на уровне четырех метров от основания, небольшой фронтон, башенку со шпилем. Высота строения составляла 13,5 м. В плане газгольдер представлял собой не круглое, а восьмиконечное сооружение. Ширина резервуара, в котором хранился газ, составляла более 12 м, высота – 10 м. В 1920-е гг. в бывшем газгольдере было устроено общежитие. В 1932 г. на первом этаже имелись 54 деревянные кровати-нары и 11 – за перегородкой, на втором этаже, куда вела деревянная лестница, – 63 кровати. Здание пострадало в годы Великой Отечественной войны (частично сгорело), восстановлено к ноябрю 1948 г.

Не сохранилось.

Караульные помещения

Проект Н.В. Трусова, 1873 г.

Первоначально обе «караулки» имели в плане квадрат, несколько комнаток с двумя печами, три окна по фасаду (одно из них – ложное); вход в караулки – со стороны фабричного двора, между строениями – два входа на территорию фабрики. Но вскоре оба строения перенесли ближе к Бумажному мосту. Размер этих одноэтажных строений по фасаду составлял более 50 м.

В 1907 г. помещение для охраны называлось «каменный дом для сторожей».

Н.В. Трусову также принадлежат проекты «кочегарни» (1873, 1874 гг.), каменных пристроек к ней (1875-1876 гг.), «одноэтажных сеней для склада и ввоза дров», склада готовой пряжи и одноэтажного каменного амбара для склада сырой пряжи, складов «заводских мелочей» и «различных фабричных принадлежностей», каменного сарая (1875 г.).

По проектам В.В. Виндельбандта построено несколько временных деревянных навесов (1886 г.), навес «для покрытия угля» (1891 г.), одноэтажные деревянные сараи (1898 г.). Последние возведены также и по проекту К.К. Шмидта (1898 г.); он же– автор одноэтажной пристройки к западной части кочегарки (для установки паровых машин, 1899 г.).

В 1920-е гг. на территории фабрики функционировала 600-мм узкоколейная железная дорога на ручной тяге, она обслуживала хозяйственную часть предприятия, служила для подвоза топлива во дворе фабрики. Пострадала во время сентябрьского наводнения 1924 г. (были подмыты шпалы, частично разрушен путь). В 1933-1937 гг. фабричный двор заасфальтировали.

При продаже Л.Л. Кенигом фабрики в 1907 г. на ее территории находилось 14 деревянных сараев, высотой в среднем 2-3 м, один железный, четыре деревянных навеса для угля (высотой 3,3 м). Четыре деревянных сарая лицевым фасадом выходили на Лифляндскую улицу.

В 1920-е гг. в начале улицы, скрытые забором, располагались «поднавес» и ледник. На территории самой фабрики в 1925 г., например, осталось только пять сараев, два из которых выходили на набережную Обводного канала (ныне здесь корпус № 17).

На 1925 г. планировалось строительство нового забора по набережной Обводного канала на железобетонных столбах взамен «сгнившего деревянного».

В 1873 г. Н.В. Трусов составил проект пирса с подъемным краном. В следующем году Управа дала разрешение на устройство вдоль набережной Екатерингофки шпунтовой линии «со сделанием барковаго откоса вымощеннаго булыжным камнем»» и на устройство «подземных водоотводных труб с форменном колодцом»[946].

Колодец находился около котельной.

В середине 1920-х гг. построена железобетонная пристань и водоприемник на берегу Екатерингофки, устроены деревянные настилы на лагах.[947]

На месте спуска в реку вод фабричного производства в 1883 г. устроили фильтр-колодец. Напротив строения, которое называлось «старой кузницей», в 1912-1913 гг. вырыт небольшой пруд.

В 1924 г. на территории фабрики началось устройство дождевой канализационной сети.

В период 1922-1930 гг. архитекторами «Советской звезды» являлись В.К. Белдовский и В.М. Павлов.

В октябре 1925 г. бывший гражданский инженер Иван Корнелиевич Белдовский был арестован. Не позднее 1933 г. он оказался на строительстве канала Москва-Волга. Явился автором проекта трех шлюзов, в том числе однокамерного шлюза № 1 Волжского узла. После Великой Отечественной войны проектировал восстановление ряда зданий в Сталинграде.

Василий Михайлович Павлов в начале Первой мировой войны девятнадцатилетним добровольцем поступил в армию, воевал, получил звание поручика. Проживал на Лиговском проспекте. В ноябре 1930 г. работал в текстильном тресте. Далее его следы теряются.

В середине 1930-х гг. построили новую кузницу и сварочную мастерскую, в 1951 г. – новый корпус полировочного цеха. Во второй половине 1950-х гг. осуществлены работы по наружной газификации комбината.

До середины 1980-х гг. на территории фабрики размещалась своя оранжерея. Комбинат постоянно участвовал в выставках цветов в Измайловском парке.

При открытии производства на фабрике работало всего 60 человек. Через восемь лет фабрика Л.Е. Кенига насчитывала работающих в десять раз больше: 225 мужчин, 245 женщин, подростков от 12 до 16 лет – 115 и 15 человек – дети до 12 лет[948]. Еще через десять лет количество работающих составляло в среднем 1300-1400 человек, из них мужского пола всех возрастов – почти половина. Инженерно-технический персонал, наладчики оборудования, мастера и мастерицы были иностранцами, в основном англичане, частью немцы и швейцарцы.

К концу XIX в. пряжа выпускалась от № 1 до № 120 на сумму до 4 млн руб. Показатель номеров пряжи говорит о том, что в этом отношении предприятие являлось одним из передовых. В конце 1860-х гг. преобладали выпускавшиеся номера до 20-го, а средние номера не поднимались выше 48. Спустя четверть века российское производство ограничивалось в целом № 70. Высокие номера пряжи изготавливались в незначительном количестве[949].

В 1886 г. предприятие удостоилось права изображения Государственного герба на своих изделиях и вывесках. Продукция фабрики неоднократно награждалась. На трех Всероссийских выставках – золотыми медалями, на пяти международных – высшими наградами. В Антверпене Кениг получил почетный диплом и орден короля Леопольда II, в Стокгольме – звание поставщика шведского короля Оскара II.

Продукция фабрики сбывалась только через оптовую торговлю. Кроме Петербурга склады и агенты бумагопрядильного предприятия Кенигов имелись в девяти городах и на двух ярмарках.

Предприятие состояло из пяти отделений: бумагопрядильного, крутильного, белильного, красильного и ватного. 90 тысяч веретен. Закупался американский, среднеазиатский и в Англии – длинноволокнистый египетский хлопок. Искусственное освещение на предприятии было газовым. Как и на других столичных газовых заводах, газ добывался из каменного угля посредством его нагревания без доступа воздуха. В начале ХХ в. газом освещались и нерабочие помещения, и жилые помещения при фабрике. Электроэнергия для освещения производственных помещений производилась от фабричной динамо-машины.

На предприятии существовала собственная водопроводная сеть. Кроме традиционных противопожарных средств на предприятии Л.Л. Кенига были установлены огнетушители марки «Спринклер». В 1920-е гг. текстильно-ниточные предприятия в районе Екатерингофа приобретали противодымные маски, называвшиеся «Маска Кенига»[950].

С 1894 г. работа на фабрике начиналась в 6 часов утра и заканчивать в 8 часов вечера, кроме 22 календарных праздничных дней. По субботам работали до 17 часов, а с 1900 г. и она стала выходной. В «предпраздничные дни» работу заканчивали в восемь часов вечера «или во время, определяемое управлением фабрики». На «завтрак и чай» полагалось 15 минут, при этом машинное оборудование не должно было останавливаться, с 12 до часу дня – перерыв с остановкой оборудования.

Порядок найма и увольнения рабочих регулировал закон 1886 г. (с изменениями 1893 г.). В «Правилах внутреннего распорядка для мастеровых, рабочих и работниц Бумагопрядильни Л. Кениг мл.» (1894 г.) говорилось: «Каждый поступающий на фабрику, рабочий или мастеровой, принимается сперва на испытание. По истечении не более семи дней он получает настоящую расчетную книжку с указанием условленной платы, если окажется годным, или увольняется если окажется негодным. Плата за время испытания определяется согласно вывешенному на фабрике расписанию». Во втором (по счету) параграфе прописывалось: «В случае же злонамеренной подчистки или повреждения книжки рабочий отсылается в суд для поступления с ним по закону».

Факт выдачи книжки означал заключение договора найма с фабричным управлением. Образец рабочей книжки утверждался губернским по фабричным делам присутствием. 24-страничная книжка заканчивалась «расчетами». Там же указывались вычеты «за прогул и причинение вреда хозяину».

Согласно закону 1886 г., фабричное управление обязано было при найме требовать от рабочих предоставления вида на жительство. По требованию фабричной инспекции или местной полиции рабочие должны были иметь вид на жительство даже в тех случаях, когда фабрика находилась вместе их постоянного жительства. При увольнении документ возвращался. При найме несовершеннолетних или замужних женщин, имевших отдельный вид на жительство, «особого позволения» на наем со стороны родителей, опекунов или мужей не требовалось.

Договор найма мог быть расторгнут заведующим фабрикой или заводом по ряду причин. Например, вследствие неявки на работу более трех дней подряд «без уважительных причин» или привлечения «рабочего к следствию и суду по обвинению в преступном деянии, влекущем за собою наказание не ниже заключение в тюрьме». За «дерзости или дурного поведения рабочего, если оно угрожает имущественным интересам фабрики или личной безопасности кого либо из лиц, принадлежащих к составу фабричного управления» и «обнаружения у рабочего заразительной болезни». По поводу последней причины рабочий имел право обжаловать расторжение договора в суде.

Отказ в приеме на работу или увольнение могли быть связаны с существованием практики, когда владелец или управляющий наводил предварительные справки о поступивших к нему на работу или направлял «черные списки» подозреваемых «в подстрекательстве к стачке» или «нежелательных». Подобная практика существовала на предприятии Л.Л. Кенига с 1890-х гг. Причины расчетов в 1910-е гг.: «неисправная работа», «плохая работа», «за лень», «нежелание работать», «долгая неявка», «нарушение порядка», «за кражу»[951].

Трудно было устроиться на работу замужним женщинам. И очень трудно тем, кого заметили среди участников забастовки. Даже если тот и принимался на другое предприятие, в случае обнаружения факта его участия в стачке он мог быть незамедлительно уволен. Легче устраивались на фабрику в период или сразу после увольнения участников забастовки.

Так как до закона 2 июня 1897 г. продолжительность рабочего дня не ограничивалась, мастера (не только на фабрике Кенига) находили разные способы его удлинения: на несколько минут позже закончить положенный рабочий день, минут на 10-15 включить машины до начала работы, «предложить» работницам приступить «к делу» до окончания обеденного перерыва и т. д.

Существовала также практика сверхурочной работы. Ее называли «экстра» (от «экстренная работа сверх официального рабочего времени»). Она могла составлять 2-3 часа ежедневно. Расценки на нее для взрослых рабочих и рабочих подросткового возраста различались.

Правила внутреннего распорядка запрещали рабочим «в часы работы» выходить за пределы предприятия.

С 1897 г. продолжительность рабочего дня законодательно установили в 11,5 часа, по субботам и ночью – 10 часов, для подростков – 9-часовой рабочий день. На фабрике началась работа в две смены. Первая начиналась с четырех часов утра. По воспоминаниям рабочих, живших за пределами Нарвской заставы, это было крайне неудобно: конка в такое время еще не ходила, приходилось вставать в два часа ночи и идти на фабрику пешком.

Согласно правилам внутреннего распорядка, работа на фабрике «не полагалась» в 22 календарных праздничных дня. Кроме 1 января все они были религиозными. Не работали, например, 6 января (Богоявление Господне), 25 марта (Благовещение Пресвятой Богородицы), 29 июня (праздник святых апостолов Петра и Павла), 15 августа (Успение Пресвятой Богородицы), 6 декабря (Св. Николая Чудотворца), 25-26 декабря (первый и второй дни католического Рождества). В шесть предпраздничных дней работа завершалась до 12 часов дня.

Включение в предпраздничный день 7 августа обусловлено тем, что у рабочих Нарвской заставы был свой «местный» традиционный «святой день» – день Св. Митрофания, когда многие с семьями отправлялись на Митрофаньевское кладбище. Расположенные по соседству с фабрикой Кенига предприятия в этот день не работали вообще (что вызывало неудовольствие и даже зависть у кениговцев).

В 1890-е гг. и до 1915 г. количество рабочих дней на фабрике составляло от 283 до 293.

В Протоколе особого совещания при Министерстве финансов 7 июня 1896 г. отмечалось: «В особенно тяжелых условиях находятся прядильщики и подручные, которые должны в течение… 12-14 часов ходить взад и вперед за кареткою мюль-машины». Им «проходится ежедневно проходить на фабрике, в душной атмосфере 12 ¹/₂ верст, а с двукратным приходом на квартиру до 15-17 верст, что не может не быть признано чрезмерно утомительным».

Работать в цехах приходилось при открытых окнах, так как солидол, которым смазывались «кольца» машин, от жары таял. Работницы часто ходили босиком.

В 1885 г. на фабрике отвели два помещения «для принятия пищи в обеденный перерыв», правда, разделялись они как общественные туалеты: одно – для мужчин, другое – для женщин.

В 1882 г. для больных существовала «лазаретная кровать», постоянно присутствовал фельдшер. Через три года на фабрике появилась уже своя больница (правда, на 5 кроватей). Больницы в 1885 г. имелись всего на 8 из 243 предприятий Санкт-Петербурга[952]. В августе 1866 г., в связи с эпидемией холеры и волнениями рабочих, Александр II повелел предпринимателям строить больничные помещения при своих фабриках из расчета одна койка на сто рабочих и бесплатно лечить рабочих.

Один раз в месяц на фабрику приезжал врач, проводил осмотр рабочих «для открытия сифилитиков» (женщины таковому осмотру не подвергались). Медицинский осмотр малолетних при их поступлении на работу не производился[953].

Нередко рабочие пытались скрыть болезнь, чтобы не оказаться уволенным. Была еще и другая причина, по которой инфекционные заболевания не проводились среди рабочих и работниц фабрик, не только кениговской. «Опаснее всего, – констатировалось в итоговом заключении медицинского обследования фабричных районов столицы в самом конце XIX в., – что угловой жилец не любит лечиться. Заболев, он лежит на своей койке по несколько дней, пока, помимо желания, его не отправят в больницу или, что также не редко бывает, спокойно умирает под рубрикою „скоропостижно скончался“. Вскрытие такого „скоропостижного“ обнаруживает обыкновенную чахотную, либо какую-нибудь острую инфекционную болезнь. <…> Несмотря на тщательную дезинфекцию и другие меры, принимаемые после каждого отдельного случая, известная заболеваемость упорно держится данного дома».[954]

26 августа 1882 г. приставом 3-го участка Нарвской части был составлен протокол по «установленной форме» осмотра (им, инженером и врачом) бумагопрядильной фабрики Л.Е. Кенига. В протоколе вписаны от руки ответы на типовые вопросы. Сначала вопрос, через дефис – вписанный ответ. Или только ответ.

«Не производит ли завод или фабрика порчи окрестного воздуха, воды или почвы» – «нет». «Куда стекают нечистоты и остающиеся от производства ненужные продукты» – «вывозятся на лошадях». «Не терпят ли окрестные жители какого-нибудь вреда от соседства завода или фабрики» – «нет». Удовлетворительно ли устроены ретирадные места… » – «устроены хорошо». «Есть ли под рукою у рабочих умывальники…» – «имеются». Вода, которую пьют рабочие, берется из Черной речки [Екатерингофки. – В. Х.], но она «не очень хороша и потому для рабочих для питья воды поставлены везде фильтры Крумбюгеля». Столовой нет. Проводится наблюдение «за беременностью женщин с целью воспрещения работать в известный период беременности». До прибытия врача на случай увечья «имеется довольно полная аптека и все перевязочные средства». «Какие меры вообще предосторожности принимаются от несчастных случаев, происходящих от процессов производства» – «кроме наставлений от мастеров другие меры не принимаются», «вывешены правила, чтобы не трогать машины на ходу», кроме как у паровой машины и ее передаточного ремня «у других механизмов ограждений не сделано». Отопление «паровое и удовлетворительное». Вода «под напором» для тушения пожара имеется, 20 пожарных кранов и рукавов, ручной насос, багры и лестницы, телеграфное сообщение с ближайшим полицейским постом, так же как и «железные двери для уединения одних мастерских от другой на случай пожара», пожарной команды из рабочих нет, «примерная тревога» не случалась. В заключении протокола Кенигу для приведения фабрики «в надлежащий вид» предлагалось, в частности, «улучшить вентиляцию для понижения температуры».[955]

Несчастные случаи на фабрике Кенига имели место. Переломы конечностей, отрывание пальцев и рук, смертельные исходы. Из докладной записки пристава 3-го участка Нарвской части от 10 ноября 1897 г.: «Сего числа в 12 часов дня на бумагопрядильной фабрике Кенига <…> в красильном отделении крестьянский сын Псковской губ. <…> Гавриил Дорофеев, 15 лет от роду, снимая негодные шпульки с барабана, находящемся над чаном с горячей краской, температурою в 58° Реомюра, при переходе с одного барабана на другую, упал в чан, причем получил ожоги всего туловища. Дорофеев отправлен в Александровскую городскую больницу, где по заключению дежурного врача положение больного признано безнадежным»[956].

Подобных случаев могло быть меньше, если бы не обстоятельство, на которое указывали еще в XIX в.: российское законодательство не содержало «никаких указаний ни в отношении условий, обязательных при сооруженных промышленных заведений, ни в отношении содержания их и производства в них работ»[957].

Чем возмущались рабочие? Прежде всего рукоприкладством мастеров, мастериц и подмастерьев. Из донесения фабричного инспектора В.И. Мейера 5 марта 1896 г. старшему фабричному инспектору губернии: «…По дошедшим до меня слухам, мастера довольно грубо обращались с рабочими. По этому поводу летом прошлого года я говорил с владельцем фабрики Л.Л. Кенигом, а также с главным мастером Э. Боссхардтом и его помощником и просил принять меры, чтобы на будущее время мастера воздерживались от грубости, а также от расправ[ных] действий. С той поры мне не приходилось более слышать про грубое обращение мастеров с рабочими»[958].

По-другому обращались с рабочими мастера. «Так было: призовут в „каморку“ – ты идешь, не подозреваешь, а там три мастера стоят с кулаками наготове; побьют – и если им понравится это, то рабочий обойдется без штрафа, а если повредят свои белые, пухлые ручки о рабочие кости, то еще и штраф наложат на рабочего…», – дополнял и «расшифровывал» фабричного инспектора кениговец Храбров[959].

Другая, немаловажная причина возмущений рабочих состояла в следующем.

«Обвес, обсчет и прижимка были на каждом шагу. Весит тюк 23 фунта, а скидывают с общего веса с пряжей 25. Работаем пряжу 30 №, за него следует получить дороже, а хозяин платит как за 28 № – за два №№ не доплачивает»[960]. По «Правилам о надзоре…» (1886 г.) табели, ведомости, тарифы должны были вывешиваться в мастерских (цехах, отделениях) за подписью заведующего фабрикой.

Теперь немного о финансовой составляющей: заработках, выплатах и штрафах. В 1885 г. работницы получали от 10 до 23 руб. в месяц, чернорабочие – по 60 коп. в день[961]. Согласно расценочным табелям, например, 1896 г., работница ватного отделения получала 6 коп., обслуживающие машины – от 8,5 до 11 коп. в день. Разница обусловливалась и количеством шпинделей, и сортом ниток. Самые высокие расценки были у подмастерьев и работников крутильного отделения – 3 руб. 80 коп. в день и у слесарей (от 60 коп. до 2 руб. в день). У кочегаров – до 1 руб. 20 коп. Смазчики, подъемщики, помощники упаковщиков пачек – 45-90 коп. За упаковку одного ящика катушек – 5 коп. При этом в табеле добавлялось: «При поденных заработках по воскресным дням и заработанные лишние часы платится за 10 таковых часов, как за 1 день».

Мужчины и женщины фабрики Кенига зарабатывали больше, чем на 80 % родственных по профилю предприятиях Санкт-Петербурга: мужчины – до 80 руб., женщины – до 55 руб. в месяц – против 35-40 руб.

Кроме заработной платы при Кенигах (и позднее на 2-й Ниточной фабрике) существовала практика «пасхальных» и «рождественских» наградных. Рабочий, не замеченный в «предосудительном поведении», получал их два раза в год. Размер наградных зависел от стажа работы и составлял от 1-2 рублей до двухнедельного заработка. Месячный оклад выплачивался высшему управленческому персоналу.

Наградные получали также лица, в штате фабрики не состоявшие и на ней не работавшие. «Рождественские» получал пристав, его помощники, врач, речной околодочный, паспортист, речной старший городовой, городовые (которые несли службу в окрестностях предприятия).

Управляющий фабрикой мог налагать собственной властью на рабочих «денежные взыскания» только по трем основаниям: «за неисправную работу», «за прогул» и «за нарушение порядка».

Согласно закону, неисправной работой считалось «производство рабочим, по небрежности, недоброкачественных изделий, порча им при работе материалов, машин и иных орудий производства». Прогулом считалась неявка на работу в течение не менее половины рабочего дня. Взыскания за прогул не полагалось, «если неявка на работу произошла вследствие лишения рабочего свободы, по внезапному разорению от несчастного случая, вследствие пожара, разлива реки, болезни, лишающей возможности отлучиться из дому, и смерти или тяжелой болезни родителей, мужа, жены и детей». Нарушением порядка признавались, в частности, опоздание на работу или самовольная «отлучка с нея», нарушение установленных правил противопожарной безопасности, несоблюдения в фабричных помещениях «чистоты и опрятности», «нарушение тишины на работах шумом, криком, бранью, ссорою или дракою», «непослушание», «устройство недозволенных игр на деньги». Взыскание за «отдельное нарушение порядка» не должно было превышать одного рубля. Взыскания, наложенные по вышеназванным трем основаниям, не должны были превышать в общей сложности одной трети причитающегося заработка.

Рабочий фабрики Кенига, опоздавший более чем на 30 минут, мог быть не допущен к работе до первого перерыва («завтрака»). Взысканию за прогул подвергался не явившийся на предприятие в течение не менее семи часов «без уважительных причин». Рабочий подвергался взысканию, если явился на работу с опозданием без уважительных причин, за «небрежное обращение с машинами и несвоевременную смазку их маслом», «принесение на фабрику и имение при себе спичек», курение, «приход на работу в нетрезвом виде и принесение на фабрику и имение при себе водки, пива и других опьяняющих напитков».

Взысканию «как за непослушание» рабочий подвергался, например, если по своей инициативе начинал снимать и надевать на машины ремни (для этого назначались специально). Или что-либо в ней «исправлять», решил всего лишь потрогать машину, к которой приставлен другой рабочий. Или при выходе с фабрики оказал сопротивление при обязательном осмотре сторожами. За кражу виновный увольнялся незамедлительно и передавался в руки полиции.

Взыскание налагалось «за несоблюдение чистоты и опрятности» – это касалось вида машины и незамусоренного пола под ней.

Если рабочий заболевал или у него имелись «другие уважительные причины», он обязан был проинформировать об этом мастера, который выдавал заявителю «пропускную записку». Если этого не происходило, виновный в нарушении данного правила подвергался взысканию за самовольную отлучку.

Относительно прав рабочих на фабрике Л.Л. Кенига: «Все рабочие, состоящие под ведением мастеров и подмастерьев, в случае каких-либо неправильных требований со стороны последних приносят жалобу хозяину фабрики, а в случае отсутствия его заведующему фабрикою, от которого немедленно получают удовлетворение, если жалоба заслуживает уважения».

Если штрафы за нарушения зашкаливали одну треть заработка, заведующий фабрикой имел право расторгнуть с рабочим договор найма. Одновременно рабочему предоставлялось право обжаловать это расторжение по суду. Все взыскания записывались и в расчетную книжку рабочего, и в фабричную так называемую «шнуровую книгу», которую администрация обязана была предъявлять фабричным инспекторам по первому их требованию.

Таким образом, обязанности рабочих и причины взысканий достаточно объективны, в них – даже при всем желании – не найти того, что можно было бы квалифицировать как «ущемление прав». «Штрафные пункты» перечислялись в расчетных книжках рабочих.

На практике могли «закрепляться» и другие виды штрафов. Если верить рабочим-информаторам Г.В. Плеханова, то на фабрике Л.Е. Кенига в 1878 г., «несмотря на очевидное даже для рабочих невежество фельдшера, они обязаны были лечиться у него, под страхом штрафа за попытку получить более полезный совет на стороне. <…> Если хозяин не приезжал ко дню расчета, и рабочие осведомлялись, когда же они получат „жалованье“, они подвергались новому штрафу. Штрафовали… за местоимение „ты“, употребленное в разговоре с мастером… Несмотря на то, что плата была поштучная, за каждый прогульный день рабочий должен был проработать 2 дня бесплатно»[962].

Для части рабочих второй половины XIX в. и позднее причины всех взысканий могли уложиться в понятие «несправедливость» (что прослеживается в воспоминаниях рабочих, опубликованных начиная с 1920-х гг.).

Если быть объективным, то работниц фабрики Кенига штрафовали в том числе и заслуженно. Так, в правилах внутреннего распорядка предприятия (1894 г.) ясно прописывалось: «Работницы предупреждаются, что опасно расплетать и заплетать волосы, пока машины в ходу». Но вот одна из работниц вспоминала: «Сплошь и рядом, когда работница попадала волосами в машину, ее мастера штрафовали на 50 копеек. Особенно доставалось от них девушкам и девочкам-подросткам. А сколько унижений надо было претерпеть, умоляя мастера не штрафовать».

Количество оштрафованных на фабрике Кенигов в целом равнялось среднему проценту таковых по Петербургу – более 80 %, а относительно размеров штрафов наблюдался их рост: за последнее десятилетие позапрошлого века – почти вдвое.

По закону наложенные на рабочих денежные взыскания должны были обращаться «на составление особого при каждой фабрике капитала, состоящего в заведывании фабричного управления». И капитал этот мог расходовать с разрешения фабричной инспекции «только на удовлетворение нужд самих рабочих»[963]. Например, на выдачу пособий рабочим в особых случаях: при потере трудоспособности, на похороны члена семьи и др.

О порядке расчетов. В упомянутых уже выше правилах внутреннего распорядка 1894 г. указывалось в том числе, что «рабочий обязан при расплате проверить сумму получаемых им денег при самом их получении, после чего никакие претензии за недочет и т. п. не принимаются уже в уважение». В связи с этим один инженер-механик писал в 1893 г., что часто на вопрос, правильно ли производится расчет, ему приходилось получать ответы: «Я неграмотный…» или: «Смотрите в книжку, там написано».

Условия жизни работающих на фабрике Кенигов были типичны для того времени. По официальному отчету, на фабрике для женатых были выделены «отдельные помещения», незамужние проживали в «больших комнатах» по 15-20 человек в каждой[964].

Живший с 1895 г. в Волынкиной деревне рабочий вспоминал, что помимо рабочих бумагопрядилен здесь жили также путиловцы и грузчики торгового порта. Текстильщики жили артелями, чаще всего по признаку землячества. Многие, в основном «беднота», жили в так называемом «Борисовском доме» № 3 (более известном за Нарвской заставой как криминальная «Борисовская лавра»), причем так: «Кто первый приходил, тому и доставалась койка». Электричества в деревне не было, за водой ходили к водокачке[965].

Приехавшие на заработки в район Нарвской заставы обычно селились там, где проживали их коллеги по профессиям. Текстильщики фабрики Кенига и Екатерингофской бумагопрядильни – в Болдыревом переулке и Волынкиной деревне.

Другая причина поселения приезжих в Волынкиной была в экономии времени и денег на дорогу до предприятия и возможность в обеденный перерыв сходить домой.

Среди частных квартир особую категорию составляли казенные квартиры и комнаты, сдававшиеся рабочим в поднаем от завода или фабрики. По выделению правлением предприятия определенной суммы на аренду жилья специальная комиссия заключала с частными владельцами квартир договоры на аренду с оплатой квартиры заводом в случае сдачи ее рабочему данного завода. «В этом случае рабочий не платил за жилье из наличных денег ничего – вся сумма, предназначавшаяся на оплату комнаты или угла, вычиталась у него из заработка безналичным путем. Как правило, рабочие неохотно шли на такую сделку, т. к. нельзя было проследить, какую сумму забирает расчетный отдел из заработной платы»; однако на некоторых петербургских предприятиях казенные квартиры «были обязательными для проживания, наряду с казармами. Так, поступали, в частности, на ф-ках Кенига, Паля и др.» – указывает один из авторов энциклопедии «Три века Санкт-Петербурга»[966].

Рабочие снимали комнаты, койки, полукомнаты, если доходы позволяли (при заработной плате от 60 руб. и выше в месяц) – квартиры, но наиболее часто упоминаемое в воспоминаниях рабочих – «углы».

В конце XIX в. угловые квартиры состояли обычно из 2-3 комнат. Квартирные хозяйки или хозяева иногда помещались в одной комнате вместе с жильцами, но чаще всего – на кухне.

«Углы» условно делились на две категории. Обитателями «удовлетворительных углов», как правило, являлись люди семейные. Полы содержались чистыми, мылись каждую неделю. В каждой комнате стояло 2-3 большие кровати, с трех сторон завешенные опрятными ситцевыми занавесками, стол (иногда два), несколько табуреток или стульев, один или два комода.

Иная картина наблюдалась в угловых квартирах 2-й категории. Окна в них «запотевшие и грязные от насевшей пыли и копоти; подоконники постоянно мокры от стекающей с окон влаги; на полу и подоконниках валяется всякий хлам и остатки пищи; стены обиты в большинстве случаев изодранными обоями, испещренными узорами от раздавленных клопов <…> Воздух в этих квартирах тяжелый, удушливый. <…> Все щели усердно затыкаются тряпками. Одежда и постельные принадлежности самих жильцов зачастую зловонны…»[967].

«Было выгодно занять квартиру и сдавать комнаты за 3-5 рублей, набивая жильцов до предела. Билетики о сдаче углов всегда торчали на окнах»[968].

Постельные принадлежности у семейных состояли обычно из большой деревянной или железной кровати, соломенного или мочального матраса, изредка перины, ситцевого из разноцветных лоскутков одеяла, 2-3 подушек и цветных занавесок, отделяющих кровать с трех сторон.

«Волынка была местом свалки мусора и различного хлама. Домики были низкие и покривившиеся. Жили очень тесно, преимущественно артелями. В одной комнатушке по 8 человек, кроватями пользовались по-сменно. Семейные тоже не имели отдельных комнат. Три-четыре семьи занимали одну комнату. Друг от друга отгораживались занавесками»[969].

Надо сказать, что у рабочих фабрики Л.Л. Кенига было где найти угол кроме Волынки (Волынкиной деревни). На 1898 г. на Молвинской улице стояло 4 дома с 12 угловыми квартирами. Более 20 квартир – на соседней Сутугиной улице и набережной Екатерингофки, более 30 – на Нарвском проспекте. Больше всего угловых квартир располагалось на Петергофском проспекте, на третьем месте в 3-м участке Нарвской части стоял Обводный канал – 123 угловые квартиры[970].

Отсутствие водопровода, канализации, ватерклозетов, очень частое отсутствие кухонь, где можно было бы приготовить горячую пищу, – еще не все «прелести» снимаемых работниками квартир и углов.

Жители Петербурга (не только рабочие и работницы) крайне страдали, во-первых, от влажности в жилищах, особенно те, кто проживал в подвалах. Одной из главных причин подобного было преждевременное оштукатуривание новых, недостаточно просушенных стен. Развивались простудные заболевания, ревматизм и пр. Поверхность влажных стен и мебель нередко покрывались плесенью, отравлявшей комнатный воздух. Появлялись и развивались грибки.

Воздух в снимаемых помещениях содержал продукты горения печей, ламп, свечей. В начале топки, при отсутствии должной тяги в дымоходе, дым через печь поступал в углы и квартиры. Если квартиросъемщики преждевременно закрывали заслонки печи, то это могло вызвать поступление в комнаты через топочное отверстие или щели в дымоходах продуктов неполного сгорания, что могло привести к отравлениям угарным газом, особенно в ночное время.

Жильцами помещения являлись и моль, мухи, тараканы, постельные клопы, блохи, платяные и головные вши. Печально то, что для борьбы с насекомыми применялись отнюдь не безобидные средства. От вшей мазались не только керосином, но и ртутной мазью. От клопов спасались полынью, очищенным скипидаром или табачным дымом, той же ртутной мазью и пастой из сулемы. От моли – помимо бычьей желчи, камфары и нафталина – применяли сернистый углерод, ядовитый для людей.

В начале 1890-х гг. со стороны администрации имелась практика требовать у рабочих (индивидуально) перед тем или иным праздником подписку работать в этот день.

Примерно в эти годы рабочие фабрики Л.Л. Кенига взяли за правило не являться на работу в так называемые «сокращенные» церковные праздники. Так, в 1898 г. в праздник Сретение Господня на работу вышло только 40 человек (из 1250), в праздник «Перенесение мощей святого Николая Чудотворца» – 30. В итоге предприятие не работало.

Известно об участии рабочих-кениговцев в так называемой «коронационной» стачке петербургских текстильщиков 1896 г.

В 1900 г. Кениг уволил часть рабочих и снизил ставки оставшимся. Численность работающих стала сокращаться. В 1903 г. владелец закрыл опустевшую фабрику. Скорее всего, главной причиной были внутрисемейные финансовые проблемы и взаимоотношения наследников Л.Е. Кенига.

Закрытой фабрика оставалась в течение более четырех лет.

В конце сентября 1907 г. участок площадью 5,37 га Л.Л. Кениг продал Товариществу Невской ниточной мануфактуры за 750 тыс. руб. В «продажу с участком земли» поступили все находящиеся на участке строения «со всеми находящимися в них машинами», включая «электрическую станцию» и пожарные инструменты.

В 1910-е гг. Товарищество, специализировавшееся на выработке высоких номеров пряжи, владело четырьмя предприятиями. Фабрики Товарищества давали три четверти производства ниток в стране. До половины всей произведенной продукции экспортировалось за пределы Российской империи.

Торжественное открытие 2-й Ниточной фабрики Товарищества Невской ниточной мануфактуры на Лифляндской улице состоялось 7 августа 1910 г. Рабочих и работниц насчитывалось 350 человек[971].

Все инженеры, мастера и мастерицы первоначально были англичане (и в первые годы около двух десятков иностранцев – для обучения россиян). Управляющими фабрикой до начала 1918 г. служили британские подданные. Служащих на фабрике насчитывалось в среднем более 100 человек.

Парк машинного оборудования 2-й Ниточной фабрики пополнялся ежегодно. Для очистки воды на предприятии имелись песочно-отстойные фильтры фирмы «Bel-Bros». Отработанные и сточные воды спускались в Бумажный канал. Топливом служили английский и донецкий уголь, керосин, бензин, дрова. Сырье (египетский хлопок) доставлялось из Англии. В 1910 г. на этажах в нескольких корпусах установили электрические часы.

В апреле 1913 г. открыли белильное и красильное отделения. В разрешении на начало производства в отделениях ставилось условие: «Чтобы число рабочих на всей фабрике не превышало двух тысяч человек, и чтобы от производства не было беспокойства соседям»[972].

Годовой выпуск ниток в 1913 г. составил 57,8 млн условных катушек[973]. Ассортимент выпускаемых ниток по номерам, числу сложений и расцветке был разнообразным. Выпускались нитки матовые и глянцевые от 10-го до 120-го этикетных номеров. Они имели разные наименования: «Цепь», «Глобус», «Подкова», «Парус», «Кит» «Лопата», «Ружье», «Дракон», «Орел», «Тюлень».

Специальной лаборатории при фабрике, где контролировалось бы качество ниток, не было. Периодически часть готовой продукции отсылали на экспертизу в Англию.

Первая мировая война внесла определенные коррективы в деятельность фабрики. В 1916-1917 гг. 2-я Ниточная фабрика выполняла специальный заказ Петроградского окружного военно-промышленного комитета – обточку чугунных отливок корпусов 90-мм снарядов и крышек к ним.

На фабрике работало много женщин.

«В 1912 году пришла я на Лифляндскую улицу. За длинным забором дымилась высокая труба фабрики Кениг. <…> Подошла я к воротам, а здесь уже стояла толпа молодых девушек, пожилых работниц. Все кого-то ждали. Наконец, показалась обрюзгшая фигура англичанина. Он вышел, чтобы выбрать несколько новых рабочих.

– Меня, меня возьмите, – послышались возгласы со всех сторон.

К англичанину потянулись десятки рук. Посчастливилось мне тогда. Англичанин заметил меня, четырнадцатилетнюю девочку, подозвал к себе и, коверкая русский язык, спросил:

– Грамотная?

Быстро прошла я осмотр и сразу меня направили работать в крутильный отдел»[974].

Стремились поступить на работу на то предприятие, где уже работали их ближайшие родственники – те могли «похлопотать».

Бывшие работницы 2-й Ниточной фабрики в своих воспоминаниях утверждали, что «завтрак работница не имела право с собой принести, а если замечали на машине кусок хлеба, то выбрасывали в окно. На обед ходили в круглое здание [бывшее газохранилище. – В. Х.], куда до работы заносили свой завтрак и там съедали свой хлеб, запивая из ржавого бака кипятком»[975].

Во время рабочего дня, чтобы попасть в «ретираду» (т. е. туалет), надо было взять у мастерицы номерок, и только после того, как он сдавался, отпускалась следующая работница. Кроме этого, уходя в туалет, надо было повесить свой передник: по нему проверяли, сколько времени отсутствовала женщина; за длительное пребывание в «ретираде» можно было получить от мастера «взбучку».

Рабочие 2-й Ниточной фабрики были застрахованы. В случае смерти от несчастного случая, если он произошел не по «умышленной неосторожности», семье рабочего страховое общество должно выплачивало 100-дневный средний заработок, при тяжелом увечье – 150-дневный, при временной нетрудоспособности (от несчастного случая) – 50-дневный.

Чтобы не оказаться уволенной, женщины скрывали и свою болезнь (можно было сразу получить расчет или после выздоровления), и свою беременность (могли дать расчет). «Случалось, работницы рожали у машин. Помощь хозяев в таких случаях заключалась в том, что выдавали роженице 3 аршина бязи завернуть ребенка, да пятнадцать копеек на извозчика. По болезни же ничего не платили»[976].

Спецовок или специальной рабочей одежды для рабочих не предусматривалось. Руководство относилось к этому так: одеваться и обуваться «кто во что может и во что хочет». Кое-кто одевался на «английский манер». Красильщики, работники прядильного и иных цехов, где поддерживалась температура не менее 24 °С, во время работы одевали хлопчатобумажные штаны и рубашки на голое тело.

В фабричной «Книге замечаний» 7 января 1913 г. фабричный инспектор записал: «При посещении приемного покоя мною обнаружено, что врач посещает последний три раза в неделю». При количестве работающих на предприятии свыше 1000 человек врач был обязан посещать фабрику ежедневно.

В 1913 г. при фабрике создали больничную кассу. Иногда рабочие получали из нее пособия по суду. Средства на пособия составлялись из взносов всех рабочих и владельца предприятия (²/₃ от суммы взносов рабочих). Во избежание использования средств кассы не по назначению (например, на поддержку бастующих, что имело место) все деньги кассы хранились у владельцев.

На 2-й Ниточной фабрике в 1910-1914 гг. зарплата в 70-80 коп. в день или 18-20 руб. в месяц считалась самими работницами «хорошей». Средняя зарплата женщин составляла от 8 до 12 руб. в месяц, новичков-подростков – от 3 до 7 руб.

Н.А. Иванова считает, что в период 1907-1914 гг., когда в промышленность приходило достаточное количество не подготовленных профессионально, а поэтому вынужденных обучаться в ходе самого процесса производства, штрафы были способом заставить рабочих не допускать брака в работе. Вычеты штрафных денег за некачественный труд рассматривались как один из способов дифференцированной оплаты труда, преодоления уравниловки, повышения качества производимой продукции и профессионального мастерства рабочих. В 1913 г. в Петербургской губернии 55 % штрафов взималась за неисправную работу, 29 % – за прогул и 16 % – за нарушения порядка[977].

В период Первой мировой войны существовала так называемая «военная приплата» за дороговизну. Рабочие ежемесячно получали, например, в 1915 г. от 10 до 55 коп.

Условия повседневной жизни рабочих были тяжелыми. Например, работница 2-й Ниточной фабрики Филиппова жила вместе с тремя подругами в девятиметровой комнате, у каждой был свой «угол», и платили они по 4 руб. в месяц (при заработке в 12 руб.). Кухни не было, ибо она также сдавалась внаем («забита до отказа»)[978].

«…Я жила в углу на кухне, окно которой выходило в коридор, у меня стоял сундук, на котором я и проводила время и днем и ночью»[979].

Углы у окон стоили дороже, чем у печки. Самыми худшими углами считались находившиеся в подвале и на чердаке.

Встречались «каморки». Под ними понимались помещения без окон (поэтому каморки не считались комнатами), отгороженные от основного помещения тесовой перегородкой. Как правило, каморки выделялись за печкой.

В 1912 г. семья работника фабрики В. Корнилова снимала 11-метровую комнату в полуподвальном этаже дома на углу Обводного канала и Эстляндской улицы за 14 руб. в месяц; заработок двух взрослых в этой семье составлял 40 руб. Тридцатью годами ранее съем комнаты «в одно окно» на Обводном канале стоил около 8 руб.

Плата за жилье вносилась вперед, в начале месяца.

В 1912 г. один из столичных врачебно-полицейских инспекторов писал губернатору А.В. Адлербергу о жилищных условиях в участке № 3 Нарвской части, куда входила Лифляндская, Молвинская и Сутугина улицы: «О вентиляции и чистоте жилых помещений понятия нет: везде и всюду – грязь и вонь. Выгреба отхожих мест, помойные ямы всегда переполнены, почва пропитана всевозможными отбросами, и, при полном отсутствии какого-либо дренажа, эти отбросы представляют скопища грязи вокруг зданий. К довершению бед – жители участка не имеют хорошей воды для питья, а употребляют воду рек Емельяновки и Таракановки, которая по анализу признана решительно негодной для внутреннего употребления»[980].

Новым в стачечном «движении» на 2-й Ниточной фабрике было неучастие в забастовках категории, которая впервые встречается в истории предприятия, – студенчество. В № 58 «Правды» за 1912 г. читаем: из 1200 бастующих «работает лишь 14 штрейкбрехеров. В числе их несколько практикантов-студентов, тем самым отнимающих кусок хлеба у рабочих. Уж на кого другого, а на студенчество, имеющее за собой много хорошего прошлого, являющееся одним из передовых слоев общества и понимающее истинное положение дел, эти люди, идущие рука об руку с эксплуататорами, кладут пятно».

В середине марта 1914 г. на петербургских предприятиях, включая 2-ю Ниточную фабрику, произошли события, имевшие широкий политический и социальный резонанс. Внимание к этим событиям, которые назывались в большинстве источников «Массовые отравления работниц», привлекает и то, что трактовка случившегося уже с самого его начала имела противоречивый характер.

Я не ставлю своей задачей попытаться раскрыть причины мартовских событий 1914 г., тем более на всех столичных предприятиях. Изучение вопроса требует привлечения самого широкого спектра источников. Прежде всего, материалов работы специальной комиссии, созданной 14 марта 1914 г. по распоряжению санкт-петербургского градоначальника Д.В. Драчевского. В комиссию входили, в частности, главный и старший врачебные инспектора, профессор-психиатр, врачи, техники-специалисты. Привлекался к работе комиссии профессор В.М. Бехтерев. (О работе комиссии не упоминали ни социал-демократическая пресса, ни большевики в своих воспоминаниях, ни коллективные монографии советского периода.)

19 марта 1914 г. на 2-й Ниточной фабрике, по свидетельству работниц, во втором часу дня в результате возгорания отравилось дымом 72 человека (по информации заведующего фабрикой В. Алена – 50). В фабричном фельдшерском пункте зарегистрировалось 30 пострадавших. «Пошел синий дым, пущенный неизвестно кем… Началась паника. Работницы задыхались, бежали вон из мастерской… Вся фабрика уже знала, что тростильщиц травят… Фабрика стала. Все высыпали на улицу. Но на улице нас встретил отряд казаков, который разгонял всех работниц. Побежали все»[981]. Работницы обвиняли во всем мастеров (те решили «подшутить»), администрация – работниц (устроили «химическую обструкцию», чтобы не работать). В городские больницы фельдшером и прибывшим на фабрику врачом никто отправлен не был[982]. Администрация объявила о прекращении работы без оплаты за вынужденный прогул.

Запомнив два выражения: «Пошел синий дым, пущенный неизвестно кем…» и «На улице нас встретил отряд казаков…», рассмотрим случившееся в общем контексте событий, происходивших в Петербурге с начала марта месяца.

Целую главу, названную «Массовые отравления работниц», посвятил автор воспоминаний «Большевики в Государственной думе…» А.Е. Бадаев мартовским событиям 1914 г. в своих воспоминаниях[983]. Судя по тексту, автор дополнял (или ему помогали дополнять) свои личные воспоминания сведениями из разных источников (с единичными ссылками на них) – от газет до протоколов заседаний Государственной думы. Дополнял выборочно и субъективно. В 1914 г. Бадаев являлся членом социал-демократической фракции в Думе.

По А.Е. Бадаеву, последовательность и содержание событий были таковы.

«Уже с первых чисел марта в Петербурге начались политические стачки, которые, перебрасываясь с одного завода на другой, вовлекали все новые и новые массы рабочих. <…> С середины марта забастовочное движение в Петербурге еще более усилилось. <…> Все наши партийные организации готовились к этому выступлению. <…> Выступление было назначено на 13 марта. <…> Всего по Петербургу в этот день бастовало около 60 тыс. человек <…> На следующий день к забастовке протеста присоединился целый ряд новых заводов и фабрик. <…> Забастовочное движение… непосредственно перешло в новое выступление рабочих в связи с массовыми отравлениями работниц на фабриках и заводах. <…> 12 марта в середине дня меня вызвали по телефону. <…> Я бросил заседание [Думы] и отправился на „Треугольник". <…> С утра [12 марта] администрация [резиновой мануфактуры „Треугольник"] выдала для работы новый состав калошной мази. В качестве основного элемента мази был недоброкачественный суррогат бензина, выделявший ядовитые испарения. <…> Отравление было настолько сильное, что некоторые работницы лишились рассудка. <…> С утра следующего дня у нас во фракции стало известно о новых отравлениях на „Треугольнике" и о кровавом столкновении полиции с рабочими фабрики. <…> 15 марта… [на табачной] фабрике повторилось почти полностью то, что произошло на „Треугольнике". <…> И в печати и в своих выступлениях на рабочих собраниях мы делали из всего этого необходимые политические выводы, которые становились для рабочих ясными на живом, конкретном примере постигших их товарищей несчастий. <…> После Богдановской фабрики обмороки и отравления начались на табачных фабриках Шапошникова и „Лаферм“. <…> В тот же день заболело около 100 работниц на 2-й Ниточной мануфактуре, затем на шоколадной фабрике Бездека и на фабрике Карстена. Вслед за ними обмороки и отравления произошли еще на семи фабриках и заводах. <…> Заболевания охватили самые разнообразные виды производства и почти все районы города. <…> Для всех рабочих было ясно, что основной причиной несчастий была хищническая погоня капитала за прибылью <…> Массовые отравления на фабриках и заводах взбудоражили все общественные круги. <…> Более ретивые подголоски капитала… вслед за фабрично-заводской администрацией объявили, что истинными виновниками отравлений являются… революционные партии, которые таким, мол, способом стараются натравить рабочих на предпринимателей и насильно заставить рабочих бастовать. <…> Среди слухов… были слухи о том, что наша большевистская фракция [в Думе] якобы приказала своим сторонникам подсыпать яд для того, чтобы искусственно вызвать волнения рабочих. <…> Около 30 тыс. рабочих различных заводов 17 марта бросило работу и объявило забастовку протеста против массовых отравлений. <…> [18 марта] Петербург был свидетелем мощных демонстраций и бурной забастовки, охватившей почти 120 тыс. человек. На всех фабриках и заводах наши партийные ячейки провели подготовительную агитацию <…> Рабочие оказывали упорное сопротивление и вступали в открытые бои с полицейскими»[984].

Для сравнения «большевистской» и иных версий, трактовок и оценок случившегося в марте 1914 г. – выдержки из «Петербургского листка»:

8 марта. «Забастовка проходит вполне спокойно и без всяких столкновений с администрацией и полицией».

14 марта. «Причиной отравления, как передают, послужили испарения особой мази, недавно выписанной от одной из-за граничных фирм. В состав мази входили ядовитые вещества, сера и бензин. Мазь служила исключительно средством для крепости резины, употребляемой для галош. Работницы пропитывали ею резину, имея состав в особых металлических чашках». 13 марта, в другом здании той же фабрики (дом № 134 по Обводному каналу), «куда была доставлена та же мазь, работницы вдруг стали чувствовать себя дурно. Многих из них впали в обморок. На фабрике поднялся переполох. Были вызваны снова врачи… Вчера захворало более 30 женщин. Из них две были отправлены в Александровскую больницу… Другие пострадавшие работницы пользуются домашним лечением»[985].

16 марта. По мнению специалиста по резиновому делу, химика И.И. Остромысленского, вероятно, вместо скипидара в мазь была введена жидкость, удобная для работ, но и более ядовитая. Судя по описаниям признаков отравления, это был сероуглерод[986].

17 марта. «Почти все 18 женщин, отправленные в больницы, вчера уже выписались. <…> Говорят, в одной из комнат найдена была бутылка с какой-то пахучей жидкостью ядовитого свойства. Возможно, что странная болезнь явилась следствием химической обструкции, устроенной кем-либо из рабочих. Чины полиции производят энергичное расследование этого случая…»[987].

18 марта. «Нам удалось узнать, что существует предположение о существовании среди рабочих особых „отравителей“, которые ловко разбрасывают в мастерских маленькие стеклянные трубочки с особым составом ядовитых веществ, в которые входят эфир и другие быстро улетучивающиеся яды. Передают, что эти ампулы употребляли уже неоднократно английские суфражистки»[988].

19 марта на 2-й Ниточной фабрике произошло «возгорание» по неизвестной причине.

В тот же день на экстренном заседании Совета Общества заводчиков и фабрикантов «всеми присутствующими» было признано целесообразным «перенести борьбу с забастовками из области применения штрафов в область более серьезных мер, как, например, временного закрытия фабрик и заводов»[989]. В итоге 20 марта объявлен локаут.

«21 марта в Нарвском районе состоялась внушительная демонстрация протеста против локаутов. <…> На Нарвском проспекте под открытым небом состоялся митинг, на котором выступавшие ораторы говорили о необходимости организованной борьбы против локаутов».

В тот же день А.Е. Бадаев выступал в Государственной думе: «Рабочие прекрасно понимают, кто их враги. Когда рабочие на этой фабрике „Треугольник“, напугавшись отравления, выбегают за ворота, а их там встречают нагайками и гонят обратно, – вот тут уже для рабочих слишком понятна тесная связь полиции с капиталом…». И в том же духе вся речь. Кончилось тем, что председатель Думы М.В. Родзянко лишил Бадаева слова.

В заключение о достоверности воспоминаний А.А. Бадаева. Сравним изложенное в двух источниках.

А.А. Бадаев: «Дума громадным большинством отвергла наше предложение о создании специальной парламентской комиссии для выяснения причин массовых отравлений на фабриках»[990].

«Петербургский листок»: «Кафедру занимает Марков 2-й, выступающий по мотивам голосования запроса.

– Я предлагаю голосовать за принятие запроса, – начинает он. – <…> Правые поддерживают запрос потому, что нам нужно выяснить, кто травит этих несчастных работниц, отказывающихся бастовать…

– Лжец, клеветник! – тотчас же обрывают его слова.

И с прежней силой скандал возобновляется.

– Долой его… Вон… – хором кричат Туляков, Бадаев и их соседи»[991].

Марков Николай Евгеньевич (1866-1945) – член фракции правых, депутат IV Думы от Курской губернии, И.Н. Туляков (1877-1918) – депутат IV Думы.

23 февраля (8 марта) 1917 г. в Международный день работниц часть женщин со 2-й Ниточной фабрики после окончания первой смены (т. е. после 13 часов) приняла участие в демонстрации, разогнанной пешими и конными городовыми.

25 февраля, в субботу, в 9 часов 30 минут утра работницы прядильного отдела начали останавливать машины. Но с появлением мастеров работы возобновились.

27 февраля и на следующий день рабочие Второй ниточной фабрики вместе с рабочими других предприятий и солдатами ходили по Нарвской части, ловили и избивали городовых. «Мы пошли громить особенно ненавистный рабочим полицейский участок. <…> Некоторые полицейские, те, которые больше других боялись расправы, открыли стрельбу, но они тут же были убиты. Остальные не сопротивлялись. И мы, в первую очередь, молодежь, кинулись к шкафам. В одном из них увидели наганы. Тут же разобрали их вместе с красными полицейскими шнурками. Запаслись патронами», – вспоминал один из участников февральских событий 1917 г.[992]

7 марта администрация сочла возможным открыть фабрику, но из-за немногочисленности пришедших предприятие работало до обеденного перерыва.

На следующий день рабочие предъявили администрации ряд требований. Часть из них касалась изменений в правилах внутреннего распорядка и удаления некоторых мастериц. Было требование также оплаты полутора дней забастовки и перенесения времени начала смен.

Администрация пошла на уступки, начало первой смены объявлено – 6 часов утра. Проработав так до 16 марта, рабочие опять забастовали, а с 28 марта явочным порядком стали приходить на работу к 7 часам утра. 5 апреля потребовали прибавку к заработной плате и улучшений условий труда. Не дождавшись ответа, рабочие направили своих депутатов в Правление Товарищества. Начались переговоры. В итоге администрация 2-й Ниточной фабрики приняла требования рабочих. Временное соглашение предусматривало выплату вознаграждения в размере, указанном рабочими, считая с 8 марта.

Примерно в марте – начале апреля 1917 г. рабочие подали свои сводные требования (до ста) к администрации. Директор фабрики англичанин С.В. Гарвей на правой стороне поданных листов против каждого требования дал письменный ответ. В ряде случаев директор ответил одним словом «да», в ряде случаев – «нет», в некоторых случаях прокомментировал, почему, в некоторых – согласился, но поставил условия[993].

Приведу ряд требований рабочих и – через тире– ответ Гарвея.

«Повысить плату всем рабочим и служащим на 100 проц.» – «?». «Уплатить за все революционное восстание» – «Да».

«Работницы, проработавшие 2 года, просят, чтобы был отпуск 1 месяц с платой» – «Нет». «Работницы требуют, чтобы выдать всем передники, чтобы были тряпки для чистки машин и чтобы (были) прачки для стирки передников» – «Передников не будет». «Работницы в трепальном отделении просят, чтобы им из-под машин не выметать пыль и в субботу полы не мыть, так как для этого имеются поломойки» – «Нет». «Поступившие новые работницы, которые ставятся на машины, должны получать рабочую плату, как и старые работницы» – «Что скажут новые работницы?»

«Кружку для питья в баке» – «Да». «Выборным делегаткам платить поденно» – «Средняя плата». «Так как мы [женщины-подмастерья] исполняем мужскую работу, нам нужно жалованье не меньше мужчины» – «Невозможно, ибо женщина не делает то, что мужчина». «Требуют рабочие, чтобы пряжа была чище» – «Военное время». «Требуют рабочие, чтобы открыли уборную» – «Если не будут бросать корок». «Выдавать мыло для мытья рук» – «Нет».

«Чтобы были во всех отделениях половики» – «Да». «Открывать ворота без 20 минут взамен 10 минут» – «Да». «Постоянное дежурство фельдшерицы и вежливое обращение» – «Да». «Уничтожить все штрафы» – «Нет». «Разрешить свободное мытье рук» – «Нет, ибо постановление гласит 8 часов действительного труда». «8-часовой рабочий день с полным сохранением платы за 9 ¹/₂-часовой день» – «Да».

«Вежливое обращение подмастерьев» – «Уже есть». «Сделать свободное курение табаку в клозетах или сделать отельную курилку» – «Нет, ни под каким видом, ибо это противоречит постановлению о 8-ми часах действительного рабочего дня». «Отпуск лекарств как рабочим, так и семьям, а также по рецептам других врачей за счет фабрики» – «Только для рабочих, другое касается больничной кассы».

Одновременно с рабочими и работницами свои «просьбы» и «постановления» предъявили служащие фабрики. В их случае администрация стала тянуть с ответом. Тогда служащие всех предприятий Товарищества подали единые требования. Среди них – повышение жалованья, введение подвижной шкалы «приплат на дороговизну», регулирование выплаты наградных, участие в отчислениях прибыли правления Товарищества, регламентация оплаты сверхурочных работ, выплаты пособий и пенсий, бесплатное медицинское обслуживание, 6-часовой (!) рабочий день.

Весной 1917 г. на 2-й Ниточной фабрике, как и на других предприятиях города, создавались новые органы и организации.

1 марта на общем собрании 2-й Ниточной фабрики избрали фабрично-заводской комитет (фабком), его состав весной-осенью 1917 г. насчитывал от 7 до 12 человек. Всем выборным членам фабкома во время исполнения ими обязанностей выплачивалось по среднему заработку.

2 марта – вновь на общем собрании рабочих – избрали 13 милиционеров. Они занялись охраной фабрики и несли патрульную службу около нее. После событий 3-4 июля 1917 г. Временное правительство упразднило рабочую милицию.

В Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов были избраны катушечница (из большевиков) и бывший фабричный милиционер, в Нарвско-Петергофский районный Совет – старший столяр (меньшевик; отозван из Совета в июне 1917 г.) и двое беспартийных. Для материальной поддержки районного Совета рабочие приняли решение производить процентные отчисления от своей заработной платы. Собирались деньги в фонд Петроградского совета, его Центрального исполнительного комитета, на памятник «Павшим за свободу».

События Февральской революции, естественно, отразились на деятельности руководства и пайщиков Товарищества Невской ниточной мануфактуры, инженеров и мастеров – иностранных подданных.

14 марта к послу Великобритании в России Дж. Бьюкенену явилась делегация от проживавших в Петрограде британских подданных. Характер беседы со стороны посла был успокоительным. Тем не менее через шесть дней английские предприниматели направили Бьюкенену письменное прошение о том, чтобы посол посодействовал эвакуации в Англию семейств британских поданных за счет сумм, одолженных Англией России в фунтах стерлингов.

Через четыре дня Бьюкенен ответил: «Джентльмены! <…> Имеются признаки значительного улучшения. Правительство постепенно укрепляет свое положение, и я надеюсь, скоро будет в состоянии рассчитывать на поддержку большинства гарнизона против всякой попытки со стороны крайних социалистов свергнуть его и создать состояние анархии. <…> В настоящий момент долг всех нас, союзников России, ничего не делать такого, что прибавило бы трудности Временному правительству. <…> Необходимо избегать всего, что может создать панику, и я боюсь, что если бы стало известно, что я подготовляю выезд британской колонии, то это неминуемо неблагоприятно отразилось бы на положении дел. <…> Я не верю также, что если даже возникнут новые беспорядки, как в первые дни революции, чтобы их [англичан. – В. Х.] жизнь была бы в опасности, если только беспорядки не примут размера настоящей коммуны, подобно Парижской 1871 года. <…> Я не имею права настаивать ни перед русским правительством [ни] перед правительством Его величества о предоставлении льгот для массового отъезда британской колонии. <…> Так же я не питаю надежды, что правительство Его величества согласится отложить из сумм, одолженных русскому правительству в фунтах стерлингов, такую крупную сумму как 300 фунтов на семью из британской колонии, так как русское правительство сильно нуждается в кредите, который мы ему обещали»[994].

2 июня со «специальной миссией» из Англии, по предложению британского премьер-министра, в Петроград прибыл член кабинета (министр без портфеля), один из лидеров и секретарь Лейбористской партии Артур Гендерсон. Одной из целей его поездки были переговоры с главой Временного правительства.

12 июня несколько крупных акционеров и директоров английских предприятий в Петрограде обратились к А. Гендерсону с посланием: «Мы, ниже подписавшиеся фирмы, работающие в России и в которых преобладает британский капитал, в целях охраны жизни и имущества и для того, чтобы сделать все, что в наших силах, чтобы остановить угрожающее разрушение промышленности, которая весьма важна для России, предлагаем через Ваше посредство, сэр, обратиться к Временному правительству со следующим предложением: до тех пор, пока общее положение не будет более или менее упорядочено», мы предлагаем Временному правительству взять под контроль наши предприятия «более или менее в духе государственного контроля над предприятиями в Англии». Авторы послания выразили пожелание, чтобы Временное правительство взяло бы на себя вопросы урегулирования заработной платы, «отношений с рабочими», «ответственность за установление прав рабочих», «количество часов работы, оплаты труда «сообразно с местными условиями, и гарантировало бы защиту от насилия над личностью и имуществом». Была выражена готовность британских предпринимателей согласиться с ситуацией, когда Временное правительство могло бы устанавливать для них «продажные цены» и контролировать их доходы. Послание от Товарищества Невской ниточной мануфактуры подписал Нил Бьюкенен.

Судьба послания не установлена. В начале июля 1917 г. А. Гендерсон покинул Россию.

Тем временем на фабрике рабочие явочным порядком изменили распорядок смен, предъявили требования о повышении расценок, об отмене почасовой оплаты и введения для некоторых категорий рабочих поденной оплаты, а также равной со взрослыми оплаты труда подростков, если они выполняли ту же работу, что и взрослые. Вторая смена стала работать с 15 до 23 часов без обеденного перерыва, но с правом приема пищи во время работы – так, считали рабочие, удобнее. Отпуск служащих в 1917 г. составлял максимум три недели.

Тем временем численность работающих на фабрике начала уменьшаться. Часть рабочих мест сократила администрация. К 1 июля 1917 г. количество лиц подросткового возраста уменьшилось более чем наполовину по сравнению с началом года. Часть добровольно уходила на соседние, преимущественно оборонные предприятия, где заработки были выше.

Ко всему этому с весны 1917 г. стала падать производственная дисциплина. Участились «отлучки», драки между мастерами и рабочими, даже между работницами, появления на предприятии в нетрезвом виде, опоздания, невыходы на работу, факты домогательств к работницам со стороны мужчин. Фабкому пришлось собирать общие собрания рабочих «в целях уменьшения отлучек и прекращения неисправностей поведения». Например, собрание 25 мая 1917 г. постановило, что за самовольную отлучку в первый раз и за первую «неисправность поведения» – строгий выговор, во второй раз – штраф в размере одного рубля «в фонд рабочих газет», в третий раз – расчет.

Фабричный комитет отменил с 15 мая ежедневные обыски работниц (с целью выявления выноса готовой продукции с предприятия), «как унижающие их гражданское достоинство». Вместо этого администрации предложено в случае подозрения против отдельных рабочих или работниц проводить «неожиданные летучие обыски».

Часть выдвигавшихся рабочими требований удовлетворялась администрацией 2-й Ниточной фабрики фабрики полностью или частично. Но самым болезненным было требование о повышении заработной платы. Директор Правления Товарищества Б.В. Миквиц считал это «чрезмерным и губительным для предприятия». Свое отношение к фабричному комитету, присылавшего в администрацию «делегатов» на переговоры, управляющий 2-й Ниточной высказался: «Эту фабрику я создал своими руками, и командовать здесь никому не позволю». Он, как и многие из предпринимателей, в то время наивно полагал, что эта ситуация временная, «скоро вообще комитетов не будет».

В 1917 г. фабрика платила 6 видов государственных налогов: основной, дополнительный промысловый, подоходный, налог с городских недвижимых имуществ, временный налог и налог на прирост прибыли предприятия, а с середины июня – еще и так называемый единовременный (в размере подоходного налога). Семнадцать видов «городских сборов»: оценочный с недвижимого имущества, дополнительный единовременный сбор, с недвижимого имущества, сборы с промысловых свидетельств, помещений промышленных предприятий, с лошадей и экипажей, с велосипедов и «самодвижущихся экипажей». С 20 декабря – единовременный добавочный сбор к государственному подоходному налоговому сбору. Три вида страховых взносов: от несчастных случаев, на случай болезни и «на случай безработицы» (по декрету от 11 декабря 1917 г.). Был также сбор «на теплые вещи для армии».

Появились новые виды сборов с предприятий: «революционным организациям», единовременный «налог на буржуазию» в пользу Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов в размере 10 руб. с каждого рабочего и служащего, на «оплату рабочих-красноармейцев», на покрытие расходов профсоюзных комитетов.

Если говорить о конкретных цифрах, то в 1917 г. единовременный сбор с недвижимости по 2-й Ниточной фабрике составил 5200 руб., в пользу Петроградского Совета – 1296 руб.[995]

По воспоминаниям современницы, вечером 24 октября рабочие и работницы 2-й Ниточной фабрики, закончив смену, «двинулись демонстрацией» к Таврическому дворцу со знаменами и плакатами – «Долой войну!» и «Вся власть Советам!». На Невском проспекте демонстранты попали под обстрел. Кто-то крикнул: «Ложись!» «и затем, кто ползком, кто бегом [мы] перебежали на Литейный. Было несколько раненых. Здесь путиловцы сказали нашим демонстрантам: «Безоружным здесь делать нечего – идите по домам». И кениговцы двинулись обратно. Наутро на большинстве наших фабрик шли митинги»[996].

26 октября на фабричном митинге было объявлено, что власть из рук Временного правительства перешла в руки Советов рабочих и солдатских депутатов.

Вскоре после опубликования Положения ВЦИК и СНК от 14 ноября 1917 г. о рабочем контроле («Решения органов рабочего контроля обязательны для владельцев предприятий…») одновременно на всех фабриках Товарищества фабкомы создали свою контрольную комиссию, назвав ее «главной». Автор монографии «Пролетарий как политик» С.В. Яров считает, что издание 14 ноября 1917 г. декрета о рабочем контроле не придало ни систематичности его структуре, ни четкой продуманности его действиям. Были случаи, когда контрольные комиссии приступили к обыску… буфетов предпринимателей. Введение рабочего контроля «отражало не столько политический „большевизм“ рабочих, сколько их бытовой экстремизм» – отсюда и популярность в рабочей среде слова «саботаж». Переход к рабочему контролю отчасти мотивировался опасением, что заводоуправление своевольно распорядится средствами, предназначенными государственными ведомствами для рабочих. Автор соглашается с С.А. Лозовским, что рабочий контроль был сам по себе утопической идеей: «Органы рабочего контроля не могли в условиях режима пролетарской диктатуры ограничиться контролем». Эпитафия рабочему контролю, по С.В. Ярову, была произнесена в январе 1919 г. на съезде профсоюза металлистов: «Будучи революционным лозунгом в период до Октябрьской революции, рабочий контроль в период диктатуры пролетариата, является безусловно реакционным, так как отвлекает сознание рабочих масс от задач управления. <…> Рабочий мог отвергать… рабочий контроль, но те элементы, которые традиционно считались относящимися к контролю – участие в управлении, раздел прибылей, получение продукции, изготовленной им самим, – он стремился отстаивать и тогда, когда встречал противодействие властей»[997].

Уже с середины 1917 г. фабрика не получала каменного угля – пользовались дровами. Но и они с августа 1918 г. перестали поступать. Более того, дрова большей частью были сырые. Из-за этого падало давление пара в паровой машине – это приводило отдельные цеха предприятия к вынужденному простою продолжительностью до 3 часов почти ежедневно. С октября 1917 г. фабрика перестала получать длинноволокнистый египетский хлопок.

Всего в 1917 г. 2-й Ниточной фабрикой переработаны 543 тонны хлопка и выпущено 37 млн катушек ниток.

Численность рабочих, занятых на производстве, по сравнению с предыдущими годами, стала снижаться. На 1 июля 1917 г. на фабрике насчитывалось 1404 работающих. К концу года численность рабочих и работниц составила: мужчин – 13, женщин – 107, юношей от 14 до 17 лет – 543, девушек от 14 до 17 лет – 529, итого 1192 человека[998].

С декабря 1917 г. по февраль 1918 г. средняя заработная плата рабочих фабрики снизилась от 19 до 32 руб. Инженер получал 740 руб., рабочие и работницы – около 140 руб. в месяц. На начало марта 1918 г. предприятие насчитывало 1148 рабочих и 67 служащих[999], на сентябрь – 1075 рабочих (из них только 73 квалифицированных). В первом полугодии 1918 г. мужчин на фабрике официально не числилось, женщин – 122, юношей и девушек от 14 до 17 лет – 389 и 565 соответственно[1000].

После прихода большевиков к власти начался отъезд британских подданных из России. В январе-феврале 1918 г. в связи с отъездом англичан, мастеров и мастериц и самого управляющего 2-й Ниточной фабрики в Финляндию правлением Товарищества и органом рабочего контроля – Главной контрольной комиссией исполняющим обязанности управляющего 2-й Ниточной фабрикой был назначен Н.Э. Герман. Вместо английских мастеров появились русские. В тот же период стали покидать пределы России и некоторые члены Правления Товарищества Невской ниточной мануфактуры, оставляя вместо себя доверенных лиц.

8 января 1918 г. председателем Правления Товарищества Б.В. Миквицем был признан рабочий контроль «в виде Рабочей контрольной комиссии». И этот «рабочий контроль» уже в феврале 1918 г. столкнулся с проблемой наличия у фабрик денежных средств.

На тот период конторы (филиалы) Товарищества в различных городах имели значительное количество непроданной еще продукции, на их счетах находились также крупные суммы за уже проданные товары. Ниточные фабрики непосредственно торговлей не занимались. Поэтому Главная контрольная комиссия Товарищества обратилась в Петроградский совет дать распоряжение по телеграфу местным органам советской власти, чтобы, в частности, немедленно переводились деньги за проданный товар через местные банки в бывший Купеческий банк в Петрограде на текущий счет Товарищества, «иначе наши предприятия могут остаться без средств»[1001], а в отдел тканей Комиссариата продовольствия – с требованием незамедлительного выкупа с трех фабрик имеющегося у них готового товара – более 14 миллионов катушек ниток.

20 марта общее собрание Контрольной комиссии вынесло решение о том, что «все квартиры английских мастеров» со стороны съемщиков «должны считаться платными». Осенью проживавшие в доме № 4 по Лифляндской улице обязаны были платить по 70 руб. квартирной платы[1002].

Служащие фабрики, проживавшие по другим адресам (на Сутугиной улице, Старо-Петергофском и Нарвском проспектах) также обязывались платить за комнаты или квартиры (состоявшие из 4-5 комнат, с кухней и ванной) от 70 до 100 руб.

16 апреля 1918 г. общее собрание рабочих 2-й Ниточной фабрики приняло постановление о переходе на работу с 7 часов утра до 3 часов дня без обеденного перерыва[1003].

Накануне первомайского праздника Рабочая контрольная комиссия Товарищества, ссылаясь на постановление СНК Северного района, преподнесла рабочим «подарок»: все предприятия текстильной промышленности должны закрыться с 8 по 23 мая, а оплата рабочих и служащих производиться «в половинном размере».

На 1 октября дров оставалось на 9 месяцев, хлопка – на 8 месяцев. На исходе оказались катушки. Недоставало вспомогательных материалов. Простаивала часть машин прядильного и ниточного отделов. По причине нехватки электроэнергии еще с июня ряд цехов перевели на 4-дневную рабочую неделю.

Падение производства напрямую было связано и дальнейшим падением производственной дисциплины (и не только: в январе разгромили продовольственные склады на Гутуевском острове). Участились случаи кражи ниток и драк на предприятии, росла заболеваемость среди работниц. В фабричном приемном покое стало не хватать лекарств. Прекратила существование на фабрике больничная касса.

В мае 1918 г. хлебный паек составлял четверть фунта в день (но и он порой снижался наполовину либо заменялся крупами). В начале июня от трех фабрик Товарищества сформировали «Закупочную комиссию». Ей выделили для обмена на продукты определенное количество ниток. Кроме казенных ниток в комиссию поступали в виде «паев» деньги (по 50 руб.) и нитки от рабочих и работниц. Им дважды в год, до конца «военного коммунизма», бесплатно выдавалось до 7 м ткани на пошив специальной одежды и несколько катушек ниток на человека.

Со 2-й Ниточной фабрики денежные паи внесли 271 рабочий и служащий[1004]. Привезенные комиссией из «командировок» в соседние губернии продукты распределялись по фабрикам. На протяжении полутора лет Закупочная комиссия продавала на 2-й Ниточной фабрике рабочим хлеб, картофель, капусту, свеклу, муку, изюм, чечевицу, табак, спички. Также фабричным комитетом выдавалось рабочим определенное количество дров из запасов фабрики, а по ордерам – чулки, носки, носовые и головные платки и пр.

Постановление Петроградского совета о «классовом пайке» вступило в силу 1 июля 1918 г. Правда, паек первой категории (для рабочих) составлял лишь около 20 % необходимого для поддержания нормальной жизнедеятельности организма. Ряд рабочих и часть служащих фабрики, испытав на себе повседневную практику политики «военного коммунизма» (повсеместное введение «классового продовольственного пайка», нормы получения денег со счетов не более 500 руб. в месяц и т. д.), с семьями покидали Петроград.

К июлю 1918 г. от занятых в Петрограде рабочих осталась треть. За полтора года «было выброшено на улицу круглым счетом не менее 300 тысяч фабрично-заводских рабочих», а декрет СНК от 11 декабря 1917 г. о выплате всем безработным пособия в размере среднего заработка чернорабочего не исполнялся из-за отсутствия средств. Поэтому биржа труда выдавала безработным разрешение на эвакуацию за государственный счет в деревню[1005].

Но была и другая причина для бегства.

После убийства 30 августа 1918 г. председателя Петроградской ЧК М.С. Урицкого и ранения в Москве В.И. Ленина Петроград захлестнула невиданная ранее волна красного террора. Даже иностранное подданство не избавляло от возможных арестов и от включения в число заложников. В результате вооруженного захвата 31 августа посольства Великобритании Петроградской губчека совместно с ВЧК было арестовано несколько сот иностранных подданных.

В ночь на 31 августа 1918 г. по ордеру коменданта 3-го Нарвского подрайона арестован руководитель инженернотехнического отдела Товарищества Александр Петрович Соколов. (По этому поводу Рабочая контрольная комиссия Товарищества подала 3 заявления в Петроградскую губчека, но ни одного ответа не получила.) Тремя днями ранее «по неизвестным для рабочего контроля причинам» арестованы, по ордеру губчека, член правления Товарищества А.Ф. Тиде и служащий правления Шлосберг[1006].

В начале сентября секретарь Генерального консульства Германии в Петрограде передал в ЧК семь списков из 613 фамилий лиц, претендовавших на германское подданство, с требованием об их освобождении[1007].

В сентябре 1918 г. с целью предотвращения краж фабричной продукции или имущества введен «на неопределенное время» обыск всех выходящих за пределы фабрики.

Летняя одежда сторожей и дворников 2-й Ниточной фабрики состояла: куртка, брюки, сапоги и фуражка. Зимняя – ватный пиджак с брюками, «валенные сапоги» с галошами, шапка и рукавицы.

С начала 1919 г. для ряда категорий рабочих, занятых в основном на крупных предприятиях, введен дополнительный или так называемый «бронированный» паек. Сведений, что он распространялся и на 2-ю Ниточную фабрику, не найдено.

Перед праздниками и в праздничные дни «старого календаря» многие вообще перестали выходить на работу. 1 августа 1918 г. общее собрание рабочих и служащих 2-й Ниточной фабрики постановило большинством голосов «в Ильин день не работать».

Официальным письмом Правления на 2-ю Ниточную фабрику воскресными и праздничными днями надлежало считать: 1 и 6 января, 27 февраля, 25 марта, 1 мая («День Интернационала»), 15 августа, 14 сентября, 25-26 декабря, пятницу и субботу Страстной недели, понедельник и вторник пасхальной недели, День Вознесения Господня и второй день праздника Сошествия Святого Духа. Постановлением Петроградского комиссариата труда от 30 августа 1918 г. работа в предпраздничные дни должна была заканчиваться «в обычное время».

Отмечались также «День 9 января 1905 г.» и «День пролетарской Революции». В 1919 г. «годовщину Октябрьской революции» праздновали 7 и 8 ноября, 6 ноября рабочий день заканчивался в 14 часов. Дни празднования оплачивались полностью, как и сокращенный предпраздничный день[1008].

В марте 1919 г., неожиданно для большевистских городских властей, разразились забастовки рабочих на 15 предприятиях города, включая 2-ю Ниточную фабрику. Краткая хроника событий такова.

Шестого марта Путиловский завод объявил забастовку. Общее собрание рабочих выдвинуло требования, в частности: свободный ввоз в Петроград всех продуктов, увеличение хлебного пайка без уменьшения существующей для остальных граждан нормы, повышение тарифных ставок. Делегация путиловцев отправилась с этими требованиями в Смольный, где… ее арестовали. В ответ путиловцы арестовали приехавшего к ним председателя Петросовета Г.Е. Зиновьева. Делегацию отпустили, но обещанный «бронированный» паек не выдали, 13 марта путиловцы вновь забастовали, призвав к созданию «единого социалистического фронта» и к полной политической амнистии. Согласно сообщению Совнаркома от 17 марта, левые эсеры 13 марта пытались остановить работу предприятий, в том числе Нарвского района. 15 марта дружина левых эсеров, угрожая гранатами, сорвала попытку части путиловцев возобновить работу. В тот же день Петроградский комитет РКП(б) принял решение: «ввиду агитации, ведущейся на заводе левыми эсерами, занять завод отрядом из кронштадцев-матросов, прибавив 200 коммунаров из районов. Пропускать на завод только рабочих, которые согласились стать на работу». 18-21 марта на Путиловский завод были введены отряды красноармейцев, моряков и рабочих из коммунистов. Около 120 путиловцев посадили в ЧК. После этого завод восстановил работу.

Из переписки правления «Петронитрика» с управлением 2-й Ниточной фабрики[1009] известно, что в пятницу 14 марта и на следующий день на фабрике «происходили среди рабочих волнения имевшие характер неорганизованной забастовки на почве выдачи хлебного пайка, присоединения к резолюции вынесенной рабочими Путиловского и других заводов». На предприятии произошли «летучие митинги и общее собрание, что повлекло за собой общее разстройство работы». 14 марта с 12 до 15 часов работы не производились вообще, 15 марта некоторые отделы «не работали совсем», некоторые – только от часа до примерно полутора. В течение всех дней машины «стояли под током». «Со стороны Фабричнаго Комитета были приняты все меры для успокоения рабочих». Работы возобновились 17 марта. Доложил обо всем этом в трест «с совершенным почтением» Н.Э. Герман. Он же 19 марта 1919 г. «общим собранием» избран управляющим 2-й Ниточной фабрики сроком на один год.

20 марта правление треста, рассмотрев случившееся на 2-й Ниточной фабрике, вынесло постановление: «Бастовавшим рабочим, за время забастовки не платить, исходя из того, что в Социалистическом Государстве забастовки рабочих терпимы быть не могут»[1010].

26 января 1923 г. руководство ГПУ запретило включать в госсводки сведения о забастовках, предписав сообщать о них только в Информотдел ГПУ.

Впервые вопрос о национализации, в том числе 2-й Ниточной фабрики, обсуждался на общем собрании фабричных комитетов и контрольных комиссий Товарищества, I Петроградской ниточной мануфактуры и Охтенской бумагопрядильни 25 марта 1918 г. Участниками было решено ходатайствовать перед Высшим советом народного хозяйства (ВСНХ) о национализации их предприятий «в срочном порядке» и «со всеми капиталами»[1011].

Узнав о том, правление Товарищества обратилось в Народный комиссариат финансов с письмом, в котором, помимо контраргументов, посчитало «не лишним» обратить внимание самого народного комиссара, что при основном капитале Товарищества в 30 миллионов рублей владельцами паев на 21 миллион рублей являются подданные Великобритании, и только паи на 7 миллионов 860 тысяч рублей являются «собственностью российских граждан».[1012]

Насколько была сильна в первой половине 1918 г. иллюзия части предпринимателей, что новая власть «обратит внимание» на факт отсутствия у нее каких-либо юридических прав на иностранные капиталы и недвижимость, свидетельствует, например, такой факт. 27 января 1918 г. в правление Петроградского общества страхования было направлено следующее письмо: «В виду значительного вздорожания цен на материалы и рабочие руки Правление Петроградской Ниточной Мануфактуры решило страховать свои имущества…» на сумму 3 485 480 рублей с 30 января 1918 года на один год. И перечислялись объекты страхования: жилые дома, машинное, котельное и другие отделения, склады, сторожка, сараи, деревянная дворницкая, «комитет конторы», гараж, «забор и палисадник», трансформатор, беседка, сушилка, «навозная яма», масла и краски, пряжа и готовый товар. У кого все вышеперечисленное оказалось через год – известно.

Так как одновременно правление Товарищества обратилось и в ВСНХ, то из Москвы последовал запрос о мотивах национализации фабрик Товарищества. В июне 1918 г. на него ответила секция текстильного производства совнархоза Северного района (некоторые выдержки): «С финансовой точки зрения фабрики Товарищества не будут обузой для государства. <…> Фабрики имеют великолепный технический инвентарь. <…> Являясь иностранным предприятием, Товарищество Невской ниточной мануфактуры не подчинилось декретам о налоге и контроле и всячески саботировало советскую власть. <…> Контроль над предприятием находится в руках рабочих и контрольной комиссии, которая глубоко и тонко знает внутреннюю жизнь всех трех фабрик Товарищества».

Судьба Товарищества была предрешена.

6 июня 1918 г. секция текстильного производства совнархоза Северного района приняла решение о необходимости и целесообразности национализации ниточных фабрик. Декретом СНК от 28 июня 1918 г. национализации в текстильной промышленности подлежали все хлопчатобумажные фабрики с капиталом не менее 1 млн руб. Правда, все эти предприятия до особого распоряжения ВСНХ считались в безвозмездном арендном пользовании прежних владельцев с сохранением их доходов.

12 октября общему собранию рабочих и служащих 2-й Ниточной фабрики объявлено решение о принятии трех фабрик Товарищества «со всем имуществом и капиталами» в собственность РСФСР.

Говоря о причинах национализации (не только «Советской звезды», но и предприятий других отраслей), следует учитывать аспект, на который указал в своей монографии С.В. Яров[1013]. Автор пишет, что рабочий контроль нередко приобретал экзотические формы, экономически бессмысленные. Осознание никчемности контроля и его экономической бесполезности имело два последствия: очень быстро на предприятиях от увлечения рабочим контролем переходили к просьбам о национализации фабрик и заводов, что являлось проявлением «патерналистского» духа, для которого существенным была не передача фабрик и заводов в руки пролетариев, а требование стабильности и гарантированных заработков, независимо от того, кто их обеспечил. Второе то, что в рабочей среде получали поддержку предложения о ликвидации контроля и возвращении к прежней системе управления (в этом определяющим было тяготение к прежнему бытовому укладу, к сытости и достатку, разительно отличавшиеся от того, с чем столкнулись рабочие, а не только политические доктрины социалистов). Ко всему этому социалисты, учитывая наличие антибуржуазного синдрома у рабочих, предлагали заменить рабочий контроль государственным.

В конце февраля работы в белильных цехах 2-й Ниточной фабрики прекратились. Часть рабочих перевели на фабрику «Невка». Оставшиеся рабочие 11 марта провели общее собрание фабрики и вынесли следующую резолюцию: «Мы рабочие и служащие фабрики бывшей „Кениг“ выслушав своих представителей Петроградского Совета о приезде дорогих нашему сердцу гостей Товарищей Коммунистов из Германии, Австрии, Франции, Сербии и Финляндии и о происходящих у них переворотах в пользу угнетенных рабов, приветствуем от души представителей нашего святого дела дела своего рабочаго класса и просим передать чрез них привет далеким по разстоянию но близких нашему сердцу товарищам пролетариям всего мира. Да здравствуют наши дорогие вожди <…> Да здравствуют Всемирные Советы рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов»[1014].

С 7 марта 1919 г. фабрика стала называться «Вторая ниточная фабрика РСФСР».

В конце следующего месяца состоялось изъятие кассы бывшего Товарищества – 211 381 руб. 62 коп. Было также описано имущество Правления Товарищества: векселя, акции, текущие счета, процентные бумаги, купонные листы, вексельные бланки, полисы, входящие и исходящие заказы, деловые бумаги, а также люстры и электрические звонки. Члены комиссии «по приему имуществ и дел фабрик» Товарищества за «срочность и сложность работ» и «сверхурочность» получили денежные вознаграждения[1015].

В связи с закрытием белильного производства и мобилизацией части рабочих в Красную армию (после объявления мобилизации на Восточный фронт на ряде предприятий города имели место волнения) на предприятии числилось всего 202 рабочих и служащих. Они ежемесячно совершали полудневные и однодневные отчисления с заработной платы в помощь Красной армии. На ряде предприятий это делалось «с большим трудом». Во время «вербовки» рабочих в РКП(б) на Невской бумагопрядильной отвечали: «Дайте хлеба и пойдем в партию»[1016].

Отчислялись Второй ниточной фабрикой деньги на детские дома, где находились дети-сироты, чьи родители погибли в Гражданскую войну. В ноябре 1919 г. фабком перечислил 13 тыс. руб. на украшение могил на Марсовом поле. В счет заработной платы рабочие и служащие получали продовольствие и спички.

В апреле 1919 г. правление треста приняло решение об остановке фабрики по отделам и порядке расчета рабочих. Со 2 июня «освобождены» 68 работниц одного из отделений. При расчете им выплатили сумму в размере работ за 4 недели. В середине июня составили списки «желающих выехать из Петрограда». Всего в период с 21 июня 1919 г. по 1 января 1920 г. из Петрограда выехало 508 работниц фабрики.

23 сентября 1919 г. фабрику остановили «на временную консервацию». Управляющим «законсервированной» фабрикой оставили Н.Э. Германа.

«Законсервированы» были также и соседние Российская бумагопрядильня, Екатерингофская, Триумфальная и Резвоостровская мануфактуры. Основной причиной сокращения ниточного производства по стране в целом стало отсутствие сырья. Средняя Азия с 5,6 млн пудов собранного хлопка оказалась отрезана фронтами Гражданской войны (когда в 1920 г. там «восстановили Советскую власть», упомянутый хлопок уже исчез). С марта по декабрь 1918 г. запасы хлопка на складах России сократились с 4,6 млн пудов до 500 тысяч. Центротекстиль принимает решение о «немедленном временном закрытии производства» на остающихся фабриках. В 1918-1919 гг. прекратили работу более 350 предприятий города.

В октябре 1919 г. в связи с приближением к Петрограду Северо-Западной армии под командованием Н.Н. Юденича в городе провели мобилизацию рабочих от 18 до 43 лет. Из них сформировали отряды внутренней обороны. Часть работниц Второй ниточной фабрики направили рыть окопы и строить баррикады. На предприятии ввели круглосуточное дежурство и патрулирование. Недалеко от Лифляндской улицы расположилась артиллерийская батарея. 21 октября пришедших на фабрику работницы отпустили по домам: большинство из них жило за Нарвской заставой – там проводилась эвакуация жителей в центральные районы города.

«Пролетарский Ленинград готовился к уличной войне. Мешки с песком и кирпичи блиндировали окна Дворца Труда». Когда войска Н.Н. Юденича оказались уже в районе Пулково, губернскому совету профсоюзов по телефону «было предложено уничтожить документы, могущие скомпрометировать активных работников союза». Президиум профсоюза союза принял решение на случай, «если белые все-таки одолеют», «Ленинград не покидать, а продолжать работу, перейдя на нелегальное положение»[1017].

Тогда же, в октябре 1919 г., паспорта заменили «трудовыми книжками», которые после записи об увольнении превращались в «волчий билет». Рабочие введение «книжек» расценили «как акт, прикрепляющий нас, как рабов к заводу и обрекающий нас на постоянное жительство в Петрограде, лишающий нас свободы передвижения и выбора как работы, так и места жительства…»[1018]. Только с января 1922 г. граждане обрели право свободного проезда по территории РСФСР. С конца июня 1923 г. «трудовые книжки» стали заменять удостоверениями личности. Однако в конце апреля 1925 г. для горожан ввели новый инструмент надзора – «прописка».

На декабрь месяц 1919 г. после «общей» остановки фабрики на ней числилось 99 человек, включая 5 женщин на должности «дровокаток»[1019]. Общая площадь помещений, которые занимала фабрика, составляла около 2,1 га.

В январе 1920 г. на петроградских предприятиях прошла «Неделя фронта». На Второй ниточной фабрике решено было высчитать со всех рабочих и служащих однодневный заработок. Реальная заработная плата рабочих Петрограда в 1920 г. составляла 9,6 % от уровня 1913 г.[1020]

На 13 апреля 1920 г. на фабрике числилось: 7 кочегаров (из них шесть женщин), 13 женщин-«дровокаток», 42 рабочих «по замораживанию фабрики», «магазинерша» и 4 сторожа охраны[1021].

После принятия «Советской звездой» жилых «английских» домов на Лифляндской улице (нынешние дома № 4, № 6-д и не сохранившийся деревянный № 2, стоявший на одной линии с домом № 4 метрах в десяти от него) ускорилась кампания по «вселению».

В декабре исполком районного совета предложил домовым комитетам бедноты «срочно дать сведения» о швейцарских подданных. Согласно справке домкомбеда № 4 по Лифляндской улице, из семи граждан в квартире № 10 дома № 4 проживал 28-летний В.А. Цубер, «выбывший» в Симбирск, осталась его жена[1022]. Вернер Альбертович Цубер являлся старшим мастером белильного и красильного отделений, он действительно выехал в Симбирск в середине октября 1919 г. с закупочным отрядом «Петрохлопка»[1023].

На январь 1920 г. численность жильцов на территории фабрики, в домах № 2, № 4 и № 6 по Лифляндской улице составляла более 550 человек[1024].

К концу 1920 г. численность работающих на Второй ниточной сократилась еще более. Так, в списке на получение теплого белья числился 51 человек, в том числе «хозяйственные рабочие по двору»[1025].

Удивляться названию этой должности не стоит: в то время всем надо было где-то работать. Как указывалось в инструкции Петрогубкома (от 3 января 1921 г.), подлежат задержанию «не имеющие определенных занятий и не занимающиеся общественно-полезным трудом» мужчины в возрасте от 16 до 50 лет и женщины в возрасте от 16 до 45 лет, «не имеющие удостоверения или записи в трудкнижке с приложением письма учреждения или предприятия о том, что означенные лица находятся на учете», а также инвалиды III и IV групп, «не освобожденные от регистрации в подотделе рабсилы и признанные годными к какой-либо работе»[1026].

В начале сентября 1922 г. на Президиуме губернского Исполкома Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов прозвучало: «Старые названия заводов по фамилиям бывших владельцев должны быть заменены новыми названиями, отвечающими революционному духу нашего времени»[1027]. 25 ноября 1922 г. постановлением указанного Президиума Второй ниточной фабрике РСФСР «за заслуги на революционном и трудовом фронтах в период с 1917 по 1922 гг.» было присвоено «почетное название» «Советская звезда».

К началу января 1923 г. на фабрике оставалось 60 человек. Почти все они занимались охраной предприятия (имели место случаи разворовывания фабричного имущества) и проведением незначительных ремонтных работ.

В начале лета 1923 г. Управлением «Петросохранфабтекстиль» принято решение о расконсервации и пуске фабрики «Советская звезда». Рабочий коллектив составлял 30 человек. Угля не было, топили только дровами. Заржавевшие части машин с трудом поддавались чистке керосином. Пуск первой очереди прядильного и крутильного отделов состоялся в понедельник 1 октября 1923 г. Воскресенье 8 ноября было рабочим днем: все заработанные деньги решили перечислить в помощь безработным текстильщикам.

В период подготовки к пуску на городскую биржу труда послали заявку о найме квалифицированных рабочих. Приходили устраиваться на работу с законсервированных соседних фабрик «Равенство» и «Веретено», жители окрестных улиц и Волынкиной деревни, бывшие рабочие и работницы Второй ниточной фабрики. Списочный состав рабочих и работниц на октябрь 1923 г. составил 238 человек[1028].

Особое внимание уделялось при приеме на работу служащих. Согласно письму, посланного под грифом «секретно» трестом «Петротекстиль» на «Советскую звезду» 26 августа 1923 г., после принятия «на испытание» сотрудника в «секретное делопроизводство треста» должна направляться его анкета по приложенной форме в двух экземплярах. Этим же письмом назначался «уполномоченный по проверке служащих» на «Советской звезде».

Согласно секретной депеше «уполномоченному», «пересмотр сотрудников должен быть проверкой их предыдущей и настоящей деятельности»[1029].

Гораздо драматичнее обстояли дела с принятыми на работу представителями ряда конкретных национальностей.

«В связи с секретным распоряжением НКВД, Президиум промбюро предлагает к неуклонному исполнению следующее:

1. Все оптантов: поляков, эстонцев, латвийцев и литовцев, состоящих на службе постепенно УВОЛЬНЯТЬ, произведя с ними полный расчет, а оптантов ответственных работников уволить немедленно. <…>

ПРИМЕЧАНИЕ: оптантами считать лица, имеющие на руках оптационные удостоверения, выданные ОУПГИ или НКВД зарегистрированные в ОУПГИ»[1030]. Это – выдержки из приказа по Северо-Западному промышленному бюро ВСНХ от 12 мая 1923 г.

18 марта 1921 г. председатель ВЧК Ф.Э. Дзержинский распорядился «образовать при правлениях профсоюзов чекистские группы»[1031].

В 1923 г. рабочий или сотрудник мог быть рассчитан и уволен, если на предприятие приходила только соответствующая «справка ГПУ». Позднее «полномочное представительство ОГПУ в Ленинградском военном округе» запрашивало заводской комитет «Советской звезды» «в срочном порядке выдать характеризующий материал» на рабочих и служащих «по встретившимся надобностям».

В октябре 1923 г. весовщиком устроился 32-летний Евгений Филадельфович Бажанов, сын потомственного почетного гражданина, бывшего председателя правления акционерного общества Триумфальной бумагопрядильной и ткацкой мануфактуры и Петербургского общества взаимного кредита, основателя Торговой школы имени императора Николая II, одного из известных столичных предпринимателей, но на тот год уже эмигранта. В 1928 г. Е.Ф. Бажанов проходил в материалах спецотдела фабрики как «сын фабриканта»[1032]. В октябре 1925 г. помощником бухгалтера пришел на фабрику выпускник Пажеского корпуса Константин Дмитриевич Скрябин. Бывший прапорщик лейб-гвардии Уланского полка П.Я. Тришкин выполнял обязанности старшего охранника[1033].

17 мая 1926 г. под грифом «совершенно секретно» директору фабрики направлено письмо за подписью председателя Ленинградтекстиля: «За последнее время оживилась и деятельность враждебных правительств. Вместе с тем и оживилась деятельность их генеральных штабов. <…>

3. Войти в переговоры с местным уполномоченным Г.П.У. (если он Вам известен) на предмет просмотра личного состава фабрики и уволить тех иностранных подданных и русских реэмигрантов, которые вызывают сомнение»[1034].

К моменту пуска на «Советской звезде» числилось пять беспартийных иностранных подданных: кочегар китаец, трое «финляндских подданных» и один «эстлянский подданный г. Ревеля». Через шесть лет на предприятии, согласно фабричной отчетности, не было ни одного «иностранного подданного». Но появился список секретного отдела предприятия на лиц, «принявших подданство за период Советской власти»; в нем содержалось восемь фамилий. Среди них значилась Е.А. Мартвих, немка, экономист, проживавшая на Молвинской улице в доме № 12[1035].

В январе 1924 г. коллектив фабрики составлял более 1 тысячи рабочих и служащих, к концу года численность увеличилась на 802 человека[1036]. Приходили на фабрику люди, работавшие ранее не только в прядильной отрасли. Например, в 1930 г. напротив фамилии смазчика моторов электростанции в графе «где служил до 1917 г. занимаемая должность» написано – «жил в деревне», после фамилий дежурных у электрощита – «играл в оркестре», «работал парикм. учеником»[1037].

В спецотдел треста «Ленинградтекстиль», «совершенно секретно», 2 ноября 1930 г.: «При сем препровождаем список бывших офицеров, работающих на фабрике по состоянию на 1-ое НОЯБРЯ 1930 года». Из этого списка узнаем, что заведующий планово-контрольным отделом Петр Иванович Свирский в 1915-1917 гг. служил прапорщиком в 37-м запасном Псковском полку, старший бухгалтер Александр Андреевич Волынский в 1914-1917 гг. – штабс-капитаном в 192-м Рымникском полку, заведующий подготовительным отделением Борис Иванович Пестов – прапорщиком 4-й роты 16-й Ярославской дружины в 1915-1917 гг.[1038]

В апреле 1929 г. спецотделом предприятия составлен «Список лиц, кои подлежат замене из политических соображений». Лиц перечислялось пять. Счетовод отдела, бывший штабс-капитан Ф.Ф. Отто, машинистка, выпускница Ксенинского института благородных девиц Л.Н. Милославова («дочь священника, с которым живет до сих пор»). Заведующий подотделом нормирования – «как имеющий антиобщественное советское настроение». Калькулятор производственно-планового отдела перешел из финского подданства в советское «под нажимом предстоящей чистки партии» и отказался от подписки за 3-й заем индустриализации. А также Е.Ф. Бажанов[1039]. В феврале 1933 г. на «Советскую звезду» «для исполнения» под грифом «секретно» поступила копия постановления Президиума Ленсовета от 4 февраля 1933 г.: «Наблюдаются случаи отбирания спецотделами, секретными частями и отделами кадров паспортов у лиц, которые выявлены после получения паспортов как социально чуждые»[1040].

5 декабря 1930 г. в спецотдел треста под грифом «совершенно секретно» с «Советской звезды» переслали «список рабочих и служащих фабрики нацменьшинств»: на 1 ноября 1930 г. на фабрике работало 70 человек «нацменьшинств». Больше всего было представителей польской национальности. Далее – латыши, эстонцы, финны, литовцы и три немца. Эстонец электромонтер А.А. Утт, «по сведениям», до 1917 г. работал закупорщиком на квасовом заводе в Екатерингофе[1041].

Помощником директора был В.П. Романов, работавший на 2-й Ниточной фабрике с 1910 г., комиссар Петросовета, командированный на «Советскую звезду» постановлением треста «Ленинградтекстиль». В 1923 г. пришел главным бухгалтером фабрики Дмитрий Александрович Грачев. Он окажется среди тех, на кого будут посланы анкеты в «Секретное Делопроизводство Треста». Будет уволен в январе 1925 г. К категории «ответственных работников» на январь 1924 г. относили еще семь человек.

Наконец, директор действующей «Советской звезды» – Николай Эдуардович Герман. В официальных справках 1923 г. о нем, в частности, повторялось, что он имеет 18-летний стаж «в прядильно-ниточном производстве». И добавлялось, что положено о «красном директоре» (в том числе получение им «спецставки» в 270 руб.)[1042].

Сохранился уникальный документ – собственноручно написанная Н.Э. Германом «автобиография». Ее по нахождению в деле архива можно датировать январем 1924 г., временем кампании, которая в советской литературе называлась «ленинский призыв в партию». Скрыв, что его отец был отставным штабс-капитаном, Герман написал (текст привожу без исправлений): «Родился 18 декабря 1887 г. в семье мещан. рабочих. мать работала на Треугольнике в Петрограде нас было два брата <…> из яслей меня отдали учится в приют <…> и мне пришлось не смотря на мое желание и старание уйти с 5 класса. <…> В 1897 г. поступил в сухопутную таможню. получал в месяц 5 рублей отбивания <нрзб.> пломбочки на за граничных товарах. <…> Желая чему нибудь научится поступил в вольную механическую мастерскую <…> хозяин прогорел и я остался более полгода без работы. Поступил в 1902 году учеником получал 30 к. по работав до 1905 г. был уволен за забастовку и посадку нами учениками командира порта контр-адмирала Кузьмича за что и был разчитан. прогуляв восемь месяцев поступил на фаб. Триумфальную бумаго прядильную в качестве токаря работал до февраля 1909 разчитан за руган. с мастером поступил в 1909 в мае месяце на вторую Невскую ниточную фабрику (теперь Советская звезда). <…> Принимал активное участие в маевках. и вообще в стачечном движении. В 1914 году был мобилизован. в Царскую армию, попал в Псковскую дружину, и как специалист был командирован в Петропавловскую крепость в ружейную мастерскую, но за самовольные отлучки, понеся дисциплинарное взыскание (строгий арест) был откамандирован в свою часть, в 1915 г. <…> захворав воспалением легких попал в Николаевский военный госпиталь. <…> Из госпиталя попал в 456 Херсонскую дивизию но и здесь не повезло, за самовольные отлучки и не подчинение дисциплины (сидев 2 раза строгий арест по 30 суток был откомандирован во вновь формируемый отряд Войск гвардии 1916 вышли на Юго западный фронт, где я был до февральской революции (которой на фронте еще не было, но слухи были) я и тов. Федоров тоже ниж. чин и одного взвода с говорились и 2 марта по стар. стилю 1917 года бежали с фронта в Питер. пробыв 2 недели вернулись на фронт и были арестованы проседев не помню сколько дней был выпущен, в этот день было общее собрание роты где я был выбран в члены комитета (председателем) а в последствии был председателем. отряда, за недоговоренность с офецерами которые тоже были в членами комитета, под предлогом, что такого специалиста не требуется и что больше пользы принесу в авто отряде куда требовались со гласно приказа Особой армии токаря я и был откомандирован в г. Ровно где стоял авто отряд 18. <…> я захворал и был отправлен в госпиталь местечко Цветошино, после чего получил месячный отпуск и приехал в Петроград после месяца получил еще месяц отпуска и за тем в 1918 г. в марте месяце уволен. поступил на фабрику 2-х Невскую ниточную мануфактуру был избран председателем контрольно-хозяйствен. комиссии, председателем больничной кассы членом закупочной комиссии, членом фабкома, организатором коллектива и членом Петросовета Нарвско-Московского района. 1919 5 июня бюро райкома Нарвско-Московского района мобилизован на фронт и пробыл до 1923 г. 18 Января после чего назначен Красным директором на фаб. Советская звезда.

Партийность.

В партию РКП (бальшеви <нрзб.>) по постановлению коллектива, а мои личные взгляды вступления в партию таковы что я лично прозябал, а не жил при империалистическом строе а так же и весь пролетарский народ, и видя, что так дольше жить не возможно при строе не только империалист но капеталистическим (соглашательским) что только и можно жить при диктатуре пролетариата, что меня и побудило за писатся в ряды РКП (больш<нрзб.>)»[1043].

«Забыл» упомянуть Н.Э. Герман следующее. В начале июля 1909 г. правлением Невской ниточной мануфактуры ему, поселенному в элитном доме № 4 по Лифляндской улице, была выдана доверенность и обозначен круг обязанностей: «Наблюдать за надлежащим порядком и исправным содержанием недвижимого имущества: дома, дворов, лестниц, квартир, всех сараев, конюшен и прочих помещений; объявлять полиции о всех прибывающих и выбывающих из дома…»[1044].

И совсем «забыл» Н.Э. Герман, как 14 августа 1920 г. он подписал подложный документ – свою анкету-автобиографию (типовые бланки присланы трестом). В отличие от всех заполненных анкет другими представителями технического персонала фабрики, на анкете Н.Э. Германа подпись – его собственноручная, а заполнен документ другим почерком. Согласно германовской анкете, Николай Эдуардович закончил реальное училище, по 2 года отработал на сталелитейно-железноделательном заводе Сосновцева, в Адмиралтействе и в акционерном обществе маслобойных заводов, по 3 года – на котельном и мостостроительном заводе Ф. Гуммера, металлическом заводе в Одессе и Лодзинской ниточной мануфактуре и 10 лет – на Невской ниточной мануфактуре[1045].

Пробыл Н.Э. Герман в директорской должности недолго. В июне 1924 г. новым директором предприятия стал Е.Т. Трофимов (а Н.Э. Герман стал у него помощником). Дальнейшую же судьбу Н.Э. Германа пока проследить не удалось. В «Алфавитном указателе жителей Ленинграда на 1934 год» он не значился.

Полное название фабрики в 1925 г. – Государственная прядильно-ниточная фабрика «Советская звезда».

Весной 1926 г. директором фабрики назначен работник профсоюза рабочих промышленности волокнистых веществ Николай Николаевич Панов, состоявший в РСДРП(б) с 1905 г., в 1918 г. – уполномоченный по заготовке хлеба в Тульской губернии.

В 1924 г. фабрика перешла на двухсменную работу (без обеденного перерыва). Позднее ввели обеденный перерыв. И здесь надо сказать, что некоторые инициативы фабричного комитета отнюдь не отличались продуманностью. Так, в 1925 г. фабком вывесил распоряжение, что «в виду технических условий» 350 ниточницам надлежит начинать работу летом не с 8, а с 7 утра. Наверное, «хотели как лучше». «Масса работниц из-за этого не успела использовать летнее время, так как дачные поезда не приходили к 7 час. утра, трамваи тоже с дальних районов прибывали с опозданием. Нельзя было уехать с субботы на воскресенье с ночевкой. Много было разговоров в цеху, – почему нас не просили. Еще факт – во время обеденного перерыва стали устраивать цеховые собрания – недовольство было и будет…»[1046]. Таков результат.

Проблемой оставалась организация сохранности произведенной продукции. Об этом свидетельствует, в частности, письмо из треста «Ленинградтекстиль» в управление фабрики «Советская звезда», 18 августа 1925 г.: «В виду систематического хищения ниток из ящиков без видимых наружных признаков вскрытия последних, необходимо принять все возможные меры к выяснению источников хищений для принятия против них решительных мер.

Поэтому, мы считаем целесообразным с Вашей стороны установить неослабное, секретное наблюдение за всеми отправлениями с Вашей фабрики партиями ниток с момента вывоза груза с фабрики до момента погрузки такового в вагоны»[1047].

В 1924-1925 гг. «Советская звезда» выпускала продукцию двух видов: пряжа в мотках и на бобинах и готовые нитки. В 1927 г. с целью улучшения качества провели сокращение вырабатываемых номеров с пяти до трех – 30, 40 и 50. Брак пряжи стал после его сортировки перерабатываться и… отправляться в продажу.

Средний заработок квалифицированного рабочего на фабрике в октябре—декабре 1923 г. составлял около 45 руб. Через год он увеличился на восемь рублей[1048]. Увеличение размера семейного бюджета в течение 1925 г. связано с двумя причинами: повышением зарплаты в целом по профсоюзу текстильщиков и осуществлением «набора» детей рабочих в качестве учеников «для пополнения».

По обследованию 9 ленинградских текстильных предприятий в 1927 г.[1049], «фабричный» заработок текстильщика в среднем составлял 88 руб. 57 коп. (или 87,3 % «всего бюджета»). Месячный бюджет семейного рабочего составил в среднем 104 руб. 44 коп. Главным доходом рабочей семьи являлась заработная плата главы и членов семьи по основному месту работы. Другими источниками были, в частности, «приработок на стороне» и пособия по линии социального страхования. Приработок составлял в среднем 2 руб. 54 коп., пособия из страховой кассы – 5 руб. 54 коп.

Летом 1922 г. рацион ленинградского рабочего состоял на одну треть из черного хлеба, на другую треть – из картофеля, более 60 % бюджета уходило на питание[1050].

Расходы на питание текстильщика в 1927 г. составляли в среднем 43 руб. 22 коп. (или 42,7 % всего бюджета). Увеличился за два года расход на спиртные напитки, в конце 1927 г. он составил 3,6 % от всего семейного бюджета. Расходы на одежду и обувь – 19 руб. 2 коп. (или 18,7 %). В 1927-1928 гг. расходы на оплату жилой площади, топливо, освещение в среднем составляли 10 руб. Столько же платил рабочий за двухкомнатную квартиру (15 кв. м) в новом доме с отоплением, 24 руб. – за трехкомнатную квартиру (36 кв. м) там же.

«Взносы в профсоюз, в партию», «общественно-политические расходы» в 1927 г. в среднем составляли 2 руб. 31 коп. на человека.

Проблемы расходов поднимались рабочими и работницами «Советской звезды» на собраниях во время выборных кампаний в Советы разных уровней. Например, на общем собрании при выборной кампании в Ленинградский городской совет[1051].

Проходило оно в браковочной (там могли разместиться все работающие на предприятии). Прежде всего избрали почетных членов президиума собрания: И.В. Сталина, М.И. Калинина, А.И. Рыкова, К.Е. Ворошилова, С.М. Кирова и Комарова. После основного доклада – «Совет города Ленина верно и крепко выполняет заветы своего бессмертного вождя» – были заданы вопросы. Например: почему нет пересадочных трамвайных билетов? Куда исчезло масло? Скоро ли Молвинская улица, по которой приходится ходить на работу, будет вымощена? Начались выступления. И из них выяснилось, что вносить рабочему в жилищно-строительную кооперацию всего по несколько рублей в месяц «трудно и тяжело», что в Ленинградодежде кредитоваться проблематично – надо вносить 25 % при покупке, что нет для рабочих семей дешевой мебели и т. д.

Наводнение 23 сентября 1924 г. началось около четырех часов вечера. Вода поднялась на 3,69 м выше ординара. Начальник гарнизона и комендант города разослали в районы экстренные телеграммы: с утра 24 сентября Ленинград «объявляется на ВОЕННОМ ПОЛОЖЕНИИ, в связи с чем надлежит принять меры к усиленной его охране, учесть и ограничить праздное хождение населения по улицам с часу 24-го по 7-ми 25-го сентября»[1052].

Рабочие завалили кипами хлопка двери первых этажей всех отделов. В «Отчетных сведениях о прямых убытках от наводнения» указывалось, что на «Советской звезде» подмочена часть сырья, залиты водою электромоторы двух отделений, снесен настил на пристани, заборы вдоль Екатерингофки «подмыло водой и под напором воды и ветра свалило». Ветром сорваны воронки водосточных труб, толевая крыша кочегарки, подвалы затоплены водой. По Екатерингофке поплыли запасы дров. Плавающие бревна на Лифляндской улице выбивали переплеты в окнах и двери подвальных помещений. В течение 8 часов фабрика не работала. Частично затопленными оказались кочегарка и машинное отделение. Помимо сырья подмочено более 2 млн катушек ниток[1053]. В 1920-е гг. на территории фабрики функционировала 600-мм узкоколейная железная дорога на ручной тяге, она обслуживала хозяйственную часть предприятия, служила для подвоза топлива во дворе фабрики. Во время наводнения подмыло шпалы и частично разрушило путь. В деревянном доме («сарае») (дом № 2 по Лифляндской улице) пострадали хранившиеся в нем хлоридная известь, кальцинированная сода, сернистый натрий и негашеная известь.

В 1925 г. в «Анкете обследования противопожарной и сторожевой охраны фабрик и заводов» указано, что на территории «Советской звезды» находилось 10 каменных и 5 деревянных зданий, из них ни одного жилого. В том же году построены трансформаторные подстанции, а на месте сараев – два каменных склада для хлопка.

В цехе фабрики «Советская звезда». Декабрь 1925 г.

В начале Лифляндской улицы, скрытые забором, располагались на территории фабрики «поднавес» и ледник. В целом на территории «Советской звезды» к октябрю 1925 г. осталось только пять сараев. Тогда же планировалось строительство нового забора вдоль набережной Обводного канала на железобетонных столбах взамен «сгнившего деревянного». Годом ранее на территории фабрики началось устройство дождевой канализационной сети.

Весной 1925 г. на фабрике состоялся конкурс на звание лучшей работницы и хорошей мастерицы – первый массовый подобный конкурс в Ленинграде. Первую премию – самовар, никелированные поднос, чайник и полоскательницу – получили 28 работниц. «Советская звезда» была признана лучшим предприятием в текстильной промышленности Ленинграда.

Использование рабочей силы в среднем по предприятию, например на июнь 1925 г., составило 81 %[1054]. В категорию прогулов входило: отсутствие на производстве «по болезни» (на первом месте по показателям), «в связи с родами», позднее переименовано: «по декрету» (на втором месте), по уважительным и неуважительным причинам.

Рабочие и работницы в цехе фабрики «Советская звезда». Декабрь 1925 г.

«В пасху прошлого года в Москве было выпито водки и других напитков один миллион восемьсот тысяч бутылок или стоимость десятка больниц, сотни школ. <…> Не лучше обстояло и у нас на фабрике. А именно: в первый день после пасхи невыход на работу доходит до катастрофической цифры в 66 чел.» (апрель 1929 г.)[1055]. В эту «цифру» входили и мужчины, и женщины.

В 1926-1927 гг. Ленинград показал наивысший процент по прогулам – 7,8 %, 1927-1928 гг. – 8,25 %. Ленинград явился одним из лидеров по простоям: за 1-й квартал 1929 г. – 8,37 % (в прядении) вместо 3 %, «предусмотренных контрольными цифрами»[1056].

К концу 1925 г. выпуск пряжи и ниток на фабрике, перешедшей на трехсменную работу, достиг уровня 1913 г.

Улучшению условий труда (в те годы) способствовали (должны были способствовать) заключавшиеся коллективные договора. Так, в проект договора, предполагавшегося к введению с 1 октября 1925 г., включили подробный список полагавшейся рабочим и работницам спецодежды: в прядильном отделе – широкие передники с карманами; уборщикам общественных уборных – халат из плотной материи; ворсовальщикам – головной убор; грузчикам по фабричному двору – шуба на два года и валенки на год; чистильщикам и смазчикам на банкаброшах и «секретчикам» – выдача «специального» мыла «на дом»; работницам красильного отдела – обувь на кожаной подошве («там, где это связано с хождением по ступенькам»); тем, кто работал на мокрых ватерах, – парусиновая обувь на кожаной подошве.

Однако на практике дело обстояло отнюдь не в русле «строгого выполнения условий». «Ванной в красильной еще нет, про увеличение умывальников в цехах и не слышно, оборудование раздевалок еще в проекте, и вопрос с установкой вентиляции еще тянется»[1057]. В 1928 г. председатель профкома «Советской звезды» жаловался: качество спецодежды, плохое, выдается она «из тонкой материи» на полгода, а изнашивается за три месяца, к тому же работающим на мокрых ватерах выдаются не кожаные или прорезиненные фартуки, а халаты[1058].

Совещание правления «Ленинградтекстиля» с «красными директорами» 8 декабря 1925 г. постановило, в частности: «В целях соблюдения гигиены работающих в производстве выдать на год по 2 полотенца на каждого рабочего при условии хранения таковых полотенец в рабочее время при каждом рабочем. <…> Признать необходимым устройство вешалок для хранения платья рабочих». Позднее в кочегарке и прядильном отделении появился душ (для мытья после работы).

И изготовление частей машин, и выполнение разного рода работ на «Советской звезде» производилось сторонними организациями по договорам. Например, в 1924-1925 гг. наружную лестницу здания столовой, столы и табуретки для нее изготовлял «Укргосстрой», а устанавливал вентиляцию в столовой завод «Гидравлика», части для машин – Путиловское училище им. А.И. Герцена, истребление мышей и крыс осуществлял рабочий патронат «Красный молот», открытием столовой занимался кооператив имени Г.Е. Зиновьева[1059].

По отчетности, пожарная команда фабрики в 1925 г. насчитывала 12 человек плюс 6 дружинников. Круглосуточно на дежурстве находилось двое-трое пожарных, а предприятие охраняло в общей сложности семь сторожей (один вооружен револьвером системы «Маузер» калибра 7,65 мм). В первые годы после расконсервации фабрика имела конный двор. Собственный транспорт предприятия был представлен двумя санями («ломовыми»), дрожками и коляской. В 1929 г. на фабрике имелся один 6-местный легковой автомобиль фирмы «Гупмобиль». Гужевого транспорта уже не числилось. Имущество фабрики тщательным образом фиксировалось в годовых отчетах. Например, в «Счете живого и мертвого инвентаря» за 1923-1924 гг. под номером 1 значилось зубоврачебное кресло, затем шли: шесть белых халатов, один шприц, арифмометр, 20 тачек для дров, «портреты Ленина, Троцкого и Калинина» по 5 руб. каждый, и т. д.[1060]

В похвальной грамоте от ВСНХ СССР (июль 1929 г.)[1061] говорилось, что в качестве награждения прядильно-ниточной фабрике «Советская звезда» отпущено на капитальные работы 472 тыс. руб. и 6 человек удостоены командировки в Германию и Англию «для ознакомления с производством». (В 1925 г. поездку за рубеж по разнарядке профсоюзов называли «заграничная экскурсия»). Премию за участие в соревновании на фабрике «единогласно решили послать подарком к 12 годовщине Октября бойцам Дальневосточной Красной армии».

На октябрь 1928 г. директором фабрики являлась Анна Яковлевна Козловская, 1895 г. рождения, образование «низшее» (так писалось в официальных документах предприятия), член ВКП(б) с 1919 г., работавшая на фабрике с четырнадцати лет, член президиума областного отдела профсоюзов. Техническим директором фабрики являлся Владимир Сергеевич Сныткин, инженер-технолог с высшим образованием, беспартийный, в 1899-1916 гг. прошедший на бумагопрядильной фабрике Товарищества Триумфальной бумагопрядильной мануфактуры путь от помощника мастера до технического директора. Заведующим плановым отделом был уроженец Кашинского уезда Тверской губернии, сын официанта, выпускник Псковской школы прапорщиков 34-летний П.И. Свирский.

С марта 1929 г. директором фабрики был С. Воскресенский, с августа того же года – А. Воронина, имевшая низшее образование. Весь же административно-технический персонал состоял из 59 человек, в том числе 2 помощника директора, заведующий фабрикой, 5 заведующих отделами и 8 их помощников, 28 подмастерьев (все с низшим образованием)[1062].

В ноябре 1928 г. первой из текстильных предприятий Ленинграда «Советскую звезду» перевели на 7-часовой рабочий день при трех сменах. 31 декабря 1930 г. в Государственном Народном доме состоялось торжественное «заседание-спектакль, посвященный переходу фабрики на непрерывку»: 4-дневную неделю по 8 часов в две смены (таково было решение ЦК профсоюза).[1063]

На 1 октября 1930 г. на фабрике было занято 2494 человека, из них почти половину составляла молодежь. В те годы в июле—августе на время коллективного отпуска фабрика останавливала производство, в это время велись работы только по текущему ремонту оборудования и зданий. Для того чтобы прекратить бывшее тогда распространенным явление несвоевременного выхода после отпуска на работу, в августе 1932 г. за две недели до отпуска выпустили «Заем отпускника», право участие в тираже которого получали только те, кто своевременно выйдет на работу. На почти две тысяч облигаций каждый пятый получил денежный выигрыш. Сколько он составлял, газета «Советская нитка» не уточняла.

В 1930 г. выпускались преимущественно нитки черного и белого цветов. Намного перевыполнив план 1930 г., предприятие получило, естественно, еще более высокие задания. Насколько качественной (относительно других предприятий) оказывалась продукция именно «Советской звезды», сказать трудно, но известен факт, что фабрики треста «Ленинградтекстиль» выпускали товар на рынок с браком, доходившим до 35 % (а продавали товар «по нормальной цене»)[1064].

В 1931-1933 гг. директором фабрики был А.Л. Питш, начинавший ткачом в Лодзи, член партии с 1907 г., делегат 1– го Всероссийского съезда депутатов, командированный туда полковым солдатским комитетом 18-го гусарского полка и дивизионным комитетом 12-й армии, делегат Х съезда РКП(б), участник разгрома военного антибольшевистского восстания в Кронштадте 1921 г.

По поводу рационализаторства в конце 1920-х – начале 1930-х гг. следует сделать пояснение. Дело в том, что в понятие «рационализаторское предложение» в то время могли вкладывать как соответствующее этому термину (например, предложения, связанные с увеличением производительности оборудования в единицу времени), так и «новации», никакого отношения к указанному термину не имеющие. Так, в секретной информполитсводке Информационно-статистического подотдела Ленинградского обкома ВКП(б) приводились такие примеры «рационализации по линии трудовых процессов»: на одной из фабрик работниц, которые ранее работали на 4 машинах, перевели на 16 машин такого же типа («вследствие чего были случаи, что работницы падали в обморок»), на другом предприятии 160 работниц перевели с 3 на 4 станка (в итоге «получился излишек 40 ткачих»)[1065].

В 1929 г. начался и продлился два года спад текстильного производства в СССР. Удельный вес женщин в отрасли достиг 70,1 %. В 1932 г. число рабочих, уволившихся с хлопчатобумажных фабрик, достигло 72,2 %.

План первой пятилетки (1928-1933 гг.) по отрасли был нереален[1066]. Тем не менее многотиражная газета сообщила, что пятилетний план «Советской звездой» выполнен за три с половиной года[1067]. Но при этом не указывалось, что объем продукции (как в целом по стране) рос (вырос) в денежной оценке.

В отчете по капиталовложениям предприятия за 1935 г. упоминалось устройство фонтанов, спортивной площадки и окончание надстройки ледника[1068].

С 1936 г. стали проводиться сначала «стахановские сутки», затем – подобные пятидневки, декады, двухдекадники. В условиях, когда предприятия получали средства для продолжения производства независимо от их рентабельности, задания второго пятилетнего плана (1933-1937 гг.) были выполнены «Советской звездой».

О повседневной жизни и быте служащих, рабочих и работниц «Советской звезды»

В год открытия клуба предприятия, в 1924 г., танцы не организовывались, поэтому молодежь посещала клуб «не очень активно». Но прошло несколько лет, и, как писала многотиражная газета, «лишь под утро освобождается помещение клуба. Неспавшая молодежь, усталая от непрерывных танцев, без „пересадки“ направляется из клуба на фабрику работать»[1069].

Дело в том, что летом 1925 г. Губполитпросвет установил «порядок разрешения танцев»[1070]. В клубах они разрешались не чаще одного раза в два месяца и только для членов «рабочих клубов» и их семей. «Устройство» клубами (совместно с «общественными организациями») платных вечеров с танцами не допускалось. Устанавливалась фиксированная плата «на танцы» в «рабочих районах» и в центре города. Предварительное разрешение «на танцы» выдавалось районным уполномоченным, а «окончательное» – Губполитпросветом. Частным лицам организация танцевальных вечеров запрещалась.

Среди мероприятий клуба были спектакли, концерты, выступления фабричной «живой газеты» «Станок», цеховые вечера, «политические и агитационные» «суды».

На сентябрь 1925 г. количество читателей фабричной библиотеки составило 40 % от общего количества рабочих и работниц предприятия. «Спрос на книги повышается, группы читателей остаются неудовлетворенными из-за того, что в библиотеке мало таких писателей, как Синклер, Джек-Лондон, не говоря о наших пролетарских писателях, которых очень мало. <…> Вырастает спрос на книги о гигиене женщины, по половому вопросу и другие. Нет книг – жалуются молодые читательницы по пионерскому движению и по текстильной технике»[1071]. Годом ранее из десяти заявок библиотека могла удовлетворить только четыре. «В одном только экземпляре находится такая популярная книга, как „Форд и его жизнь“»[1072].

Существовала практика «книгоношества в цеха» и раздача книг во время обеденного перерыва. Ленинградское областное издательство высылало наложенным платежом при условии получения 25 % стоимости заказа «Библиотечку рабочего» ценой 20 руб. Среди 29 наименований: Ефимов «Строительство СССР», Алексеев «Только по качеству и количеству труда», Рыбаков «Практика хозрасчета», Бронштейн «За соц. стройку – против пасхи», Крыленко «Судебный процесс», Взоров «Порядок изъятия непроходных комнат», Гальперин «Вокруг Европы», Доброхотов «Куда ехать туристу», Меркульев «Разрытый Ленинград», Луговой «Изучай свой край», Кайсаров «Техника и война», Никольский «Берегите топливо».

В 1928 г. культотдел профсоюза текстильщиков провел конкурс на лучшего читателя фабричных библиотек. Вопросы, на которые должен ответить читатель, были составлены по двум «кругам чтения». «Круг» первый: А.П. Карпинский «Величайшая в мире революция», повесть А.П. Ляшко «Доменная печь». «Круг» второй: В.И. Ленин «Об Октябрьской революции», А.А. Фадеев «Разгром». С 1934 г. по четным числам недели на третьем этаже столовой работал филиал библиотеки.

В 1927 г. драматический кружок клуба «распущен», по словам председателя профкома, из-за «отсутствия средств». Аналогичная судьба постигла оркестр народных инструментов соседней фабрики «Равенство», через два года своего существования он был распущен постановлением фабкома[1073].

В воскресенье 13 сентября 1925 г. на «Советской звезде» прошло соревнование женщин по легкой атлетике. Позднее рабочими «Советской звезды» создали клуб стрелков.

За счет средств страховой кассы рабочие и служащие имели возможность (по «разверстке» губотдела профсоюза) в течение года получить путевки в здравницы и туберкулезные санатории. Основными местами летнего отдыха являлись Сиверская, Сестрорецк и санаторий «Форос» в Крыму. Для получавших заработную плату до 70 руб. проезд по железной дороге до Симферополя и обратно был бесплатным.

В 1925 г. от работниц фабрики поступило в фабком около 300 заявлений на улучшение жилищных условий, в связи с чем было проведено обследование 70 квартир. И 60 % из них признали непригодными для жилья. Причины указывались следующие: небольшая жилая площадь при «большом количестве семьи и плохом состоянии квартиры» – 26 %; необходимость капитального ремонта – 26 %; «вредность жилья, сырость (последствия наводнения)» – 8 %. Некоторые дома предназначались на слом. Последовал вывод: «Удовлетворить всех нуждающихся в квартирах рабочих в ближайшем будущем безусловно не представляется возможным, так как в перспективе пока имеется жилье на 60 семейств»[1074].

На «Советской звезде» (как и на других текстильных предприятиях города) проводились субботники «в пользу бездомных комсомольцев».

В 1920-е гг. на фабрике в бывшем газгольдере устроили молодежное общежитие. Одно из общежитий открыли 15 декабря 1931 г. Однако… оно представляло собой «сырой подвал с рядом неудобств, как, например, отсутствие уборной… водопровода»[1075].

В начале 1932 г. у «Советской звезды» имелось четыре общежития на 90 человек – и 170 заявлений от нуждающихся в нем. 90 работниц жили в бывшей столярной мастерской, где «на весь первый этаже горит только одна контрольная лампочка».

В 1924 г. началось обучение более 200 взрослых и подростков (обучению в обязательном порядке подлежали все неграмотные до 35-летнего возраста). Тем не менее на 1 октября 1925 г. седьмая часть всех рабочих фабрики, в большинстве своем женщин и девушек, оставалась неграмотной[1076]. В середине 1938 г. на предприятии работало 148 неграмотных, учились из них всего 22 человека. Из 749 малограмотных училось только 5 %[1077].

О проблемах начала 1930-х гг. писалось в многотиражной газете (выходила с марта 1929 г.). Рекордные цифры «самовольных прогулов» («мастер гуляет, работницы прогуливают, табельщик не имеет учета рабсилы…»), рост абортов, случаи покушения на самоубийство и самоубийства работниц, «липовая дифференциация труда». Отсутствие рабочего контроля над кооперацией, «выявление гробокопателей рабочего изобретательства», очередной развал команд ПВО и ячеек Осоавиахима на предприятии. Отсутствие горячих обедов в столовой, «политучебы, как таковой, нет совсем», нет порядка при распределении талонов на промтовары и посуду, несвоевременная выдача премий, плохо работающая на фабрике починочная мастерская и др.

В 1924 г. на фабрике создается ячейка «Международного общества помощи борцам революции» (МОПР), где числилось (именно числилось) подавляющее большинство работающих. Комсомольцы «Советской звезды» шефствовали над «комсомольцами» Саксонии и Тюрингии, отчисляя в фонд помощи им 1 % заработка. В мае 1926 г. дважды проводились отчисления в 25 % от дневного заработка каждого в помощь бастующим углекопам Англии, в 1936 г. – в помощь испанским трудящимся. В 1927 г. в пользу подшефных для ленинградской организации ВЛКСМ «комсомольцев» китайского города Шанхая было отчислено 0,5 % месячного заработка и проведен «платный вечер».

Не позднее 1925 г. на «Советскую звезду» под грифом «совершенно секретно» поступила «Инструкция № 1 по мобилизации». Написанный от руки текст начинался указанием: «На случай войны ваша фабрика должна быть, перед занятием местности неприятелем, приведена в такое состояние, что-бы противник не мог восстановить работу предприятия в возможно более продолжительный срок, а в случае освобождения фабрики от неприятеля ее можно было-бы быстро восстановить»[1078].

Первого августа 1932 г., в «международный красный день – боевой смотр сил пролетариата для противодействия грядущей мировой бойне», намечалось «дать» 100-процентный охват рабочих и служащих членством в Осоавиахиме, а самой ячейке – организовать ударные бригады имени Осоавиахима и «передать лучших членов Осоавиахима и ударников в ряды ВКП(б)»[1079].

Во время проведения в 1927 г. на фабрике «Недели обороны» в фонд «Ответ Чемберлену» были перечислены 1 % с месячного заработка рабочих и 50 руб. от фабричного комитета. Проводились «декады обороны».

Практиковали на фабрике ежемесячные отработки. Деньги, заработанные в сверхурочное время (1-2 часа в месяц) или в праздничные дни, направлялись на помощь безработным, в пользу патроната (шефство над детскими домами, фабричными яслями и школой). Отчислялись средства на борьбу с детской беспризорностью.

В апрельском номере 1929 г. многотиражной газеты фабрики появилось объявление: «С 1 июня в течение 6 месяцев членский взнос в партии увеличивается на 20 %. Эти 20 % пойдут на расходы по проведению чистки партии»[1080]. Вскоре был составлен календарь чистки. Газета публиковала материалы об «освобожденных». «Вычищались» за неуплату членских взносов с 1924 г., «за пьянство и неэтичное поведение в быту», за сокрытие факта, что муж был околоточным, «как балласт», «за религиозные предрассудки и склоку», «за использование служебного положения для получения двойной зарплаты и отпускных», «за кражу инструментов» и т. д. Ячейки комсомола стали готовить комсомольцев «для передачи в партию» взамен «вычищенных»[1081]. Директор фабрики и начальник «спецчасти» проявляли отеческую заботу о новом партийном пополнении. В 1933 г. они направили письмо начальнику спецотдела треста с информацией о том, что «по предварительной договоренности» выдавали «единовременные пособия» членам ВКП(б) (заместителю директора, начальнику хозяйственной части, помощнику директора по рабочему снабжению, начальнику охраны, ответственным секретарям партийных ячеек), а также их достойной смене – руководящим комсомольским работникам[1082].

В «Анкетном листе» образца 1929 г. среди прочих появилась графа: «Где и когда были ли на территории белых, когда, где и сколько времени». Заведующим отделом личного состава и одновременно секретарем фабричного управления был И.М. Михайлов, начавший свою трудовую деятельность в ОГПУ и оказавшийся на «Советской звезде» по направлению райкома партии. В «Ведомственной оценке» относительно «степени специализации и теоретической подготовки» тов. Михайлова было записано: «Нисшее и самообразование»[1083].

Первого октября 1930 г. «Советская нитка» публикует три, одну под другой, заметки. Цитата из первой: «ОГПУ раскрыта контр-революционная вредительская и шпионская организация в снабжении населения важнейшими продуктами питания…». Из второй: «Работницы и рабочие „Советской звезды“ требуют от своего правительства расстрела контр-революционных вредителей и пересмотра сов. аппарата». Третья представляла собой текст постановления коллегии ОГПУ: «Приговор приведен в исполнение». С февраля 1935 г. на «Советской звезде» начались исключения из партии членов «бывшей зиновьевской оппозиции».

В начале 1926 г. активно выступили в поддержку оппозиции секретарь комсомольского бюро фабрики П.М. Мазнина и член бюро А.М. Тондрик. Состоялось партсобрание фабрики, на нем выступили члены ЦК ВКП(б) В.В. Шмидт и К.Е. Ворошилов. В коллективной резолюции коммунистов от 17 января осуждена «антипартийная линия» Московско-Нарвского райкома, но комсомольское бюро поддержало оппозиционные райком и губком ВЛКСМ. На комсомольском собрании фабрики 22 января 1926 г. 8 человек выступили с одобрение решения съезда ВКП(б), 4 человека голосовали за взгляды оппозиции. В результате П.М. Мазнина была смещена. «В 1925-26 году на фабрике… орудовала зиновьевская шайка во главе с предфабкома Малышевой и женорганизатором Ченцовой»[1084].

Но надо сказать, что, в отличие, например, от многотиражной газеты «Красный треугольник», в газете «Советская звезда» в 1935-м и последующих годах не публиковались, по случаю «обнаружения» на предприятии очередной «вредительской организации» или «гнезда», гневные письма рабочих и работниц с призывами расстрелять или «извести под корень» «врагов народа». Тем не менее судьбу исключенных из партии на «Советской звезде» предугадать нетрудно. По аналогии с судьбой секретаря комитета комсомола «Треугольника» И. Сайкина («Он шел за Зиновьевым, и весь комсомол шел за Зиновьевым»): на родное предприятие он вернулся после 17 лет лагерей.

Вместе с тем причинами увольнений с фабрики были, в том числе, письма, приходившие на «Советскую звезду» из органов ОГПУ. «Сообщаем, что гр-н села Дмитриевки н/района МОСИЕНКО Владимир Герасимович <…> в 1920 г. проживая в селе Дмитриевка являлся участником бандитского восстания». На письме красными чернилами надпись (в форме резолюции) о том, что вопрос об увольнении В.Г. Мосиенко согласован (апрель 1933 г.)[1085].

В ноябре 1929 г. пленум ЦК ВКП(б) принял постановление о направлении в деревню на работу в колхозы и МТС 25 тыс. рабочих для оказания «помощи» крестьянам «в перестройке жизни на социалистических началах». На «Советской звезде» отобрали 18 человек из 60 добровольцев. Среди них были секретари комсомольских ячеек отделов, начальник охраны фабрики, ниточницы и тростильщицы. Большинство из них направили в Балашовский округ Нижне-Волжского края, часть – в Ржевский округ Западной области. На местах двое стали уполномоченными по организации колхозов, другие – по перевыборам сельсоветов и хлебозаготовкам, двое – председателями колхозов. И «у всех было дьявольское желание во что бы то ни стало оправдать доверие партии…»[1086]. Среди командированных на село родился почин: «Всех кулаков пустить под откос!».

Однако не все оправдывали «доверие партии». Были случаи, когда работницы (по причине местных бытовых условий) возвращались обратно. Их клеймили «позорным званием дезертиров с колхозного фронта». Один коммунист, доказывавший (понятно, безрезультатно) нереальность плана хлебозаготовок, добровольно выложил на стол бюро райкома свой партбилет[1087].

Областной совет профсоюзов провел кампанию по «выдвижению» рабочих на должности, ранее к их основной деятельности отношения не имевших. Например, с «Советской звезды» работницу Саратову назначили на должность директора магазина («Даю обещание, что все, что возложено на нас партией, выполним с честью – ничто не попадет в руки частника»)[1088].

6 августа 1929 г. на «Советской звезде» прошел «День индустриализации» – заработанные в этот день деньги перечислили в соответствующий фонд. День 6 августа выбрали абсолютно не случайно. 8 июля 1929 г. общегородское собрание профсоюзного актива с участием М. Горького в Московско-Нарвском доме культуры его же имени приняло обращение к рабочим Ленинграда показать пример в проведении «Дня индустриализации». Сама дата назначена Оргбюро ВЦСПС. 6 августа часть христиан (обновленцы) традиционно праздновала Преображение Господня. Совпадение дат укладывалось в реализацию принятой в январе 1929 г. Политбюро ЦК ВКП(б) программы «борьбы с религией» как легальной «контрреволюционной силой» путем использования административных и иных мер. Аналогично совпал «День коллективизации» (6-часовой рабочий день) с 25 декабря, когда часть христиан праздновала Рождество.

В том же году проходила (с оценкой в многотиражной печати – «неудовлетворительно», «провал») подписка на 3-й заем индустриализации. До 1936 г. держателям займов выплачивалось от 8 до 10 % годовых. Затем срок обращения займов продлили до 20 лет, а сумма подписки на займы стала постоянно увеличиваться. Как говорил член ЦК и «совесть партии»

А.А. Сольц на диспуте в московском клубе имени Воровского: «Наше государство бедное: ему нужны деньги, и всякий, кто сберегает деньги в банках, в сберегательных кассах, в займах, – помогает этим государству»[1089].

Была создана ячейка Общества друзей радио. Рабкоры осуществляли свои «налеты», писались «позорные рапорты» в фабричный комитет. Цеховые ячейки, имевшие «спайку» с аналогичными ячейками других предприятий, коллективно «ходили в кино».

Что же касается такого аспекта как «интернациональное воспитание», то я нашел поразительный факт. Оказывается, в 1933 г. (возможно, и позднее) к категории «нацменьшинств» («нацменов») официально (!) относили не только финнов, эстонцев, татар, евреев, но и белорусов. «Ленинградский ударник» констатировал: в Ленинграде и области насчитывается свыше 400 тысяч «работающих нацмен», но на большинстве предприятий работа профорганизаций среди них «поставлена неудовлетворительно». Нередки случаи, когда в цехах больше половины – «рабочие-нацмены», а беседы и собрания ведутся только на русском языке. «Существуют „великорусские“ и прочие самодеятельные кружки, но нет организации национальных форм затейничества, например: пения, национальных плясок, игр»[1090].

Ранее, в 1929 г., на предприятиях (не только Ленинграда) был отмечен всплеск антисемитизма. Причин тому несколько, в том числе политическая: высылка из СССР Л.Д. Троцкого со всевозможными комментариями в печати (включая центральную) относительно его национальности и материальной помощи для него со стороны «империалистов». Дело дошло до того, что «если раньше активное проявление антисемитизма наблюдалось у наемников правительства, у деклассированного темного элемента и в рядах буржуазной интеллигенции, то сейчас – увы! – большую погромную активность проявляют и рабочие, и комсомольцы и, зачастую, ответственные партийцы»[1091].

На «Советской звезде», например, рабочие еврейской национальности вынужденно меняли свои имена и отчества (на уровне общения с «великороссами»). Усиление антисемитизма во второй половине 1920-х гг. связано с проявлением роста социально-политической напряженности в связи с бытовыми трудностями, имущественным расслоением, вызванным НЭПом, и борьбой внутри ВКП(б) за власть. Об этой тенденции говорилось в аналитической «Сводке ОГПУ о проявлении антисемитизма в городе и деревне». Оппозиция (Л.Д. Троцкий, Г.Е. Зиновьев и Л.Б. Каменев) обвиняла руководство ВКП(б) в тактическом использовании антисемитизма, поскольку на партийных собраниях звучали заявления: «В Политбюро заправляют евреи»[1092]. О фактах антисемитизма указывалось и в отчете Организационного отдела Ленсовета в Президиум Совета о ходе выборной кампании 1927 г.

В 1929 г. на «Советской звезде» прекратил свое существование женский отдел (женотдел), созданный десятью годами ранее.

Именно на 1929 г. на ряде текстильных предприятий города был отмечен всплеск самоубийств и попыток самоубийств. «Советская звезда» оказалась «лидером».

На фабрике «здоровый, физический крепкий парень» и четыре молодые работницы решили покончить жизнь самоубийством. Троих удалось спасти, двое погибли. В журнальной статье только в одном случае излагалась мотивация поступка: повесившийся молодой рабочий «говорил, что не видит ничего хорошего в жизни».

Посмотрим на оценку случившемуся, которая была дана автором статьи (скрывшегося под инициалами «С. Ц.») в «Ленинградских текстилях»[1093], ибо показывает отношение к этой проблеме в те годы. «Момент материальной нужды не играл почти никакой роли», полагал автор, все случаи порождены «болезнями быта». К «бытовым извращениям» были отнесены «чрезмерное увлечение нарядами (любовь к тряпкам), употребление косметики» и «флирт». «Искривления» же в быту молодежи «Советской звезды» – это «недостаточная сплоченность, спайка молодых рядов». Созданная на предприятии комиссия по расследованию причин самоубийств выявила, «что работа среди девушек почти не велась. <…> Целый ряд основных политических вопросов даже комсомол проработал из рук вон плохо. Красный уголок фактически мертв. Он всегда пустует». Выводы комиссии таковы: все самоубийства «явились результатом отсталости, общеполитической неразвитости, упаднических настроений, нездоровой романтики». «Осуждение» самоубийцам вынесла «вся молодежь» фабрики на состоявшемся диспуте «Самоубийство в наши дни».

В статье не содержалось даже намека на аспект, который мог стать прямой или косвенной причиной самоубийств, – медицинский.

Дело в том, что в середине 1920-х гг. 15 % всех рабочих и служащих «Советской звезды» были больны туберкулезом легких, а всего же имевших то или иное заболевание насчитывалось 20-25 % от общего числа работающих.

«Советская нитка» в 1932 г. констатировала, что «чахотка продолжает процветать и распространяться»[1094]. Медицинское обследование 14 фабрик города, включая «Советскую звезду», проведенное с участием профсоюза в 1925 г., показало: на первом месте среди заболеваний – «увеличение желез», далее – кожные и женские болезни, примерно одинаковый показатель был по категориям «расширение вен» и «венерические болезни»[1095].

Ни слова не сказано в статье и о том, что существовала проблема распространения алкоголизма среди рабочих, особенно среди молодых женщин и даже детей.

По опубликованным данным[1096], после отмены в 1925 г. так называемого «сухого закона» и начала неограниченной продажи алкогольных напитков потребление алкоголя рабочими увеличилось к 1927 г. в несколько раз. «Любимыми» напитками стали «рыковка» и пиво. Только 1926 г. за появление на улице в нетрезвом виде и за «пьяные дебоши» задержано более чем в два раза больше лиц, чем в году предыдущем. Росла «пьяная преступность». Московско-Нарвский район «по размерам пьянства» занял второе место в городе. В 1927 г. предполагалось открыть в районе четыре амбулатории «для лечения алкоголиков».

«По проведенному обследованию» 1929 г., 14 % девушек-текстильщиц выпивали регулярно, из 400 человек умерших за год «от опоя» – 50 женщин. 60 % детей «знакомы с алкоголем». В бюджете рабочего расход на спиртные напитки составлял 37 %, а на культурные потребности – 2,2 %. В среднем в год на одного рабочего приходилось четыре «прогульных дня» по причине последствий употребления алкоголя. «Пьянство не уменьшается. С улиц оно загнано в дома»[1097].

По поводу же «чрезмерного увлечения нарядами». В начале 1929 г. открытая продажа одежды, обуви и тканей в магазинах практически прекратилась. В конце 1920-х гг. в СССР на одного человека в год производилось полботинка, один носок или чулок, а также одна пара белья на 20 человек населения[1098].

На 1925 г. по 14 ленинградским фабрикам профсоюза текстильщиков на первом месте в категории «несчастные случаи» стояло «по неосторожности», далее – «по неумелому обращению», «по случайности», «недостатки оборудований»[1099]. Половина случаев заканчивалась утратой работоспособности.

В течение 1930 г. фабрику посетили делегации (рабочих) из Германии, Англии, Франции, члены английской «промышленной делегации». «Советская нитка» опубликовала отзывы некоторых членов делегаций, все в одном ключе. Например: «Идеальная фабрика. Вид рабочих и их бодрое настроение значительно лучше, чем у текстильных рабочих в Ланкастере и Йоркшире. Фабрика может с большим успехом выполнить пятилетний план». Зная по опыту ушедшей советской эпохи, как готовились к встречам на предприятиях иностранцев, как их по ним водили и какие отзывы публиковались в печати, удивляться восторгам «пролетариев всех стран» не проходится.

В начале 1932 г. «Советская звезда» включилась в кампанию по сбору средств на постройку «грандиозного памятника» Ленину в порту. Монумент должен был «по своему оформлению и грандиозности значительно превосходить пресловутую статую Свободы в Нью-Йорке»[1100]. На этот «небоскреб» рабочие перечислили свой однодневный заработок.

О питании рабочих и служащих на фабрике

В 1926 г. дежурная по фабричному комитету признавалась корреспонденту, запивая чаем горбушку ситного хлеба (было время обеда): «Столовая-то есть, да только хвастать мы ею не можем. <…> Во-первых – малая пропускаемость. Всего около 200 чел. в день, а рабочих на фабрике 2.300. Открыта с 10 у[тра] до 8 веч. Обеды, правда, недорогие, 30 к., но плоховаты. Организовал столовую кооператив им. Зиновьева, да дела хорошо еще не наладил. <…> Обеденный перерыв – полчаса. Изволь-ка бежать с фабрики и тратить драгоценные минуты отдыха на дорогу»[1101].

В 1932 г. на обед в фабричной столовой отводилось по-прежнему полчаса.

Говоря о питании рабочих, нужно помнить, что еще в ноябре 1928 г. Ленинградский совет – первым в СССР – вновь ввел хлебные карточки, а с середины января следующего года установил двойные цены на хлеб (т. е. для приезжих он стоил в 2-3 раза дороже, чем для ленинградцев). В день на одного едока выдавалось (по кооперативной книжке) не более 1,2 кг хлеба (без кооперативной книжки – не более 2 кг ситного и 0,5 кг ржаного хлеба по повышенной цене). Вскоре предельный размер хлебного пайка был снижен до 900 г печеного хлеба в день для рабочих и служащих фабрик и заводов. С октября 1930 г. карточная система распространилась на крупу, сахар, мясо, масло, яйца, рыбу (сельдь).

Резко сократилось потребление мясо-молочных продуктов и жиров. Так, вместо 150 г мяса в день в 1926 г., рабочий в 1933 г. в среднем съедал 40 г[1102]. Так как продуктов, выдаваемых по карточкам, для полноценного питания рабочего не хватало, он был вынужден покупать их по завышенным ценам. И это продолжалось до 1935 г.

К сожалению, в многотиражной газете «Советской звезды» мы не нашли материала, касающегося ассортимента питания рабочих, поэтому приводим материал, касающийся столовой № 46 завода им. Марти, которая считалась одной из лучших столовых города и получила 3-е место во всесоюзном конкурсе. На этом заводе упразднили существовавшую систему продажи талонов на обед, ввели систему стандартных обедов. Рабочие выбирали блюда (два первых, 3-4 вторых блюда) «по своему вкусу». Особые столы выделены «для ударников», они получали обеды из 3-4 «лучших блюд», причем платили за обед 1 руб., остальное доплачивало заводоуправление. В отдельном помещении – буфет, молоко стоило в нем по 15-20 коп. за стакан («правда, молока доставляют недостаточно… Не видно на столах в достаточном количестве воды, соли и т. п. …До сих пор ни в столовой, ни в буфетах нет зелени, свежих овощей»). Цены за первое блюдо составляли 25-35 коп., за второе – от 50 до 95 коп. Однако для низкооплачиваемых рабочих эти цены были (считал автор статьи) безусловно высоки. Но трест общественного питания района запретил снижать цены на обеды. Существовала на предприятии диетстоловая, обед и завтрак в ней стоил 2 руб. 70 коп., но рабочие, имевшие заработок до 300 руб. в месяц, уплачивали не полную стоимость[1103]. Как видно из названия статьи, так должны были кормить всюду.

На самом же деле… На соседнем с «Советской звездой» «Треугольнике» обед состоял из пшенной каши, политой клюквенным сиропом вместо молока. В ИТРовском буфете, вспоминала современница, «можно было купить… слойку – это уже была роскошь». На обед съедалось по куску ржавой селедки с хлебом, и все это запивалось лимонадом[1104].

В рационе рабочих 1932-1933 г. заводские столовые обеспечивали только до трети крупы, картофеля и овощей, только до 40 % мяса, молочных продуктов, рыбы, 50 % жиров. И около 80 % всех ленинградских рабочих ходили в столовые целыми семьями[1105].

В 1932 г. «Советская звезда» на весь летний сезон была «прикреплена» к Приморскому совхозу «с целью оказания хозяйственной помощи в проведении посева, прополки и уборки овощей». Аналогичные факты приводили многотиражные газеты и других предприятий. Но, как пишет Е. Осокина, «шефство в реальной жизни служило „фиговым листком“ для прикрытия бурного развития запрещенного правительством „бартера“. <…> Предприятия браковали часть произведенной продукции и напрямую обменивали ее в колхозах и совхозах на продукты». Вымененные продукты и произведенные в подсобных хозяйствах предприятий составляли главный источник снабжения заводских столовых[1106].

«Свинья и кролик – самый скороспелый и быстро размножающийся вид животных, – должны стать частым гостем в питании трудящихся», – звучало со страниц органа областного совета профсоюзов[1107]. Создавать «огородные кольца вокруг городов», возводить «Днепрострои капустного производства» и «Магнитострои птичьих инкубаторов» призывало правительство.

«Имеющийся на нашей фабрике свинарник ни в коем случае не отвечает правилам гигиенического и культурного обращения со скотом. Свиней никогда не моют, они стоят по колено в грязи, нет никакого наблюдения за здоровьем животных. …Нет ночного сторожа» (для девяти голов)[1108].

«На 1933 год запроектировано фабричным планом содержать постоянно стадо в 300 кроликов. <…> Стадо будет доведено до 50 шт. свиней. <…> На 1933 г. также намечена организация стада коров в колич. 20 голов для откорма и убоя. <…> Весной 33 года на территории ф[абр]ки будет организован огород с посадкой картофеля и огурцов»[1109].

О наличии свинарника на «Советской звезде» упоминается и в послевоенные годы. О коровах больше упоминаний нет. А вот по поводу «стада кроликов» следует пояснить, с чего они вдруг появились и почему внезапно исчезли (не только с «Советской звезды»).

Ответ можно найти в опубликованной в 1936 г. в Болгарии книге бывшего советского журналиста И.Л. Солоневича, летом 1934 г. вместе с сыном и братом удачно бежавшего из Свирьлага в Финляндию: «За границей были куплены миллионы кроликов… В Москве, где не то, что кроликов, но и людей кормить было нечем, „кролиководство“ навязывали больницам и машинисткам, трестам и домашним хозяйкам, бухгалтерам и даже… церковным приходам! Отказываться, конечно, было нельзя – „неверие“, „подрыв“, „саботаж советских мероприятий“. <…> То же было и в провинции. <…> Уже на закате кроличьего энтузиазма я как-то „обследовал“ крупный подмосковный кролиководческий совхоз… Кролики пребывали в аскетизме и размножаться не хотели. Потом выяснилось: на семь тысяч импортных бельгийских кроликов самок было только около двадцати. <…> От всей этой эпопеи остался десяток анекдотов, да и те непечатные»[1110].

Практически все рабочие и служащие числились в фабричной ячейке общества «Культурная смычка города с деревней». Общим собранием предприятия принято решение отрабатывать «на шефство» один день в году.

15-ю годовщину прихода большевиков к власти на фабрике праздновали несколько дней. Кроме митингов и детского утренника прошло «выступление агит-бригады по всем цехам с баяном», после чего начались «массовые спевки песен в столовой совместно с работницами» и состоялось открытие новой столовой «совместно с подшефниками».

Создали было на фабрике первую «трудовую коммуну», но через месяц она распалась.

В 1924 г. фабрика приняла шефство над бронепоездом № 263 и эскадренным миноносцем «Сталин» – на расходы по шефству ежемесячно отчислялся 1 % заработной платы. В 1929 г. фабрика приняла культурное шефство над 23-м кавалерийским полком, расквартированным в Детском Селе, в следующем году – над учебным судном «Комсомолец». В 1930 г. провели сбор денежных средств на строительство дирижабля «Правда».

В 1932 г. на «Советской звезде» появилась ячейка общества «Друг детей», прошли месячник «смотра революционной законности», а также очередная антипасхальная кампания.

Надо сказать, что в те годы контекст «атеистической работы» имел свою специфику. Так, 1-я Городская культурно-бытовая конференция текстильщиков (март 1929 г.) констатировала, что «зачастую даже партийцы и комсомольцы» отказываются вступать в «Армию безбожников» «на том основании, что они и так уже ни во что не верят и не видят, что они в это обществе должны делать и зачем они там нужны». «Во многих рабочих комнатах обстановка нисколько не изменилась за годы пролетарской диктатуры. Как и в дореволюционные годы „передние углы“ в комнатах украшены галереей святых угодников»[1111]. Основными моментами, «красной нитью» прошедшими через выступления всех участников вышеназванной конференции, были: «недостаток денежных средств ячеек безбожников», «дороговизна и плохое распределение театральных билетов» в дни получек («средство отвлечения от пивных»), «дороговизна и дурное качество общественного питания», «празднование церковных праздников, выпуск праздничных яств, елки, березы» и т. п.

В 1935 г. «Советская звезда» участвовала в месячной городской кампании «День займодержателя и вкладчика». Рабочие и работницы участвовали в тиражах «Займа изобретательства».

В 1930 г. на пустыре, огороженном забором вдоль Лифляндской улицы и набережной Обводного канала, было построено 2-этажное здание яслей. Вскоре рядом с ними появился детский сад. В 1934 г. на территории фабрики располагались 538-я «приписная касса» Государственных трудовых сберегательных касс и приемный пункт «ремонта и реставрации» обуви.

В годы Великой Отечественной войны

Весной и в начале лета 1941 г. в выходные дни на предприятии дежурили представители администрации, парткома и фабкома. Поэтому часть рабочих, после объявления по радио о нападении фашистской Германии на СССР, пришла на комбинат.

«Помнится, как у проходной выстроились ополченцы. Их провожали оставшиеся на комбинате…»[1112]. Добровольцы из Ленинского района направлялись в 3-й полк 2-й (Московской) дивизии народного ополчения. В середине июля части дивизии выдвинулись на Лужский оборонительный рубеж. В августе дивизия вела бои в Кингисеппском районе Ленинградской области.

В конце июня – начале июля с «Советской звезды» ушли добровольцами в народное ополчение, партизанские отряды или были мобилизованы в действующую армию 235 человек. Всего в 1941 г. до полной остановки предприятия – более 500 человек.

С началом войны на комбинате перешли на 11-часовой рабочий день. Однако в начале июля 1941 г. ниточное производство остановили. Успели выполнить около 6 % плана второго полугодия. Все машины ниточного производства планировалось эвакуировать на текстильный комбинат в Ташкент. Перед войной свыше 70 % выпуска ниток в стране давали ленинградские фабрики, источник сырья – Средняя Азия – находился за тысячи километров. Нитки требовались для пошива военного обмундирования, белья, обуви, парашютов и т. д.

Первые 15 вагонов с оборудованием ниточного производства в сопровождении группы рабочих отправили 8 июля. Через шесть дней на открытых платформах ушел второй эшелон. Третий отправился из Ленинграда 24 июля. Последний эшелон отбыл в августе. Всего в Ташкент эвакуировали 542 рабочих, служащих и инженерно-технических работников.

В первые месяцы войны прядильное производство продолжало функционировать. Коллективом выполнялись специальные задания по выпуску крученой пряжи, большая часть которой отправлялась на фабрику «Октябрьская». В августе 1941 г. от динамо-машины предприятия запустили в работу несколько чесальных машин, на которых чесали вату. Ею набивали одеяла, матрасы, подушки для госпиталей. Когда же и эти машины остановились, остававшиеся на комбинате рабочие вязали из оставшейся на предприятии пряжи шарфы, варежки, носки для воинов. Одновременно в течение осени 1941 г. и зимы 1941/42 г. продолжался демонтаж прядильного оборудования. С машин снимались детали, валики, узлы, их смазывали тавотом, упаковывали в ящики и складировали. Часть остатков готовой продукции и сырья передали на действующие в Ленинграде предприятия.

В июле 1941 г. – в связи с прекращением ниточного производства и постепенным свертыванием прядильного – около 400 работниц, имеющих малолетних детей, получили разрешение уволиться по собственному желанию.

Тогда же, в начале июля 1941 г., из рабочих и инженерно-технических работников сформировали два отряда (их назвали «сотни»), которые направили на строительство оборонительных сооружений. Кроме этих двух отрядов большая группа рабочих и служащих комбината работала в составе сводного отряда Ленинского района, насчитывавшего одну тысячу человек. Проделав пешком путь в восемьдесят километров со станции Копорье, 15 августа 1941 г. отряд, находясь всего в нескольких километрах от линии фронта, приступил к строительству укреплений.

С началом войны на комбинате создали команду МПВО. В 1941 г. она насчитывала более 60 человек. Все ее подразделения находились на казарменном положении. В функции команды МПВО входило круглосуточное дежурство на крыше главного корпуса, ликвидация очагов загорания и обезвреживание зажигательных бомб, первая помощь раненым и перенос их в ближайший медпункт. Бойцов санитарной команды обучали военнослужащие и врачи.

В начале декабря 1941 г. директора комбината Ф.В. Клочкова, переведенного на другую работу, сменил Г.С. Суворов. За организацию сохранности своего предприятия в годы войны он награжден медалью «За трудовую доблесть».

Стоимость уничтоженного, разрушенного или поврежденного имущества «Советской звезды» по состоянию на май месяц 1943 г. составила 42,5 млн руб. Только за период с 1 ноября по 1 декабря 1943 г. ущерб зданиям производственного и культурно-бытового назначения, жилому фонду, оборудованию и транспортным средствам комбината составил в стоимостном измерении 2,3 млн руб.

После артиллерийских обстрелов, принесших уничтожение имущества или разрушений строений на территории комбината, составлялись акты. Из одного из них можно узнать, что при артобстреле 27 января 1943 г. разорвавшимися на территории комбината снарядами были приведены «в полную негодность» 7 кип хлопка общим весом 1400 килограммов (они находились во дворе комбината). Частично повреждены крыша здания литографии и оконные переплеты. Убыток составил 7 тыс. руб. «Кровля, оконные переплеты и стена здания полировочно-перемоточного цеха разрушение составляет 40 % от общей стоимости здания. Настоящий акт составлен на предмет списания вышеуказанных ценностей с баланса комбината „СОВЕТСКАЯ ЗВЕЗДА“ как убытки военного времени»[1113].

Если говорить о разрушениях и повреждениях зданий и сооружений на территории комбината, то обстановка на последние месяцы блокады города выглядела так.

На 1 октября 1943 г. в зданиях красильно-белильного и полировочного цехов (площадью 40 358 кв. м), «материального склада» (1700 кв. м), трансформаторной подстанции (992 кв. м) и склада угаров (1668 кв. м) перегородки и проемы пострадали на 80 %. Кровли зданий пострадали от 20 до 60 %.

В здании склада для хлопка (3597 кв. м) кровля была уничтожена полностью. В 1-этажном кирпичном складе хлопка (4626 кв. м) полностью были уничтожены проемы и перегородки.

В механической мастерской, насосном отделении кочегарки, кузнице и электросварочной мастерской (составлявших в общей сложности площадь в 12 877 кв. м) металлоконструкции пострадали на 10 %, перегородки – на 20 %.

Трубопроводы на предприятии оказались поврежденными на 60 %, на 20 % – энергосеть[1114].

Пострадала библиотека комбината. После войны удалось собрать только пятую часть от имевшихся книг.

В 1941 г. (и в последующие, естественно, годы) комбинат нес расходы, связанные с войной.

Так, 30,9 тыс. руб. составили расходы на светомаскировку, рытье траншей и щелей, оснащение «групп самозащиты» и «содержание дружин ПВО». 2028,5 тыс. руб. составили заработную плату ополченцев, бойцов истребительных батальонов, лиц, призванных в формирование МПВО и мобилизованных на оборонную работу. Другими статьями расходов были: затраты по устройству бомбоубежищ, газоубежищ и укрытий; упаковка, транспортировка и разгрузка перемещаемого из Ленинграда оборудования; подъемные, оплата проезда и заработная плата во время перемещения (в Среднюю Азию). 41,2 тыс. руб. выплачено в качестве выходных пособий эвакуированным[1115].

С начала 1942 г. расходы на заработную плату ополченцев, бойцов истребительных батальонов и других лиц возросли в 3 раза[1116].

Бойцы МПВО и охраны жили на казарменном положении, участвовали в оборонительных работах в районе Купчино.

На комбинате ежемесячно выдавали хлебные и продовольственные карточки. Для их учета создали комиссию из четырех человек. Кто мог, каждую неделю приходили на предприятие отмечаться, иначе мог не попасть в список на следующий месяц. Зимой 1941/42 г. таковых становилось все меньше.

Еще в сентябре 1941 г. «на рынке еще можно было кое-что купить или выменять из съестного. Уже в то время плитка столярного клея стоила 30 рублей. А к новому году у нас уже был настоящий голод. <… > Всех умерших тогда свозили на Первую Красноармейскую улицу, где был построен большой навес для трупов. Потом их вывозили для захоронения…», – вспоминала контролер технологического процесса З.А. Люскова[1117].

В октябре месяце «сократилось питание. <…> Вечером дома напихаешь в кастрюлю снега, натаешь, похлебаешь кипяточку горячего, укутаешься потеплее и до утра. <… > По талонам получали мыло, конфеты. И водкой отоваривали. Я брала ее на обмен. Даже на табак записалась, чтобы менять на хлеб, а на базаре глаз востро держи: обманут в два счета. Помню, выменяла кусок масла. Дома стала резать – не режется. Оказывается кусок мыла маслом обмазали» (Из воспоминаний Н. Цветковой)[1118].

Спустя сорок лет после войны вспоминала А.И. Богданова, в 1941 г. студенткой текстильного института проходившая практику на «Советской звезде»: «Самым ужасным испытанием был голод. Я никогда не смогу забыть детского лица с голодным блеском глаз. <…> Мальчик-старичок семи-восьми лет стоял у прилавка магазина и следил за каждым движением продавца, выдававшего хлеб в обмен на карточки. Когда подошла моя очередь, я протянула свои 125 граммов хлеба этому мальчику. В одно мгновение он засунул его в рот и проглотил, не разжевывая. А я поплелась домой.

И еще один мальчик запомнился мне. За водой мы ходили к прорванному водопроводу у разрушенного дома напротив Варшавского вокзала… Вода, стекавшая ручьями в канал, замерзала. Берег и все подступы к нему обледенели, и добраться к трубе было очень трудно. Однажды, пробираясь к трубе, я заметила мальчика, сидевшего на корточках. Наверное, устал и присел отдохнуть, подумалось мне. На следующий день я увидела, что мальчик сидит по-прежнему. Подошла к нему. Дотронулась… Малыш был мертв»[1119].

В январе 1942 г. в Ленинграде при поликлиниках и на предприятиях стали создавать стационары для ослабевших от голода. В них взамен сданных продовольственных карточек блокадники получали трехразовое питание, включая горячее. На «Советской звезде» в таком стационаре, по воспоминаниям ветерана предприятия Р. Прейса, работники комбината получали три раза в день суп, кашу, половину яйца, по 50 мл красного вина. Помещение отапливалось. Питанием обеспечивались также дети, находившиеся в детском саду, расположенном в бомбоубежище[1120]. Сверх обычной нормы выдавалось на 100 г больше хлеба, а также стакан настоя из сосновых лапок.

В зиму 1941/42 г. на комбинате провели сбор теплых вещей для воинов Ленинградского фронта, 60 тыс. руб. было собрано на строительство танковой колонны, пять сотен книг – для подшефного госпиталя.

Отдельные группы работников были направлены на лесозаготовки в Парголовский и Всеволожский районы, на торфоразработки. Продолжал трудиться на оборонных работах отряд из рабочих и служащих комбината.

В 1942 г. за героический труд ряд трудармейцев с «Советской звезды» удостоился правительственных наград и грамот.

В апреле 1942 г. Ленинградский облисполком выделил комбинату для подсобного хозяйства участок пахотной земли в 9 га в Токсово. Туда послали на постоянную работу в общей сложности 50 человек, в основном женщин. В отдельные дни выезжали группы бойцов из команды МПВО.

Приходилось им тяжело. 250 тонн торфа перевозилось за несколько километров на детских саночках или переносились вручную. Собрали также 6 тонн золы, получили несколько тонн суперфосфата. Работали без выходных, по двенадцать часов. Находившаяся по соседству воинская часть выделила в период обработки земли лошадь. Воду для полива носили «на плечах». Предприятие оплачивало труд рабочих и несло расходы на мешки, серпы-рыхлители, ремонт общежития для рабочих, бензин, транспорт, минеральные удобрения, квашение капусты. В общей сложности овощей, вместе с ботвой и капустным листом, было собрано более 14 тонн, картофеля – более 30 тонн.

Часть собранного урожая 1942 г. передали семьям фронтовиков и в подшефный госпиталь. На территории комбината соорудили овощехранилище. Осенью «Советская звезда» участвовала в районной сельскохозяйственной выставке. Многие работники хозяйства были премированы, в том числе картофелем и овощами.

В 1943 г. с одного гектара собрали почти 5,5 тонны капусты, 1 тонну свеклы, 3, 4 тонны моркови, несколько центнеров кабачков, около 35 тонн турнепса, 30,4 тонны картофеля, скошено 6 га сена. Сеяли также и овес.

23 января 1942 г. Государственный Комитет Обороны принял постановление об эвакуации из Ленинграда 500 тысяч человек. Массовая эвакуация началась с февраля. Только в апреле 1942 г. вывезено более 163 тыс. человек. Среди них была часть работниц и служащих с «Советской звезды». Из города до станции Борисова Грива эвакуированных перевозили по железной дороге, затем – машинами через Ладожское озеро.

Начало апреля в Ленинграде оказалось достаточно холодным. Утром 5 апреля мороз достигал -12 °С, 14 апреля -5 °С. Из воспоминаний А.И. Богдановой: «По распоряжению тов. Косыгина всех текстильщиков обязали вернуться к своей работе. Текстильный институт эвакуировался в Среднюю Азию. Ехали молча. Было очень холодно, дул сильный ветер. Под колесами хлюпала вода Ладожского озера… У некоторых наших студенток были дети, но ни одна не довезла своего ребенка до места назначения. Было больно смотреть, как молодые матери не хотели расставаться со своими мертвыми детишками. Одна из них сутки скрывала, что везет в одеяльце мертвую дочку»[1121].

На оборонных работах в 1942 г. было занято около 100 человек (непосредственно в городе – 24 человека), на торфоразработках в Шувалово, на станции Рахья, в других местах – 55. На ремонтные работы в районный жилищно-строительный трест направили 25 человек, 45 – в распоряжение Ленэнерго и 43 – переведены на другие, действующие предприятия[1122].

В обязанности бойцов МПВО входило круглосуточное дежурство на улицах, прежде всего на Лифляндской улице.

На 1 января 1942 г. жилая площадь комбината составляла чуть более 10 000 кв. м. Находившиеся в ведении предприятия жилые бараки площадью 309,39 кв. м либо сгорели, либо их разобрали на дрова («выбыло жилплощади»). Общее число проживавших на жилплощади «Советской звезды» в указанном году составляло 300 человек, 100 человек пользовались жилой площадью комбината. К зиме 1942/43 г. остававшиеся на комбинате рабочие и служащие провели ремонт общежития. По отчетам, статьи расходов предприятия по его жилищному хозяйству в 1942 г. были: административно-управленческие расходы, содержание обслуживающего персонала и домохозяйства, текущий ремонт, отчисления в фонды, арендная плата за жилые строения (56,6 тыс. руб.), бытовое обслуживание. Доходные были три статьи: квартирная плата за жилплощадь в общежитиях, арендная плата за нежилые помещения и бытовое обслуживание, всего на 145,2 тыс. руб.[1123]

В 1942 г. выпуска продукции на «Советской звезде» не было. Комбинат частично реализовывал имеющиеся у него запасы хлопка, пряжи, ниток, отходы и др. материалы. Выручка от реализации составила 795,8 тыс. руб. Заработная плата бойцов команды МПВО и лиц, участвовавших в оборонных и на иных, связанных с военным временем, работах, составила за год 6140,9 тыс. руб.[1124]

В следующем году комбинат также реализовывал пряжу, отходы производства и продукцию своего подсобного хозяйства.

Предприятие несло расходы по заработной плате, питанию бойцов МПВО, командировкам, транспорту, почтовым и телеграфным отправлениям, телефонной связи, водоснабжению, радио, электроосвещению, материалам на текущий ремонт. При этом работники «Советской звезды» платили военный (составивший около 1 % от основной и дополнительной заработной платы), подоходный налог, налог на бездетность. Производились удержания по займу.

Штат «унитарной команды» комбината в IV квартале 1942 г. составлял 115 человек, из них 106 человек – бойцы команды МПВО, а также директор предприятия, заведующий имуществом, политрук, начальники команд управления, медико-санитарной и дегазационной. Заработная плата директора комбината и главного механика составляла 1200 руб. в месяц, начальников команд и политрука (по временным ставкам с августа 1942 г.) – 400 руб., заведующей имуществом и командиры отделений получали по 350 руб., рядовые бойцы МПВО – 250 руб. В 1943 г. в списках комбината числилось 2 инженерно-технических работника, 2 служащих и 79 человек в категории «пожарная и пожарно-сторожевая охрана». В 1944 г.: персонал – 31 человек, ИТР – 1, служащих – 2, «младший обслуживающий персонал» – 2, пожарно-сторожевая охрана – 44 человека[1125].

В мае 1943 г. в Ленинград прибыл продовольственный эшелон из Узбекистана.

Весной 1944 г. при комбинате по инициативе архитектора Н.В. Кожевникова открыли школу для обучения строительным специальностям. Учились бойцы МПВО, остававшиеся рабочие и служащие, а также рабочие некоторых текстильных предприятий города на каменщика, штукатура, кровельщика, маляра.

Вид на корпуса ОАО «Советская звезда» с Гутуевского острова. Фото автора, 2009 г.

К ноябрю 1944 г. восстановили цеха прядильной фабрики и двух отделов, открыли столовую, здравпункт и детский сад, в котором в начале осени насчитывалось 70 детей. Судя по тексту объяснительной записки к годовому отчету предприятия за 1944 г., на пребывание детей в саду родители вносили «родительские взносы». И не все своевременно (причины в архивном документе не указаны)[1126].

Одновременно рабочие и служащие комбината участвовали в восстановительных работах на территории Ленинского района.

В 1945 г. из Ташкента вернулась первая группа работниц.

В годы блокады работала в детской больнице первый «красный директор» «Советской звезды» Е.В. Николаева, погиб ее сын, рабочий механической мастерской комбината[1127].

Всю блокаду провела в Ленинграде лучшая стахановка комбината предвоенных лет, ватерщица В.В. Федорова. Избранная в 1942 г. председателем фабкома «Советской звезды», а затем председателем областного комитета Союза деревообрабатывающей промышленности, Вера Васильевна занималась вопросами эвакуации – благодаря ей из осажденного города вывезли 28 тысяч ленинградцев[1128]. После войны В.В. Федорова возвратилась на комбинат в качестве старшего инструктора прядильного цеха.

Но среди них не было тех, кто не вернулся с полей сражений, погиб или умер в годы блокады. 20 октября 1941 г. во время борьбы с пожаром на комбинате погиб боец противопожарной группы МПВО Н.М. Васильев. Летом 1942 г., попал под артобстрел недалеко от комбината, на мосту через Обводный канал, и получил смертельное ранение осколком снаряда начальник красильно-белильного цеха А.А. Ступин. 23 июня 1943 г. во время обстрела «Советской звезды» погибла начальник штаба МПВО А.С. Манакова. От дистрофии умерла возглавлявшая в годы блокады учет и распределение продовольственных карточек на предприятии Н.Д. Банас.

Полных данных о погибших и умерших рабочих и служащих «Советской звезды», к сожалению, до сих пор нет. В официальном документе комбината – скупые строки: «Погибло рабочих 5 человек. Ранено 15 человек», с начала блокады по конец мая 1943 г. По неполным данным (составленным в 1972 г. работниками архива предприятия), на комбинате и в самом городе умерло от голода 203 рабочих и служащих «Советской звезды».

29 января 1947 г. на комбинате на торжественном собрании, посвященном третьей годовщине снятия блокады Ленинграда, 171 работнику комбината вручили медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.».