Я очнулся в теле пятнадцатилетнего подростка, наследника благородного Дома. Ему готовили путь боевого мага, но парень оказался слишком хилым даже для щадящего испытания.
Мое новое тело слабое, резерв мал, у меня нет боевого опыта из прошлой жизни.
Но система открыла мне класс "Тактик".
Они считают, что самый опасный боец — тот, кто швыряется заклинаниями, как бог? Что ж, придется их разубедить.
Сначала исчезает холод металла под пальцами. Следом пропадают мягкая спинка кресла, пол под ногами и мерное тиканье часов. На короткое мгновение меня подхватывает тошнотворная невесомость, а затем совсем рядом кто-то тяжело выдыхает, щёлкает застёжка ремня и звучит спокойный мужской голос:
— Проверить снаряжение.
Я открываю глаза в чужом теле — массивном, крепком. Плечи охватывают ремни разгрузки, под плотным дорожным плащом давит лёгкий доспех, на левом предплечье закреплена кожаная трубка с картами. Часть ощущений приглушена, однако мир вокруг расцветает красками, становится невероятно четким. Похоже, носитель записи снова Наблюдатель. И он знает, что зрители будут смотреть его глазами.
Имя из учебного кристалла удалили. Когда командир обращается к нему, в речи остаётся короткий провал — словно человек на полуслове перевёл дыхание.
Перед Лонбрайджской Аркой выстроились одиннадцать человек. Ни шуток, ни беспокойных разговоров, ни последних советов от провожающих. Закрепитель проверяет тяжёлый контейнер с маяком, Проводник перебирает стеклянные колбы в мягких гнёздах, бойцы подтягивают ремни на щитах.
Командир проходит вдоль строя, задерживает взгляд на каждом и останавливается перед серой плёнкой, уже затянувшей пустой проём.
— На той стороне у нас двадцать пять минут. Первые три от точки не отходим: Закрепитель ставит маяк, Проводник проверяет среду. Без моего приказа ничего не трогать и ни к кому не приближаться! Если увидим разумных, наблюдаем. Контакт только по моей команде.
Последние слова отзываются во мне-настоящем осторожным облегчением. По крайней мере эта группа не собирается хватать и тащить в портал первых встречных. Причины такой сдержанности пока неизвестны (может, потому, что кристалл готовили для рассылки по Домам под видом УЧЕБНОГО), но такой подход меня радует.
Внутри Арки густеет тусклая серая плёнка. По ней расходятся ровные круги, будто от камня, брошенного в пруд. Руны на опорах загораются снизу вверх: сначала белым, потом холодным голубым. Воздух становится плотным и металлическим на вкус; волосы под подшлемником приподнимаются, а зубы сводит от слабой дрожи. При прошлых просмотрах подобного не было.
— Сопряжение удерживается, — сообщает оператор. — Расхождение в пределах допуска. Окно стабильно. Двадцать пять минут у вас точно будут.
Плёнка перестаёт отражать зал. За ней нет ни пейзажа, ни света другого мира — одна молочная глубина.
Закрепитель проходит первым, удерживая конец длинной веревки. Следом исчезают командир, двое бойцов и Проводник.
Носитель делает шаг, на миг теряет опору, и пространство сжимает его со всех сторон. Звук обрывается, холод проникает под одежду. А потом — рывок веревки, и подошва уже встречает твёрдую каменистую землю.
Чужие колени пружинят, рука сама ложится на рукоять короткого клинка. Перед глазами двоится, но зрение быстро проясняется.
Нас встречает сухой предрассветный холод. Воздух почти ничем не пахнет: немного пылью, нагретым за день камнем и техническим маслом. Небо ещё тёмно-синее, лишь над холмами тянется бледная полоса.
На первый взгляд мы посреди обычной пустыни — я вижу плоскую каменистую землю, редкие жёсткие кусты и красноватые возвышенности вдали. Но стоит внимательнее осмотреться, и становится понятно, что мы далеко не в глуши.
От ближайшей дороги до горизонта тянутся тысячи прямоугольных зеркал. Они стоят одинаковыми рядами на металлических опорах, разделённые узкими проездами, и все до единого повёрнуты к земле под одним углом. Между рамами уходят в грунт кабели, на серых коробах видны фабричные крепления, номера и предупреждающие наклейки. А в центре этого зеркального поля возвышается белая башня с тяжёлой, расширяющейся кверху вершиной.
— Вот это формация… — выдыхает один из бойцов.
— Рун нет, — отзывается мастер. Он уже присел у основания ближайшей рамы, но держит руки при себе. — Ни одной. Зато все детали одинаковые. Удивительно, как под копирку…
Закрепитель опускается на колено возле точки выхода. Самой Арки с этой стороны больше нет, над камнями заметно лишь лёгкое дрожание воздуха. Мужчина достаёт из контейнера короткий маяк на четырёх складных лапах, прижимает его к земле и проводит большим пальцем по рунному кольцу. Под опорами вспыхивают молочно-белые линии.
— Связь с Лонбрайджем есть! Обратный проход смогу открыть по команде минуты за две.
Проводник раскладывает приборы. Громко сообщает, что воздух вполне пригоден для дыхания (но это носитель знает и без него), зато магический фон настолько слаб, что накопители почти не получают подпитки.
Кто-то негромко шутит про мертвый мир. Проводник смотрит на уходящие к горизонту ряды зеркал и качает головой.
— Мир не мёртвый. Просто всё это работает без маны, на каком-то ином виде энергии.
Солнечная электростанция? Только странновато, я привык видеть солнечные батареи, огромные пластины, но не думал, что бывают электростанции из тысяч зеркал. Но если я прав, зеркала должны собирать свет в одной точке, нагревать рабочую среду, а дальше — пар крутит турбину и та дает электричество.
Наблюдатель активирует навык.
Пространство вокруг становится резче, я вижу мир будто не чужими глазами, а на экране кинотеатра в невероятно четком разрешении: ветер гонит песок вдоль рам, и я вижу едва ли не каждую песчинку. Слышу, как где-то за холмами ровно работает двигатель.
Именно в этом состоянии абсолютного всеведения я замечаю на башне небольшую камеру — она потихоньку вертится и размеренно осматривает поле. Такие же тёмные головки закреплены на столбах вдоль дороги. Одна разворачивается точно к группе и больше не вертится.
— За нами наблюдают, — отмечает носитель. — Устройство на столбе развернулось ровно на нас и больше не движется.
Бойцы работают без спешки: один приподнимает щит, второй вытаскивает из-за пояса жезл. В направленном на камеру наконечнике собирается голубое свечение, однако командир останавливает его раньше, чем заряд успевает сорваться набалдашника:
— Не надо ничего ломать! Если местные уже знают, что мы здесь, повреждать эту штуку бесполезно. К тому же мы не враждебны. Мы прибыли сюда за пробами, а не за дракой. Работаем!
И в этот момент восходит солнце. Первый луч касается зеркального поля, где-то внутри рам начинают двигаться механизмы, и ближайшая панель плавно меняет угол. Следом приходит в движение весь ряд, потом соседний, и через несколько секунд движется вся пустыня.
Тысячи зеркал поворачиваются почти одновременно. Белые блики бегут по доспехам и лицам; люди вскидывают руки, один из бойцов ругается и отступает, приняв движение за запуск защитной формации.
Но зеркала не целятся в нас. Отражённые лучи сходятся на вершине башни, и тёмный приёмник наливается белым сиянием. Над ним дрожит нагретый воздух. Ни выброса маны, ни вспыхнувших знаков, ни управляющего заклинания — только точная геометрия, механика и солнечный свет, собранный с площади в несколько квадратных километров.
— Они сделали искусственное солнце! — ошеломлённо произносит мастер.
Я едва не усмехаюсь. А что бы он сказал, увидев ГЭС, перегородившую реку?
Носитель поворачивается к дороге. На краю поля стоит щит с арабской вязью и латинскими буквами: «NOOR OUARZAZATE. ACCÈS INTERDIT — HAUTE TENSION».
Похоже, не Россия, даже не близко. И всё же при виде заводского шрифта, знакомого знака электрической опасности и самой обычной дорожной таблички у меня перехватывает горло. Земля, Земля… До моего прежнего дома отсюда тысячи километров, но все-таки ностальгия накатывает со страшной силой.
Но не успеваю я толком насладиться своим родным миром, как вдали появляется белый автомобиль. Он дальше чем в километре, однако, похоже, движется именно к группе.
Наблюдатель присматривается. Ему даже бинокль не нужен — по краям зрение размывается, в середине будто выкручивается на зум, и я отчетливо вижу за лобовым стеклом две фигуры.
Командир сверяется с карманными часами, коротко смотрит на машину.
— Контакта не будет! Три минуты на общий обзор и образцы с земли. Механизмы не трогать. Потом возвращаемся. Наблюдатель, сначала осмотрись на местности. Не увлекайся отдельными предметами.
Носителя явно учили создавать полезные записи. Он не дёргает головой, а медленно ведёт взгляд слева направо, фиксируя башню целиком, ряды зеркал и их размеры рядом со стоящим бойцом. Потом последовательно отмечает одинаковые зеркала, болты, ограждение вокруг зеркал, камеры, далёкие здания.
— Сколько здесь таких установок? — спрашивает командир, оглядывая уходящие к горизонту ряды.
— Несколько тысяч. Точнее отсюда не сосчитаю. Каждая движется отдельно, но поворачиваются они согласованно. Управление, вероятно, общее: наблюдающий механизм заметил нас, и повозка сменила направление раньше, чем люди смогли увидеть нас сами.
Запись на мгновение замедляется. По изображению проходит зеленоватая рябь, камера на столбе обводится светлым контуром, и в память вклинивается чужой голос:
Мастер находит у края дороги старый осколок, отколовшийся от панели, поднимает его щипцами и прикладывает к измерительной пластине.
Материал оказывается обыкновенным стеклом с отражающим слоем — хорошо обработанным, но не драгоценным. На вопрос бойца о ценности находку мастер качает головой:
— Важен не этот кусок. Смотри: они сделали несколько тысяч одинаковых рам: один размер, одни крепления, одна обработка. До миллиметра схожи! Эти ребята сумели повторить сложную вещь столько раз, сколько им понадобилось.
Появляется следующая голосовая отметка:
Проводник докладывает, что принесённые накопители расходуются как обычно, но восполнять их на месте почти нечем.
Командир велит считать любой долгий выход полностью зависимым от запаса с этой стороны.
Тем временем мастер через оптическую трубу изучает башню электростанции.
Один из бойцов приседает возле кабельного короба и принимает чёрную молнию на жёлтом треугольнике за знак местного Дома. Наблюдатель резко одергивает бойца, запрещая касаться крышки: прокачанное Восприятие улавливает гудение электричества.
Новая вставка. Голос архивного работника сообщает, что
Высокий назойливый гул заставляет всех поднять головы. Над зеркалами появляется небольшой тёмный дрон. Четыре винта сливаются в прозрачные круги, под корпусом висит камера.
Квадрокоптер подлетает на высоте нескольких десятков метров и останавливается напротив группы.
— Могу сбить эту штуку, — предлагает боец. Жезл в его руках как примагниченный движется вслед за аппаратом.
— Опусти! — резко приказывает командир. — Еще раз: мы здесь ради сбора данных, а не ради войны. Если руки чешутся, я устрою тебе командировку в другой мир.
— Да чо сразу другой…
Жезл опускается.
Квадрокоптер смещается в сторону и продолжает держать людей в кадре, независимо поворачивая камеру под корпусом. Мастер заворожённо следит за полетом машины, не понимая, как механизм висит в воздухе.
На дороге показывается вторая машина, идущая от технических зданий. Наблюдатель различает двух человек в первой, трёх во второй; ни доспехов, ни оружия, ни заметных чар. Один из бойцов с облегчением называет их обычными людьми. Командир поправляет:
— Ты уверен, что они обычные? Это устройство могло предупредить их задолго до того, как они нас увидели. Они прибудут меньше чем за семь минут, и мы не знаем, кому ещё они отправили сигнал.
Носитель задерживает взгляд на табличках, чтобы сохранить каждый знак, фиксирует номера на устройствах, направления дорог и маленький предмет в руке водителя первой машины (телефон или рация, определяю я). После этого командир заканчивает наблюдение.
Проводник перечисляет взятые пробы: воздух, образцы почвы с разных мест, дорожная пыль, старый осколок зеркального покрытия и стружка с пары проводов. Действующее оборудование не повреждено.
— С их скоростью доедут за пару минут, — замечает боец, когда Закрепитель склоняется над маяком. — Можно дождаться их и попробовать объясниться.
— Без языка, посреди их солнцесборника? Пожалуй, нет. Открывай портал!
Спустя пару минут над камнями раскрывается вертикальный разрез серо-голубого света. За ним виден зал Лонбрайджской Арки и ожидающая карантинная команда.
Сначала уходит Проводник с образцами и мастер, затем Наблюдатель и бойцы. Командир с Закрепителем покидают «солнцесборник» последними.
Перед переходом носитель оглядывается. Белая машина останавливается в нескольких десятках метров. Из неё выходят двое мужчин в ярких жилетах: один держит рацию, второй поднимает телефон и направляет его на разрез в воздухе. Они не кричат и не приближаются. Просто снимают людей Эваларма — точно так же, как те снимают их.
Наблюдатель удерживает землян в поле зрения несколько секунд, после чего проходит через Арку.
Изображение меркнет. Сначала ко мне возвращается тиканье часов, затем кресло под спиной и тяжесть кристалла в руке
Я подтягиваю к себе черновик. Записываю правило для будущей экспедиции: отсутствие в двенадцатом мире маны не доказывает, что жители этого мира беззащитны. Если бы все зеркала разом направились на группу, их не спасло бы ни артефактное снаряжение, ни магия, ни классы.
Добавляю, что в группу нужно включить человека, способного разбираться в назначении незнакомых механизмов. Одними Наблюдателем и Проводником здесь не обойтись.
Следующий вывод касается уже не Земли, а Короны. Учебная копия тщательно очищена от имён, времени сопряжения и всего, что помогло бы найти участников, зато технические опасности оставлены почти без сокращений. Значит, частные отряды действительно готовят к будущим выходам, но дают им ровно тот объём сведений, который снизит потери, но не позволит самостоятельно восстановить картину экспедиций.
Наконец, телефон в руках рабочего не даёт отмахнуться от самого неприятного. После этого выхода считать случившееся тайной можно только в Эваларме. Земляне получили как минимум видеозапись вооружённых людей, возникших внутри закрытого промышленного объекта и исчезнувших в светящемся разрезе. Возможно, запись примут за монтаж или непонятный сбой. Но возможно, ею уже занялись соответствующие службы.
Большего Анализ не даёт. Я не могу установить, действовал ли командир по собственному разумению или выполнял особое распоряжение, а неполная нумерация не позволяет понять, случился этот выход до нападения на русскую деревню или после. На сводном листе появляются три короткие пометки. В «Известных фактах» — массовое немагическое производство, удалённое наблюдение и зафиксированное землянами появление Арки. В «Выводах» — обязательный технический специалист и запрет оценивать угрозу только по наличию магического фона. В «Пробелах» — реакция земных властей и правила Короны относительно жителей нового мира.
Я возвращаю светло-зелёный кристалл в бархатное гнездо.
Фокуса осталось семь из четырнадцати. Стоит ли тратить еще четыре единицы на просмотр следующего кристалла, или оставить его на завтра?
Я постепенно выстроил для себя простое правило: Фокус не должен пропадать впустую, но последние три единицы неприкосновенны.
Днём я стараюсь держать запас. Слишком многое может потребовать моего внимания: разговор с отцом, неожиданная встреча, тренировка, необходимость быстро оценить человека или ситуацию. Но вечером, когда дела закончены и до сна остаётся час или два, я проверяю остаток. Если Фокуса больше трёх, на столе появляются учебные материалы Лицея.
Я не расходую ресурс бессмысленно, просто вызывая навык снова и снова. У каждой единицы должна быть определенная задача. Если осталось четыре, выбираю один узкий вопрос: например, почему два учебника по-разному называют причины одной и той же войны. Если пять — ставлю Метку приоритета на карту или таблицу, затем применяю Анализ и читаю учебные материалы, отыскивая взаимосвязи. При большем запасе сравниваю несколько источников от разных авторов или пробую с помощью Макетирования представить, как закрытие или изменение речного пути, создание нового сухопутного маршрута (или, допустим, появление дирижаблей и воздушного сообщения) отразятся на разных Домах.
Кристаллы памяти в эту вечернюю практику не входят. Слишком легко увлечься, взять слишком обширную задачу и получить головную боль, тошноту или дезориентацию. Лучше брать вещи безопаснее, не столь обширные: атласы, своды законов, сборники дипломатических соглашений, лицейские хрестоматии или старые экзаменационные задачи. Мне важно понять местное общество, выучить правила, чтобы не попасть впросак.
Касаюсь и геополитики, вынося для себя новые факты. Например, теперь я знаю, что Альбиорская Корона не бесспорный центр Эваларма, это лишь одна из его великих держав. Могущественная, богатая, владеющая путями через Арки, но далеко не единственная (и возможно даже не самая сильная).
Что это мне дает? Например, знание, что если я стану продвигать гуманизм и борьбу за запрет рабства землян, то это будет сугубо в рамках одного-единственного государства, как это ни печально.
Сама Корона занимает западные земли большого северного материка и контролирует часть морского побережья, удобные речные устья, бесчисленное множество старых торговых дорог и одну из самых развитых сетей городов, выросших вокруг Арочных площадей.
Столица, Ардеваль, является политическим центром, однако власть монарха не абсолютна. Между приказом из столицы и его исполнением стоят министерства, коронные комиссии и старые Дома. Последние владеют не только землёй: у них есть исследовательские лицензии, склады, мастерские, собственные специалисты и вооружённые отряды. Дом на Эваларме — это одновременно семья, хозяйственное предприятие и политическая организация. Государство все-таки обязано считаться со старыми семьями. Один-два-десять Домов оно способно раздавить, но на конфликт все-таки предпочитает не идти и договаривается с большинством.
Главным сухопутным соперником Короны считается Севарская империя. Её владения начинаются далеко на востоке и превосходят Альбиор по площади и населению. Там меньше независимых Домов, зато гораздо сильнее чиновничество. Доступ к Аркам считается исключительным правом государства: экспедиции комплектуют министерства, офицеров назначают из столицы, а найденные в иных мирах технологии сперва поступают в имперские хранилища. Севарцев тревожит альбиорская практика раздавать исследовательские права частным Домам; в Ардевале же уверены, что имперская система медлительна и неповоротлива.
Формально между державами мир. Фактически обе стороны считают численность чужих экспедиций, перекупают специалистов, играют в шпионов, исподтишка стараются выставить друг друга в нехорошем свете, забрать чужие ресурсы, технологии — в общем, ведут себя именно так, как и любые сверхдержавы.
Север занимает Рианская конфедерация — союз княжеств, свободных городов и промышленных округов. Общего правителя у неё нет. В случае войны участники способны выставить совместную армию, но торговые договоры и налоги каждый утверждает самостоятельно. Это делает Риан неудобным соседом: даже договариваться о чем-то приходится с каждым княжеством отдельно. Конфедерация поставляет древесину, руду, уголь и прочие простые ресурсы.
Из курса коронного права я узнаю и менее приятные вещи. Закон различает подданного Короны, гражданина признанного государства и человека, доставленного из мира, с которым не установлены договорные отношения. Последняя категория описана нарочито туманно. Такие люди могут оказаться «под временной опекой экспедиционной службы», «в распоряжении исследовательской комиссии» или «носителями важных сведений, подлежащими временной опеке». Прямого слова «раб» составители избегают, но от этого смысл формулировки не становится менее гадостным.
А еще система не уничтожила сословные различия. Получивший редкий Класс простолюдин может подняться очень высоко, но доступ к обучению, снаряжению, наставникам и Аркам всё равно контролируют государство и Дома. Талант открывает лестницу наверх, но происхождение и личные связи определяют, как тебя там, наверху, встретят.
Я начинаю понимать, почему выражение «транспортировка носителей языка» прошло через отчёты. Для уроженца Эваларма жители иного мира не обязательно воспринимаются как дикари или животные. Хуже: их правовое положение просто не определено, а значит, отдельные чиновники и Дома могут обращаться с ними как с ресурсом, продолжая считать себя порядочными людьми. При этом местное общество сложнее простой лестницы из надменных аристократов и бесправных слуг. У городов есть собственные суды и хартии. Цеха способны разорить мелкий Дом затяжным бойкотом. Слуги формально являются наёмными работниками и умеют защищать свои места, переходя между Домами вместе с рекомендациями. Мастеровые состоят в обществах взаимопомощи, а их сплоченные взаимоотношения и связи иной раз дадут фору Домам.
Отсюда появляется иной вопрос: почему Селесту так зацепила эта формулировка и по сути, рабство? Она ведь не я, не землянин, и на землян ей, как местной, в целом должно быть плевать.
Обдумав ситуацию, предполагаю, что Селесту ничего и не цепляло. На самом деле женщина скорее всего знает, что да, людей из двенадцатого мира в рабство берут. И скорее всего, ей, как прожженному торговцу, видевшему и пережившему всякое дерьмо, на это плевать (так-то она с мужем и союзников-Даллосов попыталась подставить ради выгоды, просто не прокатило). Просто она обратила мое внимание на проблему, которая сможет навредить нашей группе при первом контакте, чтобы я (или Мира) довели проблему еще и до Эдвина. И преподнесла она это с расчетом на мое (возможно) обостренное чувство справедливости и эмоциональную незрелость, и…
Похоже, я слишком увлекся размышлениями. Стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Следом раздался голос библиотекаря:
— Господин Корбин, мне передали, что вас ищет мастер Хорн. Ваш наставник прибыл для дополнительных занятий.
Я хмыкнул. Похоже, отец был прав: Хорн жаждет поиграться с големом.
Остальные кристаллы подождут. Пойду разомнусь.
Хорн ждёт меня в тренировочном зале.
Или не ждет? Когда я открываю дверь, наставник даже не оборачивается. Он застыл перед распахнутым ящиком с кристаллами, о чем-то размышляя.
Голем по-прежнему замер посреди белого круга. Потемневшие пластины плотно облегают его каркас, в узкой прорези железной маски не горит ни единого огонька. Деревянный полуторный меч опущен вдоль бедра, щит висит на левой руке.
— Вы меня искали? — вежливо обозначаю я свое присутствие.
Хорн наконец косится на меня.
— Разомнись как следует и надень защиту.
— И вам здравствуйте.
Я уже успел завернуть в комнату и переодеться, так что разминаюсь и затягиваю ремешки стёганого жилета. Хорн тем временем снимает с голема щит. Тяжёлая деревянная капля с глухим стуком ложится на скамью.
— Щит пока не нужен, — поясняет наставник, хотя я и не спрашивал. — Вряд ли ты сумеешь ударить его достаточно сильно, чтобы от твоих ударов нужно было прикрываться.
Мне интересно, какой кристалл Хорн поставит голему, но наставник удивляет меня: вместо одного из подписанных кристаллов в ящике Хорн достаёт из кармана небольшой кожаный футляр. Внутри лежит бесцветный шестигранник без таблички и единой царапины. На свету в его глубине плавает едва заметное молочное облачко.
Наставник отщёлкивает узкую пластину под правой ключицей голема. За ней открывается тёмное гнездо, куда кристалл и входит до половины. Хорн нажимает на него большим пальцем. Что-то внутри машины сухо щёлкает, а по граням шестигранника разбегаются тонкие серебристые нити.
— Что на нем? — спрашиваю я. — Какие-то особые приемы?
Хорн защелкивает пластину.
— Левое плечо разомни и не филонь.
— Я спросил про кристалл.
— А я велел размяться.
И ведь даже не делает вид, что не услышал.
Я послушно вращаю плечом, а сам прикидываю, что может быть на кристалле. Пока в голову не идет ничего. Точнее, вариантов слишком много, но пока голем не начнет двигаться, их и не разберешь.
Я поправляю наруч, беру короткий деревянный меч, что протягивает мне Хорн.
— Эдвин сказал, ты заинтересовался двенадцатым миром.
Вот так просто, без вступления и предупреждения?
— Да, я разбираю материалы Дома, — отвечаю осторожно.
— И зачем?
Выигрываю пару секунд на размышление, проверяя ремешок на гарде, хотя он и без того затянут нормально.
— Хочу понять, стоит ли Даллосам готовить экспедицию туда.
Хорн хмыкает.
— Небось сам за Арку собираешься?
— Пока не собираюсь…
Хорн опускается перед големом на корточки, осматривает шарниры коленей. Его пальцы привычно скользят по стальным пластинам. Отец не ошибся — Хорн явно имел дело с такими машинами раньше.
— Я действительно ничего не решил, — вру я, когда молчание затягивается. — Мы не знаем языка, местных законов. Лезть туда сейчас бессмысленно. Но вот если подготовиться, если добыть побольше информации, можно будет и попробовать отщипнуть кусочек пирога. А вы против экспедиции?
Наставник встает с корточек. На мгновение его взгляд задерживается не на мне и не на големе, а где-то за окном, будто он вспоминает что-то далекое.
— Нет, я не против экспедиций. Ты молодец, парень, что собираешь информацию и готовишься к выходу основательно. За Аркой легко почувствовать себя героем. Новый мир, неизвестные земли. Раздолье! Кажется, будто сокровища под каждым кустом. Вот только…
Больше он ничего не добавляет — молча проверяет, крепко ли держится деревянный клинок в железных пальцах. Затем снимает прикреплённый к груди машины лист со своим запретом, сминает его и бросает на скамью.
— Начнём на первой скорости. Режим боя. Сила ударов ограничена, но если пропустишь удар, синяк будет вполне себе настоящим. За линию круга не выходишь. Если упадёшь, закрой голову на всякий случай. Я, конечно, постараюсь сразу же отключить машину, но у меня может и не получиться.
Я встаю в круг и несколько раз прокручиваю меч в кисти.
Голем выше меня почти на голову. Без щита он не выглядит менее опасным: я вижу его длинные руки, тяжёлый клинок, стальные ноги. Даже неподвижный, он занимает слишком много пространства. Он куда выше и шире Рейна.
Хорн берётся за рычаг.
— Готов?
— Да.
Рычаг поднимается на первое деление. В прорези маски вспыхивает тусклая белая линия. Голем с лёгким скрежетом распрямляет пальцы, заново перехватывает рукоять и поднимает меч.
И я сразу же ставлю на него Метку.
Мир сужается до противника. Я замечаю, как одна пластина скользит под другую, как поворачивается шарнир в запястье, как левая стопа на палец уходит в сторону. Сразу ловлю и разницу по сравнению с Рейном: живой боец начинает движение с напряженных мышц, дыхания, взгляда. Здесь нет ничего, кроме металла, но Метка всё равно находит, за что зацепиться: отмечает короткое смещение таза, перераспределение веса и начало замаха.
Первый удар идёт сверху. Медленный и грубый, куда хуже, чем бил Рейн.
Я отступаю, принимаю клинок на свой и сразу отвечаю ударом в грудь. Голем неуклюже поворачивается всем корпусом. Моё оружие гулко стучит по стальной пластине.
И отец хвалил ЭТО?
— Не любуйся собой, — предупреждает Хорн.
Железное плечо дёргается. Деревянный меч прилетает мне в бок с другой стороны. Жилет смягчает удар, но воздух из груди всё равно вылетает коротким позорным хрюканьем. Я отскакиваю, едва не наступаю на белую линию и возвращаю клинок перед собой.
— Один — ноль в пользу имущества Даллосов.
Голем наступает. Его движения и правда деревянные — не в смысле медленные, а будто отделённые друг от друга. Поднял меч. Шагнул. Ударил. Вернул оружие. Каждое действие безупречно ровное и совершенно одинокое, не вытекающее из предыдущего. Так мог бы сражаться ученик, выучивший десяток приемов, но не умеющий еще их соединять.
После Рейна это почти легко, если не расслабляться. Я все-таки пропускаю ещё два удара, зато к шестому обмену ударами уже знаю все базовые траектории его атаки. Верхний, боковой, короткий укол, возврат снизу. Голем не обманывает и не ускоряется посреди движения, как делал Рейн. Достаточно увидеть начало атаки, уйти и даже ответить.
Мой клинок снова ударяет его в грудь. Потом в плечо. На третий раз я успеваю коснуться гладкой маски.
— Можно прибавить скорость, — говорю я в запале, но Хорн почему-то молчит.
Голем начинает прежний верхний удар. Я смещаюсь наружу, уже готовя ответ в открывшийся бок… И получаю клинком по бедру.
Боль вспыхивает от колена до таза. Нога подламывается, мир резко кренится, но я успеваю выбросить левую стопу и удержаться в круге.
Что это было⁈
Машина обозначила знакомое начало, дождалась моего ухода от атаки и без паузы перевела оружие вниз. Не отдельное новое движение, настоящий финт.
Голем отступает и снова поднимает меч.
— Уже интереснее, — негромко произносит Хорн.
Следующий обмен железяка проводит по-старому. Ещё один тоже. Потом повторяет мой короткий шаг внутрь дистанции — тот самый, которым я дважды срывал ей замах. Только шаг у голема длиннее, а весит он раза в три больше. Стальная грудь надвигается стеной. Я успеваю поставить клинок поперёк, но меня всё равно отбрасывает. Пятки скользят по доскам.
Вот оно! Я понял, что за кристалл поставил Хорн! Все предыдущие кристаллы в ящике были не памятью определенных спарринг-партнеров, они были памятью голема, бившегося против этих людей! Голем приспосабливается к определенной манере боя, учится противодействовать определенному противнику. В данном случае (если я прав, и кристалл, который вставил Хорн, абсолютно чист), он учится сопротивляться именно мне!
Возможно, Хорн просто хочет получить спарринг-партнёра, настроенного под единственного ученика? Тогда почему он не сказал об этом прямо?
Я запускаю Анализ, желая определить, какие изменения в поведении голема связаны с моими действиями.
Готового ответа не появляется. Зато отдельные эпизоды мгновенно выстраиваются в ряд. После каждого моего успешного ухода голем чуть точнее ставил ногу. После каждого встречного удара быстрее возвращал гарду. Финт появился лишь после того, как я четыре раза одинаково ответил на верхнюю атаку. Он не читает мысли и не изобретает приёмы из пустоты. Ему нужны примеры — мои удачные движения и мои повторяющиеся ошибки: именно их он анализирует, на них выстраивает свой ответ.
Очень похоже на Быструю адаптацию. Только железной сволочи не надо дышать, у нее не болят мышцы и синяки не мешают ей двигаться.
Голем атакует.
Я встречаю удар, ухожу от следующего… и пропускаю третий. Дерево врезается в плечо, и рука на мгновение немеет. Отдача прокатывается до шеи. Хочется отступить, встряхнуть кистью, дождаться, пока боль утихнет, однако машина не Рейн, машина не ждёт.
Клинок рассекает воздух перед лицом. Я прогибаюсь, едва не падаю на спину, каким-то чудом возвращаю вес вперёд. Железная ступня уже шагает следом. Ещё секунда — и меня вытолкнут из круга.
Нельзя!
Не потому, что Хорн будет издеваться. То есть и поэтому тоже, но сейчас дело не в нём. Голем понял, что я теряю равновесие после неудачного ухода, и начал давить. Нельзя дать ему закрепиться в круге.
Я вбиваю правую ступню в пол, разворачиваю носок. Бедро горит после удара, колено подрагивает. Тело настойчиво предлагает закончить этот идиотизм, шагнуть за пределы круга, и тогда Хорн остановит это издевательство, и тогда…
Я не отступаю, несмотря на боль в бедре и противный голосок в голове, уговаривающий меня сдаться. Проскальзываю рядом со стальным плечом и бью голема под руку.
Деревянный клинок с треском попадает в прикрытый шарнир.
Перед глазами распахивается прозрачное окно.
Голем разворачивается. Я не успеваю прочесть, что там написано — даже не пытаюсь, просто моргаю и окно исчезает.
Верхний удар железяки переходит в боковой — она приспосабливается и хитрит. Но и я больше не ловлю клинок своим телом. Я шагаю вперёд, навстречу удару, пока его замах ещё не набрал силу, и упираю гарду в железное предплечье. Оружие голема проходит над плечом. Мой клинок скользит по его груди и стучит в маску.
Машина отвечает движением, которое только что увидела у меня. Но теперь и я знаю, что он его знает.
Мы сталкиваемся почти вплотную. Дерево гремит о дерево, железные ступни скользят по полу, когда я мелкими ударами пробую опрокинуть его, заставить потерять равновесие. Я ухожу, возвращаюсь, снова врезаюсь в чужую защиту. В груди разгорается горячая, почти хмельная радость. Ещё минуту назад голем теснил меня к границе, а теперь сам отступает. Полшага! Ещё полшага!
Удар в плечо… Мимо! Более того — когда голем возвращает клинок, я шагаю вслед за ним, как приклеенный и атакую. Голем не успевает прикрыться: деревянное остриё снова глухо ударяет в середину стальной груди.
— Хорн! — выдыхаю я. — Видели⁈
— Разумеется нет, я ведь сюда поспать пришёл.
Но голос у него странный, даже острота без привычной насмешки.
Я на мгновение кошусь в сторону. Наставник стоит у самого круга, забыв скрестить руки на груди, но смотрит не на меня — на голема.
Этой мгновенной невнимательности хватает, чтобы железяка врезала мне по рёбрам.
Я отлетаю, сгибаюсь. Во рту появляется металлический вкус — чуть прикусил губу. Голем заносит меч снова, стремясь развить успех, но Хорн рявкает:
— Стоп!
Белая линия в прорези маски гаснет. Железяка замирает.
Я выпрямляюсь не сразу. В груди болит, сердце колотится где-то в горле. Пот течёт по лицу, лезет в глаза, и вытереть его нечем: мокрые ладони будут хуже держать меч, рукав закрыт стеганым защитным наручем.
А еще я занят тем, что пытаюсь не показывать, как сильно меня качает.
— Минута отдыха, — говорит Хорн. — И ради всех богов, не копируй Рейна с его «я могу продолжать».
Он бросает мне флягу. Я едва не роняю её — пальцы плохо разжимаются — отсушило после парирования ударов.
Вода тёплая, зато смывает сухость и привкус крови.
— Зачем вы тогда говорили, что можете не успеть отключить его, если достаточно сказать «стоп»? — хриплю я.
— Чтобы ты не расслаблялся и выложился на полную. В молодости я тренировался с таким же, — неожиданно произносит он. — Не с похожим, а с этим самым типом тренировочного голема. У нас он был один на три десятка бойцов и два чистых кристалла. К первому же вечеру кристаллы были переполнены, а железка собирала в себе понемногу от лучшего из нас. Ловкость и скорость Леврена. Защиту старика Мойра. Мою дурную привычку отвечать на каждый укол встречным ударом.
Угол его рта чуть дёргается. Хорн усмехается, но как-то по-доброму.
— К концу недели она избивала нас нашими же любимыми приёмами, представляешь? Превзошла нас настолько, что делала то же, что и мы, только лучше нас самих. Мы её ненавидели. А потом, когда мой взвод почти весь помер, уже новички учились от голема приемам и старика Мойра, и Леврена.
Вот тебе и «вспомнить молодость».
— Выходит, мой кристалл тоже останется для учеников? — спрашиваю я как можно небрежнее. Но наставник не отвечает и теперь.
— Минута закончилась.
А потом Хорн переводит рычаг на второе деление.
— Эй! Вы не сказали, что прибавите ему скорости!
— Так бывает, парень. Смею тебя заверить, что за Аркой с тобой тоже не согласуют скорость нападения. В круг.
Мне очень хочется сообщить наставнику, куда именно он может засунуть эту педагогическую мысль. Вместо этого возвращаю флягу и поднимаю меч.
Белая полоска вспыхивает ярче прежнего.
Теперь голем движется без отдельных пауз. Сталь течёт — иначе и не скажешь. Плечи, пояс и ноги работают независимо, клинок возникает то справа, то слева, то прямо перед грудью.
Первый удар я отражаю. Второй проходит вскользь. Третий машина придерживает на половине замаха, ловит мой поспешный ответ и бьёт рукоятью в защитный жилет.
Воздух снова с всхлипом покидает лёгкие.
Дышать! Нужно дышать!
Я отступаю, но голем уже знает, как именно я отступаю. Он заходит сбоку, чего раньше не делал. Приходится менять шаг на ходу, выворачивать бедро и падать в сторону, уворачиваясь.
Клинок проходит рядом с ухом. Ветерок от пронесшегося дерева холодит мокрый висок.
Быстрая адаптация помогает, но чуда не совершает. Я понимаю всё больше, и всё равно не успеваю. Мышцы забиты, левое плечо тупо ноет, пальцы все-таки скользят по рукояти. Знание того, как правильно ударить не дает моим мышцам отдыха.
Голем теснит меня. Белая линия приближается к пятке.
Он использует мой финт. Начинает короткий укол, которым я дважды заставлял его закрыть грудь, а сам переносит вес для удара сбоку. Я узнаю ловушку, потому что придумал её сам. Отвечаю движением, найденным после повышения навыка: вхожу внутрь, блокирую его руку и…
И железяка ждала именно этого.
Свободная металлическая ложится мне на плечо. Он даже не бьет, хотя мог бы впечатать мне кулак в лицо, лишь спокойно толкает меня, ставя подножку.
Я лечу на пол, падаю задницей на меловую линию, как полнейшая бездарность.
После того, как Хорн повернул рычаг, голем изрядно ускорился. И он уже выучил мои движения, понял, что я тоже учусь и подготовил ловушку именно под меня.
Сволочь. Прекрасная, умная и невероятно обучаемая сволочь.
Я вскакиваю на ноги и мчусь в атаку, так быстро, как только могу. Ярость клокочет в груди, но не ослепляет.
Следующий удар я умудряюсь предугадать, а не просчитать. Дерево скользит по дереву, гарда бьёт по костяшкам. Пальцы разжимаются, меч едва не проворачивается в ладони от чудовищной силы удара. Удерживаю его второй рукой.
Шагаю было вперед, но обрываю шаг раньше, чем голем успевает выбрать лучшую линию поведения.
Меняю атаку. Он меняет защиту. Я меняю то, что поменял, подбирая ключик под его защиту.
Следующую минуту со стороны мы напоминаем странных танцоров. Ни один приём больше не заканчивается так, как начинался. Мы словно читаем мысли друг друга, осторожно приплясывая и едва касаясь клинками клинка соперника. Голем показывает решение, я ломаю его, он запоминает это и превращает такой же удар в новую ловушку, которую я тоже просчитываю, разбираю ее принцип и в следующий раз пытаюсь показать, что «купился», чтобы атаковать его из неудобной для него позиции, что он тоже просчитывает.
Наконец нам одновременно надоедает эта изнурительная пляска.
Клинки одновременно с грохотом касаются друг друга и следующую минуту гремят непрерывно, сливаясь в сухую барабанную дробь. Пот летит с растрепанных волос, мне не хватает воздуха, рот засох, хочется пить. Железная маска расплывается тёмным пятном с белой щелью. Я моргаю, думая, что капли пота сорвутся с ресниц, но лучше не становится — едкая жидкость заливает глаза. Грудь горит. Каждый вдох слишком короткий, каждый выдох вырывается клокочущим хрипом. Правое бедро после первого удара как налилось тяжёлой болью, так и не отпускает. Левый бок пульсирует — завтра там нальется огромный синячище.
Остановиться хочется до дрожи, сказать «я все». И Хорн не осудит: он уже выглядит как человек, готовый съесть свою шляпу. Но я не останавливаюсь, я держусь еще секунду, и еще, и еще. Не потому, что я какой-то там волевой парень, просто у меня получается держаться.
А ещё мне хочется увидеть, что будет дальше.
Голем, скотина такая, не устает. Он понял, что не получается победить меня техникой, поэтому решил измотать. Заставляет поставить стопу чуть дальше, потянуться чуть сильнее, неудобно перенести вес с ноги на ногу. Каждая мелочь безопасна, и проще позволить ему делать эти мелкие штуки, потому что так я хотя бы стою на месте, не скачу, тратя силы куда быстрее. Но и победы так не добиться.
Я чувствую, как навык быстрой адаптации ищет выход. Но есть ли этот выход? Голем лидирует практически во всем.
В висках колотится кровь. Руки дрожат так сильно, что кончик меча выписывает мелкие круги. Голем делает шаг, и я понимаю: сейчас он снова начнёт с моего укола, вынудит войти внутрь, толкнёт в плечо. Только на этот раз я не удержусь, ведь силы почти закончены, меня сейчас и ребенок запинает.
Можно разорвать дистанцию, но тогда пятка пересечёт линию.
Можно принять удар. Тогда я рухну.
Я позволяю голему увидеть начало отчаянного удара. Плечо идёт вперёд, клинок поднимается, левая нога готовится шагнуть вперед. Машина реагирует мгновенно: железная ладонь уже раскрывается для толчка. Это мы уже проходили.
Но я не завершаю собственное движение. Я падаю сам, лечу вперёд. Проседаю под раскрытой ладонью, почти падаю голему под ноги, позволяю деревянному мечу скользнуть по своей гарде. Перед лицом проносится тёмная сталь нагрудника.
Я разворачиваюсь на носке, выныриваю сбоку и вкладываю остаток сил в удар по поясному шарниру.
Голем успевает повернуться, но не успевает закрыться.
Клинок с оглушительным треском врезается в металл.
Окно перед глазами мелькает и тут же пропадает, но голему хватает и этого: я на долю секунды теряюсь, а потом меня пинают в грудь и я вылетаю из круга, кувыркаясь по полу. Удар такой силы, что я отбиваю себе локти и колени.
— Стоп!
Голем уже навис надо мной, занося меч для удара, да так и застыл.
Подняться я уже не могу. Хорн забирает меч из моей руки. Пальцы остаются согнутыми вокруг исчезнувшей рукояти, и наставнику приходится по одному разминать и разгибать их.
Затем наставник открывает нагрудную пластину голема. Чистый кристалл больше не бесцветный, внутри переплелись сотни тонких серебряных нитей, а молочное облачко потемнело и собралось в сложный узор. Хорн осторожно вытаскивает шестигранник, держит на ладони и долго смотрит сквозь него на свет.
— Много… записал? — спрашиваю я, валяясь на полу и пытаясь отдышаться.
— Достаточно.
Хорн возвращает кристалл в кожаный футляр и убирает во внутренний карман камзола.
Вот теперь беспокойство перестаёт быть отвлечённым. Зачем ему уносить мою манеру боя и мои приемы? Хочет изучить запись сам? Показать отцу? Создать кристалл для других учеников?
Или отдать кому-то, кто должен научиться сражаться именно против меня? Нет, бред. Задумай он такое, не делал бы это так топорно. Но тогда для чего?
— Куда вы…
— Не сейчас, Корбин, — наконец поднимает руку Хорн, переставая игнорировать вопрос. — Твой отец не в курсе, но поверь — если он знал бы, для чего мне кристалл, он вряд ли возразил бы. Но ты можешь ему сообщить, я не против. Более того — ему-то я сообщу.
Я бы обязательно попробовал добиться ответа, но вот беда — не хватает сил и дыхания.
Хорн помогает мне подняться, отводит до скамейки и следующие несколько минут я обнаруживаю синяки в самых интересных местах. Болит правое бедро, ноет левый бок, плечо отзывается на каждое движение, а ноги дрожат.
Наставник заставляет меня растянуть забитые мышцы, осматривает зрачки, ощупывает рёбра и только после этого разрешает переодеться.
Из зала я сегодня буквально выполз. Тренировка выбила из головы все мысли, кроме одной: это было тяжко.
Но неимоверно круто.
Делла проснулась от хлопка двери и подскочила на постели. Сердце забилось сильно и быстро, рука сама метнулась к одеялу, подтягивая его до подбородка. Лишь спустя мгновение девушка поняла: звук донёсся снизу. Хлопнула не дверь её спальни — входная. Уже хорошо.
За окном серело позднее утро. По стеклу ползли редкие капли, а с улицы тянуло запахом горячих лепёшек от лотка уличного торговца.
Сегодня второй выходной.
Делла поморщилась. Выходные она не любила, особенно когда они совпадали с выходными родителей. Хотя мать сегодня, кажется, собиралась на работу. Она служила в приёмной городской лечебницы: переписывала карточки, записывала посетителей и вела выдачу дешёвых лекарств. Больные календаря не признавали, поэтому несколько раз в месяц мать уходила туда и в выходной, возвращаясь усталой, пропахшей горькими настоями и дряным мылом. Судя по хлопнувшей двери, сегодня был именно такой день и мать только что ушла.
Вот обычный учебный день Делле нравился. Можно было уйти в лицей с утра и не появляться дома до темноты. После занятий Делла бродила по знакомым улицам, заглядывала в пекарню за тёплой булочкой, а если оставались карманные деньги — ужинала в лицейской столовой. Домашние задания она нередко делала в заброшенной усадьбе возле старой водонапорной башни. От усадьбы уцелели две комнаты, половина лестницы и сухой подвал, куда не заглядывали ни караульные, ни окрестная детвора. Там никто не стоял бы за спиной, не спрашивал, почему она такая неразговорчивая и не пытался без разрешения потрепать по волосам.
В будни возвращалась Делла поздно. Пряталась в тенях от дозоров, срезала путь дворами, иной раз переходила по крышам низких пристроек, перелезала через ограду в заросший двор родного дома и поднималась к своему окну по ветвям старой кряжистой груши. От ветки до подоконника — один широкий шаг. Положить ладонь на раму, рывок, поворот. Шесть секунд, чтобы залезть в комнату с земли, и это если не торопиться.
Идеально было вернуться после того, как мать с отчимом уже легли.
Комната девушки выглядела так, будто в ней жила дочь куда более состоятельных родителей. Узкая кровать и старый письменный стол остались ещё от бабушки, зато поверх грубого шерстяного покрывала лежал невесомый плед из ткани за Аркой, которую здесь не умели делать. На стене висело настоящее стеклянное зеркало без единой волны или искажающего отражение изгиба, на полке теснились стеклянные флакончики, баночки с надписями на языках иных миров. Отчим приносил их из-за Арки вместе с дешёвыми украшениями, яркими гребнями и другими вещами, которые здесь вызывали зависть у половины лицея. Остальное покупали в городе: хорошие сапоги, два выходных платья, шёлковые ленты, духи, набор дорогих карандашей. Делла почти ничего не просила, но подарки всё равно появлялись — после семейных ссор, после особенно неприятных вечеров или даже просто без повода. Подарки доставались и матери. Только если мать радовалась каждой новой вещи и повторяла, что не всем девочкам так везёт, то Делла… Нет, порой Делла тоже заставляла себя радоваться. Все эти вещи стоили дорого, и иной раз, рассматривая очередное платье, девушка убеждала себя, что ей повезло.
Главное — не вспоминать, почему большинство коробок хочется убрать подальше от глаз, почему их неприятно касаться и даже смотреть на них.
Девушка выбралась из постели и несколько секунд постояла босиком на половицах, прислушиваясь к звукам в доме.
Снизу негромко звякнула посуда. Значит, дверью хлопнула мать, а отчим остался на кухне. Вот ведь…
Делла сняла ночную рубашку, натянула мешковатую рубаху из грубого небелёного полотна и такие же неказистые штаны с мелкой дыркой у лодыжки. Одежда была удобной, пусть и ничем не примечательной.
Может, все-таки позавтракать дома?
Нет, нет, не стоит. На углу продавали вчерашние лепёшки за полцены — можно даже свежую взять, вон как тянет с улицы, а возле набережной наверняка уже открылась лавка с молоком — будет скромный, но сытный завтрак. Денег в ящике стола хватало.
Делла затянула пояс, оглядела комнату и только тогда вспомнила, что вчера вернулась не через окно. Тевен довёз её до дома, дождался, пока ей откроют, и не уехал, пока Делла не переступила порог. Сапоги остались в прихожей, а не спрятаны, как обычно, в мешковину под кроватью.
Прыгать с подоконника босиком было глупо, к тому же запасная пара стояла там же, внизу.
Значит, что? Значит, придётся выйти по-человечески.
Минуту Делла простояла у двери, не касаясь ручки, прислушиваясь.
Дом поскрипывал сам по себе: остывала печь, в дворике гулял ветер, шурша травой и задевая ветвями стены. Человеческих голосов слышно не было. Посуда тоже больше не звенела.
Делла медленно приоткрыла дверь. Петля тихо взвизгнула, и девушка на минуту замерла.
Ничего.
Никого.
Тогда Делла выскользнула в коридор, прикрыла створку ладонью и бесшумно двинулась к лестнице. Она умела ставить стопу на самые края половиц, где те были прибиты гвоздями к балкам и почти не прогибались. Знала, какая ступень скрипнет даже под кошкой, и обходила их.
До первого этажа оставалось четыре ступени, потом три, две… Она уже видела входную дверь и брошенные у стены сапоги.
Делла спустилась, успела сделать два шага по коридору… и из кухни ей навстречу вышел отчим.
В узком коридоре он казался еще массивнее, чем был: короткая толстая шея, покатые плечи, тяжёлый живот под растянутым свитером. Лицо заросло тёмной щетиной, которая спускалась к шее и почти без перехода продолжалась густыми волосами на груди; они торчали из-под вязанного свитера жёсткими завитками.
От него пахло жареным луком и вином (выходной же).
Увидев Деллу, он глуповато и довольно улыбнулся, шагнул в середину коридора и сразу закрыл собой путь к входной двери.
— А вот и ты! — пробасил он. — Только шёл тебя будить. Завтракать будешь?
Делла остановилась. Ещё мгновение назад тело было лёгким и послушным, помнило каждую скрипучую половицу, могло взбежать по старой груше к окну. Могло противостоять тренировочному голему, могло в спарринге поколотить добрую часть одногруппников. А теперь руки ослабли, колени сделались ватными, а сердце забилось быстро и мелко, будто пыталось спрятаться где-то под рёбрами.
Отчим шагнул ближе и по-хозяйски приобнял её за плечи. Толстая ладонь легла у шеи, пальцы сжались поверх рубахи. Делла втянула голову и невольно повернулась боком, сжалась, будто в ожидании удара.
— Ну ты чего? — искренне удивился мужчина. — Опять шарахаешься.
Она ничего не ответила. Она с обидой смотрела в сторону входной двери, смотря над покатым, словно речной валун, плечом. Именно там стоят сапоги — всего в четырёх шагах. Можно было пригнуться, выскользнуть, дёрнуть дверь… Но она заранее знала, что не сможет. Даже не попытается.
Отчим недовольно вздохнул и притянул её обратно, словно непослушного ребёнка.
— Снова стесняешься. Разве можно родителей стесняться? А ну-ка, иди сюда…
Его массивная ладонь полезла под край рубахи. Делла отступила, но лопатки почти сразу упёрлись в стену.
— Не надо, — попросила она. Голос прозвучал тихо, как у пятилетки. — Пожалуйста, не надо…
— Да ничего я не делаю! — с таким неподдельным возмущением ответил отчим, что на одно короткое мгновение Делла ему поверила. Может быть, она опять всё поняла неправильно? Может, сейчас он отпустит ее, рассмеётся и спросит, с чего она вздумала пугаться обычных объятий?
Но нет, рука отчима полезла под рубаху дальше. Грудь снова будто попала в мягкие тиски. Девушка сжалась, застыла.
Второй рукой отчим придерживал ее за бок и не давал отвернуться. Она попыталась закрыться руками, однако мужчина был сильнее настолько, что даже не заметил сопротивления. Через минуту дыхание мужчины потяжелело, стало глубоким. В глазах появился блеск, который Делле почему-то очень не нравился.
Прикосновения будто лишали ее воли, лишали мыслей, оставляли только желание заплакать и чувство гадливости. Это было не согласием и даже не покорностью, боже, разумеется нет! Просто тело будто давно выучило единственный способ справиться с тем, чего Делла не могла остановить: нужно просто переждать это и все закончится, и все будет хорошо. Просто подождать, подождать, подо…
— Ну не надо! — повторила она еще более дрожащим и жалким голосом, когда вторая рука скользнула ниже, под брюки и по-хозяйски погладила ее бедро.
— Сказал же, ничего не делаю! — рявкнул он прямо над ухом.
Как год назад. Как три года назад. Он всякий раз обещал, что ничего не будет, и будто действительно не замечал разницы между своими словами и тем, что на самом деле делал.
Делла закрыла глаза, но слезы просочились и хлынули по щекам горячими крупинками.
Внутри девушки опять поднимался протест. Ей не нравилось то, что происходило, казалось неправильным… но что вообще правильно? Как оно — правильно? О том, как в таких вещах правильно, не пишут в книгах и газетах, да и спрашивать о таком не принято и неприлично, даже с подругами не побеседуешь. Мать тоже не видит в происходящем ничего страшного. Значит, возможно, страшного действительно не было? Отчим покупает ей платья, приносит из-за Арки косметику, никогда не жалеет денег на учебники и оплачивает учебу в лицее… пусть она и не просила… Значит, заботится? Значит, любит? Любящие люди не делают тем, кого любят, плохого, следовательно, происходящее не может быть плохим… Наверное, Делла странная, а не отчим…?
Да и что, собственно, случилось? Ничего страшного не произошло, ничего не болит. Синяков в этот раз тоже не останется.
Наконец отчим отступил. Холодный воздух коснулся влажной кожи, и Делла только тогда поняла, что всё это время почти не дышала.
Мужчина поправил ей сбившуюся рубаху с деловитой заботливостью и слегка подтолкнул за попу в сторону кухни.
— Ну всё, хватит чудить. Иди завтракать, пока яичница не остыла.
В его голосе слышалось непонятное сожаление, будто ему помешали закончить какое-то дело.
Делла прошла мимо, стараясь не задеть его плечом. На кухне было душно. На столе стояли две тарелки, в сковороде блестел жир, а рядом с хлебом лежала кружка матери, на дне которой осталась тёмная полоска чая.
Девушка села на самый край табурета и принялась есть. Яичница не имела вкуса; каждый кусок приходилось проталкивать водой. Отчим устроился напротив, заговорил о погоде, о каком-то знакомом из арочной бригады и о том, что весной надо будет чинить крышу. Делла кивала в нужных местах. Может, со стороны это выглядело как самый обычный семейный завтрак. Почему же тогда хочется исчезнуть? Закрыть глаза и пропасть, исчезнуть, чтобы ее как будто и не было никогда?
А еще Делла почему-то чувствовала себя грязной, ей хотелось вымыться. Хотелось встать под горячую воду, тереть кожу жёсткой мочалкой, пока не исчезнет ощущение чужих рук на коже. Но душевая в доме была одна, а защёлка на двери сломалась больше года назад. Отчим обещал починить её ещё в тот же вечер, потом на следующий день, потом и обещать перестал. Делла привыкла мыться рано утром, до рассвета, пока дом спал. Она постоянно подпирала дверь табуретом, но тот скользил по плитке и, если сильно толкнуть дверь, оставлял щель между дверью и косяком.
В последнее время девушка всё чаще думала, что защёлка сломалась не случайно. Но думать об этом было страшно.
Она доела раньше, чем отчим успел налить себе второй чай, отнесла тарелку к раковине и вернулась в прихожую. Мужчина из кухни спросил, куда она уходит так рано. Делла ответила, что договорилась встретиться с Лиссой, хотя никаких договорённостей не было, сунула ноги в сапоги и выскользнула за дверь. Никто её не остановил. У калитки девушка вспомнила про плащ, оставшийся в комнате, но возвращаться не стала.
На улице моросил мелкий холодный дождь. Морось почти не была видна, зато быстро оседала на волосах и пробиралась за ворот. Делла пошла прочь от дома, не выбирая направления, и лишь на соседнем перекрёстке позволила себе вдохнуть полной грудью.
Ноги снова слушались, быстрая ходьба прогнала странную немощь.
Можно было пройти через рынок, свернуть к набережной, забраться в пустой сарай у старой пристани или уйти в заброшенную усадьбу. Там даже бродячие псы появлялись редко. Если повезёт, она найдёт сухой угол, сядет за обвалившейся стеной и вдоволь поплачет, зажимая рот ладонью. Потом умоется дождевой водой, причешется и вернётся в город уже обычной Деллой — резкой, смешливой и живой.
Хотелось обратно в лицей. Там был шум голосов, были наставники и сотни людей вокруг.
А ещё хотелось, чтобы поскорее наступил четверг. Хотелось, чтобы пришел Корбин, и… ну…
Делла сама не знала, чего ждёт от этого визита. Может, он вежливо поговорит с матерью, выпьет одну чашку чая, оценит пирог и уедет в своей карете. Возможно, вообще не приедет: он все-таки не соглашался. И всё же глубоко внутри сохранялось упрямое, какое-то детское и до конца не умершее ожидание чуда. Делла представляла, что Корбин войдёт в их дом, увидит отчима, её комнату, сломанную защёлку — увидит всё то, что она сама не сумеет собрать в понятные слова и тем более, не сумеет о таком заговорить, — и сразу все поймёт. И что-то скажет, или сделает, или как-то объяснит, что ей неприятно, или скажет, что так не надо, и отчим все поймет и все станет лучше.
Делла понимала, что ее мысли несколько наивны. Но кроме как на чудо, надеяться девушке было не на что.
Из тренировочного зала я выползаю. Хорошо хоть не держусь за стену.
Хорн остаётся возле голема, протестировать механизм и осмотреть на наличие поломок или царапин, а я пересекаю коридор, поднимаюсь на второй этаж. Под левыми рёбрами тянет, плечо ноет, а колени, содранные во время кувырка по полу, ощутимо горят. Хорошо хоть идти недалеко.
Я вваливаюсь в спальню, наскоро стягиваю пропахшую потом одежду и опускаюсь в ванну.
Горячая вода сперва обжигает, зато через минуту мышцы начинают понемногу отпускать. Я вытягиваю ноги, кладу затылок на свёрнутое полотенце и позволяю себе просто полежать, пока сердце успокаивается после тренировки. Наслаждение длится недолго, пока я не замечаю, как по груди расплывается широкое красное пятно. Ещё одно занимает половину правого бедра, а на боку проступает багровая полоса от деревянного меча.
Где-то я слышал детскую фразочку, мол, синяк — это посиневший красняк. Глуповато, но весьма верно: завтра красняки посинеют, и вид у меня будет грустный.
Впрочем, оно того стоило. Два повышения одного навыка за занятие — это много даже по моим меркам.
Первую перемену я успел ощутить: движения голема перестали казаться отдельными ударами и сложились в систему, в которой каждое действие готовило следующее. Второе повышение промелькнуло перед глазами за миг до того, как железяка пнула меня из круга, поэтому прочувствовать новый уровень не удалось. Сейчас же «Быстрая адаптация» третьего уровня ничем себя не выдаёт.
А еще навык поднялся, когда мы с големом начали менять решения на ходу, подстраиваясь друг под друга. Значит, дальше есть куда расти, и голем — это не игрушка на пару боев. Если он и дальше будет учиться во время боя, я буду весьма этому рад.
Я моюсь, осторожно прощупываю рёбра и убеждаюсь, что (скорее всего) Хорн прав, и я ничего не сломал. Потом вылезаю из ванны, вытираюсь и одеваюсь в чистую домашнюю одежду: мягкие тёмные брюки, светлую рубаху и свободный жилет. Можно было одеть и халат, но, пожалуй, потрачу немного времени и оденусь приличнее.
На этот раз Марсден все же стоит перед кабинетом. Увидев меня, лакей отвешивает важный кивок, будто всё утро только и делал, что ждал моего появления.
— Мастер Хорн всё-таки добрался до нового голема, — невозмутимо заключает он — похоже, оценил медленную неторопливость движений.
— Скорее голем добрался до меня.
Марсден стучит в дверь и заходит в кабинет. Через минуту распахивает створку шире и сообщает, что лорд Эдвин готов меня принять.
Отец сидит за столом среди раскрытых ведомостей и писем. В выходной их, кажется, становится только больше. На краю стола остывает нетронутый чай, рядом лежат половинки сломанных сургучных печатей, а возле локтя Эдвина раскрыт список с таким количеством мелких цифр, что от одного взгляда на него хочется снова уйти в ванну.
Отец откладывает перо, смотрит на меня.
— Хорн?
— Скорее, голем, — поправляю я, опускаясь в кресло. — Так заметно?
— Я в свое время часто бывал в тренировочных залах, так что да, для меня заметно. Целителя позвать?
Отмахиваюсь.
— Не нужно. Обычные ушибы.
— Раз ты так говоришь, то ладно. Что-то случилось?
— В конце тренировки Хорн вставил в голема чистый кристалл. Машина училась сражаться на мне, а когда мы закончили, наставник забрал запись и унёс с собой. На мой вопрос, зачем ему кристалл, не ответил.
Эдвин не выглядит удивлённым. Он откидывается на спинку кресла и несколько раз проводит большим пальцем по краю лежащего перед ним листа.
— Позавчера Хорн приходил ко мне. Сказал, что твоя скорость развития опережает его самые смелые ожидания и ты уже можешь заниматься в общей лицейской группе. Не на всех упражнениях и пока под его наблюдением, но и без прежних послаблений.
— Он и мне это сказал.
Но я не стал передавать Эдвину, потому что прозвучало бы примерно так: «Ну папа, я уже выздоровел, разреши заниматься со всеми». К тому же в тот день приехали целители, чтобы исследовать мои каналы, и с Эдвином я слегка поругался. Момент для сторонних бесед был не самый удачный.
— Так почему Хорн решил его забрать? — перехожу я к сути.
— Полагаю, потому, что Хорн состоит в одном из наших закрытых боевых клубов и по выходным бывает в Западном зале. Тот входит в Содружество семи учебных залов. Два здания принадлежат Даллосам, остальные пять держат союзные Дома и независимые товарищества в других крупных городах. У них общий устав, взаимные приглашения, обмен наставниками и собрание учебных кристаллов. Если Хорн унёс свежую запись, значит, намерен представить тебя кругу. Сначала несколько старших членов проверят запись на клубных машинах, посмотрят, чему у тебя выучился голем. Они рангом ниже подаренной тебе, но для демонстрации этого хватит. Если увиденное их заинтересует, тебе пришлют приглашение.
Я несколько секунд перевариваю услышанное. Хорн устроил мне многочасовое избиение и результат унес на тайный смотр.
— Почему он не сказал сам?
— Полагаю, потому, что не хотел обещать, что тебя примут, — пожимал плечами отец. — Он вправе представить запись и поручиться, что она получена честно. Решение принимает круг. Кроме того, знай ты о проверке заранее, начал бы думать о том, как произвести впечатление, и мог помешать ему записать твой настоящий бой.
Я раздумываю. Конечно, прекрасно, что меня могут пригласить в какой-то клуб, но что мне это даст?
— Мне вообще стоит принимать приглашение? И что оно даст, кроме возможности получать такие же синяки в другом помещении?
Отец берёт чашку, отхлебывает остывший чай, морщится и возвращает чашку на блюдце.
— Марсден! Замени, пожалуйста, чайник.
Вот и раскрылась тайна, почему отец держит Марсдена за дверью… Шучу. Наверняка лакей нужен на случай всех внезапных и важных поручений, а не только ради чайника.
— Для начала клуб даст тебе достойных противников, которых нельзя нанять за деньги, или можно, но потратить придется прилично. Если Хорн не ошибается, то ты скоро перерастешь свою учебную группу, и вот тогда настанет время для клуба. Если хороший наёмный наставник объяснит тебе технику и не станет напрягаться сверх меры, то член закрытого клуба станет выгладываться на схватках против равного ради собственной пользы. Он не станет подыгрывать сыну хозяина здания. Ты получишь доступ к общему собранию записей, к нескольким големам с разными школами боя, к занятиям с приглашёнными мастерами и к залам Содружества во время поездок в другие города.
Хм… Занятно. Для Тактика (особенно для Тактика с «Быстрой адаптацией») клуб — как живая библиотека: не описания приёмов, не нудные заучивания выпадов, а сражения с людьми, которые знают и умеют куда больше, и даже могут объяснить, почему сделали или ударили именно так.
Эдвин ненадолго умолкает, подбирая следующую формулировку, и продолжает уже серьёзнее:
— Второе преимущество менее очевидно, зато для наследника Даллосов важнее. В этих залах можно познакомиться с офицерами, членами и командирами домашних гвардий, главами исследовательских бригад, младшими наследниками и прочими важными людьми. Прямо возле тренировочного круга не заключат договоры и вряд ли будут говорить о сторонних делах, но связи завести ты сумеешь. Заодно пообщаешься с тамошними людьми. Узнаешь, кто держит слово, кто теряет голову после пропущенного удара, кто умеет проигрывать, а кому и вовсе можно доверить спину. Обычная официальная встреча даст тебе имя и должность человека, на ней не составишь полного впечатления. Однако несколько занятий раскроют его характер гораздо лучше. И наконец, признание одного зала действует во всех семи. Ты сможешь приехать в чужой город и войти не как мальчик, которого привёл богатый отец, не как наследник, а как человек, чьё место уже подтвердили весомые слова важных людей.
— Но два зала принадлежат нам, — пытаюсь я разложить для себя по полочкам такую штуку, как «клуб». — Разве я и сейчас не могу туда войти?
— Войти можешь хоть сегодня. Прикажешь — для тебя освободят круг, вызовут лекаря и найдут наставника. Но членом клуба от этого не станешь, впечатление о себе испортишь, а клуб перейдет в другое помещение. Кроме того, это пошатнет репутацию и нашего Дома. Дом даёт людям стены, защиту, часть снаряжения и возможность встречаться без посторонних. Правила внутри круга они сохраняют за собой. На этом и держится доверие. Если я велю принять собственного сына без проверки, то открою тебе дверь и одновременно обесценю всё, что находится за ней.
Интересные дела.
— Значит, если приглашение придёт, ты советуешь согласиться?
— Да, советую. Но ты все же внимательно прочитай условия, правила клуба и уже потом сам реши, соглашаться тебе или нет. А еще советую не брать на себя долговых обязательств, не обещать участвовать в закрытых поединках без Хорна и не ставить кристаллы со своей полной манерой боя в общее собрание. Это все еще совет, но он близок к приказу, Корбин. Хорн записал всего день твоих занятий, и уже решил, что этого хватит для вступления в клуб. Остальные участники занимаются с големом не меньше двух-трех недель.
Ого. Нет, это реально ценно, без шуток.
— И… — отец запинается на секунду, — мне будет приятно, если тебя пригласят. Прежде я открывал перед тобой двери, но эту ты раскрыл без чьей-либо помощи.
Ну, не сказал бы. Если бы не голем, не было бы кристалла. Если бы не Хорн, не было бы основания для приглашения. Но отец, пусть и едва заметно, но искренне улыбается, и расстраивать его я не хочу. Он действительно гордится сыном.
От этого у меня на душе становится неловко и тепло одновременно. Я опускаю взгляд на лежащие перед ним письма и вспоминаю о второй причине своего визита.
— Ладно, насчет клуба все понял, спасибо. Есть и другой вопрос: мать вчера сказала, что в Доме нашли предателя.
Улыбка исчезает, хотя голос Эдвина остаётся спокойным.
— Да, это Холт. Один из Наблюдателей нашей исследовательской бригады установил всех известных связных Холта, два тайника и лавку, через которую шла переписка. После этого управляющего задержали в его комнате и перевезли в закрытое помещение на территории Дома. Можно было наблюдать ещё неделю или месяц, надеясь, что он выведет нас на кого-нибудь выше. Я бы так и сделал при других обстоятельствах, но Холт уже заметил перемены: доступ к счетам ограничили, ключи сменили. Арест Варрена тоже заставил его понервничать. Вчера он отменил одну встречу. Думаю, ещё немного, и мы получили бы не новых участников, а пустую комнату, сожжённые письма, а управляющий бы попытался бежать из города.
— Он признался?
Эдвин снова полуулыбнулся, но теперь в этой улыбке не было абсолютно ничего теплого.
— Пока признаёт только то, на что мы кладём перед ним прямое доказательство. Сведения сопоставляют и проверяют люди Миры. К вечеру я получу схему его связей, а через несколько дней буду знать все, что знает Холт, и даже больше.
Я киваю.
— Чем Варрен его удерживал? Холт много лет работал на чужих людей. Почему он исполнял приказы домашнего целителя?
— Варрен знал, что Холт — чужой агент, и располагал доказательствами. Не просто грозил донести. Он передал запечатанный пакет посреднику с распоряжением отправить его мне, если Варрена арестуют, убьют или он не подтвердит продление хранения к назначенному сроку. Пакет пришёл в первый же день после ареста. Стоит отдать целителю должное: там подробно описаны выплаты Холту, подделка счетов, его встречи со всевозможными связными и почти все способы передачи сведений. О тебе в материалах нет ничего… Это даже странно.
Эдвин сцепляет пальцы на столе и продолжает после короткой паузы:
— Начиналось всё достаточно невинно, по крайней мере по рассказам Холта. Варрен попросил скрыть одну закупку и провести часть лекарств под другим наименованием. Управляющий решил, что помогает старому другу главы Дома обойти неудобное бухгалтерское правило. Потом появились новые накладные, выплаты и исправленные журналы. Когда Холт понял, что препараты не лечат тебя, а годами подавляют каналы, отступать было поздно. К тому времени он уже служил другому хозяину, брал деньги, подделывал наши документы и покрывал Варрена. Прийти ко мне в образе честного разоблачителя он не мог.
— Кстати о Варрене. Как обеспечили его молчание насчёт моего класса?
Отец слегка пожимает плечами.
— Всё, что можно было сделать, я уже сделал. Варрен находится в одиночном изоляторе. Еду приносит глухонемой тюремщик, выбранный моими людьми. За входом в изолятор ведётся официальное наблюдение тюрьмы и второе, о котором её служащие не знают. Любой посетитель, письмо или попытка передать вещь будут зафиксированы. Знаешь, я даже надеюсь, что к нему кто-нибудь придёт. Но с момента ареста никто не попросил о встрече и не попытался связаться с ним.
Звучит основательно. И всё же в рассуждении остаётся дыра.
— Но Варрен давно мог кому-нибудь рассказать о моём классе. Он узнал о нём задолго до заключения.
— Мог, — без колебаний признаёт отец. — Возможно, и рассказал. В пакете, который ушёл мне после ареста Варрена, подробно разобраны преступления Холта, но нет ни слова о твоём классе или существах, которых целитель так боялся. Значит, эту тайну он не доверял даже собственной страховке. Возможно, держал как последний довод. Возможно, уже поделился с кем-то устно. Мы исходим из худшего разумного предположения: где-то есть неизвестный нам человек, который слышал слова Варрена и пока наблюдает.
Эдвин касается пальцем края стола, словно отмечает ещё одну позицию в невидимой ведомости.
— Кроме того, круг посвящённых уже нельзя назвать узким. О классе знают Мира и я, Хорн, Варрен и некоторые наши гвардейцы. Лицейские наставники могут догадываться: слишком быстро изменились твои решения и результаты. Я по-прежнему прошу тебя относиться к названию класса как к тайне, не обсуждать его с друзьями и не давать никому изучать твои навыки. Но строить защиту на вечном молчании бессмысленно. Если ты продолжишь развиваться с нынешней скоростью, в ближайший год шило покажется из мешка.
— Тогда каковы наши действия?
— Пока мы можем укрепить твоё положение, собрать понятную версию событий и сделать так, чтобы первым о твоём классе заговорил человек, которому поверят и чьи слова нас устроят. К тому моменту одни увидят в тебе наследника, другие — перспективного Тактика, третьи — члена закрытого круга, если Хорн добьётся приглашения. Тогда редкий класс станет объяснением твоих успехов. Некой жемчужиной. Чтобы люди, знающие о твоих достижениях, пожимали плечами и говорили «неудивительно».
Я киваю и смотрю на часы возле стены.
До ужина осталось не так много времени. Слуги наверняка уже накрывают стол. Подниматься из кресла не хочется (бедро напоминает о тренировке при каждом движении), но и сидеть у отца до ночи тоже нет причины.
— Ты пойдёшь ужинать?
— Сегодня, пожалуй, пропущу. Нужно просмотреть документы, проверить распоряжения, проходившие через Холта за последний месяц и убедиться, что ни одно из его сообщений не осталось без внимания. Кроме того, выходные слишком выгодны, чтобы тратить их на отдых.
— Очень человечно прозвучало.
— Я не запрещаю отдыхать людям, которые могут себе это позволить, — невозмутимо отвечает Эдвин. — Просто в эти два дня главы Домов, владельцы мастерских, перевозочных контор, страховых обществ и арочных подрядов пьют вино, ездят за город и тешат плоть. Их управляющие стараются не беспокоить хозяев, заместители откладывают иные решения до первого рабочего дня, а секретари хуже следят за входящими письмами. Сегодня мне иногда хватает одного письма, чтобы узнать цену склада, срок истекающего договора или имя человека, которому срочно нужны деньги. Работая вдвое дольше, я успеваю сделать раза в четыре больше. Пока остальные отдыхают, я примеряюсь к их делам. Не обязательно, чтобы отнять. Иногда выгоднее предложить заём, купить долю или вовремя подставить плечо. Но цену помощи лучше определять до того, как хозяин протрезвеет и вспомнит о гордости. Кстати, как у тебя продвигается исследование двенадцатого мира?
— Тема оказалась слишком обширной. Сведений много, часть противоречит друг другу… Я только начал разбираться. Как только смогу, сразу приду с докладом.
Эдвин кивает.
— Не спеши. Если для расчёта потребуется человек из исследовательской бригады или закрытая ведомость, скажи мне.
О. То есть, меня могут свести с человеком, который там был? Весьма интересно.
— Так и сделаю, спасибо.
Я встаю, стараясь не морщиться, но отец замечает, что мне больно.
— Можешь обратиться к слугам за обезболивающей мазью.
— Спасибо, я в порядке. Правда.
— Хорошо. И, Корбин… Хорн редко ошибается в учениках. Если он понёс запись в клуб, можешь считать это хорошей новостью, даже если приглашение и не придёт.
— Спасибо.
Отец уже смотрит в ведомость, но всё же кивает мне не рассеянно, а вполне осознанно. Я выхожу из кабинета. Марсдена у двери больше нет: за время нашего разговора он успел исчезнуть по одному из бесчисленных дел, оставив коридор тихим и пустым.
По дороге к лестнице я невольно перебираю весь разговор.
Раньше мне казалось, что наследовать Дом — значит однажды получить земли, счета, людей и гору обязанностей. Сейчас всё выглядит иначе. Я уже перенимаю у Эдвина самое важное, хотя он ни разу не усаживал меня за отдельный урок. В тренировочном зале, на полигоне и даже в споре с Фенвиком я тоже иногда выжидаю то самое мгновение, когда привычный порядок даёт слабину, а затем бью. До сих пор я называл это осторожностью или удачным расчётом. Похоже, отец всю жизнь выигрывает за счет чужих пауз и слабостей. И, кажется, понемногу я учусь у него тому же.
Когда я вхожу в малую столовую, мать и Элина уже сидят за столом. Место отца даже не накрыто: Марсден, видимо, заранее предупредил слуг.
В небольшом камине уютненько потрескивают поленья, за двумя окнами темнеет мокрый сад, а под серебряными крышками ждут запечённая рыба, тушёные овощи и картофель с зеленью.
Мира спокойна. Она замечает мою осторожную походку, коротко спрашивает, не нужен ли целитель, но после ответа просто кивает. Да и тон, которым задан вопрос, не подразумевает беспокойства и заламывания рук: отношение ко мне в семье действительно меняется. Прежняя Мира от беззаботности сегодняшней пришла бы в ужас.
Элина, напротив, не в духе. За первые несколько минут сестренка не произносит ни слова, соскребает вилкой поджаренную корочку с картофелины и раз за разом гоняет один и тот же кусок по тарелке. Когда слуга предлагает добавить рыбы, сестра буркает что-то неразборчивое, даже не подняв головы.
Мира терпеливо ждёт, пока тот отойдёт, и только после этого негромко замечает:
— Элина, если ты не хочешь рыбу, можешь оставить её на тарелке. Но слуга задал тебе обычный вопрос и заслужил четкого ответа, который не приходится разбирать по движению губ. Постарайся хотя бы сказать «нет, благодарю».
Сестра шумно сопит и втыкает вилку в картофелину так, будто та лично виновата во всех несчастьях. Формально замечание принято: в следующий раз Элина наверняка произнесёт нужные слова. По существу же ее настроение становится ещё мрачнее.
Я некоторое время ем молча, ожидая, что мать сама продолжит разговор, но Мира спокойно режет рыбу. Похоже, она либо знает причину и решила дать дочери остыть, либо считает очередную детскую обиду недостаточно серьёзной для разбирательства за столом.
— Что случилось? — спрашиваю я.
Элина бросает быстрый взгляд на мать, затем нехотя пожимает плечами.
Ответа приходится ждать так долго, что я успеваю доесть половину своей рыбы:
— Ничего… Папа опять работает. Сегодня выходной, вчера был выходной, а он всё равно работает. Я утром хотела навестить его, потом пришла после обеда, но Марсден меня не пустил оба раза. Сказал, что у папы важные бумаги, что его нельзя отвлекать. И завтра у него снова появятся дела. У него всегда дела.
Последние слова выходят совсем тихими. Вилка перестаёт терзать картофелину.
Мира откладывает нож и объясняет, что произошло кое-что нехорошее, говорит про задержание Холта, о том, что нужно побыстрее проверить домашние счета, переписку и распоряжения за несколько лет. Она не оправдывает Эдвина и не спорит с дочерью, но всё же говорит о необходимости, о людях, которые могут пострадать, если сейчас пропустить важную запись.
Элина слушает, насупившись, и от этого выглядит ещё младше своих двенадцати лет.
— Я понимаю, что дела важные, — отвечает она наконец. — Мне все так говорят. Папа работает, потому что дела важные. Ты разговариваешь со слугами, потому что это важно. Корбин занимается, потому что ему нужно восстанавливаться, учиться, это важно. Наставница заставляет меня вышивать белые лилии, потому что занятия вышивкой тоже важные. Получается, всё важное, кроме моего рисунка, который я хотела сама показать папе.
Мать едва заметно морщится, но возражать не спешит.
Сестра перечислила последние дни довольно точно. Моя собственная жизнь успела набиться событиями до отказа: Хорн, лицей, Фенвик, расследование, отец, Вейры, архив двенадцатого мира. Каждый день появляется новая задача, новый человек или хотя бы новый способ получить по рёбрам. Но Элина всё это время оставалась где-то на краю поля зрения. Даже к Марике мы ездили без неё. Решение было естественным: официальный визит, разговоры старших. Теперь я впервые думаю, как чувствовала себя сестра, когда я даже не попытался дать ей что-нибудь взамен.
С отцом всё понятно. Эдвин любит детей, только вот ему не до воспитания, срочные дела у главы Дома не завершаются. Мира находится рядом гораздо чаще, однако её забота тоже обычно принимает практическую форму — проверить уроки, подобрать наставницу, проследить за манерами, составить расписание. А почти вся тревога, нежность и свободное внимание, которые должны были достаться двоим детям, уходили одному Корбину. Меня лечили, берегли, носили по лестницам, караулили возле двери, обсуждали за закрытыми дверями и снова лечили. Элина была здоровым, подвижным ребенком, поэтому взрослые решили, что она прекрасно справляется сама.
От этой мысли становится неловко. Я тоже успел привыкнуть, что сестра появляется сама, когда ей интересно, а моя задача сводится к тому, чтобы иногда не прогонять её. Последний раз мы по-настоящему сидели вместе над старым макетом. Элина принесла нитки, проволоку, ткань и превратила мой строгий план сада в заросли с тайными местами.
— Давай после ужина начнём новый макет особняка, — предлагаю я. — Не будем продолжать старый. Сделаем другой, весь дом снаружи, внутренний двор и хотя бы часть сада. На этот раз можем построить его из глины.
Элина вскидывает голову так резко, что прядь волос падает ей на глаза. Мира смотрит почти с таким же удивлением.
— Макет? — переспрашивает мать.
В одном слове нет неодобрения, только искреннее недоумение, но его хватает, чтобы я и сам на мгновение усомнился в предложении. Я прикидываю, есть ли в моем предложении лепить из глины что-то нехорошее?
Для сына знатного Дома существуют десятки приличных способов занять вечер. Каллиграфия развивает почерк и терпение, рисование — вкус, музыка — слух, гравировка — точность, миниатюры и моделирование — пространственное мышление. Даже рукоделие никого особенно не удивит, пусть и считается в основном женским занятием. А я после семейного ужина собираюсь тащить младшую сестру месить глину.
Впрочем, не плевать ли?
— Да, макет. Спать мне всё равно пока не хочется, а пальцам после сегодняшней тренировки полезна спокойная работа. Если, конечно, Элина зах…
— Хочу! — быстро отвечает сестра. Впервые за весь ужин она улыбается, тут же забывает о несчастной картофелине и начинает говорить гораздо быстрее: — Только в твоей комнате мы всё испачкаем. И стол у тебя занят бумагами. Пойдём в хозяйственную мастерскую, да?
Я поворачиваюсь к матери. Мира, судя по внимательному взгляду, всё ещё пытается понять, почему после ушибов и серьёзного разговора с отцом меня внезапно потянуло к глине. Затем замечает саму сестру — оживившееся лицо, распрямившиеся плечи и то, как Элина наконец начинает есть рыбу вместо того, чтобы скомканно закончить ужин.
— Хорошо, — решает мать. — Можете поработать в мастерской. Я попрошу зажечь там лампы и принести вам фартуки. Элина, только знай, помощь брату не освобождает от завтрашних занятий и не даёт права заснуть лицом в глине. До половины двеннадцатого, не дольше!
Тон остаётся практичным, но в нём появляется тепло. Мира тут же велит слуге подготовить пристройку.
Элина за следующие пять минут съедает больше, чем за предыдущие двадцать, едва не подавившись от спешки.
Хозяйственная мастерская стоит в отдельной каменной пристройке за служебным двором. От главного дома к ней ведёт крытый переход, так что зимой мастерам не приходится таскать доски, посуду и сломанные замки под дождём. Это не та гравировальная комната возле малого тренировочного зала, куда я всё ещё собираюсь заглянуть. Та предназначена для тонкой работы с рунами: там свои столы с закрепленными зажимами, в шкафах лежат лупы, резцы, есть отдельный шкаф с пластинами и химическими составами. Здесь всё грубее, тяжелее и разнообразнее. У дальней стены сложены доски и короткие брусья, под ними стоят козлы, лучковые пилы и рубанки. В кузнечном углу помещаются маленький горн с ручными мехами, наковальня, тиски и стойка молотков. Рядом лежат петли, скобы, заготовки ключей и металлические полосы для ремонта сундуков и дверей. Возле окна устроено место гончара: низкий круг, чан с водой, закрытые лари с глиной, струны для резки и полки, где сохнут чашки, кувшины и небольшие изразцы. Ещё здесь есть верстак кожевника, ящики с гвоздями и крепежом, банки клея, масла и лака, мотки верёвок, формы для свечей и целый шкаф непонятных деталей.
Большой Дом не может всякий раз посылать человека в город из-за треснувшей крышки, сломанной защёлки или нового держателя для лампы. Маркетплейсов, где можно заказать любую мелочь и получить её уже завтра, сюда не завезли, да и городские мастера редко держат готовыми вещи, подходящие к старой мебели Даллосов. Простое чинят и делают на месте, сложное заказывают по образцу. Здесь могут подогнать оконную раму, выточить ножку стула, отлить скобу, склеить футляр, заменить ремни на доспехе или изготовить пробный образец, который потом отнесут настоящему мастеру. Судя по следам на полу и стружке возле верстака, пристройка не простаивает. Сейчас работников нет, зато лампы уже зажжены, на широком центральном столе лежат два полотняных фартука, а рядом ждут миска воды, деревянные дощечки и ком серой глины под влажной тканью.
Элина надевает фартук и сразу тянется к глине, но я успеваю перехватить её руку.
— Сначала основание и размеры. Если начнём лепить дом прямо на столе, к утру у Даллосов появится новая усадьба, которую нельзя перенести, не разрушив.
— Старый макет можно переносить, — напоминает сестра. — Почему мы его не продолжим? Там уже есть дом, галерея, сад и мои деревья. Нужно только сделать второе крыло, конюшни и дальнюю стену.
— Я хочу немного другой макет. Старый показывает комнаты и пути внутри, а этот будет изображать дом снаружи: высоту стен, окна, крыши, двор и то, как всё выглядит с разных сторон. И глина позволит сделать формы точнее.
Это правда, хотя не вся. После повышения «Макетирования» старую работу вспоминать больно. Тогда я путал масштабы, подгонял длину коридоров на глаз. Модель помогла мне изучить дом и принесла навык, но теперь выглядит как карта, которую нарисовали по рассказу человека, однажды пробежавшего мимо нужной улицы. Переделывать её бессмысленно: проще начать заново.
Элине это объяснение ни к чему. Для неё старый макет ценен не точностью, а нитяными кустами, тайными местами и днём, который мы провели вместе. Если я назову его примитивным, она услышит совсем не то, что хотел сказать я.
Мы выбираем гладкую доску шириной примерно в два локтя и застилаем часть стола влажным холстом. Глину отрезаем от большого кома туго натянутой струной, несколько раз с силой бросаем на толстую доску, затем проминаем ладонями, выгоняя воздух и сухие прослойки. Плечо протестует, но тяжёлую часть работы я не уступаю Элине, девочка тем более не справится — она помогает готовить каркас. Из тонких реек собираем прямоугольник главного здания, я намечаю боковые крылья, зимнюю галерею и внутренний двор. Рейки соединяю короткими шпильками и перевязываю вощёной нитью; для углов ставлю проволочные стойки, чтобы влажные стены не поползли, пока глина подсыхает. Старые измерения сохранились в записях, кое-что помнит прежний Корбин, остальное мы восстанавливаем по числу окон, ширине проездов и дорожек и расстояниям, которые оба проходили сотни раз.
Я собирался сделать простой внешний макет: дом, двор, дорожки и несколько деревьев, достаточных для общего вида. Вот только «Макетирование» придерживается другого мнения. Стоит прижать к каркасу первую раскатанную пластину глины, и взгляд сразу отмечает слишком толстую стену, неверный наклон цоколя и разницу в ширине соседних окон. Я вижу, где фасад должен выступать на половину пальца, как провести карниз, какой глубины оставить арку над боковым входом. Даже кладка перестаёт быть гладкой серой поверхностью: навык подсказывает размер каменных блоков, смещение рядов и отдельные клиновидные камни над проёмами. Это не готовое знание и не волшебная память. Если я не видел восточную стену достаточно внимательно, навык не придумывает её за меня. Зато в знакомых частях он безжалостно показывает каждую неточность.
— Насколько подробно мы его делаем? — деловым тоном спрашивает Элина, наблюдая, как я кончиком узкого ножа прорезаю уже четвёртый ряд кладки. — Если ты вырежешь каждый камень, мы закончим, когда я стану старше мамы!
— Дом и двор сегодня. Остальное потом. Камни… — Я смотрю на стену, где ровные линии действительно начинают складываться в узнаваемый фасад. — Отдельные камни можешь не вырезать.
Сестра довольно улыбается. Она устраивается с противоположной стороны стола и берётся за западное крыло.
Некоторое время мы работаем молча: я раскатываю глину скалкой, переношу пластины на каркас и срезаю лишнее; Элина лепит выступы, ступени и оконные рамы, пользуясь костяными стеками. Потом сестра начинает рассказывать. Оказывается, нижнее окно возле зимней галереи заменили весной после того, как она попыталась снять застрявшего на карнизе бумажного змея метлой. Змей остался на месте, зато метла разбила стекло. Трещину в каменной чаше у заднего крыльца оставил не мороз, как уверял садовник, а Элина, когда проверяла, выдержит ли край её вес. Между двумя кустами сирени у стены есть пустое место, где можно сидеть, не попадаясь на глаза наставнице по вышиванию; правда, из кухни его видно, поэтому повариха всегда знала, где прячется юная госпожа, и молчала в обмен на обещание не таскать горячие пирожки с противня.
— А здесь нужен куст побольше, — говорит Элина, прилепляя к основанию бесформенный ком и утыкая его короткими веточками. — Если встать за ним на колени, из галереи тебя не видно. Только нельзя прятаться после дождя, там с крыши льёт прямо за шиворот. А! Возле этой стены есть камень с тёмной полосой! На него надо наступить, потом взяться за водосток, и можно подняться на крышу кладовой. Но я так больше не делаю, — торопливо добавляет она, заметив мой взгляд. — Ну… Почти не делаю… А на углу летом живут ласточки! Слуги хотели снять гнёзда, потому что они пачкают карниз, но мама запретила.
Для Элины дом состоит из историй. Я смотрю на те же стены и вижу другое. Боковой проезд можно перекрыть одной тяжёлой повозкой. Из-за зимней галереи караульный у ворот не увидит часть сада. По крыше кладовой действительно легко добраться до окна второго этажа. Внутренняя лестница возле служебного крыла слишком узка для встречного движения, зато удобна для обороны. Если главный вход захвачен, семью можно вывести через оранжерею, затем вдоль стены к садовой калитке; но если предатель уже внутри, этот путь превратится в ловушку.
После Холта мысль о безопасности дома перестала быть отвлечённым упражнением.
Рука сама требует карандаш и лист, чтобы отметить мёртвые зоны, запасные выходы и места для караула. Едва удерживаю желание пойти в комнату и отметить увиденное.
Анализ охраны полезен, да, но его есть кому провести и без меня. Можно, правда, пройти дом с Наблюдателем, проверить посты и отдельно поговорить с отцом. Но если я удалюсь сейчас, Элина снова окажется за бортом, а макет превратится в очередной рабочий инструмент. В моей жизни и без того слишком много вещей, которые обязаны приносить пользу.
Я откладываю карандаш и продолжаю вырезать кладку. Модель всё равно останется упражнением для пальцев, а «Макетирование» никуда не денется. Но эта конкретная кривая глиняная усадьба лепится не для Хорна, отца или будущей охраны.
Через час главное здание уже узнаваемо. Мы обходим стол, меняемся местами и по очереди работаем над всеми сторонами: я ставлю трубы, вытягиваю карнизы и размечаю кладку, Элина добавляет ступени, кусты, чашу, ласточкины гнёзда, а я добавляю крошечную метлу возле разбитого когда-то окна.
Последняя деталь не имеет никакого отношения к внешнему виду усадьбы, зато сестра заразительно смеется.
Потом я присматриваюсь к её части работы и испытываю почти физическую боль. Западная стена заваливается наружу, три окна расположены на разной высоте, ступени больше подходят великану, а куст, за которым якобы можно спрятаться, напоминает морского ежа. Навык немедленно предлагает срезать стену, заново выставить каркас, выровнять проёмы и заменить половину деталей.
Элина замечает, куда я смотрю, отмечает аккуратность сделанных мной деталей и улыбка начинает исчезать.
— Криво получилось, да? Я могу снять стену. Ты сделаешь новую, а я лучше займусь деревьями…
Переделать действительно можно за десять минут. Я уже вижу последовательность движений: провести струной вдоль каркаса, размять снятую глину, раскатать пластину одинаковой толщины, приложить линейку. Макет станет точнее, а навык даже может получить повышение.
Только мы строим дом вместе. Если оставить от совместной работы лишь ту работу Элины, которая прошла мою проверку, получится не наш макет, а мой.
— Стена действительно немного кривая, — признаю я. — Но старое западное крыло несколько раз перестраивали, фундамент там проседал, а кладка и в настоящем доме не везде ровная. Оставим. Только верхний край укрепим, иначе крыша сползёт, когда глина начнёт сохнуть. Подержи здесь, я добавлю рейку изнутри.
Элина несколько секунд подозрительно изучает моё лицо, проверяя, не утешаю ли я её из жалости. Потом снова улыбается и придерживает стену обеими руками. Мы укрепляем её тонкой рейкой, заглаживаем стык и ставим крышу. Кривизна никуда не исчезает. Более того, теперь она окончательно закреплена конструкцией и станет частью готовой модели. Навык продолжает недовольно напоминать об ошибке всякий раз, когда я перевожу взгляд на западное крыло.
Придётся привыкнуть.
После этого Элина разговаривает почти без остановки. Рассказывает, как однажды проследила за Марсденом до винного погреба и обнаружила не тайное совещание, а проверку пробок; как прятала в зимней галерее раненую птицу; как хотела попросить отца разрешить ей занятия с настоящим луком, но Мира назначила дополнительные уроки танцев после того, как дочь наступила на ногу преподавателю. В некоторых историях Элина очевидно уменьшает собственную вину, в других — приписывает себе подвиги, совершённые садовником или служанками. Я не спорю. Иногда задаю вопросы, иногда смеюсь, иногда позволяю ей показать на макете место очередного происшествия. Дом понемногу обрастает жизнью, о которой я прежде почти ничего не знал.
Когда часы в мастерской показывают половину одиннадцатого, основная часть здания готова. Не хватает дальних хозяйственных построек, части сада и мелочей на крыше, а внутренний двор пока обозначен одной стеной и воротами. Глина блестит в свете ламп; кое-где на ней остаются наши отпечатки, вокруг доски лежат серые обрезки, инструменты и веточки. Элина утирает нос тыльной стороной ладони и оставляет на щеке длинную серую полосу.
Сестра проводит пальцем по краю доски, разглядывает кривое западное крыло и неожиданно говорит:
— Спасибо, что позвал меня. Я думала, ты теперь всё время будешь с папой, Хорном или своими взрослыми друзьями из лицея… У тебя каждый день что-то происходит, а когда ты дома, тебе приносят бумаги или приходят взрослые. Я понимаю, что ты выздоравливаешь и учишься, и это важно. Просто… ну… раньше ты хотя бы иногда сидел в комнате и мне можно было прийти. А теперь я боюсь, что ты стал совсем взрослым и тебе со мной больше не интересно.
Элина сбила меня с толку. За весь вечер это первая фраза, к которой у меня нет готового ответа.
— Мне интересно проводить с тобой время. Просто и другие дела тоже интересные или важные. Давай иногда работать вместе. Не обещаю, что мы будем лепить каждый вечер, так всё равно не получится. Но макет мы закончим вместе. И если я снова начну пропадать, можешь прийти и напомнить мне про кривую стену.
— Она не кривая, — машинально возражает Элина. — Там фундамент просел.
— Точно, — быстро поправляю я себя.
Сестра улыбается, затем словно понимает, что сказала слишком личное, и немедленно отступает от стола.
У стены стоит старое кресло с широкой спинкой. Возможно, сидя в нем, мастера рассматривают чертежи или ждут, пока нагреется заготовка. Элина забирается в него с ногами, заявляет, что посидит только до тех пор, пока я доделаю две трубы, и отворачивается к окну.
Я не мешаю ей прятать смущение. Накрываю остатки глины влажной тканью, убираю ножи и заканчиваю верхний край крыши. Потом всё-таки добавляю две трубы — не потому, что без них модель бесполезна, а потому, что пообещал.
Я рассчитывал потратить вечер на тренировку пальцев. В этом смысле всё получилось: кисти приятно устали, тонкие движения стали увереннее, а «Макетирование» заставило меня иначе посмотреть на знакомый дом. Системного сообщения, правда, не появилось. Навык не повысился, характеристика не выросла, новая способность не свалилась с потолка. И всё же пользу сегодняшний вечер принес.
— Всё, — говорю я. — На сегодня хватит.
Ответа нет. Я оборачиваюсь и вижу, что Элина спит. Она съехала боком, уткнулась щекой в крыло кресла и всё ещё держит в руке деревянный стек. Одна нога свесилась почти до пола, другая осталась под ней. В таком положении утром будет болеть всё тело, если ты, конечно, не ребенок.
Я осторожно забираю инструмент, гашу две из трёх ламп и прикрываю макет влажным полотном. Потом подхватываю сестру под колени и за спину.
Элина оказывается удивительно лёгкой. Она сонно вздыхает, устраивает голову у меня на плече и даже не просыпается.
После голема руки ноют, правое бедро отзывается на каждый шаг, но все же я несу двенадцатилетнюю девочку по коридору, хотя две недели назад и ходил-то с трудом.
Через служебный переход я возвращаюсь в жилое крыло и поднимаюсь на этаж Элины. Ночной лакей у лестницы делает шаг навстречу, собираясь помочь, но я качаю головой. До комнаты остаётся несколько десятков шагов, справлюсь.
Дверь открывает дежурная служанка и тут же начинает шепотом оправдываться за беспорядок, хотя ничего ужасного я не вижу. Комнату явно обставляла Мира. Светлые стены, кровать под бледно-зелёным пологом, одинаковые шкафы по сторонам окна, письменный стол с ровными ящиками, полки для книг и низкий сундук для рукоделия. Шторы подобраны под покрывало, ковёр — под обивку кресел, даже фарфоровые птицы на каминной полке смотрят друг на друга с безупречно равного расстояния.
Поверх этого порядка ураганом прошла Элина. На одном кресле лежит платье, на другом — раскрытый рисунок сада. Между ручкой шкафа и спинкой кровати протянута красная лента, назначение которой невозможно определить. На подоконнике стоят три камня, пустое птичье гнездо и банка с перьями; под столом прячется один сапог, второй обнаруживается возле книжного шкафа. В раскрытом сундуке лежит вышивка с белыми лилиями, между которыми скалится зелёный дракон. Рядом валяются мотки ниток, кусок проволоки, сломанная пружинная ящерица и деревянная фигурка гвардейца, усаженная в кукольное кресло. Здесь не грязно: слуги и мать явно каждый день возвращают вещам положенные места. Просто Элина за несколько часов снова строит вокруг себя свой хаотичный мир.
Укладываю сестру на кровать. Она шевелится, хмурится, но глаз не открывает. Служанка снимает с неё туфли, я вытягиваю из-под локтя смятое покрывало и накрываю Элину до плеч. На щеке всё ещё сереет след глины. Наверное, стоило умыть её в мастерской, но будить ради этого жалко. Мать переживёт одно пятно на наволочке.
Я тихо прикрываю дверь, думая, что вечер вышел отличным.
Среди утренней корреспонденции по-прежнему нет ни извинений, ни объяснений, ни хотя бы наспех написанной записки от Сайруса Фенвика.
Возможно, Сайрус решил, что если не вспоминать о неприятной суботней сцене, она исчезнет. Возможно, его Дом ещё выбирает между официальными извинениями и попыткой сделать вид, будто ничего не произошло.
В малой столовой пахнет свежим хлебом, запечёнными яблоками и крепким чаем; за окнами сад ещё серый от росы, а Элина украдкой вычищает палочкой засохшую глину из-под ногтей.
Эдвин заканчивает просматривать последнюю короткую записку, складывает её пополам и сообщает:
— С сегодняшнего дня Корбин возвращается к общей боевой подготовке. Хорн подтвердил, что отдельное освобождение больше не требуется, а наставник Фелл согласился проверить его на обычном занятии. Никаких послаблений для тебя, сын, я не просил. Если ты выполнишь нормативы, продолжишь заниматься со своей группой. Если не выполнишь, вопрос отложат ещё на неделю.
Мира поднимает на меня взгляд. Ещё месяц назад одного упоминания общей тренировки хватило бы, чтобы она занервничала. Сейчас мать лишь на мгновение задерживает чашку у губ. За последние дни я несколько раз попадал на ее глаза избитым, с красными глазами и синяками. Видимо, повторяемость моего плохого самочувствия (и то, что я не превращаю это в событие) слегка закалила ее, сделала ужас чем-то более обыденным и менее резким, эдакой частью распорядка.
— Корбин, детка, не взваливай на себя слишком многое. Ты и так занимаешься документами, учебой, а теперь к домашним тренировкам добавятся еще и лицейские. Если почувствуешь, что не справляешься с нагрузкой, остановись.
— Постараюсь, мам.
Элина откладывает ложку и поздравляет меня так торжественно, словно Фелл уже вручил мне знак лучшего бойца лицея.
У ворот лицея всё выглядит обманчиво обычно и буднично. Двое рабочих сгружают с телеги обитые войлоком ящики с учебными кристаллами, привратник сверяет сургучные метки со списком, а ученики огибают их и спорят о перестановках в расписании. Под колоннадой кто-то торопливо переписывает чужое задание, положив лист на спину терпеливого приятеля. Из открытых окон тянет утренней выпечкой.
Но историю у кондитерского дома уже знают. Это заметно не по внезапной тишине или открытым взглядам — большинство лицеистов воспитаны достаточно хорошо, чтобы не показывать любопытство настолько грубо. Просто разговоры становятся тише на несколько мгновений после моего появления, а затем возобновляются поспешнее прежнего. Возле гардероба кто-то предлагает товарищу для честности связать одну руку и закрыть глаз. Девушка из параллельной группы шепотом спрашивает: обнажал ли Фенвик клинок? Ей тут же отвечают, что до этого не дошло, Сайруса увели свои же люди.
Меня разглядывают тоже иначе. Раньше во взглядах чаще встречались осторожность и неловкое любопытство к болезненному Даллосу, теперь я этого практически не вижу. Во взглядах появилась оценка. Люди прикидывают, как поменялся наследник Даллосов, начинают учитывать меня в своих планах. Несколько раз за утро ко мне с какими-то вопросами или простым «О, здравствуй» обращались полузнакомые ученики.
Сайрус появляется за несколько минут до первого колокола. Он входит в кабинет нашей группы один. Тёмный лицейский камзол застёгнут до горла, волосы уложены волосок к волоску, сапоги начищены. Только бледная кожа выдает недавний «праздник».
Ближайшие ученики замечают его почти одновременно. Разговоры стихают один за другим. Рейн перестаёт отвечать Бренну, Делла медленно опускает тетрадь, кто-то у дальнего окна спешно садится на место.
Фенвик проходит между столами и останавливается напротив меня. В субботу в его глазах я видел тяжёлую ненависть. Сейчас она никуда не исчезла, но спрятана поглубже, под начищенные сапоги, под аккуратную выглаженную форму.
— Господин Даллос, — чуть кланяется он. — В субботу вечером я явился к вашему экипажу в неподобающем состоянии. Я препятствовал вашему отъезду и требовал ответа на предложение, которое не было согласовано ни с наставником Ренном, ни с моей пятёркой. Я не стану оправдываться вином, ведь выпитое не снимает с меня ответственности за слова и решения. Моё поведение было недостойно лицеиста и наследника Дома Фенвиков. Я приношу вам извинения. Кроме того, я попытался переложить ответственность за собственное решение на людей, которые лишь исполняли мои приказы, и за это также прошу прощения. Победа принадлежит вашему отряду.
Последняя фраза даётся ему тяжело. Это видно по короткому напряжению на скулах, по дернувшейся щеке и по легкой паузе перед словом «вашему».
После этого Сайрус протягивает руку.
— Прошу считать происшествие исчерпанным. Я не отказываюсь от желания однажды встретиться с вами на испытании снова, но, если такая встреча состоится, вызов будет согласован с наставником и людьми, чьи имена в нём стоят. И, конечно, только если вы будете согласны.
Фенвик выбрал место почти безупречно. В кабинете достаточно свидетелей, чтобы его «исправление» услышало не меньше людей, чем видели его недавний позор. Если я пожму руку, Сайрус потеряет часть лица из-за публичных извинений, зато остановит дальнейшее падение. Если откажусь, то после его правильных слов уже я покажусь человеком, которому мало победы и хочется непременно дожать побеждённого при зрителях.
Остаётся понять, почему он пришёл. Старшие Фенвики могли устроить наследнику выволочку, после которой тот извинился бы даже перед дворовой собакой. Это вполне правдоподобно: Дом не станет рисковать отношениями и репутацией из-за пьяной выходки мальчишки. Но чужой приказ объяснил бы сам факт появления, а не прозвучавшее признание. Сайрус не ограничился безопасным «сожалею, возникло недоразумение». Он сказал, что переложил ответственность на других. Значит, после субботы с ним действительно кто-то поговорил — наставник, отец, его пятерка. Я уверен, Фенвик всё ещё не переносит меня и по-прежнему злится из-за проигрыша, но одно другому и не мешает. Можно ненавидеть человека и всё же понимать, что в попытке унизить его сам повёл себя недостойно.
Стоит ли принимать его извинения?
Ничего непоправимого он не сделал. Напился, загородил дорогу, попытался загнать меня в неудобное положение. Глупо, неприятно, но ни нападения, ни угроз, ни вреда, который нельзя исправить. Теперь он исправляет сделанное сам и на глазах у тех, перед кем особенно тяжело признавать ошибку. Мне, как Корбину, незачем таить обиду. Даллосу тем более нет выгоды отвергать правильно принесённые извинения. Победа признана, вызов отозван, извинения присутствуют.
Я встаю и пожимаю протянутую руку. Не сдавливаю пальцы сильнее необходимого и не превращаю рукопожатие в ещё одно состязание. Сайрус отвечает таким же ровным нажимом.
— Принимаю ваши извинения, господин Фенвик. Обиды я не держу и считаю происшествие исчерпанным. На испытании вы показали себя сильным противником, а ваша пятёрка — достойным отрядом, и один… неудачный вечер, скажем так, этого не отменяет.
— Благодарю, господин Даллос, — отвечает Фенвик после короткой паузы.
Сайрус делает шаг назад, кивает зрителям, затем поворачивается к выходу.
В кабинете снова поднимаются разговоры, но теперь в них нет ощущения, будто я уступил или позволил Фенвику отмыться за мой счёт.
Изменилось ли его отношение? Вряд ли ненависть за два дня превратилась в уважение, зато у его действий появились границы. Теперь Сайрус либо будет соперничать по правилам, либо собственными руками разрушит свою репутацию, которую только что с трудом восстановил. Вряд ли он пойдет на такое.
Первый колокол обрывает остатки шёпота. В дверях появляется наставник Олмер — сухощавый преподаватель права миров за Аркой. Он оглядывает слишком оживлённую группу, но расспрашивать ни о чём не собирается.
— По местам, — распоряжается Олмер. — Господин Фенвик, будьте добры проследовать в свою группу. Остальные господа и леди, если вы закончили обсуждать какие-то свои проблемы, попробуйте теперь поработать на занятии. Сегодня мы будем разбирать законы Аскена.
Сайрус кланяется и выходит. Я сажусь рядом с Деллой, раскрываю тетрадь.
Дальше день идёт привычно. К обеду история у кондитерской успевает перейти из разряда свежей сенсации в тему для шуток, а после супа уступает место слуху о новых учебных кристаллах. Лицей быстро переварил суботнюю сцену, ведь она не продолжилась скандалом и не подогрела ничем интерес слушателей.
Только Делла весь день остаётся сама не своя. Утром она почти не вмешивалась в разговоры. На первом занятии дважды теряет строку и просит у Лиссы повторить номер статьи. За обедом сидит с нами, но ковыряет ложкой рагу и вздрагивает, когда за спиной с грохотом падает поднос.
Если бы это случилось один раз, я решил бы, что она не выспалась или тоже перебрала в субботу. Однако девушка постоянно вздрагивает от шагов за спиной и то и дело оглядывается, как маленький зашуганный зверек.
На занятии по первой помощи странность становится заметнее. Целительница делит нас на пары, чтобы мы могли наложить поддерживающую перевязь при повреждении плеча. Делле достаётся Тевен, но девушка настаивает, чтобы ей в пару поставили Лиссу, причем при этом она и на меня посмотрела. Может, хотела сказать «или Даллоса»?
Причин таких странностей может быть много. Но что-то точно произошло.
После занятия Делла догоняет меня у выхода. Лисса и Тевен уже ушли вперёд, в коридоре на несколько секунд становится достаточно свободно для короткого диалога. Девушка крепко прижимает тетради к груди, останавливается рядом и натянуто улыбается.
— Корбин, я хотела спросить… Ты сегодня после занятий сразу уезжаешь домой или у тебя ещё будут дела в городе? Мне… ну… в общем, нужно с тобой поговорить, только не здесь и не при всех.
Я не успеваю ответить. Из соседней лестничной галереи выходит наставник Фелл и одним своим появлением заставляет нескольких учеников ускорить шаг. Он улыбается мягко, почти доброжелательно, но в этой улыбке нет ни капли тепла. Фелл вообще производит впечатление человека, который способен сообщить об отчислении так учтиво, что собеседник даже поблагодарит.
— Господа, прошу не задерживаться, — обращается он к нам. — Общая боевая практика начинается через четверть часа. Господин Даллос, вас это тоже касается. Нам ещё предстоит выяснить, не поторопились ли ваши лекари объявить вас здоровым.
Делла отводит взгляд и делает шаг в сторону.
— Потом, — тихо говорит она.
Девушка уходит вслед за Лиссой, а я направляюсь за Феллом в сторону мужской раздевалки.
Что бы ни случилось с Деллой, ей трудно произнести даже начало просьбы. После занятий нужно её найти и поговорить.
Тренировочный зал лицея занимает огромное помещение. Вытянутые окна начинаются выше человеческого роста, под потолком темнеют балки, а на выбеленном песке размечены круги, беговые линии и площадки для групповых упражнений. У стен стоят стойки с деревянным оружием, плетёными щитами и защитными жилетами. Здесь я бывал десятки раз — входил вместе со всеми, только чаще садился на длинную скамью и наблюдал, как остальные разминаются, бегают, спаррингуются. Сегодня впервые за долгое время иду не к скамье.
И замечаю Хорна. Наставник стоит возле дальней стойки и проверяет тренировочные клинки, будто оказался в лицее случайно и решил заодно убедиться, что местные мастера умеют обматывать рукояти кожей. Ни приветствия, ни знака, что мы знакомы. Он лишь скользит по мне взглядом и возвращает клинок на место.
До наставника я не дохожу: Фелл мягко касается моей руки чуть выше локтя и уводит на несколько шагов в сторону. Даже этот жест у него получается безукоризненно вежливым, хотя сам жест, вообще-то, бестактный.
— Господин Даллос. Наставник Ренн по какой-то причине решил, что на показах вы будете частью одной из наших групп. Не мне судить о его тактическом выборе: Ренн достаточно прозорлив, и если он захотел включить в состав вас, он будет объясняться с попечителями самостоятельно. Однако ваш личный наставник сообщил, что вы уже способны выдерживать общую физическую нагрузку. Вот здесь, уж простите, судить буду я. Выполните возрастной норматив, выдержите пару спаррингов — и вернётесь в строй. Не выполните — сядете на скамью и продолжите наблюдать, сколько бы уважаемых людей ни считали вас готовым, уж извините. Надеюсь, столь простое условие не покажется вам несправедливым?
Говорит он спокойно, почти ласково: ни одного прямого оскорбления, ни одной формулировки, на которую мог бы пожаловаться истеричный ученик. Совершенно другой наставник, не похожий ни на Ренна, ни на Хорна. Вот только они, наверное, куда приятнее в общении — даже от Ренна я знаю, чего ожидать.
— Меня устраивают ваши условия, наставник. Я пришёл заниматься со всеми, так что если не справлюсь, сяду на скамью сам.
— Приятно, что мы поняли друг друга, — неизменная улыбочка. — Тогда переодевайтесь.
В раздевалке разговоры становятся заметно тише, когда я снимаю камзол. Никто не смеётся и не отпускает замечаний, но несколько взглядов всё равно проходят по узким плечам, выступающим рёбрам и рукам, на которых мышцы можно найти только при хорошем освещении.
За последние недели тело изменилось. На предплечьях появилось хоть какое-то мясо, а ноги способны носить меня весь день. Но рядом с Бренном, Рейном и даже Тевеном мои достижения не выглядят достижениями. Они бегали, прыгали и тренировались годами, обрастая мясом и жилами. Я же пока напоминаю заготовку под человека. Увы, даже «Быстрая адаптация», мой самый приближенный к физическим упражнениям навык, помогает учиться движениям, но не способен вырастить мышцы из воздуха.
Бренн затягивает ремни защитного жилета и подходит ко мне. Он старается говорить так, чтобы вопрос не услышала вся раздевалка, но при его голосе это практически невозможно.
— Корбин, у тебя же вроде было освобождение? Уверен, что выдержишь?
— Думаю, да.
— Ладно. Но если станет плохо, скажи сразу.
Я затягиваю пояс жилета и повторяю:
— Я справлюсь. Спасибо.
Общий зал встречает нас резким свистком Фелла. Группа выстраивается вдоль синей линии, и на несколько секунд меня охватывает странное чувство. Событие ничтожно по сравнению с Арками, предателями и тайнами класса: я просто стою среди ровесников в тренировочной одежде. Но прежнего Корбина годами не допускали сюда. Сперва, конечно, он занимался со всеми, потом стал не дотягивать, и его усадили на скамью. А если и не садили, то давали убогие и урезанные упражнения или ставили в пару с девчонками. Ему оставалось запоминать упражнения, понимая, что попытка повторить их закончится растяжением или вывихом. Я занимаю место между Рейном и Бренном, ставлю ноги по разметке и готовлюсь слушать Фелла.
Хорн выходит перед строем только после того, как Фелл называет его «гостем занятия». Лицо старого наставника остаётся таким же суровым, как и в домашнем зале. На мне он взгляд не задерживает.
— Хорн. Мастер ближнего боя, — представляется он. — Я личный наставник Корбина Даллоса, но я здесь не для того, чтобы предоставить ему особые условия. Напротив, я тут чтобы никто не решил, будто господину Даллосу подыгрывают из-за долгого освобождения. Наставник Фелл оценит сдачу его норматива, а потом Корбин проведёт несколько коротких поединков со сменой партнёров. Все это с разрешения наставника Фелла, руководство лицея тоже оповещено. К концу занятия вы либо убедитесь, что Даллос находится в строю по праву, либо поможете ему понять, над чем ещё ему следует поработать, прежде чем он встанет в этот строй.
Хорн не просит у группы быть помягче. Напротив — он делает меня центром проверки, от которой я теперь не смогу отказаться без потери лица, даже если бы хотел этого. Со стороны всё выглядит жёстко, но справедливо. Только я знаю, что старый гад заранее подобрал условия, в которых мой новый навык проявится достаточно ярко.
Разминка начинается с суставов и растяжки, затем переходит в приседания, выпады, падения и подъёмы без помощи рук. Первые упражнения даются легко. Тело помнит их после занятий с Рейном, а Хорн месяцами заставлял меня повторять движения медленно, следя за каждым углом. Подтягивания, отжимания и прочие упражнения я тоже выдерживаю с легкостью — да, мне недостает мышц, но сила пришла в относительную норму, да и в целом вешу я не сильно много.
Трудности начинаются, когда Фелл отправляет группу на беговую линию и переворачивает синие песочные часы.
Десять кругов.
Первые два я прохожу вместе со всеми. На третьем дыхание сбивается. На пятом ноги тяжелеют, словно кто-то постепенно заливает их свинцом, а спина под жилетом мокнет насквозь.
Рейн уходит вперёд. Бренн дышит громче, но длинные ноги позволяют ему держать скорость без особых усилий. Я сокращаю шаг, заставляю себя выдыхать на каждые три касания пола и не смотрю на часы. Главное сейчас — не соревноваться с людьми, чья Выносливость выше моей, а уложиться в общий предел, в тот самый норматив.
На восьмом круге лёгкие жжет. Во рту появляется металлический привкус, сердце колотится где-то у горла, а зал с каждой прямой кажется все длиннее.
Я все-таки могу ускориться и закончить быстрее, правда могу. Но тогда на спарринги не останется сил.
Можно беречь силы и рискнуть провалить норматив.
Я выбираю середину. Последний поворот прохожу, когда в верхней части часов остаётся тонкая полоска синего песка. Фелл смотрит на неё, затем на меня. Я пересекаю линию за несколько мгновений до падения последних песчинок и ещё два шага продолжаю бежать, потому что ноги движутся по мышечной инерции.
— Норматив выполнен, — сообщает Фелл. — С восхитительно скромным запасом, но все же. Господин Даллос, постарайтесь восстановить дыхание.
Отвечать я не рискую. Любая попытка произнести фразу закончится кашлем. Хожу обычным шагом и считаю вдохи.
Бренн проходит мимо, хлопает по плечу. Рейн молча подаёт флягу с водой. Он единственный не выглядит удивлённым ни пройденным нормативом, ни тем, что Хорн уже осматривает малый круг.
Полноценно восстановиться мне не дают. Через несколько минут группа разбивается на пары, а Хорн вызывает меня и Бренна в центр. Правила просты: каждый из нас держит короткий деревянный меч, каждый в защитном жилете. На бой дается одна минута. Чистое касание корпуса или конечности даёт очко, выход обеими ногами за линию означает поражение. Три сходки с одним соперником, после чего — смена.
Бренн становится напротив и чуть склоняет голову.
— Если хочешь, начну медленнее, — гудит он. — Просто Хорн не знает, на что я способен. Будет глупо закончить спарринг первым же ударом.
Соблазнительно, но, пожалуй, нет.
— Начинай как обычно.
Звучит свисток. Бренн использует главное преимущество в виде длинных рук: держит меня на конце клинка и заставляет обходить почти половину круга ради попытки приблизиться.
Я знаю, как сокращать дистанцию, видел его стойку на занятиях и отрабатывал похожие проходы с Рейном. Но знание не дает мне сил. Я недавно здрово выложился, наворачивая круги по залу. После первого резкого шага грудь сводит, запоздалый блок принимает удар слишком близко к кисти, и деревянное лезвие касается плеча. Второе очко Бренн получает прямым уколом, когда я не успеваю вернуть переднюю ногу. Третье — почти без техники: давит плечом в скрещённые клинки, и я вылетаю за линию.
Вокруг слышатся ободряющие возгласы. Не насмешки — группа примерно этого и ожидала. Вернувшийся после освобождения Даллос кое-что умеет, но ожидаемо проиграл более сильному противнику. Всё честно.
Я мог бы потратить остаток сил, попытаться навязать Бренну быстрый обмен ударами и, возможно, взять очко. Вместо этого в последние секунды почти перестал атаковать. Первый сход уже не выиграть; выгоднее посмотреть, как он переносит вес, с какой стороны обходит мой блок и что делает после удачного касания.
«Быстрая адаптация» не сообщает о работе ни вспышкой, ни отдельной строкой. Просто увиденное перестаёт быть набором движений. Длинный укол начинается не с руки, а с лёгкого подъёма задней пятки соперника. Перед силовым давлением Бренн раскрывает правый локоть. После попадания в плечо он всегда отступает по прямой, уверенный, что противник сперва восстановит стойку. Тело складывает эти мелочи рядом с тысячами движений Рейна и голема, находит знакомые части и заранее готовит ответы.
— Даллос, вы можете продолжать? — ласково спрашивает Фелл. — Первый результат уже вполне понятен, и никто не осудит вас за… за разумную оценку собственных возможностей.
— Могу.
Хорн ничего не говорит, только снова поднимает руку. Второй свисток.
Бренн повторяет прямой укол, рассчитывая встретить тот же запоздалый блок. На этот раз я начинаю движение вместе с его задней пяткой, смещаю клинок в сторону и прохожу вдоль его меча. Деревянное лезвие касается его жилета одновременно с тем, как гарда Бренна бьёт меня по предплечью. Фелл отдаёт по очку обоим.
Вокруг становится тише.
Следующую атаку Бренн меняет: вместо давления рубит снизу по бедру. Удар оказывается новым и проходит. Я отвечаю на следующем сближении, заставив его отступить по привычной прямой, — два к двум. Последние секунды он не рискует, я тоже не бросаюсь вперёд без воздуха. Свисток фиксирует ничью.
Теперь молчат уже почти все. Бренн смотрит на меня с интересом, в котором нет ни обиды, ни прежней осторожности.
— Ты специально отдал первый раунд? — спрашивает он, пока мы возвращаемся на исходные места.
— Нет. Просто не тратил силы на попытку спасти уже проигранный бой.
В третьем сходе Бренн перестаёт повторяться. Он меняет ритм, дважды обозначает укол без продолжения, пробует зайти сбоку и больше не давит локтем открыто. Это помогло бы против человека, который выучил два ответа. Я учусь уже на новых движениях. Первый его обман проходит — дерево стучит по моему боку. Второй я встречаю шагом внутрь, касаюсь груди и ухожу до ответного удара. Бренн пытается снова использовать длину рук, отступает к границе и ждёт моего подхода. Я показываю прямую атаку, заставляю его вынести клинок, цепляю гарду и не давлю, а отвожу в сторону. Его собственное движение разворачивает корпус. Моё лезвие касается спины раньше, чем он успевает переставить ноги.
Два к одному. До конца меньше десяти секунд.
Бренн идёт вперёд, потому что ничья ему уже невыгодна. Его передняя стопа оказывается почти у линии. Я принимаю удар на сильную часть клинка, уступаю полшага, а затем резко освобождаю давление и смещаюсь вбок. Бренн успевает остановить оружие, но не успевает замедлиться. Одна нога выходит за круг.
— Победа Даллоса, — с облегчением объявляет Хорн. Хоть наставник и ведет себя показательно бесстрастно, все же болеет он за меня.
Подбадривающий шум не возвращается. Однокурсники смотрят уже внимательнее: сначала я проиграл Бренну без единого очка, через минуту свёл бой вничью, ещё через минуту заставил его выйти из круга. Как? Почему?
— Даллос, смена партнёра. Тевен, в круг.
Старый наставник не позволяет мне закрепить успех ещё одним боем с Бренном. Тот уже начал искать новые решения, но я успел разобрать его манеру достаточно глубоко, чтобы начать выигрывать. Хорн обрывает демонстрацию в нужной точке и подсовывает мне другую задачу.
Тевен почти не превосходит меня ростом, зато двигается экономно и не атакует первым. В обычных упражнениях он терпеливо ждёт ошибки, а затем отвечает одним коротким движением. Против Бренна мне приходилось продираться мимо его длинных рук и терпеть силу ударов. Здесь сама попытка сблизиться кажется ловушкой.
Первый обмен ударами заканчивается касанием меча моей кисти. Во втором я замечаю, что Тевен смотрит не на оружие, а на плечи, и начинаю оставлять ему ложные движения. Он перестаёт отвечать. Несколько секунд мы кружим, раздражая Фелла отсутствием результата, потом я заставляю Тевена купиться в атаку по его ноге и меняю направление удара. Моё лезвие останавливается у его ребра.
Рейн стоит за линией, сложив руки на груди. Пока остальные следят за счётом, он смотрит за тем, как я двигаюсь. После наших первых занятий он единственный среди учеников знает, как быстро следующий повтор перестаёт быть для меня тем же упражнением.
— Даллос, смена партнёра, — сухо повторяет Хорн до того, как мы с Тевеном успеваем провести решающий сход.
Когда Хорн вызывает против меня Лиссу, Рейн переводит на неё почти сочувственный взгляд. Так лекарь смотрит на человека, который ещё не знает, что сейчас будет «как комарик укусит».
Лисса оказывается третьей задачей и первой, к которой движения Рейна почти не подходят. Она ниже Бренна, быстрее Тевена, держит клинок в левой руке и постоянно меняет высоту стойки. Первый удар приходит с непривычной стороны и легонько касается моего плеча. Второй я успеваю остановить, но слишком сильно раскрываюсь и получаю гардой в грудь. Вокруг снова оживают голоса: новая противница будто вернула происходящее к понятному порядку. Лисса быстра, Даллос устал, чудо закончилось.
Только вот я рассчитываю не на чудо, а на навык третьего уровня, хорошую память тела. Да и противник за первые полминуты показал достаточно.
Лисса опускает меч перед атакой по верхнему уровню и поднимает переднюю руку, когда собирается резать по ногам. Она сама этого не замечает: движения быстрые, связки выучены правильно, но я уже наловчился это отмечать.
Следующий удар я встречаю заранее. Дерево сталкивается с деревом, Лисса уходит в сторону, а я не преследую клинок — шагаю туда, где через мгновение окажется её корпус. Первое очко. Затем второе. Она хмурится, ускоряется и начинает менять связки. Я пропускаю касание по бедру, зато уже на следующем обмене ловлю новый ритм и заставляю её отступить к линии.
— Даллос, достаточно, — говорит Хорн прежде, чем я успеваю закончить атаку. — В строй.
Я опускаю клинок и только теперь понимаю, насколько точно Хорн управляет зрелищем. Первый бой показал мою слабость, второй — способность делать выводы, третий — победу за счёт техники. Тевен и Лисса доказали, что дело не в одном удачном противнике. Но всякий раз, когда я начинаю приспосабливаться к противнику, Хорн меняет условия или останавливает схватку. Ещё две минуты с каждым из них — и однокурсники обсуждали бы уже не талант, который наконец проявился после домашних занятий, а что-нибудь гораздо менее удобное. Наставник строит мне публичное прошлое, в котором Корбин Даллос долго болел, много наблюдал, потом окреп и неожиданно быстро начал раскрывать накопленное. Талант, не иначе. Потом еще и про Варрена расскажут, который травил меня годами, и общественность покивает — мол, смотрите, на что он на самом деле способен. Старый отравитель едва не загубил настоящий талант.
Фелл всё это время стоит у линии, сцепив руки за спиной. Улыбка с его лица не исчезает, но постепенно становится менее снисходительной.
— Должен признать, господин Даллос, у вас наконец прорезались способности к парной работе, — произносит Фелл, когда я возвращаю деревянный клинок. — Техника у вас заметно лучше выносливости, но со временем вы наверстаете и стойкость.
— Спасибо, наставник.
Остаток занятия я провожу вместе со всеми. Фелл не отправляет меня на скамью и не даёт дополнительного отдыха. Мы отрабатываем выход из окружения тройками, переносим условно раненого через полосу препятствий и по очереди удерживаем узкий проход. Здесь слабость снова мешает: Бренн тащит товарища почти один, мне приходится делить вес с Рейном, а после третьего подъёма руки начинают дрожать. Зато я не выпадаю из построения, слышу команды и не заставляю остальных приспосабливаться под меня. Для первого дня этого достаточно.
В конце Фелл строит группу, коротко разбирает общие ошибки и лишь после этого обращается ко мне. В голосе сохраняется прежняя гладкость, но решение звучит без оговорок.
— Господин Даллос, общий норматив вы выполнили, через спарринги тоже прошли достойно. Я не буду возражать, если отныне вы станете постоянно заниматься вместе со всеми.
Группа расходится. Иду в душевую.
Горячая вода сначала кажется почти болезненной. Затем мышцы понемногу отпускает, дыхание окончательно выравнивается, а пот уходит в сток. Новых больших синяков нет, только несколько красных полос от деревянных клинков и знакомая тяжесть в ногах. Завтра всё будет болеть. Послезавтра, вероятно, тоже. Но не плевать ли? Зато теперь я был одним из группы, а не зрителем у стены, и работал наравне со всеми.
Я переодеваюсь в лицейский камзол, забираю сумку и выхожу через главный вестибюль.
У ворот уже ждёт экипаж Даллосов. Кучер видит меня и берётся за дверцу, но рядом с каретой стоит Делла. Еще недавно девчонка была задорной и колючей, но теперь она не поддевает меня за медленную походку и даже не делает вид, что оказалась здесь случайно. Пальцы сжимают ремень сумки так сильно, что побелели костяшки.
Когда я приближаюсь, девушка поднимает голову, нервно и натянуто улыбается и спрашивает:
— Корбин. Мне неловко просить, но можешь довезти меня домой?
Несколько секунд я просто смотрю на Деллу. После занятия голова пуста, тело болит. Напрягаться хоть сколько-нибудь еще не хочется: дома ждут архив двенадцатого мира, тренировки с жезлом. Да хоть макет с Элиной поделать можно.
В любой другой день просьба однокурсницы могла бы подождать до завтра. Только Делла не похожа на человека, которому хочется прокатиться в карете Даллосов, потому что так будет удобнее и быстрее.
К тому же я ведь сам решил сегодня поговорить с ней.
— Могу. Назови адрес.
Она едва слышно выдыхает и диктует кучеру адрес. Когда тот опускает подножку, Делла забирается в салон и устраивается не рядом со мной, а в противоположном углу, почти касаясь плечом стенки. Прежде, чем сесть, оглядываюсь. На нас вроде бы никто не обращает внимания: я пробыл в душе после занятия достаточно долго, чтобы основная часть учеников разошлась. Но не уверен, что на нас никто не обратил внимания.
Кучер закрывает за нами дверцу и занимает место снаружи, рядом с гвардейцем. И оба вроде бы находятся совсем близко, буквально через стенку, но для строгих правил приличия этого всё равно мало: закрытый салон отделяет нас от свидетелей.
Я вспоминаю другой дождливый день, когда сам предложил Делле подвезти её от лицея. Тогда она напомнила: девушке не следует ехать в закрытом экипаже вдвоём с мужчиной. Сегодня дождя нет, зато она сама дождалась меня у ворот и попросила ровно о том, что прежде считала неприличным. Почему?
Карета трогается. За окном проплывают каменная ограда лицея.
— Дома кто-нибудь встретит тебя? — начинаю прощупывать я почву.
— Нет. То есть да, но позже… Мама работает в приёмной городской лечебницы, она вернётся примерно через полчаса. Оскар… о-он обычно приходит со складов чуть раньше или вместе с ней.
Я киваю и на некоторое время замолкаю.
Карета выбирается на широкую улицу; колёса перестают подпрыгивать на старой мостовой, шум становится ровнее. Делла смотрит в окно, но не на город. Взгляд цепляется за отражение в стекле и время от времени возвращается ко мне. Стоит вознице снаружи громко окликнуть кого-то, как Делла вздрагивает.
Отдельные странности начинают соединяться. Память Корбина подбрасывает старые, когда-то совершенно незначительные сцены. Делла иногда задерживалась в лицее дольше необходимого. Могла час просидеть в читальном зале над заданием, которое обычно делала за двадцать минут, уйти в столовую перед самым закрытием или ждать под колоннадой, пока разъедутся почти все экипажи. Несколько раз Корбин встречал её возле пекарен поздним вечером. Тогда это казалось обычной любовью к прогулкам и нежеланием возвращаться в скучный дом. Не прячется ли за этим что-то большее?
— Что-то случилось? — спрашиваю я.
— Нет! — быстро говорит она. — С чего ты взял? Я, я просто попросила подвезти. Разве обязательно должно что-то случиться?
— Делла.
Делла открывает рот, но на этот раз не отвечает. Она опускает глаза на сцепленные пальцы. Ноготь большого пальца раз за разом царапает кожу у основания указательного пальца.
Я жду. Через полминуты она беспомощно пожимает плечами.
— Давай проще, — предлагаю я. — Будем играть в горячо-холодно. Я говорю что-то, а ты отвечаешь «теплее», если я близок к правде, или «холоднее», если говорю совершенно о другом. Если какой-то вопрос окажется лишним, скажи, и я его больше не задам.
Она смотрит на меня с недоумением, но кивает.
— То, о чем ты хотела поговорить, связано с лицеем?
— Нет. То есть холодно.
— С Фенвиком, испытанием или нашей группой?
— Совсем холодно.
— С твоим домом?
Пауза растягивается. Карета проходит поворот, Деллу слегка качает, но она не отводит взгляда.
— Горячо.
— Там есть вещь, которую ты хочешь мне показать?
— Наверное. Не знаю.
— Или человек, о котором хочешь рассказать?
Она снова замолкает, потом едва заметно кивает. Это уже не вполне соответствует правилам игры, однако мне тоже сейчас не до игр.
— Ты в опасности?
— Я… я не знаю.
— Хорошо. Последний вопрос. Ты кого-нибудь убила и теперь хочешь попросить меня спрятать тело?
Делла несколько мгновений смотрит на меня возмущенно-недоверчиво. Потом из неё вырывается короткий всхлип, неожиданно превращающийся в смех. Девушка тут же прикрывает рот ладонью. В глазах блестят слёзы, но лицо впервые за весь день немного оживает.
— Боги, Корбин! Нет! Всё не настолько ужасно.
— Прекрасно. Думаю, остальное можно решить.
Делла вытирает щёку тыльной стороной ладони. Теперь она кивает увереннее.
— Я пыталась придумать, как сказать, но когда я подбираю слова, они выходят какими-то глупыми. Как будто я жалуюсь на обычные вещи. А если ты сам увидишь… хотя бы скажи, есть ли на что жаловаться, или я всё себе придумываю.
Дорога занимает ещё четверть часа. Чем дальше мы уезжаем от лицея, тем уже становятся улицы. Высокие особняки сменяются двухэтажными каменными домами, лавками на первых этажах и внутренними дворами, спрятанными за сплошными воротами. Здесь живут люди без фамильных гербов: лекари, старшие мастеровые, приказчики, служащие контор. На перекрёстках толкаются телеги, над дверями висят вывески сапожников и переплётчиков, из булочной тянет корицей. Дом Деллы стоит ближе к концу тихого переулка. Узкий, в два этажа, с облупившейся и выцветшей зелёной дверью и тремя окнами по фасаду. Штукатурка у водостока осыпалась, зато рамы недавно покрашены, а латунный молоточек начищен до блеска. Не бедность. Просто жизнь семьи, хозяину которой недосуг заняться облагораживанием двора. Может, зарабатывает на обучение дочери в лицее, не знаю.
Кучер останавливает карету у крыльца. Делла спускается первой, я следом. Девушка достаёт ключ, вставляет его в замок и отпирает дверь.
Я не захожу следом.
— Корбин?
— Да?
— Зайди, пожалуйста. Просто зайди. Всего на минуту.
Но эта ситуация мне не нравится. Да и этикет тоже никуда не делся. В субботу Делла приглашала меня на четверг и специально уточнила, что представит матери, это все в порядке. Но сегодня в ее доме никого нет, визит не согласован, а я помолвлен с Марикой. Если кто-нибудь увидит, как наследник Даллосов входит вслед за девушкой в пустой дом (да еще и после поездки в карете, что отдельно можно как-то объяснить), то фраза вроде «она попросила на минутку» не спасёт ее репутацию и может пошатнуть мою.
— Слушай, ты весь день ведёшь себя так, будто чего-то боишься. В карете ты не смогла объяснить, что происходит, а теперь предлагаешь мне войти в пустой дом вопреки правилам. Скажи, что мне предстоит увидеть, хотя бы намекни. Если не хочешь, я могу велить гвардейцу осмотреть комнаты и отвезти тебя туда, где ты будешь чувствовать себя в безопасности. Может, именно такая помощь будет для тебя лучше?
Делла бледнеет. Я ожидаю хоть какого-то ответа, но вместо этого её лицо кривится. Девушка отступает к двери, прижимает ладонь ко рту, но плач всё равно прорывается наружу — некрасивый, судорожный, с попытками вдохнуть между всхлипами.
— Я не могу сказать! — выговаривает она наконец между всхлипами. — Если бы могла, я бы не просила тебя смотреть! Я не знаю! Не знаю, как это называется и что именно должна рассказать! Когда пытаюсь, всё звучит так, будто я капризничаю, неблагодарная или сама виновата. Мама тоже скажет, что я опять всё неправильно поняла. Пожалуйста, Корбин! Они скоро вернутся. Просто зайди и посмотри, и… Если там ничего нет, ты уйдёшь и больше никогда не станешь об этом спрашивать. Мне… я… я…
Она чертовски напугана. Не смущена, не расстроена из-за ссоры и не пытается использовать симпатию, о которой слишком явно проговорилась в субботу, она напугана тем, что я могу уйти и не помочь.
Спектакль? Ну, слишком уж выверенный. Я бы точно так не сыграл, даже с Меткой.
— Хорошо.
Я велю кучеру ждать, а гвардейцу — быть наготове и выбить дверь, если через четверть часа не появлюсь. Делла нервно оглядывается на соседские окна, но не возражает.
— Я бы не советовал, господин, — гудит с козел огромный гвардеец. — Разрешите проверить помещения?
— Делла?
— Внутри никого! И тем более, там нет ничего опасного для тебя. Я клянусь!
Звучит довольно убедительно, но я все-равно трачу единицу фокуса.
Навык Анализа не находит фальши: Делла уверена в своих словах.
— Ждите меня.
Дом встречает запахом остывшей печи, воска и какого-то сладкого аромата средства, которое здесь используют для мытья полов.
За узкой прихожей начинается коридор. Слева находится небольшая гостиная, справа — кухня, дальше видна лестница и стеклянная дверь во двор. Ни слуг, ни богатой отделки. Медные крючки для одежды потемнели от времени, ковровая дорожка чуть вытерлась посередине. При этом всё чисто, мебель крепкая, посуда за стеклом буфета не дешёвая. Здесь нет разбитых вещей, следов драки. Так что случилось?
Я запускаю Анализ на полную, но формулирую задачу не как абстрактное «что с ней случилось?» — навык не достанет сведения из воздуха. Но я могу определить, чего Делла избегает в собственном доме, чего боится.
Окружающее сразу распадается на детали. Входная дверь открывается внутрь и с лестницы просматривается плохо; задняя ведёт в крошечный двор, откуда можно попасть в соседний переулок через невысокую ограду. Окна первого этажа слишком узкие для быстрого выхода. Коридор тесный.
А потом малополезные детали, что дает «Макетирование», сменяются информацией о поведении Деллы сменяются Значение появляется из поведения Деллы. Девушка не идёт по центру дорожки, она ступает по половицам, осторожно, как кошка. Перед каждым поворотом чуть замедляется и машинально прислушивается, хотя сама открыла дверь и уверена, что родители на работе. Сумку не оставила в прихожей, а держит при себе. Не разулась. Если я закрою глаза, не смогу сказать, где находится девушка — та движется бесшумнее, чем патрули гвардейцев ходят по ночному особняку.
— Что именно я должен увидеть?
— Не знаю… Всё?
Девушка снова растерянно мнется. Ее предложение звучит нелепо, и она сама это понимает.
В гостиной стоят диван с выцветшей синей обивкой, два кресла, круглый стол и шкаф с книгами. На каминной полке теснится семейная мелочь: часы, фарфоровая собачка, картины из-за Арки и портрет матери Деллы, написанный лет десять назад, судя по дате. На стене висит прямоугольный коврик с вышитыми птицами. Никакой тайны. Кресло у двери повёрнуто так, чтобы сидящий видел и коридор, и лестницу, но это удобно, я бы и сам так поставил. На подлокотнике лежит мужская трубка, рядом — свежая газета. Делла не переступает порог, остаётся у меня за плечом и поглядывает на настенные часы.
— Мама вернётся через двадцать пять минут, — говорит она. — Оскар иногда приходит раньше… Он исследователь в отставке, работает старшим приёмщиком у одной из контор в Арочном квартале. Проверяет грузы, которые проходят через склады, и может задержаться, если привезли что-нибудь ценное. А может уйти сразу после смены.
Оскар. Не «папа» и не «отец», хотя о матери Делла говорит «мама». Возможно, обычная семейная привычка?
Я пока не цепляюсь за это и прохожу на кухню. Здесь ещё меньше интересного: чистая плита, раковина с ручным насосом (спасибо, Гронт), четыре табурета, кастрюли на крюках. На одном из стульев висит женский передник, на спинке другого — тяжёлый мужской жилет с кожаными накладками.
У двери во двор стоят рабочие сапоги. Делла замечает мой взгляд и зачем-то объясняет, что эту пару Оскар оставляет дома, а на складе носит другую, более мягкую, шагов которой почти не слышно. Поняла ли она, что сообщила этим предупреждением?
Пока данных мало, но кое-что уже складывается. Опасность связана не с домом как местом. Делла боится человека, который может войти. Её привычка оставаться после занятий, есть в столовой и возвращаться поздно тоже получает простое объяснение: она сокращает время, которое проводит рядом с кем-то из домашних. Оскар. Или Оскар и мать?
Вчера, судя по её состоянию, произошло нечто нехорошее, что выбило девушку из колеи.
— Наверху моя комната, — говорит Делла. — Наверное, лучше туда?
Она поднимается первой. Третью ступеньку переступает, пятую прижимает носком у края, на площадке обходит тёмную доску. Я повторяю путь и не слышу ни одного скрипа. Слишком отработано для детской игры.
В верхнем коридоре три двери: спальня родителей, комната Деллы и небольшая душевая в самом конце. Дверь родительской спальни закрыта, но Делла все-равно проходит мимо неё быстрее, и только подходя к своей комнате немного расслабляет плечи и замедляет шаг.
Обстановка подтверждает, что семья живёт заметно лучше, чем кажется по первому взгляду на дом. Кровать и письменный стол старые, добротные, без украшений. Зато поверх грубого шерстяного покрывала лежит лёгкий синтетический плед с Земли. На стене висит большое зеркало с безупречно ровным стеклом, у полки стоят яркие баночки и бутылочки с непонятными надписями, рядом лежат яркие гребни, заколки и набор карандашей в металлическом футляре. Вероятно, здесь даже одна коробка косметики из-за Арки стоит столько, сколько служащая лечебницы получает за несколько недель. И таких вещей не одна и не две.
Странно другое. Комната не выглядит комнатой девушки, которую радуют дорогие подарки. Плед сложен у изножья кровати и почти не используется. Большинство тюбиков не открыты. Два новых платья висят под полотняными чехлами в дальнем углу, а шёлковые ленты смяты в нижнем ящике вместе со старыми тетрадями. Подарки не расставлены напоказ и не спрятаны бережно. Они скорее складированы. Делла почему-то убирает их подальше, освобождая вокруг себя место для простых вещей: лицейских книг, дешёвых листов бумаги, старого шерстяного шарфа и стоптанных домашних туфель.
— Это всё Оскар приносит?
— Что-то он, что-то покупает мама… В Арочном квартале некоторые вещи иногда продают работникам за половину цены. Он говорит, что мне повезло и другие девушки всё отдали бы за такую комнату. Мама тоже так говорит. Я знаю, что подарки хорошие. Просто мне столько не нужно.
На краю полки стоит маленький бархатный футляр. Крышка неплотно закрыта, в щели поблёскивает тонкий серебристый браслет с голубыми камнями. Вещь красивая, дорогая и совершенно не сочетается с остальным беспорядком. Я протягиваю руку, собираясь рассмотреть застёжку.
— Не трогай!
Делла выкрикивает это так резко, что я останавливаюсь, не коснувшись футляра. Она тут же подскакивает к полке, захлопывает крышку и толкает коробочку вглубь. Браслет попадает под край; металл царапает деревянную створку, один из камней с сухим щелчком ударяется о замок. Делла даже не смотрит, повредила ли украшение. Испугавшись своей реакции, она отступает на пару шагов назад.
Это не жадность и не бережное отношение. Человек, который дорожит вещью, не захлопывает крышку и не отшвыривает футляр так, будто внутри сидит ядовитое насекомое. Она испугалась не за подарок.
— Он подарил? — почти не вопрос, все уже отчасти понятно и без Анализа. Но навык работает, будто подсвечивая вещи, на которые стоит обратить внимание, дает информацию плотным потоком.
— Да. После… — Делла запинается, стискивает зубы, но через пару секунд продолжает. — Просто подарил. У него бывает такое. Иногда мы ссоримся, потом он приносит что-нибудь. Мама радуется, но я не пользуюсь, а она спрашивает, зачем Оскар тогда вообще старается…
Я отвожу взгляд от полки и продолжаю осматриваться.
Окно. Рама старая, но хорошо подогнана. На внутренней защёлке нет пыли, краска на нижнем краю стёрта двумя полосами — возможно, там регулярно ложатся ладони. Подоконник чист только посередине, а у стены остаётся едва заметный серый налёт с отпечатком подошвы. Снаружи к окну тянется толстая ветка старой груши. Кора на верхней стороне отполирована, несколько тонких побегов обломаны. Ниже проходит крыша пристройки, от неё до ограды можно добраться без лестницы.
— Ты входишь домой через окно.
Делла подходит ближе.
— Иногда… Когда поздно возвращаюсь и не хочу всех будить.
Объяснение разваливается ещё до конца фразы. Чтобы не будить домашних, достаточно тихо открыть дверь. Делла носит ключ, знает каждую скрипучую доску и способна пройти по дому беззвучно. Но она желает карабкаться по груше.
Я опускаю руку и замечаю на пальцах серую пыль с наружного края рамы.
— Где можно умыться?
Делла указывает в конец коридора, туда, где я прежде заметил душевую.
— Там. Раковина сразу справа.
Помещение небольшое, облицованное светлой плиткой. Вдоль стены стоит глубокая металлическая ванна, над ней закреплён громоздкий душевой распылитель. Напротив — раковина, полка с полотенцами и табурет.
Я прикрываю дверь и машинально тянусь к защелке. Но та заела — язычок не выходит из гнезда.
А еще здесь стоит маленький табурет. Причем не возле ванны, где был бы полезен, если бы нужно было залезть в ванну или дотянуться до чего-то на верхней полке. Его придвинули к двери. На плитке тянутся короткие белёсые царапины от ножек, а на внутренней стороне створки темнеет вмятина точно на высоте сиденья. Кто-то регулярно подпирает дверь.
Я открываю оба крана. Вода сперва кашляет воздухом, потом течёт ровной тёплой струёй. Мою руки медленно, хотя пыль исчезает почти сразу.
— Давно сломана защёлка? — спрашиваю громко.
— Больше года.
— И родители не могут вызвать мастера?
— Оскар обещал починить, но он постоянно забывает. Мама тоже считает, что можно просто предупредить, когда моешься.
— Оскар — это твой отец?
— Нет. Папа умер, когда я была маленькой. Оскар женился на маме четыре года назад. Он мой отчим.
Отчим, значит.
Первое объяснение, которое пришло в голову: Оскар бьёт её. Страх перед мужской рукой, желание не попадаться в коридоре, подарки после «ссор» — всё подходит к домашнему насилию. Но сломанная защёлка у душевой и табурет плохо укладываются именно в побои. Вызов мастера обошёлся бы дешевле любой вещи из комнаты Деллы. Получается, Оскар сознательно счел защёлку ненужной. Для чего ему нужна возможность войти, когда она раздета и не может защититься ничем, кроме табурета?
Вода продолжает течь. Я смотрю на бесшумно подошедшую Деллу в зеркало над раковиной. Девушка стоит на пороге, обхватив себя руками, и не поднимает глаз.
— Он тебя бьёт?
— Иногда хватает. Может прижать к стене, если я вырываюсь… Но дело не в этом.
— Он входит сюда, когда ты моешься?
Делла молчит. В принципе, это уже ответ, но потом она едва слышно произносит:
— Пару раз… Говорит, что случайно… Что мы семья и мне нечего стесняться…
Холодная ярость разгорается где-то под рёбрами и медленно растекается по телу. Не жар, не желание немедленно ударить. Наоборот, всё внутри становится спокойным и неподвижным.
Я механически закрываю краны, вытираю пальцы и вешаю полотенце на место. Теперь почти вся цепочка передо мной. Не хватает только масштаба. Я не знаю, ограничивается ли Оскар вторжениями в душевую и прикосновениями, раз уж Делла сказала про «вырываюсь». Не знаю, как часто это происходит. Но увиденное в этом доме точно говорит о том, что происходит какая-то грязь.
Снизу хлопает входная дверь, и Делла меняется мгновенно. Ещё секунду назад она плакала, отвечала и пыталась подобрать слова. Теперь лицо будто застывает, плечи поднимаются, дыхание становится почти неслышным. Она поворачивает голову к лестнице.
— Делла? — доносится снизу мужской бас. — Ты уже дома?
Девушка отступает от дверного проёма и оказывается у меня за спиной. Не прячется полностью — для этого я слишком худой, — но выбирает положение, при котором между ней и лестницей стою я. Пальцы цепляются за ткань моего рукава. Так она держалась в субботу у Валье, только тогда искала близость. Сейчас использует меня как щит.
Тяжёлые шаги поднимаются по лестнице. На третьей ступени доска скрипит, затем наступает короткая тишина: похоже, Оскар тоже знает, где ставить ногу, просто не считает нужным ходить бесшумно.
Мужчина появляется на площадке и останавливается.
Массивный, широкоплечий, с тяжёлым животом и крупными руками, привыкшими к физической работе. Тёмная щетина покрывает не только лицо, но и шею; из-под расстёгнутого ворота рубахи торчат густые волосы. На нём добротный коричневый сюртук без знаков Дома, через плечо висит сумка с рабочими бумагами. От мужчины пахнет улицей, кожей и пряным мылом.
Он видит незнакомого юношу в лицейском камзоле, замечает серебряную вышивку Даллосов, подходит и расплывается в приветливой улыбке.
— Вот так гость! А я думаю, кто мог приехать к нам в карете. Делла, могла бы предупредить, что приведёшь товарища, я бы хоть пирожных по дороге купил. Оскар, её отчим. Очень рад знакомству, господин Даллос.
Я молчу, но это не останавливает поток слов и дружелюбия.
— Проходите вниз, пожалуйста, не стойте в коридоре. Жена скоро вернётся из лечебницы, поставим чай, познакомитесь как следует. Деллочка редко приводит друзей.
Он протягивает руку. Я пожимаю её. Ладонь широкая, тёплая, с затвердевшей кожей у основания пальцев. Оскар держит ровно столько, сколько требуется, и сразу отпускает. Если судить по первому впечатлению, передо мной добродушный, немного простоватый мужчина, искренне обрадованный знакомству падчерицы с наследником влиятельного Дома. Такие добродушные люди помогают соседям занести шкаф, угощают чужих детей сладостями и громко рассказывают шутки за праздничным столом.
— Благодарю, но я зашёл ненадолго. Делла хотела кое-что показать.
Оскар добродушно улыбается и переводит взгляд на девушку.
— Небось опять выдумала что-нибудь? Она у нас умница, конечно, в хорошем лицее учится, но характер — беда. Всё ей кажется, что её обижают и не понимают. А мы с матерью для неё стараемся. Я на складах лишние смены беру, все новинки домой тащу. Видели зеркало, ткани, украшения? Другие девчонки за один такой флакон ползарплаты отдадут, а наша даже не открывает. Жена смеётся, что я её совсем избаловал. Родных детей у меня нет, вот вся забота ей и достаётся.
Он говорит легко, без заметной подготовки. Фразы льются патокой: наверное, уже не раз звучали перед соседями, родственниками и матерью Деллы. Оскар действительно приносит деньги, оплачивает вещи. Возможно, в его голове всё устроено ещё удобнее: если подарок дорогой, то человек, который его получил, теряет право жаловаться на то, чем ему пришлось расплатиться, и конфликт как бы улажен.
Делла молчит. Когда отчим обращается к ней, пальцы на моём рукаве сжимаются. Она непрерывно следит за его руками. Оскар делает шаг ближе и тянется к её плечу.
— Ну чего ты спряталась? Иди сюда. Я же не ругаться собираюсь.
Делла уходит в сторону раньше, чем он касается ткани, и снова ставит меня между ними. Мужчина останавливает руку, будто ничего особенного не произошло, и чуть виновато улыбается мне.
— Стесняется в последнее время. Возраст такой.
Оскар смотрит на Деллу медленно, задерживаясь не на лице, и в этом нет ни раздражения, ни отцовской тревоги. Только привычное право рассматривать то, что принадлежит ему. Затем взгляд скользит ко мне. Мужчина по-прежнему улыбается, уверенный, что гость увидит капризную падчерицу и заботливого кормильца.
Самым разумным было бы ничего не говорить. Я могу вывести Деллу из дома под предлогом подготовки к лицейским показам, посадить в карету и отвезти к Даллосам. Потом следует спокойно расспросить девушку, вызвать Наблюдателя, проверить ее слова, поговорить с матерью отдельно и только после этого прижать Оскара доказательствами так, чтобы он не сумел объявить всё фантазией неблагодарного ребёнка.
Оскар охотно отпустит падчерицу к наследнику Дома и ещё поблагодарит. Мы уйдём без сцены. Вечером Эдвин начнёт действовать.
Затем Оскар снова смотрит на Деллу. Его улыбка становится мягче, почти ласковой. Он переносит вес на переднюю ногу, словно прикидывает, как обойти меня и всё-таки притянуть падчерицу к себе. Делла беззвучно втягивает воздух и отступает до стены.
И расчет летит к чертям. Я по-прежнему понимаю, что доказательства важны и что Деллу нельзя оставлять здесь ни на одну ночь. Но молча улыбнуться, придумать лицейский предлог и ещё несколько минут изображать перед этим человеком вежливого гостя не получится, я просто не смогу.
И поступаю я совершенно не по-тактически. Совершенно невыверенно и неразумно.
Я шагаю в сторону, окончательно закрывая Деллу собой. Оскар замечает движение и понемногу перестаёт улыбаться.
— Теперь я понимаю, что Делла хотела мне показать, — произношу я. — Она до темноты остаётся в лицее, ест вне дома и залезает в спальню через окно, лишь бы не встретиться с вами в коридоре. Дорогие подарки лежат нераспечатанными, а один вид вашего браслета пугает её. Защёлка в душевой не работает больше года, хотя вызов мастера стоил бы дешевле одной из ваших красивых безделушек. Я встречал лжецов, видел убийц, но в первый раз встречаю настоящего конченого ублюдка. Нравятся молоденькие девочки, Оскар?
Улыбка Оскара застывает, будто мужчина ещё надеется, что я сейчас рассмеюсь, хлопну его по плечу и разговор вернется к пирожным и семейному чаепитию. Но я молчу, и уголки губ Оскара медленно опускаются. Он смотрит на меня, на Деллу за моим плечом, снова на меня и шумно втягивает воздух через нос. Тёплого добродушия на лице больше нет.
— Господин Даллос. Вы пришли в чужой дом без приглашения взрослых и за десять минут решили, будто понимаете нашу жизнь? Это не так. Я уже сказал, что Делла всегда была впечатлительной. Она может обидеться из-за замечания, потом целую неделю молчать. Да, я иной раз мог взять за руку или удержать, если она начинала вести себя как маленькая. Но ничего из того, о чем вы сейчас сказали, не происходило. Вы услышали несколько детских жалоб, увидели что-то, что-то додумали и теперь бросаетесь серьезными обвинениями. Так не поступают воспитанные люди. Из уважения к вашему Дому я прошу вас уйти.
Он произносит всё это, и речь постепенно течет все плавнее. Он вернул себе пошатнувшуюся было уверенность.
Девушка за моей спиной не подтверждает мои слова. Пальцы на рукаве разжимаются, затем снова впиваются в ткань.
— О, я ничего не додумывал, Оскар. Я перечислил то, что увидел. Кстати, вы всегда так красноречивы? Особенно удобно у вас получилось упирать на впечатлительность девушки. Если она молчит, значит, всё в порядке. Если пытается рассказать, значит, преувеличивает, если избегает вас, значит, обиделась на замечание.
Лицо Оскара наливается пятнами. Он делает шаг, но пока ещё сохраняет расстояние.
— Не переворачивайте мои слова! Вы не знаете Деллу! Не знаете, сколько сил уходит на неё каждый день! Кто оплатил этот лицей? Кто доставал роскошные вещи, пока другие отцы обещали дочерям лишь яркие ленточки к празднику? Кто четыре года терпел её выходки, ночные возвращения и вечное недовольство? Я не обязан оправдываться перед мальчишкой, который родился в богатом Доме и думает, что серебряная нитка на воротнике позволяет войти куда угодно и оскорбить хозяина! Вы сейчас спуститесь вниз, сядете в свою красивую карету и уедете!
Если уеду, то не один. Оставлять девушку здесь нельзя.
Я снова смещаюсь так, чтобы заслонить от Оскара Деллу.
— О, разумеется, я уеду. Более того, Делла уедет со мной. Я отвезу её обратно в лицей или к любому взрослому, которому она доверяет. Вы не останетесь с ней наедине и не получите возможности провести ещё одну «семейную беседу», после которой появится новый подарок. И уже затем, после того, как я расскажу отцу, что вы вытворяли, сюда придут городские стражники и Наблюдатель моего Дома. Они осмотрят комнату, душевую, окно, вещи и поговорят с вашей женой отдельно. Следующие годы вы, вероятно, проведёте о-очень далеко от Арочного квартала.
Я пока только начал изучать местные законы, однако сильно сомневаюсь, что за многолетнее насилие над несовершеннолетней суд погрозит ему пальцем и отправит домой.
Оскар смотрит на меня, как на ядовитую змею. Но упоминание стражи и тюрьмы меняет всё.
— Ты ничего не сделаешь, — произносит он уже без прежней учтивости. — Вломился в мой дом, настроил против меня девчонку и теперь пугаешь именем отца? Здесь не лицей, где наставники хлопают в ладоши за удачно сказанное слово. Это. Мой. Дом. Я содержу его, я содержу Деллу и буду жить со своей семьёй так, как считаю нужным. Она никуда не поедет, а ты сейчас замолчишь, спустишься вниз и забудешь всё, что успел себе придумать. Иначе я сам поставлю тебя на место, хоть ты Даллос, хоть наследник самой Короны.
За спиной раздаётся судорожный вдох. Делла впервые вмешивается:
— Корбин, пожалуйста, не надо злить его! Оскар — Полевой боец…
Вот и степень его опасности. Полевой боец — не просто «бывший исследователь», а человек, чей класс создан для схваток. Пусть Оскар давно не тренировался (плотный живот над ремнём выдавал его расписание), однако под жиром находились тяжёлые плечи, развитые характеристики и навыки, которые он развивал годами. Даже если бы его пузо было раз в пять больше, худой подросток вроде меня ничего не смог бы ему противопотавить. Хорн учил меня двигаться, Рейн и голем дали сотни повторений, Быстрая адаптация позволяет разбирать чужие приёмы быстрее обычного человека, но ни один мой навык не добавит силы или скорости.
Отступить всё ещё можно. До лестницы пять шагов, дверь внизу открыта. Да и оскар приглашает меня уйти подобру — поздорову.
Но вместо этого я смотрю Оскару в глаза и усмехаюсь. Не потому, что забыл разницу сил. Потому что он наконец перестал изображать заботливого отца и заговорил так, как привык говорить с человеком, которого можно прижать к стене. Каждое следующее слово он произнесёт при Делле, а если повезёт — достаточно громко, чтобы услышал и гвардеец внизу.
— Прекрасно. Повторите городскому дознавателю всё слово в слово: девочка принадлежит вам, потому что вы оплачиваете еду, а в собственном доме вы вправе делать с ней всё, что считаете нужным. Особенно советую оставить угрозу в адрес наследника Даллосов. Она поможет страже понять, насколько спокойно вы воспринимаете отказ. И не беспокойтесь, Оскар, поставить меня на место вы ещё успеете. До тюремной камеры у нас есть несколько часов.
Здоровяк сжимает кулаки, делает первый шаг, подходя вплотную. А я трачу сразу четыре единицы Фокуса на Анализ.
Никогда прежде не приходилось вливать в навык столько за одно применение. Мир не замедляется, время не становится послушнее, зато я отмечаю его взгляд на мой воротник, вижу, как он движется. Понимаю, что он хочет схватить, встряхнуть и вдавить меня в стену. Не убить. Даже не покалечить намеренно. Повторить то, что много раз получалось с Деллой, только чуть сильнее, чтобы знатный мальчишка запомнил урок и так же, как она, не рассказал. Подростки ведь в чем-то схожи, верно?
Ещё две единицы уходят в Метку на самого себя. Раньше навык лишь отделял важное от лишнего или позволял мне контролировать тело. Теперь собственные руки и ноги слушаются меня идеально. В Метку я тоже никогда не вкладывал две единицы одновременно.
Оскар выбрасывает руку. Лениво и медленно — чего ожидать от малолетнего пацана?
Его недооценка идет мне на пользу: я вхожу к внешней стороне его руки и чуть сбиваю кисть предплечьем. Ладонь проходит у самого моего горла. Хорн за такой широкий замах назвал бы мужчину самоуверенным болваном и заставил отработать движение тысячу раз.
На его удар сразу отвечаю своим: короткий шаг внутрь, разворот корпуса, основание ладони идет в подбородок Оскара.
Удар получается чистым, по всем правилам. Голова Оскара дёргается назад, зубы клацают, мужчина отступает на полшага…
И всё⁈
И всё.
Я попал так, как надо. Вложил весь вес, всю силу, даже кисть заломило. Обычного человека удар заставил бы осесть на пол или хотя бы поплыть. Оскар же проводит языком по внутренней стороне щеки, смотрит на меня с искренним изумлением и ускоряется. Не использует ни способности, ни особого приёма, но этого и не нужно.
Второй захват я тоже вижу. Убираю локоть, ухожу с линии захвата… Точнее, ушел бы, если бы был быстрее — пальцы Оскара смыкаются на моём запястье раньше, чем я успеваю увернуться. Пока это ещё обычная сила, без классового навыка.
Затем предплечье мужчины будто наливается металлом, давление распределяется по всей ладони. Анализ паникует. Меня забрасывает — у обычного человека не может быть такой силы! Но Оскар и не обычен, он — исследователь, я просто раньше не сражался с такими, как он. Наверное, это и есть знаменитая «Мёртвая хватка». Навык задействует и насыщает маной мышцы руки, и из такого захвата нельзя вывернуться. Обычно он используется для удержания оружия, плюс еще и удары усиливает.
Вот она, настоящая разница характеристик. Будь у меня всё время этого мира, будь я техничен до божественного уровня, все равно никак не смог бы вырваться.
Оскар дёргает меня к себе. Левая рука цепляет ворот камзола, и освободиться уже невозможно, разве что отрезать ткань. Я инстинктивно пытаюсь вырваться, но не могу — будто железные тиски пытаюсь разжать пальцами из тёплого воска.
Потом я давлю инстинктивное желание цепляться за сжатые пальцы и поступаю так, как подсказывает опыт: бью ребром ладони по локтевому сгибу, наступаю на подъём стопы, вкручиваю предплечье в слабую сторону хвата, но мужчина даже не меняет выражения лица. Он заплыл жиром и потерял прежнюю скорость, но для моих четырех единиц Силы он по-прежнему недосягаемая вершина.
— Я предупреждал, — выдыхает он мне в лицо. — Сейчас ты спустишься вниз, скажешь своему кучеру, что ошибся дверью, и никогда больше не полезешь в дела моей семьи. А если попробуешь открыть рот, я объясню ещё раз. Понятнее.
Оскар разворачивается и швыряет меня в стену, не отпуская.
Я успеваю сгруппироваться и влететь в стену плечом, но и только. Доски под штукатуркой вздрагивают, по коридору проходит глухой треск, из-под потолка сыплется белая пыль. Удар выбивает воздух из лёгких. На миг темнеет в глазах, ноги перестают держать, однако хват на вороте не даёт упасть.
Делла кричит — не зовёт на помощь и не произносит имени, а просто орет высоким, сорванным голосом, когда Оскар тянется к моему горлу. Этого и удара о стену хватает. Снизу раздаётся треск выбитой двери.
Серебряный караульный появляется на площадке раньше, чем Оскар успевает ударить. Не слишком высокий (по сравнению с Оскаром) мужчина с узким лицом и подвижными тёмными глазами совсем не похож на гигантского Таррена Восса, но несмотря на разницу в размерах он не отступает.
Подошва караульного с хрустом вдавливает край ступени, полы сюртука остаются позади, а сам он уже оказывается рядом, двигаясь так быстро, будто его несет ураганным порывом ветра.
Усиленная перчатка перехватывает кулак Оскара в нескольких пальцах от моего горла. Вторая рука входит между нами, находит сжатый кулак и обхватывает его и сжимает сильнее. Судя по короткому стону Оскара, сила гвардейца в разы превосходит его собственную.
— Отпустите господина Корбина, отойдите к стене и лягте на пол! — произносит гвардеец быстро и отчётливо. — Лицом вниз, руки держите так, чтобы я их видел! Вы напали на человека, которого мне поручено охранять. Если подчинитесь сейчас, дальнейшего вреда я вам не причиню. Попытаетесь сопротивляться, мне придется применить силу.
Оскар отпускает мой камзол. Я шагаю назад и только потом сгибаюсь, пытаясь вдохнуть. Плечо горит, во рту появляется металлический привкус. Ничего, кажется, не сломано. Пострадал разве что камзол: ворот вытянут, верхняя пуговица висит на одной нитке.
Первая же мысль получается удивительно яркой. Если… то есть, когда выберусь из этой заварушки, куплю себе оружие и больше не выйду из дома без него. Клинок не сделал бы меня равным Полевому бойцу, зато какой-то урон я бы ему точно нанес.
Оскар медлит, разглядывая гвардейца. Я жду, что запоздалый страх вытеснит ярость, но вместо этого мужчина срывается окончательно. Наверное, признать свою ошибку сейчас означает признать и страх Деллы, и моё право увезти её, и собственное нападение.
— Он ворвался в мой дом и оскорбил мою семью! — Оскар вырывает свои руки из захвата, отступает на полшага, но не опускается. — Я лишь выставлял его за дверь! Ты служишь Даллосам, вот и выведи своего мальчишку, пока он не разрушил чужую жизнь! Я не позволю каким-то богачам забрать мою дочь!
— Ваши объяснения вы изложите городской страже, — спокойно говорит гвардеец. — Сейчас вы выполните мой приказ и ляжете на пол. Это последнее предупреждение.
Длинная реплика даёт Оскару время решить, что он будет делать. И тот снова выбирает атаку.
Воздух вокруг мужчины на миг словно становится плотнее. «Напор». Очередной классовый навык Оскара.
Полевой боец бросается вперёд с неожиданной для расплывшейся фигуры скоростью. Он низко выставил плечо и пытается снести гвардейца к перилам. Возможно, в прошлом он так таранил тварей за Аркой.
Караульный мог уйти. Вместо этого он встречает Оскара, принимает плечо на предплечье и смещается ровно настолько, чтобы основной удар прошёл мимо.
Доски под ногами стонут. Оскар разворачивает бедро, коротко бьёт локтем в голову. Гвардеец отклоняется на несколько пальцев, пропускает локоть перед лицом и отвечает основанием ладони в рёбра. Звук получается такой, словно ударили по пустой бочке. Оскар кряхтит, но держится, хватает противника за сюртук и пытается впечатать в стойку перил.
Следующие несколько секунд выглядят настоящим боем. Оскар силён. Он не машет руками, как пьяница у трактира, а давит коротко, прячет голову за плечом и использует тесноту коридора. Вот только без тренировок он потерял форму: живот мешает глубоко довернуть корпус, дыхание становится шумным уже после пятого обмена ударами, ноги запаздывают. При очередном ударе кулак пролетает мимо моего гвардейца и входит в дверной косяк. Дерево трескается, щепа летит на пол. Другой почти достигает живота гвардейца. Почти. Караульный встречает запястье серебристой защитной накладкой, меняет угол и заставляет удар скользнуть вдоль пластины. В его движениях нет ни одного лишнего усилия. Оскар после долгого перерыва вспоминает, как сражался раньше. Мой человек сражаться и не прекращал.
Оскар снова идёт вперёд, решив задавить противника массой. Караульный позволяет ему набрать скорость, но в самый последний момент левая перчатка ложится на предплечье, правая рука — под плечо. Короткий шаг, поворот бёдер — и караульный швыряет человека в стену.
Оскар всем телом входит во внутреннюю перегородку. Штукатурка взрывается белым облаком. Доски лопаются и трещат, из соседней комнаты доносится звон и грохот, и мужчина исчезает в неровном проломе. На пол коридора падает деревянная рейка длиной в руку.
На этом бой мог закончиться, но Оскар выбирается из пыльной дыры: весь в извести, с рассечённой бровью и куском ткани, свисающим с плеча. Он делает обманный шаг к окну, резко меняет направление и бросается к лестнице. На этот раз намного быстрее, чем двигался, пытаясь схватить меня.
Караульный успевает с запасом. Он тоже рвется вперед, оказывается сбоку от Оскара и бьёт носком под опорное колено, ловит падающее тело. Предплечье ложится поперёк шеи Полевого бойца, вторая рука запирает захват.
Оскар пытается подняться, берет с пола доску, почти распрямляет ноги. Гвардеец чуть меняет положение локтя, затем коротко бьёт под основание черепа — без замаха и видимого усилия, но точно использует какой-то навык, потому что через несколько секунд пальцы Оскара разжимаются, доска падает, тяжёлое тело обмякает.
Вся схватка занимает меньше тридцати секунд.
Караульный опускает Оскара на бок, проверяет дыхание, касается пальцами шеи и только после этого достаёт из-за пояса узкий ремень. Руки Полевого бойца оказываются стянуты за спиной, отдельная петля охватывает локти. Даже потеряв сознание, Оскар выглядит огромным рядом с гвардейцем, но размер ему не помог.
— Жив, — сообщает гвардеец, не дожидаясь вопроса. — Но в сознание вернётся не скоро.
— Вы тоже Полевой боец? — спрашиваю я, всё ещё восстанавливая дыхание.
— Верно. Кейл Вард, Полевой боец четвёртого уровня.
Я выпрямляюсь, опираясь ладонью о целую часть стены. Плечо отзывается тупой болью, дыхание понемногу восстанавливается.
Делла стоит возле двери своей комнаты. Руки опущены, лицо неподвижно. Она не пытается устроить истерику (хотя и такое я бы понял), и смотрит не на разрушенную стену и не на меня, а на Оскара. Мужчина, пугавший ее до ужаса, лежит в белой пыли со связанными руками и не может даже повернуть голову.
Сперва девушка медленно выдыхает, плечи опускаются. На лице нет радости, страха или жалости. Только растерянность человека, который много лет считал грозу частью устройства мира, а потом увидел, как кто-то взял и остановил молнию рукой.
— Сейчас мне нужно вызвать городскую стражу и людей Даллосов, — говорит караульный. — До их прибытия вы можете остаться здесь, спуститься к карете или остаться где-нибудь в доме. Решать вам.
Девушка переводит взгляд на меня, словно ждёт распоряжения. Я едва не отдаю его автоматически. Увести ее вниз, посадить в карету. Поступить, как Тактик, для которого важно защитить человека. Только Делла четыре года жила рядом с мужчиной, решавшим за неё, что считать нормальным, как реагировать на домогательства и на подарки. Начинать спасение с нового приказа будет довольно паршиво.
— Можешь спуститься в карету, остаться рядом со мной или подождать здесь, пока приедет стража, — говорю я. — Оскар не встанет и не подойдёт к тебе в любом случае. Если не хочешь сейчас видеть его, мы уйдём вниз. Если хочешь убедиться, что его действительно заберут, останемся.
— Вниз, — после долгой паузы произносит Делла.
Спускаемся на кухню. Девушка неожиданно предлагает сделать нам чай. Не отказываюсь — видимо, ей нужно чем-то занять руки.
Караульный просит рассказать, что именно произошло. Я кратко описываю нападение, предшествующий разговор и найденное в доме.
— Этого достаточно, чтобы правомерно удерживать его за нападение на наследника Дома до передачи городской страже, — кивает караульный. — Сейчас важно сохранить дом в нынешнем виде. Я позабочусь, чтобы кучер добежал до поста на соседней улице. Я останусь с задержанным. Когда прибудет патруль, один человек примет Оскара, второй останется у входа до распоряжения дознавателя. Вы с госпожой Деллой… — он на секунду сбивается и добавляет чуть иным тоном. — Не в моем праве отдавать вам распоряжения, но я думаю, вам лучше уехать в безопасное место. И я бы не рекомендовал везти её в одной карете с Оскаром, даже если он будет связан.
Я вовремя вспоминаю дело Варрена. Тогда отец сначала велел своим людям осмотреть комнаты, изъять книги, а уже после передавал людей городской страже. Если сейчас просто увезти Оскара, через час сюда может войти мать Деллы, сосед или знакомый со складов. Футляр с браслетом может исчезнуть, защёлку могут починить. Возможно, в доме есть письма, записи расходов или другие вещи, которых я не заметил за десять минут. Их должен искать Наблюдатель, а не подросток с Анализом.
— Мать Деллы скоро вернётся, — говорю я. — Мы не знаем, закрывала она глаза или действительно ничего не понимала. Попросите патрульного остановить её у двери и объяснить, что дом временно закрыт после нападения. Отец пришлёт Наблюдателя и договорится с городским дознавателем.
— Разумно, — соглашается Вард. — Добавлю ещё одно: ваши наблюдения запишите сами, но не обсуждайте их с соседями и с девушкой. Чем меньше чужих наблюдений окажется в её рассказе, тем труднее потом будет обвинить её в повторении подсказанной истории. Я видел нападение на вас и слышал конец разговора. Это укажу отдельно. А теперь спускайтесь, господин Даллос.
Я благодарю его, затем спрашиваю Деллу, хочет ли она остаться дома, или уехать. Не решаю за нее (хотя поместье Даллосов кажется самым безопасным). Называю лицей, где можно обратиться к старшей наставнице и лекарю; наш дом, где будут Мира, охрана и отдельная комната; затем спрашиваю, есть ли родственница или знакомая семья, которой Делла доверяет больше. Она слушает, но выбирает не сразу.
— К вам, если можно. В лицее все станут… станут смотреть, а родственники позовут маму, наверное… Я не хочу сейчас с ней разговаривать. Я вообще не знаю, что ей скажу…
К чаю мы так и не притрагиваемся.
Кучер уже убежал к посту, выслушав короткое распоряжение Варда. Мы ждём его в карете с открытой дверцей. Внутри девушка выбирает дальний угол, укрывает колени лежащим на сиденье пледом и молчит. Я не пытаюсь разговорить ее, думаю, ей сейчас куда комфортнее побыть в тишине.
Городской патруль прибывает быстро. Двое стражников входят в дом, ещё один остаётся у крыльца. Через некоторое время Оскара выносят на жёстких носилках, уже пришедшего в себя, но с ремнями на руках и ногах. Он поворачивает голову к карете, успевает увидеть Деллу за стеклом и открывает рот. Кейл Вард говорит что-то вполголоса, после чего один из стражников закрывает створку патрульной повозки. Ни оправдания, ни угрозы до нас не долетают. У входа остаётся постовой, а Вард передаёт старшему краткое письменное свидетельство и возвращается на заднюю площадку нашего экипажа.
Дом закрывают. Мать Деллы туда не войдёт до появления дознавателя и людей отца.
— У нас ты сможешь оставаться столько, сколько потребуется, — говорю тихо. — Только сразу скажу: я не могу обещать, что всё останется между нами. О происходившем придётся рассказать моим родителям, Наблюдателю и городскому дознавателю, иначе мы не сумеем защитить тебя и доказать вину Оскара. Но я буду заранее говорить, кто узнает и зачем.
Делла кивает, не поднимая головы. Карета выходит на широкую улицу. Колёса ровно стучат по стыкам мостовой, за окном проносятся вывески, телеги и прохожие, занятые обычным вечером. Девушка несколько раз открывает рот, но решается заговорить только на следующем повороте.
— Почему он оказался таким слабым? — спрашивает она. — Я столько лет думала, что с ним ничего нельзя сделать… А ваш человек пришёл и за несколько секунд положил его на пол. Оскар даже стену сломал, но всё равно ничего не смог. Получается, его всегда можно было остановить. Почему тогда никто раньше не остановил?
В её мире Оскар не был просто сильным мужчиной. Он был стихийным бедствием, неотвратимым и неостановимым. Теперь Его Неотвратимость лежал связанным в патрульной повозке.
— Он не слабый, — отвечаю я после короткой паузы. — Оскар — взрослый Полевой боец. Просто всегда есть люди сильнее, так уж устроен мир. То, что один профессионал победил другого быстро, не означает, что ты могла сделать то же самое. Ты была ребёнком рядом со взрослым. И остановить его могли другие взрослые. Не ты.
Делла долго разглаживает большим пальцем складку на пледе, а потом всё-таки произносит:
— Я могла рассказать раньше… Не маме, потому что она… Нет, если бы я объяснила нормально, она, может быть, поняла бы. А теперь Оскара сядет в тюрьму, мама меня возненавидит, соседи всё узнают, а наш дом будут осматривать чужие люди. Я сама привела тебя туда. Ты из-за меня пострадал, стена сломана, семья разрушена. Наверное, если бы я просто потерпела ещё немного, ничего этого не случилось бы…
Вот здесь нельзя дать словам укорениться. Не спорить с каждым последствием и не обещать, что мать обязательно всё поймёт: я понятия не имею, как она поступит. Нужно отделить действия Деллы от действий Оскара раньше, чем страх снова свяжет их в одно.
— Посмотри на меня, пожалуйста.
Девушка нехотя поднимает красные глаза. Убедившись, что все внимание на мне, продолжаю:
— Ты не разрушила семью и ты не заставила Оскара нападать на меня. Ты лишь попросила меня зайти, потому что тебе была нужна помощь. И она правда была нужна. Я сам решил обвинить его в лицо, слышишь? Это было моё решение. Однако Оскар сам решил напасть на меня, он сам решил приставать к тебе раньше. Вот это — его вина.
В глазах девушки стоят слёзы. Голос дрожит.
— А если мама скажет, что я всё придумала? Она любит его. Он приносит деньги, помогает в лечебнице, всем рассказывает, какая я умная… Иногда он действительно добрый. Мы иногда могли нормально ужинать, он учил меня чинить застёжки, однажды всю ночь искал кошку соседки…
— Хорошие поступки не отменяют плохих, — пожимаю плечами. — Человек может искать кошку, оплачивать лицей и всё равно делать то, что ему запрещают. Я верю тому, что увидел, твоим словам и тому, как он повёл себя, когда услышал отказ. Если мать не поверит сразу, это будет её ошибка и её ответственность. Тебе не нужно сегодня убеждать её, не нужно защищать Оскара. Достаточно знать две вещи: ты говорила «не надо», а он продолжал. Вот в этом он виноват.
Она снова смотрит в окно. Дыхание понемногу выравнивается. Я не спрашиваю, что именно Оскар делал, как часто и когда всё началось. Эти сведения понадобятся дознавателю, но сейчас подробности удовлетворили бы только моё желание заполнить пустоты и разбередили бы незажившие раны девушки.
— Ты сердишься, что я не сказала сразу? — спрашивает девушка через несколько минут. — В карете ты всё время задавал вопросы, а я отвечала «не знаю». Даже дома я водила тебя по комнатам и надеялась, что ты сам догадаешься. Но это ведь глупо.
— Я сержусь исключительно на Оскара. На тебя — нет. Ты показала столько, сколько сумела, и этого хватило. Но в следующий раз, когда просишь меня войти в дом, желательно всё-таки начать с того, что внутри живёт Полевой боец.
Уголок её рта дёргается. До улыбки не доходит, однако напряжение слабеет. Делла вытирает щёку краем пледа.
Во дворе нас встречают двое караульных. Вард коротко объясняет им об атаке и о предшествующих ей событиях, о том, что задержанный передан городской страже, а дом находится под охраной постового. Один человек тут же уходит к кабинету отца.
Я предлагаю Делле руку, затем вовремя останавливаюсь и спрашиваю, нужна ли помощь. Она смотрит на ладонь, качает головой и спускается сама.
Навестить отца хочется как можно быстрее. Он за пару минут превратит нападение, обрывки фраз и несколько странных предметов в законное дело, от которого Оскар не откупится доброй репутацией (если такая у него есть, конечно). Но посреди двора стоит Делла. Девушку нужно как-то успокоить, утешить, дать ей безопасное место. В общем, сделать все то, в чем я топорен и практически ничего не смыслю.
Мать я нахожу в малой гостиной. Одного взгляда хватает, чтобы увидеть вытянутый ворот моего камзола, серую пыль на плече и Деллу, сидящую на самом краю дивана. Мира тратит пару минут на беседу со мной
— Я поняла, — произносит она, когда я заканчиваю. — Сейчас тебе лучше пойти к отцу, а потом показать плечо целителю. Всё остальное оставь мне.
Мама велит слуге закрыть дверь, принести воды и найти для Деллы тёплую накидку.
Затем Мира обращается к Делле. Голос у Миры мягкий, ласковый.
— Делла, я верю тебе. Сейчас ты можешь выбрать комнату, поесть, умыться в ванной или просто посидеть там, где никто не станет входить без стука. Если захочешь, рядом останусь я или служанка. Если предпочтёшь побыть одна, у двери будет женщина из домашней охраны, но внутрь она не войдёт. Твоей матери сообщат о случившемся после того, как дом осмотрят, и встречаться с ней сегодня тебя никто не заставит. Помни главное — ты остаёшься в безопасности.
Делла слушает, вцепившись пальцами в край накидки. Затем мать спрашивает разрешения пересесть рядом. Девушка после короткого колебания кивает.
Мира устраивается на другом краю дивана, не сокращая расстояние больше необходимого. Говорит уже тише: спрашивает не о доме и не об Оскаре, а о том, холодно ли Делле, не тошнит ли её после дороги и хочет ли она, чтобы принесли какую-нибудь привычную еду. Вопросы простые, с понятными ответами. Постепенно пальцы девушки разжимают ткань. Когда входит служанка с водой, Мира сама принимает поднос.
Мне остаётся признать очевидное. Я способен заметить угрозу, выбрать выход из ситуации, распределить людей в состязании. Но рядом с перепуганной девушкой всё это лишь пыль. Успокаивать я точно не умею.
Я бесшумно выхожу из гостиной, поправляю камзол и иду к кабинету Эдвина.
У кабинета никого нет, поэтому на этот раз, не беспокоя Марсдена, стучу сам. Из-за двери доносится негромкое «войдите», и я тяну на себя золоченую ручку.
За время моего отсутствия бумаг на столе стало больше. Раскрытые ведомости заняли половину столешницы и узкий столик под окном. Несколько листов пришпилены к настенной карте. Взгляд выхватывает названия мастерских, какие-то даты поставок, суммы. На краю стола стоит чашка, чай в которой уже подернулся тусклой тонкой плёнкой. Тяжёлые шторы наполовину задёрнуты. Отец сидит ровно, но под глазами залегли серые мешки, волосы растрепаны. Вид такой, будто он неделю не спал, хотя виделись утром и тогда казалось, что он в порядке.
При моём появлении Эдвин вздыхает.
— После разговора переоденусь, — пожимаю плечами. — Сейчас вот к тебе спешил, поделиться новостями.
— Да, караульный уже передал, что на тебя напали. Ты как, в порядке?
— Да. Плечо ушиб, но и только.
Эдвин кивает и указывает на кресло напротив:
— Как я понимаю, если бы все прошло хорошо, ты бы ко мне не пришел. Рассказывай.
Я сажусь и коротко говорю о поездке. Говорю, что моя одногруппница, пригласила меня домой, но не сумела сразу объяснить зачем. Там выяснил, что её отчим годами приставал к ней, покупал подарки после каждого случая и приучил считать происходящее нормальным. Потом вернулся Оскар. Бывший исследователь, Полевой боец, в прошлом ходил за Арку, работал в какой-то бригаде. Вероятно, сохранил связи среди исследователей, перевозчиков или людей Арочного квартала, где работает сейчас. Услышав, что Делла уедет, а я обращусь к страже, он попытался заставить меня замолчать. Вард видел нападение и задержал его. Городской патруль принял Оскара, дом пока закрыт.
— Отец, мне нужен Наблюдатель, — заканчиваю я. — Желательно сегодня. Пусть осмотрит дом раньше, чем туда пустят мать Деллы. Думаю, он может найти все улики, которые подтвердят слова девушки. Если Оскар сохранил связи, он попробует представить случившееся семейной ссорой, а меня — избалованным мальчишкой, который ворвался в чужой дом и оскорблял хозяина. Делле понадобится помощь, чтобы доказать свою правоту.
Отец кладёт письмо поверх остальных и несколько секунд смотрит на меня. Не на испачканный известковой пылью камзол и не на плечо — в глаза. Возможно, Мира после такого рассказа защебетала бы, закидала кучей вопросов, потом велела бы не беспокоиться и пообещала, что всё устроит. Но Эдвин не Мира. Отца слова о перепуганной девушке не разжалобили. Он не безэмоциональное бревно, он способен сочувствовать, но сейчас, вероятно, не тот случай.
— Давай я перечислю, чем занимаюсь для тебя в последние недели, — наконец произносит он спокойно. — Я открыл тебе учебный архив, а когда его оказалось мало — дал доступ к части закрытого собрания Дома с важной информацией по двенадцатому миру. Нашёл тебе учебного голема, за стоимость которого можно снарядить небольшую исследовательскую группу. Для твоего бюллетеня предоставил типографию. После истории с Варреном привёз независимых целителей, которые проверили твои каналы и занял исследователей Холтом. Ничего не забыл?
Если и забыл, напоминать не стоит.
— Нет.
— Хорошо. Это к тому, что у меня складывается впечатление, будто я не глава Дома, а твой личный секретарь. Или сказочный волшебник, который щёлкает пальцами — и появляются деньги, люди, открывается нужная дверь, а неприятный человек оказывается в тюрьме. Теперь ты просишь задействовать ресурсы Дома ради незнакомой мне девчонки. Наши Наблюдатели и Разведчики так зашиваются. Один ведёт связанных с Холтом людей, второй проверяет его переписку, третий находится в Арочном квартале и не может уйти даже на час, потому что окно, потому что экспедиции. Объясни, почему я должен идти тебе навстречу и отвлекать людей от важных дел.
Я уже открываю рот, чтобы сказать: «Потому что Делле нужна помощь», — и останавливаюсь. Для Миры этого хватило бы, но не для отца. Дом Даллосов не может отправлять дорогого специалиста в каждый дом, где взрослый обижает ребёнка.
Мне нужны другие доводы, которые отец признает достаточным. Нет, если я буду настаивать, он пойдет навстречу. Но меня не отпускает ощущение, что происходящее — очередной урок.
— Во-первых, Оскар напал на меня, — начинаю после раздумья. — Причем при этом применил классовый навык. Вард видел конец разговора и атаку, Делла слышала угрозы целиком. Наблюдатель осмотрит дом, повреждения и вещи до того, как их изменят. Получится, что кроме слов Деллы и свидетельства нашего гвардейца у нас будет заключение специалиста. Вместе они сметут защиту Оскара, если тот попробует назвать нападение самообороной или попытается обвинить меня во вторжении, порче дома или похищении девушки.
Защищать наследника и его репутацию — интерес Даллосов, а не благотворительность, поэтому Эдвин медленно кивает.
— Ладно. Это я могу понять. Если это «во-первых», есть и «во-вторых»?
Киваю. Теперь нужно подать тот же аргумент, что и в начале, но под совершенно другим углом.
— Есть. Во-вторых, одного из бойцов, которые будут выступать со мной на лицейских показах, насиловал или пытался изнасиловать отчим. Делла входит в мою пятёрку. Она быстрая, умеет работать на местности и уже притёрлась к остальным. Если Оскара отпустят, если её заставят вернуться домой, бойца у меня не будет, потому что Делла будет совершенно не в состоянии участвовать, даже если Оскар оставит то, что он делал. Мне придётся искать замену, заново распределять роли и тратить время на сигналы и взаимное доверие. До показов времени мало. Выгоднее сразу решить проблему, посадив её отчима. Причём за дело, заметь. Я не прошу подбросить ему зелье, надавить на судью и не прибегаю к тебе, чтобы замять какое-то мое преступление.
Отец тихо хмыкает.
— Что? Ты просил довод, я предоставил тебе его.
Эдвин кладёт перо, подтягивает к себе чистый лист и быстро пишет несколько строк. Потом перечитывает написанное, добавляет имя Кейла Варда, ставит короткую подпись и со стуком прижимает к бумаге личную печать. В тишине кабинета сухой щелчок звучит почти как тот самый сказочный щелчок пальцев, о котором он говорил.
— Наблюдатель прибудет в дом Оскара в течение часа, — говорит отец. — Он будет работать вместе с городским дознавателем. В первую очередь зафиксирует следы нападения, а потом уже вещи Деллы и доступ в её комнату. Переписку, старые записи и связи Оскара проверит только в пределах разрешения дознавателя. Мать девушки опросят отдельно. Если попытается войти или что-нибудь забрать, её остановят, но задерживать без оснований не станут. Саму Деллу сегодня подробно расспрашивать не будут. Думаю, уже к вечеру Мира найдёт лекаря-женщину, который осмотрит и выслушает девушку и объяснит ей порядок разбирательства до беседы со стражей. Этого достаточно?
— Да. Спасибо.
Эдвин звонит в маленький колокольчик. Дверь открывается пару минут спустя, на пороге появляется слуга. Отец передаёт ему сложенный лист и кратко велит отправить распоряжение Наблюдателю и связаться с начальником городского дознания. Слуга кивает, убирает письмо во внутренний карман и исчезает. Весь разговор занимает меньше минуты.
— В следующий раз с делом такого размера обращайся к Марсдену, — говорит отец. — Он знает, что делать.
— Разве он не отправит меня к тебе за разрешением?
— Если потребуется снять Наблюдателя с важного дела — отправит. Но если дело будет менее важным: вызвать поверенного, устроить свидетеля и договориться со стражей, он сделает все сам, а мне принесёт решение на подпись. Корбин, тебе пора обзаводиться своими людьми и учиться решать проблемы собственными силами. Не обязательно сразу нанимать Наблюдателя, но у тебя уже есть Томас, личный лакей, кстати, который слоняется по коридорам дома практически без дела. У тебя есть связи в лицее, караульные, служители нашего архива. Учись понимать, кто на что способен, и договариваться с ними. А если проблема столь мелкая, как этот случай, — а он мелкий, поверь мне, — сперва обращайся к Марсдену. Я понимаю, почему сегодня ты перестраховался и пришёл ко мне. На тебя напали, рядом напуганная девушка, ты не знаешь городского порядка. В первый раз это разумно, я понимаю. Но не доводи дело до привычки.
Слова «мелкий случай» меня слегка царапают. Внизу сидит Делла, для которой сегодняшнее утро разделило жизнь на «до» и «после». Оскар связан, её мать наверное ещё ничего не знает, а чужие люди скоро войдут в дом, будут трогать и осматривать ее вещи. Для неё крупнее дела сейчас не существует. Но отец говорит о другом.
Эдвин видит, что я задумался, и растягивает губы в искусственной улыбке.
— Хочешь увидеть крупную проблему? — Эдвин разворачивает к себе верхнюю ведомость. — Твой бюллетень предсказал рост цен на обработанные составляющие. Три мастерские приостановили закупки у Касселей, страховщики подняли требования, а касселевский счетовод попросил раскрыть источники. Я решил проверить, почему одна строка их встревожила, и не пожалел. За четыре месяца городская палата приняла девять партий стабилизирующих пластин для накопителей. Образцы выдержали испытания, но изделия из трёх последних поставок начали терять проводимость после установки. Один попросту перестал работать, второй сжёг управляющий контур.
Отец переворачивает один лист, и я замечаю схему из девяти прямоугольников. Возле трёх стоят чёрные кресты. От каждого тянутся линии к разным мастерским, перевозчикам и складам. Только в самом конце все линии сходятся у одной фамилии.
— Виноваты Кассели?
— Возможно. А возможно, кто-то подставляет Касселей. Пластины изготовили три мастерские. Сырьё пришло через двух поставщиков, грузы везли четыре конторы, проверяли их разные мастера. Печати подлинные, образцы исправны. Для подмены после проверки нужно знать расписание, иметь доступ к складам и человека внутри палаты.
Вот почему отец выглядит неважно. Он с самого утра работает, удерживая в голове поставки, десятки людей и пытается найти неизвестного противника
— Я не могу обвинить Касселей: они могут предъявить хорошие образцы, уволить приказчика или потребовать денежного возмещения за ущерб репутации. Не могу и молчать: если накопитель сгорит, и выяснится, что Даллосы знали о проблеме, могут быть последствия. Могу просто заменить пластины, но виновник поймёт, что его действия заметили. Поэтому один человек ищет связь между перевозчиками, второй покупает долги складского товарищества ради доступа к книгам, третий везёт неисправную пластину независимому мастеру. Морланды готовят закрытую проверку, Вейры должны изменить очередь грузов, а мне до утра нужно решить, предупреждать ли Арочное управление, куда ушли несколько пластин, или вывести их накопитель под видом обслуживания и вернуть нормальный. Через восемнадцать дней приезжает заместитель главы коронной комиссии по арочному снабжению. Потом мне ехать в Ардеваль и выступать на закрытом заседании, где распределят пятилетние разрешения. Если у меня на тот момент будут доказательства виновности Касселей, они потеряют исключительный договор, а город получит независимую палату. Именно этого я и добиваюсь. Но если я буду выступать, имея только подозрения, Эдвин Даллос может прослыть Домом, который использует бюллетень сына против конкурентов. Если ничего не сделаю и случится авария, это сочтут соучастием.
Отец кладёт ладонь на письма. Пальцы слегка дрожат от усталости. Возле локтя стоит пузырёк с бодрящим составом. Значит, он снова собирается работать ночью?
— Вот какие у меня проблемы, — заканчивает Эдвин. — А ты пришел после стычки с бывшим исследователем… — отец осекается, пару мгновений молчит, а потом перебивает себя же. — Нет, не так. Я не буду обесценивать твои проблемы. То, что ты пришел с этим, важно, безусловно. Но пойми и меня. Твой визит спокойствия мне не добавил и отнял время, которое я мог бы потратить на подготовку решения проблемы.
— Понял. О действительно важном я буду сообщать тебе сам. Остальное постараюсь решать своими силами или через Марсдена.
— Хорошо.
Я снова киваю, поднимаюсь, но у двери оглядываюсь. Эдвин снова взял перо. Отец выглядит очень уставшим.
Я выхожу и тихо закрываю дверь.
Теперь я уверен, что проблема Деллы разрешится максимально благоприятно. Наблюдатель сохранит следы, Мира позаботится о девушке, а дознаватель не позволит знакомым Оскара превратить преступника в пострадавшего. Что касается следующих проблем — постараюсь решать их без визитов к отцу. Он прав: его дела куда крупнее и важнее. И если однажды я действительно собираюсь занять его место, пора учиться не только приносить ему задачи, но и временами помогать.
А теперь, пожалуй, в тренировочный зал. Хорн должен прийти минут через десять-двадцать. С големом после сегодняшнего я вряд ли позанимаюсь, но есть еще и жезлы.
После разговора с отцом добираюсь до комнаты.
Снимать камзол приходится медленно. Левый рукав цепляется за ушибленное плечо, подкладка на спине покрыта серой пылью, а боковой шов возле кармана разошёлся на добрых две ладони. И в таком виде я ехал по городу.?
Переодеваюсь в свободные тренировочные штаны, мягкую рубаху и короткую куртку без жёсткого воротника, после чего звоню в колокольчик, вызывая Томаса.
Лакей появляется спустя пару минут, принимает камзол.
— Починить можно, господин Корбин, — кивает он уверенно. — Здесь придётся заменить часть подкладки, укрепить шов изнутри и заново посадить рукав, потому что ткань потянуло от плеча. К завтрашнему утру не обещаю, но послезавтра камзол будет выглядеть прилично. А пока принесу и повешу в ваш шкаф новый.
Спешу в тренировочный зал. Пусть Хорн меня уже гонял сегодня в лицее, тренировки никто не отменял.
Зал встречает меня пустотой и темнотой. За окнами темнеет сумрачное небо.
Зажигаю магические светильники, сажусь на скамью у стены и готовлюсь ждать. Плечо в покое почти не болит, зато стоит отвести руку назад или опереться локтем о колено, как под кожей разливается тупое тепло. Не смертельно. Даже не особенно страшно. Ушиб да ушиб.
Хорн появляется через четверть часа. Наставник входит быстрым шагом, на ходу расстёгивая верхнюю застёжку камзола, видит меня и останавливается. Взгляд его проходит по тренировочной одежде, задерживается на левой руке и поднимается к лицу.
— Что-то случилось? Если не ошибаюсь, в лицее я оставлял тебя целым. Твои одногруппники решили отыграться после занятия?
Я кратко рассказываю о Делле и ее отчиме. Подробности расследования Хорна не касаются, поэтому весь рассказ занимает меньше минуты.
С каждым предложением лицо наставника становится мрачнее. Он задает череду вопросов по ситуации, включая то, кто где стоял, после чего командует:
— А ну-ка расстегни рубаху и сядь ровно.
Хорн ощупывает плечо от основания шеи до верхней части руки, надавливает на ключицу, проверяет рёбра и заставляет меня несколько раз отвести локоть назад, поднять его вверх и медленно повернуть кисть. Когда пальцы находят место, которым я приложился о стену, мышцы сами напрягаются. Наставник повторяет нажатие, теперь слабее, следит за моей реакцией и только после этого отпускает.
— Обычный ушиб. Сустав вроде цел, и трещины не чувствую. Синяк расползётся, но это ты переживёшь. Сегодня никаких мечей и големов. И! Прежде чем ты начнёшь объяснять, что всё закончилось хорошо, и настаивать, послушай-ка меня внимательно. Ты полез в драку со взрослым Полевым бойцом в тесном коридоре, без оружия и после полной лицейской тренировки. Причём не случайно оказался рядом, а намеренно довёл его до состояния, в котором он перестал соображать. Я хочу знать: зачем?
Наставник пытливо глядит на меня. Я не упоминал о произошедшем настолько полно, не рассказывал в полной мере, но Хорн все-таки понял, что это я привел ситуацию к нападению на меня. Так что не оскорбляю наставника всякими «я не это имел в виду» и «да не так все было». Говорю правду.
— Мне нужно было вывести его из себя. Я хотел, чтобы он проговорился при свидетеле, и при свидетеле же на меня напал. Без этого оставались только косвенные признаки и поведение Деллы, которые можно истолковать и неправильно.
— Цель, может, и разумная. Но способ — дрянь, — отрезает Хорн. — Если тебе требовался свидетель, следовало сначала поднять гвардейца наверх, оставить дверь открытой или придумать сигнал, после которого он вошёл бы к тебе немедленно. Если ты хотел разозлить подозреваемого, нужно было не позволять ему отделить тебя от лестницы, или хотя бы возле окна встать. Чтобы если он вдруг обезумел, ты мог попытаться сбежать, если вдруг что.
Возразить нечего. Я действительно продумал, как заставить Оскара сорваться, как вывести Деллу из дома, только между его срывом и вмешательством гвардейца оставалось несколько секунд, в которые Оскар мог и пришибить меня. На деле мог. Титул Даллоса не создает вокруг головы невидимый шлем и не наделяет меня неуязвимостью.
Хорн продолжает ронять спокойные, весомые слова:
— Положение наследника защищает тебя от человека, который думает о последствиях. Разъярённого противника оно не остановит, заруби себе на самоуверенности, пацан. Уже потом его могут повесить, посадить в каменоломни или отдать имущество твоей семье, но твоя сломанная шея от этого не срастётся. Целители умеют закрывать раны, останавливать кровь, вытягивать заражение и правильно соединять переломы. Хороший целитель спасёт раздробленную ногу, если кость ещё есть из чего собирать. Но перерубленную руку он обратно не пришьёт, раздавленный глаз не вырастит, а человеку с перебитой спиной не вернёт возможность двигать ногами. Я видел Полевого бойца третьего ранга, которого придавило воротами. Ему сохранили жизнь, выправили позвоночник и убрали боль, но ниже пояса он больше ничего не чувствовал. Другому искателю зверь откусил предплечье. Каналы зажили, обрубок не гнил, только новой кисти у него не появилось, сколько бы золота он не был готов занести лекарям. Советую навестить госпиталь и полюбоваться на тяжелых раненных. Отрезвляет, знаешь ли.
Хорн прав. После Арки, лекарств и недавнего возвращения в общую группу я незаметно для себя начинаю относиться к телу как к вещи, которую при необходимости починят. Добавить к этому гвардейца возле кареты, влияние отца и фамилию, открывающую двери, — и вот уже чужая ярость кажется управляемой опасностью. Неплохо я вжился в роль Даллоса, ага. Ещё немного — и начну искренне удивляться, почему прохожие не уступают дорогу наследнику.
— Понял, — говорю я. — В следующий раз буду аккуратнее.
— Лучше вообще не создавай этот «следующий раз». Ладно! — хлопает он в ладони. — Сегодня всё, что я могу предложить тебе — спокойная разминка, растяжка и общие упражнения без нагрузки на плечи.
— Есть ещё жезлы. Мне рекомендовали заниматься с ними.
Хорн чешет затылок и смотрит на оружейный шкаф.
— Жезл почти ничего не весит, отдачи у «Искры» тоже нет… Так уж и быть. Бери тренировочный и отрабатывай формирование заряда у медной пластины. А я пока покидаю ножи с левой руки, давно этим не занимался.
— Можно посражаться на жезлах друг против друга.
Хорн несколько секунд молча смотрит на меня.
— Сегодня ты уже выбрал себе противника, который превосходил тебя силой. Решил продолжить это безумие?
— Жезлы слабые. Для того они и тренировочные.
Наставник подходит к шкафу, снимает с полки продолговатую коробку с синей полосой и открывает крышку. Внутри, на выцветшем войлоке, лежит жезл из тёмного дерева. Медное навершие исцарапано, тусклый камень накопителя удерживают четыре жёстких зажима, а вдоль рукояти тянутся три простые рунные цепочки.
Хорн вынимает оружие, проводит ногтем по знакам.
— «Тренировочный» не означает «безопасный». Попадание в глаз останется попаданием в глаз, даже если заряд слабый. Сведённая разрядом нога может подвернуться, и человек ударится затылком о пол.
— Не для того ли вы здесь, чтобы подобного…
— Не перебивай, пожалуйста. Но сама мысль не худшая. Можем и заняться.
Из соседней коробки он достаёт второй жезл с такой же синей полосой и проверяет оба. Сначала берёт один левой рукой, встаёт напротив медной пластины. Тихий выдох, короткая подача маны между ударами сердца — три цепочки вспыхивают как единый узкий рисунок, без задержки, лишнего свечения и треска. Бледно-синяя искра ударяет в середину пластины с чистым медным звоном. Хорн меняет жезл и повторяет всё с той же незаметной точностью. Второй заряд ложится поверх первого, в ту же точку.
— Сражаемся до трёх чистых попаданий. Мощность минимальная… хотя и без вмешательства в рунную цепочку ты её и не изменишь. В голову, шею и пах всё равно не целься. Ближе двух шагов не сходимся. Использование жезла в настоящей свалке, где противнику можно ударить рукоятью в зубы, вывернуть кисть или воткнуть дерево под рёбра, пойдёт у нас нескоро. Сначала научись стрелять и двигаться одновременно.
Он достаёт из нижнего отделения шкафа два стёганых нагрудника с высокими воротниками. Мне оставляет более лёгкий, со шнуровкой на боку, свой надевает прямо поверх камзола. Затем отмеряет восемь шагов от меня и останавливается, держа жезл низко, вдоль левого бедра. Стойка выглядит расслабленной: колени чуть согнуты, плечи опущены, вес распределён ровно. Но я уже достаточно знаю Хорна, чтобы не принимать расслабленность за неподвижность. Он может начать движение в любую сторону. Подозреваю, он и лёжа на спине сумел бы подняться меньше чем за секунду.
— Стрелять буду левой. Правой у тебя вообще нет шансов: я сформирую все три заряда раньше, чем ты выпустишь первый. Хотя можем выбрать детский вариант и договориться о поочерёдных выстрелах. Что думаешь?
Я беру свой жезл правой рукой и встаю напротив. Когда поднимаю оружие, ушибленное плечо отзывается тупой болью, но сам жезл почти ничего не весит, а рука сохраняет подвижность.
— Стреляем когда захотим. У каждого по три выстрела?
Хорн отрицательно качает головой.
— Три попадания, а выстрелов — сколько сумеешь сделать. Промахнулся — заряжаешь снова. Заряд распался в жезле — тоже твоя проблема. Кончилась мана, споткнулся, упал, не смог подняться или заплакал — проиграл. Ограничить нас тремя попытками было бы тем же поочерёдным детским упражнением, только с дополнительными правилами. Что еще… До слова «готов» я не стреляю. После него ждать, пока ты соберёшься с мыслями, не стану тоже.
Я глубоко вдыхаю и ставлю Метку на себя, привычно охватывая вниманием собственное тело. А затем, поддавшись влиянию момента, пытаюсь одновременно закрепить вторую Метку на Хорне.
На мгновение получается. Я чувствую себя и в то же время вижу наставника с невозможной чёткостью: пальцы на жезле, ощущаю, как он распределил вес, чувствую цепкий взгляд на своем плече.
Но через мгновение внимание начинает дёргать между двумя точками. Я пробую удержать обе, но меня дезориентирует. Собственное тело начинает отдаляться, ощущения блекнут, а Метка на Хорне, наоборот, смыкается вокруг цели.
Срыва нет, однако и прорыва не происходит. Навык позволяет коротко коснуться двух целей, но полноценно удерживает только одну.
Что ж, сегодня мне важнее Хорн. Метку снимать не буду, ставить на себя — тоже. Лишние траты Фокуса.
— Я готов.
Я сразу схожу с исходной линии, не пытаясь одновременно поднять жезл. Всё внимание удерживает Метка.
Метка показывает многое. Я понимаю, что левая подошва Хорна сильнее прижимается к полу. Мягкость исчезает из кисти, пальцы стискивают жезл сильнее, медные линии на рукояти вспыхивают холодным росчерком.
Я вижу начало выстрела раньше, чем заряд срывается с навершия. Вижу — и всё равно не успеваю.
Хорн не ведёт жезлом следом за мной, как я в прошлой жизни водил прицелом на экране за движущимися болванками в стелялках. Он определяет, куда перенесётся мой вес, ещё по первому повороту ступни и стреляет не в меня, а в место, где я должен оказаться через мгновение.
Бледно-синий заряд ударяет в бок нагрудника. Стёганая ткань гасит большую часть разряда, но мышцы под рёбрами болезненно сводит, шаг сбивается, и только удачно поставленная нога не даёт мне растянуться на полу.
— Один, — спокойно произносит Хорн.
Он не пытается добить меня вторым зарядом в ту же секунду, но и не замирает, превращая поединок в череду отдельных упражнений. Смещается влево, сохраняет расстояние и вновь поднимает жезл, вынуждая одновременно следить за ним, восстанавливать дыхание и готовить ответный выстрел.
Зато манеру боя наставника я начал изучать. Левой рукой Хорн стреляет безупречно, однако перед подачей маны чуть сильнее стискивает рукоять. Без Метки это движение потерялось бы среди десятка других, но навык улавливает, как напрягаются пальцы.
В следующий раз нужно показать движение в одну сторону и сменить его в момент доворота корпуса. Проблема в том, что Хорн уже готовит второй заряд.
Я дергаю плечами вправо, переношу вес на носок и, едва Метка улавливает знакомое сжатие пальцев, резко перемещаюсь влево. Наставнику приходится довернуть кисть. На этот раз он не угадывает заранее, где я буду, только исправляется быстрее, чем я успеваю полностью уйти с линии.
Его заряд врезается в середину нагрудника. Грудные мышцы сжимаются, дыхание на миг пропадает, но поток маны я удерживаю.
Короткий выдох. Плечо свободно, насколько позволяет ушиб. Подача из резерва проходит через привычное сужение под ключицей, и три цепочки вспыхивают почти одновременно.
Хорн уже уходит с линии. Без Метки я выстрелил бы ему вслед, но теперь вижу, как от пола отрывается пятка, как поворачивается бедро и куда через мгновение приземлится его нога.
Бледно-синяя искра пересекает круг и встречает его у левого края нагрудника. Метка передаёт короткое напряжение под тканью; шаг наставника обрывается, нога замирает над полом и лишь затем опускается чуть в стороне от выбранной точки.
Хорн смотрит на меня внимательнее.
— Два — один. Ну ты напрягись, что ли, Корбин.
Ни удивления, ни похвалы в голосе не прозвучало. Даже система оказывается щедрее:
Наставник уже понимает, как именно я его прочитал. Он поднимает жезл выше, разворачивает левое плечо и меняет положение ног. Кончик оружия начинает неторопливо рыскать из стороны в сторону. Пальцы на рукояти то сжимаются, то расслабляются, подсовывая Метке ложные сигналы, а вес больше не задерживается ни на одной стопе. Тот же приём во второй раз не сработает.
Можно изобразить срыв каналов: подать заведомо слабый поток, позволить рунам вспыхнуть и погаснуть, а когда Хорн примет неудачу за настоящую и атакует, немедленно провести полноценный заряд. Только наставник знает о моей Проводимости, умеет видеть работу жезла и вовсе не обязан после чужой ошибки атаковать без ухищрений.
Куда лучше выглядит контрвыстрел. Не пытаться прочитать всего Хорна, а следить только за левой рукой и рунными цепочками. Я могу попробовать выстрелить в его плечо в миг, когда он начнет подавать ману. Попадание может свести его мышцы, что точно собьёт прицел.
Конечно, это если я окажусь чуть быстрее.
Метка сужает мир до четырёх вещей: его запястья, рун на жезле и едва заметного тепла, которое стекает по руке Хорна к рукояти. Ложные движения продолжаются: кончик жезла качается вправо, пальцы сжимаются — ничего, обманка. Левая ступня отступает, плечо напрягается — снова пусто. Затем Хорн разом напрягает пальцы. Я понимаю, что через мгновение руны загорятся синим.
И посылаю к жезлу собственную ману. На этот раз каналы почти не сопротивляются: короткая подача проходит чисто, вся цепочка зажигается сразу.
Но Хорн всё равно оказывается быстрее. Его заряд покидает жезл на ничтожную долю мгновения раньше. Голубая вспышка ударяет меня в грудь, сводит мышцы и заставляет отступить на шаг. Мой выстрел уже не остановить, он срывается с жезла и попадает точно в верхнюю часть нагрудника у левого плеча Хорна. Рука наставника дёргается от разряда именно так, как я рассчитывал; кончик жезла уходит в сторону. Достигни искра цели чуть раньше — его заряд прошёл бы мимо. Но я уже опоздал.
— Ну допустим, два три. Ты успел попасть, но я всё равно победил, — говорит Хорн с сухим удовлетворением наставника, чей ученик оправдал его ожидания. — Против большинства лицеистов это сработало бы. Они либо не заметили бы, что ты готовишь встречный заряд, либо заметили слишком поздно. Продолжаем?
Но продолжить мы не успеваем. В дверь тренировочного зала осторожно стучат.
— Кого там… Войдите! — недовольно бросает наставник.
Дверь приоткрывается, и на пороге появляется одна из младших горничных. Рядом с ней стоит Делла.
— Господин Корбин, госпожа Делла попросила проводить её к вам. Госпожа Мира разрешила гостье свободно перемещаться по дому.
Делла успела умыться и переодеться. Вместо лицейского камзола на ней простое тёмно-зелёное домашнее платье из хорошей шерсти — явно взятое из старого сундука Миры. Узкие манжеты выглядят немного старомодно, пояс пришлось затянуть сильнее обычного, а длинный подол девушка придерживает у ступеней. Волосы ещё не до конца высохли и собраны в свободную косу. Но держится девушка скованно, ей явно неловко находиться в огромном чужом доме.
— Приветствую, господин Хорн, — говорит Делла. Её взгляд проходит по залу и останавливается на големе. — А это что? Он настоящий?
— «Это», как вы выразились, учебная боевая машина, — отвечает Хорн, проследив за её взглядом. — Но сегодня, по определённым причинам, мы её трогать не будем.
Причина, по которой голема не трогают, ноет у меня под рубахой, ага.
Делла переводит взгляд с машины на нас, замечает жезлы и впервые после случившегося по-настоящему оживляется. В глазах появляется интерес, плечи чуть расправляются, а пальцы перестают без конца перебирать складку на платье.
— Можно войти?
Я ожидаю, что Хорн зарычит хотя бы для порядка, или станет играть роль мужика-цундере и дальше. Но наставник смотрит на Деллу, на горничную, снова на меня и снимает защитный воротник.
— Входите.
Горничная остаётся у двери. Делла входит, осторожно огибает край круга и останавливается возле скамьи.
— Позволите узнать, что вы делали?
— Проверяли, насколько я умел в бою на жезлах против наставника.
Она переводит взгляд на Хорна, затем снова на меня.
— И кто победил?
— Хорн. Три-два.
Глаза Деллы расширяются.
— Ты дважды в него попал⁈
Отвечать не хочется. Да и не требуется: Хорн снимает нагрудник, вешает его на край стойки и внимательно смотрит на девушку.
— Я видел вас сегодня в лицее. С тренировочными жезлами вы работать умеете?
— На общих занятиях занимались, — отвечает Делла и после короткой паузы добавляет уже увереннее: — Стреляю я неплохо. Во всяком случае, по мишеням обычно попадаю.
— Предлагаю проверить ваше «неплохо». Корбину сейчас полезнее оценить себя против лицеиста, а не против наставника. На контрасте, так сказать. Не желаете присоединиться?
Хорн протягивает Делле жезл рукоятью вперёд, но в круг её пока не пускает. Показывает на манекен у дальней стены и велит сначала выстрелить в медную пластину: если результат его устроит, можно будет переходить к поединку.
Делла ещё раз рассматривает оружие. Пальцы, до этого теребившие рукав, разжимаются, правая ладонь ложится на потёртое дерево. Она поворачивает жезл, находит большим пальцем нужную руну и подходит к отметке в пяти шагах от мишени.
Стойка у неё узнаваемо лицейская. Ступни расставлены как полагается, корпус чуть развёрнут, жезл поднят на уровень груди. Только локоть зажат, да плечо чуть поднимается вместе со вдохом.
Первая рунная цепочка вспыхивает сразу, за ней с небольшой задержкой загорается вторая, затем свет добирается до навершия. Бледно-синий заряд звонко бьёт в нижнюю половину пластины. Делла вздрагивает от звука, но оружие не роняет и даже не опускает. Смотрит на темный след среди старых подпалин, и уголки её губ понемногу приподнимаются.
— Локоть мягче, — замечает Хорн. — И дышите после выстрела. В остальном приемлемо. Не быстро, но чисто, и в мишень вы попали.
— Я давно не брала жезл, — отвечает Делла, наконец опуская руку. — На последних занятиях нас больше гоняли с клинками, а дома мне тренироваться негде. Думала, получится хуже.
— Перерыв заметен. Как и то, что прежде вы всё-таки занимались. Сейчас наденете защиту, и попробуем. Только подол подберите: не хватало ещё зацепиться каблуком за платье и споткнуться.
Наставник возвращается к шкафу за нагрудником, а горничная отходит от двери и помогает Делле убрать лишнюю ткань под пояс. Та сначала неловко придерживает платье сама, потом позволяет поправить складки и затянуть ремни защиты. Служанка спрашивает, удобно ли двигаться, просит сделать шаг в сторону и лишь после этого возвращается к стене. Значит, мать отправила её не только показать дорогу. Что ж, если бы я встретил сына и его однокурсницу в том виде, в каком мы сегодня явились домой, тоже оставил бы рядом кого-нибудь для присмотра.
Хорн разводит нас на восемь шагов и напоминает условия:
— До трёх чистых попаданий. В голову, шею и пах не целиться, ближе двух шагов не сходиться. После начала стреляете, когда будете готовы, очерединости нет. Если хотите остановиться, говорите сразу. Это относится к вам обоим, Даллос, нечего так внимательно разглядывать стену. Начинайте, когда будете готовы.
Делла становится у противоположного края круга и заранее поднимает жезл. После Хорна её намерения кажутся очевидными: оружие направлено мне в грудь, локоть хоть и опущен, но всё ещё напряжён, вес распределён поровну между ногами. Чтобы шагнуть, ей придётся сначала качнуться в выбранную сторону. Зато с подачей маны и проводимостью у неё всё в порядке: во время пробного выстрела руны загорались по очереди, однако ни одна не мигнула и не погасла.
— Только не поддавайся, ладно? — просит она, глядя поверх навершия.
Киваю и окончательно отпускаю Метку, до сих пор удерживавшую Хорна.
Фокуса осталось три единицы. Тратить ещё одну и спускаться ниже безопасной границы ради учебной схватки не хочу. Лучше посмотреть, чего стою без системных навыков. Сосредоточиться, правда, придётся как следует. Делла уже удивила меня на испытании с големами, и предполагать, будто теперь она любезно постоит под выстрелами, оснований нет.
Я объявляю, что готов. В ответ звучит негромкое «готова», и почти сразу по её жезлу пробегает свет.
Я жду первого шага, движения плеча, хотя бы глубокого вдоха. Ничего подобного Делла делать не собирается. Для выстрела ей не нужно двигаться: оружие поднято, большой палец уже на замыкающей руне. То, что секунду назад казалось недостатком стойки, позволяет ей начать без малейшей заминки. Лишь навершие опускается на ширину пальца, нацеливаясь точно в середину моего нагрудника.
Первая цепочка горит, загорается вторая. С Хорном я такого без Метки вообще бы не заметил. Здесь замечаю и резко ухожу в сторону, одновременно посылая ману в руку.
Делла успевает довернуть кисть. Заряд уже не бьёт в середину груди, зато цепляет бок. Под рёбрами сводит мышцы, нога невольно подгибается, а рука дёргается как раз тогда, когда мана доходит до жезла. Первая цепочка вспыхивает и тут же гаснет. Вместо ответного выстрела получается жалкое потрескивание жезла. Я выпрямляюсь, стараясь не морщиться, но Делла уже опускает оружие и тревожно косится на Хорна.
— Один — ноль, — объявляет наставник.
— Ты в порядке? — всё-таки спрашивает Делла и сразу поворачивается к нему: — Он в порядке? Я же не попала туда, куда нельзя? У него вроде как плечо…
— Попали в защищённый бок, всё в пределах правил. На больное плечо я смотрю, а вы лучше не отводите взгляда от противника! Бой продолжается!
Девушка торопливо возвращает жезл в прежнее положение, но я уже иду по дуге, и ей приходится поворачиваться за мной, переставляя ноги, удерживать прицел. Теперь я вижу ту небольшую задержку, на которую рассчитывал в начале: кисть доворачивается немного быстрее корпуса, затем Делла поправляет стойку, снова наводит оружие.
На очередном шаге выдыхаю и толкаю ману через энергоканалы. Поток энергии проходит под ключицей, свет добегает до навершия, заряд срывается с навершия.
Только вот Делла не медная тарелка. Увидев, как загораются руны, она отступает по диагонали назад и влево. Искра проходит возле её правого бока и рассыпается о стену.
Хорн сухо отмечает промах, а девушка, снова поднимая оружие, напоминает, что жалеть её не нужно. Даже немного досадно, потому что я как раз не жалел, а старался попасть.
Зато её движение запоминается. Делла не пытается уйти вперёд, сократить расстояние или сбить мне прицел ответным выстрелом. Отходит туда, где удобнее развернуться и снова нацелиться правой рукой. Не обязательно сделает так и в следующий раз, но проверить стоит.
Пока я выбираю момент, на её жезле вновь загораются руны. Слежу уже не только за навершием: вижу, как она переносит вес, выравнивает плечо и окончательно вытягивает руку, готовясь послать искру.
На этот раз не прыгаю. Поворачиваюсь на передней стопе и убираю грудь с линии выстрела. Заряд проходит совсем рядом со мной, волоски на предплечье приподнимаются от разряда.
Быстрая адаптация: прогресс.
Вдох, выдох, подача маны. Три цепочки загораются так быстро, что их свет почти сливается. Делла начинает отступать привычным способом, но теперь я заранее направляю жезл в сторону её отхода. Искра встречает девушку в конце шага и щёлкает по боковой части нагрудника.
Она резко втягивает воздух, опускает жезл, но остаётся на ногах. Хорн объявляет «один — один» и на этот раз сам останавливает нас, чтобы поправить чуть съехавший ремень на её нагруднике. Делла разглядывает отметину, трогает стёганую ткань и поднимает на меня глаза.
— Ты знал, куда я отойду? Я ведь начала двигаться после того, как у тебя загорелись руны. На занятиях нам говорили, что не стоит уворачиваться от искры: мол, если она слетела с навершия, тогда уже поздно что-то предпринимать.
— Всё верно говорили, — отвечает Хорн, отпуская ремень. — Только Даллос решил проверить, повторите ли вы прежнее движение, и вы его повторили. Сам отход хороший: равновесие сохранили, руку не задрали, к следующему выстрелу готовы. Но во второй раз ушли туда же, тем же самым шагом. Ему осталось поправить прицел. Пока заряд не выпущен, жезл ещё можно довернуть вслед за вами. Когда искра уже ушла, её не поправишь. Учитесь различать эти мгновения, меняйте длину шага. Будьте непредсказуемее, в конце-концов.
Делла благодарит наставника и переставляет ноги, выдвинув левую ступню вперёд. Я пользуюсь короткой паузой, чтобы перевести дыхание и разобраться с сообщением Системы.
Прогресс появился сразу после уклонения. Значит, если бы навык повысился до нового уровня сейчас, он бы стал помогать лучше уходить от выстрелов. А если бы взял новый уровень при моем попадании, я бы лучше попадать? Судя по боям с Рейном и големом, это должно работать именно так. Не факт, конечно, что следующий уровень навсегда определится последним удачным действием, но я могу выбирать, чему учиться, а не отдавать это на волю случая.
Впереди походы и в двенадцатый мир, и в другие. Если на Земле придётся столкнуться с вооружёнными людьми (или если земное оружие попадёт сюда), одним умением метать «Искры» не обойдёшься. Два-три опытных стрелка с автоматами на двухстах метрах могут уложить застигнутую врасплох исследовательскую группу прежде, чем люди вообще поймут, откуда на них напали. По крайней мере, без заранее поднятой защиты я бы на благополучный исход не поставил. Жезлы хороши вблизи, некоторые достают и дальше, но на больших расстояниях здесь, на Эваларме, имеют преимущество ритуалисты, рунные маги и прочие подобные специалисты. Впрочем, дай тот же автомат обученному Полевому бойцу с его реакцией, восприятием и выносливостью — и землянам тоже придётся несладко. Совсем другая битва получится.
Что-то я отвлекся. До походов за Арку дожить надо, а я уже оружие по отрядам распределяю.
Хорн разрешает продолжать, и я возвращаюсь к более насущной задаче: не проиграть однокурснице.
Я начинаю двигаться раньше, чем она успевает окончательно навести жезл, и больше не останавливаюсь. Меняю длину шага, ухожу по кругу, заставляю её поворачиваться.
Следующий заряд Делла собирает на удивление быстро: все три цепочки вспыхивают разом. Но кисть выдаёт направление атаки, и я успеваю отклониться: искра проходит возле плеча. Мой ответ должен застать её ещё до следующего шага — я вижу удобный момент, направляю жезл, но тут чувствую, как под ключицей, в то самое сужение (проклятый Варрен) толчком упирается мана.
Руны мигают и гаснут. Вот и порадовался, что научился стрелять без срывов…
Пока я торопливо подаю новую порцию энергии, Делла перестаёт водить за мной оружием. Девушка стоит с поднятым жезлом и ждёт. На миг кажется, что она растерялась, но затем я переношу вес на опорную ногу, и девушка стреляет туда, где должен закончиться мой шаг. Я тоже успеваю выпустить заряд: замечаю, как она собирается уходить уже в другую сторону, и беру небольшое упреждение.
Её искра бьёт в край моего нагрудника, моя попадает под правую пройму её защиты. Нас обоих дёргает, оба сбиваемся с шага.
Хорн объявляет равный счёт. Два — два.
Ещё одно попадание, и всё решится. Я стискиваю рукоять, ловлю взгляд Деллы и сразу подаю ману. Её жезл отзывается треском (сбилась!); но и мой мерцает примерно с той же беспомощностью. Секунду мы стоим друг напротив друга, вооружённые двумя дорогими палочками.
Хорн повышает голос:
— Куда торопитесь? Делла, вы начали новую подачу энергии, не погасив остаток прежней! Даллос, плечо опусти! Оба уже дважды выстрелили отлично — неужели трудно повторить?
На словах у него всё просто: опусти, выдохни, повтори… Вопреки внутреннему ворчанию, меня это только заводит: уж один-то раз выстрелить и попасть я сумею!
Снова двигаюсь по дуге, собираясь спровоцировать девушку на выстрел и ответить, пока она будет восстанавливать стойку. Первый шаг выходит как задумано, а второй внезапно сбивается. Носок цепляет край едва выпирающей доски, я спотыкаюсь, но выравниваюсь. Только вот мышцу бедра тянет после лицейской нагрузки, колено не распрямляется вовремя. Девушка не пытается угадать, что я придумал: видит заминку и пользуется ею.
Разряд попадает точно в середину нагрудника. Я успеваю замкнуть плетение, но мышцы уже сокращаются, кисть дёргается, и моя искра уходит далеко вправо от Деллы. По стене рассыпаются безобидные искорки, в груди неприятно покалывает. Хорн поднимает руку и объявляет её победу со счётом три — два.
Я несколько секунд стою, переводя дыхание, а потом опускаю жезл. Обидненько — с лицеистами мне еще не тягаться, и пассивные умения класса ничем мне сейчас не помогут.
Делла улыбается открыто. Смотрит сначала на Хорна, потом на свой жезл, словно хочет ещё раз убедиться, что всё получилось. Когда наставник принимает у неё оружие, она отдаёт его с явной неохотой, но тут же спохватывается и благодарит его за занятие. Никак не извиняется за то, что попала в меня. Уже хорошо.
— У вас устойчивее подача и лучше поставлена обычная стрельба, — говорит Хорн. — Даллос быстрее замечает повторяющиеся движения, но у него пока слишком много сил уходит на исполнение. Когда ещё и ноги устают, одной сообразительности мало. Последний выстрел вы выбрали правильно: не стали угадывать весь его замысел, дождались, когда он замнется, и попали. Так и следует делать впредь.
— Тогда я не понимаю, как он дважды мог попасть в вас, — признаётся Делла. — Вы ведь быстрее меня!
— Хорн двигался медленнее, чем мог, и давал время на ответ, — вмешиваюсь я. — Иначе никакого занятия бы не получилось, я бы получил свои три попадания за первые полминуты.
Наставник согласно кивает. Про Метку мы, естественно, ей не сообщаем.
Приходится признать, что и два моих попадания в Хорна значат меньше, чем хотелось думать ещё недавно, если уж без навыка с жезлом я, мягко говоря, слабачок. Работы над собой ещё полно.
А если уж выбирать, на что делать упор в развитии «Быстрой адаптации», я предпочёл бы попадать первым, нежели уклоняться. От автоматной очереди после выстрела мне не увернуться, для этого нужно быть Нео, а я пока даже собственные ноги не всегда успеваю переставить. А чтобы уйти за укрытие, навыки особо и не нужны. Лучше остановить противника выстрелом до того, как он наведёт на меня жезл, вскинет автомат или зарычит и бросится на четырёх лапах. Вот в этом направлении и стоит тренировать Адаптацию.
— Мы потом сможем потренироваться ещё раз? — спрашивает Делла. — Не сегодня, наверное, но я имею в виду, когда у тебя плечо пройдёт и ты отдохнёшь.? Я ведь тоже не всё правильно делала, Хорн сказал.
— Сможем.
Девушка довольно кивает, а наставник велит на сегодня закругляться.
Пока мы снимаем защиту, я смотрю на горничную и думаю, чем Делла займётся дальше. В доме безопасно, но почти все, с кем она успела познакомиться, наверняка взрослые, слуги или люди, которым предстоит разбираться с Оскаром. Вернётся в незнакомую комнату, сядет у окна и снова начнёт вспоминать сегодняшний день?
Впрочем, у нас есть ещё один человек, которому отчаянно не хватает компании. С Элиной, по крайней мере, молча сидеть у окна не придётся.
— Ты уже видела Элину? Мою сестру. Если захочешь, можете познакомиться. Она наверняка сейчас скучает или ищет, кого бы отвлечь от работы.
— Леди Мира велела пока не беспокоить гостью, — поясняет горничная, освобождая Деллу от последнего ремня. — Госпоже Элине сказали, что сначала нужно дать госпоже Делле отдохнуть. Но если вы сами пожелаете, я могу проводить вас после того, как вы переоденетесь, госпожа.
— Я не против, — отвечает Делла и разглаживает рукав. Улыбка понемногу сходит с лица. — Только… она знает, почему я здесь? Мне пока не хочется ещё кому-то рассказывать, а если она спросит, я не уверена, что сумею нормально объяснить.
— Не думаю, что мама стала рассказывать ей подробности. Скорее всего, сестре просто сказали, что у нас гостья, которой нужен покой. Сообщить ли остальное, реши сама. Элина любопытная, замечает всё и обожает задавать вопросы, но отвечать на каждый необязательно. Можешь прямо сказать, что не хочешь сейчас говорить о доме. А чтобы сменить тему, спроси про глиняный макет или про драконью вышивку.
Делла кивает. Отвечает, что сначала умоется и приведёт себя в порядок, а потом, пожалуй, зайдёт к моей сестре.
Вместе с горничной они выходят в коридор. Я провожаю их взглядом, отдаю свой жезл, но остаюсь возле скамьи. Хорн протирает оружие, осматривает медные навершия и готовится положить жезл в коробку. На меня пока не смотрит, но явно замечает, что я никуда не собираюсь.
Теперь бы как-нибудь объяснить наставнику, чего я хочу. Просьба «а можно пострелять по вам, пока вы уклоняетесь?» вряд ли вызовет у наставника восторг, и ответ «ну мне так надо» его не устроит.
Рассказать про Быструю адаптацию? Хорн уже видел, как я разбираю приёмы Рейна и голема, а сегодня и сам менял соперников, не позволяя слишком привыкнуть к одному. Скрывать от него сам факт ускоренного обучения поздновато.
Зато, зная свойства навыка, он смог бы подобрать занятия куда точнее. Отделить стрельбу от уклонений, давать одно движение до тех пор, пока я не начну попадать, затем подсовывать похожее с другим продолжением. Объяснить, что делать с противником, который намеренно повторяет одно и то же, приучает к удобному движению или паттерну, а потом обманывает.
И всё же выкладывать подробности не хочется. Есть в этом совершенно детское удовольствие: знать о себе что-то, чего больше никто не знает. Мой маленький запас сюрпризов на случай неприятностей. Кроме того, Хорн вправе решить, что о новом умении наследника следует немедленно сообщить Эдвину. А дальше о нём узнает ещё кто-нибудь, кому это необходимо по службе. С тайной класса мы ведь уже проходили через похожую историю.
Пожалуй, рассказывать обо всем не стану. Названия навыка и его точное описание я пока оставлю при себе. Для упражнения достаточно объяснить, что именно я хочу проверить.
— Наставник.
— Да?
— У моего класса есть особенность. Чем дольше я сражаюсь с одним противником, тем легче понимаю его движения и подбираю ответ. Вы это видели с големом. Я хочу попробовать поработать с чужими уклонениями, чтобы лучше стрелять с упреждением. Если вы будете только уклоняться, а я — стрелять…
Хорн перестаёт протирать рукоять и медленно поднимает голову.
— Предлагаешь мне безоружным бегать по кругу, пока ты разряжаешь в меня жезл? Исключительно ради совершенствования навыка, надо полагать. Без малейшего желания поквитаться с наставником за синяки, из благородного стремления к знаниям?
Я невольно улыбаюсь. Представить Хорна, убегающего от меня по кругу, действительно приятно. Но признавать это не собираюсь: развожу руками.
— Что поделать. Для упражнения мне нужен кто-нибудь, кто умеет уклоняться.
Несколько мгновений наставник смотрит без всякого выражения, затем закрывать коробку крышкой.
— Посмотреть, как быстро ты освоишься, я не против. Но стрелять будешь не по мне.
Он подходит к голему, отжимает крепление кисти и вынимает деревянный меч. Ставит механизм в стойку, снимает щит с левого предплечья, затем наклоняется к длинному ящику с кристаллами.
Я помню эту коллекцию: имена бойцов, названия школ, записи классов. Хорн перебирает несколько пластинок и достаёт узкий дымчатый камень. На оправе выгравировано: «Оружин. Уклонения». Ни фамилии, ни громкого звания.
Содержимое ящика наставник явно изучил куда внимательнее меня:
— Отец твой постарался, — говорит он, вставляя кристалл за нагрудную пластину. — Здесь собраны записи почти на всё, до чего ты успеешь дорасти в ближайшее время. Некоторые приходится искать годами, а у Эдвина нашлись люди, которые достали целую подборку. Этот кристалл, например, создавали специально для обучения стрелков. Машина не станет атаковать тебя, закрываться руками или выходить из круга. Только уклонения. Начнём с половинной скорости.
Он ставит рычаг на второе деление и показывает, где мне стоять.
Прорезь маски загорается, внутри корпуса негромко щёлкает. Голем чуть сгибает колени, разворачивает ступни и скользит вдоль белой черты. Без меча голем выглядит непривычно. Я невольно слежу за ними, пытаясь угадать следующий шаг, но Хорн возвращает мне жезл и устанавливает ещё одно условие:
— Шесть попыток. С места. Сейчас учимся целиться и попадать, поэтому не надо бегать, приседать и прочее. Стреляй, когда увидишь возможность. После шестого выстрела подведём итог.
Интересно, сочтёт ли Адаптация такое упражнение боем? Пока голем отвечает ударами, всё работает, а сейчас передо мной вроде бы та же машина, только вот мне не грозит получить по рёбрам.
С другой стороны, голем воспроизводит чью-то технику, выбирает уклонение, реагирует на направление жезла. Совсем не то же самое, что неподвижная пластина. Если навык не включится, придётся искать способ вернуть ответные атаки. Ради нужного результата я согласен потерпеть удары слабенькими искрами. Маны осталось много: по моим прикидкам моего запаса хватит примерно на полсотни слабеньких зарядов тренировочного жезла. Я и четверти пока не потратил.
Первую возможность голем даёт почти сразу. Разворачивает корпус, переносит вес и собирается уйти вправо. Я вижу, куда следует направить жезл, подаю ману… но вместо выстрела получаю тусклое мерцание. Жезл теплеет, руны гаснут.
Хорн молча загибает палец.
Голем тем временем проходит выбранное место и меняет направление. Следующий заряд наконец срывается с навершия, но запаздывает: я ловлю движущуюся пластину, веду за ней оружие и стреляю туда, откуда она уже уходит. Искра разбивается о в метре от стальной пятки.
Я перекладываю жезл в левую руку и несколько раз сжимаю и разжимаю пальцы.
Что я вижу?
У человека подготовку к шагу выдавали бедра; у машины чуть поворачивается тазовое сочленение. Одна ступня освобождается, другая принимает вес. Это различимо даже без Метки.
В третий раз я выбираю место правильно. Голем ещё не закончил шаг, а заряд уже пересекает его путь — только слишком низко. В последний момент голем дергается, искра проходит у края нагрудной пластины. Хорн недовольно цокает, но не вмешивается.
Понемногу голем тоже начинает хитрить. То ли меняет записанную последовательность, то ли у него программа такая: не поступать предсказуемо, но по прежним траекториям он больше не движется. Сначала обозначает движение влево, коротко подаёт туда плечи и лишь потом шагает в обратную сторону. Я уже собираюсь повести оружие за ложным движением, когда замечаю: опорная нога осталась прежней. Стальная ступня прижата к полу, разворот ещё не начался. Задерживаю кисть, выдыхаю и посылаю искру навстречу настоящему шагу. По нагрудной пластине раздаётся звонкий щелчок. Попал!
Быстрая адаптация: прогресс.
Работает! Выходит, достаточно и голема.
Я расправляю плечи, тут же вспоминаю об ушибе и поспешно расслабляюсь. Теперь бы повторить…
Но после удачного попадания я тороплюсь, поднимаю навершие выше нужного, и пятая искра проходит над плечом голема. К шестой попытке уже чувствую под ключицей неприятное стягивание. Даю короткий импульс, как положено, однако до жезла он доходит едва заметным свечением. Заряд не собирается, слишком мало маны подал.
Хорн качает головой, и я слышу в его голосе лёгкое разочарование:
— Думаю, достаточно. Одно попадание из шести попыток. На сегодня заканчиваем.
— У меня ещё больше половины маны, — возражаю я. — Я ведь только начал понимать, как он двигается. Давайте ещё серию, только левой рукой? Заодно и Проводимость потренирую, чтобы не было перекоса на правую сторону тела.
— Смена руки разгрузит кисть и предплечье. Через главный канал мана пойдёт всё там же. Ни он, ни твой резерв от перекладывания жезла в левую ладонь не восстановятся. И как раз левое плечо у тебя ушиблено, если ты успел забыть. Завтра сравним обе руки, если тебе так хочется: проведем две одинаковые серии выстрелов и потренируем Проводимость. Жезл, Даллос.
Он протягивает раскрытую ладонь.
Со вздохом отдаю жезл. Хорн доходит до голема, опускает рычаг, ждёт, пока погаснет прорезь маски, и закрывает коробку. Кристалл остаётся в гнезде: видимо, завтра наставник намерен начать с него же.
Прощаюсь и ухожу.
До комнаты добираюсь за пару минут, но в голове все еще засела мысль, что левая рука ведь в самом деле почти не работала. Слабое стягивание под ключицей уже почти исчезло, маны много, а я наконец научился брать правильное упреждение. Заканчивать именно сейчас кажется особенно досадным.
Разумная часть меня отмечает, что ни один из этих доводов не устраняет нагруженность общено канала, но кто слушает этот разум, когда хочется поступить по-своему?
Из окна комнаты видна дорожка к служебной калитке. Некоторое время по ней ходят только слуги; кухонный мальчишка несёт корзину, двое рабочих сворачивают к мастерской. Потом из боковой двери появляется Хорн. Наставник набрасывает плащ, застёгивает его у горла и направляется к выходу. Я жду, пока тёмная фигура скроется за кустами и калитка закроется, затем отхожу от окна и возвращаюсь в тренировочный зал.
Там тихо. За окнами совсем стемнело, горят только настенные светильники, и от неподвижного голема тянутся по доскам две длинные тени. Я достаю тренировочный жезл и на всякий случай проверяю кристалл в големе. Все тот же «Оружин» (хотя не удивился бы, замени его наставник, чтобы преподать урок любопытному юнцу).
Поднимаю рычаг на то же деление, которое выбрал Хорн, выхожу за круг и беру оружие левой рукой. Никакой добавочной скорости, никакой лишней мощности. Всего одна серия.
Первый выстрел получается на удивление удачным. Кисть держит рукоять скованно, зато знакомый уход голема я замечаю заранее. Нет нужды торопиться: выбираю точку, выдыхаю, посылаю ману. Искра встречает механизм в конце бокового рывка и звонко бьёт в нагрудную пластину.
Я невольно улыбаюсь. Сразу попал! Значит, смена руки всё-таки… Додумать не успеваю: следующая подача гаснет у локтя, оставив после себя горячее покалывание. Руны едва мерцают. Третья попытка заканчивается точно так же, хотя жезл я направил в нужное место, голем туда и пошел.
Улыбаться больше не хочется. Хорн прав: рука другая, но проблема с каналами не исчезает.
Я мог бы выключить голема и закончить на одном удачном попадании. Вместо этого разминаю пальцы, опускаю плечо и убеждаю себя, что сорвал подачу, потому что опять напрягся перед выстрелом. Ещё три попытки до обещанного самому себе конца.
В четвёртый раз мана действительно проходит чисто, цепочки вспыхивают разом — и именно тогда кисть заваливает навершие наружу. Голубая искра щёлкает по деревянному полу далеко за спиной цели. Прекрасно. Когда получается провести ману, я не могу навести жезл…
На пятом повторении всё наконец совпадает. Голем показывает ложный шаг, я не ведусь, дожидаюсь разворота и направляю короткий заряд туда, куда сместится грудная пластина. По металлу разбегаются искорки, рядом с первым светлым следом появляется второй. Хочется тут же закрепить удачу. Не потому, что забыл предупреждение, — я помню каждое слово Хорна. Просто после хорошего выстрела хочется поверить, что предыдущие неудачи были случайными. Я расслабляю пальцы, делаю выдох и начинаю последнюю подачу.
Мана упирается под ключицей. Обычно в такой момент я обрываю поток, но сейчас ещё пытаюсь протолкнуть уже начатый импульс: жезл наведён, голем вот-вот уйдёт, ещё мгновение — и снова промах. Внутри что-то болезненно стягивается, затем сжатая энергия бьёт обратно. От груди к локтю словно протаскивают раскалённую проволоку. Я коротко стону, сгибаюсь. Жезл падает на пол. Руны гаснут, а боль ещё идёт дальше, до самого запястья. Пальцы немеют. Рука висит сбоку, тяжёлая и чужая.
Несколько секунд стою, прижимая левый локоть к животу, и жду, пока перестанет резать под ключицей. Голем продолжает скользить по кругу.
Когда получается выпрямиться, опускаю рычаг здоровой рукой и убираю жезл. На сегодня хватит экспериментов, пожалуй. До ужина осталось совсем немного, успею только помыться и попробовать размять руку.
Умыться удаётся без приключений, а вот с пуговицами приходится повозиться. Левая кисть, которую я порядочно размял, уже более-менее слушается, только пальцы ещё плохо обращаются с мелкими застёжками.
Надеваю чистую рубашку, брюки, тёмный камзол и со второй попытки приглаживаю непослушные волосы.
В зеркале отражается приличный, весьма стильный и строгий даже на вид наследник Даллосов. Если не знать, что десять минут назад я пытался застегнуть манжету зубами, можно даже проникнуться уважением.
В малой столовой непривычно торжественно. На белой скатерти расставлен полный прибор, свечи отражаются в серебряных крышках блюд, возле стены стоят двое слуг.
Элина сидит прямо, сложив руки на коленях, и молчит. С сестрой явно провели обстоятельную беседу.
Мира указывает мне на место рядом с Деллой. Та переоделась в серо-голубое платье из домашних запасов. Рукава немного длинноваты, волосы собраны на затылке, хотя две пряди выбились у висков.
Увидев меня, девушка едва заметно улыбается и поправляет салфетку.
Эдвин входит последним. Рабочий камзол отец сменил, но посреди лба залегла глубокая складка. Я поднимаюсь вместе с остальными. Мира начинает представлять гостью, однако Делла сама выходит из-за стула, называет полное имя — Делла Меррит — и делает аккуратный реверанс. Держится девушка скованно, но не суетится. Похоже, к разговору готовилась всё время, пока ждала ужина.
— Милорд, благодарю вас за предоставленное убежище. И леди Миру тоже. Мне уже приготовили комнату и принесли всё необходимое, хотя… хотя я даже не успела попросить. Я постараюсь не обременять вас и ваш Дом и уйду, как только решатся вопросы с моими родителями.
Отец выдерживает короткую паузу. Делла опускает глаза, однако Эдвин отодвигает свой стул и отвечает вполне обычным голосом, сбивая официальность момента:
— Ваше пребывание не является для нас обременением, госпожа Делла. Вы останетесь до тех пор, пока люди не разберутся в случившемся и не найдут для вас безопасного места, не меньше. Торопиться с отъездом из вежливости не нужно. А теперь, прошу, садитесь. Разговоры о прочем отложим, иначе ужин остынет.
Делла благодарит его и возвращается на место.
Мира чуть касается локтя девушки — жест поддержки. После слов отца плечи девушки немного опускаются.
Слуга снимает крышку с супницы.
Разговор продолжается и остаётся светским. Мира спрашивает о занятиях, Делла отвечает полными предложениями и всякий раз выжидает, прежде чем заговорить. Я ем суп правой рукой, осторожно придерживая хлеб левой. Отец неожиданно спрашивает о восточном читальном зале Лицея — закончили ли ремонт и правда ли книги теперь приходится искать в трёх местах сразу.
— Пока в трёх, милорд. Учебники перенесли в свободный класс, карты — к наставникам, а справочники остались у библиотекаря, только их теперь приносят по требованию. Если нужна карта к справочнику, лучше начинать искать на большой перемене, чтобы успеть, — объясняет Делла.
Информированность отца меня изрядно удивляет. Он знает, где у нас лежат книги, хотя в Лицее не учится. А вот я же о ремонте слышу впервые.
К тому времени, как подают жаркое, Делла уже отвечает без мучительных пауз, во время которых раньше обдумывала ответы. Она перестаёт сидеть на краешке стула, размещается удобнее и сама просит передать ей хлеб.
До десерта сестра дотягивает из последних сил. Едва перед нами появляются груши в сладком сиропе, она откладывает вилочку, поворачивается ко мне и с подчёркнутой учтивостью начинает выяснять то, что, судя по всему, тревожит её с момента знакомства:
— Мы с Деллой уже немного поговорили, пока ты переодевался! Она сказала, что была в тренировочном зале, но не объяснила, что вы там делали. Ты показывал ей голема?
Мама смотрит на Элину с легким неудовольствием. Возможно, собирается сообщить, что гостьям следует давать доесть, но Делла бросает на меня быстрый взгляд и отвечает сама:
— Мы сражались на учебных жезлах. Мастер Хорн проверил, как я стреляю, потом разрешил поединок до трёх попаданий.
— С Корбином сражались? — Элина даже подаётся вперёд, забыв о спинке стула. — И кто победил? Только честно!
Делла отвечает, что победила она. Сестра медленно переводит взгляд на меня, и на лице у неё появляется улыбка, не обещающая ничего хорошего. Вопрос «Ты подда-а-ался, да?» звучит ласково и лукаво.
Возразить я снова не успеваю: Делла выпрямляется и с неожиданной твёрдостью заявляет, что Хорн бы это заметил. Да и сама она не настолько плохо разбирается в стрельбе.
Отец прячет едва заметную улыбку за чашкой, а мне остаётся подтвердить, что счёт был три—два и никаких подарков сопернице я не делал.
— То есть ты трижды попала в Корбина, а он дважды в тебя? — уточняет Элина. — И вам это разрешили? Я думала, ну, что девочки обычно делают что-нибудь другое. Стреляют по мишени, например, пока мальчики дерутся между собой.
— На общих занятиях нас не делят, — продолжает просвещать сестру Делла. — Противника назначает наставник. Иногда мальчика, иногда девочку. Кто лучше справится, тот и выиграет. Если упражнение на силу, я, конечно, не справлюсь с Бренном, — Делла ненадолго задумывается. — Зато Бренн не всегда попадает туда, куда собирается. Поэтому на жезлах с ним я вполне могу состязаться.
Элина смотрит на родителей так, словно только что обнаружила, что они много лет тайком едят на завтрак мороженое. Салфетка сползает с её колен; сестра ловит её, не глядя, и требует объяснить, почему ей никто об этом не рассказывал.
Мира спокойно замечает, что она никогда не спрашивала.
— Я даже не знала, что можно спросить! — возмущенно выдает Элина. — Делла ходит в Лицей, учится стрелять, а теперь побеждает Корбина, хотя его учит Хорн! Почему мне вместо всего этого каждое утро велят сидеть с закрытыми глазами и представлять, как мана течёт по каналам⁈
— Потому что тебе нужно научиться её чувствовать, — отвечает Мира. — Иначе до жезла твоя энергия попросту не доберётся.
Упрёк сестра пропускает мимо ушей и обращается к Делле. Та подтверждает худшие опасения: медитациями она занималась каждый день, потом училась понемногу заполнять учебный накопитель и лишь значительно позже получила жезл.
У Элины заметно портится настроение. Видимо, она успела представить лицейское обучение в виде непрерывной череды сражений.
— Но жезл тебе всё-таки дали! Значит, эти занятия должны к чему-то вести. А мне велят медитировать, потом переписывать строчки, потом идти на танцы, и завтра опять всё сначала… Когда я спрашиваю, сколько ещё заниматься этим, мне читают лекции о терпении. А я ведь даже не прошу боевой жезл!
— Элина, перестань размахивать ложкой, это неприлично, — замечает мать. — Жезл ты получишь, когда наставники сочтут твои каналы подготовленными, а мы с отцом решим, что тебе действительно нужны такие занятия. Пока ни того, ни другого не произошло.
Сестра кладёт ложку возле тарелки с нарочитой осторожностью:
— По каким именно причинам вы можете решить, что занятия мне не нужны?
— Э-ли-на! — Мира произносит имя дочери с хорошо знакомой интонацией.
— Что⁈ Я просто спрашиваю!
Отец ставит чашку на блюдце и вступает в спор прежде, чем мать успевает урезонить дочь.
— Ты смешала обучение в Лицее, боевую подготовку и возможность самой распоряжаться своим временем. Последней в Лицее станет меньше. Там нельзя уйти с занятия, потому что оно скучное. Расписание не изменят, потому что сегодня не хочется рисовать. Здесь ты регулярно испытываешь терпение наставников именно такими выходками. Сначала научись высиживать урок от начала до конца, а потом мы, может быть, поговорим еще раз и решим, готова ли ты учиться вместе с другими.
Элина грустнеет, однако через несколько секунд снова поднимает голову, смотрит на отца с убийственной серьёзностью (в исполнении девочки выглядит скорее мило) и говорит:
— Хорошо, я буду сидеть на занятиях до конца. Но почему Корбин учится в лицее, а для меня там даже не собираются искать место? Потому что он мальчик? Если девочки тоже могут учиться, получается, дело не в этом! Значит, есть ещё какая-то причина, которую мне не говорят!
— Корбин готовится стать главой Дома. Ему нужно учиться работать с людьми, разбираться в делах будущих союзников. Сейчас лицейские занятия помогают ему развивать свои способности. Для тебя мы можем подобрать отдельных наставников и дать образование дома, без общего расписания и переполненных классов. Это преимущество, Элина, а не наказание.
— Корбину тоже могли подобрать отдельных наставников! У него и так есть Хорн, — возражает сестра и, дождавшись отцовского кивка, продолжает уже гораздо увереннее: — Тогда почему ему нужна подготовка наследника, а мне не нужна подготовка… ну… подготовка меня? Я ведь тоже когда-нибудь стану взрослой! Мне всё время говорят, что я маленькая, а что потом делать, когда буду большой — никто не объясняет.
Я прячу улыбку, опустив глаза к тарелке.
Несмотря на наивность формулировки, вопрос вполне разумный.
Мира, однако, слышит прежде всего требование дочери выдать ей оружие и отвечает раньше отца:
— Мы никогда не говорили, что девочки не способны сражаться. Но умение делать что-либо ещё не означает, что этим необходимо заниматься. Я не стану отправлять тебя под учебные разряды только потому, что сегодня это показалось увлекательным. У тебя будет достаточно времени выбрать, чему учиться дальше, когда ты перестанешь менять желания после каждого интересного рассказа.
— А если завтра мне тоже захочется заниматься с жезлами? — спрашивает Элина.
Мать оставляет вопрос без ответа, и сестра немедленно уточняет:
— А если через месяц? Если я целый месяц буду хотеть одно и то же, это уже будет считаться?
Делла прикрывает рот салфеткой. Мира замечает это, но на гостью не смотрит, только брови у матери сходятся чуть ближе.
Эдвин объявляет, что менять занятия за ужином мы не будем. Сестра, видимо решив, что спор о Лицее проигран, немедленно снижает требования:
— Ладно! Тогда я хочу свой личный тренировочный жезл! Шкаф в зале забит ими до отказа! Один же можно взять?
— Этот шкаф для тебя закрыт, — напоминает Мира. — И доступ в тренировочный зал ещё не означает, что разрешено брать оттуда всё, что понравится.
— Нижнее отделение не запирается, — бормочет Элина. И лишь после этого понимает, что сказала лишнее.
Отец откладывает прибор. Мать медленно поворачивается ко мне, будто я лично провёл сестре экскурсию по местам хранения оружия. Я отрицательно качаю головой.
Элина тем временем краснеет до самых ушей и на вопрос, часто ли она ходит в зал тайком, торопливо объясняет, что ничего не брала. Просто посмотрела.
— Что-то подсказывает мне, что завтра нижнее отделение тоже будет запираться, — тихо произносит Мира. — Я поговорю об этом с Хорном.
— Почему Корбину можно брать жезлы самому, а мне нельзя? — упрямо спрашивает Элина. — Я ведь не собиралась стрелять по слугам! Могла бы тоже в пластину!
— Корбин старше, прошёл лицейскую подготовку и знает, как проводить ману по каналам. Он понимает, когда необходимо остановиться, чтобы не допустить срыва, поэтому он и может заниматься самостоятельно. А тебе сначала предстоит научиться хотя бы выполнять указания наставника, — отвечает отец с такой уверенностью, что мне становится стыдно.
Ох, отец…
Я незаметно разжимаю левую ладонь под столом. Мизинец ещё покалывает.
Элина принимает моё молчание за готовность к переговорам.
— Хорошо, пусть жезл мне пока не дадут, — подпрыгивает она на стуле. — Но ты можешь хотя бы рассказать, как правильно целиться, Корбин? Просто объяснить, без выстрелов.
— Нет.
Сестра возмущенно смотрит на маму:
— Но я спрашивала Корбина!
Я не отвечаю, неожиданно задумавшись над одним из вопросов сестры: почему меня учили в лицее, а ее — нет?
Прежнего Корбина удерживали в Лицее всеми силами, хотя он откровенно не тянул. Для Элины пределом желаний почему-то считаются вышивка, рисование и танцы. Возможно, я просто не знаю её расписания, но слышу преимущественно об этом. Без предметов вроде математики, истории и понимания устройства мира образованной она не станет. Мира считает, что дочери достаточно вышивки? Или серьёзные предметы отложены на потом?
При этом домашнее обучение само по себе прекрасно работает. Марика вон изучает право, языки, счёт, договорное право для понимания связей между Домами, даже основы артефакторики посещает. В Лонбрайдже нанять хороших наставников считается куда престижнее, чем отдать ребёнка в то же Городское практическое училище (гораздо менее престижное заведение, чем лицей). Там готовят будущих писцов, счетоводов, помощников мастеров. К Арке училище прямого отношения не имеет. Способного выпускника могут взять на предприятие, работающее с иными мирами, а позднее оплатить подготовку к переходу. Но это удача, а не обещание в конце последнего учебного курса, как в Лицее.
Наш Лицей ближе к военной академии, совмещённой со школой для будущих управленцев. Там наследников знакомят друг с другом, учат командовать и работать в отряде; остальных готовят занять полезные места возле тех же наследников. В идеале всё заканчивается выходом за Арку и получением класса. Для Деллы, как и для других девушек из незнатных семей, это возможность потом зарабатывать золото собственным умением. Дочерям Домов такой путь обычно не нужен: их будущее обеспечивают семья, связи и домашние наставники.
Наверное, отец рассчитывал протолкнуть прежнего Корбина через выпускной курс, оплатить безопасный выход и помочь получить мирный класс. Уж на это его денег и влияния должно было хватить.
Если бы сорвалось и это, возможно, отец занялся бы подготовкой Элины к Арке.
Сделал бы её наследницей? М-м… Не могу сказать, так как не знаю ни местных правил, ни запасных планов отца.
Сестра сидит, насупившись, и водит круги под столом носком туфли. Смотрю на нее пару секунд и вздыхаю.
У меня мало Фокуса, почти самый минимум, однако на короткую Метку наскребу. Да уж, вовремя останавливаться я, похоже, не умею…
За глазами возникает тупое давление. Звон приборов отдаляется, зато движения сестры становятся отчётливыми до мелочей: пальцы подбирают край салфетки, глаза следят за матерью, туфля упирается носком в перекладину стула.
Над знакомым лицом разворачивается новая карточка, и я невольно задерживаю дыхание.
Снимаю Метку.
Значит, сестра вполне может получить класс. Пока взрослые учат Элину прилично сидеть, она уже развивается во вполне определённом направлении. Правда, применяет свои таланты зачастую только для побега с уроков.
— Я не собираюсь тайком учить Элину стрелять, — говорю я, обращаясь к Мире. — Но, может быть, хотя бы расширить ее занятия стоит? Дать ей уроки географии, работы с картами, нормальные задачи на расчёты, историю? Она помнит каждый закоулок в доме, замечает то, мимо чего я прохожу и умеет добиваться ответов. Сейчас это чаще мешает слугам и наставницам, но может, стоит найти этим способностям другое применение?
— Счётом и историей она уже занимается, Корбин, — отвечает мать. — Но я согласна, что от уроков мало толку, если половину времени наставник тратит на возвращение ученицы за стол.
— Тогда можно попробовать задачи, ради которых ей самой захочется сесть? Посчитать материалы для нашего макета, начертить сад в масштабе, разобраться, почему дома строят именно так, а не иначе? Я не предлагаю отменить всё скучное. Просто сейчас ей даже не объясняют, к чему приведут ее занятия. Я вот понимаю, для чего мне Лицей и как развивать свой будущий класс, каким бы он ни был. А она знает, что у нее впереди?
Элина с готовностью кивает.
Отец собирается ответить, однако неожиданно для нас руки на край стола кладёт Делла. Румянец поднимается от воротника к щекам:
— Эм… И защищать себя тоже нужно уметь… — первые слова она произносит негромко, запинаясь, но потом всё-таки смотрит прямо на Миру. — Пусть не сразу жезлом, госпожа, но нужно хотя бы понимать, что можно сопротивляться, если тебе делают… если происходит что-то плохое… Простите, милорд, миледи. Я… я не хотела вмешиваться в ваши решения. Просто мне кажется, этому тоже стоит учиться.
За столом становится тихо. Элина смотрит на Деллу с благодарностью. Мира медленно опускает руку с чашки, отец переводит взгляд на меня, затем возвращается к гостье.
Он больше не выглядит человеком, нехотя разбирающим очередную детскую прихоть. О случившемся с Деллой никто не говорит, но я вижу, как меняется лицо матери. Эти слова, прозвучавшие от девушки, которая столкнулась с насилием, звучат очень весомо.
— За это не нужно извиняться, Делла, — говорит Мира. — Ты говоришь о важном. Я не хочу, чтобы дочь пострадала на занятиях, но, пожалуй, ты в чем-то права.
Отец выпрямляется и обращается к Элине. Говорит, что обещать ей Лицей он не собирается, но завтра они с Мирой посмотрят расписание и обсудят с наставниками более серьёзные занятия. О самозащите Эдвин отдельно поговорит с Хорном: что можно начинать в её возрасте, с её подготовкой.
Сестра открывает рот, и отец сразу добавляет, что жезлы пока останутся в шкафу.
Делла снова берётся за десерт; рука у неё чуть дрожит, и я без слов пододвигаю стакан с водой поближе к девушке. Она коротко кивает. Больше её ни о чём не спрашивают, и постепенно за столом возобновляется разговор на отвлеченные темы.
После ужина я прощаюсь и поднимаюсь к себе. Еще полчаса трачу на учебу, потом ложусь спать.
Уже проваливаясь в сон, вспоминаю интерес Деллы к себе. В сонной голове проносится мысль: надеюсь, сегодня мне не понадобится защёлка.
После ужина Эдвин прошёл через хозяйственный двор к старому флигелю. В окнах жилого крыла горел свет, за кухонной дверью звякала посуда, но здесь было тихо.
Караульный за обитой железом дверью выпрямился.
— Ну как? — спросил Эдвин для порядка, не сомневаясь, что все уже готово.
Его ожидания не обманули:
— Холт готов разговаривать.
Эдвин кивнул и принялся спускаться по каменным ступенькам.
В комнате пахло кровью. Гарет Холт сидел у стола, неестественно прямо, боясь пошевелиться. Щёку раздуло, губа была разбита; рубашка, ещё недавно безукоризненно белая, потемнела у воротника.
На столе, на керамической подставке лежал выжигатель: медный стержень в толстой рукояти. Тусклая руна над гнездом накопителя светилась желтым.
Эдвин знал такие инструменты по мастерским. Здесь не было ни дерева, ни кожи для тиснения, но инструмент требовался для другого.
Холт гипнотизировал инструмент взглядом.
Дознаватель поднялся навстречу. Орсен девять лет разбирался с пропавшими грузами и нечистыми на руку служащими Дома. Последние два дня материалы ему передавали люди Миры: личная помощница, счетовод и старшая экономка.
Два дня назад Холт ещё пытался объяснять пропажи документов и ошибки в счетах «нерадивыми подчинёнными». Теперь перестал.
Эдвин сел напротив и раскрыл папку.
Холт зашевелил разбитыми в лепешки губами:
— Уорд Этвин…
— Холт, — спокойно кивнул Эдвин. — Удобно ли вашим сыновьям в доме над бухтой Лиарена? Если не ошибаюсь, посредник оформил покупку на твою жену. Не понимаю только, зачем вам ещё и соседний участок. Мальчики хотят в будущем построить себе отдельные дома?
Холт зажмурился и затрясся в беззвучных рыданиях.
В Лиарен состоятельные альбиорцы ездили пережидать сырые зимы. Белёные дома спускались уступами к тёплой бухте. Там был солнце, почти не было дождей и холодных ветров, которыми изобиловал этот край и этот мир. Настоящий курорт! Гарет перевёз туда семью полтора года назад, сообщив Даллосам, что жена лечится у родни. Судя по его реакции, до этой минуты управляющий считал чужой мир достаточно далеким убежищем, где его семью не настигнет кара Дома.
— Они ничео не знаут, миуорд, — попытался выгородить родных Гарет. — Они невиноуны…
— Расскажи мне что-нибудь, чего я ещё не знаю, и я подумаю, сохранить ли им жизнь. Будь откровенен, как в детстве с матушкой, Гарет. Начни с рассказа, как ты начал помогать Варрену.
Холт заговорил сразу, торопливо, словно боялся, что его перебьют раньше, чем он успеет выдать полезное. Назвал поставщика, платившего за сведения о предстоящих закупках, торговца, проводившего через счета Даллосов чужой товар, двух посредников, которым продавал выдержки из переписки. Секретарь Лианы, сестры Миры, тоже платил: его интересовали гости, семейные ссоры, перемены в здоровье наследника. По словам Холта, это были небольшие суммы за сущие пустяки.
Эдвин слушал, переворачивая листы. Допрос и наблюдение подтверждали, что благосклонность управляющего покупали совершенно разные люди.
— Жаль, что ты не служил какому-то другому Дому, Гарет, — сказал в пространство Эдвин. — Ты, словно жадная до меди шлюха, брал деньги у каждого, кто предлагал их. Но один платил больше остальных и обращался к тебе чаще. Мне нужен он. Не торговец маслом и не секретарь моей свояченицы, а некий господин Веллер.
Управляющий торопливо закивал. Сказал, что видел его всего трижды, а потом получал поручения через посредников. Эдвин кивнул: это он уже слышал.
Дом, снимавшийся на Веллера, стоял пустым; хозяин редко видел квартиранта, в основном только при оплате жилья, и почти ничего не мог рассказать о мужчине. Холт считал Веллера представителем влиятельной семьи. Какой именно — не спрашивал. Ему платили достаточно, чтобы тот не проявлял любопытства.
— Теперь о Варрене.
Гарет рассказал и о Варрене. О том, как лекарь сперва попросил провести лекарство под другим названием: сказал, что так будет проще с закупкой, обещал долю.
Угрозы появились через несколько лет, когда Холт попытался поднять цену и заговорил об отъезде. Варрен предъявил копии счетов, чужих переписок и распоряжение о передаче бумаг на случай своего ареста или смерти.
— Я собирауся прекратить, миуорд! Куянусь, я уже искау человека на своё место! Я не хотеу, я…
Когда Гарет в очередной раз поклялся, что сказал всё, Орсен потянулся за листом возле керамической подставки с выжигателем. Управляющий отшатнулся всем телом. Стул скрипнул, и Холт заскулил, хотя к нему никто не прикоснулся. Потом скулеж оборвался, сменившись частыми, беспомощными всхлипами.
Эдвин дождался, пока тот сможет услышать вопрос, и негромко спросил, остались ли у Холта еще какие-то секреты. Холт замотал головой; по разбитой губе потекла слюна, он попытался вытереться о плечо и не смог.
— Я усё рассказау! Я могу пееписать деньги, отдать усё! Я уедь стойко ует у уас… Посядите!
Эдвин бесстрастно качнул головой.
— Те, кто покупал тебя, уже знают, что Даллосов можно обманывать годами. Если ты просто исчезнешь, они предложат больше денег следующему человеку, и следующий человек согласится. А если твои родные сохранят всё купленное на деньги за предательство, желающие найдутся ещё быстрее. Ты поставил против нашей семьи благополучие своей. От твоей откровенности зависит, закончится ли всё твоей смертью или мне придётся приказать убить и тех, ради кого ты всё это делал.
Холт снова завыл о сыновьях. Повторил, что они ничего не знали, признался в покупке соседнего участка через наравийского поверенного. Новых сведений о Веллере не появилось: Холт не мог вспомнить того, чего не знал, а все, что знал, уже было записано.
Эдвин убрал документы в папку и поднялся. Холт смотрел снизу вверх, ловя каждое движение рта. Лорд задержался у стола и произнёс отчётливо, чтобы тому не пришлось переспрашивать:
— Ладно. Твои сыновья мне ничего не сделали. Их не тронут. Дом у них отнимут, конечно, но жизни оставят.
За дверью Эдвин взял у караульного плащ и распорядился:
— Холта убить и изувечить. Тело повесить на фонарном столбе на любой из центральных улиц. Я хочу, чтобы это событие стало самым кровавым и обсуждаемым за неделю. Сделайте так, чтобы люди трижды подумали, стоит ли предавать нас.
Синяк на плече за ночь налился густым фиолетовым цветом, а по краям уже проступила желтизна. Кисть, к счастью, снова слушается: пальцы без труда сжимаются в кулак и разгибаются.
Осторожно пропускаю немного маны к запястью. Знакомое тепло, никаких задержек; ни под ключицей, ни возле локтя больше не тянет. Хочется прибавить, проверить, всё ли прошло, но я обрываю поток и берусь за рубашку. Вчера уже достаточно напроверялся.
Слышу стук и разрешаю войти.
Томас приносит новый тёмно-синий камзол, расправляет его на спинке стула и снимает с воротника нитку, которую я сам бы не заметил. Застёгиваю манжету левой рукой, без вчерашнего приключения с пуговицами, и слушаю лакея:
— До выезда в Лицей час и четверть, господин Корбин. Завтрак уже накрывают.
Спрашиваю, проснулась ли Делла. С вечера мы не виделись; удалось ли ей вообще заснуть в чужом доме?
Томас поправляет рукав на спинке стула и отвечает так же невозмутимо, как только что говорил о лошадях:
— Да, господин. Горничная сообщила, что госпожа Делла встала ещё на рассвете, но пока не решила, спускаться ли к завтраку. Леди Мира велела её не торопить. Если она пожелает поесть у себя, ей всё принесут.
Пока одеваюсь и спускаюсь к завтраку, обдумываю предстоящую поездку.
Вчера Делла попросила подвезти её домой, и это мог кто-то заметить. Если мы ещё и утром выйдем из одной кареты, пищи для разговоров хватит надолго. Что произошло на самом деле, знают немногие, остальное охотно придумают. Девушке и без того досталось; отбиваться от шуточек ей сейчас незачем.
Надо поговорить с Мирой. Сам я пока не знаю, как объяснить Делле, почему сегодня лучше по отдельности, чтобы это не прозвучало заботой исключительно о моей репутации.
Дверь малой столовой открыта. Сквозь высокие окна льётся бледное осеннее солнце. Над кофейником поднимается пар; слуга снимает серебряную крышку с блюда горячих яиц.
Отец уже за столом. Мира сидит над небольшим листом, а Элина следит за её карандашом.
— Географию можно поставить после счёта, — говорит мать, передвигая лист ближе к сестре. — Здесь оставим время на прогулку. Только учти, это пока наши пожелания: сначала нужно договориться с наставником, узнать, в какие дни он свободен.
— А карты будут? Настоящие, большие? — Элина наклоняется над расписанием. — Чтобы можно было самой искать города и прокладывать дорогу, а не просто слушать, где какая река. Корбин говорил, что так тоже можно заниматься.
Мира напоминает, что наставника географии ещё даже не нашли.
Тут сестра замечает меня и оживляется, но мать придерживает пальцем расписание и велит дать брату позавтракать. Элина возвращается к тарелке, лист же придвигает к себе.
Вчерашний разговор принёс результат, и довольно быстро.
Сажусь. Справа от приготовленого прибора для Деллы.
Эдвин отодвигает чашку и разворачивает ко мне письмо на плотной бумаге с мелкими пометками.
Отец собран, только глаза чуть покраснели. Опять работал допоздна?
Судя по пачке возле его локтя, сегодня он тоже не собирается отдыхать.
— Доброе утро, Корбин. Лакнер прислал окончательную сверку по пробному выпуску.
— О! Доброе утро. Отличные новости?
Эдвин уклончиво пожимает плечами.
— Все триста экземпляров доставлены. Разумеется, это бесплатный тираж, его в продажи не записываем. Однако оплаченных подписок теперь сорок восемь. После первого дня прибавилось четыре. Не так много, как я думал, остальные пока не торопятся.
Но и четыре — куда больше нуля. Правда, после первых сорока четырёх оформленных подписок я размечтался, что их и дальше будут разбирать так же охотно.
Отец переворачивает приложенный к письму список:
— Из семнадцати контор, просивших отсрочку, большинство ещё думает. Несколько управляющих охотно обсуждают твои выводы, но кошельки пока открывать не спешат. Зато оплатившие спрашивают о следующих номерах, уточняют сроки доставки. Один потребовал больше не разбивать таблицы между страницами: его счетовод держит бюллетень возле расходной книги, и ему неудобно листать. Лакнер счёл это высшей похвалой.
Отец слабо улыбается. Я тоже: такую претензию приятно получить. Значит, издание действительно нужно людям.
Эдвин отмечает ногтем следующую строку.
— Есть и менее приятное. После окончательных подсчетов выяснилось, что расходы превысили смету на пять золотых. Дополнительные образцы, повторные поездки посыльных, время конторщика, разбиравшего ответы. Каждый пункт по отдельности невелик, а вместе получилось тридцать семь вместо тридцати двух. Лакнер приложил расчёт, можешь посмотреть.
— Но он же обещал всё посчитать заранее, — вмешивается вдруг сестра. — Как тогда получилось больше? Если посыльный едет во второй раз, разве нельзя сначала спросить, согласны ли вы за это платить?
— Он посчитал предварительно, а потом, как это часто бывает, столкнулся с действительностью, — отвечает отец. — Посыльного можно было не отправлять. Но тогда управляющий, который хотел получить ещё один образец, не получил бы его вовремя. Иногда дополнительные расходы оправданы.
Элина задумывается. Я же беру лист и вчитываюсь. Расходы действительно расписаны подробно, никаких загадочных «прочих нужд» и «прокатило».
— Получено семьдесят две золотых монеты, — продолжает Эдвин. — Шестьдесят остаются на следующие три номера и резерв, как договорились. Пять пойдут на перерасход. Семь можно вернуть тебе из первоначального вложения; оставшиеся двадцать пять ещё предстоит заработать. Прибыли к распределению пока нет.
Возвращаю расчёт. Пока порадуемся тому, что выпуск продолжится без новых взносов с моей стороны. Для первого опыта неплохо.
В дверях появляется Делла, уже одетая для поездки в Лицей, с аккуратно собранными волосами и лёгкой кофтой на локте. Сумку девушка оставила горничной в коридоре. Останавливается на пороге, переводит взгляд с разложенных писем на Эдвина и нерешительно здоровается:
— Доброе утро. Простите, я не знала, вы уже завтракаете или ещё заняты… Мне сказали, что можно спуститься, но если я помешала, я могу немного подождать.
— Ты как раз вовремя, дорогуша, — отвечает Мира. — Мы завтракаем. Садись. Чай ещё горячий, остальное тебе сейчас подадут.
Делла улыбается, садится и с удовольствием ест яйца с хлебом. Элина придвигает масло.
Эдвин дожидается, пока слуга поставит перед гостьей чашку, и берёт второй лист.
— Есть ещё одно предложение. Представитель нескольких складских контор готов оплатить двадцать подписок сразу. Готов дать тридцать золотых. Взамен хочет заранее получать материалы о складских сборах и перевозках — говорит, что для проверки. И оставляет за собой право отложить спорные сведения на один выпуск, пока конторы разбираются в цифрах. Лакнер ничего не обещал и не соглашался, просит твоего решения. Что скажешь?
Я откладываю вилку и перечитываю пересказанное отцом письмо.
Тридцать золотых были бы очень кстати. Новым подписчикам тоже придётся печатать и доставлять номера, так что все деньги себе не заберёшь, но положение они улучшат заметно. Только вот кто решает, какие сведения спорные? И что помешает каждый раз находить повод для дополнительной проверки? Этого представитель складов почему-то не объясняет.
— Думаю, стоит предложить ему подписки на обычных условиях. И право задерживать публикацию из договора уберу. Иначе слишком много будет зависеть от того, успели ли их управляющие прочитать наши материалы и понравилось ли им прочитанное.
— Почему ты считаешь, что это перевесит выгоду? — Отец придвигает к себе кофейник. — Развивай мысль, пожалуйста. Предложение хорошее, заказ крупный,.
— Да, но представь, что я узнал, что через неделю увеличится складской сбор. Перевозчикам нужно рассказать об этом сейчас, чтобы они успели принять меры и изменить договоры, например. А складские конторы просят перенести заметку: они ещё что-то проверяют. К следующему номеру цифры будут безупречно точными, только доплату с перевозчиков уже возьмут. За что тогда заплатили остальные сорок восемь подписчиков? За сообщение о расходах, которые они и без меня увидят в счетах? Если я соглашусь, мне придётся выбирать, чьи деньги отрабатывать. Причём одним я уже пообещал своевременные сведения.
Эдвин наливает кофе и кивает, не торопясь убеждать меня согласиться на сомнительное предложение ради тридцати монет.
— Верно. При этом я бы не приписывал им дурных намерений, — говорит отец. — Возможно, они действительно опасаются ошибки. Неверная цифра может стоить им куда дороже подписки. Крупному заказчику можно предложить подбор документов, на которые ты ссылаешься, ответы на конкретные вопросы. После публикации, разумеется, и в разумных пределах. Если им нужна отдельная работа, её тоже можно обсудить и оценить. А сроки выхода бюллетеня оставь за собой.
Отец оставляет возможность договориться. Я бы ограничился сухим отказом, после которого собеседнику пришлось бы самому придумывать, зачем продолжать переписку. А ведь желание купить двадцать экземпляров ещё не означает, что меня собрались взять за горло.
— Ты прав, так и стоит поступить.
— Отлично. И ещё я бы попросил перечислить предприятия, за которые собираются платить. Двадцать подписок могут принадлежать двадцати самостоятельным читателям, а могут — одному человеку, разославшему экземпляры по своим конторам. Сумма та же, однако договариваться ты будешь по-разному.
Для доставки адреса всё равно понадобятся, так что такой вопрос никого не должен задеть.
— А если они тогда совсем не купят? — спрашивает Элина. — Деньги-то хорошие. Вдруг им именно для этого всё и нужно, чтобы сначала самим посмотреть? Они ведь не обязаны соглашаться.
— Не обязаны, — спокойно отвечает Эдвин. — Тогда мы узнаем, насколько им нужен сам бюллетень. Предприятие может продолжать работу и без этого заказа. Тем более, интерес уже растет. Эти откажутся — появятся другие… Ответь спокойно и вежливо, — продолжает отец, обращаясь ко мне. — Без рассуждений о честности и попыток поставить их на место. Они предложили удобные для себя условия — имеют право. Ты предлагаешь свои. Порядок публикации одинаков для всех, сообщения об ошибках принимаются, подписку будем рады оформить. Незачем ссориться с людьми, которые пока всего лишь задали вопрос о цене и возможностях.
— Так и сделаем, — соглашаюсь я. — Пусть Лакнер запросит список контор и предложит обычные условия. А если им понадобится подбор документов, сначала выясним, каких именно и сколько.
Отец протягивает письмо для последнего просмотра. Перечитываю спорный пункт, возвращаю лист и принимаюсь за остывший завтрак.
Эдвин делает пометку, сообщает, что Марсден распорядится подготовить ответ, и убирает бумаги.
Мира дожидается, пока слуга сменит блюдо, и обращается к Делле:
— Сегодня для тебя подадут отдельную карету, милая. Она отвезёт тебя к Лицею и заберёт после занятий. Скажи кучеру, во сколько заканчиваешь, чтобы он знал, когда за тобой вернуться.
Делла быстро смотрит на меня, потом снова на мать. Я не успеваю понять, что именно она хотела увидеть, но пальцы на ручке чашки разжимаются. Девушка ставит её на блюдце и благодарит уже с явным облегчением:
— Спасибо, леди Мира. Я как раз хотела спросить, как мне добраться, только не знала, кого лучше… Занятия закончатся в обычное время, как и у Корбина.
Мира кивает.
Отдельный экипаж не заставит лицейских сплетников ослепнуть, но хотя бы не придётся вместе проходить под их взглядами от кареты до класса.
Делла берёт второй кусок хлеба. Кажется, девушке стало спокойнее.
Прежде чем подняться за сумкой, сворачиваю к отцовскому кабинету. Марсден стоит у двери и негромко отдаёт распоряжения лакею. Дожидаюсь, пока тот уйдёт, и подхожу.
— Марсден, мне нужно заглянуть в семейный арсенал. Хочу выбрать себе клинок.
Почему-то кажется, что сейчас он непременно упомянет Эдвина. Скажет что-нибудь вроде: «Не знаю, насколько это в моей компетенции», — и предложит сперва получить отцовское разрешение. Одно дело — учебное оружие, совсем другое — заточенная сталь, которую я собираюсь носить при себе.
Но Марсден только одобрительно кивает.
— Давно пора, господин Корбин. Клинок для наследника Дома — обязательная часть наряда. Вы теперь регулярно бываете в городе, наносите визиты. Пора обзавестись подходящим оружием.
Говорит он об этом с той же уверенностью, с какой Томас велит сменить камзол перед ужином. А я уже приготовился объяснять, зачем мне понадобился меч.
— Хотите осмотреть арсенал сейчас? — уточняет Марсден.
Кошусь на часы. До выезда осталось совсем немного. За это время можно разве что схватить первый понравившийся клинок, а потом обнаружить, что рукоять неудобна, ножны мешают ходить и вообще выбрал я совершенно не то.
Но лучше с таким клинком, чем без клинка вовсе.
— Да.
— В таком случае, я вас провожу.
Клинок подбираю и вешаю на пояс быстро — короткий меч без всяких изысков. Более основательно заняться подбором оружия лучше вечером. А еще лучше — заказать клинок себе по руке.
После завтрака поднимаюсь за сумкой. Она ждёт на столе: коричневая кожа, тугая застёжка, внутри тетради, учебные записи, книги и пенал. Проверяю содержимое и перекидываю ремень через здоровое плечо. Под окнами ржут лошади, во дворе перекликаются слуги. Пора выезжать.
У крыльца жду, пока лакей откроет дверцу, и забираюсь в карету. Колёса мягко идут по камешкам, а за воротами начинают отбивать стыки мостовой. Мимо проплывают ограды особняков, лавки с поднятыми ставнями, грузовая повозка с ящиками под промасленной тканью. На перекрёстке рабочий в кожаном фартуке стоит на короткой лестнице и вытаскивает из фонаря погасший световой кристалл. Кучер придерживает лошадей, пропуская стайку школьников; один бежит, на ходу дожёвывая хлеб, и отчаянно машет остальным, чтобы не бросали его.
Смотрю в окно, прикидывая планы на день. После занятий нужно прогнать ману по каналам и (если будет заметна разница) рассказать Хорну о вчерашней самостоятельной тренировке. Желания слушать заслуженное немного, но если наставник собирается сравнивать работу обеих рук, ему лучше знать, что именно я ими делал.
У Лицея уже тесно. Экипажи останавливаются перед воротами, привратник торопит возницу, который слишком долго возится с дверцей. Под каменной аркой ещё держится тень, зато верхние окна блестят на солнце. Выхожу, поправляю ремень и направляюсь к ступеням. Караульный остаётся возле кареты: внутри лицейской территории за мной обычно не ходят.
Из двора доносится мерный стук учебного оружия. Кто-то, в отличие от меня, решил начать день с тренировки.
У ступеней стоят Бренн и Тевен. Первый говорит возбуждённо, рубит воздух ладонью; ремень сумки уже сполз с плеча и висит на локте, но хозяину не до него. Тевен слушает, нахмурившись. На секунду решаю, что обсуждают вчерашние события и Деллу, и невольно замедляюсь. Однако следующие слова Бренна показывают, что девушка к разговору отношения не имеет:
— Прямо на фонаре, представляешь⁈ Улица уже просыпается, лавки открывают, работники идут к складам, а он там висит! Говорят, так изуродовали, что стражники сразу всех оттеснили. А потом проход перекрыли, пока снимали. Кому-то очень хотелось устроить зрелище.
Подхожу ближе и здороваюсь.
Бренн оборачивается ко мне, всё ещё хмурый, будто я прервал его на важном месте. Спрашиваю, кого нашли и когда.
— Корбин! Ты ещё не знаешь? Сегодня на рассвете нашли мертвеца возле складских дворов. Подвесили на виду у всей улицы. Возница из отцовской конторы там проезжал, видел, как стража расталкивала народ. Пока он добрался ближе, тело уже прикрыли полотнищем, но до этого зрителей хватало. Кто-то даже детей привёл, посмотреть.
Последнее слово он произносит с отвращением и сдёргивает сумку с локтя. Я оглядываюсь: у ворот по-прежнему торопятся ученики, двое слуг пытаются разъехаться с тележкой. Кто-то смеётся, перекрикивая стук колёс. До этой части города новость пока добралась только в пересказах.
— Мужчина, — уточняет Тевен, отвечая на ту часть вопроса, которую Бренн пропустил. — Кто такой, пока неизвестно. По крайней мере, до нас имя не дошло. И что с ним сделали, никто из наших сам не видел, так что я бы не спешил верить всем подробностям.
— Тело на фонаре возница видел, это он не придумал! — возражает Бренн. — Убили, скорее всего, в другом месте. А ночью привезли и повесили, чтобы к утру нашли. Там с самого рассвета народ ходит, долго не провисишь незамеченным.
Тевен напоминает, что место убийства — предположение. Бренн спрашивает, неужели, по его мнению, покойник сам залез на фонарь.
Дожидаюсь конца перепалки и интересуюсь, с чем связывают случившееся. Стража что-нибудь говорила или все версии принадлежат прохожим?
— Стража велела расходиться, — отвечает Тевен. — Остальное люди додумывают сами. Личная месть, разборки между бандами… Возле складов хватает тех, кто кормится с чужих грузов. Могли не поделить деньги, могли поймать вора. Без имени всё это одинаково возможно и одинаково бесполезно.
— Если банды, значит, кому-то предупреждение, — подхватывает Бренн. — Иначе зачем оставлять его так, чтобы все видели? А если месть, то тоже хотели, чтобы заговорили. Просто убить можно было и без этого. Теперь о нём к полудню весь город узнает.
Проходящий мимо лицеист замедляет шаг, но, поймав взгляд Тевена, догоняет товарищей.
Мне нечего добавить, о происшествии я даже не слышал.
— Сначала пусть выяснят, кто погиб, — тише говорит Тевен. — Где работал, с кем водился. Наверняка его уже ищут, может, с ночи. Или кто-нибудь из тех, кто видел, узнает. Установят имя — тогда станет понятнее, что произошло.
Во дворе громко сталкиваются учебные клинки. Бренн смотрит на ворота, где останавливается очередной экипаж, затем переводит взгляд на меня и криво усмехается, запоздало вспоминая о приветствии:
— Вот такое у нас доброе утро.
Небольшая карета останавливается у ворот через несколько минут. Делла выходит с учебной сумкой, благодарит кучера и направляется к нам. После разговора о мертвеце её появление даже радует: будет повод сменить тему. Вот только Бренн уже присматривается к экипажу, и я решаю объяснить всё заранее, пока он не придумал себе что-нибудь сам.
— У Деллы возникли семейные затруднения. Мама предложила ей ненадолго остановиться у нас и распорядилась насчёт поездок в Лицей.
Произношу это самым обыденным тоном, на какой способен. Получается ровно обратное тому, на что рассчитывал: Бренн переводит взгляд с меня на девушку и переспрашивает:
— Правильно ли я понял — Делла теперь живёт у вас?
Две однокурсницы, до этого прислушивавшиеся к рассказу о найденном теле, замедляют шаг. Даже повешенному на столбе покойнику не удалось удержать их внимание.
— Пока да. Госпожа Мира очень помогла, — отвечает Делла и поправляет ремень сумки. — Простите, мне не хочется обсуждать это у ворот.
Бренн сразу отступает, освобождая проход, и предлагает идти: скоро звонок, а стоять здесь незачем. Девушки кивают, Тевен придерживает дверь.
Расспросы прекращаются, только сделать историю скучной, как хотел, я не смог. Теперь несколько человек знают, что Делла поселилась у Даллосов, а причина достаточно серьёзная, чтобы о ней не говорить.
За спиной тихо обмениваются словами. Прекрасно справился, Корбин.
В аудитории пахнет мелом и нагретым деревом. На доске остались наши же расчёты с прошлого занятия: суточные нормы припасов, столбцы дробей, перечёркнутая цифра. Кто-то уже раскладывает тетради, кто-то дописывает задание, прикрывая чужую работу локтем.
Бренн бросает сумку возле скамьи и с тоской смотрит на доску.
— Если сегодня опять считать, сколько сухарей съест отряд, я сойду с ума! По нашим расчётам исследователи только и делают, что едят, теряют мешки и пересчитывают остатки.
Ответить никто не успевает: дверь открывается, и вместо преподавателя математики входит Ренн. Дорожный камзол, высокие сапоги, кожаный футляр под мышкой. Следом появляется служитель со списком.
Наставник по физической подготовке кладёт футляр на стол и велит не распаковывать сумки: первые занятия отменены, сегодня полевая практика.
По классу проходит радостный гул, который становится ещё громче, когда выясняется, что ехать предстоит за город.
Ренн достаёт карту, прижимает один угол чернильницей, второй — футляром. На бумаге виден участок северной дороги с несколькими ответвлениями. Наставник проводит пальцем вдоль одного из них и обводит три близко расположенных двора.
— Старые молочные хозяйства. Сегодня ночью возле общей водокачки обнаружили слабый прорыв. Сначала встревожился скот на соседнем выгоне, потом нашли следы на заброшенном участке. К рассвету переход закрылся. Контурная служба осмотрела место, выставила оцепление. Часть проникших существ уничтожили, остальные укрылись в постройках и зарослях. На проверенной территории разрешили провести занятие под наблюдением.
Шум стихает. Прогулка с учебными клинками понравилась бы всем, а вот настоящие твари вызвают меньше восторга.
Тевен поднимает руку, дожидается кивка и спрашивает именно то, о чём, судя по лицам, успели подумать ещё несколько человек:
— Нас пустят туда, где остались живые существа из прорыва? Это… Ну… У нас же ещё даже классов нет. На занятиях голем останавливается по команде наставника, а здесь… Это вообще допустимо, с нашей-то подготовкой?
С заднего ряда фыркают:
— Сейчас Терн добьётся, что всем вернут математику.
Бренн предлагает ему остаться и посчитать, сколько сухарей отряд съест без него. На этот раз я не смеюсь. Тевен оборачивается к приятелю и интересуется, способен ли тот хоть однажды узнать условия прежде, чем радоваться.
Ренн прекращает перепалку негромким:
— Достаточно! — после которого смеяться всем расхотелось.
— Вопрос правильный. Разведку провели люди с классами, они же будут вас прикрывать. С нами поедут целитель и второй наставник. Работать будете группами, с оружием и только в указанных границах. Держать строй, помогать товарищу и отходить по команде вы уже умеете. Сегодня выясним, насколько хорошо помните заученное за пределами учебного двора.
Он даёт нам несколько секунд переварить услышанное, затем вздыхает и говорит чуть мягче, уже без прежней отрывистости:
— Такие обстоятельства складываются редко. Прорыв неподалёку, прорыв слабый, портал, если был, уже закрылся; обнаруженные твари известны, имеют обычные тела и уязвимы для стали. Их можно увидеть, удержать щитом, остановить ударом. Это возможность впервые встретить настоящего противника там, где рядом будет помощь. За Аркой вам никто не обещает удобного первого знакомства. Здесь вы узнаете, как ведёте себя, когда существо действительно пытается вас ранить, а в голове внезапно становится пусто. Научитесь слышать командира и видеть остальных даже в такой момент. Я считаю этот опыт полезнее нескольких занятий в зале.
С последним трудно спорить. Вчера Оскар прекрасно показал мне, насколько быстро забываешь о своей избранности и неуязвимости, когда чужая и невероятно сильная рука уже тянется к горлу.
А еще, отец говорил, что для развития моего класса важна сама встреча с чуждым этому миру. Твари пришли сюда из-за границы миров, значит, возможность повысить уровень есть. Одно только это стоит, чтобы рискнуть.
— … при этом в подвалы без приказа никто не лезет, за убегающей тварью через ограду не скачет, — продолжает Ренн. — Если обстановка не соответствует докладу разведчиков, занятие прекращаем! Увиденное вам покажут на месте, объяснят, чего ждать. До этого никаких собственных предположений о том, насколько всё легко и безопасно.
— А оружие настоящее выдадут? — Бренн уже оправился от замечания и смотрит на наставника с плохо скрываемой надеждой. — Не затупленное? Я понимаю, что по списку, только хотелось бы знать, на что рассчитывать.
— Настоящее, господин Бренн. Всё исправно, не сомневайтесь.
Бренн расплывается в улыбке. Смеётся даже Тевен, хотя и вопрос об условиях не считает исчерпанным. А я смотрю на Ренна.
Решение принято задолго до появления наставника в классе. Пока мы обсуждали утреннюю находку у складов, взрослые договаривались о выезде, собирали сопровождение и меняли расписание.
Выходим во двор. Приготовления здесь уже идут. Сумки с книгами сдают в запираемую комнату, служители разносят стёганые защитные куртки, перчатки и походные плащи. Оружейники выкатывают ящики к крытой повозке. Возле них человек с перечнем проверяет перевязанные футляры. К флягам привязывают шнуры, в корзины укладывают хлеб и свёртки холодного мяса. Позавтракал я недавно, но вид настоящего походного запаса почему-то окончательно убеждает: мы едем, едем всерьёз.
Ренн отмечает прибывших в журнале. Вторым наставником оказывается Фелл: он обходит ряд, проверяет ремни защитных курток и безукоризненно вежливо возвращает за другой парой перчаток тех, кто взял неподходящую.
Альден собирает своих — Лиссу, Оуэна, Деллу и Тевена, — пересчитывает, затем зовёт отвлёкшегося Бренна к общей сверке. Тому уже интересно, что лежит в длинном оружейном ящике.
Оуэн придерживает дверцу соседней повозки, чтобы не задевала проходящих, и терпеливо ждёт, пока все перестанут метаться.
Кучерам домашних экипажей сообщают новое время возвращения, из канцелярии выходят посыльные с уведомлениями о выездном занятии. Служитель распределяет нас по каретам: девушек — в первые две, юношей — в следующие. После проверки списка местами не меняться. Лисса пропускает Деллу вперёд, садится рядом; из окошка доносится жалоба на слишком широкие перчатки. Делла отвечает что-то про ремешок на запястье. Обычный разговор, и сейчас мне приятно его слышать.
Я заглядываю в ближайшую лицейскую карету. Жесткие скамьи вдоль стен, колени напротив чужих коленей, места ровно столько, чтобы уселись восемь человек безо всякого удобства.
Сразу вспоминаю о собственном экипаже. Он удобнее, но главное — возле него остался серебряный караульный. Выезд организован хорошо, но отказываться из-за этого от человека, задача которого — спасти от опасности мою шкуру, я не собираюсь.
— Я поеду в своей карете, если Ренн разрешит. Места хватит ещё на троих, так что предлагаю присоединиться, — говорю Альдену, Бренну и Тевену. — Я не специалист, но думаю, что за городом наверняка трясёт сильнее, чем здесь. Лучше проверять это на мягком сиденье.
Желающие находятся сразу.
Ренн выслушивает просьбу, велит служителю перенести наши имена в другую строку и предупреждает, что моя карета идёт вместе со всеми. Ни обгонять, ни сворачивать с дороги ей не следует.
Обещаю донести эту мысль до кучера и выхожу за ворота.
Караульный встречает меня удивлённым взглядом: до конца занятий ещё далеко.
— У северной дороги обнаружили слабый прорыв, туда везут несколько групп на практику, — объясняю ему быстро. — Разведка закончена, оцепление стоит, наставники едут с нами. Я хочу взять свой экипаж и вас. Найдите, пожалуйста, кучера: выезжаем, как только закончат посадку.
Серебряный задаёт два коротких вопроса — о месте и старшем выезда — и уходит. Через пару минут возвращается с кучером, который успел отлучиться к соседним экипажам.
Пока тот забирается на козлы, мы устраиваемся внутри. Альден с Тевеном напротив, Бренн рядом со мной. Караульный занимает место снаружи.
Я опускаюсь на мягкое сиденье и невольно улыбаюсь. Впереди настоящая практика, утренний Лонбрайдж остаётся за окном, а ехать предстоит без чужого локтя, тычущегося под рёбра. Для хорошего настроения больше и не нужно.
Сопровождающие садятся отдельно, оружие грузят в крытую повозку. Ренн проходит вдоль ряда экипажей, уточняет последние списки и подаёт знак.
Мы трогаемся. До заставы движемся медленно, пережидая на перекрёстках, пока проедут массивные грузовые телеги. Затем каменная мостовая заканчивается. Колёса начинают покачиваться в широких колеях. Между тополями открываются тёмные полосы вспаханной земли, стерня, редкие фигурки работников. Дым городских труб остаётся позади.
Здесь я раньше не бывал. Смотрю на межи, дренажные канавы, низкие ограды; пытаюсь угадать по дороге, где заканчивается одно хозяйство и начинается другое. Потом окно покрывается мелкими каплями, дальние поля теряются в серой пелене. В карете становится прохладнее.
Подтягиваю ворот плаща, а Бренн с Тевеном тем временем переходят к самому волнующему вопросу: насколько маленькой и слабой должна быть тварь, чтобы её разрешили убивать неопытным лицеистам.
— Если бы она была размером с лошадь, нас бы не повезли, — рассуждает Бренн. — Ренн же сказал: мелкие, обычная сталь берёт. Думаю, что-нибудь вроде здоровой крысы. Или собаки.
— Обычная сталь и тебя берёт, — отзывается Тевен. — А крыса, если её увеличить до собаки, мне совсем не нравится. Я бы предпочёл сначала увидеть рисунок, или услышать подробное описание зверя.
Альден уже где-то раздобыл карту фермы и просит их не толкать столик, на котором она и лежит. Дорога, ограды, несколько прямоугольников построек… Подробностей мало, но расположение трёх хозяйств уже понятно.
Я наклоняюсь ближе, рассматриваю схему. Спор о размерах тварей постепенно затихает.
Примерно через час сворачиваем с большой дороги.
Молочные дворы лежат в неглубокой низине. Ближайший коровник длинный, кирпичный, с провалившейся серединой крыши; сквозь чёрные проёмы видны перегородки стойл. Справа от него стоит жилой дом с заколоченными нижними окнами и покосившимся балконом. За заросшей канавой тянутся амбары второго хозяйства. Третье почти целиком скрыто одичавшим садом: над голыми ветками торчат крутая крыша, каменная труба.
Между дворами ещё различима широкая мощёная дорога для повозок, только теперь из щелей меж камнями лезет трава. У общей водокачки валяется бочка, под навесом темнеет корыто. На нескольких досках возле насосного сарая видны бледные ветвящиеся полосы. Издали похожи на плесень, но идут поперёк древесных волокон слишком ровно. Рассмотреть лучше не получается: карета останавливается у внешней ограды с жёлтыми сигнальными лентами.
У ворот стоит боец с длинным древковым клинком. Другой наблюдает за дворами с деревянной площадки, пристроенной к стене. Возле фургона раскрыт тент, выставлены сундуки, рядом лежат сложенные носилки. Чуть дальше уже собрались две группы постарше. Некоторые получили оружие, теперь проверяют ремни и спорят о щитах. Среди них сразу замечаю Сайруса Фенвика: тот стоит рядом с Лиамом Торвальдом и Эйрин Кроу, слушает своего наставника.
Выбираюсь из кареты на мокрую землю. Серебряный гвардеец уже осмотрел ближайшие постройки и спрашивает, где он мне нужен.
Подумав, показываю на нашу группу:
— Прикрывайте, но в само занятие не вмешивайтесь. Не нужно расчищать мне дорогу или добивать то, с чем мы способны справиться сами. Если возникнет угроза жизни — действуйте сразу, моего разрешения не ждите.
Караульный принимает распоряжение коротким кивком. Ему виднее, на каком расстоянии оставаться, чтобы успеть.
Фенвик замечает прибывших, задерживает взгляд на Альдене, потом на мне. Кивает, без улыбки и без прежнего старательного пренебрежения. Отвечаю тем же. Для нынешнего утра такого приветствия вполне достаточно.
Ренн собирает нас возле повозки, велит оставаться снаружи ограды и ждать распределения.
Оружейник открывает ящик со стальными клинками в ножнах, рядом появляются щиты и узкие футляры жезлов. Я ещё раз проверяю, свободно ли двигается левое плечо под курткой. Ушиб чувствуется, но руку поднимать не мешает. Главное — не решить на радостях, что теперь можно всё.
За стеной коровника раздаётся сухой короткий стук. Человек на площадке сразу поворачивает голову. Серебряный смещается так, чтобы повозка не закрывала ему ворота.
Из нашей компании на шум первыми реагируют Тевен и Делла: он оборачивается, она перестаёт поправлять перчатку. У старших вижу поворот головы Эйрин. Бренн поднимает глаза чуть позже, заметив, что остальные отвлеклись от оружия. Сам я тоже напрягся и теперь смотрю на тёмную щель под крышей. Оттуда ничего не появляется.
Морось забирается под воротник холодными уколами. На крышке ящика расползаются мокрые пятна. Оружейник ворчит и натягивает над повозкой брезент.
За оградой трава почти по колено; под яблонями ещё выше, там уже трудно различить канаву. Ветер шевелит верхушки деревьев, а в низине воздух почти неподвижен. Пахнет прелыми листьями, отсыревшим деревом и старым навозом. Чувствую себя героем мрачного британского детектива.
Ренн несколько минут разговаривает со старшим оцепления. Тот показывает что-то на схеме, указывает на коровник, затем на прибор возле насосного сарая. Дожидаюсь, когда наставник вернётся, и прошу объяснить подробнее, с чем предстоит иметь дело: сколько существ осталось, что о них известно и где именно будем работать.
Ренн кивает — как раз получал последние сведения — и подзывает остальных.
Карту раскладывают на двух поставленных рядом ящиках. Служитель держит над ней растянутый плащ, защищая бумагу от дождя.
Мы придвигаемся плотнее; Альден встаёт так, чтобы видеть и схему, и двор за оградой. Ренн дожидается, пока закончатся разговоры, и стучит карандашом по отметке водокачки.
— Слушают все! Отдельно каждой пятёрке повторять не стану. Переход возник здесь, под настилом насосного сарая. Небольшой, недолговечный. К рассвету закрылся, с тех пор новых колебаний не зарегистрировали. Приборы оставлены на месте, наблюдение продолжается. К сараю никто из вас не подходит: там работают специалисты! А теперь посмотрите на то, что вышло через разлом.
Человек из оцепления подвозит небольшую тележку и откидывает полотнище. Внутри лежит серая тварь длиной с крупную собаку, только значительно ниже и шире. Плоское туловище прикрыто рядами перекрывающихся пластин. По мокрым краям стекают капли, в углубления набилась чёрная земля. Шесть коротких суставчатых лап поджаты к бокам, на концах — тёмные крючья. Одного хватило бы, чтобы прочно зацепиться за доску.
Голова почти скрыта под передним краем панциря. Различаю несколько маленьких блестящих точек и две длинные челюсти, сложенные вдоль боков. На внутренних краях частые зубцы. Такая штука запросто сомкнётся на голени и распорет штаны.
Специалист берёт железный крюк, осторожно поворачивает тушу и показывает нижнюю сторону: светлее спины, без жёстких пластин, с узкими складками возле лап. Там видна рана от клинка.
— Здесь их называют щелкунами, — объясняет Ренн. — Название условное, однако вид описан в полевых справочниках. Цепляются за древесину, ползают по стенам, пролезают в узкие щели, хорошо прячутся в траве. На открытом месте способны на короткий быстрый бросок. Обычно атакуют ноги. Если человек падает, становятся значительно хуже: до тела этим тварям добраться в радость.
Лисса наклоняется, рассматривая челюсти, и спрашивает, есть ли яд. Ренн отвечает, что у известных особей его не обнаруживали, но это не повод терпеть царапину до конца занятия. Любое повреждение показывать целителю сразу.
Специалист перекладывает крюк, и наставник указывает на край панциря:
— Обычная сталь их берёт, смотрите. Верхние пластины прочные, удар наискось легко соскальзывает. Сочленения и нижняя сторона мягче. Не нужно проверять качество меча на самом толстом месте. Посмотрите, как устроены лапы и куда они сгибаются. Сейчас у вас есть возможность спокойно рассмотреть противника — пользуйтесь.
Я изучаю расстояние от брюха до концов лап, ширину передних пластин, размах челюстей. Низкая, быстрая, любящая засады тварь. Из высокой травы её заметишь слишком поздно. Щит, которым в зале закрываешь грудь, придётся опускать, а короткому клинку ещё надо достать до цели.
Оуэн смотрит на показанную рану, потом на землю перед тележкой. Наверняка прикидывает, как работать копьём. Жаль, что будущих противников нельзя заранее так же уложить перед собой и рассмотреть со всех сторон.
Когда все отходят, тушу снова накрывают. Ренн сообщает: одновременно видели шесть особей. Двух уничтожили, четыре ушли в постройки и заросли. Это подтверждённый минимум; сколько прошло через разлом за всё время, неизвестно.
— Теперь о работе, — Ренн возвращается к карте. — Осматриваете проходы, отмечаете следы и опасные места, обеспечиваете друг другу прикрытие. Если условия позволяют, уничтожаете обнаруженную особь под наблюдением наставника. Не позволяют — сообщаете сопровождающему. Задача не в том, чтобы каждый непременно убил тварь. Мне нужно увидеть, как вы двигаетесь и взаимодействуете на настоящей местности: здесь мокро, обзор плохой, под ногами мусор, а противник не обязан выходить навстречу.
Карандаш проходит от ворот вдоль стены коровника. Наставник обозначает границы ближнего хозяйственного двора: вход, проход, поилка, навес. В сам коровник пока заходить не будем. Следующая линия ложится у сада.
— Группа Фенвика работает по внешней границе сада, другие — возле амбаров. Между участками оставлены проходы для сопровождающих, не занимать их без необходимости. Самостоятельно менять участок запрещено. Взрослые должны знать, где вас искать, а соседняя группа — с какой стороны ждать людей.
Кто-то за плечом Бренна спрашивает, что делать, если тварь сама выбежит навстречу. По тому, как несколько человек перестают рассматривать карту и поворачиваются к Ренну, вопрос волнует не одного спрашивающего.
Наставник отвечает без раздражения:
— Встретьте её оружием. Для этого вы и учились. С каждой работающей пятёркой будет взрослый сопровождающий с классом; если потеряете контроль, он вмешается. Но звать на помощь и при этом бросать своё место не следует. На внешней ограде остаются бойцы оцепления. Здесь, у ворот, будет находиться целитель.
Он показывает на фургон, возле которого уже натянули дополнительный тент. Человек с перевязью через плечо расставляет на столе небольшие коробки. С нашей стороны к нему путь свободен; из двора добираться придётся через те же ворота. Запоминаю их положение относительно поилки и угла коровника. Если начнётся суета, времени разглядывать ограду не будет.
— Один длинный сигнал рожка: прекратить действие, собрать пятёрку, отойти к своему наставнику. Повторный длинный — всем к воротам. О раненом сообщать сразу! Увидели существо, которое отличается от показанного, — тоже сообщаете! Не надо выяснять на собственном опыте, что у него общего со щелкуном.
Капли постукивают по растянутому над картой плащу. Альден наклоняется над схемой, торопливо дорисованной по последнему докладу. Между коровником и заросшей канавой остаётся узкий проход. У поилки он расширяется в небольшой двор; навес справа держится на трёх уцелевших столбах. Из сада туда ведёт пролом в ограде. С дороги он казался просто тёмным пятном среди веток.
— Оружие выбирайте по подготовке, — заканчивает Ренн. — Кто уверенно работает только мечом, берёт меч. Щиты и копья есть, но осваивать новое сейчас поздно. Жезлы получат те, чью стрельбу наставники проверили и одобрили. После выдачи собираетесь пятёрками здесь же. Пока все не будут готовы, за ограду никто не выходит.
Карта остаётся раскрытой. Оружейник зовёт первых по списку, вокруг возобновляются разговоры.
Альден не отходит. Смотрит на проход, затем на Лиссу и Оуэна возле повозки. Его слегка потряхивает; пальцы никак не могут ровно сложить край перчатки. От холода или от волнения — не берусь судить, но голос он старается удержать спокойным.
— Корбин. Корбин! Что думаешь?
Морось долетает под край растянутого плаща и покрывает схему тёмными точками. Альден придерживает загибающийся угол, смотрит то на прямоугольник коровника, то на настоящую стену с чернотой под карнизом. Второй раз поправляет застёжку перчатки. Та и в первый раз сидела нормально, но ему явно нужно чем-то себя занять.
— Корбин?
— Да, прошу прощения. Задумался. Давай начнём с того, что вы уже умеете. Лисса держит переднюю линию, Оуэн работает из-за ее щита. Здесь теснее, чем в зале, но заново придумывать расстановку не нужно. Тебе лучше остаться рядом с ними, чуть сзади. Оттуда и остальных услышишь, и передней паре поможешь, если понадобится. Если сам встанешь первым, будешь занят только тем, что перед носом, да и не должен командир идти в первых рядах.
Альден переводит взгляд на проход. Перчатку наконец оставляет в покое.
Лисса подходит ближе, Оуэн встаёт за её плечом, чтобы тоже видеть схему.
— Получается, Лисса принимает удары на щит, Оуэн бьет копьем, — подхватывает Морланд. — Делла… Делла за передней парой, со стороны открытого фланга, с жезлом, будет бойцом дальнего боя. Ей оставим обзор, чтобы никто не мельтешил перед глазами. Тевен замыкает и смотрит, чтобы твари не напали сзади.
Последние слова он произносит уже ровнее, взбодрился и пришел в себя.
Я показываю, где могу идти сам: внутри построения, возле Тевена. Отсюда видно переднюю пару, можно обсудить тактику с Альденом и поддержать соседа клинком.
— Только копьё возьму короткое, — говорит Оуэн. Широкоплечий парень проводит обветренными костяшками по подбородку и кивает на узкую полосу между стеной и канавой. — Длинное местами толком не развернёшь. Пока буду вытаскивать наконечник из стены, кто-нибудь останется без прикрытия.
Возражений нет. Альден просит остальных посмотреть снаряжение, сам остаётся у карты.
Я ещё раз вспоминаю доклад Ренна и обращаюсь к Анализу. Хочется получить что-нибудь полезнее очевидного «не суйтесь туда, где не разойдётесь».
Канава, пролом, навес, ворота — обозначения словно отделяются от остальной схемы. Я легко удерживаю их все разом, но дальше ничего не выходит. Попытка подобрать более выгодный строй упирается в неизвестные расстояния. Откуда виден пролом? Как близко можно подойти к краю канавы? Хватит ли места у поилки, чтобы пропустить назад переднюю пару, если нужно будет быстро поменяться?
Навык не помогает. Я смотрю на те же линии и не могу обосновать ничего сложнее первоначального плана. Вздыхаю и отхожу от карты: сейчас полезнее увидеть двор собственными глазами, чем выжать ещё один расчёт из наскоро начерченных схематичных прямоугольников.
У оружейной повозки пахнет мокрым брезентом. Ренн отмечает выданное снаряжение в блокноте.
Клинок у меня уже есть: утром взял из дома. Оружие оттягивает пояс непривычно, но рукоять лежит под ладонью удобно. Само оружие легче большинства лицейских образцов, лежащих в футлярах. Менять его незачем.
Ренн замечает ножны, осматривает крепление, коротко проверяет клинок и разрешает оставить свой. Я протягиваю руку к жезлам.
— Даллос? — недоумевающе смотрит на меня Ренн.
— Что? Мне бы ещё жезл, наставник. Клинком я смогу помочь только вблизи, а из-за передней пары будет удобнее работать на расстоянии.
— Нет, господин Даллос. Я видел вашу стрельбу по тарелке на зачёте. С такими результатами боевой жезл вам не выдам. Сегодня у нас достаточно забот, не будем добавлять к ним ещё и неопытного стрелка с боевым оружием.
Он произносит это буднично, не переставая сверяться со списком.
Делла, стоящая возле соседнего ящика, резко оборачивается. По её лицу сразу видно, что молчать она не собирается.
— Но он стреляет не хуже меня! Мы вчера занимались у мастера Хорна, и я выиграла у Корбина всего на одно попадание в полноценном поединке. Вы просто не видели, как он стреляет сейчас.
— Именно, госпожа Меррит. Не видел, — отвечает Ренн, поднимая глаза. — Я не сомневаюсь, что вы занимались, но выдавать оружие сегодня буду по тем результатам, которые наблюдал сам. В следующий раз господин Даллос покажет, чему научился, и мы вернёмся к этому разговору. Сейчас я не выдам ему жезл.
Ладонь наставника ложится на край футляра. Делла поджимает губы и смотрит на меня, явно ожидая поддержки.
Я убираю руку и благодарю её за попытку. На отказ не сержусь: наставник не обязан угадывать, в самом ли деле подросли мои навыки.
Делле после проверки выдают жезл. Она осматривает рукоять, пробует, удобно ли ложатся пальцы на управляющие руны, и опускает навершие в сторону от людей. На пояс рядом с ним крепит короткий клинок. Лисса меняет первый щит на другой, побольше, затягивает ремни на правом предплечье; оружие берёт левой рукой. Пару раз поворачивает кисть, проверяя, не мешает ли край щита. Оуэн ведёт ладонью по древку выбранного копья, ищет трещины и занозы. Тевен переставляет хват на окованном шесте, пробует его вес, затем отходит, освобождая место следующему лицеисту.
Сталь негромко звенит о край ящика. Звук знакомый, а ощущение другое: сегодня никто не будет считать касание тупого клинка условной раной.
Я проверяю, свободно ли выходит оружие из ножен (блин, непривычен клинок на поясе, ужасно непривычен), и возвращаюсь к схеме и Альдену.
— Предлагаю сначала пройти вдоль коровника в той расстановке, которую обсудили. Дорогу к воротам держим свободной: если что, всем придется отходить через ту же щель.
Показываю на схеме расширение возле корыта. На схеме оно достаточно просторное, чтобы при случае поменяться местами. Альден наклоняется ближе, я придерживаю бумагу с другой стороны, иначе её норовит завернуть порывом ветра.
— Здесь можно перестроиться, если место окажется свободным. В узкой части щит поможет встретить бросок спереди, но поменять переднюю пару будет трудно. Поэтому отступать, если что, начинаем сзади: освобождаем место тем, кто прикрывает.
— Щит держу низко, — говорит Вайс, оглядываясь на коровник. — Но если понадобится разворачиваться, предупредите заранее. Оуэн, древко мне в спину не упирай, очень тебя прошу!
Привычная перебранка даже немного успокаивает: ребята хотя бы не пытаются угадать, насколько страшно будет потом.
Делла проводит пальцем вдоль нарисованного прохода.
— Если вы закроете мне цель, стрелять между вашими руками не стану. И если попросите выстрелить с другой стороны, сначала дайте мне туда перейти. Я не буду целиться сквозь Оуэна.
Оуэн фыркает, но кивает.
Альден просит всех запомнить сказанное.
Ренн подходит на последних словах. Слушает, смотрит на схему, затем осматривает собравшихся.
— Предварительный порядок годится. Наблюдателя к пролому одного не отправлять: сначала проверим, что видно от входа. Я иду с вами, прослежу в случае чего. Остальные наставники займутся другими группами.
Альден убирает ладонь со схемы и оглядывает пятёрку уже без прежней торопливости. Подтверждает первый шаг: у ворот проверяем обзор, дальше движемся после разрешения.
Решение хорошее. Трава у коровника почти неподвижна, в сером свете глубину канавы не угадаешь.
Ставлю Метку на себя.
Давление ножен на бедро, положение кисти, перенос веса с пятки на носок становятся отчётливее. Под выданной стёганкой отзывается ушиб. Боль никуда не делась, зато теперь я лучше понимаю, какое движение её усилит.
Стоящий у ворот боец отводит перекладину и предупреждает, чтобы шли по камню: справа под травой осыпался край канавы.
Лисса проходит на фермерский участок первой, опустив щит к коленям. Следом Оуэн, с наконечником копья возле его правого края. Альден пропускает их на несколько шагов и подзывает остальных.
Я иду рядом с Деллой, пока дорожка позволяет, Тевен замыкает. Ренн держится за нами. Серебряный гвардеец движется чуть дальше, оставляя наставнику место.
Останавливаемся сразу за воротами. Делла без выстрела направляет жезл в сторону сада и показывает, что видит только левую часть пролома. Правую закрывает угол навеса.
— Дальше короткими переходами, — говорит Ренн Альдену. — Не пытайтесь пройти сразу всю территорию. Остановились — проверили перед собой, по сторонам и сзади. У вас есть время.
Морланд поднимает ладонь и передняя пара начинает движение. Под подошвами хрустит песок, нанесённый водой на кладку. Камни просели, в швах стоят чёрные лужицы.
Слева стена коровника совсем близко; из проёмов тянет прелой соломой. Я стараюсь не задевать кирпич плечом.
Оуэн держит оружие ниже, чем на обычных занятиях. Альден замечает это, одобрительно кивает и напоминает не торопиться. На коротком расширении дорожки Ренн смещается в сторону, осматривает ближайший проём.
Первые несколько шагов похожи на осторожную прогулку по заброшенному двору. Никто не разговаривает. Я успел подметить, как громко скрипит кожа ножен меча о ремень. Надо бы смазать маслом — даже такой тихий звук малость раздражает.
Впереди раздается звучный треск. Лисса останавливается так резко, что мне приходится оборвать шаг, чтобы не сокращать дистанцию слишком уж.
У корыта, метрах в восьми от неё, из-под нижнего края показывается суставчатая лапа. Коготь скребёт по камню. Следом показывается плоская голова, затем мокрое пластинчатое тело с прилипшими соломинками. Щелкун ниже собаки, с которой его сравнивал наставник, зато растопыренные лапы делают его неожиданно широким. На тележке они были поджаты, и такого впечатления не возникало.
Тварь выбирается целиком и замирает поперёк дорожки. Челюсти расходятся, складываются обратно с отчётливым щелчком.
Альден негромко велит стоять. Лисса опускает щит ещё немного, Оуэн отработанным движением выводит копьё вперёд, возле её правого бока.
Я обнажаю клинок и удерживаю его вдоль ноги: места для широкого движения нет, а ткнуть товарища не хочется. Делла поднимает жезл, но тут же останавливается и шепчет, что передняя пара закрыла выстрел.
Щелкун поворачивается к голосу. Две передние лапы переступают по камню, остальные остаются на месте. Он нас заметил, однако бросаться не спешит.
Ренн смотрит на него, затем на Альдена. Рука наставника возле оружия, но самого клинка он пока не касается.
Морланд тихо сообщает, что видит одного, и вопросительно смотрит на меня.
Путь назад свободен, впереди тесно. Увиденная тварь как раз перегородила проход. Выталкивать туда Оуэна ради первого удара незачем: он выйдет из-за щита и окажется возле корыта, под которым может прятаться что-нибудь ещё. Зато Делле достаточно уступить немного места.
— Пусть выстрелит из-за щита, справа, — предлагаю я.
Альден сразу подхватывает: говорит Лиссе прикрыть стрелка, а Оуэну — освободить место.
Копейщик убирает остриё с линии, подтягивает древко и отступает на полшага. Я тоже подаюсь назад, пропуская Деллу. Та встаёт за Лиссой и выводит навершие сбоку от щита. Коротко подтверждает, что цель видит.
Руны загораются. Я успеваю отметить ровную подачу и почти привычно жду бледно-синей искры. Вместо неё вспыхивает белый свет, на миг выхватывая из мороси каждую травинку. Раздаётся хлёсткий удар, эхо от которого проносится по пустому коровнику. Заряд врезается возле основания головы щелкуна. Серая пластина лопается, осколок со щелчком бьёт в корыто. Тварь сносит боком, лапы скользят по мокрому камню, над пробитым панцирем поднимается тонкая струйка пара.
Оуэн выдыхает:
— Попала!
Я и сам вижу, но отчего-то и мне хочется подтвердить это вслух.
Вот только щелкун продолжает двигаться. Делла уже выравнивает жезл для второго выстрела, а существо судорожно подтягивает лапы. На миг кажется, что полезет обратно под корыто. Затем челюсти распахиваются и тварь бросается на нас.
Бежит неровно, заваливаясь к канаве, но расстояние сокращается быстро.
— Держать щит! Делла, назад!
Лисса сгибает колени и чуть подаёт щит вперёд. Делла освобождает Оуэну прежнее место.
Копьё снова высовывается из-за щита.
До твари уже метра четыре. Я чувствую собственный порыв шагнуть навстречу и остаюсь на месте: впереди люди, которые готовы встретить бросок. Мой клинок сейчас только помешает им.
Щелкун кидается к краю щита. Лисса доворачивает его, прикрывая голень, а Оуэн встречает тварь коротким ударом. Остриё входит под повреждённую пластину. Парень прижимает древко к согнутому локтю, удерживает обеими руками; от толчка плечи подаются назад, но ноги остаются на месте. До Лиссы челюсти не достают. Когти ещё несколько мгновений царапают камень, потом тело тяжело оседает на дорожку.
Под грудиной вдруг теплеет. Короткая дрожь проходит по спине до затылка, и на один вдох становится легче держать плечи.
Я невольно выпрямляюсь. Ощущение быстро стихает, оставляя едва заметное тепло где-то внутри, а перед глазами проявляются строки:
А я ведь даже не ударил. Стою с чистым клинком, пока Оуэн удерживает на копье убитую тварь.
До меня пару секунд доходит очевидное: я предложил Делле выстрелить из-за щита. Система засчитала это. Ей не понадобилось, чтобы я ещё и проткнул панцирь твари.
Значит, вот как ощущается получение классового опыта. Совсем немного, до нового уровня ещё далеко, но начало есть.
А если убью следующую тварь сам, получу больше или меньше? За личный удар тоже должны что-то дать. По одному случаю не разобраться. Пока ясно одно: чтобы развиваться, мне необязательно лезть через товарищей за правом нанести последний удар.
Оуэн произносит тихое «есть» и опускает копьё. Затем наклоняется, собираясь рассмотреть место попадания.
— Оуэн! Выпрямитесь!
Парень отшатывается так резко, что едва не задевает Лиссу плечом. Наставник продолжает, глядя то на него, то на проём коровника:
— Господин Рид, вы собрались рискнуть собственным лицом, чтобы проверить, работают ли челюсти твари? Замечательный замысел! Пока тушу не проверили, перед вами противник, который перестал двигаться. Возможно, мёртвый. Но ставить на это пальцы или горло я бы не советовал. Копьё держите перед собой! К панцирю не тянитесь! У вас достаточно длинное древко, чтобы обойтись без такого тесного знакомства.
Оуэн краснеет и восстанавливает хват, пару раз неуклюже тычет копьем в мертвую тушку.
Альден быстро оглядывает переднюю пару, напоминает остальным следить за своими сторонами. Делла опускает жезл ровно настолько, чтобы не целиться Лиссе в спину. Пальцы у неё крепко обхватывают рукоять; кажется, только сейчас девушка успела понять, какой силы был выстрел.
Я тем временем поворачиваюсь назад. Тевен стоит вполоборота, держит шест поперёк тела. За ним видны ворота, мокрая перекладина, фигура караульного. Проход свободен, никто не подошёл поглазеть на нашу первую добычу. Справа трава скрывает канаву почти целиком. По верхушкам пробегает слабая волна — такая же, как недавно, когда ветер стряхнул воду с яблоневых ветвей.
Всматриваюсь в спутанные стебли. Вижу капли, тёмные просветы у самой земли, но разобрать, что под ними, не могу.
Тевен смотрит туда же; шест у него чуть смещается вправо. Уже собираюсь спросить, заметил ли он что-нибудь, когда Тевен опережает вопрос и кричит:
— Сзади! У канавы!
Ни черта это был не ветер!
Трава раздвигается у самой дорожки. На камень ложатся две когтистые лапы, следом выскальзывает плоская голова. Второй щелкун подобрался по канаве, и теперь от него до Тевена всего пара метров.
Парень разворачивается, выставляет вперёд окованный конец шеста. Размахнуться здесь негде: у одного плеча кирпичная стена, у другого — мокрые стебли, под которыми тварь только что прекрасно пряталась.
— Передним держать своё направление! — командует Альден, когда Оуэн начинает оборачиваться. — Лисса! Смотрите вперед! Делла, окна коровника и навес на тебе. Все разом назад не поворачиваемся!
Ренн подходит ближе, оставляя Тевену место для удара. Щелкун прижимается к камню, медленно расставляет передние лапы. Когти находят щели в кладке.
Сейчас прыгнет!
Шест нацелен ему в голову, зато сбоку он открыт, и мне кажется, что я вполне успею добраться до этого бока. Нужно только проскользнуть мимо Тевена, обойти тварь со стороны канавы и ударить под край панциря, как недавно сделал Оуэн. Там ведь есть место.
Первый шаг получается быстрым и на удивление точным. Я пробегаю мимо товарища, не задев его локоть, ставлю ногу на узкую полосу дёрна.
На втором шаге земля проседает, ботинок скользит по мокрой траве. Метка старательно сообщает, как заваливается стопа, где приходится напрячь мышцы и куда перенести вес, чтобы не свалиться в канаву. Я удерживаюсь, но вместо шага вперёд получается неуклюжее скольжение.
Щелкуну больше и не требуется: он доворачивает голову и бросается к моей ноге.
Челюсть щёлкает у голени. Кожу сапога распарывает, ногу обжигает так, что я невольно втягиваю воздух сквозь зубы. Тварь отпускает сразу, готовясь ударить снова.
Под голенищем становится тепло и мокро. Вот тебе и свободное место для обхода…
— На камень, Даллос! — резко бросает Ренн. Тевен смещает шест, прикрывая меня, и я наконец ставлю заднюю ногу на твёрдое. Отпрыгнуть не получается: щелкун уже подбирает лапы для нового броска. Бью коротко, почти без замаха. Лезвие соскальзывает с серой пластины, цепляется за приподнятый край и входит глубже, возле основания передней лапы.
Тварь дёргается к клинку, раскрывает челюсти. В тот же миг Тевен подаёт вперёд шест.
Окованный конец с глухим стуком попадает между головой и панцирем, прижимает существо к камням.
Я вытаскиваю оружие (кровь толчками льется из раны) и отступаю на дорожку. Лапы ещё скребут по кладке, когти цепляются за швы, но парень наваливается на шест обеими руками и подняться щелкуну не позволяет. Через несколько мгновений тот затихает.
Дышу хрипло, рассматриваю сапог. Прокусил, уродец…
Тевен выдыхает короткое «готов», а Альден сразу напоминает остальным, чтобы смотрели по сторонам.
Лисса по-прежнему обращена щитом к внутреннему дворику с корытом.
Оуэн окончательно освобождает копьё из туши первой твари и возвращает остриё вперёд. Делла лишь на миг косится на меня, затем опять переводит взгляд на тёмные проёмы коровника. Ренн уже рядом. Чуть дальше стоит наш серебряный, убравший ладонь с рукояти. Подвиг закончился раньше, чем взрослым пришлось вмешиваться.
Под грудиной слабо теплеет. Знакомое ощущение, только на этот раз едва успеваю его уловить. Система подтверждает, что мне не показалось:
Тактик: получен опыт класса (участие в бою).
Для повышения уровня недостаточно опыта.
После первого щелкуна непривычной энергии прибавилось заметно больше. По ощущениям, конечно: точного количества мне никто не показывает, но разница явно есть. Значит, за предложение, благодаря которому Делла спокойно выстрелила из-за щита, я получил больше, чем сейчас за удар клинком.
Вот и проверил разницу… По двум тварям рано судить обо всём развитии класса, конечно, однако желания немедленно продолжить сравнение на переводой у меня поубавилось.
Ренн смотрит на неподвижного щелкуна, затем на мой сапог. По разрезу выступает тёмная полоска, дождь смывает её вниз. Наставник просит перенести вес на повреждённую ногу. Получается, хотя голень неприятно пульсирует. Наверное, задело только кожу, но проверять, насколько я разбираюсь в ранах, сейчас не время.
— Ранены, Даллос? На твёрдую дорожку и к целителю у ворот. Насколько это серьёзно, выясните там. Вернетесь только с его разрешения.
Ни раздражения, ни желания немедленно отчитать меня. Ренн следит, как я опираюсь на ногу, Альден коротко смотрит на наставника и продолжает командовать: велит Тевену проводить меня, дождаться осмотра и вернуться вместе (или отдельно, если мне скажут сидеть там). Тыл на это время берёт на себя, остальные остаются на своих местах.
Ренн одобряет распоряжение и напоминает, чтобы мы сообщили у ворот, из какой мы группы.
Тевен подбирает шест удобнее и становится рядом. Под руку не хватает, но идёт достаточно близко, чтобы я мог опереться, если понадобится, но пока справляюсь сам. На каждом шаге голенище задевает порез. Стараюсь держать стопу ровно, хотя на просевших камнях это не так просто.
До ворот всего с полсотни шагов, и лекарский тент уже виден за перекладиной.
За воротами укрытые попонами лошади жуют сено, возница сливает воду из провисшего брезента. У лекарской повозки помощник раскладывает полотняные полосы. Всё происходит так обыкновенно, будто в двадцати шагах отсюда никто только что не пытался откусить мне ногу.
Караульный выслушивает Тевена и пропускает нас к тенту. Мой серебряный гвардеец идет следом и останавливается у края навеса, откуда видны и скамьи, и ворота.
Целительница оказывается невысокой женщиной с проседью в туго убранных волосах. Она усаживает меня на складную скамью, сама стаскивает сапог и осматривает разрез. Тевен тут же начинает объяснять, что щелкун вышел из канавы, ударил сбоку, а я после этого шёл самостоятельно. Подробностей получается больше, чем нужно, и они в основном дублируют то, что женщина и так видит. Парень всё ещё крепко держит шест, а свободной рукой то поправляет воротник, то растирает мокрые пальцы. Похоже, молчать ему сейчас трудно.
— Понятно, спасибо, — говорит женщина, дослушав его. — Шест к скамье прислоните, здесь он вам пока не понадобится. А вы, молодой человек, немного потерпите.
Помощник подаёт воду и полотно. Освобождённая голень выглядит хуже, чем мне хотелось бы: мокрая рваная полоса, кровь на чулке, неровно задранный край кожи. Зато женщина после осмотра спокойно кивает. Смывает грязь, придерживает ногу, и под её пальцами появляется мягкий зеленоватый свет. Сперва прикосновение холодит, затем порез начинает пощипывать изнутри. Края понемногу сходятся. Я сижу, стараясь не мешать, и смотрю с болезненным интересом.
— По тому, что я вижу, сапожнику работы достанется больше, чем мне, но правильно сделали, что пришли сразу.
Когда боль стихает, забираю сапог у помощника. На дне успела собраться небольшая лужица. Выливаю кровь, протираю подкладку предложенной ветошью. Совсем насухо не выходит, но по крайней мере при ходьбе ничего не будет хлюпать.
Целительница проверяет, как двигается стопа, осторожно прощупывает голень и накладывает тонкую повязку, чтобы сапог не натирал свежую кожу. Я уже собираюсь благодарить, но она хмурится и смотрит выше, на плечо. Её пальцы на мгновение замирают у моего запястья. Слабое свечение у ее пальцев появляется снова.
Навык? Очень похоже.
Женщина переводит взгляд с плеча на моё лицо и слегка поджимает губы.
— С порезом закончили. А вот остальное вам стоит показать целителю отдельно. Хотя бы лицейскому, если дома никто не осматривает. Усердствуете на тренировках? Заметила, что под вашей защитой тоже есть ушибы, и они явно не от этой твари.
— У меня уже был лекарь, с которым связаны не самые приятные воспоминания. Он тоже очень беспокоился о нагрузках, ага. В итоге я годами почти ничего не делал, а здоровее почему-то не становился. Так что спасибо, но возвращаться к прежнему порядку мне бы не хотелось.
— Я не предлагаю вам ложиться в постель до зимы, — настаивает женщина. — Мышцы после занятия могут ныть, человек может устать — это понятно. Но ушибленное плечо от ваших превозмоганий быстрее не заживет. Сначала залечите повреждения, потом продолжайте. Терпеть всё подряд ради развития — верный способ этому развитию помешать. Вы его непроизвольно щадите, чуть меняете движения, нагружаете другую сторону. И тренируетесь уже иначе, чем вам показывают, и приемы отрабатываете с ошибками. Поверьте моим сединам, не стоит пренебрегать здоровьем.
Я уклончиво киваю. Совет разумный, спорить не с чем, но само предложение снова регулярно показываться врачу пока не радует.
За тентом раздаётся далёкая команда: кого-то у сада заставляют вернуться за щит. Почти сразу мимо проводят старшего лицеиста с окровавленной ладонью. Он сердито уверяет сопровождающего, что просто зацепился за железо, и тем не менее послушно садится на соседнюю скамью. Помощник несёт к нему воду.
А вообще, что я упёрся? Отец говорил, что теперь у нас другой целитель. Я его ещё ни разу не видел, зато заранее успел решить, что обойдусь. Варрен проверял каналы, выписывал настои и заботливо запрещал почти любую нагрузку. Эта женщина за несколько минут закрыла порез и предлагает залечить остальное, чтобы я нормально занимался дальше. Даже мне понятно, что разница существенная. Показаться новому лекарю стоит хотя бы затем, чтобы выяснить, что он умеет. Отказываться от помощи только потому, что прежний врач оказался сволочью, глупо.
— Возвращаться можете, — разрешает целительница, когда я надеваю сапог и осторожно прохожу несколько шагов. — Если снова заболит, появится кровь или начнёт тянуть при ходьбе, придите ещё раз. Не ждите конца выездного занятия и не пытайтесь сначала закончить все дела. Наставнику скажете, что порез обработан и продолжать охоту я разрешила.
Возится, будто я сахарный… Мысль возникает сама собой, но вслух, к счастью, не вырывается: женщина только что избавила меня от раны, которую я получил по собственной дурости. За это полагается благодарить, а не изображать оскорблённого богатыря.
— Спасибо за вашу помощь, уважаемая, — чуть кланяюсь я. Женщина просто кивает.
Тевен подхватывает шест и мы идем к своим. Вся задержка заняла минут десять, не больше. Если не считать разрезанного сапога и повязки, можно подумать, что сходили к повозке просто передохнуть.
Обратно идём молча. Тевен смотрит под ноги, потом поднимает глаза к окнам коровника. Я стараюсь ступать ровно, проверяя, не заболит ли нога, но с ней все в порядке.
У самой дорожки парень наконец признаётся, что должен был ударить раньше. Говорит негромко, явно обдумав это ещё возле целительницы:
— Ты уже шёл мимо меня, а я всё выбирал, куда переставить шест… Думал, сейчас ударю и задену тебя, а потом ты оступился… В общем, прости. Надо было сразу прижать эту тварь и не ждать, пока она бросится. Я ведь её первым увидел.
— Всё нормально, Тевен. Это я полез тебе под руку, даже не предупредив. Решил, что успею обойти, а про край канавы вспомнил уже в процессе падения. Ты меня прикрыл, когда понадобилось, так что претензии у меня в основном к себе. В следующий раз сначала договоримся, кто что делает, а уже потом начнём бегать.
— Тогда говори, с какой стороны пойдёшь и куда мне бить, — просит он. — Я ведь тебя за спиной не видел. Если знаю, что полезешь справа, хотя бы шест заранее поставлю так, чтобы тебе не мешать.
Киваю. Предложение особенно здравое.
Тевен тоже кивает и больше извиняться не пытается.
До группы доходим без приключений. Лисса держит переднее направление, Оуэн стоит за щитом. Делла следит за проёмами и навесом, Альден занял место ближе к тылу. Обе туши уже сдвинуты к стене, чтобы не мешали отходить. Случись ещё что-нибудь, переступать через тушки не придётся.
Тевен докладывает о разрешении целительницы. Альден возвращает прежний порядок. Говорит, что новых тварей они не видели, вперёд без нас не двигались.
— До двора осталось немного, — говорю Альдену, когда он спрашивает, продолжаем ли. — Предлагаю пройти по камню, осмотреть двор и навес снаружи. В коровник нам пока заходить не разрешали, так что даже если внутри что-то и будет, туда не полезем. Сначала сообщим Ренну. И за канавой теперь следим.
Альден соглашается, уточняет, всем ли слышно, и даёт знак Лиссе и Оуэну двигаться вперед.
Оставшиеся несколько метров проходим медленно. Повязка в сапоге ощутима, но не мешает. Понемногу перестаю прислушиваться к ноге и снова смотрю вперёд, поверх плеча Оуэна.
За корытом дорожка расширяется в небольшой хозяйственный двор. Здесь можно разминуться, не притираясь к кирпичам.
Лисса останавливается возле поилки, Оуэн остаётся за её плечом; Делла наконец получает открытый обзор пролома. Тевен следит за пройденным участком. Из-за сада доносится голос чужого наставника, и между голыми ветвями на мгновение видны две фигуры, медленно идущие вдоль ограды. Остальные тоже продвигаются понемногу.
Я оглядываю нашу часть хозяйства. В провале крыши торчат потемневшие стропила, из жёлоба течёт на разбухшие доски у стены. Три уцелевших столба держат навес, под которым громоздится старый хлам. Канава заросла настолько, что местами даже направление угадывается с трудом. Всё вполне соответствует двору, годами оставленному дождю, морозу и сорнякам. Только возле пролома взгляд за что-то цепляется. Пока не понимаю за что.
Оставаясь на мощении, обращаюсь к Анализу.
Фокус: 12 → 11.
Отдельные детали будто занимают свои места. Сломанная секция ограды наклонена к проходу. Нижний конец почти сгнил, перекошенные доски тянут верхнюю перекладину вниз. По всему выходит, что она должна лежать поперёк пролома. Но не лежит: угол оттянут к соседнему столбу.
Среди мокрых веток различаю петлю. Верёвка, довольно светлая на фоне серой древесины. Кто-то отвёл сломанную секцию в сторону и закрепил, чтобы через ограду можно было ходить.
Вот теперь понятно, что именно меня смутило. Всё вокруг разваливается как придётся, а эту часть специально придержали. Анализ помог связать положение досок с тем, на чём они держатся; саму верёвку я, пожалуй, мог бы принять за ветку и больше к ней не присматриваться. Но определить, кто её привязал и когда, навык заодно не предлагает. Светлее старой ограды — ещё не значит, что появилась сегодня. Здесь могли ходить местные. Могли лазить любители чужого добра. Наконец, проход вполне могли освободить люди из оцепления.
Пока оставляю находку в покое и осматриваю остальное. Там, где камни переходят в землю, вода уже размывает углубления; расплющенная трава закрывает почву. Я не умею по двум примятым стеблям определять, кто здесь прошёл, сколько весил и давно ли завтракал. Попытка разглядеть следы заканчивается тем, что я замечаю всё новые лужи. Ни одну из них уверенно назвать отпечатком ноги не могу.
Под навесом ещё хуже. Из темноты выступает бок перевёрнутой бочки, рядом торчат обломки, на настиле лежит мокрый мусор. С ближайшей доступной точки не поймёшь, какие доски сгнили насквозь, а какие только потемнели. И не сидит ли за бочкой ещё один щелкун, тоже не поймёшь.
На открытой части двора живых тварей не видно. Только это не делает пустыми ни коровник, ни пространство под навесом, ни канаву.
Альден оборачивается ко мне, не опуская клинка.
— Корбин, что заметил? Есть причина менять порядок?
На тренировочных занятиях парень уверен в себе, а тут что-то оробел и через раз обращается ко мне. Даже мое ранение не разубедило его, что я знаю о происходящем не больше.
Но отказываться от роли лидера (или более компетентного заместителя) я точно не буду.
— Под навесом я пока толком ничего не разглядел, — отвечаю я и указываю на ограду. — А вот секцию у пролома кто-то подвязал. Видишь, угол отведён к столбу? Без верёвки доски завалились бы в проход. Наставник, это ваши люди освобождали дорогу со стороны сада?
Ренн смотрит туда, куда я показываю. На несколько секунд задерживает взгляд на ограде, затем напоминает:
— Я приехал вместе с вами, а за оцепление говорить не стану. Надо спросить.
Он поднимает руку, окликает ближайшего бойца из оцепления и объясняет, что нас заинтересовало. Тот разглядывает пролом, пожимает плечами и отправляется уточнять у старшего наряда.
Мы остаёмся на местах. Делла держит жезл опущенным, но от пролома глаз не отводит; я стараюсь не забывать, что с другой стороны всё ещё стоит коровник.
Боец возвращается довольно быстро. Верёвку никто из его людей не трогал, не вешал. Когда заняли участок, ограда уже стояла так; заходили они через главные ворота. О старых посетителях двора, разумеется, ему ничего не известно.
Ренн благодарит его и ещё раз смотрит на оттянутую секцию. Альден вопросительно приподнимает подбородок, ожидая разрешения. Наставник медлит, прикидывая расстояние, затем кивает:
— Осмотреть можете. До ограды, за неё не выходить: ваша группа работает здесь. Остальных ради одной верёвки к пролому не стаскивайте.
— Давай подойдём вдвоём, — предлагаю я Альдену. — Отсюда за досками ничего не разглядишь. Может, возле столба осталось что-нибудь, чего дождь ещё не смыл? Остальным незачем толпиться рядом, пусть смотрят за двором.
Мы подходим к ограде, держась сбоку от наклонённых досок. Шнур оказывается самым обыкновенным, грубым, с торчащими короткими волокнами. Петля натянута весом сломанной секции, узел крепко прижат к столбу. Зелёного налёта почти нет, а там, где верёвка сдвинулась и обтёрла дерево, видна светлая полоска. По сравнению с оградой крепление выглядит новым. Насколько новым — понятия не имею, я всё-таки не специалист по мокрым верёвкам.
Больше информации даёт земля у столба. Под наклонной доской сохранился край вдавленного каблука. Там, куда попадает дождь, отпечаток уже расплылся, зато в укрытой части хорошо видна ровная дуга. Поперёк следа проходят две неглубокие борозды, дальше они уходят через пролом и теряются в траве. Возле основания ограды застряли щепки со светлыми угловатыми краями. С такого расстояния их уже не спутаешь с опавшими листьями.
— Что-то волокли, — говорит Альден, приседая рядом. След он старательно обходит. — Доски, скорее всего. Видишь, щепа застряла? Длинное тащили одним концом по земле, здесь зацепились за ограду. На этих дворах половину можно разобрать, никто и не заметит.
Вполне сходится. Навык указал мне отличительную деталь общей картины, но она никак не связана с появлением тварей. Вынули доски, потащили через сад, секцию привязали, чтобы не отодвигать при каждом проходе. Для заброшенного хозяйства обычное дело. Сухая древесина кому-нибудь пригодится, целые доски тем более.
А мне уже хотелось обнаружить здесь что-то поинтереснее. Следы, прорыв поблизости — воображению хватает, чтобы связать всё в одну историю.
Я выпрямляюсь и показываю Ренну, что удалось разглядеть. Спрашиваю, можно ли потом пройти вдоль борозд со стороны сада, если там всё проверят. Наставник выслушивает, смотрит на щепки и кивает в сторону навеса. Оттуда по-прежнему торчит разошедшаяся бочка, а за ней чернеют ящики. Пока мы рассматриваем чужие следы, укрытия во дворе никуда не делись.
— Сначала закончите порученную работу, потом будете играть в сыщиков, Корбин. О следах я сообщу старшему оцепления. За оградой работает другая группа, и разрешения ходить по её участку у вас пока нет.
Альден вопросительно смотрит на меня. Я киваю:
— К следам вернёмся, если останется время и Ренн разрешит.
Морланд собирает внимание остальных, указывает Оуэну на провалившийся водосток.
Подходим к краю крыши. Вода частыми струями срывается с прогнувшейся доски, выбивает в грязи ряд маленьких ямок. Под навесом дождь шумит глуше, чем снаружи. Бочка для воды лежит на боку, разошедшимися клёпками к нам; лопнувший обруч торчит над ней кривой дугой. За бочкой — обломки ящиков, у самой стенки скомкалась солома. Пахнет мокрым деревом и плесенью. Ничего не движется, только щепка у нижнего края вдруг медленно ползёт в сторону.
Я уже открываю рот, когда из-под бочки показывается тёмный крючок. Подтягивается обратно, цепляет ту же щепку. Следом различаю сгиб лапы и узкую полоску серых пластин в щели у задней стенки.
— Ещё один щелкун.
До него метров пять, почти всё тело закрыто деревом. Никто из нас пока не успел войти под крышу, и предупреждаю я вовремя: Альден поднимает ладонь, Лисса останавливается на краю кладки, Оуэн опускает наконечник копья.
— За бочкой, снизу, — поясняю негромко. — Делла, посмотри, можно ли попасть выстрелом через щель. Если полезем вытаскивать, придётся ступать на этот настил, а что под ним, мы не знаем. Лучше выманить сюда. После выстрела отходишь за щит, Оуэн встречает тварь. Если забьётся глубже, за ней не лезем, придумаем что-то другое.
Делла подходит к правому краю щита. Копейщик убирает оружие с её пути, пропуская девушку вперёд. Она немного меняет положение жезла, приседает, ловит угол между клёпками. Отсюда я вижу лишь часть панциря. Делле, судя по тому, как она перестаёт двигать кистью, этого достаточно.
Белая вспышка освещает стенку до самых балок. Бочку пробивает с таким треском, будто в неё с размаху вогнали громадный колун. Щепки брызгают наружу, обруч срывается и звенит о камень.
За деревом слышится резкий скрежет когтей. Часть заряда пришлась в клёпки, однако тварь он тоже достал: щелкун выскакивает из укрытия, и на его боку видно расколотую пластину. Из-под неё тянется пар. Бежит он при этом достаточно быстро.
Делла уже отступает за Лиссу. Оуэн возвращает копьё и бьёт. Увы, слишком рано!
Копейщик пытается опустить остриё ниже, но тварь проскакивает под ним. Наконечник чертит по камню, древко вздрагивает в руках.
Пока парень возвращает оружие, щелкун оказывается у щита. Сухо щёлкают челюсти — и скрежещут по оковке. Лисса сгибает колени, встречает бросок нижней кромкой. Лапы скользят, тварь отбрасывает в сторону, прямо под копьё.
— Держу! — выдыхает Лисса.
Оуэн перехватывает древко, снова подаёт его вперёд. Теперь уже торопится исправить промах. Щелкун дёргается вдоль нижнего края щита, и остриё проходит сбоку, между лапами. Лисса доворачивает правую руку, пытаясь закрыться, но опаздывает. Голова на мгновение оказывается за краем защиты. Девушка вскрикивает сквозь зубы: судя по всему, ее тоже цапнули за ногу.
Щит она не бросает. Отступить тоже не успевает — перед ней уже Ренн. Он коротко велит Вайс отходить назад, входит сбоку и проводит клинок под край панциря. Без размаха, без попытки пробить верхнюю пластину. Тварь припадает к камню, ещё раз скребёт лапами и замирает.
Наставник остаётся между ней и нами, пока Лисса отходит. Все три атаки прошли очень быстро.
Под грудиной ощущается слабый приток тепла. Система сообщает о полученном опыте класса, но нового уровня нет. Да и «опыта» совсем немного. Если дальше будет приходить по столько же, набрать на повышение получится нескоро.
Сейчас, впрочем, мне не до подсчётов: Лисса осторожно переносит вес на повреждённую ногу, морщится, затем крепче сжимает рукоять короткого клинка.
Оуэн смотрит на кровь. Потом на своё копьё. Вид у него такой, будто он впервые сообразил, чем они всё это время занимались.
— Я это… ну… — начинает он, но Ренн останавливает: разбор полетов потом, сначала нужно заняться раной.
Альден сразу отправляет их двоих к целительнице и напоминает Тевену следить за проходом. Лисса убирает клинок в ножны, передает щит мне. Когда Оуэн тянется подхватить её под локоть, она чуть отводит руку. Девушка раздосадованна и зла.
— Просто шагай рядом! Я в состоянии идти. Если понадобится, сама тебя за локоть возьму.
Оуэн понуро кивает, отводит наконечник и идёт рядом, подстраиваясь под её шаг.
— Ждём здесь, на твердой поверхности, — распоряжается Ренн. — В сарай не лезем, там и без нас разберутся. Если услышите что-нибудь, сообщите мне.
Стоит потом спросить Ренна, почему нам не выдали ничего в качестве защиты для голени.
Из разбитой бочки понемногу осыпается труха. Вода прибивает щепки к настилу, со звоном стекает по сорванному обручу. Несколько минут мы только смотрим по сторонам и слушаем, как работают другие группы. Из-за сада доносятся команды, где-то отодвигают тяжёлую доску. Делла устраивается чуть левее, чтобы видеть пространство за бочкой; Альден время от времени проверяет дорогу к воротам. Ожидание тянется достаточно долго, чтобы я успел остыть и снова почувствовал сырость под воротником.
Потом за яблонями раздаётся совсем другой треск. Глубокий, протяжный, с хрустом лопающихся корней. Следом грохочет камень, кто-то кричит, чтобы отходили от канавы.
Удар.
Лязг металла.
Альден мгновенно смотрит на Ренна: там работает группа Фенвика.
Наставник поднимает руку, требуя тишины, и несколько секунд слушает. По голосам пока ничего не понять, кроме того, что к обычной проверке двора происходящее уже не относится.
— Может, подойдём по проезду? — предлагаю я. — От поворота будет видно, что случилось. Здесь мы всё равно стоим, а там, возможно, понадобятся люди.
Ренн собирается ответить, когда из-за деревьев доносится крик: некто требует вывести учеников к дороге. Голос взрослый, командный; на него тут же откликаются с другого участка.
Наставник велит Альдену собрать оставшихся. Идём вместе, за ним, по проверенному пути.
У выхода к проезду встречаем Лиссу и Оуэна. Девушка уже перевязана; вокруг разрезанного голенища затянут узкий ремешок, чтобы кожа сапога не расходилась при ходьбе.
Альден замедляет шаг, даёт им встать рядом. Лисса держит щит опущенным, старается не слишком заметно беречь ногу. Оуэн то забегает на полшага вперёд, то отстаёт, оглядываясь на неё. Наконец выговаривает извинение — тихо, но я иду достаточно близко, чтобы услышать.
— Слушай, прости, а? Я должен был вторым ударом его достать. И достал бы, если бы опять не поспешил. Видел, куда надо, и всё равно дёрнул копьё раньше, чем он там оказался. Если бы дождался… В общем, прости. Надо было сделать как в первый раз, у корыта.
— Вот и делай, как тогда, — отвечает Лисса. — Ты ведь попал. Выдержи расстояние, не тянись за ним. А если копьём упрёшься в землю, сперва верни оружие нормально, не тыкай сразу второй раз — смысл бить слабо? Девушка снова выбирает место рядом с ним, словно само собой разумеется, что дальше они будут работать вместе. Оуэн наконец поднимает глаза от повязки и смотрит вперёд. Плечи у него немного расправляются.
За яблонями открывается перекрёсток старых хозяйственных дорог. Фенвик отводит свою пятёрку от низкой каменной стены: Лиам держит копьё поперёк прохода, Эйрин показывает товарищам путь между деревьями. С противоположной стороны подходят старшие лицеисты от дальних сараев; их наставник разводит стрелков, пока остальные освобождают дорогу.
В середине перекрёстка каменная кладка вздыбилась, из-под неё вываливается мокрая глина. Над провалом криво торчит обломок решётки.
И из этого провала выбирается тварь длиной с карету. Передняя лапа находит опору, крюк цепляется за край камня. Тварь подтягивает тело, и камень выворачивает вместе с куском старого раствора. Вторая лапа опускается уже на дорогу. Следом вылезают остальные, толстые, суставчатые, облепленные глиной. Задняя пара ещё шарит в провале, пока передние подтягивают массивное туловище на кладку.
— Скребень! — орет кто-то, — Панцирник!
Серые пластины заходят одна на другую, образуя низкую широкую спину. Голова клином выступает из-под переднего края, челюсти медленно расходятся. Когда панцирник доворачивается к людям, между боковыми пластинами открываются тёмные ребристые полосы.
Убитые нами твари рядом с ним показались бы муравьями.
Ещё одна мысль приходит совсем уж не ко времени: может, за такую громадину хватит опыта на новый уровень?
Двое взрослых бойцов держатся перед тварью, выставив щиты. Ближайший коротко ударяет клинком по оковке, привлекая внимание. Панцирник опускает голову, подбирает передние лапы и резко подаётся вперёд. Мужчина принимает толчок на щит, крякает от натуги и отступает на два тяжёлых шага; подошвы скребут по мокрому камню. Второй тут же смещается ближе. Его щит оказывается перед боковой челюстью, копьё преграждает твари путь к товарищу. Первый боец восстанавливает стойку, и расстояние между ними и панцирником снова увеличивается.
Лисса прижимает щит к себе. Оуэн держит копьё крепче. Никого не требуется просить сохранять дистанцию. Наши прежние противники кусали сапоги; этот, похоже, сумеет и туловище перекусить.
Ренн останавливает нас у края проезда, велит не сходить с камня и бежит к старшему оцепления. Тот смотрит на панцирника с непонятным выражением:
— Малого выгоняли из травы, он ушёл в водосток. А следом полезло это. Под дорогой, видимо, старая сборная яма, сверху всё затянуло землёй. Как он туда попал — не знаю, не скажу. Проверяли канаву, до неё не добрались. Сейчас держим здесь. Ещё двоих поставил смотреть сток, чтобы сзади ничего не вылезло.
— Ученики целы? — уточняет Ренн, а после ответа, что все в порядке, кричит: — Самостоятельную работу по участкам прекращаем! Всех вывести на проверенные дороги! Наставникам пересчитать людей!
Распоряжения уходят вдоль оцепления. Людей, не занятых возле панцирника, отводят дальше по проезду; к щитоносцам присоединяется ещё один взрослый с длинным клинком. Он становится сбоку, оставляя себе место для выпада.
Пока щитоносцы отвлекают громадину, наставники совещаются. До меня долетают отдельные слова: удержат, проход свободен, только с места. По виду это всё ещё знакомая им тварь. По тому, как они следят за лапами, лёгкой прогулки никто не ждёт.
Панцирник снова поворачивается к ближайшему щиту, скребёт крючьями по кладке. Бойцы смещаются, заставляя его переступать следом.
Ренн возвращается к нам, оглядывает построение, задерживает взгляд на повязке Лиссы.
— Переднюю сторону держат бойцы оцепления, туда никто из вас не выходит. Морланд! Ваша задача — уерживать свою сторону, с левого бока твари. Фенвик получит сторону сада, старшие — правый фланг.
Он показывает, куда встать нашей передней паре. Оттуда виден бок панцирника, но между ним и учениками остаётся взрослый с клинком. Ренн следит, как мы занимаем позиции, затем обращается сразу к обеим ближайшим группам:
— Самостоятельная охота закончилась! Здесь вы можете работать только пока взрослые удерживают голову и передние лапы. Если тварь прорвётся за щиты или кто-нибудь перед ней упадёт, отходите, без попыток помочь нам ещё одним ударом. Услышали сигнал отхода — тоже отступаете. Даже если кажется, что осталось совсем немного. Раненые впереди остальных не бегают и товарищей догонять не должны.
Альден подтверждает, что понял. Оставляет Тевену проход назад, Деллу ставит так, чтобы ей было видно левый бок, Лиссу и Оуэна держит рядом с собой.
Я остаюсь внутри, откуда слышно и его, и Ренна.
Сайрус замечает нас и подходит на несколько шагов, не выходя из-за своего сопровождающего. Ни усмешки, ни желания что-нибудь припомнить. Он смотрит на жезл Деллы, потом на стрелков справа, прикидывает расстояния. Говорит Альдену достаточно громко, чтобы слышал и я:
— Лиам останется у нашей стороны, но если вы собираетесь стрелять, нужен общий сигнал. Из сада можно выйти вам прямо под заряд. Давайте хотя бы сообщать, когда у вас есть выстрел. Мы тогда придержим передних. Если цель закроем, не пытайтесь попасть между людьми — скажите, я их уберу.
— Согласен. То же самое с нашей стороны, — отвечает Альден. — Делла скажет, когда готова. Но начинаем всё равно по команде наставника. И если кто-то пойдёт вперёд, предупреждаем соседей, а не только своих.
Фенвик кивает и возвращается к пятёрке.
На другом фланге наставник уже раздвигает учеников, указывает одному стрелку сменить место: за его целью стоят люди. Я прослеживаю направление возможного выстрела из жезла и понимаю, насколько быстро здесь можно устроить беду даже без помощи твари. Она большая, попасть будто бы легко. А дальше заряд может пройти мимо, ударить в край пластины, уйти туда, где кто-то только что решил подойти ближе. В тесном проходе перед Деллой стояли двое наших. Здесь приходится учитывать сразу несколько групп.
Ренн подзывает Альдена и жестом приглашает меня слушать. Указывает на бок панцирника, где при каждом шаге расходятся пластины. Показывает не остриём, а ладонью, держа оружие возле бедра. Пока он говорит, бойцы спереди медленно смещаются, вынуждая тварь поворачиваться за ними.
— Панцирь крепкий, попадание в пластину ещё не означает, что вы ранили тварь. Смотрите под переднюю лапу. Когда вытянет её, здесь откроется сочленение, и сбоку до него можно достать. Один удерживает внимание, другой использует момент. Только не все сразу. Подождите, пока цель действительно откроется: копьё или заряд, выпущенные раньше, упрутся в панцирь. Убрать оружие после удара тоже нужно успеть.
Теперь я замечаю нужное место. Пока лапа подогнута, сочленение почти скрыто. Панцирник тянется за сместившимся щитом, и между пластинами появляется узкая тёмная полоса. Прикрывается, открывается снова — уже под другим углом. С нашей стороны её видно хорошо, с садовой, судя по тому, как переступает Лиам, приходится искать положение. Договориться о сигнале действительно стоило до первого выстрела.
— И смотрите на голову! Перед тяжёлым броском он опускает её и отводит передние лапы назад. В этот момент никаких попыток подбежать к боку. Дайте передним принять атаку. Развернётся к вам — отходите к сопровождающему, не пробуйте остановить его ученическим щитом.
Лисса слегка двигает локтем, проверяя, крепко ли держится щит.
Оуэн не суетится. Смотрит на лапу, о которой говорил наставник, затем на расстояние до неё. Пока это только подготовка, но разницу с тем, как он встретил тварь из-под бочки, уже видно.
Альден оглядывает пятёрку, проверяет, никто ли не загородил Тевену дорогу.
Панцирник переступает вслед за сместившимся щитоносцем; крючья царапают камень.
Краем глаза замечаю нашего серебряного. Он стоит чуть позади и справа, не заслоняя проход. Ладонь уже лежит на рукояти.
Ну, начали!
Панцирник подаётся за щитом, и ближайшая к нам пластина приподнимается. Толщиной она с мою ладонь. По краю тянется старый скол, забитый глиной; рядом торчит обломок древесины, который тварь даже не замечает. Под такой бронёй можно, наверное, через горящий дом пробежать или выдержать обстрел из пистолета. Короткая шея почти целиком убрана под передний щиток, лапы расставлены широко, и до мягкого брюха ещё попробуй доберись. Наши клинки на этом фоне выглядят весьма скромно. Особенно мой: дома казался вполне серьёзным оружием, а здесь вдруг перестал.
Лезть вперёд с ним я не собираюсь. Чтобы достать сочленение, придётся подойти почти вплотную, ударить, вытащить оружие и уйти до того, как эта туша повернётся. Со скоростью у меня всё ещё так себе, с силой — ещё хуже. Жезл позволил бы участвовать в бою с приличного расстояния, но его мне не дали, и забирать сейчас у Деллы будет дурным тоном.
Значит, остаётся заниматься тем, ради чего Система вообще выдала мне класс Тактика. В прошлый раз команд хватило, чтобы получить энергию развития. Здесь противник посерьёзнее, участников больше, и польза от согласованных действий должна быть заметнее.
Я остаюсь возле Альдена и снова применяю Анализ.
Метка по-прежнему держится на мне; я отчётливо чувствую, как упираются в бедро ножны. А вот внимание уже занято тварью. Я анализирую, как она движется, оцениваю скорость. Вижу, что в каждом движении есть небольшая задержка. Боец успевает сместиться ещё на полшага, пока панцирник неуклюже заканчивает поворот.
Стоять перед ним неприятно, зато сбоку уже появляются возможности для атаки. Если щитоносец отойдёт наискось, тварь потянется за ним и откроется с нашей стороны. Делла сможет выстрелить под переднюю лапу, Оуэн — достать туда копьём. Возвращаться им будет куда: между нами и противником лежит полоса целой каменной дорожки, без провалов и торчащих досок. Только справа из стены выступает остаток кладки. Из-за него Делле придётся высунуться дальше, чем нужно. Шаг влево решит эту проблему.
— Альден, можно работать с двух сторон, по очереди, — говорю я и подзываю Фенвика, стоящего в нескольких шагах у края сада. — Бойцы спереди могут заставить его вытянуться в броске. Те, кому открылся бок, бьют и сразу отходят. Остальные не пытаются попасть «куда-нибудь туда»: за тварью могут оказаться наши. Если повернётся к нам, следующий удар будет с вашей стороны. Я отсюда вижу и вас, и бойцов у морды, смогу дать сигнал.
Сайрус смотрит на панцирника, затем на Лиама. Тот уже переставляет руки на копье, примеряясь к расстоянию. Взрослые пока удерживают тварь на перекрёстке: один щит отходит, другой приближается, перед мордой покачивается наконечник. Панцирник медленно разворачивается, не решаясь броситься сразу на обоих.
Ренн подходит ближе и выслушивает предложение.
— Сначала «открыт», потом имя командира, — предлагает Фенвик. — Названная группа атакует, остальные следят за своими направлениями. Внутри уже разберёмся. И кричи громче: если начнут стрелять, у тебя вполголоса ничего не услышим.
— Годится, — отвечает Альден. — Корбин, момент выбираешь ты, я слежу за построением. Если говорю, что мы не готовы, пропускаем. Лисса у нас быстро передвинуться с щитом не сможет, так что это учитываем.
Ренн одобряет порядок и передаёт щитоносцу, куда лучше отступить. Боец оглядывается через плечо, проверяет камни и коротко кивает. С сухощавым наставником старших, стоящим у сараев, тоже успевают договориться, пока панцирник все еще пытается достать лапами щитоносцев.
Я тем временем показываю Делле выступ стены и прошу сместиться левее. Оуэн становится так, чтобы не задеть её древком, Лисса остаётся у начала его пути назад. Тевену достаётся смотреть за тылом.
— После её выстрела входишь с копьём и возвращаешься, — уточняю я для Оуэна. — Попал, не попал — всё равно назад. Второй раз без команды не бей, мы не знаем, насколько шустрой будет тварь, когда ее ранят. Делла! Если я скажу ждать, держи жезл наготове, но не атакуй: отсюда тебе не всех видно. Мы попробуем дать тебе выстрел так, чтобы ты не попала в людей.
— После команды, один укол, — повторяет Оуэн и чуть сдвигает ладонь по мокрому древку.
Делла молча кивает. На её лице уже нет того осторожного оживления, с которым она вчера целилась в меня. Губы поджаты, взгляд неподвижен; большой палец лежит возле управляющей руны. Альден проверяет место за Лиссой и поднимает руку, показывая Ренну, что мы готовы.
Щитоносец отходит к противоположному краю проезда. Панцирник поворачивает голову, подтягивает передние лапы. Я успеваю предупредить о броске — и тварь срывается с места. Когти с грохотом проходят по кладке. Взрослый исследователь уходит наискось, щит поворачивается ребром, пропуская мимо тяжёлую челюсть. Между пластинами сбоку проступает ребристая полоса, мокрая и тёмная, совсем не похожая на серую броню.
— Открыт! Морланд! Делла, бей! — кричу я.
Почти сразу жезл вспыхивает. Заряд входит под поднятую пластину. На мгновение изнутри освещается весь сустав; передняя лапа дёргается, крючья срываются с камня. Тварь издаёт низкий скрежещущий звук, от которого у меня неприятно сводит зубы. Делла отводит руку, освобождая место Оуэну, и тот делает шаг вперёд.
Он подходит вовремя. Даже ноги ставит правильно, не тянется за остриём всем телом. Но в последний миг наконечник уходит чуть выше, чем нужно, цепляет край пластины и со скрипом соскальзывает наружу. Древко дёргается в ладонях. Я зову Оуэна назад раньше, чем он успевает замахнуться снова. Парень не играет в героя, отступает, а Лисса поворачивает щит, прикрывая его сбоку.
Всё занимает несколько секунд. Мы сработали чисто, атаковали и отошли.
С садовой стороны слышится голос Фенвика: его люди тоже удержались от выстрелов и ненужных выпадов.
Пластины сходятся, прикрывая обожжённую рану. Голова панцирника ме-е-едленно поворачивается к Делле. Ренн сразу смещается навстречу, отсекая прямой путь к нашей группе. Альден велит нам податься назад, к стене. Оуэн становится за Лиссой и проверяет, не повредился ли наконечник.
— Следующий удар ваш, Фенвик! — говорю я громко, пока тварь переступает вслед за Ренном. — Смотри, он уже подставляет вам бок!
— Принял. Лиам, со мной; Эйрин, оставь нам проход. Остальные на месте, — распоряжается Сайрус и коротко смотрит на меня. Сейчас ему явно не до воспоминаний о наших прежних разногласиях.
Ренн пятится вдоль свободной полосы камней. Под коротким камзолом заметно покачивается полноватенький живот, сапоги ступают неторопливо. Панцирник тянется за ним, опускает голову и рывком бросается вперёд.
Наставник уходит в сторону почти в последний миг; крюк передней лапы вспарывает шов между плитами.
С моей стороны сустав тоже приоткрывается. Делла доворачивает жезл, и я поднимаю перед ней ладонь.
— Не стреляй! Ренн сейчас выйдет за лапу, прямо под твой заряд. Держи свой край, пусть работают с сада, — говорю я, уже поворачиваясь к Сайрусу. — Открыт — Фенвик!
Делла замирает. Через мгновение наставник действительно оказывается за узкой щелью между пластинами. Промахнись она или пробей заряд насквозь — дальше попал бы в его бедро. С её места Ренна до этого закрывал панцирь.
Лиам достаёт до противоположного сустава длинным уколом. Под пластиной выступает тёмная жидкость, но глубже наконечник не проходит: тварь резко поджимает лапу и недовольно верещит.
Копейщик выдёргивает оружие, освобождая место Сайрусу. Тот бьёт следом и промахивается. Клинок скользит по наклонной броне, срезая налипшую глину. Фенвик не пытается исправить дело ещё одним ударом, сразу командует отход, и оба возвращаются к своим.
Панцирник разворачивается за ними, и на секунду у нас появляется совсем удобный вид на раненую лапу. Оуэн подаётся вперёд, но я успеваю остановить его, поймав за локоть. Лисса ещё только переносит вес на здоровую ногу, собираясь повернуть щит. Если копейщик сейчас полезет, прикрыть его будет некому. До девушки всего два шага, но эти два шага потом придётся делать возле крюка толщиной с запястье.
— Пропускаем, Оуэн, — говорю я и убираю руку с чужого локтя. — Сейчас развернётся, тогда посмотрим.
Копейщик нехотя кивает. Мягкая полоса исчезает под пластиной, и почти сразу на том месте, где ему пришлось бы возвращаться, с тяжёлым стуком опускается задняя лапа. Оуэн провожает её взглядом и выдыхает сквозь зубы.
Строй снова готов, только удобного сустава перед нами больше нет. Но ничего страшного. Упущенный удар выглядит куда приятнее, чем ещё вспоротая нога или живот.
Но тварь не собирается бесконечно поворачиваться по нашему желанию. Голова задерживается на Лиаме, затем уходит дальше, к тёмному промежутку между стеной и сараями. Там никого нет: старшие стоят сбоку, под прикрытием своего наставника. Панцирник перестаёт щёлкать челюстями, медленно переставляет средние лапы. Корпус разворачивается уже без привычной погони за ближайшим щитом. Похоже, ему надоело выбирать, кого укусить, да и получать больше не хочется. Монстр решил уйти.
— На сараи смотрит! — предупреждает Фенвик.
Сухощавый наставник немедленно разводит своих людей подальше от середины дороги и приказывает стрелкам взять проход под прицел. Голос у него звонкий, хорошо слышный даже за лязгом панциря:
— Кто возле морды — приготовьтесь разойтись! Пропустите между вами, если бросится; спину он всё равно покажет. Щиты к ученикам! Передних прикрою я.
Тварь бросается раньше, чем последний из учеников старшего курса успевает отступить к стене. Наставник делает резкий шаг навстречу, на мгновение привлекая внимание, и тут же исчезает с её пути. Именно исчезает: только что стоял перед челюстями, а уже оказывается сбоку, возле каменной тумбы. Вода летит из-под крючьев широкими веерами. Один заряд разбивается о кладку позади панцирника, второй бьёт в спину и высекает серую крошку. Поверхность пластины темнеет, но тварь даже не сбивается с шага.
Теперь она проходит наискось перед нами, вытянув переднюю лапу. За ней пустая дорога, Ренн остаётся по другую сторону головы, выход Оуэна свободен.
Я командую бить, и ребята атакуют!
Правда, Делла стреляет слишком низко: белая вспышка взрывает воду под суставом. Копейщик успевает подойти, но броня уже начинает сходиться; остриё скользит по самому краю мягкой полосы и снова уходит наружу. На этот раз Оуэн возвращается без напоминания. Лисса прикрывает его, Тевен встречает у края прохода, и я проверяю, не задела ли кого задняя лапа. Нет. Панцирник протаскивает мимо нас тяжёлый бок и оказывается у начала дороги между сараями.
План пока спасает людей от ранений, и это куда лучше, чем если бы мы разменивались ударами с тварью.
— Уйдёт за поворот — потеряем из виду! — выкрикивает Фенвик.
До поворота несколько метров, а дальше узкая дорога, заросли, дверные проёмы. О том, как весело будет сражаться с громадиной среди сараев, думать не хочется. Взрослые тоже видят опасность. Ренн показывает второму наставнику противоположный край проезда, но им ещё нужно обойти каменное корыто. Панцирник ползёт напрямую.
Сейчас его спина открыта всем трём стрелкам. В их направлениях нет никого из наших, за целью — пустой проход. Суставов почти не видно, зато корпус размером с карету всё ещё прекрасно помещается между стенами. Ждать, пока он любезно повернётся раной к жезлу, уже нельзя. Я показываю Ренну на стрелков; наставник оглядывается, проверяет дорогу и резко кивает.
— Всем стрелкам по панцирнику! — кричу я.
Альден повторяет команду, с другой стороны её подхватывает наставник старших. Делла сопровождает навершием серую спину, два жезла поднимаются у сарая.
Три заряда бьют почти одновременно. По мокрым пластинам пробегают белые блики; над тварью поднимается пар, пахнет горелой костью и чем-то кислым. Панцирник прижимается к земле, но продолжает двигаться. Серьёзную часть удара броня выдержала.
И всё же мы выигрываем время. Тварь замедлилась, подтянула обожжённую лапу, и Ренн уже огибает корыто.
Прежде чем выйти поперёк наших жезлов, он требует прекратить огонь. Делла сразу отводит руку. Стрелки старших делают то же самое, и в освободившийся проход с двух сторон входят наставники. Один останавливается возле стены, другой — у края разбитой канавы. Панцирник замирает перед ними, тяжело скребёт камень средними лапами. До свободной дороги ему осталось совсем немного.
Ренн бьёт первым. Короткий клинок врезается в боковую пластину с таким хрустом, что я невольно подаюсь вперёд. На серой поверхности возникает длинная трещина, из-под края сочится мутная жидкость. Тварь дёргается, и удар второго наставника проходит над уходящим панцирем. Тот сразу возвращает оружие перед собой, не позволяя ей проскользнуть вдоль стены.
Щитоносцы подтягиваются ближе к ученикам. Панцирник снова зажат, только теперь перед ним снова стоят люди со щитами.
— Ближе не подходить, — предупреждает Ренн. — Следующий выпад принимаем мы. Стрелять можно, когда за целью пусто; если кто-то из нас шагнул вперёд, жезлы сразу опустили. И не теснитесь у канавы, там край осыпается! Морланд, держите своих возле корыта!
Альден отводит нас чуть назад. Делле по-прежнему видна задняя половина бока, но выстрел туда сейчас только обожжёт ещё одну пластину.
Я предлагаю снова ждать, пока откроется сочленение. Срочность исчезла: наставники перекрыли выход, охрана держит учеников, и бросаться в атаку просто потому, что предыдущая не удалась, совершенно незачем.
Оуэн слушается, хотя по тому, как он сжимает копьё, видно: парню хочется стоять рядом с тварью и колоть ее вдоволь. Только вот у нас здесь не пошаговая стратегия, приходится сдерживать в узде души прекрасные порывы.
Из рассечённого бока панцирника медленно выдавливается густая жидкость, собирается под пластиной и тяжело падает на камень. Ренн не наступает. Он чуть подаёт вперёд клинок, поворачивает остриё, заставляя тварь смотреть на движение, и отступает ровно настолько, чтобы между ними снова появилось место для броска.
Тварь подбирает лапы. Ренн предупреждает, что сейчас та пойдёт на него, и успевает уйти ещё до того, как крючья достигают его. С нашей стороны открывается щель. Делла уже берёт прицел, Оуэн ждёт рядом, не загораживая жезл. Я даю сигнал — и заряд снова проходит мимо, ударяя в грязь перед ногой панцирника. Девушка стискивает зубы, но второй раз не стреляет: копейщик уже вышел из-за щита.
На этот раз он попадает. Наконечник исчезает под пластиной; Оуэн подаётся вперёд, чувствует сопротивление и сразу вытягивает оружие. До глубокой раны далеко, зато на стали остаётся тягучая серая слизь. Парень отступает под прикрытие Лиссы, не оглядываясь на дело своих рук. Тевен убирает шест и снова закрывает им подход, когда товарищ проходит мимо.
— Хорошо, Оуэн. Теперь за щитом оставайся, не тянись за ним, — говорит Альден. Голос у него ровный, а костяшки на рукояти клинка совсем белые. Делла проверяет жезл, проводит большим пальцем по управляющей руне и вновь поднимает оружие. Ей хочется исправить промах не меньше, чем только что хотелось копейщику.
Панцирник больше не переступает с прежней плавностью. Переднюю лапу ставит осторожно, едва касается камня и тут же переносит вес назад. Из прокола тянется серо-жёлтый ихор, липнет к суставу, размазывается по нижней пластине. Дождь разгоняет его по лужам мутными нитями. В боку под бронёй открываются узкие щели; оттуда доносится прерывистый свист, которого раньше не было. Тварь поворачивает голову то к Ренну, то к другому наставнику, потом снова ищет проход между сараями.
Похоже, ей страшно. Выход закрыт, сзади летят болезненные заряды, с боков лезут копья, а привычная броня почему-то уже не спасает.
А еще теперь его движения иные. Раньше он опускал голову, отводил лапы, а затем вытягивался всем телом. Сейчас раненая конечность едва держит вес. Бросаться так же ему будет трудно. Я собираюсь предупредить Альдена, когда Ренн поднимает свободную руку.
— Дистанцию держать, он ещё может достать! Морланд, левее не смещайтесь, пусть у вас останется…
Наставник не успевает договорить. Панцирник резко заваливается на здоровую сторону и бросается наискось. Голова почти не опускается. Раненая лапа вместо опоры делает широкий взмах, и крюк идёт сбоку, значительно выше прежних ударов.
Ренн уходит от челюстей, но лапу пропустить не успевает. Ткань у пояса лопается с коротким треском. Наставник отшатывается, упирается ладонью в стену; между пальцами другой руки, на мгновение прижатой к боку, проступает кровь.
У меня внутри всё неприятно сжимается, будто я примерил эту рану к себе. До сих пор взрослые двигались так уверенно, что я уверился: эти не ошибаются, эти в любом случае вытащат!
— Всем стоять! Не подходить! — рявкает Ренн. Он всё ещё на ногах, и передняя линия не распалась: второй наставник уже смещается между ним и головой твари. Но панцирник подбирается для следующего броска, не давая спокойно отойти.
Я замечаю, как Кейл Вард, гвардеец, вынимает клинок и делает полшага вперёд.
Дальше ему двигаться не приходится.
На лице Ренна появляется такая злая, неподвижная складка возле рта, какой я у него ещё не видел. Он отталкивается от стены и оказывается сбоку от морды прежде, чем тварь успевает сомкнуть челюсти. Рывок я узнаю сразу — Вард в доме Деллы двигался очень похоже. Следом идёт Перехват: клинок подхватывает сгиб поднятой лапы и уводит её наружу. Панцирник пытается довернуть корпус, но Ренн уже упирает оружие поперёк толстой передней пластины.
На мгновение кажется, что он просто толкает эту громадину руками. Затем сапог наставника вдавливается в щель между камнями, плечи резко подаются вперёд, и срабатывает Напор.
Тварь теряет опору. Не летит через двор, не переворачивается — её тяжело сдвигает боком на полшага, заставляя здоровую переднюю лапу встать поперёк раненой. Этого хватает. Панцирник заваливается к корыту, с грохотом ломает его край и замирает, судорожно передвигает лапами, пытается встать.
Три навыка Полевого бойца подряд. Довольно много от пожилого полного человека, который большую часть времени раздражённо переставляет фишки на учебной карте. Только что мы с тремя группами ждали, пока передняя лапа любезно вытянется для удара, а наставник взял и сам поставил тварь как требовалось.
Теперь особенно хорошо видно, насколько сдерживались взрослые. Если бы Ренн с самого начала бил и двигался в полную силу, занятие, наверное, закончилось бы сразу. И всё-таки даже ему успели разодрать бок. Запомнить стоит обе вещи.
— Я займусь, Ренн. Отойдите к стене, держите рану, — говорит второй наставник, занимая освободившееся место.
Щитоносец подходит к нему сбоку. Ренн не спорит: отступает, сохраняя клинок перед собой, и прижимает к поясу свободную руку. Сухощавый преподаватель бросает быстрый взгляд на нас?
— Морланд, стоите на месте. Стрелку приготовиться!
Панцирник скрежещет челюстями и пытается броситься на нового противника. Но ноги стоят неудобно: передняя раненая цепляется крюком за обломок корыта, здоровая вынуждена переступить через неё. Тяжёлый корпус приподнимается, пластины расходятся. Я уже хочу крикнуть Делле — и удерживаю слово. Оуэн смотрит на щель, Лисса подаёт щит вперёд, только сама ещё не успела упереться здоровой ногой. Если выпустить копейщика сейчас, он окажется сбоку от неё в тот самый миг, когда туша качнётся обратно.
— Лисса, целишься? — спрашиваю я. Она переставляет сапог, проверяет камень и кивает.
Перед нами прежняя уязвимая щель, но ударять нужно будет иначе — тварь больше не вытянется на полную длину.
— Делла, ближе к туловищу, он лапу не распрямит! Оуэн, после неё!
Боевой заряд входит в мягкую полосу у самого края панциря. Вспышка белеет между пластинами, ихор выплёскивается на камни. Тварь издаёт резкий, почти оглушающий визг; раненая нога подламывается, и вся передняя часть тела опускается ниже.
Оуэн делает короткий шаг из-за щита. На этот раз не тянется за убегающим суставом, не старается успеть любой ценой. Ждёт, пока тяжёлая туша осядет, и вгоняет наконечник в уже развороченную щель.
Он наваливается на древко. Лисса держит щит низко, Альден стоит рядом с клинком, готовый прикрыть ему бок. Панцирник дёргается, но лапа уже не слушается. Оуэн выдёргивает оружие, возвращается за щит, и только тогда я понимаю, что всё это время держал воздух в груди.
Передняя часть туши с тяжёлым стуком ложится на кладку. Задние ноги ещё скребут землю, пытаются протащить её к дороге; челюсти расходятся, захватывая пустоту, и медленно сходятся обратно.
Я не сразу верю, что тварь больше не поднимется. Смотрю на прижатую к корыту лапу, жду нового движения. Из-под панциря вытекает мутная жидкость, подхватывается дождевой водой. Один крюк ещё раз царапает камень — слабо, почти неслышно. Потом замирает и он. Не знаю, что там задел Оуэн, но удар был весьма удачным.
Тепло возникает под грудиной, как после прежних удачных боёв. Я успеваю узнать это ощущение — и меня накрывает так, что двор качается перед глазами. По спине проходит горячая волна, руки тяжелеют, затем словно теряют вес. На мгновение я перестаю понимать, стою я, или вишу в невесомости. Крик с противоположной стороны долетает глухо, будто человек повернулся ко мне спиной. Я сглатываю, пытаюсь вдохнуть и только со второй попытки возвращаю себе нормальное ощущение тела.
Второй уровень?
Второй уровень! Три балла, которые можно вложить в характеристики! Первый настоящий прирост класса с того дня, как очнулся в этом теле! На долю секунды хочется тут же открыть характеристики, прикинуть, сравнить…
— Корбин. Ты в порядке?
Голос Варда раздаётся совсем рядом. Гвардеец смотрит мне в лицо, держа свободную руку возле моего локтя.
Я киваю, выпрямляюсь — даже не заметил, как сгорбился, оперся на колени и покачиваюсь, будто в прострации. Камни под ногами снова неподвижны, дыхание понемногу выравнивается.
Уведомление убираю, так и не потратив ни одного балла. Не время заниматься собственным развитием — можно пропустить нападение новой твари.
— К туше не подходить, сначала дайте ее проверить, — распоряжается второй наставник. — Фенвик, держите сад. Остальным оставаться в строю, оружие пока не убирать. Позовите целителя к Ренну, скажите: рана в боку. И не собирайтесь вокруг него, дайте человеку покоя.
Я перевожу взгляд на наставника. Ренн стоит возле стены, бледный, с плотно сжатыми губами. Кровь продолжает пропитывать одежду у пояса; с мизинца падает крупная капля и сразу расплывается в дождевой воде.
Он замечает, что мы смотрим, и коротко показывает клинком на наш проход. Альден первым отворачивается от него, проверяет строй, осматривает бойцов.
Я тоже возвращаюсь на своё место в строю. Порадоваться второму уровню успею, когда нас выведут отсюда.
Служитель приносит сложенную ткань, и преподаватель прижимает её к боку, убирает клинок и идёт к лекарской повозке. Сам, без посторонней помощи, но перед каждой неровной плитой замедляется. Ткань в руке успевает пропитаться кровью ещё до того, как он скрывается за стеной.
Оставшийся с нами преподаватель длинным клинком отводит лапу панцирника, касается мягкой ткани под пластиной, несколько секунд ждёт. Только после этого разрешает опустить оружие.
Альден суетится. Оуэн проводит пучком травы по наконечнику копья и смотрит, не осталось ли на металле зазубрин. Делла держит жезл опущенным, на рукояти блестят капли, а большой палец всё ещё лежит возле управляющей руны. Преподаватель велит ей убрать оружие до следующей команды и ждёт, пока девушка это сделает.
Вблизи хорошо видно старый шрам, рассекающий бровь мужчины. От холода он побелел, стал заметнее на обветренном лице. Наставник жилистый, с проседью у висков. Я дожидаюсь, пока он выслушает доклад от садовой группы, и спрашиваю, что будет дальше, ведь не все твари найдены. И куда потом денут эту громадину?
— Разумный вопрос, — кивает мужчина. — Из замеченных утром малых панцирников как минимум одного ещё не нашли, поэтому оцепление останется. Водостоки и постройки проверят до конца. А тушу сначала осмотрит специалист, а потом увезут в Арочный квартал, где ее разберут на части.
За его спиной двое служителей разворачивают брезент. Один принимается придавливать угол камнями, другой смотрит на ширину панциря и идёт за ещё одним полотнищем.
— Представляет ли эта броня хоть какую-нибудь ценность? — уточняю я. — Во время боя она неплохо выдерживала и клинки, и заряды. Из нее могли бы получиться хорошие доспехи.
— Могли бы, — соглашается наставник. — Но сначала надо выяснить, что останется от её свойств после смерти панцирника. Живое существо могло укреплять свое тело маной. Снятая пластина может оказаться прочнее хорошей стали, а может через несколько дней начать расслаиваться. И с обработкой тоже бывают неприятности: снаружи она может быть крепкой, но прорезал канавку чуть глубже — получил трещину через всю заготовку. Поэтому сперва возьмут образцы.
Он показывает мне на край повреждённой пластины. Под серой наружной оболочкой видны более тёмные слои, плотно прижатые друг к другу. Один отогнулся после попадания, и по нему стекает мутная жидкость. Взглядом прочность не проверишь. Жаль: в воображении у меня успел появиться лёгкий панцирный наруч, который держит удар мечом и ничего не весит.
— А от мелких что-нибудь останется? — спрашивает Делла, подходя к нам. — У того, что сидел под навесом, почти вся спина целая. Зарядом ему досталось в бок. Их тоже увезут или они слишком маленькие?
— Осмотрят всех, — терпеливо повторяет наставник. — Приедет извлекатель и попробует определить ценность тушек. Поверьте, от этих ребят ничего ценного не скроется.
Я киваю и вспоминаю Селлу Вирт.
Селла разбирается в рунах. По крайней мере, учебную запирающую панель она прочитала так, будто перед ней лежала знакомая страница, а на упражнении с защитным контуром её группа продержалась дольше остальных. Можно попробовать достать пару небольших пластин, предложить ей сделать что-нибудь полезное, продать и разделить деньги. Материал мы добыли, специалист есть, покупатели на хорошую защиту тоже найдутся.
На первый взгляд план замечательный. Вот только я пока не знаю, умеет ли Селла вообще изготавливать артефакты. Разобраться в готовой схеме и создать свою — разные вещи. Обрабатывала ли она такой панцирь (или похожие)? Найдётся ли у неё инструмент? Захочет ли возиться со столь сомнительным занятием? Да и продажа (а то и изготовление) изделий наверняка требует каких-нибудь разрешений. Вполне возможно, что мой «чудесный план» по обогащению на артефактах закончится двумя испорченными пластинами, счётом за их подготовку и неким опытом неудачного предпринимательства.
Впрочем, материал для проб всё равно пригодится. Сначала спрошу, интересно ли ей поработать с панцирем. Если да — возьму небольшую пластину. Даже простая защитная накладка будет хорошим началом для Селлы. К тому времени, когда мне удастся получить с Земли различные учебники, инструменты или образцы техники, рядом очень пригодится человек, способный понять, как совместить здешние руны с земными придумками. Может, мы сообразим, как создать какие-то новые артефакты или улучшить старые.
— Я хотел бы попробовать сделать из панциря небольшое изделие вместе со знакомой, которая хорошо разбирается в рунах, — говорю наставнику. — Можно при разборе отложить две небольшие целые пластины и обрезок для проб? Если нам полагается доля, можно будет получить её заготовками; если нет, выкуплю. Разумеется, если они вообще окажутся пригодны.
Наставник чешет затылок и достаёт узкую книжку. Прикрывает страницу полой плаща от мороси.
— Саму долю я вам сейчас не назову: это выезд лицея под прикрытием контурной службы, условия расчёта будут у распорядителя. За Аркой о таком договариваются до выхода. Но запрос я передам. И когда назовут цену, уточните, входит ли в неё подготовка. Сырой кусок и очищенная заготовка стоят по-разному.
Он подзывает служителя, который как раз вернулся со вторым брезентом, и показывает запись. Тот вытирает ладони о плащ, внимательно слушает, повторяет количество. Всё происходит совершенно обычно, пока наставник не добавляет:
— Отметьте, что это просьба Даллоса. Пригодные пластины стоит отметить и отложить до разговора с оценщиком.
Служитель тут же отдаёт брезент товарищу и направляется к человеку, принимающему образцы. Через несколько шагов уже машет ему рукой, призывая подойти.
Я рассчитывал, что за мной запишут интерес к двум кускам панциря. Сейчас, судя по поспешности засуетившихся наставников, я будто чуть ли не целую тушу запросил.
Приходится окликнуть служителя:
— Только после сбора образцов, которые нужны для исследования. И если на эти пластины уже есть назначение, ничего менять не надо. Запишите меня как желающего выкупить подходящий материал, но это именно моя просьба, я её с Домом не обсуждал и распоряжаться всей добычей не собираюсь.
Наставник дописывает несколько слов, велит служителю передать запрос при сдаче туш и возвращается к разговору с бойцом. Никакой особой реакции. А вот служитель ещё раз переспрашивает, нужно ли будет отправить ответ управляющему Даллосов.
Прошу адресовать его мне. После этого человек наконец уходит, и я убираю руки за спину, чтобы следующим жестом больше ничего не заказать.
Удобно, конечно, что моя фамилия открывает многие двери, но сейчас я хотел выступить в роли ученика, выпрашивающего обрезок панциря на поделку.
Спустя некоторое время возвращается Ренн. Под разрезанным камзолом видна чистая повязка, кровь больше не течёт. Наставник всё ещё бледен; оглядываясь вокруг, он поворачивается всем корпусом, бережёт бок. В ответ на вопрос товарища говорит, что до лицея доберётся, а продолжать ловить тварей уже не намерен.
— Командиры! Соберите своих. Разбор проведём здесь, пока события свежи в памяти, — распоряжается Ренн, остановившись возле уцелевшего края корыта. — К туше не прислоняться, оружием не размахивать, не ведите себя, как дети.
Мы собираемся полукругом. Вода стекает с плащей, кто-то прячет замёрзшие пальцы под мышками. Сайрус остаётся чуть в стороне, рядом со своей пятеркой. На лицах понемногу появляется то выражение, с которым об удачном бое потом рассказывают знакомым. Посмотрев в зеркало, я, наверное, обнаружил бы такое же.
— Панцирника под навесом вы выманили правильно, — кивает он почему-то Альдену. — Лезть за бочку вам не пришлось, стрелок сразу вернулся за щит. Но передняя пара стояла слишком близко, — начинает Ренн. — Два шага назад дали бы твари выйти на открытое место, а копейщику — время, чтобы нанести укол. Если можете сами выбрать, где встретите противника, пользуйтесь этим. Отходить при этом следует вместе. Щитоносец отступил, копейщик задержался ради второго удара — и вместо прикрытия у вас две отдельные цели. Промах сам по себе ещё не беда, но попытка немедленно исправить его часто обходится дороже. Морланд, в следующий раз передней паре такую команду давайте сразу, не ждите, пока они начнут теснить друг друга.
Альден отвечает, что понял, без попытки оправдаться и объяснить, насколько быстро всё произошло.
Ренн переходит к проходу между сараями и здесь уже говорит о действиях взрослых наставников. Пока панцирник держался на перекрёстке, у выхода можно было поставить щитоносца. Людей хватало, прикрытие учеников сохранилось бы. Вместо этого тварь получила свободное о защиты направление, а наставникам пришлось бежать наперерез, дожидаясь, пока стрелки прекратят огонь.
— Это наша недоработка, — произносит он. — Вы правильно сделали, что остались со своими группами. Самовольный рывок к проходу только добавил бы забот: пришлось бы одновременно удерживать тварь и вытаскивать ученика. Залп тоже дали вовремя, молодцы. Ещё лучше, что после него все дождались, пока мы займём места. Для совместной работы мало выкрикнуть «атакуем». Стрелок должен знать, когда перед ним появится свой, а передний боец должен понимать, что заряд ему в спину сейчас не прилетит.
Фенвик перестаёт вертеть в пальцах мокрую перчатку. Ренн смотрит на него, затем на нас с Альденом и коротко одобряет общий сигнал. Я чувствую, как внутри разливается приятное тепло.
Наставник осторожно поправляет край камзола возле повязки и переходит к последней части боя. Говорит, что раненая тварь уже двигалась иначе, передняя ее лапа хуже держала вес; следовало увеличить дистанцию, уйти назад, поменявшись со взрослым щитоносцем. Он же остался, рассчитывая ещё раз уклониться привычным способом. Увы, не повезло.
— Результат вы видели, — нехотя заканчивает он.
Я согласно киваю. Здраво, особенно насчёт смены переднего бойца. Ещё пара своевременных перемещений — и нам вообще не пришлось бы смотреть на окровавленный камзол.
Ренн замечает кивок, задерживает на мне взгляд. Его щека дергается, будто я нанес ему личное оскорбление. Наставник кивает на мое разрезанное голенище.
— Даллос. Свою ошибку вы, надеюсь, поняли?
Приятное тепло от похвалы сразу куда-то исчезает.
Вот сейчас начнётся. Перед всеми, включая старших, которым только что пришлось ждать моих команд. Сначала можно похвалить, а затем напомнить, что Даллос по-прежнему тот самый болезненный мальчик, которого надо вытаскивать из каждой неприятности. Я почти слышу будущие вопросы: «как нога?» и «не нужен ли сопровождающий?».
— Наверное, в том, что я положился на ваш подбор снаряжения? — спрашиваю прежде, чем успеваю решить, стоит ли злить раненого наставника.
У одного из старших дёргается уголок рта.
Ренн медленно поднимает глаза от моего сапога, и на его лице проступает густой румянец.
Меня посещает глупая мысль: можно ли сказать, что я разукрасил наставника?
— Вы предлагаете подбирать каждому лицеисту крепкие сапоги по размеру, Даллос? — уточняет он, выдержав паузу. — Или хотите сказать, что вам было велено сойти с дорожки?
— Я ничего не предлагаю. Я просто подметил, что для выхода против существ, которые метят в ноги, нам выдали защиту груди и плеч, а голени оставили открытыми. Если бы я сам готовился к походу в опасную зону и заранее знал условия, то экипировался бы иначе. Но о выезде мы узнали уже на занятии.
Лукавлю. Узнай я о поездке вчера, вряд ли устроил бы осмотр сапог и потребовал накладки на голень. Скорее обрадовался бы возможности выбраться за город. Максимум — узнал бы у Хорна, как лучше бить панцирника и щелкунов мечом.
Кто-то негромко замечает:
— Уже и с наставником спорит.
Альден сжимает губы.
Делла хмурится, переводя взгляд с моего сапога на повязку Лиссы. Сайрус молчит.
Я смотрю на Ренна и пожимаю плечами. Виноватым я себя не чувствую — не меня одного поранили, сам наставник тоже не обошёлся без лекаря.
Пауза затягивается. Ренн сжимает челюсти, на краю сознания шевелится мысль, что веду я себя сейчас именно как пятнадцатилетний.
— Да, выезд мы назначили без предварительного предупреждения, — наконец говорит наставник. — Возможности подготовиться дома у вас не было, это верно. Проверка того, в чём учеников допускают на опасный участок, — наша обязанность. Накладки на голени следовало подготовить и выдать вам вместе с остальным снаряжением. Это наше упущение.
Краснота с лица наставника понемногу сходит, но взгляд остаётся тяжёлым.
— Теперь закончим с вашим утверждением. Корбин, вы сказали, что экипировались бы иначе. Это конкретное возражение, и я хочу услышать его целиком. Что бы вы выбрали для сегодняшнего выхода? От чего это должно было вас защитить и как сказалось бы на вашей подвижности? Раз уж начали, Даллос, не останавливайтесь.
Задним умом я крепок, тут любому могу дать фору. Так что не сдерживаюсь.
— Я начал бы с голени и стопы: с подходящих сапог, с лёгких накладок поверх них. Малые панцирники низкие, челюсти до груди всё равно не достают, пока человек стоит. Тяжёлую защиту я бы не взял, мне и без неё трудно успевать за остальными. Затем уточнил бы, что именно мне делать в группе. Против такого противника, как этот, с жезлом я полезнее, чем с клинком. Если бы знал, что лицейский не выдадут, принёс бы свой. Личный.
На последнем слове Ренн чуть приподнимает подбородок.
— Защита голени уместна. При скользящем ударе она может уменьшить повреждение. Насколько — зависит от материала и подгонки. Но край канавы под хорошим сапогом всё равно осыпался бы, и подошва ровно так же скользила бы по траве, имейте это в виду. Теперь о жезле: принести личный вы могли, применять его я бы все равно не разрешил. Сегодня я отвечал за оружие в руках людей.
Делла слегка подаётся вперёд, но Ренн поднимает ладонь и продолжает уже спокойнее:
— Повторный зачёт я готов принять в свободное время. Мне необходимо знать, что вы не потеряете направление, когда собьётся шаг или кто-то окажется сбоку, — заканчивает он. — Сегодня вы правильно удерживали от выстрелов других. Покажете ту же аккуратность со своим оружием — вопрос будет решён.
Крыть тут нечем, да и охота перепираться продолжать понемногу исчезает. Киваю.
— На этом разбор пока закончим. Десять минут на последний осмотр, затем собираемся к отъезду, — распоряжается Ренн. — В постройки не входить, под настилы не лезть.
Альден собирает пятёрку, я иду рядом с ним.
Верёвка на ограде по-прежнему светлеет среди мокрых ветвей. За столбом обнаруживается отрезанный конец, а чуть дальше — две борозды от узких колёс. Они ведут к сараю со снятой частью обшивки. У стены лежит аккуратная куча коротких досок, поверх неё придавлен камнем кусок рваного полотнища. Срезы светлые, на древесине видны следы пилы. Гвозди из нескольких досок уже выдернули и сложили в жестяную банку, которую кто-то сунул между кирпичами.
— Дрова, — говорит Тевен, приседая возле кучки, но не трогая её. — Или доски на починку. Вон длинные отдельно оставили, короткие распилили под печь. Если бы просто проходили, столько пилить здесь не стали бы.
Я заглядываю под отвисший край полотнища. Там суховатая стружка, несколько щепок, обломанная ручка от ящика. Ничего похожего на рунную заготовку, сосуд с непонятным содержимым или тщательно спрятанную вещь. Борозды продолжаются к дороге и за старой калиткой теряются в следах обычных повозок. Кто-то понемногу разбирал пустующее хозяйство. Вот и вся тайна.
Последнего панцирника за отведённое время мы не находим.
— А с тем, которого не нашли, что будет? — спрашивает Оуэн, когда мы доходим до наставника. — Мы ведь сейчас уедем. Он может вылезти после нас или уйти по канаве. Тут ограда местами вообще лежит.
— Оцепление остаётся, я говорил. Прибыли Извлекатель и Наблюдатель, дальше будут работать они, — отвечает Ренн, указывая к воротам.
Возле повозки разговаривает со старшим незнакомый мужчина в коротком дорожном плаще.
— Наблюдателю на такую тварь, скорее всего, хватит пары минут: обнаружит и уничтожит. Вам нужно было научиться искать тварей по обычным признакам и работать вместе. Нашли не всех, конечно, задача выполнена не до конца и будь вокруг селение… — Он обрывает себя, смотрит на Лиссу, затем на Оуэна и устало выдыхает, — Впрочем, будь здесь селение, десятью минутами вас бы никто не ограничивал. И самостоятельную задачу получили бы уже после Арки, с классами. Давайте сдадим снаряжение и пойдете в кареты.
У ворот снова выстроена очередь к оружейной повозке. В ящики возвращаются щиты и клинки; жезлы принимают отдельно, проверяя каждый перед тем, как уложить в гнездо. Тоже протираю свой клинок насухо предложенной ветошью и убираю в ножны.
В мою карету садимся тем же составом: Альден, Тевен, Бренн и я. Делла уходит вместе с Лиссой к лицейскому экипажу; у дверцы оборачивается, машет мне и осторожно, чтобы не наступить на подол плаща, забирается внутрь.
Утром чистая обивка и удобные сиденья радовали, теперь достаточно того, что на голову не капает и можно наконец вытянуть ноги.
Карета трогается и Бренн наконец получает возможность пересказать всё связно.
— Я думал, он корыто целиком сдвинет, вместе с этой громадной дрянью! Сначала стоит такой, как на занятии, будто сейчас мел достанет, а потом — раз, и уже возле морды! А мы на прошлой неделе обсуждали, давно ли он вообще меч в руках держал!
Голоса перебивают друг друга. Альден, ещё недавно державший клинок до белых костяшек, сам показывает ладонью, как поворачивалась тварь. Бренн растягивает руки, обозначая панцирь, и едва не толкает соседа локтем. Тевен смеётся, отодвигает его руку и требует не увеличивать зверя.
Настроение у меня тоже прекрасное. Пожалуй, самый насыщенный и приятный учебный день с момента появления в лицее. Настоящий выезд, бой, который мы закончили победой, второй уровень, возможный материал для будущего изделия… Масса всего интересного! Даже стычка с Ренном уже подзабылась, поблекла.
Очень хочется устроиться поудобнее и расслабиться, посчитав, что сегодняшний выезд вышел идеальным.
Но взгляд цепляется за разрез на сапоге. Засохшая полоска возле шва так и осталась, хотя под повязкой уже не болит. Я заставляю себя вспомнить путь к лекарской повозке. Не удачный удар, не полученную энергию — тот момент, когда нога обожглась и стало ясно, что тварь сейчас бросится снова. Тогда рядом оказался Тевен. В других случаях рядом стоял Ренн, у ворот ждала целительница, позади меня шёл серебряный гвардеец. Всё это тоже поспособствовало победе.
Убери взрослых, оставь нас с той же подготовкой и тем же оружием — рассказ в карете мог получиться совсем другим. Кто-нибудь мог лежать поперёк сиденья с перевязанной ногой, которую нечем нормально вылечить. Кого-нибудь пришлось бы нести на носилках. А если бы громадина зацепила ученика лапой-крюком и навалилась сверху, чистой повязкой дело вообще не закончилось бы. Вспоминаю, как под её весом трещал камень дорожки, и весёлое ощущение собственной неуязвимости понемногу проходит.
Парни всё ещё обсуждают бой. Бренн заявляет, что математика после такого покажется совершенно бесполезным занятием и все смеются. Я тоже улыбаюсь.
Пусть выговариваются. Пока мы стояли перед панцирником, никому особенно не хотелось шутить, а сейчас — можно. Совершенно необязательно портить им дорогу перечислением того, что могло произойти.
Карета выбирается на широкую дорогу и идёт ровнее.
Я откидываюсь на спинку, снимаю Метку и некоторое время просто слушаю товарищей. Потом вызываю характеристики. Второй уровень, три свободных балла.
Теперь можно спокойно прикинуть, на что их потратить.
Карета покачивается, но строчки перед глазами остаются неподвижными. Бренн объясняет Альдену, с какой стороны следовало окружить тварь, но я перестаю вслушиваться, читая свой статус.
Вспоминаю разговоры с Хорном и отцом по поводу характеристик. Метка уже помогает использовать имеющуюся координацию, но дополнительная Ловкость всё равно улучшит результаты. Стану еще лучше управлять собственным телом — пока, будем честны, результат не идеален — в идеале я с применением метки должен выигрывать дуэли с Хорном со счетом 3:0, но этого не происходит. Поможет ли в этом деле ловкость? Поможет.
Сила нужна для уверенного обращения с оружием. Тут и противодействие чужому давлению, когда мы клинки скрестили, и жесткие блоки, и работа без оружия, чтобы просто кулак в живот кому-нибудь впечатать, и клинком меж пластин твари ударить посильнее.
Выносливость определяет, насколько долго я смогу всё это делать.
У меня пять вариантов:
Можно вложить 2 балла в Силу и 1 в Ловкость. Это самый прямой способ одновременно подтянуть оба недостатка, проявившихся сегодня. Стану меньше запинаться, спотыкаться, буду куда более ловким в жизни. Перестану мазать выстрелами по Делле… Хотя нет, тут лукавлю — на самом деле не перестану, просто буду меньше мазать, потому что и сама Делла сегодня не всегда попадала. Начну сильнее бить клинком и уже перестану напоминать техничного, но очень слабенького и неуклюжего человечка. Буду просто слабым и неуклюжим, без приставки «очень».
Могу вложить все 3 в Ловкость. Это заметно улучшит уклонения, движение. Вряд ли смогу прыгать на шест голема, как Делла, но про неуклюжесть можно будет забыть. Полезно? Да, очень полезно. Слабость при силовом столкновении останется, но и это не последний мой уровень, в следующий раз можно будет повысить силу.
Можно вложить все 3 в Силу. Получится 7 / 7 / 5. Самый большой прирост физической силы из доступных вариантов. Этот выбор больше работает на развитие хиленького тела.
Могу вложить по баллу в Силу, Ловкость и Выносливость. Средненький и непримечательный вариант. Но даже в онлайн-играх никто, кроме самых зеленых нубов, не качал характеристики подобным образом. Да, это делает тебя сильнее, но вкладываясь подобным образом, ты не будешь иметь ни сильных, ни слабых сторон. Ярко выраженная серость, н-да.
В итоге я решил сохранить все три балла до тренировки с Хорном. Поговорю с наставником. Я и класс после беседы с ним выбрал (и ни разу не пожалел), и в целом о системных штучках тот знает куда больше меня.
Сворачиваю статус. Между тополями уже видны городские крыши. Морось почти прекратилась; при каждом толчке по стеклу сползают крупные капли.
Надо сдать Ренну повторный зачёт и получить допуск к жезлам. Воспользовался бы я им или нет, уже другой вопрос, но дополнительное оружие дальнего боя не помешает в любом случае.
Кстати! А если скребней было бы двое? Лучший вариант в таком случае — укрываясь за постройками, долбить по панцирям. И для этого я прослежу, чтобы все ребята в будущем сдали нормативы (если они у них не сданы) и в такой же ситуации еще и жезлы на пояс вешали. Запас карман не тянет, а шестеро стрелков куда мощнее, чем пытающаяся вывезти за шестерых Делла.
Прикидываю, что для первого боя прошло вполне неплохо — я заработал уровень. Уже классно, ведь я рассчитывал сделать это лишь при походе за Арку.
Понятное дело, что нас едва ли не за ручку водили, оберегали, защищали, но при желании заработать премию Дарвина можно было даже при такой опеке и защите.
А еще…
— Мы ведь так и не пообедали, — замечаю я, дождавшись паузы. — Нам же собирали припасы, корзины в повозку грузили.
— Оставшиеся корзины передали оцеплению, — отвечает Тевен. — Я видел, когда мы сдавали оружие. Им там ещё стоять, а нас в город везут.
У лицея выбираюсь наружу и с удовольствием вдыхаю свежий воздух. В салоне было тепло, но к концу поездки пахло преимущественно мокрой шерстью и сапогами.
За нами останавливаются остальные экипажи; в открытых дверцах мелькают локти, головы, спины.
Альден уточняет у Ренна, не осталось ли за нашей пятёркой несданного имущества, и прощается.
Забираю свою сумку. Делла уже стоит у своей кареты рядом с Лиссой; заметив меня, машет рукой. Отвечаю ей и возвращаюсь к Варду.
Без товарищей на сиденьях просторнее, можно вытянуть ноги.
По дороге домой заглядываюсь на очередь у булочной, но пока решаю, велеть остановиться, или нет, экипаж уже сворачивает на нашу улицу.
Томас принимает мой плащ за ворот, оглядывает грязный подол и переводит взгляд на сапоги. Ага, их тоже нужно помыть и почистить.
Смываю с рук и лица грязь. Проверяю повязку на ноге. От раны не следа, нога спокойно выдерживает несколько осторожных шагов. Целительница хорошо поработала.
Надеваю свободную рубаху и тренировочные брюки. Обед разогревают, и я расправляюсь с мясом, овощами и почти со всем поданным хлебом, сидя в столовой в одиночестве — Делла либо еще не приехала, либо предпочла пообедать в комнате, а остальные уже поели.
За окном сквозь тучи пробивается редкое солнце, освещая мокрые листья на дорожке. Посидеть бы ещё, но скоро придёт Хорн.
В тренировочном зале тихо. Голем стоит посреди круга с тёмной прорезью маски.
Пока жду, прохаживаюсь вдоль окон, вращаю кистями. Плечо тянет, если высоко поднять локоть, зато левая рука в полном порядке, даже легкое онемение не возвращается. Прогонять ману ради проверки не рискую: для этого и назначена сегодняшняя тренировка.
Хорн появляется через несколько минут:
— Слышал, вас сегодня вывезли к прорыву. Рассказывай по порядку: с чем столкнулись, кто прикрывал, были ли раненые? Сам как?
Коротко рассказываю и перехожу к главному, что хотелось бы узнать:
— Сегодня я получил второй уровень Тактика. Три свободных балла пока не распределял. В дороге собирался добавить силы или ловкости, потом решил дождаться вас и посоветоваться.
— Вот с этого и следовало начать, — хмыкает Хорн.
Наставник пододвигает ногой стул и садится, положив перчатки на колено.
— Поздравляю, что ли. Первый уровень, заработанный делом, хорошо запоминается. Еще лучше его помнишь, когда во время получения опыта теряешь части тела, но я даже рад, что у нас не тот случай. И правильно, что не поспешил с баллами.
Усаживаюсь напротив. Хорн разглядывает меня, будто пытается определить, что именно изменилось. Внешне я остался тем же худым лицеистом.
— Расскажи, что сам надумал. Наверняка ведь планировал как-то распределить баллы?
Излагаю свои соображения. Силы не хватает при столкновении клинков, ловкости — когда нужно одновременно перемещаться и управляться с жезлом. Выносливость тоже пригодится, но улучшение сразу всего на балл кажется менее полезным, чем заметная прибавка в чём-то одном.
Выслушав последнюю мысль, Хорн поднимает бровь:
— Само по себе распределение по единице ничем не хуже остальных. Если тебе не хватает каждого из этих трёх качеств, прибавка во всех трёх может оказаться весьма кстати. Быстрее займёшь место, твёрже встретишь удар, дольше продержишься. У Полевого бойца такое случается постоянно. Или он усиливает то, в чём уже хорош, и строит вокруг этого бой. Быстрый становится ещё быстрее, сильный берётся за оружие потяжелее. В следующем выходе выполняет более сложную работу, получает больше классовой энергии. С такими ребятами мне обычно всё понятно. А вот с тобой давай разбираться.
Хорн просит уточнить, когда именно я получил уровень. После собственного удара, после команды, в конце общей схватки? Важно, как я ощущал приток энергии и за какие действия её приходило больше.
Вспоминаю тепло после гибели первой твари. Тогда я почти ничего не сделал руками: предложил вывести Деллу за щит, освободить ей выстрел. После панцирника у канавы приток показался слабее, хотя там уже пришлось поработать клинком самому. Последняя схватка дала больше всего (но тут понятно: и противник был другой, и людей участвовало больше). Так Хорну и говорю. Но общая разница заметна: командование группой оказалось полезнее моего личного старания проткнуть панцирь.
— По одному выходу не поймёшь, какое действие сколько энергии даёт, — соглашается он. — Однако работу класса видно. Ты находил возможность, помогал людям занять место и действовать вовремя. За счёт этого они добивались результата, которого поодиночке могли не добиться. Дальше задачи будут сложнее: противник станет умнее, своих людей будет больше, у каждого появятся разные навыки. Хорошо бы, чтобы ты продолжал во всём этом разбираться. И успевал объяснять остальным, что делать.
Он кладёт перчатки на подоконник, на секунду сжимает кулак.
Невольно вспоминаю хватку Оскара. Очень хочется иметь достаточно силы, чтобы со мной не могли обращаться как с тюфяком.
— Тело укреплять нужно в любом случае, — продолжает наставник. — Если не можешь дойти до места боя, выдержать переход или отскочить от удара, командовать станет некому. Но для твоей основной работы есть ещё Восприятие. Раньше заметишь угрозу, лучше различишь движение. Есть Интеллект: проще разобраться в сложной обстановке, сопоставить условия, подготовить действия людей. Харизма поможет донести замысел и удержать внимание, особенно когда командуешь незнакомыми бойцами. Воля позволит всем этим пользоваться, когда больно и очень хочется заорать вместо команды. Что из этого тебе больше всего помогало сегодня?
Можно вложить все три балла в Харизму, развивая ее до десятки. Это вложение в будущую работу с большими и незнакомыми группами. Сегодня своя пятёрка твои команды выполняла, но именно потому, что это была МОЯ пятерка.
Но душа к развитию Харизмы не лежала. Как-то вышло, что характеристика казалась менее важной, чем та же сила с ловкостью.
К тому же если я буду руководить группами, то они тоже будут не какими-то там левыми людьми, они будут МОИМИ. Из исследователей Дома, или из ребят Вейров, которых отрядят на походы на Землю — не суть важно. Надеюсь, что у меня в попе не играет самоуверенность, когда я думаю, что способен справиться с завоеванием доверия и уважения в группе сам.
Значит, этот вариант не столь важен. Да и вряд ли Харизматичного слабака будут уважать, а вот добиваясь уважения и взаимодействуя с людьми, Харизму я рано или поздно прокачаю и так, Эдвин не даст соврать.
Восприятие полезно, без всяких оговорок. Двенадцать единиц — выше среднего, но это не повод считать себя достаточно наблюдательным. Но каждое замеченное движение ещё нужно правильно истолковать, а затем решить, как поступить.
Интеллект. На первый взгляд характеристика не слишком важная: сильнее бить не стану, бегать быстрее тоже. Зато смогу удерживать в голове больше условий и не терять уже найденное решение, отвлёкшись на новую угрозу. Подготовка, сведения о местности, возможности людей — всё это имеет к моему классу самое прямое отношение. Сегодня хватало нескольких товарищей и узкого двора. Когда придётся отвечать за настоящий выход, Хорн с Ренном подсказывать не будут.
К тому же за Арку я пока не хожу, чтобы мне сила или выносливость понадобились, а работа головой нужна каждый день. Отчёты, кристаллы, ведомости по двенадцатому миру. В бумагах уже столько перекрёстных ссылок, что иной раз дольше ищешь нужное приложение, чем разбираешь саму запись. Чем больше удастся удержать в памяти, тем легче будет сравнивать сведения. Чтобы те же руны запомнить или «выучить» русский язык (или на самом деле выучить тот же немецкий или английский), интеллект лишним не будет. Развивая интеллект, я смогу делать бюллетени лучше, выпутываться из подстав и чужих интриг с наименее неприятными последствиями. Отцу, опять же, помогать отцу смогу лучше, а то Эдвин прям зашивается. В общем, применение этой характеристике в любом случае найдётся.
— Интеллект, — произношу наконец. — Больше всего от моего класса оказалось пользы, когда я помогал действовать другим. Значит, это и стоит развивать. Быстрее разбираться в обстановке, учитывать способности людей, замечать, когда первоначальный план уже не годится. Силы мне не хватает, но тремя баллами я всё равно не превращусь в бойца, который в одиночку сделает всю работу за отряд.
Про документы не добавляю. Боюсь, предстоящее торжество над расходными ведомостями Хорна не особенно вдохновит.
— Разумно, — говорит он. — А как же Проводимость? С этим у тебя тоже проблемы.
— Есть планы на ритуал укрепления основы. Если он сработает, повреждения каналов хотя бы частично исправятся. Поэтому сейчас тратить на Проводимость свободные баллы не хочу.
— ЕСЛИ сработает, — повторяет Хорн.
— Точного результата не знаю, поэтому и собираюсь продолжать занятия с жезлами. Просто физические характеристики можно подтянуть тренировками, хотя бы приблизиться к десятке. Это долго, зато понятно, что делать. С каналами тоже работаем. А как мне поднять Интеллект с четырнадцати до семнадцати без свободных баллов?
— А с тринадцати до четырнадцати ты его как поднял?
— Тогда сформулирую иначе: сколько времени займет набор следующих трех единиц?
— На вопрос о сроках ответа у меня нет, — признаёт Хорн. — С телом проще: я вижу, какую нагрузку ты выдерживаешь, как восстанавливаешься и могу подобрать упражнения. С головой труднее, так что довод хороший, баллы дадут прибавку сразу, и вложение в интеллект я поддерживаю. Но! — поднимает он падец. — Ошибаться с семнадцатью Интеллекта тоже прекрасно получается, поверь.
Вызываю карточку. Приятно, что не потратил баллы сгоряча и теперь не приходится оправдывать уже сделанный выбор.
Нахожу нужную характеристику.
Цифры меняются немедленно. Я успеваю подумать, что ничего особенного не случилось, когда за переносицей возникает прохладное покалывание. Ощущение расходится под лбом, добирается до висков. На несколько мгновений мысли путаются: ещё держу в голове разговор с Хорном, но уже вспоминаю двор, какую-то строку из ведомости и ремешок на щите Лиссы. Всё сразу, причём ни за что не удаётся ухватиться надолго. Опускаю ладони на колени и жду.
Через несколько вдохов странная суета в голове прекращается, прохлада остаётся. Будто вдохнул что-то мятное, только холодит почему-то не во рту, а в голове. Смотрю на собственные пальцы, затем на наставника, оглядываю зал. Не подмечаю ничего необычного, не вижу сквозь стены и не способен посрамить Шерлока. Понимания устройства мироздания не прибавилось.
Для проверки беру вещь попроще — вспоминаю сегодняшнюю ферму.
Перед глазами будто наяву встает дорожка к воротам: просевшие плиты, полоса травы у стены, оконный проём, мимо которого мы шли. Мне почти не приходится удерживать одно, чтобы вспомнить другое. Мысленно поворачиваюсь от корыта, вижу навес и пролом, а расположение ворот при этом никуда не теряется.
Пробую представить участок целиком. Макетирование помогает собрать его из знакомых мест: вот здесь проход сужался, тут край канавы подходил почти к камню, от столба навеса сад был виден хуже. Раньше тоже удавалось, но приходилось возвращаться к отдельным деталям. Теперь они гораздо легче занимают свои места. Кажется, могу прямо сейчас сесть за глину и воспроизвести двор, хотя специально запоминать его ради макета не пытался.
Эйдетическая память? В прежней жизни встречал такой термин. Не уверен, что это именно она, да и фотографической точности пока никто не обещал, но что-то похожее точно присутствует.
Пробую вспомнить дальнюю стену амбара — и благополучно упираюсь в смутное представление. Я её почти не видел. Зато угол ближнего коровника возникает очень отчётливо: сколотый кирпич возле земли, ржавый потёк под желобом. Логично, что новые сведения сами собой не появились. А вот те, что уже успел получить, стало гораздо легче вспомнить.
— Повысил? Хорошо! — наставник хлопает ладонями по коленям. — Теперь займёмся руками. Если верно помню, вчера ты предлагал сменить правую на левую, чтобы продолжить стрельбу? Сегодня проверим обе. Без беготни и попыток наверстать упущенное.
Поднимаюсь. Слабости нет, можно идти к шкафу.
Достаю футляр с синей полосой, раскрываю и беру жезл. Рукоять знакомо ложится в ладонь. Проводимость в карточке осталась прежней, поэтому чуда от первого выстрела ожидать будет чересчур смело.
В дверь стучат.
— Войдите, — нехотя разрешает Хорн.
На пороге появляется Делла. Уже переоделась: светлая рубаха заправлена в тёмные тренировочные брюки, рукава подвёрнуты, волосы собраны так, чтобы не лезли в глаза. На сгибе локтя она держит лёгкую кофту. Вчера у этой двери стояла совсем иначе — плечи подняты, пальцы вцепились в край рукава. Сейчас сперва замечает жезл в моей руке, потом смотрит на наставника.
— Добрый день. Не помешаю?
— Проходите, присаживайтесь, — кивает Хорн на скамью у стены. — Мы пока проверим подачу маны, а дальше посмотрим: возможно, Корбин решит получить реванш. Вчера вы выиграли, вдруг сегодня ему захочется сравнять счёт.
Делла улыбается и присаживается на скамью.
Насмешки в голосе Хорна нет, но меня всё равно слегка задевает. Меня словно собираются утешить возможностью отыграться у девчонки.
Если уж и хочется повторить поединок и взять реванш, то у Хорна.
Поворачиваю жезл в ладони. Фокуса осталось достаточно, Метку поставить могу. Голова ясная, нога после лечения не беспокоит, бегать до изнеможения меня сегодня никто не заставлял. Можно считать, что готов.
Поднимаю взгляд и делаю шаг от шкафа.
— Наставник, есть предложение.
Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.
Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.
Еще у нас есть:
1. Почта b@ — получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.
2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на
Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: