— Товарищ Ковалёв!

Звуки доходили как сквозь вату. Перед глазами горело красным.

Внимание! Риск: 5 из 5. Личина под угрозой!

— Товарищ краском!

Я моргнул. Плашка не исчезла, но отодвинулась куда-то на край зрения, где ей и место.

Напротив сидел Колыванов, держал перо на отлёте, будто оно кусалось, и смотрел на меня с надеждой.

— Что?

— Так а писать-то шо? — Он покосился на чистый лист. — Я ж не знаю, як воно положено. Я в жизни рапортов не писал, я путевые заполняю, и то мне писарь помогает.

— Тебе же Шалва все объяснил. Пиши, что было.

— Так с чего начинать?

— С шапки. — Я отложил своё перо. — Справа вверху: начальнику особого отдела Кировского стрелкового полка Гогоберидзе Ш. И. Ниже: от красноармейца автороты Колыванова Петра. Написал?

Колыванов тяжело вздохнул, начал выводить буквы.

— Пишу…

— Посередине — «Рапорт». Потом с новой строки: «По обстоятельствам дела могу сообщить следующее». И дальше по порядку. Двадцать восьмого марта в столько-то часов выехал из Одессы, из расположения штаба дивизии, имея на борту такой-то груз согласно накладной и пассажира — командира взвода Ковалёва. В таком-то часу на таком-то километре был остановлен пограничным нарядом.

— Погодьте, погодьте, — взмолился Петро. — Я не поспеваю.

Он писал медленно, крупно, высунув кончик языка и наваливаясь на перо всем весом. Буквы у него выходили корявые, разного роста, и уже на третьей строке он посадил кляксу.

— От же ж холера.

— Возьми новый лист.

Он взял новый.

— Товарищ командир, а нас правда наградят?

— Правда.

— Не, ну а точно? — Он поднял голову. — Мы же машину казённую бросили… С грузом…

— Ты слышал, что комполка сказал?

— Чув.

— Ну вот и пиши.

Он засопел и снова уткнулся в лист.

А я взял своё перо, обмакнул и стал выводить шапку — и одновременно думал совсем о другом.

Из Разведупра едет проверка.

Ладно. Давай спокойно, по порядку, как учили. Разложим на варианты, от плохого к самому плохому. Хорошего тут нет вообще.

Плохой вариант первый: приезжает человек, который настоящего Ковалёва в глаза не видел. Такое вполне возможно, и даже вероятно. Управление большое, краскомов вроде него там прошли десятки — курсы, спецподготовка, распределение по округам. Кто там кого помнит в лицо? Для начальства отдела мы все — строчки в списке. Приедет, посмотрит взвод, поговорит про автоматы и снайперов, напишет бумагу и уедет. И это, будем честны, самый вероятный исход, беспокоиться не о чем, разве что может меня поймать на незнании реалий биографии Ковалева. Надо избегать посиделок, совместных пьянок. «Так точно, никак нет»…

Плохой вариант второй: приезжает тот, кто Ковалёва видел мельком. На базе, в коридоре, на инструктаже. Тут всё зависит от памяти на лица — у одних она есть, у других нет. Такой посмотрит и скажет себе: странно, я его как-то иначе помню. И, скорее всего, не скажет вслух — люди редко доверяют собственной памяти на два месяца назад. Списывает на форму, на худобу, на то, что человек изменился.

Плохой вариант третий, тот самый: приезжает человек, который его знал. Который его отбирал, готовил, подписывал ему направление, может даже протежировал. Который помнит цвет глаз, походку, тембр голоса.

Тогда всё кончится в первую же минуту. Он посмотрит и скажет: это не Ковалёв, вы кого мне подсовываете⁈

И вот тут я честно попытался придумать, что можно сделать.

Заболеть? Приедут именно ко мне, будут ждать, а больного обязательно осмотрит Соломон Маркович и напишет, что тот здоров. И выйдет хуже.

Выяснить заранее, кто едет? Через Гуляева, а Гуляев в Одессе, и бумага у него будет только с фамилией и должностью — я по фамилии всё равно ничего не пойму, я и своей-то биографии не помню дальше выученной анкеты.

Сбежать? Куда, интересно. И, главное, зачем — чтобы объявили в розыск второй раз, теперь уже как дезертира?

Оставалось четвёртое.

Ничего не делать.

Просто работать дальше: гонять взвод, заниматься прыжковой подготовкой, писать рапорты, встретить проверку в чистой гимнастёрке и с образцовым личным составом. Легенда у меня плотная, документы настоящие, послужной список я вызубрил до запятой.

Делай что должно и пусть будет, как будет.

От этой мысли, как ни странно, стало легче. Не спокойнее — именно легче: когда решение принято, даже такое, голова освобождается для работы.

И я стал писать.

Рапорт вышел на две страницы. Я писал так, как просил Шалва. Выехал. Был остановлен. Получил предупреждение от помощника начальника заставы Дейнеки о прорыве шести нарушителей. Принял решение следовать дальше. На таком-то километре обнаружил на проезжей части человека, подающего сигнал к остановке. Оценив обстановку как угрозу нападения, приказал водителю не останавливаться. При попытке водителя объехать препятствие лично удержал руль. Совершил наезд.

Дальше — стрельба, подножка, обрез, двенадцать выстрелов, по журналу оружейки.

Я подумал секунду и написал: израсходовано двенадцать патронов.

Пусть будет как в журнале. Расхождения в мелочах — это как раз то, за что цепляются следователи.

Потом отход, наблюдение, возвращение, осмотр следа до ручья, обнаружение двух тел, прибытие пограничного наряда под командованием тов. Дейнеки М. З.

Подписался. Поставил дату.

Колыванов всё ещё мучился со второй страницей. Он уже испортил три листа, дважды просил новый, вздыхал так, что колебалось пламя лампы, и время от времени шевелил губами, проговаривая то, что писал.

Времени у меня было ещё много.

И я взял новый лист.

Потому что мне вдруг пришло в голову, что момент — идеальный.

Полк на ушах. По берегу ходят наряды, посты стоят на дорогах, взвод мой прочёсывает плавни. Завтра будет разбор, послезавтра следователь, а потом всё уляжется, и начальство неделю будет ходить довольное собой.

А у меня, послезавтра последняя пятница марта, радио окно со Сталиным.

Рапорт.

Прошу согласовать проведение ночных тактических занятий с личным составом вверенного мне взвода в ночь с 29 на 30 марта сего года.

Я писал, и всё складывалось одно к одному, само собой, как будто кто-то заранее подобрал ключи ко всем замкам.

Содержание занятий.

Первое: марш-бросок на двадцать пять километров с полной выкладкой в тёмное время суток, без дорог, с соблюдением скрытности. Оценка марша по пятибальной шкале, список нарушений для исправления.

Второе: скрытный выход к условно охраняемому объекту. В качестве объекта прошу использовать недостроенное сооружение номер такой-то на дальнем фланге укрепрайона, ранее предоставленное для занятий комбатом Зотовым. Гарнизон не выставлять; обозначить часовых деревянными ростовыми мишенями. Снайперской паре — поражение мишеней в условиях ограниченной видимости.

Третье.

Тут я на секунду остановился, потому что дальше надо было написать то самое.

И написал — ровно, тем же почерком, без нажима, третьим пунктом из четырёх, между снайперами и разбором занятий.

Третье: развёртывание радиостанции ПР-2 в полевых условиях и проведение учебного радиообмена. Личный состав взвода не имеет опыта работы со средствами связи в отрыве от расположения. Прошу разрешить получение радиостанции из узла связи полка на время занятий с закреплением за красноармейцем Звонарёвым в качестве обучаемого радиста.

Четвёртое: разбор занятий на месте, возвращение в расположение к утреннему построению.

Я перечитал.

Всё было чисто. Ни одного лишнего слова, ни одной причины отказать. Занятия по плану, который сам же особый отдел и одобрил, на объекте, который мне и так отдали, с рацией, которая за мной числится и на которой я обязан уметь работать, — а взвод обязан уметь её разворачивать.

И ночь с двадцать девятого на тридцатое.

Я подписал рапорт, положил его поверх первого и посмотрел на Колыванова.

Тот как раз посадил четвёртую кляксу и застонал.

— Петро.

— Га?

— Давай еще раз. Продиктую с начала, а ты пиши помедленнее.

Взвод вернулся заполночь. Я не спал, как только услышал топот дневального, тут же подорвался.

На КПП мы с Олейниковым оказались одновременно.

Они шли по двое, растянувшись, — сорок человек, мокрые до нитки, облепленные глиной по грудь, с винтовками стволами вниз. Все на месте, все живые! У четверых я увидел автоматы, снайперы несли обмотанные мешковиной Мосинки с прицелами. Пар шёл от них, как от лошадей.

Фомин выступил вперёд, попытался вытянуться и не смог — качнулся.

— Товарищ командир полка, взвод с прочёсывания…

И тут увидел меня.

И, ей-богу, я в жизни не думал, что этот каменный человек умеет так меняться в лице.

— Товарищ командир! Живой!

— Потом доложишь — махнул Олейников осознав момент.

Строй сломался мгновенно. Ко мне полезли — Ткач, Гнатюк, Цыганков, все заглядывали в лицо, будто проверял, я это или не я.

— Нам сказали, машину расстреляли…

— Кто?

— Встречная попутка с молокозавода шла.

— А Петро? Петро живой?

— Живой ваш Петро, — сказал я. — Отставить базар, взвод! Стройся.

Построились.

— Докладывай, — сказал Олейников Фомину.

И Фомин доложил — а потом строй начал добавлять, перебивая друг друга, и в итоге картина сложилась такая.

Взвод подняли по тревоге около семи. Фомин вывел людей за двенадцать минут и повёл вдоль Днестра вниз по течению, навстречу пограничникам, — как приказано, прочёсывать полосу.

К девяти вышли туда, где в реку впадает тот самый ручей. Там и встретились с помкомвзода Соловьевым.

— Они сначала на нас винтовки навёли, — сказал Фомин. — Темно, кто идёт, не разобрать. Хорошо Гнатюк заорал.

А дальше их пёс взял след.

Собака, как выяснилось, нашла место, где нарушители вышли из воды — метрах в трёхстах ниже устья ручья, где берег каменистый. Оттуда пошли уже вместе, вперемешку. Овчарка рвалась с поводка так, что проводник еле держал.

И вывела к затону.

— Мы туда, товарищ командир, — рассказывал Ткач, — а собака аж хрипит. И на воду. И на воду. Тут и понятно стало.

На берегу нашли примятый камыш, следы, брошенный пустой мешок из-под пшена и вмятину от киля.

— У них лодка была — резюмировал Фомин — Успели отчалить.

— Далеко?

— Так минут пять как! — Цыганков аж подпрыгнул. — Слышно ж было, как вёсла плещут!

И тогда помкомвзода пустил осветительную ракету.

Она поднялась над плавнями, повисла, качаясь, и залила всё этим мертвенным белым светом, от которого камыш стал серым, а вода чёрной. Это так цветисто Фомин рассказывал. Я аж заслушался.

И в этом свете они увидели лодку.

Метрах в двухстах от берега, уже почти у румынского берега. Четверо: один на корме у руля, двое на вёслах, четвёртый на носу.

Тот, что на носу, увидев ракеты и пограничников выстрелил первым — в сторону берега.

— И вот тут, товарищ командир полка, — сказал Фомин, — я скомандовал снайперам.

Гриценко и Звонарёв легли на берегу.

Двести метров при осветительной ракете — не то расстояние, где начинающему снайперу легко работать. Свет качается, тени пляшут, оптика бликует. Но лодка на воде — цель, которая не может ни залечь, ни спрятаться. Берешь просто беглым огнем.

Вторым выстрелом Гриценко снял рулевого.

Тот, по словам Селивёрстова, просто сложился и упал на борт, и лодку сразу повело боком.

Гребцы бросили вёсла и начали стрелять в ответ. Им бы в воду прыгнуть, но нет, ступили. Отвечали густо, но вслепую: они били на вспышки, а вспышки были на берегу, где лежало полсотни человек, и попасть в кого-то могли разве что случайно.

А по ним работали двое, с оптикой, лёжа, с упора.

Второго сняли на пятой ракете. Третьего — почти сразу за ним.

Тот, что на носу, схватил мешок, собрался уже прыгнуть с ним в реку, и тут его добил в голову Гриценко. Он упал в воду. Я присмотрелся к снайперам, оба взяли по уровню. Красавчики!

— И ракета уже последняя была, — сказал Фомин. — Больше не было.

Олейников слушал молча, сложив руки за спиной.

А потом спросил — резко, так, что весь строй вздрогнул:

— Где трупы?

Пауза.

— Так это… — Фомин помялся. — Лодку течением снесло, товарищ командир полка. К тому берегу. Трупы в ней или в воде.

Комполка поднял руку и провёл ладонью по лицу — сверху вниз, будто снимал паутину.

— Ну всё. Теперь отписываться год.

— Так а чего ж… — начал Фомин.

— А того же. — Олейников уронил руку. — Ты понимаешь, что там сейчас будет? Утром румынские погранцы найдут лодку с тремя телами. Еще один труп небось, всплывет. И если хоть один из них окажется румынским подданным — это уже совсем не контрабанда. Это нота. Это обстрел территории сопредельного государства, инцидент на границе, и будут разбираться в Москве и в Бухаресте.

— Так они ж в нас стреляли! — искренне возмутился Фомин. — Они первые начали!

— Я то это понимаю…

— Товарищ комполка — вмешался я в спор — По-хорошему надо в дивизию звонить, а лучше сразу в округ.

— Ладно. — Олейников махнул рукой. — Это уже не наша печаль, это пограничников печаль и дальше дипломатов. Наше дело — бумаги оформить.

Он оглядел строй.

— Молодцы, — сказал он совсем другим голосом. — Все молодцы. Первый раз на моей памяти в полку так быстро сработали. Взвод — в расположение, мыться, ужинать, спать. Утреннее построение отменяю, подъём в десять. Обещаю увольнительные в Тирасполь. По отделениям.

По строю прошёл тихий вздох счастья. Я кивнул, взвод дружно произнес:

— Служу трудовому народу!

— Фомин — Олейников подошел к старшине

— Я!

— Тебе писанина. Пойдёшь к особисту, будешь рапорт писать: как шли, где встретились, кто скомандовал, кто стрелял, сколько израсходовано патронов. Всё подробно и точно, это пойдет в дивизию и округ. Взводный тебе объяснит, он уже написал, у него получилось складно.

— Есть.

Олейников был в шаге от меня, надо подать план учений на пятницу.

Идеальный момент.

Я смотрел на спины уходящих. На то, как Ткач волочит ноги. Как Вербицкий держится за плечо соседа, потому что сам уже не очень идёт. Как Цыганков, самый живчик, и тот перестал болтать.

— Что-то ещё, Ковалёв? — спросил Олейников.

Бумага в кармане была сложена вчетверо, и я нащупал сгиб пальцами.

— Никак нет, товарищ командир полка.

— Ну и иди спать. На тебе тоже лица нет.

Он ушёл.

В семь утра сработал будильник, взятый взаймы у Фомина и я подорвался на кровати. Сна ни в одном глазу, бодр и свеж. Даже не скажешь, что вчера ползал по грязи, перестреливался с бандитами… Я прокричал тихо сам себе «Рота подъем», надел шаровары, навернул портянки, натянул сапоги, побежал на физзарядку. Статы сами себя не прокачают, пусть взвод отдыхает, а я потренируюсь. Ну и заодно мысли в порядок приведу.

Городок спал. Только дневальный у казармы вытянулся при виде меня и посмотрел с искренним недоумением: чего это командир поднялся один, без взвода.

Я посмотрел в небо. Сегодня будет тепло, из-за горизонта выкатывало ярко-красное солнце, пели птички. От вчерашних облаков ни следа, земля тоже подсохла.

Я побежал по все той же грунтовке вдоль заборов, мимо мазанок, где над трубами уже вставали дымы. Крестьяне выгоняли коров в стадо, слышалось бесконечно му-му и щелчки хлыста пастуха.

Дышалось хорошо и почти сразу у меня появились правильные мысли. Я понял, что ступил. Ведь про разведупровских можно запросить ИИ! Тут же позвал Тима.

— Слушаю!

— Из Разведупра в Кировский полк едет проверка саперно-маскировочного взвода. Мне нужно знать, кто именно. Фамилии, должности, биографии. И главное — кто из них мог знать Ковалёва лично во время его учебы на базе управления.

Пауза.

— Запрос относится к категории «сведения о неопределившихся событиях». Точность ответа ограничена: решение не принято, окончательный состав не утверждён. Возможен перечень вероятных кандидатов с оценкой вероятности. Стоимость — двадцать пять трудодней. Подтвердите.

Двадцать пять за «может быть»⁈ Да они охренели вкрай. Я чуть не развернул форму письма для жалобы, но потом вспомнил свою ситуацию, приуныл. Это все-равно, что писать «на деревню дедушке».

Я бежал и думал ровно две секунды.

— Подтверждаю.

Списано: 25 трудодней. Остаток: 34.

Справка. Инспекционная поездка комиссии Разведывательного управления РККА.

Общие сведения. Решением руководства управления назначена комплексная проверка сапёрно-маскировочных подразделений (взводов двойного назначения) в приграничных военных округах. Проверке подлежат подразделения Ленинградского, Белорусского, Киевского и Украинского направлений, а также Дальневосточной армии. Цель: обобщение опыта подготовки, оценка состояния, выработка единых требований.

Персональный состав комиссии по округам не утверждён, кандидаты будут уведомлены в последний момент перед отъездом.

Вероятные кандидаты для направления в украинский округ:

Ковригин Дмитрий Павлович, командир батальона, начальник отделения управления. Тридцать девять лет, из служащих. Начальник отделения 1-го (войскового) отдела Разведупра РККА, категория К-8 (категория командира батальона). С 1930 года курирует вопросы боевой подготовки и материально-технического обеспечения разведчастей и спецподразделений РККА. Пересечения с Ковалёвым Н. П.: принимал участие в работе отборочной комиссии в декабре 1934 года. Личное знакомство: вероятно.

Ставицкий Ефим Борисович, тридцать семь лет, помощник начальника курса по технической части (категория К-7), инструктор специальной подготовки Разведывательных курсов Разведупра РККА. Ведёт предметы: «Подрывное дело», «Средства специальной маскировки и минирования». Пересечения с Ковалёвым: проводил занятия в группе, где обучался Ковалёв, в течение шести недель. Личное знакомство: близкое.

Мазуров Аркадий Ильич, командир батальона, помощник начальника 2-го (Восточного) отделения 2-го отдела Разведупра РККА. Принимал участие в военном конфликте на КВЖД (1929 г.). Сорок лет. Переведён в управление в феврале 1935 года из Особой Краснознамённой Дальневосточной армии. В Москве с Ковалёвым не пересекался. Личное знакомство: исключено.

Юницкий Лев Романович, руководитель Западного отделения 2-го (Агентурного) отдела Разведупра РККА. Сорок два года. Разведчик категории К-9, состоял в аппарате военного атташе (Австрия, Франция), ведал агентурной сетью в Центральной Европе под дипломатическим прикрытием. Отозван в Москву в феврале 1935 года Пересечения с Ковалёвым: отсутствуют. Личное знакомство: исключено.

Я добежал до мостика через ручей и там остановился, упершись руками в колени.

Двое из четырёх.

Ставицкий — шесть недель занятий в одной группе. Это не «видел в коридоре», это человек, который полтора месяца каждый день смотрел на Ковалёва, спрашивал, поправлял, оценивал. Такой опознает с двух шагов и без всяких сомнений.

Ковригин — отборочная комиссия. Сидел за столом, читал дело, задавал вопросы. Один раз, в декабре. Может, вспомнит, может, нет.

А двое других — чистые. Дальневосточник, который в Москве Ковалёва не застал. И этот, с фамилией Юницкий, — вообще семь лет за границей, только что вернулся, в лицо никого не знает.

Пятьдесят на пятьдесят. Нормальная такая лотерея!

Я посмотрел на шкалу риска: 5 из 5. Ничего не поменялось.

— Спасибо, Тим. Утешил.

— Всегда рад помочь, обращайтесь — ИИ не воткнул в мою иронию, ответил серьезно.

Я постоял ещё немного, глядя на воду в ручье, и пошёл обратно бегом, наращивая темп.

Потому что делать с этим было решительно нечего. Я не мог повлиять на решение, которое примут в Москве, не мог узнать его заранее. И не хотел сбегать.

Что остается? Правильно, отжиматься и подтягиваться.

Физкультурный городок встретил меня мокрыми от росы турниками и, к моему удивлению, Цыганковым.

Тот висел на перекладине и делал выход силой. И это после ночного выхода!

— Ты чего тут? — спросил я. — Отбой до десяти.

Он спрыгнул, вытянулся.

— Здравия желаю, тащ командир. Так это… — Он мотнул головой. — Не спится.

— Врёшь.

— Ну… — Цыган помялся и вдруг выдал: — Я хочу быть таким же, як вы. Сильным и умелым.

Я даже растерялся.

— В смысле?

Себя сильным и умелым я не считал.

— Ну а что? — Он пожал плечами. — Вы вон вчера двоих сделали, один, с наганом, против шестерых з винтовками. И живой, даже никто не ранен! В части говорят, что вам теперь орден полагается. Звезда или Знамя.

— Ну ты хватанул со Знаменем… Еще скажи орден Ленина. Это только штабные получают, что поближе к центральному аппарату.

— Так вы же из столицы! У нас в взводе, знаете, как гордятся, что нам такого прислали? Настоящего москвича-спеца!

Вот тут я не удержался и засмеялся.

— Цыганков, ты когда-нибудь слышал, чтоб в армии радовались москвичам?

— Не-е, — честно признался он. — Обычно наоборот. У нас в первой роте одного москвича так гоняли, шо вин перевёлся.

Именно.

Интересно, слово «чмо» уже появилось? Расшифровывалось оно весело: человек московской области. Это вежливый вариант. А еще «человек морально опущенный». Спрашивать я об этом, разумеется, не стал.

— Ладно. Раз не спится — вставай в пару. Разомнёмся.

Мы занимались минут сорок.

Сначала прогнали перекаты — Цыган падал уже почти прилично, без того грохота, что был в феврале. Потом я показал ему две новые вещи: как срывать захват за горло сзади и как работать локтем в тесноте, когда развернуться негде.

— Это зачем? — спросил он, потирая рёбра.

— Это, Цыганков, для окопа. Или для кузова машины. Можно и для коридора здания, где не размахнёшься. Теперь давай тренировать броски.

Заодно я и сам разогрелся как следует, прямо чувствовал, как мышцы наливаются силой. Правда стату повысить не удалось, видимо действовал какой-то фриз-заморозка после недавних геройств и аппа уровня.

А между делом расспрашивал Цыгана о контрабандистах. Он признался, что они были какие-то странные.

— Почему?

— Так вооружены дуже добре. — Он загнул палец. — Винтовки у всех четверых, я сам бачив. У тех, шо у вас стреляли, тоже, вы ж казали. Плюс обрез. Це шо ж, вся шестёрка при оружии? Контрабас так не ходит, товарищ командир. Контрабасу оружие только лишний вес и лишняя статья, вин же товар несёт. Обычно один при револьвере, ну два максимум, и то для страху.

— Дальше.

— Дальше — шли грамотно. — Он загнул второй палец. — По ручью пошли, собаку сбили. Це ж не просто так, це надо знать, шо собака воду не берёт. И вышли, где камни, а не где глина. И лодку заранее припрятали в затоне, до неё ще идти надо было верст пять. То есть у них всё было расписано. Кто-то им это расписал?

— Еще что заметил?

— А последнее вы и сами знаете. — Цыган вытер пот со лба. — Если бы не Опанас со Звонарёвым — ушли бы. Спокойненько ушли бы, товарищ командир, и никто б их не догнал. Мы ж на берегу стояли, а они на воде были.

Я стоял и думал.

Шестеро при оружии. Знание, как уходить от собаки. Заранее подготовленная лодка в пяти верстах от точки выхода. И засада на дороге — не бегство, а именно засада, с человеком-приманкой посередине и стрелками на флангах.

Контрабандисты так не работают.

А эти — боевые такие… Как бы это не наши «коллеги» с того берега. И тогда понятно, почему они не сыпались в воду до последнего, гребли и отстреливались. Тащили что-то ценное на себе. Небось в том мешке, с которым был последний на носу.

— Надо свечку в церкви поставить! — резюмировал Цыган свой рассказ

— Так ты что, верующий?

— Как можно! Комсомолец!

— А что про церковь речь завел?

— Дык одно другому разве мешает? Бог вин на небе, Ленин на земле нам рай завещав коммунистический строить!

Мнда… Забавная психология и философия. Но я ее еще в Мавзолее прочувствовал, когда в очереди стоял и баф потом получал.

— Пошли умываться, — сказал я. — Мне в штаб.

— Товарищ командир! Покажите еще разок бросок через бедро!

— Давай, только быстро…

В штабе творилось что-то невообразимое.

Я понял это ещё от плаца: у крыльца стояли четыре легковые машины, одна полуторка дивизионная, и возле них курили красноармейцы — целая делегация водителей, что само по себе показатель.

Внутри было не протолкнуться.

Приехал комдив Григоренко со свитой — я мельком увидел в коридоре знакомого политотдельца-грека. Примчали прокурорские: двое в форме, с портфелями, и вид у них был тот особый, отстраненный, какой бывает у людей, приезжающих разбираться в чужих проблемах.

А вместе с комдивом приехал ещё один — плотный, в габардиновой гимнастёрке с краповыми петлицами, и вокруг него держались двое в таких же. Уши торчат, лицо круглое, чернявый… Глаза такие же ласковые, как у Шоты! Который кстати, маячил рядом. И поглядывал на меня непонятно.

Это были чекисты из Одессы. Три ромба это получается кто? Майор?

Понятно, что дело о четверых убитых на воде, которых снесло к румынскому берегу, за ночь доросло до самого верха.

— Ковалёв!

Из-за двери штаба вылетел Плахов — начштаба, обычно невозмутимый, а сейчас с расстёгнутым воротом и с двумя папками под мышкой.

— Иван Григорьевич, здравия желаю.

— За тобой уже посылали! — Он схватил меня за рукав. — А тебя нет нигде! Где ты был?

— На физподготовке. А что происходит?

Плахов посмотрел на меня так, будто я сказал, что ходил собирать фиалки.

— Начальник областного управления НКВД приехал — перешел на шепот начтштаба — Розанов. Абрам Борисович. Тьфу ты… Он же Александр Борисович.

Абрам родил Исаака, Исаак родил Иова…

— Он что, скрывает еврейское происхождение?

— Да ты что! Даже не думай об этом. Был Розенбардт стал Розанов. Не нашего ума дело почему.

Это было странно, я присмотрелся к плашке. 30 уровень, мощно так…

— Пошли вестового за Фоминым — продолжал инструктаж Плахов — Розанов лично вас допрашивать будет. Прокурорские тоже примчались. Этих хлебом не корми, а дай кость с мясом.

Мясом, надо понимать, станем мы со старшиной.

Допрашивали меня в кабинете Олейникова. Ему самому предложили подождать снаружи — прорваться внутрь смог только комдив. Прежде чем самому зайти в кабинет, я быстро прогнал в голове то, что помнил.

Те самые наставления Ольги, тот февральский разговор в московской квартире, когда я объяснял, как себя вести себя со следователями: отвечать только на заданный вопрос, ничего не добавлять, не строить версий, не гадать вслух, не пытаться помочь следствию — и никогда не менять показания, потому что первое, что они делают, это ловят на расхождениях. Ну и вся психология и язык тела. Не ерзать, быть медленным, все обдумывать по пять раз. Если надо, брать паузу на «вспомнить».

Сейчас самому пригодится.

Правда, была одна существенная разница: тогда речь шла о том, что делать, если ты виноват или тебя хотят сделать виноватым. А сейчас мне вменять было решительно нечего. Я не нарушил ни одного пункта устава, ни одной инструкции. Меня даже не собирались крутить — я это чувствовал.

Хотя чувствовать в этом мире и знать — вещи разные.

— Ковалёв, — дверь кабинета открылась, один из прокурорских кивнул. — Заходите.

За столом комполка расположился Розанов. По бокам сидели комдив и два следователя. Один из них вел протокол.

Григоренко поймал мой взгляд и подмигнул.

Не сдадим, мол. Не волнуйся.

Спасибо, товарищ комдив, подумал я про себя. А прежний начальник разведотдела вашей дивизии сейчас, между прочим, где-то на Лубянке, и его тоже, наверное, не собирались сдавать….

— Садитесь, — сказал Розанов.

Я сел. И следующие несколько минут в кабинете говорили без меня — так, будто меня тут не было вовсе.

Чекист начал с того, что вопрос на контроле у Москвы. Что имел место инцидент на государственной границе. Что производилась стрельба в сторону сопредельного государства, что тела унесло на румынскую сторону и что уже сегодня утром это станет предметом дипломатического представления.

Григоренко не остался в долгу, ответил, что взвод действовал по уставу, что огонь был открыт в ответ, а не первым, и что задача прочёсывания была поставлена в соответствии с планом взаимодействия. Который кстати, утвержден и НКВД тоже.

— План взаимодействия не предусматривает уничтожение четверых человек! — Розанов нахмурился — Да еще на пограничной реке!

Комдив и чекист начали вяло переругиваться. У каждого были свои аргументы, кто прав, кто виноват, было трудно понять. Явно привычные ко всему прокурорские переглянувшись, спокойно ждали.

Наконец, Григоренко пошел ва-банк. Заявил, что командир взвода Ковалёв действовал геройски, в одиночку положив двух бандитов при нападении на военный транспорт, и что он так и доложит наркому обороны лично.

Фамилию «Ворошилов» комдив произнёс отдельно и с нажимом.

Розанова это не впечатлило, он пожал плечами, повернулся ко мне.

Дальше был допрос.

Он занял, наверное, минут тридцать, был он дотошный и совершенно безжалостный.

Розанов спрашивал коротко и по каждому пункту. Во сколько выехали. Кто сидел за рулём. Какой груз. Кто остановил на дороге. Что именно сказал Дейнека — дословно. Почему принял решение ехать дальше, а не ждать колонны. Кто предложил ехать — я или водитель. На каком километре увидел человека. Как он выглядел. Что было в руках. Почему решил, что это засада, а не голосующий гражданин. Сколько прошло секунд от решения до наезда. Кто держал руль в момент наезда. Куда пришёлся удар.

Потом про стрельбу. Откуда били. Сколько было вспышек. Как выглядел тот, кто прыгнул на подножку. Что было у него в руках. С какого расстояния я стрелял. Сколько раз.

Наконец, про отход. Почему бросил машину. Почему не занял оборону. Почему вернулся к машине потом. Зачем пошёл по следу до ручья….

Прокурорские вклинились дважды.

Первый спросил, сознавал ли я, что наезд на человека может повлечь его смерть. Я сказал, что сознавал.

Второй спросил, была ли возможность объехать. Я сказал, что не была, и объяснил про канавы с обеих сторон и про то, что гружёная полуторка села бы на брюхо. Добавил про секретную документацию, которая могла быть в мешке с почтой. И что бы мне и водителю было за ее потерю… Это если бы мы вообще остались в живых.

Все было зафиксировано, протокол мне дали на подпись. Я его внимательно прочитал, черканул «с моих слов записано верно», поставил автограф и число.

Скрывать мне действительно было нечего, и в этом состояла вся моя защита: я рассказывал, все как было.

Розанов забрал протокол, посмотрел на меня внимательно:

— Вы, товарищ Ковалёв, довольно складно излагаете.

— Стараюсь, товарищ начальник управления.

— Кто вас учил?

— В Разведупре учили. Отчёт — половина дела. Сила разведчика — это его память.

С этими «танцами» надо было заканчивать, я задал свой вопрос чекисту:

— Товарищ Розанов, разрешите? Вы бы на моём месте как поступили?

В кабинете стало тихо.

— Я бы не поехал в полк, — сказал он ровно. — Я бы дождался колонны, как вам и советовал пограничник. И у меня не было бы двух трупов, расстрелянной машины с казённым имуществом, убитых на пограничной реке.

— И были бы шесть нарушителей, которые спокойно ушли бы за реку той же ночью!

— Это не ваша забота, товарищ Ковалёв!

— Александр Борисович, — вмешался Григоренко. — Ну не делай ты из нас дураков.

— Что?

— Не делай, говорю, дураков. Мы что, первый год служим? Шестеро при винтовках. Все шестеро при оружии, понимаешь? Не один, не два — все. Знают, как уйти от собаки, — по воде, где камни, а не по глине. Лодка спрятана заранее в пяти верстах от точки выхода. Засада на дороге, грамотная, с приманкой посередине и стрелками по флангам. Это, по-твоему, контрабандисты?

Розанов молчал.

— Это боевая группа, — сказал Григоренко. — Подготовленная, вооружённая и с задачей. И мы тебе вчера ночью оказали услугу: положили её вместо тебя, своими силами, никого не потеряв из взвода. А ты сидишь и меня же носом тычешь.

— Я исполняю свои обязанности.

— Ты знаешь больше, чем говоришь. — Комдив ткнул пальцем в стол, на котором лежал протокол. — Я в этом уверен. И знаешь, почему я уверен? Потому что если бы это были контрабандисты, ты бы сюда не приехал. Ты бы прислал сотрудника, и всё. Пограничников так и вовсе бы вызвал в управление к себе.

Пауза.

— Я не имею права ничего разглашать, — сказал Розанов.

— Да я и не прошу… Я просто прошу не делать вид, что мои люди виноваты в том, что сработали быстрее чекистов. И еще, не для протокола. С самого утра по румынскому берегу работают водолазы!

— Откуда вы знаете? — удивился один из прокурорских

— Пограничному комиссару звонил. Начальник заставы с утра сообщил

Розанов снова неопределенно покачал головой, повернулся ко мне.

— Свободны.

— Не свободен, — Григоренко встал.

Я тоже.

— Краском. — Комдив стоял, заложив руки за спину, и смотрел на меня без всякой улыбки. — За решительные и грамотные действия при отражении вооружённого нападения объявляю вам благодарность. Личному составу взвода за успешные действия по прочёсыванию и задержанию нарушителей выпишем денежную премию.

— Служу трудовому народу! Фомина бы еще наградить — встрял я — Действовал решительно, не побоялся взять на себя ответственность со снайперами

— Обязательно. Свободны!

Внимание: публичное признание заслуг перед вышестоящим командованием при участии представителя органов государственной безопасности.

Харизма: 1 → 2.

Репутация: командование дивизии — «благосклонное» → «покровительство».

Внимание! Рост известности повышает риск раскрытия личины.

Ну да. Куда же без последней строчки…

В коридоре меня ждал Фомин.

Он стоял у стены — при полной форме, свежий подворотничок, сапоги надраены, — и был бледен настолько, что казался серым.

— Товарищ командир…

— Не дрожи. — Я взял его за пуговицу и притянул к себе. — Слушай сюда. Комдив на нашей стороне, будет ходатайствовать о нашем награждении. И он там уже полчаса за нас грызётся с чекистами. Заходишь, докладываешь спокойно.

— Так а что говорить-то?

— Первое, что скажешь, как только откроешь рот: огонь был открыт нами в ответ. Они выстрелили первыми, с лодки, в сторону берега, возникла угроза для личного состава. Понял? Это самое главное, и это правда, и это подтвердят полсотни человек, включая пограничников.

— Понял.

— Дальше по порядку: как шли, во сколько встретились с погранцами, кто дал команду, кто стрелял, сколько израсходовано патронов. Если чего не помнишь — так и говори, не помню. Не выдумывай. Понял?

— Понял. — Он сглотнул. — Товарищ командир, а этот… дипломатический кризис? Ходят слухи, что скандал будет международный.

Вот черт, этого еще не хватало!

— Не будет ничего, — сказал я. — Обменяются нотами и спустят на тормозах.

— Точно?

Точно я, разумеется, не знал. Но я знал другое: что в тридцать пятом году ни СССР, ни Румыния не готовы ссориться всерьёз из-за четверых неопознанных вооружённых людей в лодке, и что обеим сторонам гораздо удобнее сделать вид, будто ничего особенного не произошло.

— Точно. Иди.

Фомин выдохнул, одёрнул гимнастёрку и постучал в дверь.

А меня тут же подхватил под локоть Олейников.

— Пойдём-ка, — сказал он. — Расскажешь мне, как оно там все было. Чтобы не из вторых рук.

Мы прошли в кабинет Плахова.

Комполка сел рядом с начтшабом, оба вопросительно на меня уставились.

Там я всё пересказал ещё раз, под крепкий чаек, который заварил в процессе Плахов.

Затем начали обсуждать случившееся по второму кругу. Выяснилось, что Олейников успел поспрашивать Розанова, когда чекисты курили на крыльце штаба по приезду. Опознание тел ничего не дало. Оба без документов, оба в гражданском, одежда без меток, обувь обычная. У сбитого нашли восемнадцать рублей и подсолнечные семечки в кармане. У второго — ничего. Примет — татуировок и прочего — тоже нет.

— Я утром звонил начальнику заставы, — покивал Плахов. — Он говорит: своих контрабандистов они знают наперечёт. По обе стороны реки. Это, говорит, ремесло семейное, там все друг другу кумовья, и мы их всех в лицо помним. А эти, говорит, залётные. Никто их не знает.

Олейников поднялся, потянулся, хрустнул спиной.

— Ладно, Ковалев. На сегодня все. Забирай Фомина, как выйдет, и оба идите в расположение. Отдыхайте. Разрешаю сегодня вечером употребить — я в столовую скажу, выдадут по норме. Взводу тоже, только чтоб без свинства.

— Спасибо.

И тут я полез в карман.

— Товарищ командир полка, разрешите обратиться. Прошу утвердить план ночных занятий взвода.

Я положил рапорт на стол.

Плахов взял его первым, прочёл, поднял на меня глаза и молча покрутил пальцем у виска. Олейников тоже смотрел на меня, как на идиота.

— Ковалёв. Ты в своём уме? У нас тут содом и гоморра! — Он потряс бумагой. — Чекисты в полку, прокурорские в полку, комдив в полку, граница на замке, посты на всех дорогах! А ты что предлагаешь? Ночью вывести сорок человек с оружием в поле и ещё стрельбу устроить?

Олейников забрал у него рапорт и стал читать сам.

— Марш-бросок двадцать пять километров… снайперы по мишеням… радиостанция…

Он поднял голову.

— Ковалёв, ты вчера видел свой взвод? Пришли — на ногах еле стояли.

— Видел, товарищ командир полка.

— И?

— И именно поэтому надо сейчас.

Олейников положил рапорт.

— Объясни.

— Объясняю. — Я говорил спокойно, потому что думал об этом всю ночь. — Мой взвод предназначен для действий в отрыве от своих, за передним краем. Там нет распорядка дня. Там противник не станет ждать, пока мы отдохнём после предыдущего марша. Там будет так: сутки шли, сутки лежали, а на третьи — работать. И работать надо будет как следует, потому что второй попытки не дадут.

Я показал на рапорт.

— Сейчас у меня взвод, который умеет работать отдохнувшим. Но я не знаю, что он умеет, когда уставший. И никто не знает. И я хочу узнать это сейчас, с деревянными мишенями, а не в ту ночь, когда будет по-настоящему.

Плахов открыл было рот, закрыл.

— И ещё одно, — сказал я. — Через усталость человек проходит один раз. Первый раз — самый страшный: ему кажется, что всё, больше не может. А потом выясняется, что может, и ещё сколько может. Второе дыхание и все такое прочее. И вот после этого он уже другой, и всю жизнь знает про себя, где у него настоящее дно, а где просто не хочется. Этого нельзя объяснить на словах. Это можно только пройти.

В кабинете стало тихо.

— Я им ещё камней в мешки положу, — добавил я. — Как Цыганкову.

Олейников с Плаховым переглянулись.

— Ладно — комполка тяжело вздохнул — Утверждаю. Только для стрельб подбери другое место, не у реки. Идите в сторону Владимировки, вглубь территории.

— Есть идти в сторону Владимировки! — обрадовался я. Репа с комполка начинает приносить свои плоды.

Вышли в шесть вечера. Сначала общее построение, мы с Фоминым обходим строй, разглядываем красноармейцев.

Медленно, по одному, начиная с правого фланга.

— Сапоги снять. Портянку показать.

Взвод застонал. Но снимали и показывали.

Портянка — вещь, от которой тут зависело всё. Намотал неровно — через пять километров складка. Через десять — мозоль. Через пятнадцать — кровь и человек, который не может идти.

Двое намотали плохо. Один — молодой, срочник. С ними вообще проблема. Половина взвода призывники. Осенью они просто уйдут на дембель и пришлют новых. Давай, Ковалев, учи заново.

— Перематывай.

Старшина по сотому разу начал показывать: разложил, поставил ногу, обернул наискось, натянул без единой морщины, обернул второй конец, заправил.

— Ещё раз. Сам.

Пока тот мучился, я говорил остальным:

— Слушать сюда. Кто собьёт ноги на марше — получает наряд вне очереди. И не потому, что я злой. А потому, что человек с разбитыми ногами не идёт, а ковыляет, и весь отряд ковыляет вместе с ним. На учениях это позор. На войне это смерть: ты сбил ноги, отряд из-за тебя опоздал, преследователи догнали — и положили не только тебя, дурака, а всех твоих товарищей. Понятно?

— Так точно, — отозвался строй нестройно.

Лица у них были осунувшиеся. Никакого счастья на физиономиях не наблюдалось совершенно. Вторая ночь — марш-бросок. Ну ничего… Тяжело в учении, легко в бою.

Я их отлично понимал. Помимо личной снаряги взвод тащил на себе два ящика патронов, учебные гранаты, шесть автоматов и два ручных пулемёта с дисками — а сверху я ещё положил каждому по камню.

— Снайперы!

Гриценко и Звонарёв шагнули вперёд.

— Прицелы?

— Обёрнули ветошью, товарищ командир, — доложил Гриценко.

Вот и проверим, что с ними будет после марша, потребуется ли пристреливать Мосинки еще раз.

— Товарищ командир в дивизии есть специальные кожаные колпачки-насадки, надеваемые на бленды и тканевый чехол на прицел — сообщил снайпер — Можно нам такие заказать?

— Хорошо, пущу запрос через канцелярию полка. Сапёры!

Вышел Гнатюк со своими.

— Муляжи?

— В мешковине и в клеёнке, товарищ командир.

— Проверь при мне.

Он проверил. Учебные шашки — деревянные бруски по размеру настоящих — были упакованы как надо. Огнепроводный шнур тоже.

Я оглядел строй ещё раз.

— Теперь план. Слушать всем, чтобы каждый знал задачу, а не только командиры отделений. Выход в район Владимировки. Марш-бросок, два с половиной часа, с соблюдением скрытности. Передовое охранение из первого отделения, арьергард — из второго. Обходим хутора, на дорогу не выходим.

На месте — стрельба по мишеням. За них отвечает третье отделение. Сначала работают снайперские пары, остальные отрабатывают окапывание.

Дальше — развёртывание лагеря: охранение, костры в укрытии. Я в это время развёртываю радиостанцию и выхожу в эфир, связь со штабом полка.

Утром — новый марш-бросок, в район Ермишково. Оттуда я выхожу на связь второй раз днем. И возвращение в расположение.

— Вопросы?

Вопросов не было.

— Взвод, напра-во! Шагом марш.

Фомин пристроился рядом со мной и, когда колонна вытянулась и я надел на себя гробину радиостанции — буду прокачивать силу дальше. Сказал негромко, почти на ухо:

— Товарищ командир. Нам радист штатный нужен.

— Два, — ответил я.

Он покосился.

— Почему два?

— Потому что одного убьют или ранят.

Фомин помолчал, переваривая.

— А если убьют обоих?

— Тогда тащить гробину эту, — я постучал по ПР2 — Придется снова мне.

— Я выделю пару красноармейцев, — сказал старшина. — Звонарёв сам просится, он в радио понимает. И этого… Тюрина. Тюрин соображает, только тихий очень.

— Тихий — это хорошо. Зови командиров отделений, пусть при мне ориентируются по карте по компасу.

Вот заодно может получится получить у системы Картографию. Полезный навык в будущем.

Пошли на север, в сторону Владимировки, — как приказал Олейников: подальше от реки, вглубь территории.

Первые пять километров дались легко. Потом начались проблемы.

Полная снаряга, да с припасами и патронами в вещмешке — это уже под двадцать килограммов, а с камнем и того больше. По пахоте, вечером, без дорог, обходя хутора… Через час дыхание у красноармейцев стало другим, тяжелым. Через два начали растягиваться.

Я гнал темп по себе, а Фомин замыкал и подбирал отстающих. Периодически останавливались перевести дух, построить маршрут и взять азимут по компасу.

К середине пути Вербицкий шёл на одном упрямстве, хватаясь за лямку идущего впереди, и я уже думал дать команду забрать у него вещмешок — но не дал. И он дотянул.

Двадцать пять километров мы прошли за три часа, вдалеке показались хаты деревни. Мы повернули влево, к рощице и я поинтересовался у Фомина, спускали ли какие нормативы взводу из дивизии. Нет, не спускали.

Плечи под лямками горели, я поймал себя на том, что гробину эту тащу третий час и не зря.

Прогресс: Сила 6 → 7.

Я поставил нам четверку — чувствовал, что можно и быстрее пройти по маршруту. Он же не сложный. Гор нет, реки и ручьи форсировать не пришлось. Знай себе топай, периодически переходя на бег трусцой…

Потом я велел выложить камни в кучу у опушки рощи — и тридцать восемь человек выкладывали их с таким выражением лиц, будто хоронили личных врагов. В это время снайперы расставляли мишени возле покосившегося, заброшенного овина, разжигали костры.

Гриценко и Звонарёв работали на пятьсот шагов. Сначала с кострами, потом их потушили и при слабой луне. Результаты оказались так себе. Каждый второй выстрел в молоко. Остальные в это время окапывались. Тут как раз нормативы были. Стрелковая ячейка для стрельбы с колена — двадцать минут. Я засекал. Все уложились, даже Вербицкий

Лагерь ставили уже в одиннадцатом часу.

Место выбрали в балке, за рощей: с дороги не видно, от ветра закрыто, вода в ста шагах — родник, который Селивёрстов нашёл по одному ему понятным приметам.

Ночь обещала быть тёплой, так что спать легли в шинелях у костров.

А их развели три. Один сигнальный, для порядка, и два — рабочих, для приготовления пищи.

У последнего суетился Приходько — наш взводный повар. Двадцати лет, из-под Умани. Невысокий, кривоногий, с круглым щекастым лицом, вечно немного сонный. В строю — никакой. Стреляет посредственно, бегает медленно, на рукопашке падает как мешок. Я его держал во втором отделении на подхвате и, честно говоря, прикидывал, кем бы заменить. И тут выяснилось, что Гриць — красноармеец больших талантов.

Когда сорок вымотанных людей свалились в балке, единственным, кто не свалился, был Приходько.

Он уже сидел у огня и делал то, ради чего, видимо, и был рождён.

Две треноги, два больших котла, три ошкуренных дрючка с зарубками, чтобы вешать котлы на разной высоте. Огонь он развёл маленький и злой, из сухой акации, потом разгрёб и оставил только угли, а пламя вывел в сторону.

— Гриць, а чего не на пламени?

— На сильном огне, товарищ командир, тильки воду грить, — объяснил он, не оборачиваясь. — А кашу треба на жару. На огне вона знизу пригорит, а зверху сырая буде. У людей терпения нема, ото и получается бурда.

И началось.

Сначала он покрошил в котелки сало и вытопил на углях до шкварок. Шкварки выложил на крышку. В горячий жир бросил лук, целых три головки, накрошенных крупно.

Запах пошёл такой, что взвод зашевелился.

Пока лук доходил, Гриць засыпал в пшено — промытое, он его промывал ещё у родника, — залил водой ровно на два пальца выше крупы и повесил котлы на нижнюю зарубку, поближе к жару.

Помешивал он редко, длинной ложкой, и всё время что-то поправлял: то угли подгребёт, то котёл на зарубку выше подвинет, то отодвинет от жара.

Когда пшено разошлось, он вскрыл банки с тушёнкой и вывалил внутрь вместе с жиром. Потом туда же пережарку с луком. И вот только тут посолил, не реньше. Я удивился:

— А чего сейчас солишь?

— Бо якщо посолить зразу, пшено не разварится. Мени бабка так казала, а вона на всё село варила.

И под конец, когда каша уже загустела так, что ложка стояла, он достал из-за пазухи узелок.

В узелке была зелень: дикий часник, которую он нарвал по дороге в лесополосе, и молодая крапива.

— Крапива? — не поверил я.

— А шо? — искренне удивился Приходько. — Крапива весной — перше дило. Кровь чистит, силу дае. Тильки её кидать треба в самом конце, чтоб не сварилась.

Он покрошил всё это в котлы, перемешал, снял с огня и накрыл крышкой.

— Хай постоит десять минут. Кулеш, товарищ командир, должен дойти.

Взвод к этому моменту сидел вокруг молча, как в театре. Прямо пьеса, можно снимать для телеканала Кухня ТВ.

А потом Гриць взял буханки черного хлеба, порезал на куски и обжарил их на крышке котлов. Тоже с остатками сала. И присыпал каждый ломоть теми самыми шкварками, растёртыми с солью.

И только после этого сказал:

— Ну, налетай.

Такого кулеша я не ел никогда.

И это, надо понимать, не только от голода, хотя голод после двадцати пяти километров с камнем — приправа отменная. Каша была густая, жирная, дымная, с хрусткими шкварками, с горечью черемши и с чем-то ещё, чего я опознать не смог. Крапива? Ложка стояла.

Сорок человек ели молча, серьёзно, сосредоточенно, и в балке слышался только стук ложек о котелки.

Ткач добавки просил дважды.

Вербицкий, который час назад еле шёл, съел свою порцию и вдруг сказал очень отчётливо:

— Товарищ командир, я готов ещё двадцать пять.

— Врёшь.

— Вру, — согласился он и заснул прямо сидя.

А чай Гриць заварил с чабрецом.

Где он взял его в конце марта, я спрашивать не стал. Подозреваю, у него в вещмешке был отдельный узелок на все случаи жизни, и в этом узелке лежало полстепи.

Я сидел у костра с кружкой, смотрел на своих людей и думал одну простую вещь. Месяц вбивал в них рукопашку, стрельбу, подрывное дело, маскировку. Сам учился, их учил. Я гонял их до одури и таскал по грязи. И это всё правильно и всё нужно.

Но взвод, который прошёл двадцать пять километров с камнями и лёг спать сытым и довольным, — это совсем не тот взвод, который прошёл бы то же самое и лёг спать голодным.

Одна тарелка горячего кулеша стоила недели строевой.

Взвод начал укладываться спать, караульные секреты заняли лежки с трех сторон лагеря. По двое.

Часы показывали половину двенадцатого, когда лагерь наконец затих.

Сорок человек, утомленные марш-броском, вырубились почти мгновенно.

Мне же спать было нельзя.

Я встал и пошёл к дальнему краю балки — туда, где ещё засветло присмотрел место: небольшая ложбина, прикрытая кустами.

Рация уже лежала там, накрытая плащ-палаткой.

Я сел на корточки и начал разворачиваться.

Первым делом — антенна.

Наклонный луч: один конец на молодую акацию, повыше, вторым концом вниз, к аппарату. Провод в тряпичной изоляции, лёгкий, но цепляется за всё подряд. Я лез на дерево в темноте, ощупью, и трижды помянул про себя того, кто придумал делать антенну именно такой длины.

Закрепил. Спустился. Растянул.

Противовес — второй провод по земле, в сторону от антенны, как учил наставление.

Заземление — колышек, вбитый в сырую землю у родника, и провод к нему.

Теперь самое геморройное. Шифрограммы. Сначала в штаб — тут все просто, дошли до Владимировки, учебные задания выполнены, конец связи. Вторая Сталину. При свете фонарика пришлось долго возиться, ругаясь про себя.

Питание, ключ, наушники.

Я подключил всё, проверил каждое соединение на ощупь дважды, и только потом включил.

Эфир зашуршал.

Настройка по волномеру — стрелка пошла, дрогнула, легла. Быстро передал радиограмму в штаб. Тут же пришел ответ — получили.

Я посмотрел на часы. Без пяти минут час по московскому времени.

Оглянулся на лагерь. Костры еле горят, караульных не видно и это правильно. Они должны быть замаскированы. Тихо. Один раз кто-то закашлялся, и снова тишина. Взглянул в небо. Сколько же звезд! Весь Млечный путь раскинулся над головой…

Пора.

Час ноль-ноль.

Я взялся за ключ.

Позывной. Пауза. Позывной.

Точка-тире, тире-точка. Рука сама, я только вёл пальцем по строчке.

Передавал я не быстро — торопиться в морзянке нельзя. Через каждые двадцать групп короткая пауза.

Начал с ответов Сталину, то есть с французов и чехословаков.

Договор Советского Союза с Францией о взаимной помощи будет подписан второго мая в Париже. Договор с Чехословакией — шестнадцатого мая. В чехословацком договоре по настоянию Праги будет оговорка: обязательства сторон вступают в силу лишь в том случае, если помощь жертве нападения окажет также Франция.

Главное же не в этом.

К франко-советскому договору не будет приложена военная конвенция. Планы генеральных штабов согласованы тоже не будут, сроки развёртывания не определены, порядок взаимодействия и объёмы поставок не оговорены. Лаваль от переговоров по военной линии уклонится, ратификацию затянут почти на год.

Что это означает по существу, я изложил в трёх строках: договоры создают не систему безопасности, а её видимость, политически удобную Парижу и Лондону, поскольку позволяют сдерживать Берлин угрозой восточного союза, не принимая на себя обязательства воевать на востоке.

И никаких рекомендаций. Никаких «поэтому вам следует». Расклад — и всё.

Потому что советовать вождю, с кем ему дружить в Европе, я не собирался. Не моё это дело, и последствий таких советов я себе не представляю. А вот сказать, чего эти бумаги стоят на деле, — обязан. Пусть дальше Сталин сам решает, по мне так друзей в Европе нет вообще. От слова совсем.

Вторым пунктом пошел пенициллин. И вот тут я развернулся. Места не экономил, передавал все подробно, потому что это было единственное во всей радиограмме, что могло начать работать прямо завтра.

'…Обращаем внимание на направление, которому в ближайшие годы предстоит стать одним из важнейших в военной медицине.

В тысяча девятьсот двадцать девятом году английский бактериолог Александр Флеминг опубликовал наблюдение: плесневый гриб рода Penicillium выделяет вещество, подавляющее рост стафилококка и ряда других гноеродных микробов. Публикация на Западе не привлекла внимания, работы в этом направлении не финансируются, практического применения открытие до сих пор не получило.

Между тем военное значение вещества трудно переоценить. На одного убитого в бою приходится трое-четверо раненых. Большая часть умирающих от ран погибает не от самой раны, а от нагноения, сепсиса, газовой гангрены — то есть от того, против чего это вещество и действует. Средство, останавливающее раневую инфекцию, сохранит жизнь и вернёт в строй сотни тысяч красноармейцев….'

Практический путь работы Первое: сбор и высев большого числа образцов плесневых культур из различных источников — хлеб, фрукты, сыр, стены сырых помещений, почва. Из десятков образцов лишь единицы дают заметное подавление роста микробов, и лишь один-два — результат, пригодный для дальнейшей работы. Отбор ведётся по величине зоны подавления на питательной среде.

Второе: выделение отобранной культуры в чистом виде и пересев с сохранением активности. Штамм следует хранить и размножать особо, поскольку активность легко утрачивается.

Третье, и здесь главное препятствие: выделение действующего вещества из культуральной жидкости. Вещество нестойко. При концентрировании нагреванием активность утрачивается полностью. Фильтрат сохраняет действие не более трёх-четырёх суток даже на холоде. Следовательно, обычные методы выпаривания непригодны, и работа должна вестись при низкой температуре, идеально в вакууме — вымораживание, выпаривание в разрежении, извлечение растворителями.

Четвёртое: очистка полученного вещества до чистоты, допускающей введение в организм, и проверка на животных.

Пятое: отбор наиболее продуктивного штамма для промышленного получения и разработка способа выращивания культуры в больших объёмах.

Рекомендуем выделить эту тему в самостоятельное направление на уровне научной группы при микробиологическом институте, с закреплением помещения, штата и средств. Затраты несопоставимо малы в сравнении с результатом…'

Про Ольгу — ни слова.

Ни имени, ни города, ни намёка на то, что кто-то конкретный уже сидит по вечерам над своими чашками Петри…. Потому что на неё заведён формуляр, её письма читают, и стоит мне указать пальцем — и завтра к ней придут выяснять, откуда о её работе знают неизвестные из-за границы.

Пусть выделяют направление. Пусть ищут, кто в стране этим занимается. Найдут Ольгу.

И последнее.

Я отбил три группы паузы, размял пальцы и передал то, ради чего, если честно, всё остальное и писалось.

'…Как Вы могли убедиться, шестнадцатого марта Германия ввела всеобщую воинскую повинность и приступила к созданию массовой армии, открыто нарушив Версальский договор. Это не последнее и не самое серьёзное из того, что будет сделано. Германия встала на рельсы большой войны в Европе, уклониться СССР от участия не получится, какой бы договор о взаимопомощи не был бы подписан с соседями.

Ещё раз обращаем ваше внимание: война приближается.

По нашим оценкам, она будет иметь беспрецедентный в истории масштаб. Она будет вестись на уничтожение, всеми средствами, против армии и против населения. Потери будут исчисляться не сотнями тысяч, как в минувшую войну, а миллионами.

Каждый упущенный сегодня день — это тысячи и десятки тысяч погибших завтра.

Чайкин…'

Я отбил конец передачи.

Снял наушники и несколько секунд сидел неподвижно, слушая, как в ушах звенит тишина после часа непрерывного стука.

Поздравляем! Задание «Голос из тени». Второй этап пройден: связь установлена, передача принята адресатом. Начислено: 40 трудодней.

Навык «Шифровальщик»: 1 → 2.

Открыто: беглое шифрование по таблице без сверки с ключом на каждом знаке; контроль расхода гаммы; распознавание собственных ошибок при передаче.

Ну хоть навык прокачал… И трудодней заработал. Причем, столько же, сколько и в первый раз. Могли бы и прибавить….

Над балкой стояло чёрное небо, пахло дымом от костра, мокрой глиной и почему-то чабрецом.

Я свернул антенну, смотал провод, вытащил колышек заземления. Уложил рацию в укладку, застегнул ремни. Лист с цифрами сжёг — на углях сигнального костра, рассыпав пепел ногой. Обошел посты, проверил, как бдят, вооруженные автоматами, красноармейцы. Пароль-отзыв, все четко. Никто не спал, все были настороже.

Потом дошёл до палатки, лёг на плащ-палатку и накрылся шинелью. Сон не шел, меня продолжало слегка потряхивать. В ушах звучал стук ключа, в голове вертелись мысли, что дальше? Авиация? Танки? Собственно, а чего я мучаюсь? Можно же спросить ИИ!

— Тим.

— Слушаю.

— Нужна справка. Что в оборонной промышленности и в вооружении Советского Союза требует решения именно сейчас, весной тридцать пятого года. Не «важно вообще», а такое, где промедление на год уже необратимо. С объяснением, почему именно сейчас.

Пауза чуть дольше обычного.

— Запрос относится к категории аналитических. Требуется сопоставление сроков технологических циклов с датой начала войны. Стоимость — двадцать трудодней. Подтвердите.

Двадцать из семидесяти четырёх. Ладно, я сегодня богатый.

— Подтверждаю.

Списано: 20 трудодней. Остаток: 54.

Справка. Направления, требующие решения в 1935 году.

Критерий отбора: длительность цикла от принятия решения до получения результата в войсках превышает время, оставшееся до начала войны.

Первое. Моторное топливо.

Существующее положение: авиационный бензин низкого качества, высокооктановые сорта в необходимых количествах не производятся. Технология каталитического крекинга в СССР не освоена. Производство антидетонатора (тетраэтилсвинца) отсутствует.

Почему сейчас: постройка нефтеперерабатывающего завода с установками крекинга — от четырёх до шести лет от решения до выпуска продукции. Освоение производства антидетонатора — не менее трёх лет.

Последствие бездействия: моторы высокой мощности, спроектированные под высокооктановое топливо, не смогут работать на имеющемся бензине. Расчётная мощность не будет достигнута, боевые характеристики самолётов окажутся ниже проектных.

Второе. Топливная база.

Существующее положение: добыча сосредоточена в Бакинском и Грозненском районах, то есть на юге, в пределах досягаемости противника и в стороне от промышленных центров.

Почему сейчас: от начала разведочного бурения до промышленной добычи — от пяти до восьми лет. Волго-Уральский нефтеносный район (Татария, Башкирия, район Альметьевска), а также месторождения Коми требуют разведки и обустройства.

Последствие бездействия: при нарушении сообщения с Кавказом страна остаётся без горючего.

Третье. Авиационные моторы.

Существующее положение: производство основано на лицензионных образцах; собственная конструкторская и производственная база недостаточна; отсутствуют моторы требуемой мощности при малом весе.

Почему сейчас: цикл от начала проектирования мотора до устойчивого серийного выпуска — от пяти до семи лет. Мотор определяет самолёт, а не наоборот: конструкция планера подгоняется под имеющийся двигатель.

Четвёртое. Средства связи.

Существующее положение: войска обеспечены радиосредствами недостаточно; связь в танковых и авиационных частях отсутствует либо ненадёжна; личный состав работе на радиостанциях не обучен; шифровальная служба в звене полк — батальон не развёрнута.

Почему сейчас: строительство новых заводов не требуется, но требуется время на выпуск, распределение и, главное, на обучение. Подготовка одного радиста — от шести месяцев; подготовка командного состава к использованию радиосвязи в бою — годы.

Особенность: из всех перечисленных направлений это единственное, где затраты малы, а эффект наступает быстро. По соотношению стоимости и результата — наиболее выгодное.

Пятое. Противотанковые средства.

Существующее положение: основное средство — 45-мм пушка; пехотное противотанковое оружие отсутствует; бронебойные снаряды имеют дефекты изготовления.

Почему сейчас: разработка, испытания и постановка в серию противотанкового ружья калибра 14,5 мм — три-четыре года. К моменту войны требуется массовое насыщение войск.

Шестое. Лёгкие сплавы и качественные стали.

Существующее положение: производство алюминия недостаточно для планируемого выпуска самолётов; специальные стали (броневые, инструментальные, пружинные) закупаются или производятся малыми партиями.

Почему сейчас: постройка алюминиевого завода с энергетической базой — от пяти лет. Ограничение по алюминию делает невозможным переход к цельнометаллическим конструкциям в авиации.

Отдельно. Важные календарные события.

1. Июль 1936 года — военный мятеж в Испании, начало гражданской войны. Первое применение современных видов вооружения в боевых условиях; возможность проверки собственных образцов и изучения германских и итальянских.

Потребуются командиры, инженеры, лётчики, танкисты, связисты — люди, способные не только воевать, но и грамотно наблюдать и описывать увиденное. Отбор и подготовка такой группы требует не менее года.

Языковая подготовка. Испанский в стране практически не преподаётся. Потребуются переводчики — сотни человек, их подготовка — от полутора лет. Отсутствие переводчиков резко снижает ценность любой посылаемой помощи.

Важное предостережение! Опыт этой войны будет частично ошибочным и способен привести к неверным выводам. В условиях Испании — горная местность, малочисленные армии, отсутствие сплошного фронта — крупные механизированные соединения применить невозможно. Из этого может быть сделан вывод, что такие соединения не нужны вообще и что танки следует придавать пехоте мелкими группами. Вывод этот неверен и в большой войне обойдётся дорого.

2. Март 1936 года — ввод германских войск в Рейнскую демилитаризованную зону при отсутствии противодействия Франции и Великобритании.

Возможна дипломатическая подготовка к событию. Руководство СССР может предъявить жесткое требование Парижу: СССР начнет публичную и силовую поддержку Франции в Совете Лиги Наций только в том случае, если Франция одновременно с ратификацией пакта подпишет с СССР прямое военное соглашение (со штабными переговорами и конкретными обязательствами).

Сталин мог бы поставить премьер-министра Альбера Сарро перед выбором: либо Франция дает отпор Вермахту при гарантии советской помощи, либо СССР публично денонсирует пакт из-за невыполнения Францией функций гаранта европейской безопасности.

Оценка. Наибольшая срочность: пункты первый и второй (топливо и топливная база). Наибольшая эффективность на вложенный рубль: пункт четвёртый (связь).

Я дочитал и некоторое время лежал, глядя в небо.

Топливо.

Смешно, если подумать. Я весь месяц ходил вокруг оружия — пулемёты, патроны, автоматы, прицелы. А самое горящее оказалось вообще не про оружие.

Можно сделать прекрасный мотор. Можно построить под него прекрасный самолёт. А потом выяснится, что заливать в него нечего, потому что бензина нужного качества в стране просто нет, и не будет, потому что завод строится шесть лет, а решение никто не принял.

И вся авиация — коту под хвост. А без нее начало войны будет ровно такое же, как в реальной истории. Скоростные Мессеры будут как в тире расстреливать медленные Ишаки.

Значит, следующая радиограмма — про бензин. Про крекинг, про антидетонатор, про Второе Баку.

А связь — вторым пунктом, коротко. Потому что она дешёвая и потому что я в ней теперь кое-что понимаю на собственной шкуре: сегодня час просидел с ключом в балке и точно знаю, чего стоит один обученный радист.

Испания подождёт до лета. Рейнская область тоже.

Я закрыл глаза.

И последнее, что успел подумать, было почему-то про то, что надо не забыть про занавески.

И провалился в сон.

Я прямо-таки ждал кат-сцены во сне.

И дождался.

Кабинет проступил сразу, будто мне снова переключили канал: длинный стол под зелёным сукном, тёмные панели, лампы, тяжёлые портьеры. За окнами — ночь.

Только теперь всё было иначе, чем в прошлые разы.

Сталин сидел не во главе стола, а сбоку, у приставного столика, и занимался делом, от которого меня аж подбросило.

Он расшифровывал.

Перед ним лежала стопка бланков с колонками цифр — моих цифр, тех самых, которые я отбивал ключом полтора часа назад в балке под Владимировкой. Рядом — раскрытая тетрадь с пятёрками чисел.

Он работал сам. Не секретарь, не шифровальщик — сам. Медленно, с карандашом, водя пальцем по строчке гаммы, выписывая буквы на отдельный лист.

И ни разу не поднял головы, хотя за столом разговаривали на повышенных тонах.

Кричали двое.

Ягода Генрих Григорьевич. Уровень 40.

Ворошилов Климент Ефремович. Уровень 44.

А в дальнем торце стола, отдельно от всех, молча сидел Ежов. Папка перед ним была закрыта, руки сложены. Тридцать пятый уровень горел над ним ровно, как лампочка.

— … ваши кировцы! — Ягода хлопнул ладонью по сукну. — Сорвали нам операцию, которая готовилась восемь месяцев!

— Мои кировцы, — сказал Ворошилов, — выполняли поставленную задачу.

— Кто её поставил?

— Обстановка её поставила. Прорыв на участке, шестеро вооружённых нарушителей, стрельба по машине с военным грузом. Полк действовал по плану взаимодействия, между прочим, согласованному с вашим ведомством.

— План взаимодействия не предусматривает стрельбу на середине пограничной реки!

— А что он предусматривает? — Ворошилов подался вперёд. — Проводить их до лодки и помахать платочком?

— Именно! — Ягода вскинулся. — Именно так! Их надо было отпустить!

В кабинете стало очень тихо.

Карандаш Сталина остановился.

— Отпустить, — повторил Ворошилов медленно. — Шестерых вооружённых людей, которые устроили засаду на дороге и стреляли в наших командиров. Отпустить.

— Да.

— А откуда, позвольте узнать, мои люди должны были об этом знать? Им кто-нибудь сказал? Хоть кто-нибудь во всём округе?

Ягода промолчал.

— Не сказал никто, — продолжал нарком обороны. — Ни командиру полка, ни командиру дивизии, ни начальнику заставы. Пограничники, между прочим, тоже ничего не знали, они двое суток по плавням ползали. И вот идёт полуторка с почтой и продовольствием, на неё нападают шестеро с винтовками, а водитель и командир взвода, оказывается, должны были догадаться, что это ваша операция, и вежливо посторониться.

— Я не говорю, что…

— Мои кировцы действовали отлично, — отрезал Ворошилов. — Двое суток без сна, ноль потерь, шестеро нарушителей ликвидированы. Я уже подписал представление на орден Красного Знамени их командиру взвода.

Я во сне вздрогнул.

То есть — что?

Знамя. Не благодарность, не грамота наркомата, а орден…

— Так, — сказал Сталин.

Он отложил карандаш, встал и подошёл к столу — не спеша, с трубкой в руке. Оба сразу замолчали.

— В чём там дело?

Ягода помедлил.

— Иосиф Виссарионович, это… это секретная операция. Может лично?

— Говорите при всех.

Пауза.

— Мы изготовили архив, — сказал Ягода. — Якобы тайный архив московского охранного отделения. Списки агентов, секретных сотрудников, донесения, расписки в получении денег. Всё оформлено по подлинным образцам, бумага того времени, почерки, бланки.

— Дальше.

— Через двойного агента архив был продан румынской Сигуранце. Продан, а не передан — за деньги, чтобы не вызвать подозрений. Сигуранца имеет тесные связи с французской и британской разведками, и по нашим расчётам материалы должны были уйти к ним в течение двух-трёх месяцев.

— И зачем вам это?

— В архив включены несколько видных деятелей Русского общевоинского союза. — Ягода чуть оживился, попав в свою стихию. — По документам выходит, что они с дореволюционных лет состояли осведомителями охранки. Это уничтожает их репутацию полностью и навсегда.

— С какой целью?

— Дискредитация, Иосиф Виссарионович. Западные покровители перестают им доверять. Дальше выдержки из архива планировалось передать в европейские газеты через наших людей в печати — скандал, публикации, разбирательства. Конечная цель: лишить белоэмигрантские организации финансирования. Деньги им дают за то, что они уважаемые люди с чистой репутацией, воевавшие с большевиками. Не станет репутации — не станет денег.

Сталин слушал, не перебивая.

— И эти шестеро с винтовками — они везли этот архив?

— Часть его. Наиболее убедительную часть, которую следовало доставить в Бухарест лично, через границу. — Ягода помолчал. — Всё, что при них было, ушло на дно. Операция сорвана. Восемь месяцев работы.

— В Разведупре об этом ничего не знают, — развёл руками Ворошилов. — Мне не докладывали. Ни строчки, ни намёка. Иначе, разумеется, мы бы не стали мешать.

— Пограничники тоже не знали, — вдруг сказал Ежов.

Все обернулись.

Он сидел всё так же, сложив руки, и голос у него был негромкий и очень спокойный.

— Я справлялся, — продолжил Ежов. — Ни начальник погранотряда, ни комендатура, ни застава уведомлены не были. Их вообще держали в стороне, а ведь именно они несут службу на этом участке. Получается, что операция была построена так, что группа с ценнейшим материалом шла через границу, где её каждую минуту могли вскрыть. Что и произошло.

Он развернулся к Ягоде.

— Это плохо подготовленная операция, товарищ Ягода. Я бы даже сказал — безграмотно подготовленная.

Нарком пошёл пятнами.

— Николай Иванович, вы никогда не занимались агентурной работой и…

— Я занимался проверкой того, как её ведут другие.

— Хватит, — сказал Сталин.

Он прошёлся вдоль стола до окна и обратно.

— Разберём по существу. Что мы имеем. Восемь месяцев работы. Люди, документы, деньги, двойной агент — надо думать, ценный. И всё это построено так, что решающий этап зависит от того, повезёт группе перейти реку или не повезёт. Плюс пограничники и армия совершенно не в курсе — Он остановился. — Замечательный результат. Отличная работа!

Ягода молчал.

Сталин поднял трубку из пепельницы и ткнул ею в сторону Ягоды.

— Не слишком ли много ошибок в последнее время, Генрих?

Ягода поднялся.

— Иосиф Виссарионович, я прошу…

— Сядьте.

Он сел.

— Я поставлю вопрос о замене наркома внутренних дел на ближайшем Президиуме, — сказал Сталин ровно, будто зачитывал уже написанное. — Начинайте передавать дела товарищу Ежову.

Ежов сидел, сложив руки, и лицо у него было совершенно неподвижное.

А Сталин уже отвернулся, вернулся к своему столику и сел над бланками с цифрами. Взял карандаш. Нашёл пальцем строчку в блокноте.

И продолжил расшифровывать.

Разбудила меня музыка.

Не труба, не крик дневального — музыка. Торжественная, оркестровая, с медью и литаврами, из тех, под которые в моё время показывали заставки к чемпионатам.

Она звучала прямо в голове.

Я подскочил на земле и увидел, что весь мой обзор занят.

ГЛОБАЛЬНОЕ СОБЫТИЕ

Впервые за время открытого бета-тестирования участник изменил ход истории игрового мира.

Зафиксировано устойчивое изменение сюжетной линии высшего уровня. Последствия распространяются за пределы личной ветки участника и затрагивают общий сценарий.

Игрок: Ефремов Алексей. Сессия BT-0047.

И моё лицо.

Моё собственное лицо, с той самой анкетной фотографии, которую снимали перед погружением: стриженый парень девятнадцати лет, в футболке, с дурацкой полуулыбкой человека, которому сказали «смотрите в камеру». Портрет висел посреди обзора в золотистой рамке, а по бокам его обрамляли две лавровые ветви.

Лавровый венок. Господи.

Начислено: 250 000 рублей на счёт участника.

Так держать, Алексей!

Музыка догремела последним аккордом и стихла.

Я сидел на шинеле, смотрел на своё лицо в лавровом венке и матерился.

Про себя, разумеется, — рядом спал Фомин и красноармейцы.

Матерился я долго, изобретательно и с чувством, и если бы кто-нибудь записал, получилось бы неплохое пособие.

Потому что двести пятьдесят тысяч.

Четверть миллиона. За которые Лёха Ефремов, второкурсник в академе, вообще-то и подписывался на весь этот аттракцион — ради денег, ради того, чтобы у матери был аппарат, врачи и всё по списку, который висит на холодильнике под магнитом с Казанью.

И вот они, деньги. Начислены. На счёт участника.

Участника, который лежит овощем в капсуле и юридически не является лицом, способным к волеизъявлению.

Я не могу с этого счёта снять ни рубля. Не могу перевести. Не могу распорядиться. Моя переписка не порождает юридически значимых последствий и приобщается к материалам дела в качестве технической информации — сами же написали.

А мать в это время ходит по судам и экспертизам, и я даже не знаю, на что она наняла адвоката.

Хотя.

Я замер.

Смартфон.

Если ей отдали мои вещи — а вещи должны были отдать, я же не арестован, я в медицинском учреждении, — то у неё есть мой телефон. И она знает пароль, я сам его при ней вводил сто раз. И банковское приложение там стоит.

Значит, если деньги упали на тот же счёт, куда шёл аванс, — она их увидит. И, если сообразит, снимет.

Тонкая ниточка. Очень тонкая. Но других у меня нет.

Я вызвал форму обращения.

В юридический департамент ООО «Скайнет». От участника программы бета-тестирования, сессия BT-0047, Ефремова А.

Первое. Прошу сообщить, на какой счёт зачислено вознаграждение в размере 250 000 рублей, начисленное мне в связи с игровым событием, и уведомлён ли о начислении мой законный представитель Ефремова Т. Н.

Второе. Прошу передать законному представителю сведения о наличии данных средств и обеспечить возможность их использования на моё лечение и содержание.

Третье. Прошу подтвердить, что личные вещи, находившиеся при мне в момент погружения, в том числе средства связи, переданы законному представителю.

Четвёртое. Прошу сообщить о ходе процессуальной проверки по факту инцидента и о результатах судебно-психиатрической экспертизы, о предоставлении которой я просил в обращении БТ-0047/4.

Ефремов Алексей.

— Отправить.

Сообщение отправлено. Присвоен регистрационный номер БТ-0047/5.

Я подождал.

Минут десять, наверное. Совершенно по-дурацки, зная, что там сейчас глубокая ночь или, наоборот, рабочий полдень, и что никто ничего мне не ответит, и что регламент — тридцать календарных дней. Четыре месяца у меня тут.

Ничего.

Пусто.

Просто ещё один номерок в копилке, пятый по счёту, и всё.

Я откинулся на шинель и закрыл глаза.

Двести пятьдесят тысяч.

Знаете, что самое смешное? Я даже не сообразил сразу, за что именно их дали. Изменение истории мира — это, простите, что? Радиограмма? Или то, что четверо в лодке не доплыли до румынского берега и Ягода теперь передаёт дела? Наверное, последнее.

Спросить не у кого. Система не объясняет, а Тим за такие вопросы дерёт трудодни.

Так и живём: изменил ход истории, получил четверть миллиона, лавровый венок и ноль возможности этим воспользоваться.

Так держать, Алексей.

Снаружи посветлело, и в балке уже кто-то возился у остывших костров — Приходько, конечно, кто же ещё.

Рядом заворочался и сел Фомин. Посмотрел на часы, потом на меня.

— Товарищ командир, шесть.

— Поднимай.

Старшина намотал портянки, натянул сапоги. Потом набрал воздуха и рявкнул так, что в акации проснулись все птицы разом:

— Взво-од! Подъё-ом!

Взвод поднимался тяжело.

Люди выползали из палаток и из-под шинелей, кряхтя и держась за поясницы, — вчерашние двадцать пять километров с камнями отозвались с утра сполна. Кто-то сразу захромал, кто-то не мог разогнуть спину.

Оправка, умывание у родника — ледяная вода мгновенно привела всех в чувство.

А потом я вывел взвод на опушку.

— Товарищ командир, — осторожно сказал Гнатюк, — а может, сегодня без этого? Ноги ж отваливаются.

— Ноги отваливаются, а руки на месте. Разбиться по парам.

Разбились. Постанывая.

Час рукопашки на опушке, по росе, при встающем солнце.

Начали с падений — куда без них, — потом пошли броски. Я работал с Цыганковым: показывал на нём, а взвод повторял в парах.

— Захват за отвороты спереди. Смотрите: он тянет — я не упираюсь, я иду вместе с ним. Шаг, разворот, бедро под живот. Цыганков, тяни.

Цыган потянул, я вошёл, и он полетел.

— Ещё раз, медленно. Смотрите на ноги. Нога ставится сюда, не сюда. Нужно подсесть под соперника.

Потом освобождение от захватов. Кисть, предплечье, горло спереди, горло сзади. Цыган, вошедший во вкус, душил меня с таким энтузиазмом, что пришлось напомнить, что здесь не война, а учеба.

Потом удары и блоки. Не боксёрские — простые, короткие, те, что работают в шинели и в тесноте: локоть возле уха и все такое.

Взвод пыхтел, ронял друг друга и понемногу просыпался.

А я показывал приёмы на автомате — руки делали сами, спасибо второму уровню рукопашки — и думал совсем о другом.

О Ягоде.

Потому что если сон не соврал, а он пока ни разу не соврал, то нарком внутренних дел уже начал передавать дела. И это, между прочим, событие.

В моей истории — то есть в той, которую я помнил обрывками, — Ягоду сняли осенью тридцать шестого. То ли в сентябре, то ли позже, но точно осенью и точно после московских процессов. А сейчас март тридцать пятого.

Полтора года разницы.

Я довернул Цыганкову руку, придержал, отпустил.

— Ещё раз. Теперь ты меня.

И что это значит?

Первое и очевидное: Ежов приходит на полтора года раньше. А он — это ежовщина, тридцать седьмой год, миллионы дел, расстрельные списки, конвейер. То, о чём я, собственно, и радировал Сталину в феврале, предлагая не доводить.

Получается, я сам своими руками ускорил приход человека, который всё это устроил?

От этой мысли мне стало нехорошо.

Но потом я подумал ещё.

А ведь Ежов приходит не в тот наркомат, который был в моей истории. Он приходит в наркомат, где уже введены правила. Мои правила.

Обвинение, построенное только на признании и на показаниях других обвиняемых, к рассмотрению не принимается — нужно хотя бы одно вещественное доказательство. Заведомо ложный донос карается наказанием, равным грозившему оболганному. Ценного специалиста нельзя взять без письменного заключения его наркомата, и подписавший это заключение отвечает своим местом. Технические обвинения — только с независимым экспертом отрасли. Внесудебные решения — только лишение свободы, не расстрелы.

И это уже работает. Не на бумаге — работает: следователь в Одессе сам дал матери Зои бланк и сказал, что спущены новые указания.

Что же теперь…. ежовского конвейера признаний не будет? Взяли человека, били две недели, он подписал что дали и назвал десять фамилий, взяли этих десятерых, били их — и пошло в геометрической прогрессии, само собой, без всяких вещественных доказательств, потому что признание — царица доказательств.

А если признание без вещдока не принимается — конвейер не заводится.

Нет топлива.

Я поймал Цыганкова на подсечке, придержал за рукав, поставил на ноги.

— Хорошо. Только резче тяни на себя.

Значит, картина такая. Ежов получил власть — но в клетке. И теперь весь вопрос в том, выдержат ли прутья. Он будет их гнуть, обязательно будет: он же не дурак и быстро сообразит, что власть ограничена.

И станет доказывать, что правила мешают борьбе с врагом. А враги есть, тут не поспоришь…

А Сталин будет смотреть, выбирать, как он любит это делать. Может и отыграет назад.

А что если просто грохнуть Ежова?

И ещё двести пятьдесят тысяч рублей, ага. За изменение истории мира.

Стоп, Ковалёв. Ты уже думаешь как игрок, который прикидывает, кого бы ещё убрать ради ачивки. Это уже профессиональная деформация геймера!

— Взвод, закончить упражнения! Стройся!

Завтракали остатками вчерашнего кулеша, разогретого Прихо́дьком, и чаем.

Потом свернули лагерь, засыпали кострища, отхожие места — я гонял их по всей балке, пока не убедился, что после нас не осталось ни бумажки, ни консервной банки.

— Запоминайте, — сказал я. — За нами ничего не остаётся. Никогда. По брошенной банке вас найдут вернее, чем по следам.

— Товарищ командир — Цыган завязал вещмешок, закинул на себя автомат — А может нам как эти румыны? Табачок с перцем с собой носить?

— Что?

— У погранцов одна собака долго выла и чихала. Я посмотрел след, та присыпано было. Понюхал. Вроде бы табака с чем-то острым. Перцем?

Отличная идея! Кайенская смесь, никакие немецкие егеря нас с собаками не выследят!

— Займись этим по возвращению. У каждого отделения должен быть мешочек со смесью. Подбери самый острый вариант, я скажу в столовой, чтобы тебе выдали на пробу разных специй.

Марш до Ермишково был легче: двенадцать километров, уже без камней, засветло и по подсохшему.

На месте я развернул рацию — уже вдвоём со Звонарёвым, который лез помогать с таким рвением, что чуть не уронил укладку.

— Смотри, — сказал я. — Антенна. Наклонный луч, вот сюда, повыше. Противовес по земле в другую сторону. Заземление — колышек в сырое место. Питание. Все соединения проверяешь дважды, руками, а не глазами.

— А почему дважды?

— Потому что первый раз проверяешь, второй раз перепроверяешь. В темноте ты глазами вообще ничего не проверишь.

— Фонариком посвечу!

— И демаскируешь взвод в боевой обстановке.

Он всё запоминал.

Потом я вызвал полк.

Ответили быстро — и я узнал руку. Мэл Зарубин работал ключом чисто, ровно, с той аккуратностью, с какой лопоухие отличники делают всё на свете.

Передал: прибыли в район Ермишково, учебные задачи выполнены, возвращаемся.

Получил: принято, следуйте в расположение.

— Всё? — разочарованно спросил Звонарёв.

— Всё.

— А я думал…

— Ты думал, что связь — это интересно, — сказал я, сворачивая антенну. — Связь — это скучно. Скучно, коротко и точно. Чем скучнее, тем лучше. Интересно бывает только тогда, когда всё уже плохо.

Обратно шли медленно, растянувшись, и я не подгонял. Задачи выполнены, люди пустые, до расположения двадцать с небольшим километров — дойдём и так.

А на полпути нас обогнала полуторка.

Она шла со стороны молочной фермы, которую мы прошли, в кузове стояли молочные бидоны, и между бидонами сидели, свесив ноги, шесть или семь девчат в платках.

Взвод оживился мгновенно. Вот вам и усталость…

— Дивчата! Куда едете?

— На молокозавод, а тоби чого?

— Так возьмите з собой!

— А ты хто такий, шоб тебе брать?

— Красноармеец!

— Ой, я ж бачу, шо не генерал!

Взвод заржал. Девчата тоже.

Одна, круглолицая, румяная, с такими руками, что ей бы Ткача бросать через бедро, свесилась через борт, показав нам крупные груди в вырезе платья:

— Хлопцы, а чого вы такие чумазые?

— Так з учений!

— З яких таких учений?

— Секретных! — заорал Цыганков. — Рассказать не можу, а показать можу!

— Ой, та идить вы!

— А куда ж идти?

— В баню, ото куда! От вас за версту несет!

Тут уже заржали все, включая Фомина.

— Дивчата, а вы ввечери в клубе будете? — не унимался Цыган.

— Може, и будемо!

— Так я прийду!

— Ты спочатку отмойся, красавчик!

Тут уже спохватился Фомин:

— Разговорчики!

Полуторка прибавила газу и стала уходить, а девчата на прощание помахали, и та, круглолицая, крикнула что-то ещё, чего я уже не разобрал, но по реакции взвода понял, что что-то обидное и смешное.

— Подтянуться! — приказал я. — Вербицкий, нажми на газ!

Подтянулись. И потопали заметно бодрее — что интересно, километра три после этой встречи взвод шёл как на параде. Вот тебе и мотивация. Никакие речи так не работают. Прямо тестостероновый «баф».

А я шёл и думал про Зою.

Про то, что от Тирасполя до Одессы сто десять вёрст и что увольнительную мне выписали три дня назад и вторую в ближайший месяц никто не даст.

Про то, что в понедельник приезжает проверка из Москвы, а потом будут майские манёвры, а потом прыжки с группой, а потом осенью комдив приедет смотреть взвод.

Про маскхалаты, которые надо отправить к ней на кинофабрику.

Про занавески, которые я так и не попросил у каптерщика. Да и нет их у него, надо самому шить. Или опять Зою просить.

И про то, что письмо ей написать нельзя — почту в парадной вскрывает тётя Ада, — а позвонить можно только с узла связи, где Мэл Зарубин деликатно отворачивается к своему журналу и слышит каждое слово.

Надо к ней выбраться, но как?

В полк мы вернулись во втором часу дня, и там уже было пусто и тихо.

Машины уехали, начальство умотало, чекисты убыли в Одессу ещё утром, прокурорские, по словам дневального, укатили следом. Городок жил обычной субботней жизнью: кто-то мёл плац, из столовой пахло борщом, у конюшен ругались насчет овса.

Взвод я распустил мыться и спать до вечера, и они уползли в казарму с той особой походкой, какая бывает у людей, прошедших за двое суток шестьдесят километров.

А сам пошёл в санчасть. Я тоже устал, но подъем силы и скорости на единичку после марш-броска сильно мотивировал. Хотелось нового кача. Но увы, пришлось разбираться со вполне приземленными материями.

Потому что вчера в балке, глядя, как Приходько режет хлеб, я вдруг очень отчётливо представил другую картину: та же балка, тот же взвод, только кто-то лежит и у него пробита нога. И что с ним делать?

Соломон Маркович выслушал меня, поднял брови и молча пошёл к шкафу.

— Индивидуальные пакеты? — Он выложил на стол один. — Пожалуйста. Сколько тебе?

— Сорок.

— Сорок! — Он всплеснул руками. — Ковалёв, имей совесть! У меня на весь полк их полтораста, и это на тысячу человек. По одному на семерых, если считать. И это, между прочим, ещё хорошо, в других частях и того нет.

— А положено сколько?

— Положено, — сказал военврач с горечью, — по одному на каждого. Носить при себе, в кармане гимнастёрки.

— Чего не носим те, что есть?

— Полагается только на учениях. Если раздать — их разворуют, потеряют, разорвут и через полгода спишут все. Потом поди допросись новые…

— Мне надо сорок. И потом еще столько же! Для учебы.

Надо было видеть лицо военврача. Оно пошло пятнами.

— А кто учить будет?

— Ядвига Казимировна. Знаете такую?

Да его сейчас инфаркт хватит…

— Тихославская⁈

— Да. Думаю с ней договориться, мне нужен для красноармейцев курс по полевой медицине.

— Она же ЧСИРовка!

— Вопрос с ее мужем сейчас решается властями.

Соломон Маркович задумался. Пока он размышлял, я поразглядывал индпакет.

Плоский свёрток в прорезиненной оболочке, довольно тяжёленький. Оболочка разрывается по надрезу. Внутри — пергаментная бумага, в её складке булавка. В бумаге — марлевый бинт, к которому пришита одна ватно-марлевая подушечка, а вторая свободно ходит по бинту, чтобы закрыть входное и выходное отверстия на нужном расстоянии.

Всё. Больше ничего.

Я сидел, вертел это в руках и понимал, что чего-то не хватает — а вот чего именно, сформулировать не мог. Я же не медик.

— Тим.

— Слушаю.

— Смотри, что я держу в руках. Зафиксируй.

— Фиксация визуальной информации. Один трудодень. Подтвердите.

— Подтверждаю.

Списано: 1 трудодень. Остаток: 53.

— Распознай скрин и дай справку по инд. пакету. Чего не хватает?

— Справка специальная, медицинская, с учётом доступности средств на указанный период. Стоимость — четырнадцать трудодней. Подтвердите.

— Подтверждаю.

Списано: 14 трудодней. Остаток: 39.

Справка. Комплектование группы средствами оказания первой помощи.

Имеющееся. Пакет перевязочный индивидуальный: бинт марлевый, две ватно-марлевые подушечки (одна неподвижная, одна перемещаемая), булавка, пергаментная обёртка, наружная оболочка из прорезиненной ткани.

Оценка. Пакет закрывает одну задачу — наложение стерильной повязки на одну рану. Прочие задачи не обеспечены.

Стоит отдельно отметить: наружная прорезиненная оболочка пакета пригодна для герметизации проникающего ранения груди — накладывается на рану внутренней, стерильной стороной. Это свойство личному составу, как правило, неизвестно и в наставлениях не подчёркивается.

Чего недостаёт и что доступно в настоящее время.

Первое. Средство остановки сильного кровотечения. Кровопотеря — основная причина смерти на месте ранения. Требуется резиновый жгут (кровоостанавливающий жгут Эсмарха) — не менее двух на группу, но правильнее по одному на человека. Изготавливается промышленно, имеется в санитарных сумках, дефицитом не является. Обязательно обучение: срок наложения, запись времени, послабление через час.

Второе. Дополнительные перевязочные средства. Один пакет на человека недостаточен: раненый расходует три-четыре. Требуется запас в группе: бинты марлевые, вата, салфетки, косынки. Может быть получено из санитарной сумки штатной комплектации.

Третье. Средство обеззараживания раны. Йод — настойка йода в ампулах или во флаконе с плотной пробкой; ампулированный вид предпочтителен для переноски.

Четвёртое. Обезболивающее. Морфин в ампулах со шприцем в железной коробке. При отсутствии морфина — пирамидон, аспирин в порошках. Отсутствие обезболивания при переноске раненого на большое расстояние резко снижает шансы на выживание и делает скрытное передвижение невозможным из-за криков.

Пятое. Средство от заражения кишечными инфекциями в полевых условиях. Опий с танином либо соответствующие таблетированные препараты. Понос в группе, действующей в отрыве от своих, выводит человека из строя вернее пули.

Шестое. Шины для иммобилизации. Промышленные (лестничные шины Крамера) громоздки; для группы достаточно подручных средств при условии обучения. Требуется обучение.

Седьмое. Носилочные средства. Штатные носилки для группы непригодны по весу и объёму. Заменяются: две жерди и плащ-палатка, либо волокуша из плащ-палатки, либо переноска на одном человеке при помощи ремней. Требуется обучение.

Восьмое. Спирт. Для обработки рук и инструмента. Отдельно отметить: применение внутрь при кровопотере вредно, что личному составу обычно неизвестно.

Организационное. Наибольший эффект даёт не имущество, а обучение. Личный состав, обученный останавливать кровотечение и переносить раненого, сохранит больше жизней, чем группа с полным набором инд. пакетов и без навыков.

Рекомендуемый минимум на отделение в десять красноармейцев: сорок индивидуальных пакетов, шесть жгутов, запас бинтов и ваты в отдельной сумке у назначенного бойца, йод, обезболивающие, спирт. Требуется выделение одного из красноармейцев под функции санинструктора с углубленным курсом обучения при военном госпитале (облегчение напряженного пневмоторакса специальной иглой-катетером, тампонада узловых кровотечений, основы сортировки раненых на поле боя).

Я дочитал, тяжело вздохнул. Да… проблема с полевой медициной оказалась сильно больше, чем представлялась ранее. Просто выбиваем дополнительных инд.пакетов ее не решить.

Соломон Маркович сдался, но не сразу.

Пакеты выдал — не сорок, а тридцать, скрепя сердце и заставив расписаться в двух местах. Насчёт обучения сказал коротко: сам приду и всё покажу. Правильно шины накладывать тоже обещал научить.

Насчет сумки санинструктора пришлось поторговаться. Согласился не насовсем во взвод, а перед каждым выходом взвода на учения, под роспись и с возвратом. Жгуты, бинты, вата, йод, морфий в железной коробке. Последнее под специальный журнал учета, с рапортами в случае применения.

А вот на Тихославской его заклинило.

Пока торговались, он о ней спрашивал раз шесть, разными словами и заходя с разных сторон. Откуда я её знаю. Давно ли. Как познакомились. В каком качестве бываю в доме.

И каждый раз, услышав мой туманный ответ, качал головой.

— Не надо сюда Ядвигу Казимировну, — сказал он наконец. — Не потому, что она плохой врач. Она врач лучше меня, я это первый скажу, я у неё в шестнадцатом году ассистентом стоял и запомнил на всю жизнь. Но её тут не надо, Ковалёв. Ей самой не надо. И тебе не надо.

— Почему?

— У нас тут секретный взвод, у нас тут прорыв румын. Это же песня для НКВД, прямо питательный бульон. Они любят такое — тут связал, здесь показание стукача и вот ниточка за иголочкой. Оно тебе надо?

А Соломон Маркович-то боится! Вон как вспотел…

— Не надо.

— Тогда мы договорились. Иди к Шалве, договаривайся насчет журнала учета по морфию. Отдельный, прошнурованный, с печатью. Расход по каждой ампуле, кто взял, кому ввёл, когда вернул пустую.

Гогоберидзе я застал в его флигеле — и застал в состоянии, в котором раньше не видел.

Небритый. Глаза красные, воспалённые. Гимнастёрка на спинке стула, сам в нижней рубахе с закатанными рукавами. На столе гора бумаг, пепельница полная, куча стаканов с остатками чая и кофе.

Ночь он не спал.

— А-а, наш герой! — Он поднял голову и попытался изобразить обычное радушие, но получилось устало. — Проходи, дорогой, гостем будешь. Чаю?

Я сел.

— Не надо, обойдусь. Вижу досталось вам…

— Досталось. — Шалва потёр лицо ладонями. — Ты знаешь, сколько я бумаг написал за эти двое суток? Пять объяснительных, три справки, две докладные, рапорты. И это только по моей линии. А тут ещё начальство наехало со всех сторон разом, каждому подай, каждому объясни.

— Розанов?

— И Розанов, и комдив, и прокурорские, и погранцы. — Он махнул рукой. — Ладно. Это, дорогой, наша работа. Зато скажу тебе приятное: ты Розанову понравился.

Я насторожился.

— Чем это?

— Тем, что не юлил. — Шалва посмотрел на меня внимательно, и краснота в глазах никак не мешала этому взгляду быть острым. — Он мне сам сказал: командир взвода отвечает точно, по существу и не пытается угадать, чего от него ждут. Это, между прочим, редкость. Люди обычно на допросе начинают догадываться, что следователю приятно услышать, и говорят это. И сразу становятся подозрительными.

— Учту.

— Учти. — Он усмехнулся. — И вот что ещё, дорогой. Я ему шепнул про твою идейку.

— Какую?

— Про проверку охраны важных объектов. Помнишь, ты мне в лазарете говорил? Что ваш взвод мог бы сходить не только к доту, но и на объекты, которые охраняет наше ведомство.

Я помнил. Я тогда специально это забросил, и оно, оказывается, легло.

— И что Розанов?

— А нашему начальнику управления понравилось. — Шалва подался вперёд, и усталость с него слетела. — Понимаешь, у него сейчас положение такое: наверху им недовольны, а тут — инициатива. Проверка бдительности охраны важнейших объектов силами армейского подразделения специального назначения. Красиво звучит?

— Красиво.

— Начать можно с мостов. — Он загнул палец. — Железнодорожный через Южный Буг — объект первой категории, охрана постоянная. Дальше по списку: элеватор, нефтебаза, узел связи, склады. Схема та же, что у тебя с дотом: подходите скрытно, закладываете макеты, уходите. Если сумели и никто не среагировал — задание выполнено, и охрана получает по шапке. Если нашумели, охрана заметила — значит, служба поставлена, и мы это тоже запишем.

— Заманчиво.

— Ещё бы.

— А нам что? — прямо спросил я.

Шалва Ираклиевич даже слегка растерялся.

— В смысле?

— В прямом. Мы что с этого получим?

— Ну… — Он развёл руками. — Опыт получите. Практику на настоящих объектах, а не на пустом доте. Моя поддержка у вас будет. Поддержка Розанова в округе — а это, дорогой, немало, ты даже не представляешь себе, насколько немало. Что тебе еще надо?

— Мало.

— Ты нахал, Ковалёв.

— Лишь бы пахал. — Я подался вперёд. — Шалва Ираклиевич, мне нужны деньги.

Он моргнул.

— Какие деньги?

— Дополнительные выплаты для сверхсрочников моего взвода.

— Так. — Особист откинулся на спинку стула. — Объясняй.

— Объясняю. Половина взвода — призывники. Осенью они уйдут, и мне пришлют новых, и я начну учить всё заново: рукопашку, подрывное дело, маскировку, стрельбу. Полгода работы — коту под хвост.

— Так армия устроена, дорогой. И не под хвост все, случись война, призовем твоих обученных и вперед, ура-ура.

— У всех — стрелковая рота, где боец должен уметь стрелять и копать. А у меня специалисты! Снайпера я готовлю полгода. Подрывника тоже. Радиста — от полугода и до бесконечности. Если они уходят на дембель, то взвод у меня никогда не выйдет из состояния учебного.

Гогоберидзе слушал, покачивая головой.

— И что ты хочешь?

— Чтобы лучшие оставались на сверхсрочную. А для этого нужен оклад, ради которого имеет смысл остаться. Сейчас сверхсрочник получает столько, что ему проще уехать домой и пойти в колхоз бригадиром. Еще и по партийной линии его продвинут дома, как отслужившего. Мне нужна надбавка. За специальную подготовку, за особые условия службы, как угодно назовите.

— Дорогой мой, — сказал Шалва мягко. — Это к комдиву. Или к округу.

— А пусть НКВД подкинет из своих фондов!

Он скривился так, будто я предложил ему съесть лимон.

— Ковалёв.

— Шалва Ираклиевич, посчитайте. Вы хотите проверять объекты вашего ведомства силами моих людей. Регулярно и не по одному разу. Люди, которые это делают, должны быть обученные, и они должны служить не год, а пять. Иначе через полгода вы будете проверять свои мосты силами вчерашних пахарей, которые в темноте спотыкаются о собственные сапоги.

Особист побарабанил пальцами по столу.

— По договору, — сказал он наконец.

— Что?

— По договору с частью, — повторил он, и я увидел, как в его голове уже крутятся формулировки. — Не выплаты красноармейцам — это невозможно, это не наша расходная статья. А договор: проверка боеготовности охраны объектов, инспекция, привлечение подразделения на возмездной основе. Средства идут в часть, часть распределяет как премию за выполнение особых заданий.

— Это законно?

— Это оформляемо, — Шалва Ираклиевич задумался. — А законно или нет — на то есть юристы… А я подумаю, где изыскать и как провести. Обещать не буду, но подумаю всерьёз. С Розановым посоветуюсь.

— Спасибо.

— Не благодари. Мне это тоже выгодно, а бесплатное сотрудничество долго не живёт. — Он потянулся за папиросой. — Ещё что-нибудь? Вижу же, что не всё сказал.

— Журнал учёта морфия. Для санинструктора на выходе. Соломон Маркович велел согласовать с вами.

— А, это. — Он отмахнулся. — Это ерунда, это я тебе за пять минут решу. Считай, авансом.

И правда, на пять. Он тут же выдал мне порядок: журнал прошнурованный, за подписью военврача и моей, каждая ампула по номеру, пустые сдавать обратно, недостача — объяснительная и разбирательство. Расход при выходе взвода на учения, случись ЧП — по акту.

Тут же и завели такой журнал, благо у Шалвы были запасные.

— Всё? — спросил он.

— Всё.

— Тогда иди в штаб, дорогой. Тебя там ищут.

В штабе меня встретил дежурный и сунул бумажку.

Телефонограмма из штаба дивизии, принята в десять сорок.

Командиру взвода Ковалёву Н. П. надлежит срочно прибыть в распоряжение разведывательного отдела штаба дивизии. О времени прибытия доложить.

Гуляев.

Я перечитал.

С одной стороны, «срочно» из уст Гуляева — это могло означать что угодно, от новой карты в секретке до неприятностей. С другой…

С другой, есть шанс увидеть Зою!

Голому собраться — только подпоясаться. Я быстро пообедал, забежал в каптёрку, забрал два летних маскировочных костюма — те самые, которые надо было отвезти на фабрику, чтобы Зоя нашила на них зелёные лохмы. Свернул, увязал в мешок.

Потом подумал и взял с собой ППД с двумя магазинами.

После пятницы ездить по дороге с одним наганом мне решительно не хотелось.

Транспорт нашёлся сам собой: во дворе штаба стоял мотоцикл с коляской, и при нём — вестовой из дивизии, доставивший какие-то распоряжения Олейникову и собиравшийся обратно.

— Возьмёшь?

Вестовой посмотрел на мой мешок, на автомат и пожал плечами.

— Садитесь в люльку, товарищ командир. Только вот косынка, повяжите на лицо. И очки. Пылища!

Пороши оказалось не то слово…

Дорога подсохла за два солнечных дня, и мотоцикл шёл по ней, поднимая рыжее облако, которое тут же садилось на нас.

Разговаривать в косынки было невозможно — рёв мотора, ветер, марля на лице, — так что всю дорогу я просто сидел в люльке, обняв мешок с маскхалатами и автомат, и смотрел на летящую мимо весеннюю степь. Заодно размышлял про собственный мотоцикл. Вот хорошо бы завести себе легкий «Красный Октябрь». Но можно и тяжелый ПМЗ или ТИЗ. Летом кататься до Одессы самое оно. Только навык на управление нужен. Выдаст мне его система?

Доехали вдвое быстрее полуторки: часа за полтора с небольшим, включая остановку у того самого поворота с канавами, где вестовой сбавил ход и сказал:

— Тут вон, слыхали? Наши бандитов положили недавно.

— Слыхал, — сказал я, стянув косынку вниз.

И следов видно не было, расстрелянную полуторку тоже давно эвакуировали. Дорога как дорога.

В Одессу въехали в пятом часу, и я вылез из люльки у знакомого крыльца — весь рыжий от пыли, с автоматом на плече и с мешком маскхалатов под мышкой.

Часовой у входа посмотрел на меня и на всякий случай встал прямее. Работает репутация! Узнают уже…

Гуляев встретил меня в коридоре и заговорил ещё до того, как я успел доложиться и даже отряхнуться.

Новость была такая: вечером, в девятнадцать ноль-ноль, московским поездом прибывает проверяющий из Разведупра. Встречать поеду я. Потом привезу его сюда, в штаб.

— Он один прибывает? — только и спросил я.

— Один. Комиссию раздёргали по округам, к нам одного. Машину дам, водителя дам, поедешь на вокзал к половине седьмого.

Дальше он изложил программу. Сегодня вечером — размещение и ужин, его Гуляев организует лично, в каком-то одесском ресторане, потому что человек с дороги и человек из Москвы. Утром я везу его в полк и показываю хозяйство по полной программе.

— Совсем по полной? — уточнил я.

— Совсем. Взвод, стрельбище, полигон, снайперов покажешь, автоматы свои. Слышал я про твои геройства, поздравляю! Комдив доволен, подал тебя на орден. Меня не было — в Винницу уезжал — так бы поддержал. Читал твой рапорт, заслужил!

Я промолчал.

Спрашивать про Винницу было нельзя. Гуляев ездил туда, где живёт теперь его жена с зубным врачом, и вернулся один. В принципе все понятно.

Пока он рылся в бумагах, я мысленно позвал.

— Тим. Кто едет в округ из Москвы?

— Уточнение по ранее приобретённой справке. Решение принято, состав утверждён. Стоимость обновления — три трудодня.

Три. По-божески. Вот бы так всегда…

— Подтверждаю.

Списано: 3 трудодня. Остаток: 36.

Направлен в Одессу: Юницкий Лев Романович, руководитель Западного отделения 2-го (Агентурного) отдела Разведупра РККА, категория К-9. С 1928 по 1935 год — на нелегальной и полулегальной работе за рубежом. Отозван в Москву в феврале 1935 года. Пересечения с Ковалёвым Н. П. отсутствуют. Личное знакомство исключено.

Я выдохнул.

Из четверых — самый безопасный. Резидент, семь лет за границей, в лицо в управлении его знает считаное число людей, а уж рядового выпускника курсов он не видел никогда и видеть не мог.

Пронесло. Хотя бы в этом пронесло.

Риск: 5 из 5 → 4 из 5.

Вооот! И система подтверждает мои мысли, мои скакуны…

— Товарищ командир, — сказал я. — А у меня до вечера время есть?

Гуляев поднял голову.

— Зазнобу свою повидать хочешь?

— Хочу.

— Иди, — махнул он. — Только чтоб в семь был на вокзале. Как штык.

До кинофабрики я долетел за полчаса.

Зою вызвали с площадки, она выскочила во двор в рабочем комбинезоне, увидела меня — рыжего от пыли, с широкой улыбкой — и ахнула так, что обернулись все, кто был во дворе.

Потом побежала отпрашиваться.

Отпустили её быстро: все-таки старший декоратор, приказ вывешен, авторитет, да и вообще половина фабрики знала, что к Тихославской приехал военный.

И следующие два часа мы гуляли по территории, рассматривали декорации, а она рассказывала.

Про то, что я произвёл на маму неизгладимое впечатление, и мама уже дважды за неделю вспоминала про джаз и один раз села за пианино сама, чего не делала с прошлого лета.

Про то, что весь двор теперь считает, будто Тихославская младшая выходит замуж за командира, и тётя Пёся уже сообщила это трём соседним дворам, а мадам Каплан якобы сказала, что всегда знала.

Поглядели мы и на грузовик к 1-му мая, на котором монтировали фанерный истребитель. За разглядываниям я узнал, что Емельянов всё-таки прибил хвост наглухо, но она его отодрала обратно и теперь планирует сделать нормальный руль высоты. Или как он там называется…

Я слушал и, честно скажу, половину пропускал мимо ушей — просто шёл рядом и смотрел, как она размахивает руками.

Потом я отдал мешок.

— Вот. Два маскхалата, летние.

— Это из них ты хотел сделать лохматые? — Зоя развернула, пощупала. — Полосы и ленты нашьем, зелёные, тёмные и посветлее. Дней за пять сделаем.

— Отлично.

— Ой! — Она вдруг подпрыгнула. — Коля! А у нас же один твой жилет уже готов! Который с карманами на груди

— Разгрузка?

— Ну да!

И потащила меня в пошивочный цех.

Там стрекотали три машинки, и работницы при нашем появлении сделали вид, что заняты, а на самом деле уставились во все глаза.

Зоя вытащила из шкафа разгрузку и развернул.

Я взял в руки — и, честно говоря, обомлел.

Оно было сшито из плотного брезента, песочно-серого, того самого, из которого делают чехлы для декораций. Спереди — два ряда карманов: четыре под магазины к автомату, каждый по размеру, с клапаном на пуговице и с петлёй, чтобы вытягивать. Ниже, по бокам, два кармана пошире — под гранаты. Справа снизу пришита петля под флягу.

Застёгивалось спереди на три пуговицы — крупные, деревянные, обшитые тканью, чтобы не блестели. Сзади лямки шли крест-накрест, а по низу проходил ремень с пряжкой, чтобы подтянуть по фигуре.

Швы двойные. Углы карманов усилены.

— Ну как? — Зоя смотрела на меня с таким выражением, будто сдавала экзамен.

— Надену?

— Надевай!

Я натянул поверх гимнастёрки, застегнул, подтянул ремень сзади. Эх, жаль ППД и магазины сдал в оружейку в штабе… Ну ничего, вернусь проверю.

Прошёлся. Присел, потом лег.

Сидело плотно. Не болталось, не тянуло.

— Зой.

— Что?

— Это гениально.

Она порозовела.

— Это Дуся шила, она у нас лучшая по брезенту. И вот тут, смотри, мы подложили в спину два слоя, чтобы лямки не резали. Ты же говорил, что вы с мешками ходите.

— Сколько таких можете сделать?

— Ну… — Она прикинула. — После Первого мая — штук десять за неделю. Если брезент дадите свой, а то у нас казённый, за него отчитываться.

— Дам.

Я стоял в этой штуке посреди пошивочного цеха, под взглядами трёх швей, и думал, что взвод от такого просто взвоет от счастья. Это же какое облегчение на маршах и на учебе…

А потом посмотрел на часы.

Без четверти шесть.

— Зой. Мне пора.

Она замолчала на полуслове.

— Уже?

— Мне к семи на вокзал. Встречать начальство из Москвы.

— Так ты же только приехал…

— Я знаю.

Она стояла, и лицо у неё делалось как у ребёнка, у которого отбирают что-то, и он ещё не решил, плакать или нет.

Потом решила не плакать.

— Ладно, — сказала она. — Служба, я понимаю.

Проводила меня до проходной. Мимо дедка в железнодорожной фуражке, мимо гипсовых Тарасов Григорьевичей, которые ничуть не изменились и вроде бы их даже стало больше.

У ворот остановилась.

— Коля.

— Что?

— Когда теперь?

Я хотел соврать что-нибудь бодрое, и не смог.

— Не знаю, — сказал я. — Правда не знаю. Завтра и послезавтра проверка, потом у нас прыжковая подготовка… Я позвоню. И постараюсь вырваться, как только смогу. Обещаю.

— Постараешься.

— Зой, не кисни. Самому паршиво!

— Всё-всё. — Она мотнула головой и вдруг улыбнулась, хотя глаза уже были на мокром месте. — Иди. А то опоздаешь к своему начальству, тебе ата-та-та сделают.

Обняла — коротко, крепко, ткнувшись лбом мне в грудь.

И убежала обратно во двор киностудии, не оборачиваясь.

На вокзал я приехал в настроении хуже некуда. Еле успел заскочить в штаб, взять черную эмку, что выделили для встречи московского начальства. Всю дорогу подгонял пожилого водителя, он даже на одном из светофоров на красный проскочил.

Одесский вокзал жил своей вечерней жизнью: носильщики с тележками, торговки с пирожками, кто-то ругался из-за места, где-то плакал ребёнок.

Пахло углём, гарью, жареными семечками.

Поезд пришёл в девятнадцать ноль девять.

Он вкатился, шипя и лязгая, обдал перрон паром, и вдоль состава сразу побежали, засуетились, полезли встречающие.

Мой вагон был номер 3, я решил не брать носильщиков — небось москвич налегке приехал. Все-таки не отпуск…

Проводник открыл дверь, спрыгнул, откинул подножку.

И первым из вагона выскочил военный.

Прямо выпрыгнул — молодо, легко, не по-начальственному. Поджарый, среднего роста, темноволосый, бритый до синевы. Густые брови, серые глаза…. Гимнастёрка новенькая, в петлицах три шпалы.

Военный забрал с подножки чемодан, обернулся.

Посмотрел на вокзальное здание, на башенные часы, на носильщиков, на бабку с семечками.

Тяжело вздохнул.

И сказал — негромко, себе под нос, но я стоял в трёх шагах и услышал каждое слово:

— Ну что, котаны… Вот мы и приехали. Будем качать тему теперь тут.

У меня внутри всё оборвалось.

Котаны?!! Качать тему?!?

— Тим?.. — сказал я одними губами.

Первым надо сказать, отреагировал ИИ.

— Слушаю — ответил он, но я был все еще в ступоре и не отреагировал. Все разглядывал плашку возле головы военного. Она была странная, выделена зеленой рамкой, с подмигиванием.

Юницкий Лев Романович. Западное отделение 2-го (Агентурного) отдела Разведупра РККА. Уровень 27.

Внимание! Обнаружен участник программы бета-тестирования.

Сессия BT-0051.

Начата загрузка обновления.

Что за обновление⁈

Военный таращился на меня во всю, видимо тоже изучая плашку над моей головой и похоже тоже получил уведомление об апдейте. Мимо протискивались пассажиры поезда, встречающие…

— Товарищ краском! — поторопил Тима проводник с подножки— Освободите проход, мешаете

Тот вышел из ступора, вонзился в меня взглядом:

— А ты…

Я выхватил у Тима чемодан из руки, козырнул:

— Краском Ковалев. Назначен вашим встречающим от дивизии.

Показал глазами в сторону станционного буфета. Дабы тут не отсвечивать. Военный внял моему сигналу, потопал следом. И даже вопросы на ходу не стал задавать.

Буфет был почти пуст.

Мы взяли два стакана чая и бутерброды с колбасой — по гривеннику, и колбаса выглядела оптимистичнее, чем была на самом деле, — и сели в дальний угол, за столик у окна, где никого.

Тим сел напротив.

И молчал.

Он смотрел на меня — точнее, чуть выше меня, туда, где, надо думать, висела моя плашка, — и был очень бледен. Бритый до синевы, с этими своими густыми бровями, в новенькой гимнастёрке с тремя шпалами.

Чужое лицо. Совершенно чужое, я бы в жизни не узнал.

А вот слова были его.

Из репродуктора над буфетной стойкой играло радио. Женский голос, лёгкий, эстрадный, с оркестриком:

…Моя лилипуточка,

Моя любовь!

Слова перепутавши,

Пою без слов:

Ля-ля-ля-ля-ля-ля,

Ля-ля-ля-ля-ля ля,

Моя лилипуточка,

Мечта моя!…

— Не узнал? — сказал я.

Он вздрогнул.

— Я вижу, что игрок. По плашке. — Голос у него был тоже чужой, ниже, чем у настоящего Тима. — Сессия ноль-ноль-сорок семь. А ты кто?

— Лёха.

Он уронил бутерброд. Колбасой вниз. И секунды три сидел с открытым ртом.

— Серьёзно⁈

— Тише.

Он огляделся — быстро, профессионально, будто всю жизнь этим занимался, — подобрал бутерброд, положил на тарелку и сказал уже вполголоса, но с прежним изумлением:

— Лёха⁈ Ефремов?

— Он самый.

— Ох ты ж… — Он потёр лицо, тут же вскинулся. — Про vr-кому знаешь? Выходить из игры пробовал?

— Знаю, пробовал. Тоже влетел в это дерьмище.

Быстро обсудили ситуацию. Юридический департамент, уведомление, процессуальная проверка, тикеты… Что респауна нет и выхода нет. Все совпадало.

— Мне полтора месяца назад прислали уведомление, — сказал я. — Официальное. Тело в капсуле, состояние комы, дело у юристов. А потом мать подала в суд, и меня признали недееспособным, и теперь мои письма подшивают в дело как техническую информацию.

Тим сидел, кивал:

— Такая же бодяга, чел… Тоже родаки подали в суд.

— Да, влипли. У матери подписка на имплант скоро встанет, мне бабки нужны. А я тут застрял!

Скрипнул зубами, отпил чая, чтобы успокоиться. Была все-таки надежда, что Скайнет что-то выплатит отступного, да и за внутриигровые события капнуло на счет — если я недееспособный, то мать должна получить доступ к счету. Это если ей смартфон мой не отдали. А если отдали, то все упрощается.

…Моя лилипуточка, Мечта моя!.. — продолжало долбить радио, мы переглянулись.

— Ты сам то как?

— Плохо, — честно признался Тим. — Первую неделю вообще никак. Потом стало легче, когда решил, что здесь надо просто жить. Не выживать, а жить, понимаешь? Иначе с ума сойдёшь. Стараюсь не отсвечивать, время сам знаешь, какое сейчас. Попасть под локомотив истории раз плюнуть…

Песня кончилась, и диктор что-то забубнил про надои.

— Ладно, расскажи, как вселился?

— Ничего геройского. Пришёл в себя в поезде. Просто открыл глаза — а вокруг купе, стук колёс, за окном темнота и чужая страна. В зеркале — незнакомое лицо, в чемодане — чужие вещи, в кармане — паспорт с фамилией, которую он видел впервые. Квест дали. Личина.

— Мне тоже

Двое суток Тим ехал в Союз и всё это время сидел в купе, притворяясь, что болен, потому что боялся открыть рот, привыкал.

— Освоил ИИ, понемногу заучил легенду, докупил справок насчет Разведупра. Пока были трудодни.

— Знаешь, как я свою нейросетку назвал?

— Как

— Твоим именем

— Ха-ха-ха — грустно рассмеялся Тим — Да, смешно. Особенно если вспомнить, как я тебе в очереди Красный код рекламировал, на руф-пати зазывал…

— Не надо, я сам решился на бета-тест. Сам несу ответственность. — Давай дальше. Приехал ты в Москву и….

Дальше было хуже.

— Понимаешь, Лёха, я думал, будет как в кино. Что я такой резидент, в шляпе, с явками и паролями. А я сижу в кабинете и подписываю бумаги, содержания которых я понимаю дай бог наполовину. Трудодни закончились, докупить справок не получается.

Он начал загибать пальцы.

Начальника управления, Берзина, вот-вот снимут. Он ещё сидит, но все знают, что уходит: подряд провалились несколько резидентур в Европе, за это отвечают головой, хорошо если просто куда-то переведут, а не отправят на Лубянку.

При нём заместителем сидит человек из НКВД. Артузов, с целой командой чекистов, — их прислали год назад санировать военную разведку. То есть в управлении сейчас две группы: старые берзинские кадры, которых вот-вот начнут разгонять, и пришлые чекисты, которых все ненавидят.

— И самое смешное — Артузова начальником не поставят, — сказал Тим, хлебнув чая, закурил. — Если отдать управление чекистам целиком, то и внешняя разведка, и военная окажутся в одних руках. А наверху этого не хотят. Значит, поставят кого-то со стороны. Варяга. Ии говорит, что дуболом Урицкий будет, но уже не точно.

— И тут приезжаешь ты.

— И тут приезжаю я. — Он развёл руками. — Пятое колесо в телеге. Не берзинский, не чекист, семь лет за границей, в лицо меня никто не знает. Меня посадили на отдел, десять сотрудников, шифровальщики… И на меня смотрят — Он поискал слово. — Как на постороннего, которого сунули сюда непонятно зачем. Одни ждут, когда я подпишу что-нибудь не то. Другие ждут, когда я оступлюсь, чтобы посадить своего.

— И как ты выкручиваешься?

— Никак. — Тим взял остывший чай, отхлебнул, поморщился. — Я, Лёха, просто не отсвечиваю. Читаю бумаги, ничего не решаю, на совещаниях молчу с умным видом. Все думают, что я такой загадочный, из-за границы, себе на уме, вхожу в курс дел. А я просто ни хрена не понимаю.

Он поставил стакан, затянулся папиросой.

— И знаешь, что самое поганое? У меня нет кача. Вообще. Ни один квест не закрыл, ни одного уровня не поднял с самого начала. Двадцать седьмой как был, так и есть.

— А эта поездка?

— А эту поездку я сам себе выбил, — сказал он, и в голосе впервые появилось что-то живое. — Потому что в командировке можно ничего не решать, ну и вдруг качнуться получится, трудодней зашибить.

Он посмотрел на меня.

— А ты?

И я рассказал.

Тоже коротко, потому что рассказывать было много. Про Синелобого младшего, в теле которого очнулся, про то, что респауна нет и это выяснилось не сразу. Про Москву, про подземный ход, про поезд и про то, как стал Ковалёвым. Про Тирасполь, про взвод, про сапёрно-маскировочный, который на самом деле зародыш спецназа. Про рукопашку, про снайперов, про автоматы. Про прыжок и отказ парашюта. Про учения, про дот, про особиста, про засаду на дороге.

— Со Сталиным это ты здорово придумал — обрадовался Тим — Тут можно здорово нарубить уровней и бабок. Ягоду это же ты? Пришло внутриигровое сообщение…

— Косвенно я, да. 250 тысяч рублей обломилось.

— Ну Скайнет, значит, не совсем суки.

— Суки, Тим, распоследние. Это же робот работает, ачивки кидает и прочее. А люди там думают, как нас поскорее слить и самим выскочить без потерь с этой долбанной vr-комой.

Мы помолчали.

За окном свистнул паровоз, кто-то на перроне заорал про носильщика. Радио заиграло что-то бодрое, маршевое.

— Лёха, — сказал Тим. — Что делать-то будем?

Я хотел ответить, но не успел.

Потому что в углу зрения, там, где у меня привычно висел ряд значков — статы, кошелёк, конвертик почты, «Материалы» со справками, — вдруг проступило что-то новое. Мигнуло зеленым, даже звякнуло. Но не так, как звякают трудодни.

Ещё одна вкладка!

Друзья.

— Тим. Ты видишь?

— Вижу, — сказал он медленно. — У меня тоже вылезло.

Открыто: раздел «Друзья». Доступен при обнаружении другого участника программы в пределах прямой видимости.

Я распахнул вкладку.

Пусто, если не считать одной строки: серый прямоугольник, в нём мужской силуэт вместо портрета, и подпись.

BT-0051. Юницкий Л. Р. Уровень 27.

Добавить. Заблокировать.

— Кидаю приглос, — сказал я.

— Кидай.

Приглашение отправлено.

Тим моргнул, шевельнул губами, и через секунду серый прямоугольник налился цветом.

Участник BT-0051 принял приглашение. Установлена связь.

Доступно: — обмен сообщениями без ограничения расстояния; — положение участника на карте (с точностью до населённого пункта); — просмотр характеристик, навыков и заданий участника; — формирование группы для совместного выполнения заданий.

Внимание: обмен сообщениями не перехватывается средствами игрового мира.

Я перечитал последнюю строчку дважды.

И, кажется, у меня изменилось лицо, потому что Тим тут же спросил:

— Что?

— Ты понимаешь, что нам сейчас дали?

— Ну… чат.

— Не чат, — сказал я. — Связь. Понимаешь? Мгновенная, на любое расстояние, без проводов, без ключа, без шифроблокнота, без пеленгации. И её нельзя перехватить. Никак. Никем.

Тим наморщил лоб. Потом до него дошло.

— Ох ты ж…

— Вот именно!

Я сидел в вокзальном буфете и понимал, что за последние две минуты моё положение изменилось сильнее, чем за весь прошедший месяц.

У меня в Москве появился человек. Не источник, не знакомый, не «доброжелатель» — человек из моего времени, с которым можно говорить открыто, мгновенно и без риска.

Который сидит в Разведупре и читает бумаги, которых я никогда не увижу.

— Проверим, — сказал Тим.

Он посмотрел на меня в упор, шевельнул губами — и у меня в углу зрения вспыхнуло:

BT-0051: ну че, слышно?

Я чуть не заржал вслух.

— Слышно, — сказал я. — Только ты не шевели губами, это подозрительно выглядит. Просто подумай текст и отправь. Или наговори про себя — как голосовуха в письмах.

— Ага, ясно.

BT-0051: во, понял. Круто!

Дальше я полез смотреть его статы.

И вот тут стало по-настоящему интересно, потому что я впервые в этом мире видел карточку другого игрока — не плашку над головой, а всё, что у него есть.

BT-0051. Юницкий Лев Романович (личина). Уровень 27.

Интеллект — 8. Сила — 4. Скорость — 5. Харизма — 6. Здоровье — 6 из 9. Риск — 2 из 5.

Кошелёк: 11 трудодней.

Навыки: Немецкий язык — 4. Французский язык — 3. Чешский язык — 2. Конспирация — 4. Работа с документами — 3. Наблюдательность — 2. Каллиграф. Игра в преферанс. Вождение автомобиля.

Особенности: «Человек ниоткуда» (в служебной среде вас не знают лично; недоверие окружения повышено, проверка биографии затруднена). «Тень предшественника» (решения, принятые до вашего появления, могут проявиться в любой момент).

Задания активные: «Принять отдел» (этап 1 из 4: разобраться в структуре и личном составе вверенного подразделения). «Инспекция» (этап 1 из 3: осмотр подразделений Украинского военного округа). «Кто есть кто» (не начато).

Задания выполненные: Личина.

Я присвистнул.

— Ну ты и богач, — сказал я. — Три языка.

— Это не я, — мрачно ответил Тим. — Это мой перс. Я по-немецки как собака: понимаю, а сказать не могу. Точнее, рот открываю — и оно само говорится, а я слушаю и офигеваю.

Понятно. Как у меня с игрой на пианино.

— А ты я смотрю богато набил ачивок и квестов, тут читать на час…

Тим в удивлении покачал головой. Тоже разглядывал мою статистику.

— Так мне и крутиться пришлось побольше твоего. Меня рандом в простого парня высадил.

— Синелобов не такой уж и простой….

— А чего здоровье так просело?

— Пью я, Лёха. — Он отвёл глаза. — Каждый вечер пью. По-другому не засыпается. Ну и курение еще. Это от перса осталось, не стал бросать, хотя система даже квестик закидывала.

Я промолчал.

— «Человек ниоткуда», — прочитал я вслух. — Недоверие окружения повышено. Это тебе система оформила твоё положение?

— Ага. Полезная штука, между прочим: я теперь могу вести себя как угодно странно, и всё спишут на заграницу. Один раз при всех сказал «окей». Так они решили, что это по-английски так задумался.

— А это что? «Тень предшественника»?

Тим помрачнел.

— А это, Лёха, самое поганое. Понимаешь, до меня этот человек что-то делал. Восемь лет он там сидел, вёл агентуру, кого-то вербовал, кому-то писал, кому-то обещал. И всё это где-то лежит и в любой момент может вылезти.

— И?

— И теперь жду, когда система говна вывалит и мне прилетит. Какой-нибудь агент окажется двойным или типа того…

Я посмотрел на свою карточку рядом с его — система любезно вывела обе.

Семь против двадцати семи. Интеллект семь против восьми. Сила семь против четырёх. Навыков у меня больше и цифры выше, у него — три языка и конспирация, которых у меня нет вовсе.

И задания. У него три, ни одного закрытого. У меня шесть активных, три закрытых. Ачивок в разы больше.

— Слушай, — сказал Тим, разглядывая мою карточку. — А у тебя лимит по заданиям стоит.

— Стоит. Шесть — потолок. Новые не открываются, пока не закрою старые.

— А у меня — три и всё. — Он поднял глаза. — Лёха, а вот это «формирование группы». Оно как работает?

— Откуда мне знать?

— Может, если в группу — лимит общий? — Он оживился. — Или квест можно на двоих взять, и оба получат?

— Может. Или мой квест повиснет на тебе, а твой на мне.

Мы посмотрели друг на друга.

— Не надо пока, — сказал я. — Давай сначала разберёмся, как оно работает, а потом уже будем лезть. Тут вообще правило простое: не жми на незнакомую кнопку в боевой обстановке.

— Разумно.

— И ещё правило. — Я подался вперёд. — Я Николай Ковалев. Ты Лев Романович Юницкий. Забывай Леху. Спалиться, что мне высморкаться. Знаешь, какой у меня особист в части? На полметра под землей видит.

— Принял.

Тим смотрел на меня секунды три.

Потом медленно улыбнулся — и вот тут я его наконец узнал. Не по лицу, лицо было чужое. По улыбке: так он ухмылялся в очереди, когда рассказывал, что пройдёт отбор и закатит вечеринку на крыше для девчонок.

— Коля, ты страшным человеком стал.

— Я командир саперно-маскировочного взвода.

Посмотрел на часы.

Тридцать минут восьмого. Гуляев ждёт в штабе с ужином, который «организует лично», а мы сидим в буфете уже полчаса

— Всё, поехали. Нам в штаб, и так задержались.

Лев начал вставать — и вдруг замер, хлопнув себя по карману.

— Слушай! Чуть не забыл.

— Что?

— Я же тебе орден везу. В последний момент, на перроне вручили передать. Проставляться будешь?

— Да, обязательно. Готовься к вечеринке на крыше.

Черная Эмка шла по вечерней Одессе, и Лева смотрел в окно так, будто его привезли в музей.

Он крутил головой, привставал, один раз даже опустил стекло — и получил в лицо порцию пыли пополам с запахом моря.

— Слушай, — сказал он. — А тут красиво.

— К этому быстро привыкаешь.

— Нет, ты не понял. — Он показал пальцем. — Вон, гляди. Балкон с чугунным литьём. О, памятник! Кому?

— Одному из основателей города. Дюку де Ришельё

Мимо шли люди с работы, ехал трамвай, у палатки с газированной водой стояла очередь.

— А девушки-то, — сказал Лева. — Николай, ты видел?

— Видел.

— Нет, ну ты глянь. — Он проводил глазами двух девиц в лёгких распахнутых плащах. — Не идут, плывут. Как каравелла по волнам…

— … пpохладным ливнем после жаpкого дня — подхватил я песню из будущего.

Мы засмеялись, водитель удивленно посмотрел на нас в зеркало заднего вида. Я пнул ногой Леву, официально произнес:

— Товарищ Юницкий, сегодня в планах ужин в ресторане Алые паруса. Точнее это кафе.

— Понял.

Он замолчал секунд на десять. Потом спросил:

— А на море когда можно?

— В смысле?

— Ну искупаться.

— Начало апреля, — сказал я. — Вода градусов десять, если не меньше.

Лева поёжился.

— Понял. Отставить море. А на пляже позагорать?

— Ну разве что днем, в хорошую погоду… Да, это можно устроить.

Штаб дивизии встретил нас освещёнными окнами — в воскресенье вечером, что само по себе говорило о многом.

И встречать вышел не только Гуляев.

На крыльце стоял комдив Григоренко — при полном параде, свежевыбритый, с той особой доброжелательностью, какая появляется у начальства при виде московских гостей.

— Товарищ Юницкий! С прибытием…

Дальше пошла экскурсия.

Тима повели по штабу — показывать хозяйство. Ну и хвастать перед москвичом. Как же без этого…

Показали оперативный отдел с картами на стенах, прикрытыми занавесками. Показали узел связи — там дежурный вытянулся так, что у него хрустнул позвоночник. Побывали мы и в кабинете самого Григоренко, где на стене висел портрет Ворошилова и стоял здоровенный, банковский сейф. Еще царских времен судя по ятям в названии.

Лева кивал, задавал вопросы — короткие и, надо отдать ему должное, не идиотские. Видимо, за все время службы в Москве, он кое чему все-таки научился и нахватался.

Отмечать поехали на нескольких штабных машинах в кафе на Дерибасовскую.

Заведение было приличное. Скатерти крахмальные, пальма в кадке, эстрада с роялем и небольшой оркестрик из четырёх человек, игравший что-то салонное, ненавязчивое. Публика соответствующая: командиры с жёнами, штатские в костюмах с галстуками, семейство за большим столом праздновало что-то своё, в углу компания молодёжи громко смеялась.

Народу пришло ровно семь человек: комдив, Гуляев, Лева, я, Ставриди, начальник оперативного отдела и ещё один штабной, чью фамилию я так и не запомнил.

Стол нам собрали быстро и щедро.

Селёдка с луком, отварная картошка с укропом, солёные огурцы и помидоры, квашеная капуста, холодец, сало, редиска — первая, тепличная. Отдельно принесли жареную камбалу, свежую, утреннего улова, и половину компании она интересовала больше всего остального. Хлеб, белый и чёрный. Графин водки и бутылка кагора, которую никто не тронул.

Комдив поднялся первым.

— Товарищи. Сегодня у нас в дивизии стало на одного орденоносца больше.

Все встали.

— Я, товарищи, служу семнадцать лет и такие вещи видел нечасто. Орден Красного Знамени — это не грамота и не благодарность. Это высшая боевая награда, и получают её за то, что человек в бою сделал больше, чем от него требовалось. — Он посмотрел на меня. — За тебя, Ковалёв. Служи так же.

Чокнулись, выпили. Между первой и второй перерывчик небольшой Второй тост подняли за Вождя, за товарища Сталина. Мне сразу вдарило дебафом, судя по дернувшейся голове Левы — ему тоже прилетело.

Я тем временем поглядывал на дверь и ждал Зою. Потряхивало, не без этого.

И всё это время у меня в голове крутилось одно.

Я сажаю за стол дочь ссыльного. ЧСИРовку. Лева ладно, ему пофиг. Но комдив, начальнику разведотдела… Завтра Ставриди пойдёт наводить справки, потому что это его работа, и он в ней старательный.

Зачем я это делаю? — спросил я себя.

Потому, что могу. Я демиург этого мира, я устанавливаю правила!

Она появилась в четверть девятого. Платье было то самое. Тёмно-синее, с белым отложным воротничком. Второй раз за месяц, и я понял, что оно у неё одно. Накрашена, волосы собраны в хвостик…

Зоя остановилась в трёх шагах от столика, увидела петлицы, ромбы комдива, оробела.

Я подорвался, поцеловал руку. Успел прошептать — Никому не говори свою фамилию! Иначе начнут проверять…

После чего провел к столу, представил просто по имени. Все принялись разглядывать Зою, та мой орден:

— Это Знамя⁈

— Оно

— Поздравляю! Ты мой герой.

— А она зачетная! — оживился в чате Лева — Может мне тоже завести себе такую?

— Ты еще побегай за такой — коротко ответил я — Мне пришлось за нее с бывшим биндюжником за нее драться

— Серьезно?

— Да

— А кто такой биндюжник?

— Вызови ИИ и спроси!

— Дык он трудодни запросит

— За такой простой запрос вряд ли много

Аккордеонист перешёл на вальс, оркестр подхватил. Григоренко подождал, пока откроют бутылку кагора для Зои, нальют, поднялся, тяжело опираясь костяшками в скатерть.

— Третий тост, — объявил он. — Товарищи командиры, пьют стоя.

Мы встали. Ставриди последним.

— За прекрасных дам, — сказал комдив. — Которые нас ждут, пока мы по плавням лазаем. И которые, между прочим, редко дожидаются благодарности, потому что в наградных листах их фамилий нет. Зоя… как по батюшке?

— Станиславовна.

— Зоя Станиславовна. За вас, за прекрасных дам!

Выпили стоя.

Комдив закусил огурцом, посидел ещё минут двадцать — ровно столько, чтобы это не выглядело поспешным, — и поднялся.

— Прошу извинить. Утром в округ. Товарищ Юницкий, если что-то понадобится — Гуляев в вашем распоряжении, а Ковалёв, я так понимаю, в вашем распоряжении со всем взводом.

И уехал.

После его ухода стол сразу стал другим: расстегнулись воротники, задвигались стулья, разговор пошёл вразнобой, начали пытать Зою откуда она, кто родители. Тихославская ловко перевела разговор со второй темы на первую, много рассказывала о кинофабрике, об актерах. Это всех увлекло, больших звезд в Одессе не было, но вопросы посыпались градом. Мне даже раскрасневшийся Гуляев тайком показал большой палец. Одобрил. Ну это пока тебе, дорогой товарищ, на нее досье особист не принесет. А он не принесет, пока я не соберусь жениться. Или не решится вопрос с отцом Зои… Черт, как все сложно.

Потом мы потанцевали с Зоей, пошептались о том о сем. Девушка мне сообщила тайком, что сослуживцы у меня хорошие, комдив орел, Гуляев тоже. Только вот проверяющий из Москвы много пьет. Лева, действительно, уже успел поднабраться.

— А за что тебе орден дали?

— Это секрет

— Ой, да ладно! Не от меня же…

Зоя чуть-чуть прижалась посильнее, алкогольный дебаф усилился еще одним — система почти сразу его выдала поверх нашего с Левой чата:

Получен эффект «Не по уставу» (30 минут): внимание рассеяно, восприятие снижено. Навык «Звериное чутьё» временно неактивен.

— Да так… контрабандистов гоняли

— За это Знамя не дают!

— Ты то откуда знаешь? — спросил я, опуская правую руку чуть ниже талии. Ее тут же вернули на место

— Веди себя прилично!

— Иначе накажешь меня?

Танец закончился, я повел Зою к столу. Попутно написав в чат Леве:

— Хватит наливаться водкой! Развлеки девушку.

— Чем?

— Расскажи про Москву. Как Сталина видел

— Да я его не видел ни разу!

— Ну так придумай! У меня «эффект» от нее выскочил. «Не по уставу». Представляешь?

— Серьезно?

— Ага, раньше такого не было. Что-то новенькое, хочу паузу взять.

Надо сказать, Лева вписался. Отставил рюмку, начал увлекательно рассказывать о Москве, о метро с эскалаторами, о самолете-гиганте Максим Горький, который нарезал круги с красным полотнищем над парадом физкультурников. А еще он видел чествование челюскинцев. Рассказал, как они выглядели.

Потом говорили, разумеется, о службе. Ничего секретного, о деньгах.

— Вы, товарищ Юницкий, в Москве не представляете, что тут делается, — жаловался начальник оперативного отдела, накладывая себе капусты. — У меня командир, семейный, двое детей. Получает двести пятьдесят. Квартиры нет, живёт в комнате при части. Жена не работает, потому что тут свои на бирже труда стоят. И вот он приходит ко мне и спрашивает: товарищ командир, а как жить?

— Обещают поднять, — сказал кто-то.

— Обещают третий год.

— В этом году точно, — вставил Ставриди. — Я слышал, в округе говорили: с осени.

— Ты, Костя, всегда что-нибудь слышал, да спросить потом с тебя нельзя.

Лева слушал внимательно, кивал и молчал — и правильно делал: сказать ему тут было нечего, зато информации набирал.

Потом захмелели, и уже не обращая внимания на Зою, перешли на манёвры.

— В мае двинемся. — Гуляев отодвинул тарелку. — Округ гуляет весь, с авиацией, с десантом. Это, товарищи, не учения, это парад с боевой стрельбой, потому что смотреть будут не только наши.

— Иностранцы?

— Наблюдатели. Французы, чехи, кто-то ещё. Так что готовьтесь: за каждый плохо начищенный сапог будет разбор в округе.

— А кормить нас будут? — спросил кто-то. — В прошлом году на манёврах трое суток без горячего сидели, кухни не дошли. На одном пайке тяжко.

— Кухни никогда не доходят, — философски заметил оперативник. — Это, товарищи, закон природы.

Потом ругали армейскую бюрократию.

Вот тут Ставриди наконец нашёл свою тему и уже не отпускал её.

— Вы вот смеётесь, а я вам скажу. — Он был уже заметно хорош — набрался быстро, как набираются люди, которые не привыкли и торопятся. — Я в феврале сдал в политотдел округа отчёт по комсомольской работе. Двадцать две страницы! Двадцать две, товарищи, я их сам писал три ночи. И знаете, что мне ответили?

— Что?

— Что не по форме! — Он поднял палец. — Форма, говорят, изменилась в январе. А почему мне про это не сообщили? Потому что уведомление о смене формы разослали по той форме, которую тоже изменили!

Все засмеялись.

— И я переписал, — с горечью продолжал Ставриди. — Двадцать две страницы. И сдал. И знаете что?

— Приняли?

— Приняли и потеряли.

Он выпил ещё, даже не чокаясь с нами.

За соседним столиком сидели три девушки — молодые, нарядные, судя по всему, из какой-то конторы, отмечали чей-то день рождения. Ставриди заметил их минут через десять и с этого момента про бюрократию забыл.

Сначала он просто оборачивался. Потом стал оборачиваться чаще и громче смеяться над собственными шутками. Потом попросил у оркестра что-нибудь танцевальное, выложив им целый червонец. Пошел приглашать на тур.

Ну ка… Мне даже стало интересно. Согласится крашеная блондинка, к которой он подкатили или нет?

— Сейчас она его отошьет! — шепнул мне Зоя на ухо. Лева же в чат вообще прислал непристойность с матерком.

Ставриди подошёл, представился, что-то сказал, показывая на наш стол. Девушки вежливо улыбнулись. Он сказал ещё что-то. Блондинка покачала головой, мы услышали:

— Я не танцую.

Он вернулся через минуту, сел и налил себе.

— Ну? — спросил начальник оперативного отдела.

— Молдаванки, — пожал плечами Ставриди. — Не понимают.

— А чего не понимают-то?

— Всего.

Он посидел, помрачнел и через пять минут пошёл снова.

Со вторым заходом получилось хуже: одна из девушек сказала что-то обидное, они все засмеялись и он вернулся уже совсем быстро, красный.

— Костя, — сказал ему Гуляев по-отечески, — сядь и ешь камбалу.

Мы с Левой тоже налегли, я приглядывал, чтобы товарищ не тянулся лишний раз к графину. Как только собирался, тут же накидывал ему смайлов с кулаком в чат. И похоже, Зоя просекла эти переглядывания.

— Странный какой-то проверяющий — шепнула она мне, когда Лева отошел в туалет — Губами шевелит, пялится на тебя постоянно.

— Лучше на меня, чем на тебя — сострил я

Зоя поправила подол платья, покраснела. Я подлил ей вина, тихо произнес на ухо — Хаты то не разобрали еще! Я сегодня специально посмотрел…

— Коля!

— Ну а куда нам еще?

Зоя лукаво на меня посмотрела.

— Ладно, я от схожу позвоню маме, предупрежу.

Мнда… Как решить жилищный вопрос? Просить что-то в Тирасполе? Поди орденоносцу не откажут.

Пока Зоя ходила звонить, ко мне подсел Гуляев.

После семи рюмок он чуть размяк, но говорил тихо и внятно.

— Ковалёв. Держи.

И сунул мне под скатертью конверт.

— Что это?

— Деньги. — Он не смотрел на меня, а глядел на оркестрик и танцующих. — Штаб выделил на приём московского проверяющего. Расплатишься потом, когда все разойдутся.

— Переночуешь в общаге при штабе? — спросил я Леву в чате — Там вполне прилично. А с утра поедем в полк

— А ты что? — тут же откликнулся он

— Я с дамой

— Вот же ты жук! А подружка у нее есть?

— Целый одесский дворик. «Тетя Пёся, шоб вы знали, таки да, Лева Юницкий перспективный москвич с пропиской»!

— Ха-ха-ха… Да, прописка есть.

— А семья?

— Жена ушла. Но это еще до начала моей игры было. Детей у Юницкого нет. Одинок как сокол.

— Хорошо, расплачусь — кивнул я Гуляеву — Вы устроите москвича при штабе на ночь? По темноте в полк не поедем.

— Это понятно. Смотри, Ковалев — Матвей Кузьмич погрозил мне пальцем — Если Зоя пожалуется на тебя… Хорошая она девушка!

— С чего бы хорошей девушке на меня жаловаться?

— Два месяца с ней гуляешь, нагуляешь скоро ей пузо…

— Вы мне как отец, Матвей Кузьмич!

Лесть сработала, Гуляев крякнул:

— Предложение делать собираешься?

Ядвига Казимировна №2 прям…

— И куда я ее приведу? В казарму?

— Да, с жильем сейчас плохо — Гуляев тяжело вздохнул, видимо вспомнил свое сложное семейное положение.

Я убрал конверт в карман, поставил себе зарубку в памяти не забыть забрать чек. Небось, попросят отчитаться и сдачу вернуть. Интересно, сколько сейчас принято оставлять на чай? И принято ли вообще? Все-таки нас обслуживают не царские половые, а сознательные советские официанты… Собственно, можно же спросить ИИ.

— Тим, оставляют ли сейчас посетители кафе и ресторанов чаевые. Если да, то сколько.

— Справка обзорная. Стоимость — один трудодень.

Подтверждено.

Списано: 1 трудодень. Остаток: 35.

Справка. Чаевые в СССР, состояние на 1935 год.

Отменены официально. Работники общественного питания заявлены инициаторами отказа ещё в 1917 году. Одесский губернский отдел союза народного питания объявил чаевые запрещёнными навсегда с 20 февраля 1924 года. Печатная кампания сопровождалась заголовками об отмене и утверждениями о единодушной поддержке отказа от чаевых как унижающих человеческое достоинство.

Фактическая практика: сохраняется повсеместно, но в скрытой форме. Открытая передача денег из рук в руки не применяется. Обычные способы — отказ от сдачи, оставление мелочи под тарелкой или под краем салфетки.

Размер: от рубля до двух при счёте в тридцать-сорок рублей. Процент от суммы как норма отсутствует.

Ясно. Оставляю сдачу и не парюсь.

Расползаться начали в одиннадцатом часу.

Первым увезли Ставриди — оперативник взял его под руку и повёл к выходу, а тот по дороге объяснял, что провинциалки ничего не понимают и что в Одессе, хотя, между прочим, тоже провинция, если разобраться. Вот бы попасть в столицу!

Потом ушли штабные, Гуляев увел Леву. Тот на прощание мне подмигнул, в чат насыпал смайлов с пожеланиями. Друг уже был прилично пьян.

Я расплатился — в конверте оказалось с запасом, оставил чаевые — и мы с Зоей вышли на улицу.

Ночь была тёплая, на небе светили звезды.

Дерибасовская ещё жила: горели окна, гуляли люди, где-то играла музыка, из подворотни пахло жареным. Каштаны стояли голые, но уже с набухшими почками.

— Нас пустят на кинофабрику? — поинтересовался я у Зои

— В заборе есть дыра — девушка сильно покраснела — Я нас проведу.

Ночью снова «включили кино».

Только на этот раз не кабинет и не Большой театр.

Коридор. Длинный, светлый, с окнами в одну сторону, и пахло в нём известью и свежей масляной краской — так пахнет там, где строители ушли неделю назад и ещё не всё доделали. По стенам двери с номерами и табличками, между дверьми — голые пока крючки под огнетушители.

За окнами стояло серое апрельское утро.

Людей в коридоре было много, и все они были расставлены.

Я это понял не сразу, а когда прошёл взглядом от конца к началу: через каждые пятнадцать шагов у стены человек в штатском, руки свободны, внимательный взгляд. Один у лестницы, один у поворота, двое у стеклянной двери в дальнем крыле. Между ними, спиной ко мне, стоял плотный широколицый в командирском френче и с ремнями и говорил что-то в сторону, коротко, рублеными, командными фразами.

Власик Николай Сидорович. Начальник отделения охраны Оперативного отдела. Уровень: определение недоступно. Лица данной категории не подлежат идентификации стандартными средствами.

Над его головой висела вывеска:

Всесоюзный институт экспериментальной медицины имени А. М. Горького при Совете Народных Комиссаров СССР.

А по лестнице поднималась целая делегация.

Первым бежал, вернее шёл очень быстро и от этого нелепо, человек в белом халате поверх костюма — лет пятидесяти, лысеющий, с блокнотом.

Фёдоров Лев Николаевич. Директор института. Уровень 28.

Он оборачивался на ходу, давал пояснения:

— Сюда, товарищи. Тут у нас, значит, второй этаж полностью под физиологию, а биохимия по левому крылу…

Никто ему не отвечал, делегация постепенно, не торопясь втягивалась на этаж.

Молотов, в пенсне, с портфелем, который нёс сам. За ним ещё двое в костюмах, один совсем молодой, с папкой.

Молотов Вячеслав Михайлович. Председатель Совета Народных Комиссаров СССР. Уровень 46.

Каминский Григорий Наумович. Народный комиссар здравоохранения РСФСР. Уровень 33.

И между ними шёл он.

Над головой не вспыхнуло ничего. Пустое место, как в тот раз на трибуне.

Сталин был в кителе и сапогах, без шинели, трубка в руке, но не раскуренная. Он шёл медленнее всех, и от этого вся процессия то и дело слипалась гармошкой: директор убегал вперёд, спохватывался, возвращался.

В первой лаборатории показывали центрифугу.

— Кристоф, Йена, — сказал директор, и голос у него дал петуха. — Получена в прошлом году. Единственная в Союзе такой мощности. Позволяет разделять…

— Сколько стоит? — спросил Сталин.

Директор запнулся.

— В валюте, в рейхсмарках — две с половиной тысячи… а в рублях, я курс сразу не вспомню, уточню, товарищ Сталин.

— Уточныте.

Дальше шли термостаты, шкаф с фильтрами, стеклянная батарея на длинном столе. Директор перечислял: свечи Шамберлана из Парижа, зейтцевские фильтры, микротом Лейтца, спектрофотометр, который ещё не распакован, потому что нет наладчика.

— А зачэм закупали, если нэт специалиста? — спросил Сталин, не оборачиваясь.

Молотов посмотрел на директора поверх пенсне.

— Выписали, товарищ Сталин, — сказал Каминский — Скоро должен приехать.

В третьем крыле стало теснее и запахло иначе — не краской, а чем-то химическим.

Директор притормозил у двери и хотел пройти мимо.

Сталин остановился.

Он стоял и смотрел на дверь, и вся процессия встала за ним, и охранник у поворота переступил с ноги на ногу.

— Это что?

— Это, товарищ Сталин, лаборатория биохимии микробов. Плановой темы там сейчас нет, идут поисковые работы по лизоциму и…

— Пойдемте, познакомимся с сотрудниками.

Комната была небольшая и заставленная. Два длинных стола, на них — сотни плоских стеклянных чашек, в три яруса, на подставках. В чашках сидело разноцветное: серо-зелёное, белое с бахромой, жёлтое, чёрное.

У дальнего стола стояли две женщины в халатах и обе смотрели на дверь так, будто их застали за чем-то стыдным.

Одну я узнал сразу.

Ольга!

Волосы забраны, лицо худее, чем я помнил, и на переносице след от очков, которых у неё раньше не было.

Строева Ольга Андреевна. Врач-ординатор Лечебно-санитарного управления Кремля. Уровень 13.

Ого, прокачалась!

Я стоял в этом сне, смотрел на неё через комнату и ничего не мог, потому что меня тут не было.

Вторая была старше, за тридцать пять, невысокая, круглолицая, с очень прямой спиной.

Ермольева Зинаида Виссарионовна. Заведующая отделом биохимии микробов. Уровень 26.

Все начали здороваться, директор начал представлять сотрудников:

— Ермольева Зинаида Виссарионовна, наш ведущий микробиолог, — заторопился директор. — В этом году утверждена доктором наук. И товарищ Строева, из Лечсанупра Кремля, прикомандирована к нам… у нее тема как раз по нашему плану.

Сталин посмотрел на столы. На три яруса чашек.

— Это вы занимаетесь плесенями?

— Да, товарищ Сталин, — сказала Ермольева — Совсем недавно спустили тему, уже есть успехи.

— А товарищ Строева?

— Она дала нам свой материал. У нее большие наработки. — Ермольева повела рукой в сторону соседнего стола. — Двести сорок высевов, собранных ею самостоятельно. Подвалы, хлебные корки, старое сено, гниющие фрукты. Она вела их одна, в лаборатории Лечсанупра, по вечерам, в инициативном порядке.

Сталин повернул голову.

— Даже так, — сказал он.

Ольга молчала. Ее лицо стало очень бледным, было видно, что она боится сказать лишнего слова.

— Вы врач при Кремле, — сказал ей Сталин. — У вас там что, работы мало?

— Много, товарищ Сталин.

— И зачэм тогда?

Она подумала. Я видел, как она думает — по тому, как у неё сжались пальцы на краю стола, я это её движение знал.

— Я прочитала статью доктора Флеминга, что из плесени можно сделать лекарство от заражения крови, — сказала она. — Решила проверить. Оказалось, что писали мало и что никто этим всерьёз не занимается. Тогда я стала заниматься сама. Это ведь может спасти много людей.

Сталин смотрел на неё секунды три.

Потом отвернулся к чашкам, наклонился к нижнему ярусу и стал разглядывать одну из них, где серо-зелёный круг лежал на мутном.

— Флеминг, — сказал он. — Двадцать девятый год. Пенициллиум.

Директор за спиной перестал дышать.

— Так и есть, — сказала Ермольева. — Александр Флеминг, Лондон. Работа девятьсот двадцать девятого года. А откуда вы знаете?

— Он вылечил кого-нибудь?

— Нет. Он показал, что фильтрат подавляет рост стафилококка. Выделить действующее вещество ему не удалось, и он тему оставил.

— Почему нэ удалось?

— Потому что оно очень нестойкое, товарищ Сталин, — сказала она осторожно. — Быстро разрушается.

— От чего разрушается?

— От нагревания. От кислоты и щёлочи. Само по себе — за несколько суток.

— За сколько?

— Трое суток, иногда четверо.

Сталин выпрямился.

— Значит, греть нэльзя, — сказал он. — Значит, выделять надо на холоду. И лучше в вакууме, потому что в вакууме вода уходит при низкой температуре и вещество остаётся целым. Так?

В комнате никто не пошевелился, все обалдело уставились на Сталина.

Молотов очень медленно снял пенсне.

— Так, — сказала Ермольева — А откуда…

— И ещё, — прервал ее Сталин. — Плесень плесени рознь. Их у вас тут сколько, тры сотни? А работать будет одна. Или ни одной. Значит, главная работа нэ в аппаратуре, а в том, чтобы перебрать всэ и найты ту, которая даёт больше всэго. Самую устойчивую. Вы это делаете?

— Мы это делаем, — сказала Ермольева. Голос у неё сел.

— Давайте выйдем в коридор — Сталин развернулся к двери, все начали покидать помещение лаборатории.

Выйдя, вождь достал спички, раскурил наконец трубку.

— Товарищ Каминский.

— Слушаю, товарищ Сталин.

— С сегодняшнего дня тема приоритетная. Отдэл расширить. Сколько у вас сейчас людэй?

— Четверо, — сказала Ермольева. — Со мной.

— Сколько нужно?

Она замолчала. Такие вопросы задают в кабинетах перед тем, как отказать, и она это знала.

— Не бойтесь, — сказал Сталин. — Говорите сколько нужно.

— Тридцать. — Она сказала это и сама испугалась. — Микробиологов, химиков, лаборантов. И виварий. И еще две комнаты под лаборатории.

— Каминский, записали?

— Записал, товарищ Сталин.

— Товарищ Строеву перевести сюда постоянно. Согласовать с Лечсанупром, если будут возражать — ко мне. — Он повернулся к Ольге. — Вы не против?

— Не против, товарищ Сталин.

— Что вам ещё нужно из оборудования? Из-за границы. Германия, Франция, Америка — всё равно. Составьте мне список.

Директор дёрнулся вперёд.

— Товарищ Сталин, по линии института уже подана заявка на валютное…

— Я нэ вас спросил. — Сталин не повысил голоса и даже не посмотрел в его сторону. — Я спросил товарища Ермольеву. Список составляйте вы, лично. Не то, что положено по нормам, а то, что нужно для работы. Срок — неделя. Через Каминского, копию Поскрёбышеву.

— Товарищ Сталин, — сказала Ермольева, — я должна сказать честно. Мы можем не получить результата. Это может занять годы.

— Знаю, — сказал он. — У нас нэт годов, но начинать всё равно надо сегодня.

Он пошел по коридору, потом остановился, обернулся.

— Ваша работа очень важна для нас, товарищи. Гораздо важнее, чем вы думаете. Я буду курировать вас лично.

А Ольга осталась стоять и смотрела на делегацию, потом мимо прямо туда, где в этом сне стоял я.

Взгляд у неё был странный.

Я успел подумать, что она не может меня видеть.

И тут кино кончилось. Как говорится «электричество закончилось».

Проснулся я оттого, что система начала сыпать сообщения. Но я их не открывал, разглядывал хату. Она была другая, не та, в которой я Зою лишил девственности. Но очень похожая. Лавки, фанерные стены, размалёванные под мазанку, бутафорская печь без дымохода, стол на трёх ножках и четвёртой из кирпича. Единственное настоящее в этой хате было окно, и за окном стоял не тын с подсолнухами, а глухая стена павильона кинофабрики.

Одеяло — стёганое, тяжёлое, из костюмерного цеха, с инвентарным номером химическим карандашом на углу — сползло на пол, открыв мне Зою.

Она лежала на животе, повернув голову к стене, и посапывала — коротко, на вдохе, как посапывают дети. Спина от лопаток до поясницы, была белая до синевы в утреннем свете, с двумя тенями по бокам от позвоночника. Узкая талия, от которой линия уходила вниз и разворачивалась округло и нахально, так что я минуту просто смотрел, забыв, где нахожусь.

Я потрогал попку девушки, почувствовал, как в венах закипает кровь. Будить? Жалко… Займусь ка системными сообщениями.

Открыл интерфейс и обалдел:

Задание «Голос из тени». Зафиксирован результат второго этапа.

Переданные сведения повлекли решение первого лица государства. Направление признано плановым, выделены штат и валютные средства.

Общий уровень повышен: Иван («Алекс») — уровень 8.

Общий уровень повышен: Иван («Алекс») — уровень 9.

Два подряд!

Открыт доступ к идентификации персонажей ранга до 35 включительно. Ранее закрытые учетные данные становятся читаемыми.

Получено достижение «Письмо дошло». Переданные сведения повлекли распоряжение первого лица государства.

Отношение объекта «Сталин И. В.» изменено: прислушивается.

Я сел на матрасе. Голый, в фанерной хате.

Начислено: 200 трудодней. Кошелёк: 235 трудодней.

Двести…

Я перечитал строку три раза. За «Небесную пехоту» было шестьдесят, и я тогда решил, что это много. За справку по франко-советскому договору я отдал двадцать четыре и жаба душила неделю. Три трудодня стоило уточнение, за которое я торговался с Тимом.

Двести!

Доступно улучшение. Выберите один навык:

— Вождение автомобиля.

— Вождение мотоцикла.

— Водолазная подготовка.

Ну просто праздник какой-то. Пир… Уборщица случайно ткнула шваброй в сервак Скайнета в дата-центре? Что происходит то?

Ладно, надо сосредоточиться и все правильно, а главное, быстро выбрать. Пока, вдруг, не откатили назад. Эти из Скайнета могут…

Итак, что же выбрать?

Вождение автомобиля у Ковалёва Николая Петровича стояло в личном деле — Олейников зачитывал его вслух. То есть на бумаге я вожу с прошлого года, а на самом деле не сяду и не поеду, и когда-нибудь это вылезет.

Логика говорила: бери машину, закрывай дыру в легенде.

Логику я послал. Машину водить я и так легко научусь. В части они есть. Еще интеллект в процессе прокачаю. Водолазная подготовка мне пока вообще не сдалась.

— Мотоцикл, — сказал я про себя.

Активирован навык «Вождение мотоцикла», уровень 1. Пакет включает эксплуатацию и мелкий полевой ремонт одиночных машин и машин с коляской.

Тепло прокатилось от плеч к кистям, и пальцы сами дёрнулись, будто нашли рычаг сцепления. Я согнул их, разогнул. Знание лежало в руках готовое. Как заводить, газовать, тормозить, переключать скорости. Последнее оказалось самое сложное — у большинства моделей рычаг коробки передач располагался прямо на бензобаке (или рядом с ним) и водитель должен был на ощупь или по специальным пазам-кулисе передвигать его вперед-назад.

Но это была небольшая цена за мобильность. Мне нужна подвижность, да и просто хотелось мотоцикл.

Ожидает решения: улучшение за государственную награду. «Орденоносец» / «Пример для подчинённых» / «Особая примета».

Вчера я это отложил, а сегодня я решил последовать совету Левы.

— Орденоносец, — сказал я.

Особенность «Орденоносец» закреплена. Обращения участника рассматриваются вне обычного порядка на уровне дивизии и выше. Частота использования влияет на эффективность.

Последняя фраза мне не понравилась, и я решил подумать о ней позже.

Потому что дошло наконец главное.

Ольга.

Тридцать человек в штат, виварий, отдельное помещение, список оборудования лично и через неделю. «Я буду курировать вас лично».

Она несколько месяцев собирала высевы по подвалам. Двести сорок штук. Хлебные корки, старое сено, гниющие фрукты.

И ей никто не верил, а теперь верят все.

Меня подбросило. Я сидел на матрасе в фанерной хате, и меня распирало так, что хотелось встать и что-нибудь сделать — побежать, закричать, ударить кулаком в стену, только стена была из фанеры и упала бы вместе с подсолнухами. Теперь ни один нквдэшник даже косо не посмотрит в ее сторону. Иначе лично товарищ Сталин окажется без чудо-лекарства. А он сам уже не молодой, с разными болячками…

Радиограмма сработала. Мои цифры, отбитые ключом в балке под Владимировкой, превратились в тридцать ставок и валютную заявку.

Я, кажется, действительно двигаю эту махину.

— Тим, а что с навыком Серый кардинал по квесту Голос из тени?

— Навык «Серый кардинал»: активация возможна на следующих уровнях квеста

— Каких?

— Не обладаю нужной информацией.

Ясно. Ии не знает сценария квеста.

Я откинулся на спину и уставился в потолок, крашенный охрой под соломенную кровлю.

Девятый уровень. Двести тридцать пять трудодней. Навык с мотоциклом…

Неплохо я так в игре апнулся, можно двигаться дальше.

Энергия шла из меня, как пар из чайника. Девать её было некуда, и я повернулся на бок.

Зоя лежала рядом, спиной ко мне, и одеяло по-прежнему было там же, где я его оставил.

Я провёл ладонью от лопатки вниз, по позвоночнику, до самой поясницы.

Кожа была прохладная сверху и горячая там, где она лежала на одеяле.

Девушка не проснулась, только повела плечом и втянула воздух глубже.

Я наклонился и поцеловал её между лопаток. Потом ниже. Потом положил руку туда, куда смотрел последние десять минут. На попку.

— М-м-м.

— Доброе утро.

— Нет.

— Как это нет?

— Так. — Голос был мятый, в подушку, с закрытыми глазами. — Коля, спим!

Я подобрался ближе, обнял со спины, притянул к себе. Она была тёплая вся целиком, и от неё пахло желанием. Я это чувствовал!

— Зой.

— Коля, нет!

Она наконец, приоткрыла глаза и посмотрела на меня через плечо.

— Ты вообще нормальный? Ночью же было. Два раза было!

Она попыталась отпихнуть меня локтем, промахнулась, но зато зацепила одеяло и всё-таки отвоевала себе кусок. — Дай поспать, изверг. У меня в девять на площадке павильон принимать.

— Так сейчас семь.

— Вот и хорошо. Значит, еще час спим, уборщицы в 8 придут

— Орденоносцу отказываешь!

— Спи, герой!

Она подгребла одеяло под себя целиком, отвернулась к фанерной стене и через полминуты снова засопела.

— На поле вышла команда «Динамо» — тяжело вздохнул я, перевернулся на другой бок, запросил Тима:

— Откуда вообще появилось слово динамщица?

— Справка обычная, два трудодня.

Я теперь богатый:

— Плачу!

Списано 2 трудодня. Кошелёк: 233 трудодня.

— Существует две основные версии происхождения термина. В начале и середине XX века автомобили заводили вручную с помощью «кривого стартера» (изогнутой рукоятки), вращая вал двигателя и подключённую к нему динамо-машину (генератор). Процесс был тяжёлым: водитель мог долго «крутить динамо», потеть и тратить силы, но мотор так и не заводился. Особенно на морозе. Метафора «крутить динамо» быстро ушла в криминальный жаргон со значением «пустое обещание, обман, затягивание времени». Отсюда в 1960-е годы появились термины «динамист» и «динамистка» — те, кто обещают, но ничего не делают. Вторая версия гласит, что в Москве девушки любили назначать свидания у стадиона «Динамо», но сами на них не приходили, из-за чего их и прозвали «динамщицами». Однако лингвисты считают эту версию народной этимологией, придуманной задним числом, чтобы объяснить уже существующее слово.

Ну вот… прокачал интеллект, все не зря!

Уснуть не получилось.

Я полежал минут десять, глядя в охряный потолок, крашенный под соломенную кровлю, послушал, как за фанерной стеной просыпается кинофабрика — где-то громыхнули воротами, кто-то протащил мимо что-то железное и матерился всю дорогу. Как бы нас тут раньше не запалили…

И тут в углу зрения зажёгся конвертик.

Я даже не сразу поверил. Три недели ничего, ни строчки, а тут — пожалуйста, в семь утра, в декорации украинского села.

Общество с ограниченной ответственностью «Скайнет». Юридический департамент. Отдел по работе с обращениями участников программы бета-тестирования.

На обращения БТ-0047/4, БТ-0047/5.

Уважаемый участник программы бета-тестирования!

Сообщаем, что определением суда по гражданскому делу о признании гражданина недееспособным назначена судебно-психиатрическая экспертиза. Ввиду технической невозможности очного освидетельствования подэкспертного экспертным составом принято решение о проведении исследования в дистанционной форме.

Прошу заполнить прилагаемый опросник. Ответы вносятся собственноручно, в свободной форме, с указанием даты. Срок предоставления — 10 календарных дней с момента получения.

Непредоставление ответов либо отказ от прохождения будут отражены в заключении и могут быть учтены судом при вынесении решения.

С уважением, юридический департамент ООО «Скайнет»

Я сел на матрасе.

Ну наконец-то. Три недели я это выпрашивал, писал тикеты, нумеровал их как дурак. Экспертиза — это же отлично! Она докажет, что я живой, мыслящий, адекватный. Пусть проверяют, пусть спрашивают, я отвечу на что угодно.

Опросник для оценки психического статуса участника в условиях длительного сенсорного погружения (модифицированная методика). Заполняется подэкспертным лично.

Раздел I.

1.1. Испытываете ли Вы затруднения при определении того, произошло ли событие в игровой среде или за её пределами? Оцените по шкале от 1 до 5, где 1 — никогда, 5 — постоянно.

Единица. Я всегда знаю, где я. Дальше.

1.2. Наблюдали ли Вы в игровой среде события, источник которых не объясняется описанной игровой механикой? Если да, опишите характер и частоту.

Я перечитал дважды.

Кино. Кабинет с конвертом. Большой театр. Коридор в институте, чашки в три яруса, Ольга, которая смотрела мимо делегации прямо туда, где стоял я.

Мой куратор — тот самый, который сейчас отстранён на период служебной проверки, — называл это недокументированным багом и обещал поднять логи.

Я представил, как это ляжет в графу. Наблюдал. Регулярно. Вижу во сне первое лицо государства.

Прекрасно. Просто прекрасно… Тут-то эксперт и поставит напротив меня галочку!

Опросник то оказался не так прост.

Вопросики были с подвохом, результат экспертизы можно будет повернуть и так и эдак.

2.1. Оцените степень согласия с утверждением: «Я — это персонаж, которым я управляю».

Как бы тут вопросики не повторялись так, что нечестный ответ потом всплывет противоречием… Надо очень аккуратно, сначала все прочитать.

2.2. Отмечаете ли Вы изменения характера, привычек или речевых оборотов, не свойственных Вам вне сессии?

Вот да, прямо сейчас брошу признаваться, что слился с личиной Ковалева и живу по уставу…

2.3. Как Вы обозначаете себя во внутренней речи? Укажите используемое имя.

Хороший вопрос, ребята. Прямо в яблочко.

Я командир Ковалёв Николай Петрович. Ещё я Иван Синелобов. Но во внутренней речи? Я Алексей!

3.1. Испытываете ли Вы эмоциональную привязанность к персонажам игровой среды? При положительном ответе укажите характер связи.

И тут активировался наш с Левой чат.

— ЛЁХА! Ты это видишь⁈

Я вздрогнул.

— Вижу. Ты чего не спишь?

— Да какой спишь… Мне конверт прилетел, я до потолка подскочил. Наконец!. Открыл — а там опросник на восемь страниц. Лёх, они у меня спрашивают, как я себя называю во внутренней речи. Я лежу в общаге при штабе, за стенкой дневальный орет Подъем…

Я сел ровнее.

Что-то было не так.

— У тебя тоже суд идёт?

— Чего?

— Суд. По недееспособности. Кто-нибудь на тебя подавал?

— Да ты че. Мать у меня одна, ей семьдесят два, она в приложении такси вызвать не может. Какой суд…

— Тогда почему тебе прислали экспертизу?

Пауза.

Длинная. Я успел посмотреть на спину Зои и убедиться, что она дышит ровно.

— А у тебя в шапке что стоит?

— «Определением суда по гражданскому делу назначена судебно-психиатрическая экспертиза».

— А у меня «в рамках доследственной проверки, в порядке ст. 144 УПК». Про суд ни слова.

— Слушай… это не про тебя тогда. Это про всех нас

Я перечитал свою шапку ещё раз.

Три недели я был уверен, что это моё личное дело. Мать подала заявление, суд назначил, вот и прислали.

А если то же самое улетело всем 12-ти бетам? Или сколько нас там лежит в капсулах?

Тогда никакая это не экспертиза по моему делу. Тогда это проверка властей — не сходит ли человек с ума от четырёх месяцев в чужом игровом теле и vr-коме. И мои ответы пойдут не только в суд, но и в папку, по которой примут решение про весь бета-тест.

— Жопа. Ж. О. П. А.

— Думаешь?

— Уверен. Как бы мы не заполнили эти опросники, скайнетовские потребуют приобщить заключение своих экспертов по ним. А что они там напишут?

— Что?

— Смотри. Мы с тобой сидим и думаем, как ответить правильно. А правильного ответа нет. Он у них любой неправильный.

— Не понял

— Напишу я в четыре-два «влияю на реальность, вот примеры». Что напишет их эксперт?

— Что ты долбанулся

— Мягче. Что у меня бредовые идеи. И знаешь, что дальше?

— Что?

— Дальше все мои жалобы и заявления превращаются в туалетную бумагу. Я им столько времени писал, что я потерпевший, меня спасать надо. Как только меня признают невменяемым — мои показания весят ноль. Проверка по сто восемнадцатой рассыпается сама.

Пауза.

— Ой

— Ага. Теперь наоборот. Пишу: не влияю, всё понимаю, где игра, где жизнь. Их эксперт пишет — критика сохранена полностью.

— Ну и хорошо же?

— Да не очень. Смотри, что получается. Если я дееспособен, то мать проигрывает иск. Ей просто откажут. Возвращают без рассмотрения, подан неуполномоченным лицом. И всё начинается заново, а у них ещё полгода форы.

— То есть куда ни плюнь

— Им выгодны оба ответа. Им невыгоден только один вариант.

— Какой?

— Если я не отвечу вообще.

— Погоди… так у меня в письме написано, что непредоставление будет учтено

— И у меня написано. Ты подумай, кто эту строчку туда вставил. Суд? Суду плевать, суд просто назначил экспертизу. Эту строчку вписал тот, кому нужны наши ответы.

Лёва думал долго. Я успел разглядеть, как на фанерной стене проступают следы карандашной разметки — Зоин эскиз, по которому она потом клала краску.

— Лёх. А зачем им тогда рассылать на всех? Тебе понятно, у тебя дело. А мне-то зачем?

— Вот это самое поганое. Затем, что одна экспертиза — это мой диагноз. А диагноз двенадцать бета-ридеров — это статистика.

— Не догоняю

— Если у меня одного поехала крыша в игре и я впал в кому, значит виновата капсула. Значит, они мне что-то сломали. Уголовка.

— А если одинаковые отклонения найдут у всех, — это уже не брак. Это свойство метода.

— И что?

— А то, что свойство метода — не преступление. Это неизвестная научная проблема. С ней идут не на скамью подсудимых, а на конференцию. Это как если ты посылаешь человека в космос, он при возвращении сгорает в атмосфере, погиб человек — ты такой разводишь руками, ой, плотность атмосферы оказалась выше расчетных значений, новое открытие в науке. В следующий раз усилим броню капсулы в два раза. Сечешь? И никто не виноват.

— Сука, сука

В павильоне хлопнула дверь, похоже пришли на утреннюю уборку.

— Все, отключаюсь. Опросник в корзину, жди меня в штабе, поедем в полк.

Я потряс Зою за плечо, она резко села на постели, натянув одеяло на грудь. На щеке у неё отпечаталась складка от наволочки.

— Что-то произошло? На тебе лица нет…

— Сон плохой приснился. Плохие люди хотят мне навредить!

Зоя провела рукой по моему лицу, поцеловала:

— Мы вместе со всем справимся!

Выехали в десятом часу.

Колыванов увидел меня у машины, просиял и полез здороваться обеими руками. Бровь у него заросла белой полоской через всё веко — стекло тогда чиркнуло вкось.

— От це дило, товарищу командире! Поздравую! Я ж хлопцям казав: цей далеко пиде. А воны мени: та ну, Петро, ты таке проставу давай!

В кабине нас было трое, и это оказалось тесно. Всякий раз, когда Петро переключался, приходилось поджиматься.

Лёва был грустный, все еще страдал от дебафов после вчерашнего застолья.

Он молчал с самого штаба. Сел, отвернулся к стеклу и смотрел на степь так, будто её показывали в первый и последний раз. Я дважды написал в чат, но он только отмахнулся.

А степь между тем перла.

За неделю всё переменилось. Там, где в марте лежала бурая мокрая шкура, теперь шла зелень, сплошная и наглая, и по ней уже пошли жёлтые пятна сурепки. Кое-где мелькало алым — маки, ранние. Вербы вдоль балок стояли в зелёной дымке, и через открытое окно тянуло так, что хотелось остановить машину и постоять, подышать всем этим.

Держать удар мой друг не умел совершенно.

Я это знал ещё по учебе. Тим пёр вперёд, пока складывалось, а на первом серьёзном щелчке выключался — лежал лицом к стене и сутки не разговаривал. Потом отпускало, и он снова был уверен во всём заранее, «котаны качаем тему».

Петро покосился на мою разгрузку. В которую я уже вставил автоматные магазины.

— О. А це шо у вас таке?

— Магазины так ношу.

— На грудях?

— На грудях. Смотри. — Я хлопнул по левому карману. — Правой рукой достаёшь любой, не глядя. Лёжа достаёшь. С колена достаёшь. А теперь представь, что они у тебя в подсумке на боку, а ты в грязи на пузе. Куда полезешь?

Петро подумал, не отрываясь от дороги.

— На бик перевертатись треба.

— Правильно. А тебя в этот момент видно.

— Хм. — Он пожевал губами. — А як лягаеш — не давить?

— Давит. Четыре снаряжённых рожка на груди — это, Петро, два кило железа и свинца поперёк сердца. Не броня. Но если по касательной пойдёт — может, и уведёт.

Он присвистнул.

— От бисова душа. А хто це вигадав?

— Я и вигадав.

— Та ну?

— Ну.

Петро качнул головой и минуты три молчал — рекорд, который он до этого не ставил ни разу.

Потом всё-таки не выдержал.

— Товарищу командире. Я вам сказати хотив, та все не выпадало. — Он поёрзал. — Спасибо вам.

— За что?

— За рапорт. — Он не смотрел на меня. — Ви ж мене там прописали. Шо я мешок з почтою виволок пид обстрилом. А тепер шо вийшло? Гогоберидзе бумагу подав, Олейников подписав — и мени вийшла нагорода.

— Какая?

— Отпуск. — Он произнёс это тихо, как боятся спугнуть. — Десять дён. Додому.

— Куда домой?

— Пид Нежин. Село Кобижча. — Петро глубоко вздохнул. — Батько там, мати. Батьку шисьдесят три, у него нога с восемнадцатого року не гнеться, махновцы прострелили. Вин у нас конюхом при колхозу, бо ходить не може, а с кинями сидячи можна. Мати на буряках.

Полуторка нырнула в яму. Лёва мотнулся плечом в дверцу и даже не заметил.

— Я ж, товарищу командире, почти два роки дома не був. Два роки.

— А писали?

— Писали. Мати не вмие, за неи сусидка пише. Тры письма за зиму.

Он помолчал.

— И дивчина там е.

— О. Давай про нее

— Та шо о… — Петро дёрнул плечом. — Може, е, а може, вже й нема. Ганна. Тоже тры письма и вид неи було, ще до Нового року. А потим тиша. Може, зайнята. А може, — он опять пожевал губами, — може, за Миколу пишла. Микола дома, вин при млыни, у нього руки, у нього хата. А я де? Я тут з баранкою.

— Так поедешь и узнаешь. А баранка… она и в колхозе нужна

— От того и страшно, шо поиду и взнаю. — Он вдруг засмеялся, коротко и невесело. — Я ж, товарищу командире, три мисяци мрияв про отпуск.

Впереди дорога пошла между двумя посадками.

Мы все трое замолчали разом, и даже Лёва повернул голову от окна.

Слева тот же кустарник. Справа посадки. Канавы с обеих сторон, глубокие, гружёная полуторка сядет на брюхо — это я тогда написал в рапорте и повторил Розанову дословно.

Машины уже не было, вытащили, а ехали мы на новой, ее Петро только дали в автобате. Но на обочине осталась вмятая колея, широкая, от летучки.

Петро сбросил газ до самого малого и повёл посередине дороги.

Никто ничего не сказал. Он просто ехал двадцать шагов на второй, глядя строго вперёд, а потом за поворотом отпустило, и он тут же прибавил и заговорил громче, чем нужно, про то, что в этом году сурепка ранняя и что это к сухому лету.

А ещё через километр мы увидели зелёные фуражки.

Пограничный наряд шёл вдоль лесополосы, четверо, и старший поднял руку. Петро уже тормозил, потому что узнал.

— О! Це ж наши знакомые!

Дейнека подошёл к кабине, заглянул, увидел меня и на секунду сделал совершенно человеческое лицо.

— Ковалёв! Ты как? Ого, орден. Наградили?

— Наградили, Мирон.

— Поздравляю. — Он сказал это ровно, без выражения. Обижен?

Я вылез размяться. Лёва остался в кабине.

— А тебе? — спросил я.

Дейнека посмотрел в сторону.

— А нам, Ковалёв, объявили о недостатках в организации службы. Шестеро прорвались через участок, двоих ты уконтропупил. Еще четверых твой взвод. Так и ушло наверх. — Он снял фуражку, вытер лоб рукавом, надел обратно. — Начальник заставы получил на орехи. Я тоже. Наряд, который их упустил, вообще наряд вне очереди.

— Мирон, я в рапорте писал, что предупреждение получил от вас. Что вы нас остановили и сказали про прорыв пограничники.

— Спасибо, конечно. — Он усмехнулся впервые и тут же зацепился взглядом за разгрузку.

— А это у тебя что за амуниция?

— Магазины ношу.

— К чему?

— К пистолету-пулемету.

Я показал ППД, пограничники подошли ближе. Меня принялись разглядывать будто фотомодель на подиуме. Дейнека взялся пальцами за брезент, оттянул, посмотрел, как пришиты клапаны.

— Дай примерить.

Я снял и подал. Он накинул разгрузку через голову, затянул боковые ремешки. Повёл плечами. Присел. Встал. Резко повернулся вправо, влево.

— Сколько тут?

— С полным боекомплектом — один магазин где-то полкило. Значит, 4 штуки два килограмма. С гранатами, флягой где-то три с половиной.

— Это я и чувствую. — Он опять присел, теперь глубоко, до земли. — На поясе бы уже давило и било по бедру. А тут вроде как на себе несёшь, а вроде как оно само.

Один из наряда подошёл, спросил:

— Товарищ командир, а сюда бы гранаты, — сказал он и показал на свободные карманы у пояса.

— Вешай.

Он отцепил свою эргэдэшку и опустил в правый. Дейнека тут же снял с ремня фляжку и пристроил слева, у бедра. Постоял, покачался с носка на пятку.

— А ну-ка, — сказал он и пробежался вдоль дороги шагов на двадцать, потом обратно, тяжело, в сапогах, по влажной обочине.

Вернулся.

— Не болтается, — сказал он. — Вот что главное. У меня всё болтается: фляга по одной ноге, подсумок по другой, гранаты вообще за пазухой ношу, потому что иначе они мне рёбра отобьют, пока по плавням иду. А тут ничего не гуляет.

Он расстегнул ремешок и стал снимать, а руки у него при этом двигались медленнее, чем нужно.

— Кто шил?

— Мастерская при кинофабрике. По моему чертежу.

— Чертёж есть?

— Есть.

Дейнека подержал разгрузку на весу, потом отдал мне.

— Ковалёв, я поговорю с начальником заставы. И он в округ напишет. — Он сказал это как решённое. — Нам такая вещь нужна больше, чем вам.

— Я только за. Чертеж пришлю через дивизию.

В системе всплыло сообщение.

Навык «Наставник»: 3 → 4.

Обучение через самостоятельный вывод. Объект принял решение, считая его собственным.

Дейнека Мирон Захарович. Помощник начальника заставы. Уровень 10. Отношение: настороженное → расположен.

Из кабины вылез Лева, посмотрел на наши упражнения, покачал головой.

— Давайте ехать уже!

— Разведупровец из Москвы — шепнул я Дайнеке. Тот понимающе кивнул, скомандовал своим двигаться дальше.

В полк приехали к обеду.

Дальше всё пошло по накатанной, как оно всегда идёт, когда в часть приезжает проверяющий из столицы. Олейников встретил у крыльца штаба, повёл показывать хозяйство, и Лёва два часа ходил с лицом человека, которому всё это страшно интересно.

Ему показали казармы, столовую, склады, физгородок, клуб с отчётным концертом на стенде, автопарк, конюшню, где лошадь по кличке Бублик отгрызла Лёве пуговицу.

Про орден комполка сказал коротко, без построения и без речей.

— Ну что, Ковалёв. Первым у меня в полку за девять лет. Поздравляю!

И пожал руку так, что я потом еле сгибал пальцы.

А потом я показал разгрузку. И все, по полку словно верховой пожар разошлись слухи, в штаб потянулись взводные. Первым решился надеть новую амуницию Довбня. Я ему тут же навтыкал на грудь все 4 магазина. Он попрыгал, подвигался. Сразу признал удобство. Следующим был Олейников, потом Плахов.

Мерили по очереди. Приседали, ложились, вставали, спорили, куда лучше гранаты. Довбня заявил, что ему надо шире, потому что он шире. Начбоепитания сказал, что брезент не тот и надо парусину.

Все они были правы, и все спорили с таким азартом, будто делили наследство. Детский сад, штаны на лямке.

Олейников послушал полчаса и подвёл черту.

— Так. Напишем в дивизию. Пусть разрешат в экспериментальном порядке, на один взвод. Пошьём в мастерской за счет полка, средства я найду. К манёврам будет видно, толк с этого или мода. Ковалёв, чертёж мне на стол завтра.

Лёва в это время стоял у окна и смотрел, как шестеро взрослых мужиков в командирских петлицах по очереди приседают в брезентовой сбруе, глупо шутил в чате. Но хоть ожил.

Взвод я вывел на показательные после обеда.

Начали с рукопашки. Самозащита без оружия, нож, снятие часовых. Работу со штыком показывать не стал, к ней надо отдельно готовиться. Леве и так сойдет для отчетов.

Потом стреляли.

Гриценко с Вербицким выбили по сорок семь из пятидесяти с двухсот, лёжа, с открытого. Цыганков со ста метров положил четыре из пяти в грудную мишень навскидку. За автоматчиков поработал сам, активировал навык, расстрелял семь мишеней. Стоя, лежа, в движении. Причем выдергивая магазины из разгрузки. Что сильно впечатлило весь взвод.

Последнее сильно проняло Леву, он тоже загорелся.

— Поучи меня стрелять из ППД! — написал он в чате, разглядывая мишени

— Десять труднодней!

— Я серьезно…

— Поучу. У тебя на сколько командировка?

— На три дня, потом обратно

— Ты помнишь, что нам надо еще абонентский ящик открыть на одесском почтамте?

— Помню. Квест висит, надо собирать игроков в клан. Одни мы не вывезем.

— На чье имя будем открывать? Я светиться не хочу.

— Да и мне нельзя. Зырь, что у меня есть.

Лева поманил меня пальцем к себе. Я оглянулся — Фомин уже построил взвод и уводил его в располагу. Больше никого на стрельбище не было.

Открыл планшетку, вытащил большой запечатанный конверт. Пухлый такой. Вскрыл его.

— Зырь

Я заглянул и ахнул. Несколько паспортов, удостоверений личности красноармейца. Взял, поразглядывал несколько. Все оформлено — не подкопаешься. Причем именно на Леву — его фотографии. Да еще в разных образах. С усами и бородой, в очках.

— Весь реквизит есть с собой, даже уже пробовал его, думал ачивку дадут, маскировку или типа того

— Не дали?

— Уровень высокий — вздохнул Юницкий — Надо много практиковаться, чтобы выбить навык и набрать опыта. А где? Да и стремно.

— Вот и начнешь послезавтра. А откуда все это богатство? — я потряс конвертом

— От перса осталось, он же разведчик, у агентурных много личин на разные случаи. Лёх, — сказал он вдруг. — Я тут подумал.

— Ну…

— Слушай, а может так статься, что мы тут навсегда?

Я промолчал.

— Ты сам вчера всё разложил. Опросники, статистика, свойство метода. — Он говорил ровно, без надрыва, и от этого хуже. — Если это правда глобальный сбой и нас уже никогда не достанут из капсул?

— Может и так.

— Я только сейчас окончательно все прочухал. Нам тут устраиваться надо. По-настоящему. Не как в игре, попрыгал по локациям, поднял уровень, набил опыт и репу… А как люди: работа, жильё, семья.

— Бухать завязывай. Видишь, как погружение, даже с алкоголизмом.

— Это я понимаю, у меня уже постоянный дебаф от водки висит….

Лева повесил голову.

— А впереди война, — сказал я, чтобы его отвлечь.

— Знаю. — Он кивнул. — Я потому и говорю. Если мы тут навсегда, то мы тут и её встретим. И вот тогда всё, что мы сейчас копим — разгрузки эти твои, взвод, ППД, связи, — это будет не понты, а то, чем мы выплывем.

— Или не выплывем.

— Или не выплывем, — согласился Лева.

Проставляться пришлось и в полку.

Отвертеться не вышло: Довбня начал намекать уже на следующий день, Фомин тоже делал понятное выражение лица. Ну и Олейников решил вопрос за меня, сказав между делом, что клуб в субботу вечером свободен и что он лично зайдёт, все команды в столовую отдаст. И насчет барашка тоже — планировалась зажарить шашлычка. Ну и кто от этого откажется? Нет таких!

Столы сдвинули в два ряда перед сценой, то самой, где в феврале Цыганков ходил вприсядку перед комиссаром. Скатертей не нашлось, застелили белой бязью со склада. Посуду собрали по всей части, так что рюмок хватило человек на десять, а остальным достались стаканы, чайные чашки без ручек и одна пиала непонятного происхождения.

Я позвал Фомина и командиров отделений — Селивёрстова, Гнатюка, Капустина. Остальные собрались сами. Пришли взводные первого батальона, пришёл Довбня, объявился начальник штаба Плахов, наш военврач Соломон Маркович. Он сразу занял место у окна, открыл фрамугу и закурил. Пришёл комиссар Шведко с женой — она принесла из библиотеки свои стулья, четыре штуки, и всю дорогу переставляла их, пока не села сама.

Олейников появился последним и сел не во главе, а сбоку, чем сразу всех запутал. На кого ориентироваться? Ну не на молодого краскома же, пусть и с орденом.

Впрочем комполка мучить народ не стал, поднялся с рюмкой, произнес:

— Давайте поздравим Ковалева с орденом. Первым таким у кировцев. Но не последним! — и уже мне — Давай, как положено.

В граненый стакан налили водки, я отвинтил Знамя с гимнастерки, опустил его. И оно легло на дно эмалью вверх, красным по стеклу. Все встали, я выпил до дна и поймал орден зубами.

Клуб грохнул так, что с потолка посыпалось. Довбня орал громче всех.

Получен эффект «Обмытая награда» (6 часов): Харизма +1. Скорость −1. Восприятие снижено. Легкий алкогольный дебаф.

Дальше пошло по накатанной.

Во время второго тоста Олейников сказал, что орден дают не за храбрость, а за результат храбрости, и что это разные вещи. За мою смелость сразу выпили. Потом вещал Плахов, у которого получилось прямо наставление мне. Устав написан кровью и все вот это. Говорил Шведко, и у него вышло удивительно человечно, безо всякого международного положения, враг не дремлет и прочего, отчего половина стола посмотрела на него по-новому.

А потом встал Фомин и сказал самые важные слова. Что взвод за командиром пойдёт куда надо, а молодые из последнего пополнения, все хотят на сверхсрочную. Прямо бальзам на душу, даже если старшина и приукрасил.

Библиотекарша принесла патефон и три пластинки, и они крутились по кругу, пока на втором туре не сломалась игла. Соломон Маркович у окна рассказывал Капустину про случай в дивизии, где один товарищ при обмытии орденом… подавился им! Командир отделения ему не поверил, остальные за столом тоже. Военврач возбудился, заспорил, насилу отговорили звонить товарищу за доказательствами.

А Лёва снова травил про Москву.

Сидел он посередине стола, и вокруг него образовалось своё собрание. Он рассказывал все ровно тоже, что и в дивизии — про метро, где эскалатор едет и вверх и вниз, про то, как в командированный в Прагу по возвращению потерял в трамвае секретный отчет и его искали всем управлением, нашли. Но сотруднику все-равно случился секир башка — понизили в категории. Был секретным уполномоченным К8, стал просто оперативником К7. Ну и оклада сняли.

Еще я заметил, что Лева практически не пил. Поднимал со всеми рюмку, но в ней не сильно уменьшалось водки. Языком затыкал? Спросил в чате, не ответил.

К одиннадцати начали расходиться.

Первым ушел поднабравшийся Соломон Маркович, затем комполка и Плахов. Потом Шведко с женой ушли, унося стулья. Довбня остался и пел вместе со взводными.

А я кивнул Леве и мы вышли на воздух.

Во дворе клуба, между двумя акациями, стояла беседка-курилка — старая, дощатая, с облезлой синей краской и лавками по кругу. Место было удачное: сама беседка в темноте, а кругом всё как на ладони — дорожка к клубу, угол казармы, фонарь у штаба. Ни один человек не подойдёт незамеченным ближе чем на тридцать шагов.

Мы сели.

— Завтра на аэродром Школьный поедем, — сказал я. — Олейников даёт две полуторки.

— Зачем?

— Взвод натаскивать. Прыжки на земле: приземление с тумбы, перекат, гашение купола. И укладка. Скрябин — это тамошний начальник — выделит два парашюта на весь день и одного инструктора. Поедешь с нами? Может, ачивку какую поднимешь.

Лёва невесело фыркнул.

— Чёртов высокий уровень. Ты понимаешь, что у меня с двадцать седьмого хрен что поднимается?

Прозвучало это двусмысленно, я засмеялся. Юницкий присоединился. Потом продолжил:

— Мне за укладку парашюта система даже не чихнёт. У тебя от простого турника прогресс капает, а мне надо прямо подвиг совершить.

— Зато ты умный. Интеллект прокачал и вообще…

— Я аналитик. Это не одно и то же. — Он помолчал. — Ты не переживай. Я напишу такую телегу по итогам проверки, что твой взвод на руках носить будут. Слог у меня уже поставленный, я специально смотрел, как сотрудники Разведупра бумаги пишут. Копию Ворошилову пущу.

Я повернул голову.

— Копию Ворошилову? Через голову Яна Карловича?

— Ян Карлович, Лёх, последние дни доживает. — Он сказал это без всякого выражения. — Придёт Урицкий.

— И как он? Спрашивал уже ИИ?

— Ага. — Лёва потёр лицо ладонями. — Солдафон. Мат-перемат, ор на подчинённых, раньше служил в разведке, можно сказать создавал Разведупр. Но потом ушел в автобронетанковое управление, от наших дел сильно отстал.

— Справку сохранил?

— Да

— Кинь почитать.

В чате появился значок файлика, я его открыл.

Справка специальная. Урицкий Семён Петрович.

Родился 1895 г., Черкассы. Племянник известнго революционера М. С. Урицкого. Партиец с 1912 г. Прапорщик в первую мировую войну. В 1920 — начальник оперативного отдела Разведывательного управления Полевого штаба РВСР. Участник подавления Кронштадтского восстания. С июня 1921 года — начальник Одесского укрепрайона. Окончил Военную академию РККА.

Строевая и штабная линия: командир корпуса, начальник штаба Ленинградского военного округа. С января 1934 г. — заместитель начальника управления механизации и моторизации, затем автобронетанкового управления.

Нелегальной работы за рубежом не вёл, опыта зарубежной разведки не имеет. Возглавлял военную делегацию в Германии в 1932 г.

Рекомендован на должность начальника Разведупра по линии политического руководства армии. Заявленная цель назначения — усиление научно-технической разведки: получение образцов и документации по авиации, танкам, моторам.

Вторая цель, в офицальных документах не заявленная: вывод из управления сотрудников, переведённых в 1934 г. из органов государственной безопасности. Основание — неудовлетворительные результаты работы за истекший период и принадлежность к аппарату действующего наркома внутренних дел.

Манера руководства: единоличная, с подавлением возражений.

Я дочитал и не сразу сообразил, что улыбаюсь.

— Ты чего лыбишься? — мрачно спросил Лёва. — Мне с ним работать. Мне под ним сидеть. Я, Лёх, я тут у тебя отдохнул, душой отмок, а теперь обратно, и там эти упыри.

— Это же отлично!

— Что отлично⁈

— Всё. — Я развернулся к нему. — Смотри. Урицкий приходит в чужое ведомство. Один. Без команды. В разведке служил давно, не понимает в ней ничего и сам это знает, хотя не признается. Задача у него какая? Вычистить чекистов. То есть выгнать всех, кто хоть что-то умеет, и остаться с полупустым управлением.

— Ну.

— А кем он его набьёт? Ему свои люди нужны, и нужны немедленно. И вот тут появляешься ты.

Лёва посмотрел на меня, как будто я предложил ему полететь.

— Я? Начальник западного отделения? Да он меня в упор не увидит.

— Увидит. Загибай пальцы. — Я поднял руку. — Первое: ты варяг. Семь лет за границей, в московских кабинетах не сидел, ни с кем тут не сросся. Значит, ни к одной группировке не принадлежишь.

— Допустим.

— Второе: ты не из чекистских. Тебя чистка не касается, ты армейский с ног до головы. Поищи каких-нибудь общих знакомых в прошлом, это сильно поможет.

— Ну.

— Третье, и самое главное. Человек, который пришёл резать, больше всего на свете боится, что сдадут его кадровые косяки в процессе. А тебя сдавать некому и не за что. Ты ничей. С его точки зрения это единственная безопасная порода людей во всём вашем Разведупре.

Лёва медленно опустил руки на колени.

— И что мне надо сделать?

— Доказать две вещи. Лояльность и полезность. В таком порядке — нет, в обратном.

— Как?

— Первое. Он будет говорить. Много, долго и с матом. Про то, как всё запущено и как он сейчас всё наладит. Кивай. Соглашайся. Не спорь ни по одному пункту, даже если он скажет, что Земля плоская. Твоя задача первые два месяца — быть человеком, при котором ему удобно думать вслух.

— Противно.

— Согласен. Дальше. Второе: запишись к нему на приём. В первый же день.

— С чем?

— Со справкой о положении дел в управлении. Не донос, не фамилии. Разбор системы. Работа развалена, агентура в Европе построена на старых партийных связях и посыплется от одного провала, добыванием и оценкой занимаются одни и те же люди, отчего донесения подгоняются под то, что начальство хочет услышать. И план: что и в каком порядке чинить.

— Лёх, я такую справку неделю писать буду.

— Не будешь. Я тебе всё подготовлю. Через свой ИИ, по пунктам, с обоснованием. Трудодней у меня полно, я на тебя потрачу.

— А откуда бабки⁇

— Насыпало недавно, закрыл этап в квесте по пенициллину. Начата разработка лекарства, Сталин лично там все контролирует и пасет.

— Крутяк. Ну ка, дай я посмотрю на твои статы. Да ты уровень апнул!

— Два раза.

— Вот как играть надо…

— Ты же мне сам сказал. Это теперь не игра, это наша жизнь. Так что меняй психологию, ложись плотно под Урицкого, делайся для него незаменимым человеком.

— Говорят, он пьет мощно…

— Ну и пей с ним!

— Я завязать решил.

— Да… Это проблема. Можно масла подсолнечного перед пьянками пить. Снизит эффект и дебафы.

Лёва долго молчал. Где-то в клубе Довбня допел и начал заново.

— Ладно, — сказал он наконец. — Допустим, я к нему влез. Допустим, он меня заметил и даже зовет на пьянки. Ну а дальше-то что?

— А дальше, — сказал я, — мы ему и Сталину такую конфетку преподнесём, что нас обоих запомнят навсегда. Еще и на руках носить будут.

— Какую конфетку?

— Голову Троцкого.

Лёва дернулся.

Я повернулся и увидел, что он смотрит на меня и что лицо у него стало совершенно детским — так смотрят, когда ждут, что сейчас засмеются и скажут «шучу».

— Что?.. — с трудом выговорил Юницкий.

— А зачем, ты думаешь, я каждый день тренирую снайперов?

— Лёх. А чего мелочиться-то? Давай сразу Гитлера шлепнем. И войны не будет, и все живы. Ты же сам говоришь, мы тут историю двигаем. Вот и подвинем как следует. Квестов нам отсыпят и бабок… И не этих дебильных трудодней, а настоящих.

Лева заржал, хлопнул меня по плечу. Я постучал пальцем ему по лбу:

— Во-первых, не Леха, а Николай. Привыкай к правильному имени, иначе спалишь меня. Во-вторых, ты вообще уверен, что игра это позволит? Убить Гитлера… Он ключевой персонаж всего сценария. На нём завязано всё, что будет с тридцать девятого по сорок пятый. Я тебе гарантирую: подойти к нему ближе чем на километр нам просто не дадут. Найдётся сто способов. Охрана, случайность, отмена задания, что угодно. Это как пытаться сломать сюжет.

— Допустим…

— Ну и даже если игра позволит. Кто придёт вместо него? Ты знаешь? Я нет. Может, придёт человек умнее, который не полезет на два фронта и не будет воевать с собственными генералами. Борман там или еще какой упырь. Может, придёт тот, кто не станет ждать сорок первого, а начнёт в тридцать восьмом, когда у нас вообще ничего нет.

— Границы общей тоже нет.

— Да они Польшу сломали за месяц! А тут вместе с ней навалятся…

Лёва замолчал.

— Троцкого и так убили в реальной истории. — сказал я, почесав в затылке. — Мексика, сороковой год, чекисты. То есть само государство до этого дозрело, просто позже. Мы не меняем историю, Тим. Мы её ускоряем на пять лет и перекладываем из одного кармана в другой. Из нквдэшного — в армейский.

Вот тут он поднял голову.

— В смысле — в армейский?

— В прямом. — Я подсел ближе. — Смотри, что у тебя выходит. Урицкий приходит с задачей вычистить чекистов и доказать, что армейская разведка справляется лучше. Ему нужен результат. Громкий, быстрый, такой, чтобы лёг на стол в Кремле и чтобы про него сказали вслух, орденок дали.

— И ты ему такой: а давайте убьём Троцкого…

— Не я. Ты. И не так.

Я вытащил ноги из сапогов, перемотал влажные портянки.

— Обоснование у тебя уже есть, и оно железное. Ты был с инспекцией в сапёрно-маскировочном взводе Кировского полка. Обнаружил там высочайший уровень стрелковой подготовки. Занёс это в отчёт по итогам проверки — он же у тебя всё равно пойдёт наверх, ты сам обещал телегу написать, плюс копию Ворошилову.

— Ну.

— И дальше, в инициативном порядке, ты докладываешь: товарищ начальник управления, у армии есть возможность, которой нет ни у кого другого. Не агент с ножом, не яд, не подкуп прислуги. Выстрел. С дистанции, на которой охрана вообще не работает.

Лёва медленно потёр подбородок.

— Думаешь, купится?

— Обеими руками ухватится. — Я даже засмеялся. — Ты пойми, кто он такой. Строевик, танкист, командир корпуса. Ему всё это агентурное шушуканье, ваши радиоигры чужое и непонятное. А тут — стрельба. Расстояние, поправки, ветер, вещи, которые он щупал руками. Он лично сюда примчится смотреть.

— Смотреть на что?

— На нашу показуху. — Я повернулся к нему. — К концу мая у меня будет готово всё. Маскхалаты уже шьют, комплект под весеннюю траву. Гриценко с Вербицким за месяц натаскаются. Положим групповую мишень с тысячи метров — просто щит, просто чтобы у него челюсть отвисла, потому что таких дистанций он в жизни не видел. Хочешь, я там велю нарисовать рожу Троцкого? С этой его козлиной бородкой…

— Точно попадете?

— Ладно, тысячу это я махнул. Пусть будет восемьсот. Охрана на такой дистанции вообще не выставляется, никто не думает, что оттуда можно достать. Этого хватит с избытком. Да и нет у Троцкого такой охраны, чтобы от снайперов защитить.

— Ее ни у кого нет. Вспомни Кеннеди. Это еще плюс тридцать лет…

— Где он кстати?

— Лев Давидович? Во Франции шкерится. Под Греноблем. И в Норвегию собирается. Визу запросил. — Лёва говорил медленно, будто сам себя проверял. — Там в марте рабочая партия правительство сформировала, социалисты. Свои по духу. Он рассчитывает, что пустят, обогреют.

— Откуда ты такие детали знаешь? Ии спросил?

— Да нет, я трудодни берегу. По отделу донесения идут. — Лева вздохнул — Нам поручили за ним приглядывать, наравне с чекистами. У нас в Европе резиденты, у них свои. Папка копится третий год, и никто не знает, зачем.

Я откинулся на лавку и с минуту просто смотрел в темноту.

— Лева, ты понимаешь, что у тебя уже всё есть?

— В смысле?

— В прямом. Тебе не надо ничего выдумывать. Ты не приходишь к новому начальнику с фантазией. Ты приходишь с папкой, которая три года лежит у тебя в отделе, и говоришь: вот наблюдение, оно ведётся, оно стоит денег, и никто не может объяснить зачем. Позвольте предложить кое-что.

Лёва открыл рот. И не успел ничего сказать.

Он дёрнулся, как от тока, и уставился в пустоту перед собой.

— А-а-а!

— Что?

— Квест! Колян, мне квест выдали!

— По Троцкому?

— По нему. — Он читал, шевеля губами, и лицо у него менялось на ходу. — Сюжетообразующий. Поэтапный, четыре ступени. Первая — обоснование и доклад руководству. Тип — высшей категории. Награда…

Он замолчал.

— Ну?

— Награда вариативна, — сказал Лёва. — Зависит от способа исполнения и результата. На втором этапе можно включить участников из друзей.

Мы посмотрели друг на друга.

Он всё ещё сидел с этим своим лицом человека, которому только что вручили билет.

— Короче, — сказал я. — Что делать, ты знаешь. Приедешь — начинай рыть землю. Ищи людей. Не умных, а верных. Умных там и так полно, они тебя первыми и сдадут. Тебе нужны двое-трое, которые пойдут с тобой, потому что ты их вытащил наверх к себе. Обогрел.

— Как норвежцы Троцкого?

— Угу. И на приём запишись в первый же день. Не тяни.

— А ты?

— А я к концу мая подготовлю показательные выступления снайперов. Урицкий, как увидит их, сам к Сталину на следующий день побежит, теряя галифе.

Лёва встал, потянулся так, что хрустнуло в плеча:

— Лады. А ты, давай, норвежский учи.

В клубе Довбня допел окончательно, и кто-то начал гасить свет.

Выехали на Школьный рано, в восемь утра.

Две полуторки, взвод в кузовах, вещмешки. Лёва полез было в кузов, из принципа, наладить общение с командирами отделений, но Фомин посмотрел на него с таким выражением, что он молча пересел в кабину второй машины.

Я сидел в первой, рядом с Колывановым, и смотрел, как встаёт солнце над степью. Потом написал в чат:

— Ты живой там?

— Живой. Дрыхну с открытыми глазами.

— Лева, у меня к тебе просьба. Пока едем, слушай внимательно.

— Ну.

— Зайди сегодня к Олейникову. А завтра как будешь уезжать на вокзал — к Гуляеву.

— Зачем?

— Скажи, что Разведупр привлекает Ковалёва к закрытой работе по картографированию нашего берега Днестра.

Пауза. Полуторка нырнула в яму, я поймал локтем дверцу.

— Так. И?

— И что работа не разовая, она на перспективу.

— На какую?

— Вот этого не уточняй. Скажи, что в Москве на будущее рассматриваются вопросы, связанные с размещением секретных объектов. И заткнись. Пусть сами додумают.

— Коль, ты понимаешь, что Гуляев после такого пойдёт строчить запрос в округ? Он мужик добросовестный, я видел, как он бумаги подшивает.

— Не пойдёт. Если ты правильно скажешь.

— Это как?

— Дай ему понять, что вопрос сырой. Что решения наверху нет, что всё в проработке и что сейчас любым запросом дело можно только испортить. Он это поймёт с первого слова. Он третий месяц врио, приказа на него нет, и лишних бумаг он боится больше, чем немцев.

— Хитро.

— А Олейникову проще. Ему нужно одно: чтобы в полку ничего не горело и чтобы сверху не спрашивали.

— И чего я ему скажу?

— Что неудобно получается. Человек работает по закрытой линии, а ему каждый раз выписывают увольнительную, и об этом знает вся канцелярия, писарь, дежурный и половина второй роты.

— Так можно, да. Секретность наше все.

— И пусть мне по первому запросу выделяет мотоцикл из автобата. А лучше вообще закрепит за мной какой-нибудь ТИЗ.

— Ага, ага… Мотоцикл из автобата, закреплённый лично, и чтоб на отлучки глаза закрывали. Так?

— Так.

— К девочке своей кататься будешь? К вампирше?

— К какой ещё вампирше?

— Ну она же белая вся. Просвечивает. Я думал, её в кино снимать можно без грима.

— Никакая она не вампирша. — Я разозлился сильнее, чем следовало. — У неё кожа такая. Мать полька.

— Да ладно, ладно, не заводись. Я завидую просто.

— Чему?

— Всему. У меня кабинет, папки и «Тень предшественника», который мне ещё аукнется. А у тебя взвод, орден и девушка, на которой даже пока не надо жениться.

Колыванов покосился на меня — я, наверное, опять молча улыбался в стекло.

— Скажу им, не волнуйся, — написал Лёва. — И к обоим зайду. Ты мне вчера с Троцким так помог, что я до сих пор в себя не приду. И с планом по Урицкому. Так что получишь свое алаверды обязательно.

— Вот и договорились.

Школьный встретил нас ветром.

Поле было то же самое — ангары, конус на шесте, три ТБ-3 у дальнего края, гофрированные, похожие на выброшенные на берег баржи. Только теперь вместо мартовской грязи под ногами лежала трава, и по краю поля шла та же наглая зелень, что и вдоль дороги.

Скрябин ждал нас у ангара и издали махал рукой. Рядом стоял долговязый военный. Как оказалось, инструктор.

Взвод я сдал ему сразу и тот увёл красноармейцев к тумбам и к настилу для укладки, и через десять минут оттуда уже неслось: не сгибай, работай ногами, ещё раз, ещё раз, ещё раз.

Лёва ушёл с ними. Сам, без приглашения — все надеялся на новую ачивку или ветку навыков.

А Скрябин взял меня под локоть и отвёл в сторону, и я увидел, что он весь светится.

— Ковалёв. Пришла бумага!

— Какая?

— По прибору. — Он полез во внутренний карман, достал сложенный вчетверо лист, развернул, но читать не дал, а держал в руках, как козырь. — Взяли в работу. Просят прислать человека в Москву, к разработчикам, для уточнения по существу предложения.

У меня внутри что-то дернулось и тут же встало на место. Нет, в Москву мне сейчас не надо. От слова совсем!

— Кого просят?

— Меня. — Скрябин перестал улыбаться. — Вот в этом и неудобство.

Он сложил бумагу обратно.

— Понимаешь какая штука. Рапорт-то подавал я, по своей линии, через управление. И подпись моя. А придумал всё ты. Часовой механизм этот, и фал, и про высотомеры в конце — я бы до такого не дошёл, я парашютист, а не механик.

— Пётр Иванович…

— Дай скажу. — Он поднял руку. — Ты в рапорте есть: командир сапёрно-маскировочного взвода Кировского полка, участник происшествия, соображения представил письменно. Слово в слово. А наверху эту строчку, видать, проглядели и вызвали того, чья подпись.

— Так и должно быть.

— Неправильно это.

— Правильно. — Я пожал плечами. — Одно дело делаем, Пётр Иванович. Вы поедете в Москву и там всё расскажете лучше меня, потому что вы прыгали триста раз, а я один. А я тут с вас возьму подготовкой к прыжкам. Так и отдадите должок!

Скрябин посмотрел на меня недоверчиво.

— Серьёзно не обидишься?

— Серьёзно. Мне взвод к манёврам поднимать, мне в Москву некогда. По рукам? С вас подготовка группового прыжка, а с меня еще и автоматы. Я не забыл.

— Лады, договорились!

И тут же перед глазами встало.

Задание «Небесная пехота». Этап 3 выполнен: группа допущена к парашютной подготовке.

Дополнительное условие засчитано: техническое предложение участника принято к разработке вышестоящей инстанцией.

Начислено: 45 трудодней. Кошелёк: 278 трудодней.

Открыт этап 4: обеспечить выполнение группового прыжка в полном составе.

Примечание: авторство технического предложения в документации не отражено. Влияние на репутацию участника — отсутствует.

Отлично!

Сорок пять трудодней — тоже деньги. А про то, что прибор выйдет и без меня, я знал ещё в феврале, когда покупал справку.

— Ковалёв, — сказал вдруг Скрябин другим голосом, пригляделся к моей груди. — Стоп. А это у тебя что?

— Это, Пётр Иванович, орден.

— Красного Знамени⁈

— Он самый.

Скрябин отступил на шаг, оглядел меня с ног до головы, потом шагнул обратно и стиснул руку.

— Поздравляю! Когда?

— На той неделе. Комдив вручал, за контрабандистов.

— Тааак… А проставляться⁈

Я тихонько застонал. Опять пить?

Лёва уехал на следующий день, а у меня завертелось. Сначала осваивал ТИЗ, что мне распорядился выдать Олейников в автобате. Рулежка по двору, остановка, что делать, если мотоцикл начинает вилять из стороны в сторону… Потом с Звонарёвым треннироваровались с радиостанцией. Я твердо был намерен иметь «второго Маркони/Попова» во взводе, а желательно и третьего. На случай ранения или гибели. Да, приходится думать и о таком.

Мэл Зарубин помогал, прокачивал Звонарёву шифрование, обучал работе на ключе. Сидел с ними по три часа и был вполне довольный, потому что молодому краскому с узла связи редко дают кого-нибудь учить.

И у снайперов я тоже сидел на голове.

Ложился рядом с Гриценко, смотрел, как он ловит и замеряет ветер, изучал, как Селивёрстов вносит поправки, водит пальцем по таблицам. Последние скопировали себе из наставления тридцать третьего года, то самое, выцарапанное через жену комиссара. Каждый выстрел фиксируется, потом обсуждается. Прямо «разбор полетов» у летчиков.

Не забывали и про подрывное дело. Пустил во взводе по рукам пособие Старинова. Изучать, конспектировать. «Подрывное дело для партизан и диверсантов», издание разведотдела округа, тридцать второй год, и с ним же «Тактика диверсий».

Потом посадил Фомина и командиров отделений принимать экзамены. Расчёт разрушения объекта, правила переноски и хранения взрывчатых веществ… С билетами, дополнительными вопросами.

Выходили дважды.

Первый раз — ночью, на двадцать километров, с выходом к условному объекту и отходом. Второй — на сутки, с ночёвкой в плавнях, с радиосвязью на дальность и с закладкой тайника, как у Старинова в разделе про секретные базы в своём тылу. База получилась дрянная, и я это сказал вслух, и мы её переделали на рассвете, мокрые и злые.

И была первая медицина.

Соломон Маркович приехал, посмотрел на взвод, посмотрел на меня и сказал, что да, полевая медицина нам пригодится, он даже не сомневается.

Потом два часа показывал. Жгут и почему его нельзя оставлять дольше, чем на два часа. Индивидуальный пакет — и отдельно то, о чём в наставлениях не пишут: что наружная прорезиненная оболочка пакета годится, чтобы закрыть проникающую рану груди, если наложить её стерильной стороной. Шинирование, пневмоторакс, как остановить кровотечение в сложных местах. Например, в паху.

Половина взвода про это слышала впервые. Я, если честно, тоже — до того, как купил справку.

А потом целая сотня трудодней ушла ИИ.

Большая аналитическая справка. Реформа работы Разведупра, для Лёвы, к первому его приёму у нового начальника.

Туда вошло всё, о чём мы говорили в беседке, и ещё вдвое больше.

Первое. Разделить военную и военно-техническую разведку — это два разных ремесла, и человек, добывающий чертёж авиамотора, и человек, вербующий офицера генштаба, не должны сидеть в одном отделе. Второе. Создать самостоятельное управление радиоразведки и перехвата. Здесь была доля иронии. Этой самой службой могут начать ловить меня самого. Но дело было важнее. Третье. Ввести единый учёт источников со сквозной проверкой: кто завербован, кем, когда, что дал и что из этого подтвердилось. В отделах был бардак, общие досье не велись, вербовочные подходы дублировались, логика в принятии решений зачастую просто отсутствовала — разведчики банально гнали план к датам.

Кроме того, в записке рекомендовалось создать отдел аналитики, сводящий агентурные и открытые данные вместе, с подчинением напрямую начальнику управления и строгий запрет агентам оценивать то, что сам добыл.

Требовалось также усилить работу по Германии, Польше, Японии и Румынии. Организовать постоянное наблюдение за военной промышленностью — не разовые сведения, а непрерывную картину: что строят, где, какими темпами…

Авиаразведка отдельным разделом, потому что вот это горело. Специализированные эскадрильи дальней разведки, аэрофотоаппаратура, регулярная съёмка приграничных районов с накоплением архива — чтобы можно было сравнивать снимок с прошлогодним и видеть, что изменилось. С японцами на Дальнем Востоке без этого не обойтись, а самураи придут раньше немцев, я это знал, и Лёва тоже.

Валютный фонд управления надлежало вывести из общей сметы Наркомата обороны и сделать закрытым, с расходованием по решению начальника управления и отчётом раз в год, а не поквартально. Резидент, который не может выдать агенту тысячу франков без согласования в Москве, теряет агента. Причём теряет он его не тогда, когда отказал, а через год, когда тот уже работает на кого-то щедрее.

Сюда же — содержание самих сотрудников за границей. Человек, живущий под чужой фамилией в Вене или Париже на скудном окладе, вынужден экономить, а экономия в таком деле видна соседям лучше любой слежки. Легенда стоит денег ровно столько, сколько стоит образ жизни, который она описывает.

Дальше шла связь.

Я написал, что курьерская линия — это позавчерашний день и что на неё нельзя опираться при быстром развитии событий. Нужна собственная радиосвязь с резидентурами, малогабаритные станции, свои шифры, разведённые по направлениям, и жёсткое правило: один провал не должен вскрывать соседнюю сеть. Одноразовые блокноты вместо книжных ключей. Раздельные позывные.

Про блокноты я писал с особым чувством, потому что свой собственный держал завёрнутым в клеёнку под половицей. Детский сад, конечно. Мне самому требовался более качественный тайник. Желательно за пределами части.

Потом кадры и школа.

Существующие курсы готовили за несколько месяцев человека, которому предстояло жить под чужим именем годами. Я предложил постоянную школу с двухгодичным сроком, с обязательным языком до свободного владения, со специализацией по странам, а не по направлениям, и с преподавателями из числа тех, кто работал сам и вернулся живым. Отдельно — правило возвращения: человек, отработавший срок за границей, не выбрасывается на строевую должность, а идёт в аппарат или в школу, потому что его опыт стоит очень дорого.

Обязательная ротация. Резидент, сидящий на одном месте больше пяти лет, перестаёт быть разведчиком и становится местным жителем с двойной бухгалтерией.

Отдельно я вписал то, о чём в тридцать пятом, кажется, вообще никто не думал.

Открытые источники. Газеты, отраслевые журналы, биржевые сводки, железнодорожные расписания, отчёты акционерных обществ, справочники, объявления о найме. Семь десятых того, что резидент добывает риском и деньгами, лежит в открытой печати и ждёт, пока кто-нибудь сядет и прочтёт. Нужна группа, которая только этим и занимается: выписывает, реферирует, сводит и передаёт в аналитику наравне с агентурными сведениями.

Объявление о наборе трёхсот токарей на завод в Эссене иногда говорит больше, чем полугодовая работа агента.

Обязательно нужны спящие сети разведчиков, не связанные с резидентурой и не известные ей. Кроты не должны сдавать все направление чохом.

Плюс досье и картотека иностранных армий в разрезе родов войск, с людьми, а не только с дивизиями. И персональная ответственность руководителей направлений за провалы и утечки — не расстрельная, а служебная, с разбором и выводами, потому что иначе никто никогда не признается, что агент потерян, явка или тайниковая операция провалены и так далее.

Вышло десять страниц.

Я посмотрел на эти десять страниц и понял, что Урицкий их не осилит.

Поэтому сверху я поставил бриф. Пять коротких абзацев, тезис и одно предложение обоснования. Чтобы человек прочёл первую страницу, всё понял и почувствовал себя умным.

Чего мы туда не стали пихать — так это сапёрно-маскировочные взводы и всё, что из них потом вырастет. Это отдельная тема, ее требовалось проработать.

Я бухнул Лёве всё это в чат, когда он уже выходил из поезда в Москве.

— Держи. Читай в дороге.

Минуты полторы ничего.

— Твою ж дивизию…

— Что не так?

— Всё так. В том и беда. — Пауза. — Коль, ты понимаешь, что это только половина? Тут структура. А кадры мне руками прописывать под нее надо. Кого тянуть, кого убирать, кого куда двигать. Под каждый пункт живой человек нужен, а я половину управления в лицо не знаю.

— Ну так узнай! Время у тебя еще есть.

— И это самое трудное, между прочим. Структуру нарисовать любой дурак может.

— Я тебе рыбу дал? Стольник трудодней потратил?

— Спасибо, блин, добрый человек.

— И вот ещё что.

— Ну?

— Отчёт по инспекции. Ты обещал.

— Напишу. Красиво напишу, не сомневайся.

— Мало. Мне ППД нужны. Хотя бы десяток. Удобно ложится, скрепочкой к отчету требование.

— Ох ты ж. Совести у тебя нет.

— Совесть у меня есть, а автоматов всего шесть. Взвод сорок красноармейцев.

— Ладно. Выбью. Через управление проведу, как обеспечение экспериментального подразделения. Тебе всё равно уже разгрузки шьют, одно к одному ляжет.

— Вот и умница.

— Да, чуть не забыл. Ящик то я снял.

— Успел?

— Да. Перед вокзалом заскочил. Главпочтамт, Одесса, абонентский ящик номер шесть. На Гордеева. Туда письма и будут приходить.

— А ключ?

— Ключ в тайнике.

— Где?

— Задняя сторона здания. Идёшь вдоль стены, доходишь до крайнего водостока — он там последний, дальше глухо. Сразу за ним, в кладке, выбоина. Кирпич выкрошился. Внутри спичечный коробок, в коробке ключ. Я заложил осколком кирпича, подогнал по месту, снаружи не видно. Но ты поищи, с первого раза не найдёшь.

Я перечитал дважды.

Крайний водосток. То есть ориентир, который виден издали и не требует считать окна. Выбоина за ним — то есть человек, который лезет в стену, стоит спиной к улице и прикрыт трубой. Старый скол, а не свежий, — то есть никто не обратит внимания, даже если заметит.

И осколок, подогнанный по месту.

Я как-то забыл за эти дни, что рядом со мной не Тимка с третьего курса, который списывал у меня матан. Рядом со мной начальник западного отделения агентурного отдела, похоже Лева все-таки смог натаскаться в разведывательных операциях. Хотя бы по отчетам и рапортам…

— Красиво.

— Ой, да ладно. — И, по-моему, он всё-таки был доволен моему комплименту. — Только не тяни с этим. Тайник — вещь ненадёжная. Ремонт затеют, пацаны полезут. Забери в ближайший выезд.

— На выходных поеду.

— По подружке соскучился?

— И это тоже. Разгрузки заберу, масхалаты должны быть готовы для снайперов.

— Ты уверен насчет своей идеи с Троцким? Это большая политика, про тебя узнает Сталин.

— И про тебя тоже!

— А еще Ежов… Слышал? Ягоду сняли, теперь этот карлик будет в НКВД.

— Сняли или арестовали?

— Пока только освободили от должности, вроде даже какую-то другую работу могут подыскать.

— Как бы к вам не прислали…

— Нет, эта тема закрыта! Ящик проверяй регулярно, не раз в месяц. Объявления в Вечёрке я буду давать каждый день, пока не отзовутся.

— Текст какой?

— Я календарь переверну. И снова третье сентября! Переплётные работы, календари, гравировка. Писать 127247 Одесса, главпочтамт, а/я 6, Гордееву..

Я подумал.

— Вот прямо словами Шифы?

— Да. Потому что любой нормальный человек прочтёт и пройдёт мимо. А наши геймеры — споткнутся. Я бы еще рисунок какой присобачил. Например, облако-гриб ядерного взрыва на фоне. Сейчас про такое никто не знает, а беты среагируют сто процентов. Увы, Вечерка в объявлениях рисунки не вставляет, только текст.

— Лады.

Взвод я привёл со стрельбища в шестом часу, грязный, злой и голодный, и у самого штаба меня перехватила библиотекарша.

Она стояла на крыльце со стопкой, прижатой к груди обеими руками, и явно ждала не первую минуту.

— Товарищ Ковалёв! Пришли ваши газеты. И журналы за март.

Я забрал стопку, поблагодарил, отошёл за угол — и только там понял, что у меня подрагивают руки.

«Вечерняя Москва». Пачка за неделю.

Я развернул верхний номер прямо там, стоя, прислонившись плечом к штукатурке. Третья полоса. Частные объявления — мелким шрифтом, в три колонки, между продажей швейной машины и обменом комнаты.

Второй номер. Третий.

И на четвёртом я нашёл.

«Петру Чайкину».

«Петру Чайкину. Вопросы здоровья очень важны, по лекарству всё подтверждается, процесс запущен. В семье спорят, угадал ты или знал? Требуется личное знакомство и встреча. Все гарантии будут даны. Телефон Б-1–73–48. Позвоните».

Я перечитал.

Потом сложил газету вчетверо, сунул под мышку и пошёл к себе, и всю дорогу до казармы размышлял о ситуации. Звонка он хочет…

В своей комнате я снял сапоги, сел на стул. Хотелось сразу пойти в баню, но дело было важнее. Я еще полистал газеты. Вторая полоса. Отчёт о выполнении плана по тресту «Донуголь». Про новую станцию метро. Про то, что в Парке культуры открывается сезон.

И внизу, в подвале, три колонки о международном положении.

Визит господина Лаваля в Москву. Через две недели. Корреспондент брызгал слюной на все три колонки: исторический шаг, Европа окончательно признаёт Советский Союз полноправным участником, поворот в европейских делах, гарантии безопасности, коллективная безопасность, снова гарантии для французов.

Надо же, подумал я.

Все хотят гарантий. А давать их никто не любит.

Я отложил газету и откинулся на стуле, закинув руки за голову.

Звонить нельзя.

Это я понял сразу и без всяких раздумий. Позвонить, а уж тем более встречаться — значит провалить легенду. У человека есть голос, возраст, акцент, привычки речи. Даже во время беседы, это все можно записать на пленку и проанализировать. У человека есть место, откуда он звонит, а междугородный разговор идёт через коммутатор, и на коммутаторе сидит барышня, и заказ пишется в журнал.

Как объяснить Сталину, кто я вообще. Эмигрант? Сотрудник иностранной разведки? Человек из аппарата? Любая версия рассыпается на первом же уточнении, потому что у любой должен быть мотив, а у меня мотива нет. Все проверяется, кстати, это может быть поручено даже Разведупру по иностранной линии.

И Сталин это почувствует быстрее всех на свете. Он всю жизнь читал людей по тому, чего они хотят. Человек, который не хочет ничего, для него не бескорыстный. Он нерасшифрованный.

Плюс квест. «Голос из тени» — скрытая связь. Не тайная переписка с последующим знакомством, а именно скрытая. Условие провала прописано прямым текстом: раскрытие. Я понятия не имею, что игра сочтёт раскрытием, но подозреваю, что телефонный разговор она сочтёт.

Значит, нет.

Только вот и Сталина тоже можно понять.

Я честно пытался влезть в его шкуру, и получалось неприятно.

Три месяца ему пишет и шлет радиограммы неизвестно кто. Пишет вещи, которые сбываются. Разрыв Версаля, проблемы стрелковки, лечебные плесени… Международная политика ладно, но внутренняя! НКВД, проблемы следствия… Это все тревожит Сталина. Кроме того, односторонняя связь. Он получает готовые ответы на вопросы, которых не задавал, и не может задать те, которые у него горят. А через объявление в третьей полосе много не наговоришь.

Ему нужен диалог. Не знакомство, не лицо, не фамилия — диалог. Возможность спросить и получить ответ до того, как решение принято.

А телефон для этого просто самый очевидный инструмент из тех, что он знает.

Я сел на койке.

Так ведь есть другой.

Радио. Сеанс. Последняя пятница апреля, час ночи, частота согласована.

Что мешает устроить не передачу, а разговор? Он шлет радиограммы, задаёт вопросы заранее, через объявление или через того же принимающего радиста. Я отвечаю в эфире, по пунктам. И никакого голоса — только ключ, только точки и тире. Ну срисуют мой радиопочерк. Ну и хрен бы с ним. Стоп!

А ведь можно спросить ИИ! Я же теперь богат…

— Тим. Меня могут запеленговать? Выхожу в эфир раз в месяц, коротковолновый передатчик, юг Украины, ночь, работа час, полтора.

Справка специальная. Стоимость — двадцать два трудодня. Подтвердите.

— Подтверждаю.

Списано: 22 трудодня. Остаток: 156.

Справка. Радиопеленгация в СССР, состояние на весну 1935 года.

Работы ведутся с 1930 года в составе Разведывательного управления Штаба РККА. Создана секция радиоразведки, вскоре преобразованная в отдел; руководитель — бригадный инженер Яков Файвуш. С 1931 года формируются тяжёлые радиопеленгаторные роты, впоследствии развёрнутые в отдельные радиодивизионы особого назначения. Строятся стационарные приёмо-пеленгаторные пункты с мачтовыми антеннами.

Объект наблюдения — заграница. Силы и средства сосредоточены на западном направлении против Польши и Германии и на Дальнем Востоке против Японии. Задача — перехват войсковых радиостанций в приграничных округах, а не поиск передатчиков внутри страны.

Радиоконтрразведка как самостоятельная служба отсутствует. Контрольно-слежечные станции и пеленгаторные пункты, предназначенные для выявления нелегальных передатчиков на своей территории, существуют в единичных экземплярах при центральном аппарате. Покрытие — Москва. Система в масштабе страны будет создана к концу десятилетия и развёрнута по-настоящему только в военное время.

Украинский военный округ, штаб в Харькове. Действующих пеленгаторных пунктов, способных дать пеленг в районе нижнего Днестра, нет. По имеющимся данным, в ближайший год их развёртывание не планируется.

Практический результат при обнаружении передачи: одиночный пеленг, то есть направление на источник. Для определения места требуется совмещение пеленга не менее чем с двух, предпочтительно с трёх постов, разнесённых на сотни километров, при единой временной привязке и проводной связи между постами для немедленного сличения. Такой связки на данном направлении не существует.

Дополнительные обстоятельства.

Ночная работа в коротковолновом диапазоне снижает точность пеленга: сигнал приходит отражённым от верхних слоёв атмосферы, что даёт ошибку в десятки градусов.

Продолжительность сеанса недостаточна для наведения подвижных средств, которых нет.

Наибольшую опасность представляет не место, а регулярность. Постоянная частота, постоянное время, постоянная периодичность образуют распознаваемую картину, которая накапливается в журналах наблюдения независимо от того, определено местоположение или нет.

Отдельно: индивидуальная манера работы ключом устойчива и опознаётся на слух обученным радистом. При смене позывного и частоты почерк остаётся прежним.

Вывод. В настоящее время максимум, что может быть установлено при перехвате вашего сеанса, — направление. Юг.

Что же… Беспокоиться пока не о чем, можно обмениваться телеграммами в режиме диалога.

Это было хорошее решение, и я даже повеселел.

А потом сообразил, о чём он спросит в первую очередь, — и повеселел куда меньше.

Потому что у него сейчас по-настоящему горит одно.

Лаваль.

Я взял газету и перечитал подвал уже медленно, с карандашом.

Итак. Через две недели в Москву приезжает премьер и министр иностранных дел Франции. Договор о взаимной помощи будет подписан ещё до его приезда, в Париже. И договор этот — филькина грамота.

В нём нет военной конвенции, это и есть главная проблема, которую я уже успел объяснить Сталину. В соглашении нет ни слова о том, какие войска, куда, в какие сроки и кто кем командует. Есть взаимная помощь вообще, помощь в принципе, помощь в прекрасном будущем.

В нём нет автоматизма. Помощь оказывается не сразу, а после процедур — разбирательства, консультаций, а если повезёт, то и Лиги Наций, которая к тому времени уже никому не указ.

И в нём отдельно оговорено, что французы не обязаны помогать, если это войдёт в противоречие с их обязательствами перед восточными соседями Союза. То есть перед Польшей и Румынией. А любая наша война с немцами пойдёт через Польшу и Румынию, потому что общей границы с Германией у нас нет.

Складываем. Договор, по которому никто ничего не должен, никогда и ни при каких обстоятельствах.

Значит, вопрос у него будет не про подпись. Подпись поставят второго мая, я сам ему эту дату назвал ещё в марте, и отменять уже нечего: послу, Литвинову даны указания, всё катится.

Вопрос у него будет про то, что с этой бумагой делать дальше.

Как заставить их дописать протокол о сроках ратификации. Как вытянуть приложение по военным вопросам. Как превратить обязательство вообще в обязательство конкретно.

И честный ответ на этот вопрос — никак.

Никак, потому что Лаваль едет не за этим.

Я встал и прошёлся по комнате.

Лавалю не нужен союз с нами. Лавалю нужна карта в руках, чтобы торговаться с Берлином. Он и говорил это почти открыто: подписываю с русскими, чтобы иметь больше преимуществ, когда сяду разговаривать с немцами.

Смотрите, господин рейхсканцлер, у меня теперь Москва за спиной. Хотите, чтобы её там не было? Давайте обсуждать, что вы мне за это дадите.

Ключевой вопрос звучит так — зачем Лаваль едет в Союз. Раз уже договор подписан и у него есть козырь. И это тоже было в справке. Едет он потому, что дома у него своя война. Французские коммунисты — сила серьёзная, и все эти годы они вели кампанию против собственной армии: против военных кредитов, против двухлетней службы, против призыва. Не служите, не голосуйте за оружие, долой империалистическую военщину. Правительство их давило, они давили в ответ.

А теперь представьте, что французский коммунист открывает газету и читает, что товарищ Сталин лично одобряет заботу Франции об укреплении её обороны.

Всё. Кампания кончилась в тот же день. Не потому, что их переубедили, а потому, что переубеждать больше некого. Для них Москва — не мнение, для них Москва — это инстанция.

Лаваль получает то, чего не могли добиться ни его полиция, ни его пресса, ни его парламент. Одной чужой фразой он разоружает собственную оппозицию слева и получает голоса за военный бюджет.

И платить за это он не собирается.

Вот тут я и сел обратно.

Потому что понял, что у Сталина на руках, если разобраться, не так уж и пусто.

Фраза про французскую оборону не стоит ему ни копейки. Она ничего не отнимает, ничем не связывает и вообще ни на что не влияет внутри страны. А для гостя она стоит дороже всего договора.

Это идеальный товар: даром достаётся, дорого продаётся.

И вот тут возникает единственный ход, который вообще возможен в этой ситуации.

Не давать её сразу.

Пусть попросит. Пусть попросит второй раз. Пусть объяснит, зачем. И в ответ — маленькая встречная просьба: протокол о сроке ратификации. Или хотя бы консультации между штабами, без обязательств, просто консультации, просто чтобы люди познакомились.

Он откажет.

Почти наверняка откажет, я это знал заранее, и Сталин это поймёт часа через два после начала разговора.

Но вот тогда всё и становится ясным.

Потому что одно дело — подозревать, что союзник пустой. И совсем другое — проверить это на конкретной просьбе в конкретный день и получить конкретное «нет».

Подозрение стоит ноль. Проверенный отказ стоит года планирования.

Если Франция не будет воевать за нас ни при каких обстоятельствах — значит, не надо строить оборону в расчёте на второй фронт. Значит, всё, что есть, идёт в свои моторы, своё топливо, свою связь. Ровно туда, куда я и просил в прошлый раз и на что Молотову жалко валюты. Который и так кот наплакал.

А главное — если единственный союзник в Европе оказался бумажным уже в тридцать пятом, то мысль о том, чтобы когда-нибудь договориться с немцами напрямую, перестаёт быть немыслимой.

Я даже поморщился, когда до этого додумался.

Потому что помнил, чем всё кончилось в августе тридцать девятого, и не был уверен, что хочу подтолкнуть его к этому на четыре года раньше.

Но был и ещё один резон, и он для меня был главным.

Всё это проверяется через две недели.

Сталин просил мелочь, лишь бы точную. Он получит не мелочь. Он получит поведение человека, который ещё не выехал из Парижа: с чем приедет, чего попросит, как ответит на встречное предложение и чем всё кончится.

И если это сойдётся — а это сойдётся, — дальше меня будут слушать иначе.

ТИЗ у меня был уже неделю, но по-настоящему я его распробовал только по дороге в Одессу.

Машина оказалась новая, тридцать пятого года, из первой таганрогской партии — одноцилиндровая шестисотка, шестнадцать с половиной сил, коляска отдельно, в углу, под чехлом. Коляску я брать не стал, зачем она мне?

И правильно сделал.

Первые километры из Тирасполя в Одессу я ехал как дурак. Знание в руках лежало готовое, пальцы сами находили рычаги, но само тело этому знанию не верило и всё время пыталось переспросить. Ничего подобного у меня не было ни с рукопашкой, ни со стрельбой. Похоже, тут разрабы не доработали.

Особенно бесила коробка передач: рычаг у ТИЗа стоит справа на баке, кулиса с пазами, и переключаться надо рукой, отпуская газ. То есть правая рука уходит с ручки, и в этот момент мотоцикл едет сам по себе, а ты ему не хозяин.

Первые три раза я при переключении вилял, теряя координацию.

Потом приспособился и перестал.

К середине пути я уже гонял по пустой грейдерной дороге и пробовал всё подряд. Разгонялся до предела — километров восемьдесят взял, дальше мотор начинал тянуть с надрывом и просить пощады. Тормозил по-всякому. На укатанном грейдере передний схватывал коротко и честно. А на сыром просёлке я нажал тормоз и переднее колесо тут же встало, машину повело боком, и я едва удержался, уперевшись ногой. Сползал на обочину, в сырой песок, и учился не бороться с рулём, а отпускать его, потому что переднее колесо само находит дорогу, если ему не мешать.

Отдельно попробовал ехать стоя — на подножках, слегка присев. На грунтовке это меняло всё: машина переставала бить в поясницу, а ямы уходили в ноги. Но долго так, разумеется, не покатаешься. Тело устает. Впрочем, и у этого был плюс:

Навык «Вождение мотоцикла»: 1 → 2.

Освоены приёмы управления на грунте, торможение в повороте, посадка стоя.

Уже на подъезде к Одессе, я понял, чего этой машине не хватает.

Мощности.

Шестнадцать сил на сто восемьдесят кило — это прилично, пока ты один и пока дорога сухая. А теперь навесь коляску, посади туда человека, дай ему рацию на колени, добавь весенний чернозём, не говоря уж про пулемет — и всё. Мотор начнёт тянуть в гору на второй, а на подъёме с грузом сядет. Для взвода нужна машина сил на двадцать пять, желательно с приводом на колесо коляски, и такой в стране нет и ещё долго не будет. Впрочем, кто мне мешает ускорить все в радиограмме?

Я поймал себя на том, что уже прикидываю, как это изложить Сталину.

В Одессу я въехал в двенадцатом часу, весь в рыжей пыли до бровей.

Мотоцикл оставил во дворе штаба дивизии, у забора, где стояли две эмки и полуторка. Караульный на воротах даже не спросил ничего — меня тут знали.

Поднялся на второй этаж, к двенадцатой комнате, отряхнулся, как мог.

Гуляев сидел за столом и пил чай.

Не работал, не писал, не разбирал бумаги — просто сидел, держа стакан в подстаканнике обеими руками, и смотрел в окно. Перед ним лежала раскрытая папка, которую он, судя по всему, не трогал давно.

— Ковалёв. — Он даже не повернулся сразу. — Садись. Чаю хочешь?

— Хочу.

Он налил из чайника на подоконнике, подвинул сахарницу. Я захрустел рафинадом.

— Матвей Кузьмич, что случилось?

— Ничего не случилось. — Гуляев поставил стакан. — В том и беда, что ни-че-го.

Он помолчал.

— Приказа нет.

Я ждал.

— Четвёртый месяц, — сказал он. — Я в январе сел в это кресло временно исполняющим. Аттестацию прошёл, представление ушло в округ в феврале. Якир подписал в марте, мне человек знакомый сказал по секрету. И всё. С марта тишина.

— А кто должен утверждать?

Гуляев усмехнулся криво.

— Вот в этом и весь фокус, Ковалёв. У меня, понимаешь, два начальника.

Он загнул палец.

— По строевой и по округу — начальник разведывательного отдела штаба Украинского военного округа, в Киеве. Заславский. Он представление и готовил.

Загнул второй.

— А по специальной линии — Разведупр. Москва. Потому что разведотдел дивизии по своей работе замыкается туда, а не на округ.

— И?

— И оба могут тянуть с окончательной визой. — Он отхлебнул. — А главное, ни один не обязан объяснять почему. Я уже и звонил и через знакомых пытался узнавать.

Я поставил стакан.

— Матвей Кузьмич. А почему всё-таки?

Гуляев долго смотрел на меня.

— Думаю на Ярошенко, — сказал он наконец.

— Кого?

— Предшественник мой. — Он повернул стакан в подстаканнике. — Его взяли в декабре. Я у него был замом три года. Три года, Ковалёв. Сидел в соседней комнате, ходил с ним на доклады, подписывал у него бумаги. Водку пили вместе.

— И что ему вменяют?

— А кто мне скажет детали дела? — Гуляев развёл руками. — Троцкизм, подготовка к заговору. Точно дело не по хозяйственной части. По декабрю у нас в стране одна линия шла, сам понимаешь какая. После Кирова.

— Разве вас не допрашивали?

— Когда его взяли, я в отпуске с семьей… — тут Гуляев осекся, тяжело вздохнул — Короче не было меня в штабе. А когда вернулся, особист торопился куда-то, опросил быстро и бумагу к себе в управление передал. С тех пор тишина.

Я покивал.

— А у Ярошенко связи с оппозицией были?

— Он в двадцать седьмом голосовал не так и выступал в поддержку Троцкого. — Он сказал это без всякого выражения, как говорят про погоду. — Тогда обошлось выговором. А теперь вот вспомнили. Папочка, Ковалев, на всех копится. Помни об этом.

— А вы?

— А я в двадцать седьмом был в Средней Азии и голосовал за что сказали. — Гуляев поморщился. — Только это, Ковалёв, никого не интересует. Интересует одно: три года при нём. Значит, человек из окружения. Проверять будем.

Он допил чай одним глотком.

— И пока меня проверяют, приказа не будет. Ни назначения, ни снятия. Так и буду сидеть врио, пока не надоест кому-нибудь наверху. А потом либо утвердят, либо…

Он не договорил.

Я подумал секунд десять.

— Матвей Кузьмич. А чего вам у моря погоды ждать?

— В смысле?

— Хотите, я поговорю с Юницким? Мы с ним подружились.

Гуляев поднял голову.

— С московским?

— С ним. Он вас, между прочим, отметил. Мне сам сказал: отдел из трёх человек, а работа поставлена лучше, чем в двух других дивизиях, где он был до нас. Аттестовали нас по итогам проверки на отлично, вы эту бумагу видели.

— Видел.

— Так вот. — Я подался вперёд. — У него сейчас в Разведупре смена начальства. Новый человек пришёл, дела принимает. А при новом начальнике всегда движение: кого-то двигают, кого-то забирают, штаты трясут. И людей ему надо.

Гуляев смотрел на меня уже иначе.

— Заберёт в Москву?

— Думаю, оформит к себе в отдел без разговоров.

Гуляев поставил стакан на бумаги, спохватился, переставил на подоконник.

— Это серьёзное решение, — сказал он медленно. — Переезд в Москву.

— А вас тут что-то держит?

Он вскинул глаза.

И я прикусил язык, потому что хотел добавить «теперь» и вовремя понял, что этого можно не говорить. Жена сбежала в Винницу в феврале, вместе с дочерью и зубным врачом, а квартира у Гуляева казённая, уехал — передадут другому, желающих полно.

Он всё понял.

— Комната там будет? — спросил он.

— Не знаю, могу позвонить по межгороду, выяснить.

Гуляев встал, прошёлся к окну и обратно.

— А проверка? — Он остановился. — Она ведь со мной поедет. Бумага-то за мной пойдёт.

— Пойдёт. — Я пожал плечами. — Только в Москве её будет читать другой человек. И читать он её будет не как «кто тут у нас из окружения Ярошенко», а как «годится ли этот на должность». Разница огромная.

Матвей Кузьмич махнул рукой:

— Хуже не будет, Ковалёв, уже некуда, если честно. Звони.

До главпочтамта я поехал на ТИЗе, ноги не казенные.

На Пушкинской цвели акации, и у меня было прекрасное настроение. Как сейчас зарулю к Зойке на мотике, как прокачу ее, чтобы волосы назад…

Лёва объявился сам, когда я парковался возле почтамта.

— КОЛЯ!!

— На связи

— Коль. Он меня принял. В первый же день!

— Урицкий?

— Да. Я записался утром, думал, через неделю дойдёт очередь. А меня вызвали к четырём. Дела принимает, сидит в кабинете Берзина, бумаги в стопки раскладывает, злой как собака.

— И?

— Я доложился, нашу записку сразу на стол. Он взял, я думал — отложит в сторону. А он читать начал. При мне. Молча, семь минут, я стоял столбом, сесть мне не предложил.

— Бриф прочёл?

— Бриф сразу, остальное внимательно пролистал, даже подчеркнул кое-что карандашом. Потом поднял голову и говорит: вот это, товарищ Юницкий, прямо то, что мне сейчас нужно.

— Та-ак…

— Сказал, что Ворошилов с него требует конкретных дел, а не болтовни, что управление ему сдали в состоянии благородного тумана и что он второй день ищет человека, который объяснит, как тут всё устроено, без круговой поруки и рука руку моет. А тут я с бумагой.

— Дальше?

— Дальше велел прийти в пятницу с расширением по трём пунктам. Радиоразведка, аналитика и учёт источников. И спросил, сам ли я это писал.

— А ты?

— А я сказал: сам, товарищ начальник управления, в свободное время, на основании опыта работы за границей.

— Молодец, красава.

— Коль, с меня простава! Я первый этап квеста закрыл, мне трудодней отсыпали, у меня их теперь столько, сколько за всю игру не было.

— Спасибо на хлеб не намажешь, Лёва.

— Ну а чего ты хочешь? Давай, выкатывай список. По автоматам я уже бумагу закинул в управление по снабжению наркомата.

— Сделай для меня еще одну вещь.

— Валяй.

— Тебе всё равно команду собирать. Ты сам говорил — под каждый пункт живой человек нужен.

— Ну.

— Забери в Москву Гуляева.

Пауза.

— Матвея Кузьмича?

— Его. Ему тут жизни нет. Приказа четвёртого месяца нет, предшественника взяли чекисты, как сторонника оппозиции, и Гуляева проверяют просто за то, что он три года сидел в соседней комнате.

— Ох ты ж…

— Он специалист, Лева. Нормальный, отдел из трёх человек, а работа поставлена. По твоему направлению ты его натаскаешь за полгода, а порядок он тебе наведёт за месяц, потому что порядок у него в крови. И главное — он тебе будет обязан. Ты его вытащишь.

Еще пауза.

— Это можно устроить, — наконец, написал Лёва. — Я как раз буду штаты перетряхивать по аналитике. Оформлю переводом, по запросу управления.

— Лады.

— Слушай, а что с тайником?

— Как раз подхожу.

Главпочтамт я обошёл кругом.

С обратной стороны здания шёл узкий проезд, заваленный ящиками, и вдоль стены тянулись водосточные трубы. Я дошёл до крайней — дальше стена была глухая, до самого угла. Огляделся. Никого.

Присел, будто поправляю сапог.

Выбоина нашлась не сразу. Кладка тут была старая, красная, вся в оспинах, и таких выбоин на два метра стены я насчитал четыре. Лёва не соврал: с первого раза не найдёшь.

Нужная оказалась третьей. Кирпичный осколок сидел плотно, подогнанный по месту, и снаружи выглядел как часть стены — я бы прошёл мимо сто раз.

Поддел ногтем. Вынул.

Спичечный коробок. Внутри, между двумя скатанными бумажками, лежал плоский ключ с номером шесть, выбитым на головке.

Я сунул его в карман, вернул осколок на место, обжал ладонью и пошёл вокруг здания к главному входу.

В зале было гулко, пахло сургучом и мокрой шваброй. Абонементные ящики стояли вдоль левой стены, четыре ряда, крашенные тёмно-зелёным, с номерками на дверцах.

Шестой — второй ряд, третий слева.

Ключ вошёл мягко, дверца открылась легко.

А внутри было пусто.

Я постоял, подержал дверцу открытой, зачем-то заглянул ещё раз, будто письмо могло прятаться в углу.

— Ключ забрал. В ящике пусто, — написал я в чат.

— А ты что хотел? — отозвался Лёва. — Первое объявление выходит завтра. В пятничном номере. Жди, Коль.

До кинофабрики я доехал за десять минут и остановился у знакомых ворот.

Дедок из проходной вышел сам — в той же железнодорожной фуражке без кокарды, с амбарной книгой под мышкой, будто она у него приросла. Увидел меня, увидел, на чём я сижу, обошел ТИЗ по кругу поразглядывал. Потом меня.

— О! Наш командир. За ненаглядной своей?

— За ней.

— Так она ж на площадке «Дочь партизана». А это что у тебя такое?

— ТИЗ. Шестисотый. Вас как зовут то?

— Зови Прохорыч. Меня так все кличут. Погоди-ка.

Он еще раз обошёл машину кругом, не торопясь. Присел, посмотрел снизу. Поцокал языком.

— Мотор-то один?

— Один. Шестьсот кубов, шестнадцать с половиной сил.

— А чего трясётся так на холостых?

— Так одноцилиндровый. Он и должен.

— Вон оно что. — Прохорыч тронул пальцем рычаг на баке. — А это у нас чего?

— Скорости.

— Неудобно — Он посмотрел на меня с сомнением. — А рулить как?

— Второй.

— Хм. — Старик подумал. — Нет, не по уму сделано.

— Неудобно, — согласился я. — Но привыкаешь быстро. На третий день уже не замечаешь.

— А скорость какая?

— Восемьдесят брал. По грейдеру.

Прохорыч присвистнул и посмотрел на меня уже с уважением.

— Восемьдесят. — Он покачал головой. — Я, милок, в жизни быстрее сорока не ездил, и то на поезде. А тут человек сидит, и под ним восемьдесят. Страшно ж.

— Страшно.

— И всё равно ездишь.

— И всё равно езжу. Нам военным бояться не с руки.

Он засмеялся, довольный.

— Слушай. — Прохорыч вдруг понизил голос и оглянулся на будку, хотя там никого не было. — А хочешь запущу тебя на нем внутрь? Покрасоваться-то.

— А можно?

— Кому ж нельзя, коли я на воротах. — Он махнул рукой. — Езжай прямо, потом направо мимо столярки, и там твой павильон.

Он начал открывать створку, кряхтя и налегая плечом.

— Мне б тоже такую в своё время, — сказал он в сторону. — Я, знаешь, однажды к своей крале подъехал на гнедом двухлетке. Одолжил у соседа, тот мне потом месяц вспоминал. Жадный… А она вышла на крыльцо — и всё. Восемь детей, милок. Восемь, как из пулемета.

Прохорыч распахнул вторую створку. — Гони.

Я въехал во двор на первой, потом дал газу.

Оглядывались все. Двое с досками остановились посреди дороги. Из-под навеса высунулась тётка в косынке, закрылась ладонью от солнца. Мальчишка лет двенадцати — откуда он тут взялся, непонятно — побежал следом и бежал метров сто, пока не отстал.

У цеха я притормозил и от души дал газу на нейтралке.

Мотор рявкнул так, что от стены отскочило эхо.

В дверях сразу образовались люди — сначала двое, потом пятеро, потом целая гроздь. Кто-то в комбинезоне, кто-то с кистью в руке, одна женщина прямо с ведром.

А потом из-за их спин протиснулась Зоя.

В рабочем комбинезоне на лямках, с закатанными рукавами, вся в белильных разводах до локтей, волосы забраны косынкой.

Она увидела меня, увидела мотоцикл — и на секунду просто застыла. А потом рванула через двор бегом, на ходу вытирая руки о штанины.

— Коля!

И поцеловала. При всех.

Цех ахнул.

— Ты откуда это взял⁈ — выдохнула она мне в ухо.

— Выдали.

— Насовсем?

— Советская власть, Зоя, отменила частную собственность! Закрепили.

— Коля! Какой ты у меня умный…

У самого входа в цех стояла полуторка, и в кузове у неё, наклонённый носом вверх и расчаленный верёвками, сидел самолёт. Фанерный, метра три, выкрашенный в зелёное, с красными звёздами на крыльях и на киле. Звёзды были свежие, и на нижней ещё не просох контур.

— Это он? — кивнул я.

— Он. — Зоя обернулась с гордостью. — К Первому мая. Я вчера звёзды обводила, три раза переделывала, мне краску не ту привезли — она ложилась в розовое.

— А сейчас?

— А сейчас как надо.

Она посмотрела на мотоцикл, потом на меня, потом опять на мотоцикл.

— Прокатишь?

— За этим и приехал — засмеялся я

— Сейчас! — Она уже пятилась к цеху. — Я на обед отпрошусь. Пять минут!

Отпросилась она за три, а переодевалась семь — вышла в том самом тёмно-синем платье, только с косынкой на голове, повязанной уже не по-рабочему, а как повязывают, когда едут. Руки отмыла, глаза подвела, губки тоже. Конфетка, а не девушка!

Я посадил её сзади и велел держаться.

Держалась она сначала за мою гимнастерку, потом, после первого же поворота, обеими руками вокруг пояса.

По Французскому бульвару я шёл на третьей.

Платаны неслись назад, слева между домами вспыхивало море, встречный извозчик натянул вожжи и что-то заорал вслед, и Зоя завизжала — не от страха, а тем самым визгом, который бывает у людей на качелях.

— Ещё! — крикнула она мне в ухо.

Я добавил.

Она завизжала громче.

— Коля я тоже так хочу научиться водить!

— Нам сначала шлемы нужны — крикнул я — Это небезопасно…

— Я поспрашиваю в реквизиторском цехе. Что-то было. Подберем.

Кафе на набережной было маленькое, на четыре столика под полосатым навесом, и оттуда открывалось всё сразу: порт, краны, дымы, рейд с двумя пароходами на якоре.

Взяли борща, салат редис с яйцом и по стакану компота с кремовым пирожным. Зоя сняла косынку и пыталась привести волосы в порядок пальцами, но они уже решили, что будут торчать.

— Ты просто светишься — сказал я.

— Ага, сейчас вся вспыхну и сгорю как сверхновая. У нас был лектор от Наркомпроса, рассказывал.

— Тогда я готов сгореть вместе с тобой!

Она фыркнула, еще больше порозовела.

— Коль, а ты надолго в городе?

— До вечера.

— А потом?

Она спросила это слишком быстро.

— Ты остаёшься? — уточнила она. — На ночь.

— А где?

Зоя открыла рот. Закрыла.

— В хате, — сказала она.

И мы оба засмеялись, и смеялись, кажется, дольше, чем оно того стоило. Это был грустный смех.

— Одеяло и подушки вернули в костюмерную, — сказала она, отсмеявшись. — Но я принесу.

— Ладно, останусь. Но мне рано утром надо будет уехать. Попасть на развод.

— С хатой это все ненадолго. — Зоя повернула стакан на блюдце. — Съёмки кончились на той неделе. Разбирать будут после праздников, декорации на складе не держат, там площадь под новую картину нужна.

Она сказала это ровно, буднично.

А потом посмотрела на рейд, на пароходы, и лицо у неё стало другое. Грустное.

Я понял, о чём она думает, и понял, что она никогда мне этого не скажет вслух.

Мы с ней два месяца ночуем в чужих декорациях. И декорации скоро разберут.

— Зой.

Она не обернулась.

— Любовь моя.

Вот тут обернулась.

— Я всё понимаю, — сказал я. — Нам нужен свой угол. Не хата, не павильон и чтобы не через дыру в заборе. Свой дом.

— Коль, не надо…

— Надо. — Я взял её за руку — Сейчас я ничего не могу. Взводный — он никто в полку. Самый младший командир. Комнату в доме начсостава надо ждать долго.

— Я же не тороплю!

— Знаю, что не торопишь. В том и дело.

Я помолчал, подбирая слова, потому что сказать надо было так, чтобы она поверила, и при этом не сказать ничего конкретного.

— Скоро у меня будет одна командировка. Важная. Такая, после которой я смогу попросить что угодно — и мне не откажут.

Зоя смотрела на меня очень внимательно.

— Какая командировка?

— Не могу сказать.

— Опасная?

— Нет, — соврал я

— И когда?

— В мае начнем готовиться, в июне уеду.

А точно в июне? — засомневался я про себя.

— Тим!

— Слушаю.

— Дай справку по Троцкому. Охрана, свита, планы на поездку в Норвегию.

Справка специальная. Стоимость — тридцать трудодней. Подтвердите.

Зоя как раз доскребала ложечкой крем с блюдца и на меня не смотрела.

— Подтверждаю.

Списано: 30 трудодней. Остаток: 126.

Справка. Бронштейн Лев Давидович (Троцкий). Положение и перспективы на 1935 год.

Текущее пребывание: Франция, департамент Изер, коммуна Домен под Греноблем. Проживает с июля 1933 года на положении поднадзорного. Условие пребывания — воздержание от политической деятельности; условие соблюдается формально.

Норвегия. Виза запрошена. Правительство Рабочей партии, кабинет Нюгорсволла, сформирован в марте 1935 года. Разрешение будет дано на том же условии — не заниматься политикой. Прибытие ожидается в первой половине июня 1935 года.

Сопровождение постоянное: жена, Седова Наталья Ивановна.

Секретариат, три-четыре человека, состав сменяемый: Ян Френкель (Чехословакия), Эрвин Вольф (Чехословакия), Жан ван Хейеноорт (Франция). Функции — переписка, переводы, машинопись, приём посетителей. Люди молодые, преданные, боевого опыта не имеют.

Охрана. Профессиональной охраны не существует. Личной вооружённой охраны не имеет. Функции караула выполняют те же секретари и добровольцы из числа местных сторонников. Полицейское наблюдение эпизодическое и направлено не на защиту, а на контроль соблюдения условий пребывания.

Будущее место проживания в Норвегии: частный дом Конрада Кнудсена, депутата стортинга от Рабочей партии и журналиста, в местности Вексхалл близ Хёнефосса, приблизительно шестьдесят километров к северо-западу от Осло. Район внутренний, не прибрежный. Объект — жилой дом в сельской местности, открытый со стороны полей.

Причина выбора: требуется уединение. Объект работает над книгой.

Я прочитал последнюю строчку два раза.

— Тим, а книга тут причём? Я про охрану спрашивал.

— Выбор места пребывания определяется характером занятий. Данные включены как относящиеся к запросу.

— Ладно. Что за книга?

Работа над рукописью начата в 1935 году, завершена летом 1936 года в Норвегии. Название: «Преданная революция. Что такое СССР и куда он идёт?». Публикация — 1937 год.

Содержание. Анализ Советского Союза как государства, где сохранены завоевания Октября в форме национализованной собственности, но политическая власть захвачена привилегированным слоем — бюрократией во главе со Сталиным. Бюрократия определяется не как класс, а как каста, паразитирующая на рабочем государстве и потребляющая непропорционально большую долю общественного продукта.

Ключевые положения: рост неравенства при формальном равенстве; привилегии аппарата как основа его сплочённости; личная власть как выражение интересов этого слоя, а не как свойство характера; вывод о невозможности мирного исправления положения и необходимости политической революции против бюрократии при сохранении и защите национализованной собственности.

Отдельный прогноз: при сохранении существующего положения бюрократия со временем перейдёт от распоряжения государственной собственностью к её присвоению, то есть к реставрации частной собственности.

Критика Сталина и партии ведётся не с позиций противников советского строя, а изнутри марксистской традиции, на языке и на материале, которые невозможно объявить враждебной пропагандой. Используются открытые советские источники, статистика и официальные документы.

Аудитория — не эмиграция, а члены коммунистических партий в Европе и Америке, в том числе сочувствующие СССР.

Персональная адресация: руководитель государства назван поимённо и представлен не как вождь, а как порождение и инструмент описанной касты.

Совокупный эффект: книга даёт левому движению готовый понятийный аппарат для объяснения того, что происходит в СССР, без обращения к антисоветской аргументации. Опровержение штатными средствами советскй пропаганды затруднено.

Я сидел и смотрел на стакан с компотом.

Вот оно что.

Значит, дело не в том, что старик в изгнании пишет злые статьи. Статьи Сталин переживёт, ему на них плевать. Дело в том, что через год выйдет книга, которая объяснит всем европейским коммунистам, за что именно им не нравится Советский Союз, — и объяснит их же собственными словами, по Марксу, с цифрами из «Правды».

И отбиться от неё будет нечем. Не скажешь ведь, что автор продался буржуазии, когда он требует защищать национализованную промышленность.

Ладно. Это потом.

Я прикрыл глаза и стал думать про то, что ближе.

Значит, июнь. Значит, Норвегия.

Проще всего туда добираться морем. Рыболовецкий траулер с советской пропиской, обычный промысел в Норвежском море — их там десятки, никого это не удивляет. Подойти ночью к берегу, спустить моторку, высадиться, отработать снайперами, вернуться. Траулер уходит на промысел дальше и приходит домой через месяц, как ни в чём не бывало.

Красиво.

И тут же все начало разваливаться.

Фьорды. Это не берег, это сотни километров изрезанного камня, узкие горла, скалы по обе стороны, глубины и мели вперемешку. Приливы там по нескольку метров, и в узостях течение идёт так, что моторка может не выгрести. Ночью, без лоцмана, без карт — сядешь на камень и перевернешься в первый же час.А водичка там летом ой какая холодная. Со снарягой мигом на дно.

Может обычным способом? Через границу, под прикрытием. Но мы ни разу не разведчики, тут же засыплемся. Вон матерые резиденты, как недавно рассказывал Лева, посыпались на явках, чем здорово подставили Берзина. Нет, под личиной дипломатов не выгорит, тут надо учиться, прокачивать навыки.

Может ТБ-3 слетает к Осло? Выкинемся с парашютами над целью? Нет, тоже фантастика, легко промахнуться, легко засыпаться на приземлении, и как потом уходить?

Возвращаемся к морскому варианту.

Значит, нужен моряк. Не просто человек, умеющий заводить мотор, а настоящий, знающий норвежские шхеры, с картами, с приливными таблицами, с опытом. Где я его возьму?

Вот тебе и выстрел с восьмисот метров. Стрелять-то, может, и получится. А как туда прийти и как оттуда уйти — это, оказывается, совсем другая задача, и она в сто раз больше первой.

— Коля!

Я поднял голову.

Зоя смотрела на меня, и ложечка застыла у неё на полпути к блюдцу.

— На тебе лица нет, — сказала она.

— Задумался.

— Ты минуты три сидел и в стакан глядел. Я тебя два раза окликнула.

— Правда?

— Правда. — Она положила ложечку. — Поехали обратно, а? У меня обед заканчивается.

Выехал я в пятом часу, затемно. Зоя спала и я не стал ее будить — лишь оставил на столе в хате записку с нежными словами и нарисованным от руки сердечком. Оценит!

На улице было паршиво. Дождь не дождь, а морось — такая, что дворников бы не хватило, будь у меня хоть какие-нибудь дворники. Он не лил, он висел в воздухе и оседал на всём подряд: на очках, которые я купил накануне в магазине на Дерибасовской, на лице, на брезенте баула за спиной.

Рассвет только начинался, и толку от него не было никакого. Серое небо, серая дорога, серая степь по бокам, и фара ТИЗа выхватывала из этого метров на пятнадцать вперёд одну сплошную кашу.

Дорога раскисла за ночь.

Грейдер ещё держал, но на съездах шёл чернозём, и там машину начинало водить. Заднее колесо плыло вбок само по себе, без всякого повода, и приходилось всё время ловить его коленями и держать ноги наготове.

Я сбавил до сорока и всё равно дважды чуть не лёг.

Зато было время подумать обо всем.

Вчерашний день после кафе вышел длинным и на удивление рабочим.

Зоя отвела меня в пошивочный цех и выложила на стол то, над чем они там возились две недели.

Два комплекта Гилли.

Точнее «недогилли». Маскхалаты с пришитым сверху полосами и лоскутами мешковины, крашенные в три цвета: болотный, охра и что-то грязно-серое. Полосы длинные, сантиметров по тридцать, пришиты редко, в шахматном порядке, так что при движении они мотаются и размывают контур. Я проверил перед зеркалом. Капюшон глубокий, со свисающей бахромой на лицо. На плечах и на спине — нашитые петли, чтобы при необходимости втыкать траву и ветки прямо на месте.

Получилось, честно говоря, средне.

Во-первых, тяжёлый — сырой он потянет кило на шесть. Во-вторых, жаркий. Мешковина после первого же дождя начнёт садиться и тянуть, а крашена она анилином, и я почти уверен, что после третьего выхода цвет поплывёт. Петли пришиты не туда, куда надо: на спине их густо, а на боках и на бёдрах почти нет, а лежащего человека видно как раз сбоку.

Но.

Я взял балахон, вышел с ним во двор и бросил на кучу прошлогодней травы у забора.

И потерял его.

Стоял в трёх шагах, знал, куда бросал, — и секунд пять искал глазами. Вот что делают эти дурацкие лоскуты: они ломают силуэт, а глаз человека ловит именно силуэт. Обычный маскхалат так не умеет, он остаётся ровным пятном, просто пятном нужного цвета.

— Принимается! — я поцеловал Зою, которая тоже разглядывала Гилли в куче, спросил: — Что по деньгам?

— Тех рублей, что ты мне выдал раньше, девочкам в цеху хватило, мешковина из обрезков, бесплатная. Но если будут еще заказы…

— Понятно, надо выбивать фонды из Разведупра.

Плюс мне выдали еще пять разгрузок, сшитых уже по-нормальному, из парусины, с войлочными подкладками под лямки.

Всё это Зоя увязала в баул, и тот вышел такой, что я всерьёз подумал, не придётся ли ехать в два приёма.

А потом, пока она дорабатывала день — у неё горел павильон и ещё что-то с агитгрузовиком, — я съездил в штаб дивизии.

Гуляев оказался на месте.

Я выложил ему на стол одну разгрузку и один комплект балахона, и минут десять он их просто трогал. Оттягивал брезент, смотрел строчку, взвешивал на руке, потом накинул балахон прямо поверх гимнастёрки, прошелся, попрыгал. Сидело нормально.

Гуляев это оценил, начал сыпать вопросы. Я отбивался как мог, переводил стрелки на выходы взвода, в ходе которых мы обсуждали маскировку, переноску снаряженных автоматных магазинов бойцами… Вроде бы смог объяснить, хотя Матвей Кузьмич нет да нет поглядывал на меня подозрительно. Впрочем, с Зоей он уже был знаком и объяснения про пошивочный цех кинофабрики его вполне удовлетворили.

Я попросил его при первой же оказии передать образцы Гилли и разгрузки в Москву, Юницкому. Кто-нибудь из штабных всё равно поедет в столицу в ближайшее время…

И вот тут он снял балахон и посмотрел на меня.

— Зачем это тебе, Ковалёв?

— Я же уже объяснил, Матвей Кузьмич. Лучше маскировка — дольше живёт снайпер. Лучше носимое снаряжение — дальше уйдем на марш-броске. Мы работаем там, где нас не должно быть, и вся наша выживаемость — это чтобы нас не увидели и чтобы у нас всё было под рукой.

— Это я понял. Я спрашиваю, зачем в Москву передавать. В плане обмена опытом?

— Не только. Юницкому надо набирать вес в управлении. Там сейчас новое начальство, там сейчас все друг друга едят. А человек, который приносит наверх такие вкусняшки — этот человек запоминается.

Гуляев сел, побарабанил пальцами по столу и вдруг стал рассуждать вслух.

— Так-то оно так. Только ты соображай, кому оно попадёт.

— В смысле?

— В прямом. Юницкий у нас кто? Он западное отделение, агентура. А сапёрно-маскировочные взводы по управлению ведёт четвёртый отдел, и там сидит Боговой.

— Кто?

— Василий Григорьевич Боговой, комбриг. С января отдел принял. — Гуляев поднял палец. — Мужик тяжёлый, но настоящий, в разведке с гражданской. Есть еще второй кит, на котором держится наша, точнее ваша, саперно-маскировочная, земля.

— Какой кит?

— Ты его знаешь, он руководит учебной базой Разведупра, где ты стажировался. Туманян. Гай Лазаревич.

— Большие люди в разведке?

— С весом, — покивал Гуляев. — Такие оценят вещь, а не сопровождающие бумажки. Которые тебе, кстати, надо подготовить. Так мол и так, в инициативном порядке… И все выкройки приложить! А ну как на учебной базе захотят сами шить? А они захотят.

— Ладно, сделаю.

Я подумал и спросил то, что меня давно царапало.

— Матвей Кузьмич. А почему они к нам на инспекцию не приехали? Приехал человек из агентурного, а не из своего отдела.

Гуляев посмотрел на меня почти с жалостью.

— Ковалёв. У Богового в отделе двенадцать человек. Это вместе с секретчиком и машинисткой.

— И?

— А саперно-маскировочных взводов по округам сорок два. И каждый надо проверить, и в каждый надо съездить, и по каждому отписаться. Двенадцатью сотрудниками. — Он развёл руками. — Вот они и поехали туда, где горит. Белорусский. Ленинградский округа… Плюс Дальний Восток. Там самое опасное направление.

— А мы?

— А мы, дорогой мой, второстепенное направление. — Гуляев сказал это без всякой обиды, как факт погоды. — У нас тут за рекой Румыния. Румыния, Ковалёв, — это не Германия и не Польша.

Внезапно ТИЗ снова понесло.

Заднее колесо ушло вбок, машина сложилась подо мной, руль вывернуло из рук — и я на чистом рефлексе, который мне ещё две недели назад выдали пакетом, отпустил газ, поймал руль и упёрся левой ногой в жижу.

Мотоцикл выпрямился. Баул за спиной дёрнул меня так, что хрустнуло в шее.

Я проехал ещё полсотни метров, остановился и посидел, глядя в серое ничто перед фарой.

Фух, пронесло. А то бы разложился на дороге, мотик побил.

Вот тебе и второй уровень вождения.

Я сбавил до тридцати и дальше пополз, как дед на телеге.

Зато снова освободилась голова.

— Тим.

Слушаю.

— Справку. Туманян Гай Лазаревич, Разведупр.

Справка обзорная. Стоимость — двенадцать трудодней. Подтвердите.

— Подтверждаю.

Списано: 12 трудодней. Остаток: 114.

Деньги летят… Скоро снова замаячит призрак игровой бедности!

Справка. Туманян Гай (Гайк) Лазаревич. Оперативный псевдоним «Андрей».

Родился 12 мая 1901 года в Тифлисе. Армянин. В партии с августа 1917 года — вступил в шестнадцать лет. Участник гражданской войны и установления советской власти в Закавказье.

С февраля 1930 года в распоряжении Разведывательного управления Штаба РККА.

Около пяти лет находился на работе в Китае: первый секретарь консульства СССР в Харбине. Должность консульская, характер работы — разведывательный. Харбин на указанный период — узел японской, белоэмигрантской и китайской агентуры; условия работы тяжёлые.

Текущее положение на апрель 1935 года: сотрудник для особых поручений Разведывательного управления РККА, при начальнике управления, начальник учебной базы.

По линии особых поручений курирует подготовку личного состава саперно-маскировочных взводов в округах.

Перспектива: с февраля 1936 года — начальник нового специального отделения «А» Разведупра. 1937–1938, Испания. Военный советник республиканской армии под именем «капитан Мигель». Руководил работой группы нелегальных сотрудников, в их числе Урсула Хамбургер. Награждён орденом Красного Знамени.

Я, конечно, немного опасался. Вдруг Лева меня пошлет лесом и тогда не ясно, как с ним дальше работать. В армии, а уж тем более на войне не бывает демократии, равенства и братства. Тут все по-жесткачу. Тем более в 35-м.

— Ладно, сейчас прочитаю. И отпишусь.

Сдался. И это отлично! Я на радостях прибавил газа, ТИЗ опять повело. Что за….

Минуты две ничего.

— Ого. Дочитал.

— Вот и я — ого.

— Слушай, я его знаю. То есть шапочно. Сидели на совещаниях в одном зале, здоровались. Спокойный такой, негромкий, по-русски с акцентом чуть-чуть, как Сталин. Я думал — кабинетный.

— Кабинетный, ага. Пять лет в Харбине под консульской крышей.

— Я не знал.

— Никто не знает. В том и штука.

Дорога пошла вниз, к мосту, и я снова поймал руль двумя руками.

— А с начальником 4-го отдела ты как? С Боговым?

— С Боговым тоже никак. Я его первый раз увидел, когда меня на инспекцию инструктировали. Полтора часа объяснял, чего смотреть в ваших взводах, я записывал. Потом привёз отчёт, он взял, прочитал, сказал «хорошо», поблагодарил и пока всё. Больше не общались.

— Вот тебе повод.

— Какой?

— Я через Гуляева передаю в Москву два образца. Разгрузку и маскировочный костюм. Лохматый такой, как леший.

— И?

— И ты с ними идёшь к Боговому. Кладёшь на стол и говоришь: товарищ комбриг, вот что делают в кировском полку своими руками.

— А Туманян?

— А Туманяну покажешь потом, отдельно. Ему это по учебной части. И заодно спросишь совета — как, мол, такое довести до курсов. Люди любят, когда у них спрашивают совета.

— Хитрый ты.

— Не без этого.

— Сопровождающие бумаги все-равно нужны.

— Будут. Чертежи выкроек, размеры, все приложу

Лёва помолчал.

— Ладно, сделаю. Как привезут — подойду к обоим.

— Вот и умница.

— Да, чуть не забыл. Бумагу на Гуляева я вчера подписал.

— Уже⁈

— Ага. Прямо там, на даче. Урицкий после третьего захода в парную подобрел, я и сунул. Говорю: товарищ начальник управления, есть на примете работник в дивизии, четвёртый месяц врио, специалист толковый, а его в округе мурыжат. Он даже читать не стал толком. Спросил: тебе в аналитику? Я говорю: мне в отдел. Он и расписался.

— Красавчик!

— Представление на перевод придёт в дивизию на днях.

Я засмеялся вслух, прямо в морось, и меня тут же снова повело на мокрой глине.

— Обрастаем людьми, — написал я, выправившись.

— Обрастаем.

В полк я въехал без десяти восемь, и это было чудо. Успел!

Мотоцикл я загнал в бокс автобата, сдал дежурному по парку, баул затащил к себе в комнату и бросил в угол. Стянул с себя всё, что было, — гимнастёрку хоть выжимай, галифе в глине по колено.

Обтёрся до пояса холодной водой из умывальника, чуть не заорал.

Достал чистую гимнастёрку и галифе. Сел на табурет и три минуты в бешеном темпе надраивал сапоги суконкой — глину с рантов пришлось соскабливать ножом.

Орден привинтил последним, уже на ходу.

На плац я вышел за минуту до построения, свежий, как огурчик, и Фомин посмотрел на меня долгим взглядом человека, который знает про своего командира гораздо больше, чем говорит.

Но не сказал ничего. Олейников тоже. Фуух, прямо не жизнь, а бесконечный цейтнот. И дальше, судя по всему, будет еще все быстрее. Игра набирала ход.

После развода приехали десантники.

Полуторка со Школьного привезла восьмерых — сержанта-инструктора, того самого, с непроницаемым лицом, и семерых его бойцов. Скрябин слово держал: обещал прислать людей на обучение автоматам, прислал. А это значит, наш уговор в силе, прыжковая подготовка для моего взвода продолжается и уже завтра мы едем на Школьный с ответным алаверды.

Увы дождь к девяти разошёлся по-настоящему. Не утрення морось, а хороший весенний ливень, косой, с ветром. Стрельбище мигом превратилось в озеро.

Фомин посмотрел на небо, посмотрел на меня и всё понял без команды. Забрал Цыганкова, и они увели гостей в тир— учить сборке, разборке, снаряжению магазина и устранению задержек. Там сухо, там верстаки, и там Цыган в своей стихии: он во взводе ППД разбирает вслепую быстрее всех и очень этим гордится.

А меня в дверях перехватил Гогоберидзе.

С папиросой за ухом, и с таким довольным лицом, какого я у него ещё не видел.

— Ковалёв! На ловца и зверь бежит. Пойдём ка ко мне, чаем тебя угощу!

У себя он запер дверь, поставил чайник, достал из сейфа папку.

— Танцуй, дарагой.

— В смысле?

— Я вчера был у Розанова, дожал его.

Достал из папки документы.

— Договор между управлением и войсковой частью, — сказал Гогоберидзе. — На проведение проверок защищённости объектов особого режима. С привлечением специального подразделения части. То есть твоего взвода.

Я взял договор, быстро его просмотрел.

— Три тысячи?

— Три тысячи рублей в месяц. Из бюджета управления, целевые. — Особист закурил. — Бухгалтерия полка разнесёт по твоим красноармейцам доплатами, за особые условия службы. Олейников принципиально согласовал ещё на той неделе, я к нему заходил.

Я посчитал в уме.

Три тысячи на сорок человек — это по семьдесят пять рублей на брата в месяц. При красноармейском-то довольствии, где боец получает копейки, это существенные деньги.

— Шалва Ираклиевич, я…

— Не благодари. — Он махнул рукой с папиросой. — Мне это тоже нужно, дарагой, и даже больше, чем тебе. Читай последний лист.

Я прочитал.

Внизу, где должны стоять подпись и печать, было пусто.

— Не подписан, — сказал я.

— Не подписан. — Гогоберидзе откинулся на спинку. — И подписан будет после первой инспекции, а не до. Розанов так и сказал: бумагу подмахнуть недолго, а сначала я посмотрю, за что плачу.

— Приедет лично смотреть?

— Даже не сомневайся. С начальниками отделов. — Шалва выпустил дым в потолок. — Сядут в машины и поедут глядеть, как краском Ковалёв со своим взводом будет проверять охрану железнодорожного моста через Южный Буг.

Я почесал в затылке.

Вот это, конечно, засада.

Не проверка объекта, а экзамен.

— Мост — мой первый объект?

— Первый. — Гогоберидзе кивнул. — И если ты его возьмёшь, дальше пойдут все остальные, артсклады и так далее. А их у нас, Ковалёв, много.

Он потушил папиросу.

— Пиши план мероприятий. Согласовывать будем в двух местах: у нас, по линии управления, и у вас, в Разведупре. Иначе никак — взвод-то у тебя специальный, самодеятельности там быть не может.

Вот тут я почти обрадовался.

Потому что план, который уходит в Разведупр, попадёт в четвёртый отдел. К Боговому. И к Туманяну, который по учебной части.

То есть у Лёвы появится ещё один повод постучаться к обоим.

— А как мост охраняется? — спросил я.

Гогоберидзе достал из той же папки ещё один лист и подвинул ко мне.

— Вот тебе моя справка… — Он встал. — Всё, иди пиши план.

В канцелярии было пусто — писарь ушёл в столовую, — и я сел за его стол, разложил чистые листы и понял, что не представляю, с чего начинать.

— Тим.

— Слушаю.

— Мне нужен образец плана мероприятий по проверке защищённости охраняемого объекта — железнодорожного моста — силами специального подразделения. Форма, разделы, порядок.

Справка обзорная с образцом документа. Стоимость — восемь трудодней. Подтвердите.

— Подтверждаю.

Списано: 8 трудодней. Остаток: 103.

Типовая структура. Разделы:

1. Цель и задачи проверки.

2. Состав привлекаемых сил и средств.

3. Изучение объекта и исходные данные.

4. Выход групп в район объекта и занятие исходных позиций. К плану требуется приложить копию рабочей карты.

5. Маскировка, дневное наблюдение, вскрытие системы охраны: посты, смены, маршруты обходов, режим освещения, средства связи.

6. Условное снятие часовых.

7. Условное минирование указанных элементов конструкции.

8. Условный подрыв. Фиксация результата.

9. Отход групп и сбор в назначенном районе.

10. Меры безопасности. Порядок посредничества и разбора.

Условное минирование. Условный подрыв. Фиксация результата. Все в принципе понятно.

Кстати! А ведь это все отличный способо выбить в округе подрывную машинку. Одна штука на взвод, для учебных целей, для обозначения подрыва на согласованных мероприятиях с органами. И провод к ней, катушки. И учебные заряды.

Раньше мне бы её не дали, дефицит. А теперь у меня договор с областным управлением и пункт восьмой в плане мероприятий.

Я пододвинул к себе лист и начал писать.

Провозился часа два. Все напечатал сам, прокачав Каллиграфию, в которую оказывается, входит и печатная машинка на единичку. Скорость машинописи реально увеличилась. Я даже сделал для Гуляева сопроводительные бумаги по разгрузками и Гилли по-быстрому.

Потом сходил, взял у секретчика копию карты с мостом, кряхтя, начертил пометки — рубеж входа, точка сбора…. Постоянно сверялся со справкой Гогоберидзе. Мост охранялся так, как охраняется в мирное время всё на свете: два поста по концам, один подвижной, караульное помещение в пятистах метрах, смена через два часа, начальник караула проверяет посты по расписанию, которое, судя по всему, не менялось года три. Телефонная связь с местной комендатурой. Там есть тревожная группа. Правда, только на бумаге.

Отдельным листом я вписал заявку. Подрывная машинка — одна. Провод сапёрный — километр. Катушки — две. Имитационные средства.

И понёс всё это Олейникову.

Вот тут я, честно говоря, шёл с опаской.

Потому что выглядело всё скверно. Взводный договаривается с областным управлением НКВД, с Разведупром через голову командира полка, приносит договор на три тысячи, планирует мероприятие с выездом чекистского начальства — и всё это помимо своего непосредственного командира. Любой другой на месте Олейникова сказал бы: ага, взлетел, орденоносец, Икар недоделанный.

Комполка прочитал план от начала до конца.

Потом взял карандаш.

— Так. Пункт четвёртый. Ты пишешь: выход групп в ночь перед проверкой. Пиши: в период от одних до трёх суток, по решению руководителя. Оставь себе свободу, Ковалёв, а то придёт такая погода — Олейников кивнул на окно — И будешь месить грязь.

Он подчеркнул еще один пункт.

— Дальше. Меры безопасности у тебя в конце, одной строчкой. Разверни на полстраницы. Это первое, что читает любой проверяющий. Прикрыть жопу. Себе и тебе, если что пойдет не так.

Ещё минут десять он ходил по тексту карандашом. Заявку на машинку не тронул вообще, только хмыкнул.

Потом отложил карандаш и тяжело вздохнул.

— Ох, Ковалёв.

— Что?

— Высоко ты взлетел. — Олейников смотрел на меня без улыбки. — Больно падать будет.

Я промолчал.

— Ладно. — Он подвинул мне листы обратно. — Деньги полку не помешают. Наоборот — тут всё удачно ложится. С комдивом я сам поговорю, он к тебе благоволит, да и с чекистами ему сейчас дружить надо. После истории с прежним начальником разведотдела в дивизии нехорошо получилось, и всякий повод показать, что мы с органами в одной упряжке, ему сейчас в струю.

Он встал, давая понять, что разговор окончен.

— Перепиши и неси Гогоберидзе. И вот что, Ковалёв…

— Слушаю.

— Мост не завали.

На аэродром выехали в семь, двумя полуторками. Это взвод. Свой черный ГАЗ-А комполка отдал Соломону Марковичу. Велел ему взять с собой двух медсестер, шины, все, что положено для срочной помощи в случае ЧП. Олейников провожал нас лично, лицо его было мрачным. Ничего хорошего, памятуя мою историю со Школьного, он не ждал. Велел сразу отзвонить, как прыгнем.

Погода стояла такая, что хоть открытку рисуй: небо вымытое, солнце, и ни одного облака от края до края. Ветра не было вовсе, дым от печек в хатах, мимо которых мы проезжали, поднимался строго вверх.

Лучше не бывает. Я весь путь радовался про себя, потому что ветер был единственным, чего я по-настоящему опасался.

В кузове ехали молча минут десять. Потом началось.

— Товарищ командир, а если стропы запутаются или парашют свечку даст?

Это Гнатюк спросил, с самым деловым видом.

— Действуешь, как учили. Работаешь стропорезом, сразу запаску. Он у тебя на груди, кольцо справа.

— А если в дерево? — подал голос Ткач.

— На Школьном на три километра вокруг ни одного дерева. Поле.

— А если в самолёт обратно затянет? — спросил кто-то с дальнего конца.

Тут заржали все, и стало полегче.

Я травил им то, что сам вчера выучил наизусть. Что высота восемьсот, что это по времени секунд двадцать пять до земли, а в воздухе после раскрытия минуты две с половиной. Что ветра нет, а значит, никого никуда не потащит и не поломает. Что прыгаем без всякого груза — только маскхалаты. Что земля весной мягкая, что грунт на поле травяной и если все делать правильно, то услуги Соломон Марковича и Ко не понадобятся.

Говорил уверенно, и это работало: к середине дороги кузов уже спорил не про стропы, а про то, кто первым долетит до земли и почему.

А Вербицкий молчал.

Он сидел у самого борта, писарь наш, аккуратный человек с прекрасным почерком, — и был цвета той самой бязи, которой мы застилали столы в клубе. Губы серые. Руки на коленях, и пальцы он держал так плотно сжатыми, что костяшки побелели.

Я сел рядом.

— Вербицкий.

— Слушаю, товарищ командир.

— Ты завтракал?

— Так точно.

Врал.

— Смотри на горизонт, — сказал я. — Не на пол кузова, а вон туда, где степь с небом сходится. Помогает.

Он послушно поднял глаза. Легче ему не стало, но хотя бы перестал сверлить взглядом доски.

Сзади, отстав метров на двадцать, шла третья машина с врачами. Впереди, на пассажирском месте сидела заводная Домника — молоденькая медсестра из лазарета, молдаванка, которую весь полк знал по имени и никто по фамилии. Вот тут я и сообразил.

— Вербицкий.

— Да, товарищ командир.

— Вон, глянь Доминика губки подводит помадой.

— Ну и что? — пожал плечами Вербицкий.

— В смысле — ну и что? Прихорашивается. На тебя смотрела.

— Точно?

— Вербицкий, ты меня расстраиваешь! — Я покачал головой. — Ты сидишь тут серый, как подштанники, а на тебя в это время смотрит самая красивая девушка Тираспольского гарнизона.

В кузове зашевелились. Уши, как известно, есть у всех и закрыть их, как глаза невозможно.

— Она не смотрит.

— Смотрит. Я минуту назад видел.

Врал я, конечно. Но говорил очень уверенно.

— Ты вот скажи мне, — продолжил я, — ты причёску видишь?

— Да

— Она сегодня косынку не надела, а волосы завила! На прыжки девушка не так собирается, если ей всё равно…

Вербицкий смотрел на кабину уже вполне осмысленно.

— Я не заметил.

— А ты замечай. — Я придвинулся ближе. — Дальше. Она не в халате. Она в платье. Видел какой вырез?

Тут я сделал паузу, потому что паузу надо делать.

— Какой?

— Глубокий! — сказал я. — И довольно смелый.

Из угла кузова тут же высунулся Цыганков.

— Товарищ командир, а с какого места вы это разглядели?

— С командирского.

Кузов грохнул.

— У командира обзор лучше, — авторитетно подтвердил Ткач. — Ему по должности положено.

Вербицкий тоже засмеялся, порозовел. Отпустило?

Школьный встретил нас солнцем и рёвом.

Два ТБ-3 стояли у края поля и уже грели моторы — все восемь штук разом, и от этого дрожал воздух и дрожала земля под сапогами. Гофрированные бока блестели, рядом хлопотали техники.

Взвод выгрузился и построился, и я минут пять просто дал им постоять и посмотреть. Пусть привыкнут к звуку.

Потом началась работа.

Укладывали сами — каждый свой. Это было правило, которое инструктор вбивал две недели: чужой парашют не берут, свой укладывают своими руками, и если что не так, пенять будет не на кого.

Расстелили полотнища на траве длинным рядом. Стропы в соты. Купол в конверт. Затяжка. Контровка.

Инструктор шёл вдоль ряда и проверял каждый. Медленно, по два раза, ни на кого не глядя в лицо — только на руки и на укладку. У Чобану переделал всё с середины, у Гриценко перетянул одну петлю, у остальных прошёл молча.

ПД-1. Наспинный, с запасным на груди. Серая перкалевая ткань, пахнущая складом и чем-то кислым.

Пока шла проверка, я отошёл к ангару и вызвал справочник.

— Тим. Порядок выполнения группового парашютного прыжка с тяжёлого бомбардировщика. Все обязательные мероприятия, по порядку.

Справка обзорная. Стоимость — десять трудодней. Подтвердите.

— Подтверждаю.

Списано: 10 трудодней. Остаток: 93.

Справка. Групповой прыжок, подготовительные и обязательные мероприятия.

1. Медицинский осмотр личного состава в день прыжка. Отстранение при недомогании безусловно.

2. Укладка парашютов каждым прыгающим лично, с проверкой инструктором. Повторная проверка перед посадкой в самолёт.

3. Взвешивание личного состава в полном снаряжении, с парашютами.

4. Составление ведомости и распределение по самолётам и по очерёдности выхода согласно весу.

5. Постановка задачи: район приземления, порядок сбора, действия при отказе основного купола, действия при приземлении на препятствие.

6. Определение направления и скорости ветра у земли и на высоте выброски.

7. Назначение выпускающего в каждом самолёте.

8. Обозначение площадки приземления; выставление санитарного поста.

9. Контроль раскрытия куполов выпускающим и с земли; учёт прыгнувших.

Я дошёл до третьего пункта и застрял.

Взвешивание.

Нефига себе…. Побежал искать инструктора между рядами.

— Товарищ сержант, а почему у нас нет взвешивания?

Он посмотрел на меня так, будто я спросил, почему нам не выдали лошадей.

— Зачем?

— По инструкции!

— Товарищ командир. — Он даже слегка смягчился, как смягчаются с непонятливыми. — Два ТБ спокойно увозят сорок парашютистов. Спокойно. У нас в десанте по двадцать с лишним в машину сажали, и ничего. Тут запас по нагрузке такой, что хоть вы, хоть я, хоть ваш весь взвод с доктором в компании— всё равно.

— Так я не про нагрузку самолёта.

— А про что?

— Про очерёдность.

Он нахмурился.

— Смотрите. — Я присел и провёл пальцем по траве. — Вот два человека вышли один за другим. Первый весит шестьдесят, второй восемьдесят. Купола у них одинаковые. Кто быстрее снижается?

— Тяжёлый, ясное дело.

— Значит, тяжёлый, который вышел вторым, будет догонять лёгкого. И если они рядом — он придёт ему прямо на купол сверху.

Сержант медленно распрямился. Он стоял и смотрел на поле, где уже выстраивался в две шеренги мой взвод, и было видно, как он это проворачивает в голове. Нужели такую простую вещь еще не прописали в инструкциях для десанта?

— У нас такого в правилах нет, — сказал он наконец. — Честно скажу, товарищ командир, не встречал.

— Может, и нет. Но звучит-то разумно?

— Разумно. — Он потёр подбородок. — Очень даже. Я доведу до начальства, напишу. Идемте взвешиваться.

Весы нашлись в санчасти аэродрома — обычные медицинские, с гирьками и коромыслом. Их вынесли на траву вдвоём.

Взвешивались по одному, в маскхалатах, с обоими парашютами.

Ткач стал номером один в списке, за ним Гнатюк, Селивёрстов, Цыганков. Я оказался в середине. Ну ничего, выпускающие — в нашем самолете я, во втором — Фомин с инструктором — могут подождать пока самолет отлетит и прыгнуть уже не со всеми. Им вес не критичен.

Грузились через дверь, по трапу-лесенке, пригибаясь.

Внутри ТБ-3 был все той же трубой из гофрированного железа, ребра шпангоутов, лавки, а в борту— квадратный люк со створками, сейчас закрытый. Пахло бензином, разогретым маслом, красноармейцы осторожно водили носами.

Восемь моторов взревели так, что говорить стало нельзя.

Машина покатилась, затряслась на неровностях, и тряска была такая, что зубы стучали. Потом она кончилась, и вместо неё стало легко в животе.

Взлетели.

Вот тут меня и накрыло.

До этого момента я был занят: справка, финальная проверка медиков, весы, ведомость, спор с сержантом. А теперь сидеть надо было двенадцать минут, ничего не делая, и слушать, как моторы тянут вверх.

Я поймал себя на том, что нащупываю кольцо запасного. Отпустил. Через полминуты нащупал снова.

Напротив сидел Гриценко и смотрел в одну точку. Слева Чобан шевелил губами — то ли молился, то ли еще что.

Надо было чем-то себя занять, и я открыл статы.

Иван («Алекс»). Личина: командир Ковалёв Н. П. Уровень 9.

Интеллект — 7. Сила — 7. Скорость — 6. Харизма — 3. Здоровье — 9 из 9. Риск — 4 из 5.

Кошелёк: 93 трудодня, 50 рублей.

Навыки: Стрелковая подготовка — 4. Наставник — 4. Тихий шаг — 3. Подрывное дело — 3. Рукопашный бой — 2. Радиодело — 2. Полевая фортификация — 2. Шифровальщик — 2. Вождение мотоцикла — 2. Трезвый ум — 1. Игра на фортепиано — 1 (джазовая манера). Каллиграф — 1 (машинопись). Торговец. Звериное чутьё. Строевая выучка.

Особенности: «Незримое влияние», «Отложенное действие», «Орденоносец».

Задания: 6 из 6.

Шесть из шести.

«Небесная пехота», этап четвёртый: обеспечить выполнение группового прыжка в полном составе.

В полном составе. Сорок человек. Если хоть один не выйдет — этап не закроется, слот не освободится, и ветка «Прогрессор», которая висит у меня открытой с начала апреля, так и останется недоступной.

А ещё Лёва писал, что на втором этапе своего квеста может подключать участников из друзей.

То есть слот мне нужен позарез. Причём один, а задачи две.

Я поднял глаза и посмотрел через фюзеляж на Вербицкого.

Он сидел, вцепившись обеими руками в лямки, и смотрел в железный пол.

Лампа загорелась на двенадцатой минуте.

Бортинженер поднялся и открыл створки люка.

В дыру ударило светом и ревом, и снизу показалось крыло самолета и поле: зелёное, расчерченное, невозможно далёкое, с крошечным белым крестом из полотнищ, который мы выкладывали час назад.

Взвод встал.

Я встал к люку первым, потому что выпускающий от взвода.

— Пошёл!

Ткач шагнул на крыло, потом как в воду, — грузно, без раздумий. Исчез.

— Пошёл!

Гнатюк.

— Пошёл!

Селивёрстов.

Я отсчитывал про себя и всё время косился вниз, в дыру.

Купола раскрывались. Один за другим — хлопок, рывок, и белое пятно отваливает назад и вниз. Один, второй, третий, четвёртый. Все.

Цыганков перед прыжком успел мне улыбнуться. Чобан перекрестился — быстро, мелко, у живота. Звонарёв вышел так, будто всю жизнь только это и делал.

Восемнадцать.

Остался я и Вербицкий.

Он подошёл к люку, встал. Я видел лицо, искаженное страхом, дрожащие руки. Он боится.

И не пошёл.

Я ждал секунду. Две.

— Вербицкий. Пошёл!

Он повернул ко мне лицо, и лицо это было уже мокрое. Из глаз шли слезы.

— Не могу, товарищ командир.

Внизу уходило поле.

Я взял его за обе лямки на груди — крепко, чтобы он почувствовал — и развернул к себе, спиной к дыре.

— Смотри на меня. В глаза смотри.

Он смотрел.

— Слушай сюда. Ты не прыгаешь. Ты считаешь. Понял? Твоё дело только считать.

— Я не…

— Считать вслух. Громко. Начинай!

Навык «Наставник» (уровень 4): задача разделена на простое действие. Объект исполняет знакомое вместо незнакомого.

Харизма 3 — 4

— Раз! — заорал я ему в лицо, мысленно поблагодарив систему за кач.

И он подхватил. Не соображая, на одном рефлексе нетренированного солдата:

— Два!

— Громче!

— Три!

— На «шесть» дёргаешь кольцо! Понял⁈

— Понял!

— Четыре! — рявкнул я и равзернул его к люку.

И он уже сам сунулся головой в дыру. Дальше на крыло, прыжок.

Он падал спиной, нелепо, разбросав руки, и я успел увидеть, как его рвануло, потому что даже оттуда было видно, что рот у него открыт и он продолжает считать.

Хлопок.

Купол вышел.

Я выдохнул, бортинженер хлопнул меня по плечу и показал на люк. Улыбается. Смешно ему… Я шагнул.

Секунды две было ощущение, что меня просто сдуло, — рёв, свист, всё вверх ногами, небо там, где земля. Потом я нашарил кольцо и дёрнул.

Удар под мышки. Шум оборвался.

И стало тихо.

Я висел в двухстах с чем-то метрах над степью, подо мной лежало поле с белым крестом, а по всему небу вокруг висели купола — штук сорок.

Красиво было до невозможности.

Некогда было любоваться, земля подошла быстро. Я свёл ноги, поджал, как учили с тумбы, принял на полусогнутые и завалился на бок, через плечо, и прокатился по траве.

Купол потащило метра на три и остановило.

Я лежал и слышал, как стучит в ушах.

Потом встал, погасил купол и начал считать.

С первого самолёта высадились раньше нас, и над дальним краем поля уже бегали фигурки в маскхалатах, собирая полотнища в охапки. Кто-то орал. Кто-то матерился так, что было слышно за триста метров.

Я пошёл вдоль поля, собирая свой взвод в кучу и пересчитывая по головам.

Ткач — цел, сидит, стягивает подвесную, лыбится во весь рот.

Гнатюк — цел, запутался в стропах и ругается.

Селивёрстов — бодрчком.

Цыганков — лыбится и уже рассказывает соседям, как он в воздухе видел море. Мол, скоро увольнительная, поедет в Одессу, возьмет с собой Доминику. Это для него, а не для робкого Вербицкого она делала укладку и открывала декольте!

Чобан — цел, сидит на земле и смотрит в небо.

Звонарёв — на месте.

Гриценко — цел, приземлился жёстко, хромает, но идёт сам, и подбежавший Соломон Маркович уже приседает осматривать.

Вербицкий нашёлся метрах в двухстах, в стороне от всех.

Он сидел на своём куполе и шмыгал носом. Слезы уже высохли, на лицо опять вернулся румянец.

Увидел меня и попытался встать.

— Сиди, — сказал я.

— Товарищ командир… я досчитал. До семи.

— Молодец.

Тридцать девять.

Фомин подошёл с другого конца, поймал мой взгляд и поднял большой палец.

Сорок.

Сорок из сорока. Ни переломов, ни вывихов, одна подвёрнутая щиколотка и штук десять ссадин.

Фууух.

Я стоял посреди поля, в маскхалате, с охапкой шёлка в руках, и у меня дрожали колени — теперь, задним числом, когда уже было можно.

Задание «Небесная пехота». Этап 4 выполнен: групповой прыжок совершён в полном составе, без потерь.

Задание выполнено полностью. Поздравляем!

Начислено: 90 трудодней. Кошелёк: 183 трудодня.

Получено достижение «Сорок из сорока».

Подразделение под командованием участника выполнило задачу в полном составе, без отказов и без потерь.

Подразделению присвоено качество «Воздушно-десантная подготовка» (начальный уровень). Качество закреплено за личным составом и сохраняется при пополнении при условии обучения вновь прибывших.

Отмечено: участником применён порядок выпуска по весу, не предусмотренный действующими руководящими документами. Предложение принято к доведению третьим лицом. Результат вне контроля участника.

Слотов заданий: 5 из 6. Напоминаем! Доступно к принятию: ветка «Прогрессор».

Я дочитал и сел прямо там, где стоял, на скомканный купол.

Девяносто трудодней. Сто восемьдесят три в кошельке — больше, чем у меня было за всю игру, не считая той двухсотки за пенициллин.

Но смотрел я не на цифру.

Пять из шести.

Слот освободился.

И первое, о чём я подумал, было не про ветку «Прогрессор».

Первое, о чём я подумал, — это что теперь можно взять то, что придёт от Лёвы на втором этапе. Норвегию. Хёнефосс. Дом Кнудсена, открытый со стороны полей.

Я сидел на мокром шёлке посреди поля, вокруг шутили и матерились мои бойцы, живые все сорок, а я уже прикидывал, как встану в очередь за чужим квестом про убийство.

И «Прогрессор», который висит открытым с двенадцатого апреля, подождёт. Опять.

Ладно. Это потом.

Я перечитал предпоследнюю строчку.

Порядок выпуска по весу, не предусмотренный действующими документами. Предложение принято к доведению третьим лицом. Результат вне контроля участника.

Вот это, если честно, было самое важное из всего, что случилось сегодня.

Обратно я ехал с врачами.

Сам напросился: в кузове полуторки пели, громко разговаривали, пересказывая друг другу прыжок в десятый раз, и каждый раз море, которое видел Цыган, становилось больше и глубже. Странно, что крейсер Варяг не видел… А у меня гудела голова, и хотелось тишины. В ГАЗе было тесновато, зато никто не пел. Соломон Маркович курил в окошко, медсёстры шептались про своё, Домника время от времени оборачивалась и смотрела на меня, как на экспонат музея.

Я закрыл глаза. Пусть думают, что сплю.

И тут посыпалось.

Поздравляем! Задание «Плесень, что спасёт мир» выполнено!

Условие: получено первое подтверждённое излечение человека препаратом, работа над которым начата по инициативе участника.

Исполнитель: Строева Ольга Андреевна.

Обстоятельства: исполнитель произвела преднамеренное самозаражение культурой золотистого стафилококка через поверхностный разрез на предплечье левой руки с целью проверки препарата. На третьи сутки — тяжёлое состояние, температура 39,8, распространение воспаления, угроза сепсиса. Введён неочищенный препарат «пенициллин» собственного получения, повторно через шесть часов. На четвёртые сутки — улучшение, на пятые — температура в норме, инфекция остановлена, рана очищается.

Результат зафиксирован Ермольевой З. В. и двумя сотрудниками отдела. Составлен протокол, направлен руководству института.

Я дочитал до «сепсиса» и дёрнулся так, что приложился затылком о борт. Медсёстры замолчали. Глаза я не открыл, сделал вид, что просто ударился на ухабе.

Прочитал ещё раз, уже медленно, с начала.

Выполнено. Температура в норме. Рана очищается.

Живая!

А потом дошло, что было между этими строчками. Трое суток под сорок. Сама себе, одна, без всякого знания, что оно сработает.

Ой, дура…

Я чуть не сказал это вслух и в последний момент сцепил зубы.

У неё же отдел! Тридцать ставок, виварий, кролики, мыши, морские свинки, сколько угодно. Нет, надо обязательно себе в руку. Потому что на мышах долго, да и все-равно не всегда понятно, подействует на человека или нет…

Там ведь сырой фильтрат. Никто не знает, сколько в нём грязи, что за белок, что он сделает с сердцем. Одна ошибка с дозой, одна посторонняя примесь, и лежала бы она сейчас под простынёй, а мне бы пришла об этом строчка в интерфейсе.

Строчка!

Пальцы на коленях ходили ходуном, как у Вербицкого утром. Я прижал их ладонями к галифе.

Обошлось. Остальное сопли.

Дальше полезли плюшки.

Начислено: 150 трудодней. Кошелёк: 333 трудодня.

Интеллект: 7 → 8.

Получено достижение «Чужая кровь». Решающий шаг по заданию участника совершён третьим лицом ценой риска для собственной жизни.

Триста тридцать три трудодня. Интеллект восемь. Нормально так.

Я не успел толком это переварить, потому что сверху, поверх всего, развернулось другое. Широкое, с красивой рамкой, как в тот раз. Торжественная музыка.

ГЛОБАЛЬНОЕ СОБЫТИЕ!

Второе за время открытого бета-тестирования устойчивое изменение истории игрового мира. Участником инициирован сдвиг в развитии медицины. Сроки получения антибактериального препарата в СССР сокращены на семь лет. Последствия распространяются на общий сценарий.

Расчётное воздействие к 1941–1945 гг.: сохранение жизни раненых — значительное. Оценка не окончательная.

Игрок: Ефремов Алексей. Сессия BT-0047.

Начислено: 500 000 рублей на счёт участника.

Игроки! Мир «Красного кода» откликается на ваши решения. Действуйте, рискуйте, меняйте ход событий — игра вознаградит каждого, кто сделает её историю своей.

Так держать, Алексей!

И уже только мне:

Разовая награда: способность «Внушение».

Однократное прямое воздействие на волю персонажа уровнем не выше 35. Объект выполняет одно конкретное требование участника и считает решение собственным. Действует при личном контакте, в ходе разговора. После применения способность исчезает.

Для активации способности требуется интеллект не ниже 10.

Мнда… В каждой бочке с 500 тысячами, есть ложка дегтя с минимальным интеллектом для ачивки…

Потом мои мысли перескочили обратно на Ольгу. Семь лет. Я прикинул в уме. Госпиталя сорок первого, сорок второго… Сколько мужиков с оторванными ногами и руками не умрёт от гангрены. А обычные огнестрельные раны? Кто-то вернётся в строй, кто-то домой. Сколько их там наберётся? Сотни тысяч?

От этой цифры закружилась голова сильнее, чем в люке у ТБ-3.

— Коль!

Лёва ворвался в чат, как в дверь с ноги.

— Это ты там отличился?

— Я.

— Мне прилетело, явно всем участникам разослано. Второе глобальное! Ты понимаешь, что ты единственный, у кого их два? Красава. Поздравляю!

— Ольга отличилась. Не я.

— Какая Ольга?

— Потом расскажу. Долгая история, и я там в этой истории выгляжу не очень.

— Не бывает плохого сеттинга игры кроме некролога без респауна. Ну ты крут. Серьёзно. — Пауза. — Слушай, у тебя теперь свободные слоты есть?

— Два.

— Принимай Троцкого.

В чат упало описание квеста вместе с кнопкой.

Этап 1. Обоснование операции и доклад руководству. Текущий.

Этап 2. Подготовка исполнителей и средств.

Этап 3. Выход в район объекта.

Этап 4. Исполнение и возвращение.

Условия провала: установление причастности СССР; гибель или пленение участника; отказ руководства.

Награда: вариативна, зависит от способа исполнения.

Внимание: устранение объекта является изменением истории высшего уровня. Последствия для общего сценария не прогнозируются.

Я нажал кнопку… и хрен там!

Приглашение отклонено. Включение участников в группу доступно со второго этапа.

— Не пускает, — написал я.

— Блин. Точно, там же было со второго.

— Значит, сначала ты идёшь к Урицкому.

— Я к нему в пятницу по реформе.

— Вот и приложи. Отдельным листом. Особо секретно и все такое.

— Ладно. Ты мне бумагу тогда напишешь? Ты же в снайперах понимаешь, а я нет.

— По трудодням жмешься заказать ИИ? Вот ты жук. Ладно, напишу. Про отчёт по инспекции, про стрельбу с дистанции, про то, что охраны на такой случай у него нет. И ни слова про то, кто стрелять будет.

— А слот?

— Слот держу под тебя. Кстати, готовься встречаться со Сталиным. Ох, получишь баф мощный…

— Серьезно⁈

— А ты что думаешь? Урицкий с такой бомбой к Кобе побежит сразу. И тебя поди возьмет.

— Минуя Ворошилова?

— Уверен. Тут так можно подняться будет…

— Я боюсь!

— А ты не бойся. Стой на своем — инспекция, наблюдал работу снайперов, пришла в голову идея… Заучи легенду и не подкопаешься. Троцкий фигачит поносную книгу про Сталина и СССР, небось Хозяин уже знает, чекисты доложили. А тут такой подарок!

— К тебе новая инспекция приедет как только решат. Если решат…

— Сто процентов. Захотят лично взглянуть, взлетит или нет.

— Стремно!

— Глаза боятся, руки делают. Ищи во всем плюсы, инспекция — это же новый кач.

Я вернулся к квесту по Троцкому, перечитал строчку про последствия. Не прогнозируются. У пенициллина прогнозировались, система даже цифру прикинула. А тут развела руками.

Потому что Троцкий — это не лекарство. Убрать его значит выдернуть из тридцатых годов главного внутреннего врага, из которого потом сделали объяснение всему. Каждый процесс тридцать шестого, тридцать седьмого, тридцать восьмого шёл под троцкистским знаменем. Убери знамя — и что понесут вместо него? Бухарина? Рыкова? Не смешно. Они к армии вообще отношения не имели, занимались идеологией и экономикой. Не фигуры.

Или… понесут что-то хуже, на что я уже не смогу сослаться в радиограмме, потому что такого в моих учебниках не было.

Я открыл вторую строчку, ту, что висела с начала апреля.

Ветка развития «Прогрессор». Открыть за счёт свободного слота?

— Открыть.

Ветка «Прогрессор» открыта. Слотов: 5 из 6.

Вводное задание: «Опережение». Внедрить в производство или в войска техническое либо организационное решение, опережающее эпоху, с подтверждённым практическим результатом. Этап 1 из 3.

По завершении этапа доступен выбор начального навыка ветки:

«Эврика» — ваши идеи выглядят как озарение собеседника. Инженер, конструктор или врач «додумывается» до решения сам и защищает его как своё. Авторство участника не сохраняется.

«Бумажный таран» — ваши предложения проходят инстанции втрое быстрее: визы ставятся с первого раза, отказы пересматриваются. Каждое пробитое решение повышает интерес к вам особого отдела.

«Чутьё на кадры» — вы видите, кто из окружающих способен довести идею до результата: над персонажем с нужным талантом появляется отметка. Отметка не показывает, будет ли этот человек лоялен.

Я перечитал все три и поймал себя на том, что разглядываю их, как меню в дорогом ресторане, когда денег хватает на одно блюдо. А сначала ещё надо закрыть этап, чтобы вообще сесть за стол.

«Эврика».

Вот уж что я умею и без всякого навыка. Разгрузку Дейнека повертел, побегал в ней по обочине и через минуту рассказывал мне про флягу, которая бьёт по ноге, будто сам её изобрёл. Прибор для парашюта сейчас едет в Москву в портфеле у Скрябина. Порядок выпуска по весу сержант понесёт начальству, и через год в инструкции будет стоять чья угодно фамилия, только не Ковалёва.

С «Эврикой» это просто перестанет быть случайностью.

Удобно. И безопасно, что немаловажно. Никто не спросит взводного из Тирасполя, откуда он все это знает.

Только тогда меня в этой истории не будет вообще. Ни одной строчки. Нашёл чем гордиться — невидимка.

А с другой стороны, может, это и есть правильная работа для человека, которого не существует.

«Бумажный таран».

Тут я вспомнил, сколько раз за два месяца стоял с бумажкой в руке перед закрытой дверью.

Наставление для снайперов пришлось выцарапывать через жену комиссара, с визой Олейникова, врать Гуляеву про учебную базу Разведупра. Прицелы ПЕ пришли, когда их попросил комдив. ППД — шесть штук, а заявку на остальные Лёва сейчас двигает через управление снабжения. Подрывную машинку я хитрым образом вписал в план мероприятий только потому, что в договоре с Розановым оказался пункт «условный подрыв», иначе её бы мне не дали никогда. Разгрузки Олейников согласовал «в экспериментальном порядке, на один взвод», и только после того, как по штабу прыгали шестеро командиров.

Втрое быстрее. Визы с первого раза…

Я прикинул, что было бы, будь у меня такое ещё в феврале: автоматы на весь взвод к Первому мая, машинка, провод, катушки, еще одна радиостанция своя.

А минус? Интерес особого отдела. Гогоберидзе и так уже светится «заинтересованностью». Он меня пас с первого вечера, с того самого застолья, где я пил семь рюмок и строил из себя болтуна. Если после каждой пробитой бумажки он будет смотреть на меня ещё внимательнее… Блин, как все сложно.

Хотя, если подумать, Шалва сейчас сам мне договор принёс. Его интерес может работать и в обратную сторону.

«Чутьё на кадры».

Над этим я думал дольше всего, потому что тут каждое попадание было бы по делу.

Повара Приходько я держал на подхвате и прикидывал, кем бы заменить, пока он не сварил на двух треногах кашу, от которой взвод замолчал, как в театре. Гриценко я до стрельбища вообще не выделял: рябой парень из второго отделения, лёг, полежал две минуты, выбил четыре из пяти с четырёхсот. Звонарёв — худой, дёрганый, ниже всех ростом, а с трёхсот кладёт в ладонь. И в радио понимает. Селивёрстова я, наоборот, ставил на оптику, потому что лучший стрелок, а он её возненавидел.

То есть все свои кадры я находил тыком. Везло. И один раз промахнулся.

А впереди нужны люди, которых я вообще не знаю, где искать. Моряк, который пройдёт на моторке между скал норвежских шхер. Люди Лёве в Разведупр, которых ему надо собрать как можно скорее. Гуляева я ему сосватал, но Гуляев один.

Над головой отметка: этот может.

Я закрыл описание и открыл заново, уже третий раз.

Смешно. Все три полезные. Каждый закрывает дыру, в которую я уже падал.

— Ты чего затих? — написал Лёва.

— Я взял Прогрессора.

— И как?

— Хрен знает. Все вкусное — смотри в профиле, у тебя же открыто.

— Ах, да…

— Все, отключаюсь, дел выше крыши.

— С тебя записка. А я уже допилю ее.

— Забились. Должен будешь.

— Да куда ж без этого…

ГАЗ подпрыгнул на колдобине, и кто-то потрогал меня за колено.

— Товарищ Ковалёв, — сказал Соломон Маркович. — Вы как? Всё нормально?

Я открыл глаза. Он смотрел поверх очков, по-докторски, прямо в зрачки.

— Все в порядке, просто задремал.

— Задремал он! — Соломон Маркович обернулся к медсёстрам, как будто показывал им редкий случай. — Вот, девушки, смотрите внимательно, какие нервы у краскома. Сам прыгнул. Взвод прыгнул, сорок человек. А он там за каждого отвечает, не дай бог хоть одна нога, — и вот, пожалуйста, в машине спит как младенец.

— Разве что не похрапывает, — заметила Домника с переднего сиденья.

Медсёстры засмеялись.

Писаниной я заниматься не любил, но пришлось.

Бумага для Лёвы шла туго. Подготовить ее надо было так, чтобы Урицкий прочёл все как собственные идеи Юницкого, пришедшие ему в голову во время инспекции. Я переделывал абзацы, вычёркивал всё, что пахло мной, и через час понял, что не знаю главного: на что мои снайперы способны на самом деле, а не в тот солнечный день, когда на них смотрел Лева.

Позвал Фомина. Уточнил детали — сколько выходов, в какую погоду, кто отвечал за мишени. Старшина отвечал обстоятельно, а под конец почесал за ухом и сказал, что цифры не у него, цифры у Вербицкого, тот всё в тетрадку заносит.

Писарь пришёл с журналом.

Толстая тетрадь в клеёнчатой обложке, та самая, куда он с марта заносил каждый выход обеих пар. Он раскрыл её на последних страницах, где свёл всё вместе, и молча подвинул мне.

Я читал долго.

И чем дальше читал, тем меньше мне это нравилось.

Тот день, что видел Лёва, оказался лучшим за весь месяц. Тихо, солнце, ни ветерка — и вот тогда Гриценко со Звонарёвым положили всё, что я потом с гордостью пересказывал всем подряд в полку. А в графах, где рядом стояла пометка «ветер», «пыль», «морось», результат проваливался. Не чуть-чуть. В яму. В безветренную погоду при хорошей видимости стрелки уверенно поражали цели на 300 метрах голову, на 500 фигуру. Беспокоящий огонь можно вести на 700–800 метрах. Сумерки, рассвет, боковой ветер — показатели резки падали.

— Это по обеим парам? — спросил я.

— По обеим, товарищ командир, они примерно одинакового мастерства. Всё как есть, я не подкрашивал.

В этом весь Вербицкий: человек, для которого соврать в цифре — всё равно что перекреститься левой рукой.

— Хорошо, что не подкрашивал, — сказал я. — Плохо, что цифры такие.

Вербицкий пожал плечами, мол, моё дело записать.

Я захлопнул тетрадь и пошёл на стрельбище сам.

Погода как по заказу выдалась дрянная. С утра натянуло, задул низовой, тёплый, злой ветер, погнал по степи пыль, и она висела в воздухе рыжей мутью, съедая горизонт. То, что нужно. Именно в такой день мне и надо было посмотреть.

Я лёг рядом с Гриценко, потом со Звонарёвым, полежал с каждым, посмотрел в бинокль на мишени, посчитал сам.

И скисло у меня внутри окончательно.

В тихий день эти двое творили чудеса. А сейчас, в ветер, с пылью, на дальней дистанции — мазали примерно в половине случаев на 600 метров. Не потому, что руки кривые. Руки золотые. Просто пуля из трёхлинейки летела туда долго, и за это долгое время её тянуло, сносило, вело, а поправку на такой порывистый ветер не возьмёшь по учебнику — её чуют годами, которых у моих парней не было.

Я лежал в пыли, смотрел, как ветер треплет бурьян перед позицией, и медленно понимал очень неприятную вещь.

Тот выстрел или даже выстрелы, на которые я рассчитывал, — красивый, издалека, безопасный, — существовали только в хорошую погоду. А погоду в Норвегии в нужный день никто мне не гарантирует.

Стоп. Спокойно, Ковалёв, давай по порядку.

Может не надо снайперов?

Способ первый. Налёт.

Подошли ночью, вошли в дом, и всё решил из ППД. Быстро, наверняка, в упор не промахнёшься. Можно и гранатами отработать.

Я покатал это в голове и отбросил.

Потому что дом — это не полигон. В доме люди, в доме темно, в доме секретари, которые заодно и караул. Достаточно одного, кто успеет схватиться за наган, и пойдёт перестрелка. А перестрелка — это раненые. И вот их надо будет тащить на себе через чужую страну, к морю, оставляя кровь, следы, запах для собачек. Один подстреленный боец — и вся группа привязана к нему, как гиря к ноге. Найдут. Плюс перестрелка, даже удачная, не оставляет поля для маневра. Патрон с пулей Мосинки используется еще в пол дюжине винтовок. От Винчестера до финских М39. Поди разбери потом, кто именно и зачем напал на дом. Можно ведь и налет бандитов сымитировать. Богатенькие товарищи из Европы приехали в Норвегию, а тут свои любители денег и золота. Но все это не при перестрелки с автоматами и гранатами… Разумеется, те, кто будет все это расследовать поймут. Но маневр, он для посла и прессы нужен. Чтобы выйти к репортерам и сказать, да тут все неоднозначно, надо дальше продолжать расследовать. А когда из ППД стены очередями разукрашены — тут как раз все однозначно.

Способ второй. Взрыв.

Заминировать дом, отойти, крутануть машинку. Бам. Чисто, без ближнего боя, без риска нарваться на наган в темноте.

Тоже нет.

Потому что взрыв — дурак. Найдут шнур или нет, мы не знаем, где в эту минуту будет тот, кто нужен, а где — жена, секретарь, случайный гость, тоже не ясно. Куда пойдёт взрывная волна? Что сложится, а что устоит? Кого накроет, а кто выйдет из-под обломков живым и злым? Заряд не выбирает. А мне нужен один человек, максимум с охраной. А не братская могила, за которую спросят так, что мало не покажется никому.

Оставался выстрел. Самый безопасный для группы — и самый капризный из-за этой чёртовой погоды.

Замкнутый круг. Я перечитал журнал Вербицкого ещё раз, вечером. Потом плюнул на все, позвонил на кинофабрику Зое и сказал, что в воскресенье, то есть уже завтра — приеду в Одессу. От работы кони дохнут, хватит. Имею я право на законный выходной? Имею!

Ох, сколько было радости у Тихославской! И это счастье мигом сняло все мое напряжение. Утро вечера мудренее. Что-нибудь придумаю.

Девушка ждала меня на Дерибасовской. В светлом ситцевом платье в мелкий цветочек, с открытыми руками, уже чуть тронутыми загаром, волосы забраны под белую косынку, но пара прядей всё равно выбилась и трепалась на ветру. Босоножки. В руке — холщовая сумка, из которой торчало свёрнутое полотенце.

— На пляж, — объявила она, клюнув меня в губы. — Хватит тебе киснуть, я по лицу вижу. Поехали к морю.

Спорить я не стал.

Море в конце апреля было ещё холодное, — но солнце уже жарило по-летнему, и весь одесский берег высыпал греться. Ланжерон был полон.

Народу — как семечек. Загорали на песке, на разостланных одеялах, кто-то на газетах. Парни — поджарые, белокожие, в чёрных сатиновых трусах до колен, кто-то в тельняшке, кто-то уже без. Девушки в купальных костюмах — глухих, с юбочками, у кого посмелее — в трикотажных, обтягивающих, и эти сразу собирали вокруг себя кольцо взглядов. Дети визжали у самой кромки, забегали в воду и с воплем выскакивали обратно. Старик в закатанных штанах бродил по мелководью с сачком. Пахло водорослями, солью, папиросами и разогретым песком.

Мы расстелились ближе к воде — и почти сразу нас окликнули.

— Зой! Командир!

Я обернулся. Ну конечно. Пан — тот самый чернявый морячок с золотым зубом, который катал нас на катере, — махал рукой с расстеленного одеяла. Рядом, подставив солнцу белые плечи, полулежала Дашка, Дарья Степановна, статная блондинка из портового управления. Всё та же — яркая, разбитная, с алыми губами и наглыми весёлыми глазами.

— Сюда идите, к нам! — заорал Пан. — Чего вы там на отшибе! У нас общество!

Деваться было некуда. Перебрались.

— Привет, сухопутный! — обрадовался Пан, тиская мне руку. — Слышали про вашу стрельбу! Вся Одесса-мама гудела. Садись. Пива будешь?

Я с сомнением посмотрел на бидон. Пенное у них было явно тёплое, плюс мутноватое. Но настоящее, в разлив. И к нему связка тарани, королевской, как пояснил Пан, вяленой до янтарной прозрачности.

— Буду, — сказал я. Сегодня было можно — Но немного, за рулем.

— Что водишь?

— Мотоцикл, ТИЗ.

— Это дело! Хорошо служить в армии. Два месяца и на тебе ТИЗ.

— А у вас катер. Поди тоже неплохо…

— Не поспоришь! — согласился Пан. — Дашка, наливай командиру.

Девушка налила в жестяную кружку, подала, оглядела меня с ног до головы без всякого стеснения.

— Похудел, — вынесла она вердикт. — Зоя, ты его не кормишь, что ли?

— У него телосложение такое, — откликнулась Зоя, снимая платье. Под ним оказался такой же как у других девушек вокруг купальный костюм с юбочкой.

Я попробовал пиво. Кислое, но сгодится. Закусил рыбкой, стянул гимнастерку. Позагораю, подкопчусь.

Зоя тоже пригубила пиво, сморщилась, сразу отдала кружку мне. Не понравилось.

Пан тем временем разделся до трусов, поплевал на ладони, гикнул и с разбегу ушёл в воду. Вынырнул с воем, замолотил руками, заорал на весь пляж что-то восторженно-нецензурное про температуру, русалок, но обратно не вышел — плавал, отфыркиваясь, синий, счастливый.

— Ну и дурак, — прокомментировала Дашка нежно на него поглядывая. Потом опять обернулась ко мне — Зоя говорит ты орден получил?

— Наградили — покивал я, допивая пиво. Попросить еще кружечку? Нет, не буду — Секретным постановлением Совнаркома!

— Ой, да не свисти!

Через десять минут Пан вылез, стуча зубами, весь в гусиной коже, плюхнулся на горячий песок и минуты через три отогрелся, как ни в чём не бывало.

— Красота! — сообщил он. — Командир, слабо?

— Слабо, — честно сказал я. — Я к вашей воде непривычный. Еще застужу себе чего-нибудь, боевую задачу сорву.

— Ой, да какие у вас боевые задачи? С румыном живем мирно, европейская буржуазия подувяла, вон даже французы в Москву прилетают просить товарища Сталина дружить с ними. Скоро у них там пролетариат восстанет и все, кирдык их империализму. А дружить мы будем уже с французскими коммунистами. Вот увидишь, год, два и мировая революция случится.

Ага, случится, жди. Легион французских добровольцев и дивизия СС «Шарлемань» вместе с фашистами до Москвы дойдут. Нет, правильно товарищ Сталин прижал весь этот Коминтерн к ногтю. Одна бессмысленная трата денег и времени на пустые говорильни, на конгрессы, на братьев по классу, которые в решающий час всё равно разбегутся по своим границам. Деньги надо вкладывать не в чужую революцию, а в свои танки и самолёты.

— Точно случится?

— Зуб даю!

Пан спохватился, погрозил мне пальцем — Золотишко при мне останется. Любой другой на выбор. Но и ты заклад какой-нибудь дай!

— Да у меня и нет ничего. Не нажил богатств.

Дашка пренебрежительно на меня посмотрела, потащила Зою окунуть ноги в море. Небось, сейчас ей по ушам проедет какой я бесперспективный. «Да не женится он на тебе!».

Они шли к кромке, слегка повизгивая, держась за руки, — и я смотрел им вслед, на две фигуры на фоне тяжёлого синего моря, и думал, что вот сейчас, в эту минуту, всё почти хорошо.

Почти.

Потому что Зоя была какая-то не своя. Глаза грустные, трепотня Дашки сейчас ляжет на унавоженную почву. Я это чувствовал. Что-то её грызло, и я догадывался что: разбирают декорации, кончается наше единственное дом-убежище. И над всем этим — властная мамка и отец, про которого она не заговаривала никогда, но который всегда был где-то рядом, тенью, за плечом.

— Не веришь ты, Ковалев, в мировую революцию — сделал вывод Пан, покача головой — А зря! Товарищ Сталин нас учит, что…

И дальше лекция на десять минут, которую я пропустил мимо ушей. Наслушался уже. Только кивал в нужных местах и позевывал.

Девушки вернулись, мокрые до колен, растёрлись полотенцем. Пан с Дашкой затеяли спор, где лучше жаренные бычки — на Ланжероне или на Аркадии, — спор был вечный и явно любимый. Наспорившись, предложили сыграть нам в карты. Мы отказались. На нас махнули рукой, опять пошли купаться.

Я подвинулся ближе к Зое. Она сидела, обхватив колени, смотрела на море и молчала.

— Ты чего сегодня как в воду опущенная? — спросил я тихо. — С самого утра.

Она помолчала, потом сказала, не оборачиваясь:

— Письмо от отца пришло. Утром.

Я ждал.

— Плохо ему, Коль. Совсем плохо. — Она подобрала с песка ракушку, повертела, отбросила. — Осколок этот его, в лёгком, с шестнадцатого года. В Печоре сыро, холодно, топят через день. Он кашляет кровью. Пишет, что пустяки, что весна, скоро оттает — станет легче. А почерк видел бы ты. Раньше у него буквы как были, ровнюсенькие, выверенные — а тут ползут.

— Ровные буквы, — сказал я. — Это у вас семейное, у тебя тоже.

— У меня от него. — Она чуть улыбнулась, впервые за день, и улыбка тут же погасла. — Он меня и научил. Сажал маленькую, давал перо и линейку, и чтоб буква к букве. Говорил: рука должна слушаться, дочка, всё остальное приложится.

— Он кто был-то? По службе…

Зоя покосилась на меня, потом на Пана с Дашкой — те брызгали друг в друга водой.

— Офицер. Я говорила.

— Пехота?

— Командир броневика. — Она сказала это почти с гордостью, тихо, только мне. — У него была машина не с пулеметом, как у всех, с пушкой! Гарфорд. Их всего несколько было на весь фронт, это редкость страшная, туда брали самых грамотных. Он понимаешь, он ещё до войны в институте учился, на инженера. А потом война, и его — в броневые роты, потому что мотор знал.

Я слушал и понимал, что мне это очень интересно. Куда интереснее, чем следовало бы показывать.

— И на этой машине его и ранило?

— Под ней. Осколком, навылет через борт. Ему же и ногу перебило, когда он вылезал. Мама рассказывала — привезли почти мёртвого, все сказали, не жилец. А она собрала.

— И после войны он что?

— А после войны кому нужен офицер из бывших? — Зоя пожала плечами, и в этом жесте была вся её семья. — Сначала не трогали. Он на судоремонтный завод пошёл, по своей части — моторы, машины. Даже вроде чертил что-то новое, его ценили. А в двадцать восьмом всё равно вспомнили, кто он и откуда. И покатилось. Лишили прав, потом выслали. Сначала недалеко, а через год, зимой — уже в Печору.

Инженер. Механик. Броневик Германской, потом завод потом чертил что-то новое…

Я сидел на горячем песке, смотрел на синее холодное море и складывал в голове совсем не пляжные вещи. Похоже игра мне на что-то намекает. Но никаких пушей и системных сообщений не было. Догадывайся, как хочешь.

Стоп, Ковалёв. Зоя про отца говорит, а ты про игру думаешь.

Я поймал себя на этом и мне стало неприятно. Потому что второй раз за неделю я делал в уме одно и то же: слушал человека и прикидывал, куда его приспособить.

— Зой, — сказал я.

— М?

— Хочешь, настроение подниму?

— Давай, — откликнулась она устало. — А то у меня оно сегодня где-то на дне вместе с бычками.

Я помолчал секунду. И решился.

— Есть у меня один способ. Твоего отца вытащить.

Зоя обернулась.

И глаза у неё стали квадратными.

Зоя пытала меня всю дорогу с Ланжерона.

Я усадил её позади, завёл ТИЗ, и мы полезли в гору, к городу, по булыжнику, который вытряхивал душу вместе с тёплым пивом. Мотор ревел. Зоя перекрикивала мотор.

— Какой способ⁈

— Потом!

— Ты с кем-то говорил? С начальством? У тебя знакомый в НКВД?

— Вроде того

Мотоцикл подбросило на выбоине, Зоя клацнула зубами, вцепилась в меня и продолжила ровно с того места, где её прервали:

— Ты кому-то писал? Коля, прошения не работают! Мама три раза писала, в Москву, Калинину! Ей даже не ответили!

— Зой, я за рулём.

— Ты за рулём, а я с ума схожу!

На Пушкинской пришлось встать, пропустить трамвай. Он полз мимо, звенел, на подножке висели пацаны, и один показал Зое язык. Она не заметила. Схватила меня за рукав, развернула к себе.

— Одно слово. Скажи одно слово, и я отстану.

— Не могу.

— Коля!

— Там не мои секреты. Если я начну рассказывать, способа не будет. Просто поверь, я этим уже занимаюсь, неделя другая и все прояснится.

Она смотрела на меня снизу, и я видел, как у неё под косынкой бьётся жилка на виске. Потом она отвернулась и стала наматывать на палец конец косынки. Наматывала, пока палец не побелел. Трамвай ушёл. Сзади засигналила полуторка.

— Ладно, — сказала Зоя в сторону. — Но если ты мне соврал…

— То что?

— Не знаю. Придумаю.

— Нет, давай, скажи как накажешь!

— Коля! Тебя водитель ждет…

Я тронулся. Она молчала до самого бульвара, и это было хуже крика.

Мотоцикл я бросил у ограды, под присмотр чистильщика обуви: за гривенник он обещал стеречь «как родного», а за пятиалтынный — ещё и надраить мне сапоги. Заплатил пятиалтынный. Имею право, я теперь богатый, получил зарплату в финчасти.

Бульвар над портом Зоя называла Николаевским, как все местные, хотя на табличке значился какой-то товарищ Фельдман. Одесса вообще переименованиям не сопротивлялась. Она их просто не замечала. Дерибасовскую пятнадцать лет как записали улицей Лассаля, и за эти пятнадцать лет её так никто и не назвал.

Народ гулял по-воскресному, парами, семьями. Няньки с колясками, моряки с барышнями, старики на скамейках с газетами, которые никто не читал: их держали, чтобы было за чем прятаться от солнца. Полно было шахматистов — играли почти на каждой скамейке. Внизу, в порту, гудел пароход. Пахло акацией, которая ещё не зацвела, но уже обещала.

Зоя шла рядом и смотрела под ноги. Я прикидывал, как бы её растормошить, и ничего путного не придумал. Не рассказывать же про одноразовую ачивку с гипнозом. У меня свербело насчет прокачки интеллекта, все никак не могу придумать, как подступиться. Учить язык? Сразу норвежский? И тут она дёрнула меня за рукав так, что я чуть не потерял фуражку.

— Смотри! Смотри! Да не туда! У скамейки, двое!

У парапета стояли двое мужчин. Один — плотный, невысокий, в круглых очках, с лбом, который давно отвоевал себе большую часть головы у волос. Лёгкое пальто, хотя жарко, руки за спиной. Он слушал. Второй — высокий, чернявый, в кепке, говорил за двоих, размахивал руками и сам же смеялся над своими словами. Человек-оркестр.

— Это Бабель, — прошептала Зоя. — Второй Петров. Который Евгений. Ты читал «Двенадцать стульев»?

— Читал.

В школе на уроках литературы. И два фильма смотрел, и мультик какой-то, и мем «Киса, я хочу вас спросить как художник художника» видел раз четыреста. Вслух, понятное дело, ничего этого говорить было нельзя.

А над головами у обоих уже проступило, бледно, в углу зрения:

Бабель Исаак Эммануилович. Уровень 31. [род занятий: писатель, драматург, сценарист]

Петров Евгений Петрович (Катаев). Уровень 26. [род занятий: писатель, журналист]

Тридцать один. Выше Ядвиги Каземировны на десяток. Писатель, который видит людей насквозь, для игры, выходит, стоит как полковник разведки.

И тут же, без спроса, в голову полезло то, что я знал про них и чего не знали они. Бабеля возьмут в мае тридцать девятого, на даче в Переделкине, и расстреляют в январе сорокового. Петров разобьётся летом сорок второго, на самолёте из осаждённого Севастополя. А Ильф, которого тут нет, не доживёт и до тридцать восьмого — туберкулёз.

Я стоял на солнечном бульваре и смотрел на двух живых людей, как на уже умерших. Так себе ощущение. Хуже, чем с Троцким: того хоть не жалко.

— Пошли, — Зоя уже тянула меня к ним. — Пошли возьмем автограф! Они редко в Одессе бывают, все по столицам, да заграницам. Пошли, ну пожалуйста!

— Зой, неудобно…

— Неудобно спать на потолке, одеяло падает!

Подойти мы не успели. Петров обернулся на Зоин шёпот, скользнул взглядом по мне — и зацепился. За орден. Красное Знамя на гимнастёрке комвзвода — это как белый рояль посреди степи. Журналист такое пропустить не может, у него это в пальцах.

— Товарищ командир! — Петров шагнул навстречу, приподнял кепку. — Простите бесцеремонность. Красное Знамя? У взводного? В мирное время? За что, если не секрет?

— Секрет, — развел руками я — Хотя вся Одесса и так знает. Перестрелка с контрабандистами на Днестре.

— Ах, да, газеты писали, но без деталей.

Бабель, который до этого разглядывал нас поверх очков, улыбнулся одними губами.

— Женя, я тебе сколько раз говорил. В Одессе все детали на Привозе. — Голос у него был глуховатый, с одесской подливой, которую никакая Москва не вытравила.

— Исаак Эммануилович, — Зоя покраснела до ключиц. — Вы меня не помните… Я с кинофабрики, из декорационного…

Бабель посмотрел на неё внимательно, как смотрят на картину, которую где-то уже видели.

— Помню руки, — сказал он. — Руки в краске, а ногти чистые. Такое не забывается. Вы в прошлом году бутафорские бочки старили.

Зоя, по-моему, перестала дышать. Бабель повернулся ко мне.

— А вы, товарищ командир, выговор у вас не наш. Московский?

— Акаю?

— Да. — Он кивнул на Зою. — Вы правильно сделали, что нашли здешнюю девушку. Приезжему в Одессе без переводчика никак. Вам говорят «я вас умоляю», а вы думаете, что вас умоляют.

— А Ильф? — выпалила Зоя, повернувшись к Петрову. — Он тоже здесь?

— Ильф в Москве, — Петров развёл руками. — Нас, девушка, обычно выдают комплектом, как калоши. Но сегодня я по одному.

Я засмеялся.

— А про Бендера будет ещё?

— Бендера мы зарезали бритвой, потом воскресили, потом ограбили румынские пограничники. — Петров загибал пальцы. — Человек переквалифицировался в управдомы. Имеет право на покой.

— Жалко, — вздохнула Зоя.

— Нам тоже, — сказал Петров. — Кормил нас, подлец, поил и вдруг все, давайте заново напрягайтесь.

Бабель всё это время смотрел на меня. Не на орден — на лицо. У меня от этого взгляда зачесалась спина между лопатками, как на учениях, когда знаешь, что за тобой наблюдают в бинокль, а откуда — не видишь.

— Ося, пойдём, — Петров потянул его за рукав. — Нас ждут у Катаевых, мама блины напекла.

— Пойдём. — Бабель попытался приподнять шляпу, которой у него не было, просто рука сама дёрнулась к голове. — Прощайте товарищи! Вы очень гармоничная пара.

И они ушли по бульвару, к лестнице: высокий, размахивающий руками, и плотный, с руками за спиной.

Зоя стояла и светилась. Отца, письмо, Печору, мой проклятый «способ» — всё это смыло за пять минут.

— Он меня помнит, — сказала она. — Коля! Бабель помнит мои бочки!

— Слышал. Чего автограф не взяла?

— Ой! Из головы вылетело…

— Догнать?

— Не надо, пойдем уже.

Мы пошли вдоль парапета, и тут её прорвало. Она говорила без остановки, как будто кто-то выдернул пробку.

— Они же совсем разные, ты заметил? Даже стоят по-разному. — Она взяла меня под руку. — Бабель — это масло. Густо, мазок на мазок, краску не жалеет, у него каждая фраза — хоть в раму вешай. Беня Крик у него в кремовом костюме и в штиблетах цвета бычьей крови, а какой там на самом деле был Япончик? Бандит и бандит. А все верят, что король! Он Молдаванку так раскрасил, что мы сами теперь на неё смотрим его глазами. А у Ильфа с Петровым — перо и тушь. Как в «Крокодиле». Штрих, штрих, и готово, и ты хохочешь. А потом приглядишься — злое же. Про Кису, про этих, из «Вороньей слободки»… Смешно, пока не узнаешь в них соседей.

— А Бендер?

— Бендер наш. — Она даже приостановилась, настолько это было очевидно. — Сын турецкоподданного, ну конечно. У нас таких на Привозе каждый второй, только таланта у них нет, одна наглость. Говорят, что Ильф с Петровым Бендера с Осипа Шора писали. Был такой жулик из Никополя, жил в Одессе. Учился в Петрограде, после чего пешком вернулся в голодную Одессу. Гастролировал. Потому его и жалко, когда его бритвой. Хотя он и жулик…

— А тебе кто больше нравится?

Зоя подумала. Всерьёз, наморщив лоб.

— Бабель, — сказала она, — когда грустно. А Ильф с Петровым — когда очень грустно.

И тут же погасла. Вспомнила, что сегодня как раз очень грустно. Замолчала, отпустила мою руку и стала смотреть вниз, на порт, где разгружали какой-то пароход и кран носил над палубой сетку с ящиками.

— Отвези меня домой, Коль, — сказала она. — Мама одна там.

Во дворе на Молдаванке стирали.

Всем домом разом, в воскресенье, потому что в будни некогда, а воду из колонки давали, по словам тёти Пёси, «когда у водопровода настроение». Посреди двора дымила летняя плита, сложенная из кирпичей, на ней в двух баках кипело бельё, и пар поднимался до вторых галерей. Вокруг стояли корыта, оцинкованные, на табуретках. В каждом корыте — ребристая доска, и над каждой доской — женщина с засученными рукавами, и все тёрли, тёрли, тёрли. Серые куски хозяйственного мыла ходили по рукам, от плиты несло щёлоком и мокрым полотном. Через весь двор, от галереи к галерее, провисли верёвки, подпёртые рогатинами, и на них уже качались простыни, наволочки, кальсоны, детские рубашонки, пеленки. Под бельём носились дети, и каждый раз, когда кто-то из них задевал простыню, со всех сторон неслось смешное:

— Фима, ещё раз тронешь простыню, я тебя выстираю вместе с ней и повешу сушиться на прищепки!

— Шоб ты так в школу бегал, как ты тут бегаешь!

— Изя, иди домой, мама уже соскучилась тебя бить!

Тётя Пёся восседала у самого большого корыта в том же халате, что и в прошлый раз, и доску держала так, будто собиралась ею кого-то воспитывать.

— Ой, Зоечка! — закричала она, увидев нас и не прекращая тереть. — И командир! Николай, я вас умоляю, почему вы еще не полковник? Зоечка достойна бОльшего!

— Тётя Пёся!

— Все, молчу, молчу…. — Она выжала наволочку одним ловким движением, закричала соседке. — Мадам Пругер! Как вы стираете? Это же позор, вы нервируете весь дом. Ну кто кладет столько синьки?

— Зачем вообще ее кладут? — тихо спросил я Зою. Техпроцесс мне не было понятен от слова совсем.

— Синька — это такой краситель. Ультрамарин или берлинская лазурь, в шариках или в порошке — пояснила девушка — Белая ткань со временем желтеет: от стирок, от мыла, от старости. Синий и жёлтый — противоположные цвета, и если добавить к жёлтому чуть-чуть синего, они гасят друг друга. Глаз видит не жёлтое и не голубое, а белое. Только если добавить синьки больше чем нужно, простыни становятся сразу голубыми.

Двор тем временем уже обсуждал вовсе не краситель. А какой «синькой» был покойным муж тети Пёси. Та не обижалась, ловко парировала все наскоки:

— Мой Моисей был чистый крахмал, запомните шлемазлы! Стоял как штык и ни в чём не гнулся, кроме как в сторону буфета!

Ядвига Казимировна стояла у крайнего корыта, ближе к колонке. Рукава закатаны выше локтей, седые волосы убраны под платок, и тёрла она так, что пена поднималась ей до запястий, а доска ходила в корыте ходуном. Она не смеялась. Когда мы подошли, она подняла глаза, увидела дочь, увидела меня, поздоровалась и снова опустила голову к доске.

— Мадам Тихославская сегодня трёт так, будто доска ей шо-то должна, — сообщила тётя Пёся всему двору, уже вполголоса. — Зоечка, помоги маме, а то она нам всё бельё до дыр сотрёт, а потом скажет, шо это моль.

Зоя смело, никого не стесняясь, скинула платье — под ним так и оставался купальник, — повязала сверху фартук и встала к соседнему корыту. Я постоял, чувствуя себя самоваром на пляже, и снял гимнастёрку. Надо помочь. Но чем?

— Николай, — сказала Ядвига Казимировна, не поднимая головы. — Раз уж вы здесь. Берите конец.

Она вытащила из корыта простыню, отжала руками то, что можно отжать, и сунула мне один край. Мы растянули её между собой и начали крутить, каждый в свою сторону. Простыня свивалась в жгут, вода потекла с неё мне на сапоги — только что надраенные за пятиалтынный.

— Она вам сказала, — произнесла Ядвига Каземировна.

Это был не вопрос.

— Сказала.

Она крутанула жгут сильнее. У неё были руки хирурга — сухие, жилистые, и держала она крепче, чем я ожидал. Жгут затрещал.

— Тогда слушайте меня. — Голос она не повысила, двор продолжал шуметь вокруг, и никто ничего не разобрал бы. — Не обещайте ей ничего, слышите? Она поверит. Она у меня всему верит, с детства. Отец ей обещал, что вернётся к Новому году, три года подряд обещал в письмах, и она три года ставила ему прибор на стол!

С простыни капало. Я смотрел на капли, падающие в пыль, и на тёмные пятна, которые от них оставались.

— Поздно, Ядвига Казимировна, — сказал я. — Уже пообещал.

Она перестала крутить. Посмотрела на меня поверх жгута — тем самым взглядом, которым в прошлый раз меня изучала, будто на рентгене. Теперь в нём было что-то другое. Что именно — я не разобрал.

Потом она крутанула простыню так, что из неё вышла последняя вода и жгут зазвенел.

— Тогда сделайте, — сказала она и понесла простыню на верёвку — Умрите, но сделайте!

Обратно я ехал в самом мрачном расположении духа. Наобещал, ищи теперь способ интеллект до 10-ки прокачать. И не факт, что получится к проверке охраны моста, где будет Розанов. А когда еще удобный случай представится?

Вечерняя степь тянулась до самого Тирасполя, дорога шла ровная, укатанная, я бросил самоедствовать и попытался переключиться. Думалось почему-то не о Бабеле, не о Ядвиге Казимировне, а о Зоином отце и его броневике. Командир «Гарфорда», инженер, моторщик… Зоя рассказывала про отца, а у меня в голове вертелась картинка из какого-то старого журнала: железный сарай на колёсах с пушкой сзади.

Раньше я бы тут же отложил любопытство до лучших времён. Трудодни берег. Но последний месяц сделал из меня богатея-капиталиста.

— Тим, — позвал я. — Справку. Бронеавтомобиль «Гарфорд-Путилов».

— Историческая справка, стандартный объём. Стоимость — четыре трудодня.

Четыре. Раньше я бы полчаса торговался сам с собой. Теперь только хмыкнул.

— Давай.

Списано: 4 трудодня. Остаток: 329.

Справка. Бронеавтомобиль «Гарфорд-Путилов» (в войсках — «Гарфорд», «Путиловец»).

Разработан в 1914 году под руководством генерал-майора Н. М. Филатова (Офицерская стрелковая школа). Изготовлен на Путиловском заводе в 1915 году на шасси американского пятитонного грузовика Garford. Построено 48 единиц: 30 — для армии, 18 — для флота.

Масса — около 8,6 т. Экипаж — 8–9 человек. Бронирование — 6,5 мм (армейское исполнение), 7 мм (флотское). Двигатель — 30 л. с. Скорость по шоссе — до 18 км/ч, задним ходом — около 3 км/ч.

Вооружение: 76-мм противоштурмовая пушка обр. 1910 г. в кормовой вращающейся башне; три пулемёта «Максим». Единственный серийный пушечный бронеавтомобиль Русской армии.

Назначение: огневая поддержка пулемётных бронеавтомобилей; поражение укрытий, пулемётных гнёзд и бронемашин противника прямой наводкой.

Недостатки: перегруженное шасси; низкая проходимость вне дорог; неспособность брать крутые подъёмы; противопульное бронирование.

Боевое применение: 1915–1917 гг. — в составе бронеавтомобильных частей, малыми группами. 1918–1922 гг. — применялись обеими сторонами Гражданской войны. Последние машины списаны в начале 1930-х годов.

Примечание: командиры машин данного типа отбирались преимущественно из офицеров с техническим образованием.

Задним ходом три километра в час. Я представил себе этот сарай, который пятится от немецкой батареи со скоростью пенсионера на прогулке, а внутри девять человек, и один из них — молодой поручик-инженер, будущий Зоин папа. И тут же представил, как этот поручик ругает шасси, мотор и всех американцев чохом. Инженер. Такой человек двадцать лет назад уже знал, что машину надо строить вокруг мотора и брони, а не приклёпывать броню к грузовику. А сейчас колет дрова в Печоре, харкая кровью.

Мысль зацепилась и повисла.

А ведь я этого «внучка» этого Гарфорда видел.

Когда я забирал ТИЗ в гараже, в дальнем углу двора, за штабелем бочек, стоял броневик без колёс. Задрал нос, осел на чурбаки, башня набекрень, краска слезла до рыжего металла, а на борту мелом было написано «на списание» и почему-то «Вася». Приклёпанная коробка на грузовом шасси, сзади пушечка. Старшина-автомеханик, выдававший мне мотоцикл, на мой вопрос сплюнул:

— БА-двадцать седьмой. Ещё с двадцать восьмого года катается. Катался. Рама лопнула, мотор своё отработал, а запчастей к нему уже никто не делает. Режем потихоньку. Кто-то вон Васей окрестил.

Рядом, под навесом, стояли два живых броневичка, маленьких, на легковом шасси, с круглыми колпаками над водителем. ФАИ. Пулемёт, два человека экипажа, броня от пули на излёте. По степи бегать, донесения возить.

А у верстака трое шофёров в замасленных комбинезонах спорили про новое.

— Шо ты мне рассказываешь, я его сам видел, в Киеве, на учебе! Трёхосный, здоровый, как амбар. Башня от танка, от Т-26, с сорокапяткой. Ижорский завод делает.

— БА-3? В разведбат его обещали, на замену этому, — второй шофер мотнул головой в сторону «Васи». — Как дадут, так и будем радоваться.

— А по грязи он пойдёт? — спросил кто-то.

— По грязи, — вмешался старшина, — даже я не хожу.

Тогда я только усмехнулся. А сейчас, после справки, увидел эту цепочку целиком. «Гарфорд» — дед, Вася в углу — отец, БА-3 — сын. Двадцать лет конструкторы берут грузовик, обшивают бронёй, ставят сверху пушку и называют это прогрессом. Идея одна и та же: пушка на колёсах.

А армии нужна не пушка на колёсах. Армии нужна бронированная коробка, в которой едет пехота.

В сорок первом немецкие пехотинцы будут въезжать в наши деревни на полугусеничных «ганомагах». Броня от пуль и осколков, пулемёт на крыше, десяток солдат внутри. Танк прорвал оборону, пехота тут же рядом, не отстала, не легла под пулемётом в поле, не выдохлась на пятнадцатом километре. А наша пехота будет идти пешком. Царица полей… Или ехать на броне танков, облепив их, как воробьи, и слетать при первой очереди. Полуторки с солдатами в открытых кузовах немецкие лётчики будут расстреливать на дорогах десятками.

Своих бронетранспортёров у Красной армии не будет всю войну. Но теперь то можно и получше сыграть?

А ведь делать их не из чего придумывать. Шасси уже есть: трёхосные грузовики, на которых стоит тот же БА-3. Броню гнуть и клепать Ижорский завод уже умеет. Снимаешь башню, поднимаешь борта, делаешь кузов под отделение — и всё. Не «прорыв в технике», не чудо-оружие. Грузовик в броне для десяти человек.

Следом, как по рельсам, покатилась другая мысль. Двадцать лет прошло с «Гарфорда». Что у нас сейчас, в тридцать пятом?

Танков у Красной Армии больше, чем у всей Европы вместе взятой. На бумаге — имба. Т-26, БТ, танкетки, плюс здоровенные многобашенные Т-28 и Т-35 для парадов на Красной площади. А броня у Т-26 и БТ — пятнадцать миллиметров. Держит пулю. Против снаряда она как картон. Через год с небольшим в Испании немецкая тридцатисемимиллиметровая пушечка будет шить их навылет, а эти пушечки немцы клепают тысячами. Мотор на БТ — авиационный, бензиновый. Попали — горит факелом, экипаж не успевает выскочить и полыхает внутри такими же кострами. Страшная, ужасная смерть.

А в сорок первом случится вообще анекдот, от которого тоже не смешно. Больше половины танков мы потеряем не в бою. Сломались, встали без горючего, без запчастей, не вытащили из болота — и бросили. Ремонтных батальонов нет, тягачей нет, эвакуировать нечем.

Рация — только на командирской машине, с антенной-поручнем вокруг башни, которую видно за километр. Немцы быстро сообразят, кого выбивать первым. Остальные танки управляются флажками. Флажками! В бою! Сквозь смотровую щель!

И это при том, что у нас уже сейчас всё есть, чтобы через шесть лет было по-другому. В Харькове, на паровозостроительном, инженеры сидят над танковым дизелем — он станет знаменитым В-2 и будет стоять на всём, от Т-34 до послевоенных тягачей. Если им дать денег и людей сейчас, а не через три года… А в Ленинграде, на Кировском, работает молодой конструктор Кошкин. Михаил Ильич. Тридцать шесть лет, про наклонную броню и широкие гусеницы он пока не думает, он пока про другое. Но голова у него та самая.

Броня — против снаряда, и под углом, чтобы снаряд рикошетил. Дизель вместо бензина. Рация в каждый танк, а не в каждый десятый. Ремонтная служба с тягачами, чтобы подбитый танк можно было утащить и починить, а не бросить врагу. Командир, который смотрит на поле боя, а не заряжает пушку.

Я прибавил газу. ТИЗ отозвался, дорога побежала быстрее, закатное солнце светило сбоку, и по степи ползла моя длинная тень верхом на мотоцикле.

До сеанса оставалось меньше недели. Сталину надо было что-то подкинуть. И, похоже, с гусеницами.

— Тим. Справка по бронетанковым войскам РККА. Что есть на сегодня, куда это пойдёт до войны, где мы споткнёмся. И отдельно — что надо делать прямо сейчас.

— Запрос классифицирован как аналитический, уровень доступа — расширенный. Стоимость — четырнадцать трудодней. Примечание: сведения о будущем даются по базовой линии истории и могут расходиться с текущей ветвью.

Четырнадцать. По моим нынешним капиталам копейки…

— Подтверждаю.

Списано: 14 трудодней.

Документ «Справка: бронетанковые войска РККА, весна 1935 г.» помещён в папку «Материалы».

Бронетанковыми войсками РККА ведает Управление механизации и моторизации, начальник — Халепский. Идеологи направления — замнаркома Тухачевский и сторонники теории глубокой операции. Парк на весну 1935 года составляет около десяти тысяч единиц вместе с танкетками. По этому показателю Красная армия первая в мире: у Германии, Франции и Англии вместе взятых танков меньше.

Самая массовая машина — Т-26, лёгкий танк сопровождения пехоты, лицензионный «Виккерс». Выпускает его ленинградский завод имени Ворошилова. Мотор бензиновый, девяносто сил, броня пятнадцать миллиметров, пушка сорок пять. Второй по массовости — БТ-5 харьковского паровозостроительного завода: колёсно-гусеничный, на подвеске Кристи, с авиационным бензиновым мотором. В этом году ему на смену в серию идёт БТ-7. Кировский завод делает средний трёхбашенный Т-28. ХПЗ собирает поштучно тяжёлый пятибашенный Т-35, от которого на практике толк в основном парадный. Московский завод номер тридцать семь выпускает плавающую танкетку Т-37А, а старую Т-27 снимают с производства.

У всех этих машин одни и те же слабые места. Броня противопульная, моторы бензиновые, горят от первого попадания. Рации 71-ТК стоят только на командирских танках, линейными управляют флажками. Поручневая антенна вокруг башни выдаёт командирскую машину противнику издалека. Механиков-водителей с нормальным моторесурсом на обучение не хватает. Ремонтная база и запасные части отстают от выпуска, так что танки делают быстрее, чем их умеют чинить.

По организации РККА опережает всех. Механизированные корпуса существуют с тридцать второго года, есть отдельные мехбригады и танковые батальоны при стрелковых дивизиях. Германия первые танковые дивизии сформирует только осенью этого года.

В тридцать пятом и тридцать шестом идёт серия БТ-7. Дизельный отдел ХПЗ под руководством Челпана доводит мотор БД-2 — будущий В-2, лучший танковый дизель войны. В июне тридцать шестого Грабин покажет дивизионную пушку Ф-22, от неё пойдёт линия танковых семидесятишестимиллиметровых орудий. В декабре того же года Кошкина переведут из Ленинграда в Харьков начальником танкового КБ.

С осени тридцать шестого Т-26 воюют в Испании. Немецкие пулемётные Pz.I и итальянские танкетки они бьют уверенно, а сами горят от тридцатисемимиллиметровых противотанковых пушек. Отсюда должен последовать вывод о противоснарядной броне, но вместе с ним сделают и неверный: что крупные танковые соединения себя не оправдали.

В тридцать седьмом и тридцать восьмом аресты выкосят руководство УММ, конструкторов ХПЗ (среди них Фирсов и Челпан), организаторов производства и командиров мехсоединений. Под следствие уйдут и люди из программ Курчевского и Остехбюро, но эти программы к тому времени и сами окажутся пустыми.

В тридцать девятом В-2 идёт в серию. На Халхин-Голе массы БТ впервые действуют крупными группами, и удачно. В ноябре того же года комиссия Кулика, в которую входит Павлов, добивается расформирования механизированных корпусов. В декабре на вооружение принимают Т-34 и КВ. После разгрома Франции летом сорокового корпуса начинают срочно воссоздавать: сначала девять, весной сорок первого ещё двадцать. По штату в корпусе тысяча тридцать один танк, всего на корпуса нужно около тридцати тысяч машин. К июню в наличии около двадцати трёх тысяч, в основном старых типов, а новых Т-34 и КВ около тысячи восьмисот. Противник наступает на востоке примерно тремя с половиной тысячами танков. К концу лета большая часть парка западных округов потеряна, и меньшая часть потерь приходится на бой. Основная масса — поломки на марше и машины, брошенные без горючего и запчастей.

Главная ошибка — перекос: танков много, всего остального мало. Корпусам не хватает грузовиков, тягачей, бензовозов, ремонтных летучек, мотопехоты, зенитной артиллерии и сапёров. Немецкая танковая дивизия меньше, но все её части идут в темпе танка и умеют работать вместе. Вторая ошибка — метания со структурой: корпуса распустили, потом создали заново в спешке, и к началу войны большинство из них не укомплектовано и не сколочено. Третья — нет взаимодействия. Танки идут в атаку без пехоты, без артиллерии, без авиационного прикрытия и гибнут. Четвёртая — связь: радиостанций мало, экипажи не умеют ими пользоваться, радистов почти не готовят. Пятая — ресурс. К июню сорок первого значительная часть старого парка требует среднего или капитального ремонта, моторесурс выработан на учениях и парадных прогонах.

У новых машин свои детские болезни. На Т-34 первых выпусков башня двухместная, командир сам наводит орудие и не успевает следить за полем боя. Обзор плохой, командирской башенки нет, коробка передач ненадёжная. У КВ мотор работает с перегрузкой, трансмиссия слабая, пушка та же, что на Т-34, а весит он почти вдвое больше. Многобашенные танки в бою неуправляемы. В сорок первом всплывёт брак термообработки сорокапятимиллиметровых бронебойных снарядов, семидесятишестимиллиметровых бронебойных не хватает вовсе. Противотанковых мин мало, и они слабые.

Чего не хватило и что будут делать в спешке уже в войну: самоходок на шасси лёгкого танка вроде СУ-76, зенитных самоходок для прикрытия колонн на марше, истребительно-противотанковых артиллерийских полков, кумулятивных противотанковых бомб для штурмовиков, танковых тралов и эвакуационных тягачей.

Теперь о том, что горит прямо сейчас, весной тридцать пятого.

Шестнадцатого марта Германия объявила о всеобщей воинской повинности и открыто начала строить вермахт. Pz.I уже идёт в серию, к осени будут три танковые дивизии, а у их идеолога Гудериана пока нет даже звания генерала. До тридцать третьего года немцы учились танковому делу в Казани, в школе «Кама». Всё, что они знают о массированном применении танков, они видели на советских полигонах.

На ХПЗ в этом году запускают в серию БТ-7, и коробка передач на нём будет сыпаться. Эти поломки потом запишут во вредительство и сделают одним из пунктов обвинения против главного конструктора Фирсова. Людей, которые делают будущий Т-34, нужно беречь уже сейчас, пока их никто не тронул. То же касается Челпана и его дизелистов: на них держится весь будущий В-2.

Большие деньги уходят в песок. Динамо-реактивные пушки Курчевского заказывают тысячами, и ни одна не станет нормальным оружием. Остехбюро Бекаури строит телетанки, управляемые по радио, и эта программа тоже ничего не даст. Каждый рубль, забранный оттуда, можно потратить на рации и ремонтные мастерские.

Самое дешёвое и быстрое — рация в каждый танк и нормальная подготовка радистов. Штыревая антенна вместо поручневой, чтобы командирскую машину нельзя было выбить первой. Это не требует ни нового завода, ни нового конструктора.

Следом по стоимости идёт то, что не требует новых заводов, но требует переделать план. Ремонтные летучки и запасные части нужно включить в план выпуска наравне с самими танками. Сейчас завод отчитывается машинами, и ему выгодно гнать корпуса, а не запчасти. Если с каждой сотни танков засчитывать комплект запасных частей и мастерскую на колёсах, в сорок первом тысячи машин не останутся у дорог из-за полетевшего фрикциона. Сюда же относится выпуск грузовиков и бензовозов на ЗИСе и ГАЗе: заводы есть, нужно поменять пропорцию. Танковая бригада без полусотни бензовозов проходит один дневной переход и встаёт.

Столько же стоит подготовка людей. Механику-водителю нужны десятки часов вождения, а не два-три. Учебные машины нужно держать отдельно от боевых, чтобы боевым не выжигали ресурс на парадах и показательных прогонах. На каждом учении пехота должна ходить за танками и обкатываться ими в окопах, артиллерия — стрелять по заявкам танкистов, штабы — управлять по радио, а не посыльными на мотоциклах. Это оплачивается горючим и моторесурсом, то есть деньгами, которые у страны есть.

Дальше начинается дорогое. Во-первых, нужен контроль качества боеприпасов: в сорок первом сорокапятимиллиметровые бронебойные снаряды будут раскалываться о броню из-за брака закалки. Лечится это приёмкой и стендами на снарядных заводах, то есть людьми, приборами и готовностью браковать план. Во-вторых, противотанковые мины нормальной мощности и в нормальном количестве: взрывчатка, корпуса, склады, сапёры, которые умеют их ставить. В-третьих, самоходки на шасси лёгких танков и зенитные установки на гусеничном ходу для прикрытия колонн. Это уже опытные работы, конструкторские бюро и заводские мощности, пусть и не новые.

Ещё дороже стоит двигатель. Работы Челпана можно ускорить на два-три года, если дать им отдельный цех, импортные станки и приоритет по металлу. В базовой линии серийный В-2 появится в тридцать девятом и ещё долго будет страдать от малого ресурса, потому что производство отстаёт от конструкции. Параллельно нужна броня. Толстый катаный лист, который выдерживает снаряд, умеют делать Ижорский и Мариупольский заводы, но их прокатные станы рассчитаны на противопульную броню. Нужны новые станы, новые марки стали, марганец, молибден, никель. К этому добавляются сотни тысяч торсионов, если выбрать торсионную подвеску.

Ещё дороже стоят станки. Для танка с большой башней на трёх человек нужен большой погон, а для него — карусельные станки, которые обрабатывают кольца диаметром больше полутора метров. В СССР их почти нет, их покупают в Америке и Германии. Пока граница открыта для таких заказов и есть чем платить, их нужно покупать сейчас. После тридцать девятого немцы их не продадут, а американцы будут продавать с оговорками и в очередь.

Самое дорогое — сбалансированное механизированное соединение. Под каждый танк нужны грузовики для пехоты, тягачи для пушек, бензовозы, ремонтные роты, зенитки, сапёрные машины, радиостанции и люди, которые умеют всё это обслуживать. На деле это означает меньше танков. Вместо тридцати тысяч машин, которые некому водить, чинить и заправлять, — десять тысяч с полным обеспечением. Сюда же входит радиопромышленность: ламповых заводов и заводов радиостанций в стране не хватает даже на авиацию, для танков придётся строить новые. Это решение не инженерное, а политическое. Его придётся доказывать военным, которые годами просят танков побольше.

И последнее. В сентябре пройдут Киевские маневры с массовым применением танков и парашютным десантом, на них будут иностранные наблюдатели. Всё, что покажут там, немцы и англичане изучат внимательнее, чем наши собственные штабы.

Я дочитал справку и тяжело вздохнул. Да, дела!

Восемь тысяч танков, к концу года будет под десять. Через шесть лет их станет больше двадцати. И две трети к зиме сорок первого останутся ржаветь вдоль дорог: подбитые, сломанные, брошенные без горючего.

Бумагу для Лёвы я добил к полуночи.

Вышло четыре страницы. Инспекция, стрельбы в тихую погоду и в ветер, выводы, рекомендации. Всё, что пахло мной, я вычеркнул ещё днём, а вечером вычеркнул и то, что пахло Норвегией. Везде слово «объект». Цифры Вербицкого перенёс как есть, без подкраски, пусть Урицкий видит, что человек с инспекции не врёт начальству. Все-равно это легко проверяется. Про ветер отдельным абзацем, сухо: дальний выстрел возможен только при благоприятной погоде, следовательно, срок исполнения должен определяться погодой, а не календарём.

Перечитал, скинул Леве в чат.

Ответ пришёл через минуту.

— Получил. Ну ты зверь. Я бы неделю это рожал.

— Добей там все, разбавь вариантами с налетом с ППД, гранатами, управляемым взрывом. Они все плохие, минусы я тебе отдельно скину.

— Все допилю, спасибо, Коль. Серьёзно!

— Спасибо в карман не положишь…

— Знаю, с меня… ну что хочешь. Простава и прочее. — Пауза. — Слушай. А что делать будем с Горьким?

Я уставился в темноту. С каким Горьким? С писателем? Горький сидит у себя в особняке на Малой Никитской, ездит в Крым и пишет «Клима Самгина».

— А что с ним?

— Ты не знаешь?

— Лёва, я последние три дня читал журнал снайперских выходов и пил тёплое пиво. Что с Горьким?

— Не с писателем. С самолётом. — Опять пауза, длинная. — Я тут раскошелился и спросил свой ИИ вчера про ближайшие события. Что горит в мае. Он выдал список. Там пакт с французами, метро, Лаваль. И самое горячее, первой строкой: восемнадцатого мая рухнет «Максим Горький».

Самолёт. Точно. Что-то такое я помнил. Здоровенный, восьмимоторный, с громкоговорителями и типографией на борту, на всех плакатах тридцатых. А вот что он разбился, в голове не отложилось совсем. Для меня тридцатые были из учебника: коллективизация, процессы, Стаханов. Самолёт в учебник не попал.

— Как рухнет?

— По-идиотски. — Лёва писал коротко, рывками, так в чате пишут, когда злятся. — Показательный полёт над Москвой. Сверху катают передовиков из ЦАГИ, с семьями, там дети есть. Рядом идут истребители сопровождения, для красоты. Один лётчик, Благин, решает показать класс и крутит мёртвую петлю вокруг гиганта. Прямо у крыла. Не рассчитал. Врезался. Оба самолёта в землю, на посёлок Сокол. Сорок девять человек погибло.

— Какого хрена он крутил петлю?

— А вот это самое мерзкое. Гриша говорит, там были киношники. Им нужны были кадры. Надавили на лётчиков: давай, покажи для хроники класс. Потом НКВД этих операторов и закроет. А лётчика закрывать уже некому. Его закапывать надо. Как и остальных.

Сорок девять человек. Дети. Ради красивого кадра в кинохронике.

Я вспомнил Зою с её фабрикой. Там тоже бывают режиссёры, которым позарез нужен кадр.

— Ты мне скажи, — написал Лёва, — Что делать то? Я второй день думаю, в голову ничего не лезет. Я кто? Начальник отделения, которого в управлении никто в лицо не знает. Приду к Урицкому: товарищ комдив, восемнадцатого разобьётся самолёт, потому что какой-то лётчик выпендрится. Откуда знаете? Мне сон приснился… Ага, звоню в Кащенко.

Я сел на койке.

— Лёва. Ты же в Разведупре!

— Ну.

— Ты, так тебя растак, военная разведка. Ты не про лётчика пиши. Ты пиши про врага. Который не дремлет. Пусти бумагу. Грозную, с подписью, с грифом. Об усилении бдительности. Мол, по имеющимся данным, иностранные разведки готовят срыв показательного полёта «Максима Горького». Удар по престижу советской авиации, и всего советского государства, как раз когда в Москве будут французы с важным визитом.

— Та-ак…

— И нагони страху. Бомба на борту. Порча моторов на земле. Скрытый троцкист среди лётчиков сопровождения, который может направить машину на гиганта. Или вообще на трибуну. Накидай вариантов по-максимуму. Чем страшнее, тем лучше, у нас тридцать пятый год, после Кирова в такое верят с полпинка. И в конце меры. Строгий контроль допуска к самолёту. Проверка экипажей. И главное: никаких истребителей рядом с гигантом в полётах с пассажирами и никаких киношников. Никакого сопровождения на близкой дистанции, никаких фигур пилотажа.

Чат молчал. Я ждал.

— Погоди, — написал Лёва. — То есть мы прячем настоящую причину среди выдуманных. Бомбу они будут искать, троцкиста будут искать, а истребители уберут просто на всякий случай.

— Именно. Причину им знать не надо. Им надо истребитель от крыла отогнать.

— Лады. Запущу бумагу. — И сразу, следующей строкой: — Хотя стрёмно. А ну Урицкий спросит об источниках?

— Так ты на это и сошлись. На старые связи. У тебя же Германия, Австрия, Франция. Вложи в дело несколько донесений. Агенты какие-нибудь липовые, псевдонимы, без конкретики. Разговор в Вене, пересказ из Дессау, от бывших юнкерсовских инженеров, что работали в Филях… Интерес к советской военной авиации, интерес к показательным полётам. Слухи, обрывки, ничего конкретного, типа дальше мои выводы. У тебя же особенность — «Тень предшественника». Вот пусть предшественник и отбрасывает тень.

— А ну проверят?

— Кто? Урицкий? Он месяц как в кресле, ему сейчас не до венских пересказов. Он разбирается, кто в управлении его человек, а кто берзинский и чекистский. Ему гораздо интереснее, что новый начальник отделения приносит ему бумагу о бдительности, а не проблемы. А дальше смотри. Как только дело с Троцким запустится, тебя вообще никто проверять не станет. Ты будешь человек с особым поручением от первого лица. Неприкасаемый.

Долгая пауза. Потом:

— Ну ты и жук, Коля.

— Ещё и стату набьёшь на этом деле. У тебя же ни одного закрытого квеста с начала, сам жаловался.

— Ха!

И почти сразу, без перерыва:

— Ой! Ты прав. Квест упал! Прямо сейчас, пока мы трепались. Кидаю.

В углу зрения мигнуло, чат развернулся, и в нём появилась пересланная карточка:

Задание «Гигант». Тип: сюжетообразующее, высшей категории, поэтапное. Срок: до 18 мая 1935 года.

Этап 1. Подготовить и провести через руководство служебную записку об угрозе срыва показательного полёта самолёта АНТ-20 «Максим Горький». Текущий.

Этап 2. Добиться принятия ограничительных мер соответствующими ведомствами (ВВС РККА, НКВД).

Этап 3. Событие 18 мая не состоялось либо последствия сведены к минимуму.

Условия провала: катастрофа состоялась; установлена фиктивность источников; передача сведений о будущем в прямой форме.

Награда: вариативна, зависит от числа сохранённых жизней.

Внимание: поиск виновных в подготовке срыва будет вестись независимо от исхода. Выбор фигурантов не контролируется участником.

— Ну поздравляю! Пошел у тебя кач!

— Тебя мне сам Великий Рандом послал, Коля. Код заиграл новыми красками…

— Ах вот как ты заговорил, алкаш запойный!

— Вот сейчас больно было. Я завязал.

— Ну и молодец. Я спать, как вернешься от Урицкого — дай знать.

— Обязательно!

С утра, не откладывая дела в долгий ящик, решил заняться качем интеллекта — пошел в библиотеку. Клавдия Николаевна сидела за своим столом у окна, в сатиновых нарукавниках, и клеила корешок растрёпанному «Краткому курсу стрелкового дела». Над ней на стене хрипела радиотарелка: диктор бубнил про посевную на Украине, про тракторы, вышедшие в поле раньше графика.

— Товарищ Ковалёв! — Она подняла голову. — Опять за наставлениями? На дивизионном складе меня уже по голосу узнают. Говорят: а, это та, у которой взводный с прибабахом.

— С прибабахом?

— Обычные взводные — Она пожала плечами. — Заказывают «Граф Монте-Кристо» и песенник.

— Сегодня исправлюсь. Мне бы учебник иностранного языка.

— Какого?

— Вероятных противников. Польский есть? Может финский?

Клавдия Николаевна отложила кисточку и посмотрела на меня уважительно.

— Правильное дело. Товарищ Шведко на политинформации как раз говорил: знай врага в лицо. А язык — это и есть лицо. — Она встала, пошла вдоль полок, ведя пальцем по корешкам. — Только из вероятных противников у меня один немецкий. Румынского нет, польского нет… Держите.

«Немецкий язык. Учебник для начинающих». Серая обложка, картинка: мальчик с мячиком и девочка с лейкой. Die Katze, der Hund, das Haus.

Я задумался. Германская группа. Норвежский оттуда же, из того же корня. Ну, почти. Норвежец с немцем на рынке не сторгуется, но «хус», «хунд» и «катт» поймут оба. Если учить по пятьдесят слов в день, то к Норвегии, глядишь, я смогу хотя бы прочитать вывеску. А главное — вдруг система засчитает зубрёжку. До десятки Интеллекта мне не хватало двух единиц, а без десятки не будет «Внушения». А без «Внушения» Зоин отец так и будет колоть дрова в Печоре.

Пятьдесят слов в день. Со школы столько не зубрил.

— Надолго берёте? — Клавдия Николаевна раскрыла формуляр. — Там двести восемьдесят страниц.

— Пару месяцев подержку.

Она засмеялась — За такой срок язык не учится.

Записала номер и шлёпнула штамп. Потом полезла в ящик стола и достала перевязанную кипу газет и журналов.

— И ваша периодика. Не понимаю, зачем вам Вечерка. Там же одни театры да объявления.

— Театры и ищу. Скучаю по Москве.

— По невесте, небось, — сказала она и снова взялась за кисточку.

Я сел у окна и развернул газету на последней полосе, где мелким шрифтом шли частные объявления. Обмен комнат. Продаётся пианино «Беккер». Уроки английского и французского. Как раз для меня… Утерян партбилет, считать недействительным. Порция отказников от родителей, супругов.

Петру Чайкину — ничего.

Сталин ждёт, хочет знать, кто такие «мы». Ему не нравится разговаривать с тенью, и он проверяет, кто первый не выдержит.

А вот хрен ему. В следующем сеансе я упру на опасность. Сталин — здоровый параноик, и на этом можно сыграть. Напишу: источник останется неизвестным, потому что в вашем ближайшем окружении есть люди, которые продадут его за границу в тот же день, как узнают имя. Это он проглотит и ещё спасибо скажет. После кремлёвского дела он сам во все это верит.

Взгляд зацепился за строчку ниже. Ага, вот объявление Левы с календарем и стихами. Интересно, откликнулся ли хоть кто-нибудь? Надо будет на почтамт заглянуть, когда буду в Одессе.

Тарелка на стене вдруг смолкла на полуслове. Щелчок, шорох. Потом:

— Внимание! Говорит Москва.

Голос был молодой, звонкий, но я его узнал сразу. По кинохронике. «От Советского информбюро». Левитан. Сейчас ему, наверное, двадцать с небольшим.

Клавдия Николаевна отложила кисточку и повернула ручку громкости. Боец у стеллажа с подшивками выпрямился и снял пилотку, сам не понимая зачем.

— Передаём Постановление Президиума Центрального Исполнительного Комитета Союза ССР.

Освободить товарища Ягоду Генриха Григорьевича от обязанностей Народного Комиссара Внутренних Дел Союза ССР.

Назначить товарища Ягоду Генриха Григорьевича Народным Комиссаром Водного Транспорта Союза ССР, освободив от этих обязанностей товарища Пахомова Николая Ивановича, с переводом его на другую работу.

Назначить товарища Ежова Николая Ивановича Народным Комиссаром Внутренних Дел Союза ССР, с оставлением его по совместительству секретарём ЦК ВКП(б) и председателем Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б).

Председатель Центрального Исполнительного Комитета Союза ССР — М. Калинин.

Секретарь Центрального Исполнительного Комитета Союза ССР — И. Акулов.

Москва, Кремль.

Щелчок. И снова музыка, бодрая, духовой оркестр.

Клавдия Николаевна так и держала в руке штамп, занесённый над формуляром. С кисточки на стол капнул клей.

Ого, быстро!

Месяц назад, во сне, Сталин сказал: «Поставлю вопрос на ближайшем Президиуме». И поставил. Сон опять не соврал. В моей истории Ягоду сняли осенью тридцать шестого. А здесь апрель тридцать пятого заканчивается. Полтора года разницы, и это сделал я! Чего уж там, горжусь…

Нарком водного транспорта. Баржи, пароходы, речные пристани. Генрих Григорьевич, повелитель буксиров. И вот что смешно: в моей истории именно наркомат водного транспорта через три года станет почётной ссылкой для самого Ежова. Туда его задвинут перед арестом. А здесь игра развернула всё зеркально.

Когда Ягоду арестуют? В моей истории — через полгода после снятия, весной тридцать седьмого. А потом процесс, вместе с Бухариным и Рыковым, и расстрел. Но тут правила другие. Мои правила. Одних признаний мало, нужен вещдоки, нормальное следствие. Может, и не арестуют вовсе. Будет плавать по Волге на служебном пароходе и считать баржи.

Я обернулся. В дверях стоял Шалва Ираклиевич. Последние слова радио он явно слышал из коридора. Покачался с мыска на пятку и обратно, тяжелым взглядом посмотрел на тарелку.

— Слышали, Шалва Ираклиевич?

— Да, дорогой. Слышал.

— Как это отразится на нашем деле?

Особист посмотрел на меня, потом на Клавдию Николаевну, которая снова старательно намазывала клеем корешок и очень внимательно ничего не слушала. Жена комиссара.

— Пойдём, дорогой, выйдем. Покурим.

На крыльце клуба было солнечно и пусто. Над плацем кружили ласточки, со стороны конюшен тянуло навозом. Шалва Ираклиевич достал портсигар, протянул мне, я отказался. Он закурил сам, выпустил дым вверх.

— Я, дорогой, и сам пока не знаю. — Он пожевал мундштук. — Ягоду сняли. Значит, уйдут и его люди. Не сразу, конечно. Николай Иванович человек аккуратный, бумажный, он сначала Москву перетряхнёт, центральный аппарат, Лубянку. Пока до республик доберётся, до Киева, до областей…

— Устоит ли Розанов?

— Вот. — Он поднял палец. — Правильный вопрос задаёшь.

— Тогда надо ускорить согласование по мосту.

— Да. Сегодня же займусь, позвоню. — Шалва стряхнул пепел через перила. — Розанову это теперь нужнее, чем нам, понимаешь? Новый нарком — новые глаза. Надо показать, что в Одессе не спят. Учение, проверка охраны особо важного объекта, выводы, предложения… Такую бумагу в Москве прочтут. Могут заметить. Могут и вытащить наверх.

— Он из гвардии Ягоды?

— Нет. — Шалва покачал головой, твёрдо, без раздумий. — Самостоятельная фигура. В ЧК с восемнадцатого года. Его ещё Дзержинский вытащил и назначил. Ягоде он ничем не обязан.

Шалва затянулся, прищурился на солнце.

— Может, и пойдёт теперь наверх, — сказал он. — И я с ним. Как карты лягут.

Горн рванул посреди ночи, и сразу за ним заорал дневальный:

— Взво-о-од! Тревога!

Я слетел с койки раньше, чем понял, что проснулся. Галифе, портянки, сапоги, гимнастерка, портупея, наган, планшет. Часы на тумбочке: час двадцать. Фуражку не забыть… В коридоре уже грохотало. Тревога не учебная: учебную Олейников объявлял по субботам под утро, для порядка, и всегда предупреждал меня накануне, чтобы я не поднял взвод быстрее всех и не выставил остальных в дурном свете.

Через шесть минут взвод стоял на плацу в полной выкладке. Винтовки, подсумки, противогазы, лопатки, у четверых ППД, у снайперских пар винтовки в чехлах. Весь полк строился вокруг нас, роты подбегали, кто-то тащил пулемёт на катках, и катки гремели по камням. Фонари «летучая мышь» у дежурных качались, по лицам бегали тени. Небо в облаках, луны нет.

Никто ничего не понимал. Начальство бегало с белыми лицами. Мимо пронёсся комбат Зотов без фуражки, за ним вестовой. У штаба хлопала дверь, горели все окна.

— Фомин, — сказал я, повернувшись к старшине. — Ты всегда все знаешь. Что случилось?

Старшина стоял рядом, застёгнутый на все пуговицы, будто и не ложился.

— Не могу знать, товарищ командир. Вестовой прибежал, сказал «тревога», «в ружье», и всё.

В строю шептались. Я разбирал обрывки: «румыны перешли границу», «да какие румыны, тут бы уже снаряды падали, округ проверяет», «а я говорю, война, у меня кум в Тирасполе…»

— Разговорчики! — рявкнул Фомин, и шёпот сдох. Потом повернулся ко мне, понизил голос: — Товарищ командир. Сходить бы в штаб, выяснить…

— Взвод на тебе.

В штабе было накурено. Плахов стоял над картой, прижав к уху трубку телефона, и орал в неё, что ему нужна застава, и срочно. Увидев меня, произнес:

— Ковалёв. Хорошо, что сам пришёл. Садись. Хотя нет, стой, сидеть некогда.

— Что случилось, товарищ начштаба?

— Бегунок у нас. — Он ткнул пальцем в лист на столе. — Вторая рота. Красноармеец Лупу Ион Георгиевич, двадцать два года, призыва прошлой осени. Стоял часовым у склада горючего. В ноль пятьдесят разводящий пошёл со сменой, а поста нет. Ни часового, ни винтовки. Подсумок с патронами тоже унёс. Тридцать патронов.

— Во сколько последний раз его видели?

— Предыдущая проверка была в двадцать три сорок, всё было в порядке. Значит, ушёл где-то между. Час, а то и полтора форы.

Я посмотрел на карту. Склад ГСМ в северном углу городка. От забора до Днестра километров пять, если напрямую, через огороды и балку. Полтора часа — за это время можно дойти до воды и даже не запыхаться.

— Откуда он родом?

— Суклея. Это тут, на нашем берегу, рядом. Отец помер. А мать с братом на той стороне, в Варнице, под Бендерами. — Начштаба помолчал. — С восемнадцатого года, как граница прошла по реке, так и живут.

— Если он уйдёт через Днестр…

— Беда, — сказал начштаба. — Большая беда, Ковалёв.

Дверь распахнулась, и в штаб вошёл Гогоберидзе. Фуражка ровно, лицо свежее, бритое, будто его подняли не с постели, а с чашки кофе. Кивнул начштабу, кивнул мне. Глаза ласковые, как всегда. От этой ласковости у меня всегда начинало ныть под лопаткой.

— Погранцов подняли, — сообщил он. — Дейнека своих на берег выставил от Парканов до плавней. Собак везут, через час будут. — Он снял фуражку и провёл ладонью по волосам. — Поймаем за ночь, последствий не будет.

В штаб с нецензурными матюгами зашли Олейников с комбатами и взводными. Сразу стало шумно, все закурили, столпились у карты.

— Почему он сбежал? — спросил я.

Гогоберидзе посмотрел на меня. Долго, со вниманием. Мне показалось, он решает, сколько мне положено знать.

— Письмо ему пришло, — сказал он наконец. — Не почтой. Контрабандисты переносят через реку, у них тариф: рубль за письмо, три за посылку. От брата. Брат пишет, что мать с той стороны больна, якобы помирает — Он поморщился. — Просился в отпуск, отказали. Через границу все одно не пустят.

— И?

— И я вызвал красноармейца Лупу на повторную беседу. На завтра, точнее уже на сегодня, на девять ноль-ноль.

В штабе стало очень слышно, как шипит фитиль в лампе.

— То есть он узнал, что снова вызван к вам, — сказал я, — и в ту же ночь ушёл с поста с винтовкой.

— Выходит, так, — Гогоберидзе развёл руками. — Нервный оказался. Не найдем, всем будет секир башка. Он же секретный взвод видел, снайперов…

Я выругался про себя несколько раз. Нет, ну почему все вот так через жопу?!?

В углу зрения полыхнуло. Обычно плашки загорались зелёным или золотым, а эта была красная, в рамке, какой я раньше не видел.

Чрезвычайное происшествие: «Опасный свидетель».

Тип: задание-угроза. Отказ невозможен.

Суть: красноармеец Лупу И. Г., осведомлённый о составе, вооружении и средствах маскировки взвода участника, пытается покинуть территорию СССР.

Внимание: задание занимает свободный слот. Резерв снят. Слотов: 6 из 6.

Эффекты, пока задание активно: Риск +1. Приём новых заданий, включая групповые, невозможен. Справочное обслуживание приостановлено: справки, запросы, карты недоступны.

Снятие: объект задержан или ликвидирован на советской территории.

Дополнительно: объект задержан живым — награда вариативна.

Провал: объект пересёк границу. Постоянная особенность «Засвеченный» (сведения о взводе участника доступны разведкам сопредельных государств). Задания высшей категории с участием взвода недоступны в течение года.

Время до рассвета: 3 ч 38 мин.

Я перечитал карточку дважды. Буквы не менялись.

Три месяца в игре. В меня стреляли, ловили, я падал с нераскрытым парашютом, сидел в купе с тремя трупами. Система всякий раз выдавала или награду, или предупреждение, мол, риск растёт, смотри под ноги. Были квесты, ачивки, кач… Задание с угрозой мне навязали впервые. Не предложили — взяли и положили на стол, как повестку.

И последняя строчка. Задания высшей категории с участием взвода недоступны в течение года. «Изгнанник» высшей категории. Норвегия — это взвод. Через год Троцкий будет уже в Мексике, за океаном, с охраной, с забором и с каменным домом. Если Лупу к утру будет пить чай в Бендерах, то всё, что мы с Лёвой крутили последний месяц, можно выбросить. Записку Урицкому, снайперов, погоду, вообще всё. Разве что радиограммы Сталину остаются.

— Да! Да, с винтовкой! — Плахов снова орал в трубку, прижав её плечом, и одновременно вытирал платком лысину. Лысина блестела под лампой, платок был уже мокрый насквозь. — Нет, не знаю, в какую сторону! Если бы я знал, в какую сторону, я бы вам не звонил! Да, разослали патрули. И продолжаем рассылать.

Олейников стоял у окна, держался за поясницу и смотрел в темноту, будто мог разглядеть там Днестр. Гогоберидзе присел на край стола, закурил и листал какую-то папку с таким видом, словно выбирал в библиотеке книгу на вечер.

Ходики на стене показывали без четверти два.

Я машинально позвал:

— Тим. Где красноармеец Лупу может быть? Вероятные маршруты к реке от северного забора.

Тишина. Ни «запрос принят», ни «стоимость». Только красная строчка в углу, которую я уже видел: Справочное обслуживание приостановлено.

А чат? С Левой. Нет, и он серый. Хотел бы разбудить, не смог.

Что еще? Кошелек? Неактивен. Оплатить ничего нельзя. А вот почта работает! Только вот писем нет. От нахлынувших эмоций написал пару ласковых Скайнету с требованиями и протестами. Срочно обеспечить, решить, предоставить… Тикет пришел сразу. Но когда прочитают? Через месяц, другой… Но хоть немного снял запал.

Получается, у меня глобальный дебаф висит. Три месяца я жил с этим голосом нейросетки в голове, привык, что он есть, что в любой момент можно спросить, заплатить и получить ответ. А сейчас там было пусто. Как будто выключили свет в комнате, где ты уже не помнишь, где стоит мебель.

Гогоберидзе поднял глаза от папки. Смотрел на меня уже секунд пять, как выяснилось.

— Что-то вы побледнели, товарищ Ковалёв.

— Ночь, не выспался.

— Все мы не выспались. — Он улыбнулся, и глаза у него остались такие же ласковые, холодные. — Не переживайте так. Поймаем. Ночью он плыть через Днестр не рискнет, течение сильное, водовороты, а к утру мы его отловим. Обязаны отловить!

— Если не уплывет на лодке — буркнул Олейников

— Лодки все убраны с берега — Гогоберидзе подмигнул мне — После истории с краскомом.

Плахов бросил трубку на рычаг так, что аппарат звякнул.

— Застава «Сокол» тоже подняла наряды.

Я посмотрел на свои руки. Пальцы лежали ровно, я даже начал постукивать ими мелодию. Это было уже что-то.

* * *

— Ковалёв, — Олейников вспомнил про меня, резко повернулся. — Возьмёшь своих. Пойдёшь вдоль Днестра, вот отсюда, — он провёл ногтем по карте, — от старого пирса вниз, до плавней под Суклеей. Погранцы уже там, но их мало. А ты прочешешь от берега вглубь, по балкам. Следопыты у тебя есть?

Я быстро перебрал в голове взвод.

— Селивёрстов. Охотник, по следу ходит, с детства в тайге. И Капустин, он местный, плавни знает, реку.

— Двое на весь взвод, — хмыкнул Олейников. — Негусто. Ладно. Бери и иди.

— Есть.

Я достал из планшетки карту, зарисовал все, вышел на крыльцо и постоял секунду.

Ночь. Облака. Пять километров берега, заросли, сады, огороды, балки, камыш в два человеческих роста. Найти в такой темноте одного человека, который не хочет, чтобы его нашли, почти невозможно. Мимо можно пройти в трёх шагах. Единственный вариант — это собаки. Но когда их привезут? Да и возьмут ли они след?

В штабе это понимали не хуже меня. Им нужно было движение. Чтобы к утру в дивизию ушло новое донесение: приняты исчерпывающие меры, подняты погранвойска, задействованы все службы, берег прочёсывается. Если Лупу поймают, меры сработали. Если уйдёт — меры всё равно были приняты, и головы полетят чуть в меньшем объеме.

Однако головы — это одно, а засвеченный взвод и мой глобальный дебаф — совсем другое.

* * *

Взвод стоял там же, где я его оставил. Фомин курил, прикрыв огонёк ладонью, и бросил папиросу, едва меня увидел.

— Командиры отделений ко мне!

Подбежали трое: Селивёрстов, Гнатюк, Капустин. Я присел на корточки и расстелил планшет на колене. Фомин посветил сверху фонариком.

— Слушать сюда. Из второй роты ушёл красноармеец. С поста, с винтовкой и с тридцатью патронами. Час-полтора назад. Идёт, скорее всего, к Днестру, на ту сторону, к брату. Задача: прочесать берег от старого пирса вниз до плавней у Суклеи. Погранцы уже там, нам помогут.

— Цепью? — спросил Гнатюк.

— Цепью, по отделениям. Интервал шагов пятнадцать, чтобы каждый видел соседа. В садах и балках гуще. Первое отделение по берегу, у кромки камыша, там Селивёрстов ведёт, смотрит следы. Третье — Капустин — плавни. Второе отделение идёт по садам ближе к Суклее и держит связь со мной. Фонариками светить только под ноги.

— А если выстрелит? — спросил Капустин.

— Не отвечать. Он нам нужен живой. Живой расскажет, с кем говорил и кому писал. Мёртвый ничего не расскажет, а за мёртвого ещё и спросят, почему не взяли живым. Окружить, окликнуть, дать бросить винтовку. Если начнёт палить, ложиться и ждать меня. Ясно?

— Ясно.

— Сигналы. Нашли след — два коротких свистка. Видите его — три. Своего от чужого отличаем по отзыву. Пароль «Приклад», отзыв «Пятьдесят один».

Фомин записывал в книжечку огрызком карандаша.

— Теперь ориентировка. — Я достал бумагу, которую сунул мне начштаба, и прочитал вслух: — Лупу Ион Георгиевич, двадцать два года, рост средний, худой, лицо смуглое, волосы чёрные, под машинку. Нос с горбинкой. Над левой бровью шрам, мелкий. Говорит по-русски с акцентом, по-молдавски свободно. Одет в форму, шинель, пилотку. При себе винтовка, подсумок.

— А, знаю этого, — сказал Гнатюк.

Мы все посмотрели на него.

— Лупу ж, — Гнатюк сплюнул в сторону. — Из второй роты. Мы с ними в бане пару раз в смене были. Сволочной, товарищ командир. Жмот и нытик. У своих махорку тырил из тумбочек, его ловили, били, он отпирался. В карты мухлюет, у него колода в сапоге, крапленая, я сам видел. И всё время ноет: у нас голодно, у нас строго, а там, за рекой, в Бендерах, сахар дешевле, и бабы красивее, и никто в спину не дышит.

— Смелый? Способен на рывок?

— Какой там смелый. — Гнатюк хохотнул. — Трус он. В бане махач был, так он по стеночке, по стеночке и на выход.

— Такие самые опасные. Ведут себя как загнанные крысы. Будьте осторожны!

Я поднялся с корточек. Капустин и Селивёрстов переглянулись, тоже встали.

— Взвод, — сказал я. — Слушай мою команду. Налево. Шагом марш.

И мы пошли в темноту, к реке. Там развернулись в цепь, включили фонарики. На всякий случай, я устроил перекличку. Первое отделение Селеверстова стояло ближе всего к реке, потом шло второе Гнатюка, третье Капустина замыкало. Всего мы закрывали примерно метров 300 от воды и вглубь территории. Мало.

Цепь ушла вперёд, в темноту. Мелькание фонариков, шорох сапог по мокрой траве, звяк котелка о приклад, чьё-то сдавленное «куды прёшь». Над Днестром висела сырость, пахло тиной и прошлогодней листвой. Так себе погодка. Ну хотя бы не льет.

Мы с Фоминым шли шагах в двадцати позади, по тропке вдоль огородов. Старшина ступал так, будто всю жизнь ходил ночами по чужим задворкам: ни одна ветка не хрустнула.

— Фомин, — сказал я вполголоса. — Я читал твоё личное дело. И вот что не понял.

Он покосился.

— И что?

— Давай вне строя на «ты». Так проще.

Он помолчал шагов пять.

— Давай, — согласился старшина

— Так вот, Трофим Ильич. Дело я читал, а одного не понял.

— Чего?

— Георгиевская медаль в шестнадцатом. Пулемётная команда у Чапаева с восемнадцатого, потом у Блюхера. В двадцать первом помкомроты. А с двадцать третьего — старшина. Двенадцать лет старшина. Чего ты не пошел в военную школу или на курсы комвзвода?

Впереди что-то глухо ухнуло, и тут же сдавленно, шёпотом, на всю округу:

— Твою ж ма-ать…

— Стой, — сказал я.

Цепь замерла. Мы подошли, посветили. Цыганков сидел по пояс в земле, посреди чьего-то огорода, и ошалело крутил головой. Провалился в что-то типа погреба: хозяева вырыли яму, накрыли её жердями, присыпали соломой и видимо забыли. Жерди под Цыганом сложились, как спички.

— Ты там чего, Лупу ищешь? — Гнатюк ухватил его за ремень и выдернул наверх одним рывком.

— Там эта… — Цыган отряхивал колени. — Там гнилое что-то. Мягкое.

— Картошка прошлогодняя, — определил Капустин, принюхавшись. — Хозяйка-то по весне не выбрала. Добро пропадает.

— Разговорчики, — скомандовал Фомин. — Дальше пошли.

Цепь двинулась. Мы снова отстали.

— Так почему? — спросил я.

Фомин долго молчал. Потом вытащил кисет, повертел в пальцах и убрал обратно: курить на марше нельзя, он сам это вдалбливал взводу.

— Я, Николай, самарский, — сказал он наконец. — Из-под Бузулука, село Тоцкое. На германской пулемётчиком был, унтер. Медаль мне за Брусиловский прорыв дали, я её в сундуке держу, на дне. Не показываю. Сам понимаешь, Георгий это сейчас вопросы. Потом всё закрутилось. Пулемётная команда, Урал, Колчак. Потом сюда, к Блюхеру. Перекоп брал, в ноябре двадцатого. По Сивашу шли, вода ледяная, по грудь, пулемёт на плечах. А на валу нас встретили так, что от роты половина осталась.

Он говорил ровно, как на докладе.

— В двадцать первом отпустили меня в отпуск. На месяц, домой. Я паёк скопил, мешок сухарей, соль, сахару фунт. Везу. Думаю, порадую. А у нас голод. В Поволжье, помнишь, может, по газетам, ты ж молодой совсем был. Приехал в Тоцкое в январе. Хата заколочена. Соседка говорит: твои ещё в декабре умерли. Жена и двое, Ванька и Нюрка. Семь лет и четыре. Похоронены за оградой, в общей, могил не копали, земля мёрзлая.

Я не знал, что сказать. Сказать тут было нечего.

— Я тот мешок с сухарями соседке оставил, — сказал Фомин. — У неё тоже двое было. И уехал обратно в полк. И запил. Крепко запил, Николай. Полгода. Пил так, что меня из партии вычистили, в двадцать втором, за бытовое разложение. А в двадцать четвёртом армию сокращали, всех, у кого образования нет, домой. Мне говорят: езжай, Фомин, в Тоцкое, в коммуну вступишь. А куда я поеду? К кому? Я и остался, сверхсрочником, старшиной. Пить бросил, в двадцать пятом, как отрезало. А наверх меня больше не пустят. Беспартийный, с чисткой в деле, четыре класса церковно-приходской. Да я и не прошусь.

Где-то справа, в садах, вдруг взорвалось гоготание: гуси. Кто-то из второго отделения влез в загон. Целая стая заорала на всю округу, захлопала крыльями, и сразу же в хате вспыхнуло окно, и женский голос запричитал по-молдавски так, что понимать слова было не обязательно.

Я застыл. Если Лупу где-то рядом, то теперь он знает, что по садам идут.

— Второе, назад! — шикнул Фомин в темноту. — Обходи, растяпы!

Гуси поорали ещё с минуту и успокоились. Окно в хате погасло не сразу.

— Бобыль, значит, — сказал я, когда мы двинулись дальше.

— Бобыль. Взвод моя семья, Николай. Сорок бойцов. Как отец родной, только ремнём нельзя, нарядами приходится воспитывать.

Я подумал, что это многое объясняет. Как он смотрит на бойцов. Почему его «разговорчики» звучат не зло.

— Слушай, Трофим Ильич — сказал я. — Нас впереди ждет несколько трудных заданий от командования. На кого я могу положиться во взводе?

Фомин хмыкнул. Кажется, ему самому стало легче, что разговор ушёл с него.

— Селивёрстов, — сказал он. — Иван. Сибиряк, с Енисея, из кержаков. Староверы, значит. Не пьёт, не курит, из общей кружки не пьёт, у него своя. Крестится втихаря, думает, никто не видит. Шрам на щеке — это его в пятнадцать лет медведица пометила. Он её ножом. Молчун. Скажет за день пять слов, и отделение по этим пяти словам ходит, как по струнке. Минус один: упрямый, как пень. Когда у него с оптикой в первый раз не пошло, ходил месяц чернее тучи. Потом пришёл ко мне: понял, говорит, в чём ошибка. Ну и ты помнишь, мы его допустили.

— Гнатюк?

— Гнатюк донецкий, из Горловки. На шахте запальщиком был. Отпалку делал, аммонал с детонаторами на «ты». Для саперного взвода клад. Весёлый, в драке первый, уже неплохо твои приемчики освоил. В песне тоже первый. Отделение за ним в огонь пойдёт. Только его придерживать надо, заносит.

— А Капустин?

— Капустин — лоцман. Днепровский, с Лоцманской Каменки, это под Днепропетровском. У них там всё село сто лет суда через пороги водило. Отец водил, дед водил. А в тридцать втором поставили Днепрогэс, пороги затопило, и вся их лоцманская наука кончилась в один день. Он и пошёл в армию сверхсрочником. Хозяйственный. У него в отделении всегда всё есть: нитки, иголки, запасные портянки, сало. Куркуль, одним словом, но такой, советский куркуль.

Впереди в темноте прошуршало, кто-то сдавленно чертыхнулся, раздался плеск: кто-то из третьего отделения оступился в канаву с водой. Капустин буркнул что-то короткое, и плеск утих.

Мы спустились в балку. Под ногами зачавкала глина.

— А теперь ты мне скажи, Николай, — сказал вдруг Фомин.

— Что?

— Отделённые мои недоумевают. Да и я тоже, если честно. — Старшина говорил медленно, подбирая слова. — Весь прошлый год у нас было два учения в полку, да пара во взводе, с маскировкой да сапёрным делом. Окопчик выкопать, сеть натянуть, мостик из бревен связать. Жили тихо. А тут ты приехал, и за три месяца: автоматы, прыжки с аэроплана, приемы эти твои, японская борьба, снайперы с оптикой. Своя рация. Своя! У взвода! В батальонах нет, а у нас есть. Бойцы меж собой гадают. Одни говорят, ты из Москвы с каким-то особым заданием прибыл. Другие говорят, нас в Китай отправят, на помощь тамошним коммунистам. Третьи вообще ничего не говорят, только крестятся. Ты мне скажи, чтобы я знал, что им отвечать.

Я шёл и думал, сколько ему можно сказать. Фомин не болтун. Он помкомвзвода, и если взвод пойдёт за кордон, он пойдёт первым после меня.

— Наверху решили, — сказал я, — сделать несколько подразделений для специальных операций за кордоном. Не пехота, не разведка в обычном смысле. Маленькие группы, которые могут сделать то, что никто не может. Тихо, быстро, далеко от своих.

— Та-ак…

— Одна операция скоро предстоит. Зарубежная. Больше пока сказать не могу, Трофим Ильич. Даже тебе. Секретность такая, что я сам не всё знаю.

Он остановился. Я тоже.

— За кордон, значит, — сказал он.

— За кордон.

— И поэтому отбирают.

— Отбирают лучших и натаскивают. Поэтому и прыжки, и рукопашка, и снайперы. Поэтому я вас гоняю, как проклятых. Там, куда пойдём, второго шанса не будет. И подмоги не будет. Если что, из гранаты чеку вытянул и все…

Фомин постоял. Потом снова вытащил кисет, снова повертел, снова убрал.

— Бойцам так и скажу, — решил он. — Что готовят к особому. А куда — не наше дело.

— Так и скажи.

Мы пошли дальше. Балка кончилась, и впереди, за чёрной стеной камыша, мелькнули огоньки: старый пирс. Оттуда донёсся короткий хриплый лай. Погранцы с собакой.

— Николай, — сказал Фомин, не поворачивая головы.

— Ну?

— Меня возьмёшь? Туда.

— Тебя и отбирать не надо, — сказал я.

Он кивнул один раз, коротко, и прибавил шагу, догоняя цепь.

Дейнеку мы встретили у опор пирса. Он что-то разглядывал на земле. Рядом стояло два погранца с винтовками наперевес, рвалась с поводка серо-рыжая овчарка. Ушастая. Старая знакомая.

Служебная собака (розыскная). Уровень 3. Роль: охрана границы, работа по следу.

Нет, ну надо же! Был песель второго уровня и вот уже трешка. Прокачался! И статы видны… Я попытался обратиться к интерфейсу, вызвать ии, но нет, все было серое.

Дейнека шагнул навстречу, пожал руку. Лицо помятое, фуражка сбита на затылок.

— Ну, кировские, — сказал он вместо здравствуйте. — Ну вы нам и подсуропили!

— Не я его на пост ставил, Мирон.

— А мне какая разница, кто ставил? — Он сплюнул в воду. — У меня теперь по вашей милости весь участок на ушах. Начальник заставы с постели поднят, комендатура звонит каждые полчаса. А если он уйдёт на ту сторону с винтовкой, кто будет перед румынами краснеть? Армия? Нет. Застава будет краснеть. Опять.

— Опять?

— После вашей стрельбы на воде, в марте, — Дейнека покосился на меня, — у нас тут месяц разбирательство шло. Румыны нотами завалили. Так что мы гайки закрутили, будь здоров. Видишь лодки? — Он кивнул на пирс. — Не видишь! Все в сарай под замок убраны. Вёсла тоже под ключом. И так по всему берегу.

— Значит, лодку он не найдёт.

— Не найдёт. Будет искать — а не найдёт.

— Ну хоть одна хорошая новость за ночь, — сказал я. — Тогда он где-то на берегу. Сидит и ждёт.

— Товарищ командир — к нам подошел Фомин — Вестовой прибежал. Принесли портянку Лупы.

— Ну теперь у нас дело веселее пойдет — обрадовался Дейнека — Джульбарса сюда!

Собаке дали понюхать портянку, пустили вдоль берега.

Цепь я сократил, усилил погранцов красноармейцами из третьего отделения.

Овчарка взяла след, проводник почти бежал. Мы прошли одну стоянку рыбаков, вторую — везде пусто, только по воде что-то так мощно плещет вдалеке. Сом?

Овчарка рвалась вперёд, хрипела в ошейнике, и проводник уже не бежал, а его тащило. Берег впереди поднимался бугром, а на бугре чернело приземистое: сарай или кошара.

— Там что?

— Старая рыбацкая коптильня, — сказал Дейнека. — Заброшенная. Хозяин ещё в 17-м в Бендеры ушёл.

На востоке уже начало сереть, скоро рассвет. Я пригляделся. Стены глиняные, крыша провалилась. А внизу, у воды, старая пристань, тоже сгнившая.

Мы были метрах в полутораста от коптильни, когда собака вдруг встала. Уши торчком, шерсть на загривке дыбом. И зарычала, низко, в сторону бугра.

И оттуда сразу грохнул выстрел.

Вспышка у самого берега, у воды, ниже коптильни. Пуля свистнула где-то над головами и ушла в сады. Взвод, как и было приказано, сразу упал на землю. Но не погранцы. Они открыли беглый огонь по коптильне. И Дейнека первый.

— Не стрелять! — заорал я. — Брать только живым!

Конец 3 тома. Начало 4-го уже на АТ =

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.