Высокое разнотравье плавно колыхалось под лёгким движением прохладного воздуха, наплывающего со стороны сокрытого от глаз залива. Стебли с лёгким шуршанием расступались и кланялись, едва ощутимо дотрагиваясь до лица. Подёрнутые сизой дымкой тумана, трепетали погружённые в тень пышно разросшиеся ивы. Деревья, обступившие прогалину со всех сторон, тихо перешёптывались, степенно покачивая лохматыми ветвями; сквозь раскидистые кроны струились лучи повисшего в безбрежной синеве солнца: рассеянное свечение, проникая через подрагивающую листву, отбрасывало мягкие желтоватые блики на влажную, дышащую густыми испарениями землю. Обильная роса, то тут, то там вспыхивающая искристым жемчугом, гроздьями мелких капелек усеяла всё вокруг, словно здесь прошёл неведомый дух и неосторожно рассыпал по лесу прозрачные бусины своего ожерелья. Тёмно-зелёный мох, рваными лепёшками приставший к холодной шероховатой поверхности каменных глыб и затянувший дряхлые стволы давным-давно упавших лесных великанов, жадно вбирал в себя разлитую в воздухе влагу: казалось, если поднапрячь слух, можно даже услышать его глубокие томные вздохи.

Над головой звучало переливчатое многоголосье птичьих трелей, которое, проникая в самое сердце, будило в душе сладкое торжество от сопричастности к тому бурному восторгу, что испытывало каждое существо в этом лесу пред животворящей всепоглощающей силой нового прекрасного утра. Горящий огненный диск небесного светила медленно подымался вверх, согревая остывшие за ночь долины и сопки. Сонная чаща пробуждалась.

От прикосновений влажной травы на грубой ткани подвязанного широким кожаным поясом запашного аттуси[1] оставались тёмные расплывчатые пятна. Из— за того, что, продвигаясь вперёд, траву приходилось раздвигать руками, пальцы стали мокрыми и начали зябнуть. Жёсткие стебли хлестали по голым коленям, а сырая земля холодила ноги, обутые в мягкую обувь из рыбьей кожи. Перед глазами резвилась растревоженная мошкара, назойливая и кусачая; приходилось то и дело отирать ладонью лицо и шею, чтобы смахнуть с них рассвирепевших кровопийц. Впрочем, все эти неудобства были привычны и не слишком беспокоили, так как к их преодолению учили каждого мальчишку с самого раннего детства. Секрет был прост: нужно было всего-навсего не обращать внимания на неприятные ощущения своего тела. К тому же солнце, пробиваясь сквозь просветы под сень деревьев, уже припекало плечи; скоро станет и вовсе жарко, и эта жара загонит насекомых в самые глухие и тёмные закутки дебрей. Высокая, выше человеческого роста, трава закрывала обзор, и потому, в очередной раз раздвинув завесу из стеблей, он неожиданно натолкнулся на замшелую корягу, перегородившую путь. На одной из её ветвей, причудливо изогнувшейся вдоль земли, сидела, раздувая зоб, ярко-зелёная лягушка. Заметив человека, она повернула голову в его сторону и насторожённо приподнялась на передних, похожих на человеческие руки, лапках. Несколько мгновений она пристально всматривалась в сторону замершего человека, а потом вновь прильнула к покрытой тонким налётом зелени толстой ветви, на которую падал скупой луч света. Рука отпустила отодвинутые стебли, и они вновь сомкнулись, спрятав отдыхающую лягушку. И тогда он подумал, что это вовсе не лягушка, а маленький «хозяин», принявший её облик. Придя к такому убеждению, он отступил на два шага и, стараясь не слишком шуметь, пошёл в обход того места, где лежала коряга.

Снова зашуршала трава. Ноги вновь скользят по липкой земле. Лёгкий бриз освежает лоб и колышет длинные волосы, перехваченные широкой полосой из истёртой облупившейся кожи.

Он миновал прогалину, отделявшую его от леса, и, продравшись сквозь переплетения дикой виноградной лозы, углубился в зелёный сумрак, царящий у подножия величественных деревьев. Из отдаления доносился глухой рокот стремительного водного потока. Слегка отклонившись вправо, он пошёл сквозь густой папоротник прямо на этот звук. Обходя гигантские заскорузлые стволы ильмов и тополей, перескакивая через узловатые корни, которые обвивали покрытые красным налётом камни, он, ускоряя шаг, быстро продвигался вперёд. Зазубренный наконечник остроги, притороченной к поясу, цеплялся за гибкие ростки вьющегося сумаха, отрывая мелкие листочки и пучки бородатого лишайника. Шум бьющейся в камнях воды нарастал, становился всё ближе и ближе, но непроницаемая стена густого подлеска закрывала обзор, не позволяя глазу заглянуть слишком далеко, словно стремилась сохранить таинственность.

Сверху, снизу, справа и слева, впереди и сзади – одна только переливающаяся разными оттенками зелень: от сине-зелёной до изумрудной. И густой, удушающе-терпкий запах испарений да мошкара, забивающаяся в ноздри, глаза и уши.

Впереди показался залитый солнцем просвет: здесь когда-то стояло большое дерево, но его корни подгнили от старости, и налетевший с моря ураган опрокинул массивный ствол на землю. Погибшее дерево давно превратилось в вереницу трухлявых остатков, съеденное грибами и мхом. Теперь эту крохотную залитую солнцем полянку посреди девственного леса покрывали, поблёскивая мясистыми стеблями и большими листьями, заросли пучки[2] и чемерицы.

Перепрыгнув через пару опутанных зелёным моховым покрывалом стволов, он обошёл поляну стороной и упёрся в непролазное переплетение ветвей черёмухи. Повертев головой туда-сюда, он заприметил разрыв в чащобе и, торопливо ступая, направился к нему. Земля совсем разбухла, кое-где были камни и кочки, похожие на странные, покрытые зелёными волосами головы. Попадались мелкие лужицы стоячей, затянутой тиной воды. А шум беснующейся речушки перерос уже в настоящий грохот, заглушивший все остальные звуки: не слышно было теперь ни шорохов листьев, ни птичьих заливистых песен, всё потонуло в гвалте бурлящей на перекатах воды. Оставалось проникнуть за черёмушник, чтобы очутиться на каменистом берегу спускающегося с гор потока. Он отцепил острогу от пояса, чтобы она не цеплялась за ветки и не затрудняла тем самым движения, подхватил её одной рукой и, пригнувшись, стал передвигаться меж сходящихся над головой тонких и гибких стволов. Шаг за шагом, отклоняя протянувшиеся к нему ветки, он преодолевал черёмушник. Вот под ногами уже показались обточенные весенними водами оголённые спилы больших валунов. Едва не задевая коленями до земли, он пролез под низко наклонённым стволом и оказался на открытом месте, прямо пред широкой россыпью округлых камней, меж которых пенилась, дробясь на мелкие рукава, кипела пузырящимися водоворотами маленькая речушка. По склонившимся над потоком стволам, цепляясь за сучья, перекинулись, точно зелёная паутина, бесчисленные щупальца змееподобных лиан. Высоко над землёй сверкали просвечивающие на солнце листья. Причудливые сполохи бликов и отражений, смешанных с прозрачными брызгами, крутились на неспокойной поверхности воды, прыгая то вверх, то вниз, перескакивая друг через друга. Он совсем недолго смотрел на этот загадочный танец переливающихся цветов и бликов, но всё равно почувствовал, как голова закружилась. Поймал себя на том, что какая-то неведомая сила увлекает его принять участие в этой игре. Он отвернулся, встряхнул головой и прошептал слова охранительного заклинания: кто знает, не проделки ли это какого-нибудь ояси[3], который хочет затуманить его разум и погубить? Ведь духи – и добрые, и злые – вездесущи, они находятся повсюду, куда ни кинь взгляд: в деревьях, под камнями, в реке и в воздухе.

Осмотрев свою острогу, он улыбнулся, предвкушая радость от предстоящей рыбалки, ради которой он сегодня встал вместе с восходом солнца и прошёл немалый путь через дремучий лес. Повернул вверх по речке, чтобы подыскать более удобное для лова место. Следуя левым берегом, прыгая с камня на камень, перескакивая через отдельные рукава мелководной речушки, он миновал крутой поворот и остановился у тихой заводи, образовавшейся у большого камня, который вдавался в русло едва ли не до середины. С противоположной стороны в заводь тоненьким водопадом ниспадал крохотный ручеёк, протекающий меж замшелых глыб. Вот это подходящее место: пристроившись на камне с острогой в руках, можно поджидать рыбу, выскакивающую из перекатов и останавливающуюся в заводи, чтобы перевести дух. Да, действительно, место было отменное; он уже не в первый раз приходил сюда. Ещё в детстве вместе со своим отцом начал ходить на эту речку. Не всегда рыбачил у этой заводи, но случалось. Он сбросил на землю сплетённую из жёстких стеблей травы сумку, которую собрала ему мать, отложил острогу.

Сначала нужно было задобрить «хозяев» этого места, ведь место это, ко всему прочему, камуи, священно, а значит, здесь обитали те, кому нужно обязательно принести жертву: не только ранке куру и ранке мат – воду роняющие муж и жена (они вон там живут, в том самом маленьком водопаде, где ручей сливается с речкой), но также дух – смотритель реки.

Найдя сухую ивовую ветку среди камней, он достал из-за пояса длинный нож с обёрнутой кожаным ремнём рукоятью, отсёк сильным ударом изрядный кусок, слегка подравнял его, снял кору, после чего, выбрав один конец, стал стругать его, но так, чтобы стружки не отлетали, а образовывали бахрому. Занимался он этим делом старательно и долго. Наконец, придирчиво осмотрев изделие со всех сторон, он удовлетворённо хмыкнул и, зажав палочку в руках, резво перескочил по камням через поток и воткнул её в покрытую мхом кочку рядом с маленьким водопадом. Сделав это, он почтительно поклонился и вернулся к тому камню, на котором оставил острогу. Теперь, полагаясь на покровительство и доброе отношение «хозяев», можно без опаски и за дело приниматься.

Подобрав острогу, он пристроился на камне и склонился над тёмной водой, приготовившись ждать удобного для удара момента. Вокруг бойко шумели каскады воды, в которых, как он знал, водилось великое множество всевозможной рыбы, большой и малой. Ему хорошо было видно дно заводи, покрытое мелким щебнем и илом, откуда выглядывали пузатые окатыши да гнилые бурые палки. С низовьев речки, где она вливалась в широкий морской залив, тянуло запахом водорослей, выброшенных прибоем на берег. Он с удовольствием втягивал носом свежий прохладный воздух, смешивавшийся с тяжёлым прелым дыханием безбрежного древнего леса, и улыбался оттого, что находится в чудесном потаённом месте, где всё вокруг – и лес, и вода, и воздух – камуи.

Но рыба почему-то не шла. Он долго вглядывался в подрагивающую, будто пульсирующую воду под камнем, но в заводи по-прежнему было пусто, только неутомимый ручейник, борющийся с сильным течением, без устали волочил свой склеенный из частичек дресвы домик по шершавому неровному дну. В траве над берегом шебуршали, перебегая от кочки к кочке, от одной валежины до другой, полосатые весёлые бурундуки, собирая с земли семена и травки. По веткам кустов скакали мелкие пёстрые птички; от их непрестанных прыжков тонкие, усеянные длинными листочками ветви покачивались, но из-за шума гремящей реки ни шорохов, ни даже птичьей трескотни слышно не было. Оторвав взгляд от речного дна, он невольно залюбовался окружающим: порханием птиц у кустов черёмухи; плавным, невесомым полётом бабочки в невидимых воздушных струях под сенью леса; беззаботной толкотнёй неугомонных бурундуков; с неистощимой силой клокочущим потоком, который словно стремился обогнать время и выброситься на ровный простор бухты, навстречу горячему утреннему солнцу. Привыкший к одинаково серым дням, иногда с дождями, иногда без, повторяющимся с завидным постоянством, его глаз радовался ярким переливам красок на убранстве леса, безоблачному голубому небу, всё более разогревающемуся воздуху, возне и копошению живности; радовал его и тихий ветерок, пробегающий по верхушкам трав и покачивающий дружелюбно распростёртые лапы папоротников. Редко выпадают дни, подобные этому. Всё чаще с моря приходят густые туманы, цепляющиеся за вершины гор, сыплющие мелким дождём тучи или воющие в ночи ураганы, срывающие с домов крыши, опрокидывающие сушила, крушащие исполинские вековые дубы и пихты. В такой день, как этот, всё улыбается, а неспокойная человеческая душа, как говорят его соплеменники, вытягивается.

Потом под водой появилась тень. Сильным взмахом он поразил рыбу острогой и извлёк её из воды. Подняв свой первый улов на вытянутых руках над головой, он поблагодарил «хозяев» и отнёс трепещущую рыбину на берег, подальше от воды. Когда он вернулся и снова занял прежнее место на камне, нагнувшись над рябью воды, ему показалось, что маленький водопад на противоположном берегу как-то по-особому булькнул: это роняющие воду муж и жена порадовались его добыче. И в этом он усмотрел добрый знак: значит, они приняли его жертву (а ведь всем известно, как духи и боги охочи до инау[4] – «кудрявых» шестов, вырезанных из ивовых прутьев) и теперь обязательно одарят его неплохим уловом и ему не придётся возвращаться в деревню с пустыми руками.

Солнце всё выше поднималось над лесом. Его жгучие лучи, проникая в просветы, уже не просто грели спину, но обжигали. Пришлось даже аттуси скинуть, чтобы взопревшая спина пообсохла. На берегу между камней, возле сумки, уже блестело крупной чешуёй несколько рыбин, радуя сердце. Прохладный бриз, дувший с устья речушки, сменился жарким дыханием разогревшегося на песчаных пляжах воздуха. Уже не было той прохлады, что витала над землёй ранним утром и приятно освежала и бодрила тело. Под пологом зелёного леса повисла гнетущая духота. Вскоре стало понятно, что рыбы больше не будет. Тогда он, глубоко вздохнув, распрямил затёкшую спину, почувствовал, как застоявшаяся кровь растекается по усталым мускулам. Вытянул ноги и, упёршись руками в горячий камень, с наслаждением запрокинул голову, подставив лицо под замысловатую игру светлых и тёмных пятен. Зажмурил глаза: вот свет заиграл на его веках, а вот снова стало темно, опять свет и снова тень. Потом встал, прошёлся по камню, встряхнул головой и, нагнувшись низко над водой, опустил в неё руки, ощутив, как бодрящий холодок поднимается от кончиков пальцев к локтям и выше. Затем зачерпнул пригоршнями воды и омыл вспотевшее лицо и шею, лёг на живот и стал жадно пить. Вместе со студёной водой в него вливались новые силы, прогоняя нахлынувшую было сонливость. Утолив жажду и дождавшись, пока уляжется поднятая им рябь, он всмотрелся в своё подрагивающее отражение. Чудно как-то видеть самого себя. Он провёл ладонью по слегка опушённой верхней губе, потеребил жиденький пух на подбородке, заглянул в свои карие глаза. Чудно! Губы его растянулись в широкой улыбке, исказив нанесённый на них узор татуировки. Он приподнялся, а затем ударил по воде, взметнув фонтан ослепительных брызг, засмеялся, глядя, как в поднятых волнах исчезло его отражение; высоко подпрыгнул и соскочил с камня на берег, разбросав мелкий щебень.

Из сумки он достал небольшую округлую лепёшку, одну из тех, что мать испекла ещё с вечера, перед тем как лечь спать, и, отщипнув от неё кусочек, отправил в рот. Быстро работая челюстями, он вдруг понял, как сильно проголодался. Ел торопливо. Даже поперхнулся. Извлёк из сумки украшенную письменами и рисунками чашку, зачерпнул воды и попил, чтобы прочистить горло. Такие чашки везут люди с Южных островов Яван, выменивая их на лахтачьи шкуры и тюлений жир у загадочного народа сисам[5].

После еды он нанизал пойманных рыб на верёвку, ополоснул руки и присел на камень, на котором рыбачил, прислушиваясь к шуму гремящей реки и вглядываясь в зелёный полумрак зарослей, наслаждаясь величественным умиротворением этого затерянного среди лесов места, где всё вокруг было камуи. Перед уходом он хотел ещё раз соприкоснуться с таинственной силой, хотел, чтобы она вошла в его плоть, напитала собой его помыслы, чтобы можно было хоть небольшую частицу её унести с собой в родной котан[6]. Он смотрел на пенистые, перехлёстывающие через камни воды реки, на замшелые глыбы, между которых выбивался маленький водопад, на гордо вздымавший кудлатую головку инау, на папоротники, подступившие к самому берегу, на деревья и ощущал, что за всем этим стоит недоступный человеческому глазу другой мир – мир камуи, мир богов и духов, населяющих всё и вся. Он вдыхал этот воздух, наполненный множеством самых разных запахов и их оттенками, чувствуя, как вместе с ним в него пробирается и нечто иное, что приобщает его к этому месту, к этим деревьям, камням и к этой говорливой речке, то, что роднит его с «хозяевами».

А потом вдруг всё поплыло: лес вокруг него завертелся, куда-то отодвинулся, вода захлестнула его и исчезла, ушёл куда-то, провалился и камень, на котором он восседал; всё смешалось: краски, предметы и ощущения, и он словно повис в пустоте…

Но вот он снова услышал завывание ветра на дальнем мысу и грозный рык прибоя в прибрежных скалах. Влажный, пахнущий морем воздух холодил лицо. Он приоткрыл веки. Взгляд упёрся в низкий потолок из оглаженных палок, крытых дерновиной. Ниже сквозь полумрак проступала каменная кладка стен полуземлянки с торчащими из щелей пучками сухой травы и мха. За спиной его из темноты раздавалось тяжёлое сиплое дыхание. В очаге пищал недогоревший уголёк, тонко-тонко, словно комар. На земле перед входным проёмом, завешанным драной оленьей шкурой, расплылось пятно тусклого света. Сбоку от входа лежали кожаные доспехи с нашитыми деревянными дощечками, которые, спустя столько времени, так никто и не очистил от грязи; рядом, подпирая стену, стояло копьё. При взгляде на оружие, он вспомнил о своём луке: где же он? Пошарил рукой возле лежака: ага, здесь. Успокоенно вздохнул и потянулся. Заныла нога: пару дней назад, когда ходил на равнину в поисках какой-нибудь дичи, споткнулся и подвернул ногу. Поморщившись от жжения в связках, повернулся на бок и сел – заскрипели жерди лежанки.

Потёр лицо ладонью, шмыгнул, широко зевнул. Опять этот сон. Сколько раз уже видел его, даже и не вспомнишь. Снится одно и то же: лес, река, камни, да ещё тот водопад, возле которого всегда стоял хотя бы один инау. Он и сам как-то ставил такой же, но только не летом, как во сне, а поздней осенью. И отец всегда ставил. Перед глазами вновь замелькали красочные видения, ему даже почудилось, что стали слышны шорохи листвы и отдалённый шум перекатов. Как здорово было бы сейчас оказаться там, во сне, подальше от этого проклятого места, куда их забросила злая судьба. Грустная мечтательная улыбка пробежала по его губам. Он затряс головой и пышные волосы разметались по его плечам. Затем провёл пальцами по жиденькой бороде. Вот она и выросла, эта борода, а когда он покидал дом, подбородок покрывал лишь лёгкий пушок, над которым часто смеялась маленькая сестрёнка, пытаясь уязвить его мужскую гордость. Сейчас, при воспоминании об этом, он ещё раз улыбнулся. Круглое личико сестрёнки, сморщившееся от приступа заливистого смеха, вытеснило из его мыслей образы, навеянные сном. Как она умела смеяться: звонко, заразительно и долго. Так умеют смеяться только дети. И даже когда она смеялась над ним, невозможно было долго держать на неё обиду; слыша её смех, хотелось и самому смеяться, хотя порой она изливала свою бурную радость совсем не ко времени. Так было и в тот раз, когда к ним в хижину зашёл старик-сказитель. Набилось много народу, полный дом: всем хотелось послушать странствующего хранителя древней мудрости. И вот, когда все наконец расселись, возня прекратилась и собравшиеся приготовились внимать словам старца, произошла заминка, которая бы не имела никаких последствий, не будь в доме его сестры: сказитель как-то неловко подвинулся и издал некий глухой звук той частью тела, на которой сидел; все замерли, не желая смущать старика. Всё обошлось бы благополучно, но тут в дело вмешалась сестра: она хихикнула, сначала робко и несмело, но затем, видя какое замешательство отразилось на лице незадачливого сказителя, перешла на свой обычный, похожий на звон бьющего в камнях источника, смех. Люди, сидевшие подле неё, испуганно отшатнулись. Зато дети, которых, кстати, в хижине отца тоже собралось немало, отозвались на это не меньшим весельем. Да, сестрёнка тогда внесла немалую сумятицу в торжественное действо, к великому огорчению отца, в доме которого в открытую посмели потешаться над столь досточтимым гостем. Детей, впрочем, вскоре удалось успокоить, правда, для этого матери пришлось выставить маленькую насмешницу за дверь; гораздо большие усилия отцу и ещё нескольким взрослым охотникам пришлось приложить, чтобы удержать на месте раздосадованного и взъярившегося старца, который попытался покинуть дом, где подвергся осмеянию. Лишь ценой долгих и настойчивых извинений да изъявлениями своего глубочайшего почтения взрослым удалось остановить сказителя и усадить обратно на мягкую циновку. Чтобы о произошедшем в его доме не узнали в других селениях, отцу пришлось задобрить старика и людей, его сопровождавших, щедрыми дарами, иначе не снести бы ему позора. А сестрёнке тогда здорово досталось от матери; отец же не сказал ей ни слова, стараясь поскорей забыть о конфузе.

От пленительных, полных очарования грёз об утраченном прошлом его оторвал и вернул к мрачной действительности резкий сухой кашель, раздавшийся за спиной. Повернувшись на звук, он всмотрелся в мертвенно бледное лицо Человека-Инуита[7]. Тот лежал под ворохом прокисших шкур, которые удалось подобрать на берегу после злополучного шторма. Да, совсем плох: два дня как он уже не приходит в себя. Не помогали ни отвары, которые они для него готовили из собранных трав этой скупой холодной земли, ни те жалкие капли мясного бульона, которые удавалось влить ему в рот: злой корень болезни всё крепче прорастал в теле несчастного, отбирая последние силы. Человек исхудал, осунулся, кожа его сморщилась, приобретя какой-то безжизненный пепельно-серый цвет, под глазами залегли глубокие тени. А они, как ни старались, ничем не могли ему помочь: не действовали даже молитвы, обращённые к Высшим божествам – хозяева жизни оставались глухи к их просьбам. Наверное, так и должно было быть. Это чужая земля, значит, и боги здесь другие, и до своих, привычных, обитающих совсем в другом месте, им никогда не докричаться. А чужие боги были немы: не было от них никакой помощи.

Он встал с ложа, прошёлся, пригнув голову, по земляному полу, остановился у очага. Хотел было разжечь огонь, но обнаружил, что закончились дрова. Придётся сначала прогуляться вдоль залива и пособирать плавник, благо его здесь в избытке. Ничего не поделаешь. Он с опаской и отвращением покосился на вход, откуда проглядывал серый свет и задувал холодный ветер, зябко передёрнул плечами. Поднялся, подвязал волосы налобной повязкой и, скрипнув зубами, решительно шагнул к выходу. Едва отодвинул полог, как жгучий порыв солёного ветра ударил по щекам, заставив прищуриться. Втиснув голову поглубже в меховую парку, он сбежал вниз по сыпучему откосу, на котором находилось жилище, очутился на неширокой полосе глинистого пляжа, усыпанного мелким синеватым щебнем.

По заливу гуляли пенистые валы, ударяя в торчащие из воды тёмные камни. Ветер подхватывал ледяные брызги и кидал их на берег. Он пошёл вдоль влажной черты, которую оставляли набегавшие волны, к выпиравшему горбом далёкому мысу на южной стороне залива. Вокруг никого не было. Только низкие дождевые тучи, грозный океан и пустая неприветливая равнина, полого поднимавшаяся к западным увалам. Да ещё этот пронизывающий ветер.

Береговые отрывы, у основания которых они вырыли свою полуземлянку, остались позади. Но и здесь весь плавник они уже давно собрали. Нужно было идти дальше, вон за те обглоданные морем и льдами стволы, что белели далеко впереди.

Он шёл и время от времени посматривал вправо на пустынное пространство, покрытое клочками побуревшей травы и мелким стелющимся кустарником, в надежде увидеть кого-нибудь из своих. Они ещё затемно, перед рассветом, ушли попытать охотничьего счастья за увалами, где на всхолмлённой равнине паслись небольшие стада оленей и бродили одинокие волки. Хорошо бы сегодня им повезло: осталось всего три небольших куска копчёного мяса, которых хватит, чтобы наесться лишь одному из них. А ведь их пятеро. От мысли о еде в животе заурчало, и он торопливо сглотнул голодную слюну.

Подбирая на ходу тонкие гладкие палки, он складывал их в приметные кучи, чтобы потом оттащить к жилищу.

Над морем опять пошёл дождь, скоро и сюда доберётся. Он подобрал ещё одну палку. Надо возвращаться, а не то дождь все дрова намочит. Вот уже на волосы и плечи упали мелкие, как пыль, капли. Он ещё раз взглянул на ревущее море, которое уже сошлось серой колышущейся пеленой водяных струй с низким небом. Снова гневался морской старец, поднимая крутые, украшенные белой пеной волны, и с силой и злобой бросая их на оголённый ветрами берег.

Сбросив ношу возле очага, он не мешкая поспешил за следующей охапкой. Ходить пришлось несколько раз. Возвращаясь с последней кучей плавника на руках, он заметил, что над округлой кровлей закурился жидкий, какой-то несмелый дымок. Молодой охотник даже приостановился от удивления. Неужели Человек-Инуит развёл огонь, поднявшись с нар, на которых пролежал столь долго, борясь за жизнь с огненной горячкой, засевшей в его груди. Но этого быть не может. Только что сам видел: больной, исходя горячим потом, лежал без движения. Как же он мог подняться на ноги? А может, охотники вернулись?

Почти бегом бросился он к хижине. В три прыжка взлетел вверх по откосу и, сдерживая разгорячённое дыхание, остановился перед шевелящимся на ветру пологом.

– Чего встал? Заходи, – донёсся из жилища знакомый голос.

Он откинул шкуру, заслонявшую проход, и ступил под низкие своды полуземлянки, стараясь не задеть головой тонкие жерди перекрытия. Свалил принесённые дрова справа от входа и подсел к очагу, возле которого, подогнув ноги, сидел заросший густой чёрной бородой человек в меховой шапке. Его глаза беспокойно блуждали по стенам. Молодой охотник посмотрел на его худое, изборождённое морщинами лицо, но тот не ответил на взгляд, лишь тихо покашлял, прочищая горло.

– Попусту бегал, – сказал, наконец, бородач после долгого молчания. – Оленей видел, да приблизиться не смог. Не дают подойти. Ни копьём, ни стрелой их не достать. Совсем трудно стало. Раньше олени паслись прямо здесь, да мы их распугали. Теперь они стали боязливы и едва завидят человека, как сразу убегают. Камуире-куру и Панысь не захотели возвращаться, сказали, что ещё походят, пока дождя нет. – Говоривший посмотрел на светлые контуры входа, заслонённого шкурой, прислушался к шуму разошедшегося дождя, а потом добавил: – Должно быть, скоро и они придут.

Опять помолчали.

– А есть нечего, – сказал бородач и зло хлопнул рукой по колену.

– Ещё немного мяса осталось, – попытался успокоить его собеседник, но тот лишь махнул рукой:

– Этим сыт не будешь. – Бородач смахнул шапку с головы и почесал выбритый лоб. Затем развязал повязку и встряхнул длинным хвостом волос, росшим от макушки. – Придётся нам, Канчиоманте, как медведям, ложиться в спячку на всю зиму! – он мрачно рассмеялся, а потом глухо простонал: – Как жить дальше станем?

Канчиоманте вдруг понял, что даже этому сильному человеку, отважному и неустрашимому воину, выигравшему не один поединок с грозными соперниками, никогда не отступавшему перед лицом опасности, достойно отвечавшему на любой вызов, сейчас так же тяжело, как другим. Храбрейший из храбрецов, силач Нибури-эку представился ему теперь совсем в ином обличье. Теперь перед ним был исхудавший, избитый невзгодами и непосильными лишениями человек, а не легендарный герой, слава о котором гуляла по островам. Впалые щёки, потерявшие прежнюю силу руки, оборванная одежда, в которой Нибури-эку казался каким-то измельчавшим и слабым, преждевременно состарившимся. Куда же подевался тот славный муж, ратный товарищ дяди Камуире-куру, с которым они вместе обошли едва ли не все известные земли и моря и плечом к плечу не раз бросались с палицами в руках на кровожадных жестоких врагов? Где он? Как и все остальные, он сильно изменился за то время, что они провели на этом бескрайнем пустынном и угрюмом побережье. Да, изменился не только Нибури, но все они, и сам он. Канчиоманте чувствовал какую-то перемену внутри: как будто что-то в нём надломилось, ослабло, будто по сердцу пошла кривая изгибающаяся трещина. Именно так он представлял себе своё теперешнее состояние: трещина, появившаяся на сердце, из которой уходит, улетучивается, словно пар над кипящим варевом, жизненная сила. Когда этот пар совсем исчезнет и сердце остынет – он умрёт.

– Я уже не знаю, что нам делать, – вновь заговорил Нибури-эку, оглаживая широкую, спускающуюся на грудь бороду. – Чтобы уплыть отсюда, нам нужна лодка. Из древесины её не сделаешь, потому что деревья здесь не растут, а те, что выбрасывает море, – никуда не годятся. Можно, подобно жителям Цупки[8] и народу Человека-Инуита, сделать её из шкур. Но для этого нам надо набить много оленей, а лучше – тюленей, что в последнее время нам не удаётся. Хорошо хоть, пока стада паслись поблизости и до них было легко добраться, мы успели добыть шкуры и сшить себе тёплую одежду, а то совсем пропали бы. – Он умолк и усмехнулся в пышные усы. – Не пропали тогда – пропадём теперь. Скоро зима, а я слышал, что зимы здесь страшные. Без хороших запасов нам не дожить до весны. Все перемрём, как мухи по осени.

Канчиоманте почувствовал, как нарастает его озлобление. Зачем Нибури-эку говорит такие слова, зачем накликает на их головы погибель? Так нельзя говорить, злые духи услышат и накажут. Да и не только поэтому. О том, что их положение далеко не завидно, здесь знали все. Только никто об этом не говорил прямо. Все, с молчаливого согласия, хотели оставить хоть слабую надежду на то, что всё обойдётся и они смогут выбраться из плена Голодной Северной Земли на родные, близкие сердцу острова своего народа, хотели оставить, пусть даже обманчивую, надежду на какое-то чудо. А теперь вот Нибури-эку произносит такие речи. Хорошо, что остальные не слышали. Канчиоманте подозрительно глянул на застланные травой и сухими водорослями нары: Человек-Инуит по-прежнему спал тяжёлым болезненным сном. Почему верный друг дяди, человек, казалось бы, такой твёрдый, уже сдался? Почему проявил слабость перед ним, самым молодым из отряда, почему высказал свои дурные мысли вслух?

– Будут, будут ещё олени, – твёрдо сказал Канчиоманте, вновь пробуя заглянуть в глаза собеседника. – Добудем их шкуры и уедем отсюда.

Нибури-эку нахмурил брови, заёрзал, поднялся на ноги и вышел под дождь, резким взмахом руки отбросив тонкую оленью шкуру на выходе. Видно, слова молодого человека больно задели его. Канчиоманте лишь пожал плечами, протянул остывшие пальцы к огню, весело скачущему на ворохе поломанных дров.

Застонал, заухал, как сова, заворочался Человек— Инуит. Молодой охотник подошёл и склонился над ним, потрогал его горячую руку. Больной зашёлся в приступе кашля, что-то забубнил на непонятном языке, заелозил ногой по нарам.

После Канчиоманте долго сидел у огня один, следя за игрой языков пламени и думая о далёкой родине. Нибури-эку куда-то ушёл, несмотря на дождь, и долго не возвращался. Иногда Канчиоманте подходил к выходу и проверял, не окончился ли дождь. Сидеть в пропитанной сыростью и духом болезни хижине ему не хотелось. Кабы не дождь, он сейчас взял бы лук и стрелы и тоже ушёл бы в холмы. Даже если бы ничего не подстрелил, всё равно прогулялся бы, размял ноги – всё лучше, чем здесь сидеть без дела, не зная, чем заняться. А дядя с Панысем, видно, далеко ушли, раз до сих пор не появились, дождь-то уж давненько идёт. А может, просто не хотят возвращаться с пустыми руками; может, решили до вечера побродить в поисках дичи. Эх, сейчас бы оказаться вместе с ними.

Канчиоманте ещё посидел немного у огня, а потом выглянул наружу. Дождь немного умерил силу. Вокруг было пустынно. Нибури-эку нигде видно не было. Взгляд молодого охотника обратился на каменную надмогильную кладку, что виднелась в некотором отдалении, справа от полуземлянки. Снова вспомнились пророческие слова Нибури-эку. На душе стало ещё гаже прежнего. А может, прав он и им действительно суждено всем умереть лютой голодной смертью в этом безвестном, населённом неведомыми духами краю. Что, если так? Значит, так суждено, решил он. Значит, появятся и ещё свежие могилы, если такова беспощадная воля богов. Вспомнился и тот день, когда здесь появилась эта первая (последняя ли?) могила.

Кохко был первым, кто заболел. Ещё Человек-Инуит на ногах стоял твёрдо, когда Кохко, выходец с острова Сюмусю[9], ближе всех расположенного к земле Цупка, стал вдруг кашлять и жаловаться на слабость. Прошло всего несколько дней, и он слёг. Дядя стал поить его травяными отварами, но это помогло лишь вначале; затем Кохко стало ещё хуже: появился жар, а потом стал сильнее болеть живот. Бывало, по полдня просиживал он в кустах над обрывами, мучаясь животом. Но никто сильно не тревожился: люди ведь часто болеют. Думали, что вскоре болезнь сама собой уйдёт и Кохко снова будет здоров. Но, вопреки ожиданиям, тому делалось всё тяжелее. Он начал сильно худеть, несмотря на то, что в их хижине каждый день было жирное оленье мясо; часто по ночам их будили его крики, и они, подходя к нему, замечали, что он мечется по постели весь в холодном поту. Дядя Камуире-куру умел немного шаманить и стал совершать тайные обряды над ложем больного, выгоняя для этого всех из хижины. Но и это не приносило желаемого облегчения бедняге Кохко. Он начал всё чаще проваливаться в другой мир, иногда целыми сутками находясь в бреду. А когда приходил в себя, то не радовался уже ни яркому солнечному дню, ни вкусной пище, ни лицам своих товарищей.

Однажды утром они обнаружили, что он не дышит. Начали готовиться к похоронам. Одели Кохко как могли лучше: каждый отдал какую-нибудь свою вещь – кто набедренную повязку, скатанную из волокон крапивы, кто запасную обувь, кто пояс. Затем вырыли неглубокую яму поблизости от жилища и перенесли туда тело покойного. В могилу положили переломленные лук и стрелы усопшего, разбитую чашку. Уже после этого накрыли лицо, правда, не тканью, как требовал обычай, а куском шкуры, и начали заваливать яму камнями. Сверху над холмиком воткнули палку с отходящим к небу сучком. После этого, молчаливые и подавленные, вернулись в хижину, показавшуюся им теперь какой-то унылой и чужой. Пиршества, которому надлежало быть, не устраивали, лишь вкусили немного оленины. Не всё справили ладно, но по-другому не получилось. Вот так и не стало улыбчивого и лёгкого душой Кохки; так тихо и бесславно завершил он свой земной путь и ушёл в Похна-котан, к нижним людям, в страну предков.

Канчиоманте вернулся к огню, а потом прилёг на нары, закинув ногу на ногу. Лежал, пялился в потолок, думал, вспоминал родных и не заметил, как задремал.

Его разбудили громкие голоса. Говорили снаружи. Канчиоманте сел на ложе и охватил тяжёлую голову руками, перед глазами кружились огненные искорки.

– Что спишь, охотник! – раздался над самым ухом зычный голос дяди.

Канчиоманте поднял на него припухшие со сна глаза. Камуире-куру, стоя возле очага, широко улыбался. В руках он держал связку настрелянных куропаток. Потряс добычей перед лицом ещё не проснувшегося до конца племянника и, разжав пальцы, опустил её на землю.

– Сегодня будем сытыми, песни петь будем, – сказал он и скинул с плеч лук и колчан со стрелами, подвесил оружие на палку, торчащую из каменной стены, и протянул руки к огню. – Как он? – Камуире-куру кивнул на Человека-Инуита. Молодой охотник неопределённо повёл плечом. Дядя вздохнул.

Снаружи, шурша мелкими камушками, топтался Панысь.

– Панысь добыл песца, – сказал Камуире-куру, вновь улыбнувшись. – Сегодня духи-хозяева были к нам благосклонны, одарили хорошей добычей.

Вошёл Панысь, заискивающе посмотрел на хозяина, затем кивнул Канчиоманте и присел на пол, положив на колени тушку песца. Мех искрился, ловя отсветы волнующегося пламени.

– Молодец, Панысь, – похвалил дядя своего усиу[10], как понял Канчиоманте, уже не в первый раз. – Хороший мех добыл.

Панысь, невысокий человек с густыми усами и небольшой, подрезанной бородой, несколько раскосыми глазами, некогда пухлый, а теперь уже похудевший, как и все остальные, смущённо склонил голову. Затем из мешочка у пояса, стягивающего пёструю кухлянку[11], он извлёк короткий изогнутый нож и, подхватив песца и птиц, вышел наружу. Небо, как успел заметить Канчиоманте, пока полог не запахнулся за спиной усиу, заметно просветлело. Он широко зевнул, почесал макушку. Дядя меж тем скинул промокшую одежду и торбазы[12], подвинул обутые в меховые чулки ноги к огню. Канчиоманте развесил его вещи на жерди, перекинутой от стены к стене над очагом. Дядя, наслаждаясь теплом, блаженно закатил глаза.

Вскоре вернулся Панысь. Насадив птиц на рожки, он воткнул последние вокруг огня, а мясо песца, разрезав его на мелкие кусочки, нанизал на шнурок и повесил под кровлей для просушки.

Когда в жилище запахло сочным зажаренным мясом, явился хмурый Нибури-эку. Но, едва втянув большими ноздрями вкусные запахи, витавшие в воздухе, он смягчился лицом, морщины, залёгшие вокруг его глаз разгладились.

– Подходи, брат, – пригласил его Камуире-куру, указывая на место справа от себя. – Подходи и присаживайся, есть будем. Панысь хорошо приготовил.

Нибури-эку крякнул, как старый селезень, и на его губах, почти спрятанных под усами и бородой, заиграла довольная улыбка.

Канчиоманте оглядел собравшихся у очага людей. Теперь все были в сборе: услужливый раб Панысь, великий торговец Камуире-куру – его дядя, славный воин Нибури-эку да тихо покоящийся на ложе у дальней стены Человек-Инуит. Такие непохожие, собравшиеся вместе из разных уголков обетованной земли, они расселись вокруг общего очага, под кровом одного жилища, словно семья: Панысь – родом с большого-пребольшого острова Сахарен мосири[13], уже давно ставший усиу дяди Камуире-куру – брата матери Канчиоманте, родившийся на Уруппе[14], и Нибури-эку, как и сам Канчиоманте – выходец со Средних островов. И ещё Человек-Инуит – отпрыск большого и сильного народа, чья земля лежит в стороне Тьмы и Холода, народа отважных морских охотников и китобоев. Теперь все они здесь, гневом Повелителя Вод заброшенные на негостеприимное побережье чужой земли, суровой и совершенно пустой, такой непохожей на их собственную.

Слава о великих деяниях Камуире-куру обошла все острова Айнумосири: о нём знали и жители Большой Южной земли – Яун-гуру, и те, чьи котаны располагались на Срединных островах, и на острове Сахарен мосири, знали его люди земли Цупка. Везде и всюду побывал знатный торговец и мореход и, сколько ни странствовал, нигде не мог задержаться надолго: дальние страны, в которых ещё не успел побывать, настойчиво звали его к себе, а он не в силах был усмирить свою жажду познать весь Средний Мир, шёл на этот зов. Снаряжённые им лодки исходили все моря вдоль и поперёк, снабжая товарами обитателей даже самых окраинных захудалых селений. Говорили, что случалось ему хаживать и в страну кровожадных сисам, где на шкуры и китовый жир он выменивал острые и блестящие, как солнечный луч, клинки и ножи, чудесные украшения, о которых мечтала каждая женщина, красивые, разноцветные халаты, лакированные чашки и горшки; всё это он доставлял в котаны айну, за что снискал великий почёт и уважение соплеменников. Бывало, в иных землях встречали его не только лаской и радушием, но и с оружием в руках; бывало, что и некоторые роды айну стремились силой завладеть его товарами. Тогда Камуире-куру брался за свои лук и стрелы, не брезговал и палицей, смело кидаясь в самую гущу схватки. В одной из таких стычек, когда челны Камуире-куру ходили на Сахарэн мосири, он пленил одного из сражающихся, тогда ещё совсем молодого воина-айна. Так Панысь, сын старейшины, стал усиу торговца.

А своего товарища Нибури-эку Камуире-куру встретил ещё раньше. Бесстрашный удачливый поединщик пристал к торговцу в числе первых, когда тот ещё не обладал ни славой, ни богатством и не имел даже собственного дома. Зато у Камуире-куру была большая, на полтора десятка человек, лодка. Дядя Канчиоманте быстро заприметил Нибури-эку и приблизил к себе. Сначала они просто скитались от острова к острову, били лахтаков[15] и дельфинов, участвовали в стычках мелких вождей, жадных до чужого добра. Они показали себя хорошими воинами, никогда не уступающими врагу, молва об их подвигах быстро облетела острова, и люди начали их узнавать: кто-то боялся и заискивал перед ними, кто-то выказывал смирение и покорность, а кое-кто – восхищение и даже уважение. Сказания об их подвигах, нередко приукрашенные не то излишней боязнью, не то чрезмерным почитанием, передавались из уст в уста; вскоре и сказители заговорили о Камуире-куру и его товарищах.

Как-то Камуире-куру удалось выменять на Уруппе длинный клинок, изготовленный в стране сисам; за него он отдал много лахтачьих шкур одному старейшине. Вот тогда-то у него и возникла мысль заняться торговлей. Он брал в долг шкуры, жир, рыбу, мясо и прочие продукты промысла у жителей котанов Срединных островов и обменивал их в Яунгуру на другие вещи сисам. Затем, рассчитавшись с долгами, излишки оставлял себе. Спустя пять лет Камуире-куру стал одним из самых уважаемых и влиятельных людей Айнумосири. Знали его и как щедрого устроителя пиров, на которые всегда съезжалось множество гостей, и никто не уходил назад домой, не получив подарка. Устраивая медвежий праздник, дядя приглашал к себе домой самых больших вождей и шаманов, самых лучших сказителей. Богатства его были неисчислимы, влияние его так раздалось, что на Уруппе без него не созывался ни один совет, так как слово его было если и не решающим, то, по крайней мере, очень весомым.

Отец Канчиоманте познакомился с Камуире-куру, когда тот только начинал свои торговые плавания вдоль гряды островов. Торговец остановился на острове, где стоял котан рода Косатки. Камуире-куру был болен, а отец, приютивший его под кровом своей хижины, был знаком с хорошим знахарем и помог торговцу попасть к нему. С тех самых пор между отцом и Камуире-куру началась большая дружба. А потом случилось так, что Камуире-куру предложил отцу Канчиоманте упрочить их союз браком со своей сестрой, совсем молоденькой девушкой, только-только прошедшей Посвящение. Отец, едва увидев невесту, сразу влюбился в неё. Поспешно, по настоянию молодых, сыграли свадьбу, и мать Канчиоманте навсегда поселилась в котане рода Косатки, вдали от родного Уруппа.

Шло время. Камуире-куру часто приезжал на остров, где его сестра обрела своё женское счастье, и навещал её с мужем. Когда в семье появился на свет первый долгожданный ребёнок – мальчик, Камуире-куру подарил маленькому племяннику кинжал и пообещал счастливым родителям взять мальчишку под своё покровительство и защиту.

С самого раннего детства Канчиоманте знал своего дядю. Он бывал у них два-три раза в год и всегда привозил обильные дары и целую кучу таинственных историй о своих странствиях, за возможность послушать которые Канчиоманте готов был отдать всё. В те несколько дней, что Камуире-куру проводил в котане, мальчик не отходил от него, следуя за ним повсюду, куда бы тот ни пошёл. Торговец не тяготился привязанностью своего племянника, напротив, часто сам брал его на охоту и рыбную ловлю, обучал навыкам владения оружием и некоторым хитростям борьбы. Иногда вдвоём, уединившись на берегу залива, где сушились деревянные лодки, они просиживали у костра целые ночи напролёт. Мальчик, затаив дыхание, слушал казавшиеся ему волшебными истории о хождениях своего дяди по неведомым морям и островам, мечтая о том, что, может быть, когда-нибудь Камуире-куру возьмёт его хотя бы в одно из своих полных опасностей и приключений путешествий.

А когда подходило время и Камуире-куру начинал готовиться к отъезду, мальчик впадал в уныние: ему не хотелось, чтобы дядя уезжал; хотелось, чтобы он навсегда переехал к ним и жил в их деревне. Он даже мать просил, чтобы она уговорила своего брата остаться или, по крайней мере, погостить подольше. Но на все просьбы об отсрочке отъезда, тем более о том, чтобы остаться в котане рода Косатки, Камуире-куру отвечал улыбками или отшучивался: впереди его ждали великие дела и ему некогда было долго засиживаться на одном месте. Его всюду ждут, всюду он должен поспеть к сроку. И мальчику приходилось смириться и ждать новой встречи.

Канчиоманте знал, что где-то на Уруппе у дяди была семья, которая тоже видела его нечасто. Таким уж человеком был дядя: непоседливым и беспокойным, всегда находящимся в бесконечном странствии.

Когда Канчиоманте подрос и получил своё настоящее имя, после первой самостоятельной охоты на большого зверя, дядя подарил ему свой старый испытанный лук и полный колчан стрел. Юноша надеялся, что теперь дядя возьмёт его с собой, и даже попросил отца поговорить с ним. Но мать, услышав об этом, и думать запретила ему о подобном. Отец, поразмыслив, решил, что пока Канчиоманте слишком молод для таких путешествий, но заверил расстроенного сына, что, может, через год-два обязательно поговорит с Камуире-куру об этом. «Ещё не пришло время», – сказал он напоследок. На том разговор и кончился. Дядя, погостив, по обыкновению, несколько дней, опять подался куда-то, и грустный Канчиоманте вместе с отцом, матерью и маленькой сестрёнкой вышли на берег, чтобы его проводить. Канчиоманте долго стоял на каменистой косе, дольше остальных; даже когда лодки дяди и его людей скрылись за скалистым мысом, он всё продолжал стоять, словно вместе с лодками Камуире-куру в далёкое плавание ушла и его душа.

Камуире-куру не появлялся на их острове целых два года. До них доходили слухи, что он плавал к сисам, а после подался в далёкую землю Цупка, чтобы вести торг с тамошним народом. Другие говорили, что он ушёл на своих челнах к Сахарэн мосири, но никто ничего не знал точно, пересказывали слышанное от других. Знали только, что на своём Уруппе он не показывался уже год.

И вот однажды, в начале лета, в широкую бухту, на берегу которой, у самого устья реки, располагался котан рода Косатки, зашло пять лодок. Люди с оружием в руках высыпали на берег, чтобы встречать гостей. Схватив свои лук и стрелы, вместе со всеми на косу побежал и Канчиоманте. Мужчины, радостно потрясая копьями и палицами над головой, выступили вперёд, оттеснив от прибрежной полосы женщин и детей. На лодках, что подходили к берегу, люди повскакивали со своих мест и тоже приветственно закричали. Поднялся неимоверный шум. Челны ткнулись в каменистый берег, прибывшие на них вместе с обитателями котана оттащили лодки подальше от воды, чтобы их не унесло в море вместе с отливом. Канчиоманте с гордостью наблюдал, как его дяде Камуире-куру почтенно кланяются окружающие, а он, как и принято знатному человеку, отвечает им лёгким кивком головы. Гостей повели к дому старейшины, где слуги уже выставили на циновки сосуды с гречишной брагой, а женщины поспешно готовили угощение. Сколько было выпито в тот день браги, никто не знал. После того, как сосуды в доме старейшины опустели, Камуире-куру велел своему усиу принести с лодки запечатанные бочонки с хмельным напитком, привезённым из страны сисам. А сколько разговоров было в забитой людьми просторной хижине старейшины, сколько новых удивительных историй рассказал странствующий торговец поражённым слушателям! Канчиоманте сидел позади своего отца и слушал плавную речь дяди, повествующую о его хождениях за эти последние два года. За это время Камуире-куру объехал все земли Среднего Мира: был и у сисам, которые, по его словам, умеют строить из камня и дерева огромные, выше деревьев, дома и большие-пребольшие лодки, в которых могут разместиться разом все жители котана («Вот это да!»); был и у недружественных айну Сахарэн мосири; и на Цупку заглядывал. Люди внимательно слушали его рассказ, лишь иногда прерывая говорившего удивлёнными восклицаниями. «Вот это жизнь! – думал Канчиоманте, восхищённо взирая на широкую спину своего дяди. – Наверное, сам Хозяин Моря оберегает Камуире-куру и все духи, морские и те, что живут на земле, помогают ему. Столько всего повидать, в стольких землях побывать! Редкому человеку такое доступно».

Как и прежде, Камуире-куру пробыл у них недолго: торопился к жене и детям на Урупп. Лодки его отплыли в один из немногих погожих дней, но перед отплытием торговец о чём-то долго разговаривал с отцом Канчиоманте.

Спустя несколько дней отец позвал сына на рыбалку, на ту самую затенённую древним лесом речушку, в которую маленьким водопадом вливался ручей. И там, под замшелым пологом леса, он сказал Канчиоманте: «В конце лета руби бамбук, годный для выбелки стрел. Следующей весной поедешь с Камуире-куру в поход». Сердце юноши затрепетало, как лист на ветру, когда смысл сказанных отцом скупых слов дошёл до его сознания. Аж в глазах потемнело. Ноги пустились в пляс. Он закричал, засмеялся громко-громко. А отец, отступив на шаг, задумчиво покачивал головой, глядя на одержимого ликованием Канчиоманте.

Вечером, на исходе хмурого дня, Канчиоманте, покинув отдыхающих у жаркого очага соплеменников, спустился на влажный берег. Живот, набитый нежным куропачьим мясом, был тяжёл и мешал полностью разогнуться. Пройдясь немного вдоль накатывающих на берег волн, он остановился и присел на погрузившийся в ил крупный камень, приглаженный морскими льдами. Вытащив из-за пояса нож с костяной рукоятью, он провёл пальцем по матово отливающему цветом океанской волны лезвию. Да, должно быть, с него всё и началось. Первый подарок дяди Камуире-куру. Видно, знали уже боги, что Канчиоманте уготована такая судьба. Подаренный нож был знаком. Только непонятно каким: добрым или худым. Может быть, это было предостережение, чтобы родители задумались о будущем своего ребёнка. Может, потому и надоумили боги Камуире-куру подарить нож своему племяннику, чтобы предостеречь его от неверного выбора, зная наперёд, что может случиться, хотели уберечь Канчиоманте. А может, напротив, дар был знаком того, что ему суждено судьбою сгинуть в этой холодной обездоленной земле.

А что, если б ножа не было? Стал бы Канчиоманте тем, кем был сейчас: воином, человеком Камуире-куру? Захотелось бы ему тогда пускаться в столь опасное путешествие? Возможно, жил бы себе спокойно на родном острове в котане отца и матери и не знал бы бед; женился, растил бы детей, ловил рыбу, бил морского зверя.

А нож ли причина всему? Может быть, всё пошло ещё с первой встречи отца с Камуире-куру, может, уже тогда боги знали, что будет? Где же начало, где причина того, что сейчас он сидит на камне на этом злосчастном берегу? Непонятно было ещё и то, зачем боги обрекли его на такие испытания и конец вдали от родной земли. Должен же быть во всём этом хоть какой-то смысл.

Ему стало отчаянно жалко себя. Он склонил голову и потряс волосами, пытаясь стряхнуть с себя это недостойное чувство. «Зачем я здесь? Почему должен погибнуть? Почто боги уготовили мне столь презренную гибель – смерть от болезни и голода? Почему, если так было нужно, не могли даровать мне смерть на острие вражьего копья в пылу жаркой схватки? Не обидно было бы умереть».

Океан успокаивался. Шум разбивающихся о дальний мыс волн стал глуше. Ошмётки водорослей, выброшенных на берег за день, уже утратили свой насыщенный зелёный цвет и начали покрываться бурым налётом. Тяжёлые тучи, ещё совсем недавно ползущие над самой землёй, теперь поднялись выше и посветлели. Значит, завтра будет сухо. Ветер также усмирил своё неистовство, и теперь лишь слабое ненавязчивое дуновение его путалось в длинных волосах приунывшего Канчиоманте. Он глядел на рассыпанные по ещё непросохшему пляжу мелкие цветные ракушки и вспоминал тот день, когда он, охваченный радостным возбуждением и ожиданием чего-то необыкновенного, что ждёт его впереди, покинул вместе с дядей родной котан.

Поздней весной, когда из напитанной влагой посвежевшей земли показалась первая трава, а на деревьях только-только лопнули набухшие почки и прозрачный лес, точно его припорошило пыльцой, покрылся зеленоватой дымкой, в залив вновь вошли большие деревянные челны Камуире-куру. В тот год молодой охотник ждал появление своего дяди с особым нетерпением. Он заготовил целую груду тонких бамбуковых стеблей, забив доверху два отцовских хранилища, ещё приготовил целый горшок охотничьего яда, заменил тетиву на своём луке, выстругал новое древко для копья. Всё это он сделал ещё до того, как выпал первый снег, а всю зиму вместе с отцом занимался промыслом, расставляя ловушки в горах и побивая на отцовской лодке морского зверя. За долгую зиму мать сшила ему новую одежду и три пары обуви, которые пригодятся ему в долгом походе. Отец отдал Канчиоманте свои старые доспехи и мешочек с амулетами, приносящими удачу. Так что, ещё задолго до того, как по долинам и ущельям побежали стремительные потоки и реки вскрылись ото льда, сборы были закончены и для юноши началась пора томительного ожидания.

Но наконец долгожданный день наступил. Дядя Камуире-куру приехал. Два дня в котане царило веселье: люди пили душистую брагу, танцевали и пели. Участвовали во всеобщих гуляниях и родители Канчиоманте, но часто, перехватывая их взгляды, устремлённые на него, юноша замечал в них тайную грусть. В такие мгновения сердце его сжималось от боли и он даже готов был, отказавшись от задуманного, навеки остаться в котане. Но дядя, как всегда находившийся возле него, вновь возвращал ему присутствие духа и веру в себя, веру в иное, чем у других людей, предназначение.

Быстро пролетели два дня праздников, устроенных по случаю прибытия гостей. Настал день отплытия. Жители селения вышли на берег, где уже заканчивали приготовления люди Камуире-куру. Вот последние мешки с припасами уже погружены на челны, спущенные на воду и готовые отчалить. Камуире-куру уже занял своё почётное место рулевого на лодке, которая возглавит шествие челнов по открытому морю. Канчиоманте молча стоял перед своими родителями, не находя нужных слов. Отец тихим голосом напутствовал его, а мать, смиренно уронив голову на грудь, сдерживала подступившие к глазам слёзы. «А у отца-то в бороде и усах уже снег появился, – пришло вдруг в голову юноше; а он не замечал этого. – Вот как время летит… И у матери вокруг глаз залегли глубокие морщины. Скоро совсем состарятся…» Он поклонился родителям, улыбнулся сестрёнке, смущённо стоявшей поодаль, и, крутанувшись на пятках, быстрым шагом направился к дядиной лодке. Камуире-куру поднял весло, и челны отошли от берега.

Сидя на носу большой лодки, Канчиоманте долго смотрел на столпившихся у воды сородичей, а потом, когда крутой мыс закрыл от него родной котан, повернулся лицом к океану, навстречу свежему ветру.

Они шли на север. От острова к острову, всё дальше и дальше. Дядя вёз товары для мены на Цупку. По пути они останавливались в деревнях айну, раскиданных по многочисленным островам, и кое-что обменивали у жителей. В плавании им сопутствовала удача: дни стояли на редкость погожие, помогал попутный ветер. Иногда, чтобы пополнить запасы продовольствия, они, испросив разрешения у жителей какого-нибудь острова, охотились на тюленей или ловили рыбу в устье реки. Так, неторопливо, но уверенно они продвигались к конечной цели своего путешествия.

Канчиоманте, восседая на носу первого челна, разрезающего неспокойные воды океана, зорко глядел вперёд, поражаясь необъятным размерам Айнумосири. Он и не догадывался, что страна, где издревле обитает его народ, настолько велика. А ведь он, житель Средних островов, видел лишь меньшую часть этой земли: далеко на юге находилась огромная земля Яунтуру, граничащая с владениями сисам. «Как же огромен этот мир!» – поразился юноша, восхищённым взглядом скользя по колышущемуся простору беспредельного океана, сливающегося с небом и тёмной полоской суши где-то на северо-востоке. «И как только форель, плавающая в первородном океане и подпирающая хребтом Средний мир, справляется с этой тяжестью? – спрашивал он себя и не находил ответа. – Должно быть, она очень сильная и большая».

В плавании юноша познакомился с ближайшим помощником Камуире-куру, богатырём Нибури-эку – здоровенным коренастым детиной с длинной кудлатой бородой, бражником и повесой. Поначалу этот развязный и, как показалось Канчиоманте, грубый человек ему не понравился, тем более что слишком часто, даже по утрам, он был навеселе и отпускал едкие шуточки по адресу кого-нибудь из гребцов. И зачем только дядя так возвысил этого пьянчугу, недоумевал Канчиоманте, с презрением наблюдая за разнузданной непосредственностью толстобрюхого Нибури-эку. Но постепенно, по прошествии немалого времени, Канчиоманте понял, что не только этими неблагопристойными качествами отличался ближайший сподвижник дяди. Обладал он некоторыми, и весьма весомыми, достоинствами: он был хотя резок, но справедлив; умел быстро и с завидной безошибочностью разрешать самые невероятные споры и стычки, возникающие между людьми; умел, когда это нужно, подзадорить и ободрить вверенных ему подчинённых; был хорошим охотником и отменным рыбаком; много знал о подводных течениях и опасных подводных скалах, которые способны потопить лодку; был находчивым и предприимчивым; всегда оказывался рядом, когда что-то происходило или кто-то нуждался в помощи. Как узнал юноша несколько позже, Нибури-эку умел врачевать раны, знал некоторые лечебные травы и нужные в неспокойной жизни морского странника заклинания и молитвы. Из всех богов Нибури-эку более всего чтил и уважал Морского Старика, которому всякий раз перед отплытием из какой-нибудь бухты, где они останавливались на отдых, приносил обильные жертвы.

Наблюдая добрую привязанность между своим дядей и его ближайшим помощником, Канчиоманте невольно сравнивал их с мифическими братьями— первопредками айну, полубогами-полулюдьми, Окикуруми и Самайункуром, которые в незапамятные времена совместно противостояли неисчислимым силам зла. Подобно тем легендарным героям, Камуире-куру и Нибури-эку во всём были заодно, как будто их объединяла одна воля: иногда казалось, что они обладают общей душой, владеющей сразу двумя телами, – настолько похожими были их суждения и помыслы: словно перед тобой не два разных человека, а один. Они всегда действовали сообща, в спорах держали одну сторону, помогали друг другу во всех делах. Канчиоманте даже подметил очень интересную особенность: если одному из них нездоровилось, то и второй, казалось бы совершенно здоровый, становился понурым и не находил себе места.

…Лето уже было в самом разгаре, когда они миновали огромный, обдуваемый ветрами, безлесный остров Пара мосири, увенчанный грядой величавых горных вершин. Следующий остров – Сюмусю, был последним в цепи островов Айнумосири; дальше за проливом находилась таинственная земля Цупка. На Сюмусю, где у одного из гребцов – Кохки – жили родственники, они сделали длительную остановку. Погостив там несколько дней, они двинулись через пролив, и к середине дня их челны пристали к берегам Цупки, напротив небольшого селения, вокруг которого подымались округлые, покрытые густым лесом сопки.

Здесь они высадились и после обычного ритуала приветствия, предложили хозяевам котана привезённые товары. Камуире-куру лично распаковывал перед взволнованными, сбежавшими на косу людьми тюки и выкладывал на расстеленные циновки диковинные заморские вещи сисам. Его обступила галдящая толпа перекликающихся между собой, словно чайки, женщин, кидающих вожделенные взоры на свёртки мягких, как пух, сисамских тканей и лакированную, изукрашенную говорящими знаками утварь. Женщины и протискивающиеся между их ногами дети со всех сторон напирали на Камуире-куру и его людей, которые в ответ благодушно улыбались и извлекали из плетёных мешков всё новые и новые вещи, вызывавшие очередную волну восторга. Канчиоманте стоял позади и выглядывал через плечо дяди с не меньшим интересом, чем остальные; глазел на все эти красивые вещи, которые Камуире-куру без смущения расталкивал в протянутые руки, чтобы женщины смогли рассмотреть их поближе. Он не раз уже говорил своему племяннику, что человек, если он уже подержал или хотя бы притронулся к понравившейся вещи, не может уже потом вернуть её обратно – обязательно предложит за неё что-то взамен. Причудливые, переливающиеся на солнце ткани и халаты, скроенные из неё, вместе с горшками и плошками уже пошли по рукам в плотной толчее галдящих обитателей котана. Теперь уже к своим жёнам присоединились и мужчины. Через плечо Камуире-куру попросил Канчиоманте достать из тюка ещё пару лакированных деревянных чашек. Юноша склонился над мешком, извлёк из него сначала одну, а потом и вторую чашку; невольно задержал на них взгляд, рассматривая странные, похожие на каких-то букашек, знаки, оставленные на посуде мастерами-сисам. Сведущий человек, как знал Канчиоманте, мог без особого труда прочитать заключённый в них смысл. Юноша закусил губу: ему чтение чужеземных знаков было недоступно. Дядя повернулся к нему, нетерпеливо выдернул из его рук чашки, и они тут же исчезли в толпе.

Солнце уже начало опускаться к горам, когда женщины, наконец, угомонились. Товар, который всё это время переходил из рук в руки, был возвращён торговцам. Камуире-куру загадочно улыбался: он-то знал, что женщины ещё вернутся. Пока они лишь посмотрели, что могут им предложить, и теперь пошли к своим мужьям, чтобы объявить им, что именно надлежит купить в первую очередь. Но сначала меняться будут мужчины. Прежде чем они дойдут до приглянувшихся их матерям, жёнам и сёстрам тканей и посуды, они должны были приобрести кое-что более полезное.

Камуире-куру, видя, что всё больше мужчин подтягивается к разложенным товарам, смекнул, что подошло время для того, чтобы достать из мешков железные ножи, наконечники копий и стрел, бамбук и горшки с охотничьим ядом – всё то, без чего не может обойтись хороший охотник и благоразумный хозяин, заботящийся о благе семьи. Мужчины, в отличие от женщин, держались степенно и независимо: они деловито рассматривали оружие, негромко перебрасывались замечаниями друг с другом и, если что-то им приглянулось, обязательно расспрашивали о вещи Камуире-куру. Речь их, как заметил Канчиоманте, несколько отличалась от привычного говора айну и звучала как-то чудно: некоторые слова они произносили неправильно, и это сильно резало ухо. Он вновь и вновь оглядывал этих людей, но не мог найти в их внешности существенных отличий от жителей островов: айну да айну – те же бороды, бритые лбы, татуировка на губах, те же аттуси и набедренные повязки; лишь на некоторых из них были кожаные штаны и рубахи, несколько отличающиеся от покроя меховой одежды, принятой на островах.

Лишь к вечеру жители котана принесли Камуире-куру ценные меха и жир в обмен на связки тонкоствольного бамбука, бочонок с ядом, несколько крупных наконечников копий, десяток кинжалов и некоторое количество тёсел. В последнюю очередь выменивали сисамские и островные ткани и одежду. После обоюдовыгодного обмена приезжих гостей пригласили на пир.

А затем много дней, до самого конца лета, ездили они по береговым селениям айнов, живущих на Цупке. Камуире-куру держался вдоль восточного берега этой земли, но говорил, что и с запада Цупку также омывают воды океана. Местные жители были гостеприимны и добродушны, никогда не скупились и не обижались, даже если дядя Канчиоманте назначал высокую цену: его редкостные товары всем были очень нужны (даже бамбук, который плохо разбирали жители островов, здесь расхватывали буквально на глазах: не успеешь выложить вязанку, как приходится тащить новую). Канчиоманте наслаждался этим первым в своей жизни торговым путешествием: именно об этом он мечтал в безбородом детстве, часами просиживая на косе и с волнением вглядываясь в колышущиеся в сизой дымке просторы Великого океана.

Напоследок, перед тем как начать долгий обратный путь к островам Айнумосири, Камуире-куру решил дойти до селений чужих людей, с которыми айну Цупки делили эту огромную и богатую страну, тем более что на лодках ещё оставались кое-какие товары. «Нас хорошо там примут, – сказал Камуире-куру, когда племянник его высказал опасение, не станут ли они лёгкой добычей для копий и стрел этих чужеземцев, – вот увидишь! Это славные люди. У меня там много знакомых, – он лукаво улыбнулся, а потом добавил, – да и женщины у них шибко хорошенькие, просто камуи! Может, ты и себе невесту присмотришь, вдруг какая приглянется!» Канчиоманте от таких слов залился краской. Он, конечно же, не раз бывал с девушками, но о том, чтобы жениться, даже не думал; сначала он хотел заслужить почёт, уважение и богатство. Для этого и поехал с дядей. А он ещё смеётся над ним, предлагая взять в жёны какую-то чужеземку.

Они шли на лодках вдоль холмистого побережья, покрытого густым лесом, всё далее продвигаясь на север. Иногда в мелких заливах при устьях рек и ручьёв им попадались пустые посёлки тех загадочных людей, к которым они спешили добраться. В нескольких таких заброшенных деревнях они останавливались для ночлега. Канчиоманте ходил между странных, стоящих на столбах конических хижин и разглядывал кусочки битой посуды и осколки камней, из которых оставившие поселение люди изготавливали наконечники стрел, ножи и топоры. В одном из жилищ, зависшем над самым обрывом, он нашёл старую, местами издырявленную куртку и сразу вспомнил одежду айну из селений, раскиданных по оконечности Цупки: так вот откуда у них такая одежда – они переняли её у своих соседей.

Через семь дней плавания они заметили тонкие струйки дыма на лесистом острове, расположенном в самой глубине открывшегося перед ними залива. Дядя, покинув своё место кормчего, пробрался к Канчиоманти и, вглядываясь вдаль, прошептал: «Вот и добрались».

Лодки вошли в залив и стремительно заскользили по его тихим безмятежным водам к уже показавшемуся селению, откуда доносился звонкий заливистый лай собак.

С земли дул тёплый ветер, в котором восседавший на носу первого челна Канчиоманте ловил густой аромат хвои и перезревшей пучки. Юноша упоённо вдыхал его и вспоминал густые леса своего родного острова, по которым бродил с детства и знал, пожалуй, каждый укромный их уголок. Дядя сказал, что это селение будет последним; что, обменяв остатки товаров, они повернут назад и начнут плавание в Айнумосири. И, как признался себе Канчиоманте, это известие его обрадовало даже больше, чем он того ожидал: в последнее время ему было некогда думать о Срединных островах и своих родных, оставшихся там, – слишком много дел было, и вот теперь он понял, как сильно соскучился по своей прошлой безмятежной жизни в доме отца. Не то чтобы он разочаровался в полной забот и тягостей жизни, что вёл Камуире-куру со своими товарищами, нет. Ему нравилось путешествовать, нравилось встречаться с новыми людьми, любоваться красотами земель, о которых раньше знал только из чужих рассказов, но что-то внутри него влекло вернуться к родным и близким; хоть недолго, но побыть с ними, чтобы набраться сил для нового странствия.

…Думая о своём путешествии вдоль берегов Цупки, Канчиоманте, глядя на темнеющее небо, пытался вспомнить, не был ли ему явлен какой-то знак свыше, который мог бы ещё тогда указать ему его будущее; не было ли чего-то такого, что приоткрыло бы ему дальнейший ход событий, в стремительный водоворот которых он угодил? Был ли такой знак? Он упорно копался в запечатлевшихся в памяти образах, но не находил среди них того, который можно было бы однозначно принять за предостережение богов.

Почувствовав холод, что источала каменная глыба, на которой он сидел, Канчиоманте передёрнул озябшими плечами и встал. Скоро совсем стемнеет. Он грустно посмотрел на дрожащий свет костра, пробивавшийся из-под шкуры, закрывающей вход в полуземлянку, и, тихо вздохнув, не торопясь направился к нему. От воды подымался лёгкий прозрачный туман, в котором чувствовалось солёное дыхание океана, но в ноздрях Канчиоманте стоял навеянный воспоминаниями запах цветущего леса его родины.

Он медленно взбирался по откосу, безразлично взирая на вздымавшиеся перед ним береговые обрывы; перед глазами его вновь возникло улыбающееся, полное юного задора, круглое личико маленькой сестрички, которая лукаво подмигивает ему, словно между ними была какая-то тайна.

В пологе было так душно, что невозможно было лежать под меховым одеялом. Едва приоткрыл глаза, как тут же его скинул и тяжко вздохнул. Взопревшее тело, словно шмат размякшего сала, безвольно развалилось на пропитанной потом постели. Старик подтянул ногу и недовольно замычал: разбитое тело ныло и сопротивлялось всякому движению. Подложив руку под голову, он уставился поверх дряблого белого живота на свои ляжки, нервно покусывая губу. От жара, исходившего от раскалённых камней очага, дышать было трудно и по изборождённому глубокими морщинами лицу его текли липкие прозрачные струйки. Ринтелин провёл пальцами по жёлтым взлохмаченным волосам и, запрокинув голову, тихо застонал, словно капризный ребёнок. Где-то вдалеке, снаружи, кто-то разговаривал: наверное, женщины о чём-то судачили на берегу реки. Мысли в голове путались, натыкались одна на другую, как слепые щенки; в висках давило. Страшно захотелось глотнуть холодного воздуха, оказаться на высоком бугре, купаться в свежих струях студёного ветра.

Он попытался сесть, но в пояснице что-то отчаянно хрустнуло, и он, проклиная сквозь стиснутые зубы зловредных келе[16], снова плюхнулся на сырое скомканное одеяло. В холодной части яранги, за тонкой ровдуговой[17] стенкой, кто-то зашевелился. Старик окликнул, но в ответ не услышал ни слова. «Какомэй[18]! Уж не сам ли келе там прячется, – испуганно вскинув густые брови, подумал старик, но тут же успокоил себя: – Должно быть, собака». Но всё же на всякий случай прошептал заклинание, отпугивающее злых духов.

– Эй, кто там? – простонал он осипшим голосом, еле-еле шевеля пересохшими губами. В чоттагине[19] опять послышался шорох. Ринтелин почему-то разозлился, дрожащей рукой дотянулся до обломка оленьей кости и сильно швырнул его в сторону звука. Кость ударилась о натянутую ровдугу и покатилась по устланному звериными шкурами полу; в чоттагине взвизгнула собака и, сорвавшись с места, выскочила наружу.

От резкого броска тело заныло, но старик подавил в себе желание снова растянуться на ложе. Поднапрягся, и на этот раз ему удалось сесть. Пламя в очаге уже догорало, но камни всё равно жарили нещадно. За спиной, поставленный на плоский обломок скалы, потрескивал жирник. «И куда это все подевались? – он не мог понять, почему его вдруг оставили совсем одного. – Некому даже шкуры приподнять, чтоб выветрить удушливый чад из яранги!»

Снова заныла поясница, старик выдохнул в голос и стал шарить руками вокруг себя, пытаясь найти скинутую ещё вчера парку. Нашёл, покряхтывая, точно гусь над гнездом, натянул её через голову. Затем поднялся на слабых ногах, зашатался, но успел ухватиться за жердь; снял подвешенные у дымового отверстия торбазы и чулки. Снова сел и стал обуваться; торопился, пальцы плохо слушались. Травы, которую подкладывают обычно в торбазы, не увидел; выругался и покосился на связку духов-покровителей, висевшую у задней стенки. Да что же такое творится, почему нет никого, почему никто не поможет?! Запыхтел-запыхтел и стал выбираться из полога, запутался, заревел как медведь и выкатился кубарем в холодный чоттагин, перевернув стоящий подле выхода глиняный горшок. Горшок отлетел в сторону и, стукнувшись о камень, на котором строгали и резали мясо, раскололся надвое. Старик засучил руками от злости и выполз на голых коленях наружу.

Его обдало холодом. Он торопливо одёрнул задравшуюся едва не до головы парку. Часто-часто заморгал глазами: пронизывающий ветер выбивал слезу. Над землёй проносились тучи, из которых сыпал мелкий противный дождь; ладони погрузились в раскисшую грязь. Ринтелин поднялся и вытер подолом парки грязные колени. Оглянулся окрест.

В шести ярангах, стоящих на террасе у впадения мелководной реки в морской залив, не было видно никаких признаков присутствия человека. Стойбище, если не считать спящих собак, было пустынным. На лысой вершине горы, что закрывала подступы со стороны долины реки, завывал грозный ветер. Ринтелину вдруг подумалось, что, может быть, он, не заметив того, умер во сне и теперь находится в селении предков? Эта мысль как огонь обожгла его разум; глаза его выкатились из орбит, дыхание сбилось. И тут он заметил людей: они находились на самой дальней оконечности косы, там, где торчали врытые в землю китовые рёбра, на которых сушились байдары. Старик упёрся ладонями в колени и облегчённо перевёл дыхание: значит, всё в порядке, келе помутили его старый ум. Он хотел было закричать, чтобы кто-нибудь к нему подошёл, но потом передумал: всё равно не услышат – ветер не даст, снесёт его крик далеко в сторону.

Ринтелин повернулся в сторону реки, и на лице его вдруг заиграла злая улыбка. Немного выше стойбища, на самом берегу копошились женщины. Тут же сидели дети, возились на галечнике, подымали и бросали в воду камни. Младшая жена Ыттынеут уже заметила его и торопливо шла по узкой тропке к ярангам, боясь поднять глаза. Ринтелин выпрямился, подбоченился, надменно сощурил глаза, ожидая, когда женщина подойдёт к нему. Когда совсем ещё молоденькая девушка приблизилась и покорно остановилась подле него, опустив голову, Ринтелин набросился на неё с упрёками и ругательствами. Девушка стояла, не смея шелохнуться, не смея оторвать глаз от истоптанной земли под ногами, молча сносила брань не на шутку распалившегося мужа. А Ринтелин бушевал вовсю: лицо пошло пятнами, брови вскинулись. Он высказал ей всё: и про то, что оставила его одного, и про то, что не додумалась подвернуть шкуры, чтобы он, чего доброго, не задохнулся. Вспомнил и про разбитый горшок: зачем поставила прямо на входе?

Отчитав жену, он отвернулся и как был, в одной парке без штанов, направился к мужчинам, готовящим и починяющим байдары: не сегодня-завтра погода наладится, и нужно будет спускать их на воду и отправляться на поколку морского зверя.

Девушка постояла ещё немного перед ярангой, поглядела вслед удаляющемуся Ринтелину, а потом пошла готовить еду. Скоро ворчливый муж вернётся и захочет набить живот. Напоследок она с тоской посмотрела на реку, где женщины мяли вымоченные шкуры и играла озорная детвора. Старшая жена помахала ей рукой.

Ринтелин дошёл до узкой оконечности косы, где мужчины заклеивали швы на бортах, подтягивали ремни деревянных каркасов байдар, отыскал своего пурэла[20] Хегигиша, влепил ему звонкую затрещину за то, что он без дозволения хозяина покинул жилище, и, поворчав на охотников, прошёл к самой воде. Усевшись на корточки, стал вглядываться в гуляющие по морю волны, жмурясь от мелких капелек дождя, бьющих в лицо.

Почему-то Тельмуургин задерживается, не едет. Обещал ведь приехать. Не случилось бы чего. Может, нездоровится? Но Тельмуургин, когда Ринтелин видел его летом, не казался больным, наоборот, был свеж и бодр; говорили даже, что он, как и в молодые годы, не даёт своим жёнам скучать. Нет, наверное, не болезнь задержала его. Может, просто ждёт, когда успокоится море. Очень соскучился Ринтелин по своему старому другу, хотелось поскорее его увидеть. Хотелось устроить пир, повеселиться, вспомнить былое, просто посидеть рядом с человеком, которого давно не видел. «Хоть бы скорее приехал Тельмуургин. Уже никого видеть не могу – надоели», – думал Ринтелин. Ему представилось испуганное лицо молодой жены, покорно выслушивающей его разъярённые крики, вспомнилась вечно хмурая, с холодным смирением выполняющая все его прихоти, старшая жена, с которой уже давно не обсуждал насущные дела, как это частенько делал раньше, перед тем как лечь спать. И что же с ним произошло? Помнится, ещё совсем недавно, когда только-только привёз себе новую жену из далёкого стойбища, радовался жизни точно мальчишка. Но почему-то недолго. Наскучила, должно быть. Ыттынеут уже больше не влекла его к себе. И оттого, словно это она во всём виновата, он злился на неё. В последнее время он почти каждый день ругал Ыттынеут; даже старшей жене иной раз доставалось. Обе надоели, только и думают, как навредить ему. «Ну ничего, – старик нахмурил седые брови, – дождётесь ещё у меня!»

Подошёл Хегигиш, помог ему встать. Отмахнувшись от пурэла, Ринтелин, шаркая торбазами по мелким камушкам, побрёл до своей яранги, из которой уже подымался дым. Ветер пригибал его струи к земле и рвал их в сизые клочья. Хегигиш, грустно глянув на работающих мужчин, пожал худыми плечами и, неслышно ступая, пошёл за стариком.

Уже сидя в пологе, где суетливая жена успела проветрить и заново развести огонь, пожёвывая разогретую варёную оленину, Ринтелин продолжал хмуриться. Хегигиша заставил починять старую камлейку[21], которую уже давно собирался выбросить. Старик прислушался и удовлетворённо кивнул: за тонкой стенкой полога слышалось усердное пыхтение пурэла. А камлейку он всё равно выкинет или сожжёт. Раб должен знать своё место, он научит его покорности. Вот залатает он дыры на камлейке, принесёт Ринтелину, а тот посмотрит-посмотрит, да и кинет её в огонь. Вот потеха-то будет. Старик представил себе, как вытянется и без того длинное лицо Хегигиша, как потухнут его глаза, а он скажет ему: «Что? Зря трудился?» Ринтелин так живо представил себе всё это, что невольно заулыбался от удовольствия, но, заметив, что молодая жена удивлённо смотрит на него, опять помрачнел. В памяти всплыл расколотый горшок: его, конечно, жалко, но дело не только в этом. И зачем это Ыттынеут его поставила прямо на пути. Дурной это знак, нехороший. Хрупкая женщина опять вся съёжилась под его колючим взглядом.

Вошла старшая жена Тэмнэ, а за ней с шумом ворвались и дети: дочь-подросток и совсем ещё маленький сын, которого ему принесла Ыттынеут. Эх, старая даже не смотрит в его сторону, слишком много думает о себе. Ринтелин с досадой поскрёб ногтями ляжку.

Дети не унимались: возились, ползая по полу, продолжая начатую ещё на берегу игру. Даже хмурый вид отца их нисколько не смутил. Женщины подали им еду, но дети не спешили оставлять свою толкотню. Ринтелину пришлось прикрикнуть на них. «Ни от кого покоя нет», – покачал он седой головой.

Дождь разошёлся. Послышались голоса мужчин, потянувшихся к своим ярангам. Ринтелин услышал голос старшего сына: тот похвалялся своей удалью, проявленной на последней охоте на моржей. Почему-то стало обидно за сына: негоже человеку хвастаться. Ничего-то он ещё в жизни не понимает. Пусть жене своей рассказывает про свои подвиги; хорошо, что живут теперь отдельно, в своём собственном доме.

Ринтелин насытился, лёг на постель, уставившись в потолок, по которому барабанили частые капли. До слуха долетел звук шагов. Это Укукай явился – жених дочери. Склонившись, парень пролез в полог и стянул мокрую от дождя парку. Дочь Ринтелина Кейней торопливо взяла её и раскинула на шестах под сводчатым кровом. Укукай сел ближе к очагу, женщины предложили ему еду. Старик исподлобья наблюдал, как он учтиво поблагодарил Тэмнэ и Ыттынеут за проявленную заботу. Нет, так нельзя с женщинами обращаться, они от подобного обращения только наглее станут, зазнаются. Укукай, конечно, парень неплохой, трудолюбивый, смышлёный, хороший охотник, даром что сын вождя тундровых людей. Только молод ещё, безусый совсем. Плохо жизнь знает. Жаловаться – грех: породниться с его отцом было непросто, ведь их роды издавна воевали промеж собой, никак не могли одну дальнюю речку поделить, по которой проходит путь оленьих стад, потому долго договаривались Ринтелин и отец Укукая о свадьбе молодых, спорили, упирались каждый на своём, но в конце концов договорились, ведь каждый понимал, что старая вражда никому из них не нужна. Правда, за дочь свою Ринтелину пришлось многое отдать: когда отправится она со своим мужем в тундру, потянут собаки большие гарты, гружённые моржовыми клыками, шкурами и жиром. Зато, прежде чем это произойдёт, Укукай должен два года работать на старого отца своей невесты, чтобы отработать добро Ринтелина, которое он отправит тундровикам вместе с дочерью.

Укукай засмотрелся на пляшущий язычок пламени в жирнике; лицо его, с отвисшей губой, сделалось глупым, глаза вытаращены. Старик едва сдержал смех, притворился, что в горле першит. Ну и дурень! Юноша встрепенулся, обвёл окружающих задумчивым взглядом. Кейну смущённо опустила глаза, зарделась, а в глазах её жениха загорелись вожделенные огоньки. Старик недовольно хмыкнул: «Одно на уме, молодые…» Ему не хотелось смотреть на эту игру, и он отвернулся к стенке. Слышал, как Тэмнэ выходила в холодный чоттагин: видно, этого лентяя Хегигиша кормит, догадался Ринтелин. Не должно так делать: раб должен питаться объедками, а не тем, что вкушают его хозяева. Хотел высказать жене за непозволительную щедрость, но не стал – передумал. Ну её, всё равно не убедишь; опять окинет взглядом – точно холодной морской водой обольёт.

Он попытался уснуть, но не смог. Мешали всякие мысли и сочное чавканье у очага. Покрутился с боку на бок, и так и эдак, засопел и откинул ногой жаркое одеяло, на котором лежал.

– Что там, байдары-то починили? – спросил он, созерцая хлябавшую от сквозняка прокопчённую ровдужную стенку полога.

Укукай заелозил задом по шкурам, судорожно сглотнул недожёванное мясо. За стенкой покашлял Хегигиш.

– Да нет ещё, – пробормотал Укукай, поглядывая на нетерпеливо посапывающего тестя. – Дождь прогнал, все ушли…

– Доброму человеку дождь не помеха, – помычал старик, теребя пушистую бородёнку. – Дождь – это что…

Укукай ничего не ответил, только виновато опустил длинные, как у девушки, ресницы.

Весь остаток дня проворочался Риндылин на постели. Даже когда дождь кончился и Укукай с Хегигишем ушли вместе с другими мужчинами опять на берег (на этот раз пурэл испросил на то разрешения у хозяина), старик так и не встал. Выгнал дочь и сына на реку помогать Тэмнэ и Ыттынеут, а сам остался в яранге один. Вздыхал, печалился, ворочался, потел и много пил. Так и не удалось ему заснуть.

Вечером пошёл по пологому берегу к морю. Там уселся на выброшенную штормом лесину и долго смотрел на океан. Охотники, всё ещё занятые с байдарами, к нему не подходили, не тревожили. Слушая, как они тихо переговариваются и гремят камушками, переступая с места на место, он ощущал уютное удовлетворение: он любил, когда люди заняты полезным делом. В молодости, когда за главного – владельца байдар и угодий – был его отец, он и сам по многу времени отдавал починке лодок и снастей. То удел молодых. Теперь же он голова, ему не пристало ничего делать своими руками. Вспомнил про горшок, который опрокинул и разбил поутру: тут бы с шаманом поговорить, да только где его взять? В стойбище Тельмуургина есть один, да это далеко – не сходишь, когда потребуется. А тут ещё промысел в самом разгаре. Не случилось бы чего…

Подолгу сиживая на берегу моря, когда иных дел у него не было, Канчиоманте мысленно возвращался к светлым дням своей беззаботной юности, проведённой в ивору[22] рода Косатки. Глядя на пенистые волны прибоя, отражающие тёмное небо, на скалистые, покрытые ржавым налётом лишайников берега, он со всей очевидностью начинал понимать, сколь велики отличия между этой бесплодной землёй и его далёкой— предалёкой родиной. Здесь всё было не так: холодные камни, ледяная вода; небо, даже если на нём и не было туч, тоже было каким-то низким; солнце не грело, на кустах не было листвы, трава была бурой. Может, тут и лета совсем не бывает, иногда думал молодой охотник, но припоминал рассказы Человека-Инуита, который рассказывал о больших весенних праздниках, что устраивают люди его племени, когда вся тундра покрывается цветами и травами. И всё же верилось в это с трудом. Особенно, когда он всматривался в пустынное однообразие каменных увалов и кочковатых низин. Неужели люди, живущие здесь, способны находить в себе силы, чтобы радоваться хоть чему-то? Ведь даже летом здесь не бывает жарко, да и само лето настолько коротко, что люди не успевают снять парку, как снова приходится её надевать. Земля холода и печали.

Нет, никогда Канчиоманте не понять того блеска в глазах Человека-Инуита, того восхищения, что излучало его лицо, той силы в голосе, когда он начинал рассказывать недоверчивым айну о суровой стране своего народа. По мнению айну, даже Цупка с её богатыми рыбой реками и озёрами, с её лесами и лугами, изобилующими дичью, представлялось краем малопригодным для счастливого существования (чего стоили одни только холодные затяжные зимы!). А Человек-Инуит с таким трепетом вещал им о какой-то дикой и неприветливой земле, где он родился и прожил почти всю жизнь, считая её самой что ни на есть лучшей. Нет, для настоящего айну не существует страны во всём свете лучшей и более желанной, чем щедрая и приветливая Айнумосири.

Лесистые долины, по которым, обгоняя друг дружку, мчатся говорливые потоки; крутобокие сопки, ощетинившиеся низкорослым редколесьем; обширные пустоши предгорий, поросшие мягким душистым травостоем и стлаником; скалистые утёсы и сползающие вниз гремящие осыпи; высокие, цепляющиеся за небо горы с усечёнными вершинами – вот они – заповедные родовые угодья. Здесь испокон веков жили и умирали люди рода Косатки. Густой, пахнущий пихтовой хвоей и цветущей пучкой воздух, солёный морской ветерок, подрагивающие в раскалённом мареве дали… Всё это было настолько привычным, неотъемлемой частью самой жизни, само собой разумеющимся и оттого малозначимым.

А как любил он, устроившись где-нибудь на бережке над рекой, слушать, как шумит ветер в склонившихся над водой ивах, примечать юркое движение подымающейся по перекатам рыбы, созерцать полёт ширококрылого орла в вышине. Эти ощущения сопровождали его везде и всюду, он не задумывался, что может случиться так, что всё это куда-то уйдёт, окажется недоступным.

Сколько раз за свою жизнь он проходил по котану, между рядами лёгких, крытых соломой и тонкоствольным бамбуком хижин, даже не думая задерживать на них свой взгляд: обычные дома – чего на них смотреть. А теперь, когда он сидел на берегу холодного чужого океана, ему казалось, что, окажись он сейчас на родном острове, в родном котане – обязательно бы встал посреди селения и долго-долго оглядывал незатейливые четырёхугольные постройки, поддавшись простому порыву видеть и ощущать вблизи что-то очень знакомое, но ставшее недосягаемым. Перед его мысленным взором возникала вереница приземистых хижин, вытянувшихся вдоль берега реки, с притулившимися тут же пу – свайными хранилищами для различных пожитков обитателей котана; площадки с воткнутыми в землю инау за каждым домом; хаотический частокол из жердей, соединённых перекладинами, на которых вялились целые косяки выловленной рыбы. Возле каждого дома привязано по нескольку собак, часть из которых беззаботно спит на ярком солнце, развалившись в пыли, в то время как другие лениво позёвывают и ловят пролетающих мимо жужжащих мух, звонко лязгая клыкастыми челюстями.

В такие погожие дни в котане обычно царит тишина и умиротворение. Мужчины покидают селение ещё на рассвете, снимают лодки с суши и, опустив на воду, отправляются на тюленьи лежбища или на птичьи базары, разбросанные по побережью острова. А старики, женщины и дети, проводив своих отцов и братьев на промысел, начинают собираться в лес: достают из хранилищ плетёные сумки и корзины, берут заострённые палки, которыми удобно рыхлить землю, собирают немного еды, чтобы было чем перекусить; затем, растянувшись в цепочку, уходят по узкой тропе, что вьётся между деревьями, поглубже в лес, где собирают плоды, ягоды и съедобные коренья до самого вечера. В котане остаются только самые старые – те, кому уже не под силу становятся длинные переходы по склонам холмов и махания вёслами от рассвета до самого заката солнца. В селении рода Косатки таких было всего двое: белобородый слепой старец Иштанай, у которого на одной руке нет ни одного пальца (отморозил во время зимнего бурана, когда по неосторожности охотился далеко в горах), да старая Тукура-мат, владеющая познаниями в целебных снадобьях и наговорах. Устроившись где-нибудь в тени ограды, которой было обнесено селение, или усевшись под одним из пу, они коротали время за неспешными тихими разговорами и какими-нибудь пустяковыми, но нужными занятиями. Тукура-мат была хорошей рассказчицей, люди любили слушать её истории, повествующие о жизни, собираясь у вечернего костра. Иштанай же, напротив, был замкнутым и говорил мало. Но к нему, в прошлом отменному зверобою и хранителю заветов предков, нередко обращался за советом сам ниспа – глава рода Косатки, владелец самого большого челна и смотритель угодий – Яйенкур. Иштанай, несмотря на свои преклонные годы, наравне с другими пожилыми охотниками котана, входил в совет старейшин рода, управляющий жизнью людей и улаживающий всевозможные споры согласно древним обычаям айну.

Канчиоманте закрывал глаза, забывал о том, что находится где-то на самом краю Среднего мира, и вмиг переносился к огню, разведённому в очаге родительского дома, у которого собрались люди послушать на ночь грядущую какое-нибудь предание из уст старухи Тукура-мат. Дым неспешно поднимается к четырёхскатной травяной кровле и выходит из проделанного в её центре отверстия под бледный свет перемигивающихся звёзд. Пламя высвечивает сосредоточенные лица притихших людей, освещает плетёные стены хижины, циновки и утварь, развешанные на них. У дальней стенки стоит выдолбленная из куска дерева колода, в которой хранятся заветные амулеты отца, праздничная одежда и лакированные миски – всё самое дорогое и ценное, чем обладала семья. Почти над колодой, в стене имелось квадратное оконце, через которое боги заглядывали в жилища людей, чтобы узнать, праведно ли живут, не нарушают ли каких запретов, исправно ли молятся и приносят жертвы им, богам. Но в этот вечер, позабыв обо всём, даже о вездесущих и всевидящих божествах, люди слушают зачаровывающий, чуть надтреснутый голос Тукура-мат, излагающий легенду о человеке по имени Токирандзе, который открыл айну великую магическую силу, заключённую в голове большой птицы, летающей над морем вдали от земли; с тех пор в каждом доме имеется такая реликвия, охраняющая семью от страшных болезней на протяжении жизни уже не одного поколения.

Но стоило открыть глаза, как и травяная хижина, и все в ней собравшиеся исчезали, только в ушах ещё некоторое время звучал скрипучий голос целительницы. И Канчиоманте снова оказывался на мокрой щебнистой косе в двух шагах от ивору Морского Хозяина.

А ещё Канчиоманте часто вспоминал день, когда отец впервые взял его в море.

Охотники собирались на промысел, и Канчиоманте помогал готовить отцовскую лодку и оружие. В этот раз он и ещё один юноша, достигший возраста приобщения к промыслу, должны были отправиться на бой морского зверя. Мать по такому случаю подарила Канчиоманте новый, украшенный вышивкой кожаный пояс, а отец отдал ему один из своих больших гарпунов с костяным наконечником. Канчиоманте всё своё детство мечтал об этом дне (ведь после этого Камуире-куру обязательно возьмёт его в одно из своих путешествий!), но сейчас, когда он наступил, юноша испытывал противоречивые чувства: с одной стороны, он страстно хотел поскорее стать настоящим охотником, но с другой – боялся сделать что-нибудь не так. Опозориться на первой своей охоте на тюленей он не мог: если ему не повезёт и он не добудет ни одного зверя, то по возвращении в котан будет осмеян младшими по возрасту, лишится в их глазах уважения, что было недопустимо. Да охотники после такого, наверное, долго не будут звать его в свои походы. Так что поволноваться было отчего.

На следующее после целого дня утомительных сборов утро отец поднял его очень рано, едва разгоралась заря. Канчиоманте торопливо оделся и вышел из дома. Здесь уже собрались охотники, которые ходили в море на челне отца. Как только Канчиоманте появился, мужчины, по сигналу отца, повернулись и зашагали к берегу залива. Канчиоманте оглянулся и увидел стоявшую на пороге мать. Она смотрела на него, и в этом взгляде юноша прочитал её уверенность в нём и материнскую гордость за своё чадо. И тогда Канчиоманте понял, что всё будет хорошо.

Охотники прошли мимо двенадцати кудрявых инау, поставленных в честь Морского Владыки, и подошли к лодкам, возле которых уже ожидали остальные мужчины во главе с ниспой Яйенкуром. Вождь произнёс молитву, спустившись к самой воде, и охотники стащили лодки в матово переливающиеся воды залива.

Все опасения Канчиоманте оказались пустыми. Он добыл своего первого зверя. В первый же выезд на лежбище из охотничьего лагеря. Стоя на носу покачивающейся на ходу лодки, он, как учил отец, отвёл руку назад и сильно метнул гарпун в узкую спину вынырнувшего рядом с челном лахтака. Когда охотники выволокли всех добытых животных на берег для разделки, выяснилось, что отцу Канчиоманте есть кем гордиться: зверь, добытый его сыном, оказался самым большим. Мужчины по очереди подходили к смущённому, но довольному юноше и хвалили его добычу и удаль. Отец вырезал у лахтака, которого загарпунил Канчиоманте, печень и на вытянутых ладонях протянул её юноше. Канчиоманте вцепился в трепещущую, ещё горячую плоть сильными зубами и отхватил большой кусок, по подбородку его потекла густая красная кровь. Так он впервые познал великую радость таинства охоты и стал взрослым.

За первой охотой последовали другие, в каждой из которых Канчиоманте принимал участие с большим или меньшим успехом. Иногда добыча сама лезла под острие его гарпуна и он только успевал, что, подтянув добычу к борту и выдернув из неё глубоко засевший наконечник, метать его снова; иной раз были и промахи, которые, впрочем, заставляли его ещё усерднее упражняться с оружием. Временные неудачи его не обескураживали: такое случалось со всяким, ведь духи не всегда благосклонны к добытчику, бывает, что они нарочно вредят ему. Каждая удачная охота приносила ему всё возрастающее уважение отца и других охотников. Он исходил вдоль и поперёк всё ивору рода Косатки, и мужчины стали считать его равным себе: приглашали на пиры и ритуальные празднества, звали на сходы, где обсуждались подробности предстоящих охот.

…Родовые ивору. Он знал не только все тропки, вьющиеся по долинам и сопкам, взбирающиеся на острые скалистые гребни и спускающиеся в сырые ущелья, знал он и всех богов и духов, населяющих охотничьи угодья. Высоко в горах, где берут своё начало ручьи и реки, обитал грозный повелитель гор – Нипури Коро Камуи, главное божество Среднего мира. Никто не имел права тревожить его – поэтому люди никогда не ходили в высокогорья. Под властью Нипури Коро Камуи находилось великое множество других духов и «хозяев», расселённых по обширным ивору. Каждый из них отвечал за своё маленькое ивору, которым и управлял: следил, чтобы не переводилась рыба в реке и зверь в лесу; чтобы деревья, кусты и травы цвели и плодоносили, как им надлежало от начала времён; приглядывал за тем, как люди пользуются ивору и как исправно приносят жертвы – благословенные, увитые стружкой прутья-инау. Канчиоманте был знаком со всеми этими духами и «хозяевами»; часто сам ставил в их честь инау. И они, эти бестелесные существа, тоже знали юного охотника из селения людей. Знали – и помогали ему. В родном ивору, как говорил слепой Иштанай, человеку все духи помогают. Канчиоманте знал (по собственному опыту), что это чистая правда.

«Как далеко ты, земля моя, Айнумосири! Древняя благодатная родина предков – где ты? Почему не удержала, зачем позволила покинуть твои священные пределы в погоне за призрачными богатствами и славой? – часто сокрушался Канчиоманте, склоняя голову на грудь и вытирая рукавом мокрое от мелких капель дождя лицо. – Почему променял безмятежное спокойствие родового ивору на бесприютную бродячую жизнь торгового люда? Как же ты далека, страна отцов и дедов, Айнумосири!»

На следующий после удачной охоты Камуире-куру и Паныся день все пробудились поздно. Один за одним выходили из хижины и снова возвращались к наскоро зажжённому очагу. Было холодно. С моря наползал густой туман. Его языки проникали в ещё не протопленное ветхое жилище и оседали влажной изморозью на одежду и головы охотников. Человек-Инуит отчаянно кашлял, горлом у него шла кровь, тёмные сгустки скопились в уголках рта.

Камуире-куру, осмотрев больного, насупился и ничего не сказал. Разогрели еду, приготовили травяной отвар. Пока все остальные ели, дядя Канчиоманте напоил Человека-Инуита отваром, положив его голову себе на колено и вливая горячую жидкость в приоткрытый рот. Затем торговец сел у очага, но к еде не притронулся: понуро сидел, скрестив на груди руки и молча глядя на жёлтые языки пламени. Канчиоманте незаметно наблюдал за ним и недоброе предчувствие закралось в его сердце.

После еды они немного посидели возле огня, а потом Нибури-эку позвал Канчиоманте на охоту. Молодой охотник захватил с собой лук и копьё и, потуже подтянув вязки на обуви, вышел из хижины. Нибури-эку ещё одевался, и у Канчиоманте оставалось немного времени, чтобы обозреть окрестности.

Туман, всё ещё густой, под порывами ветра разбивался на отдельные струи, волочащиеся над землёй и морем, цеплялся за скалы прибрежных утёсов и заполнял низины. Пепельно-серый внизу, у самой земли, он постепенно светлел кверху, переходя в неясное золотое свечение. Канчиоманте улыбнулся: похоже было на то, что день будет погожим. Волны в бухте также присмирели, только от южного мыса доносился их мерный шум.

Из полуземлянки вывалился, как медведь из берлоги, Нибури-эку; тяжело распрямил могучие плечи, втянул носом свежий утренний воздух. Канчиоманте обернулся к нему. Нибури-эку широко зевнул, будто хотел заглотить сразу полнеба, и поморгал отёкшими глазами. Затем молча кивнул в сторону подымавшейся от берега равнины. Они быстро спустились с откоса и зашагали по покрытой кочками земле, обходя впадины, поросшие стелющимся ольховником. Когда они дошли уже до первой гряды, что отгораживала залив от тундры, их нагнал запыхавшийся Панысь. Камуире-куру, сообщил усиу, отослал его идти с ними. Нибури-эку тряхнул бородой, давая тем самым понять, что не против, и они продолжили путь. На ходу Панысь сообщил, что видел вчера большое оленье стадо немного к северу. Нибури-эку велел ему идти вперёд, чтобы указывать дорогу.

Туман, застилавший всё кругом, начал рассеиваться. Ветер рвал и уносил прочь его невесомые струи. Впереди забрезжил просвет; с неба на землю упало пятно яркого солнечного света – трава сразу сделалась огненной, влажные камни заблестели. А когда и над идущими охотниками засияло голубое небо и на их плечи легли тёплые лучи, стало и вовсе хорошо; охотники повеселели. Панысь вскидывал лицо к солнцу и щурился. Нибури-эку немного поворчал, советуя ему лучше смотреть под ноги, отыскивая оленьи следы, чем попусту глазеть на небо. «В небе олени не летают», – сказал бородач, сказал это наставительно и строго, но затем сам засмеялся. Засмеялись и Панысь, и Канчиоманте.

Вскоре совсем прояснилось. Открылись беспредельные дали, окаймлённые грядами пологих невысоких холмов. Воздух прогрелся и подрагивал, мешая высматривать добычу, потому как теперь, казалось, движется всё: и камни, и частая поросль мелких кустарников, и кочки. Но Панысь уверенно вёл их всё дальше. Они пересекли несколько заболоченных ложбинок (хорошо, что ноги не промочили – обувь была на рыбьей коже), перелезли через несколько глубоких, усыпанных щебнем проталин, обошли пару холмов. «Далеко ушли, – подумал Канчиоманте, – не заблудиться бы: здесь всё так похоже, нетрудно и заплутать». Он оглядывался по сторонам, стараясь отыскать что-либо примечательное, чтобы запомнить путь, но местность была однообразна и невыразительна. «И как только Панысю удаётся так уверенно передвигаться по этой равнине», – ещё раз удивился Канчиоманте, видя, как их провожатый, не сбавляя хода, без суеты, держит одному ему ведомое направление.

Они всё ближе подходили к невысокой холмистой гряде, за которой, как говорил Панысь, он видел оленей. Ещё сказал, что там протекает мелкая речка. Каждый взял в руки лук (Канчиоманте для удобства пришлось приторочить копьё к петлям на поясе) и одну стрелу: возможно, они скоро понадобятся. Каменистый склон осыпался, взбираться было утомительно.

На гребне они залегли и осторожно заглянули в раскрывшуюся внизу долину. Низина, по которой струилась прозрачная быстрая речка, была узкой; с двух сторон её стиснули крутые холмы. Основания склонов холмов, лежащих по другую сторону реки, были затянуты густым кустарником. На повороте долины, выше по течению речушки, к самой воде с двух сторон подходили скалы, почти отвесные утёсы, взобраться на которые даже человеку было непросто. Река под ними пенилась и бурлила. Вырвавшись на простор, поток стремительно уносился за крутую излучину, в обход лысого бугра.

Вдоль потока растянулось оленье стадо в три десятка голов. Животные медленно бродили по кочковатой земле, пощипывая траву и белый, как морская пена, мох, равномерно покачивая рогатыми головами. Здесь были одни самки с детёнышами. Олени были спокойны, что вселяло надежду на успешный исход охоты. Хотя они находились от затаившихся айну на расстоянии несколько большем полёта стрелы, но была возможность приблизиться к стаду поближе.

Нибури-эку дал знак, и охотники отползли немного назад. Но каждый уже приметил удобный спуск: противоположный склон гряды был испещрён оврагами и трещинами, по которым, соблюдая предосторожности, можно было без труда спуститься к реке. Наскоро оговорив некоторые мелочи, мужчины разошлись в разные стороны: Канчиоманте пошёл вправо, Нибури-эку – влево, а Панысь остался на месте.

Канчиоманте осторожно, укрываясь за выступом скалы, перевалил гребень и начал спускаться по неглубокой канавке в склоне, промытой талыми водами. Под ногами было много мелких камней, которые то и дело грозили с шумом обрушиться. Так что приходилось сдерживать непреодолимое желание поскорее добраться до берега реки и глядеть в оба, тщательно выбирая опору для ног. Продвигался медленно.

В воздухе раздался шум. Канчиоманте поднял глаза и увидел неровный клин растянувшейся гусиной стаи. Ритмично хлопая крыльями, птицы производили странный вибрирующий гул. Канчиоманте лишь на миг взглянул на низколетящих гусей, до которых легко было достать стрелой; сейчас перед ними была добыча куда более привлекательная. Пусть себе летят. Пускай улетят далеко, за Цупку, к берегам Айнумосири: там есть те, кто будет обрадован их прилёту. Продолжая движение вниз, он нет-нет да и окидывал взглядом долину, выглядывая из-за прикрывавшего его бугра. Олени по-прежнему не проявляли никаких признаков беспокойства: беспечно передвигались туда-сюда, обрывая губами так любимый ими мох; некоторые лежали в траве, нежась на солнышке. Несколько совсем ещё молоденьких оленят задорно скакали по прибрежным кочкам, гоняясь друг за дружкой. Мельком молодой охотник заметил спину пригнувшегося Паныся, продвигающегося по овражку. Он был уже значительно ниже Канчиоманте: ещё немного, и усиу спустится и укроется за крупными валунами у самой воды. Нужно поторопиться. Для удобства он взял стрелу в зубы и, упираясь руками и ногами в землю, осыпающуюся текучими струйками, с удвоенным рвением заскользил вниз.

Очутившись у подножия холма, Канчиоманте осторожно нырнул за ближайшую глыбу и выглянул оттуда на противоположный, чуть приподнятый берег. Над самой водой паслась молодая самка с густой светло-серой пушистой шерстью. Она стояла к охотнику боком; промахнуться с такого расстояния он не мог. Рука, сжимавшая лук, мелко дрожала; стрела уже легла на тугую тетиву. Он высунулся с другой стороны глыбы и посмотрел влево. Панысь махнул ему: значит, уже получил знак от Нибури-эку. Он встал на колено, отвязал копьё, вскинул и натянул лук, прицелился.

В стороне раздался звон тетивы: должно быть, Панысь выпустил стрелу. Дальше Канчиоманте медлить не стал: стрела стремительно понеслась к намеченной жертве. Но в последний момент оленуха слегка повернулась, и стрела, ударившись о рога, отлетела в сторону. Животное метнулось в другую, громко захрапев. Где-то уже слышался протяжный предсмертный стон: Нибури-эку или Панысь оказались удачливее Канчиоманте.

Молодой охотник рванулся с места и, выскочив из— за прикрытия, бросился через леденящий ноги поток. А по узкой долине уже гудели крепкие копыта ударившихся в паническое бегство оленей. Канчиоманте в два прыжка преодолел мелководную речушку и вцепился руками в берег, подтянулся и вылез на ровное место. Испуганное стадо уже неслось в сторону поворота долины, вслед быстрым струям воды. В отчаянии Канчиоманте пустил вдогонку быстроногим оленям ещё одну стрелу, но стадо было слишком далеко, и стрела на излёте зарылась в траву. Молодой охотник от досады широко взмахнул в воздухе своим луком, тонко запела тетива.

Потом он услышал голос Нибури-эку, неторопливо шедшего вдоль берега. Нибури лихо закинул лук на плечо и слегка покачивался из стороны в сторону. Бородатое лицо его выражало глубокое удовлетворение. Панысь уже подошёл и, заглянув Канчиоманте в глаза, сокрушённо вздохнул: ничего, мол, бывает.

Но это разозлило молодого охотника ещё больше. Он пнул ногой валявшийся небольшой камень, и тот отлетел далеко в сторону. Нибури-эку усмехнулся в густую бороду: горячность Канчиоманте немало его насмешила. Но, чтобы не раздражать разгорячённого товарища ещё более, он ничего не стал говорить.

Пока Панысь и Нибури-эку свежевали туши двух убитых оленей (одной молодой самки и оленёнка— однолетку), Канчиоманте отправился подбирать свои стрелы. Сначала отыскал ту, что скользнула по рогам оленухи, а потом пошёл за той, которую в сердцах выпустил по удаляющемуся стаду.

Он шёл по увядшей, но прямостойкой траве, доходящей до щиколотки, наступал на мягкие, слегка пружинящие кочки белого мха и посматривал по сторонам, выискивая стрелу. Он не заметил, куда точно она упала, и потому заворачивал то в одну, то в другую сторону, шарил в траве, заглядывал за кочки и камни. Так дошёл до места, где трава кончалась, уступив место окатанной гальке (должно быть, когда-то здесь проходило русло). Нет, так далеко стрела улететь не могла, должно быть, не заметил, прошёл мимо. Он посмотрел на продолжавших орудовать ножами соплеменников. Их позвать на подмогу? Не стоит, они и без того заняты.

Хотел было повернуть назад, но тут его взгляд случайно выхватил среди россыпи камней нечто необычное. Канчиоманте задержал взгляд и подошёл к тому месту, что привлекло его внимание. Перед ним был ладно сложённый очаг, в котором даже лежал крохотный черепок от глиняного сосуда. Склонившись, потрогал пепел: старый, дождями прибитый. Снова выпрямился, осмотрелся. Заметил ещё один очаг, рядом с которым из земли торчал кусок шкуры. Канчиоманте подошёл и выдернул эту шкуру. Старое одеяло, догадался он, но не сгнило. Значит, не так давно здесь лежит. Он ещё раз прошёлся по галечнику, но более не нашёл ничего. Пошёл к своим, чтобы сообщить о находках, но по пути набрёл на лужу гнилой воды. Начал обходить её и тут увидел под кочкой след, который уцелел, несмотря на частые в последнее время дожди.

С замирающим от волнения сердцем Канчиоманте начал его разглядывать. Судя по состоянию следа, человек прошёл здесь недавно: может быть, два или три дня назад. Панысь не мог его тут оставить, так как вчера он не спускался к реке, а наблюдал за оленями с холма. Это след чужого человека. Чужой человек – и так близко от их жилища!

Более медлить он не стал и побежал к соплеменникам, чтобы поскорее рассказать обо всём.

Заметив, что Канчиоманте ведёт себя как-то странно, Нибури-эку приподнялся и стал следить за ним. Молодой охотник ушёл далеко и что-то искал, но ведь стрела-то его гораздо ближе упала на землю. Бывалый вояка нахмурился, но затем удивлённо вскинул брови: Канчиоманте склонился и что-то рассматривал. Затем пошёл к ним, опять остановился, присел. А когда встал, то кинулся к охотникам уже бегом. Нибури-эку заткнул нож за пояс, взял лук и пошёл ему навстречу.

Канчиоманте замахал рукой. Нибури-эку пошёл быстрее. Когда сошлись, юноша начал сбивчиво, запинаясь через каждое слово, рассказывать о том, что обнаружил на галечной косе и возле лужи в траве. Нибури-эку слушал внимательно, не перебивая. Когда молодой охотник закончил, бородач сказал:

– Веди!

Осмотрев очаги и оставленный неведомым человеком след, Нибури-эку надолго задумался. Лицо его снова сделалось пасмурным. Подбежал Панысь. Он подтвердил сказанное ранее: в долину вчера он не спускался и след, стало быть, оставил не он, а кто-то другой. Нибури-эку походил взад-вперёд, почёсывая спускавшуюся на грудь бороду, посопел, а потом остановился перед хлопающими глазами в ожидании его ответа Канчиоманте и Панысем.

– Шитые лица, – произнёс глухо Нибури-эку, прищурив тёмные глаза.

Канчиоманте и сам думал так же, но, когда услышал это название из уст друга своего дяди, почувствовал, как спину его точно снегом обдало: по коже побежали мурашки. «Шитые лица»… он уже слышал о них, там, на Цупке. Там о них знали. Говорили, что дикие совсем, воинственные и жестокие люди эти «шитые лица»: кого ни встретят – сразу убивают. Припомнил и рассказы Человека-Инуита о том, что его соплеменники уже давно ведут войну с этим загадочным и страшным народом. Вспомнил даже слова Человека— Инуита: «Как мыши, заселили они всю тундру и гонят из неё всех, кто захочет туда пойти». Так вот на чьей земле они очутились! Понятно, почему на них обрушилось столько бед: колдуны у «шитых лиц» очень сильные, говорят, что они даже умеют вызывать бури и снег посреди лета. Неудивительно, что очутившимся на их земле айну так не счастливится: злые духи «шитых лиц» строят им козни.

Нибури-эку заторопил их идти поскорее разделать добычу и поспешить к жилищу. Новость надо как можно быстрее поведать Камуире-куру, ведь он главный.

Помогая Панысю разделывать ошкуренную уже тушу оленухи, Канчиоманте размышлял о том, что ранее ему удалось слышать о «шитых лицах». На Цупке жители говорили, что они разукрашивают лицо и тело татуировкой. Помнится, Нибури-эку показал тогда на свои губы: как и у всех айну, на них тоже была татуировка. Но обитатели Цупки возразили, что «шитые лица» делают татуировку по всему лицу и по рукам, совсем не как люди из Айнумосири. «Вот почти как у него», – и показали на Человека-Инуита.

Покончив с разделкой добычи, Канчиоманте подобрал своё копьё, затем они уложили в шкуры разрубленное на куски мясо, увязали в узлы и вскинули на плечи. На земле остались только пятна свежей крови. Нибури-эку кивнул, и нагруженные Панысь и Канчиоманте стали спускаться к реке. Бородач постоял немного, подозрительно оглядел окружающие долину холмы и пошёл за ними. Но, забравшись на гряду, все ненадолго остановились, чтобы перевести дыхание. Нибури-эку опять посмотрел на долину.

Затем спустились с холмов и быстрым ходом направились в сторону полуземлянки. Солнце стояло высоко над головой и хорошо пригревало. Вскоре их тела под тёплой одеждой взопрели от едкого пота. Но они не останавливались, упорно продвигаясь по всхолмлённой равнине. Шедший позади Нибури-эку с луком наизготовку и копьём Канчиоманте на поясе всё время оглядывался на уже пройденную местность. Все были взволнованы и напуганы. Никто ничего не говорил, но все чувствовали, что где-то совсем рядом притаилась опасность. Они видели след всего одного человека, но это значило, что где-то есть целое селение, в котором людей очень много. Пока им везло, и они не столкнулись с этими «шитыми лицами», но неизвестно, будет ли и впредь так. Ведь подобно им «шитые лица» охотятся в тундре, и может случиться так, что они обнаружат чужаков, которые осмелились поселиться на их земле. А из рассказов, которые людям Камуире-куру доводилось слышать раньше, следовало, что «шитые лица» не станут церемониться с чужаками – истыкают их копьями и стрелами, а уж потом посмотрят, кого убили.

Панысь начал уклоняться влево. Канчиоманте сначала даже испугался: подумал, что усиу сбился с дороги. Но затем понял, что это не так. Панысь отклонился в сторону побережья. Нибури-эку догнал их и справился, правильно ли они идут. Панысь кивнул и улыбнулся.

– Скоро дойдём, – ответил он и, вновь обратив вперёд мокрое от сбегающих ручейков пота лицо, подбросил на плечах тяжёлую ношу.

Показался пологий увал. Канчиоманте признал его: прямо за ним открывался вид на залив. Теперь уже и Нибури-эку расслабился: лук его уже был закинут на плечо, а стрела, совсем ещё недавно прилаженная на тетиву, озорно сбивала сухие стебельки усохших трав. Перевалив на другую сторону увала, они сразу почувствовали себя увереннее: ощущение нависшей угрозы если и не исчезло вовсе, то уже не было всепоглощающим, оставляло место для трезвого осмысления случившегося. Завидя дым, подымающийся от основания берегового обрыва, они воспарили духом: близость полуземлянки, которая служила им домом в этой чужой земле, придала им внутренних сил.

Камуире-куру заметил возвращающихся с добычей соплеменников, но, когда они приблизились, смотрел в другую сторону, куда-то на скалистый мыс, прикрывавший залив с юга. Лицо его было задумчивым и грустным.

Панысь и Канчиоманте скинули с плеч свою ношу, устало опустились на землю, чтобы отдышаться. Нибури-эку встал рядом с хмурым предводителем. Камуире-куру обратил на него затуманенный взор. Панысь из-за спины широкогрудого бородача льстиво улыбнулся, отдуваясь покрасневшими щеками.

– Сегодня вы хорошо походили по равнине, – сказал Камуире-куру, по глазам его было видно, что дух его был всё ещё где-то далеко. – Заходите в дом.

Нибури-эку немного помедлил, раздумывая, не сообщить ли о найденных следах Камуире-куру немедленно. Постоял, глядя в лицо торговца, а затем, откинув шкуру, вошёл в хижину. Панысь и Канчиоманте, подхватив мясо, последовали за ним, а Камуире-куру вошёл последним. Нибури-эку и Канчиоманте сразу сели у очага, а Панысь, как и было ему положено, занялся мясом: достал нож и стал нарезать его на тонкие ломтики. Камуире-куру присел напротив Нибури-эку и племянника. Нибури, покрутив ус, хотел было заговорить, но Камуире-куру опередил его.

– Человек-Инуит собирается в большую дорогу. Он уходит, – сказал торговец, опустив глаза. – Надо готовиться проводить его в Страну Мёртвых.

Нибури-эку поперхнулся. Канчиоманте не удивился этому известию, но помрачнел. Панысь выронил из рук нож, которым кромсал мясо и забормотал какое-то заклинание. Камуире-куру по-прежнему был спокоен. Нибури-эку через плечо глянул на ложе больного. Там было тихо.

– Он спит, – снова сказал Камуире-куру.

– Так ли? – Нибури-эку поднялся, подошёл к завёрнутому в шкуру Человеку-Инуиту, прислушался. Различив тихое дыхание умирающего, вернулся к огню.

– Я думаю, завтра наступит его время, – бросил Камуире-куру, отряхивая налипшую на одежду солому.

Нибури-эку низко опустил голову. Помолчали. Панысь снова взялся за нож.

– Шитые лица поблизости, – прервал тишину глухой голос Нибури-эку. – Мы видели их старое стойбище и след. След оставили совсем недавно.

Лицо Камуире-куру вытянулось, плечи распрямились.

– Да-да, – продолжил Нибури, – там река течёт. Возможно, на ней они и живут.

Канчиоманте, молча сидевший рядом, увидел, как по лицу дяди пробежала тень. Губы задрожали, но он взял себя в руки и спокойно спросил:

– Как думаешь, нужно ли нам отыскать их селение?

– Не знаю, – ответил Нибури, покачивая головой. – Не знаю, стоит ли самим искать с ними встречи. Думаю, что следует выставлять дозор. Они могут появиться и здесь.

– Дозоры нужны, это верно, – Камуире-куру покусывал нижнюю губу. – Теперь каждый день один из нас будет ходить на равнину и следить, чтобы шитые лица не пришли незамеченными.

Он взмахнул рукой, давая понять, что никаких возражений он не примет. Впрочем, никто и не собирался возражать: каждый из присутствующих в полной мере осознавал грозящую им опасность. Помолчав, Камуире-куру добавил:

– Хоть это и опасно, но я считаю, будет разумно, если мы попытаемся отыскать их стойбище. Так мы будем знать, откуда нам ждать опасности, станем за ними следить. Может, они не такие уж страшные, как о них говорят.

– Не знаю, нужно ли так поступать, – возразил Нибури-эку – Если мы выдадим им своё присутствие, то наверняка никто из нас уже не увидит родного дома. Я думаю, лучше будет никуда не ходить. Здесь безопаснее.

Камуире-куру только покачал головой, несколько раздосадованный тем, что старый друг не разделяет его соображений.

– Но будет, как ты скажешь, – заметив, какое впечатление на Камуире-куру произвели его слова, поторопился добавить Нибури-эку. – Ты – наш ниспа, тебе и решать.

Опять в полуземлянке повисла тишина. Уютно потрескивали дрова в очаге, слышался мерный стук ножа о каменную плитку, на которой усиу нарезал мясо. Канчиоманте, стараясь не мешать говорящим, замер на месте. Нибури-эку отодвинулся от огня и прислонился спиной к нарам, на которых исходил удушливым потом больной.

– Мы будем искать их селение, – торжественно заключил Камуире-куру; взглянув на дядю, Канчиоманте заметил блеск в его глазах.

– Как скажешь, – отозвался Нибури, всем своим видом показывая, что не согласен с таким решением. – Как скажешь…

– Послушай, Нибури, – горячо заговорил Камуирекуру, придвигая лицо к огню. – Послушайте все! Отыскать селение шитых лиц нам очень нужно. Помните, Человек-Инуит как-то рассказывал, что они раньше жили только в глубине земли, но потом вышли к морю…

Нибури-эку, подпрыгнув всем телом на месте, издал громкое восклицание. Он посмотрел в глаза Камуире-куру и, видимо прочитав мысли последнего, широко осклабился.

– Верно думаешь, ниспа! – воскликнул он и хлопнул себя по коленкам.

Камуире-куру тоже был доволен. Канчиоманте взглянул на Паныся: и тот радовался. Один только Канчиоманте ничего не понимал.

– Человек-Инуит говорил, что у шитых лиц тоже есть кожаные лодки, – сказал Камуире-куру, повернувшись к недогадливому племяннику. – У них есть лодки!

К вечеру тяжёлое дыхание Человека-Инуита затихло. Он стал бледным, как тканое полотно, и навсегда успокоился: жизнь оставила его исстрадавшееся истощённое тело, а дух его вознёсся на небо. Айну собрались возле его ложа и в угрюмом молчании смотрели на застывшее лицо, выглядывающее из вороха грязных шкур, такое же холодное, как эта земля, которой вскоре предстоит принять покойного в своё чрево. Стоя над мертвецом, все они видели то, что ждёт каждого из них, если в ближайшее время, пока не пришла зима, они не выберутся отсюда. Оставшись на чужбине, они будут обречены точно на такую же судьбу. Но шанс, всего один маленький шанс у них всё же был, и потому каждый надеялся, что печальная участь Человека-Инуита его минует. Сейчас они обрели надежду на спасение, как яркий солнечный луч, прорвавший серую завесу их безысходного существования. Смерть Человека-Инуита лишь усилила их решимость бороться до конца и доказала, что иного выхода у них нет, если они не хотят, чтобы и их кости белели в этом безызвестном краю.

Спустя некоторое время Камуире-куру послал своего усиу копать яму рядом с могилой Кохку. Панысь, вздыхая, вышел из жилища и, вооружившись оленьей лопаткой, побрёл, опустив голову, копать новую могилу. Оставшиеся в хижине подсели к очагу, стараясь не смотреть друг на друга. Всем было тяжело. Вот и ещё один из них ушёл в другой мир; кто будет следующим?

Слышно было, как Панысь усердно рыл землю: кость громко ударялась о камни. Прислушиваясь к этим зловещим звукам, Канчиоманте впал в оцепенение. Душой его овладело смятение человека, который страстно желает ускользнуть из-под удара неминуемого рока, но не знает, что для этого нужно сделать, куда направить свои усилия. Рискованное предприятие, которое задумали Камуире-куру и Набури-эку, пугало его, потому что грозило смертью. А ему очень хотелось жить. Он не верил, что им удастся обхитрить «шитые лица», ему казалось, что столкновение с ними лишь приблизит конец. Но также он понимал, что, оставаясь на берегу этого залива, они обречены, потому как спасения ждать неоткуда. В сущности, нет никакой разницы, когда они погибнут, это всё равно произойдёт. Хотелось верить, что им повезёт и они смогут вернуться в Айнумосири, но путь к спасению представлялся ему самоубийственным.

Камуире-куру пришёл в себя первым. Он поднялся, встряхнулся и вновь подошёл к нарам, на которых лежало остывшее тело. Подозвав Нибури-эку и Канчиоманте, велел им освободить покойника из-под шкур. Когда они это выполнили, приказал замотать лицо Человека-Инуита заячьей шкуркой. Они не знали, как принято провожать умерших там, откуда был родом Человек-Инуит, и потому делали это, как было принято у айну. Затем Камуире-куру послал Канчиоманте узнать, как продвигаются дела у Паныся. Молодой охотник выскользнул из полуземлянки, но вскоре вернулся уже вместе с усиу: Панысь копал быстро.

Вновь собрались они все у ложа, и Камуире-куру обратился к покойнику:

– Отправляйся с миром к своим предкам, и пусть Богиня Огня проводит тебя. Иди и не оборачивайся, доверившись ей, не останавливайся и не думай о тех, кто остался в этом мире: боги позаботятся о живых. Иди и возрадуйся воссоединению с предками!

Сказав так, он отошёл в сторону, а Панысь и Канчиоманте подхватили покойного и понесли к выходу. Дойдя до ямы, они положили тело на одеяло, которое постелил на земле Нибури-эку, и завернули его с головой. По кивку Камуире-куру осторожно опустили тяжёлый свёрток в вырытое Панысем углубление, после чего Камуире-куру переломил нож Человека-Инуита пополам и положил обломки рядом с телом. Затем они заложили яму крупными обломками скалы, а сверху присыпали землёй. Панысь отыскал палку с рогулькой и воткнул её в свежий холмик. На этом похороны были закончены, и они побрели к хижине.

До самой ночи они вкушали жареное мясо в честь духа умершего. Разговаривали, вспоминали прошлое. Когда совсем стемнело, Канчиоманте выбрался наружу и, по обыкновению, спустился к морю. Сел на привычный камень, подложив на него прихваченный кусок шкуры, и глубоко задумался. Смотрел на безоблачное, усыпанное огоньками небо, на овальный лик растущей луны, на чёрные волны, играющие бликами небесных светил, и думал о прожитой жизни.

Когда он вернулся в жилище, Камуире-куру и Нибури-эку ещё бодрствовали и о чём-то говорили.

Пройдя к очагу, Канчиоманте перешагнул через свернувшегося прямо на земляном полу Паныся, сел на кусок кожи, который носил с собой на берег, и стал вслушиваться в разговор. Дядя и Нибури-эку говорили о каком-то приключении на Сахарене, вспоминая забавные подробности давнишней охоты. Они улыбались и перебивали друг друга. Канчиоманте почему-то всё время терял нить их разговора и решил, что лучше всего будет последовать примеру похрапывающего усиу. Лёг на нары и закрыл глаза.

Вскоре он услышал, как Камуире-куру вместе со своим другом вышли из полуземлянки, всё ещё продолжая говорить. Затем голоса их стихли.

Вдруг тишину разорвал громкий вскрик. Канчиоманте вскочил и потянулся к оружию. Панысь таращился на него непонимающим взглядом, сидя на земле. Канчиоманте взял копьё и шагнул к выходу. Но путь ему заслонил Камуире-куру. Встревоженное лицо его было бледным. Он прошёл мимо племянника и встал возле огня. За ним, опустив голову, вошёл Нибури. Не говоря ни слова, они начали готовиться ко сну. Камуире-куру забрался на нары и отвернулся от огня. Нибури-эку долго сидел на ложе, хмуря широкие брови, и что-то неслышно бормотал толстыми губами. Канчиоманте молчал, не смея задать вопрос о том, что случилось.

Когда потянуло в сон, он перебрался на ложе. Нибури-эку продолжал сидеть. Канчиоманте показалось, что он заснул. Но неожиданно бородач заговорил:

– Дурную птицу увидел. Между собой и луной. И чего это духи послали её?

По спине Канчиоманте прошёл холодок. Увидеть ночью, да ещё на фоне луны, сову – хуже не бывает! Это очень дурной знак. Он боязливо покосился на поникшего Нибури, ощущая подступившую волну страха: как бы дурное предзнаменование, отметившее Нибури, не перекинулось и на него. Но тут же устыдился своих опасений.

А Нибури-эку ещё долго сидел, нашёптывая заклинания, обращённые к хранительнице очага, прося её заступиться за него и отвести беду.

…Ительмены, как называли себя исконные обитатели Цупки, встретили их с большой радостью. Честно говоря, несмотря на заверения Камуире-куру и других членов отряда, убеждавших, что ительмены вполне дружелюбный и добрый народ, всё же это были совсем чужие люди. И когда большая толпа спустилась на галечную косу, возле устья впадающей в залив реки, чтобы встретить подходящие к берегу челны, Канчиоманте невольно отодвинулся за спину своего дяди, стоявшего во весь рост на носу и в приветствии потрясающего луком над головой.

С берега неслись крики и смех. Люди кричали одно только слово: «Кужин». Когда лодки врезались в отмель, к ним, опережая радостно ревущую толпу, подлетели приземистые лохматые собаки и с громким лаем стали наскакивать на борта. Ительмены оттащили их подальше и привязали к столбам. Только после этого айну покинули свои челны и ступили на землю. Их сразу окружила толпа и понесла к селению, расположенному выше каменистой косы. А вокруг по-прежнему гремели крики:

– Кужин! Кужин! Кужин!..

Их привели в самый центр селения. Вокруг стояли свайные островерхие хижины, хранилища и сушила для рыбы и мяса. Несколько позади, ближе к зелёной стене хвойного леса, возвышались земляные кровли землянок, в которых, как знал Канчиоманте по рассказам бывалых людей, ительмены проводили суровые зимы. Камуире-куру почти сразу же куда-то исчез, растворившись в толпе. Молодой охотник пытался найти его, но безуспешно: тесная толпа не давала сделать и шагу.

Какими странными казались ему эти люди… Круглые лица со слегка раскосыми глазами и припухшими губами, почти безусые и безбородые. Ни у кого нет татуировок. И одежда тоже странная. Как не похожи они на айну! И лопочут что-то непонятное: не слова срываются с их губ, а какое-то сплошное цокание и прищёлкивание языками; ничего не разобрать, кроме «кужин». Впоследствии он узнал, что так они называют их – айну.

Но вот снова появился Камуире-куру. Он шёл сквозь расступающуюся толпу рядом с пожилым человеком в богатой одежде. Тот был уже почти седой, даже борода была белёсой. Наверное, вождь, догадался Канчиоманте и вскоре убедился, что не ошибся. По знаку почтенного человека толпа умолкла. Он начал что-то говорить. Люди слушали его, кивали. Вскоре женщины удалились и начали разводить огонь немного в стороне. Выносили из хижин деревянные корытца, наполняли их водой и опускали туда раскалённые камни; снимали с вешал рыбу и тоже отправляли её в воду.

– Ну вот, скоро пировать будем! – услышал Канчиоманте над ухом грубый голос Нибури-эку.

Так и вышло. К вечеру угощение было готово, и все снова собрались на главной площади, окружённой постройками. Гостей опять обступили со всех сторон, поставили перед ними деревянные корыта. Камуире-куру, уходивший в хижину вождя, приказал нескольким своим людям принести с лодок подарки вождю и его домочадцам, а также прихватить колоду-другую с брагой. Когда они вернулись, начался пир, который длился под открытым небом, пока не стемнело.

Гостям отвели одну из землянок, в которую нужно было спускаться через дымоход. Там их уже ждали разведённые в очаге огонь и тёплые, застланные травой и шкурами постели. Канчиоманте был навеселе и оттого, едва устроившись на мягких нарах, сразу уснул.

Проснулся, когда солнце было уже высоко. Его лучи, проникая через отверстие в кровле, мягко ложились на дощатый пол. В очаге теплился маленький огонёк. На нарах, идущих вдоль стен, он увидел ещё троих спящих; остальные давно уже встали. Канчиоманте потянулся и оторвал голову от скомканной шкуры. Он едва успел оправить на себе одежду и умыться водой из деревянной миски, как вдруг в одной из стен образовалась брешь и в землянку вошли две молоденькие девушки. Они глянули на Канчиоманте из-под длинных ресниц и застенчиво склонили головы. В руках у них были миски с едой и свежей холодной водой. Девушки поставили всё это возле очага и тихо, как и пришли, удалились, прикрыв за собой дверь. Канчиоманте тоскливо посмотрел на угощение и отвернулся: внутри мутило от выпитой накануне браги. Подошёл к миске с водой и, поднеся её к пересохшим губам, стал жадно пить. Стало немного легче, голова прояснилась.

Он подошёл к маленькой дверце и потрогал её, затем чуть надавил. Дверь, сколоченная из коротких обрубков досок, легко поддалась.

– Не вздумай выходить из неё, – услышал он предостерегающий голос. Обернувшись, увидел спускающегося по бревну с зарубинами, приставленного к дымоходу, Нибури-эку.

– Иначе ительмены примут тебя за мужчину, носящего женскую одежду и выполняющего их работу. Мужчина должен выходить только через отверстие для дыма.

Нибури-эку спустился, присел возле принесённых девушками угощений и начал есть. Канчиоманте вернулся на своё ложе и сел на скрипучие нары. Долго смотрел на аппетитно жующего бородача.

– С утра уж мен идёт, – заметил Нибури, не поднимая глаз от миски с варёным мясом. – Много шкур и жира выменяли, камня прозрачного тоже много отдали ительмены за тот товар. Скоро и обменивать будет нечего.

Канчиоманте слушал вполуха, сейчас его куда больше занимала слабость и боль в голове.

– Сходи посмотри, – продолжал Нибури, с хрустом вгрызаясь в хрящ. – Может, поможешь чем. А после опять пировать будем.

Канчиоманте встал. Может, и правда на воздухе полегчает. Помня предупреждение Нибури-эку, стал взбираться по столбу к отверстию в кровле.

Едва он оказался на земле, как на него налетела стайка босоногих детишек, которые метили в него из игрушечных луков. Канчиоманте поднял над головой руки и заревел, подражая медведю. Дети выпустили в него безобидные стрелы и с визгом бросились врассыпную. Он усмехнулся и пошёл к центру селения, откуда доносился шум.

Здесь вовсю кипела торговля. Возле восседавшего на бревне Камуире-куру возвышалась изрядная куча мехов. Его люди подносили всё новые и новые товары, а улыбающиеся ительмены отходили прочь, унося в руках диковинную посуду и ткани. Среди ительменов большим спросом пользовались даже грубоватые ткани из волокна крапивы и луба дерева каранни. Заметив появление племянника, Камуире-куру подозвал его к себе.

– Сегодня вечером со мной пойдёшь. Нам покажут какого-то человека из далёкой земли холода и мрака. Он хочет говорить с нами. Думаю, интересно будет.

Поняв, что в его помощи не нуждаются, Канчиоманте спустился к широкой реке, берега которой поросли густым ивняком. Выбрав освещённую солнцем небольшую косу в стороне от деревни, он скинул халат и растянулся на горячем песке. Вокруг шумела листва. Долго лежал, почти уснул, разомлевший на солнце, когда был потревожен явившимися на берег подростками. В руках они несли плетённые из прутьев ловушки. Заметив Канчиоманте, дети несколько растерялись, но, когда он улыбнулся им, они приветливо ему закивали и спустились к воде. Забрели в воду по пояс и опустили ловушки на каменистое дно. Затем выбрались на косу и расселись в тени, отбрасываемой кустами. Канчиоманте опустил голову на песок и вскоре задремал.

Его разбудили смех и крики. Он поднялся и поглядел на реку, где подростки, борясь с сильным течением, доставали свои ловушки. Между прутьями сверкала чешуёй рыба. Канчиоманте встал, потянулся, надел и подпоясал аттуси. Солнце начало клониться к земле. Канчиоманте ещё раз зевнул и побрёл по узкой тропинке назад к стойбищу.

Вечером, после обильного угощения (на этот раз Канчиоманте, несмотря на настойчивые приглашения Нибури, сидящего рядом, почти не притронулся в браге) Камуире-куру увлёк его за собой к хижине вождя. Утомлённые обитатели селения и их гости уже потянулись к хижинам. Смеркалось. Шагая вслед покачивающемуся на нетвёрдых ногах дяде, Канчиоманте глядел по сторонам: на странные хижины, стоящие на сваях; на землянки, в одной из которых их разместили; на земляные валы, отгораживающие подступы к селению со стороны тёмного леса; на людей, проходящих мимо. Всё здесь было совсем не таким, как в Айнумосири. Даже люди другие. И оттого происходящее напоминало какой-то чудной сон, казалось нереальным и зыбким.

Они поднялись по приставному бревну на широкий помост, на котором стояла хижина вождя, и, покашляв, чтобы сообщить хозяевам о своём приходе, пригнувшись вошли в низкий проход. Здесь их уже ждали. Вождь восседал на ложе из шкур напротив входа. По правую его руку сидел странного вида невысокий щупленький человек. Лицо и руки его были разукрашены татуировкой. Видом своим он не походил ни на айну, ни на ительменов. Почти совсем плоское, безбородое лицо, остриженные кружком короткие волосы. Одежда из тюленьих шкур с каким-то странным узором. Под губой красовалась вставленная в прорезь на коже костяная пластинка с вырезанными на ней замысловатыми линиями. Из-за своей худобы и малого роста он вначале показался Канчиоманте подростком, но, подойдя поближе и приглядевшись, молодой охотник понял, что перед ним сидит человек средних лет.

Вождь пригласил их сесть, и они заняли место по его левую руку, напротив странного человека. Вождь сделал знак, и сидевшие возле входа женщины поставили у очага деревянную плошку с мелко нарезанным мясом. По чашам, которые накануне Камуире-куру в качестве подарка предложил вождю, уже была разлита пенная брага. Они немного выпили и заели мясом. Камуире-куру что-то спросил у хозяина хижины, и тот начал длинное объяснение. Он широко разводил руками, обращаясь то к Камуире-куру, то к человеку, что сидел справа от него. Дядя напряжённо слушал его речь, иногда кивал, что-то подтверждая, лицо его было подчёркнуто серьёзным. Странного вида человек с любопытством рассматривал двух айну. Когда вождь закончил говорить, он показал на свой голый подбородок, а затем показал на бороду Камуире-куру и широко улыбнулся.

Заговорил Камуире-куру. Он сначала обращался к вождю, а потом начал задавать вопросы человеку с костью под губой. Тот хмурил лоб, заглядывая прямо в рот говорившего, но, как видно, плохо понимал, о чём его хотят расспросить. Тогда вождь принялся разъяснять маленькому человеку то, что тот недопонял. Наконец, после пространных объяснений вождя, он закивал головой и тоже подал голос. Рассказывал, помогая себе руками. Теперь настала очередь недоумевать Камуире-куру. Вождь опять пришёл на помощь.

– Он говорит, – показывая на татуированного, сказал Камуире-куру, повернувшись к племяннику, – что прибыл из далёких земель, что лежат далее в сторону Мрака. Все называют его Человек-Инуит, потому как настоящее имя его слишком трудно произносить. Его народ большой и могущественный. Они умеют добывать самых больших китов. Они очень богаты. Говорит, что они могут многое предложить за наши товары. Особенно у них ценят блестящие ножи.

Вождь и маленький человек меж тем продолжали говорить. Когда Камуире-куру вновь повернулся к ним, вождь начал что-то ему объяснять.

– Человек-Инуит говорит, что его народ любит торговцев и никогда их не обижает, – опять переводил Камуире-куру. – Он хочет, чтобы мы познакомились с его вождями. У них очень много мехов и китового жира, даже рабы есть. Всё это может стать нашим.

Канчиоманте при последних словах, что произнёс дядя, удивлённо вскинул брови. Камуире-куру кивнул.

– Да, он хочет, чтобы мы отправились с ним. Хочет непременно проводить нас в свою землю.

Тут вождь вновь заговорил, и Камуире-куру умолк. Канчиоманте с любопытством посмотрел на Человека— Инуита. Тот улыбнулся в ответ, и молодой айну торопливо отвёл глаза.

– Человек-Инуит просит нас взять с собой много ножей и наконечников для стрел. Его народ воюет с племенем шитых лиц, как они их называют. И нужно много доброго оружия. – Камуире-куру умолк и вздохнул. – Только вот мы уже большую часть отдали. Осталось совсем немного.

Потом вождь, Человек-Инуит и Камуире-куру ещё долго говорили, совсем позабыв про Канчиоманте, который сидел и переводил взгляд с одного на другого и изо всех сил старался придать своему лицу выражение живейшего участия, хотя не понимал почти ни слова. Наконец, разговор окончился. Камуире-куру поблагодарил хозяина за радушный приём и подтолкнул Канчиоманте к выходу. Когда они спустились с помоста на землю и пошли по спящему селению, Камуирекуру вновь заговорил:

– Жаль, что товара у нас нет и ждать долго. Инуит поедет на родину следующей весной. Я хочу поехать с ним. Людей отправлю за товаром, чтобы они потом привезли его на Цупку, – казалось, Камуире-куру говорит сам с собой, просто рассуждает вслух. – Как думаешь, Канчиоманте?

Молодой охотник лишь плечами пожал. Что он может думать? Товар не его, стало быть, и решать Камуире-куру должен сам.

– Да, – протянул задумчиво дядя, – надо всё хорошенько обдумать и дать ответ. А ты поехал бы со мной? – внезапно спросил Камуире-куру.

Канчиоманте растерянно воззрился на него, застигнутый вопросом врасплох.

Через несколько дней всё было готово к отъезду: выменянные у жителей Цупки меха и колоды с жиром уложены, лодки спущены на воду. На берег высыпали все обитатели стойбища. Айну, стоя возле лодок, прощались друг с другом: шестеро из них оставались на Цупке, а остальные отправлялись домой – в Айнумосири. Камуире-куру, сохраняя степенный вид, отдавал последние напутствия своим людям, возвращающимся на юг. Позади него стояли Нибури-эку, раб Панысь, Канчиоманте и ещё двое – все те, кто по доброй воле согласился остаться со своим предводителем. Чуть поодаль, наблюдая за бородатыми айну, расположились ительмены.

Но вот все пожелания и напутствия позади. Айну садятся в лодки и отталкиваются от берега; гребцы берутся за тяжёлые вёсла. Челны выстраиваются в цепочку, один за другим, и правят на дальний мыс, отгораживающий залив от открытого моря.

Вскоре ительмены потянулись в селение, где их ждали привычные дела, а айну, которым предстояло провести на Цупке долгую зиму, ещё долго смотрели на уходившие всё дальше и дальше челны.

Канчиоманте подошёл к лодке, на которой следующей весной предстояло отправиться в Страну Мрака. Это последнее, что связывало их с родиной. Он присел на корточки подле долблёнки и, подперев голову руками, задумался. Он рассчитывал ещё до снега вернуться в родной котан и радовался, что их путешествие подходит к концу. Но потом появился этот Человек-Инуит и вмиг разрушил его надежды на скорую встречу с родными. Теперь он проведёт вместе с дядей зиму на Цупке, а потом отправится на север. Когда же они смогут вернуться домой? Ещё через одну зиму? Скорее всего. И это если повезёт. Говорят, путь до страны инуитов неблизкий.

Следующим летом в это селение с новым товаром приедут отосланные на Уруп люди Камуире-куру. Если всё сложится удачно, то к осени вернутся сюда из плавания в Страну Мрака и они вместе с людьми— инуитами, чтобы вести мен. А что, если они задержатся? Что, если холод, сковывающий на севере даже море, не пропустит их? Тогда придётся зимовать среди инуитов. Картина получалась слишком мрачной. Канчиоманте не хотел об этом думать. Только злился на неведомо откуда взявшегося Человека-Инуита, из-за которого Камуире-куру пересмотрел свои планы.

Канчиоманте согласился сопровождать дядю в Страну Мрака, хотя и испытывал при этом почти ужас. Но иначе поступить он не мог. Что подумал бы тот о племяннике, если бы он решил отказаться? Навряд ли Камуире-куру взял бы его с собой в следующее путешествие; Канчиоманте навсегда утратил бы его доверие. А этого молодой охотник не хотел. Его мечты с самого детства были связаны с морскими странствиями, которые составляют неотъемлемую часть жизни тех, кто посвятил себя торговле. Поход на север, в страну инуитов, он принял как трудное, но неизбежное испытание на пути к осуществлению мечты. Только это придавало ему сил бороться со страхом перед неизвестностью, точившим его изнутри.

Сидя возле перевёрнутой вверх дном лодки, он посматривал на соплеменников, также решивших остаться с Камуире-куру.

Нибури-эку сразу, едва услышав о задуманном Камуире-куру плавании к инуитам, выразил готовность присоединиться к нему. Никто и не сомневался, что он поддержит торговца в его новом начинании: они были связаны одной судьбой, всегда были вместе. Двое других добровольцев – Кохку и Пепуту – рассчитывали на щедрое вознаграждение, которое пообещал им Камуире-куру; они ещё не обзавелись семьями, и потому ничто их не связывало. А Панысь был слишком предан своему хозяину. У него, собственно, никто и не спрашивал согласия, потому как раб не может решать за себя. Но Канчиоманте знал, что вовсе не против своей воли остался Панысь со своим хозяином: он был привязан к Камуире-куру как верный пёс; повсюду следовал за ним, всегда готов был доказать ему свою преданность. Всех этих людей объединяла глубокая вера в своего предводителя, обладающего твёрдой волей и решимостью. Он был для них как отец, чьи желания и убеждения, какими бы безрассудными они ни казались, никогда не подвергались сомнению.

Лодки с уходившими на них соплеменниками уже огибали далёкий мыс. Вот за ним скрылась одна, затем следующая… С собой они увозили всё, что связывало его с Айнумосири. Канчиоманте закрыл глаза, чтобы не видеть, как последняя из лодок исчезает за каменным носом. Внутри всё его существо заполнила пустота: не хотелось ничего. Совсем ничего. Хотелось исчезнуть, как те челны, раствориться в бесконечности сущего.

Ринтелин всё-таки дождался своего друга.

Тельмуургин прибыл к вечеру следующего дня. Яркое солнце уже начало клониться к западным холмам, когда, обогнув северный мыс, в бухту вошли две байдары. Их сразу заметили, и всё стойбище, включая и Ринтелина, вышло на косу. Лодки уже повернули к берегу и неслись к нему с быстротой ветра, понукаемые сильными взмахами вёсел. Ринтелин, смеясь, обнимал своего давнишнего товарища, хлопал его по спине, по-доброму журил за то, что тот долго не появлялся. Тельмуургин весело отшучивался. Мужчины из стойбища Ринтелина помогали гостям вытащить байдары из воды и закинуть на вертикально вкопанные китовые рёбра, чтобы ветер и солнце просушили намокшую кожу.

В этот день сын Ринтелина собирался отбыть на моржовые лежбища, но приезд гостей задержал охотников: нужно было оказать честь людям Тельмуургина и послушать привезённые ими новости. Женщины начали разводить огонь в очагах, чтобы приготовить обильное угощение. Мужчины же всей гурьбой отправились в ярангу Ринтелина, вслед за гостями. Жёнам и детям старика пришлось покинуть жилище и идти в хижину его старшего сына.

Ринтелин сел на ложе из шкур, Тельмуургина усадил рядышком. Остальные, и гости и хозяева, расселись вдоль стен, кто где нашёл свободное место. Поглядывая на сухое обветренное лицо Тельмуургина, Ринтелин благодушно улыбался.

Завели разговор. Тельмуургин рассказывал про разных людей, которых они оба знали с детства: у кого родились внуки, кто за кого посватал сыновей, кто болен и немощен, кто умер. Повздыхали вместе, пустили слезу. Потом заговорили о промысле. Люди Тельмуургина уже подготовились к зиме: их ямы были доверху набиты мясом и жиром, сушилы завешаны рыбой, множество шкур собрано для мена с тундровиками. Сейчас на охоту выезжали редко: так, для забавы. Осталось только справить праздник кита. За этим, собственно, и приехали: чтобы договориться с соседями о совместной охоте на морского исполина.

Ринтелин с завистью слушал Тельмуургина: «И почему ему так везёт? Почему живётся легко? Вот и промысел уже окончили…» А у него, у Ринтелина, всё как-то не так происходит: то ли люди ленивые, то ли келе мешают. И сам Тельмуургин какой бодрый: каким был в молодости вертлявым, таким и остался, и годы ему нипочём. И хвори ему неведомы. Сильные у него охранители, должно быть.

Ринтелин посетовал на погоду, на то, что лежбища в это лето у них полупустыми остались. Зато вот дочь отдал за сына сильного и знатного человека. Хоть в этом духи помогли. Старик поманил к себе скромно сидящего у самого входа Укукая и представил своему другу. Тельмуургин оглядел статного парня и похвалил выбор Ринтелина:

– Знаю я его отца. Крепкий хозяин своей земли.

Он ещё что-то хотел добавить, но вдруг отвернулся и послал одного из своих людей что-то принести от лодок, но что именно, Ринтелин не расслышал.

Укукай вернулся на место и затерялся за спинами собравшихся. Ринтелин со злорадством подумал, что Укукаю, сыну большого человека, которого знает вся тундра, должно быть, стало обидно, что Тельмуургин не придал его персоне должного внимания, не проявил к нему интереса, словно перед ним был не будущий вождь, а просто какой-то «ничего не имеющий». «Так и надо тебе, – Ринтелин усмехнулся в усы, – будешь знать своё место!»

Вернулся человек, посланный Тельмуургином, подал ему небольшой мешок. Тельмуургин отдал мешок Ринтелину.

– Прими от меня подарок, – пояснил он.

Ринтелин поблагодарил друга и убрал мешок подальше, чтобы позже, когда в яранге не будет посторонних, посмотреть и оценить его содержимое. Сам он тоже приготовил дары для Тельмуургина. Но решил, что отдаст их ему потом. Сначала надо узнать, что подарили ему.

Женщины приготовили еду и подали её в ярангу Ринтелина. Мужчины сразу начали есть. Когда закончили, стали расходиться. Сын Ринтелина повёл охотников на берег: он всё же решил выйти в море. Вернуться пообещал завтра. Тельмуургин попросил, чтобы его люди присоединились к охотникам, дабы помочь радушным хозяевам в промысле. Ринтелин тут же согласился: от помощи он никогда не отказывался. Придётся, правда, делить добычу, но зато и добычи будет больше.

Пока Тельмуургин ходил к байдарам вместе со своими людьми, Ринтелин развязал мешок, который получил от друга, и заглянул в него. Там были моржовые клыки, украшенные замысловатой резьбой, и женские украшения. Что ж, подарок неплох. Ринтелин достал припрятанный костяной наконечник для гарпуна – его он подарит Тельмуургину. Затем позвал Ыттынеут и велел ей увязать несколько песцовых шкур для жён Тельмуургина.

– Отошли лодки, – сказал вернувшийся Тельмуургин.

Ринтелин вручил ему свои подарки. Тот поблагодарил и уселся напротив. Помолчали. Тельмуургин покосился на вошедшую по каким-то делам Ыттынеут.

– Хороша твоя жена, – заметил он и улыбнулся. – У хорошего человека и жёны хорошие.

– Да, хороша, – промямлил Ринтелин. Подумал с досадой: «Надо же, до сих пор на женщин заглядывается. Всё неймётся ему!»

Ыттынеут с красными щеками выскользнула из яранги. Ринтелин хотел поговорить с Тельмуургином, но не знал, с чего начать. Долго мялся, дул губы, чесал всклокоченные волосы. Наконец Тельмуургин сам спросил его, в чём дело.

– Да вот, – неуверенно начал Ринтелин, – хотел спросить тебя кой о чём. Дурной знак видел.

– Какой же?

– Горшок разбил.

– Ну и что же тут дурного? – спросил Тельмуургин. – Люди много горшков разбивают…

– Нет. Я думаю, тут другое. То знак был. Я уверен. Духи мне знак подали. Только не знаю, какой. Боюсь, что беда какая-то приключится.

– Это тебе не ко мне, а к Ятыргыну обращаться надо. Он всё знает. Он бы помог тебе. А я что? Я просто человек, с духами не разговариваю.

Опять замолчали. Ринтелин даже подосадовал на самого себя за то, что не удержался и рассказал про горшок Тельмуургину. Теперь будет смеяться над глупым стариком. Самому показалось даже, что всё это просто пустяк: какой знак можно узреть в расколотом горшке? И чего это он в голову вбил? Но в глубине души Ринтелин всё же знал: знак это, не иначе как знак. Не просто так он опрокинул горшок, то было знамение. С ними всегда так: только тот, кто сам видел знак, может знать об этом. Для других это может быть и ничто. Но тот, кто видел, знает. Незачем было говорить об этом Тельмуургину: не понять ему опасений Ринтелина. У Тельмуургина и здоровье есть, и удача; где ему понять того, кто всего этого лишён? Ему ли печалиться? Ему неведомы сомнения, бороться с которыми Ринтелину приходится едва ли не каждый день.

И тут Ринтелин понял, что со страшной силой завидует своему бывалому другу. Почти сверстники – Тельмуургин всего на пару годов младше его, и столь разные. Одного время сделало дряблым и вялым, лишило душевного покоя, источило все его желания и устремления; другой, точно не замечая, как мимо текут дни, месяцы и годы, сохранял почти юношескую резвость и бодрость духа. Как же так получилось, что жизнь изрядно потрепала одного, в то время как до другого едва дотронулась? Отчего так?

Ринтелин помрачнел. Он так ждал этой встречи, надеялся, что общение со старым приятелем и его неугомонный нрав вернут ему, Ринтелину, порастраченную уверенность в себе. Но вместо этого, глядя на подвижного, неусидчивого Тельмуургина, он почувствовал, как внутри нарастает раздражение на последнего: и внешне, и внутренне. Между ними лежала пропасть: один жаждал жить, без особых помех преодолевая на пути невзгоды, наслаждался всем многообразием ощущений, что преподносила ему жизнь, радовался наступлению каждого нового дня, сулящего новые беспокойства и заботы; другой же, словно высохшее на корню старое дерево, был безучастен к происходящему вокруг и смирившимся с тем, что жизнь уже прожита. Даже голос Тельмуургина казался ему молодым: если смотреть не на говорившего, а куда-нибудь мимо, можно подумать, что здесь находится не убелённый сединами пожилой человек, а юноша, едва шагнувший из светлой счастливой поры детства. Ринтелин сжимал челюсти и едва не скрипел зубами от обиды на духов, будто бы забавы ради отнявших у него силы и душевное равновесие и передавшие их Тельмуургину. Видно, поглумиться над ним решили духи. Оттого и достали ему такого друга. Чтобы смотрел на него Ринтелин и понимал, насколько он сам ничтожен и жалок. «Вот тебе и друг», – Ринтелин злобно сверкнул глазами.

Тельмуургин продолжал что-то рассказывать, махал руками, подавался всем телом вперёд, ухмылялся и гримасничал. Только не слушал его Ринтелин, совсем не слушал, напрасно сыпал Тельмуургин словами.

Вскоре Тельмуургин утомился и лёг на шкуры, смежил веки и захрапел. Ринтелин вылез из полога. Пошёл побродить по стойбищу. Нашёл Хегигиша, отругал мимоходом.

Огня ни в одной яранге после ухода в море охотников никто не разжигал. «Ну хоть этот обычай помнят», – подумал Ринтелин, оглядываясь вокруг. Поискал глазами, чувствуя страстное желание излить на кого-нибудь свой гнев. Но, кроме сидящего над шкурами Хегигиша со скребком в руках, никого не увидел. Подосадовал и пошёл к берегу. Тут сел на камни и уставился на океан.

Сколько лет уже прожито, сколько пережито, а счастья, такого желанного, к которому всегда стремился, так и не нажил. Вроде всё у него было: и жёны, и дети, и богатство, и почёт. По почему-то всегда находилось что-то такое, что не давало ему почувствовать себя довольным жизнью; счастье всякий раз ускользало, когда, казалось, было совсем рядом. Но раньше хотя бы он был молод. Думал, что когда-нибудь всё наверстает: счастье само собой придёт. Но годы шли, а его как не было, так и нет. Всего смог добиться, а счастья нет. А Тельмуургину удалось, похоже. Всем доволен. Ни о чём он не жалеет. Почему-то не замечал раньше этого Ринтелин, думал, Тельмуургин такой же. А вот и нет.

«Лучше бы он не приезжал, – вздыхал старик, глядя на игравший оранжевыми бликами океан. – Не тревожил бы душу».

Тут и так никакого сладу нет: жёны – одна строптивая, другая глупая, дети знай себе только веселятся, зять какой-то простой, будто и не нужно ему ничего – сидел бы только да пыхтел, опустив голову. Только старший сын во всём был похож на отца: твёрд в решениях и суров с людьми. На него и надежды. Настоящего человека вырастил из него Ринтелин. Поглядят на его сына люди и скажут: «Вот настоящий луораветлан идёт!» Статный, сильный сын получился. Хоть здесь охранители не подвели.

Снова вспомнив о спящем в яранге госте, Ринтелин насупился, подобрал губы. Надо будет обязательно посоветоваться с шаманом: Ятыргын всё растолкует, поможет. Много шкур и китового жира попросит, наверное. Уж кто-кто, а Ятыргын знает, как богат Ринтелин; не упустит человек духов своего, постарается взять побольше. На китовом празднике всё и будет: попросит Ринтелин у него помощи. Для себя же мехов и жира не жалко. Сколько запросит шаман – столько и отдаст ему Ринтелин, скупиться не станет. Не смерть ли подкралась незаметно? Жить-то очень хочется. Пускай и счастья не будет, как и прежде, главное – отогнать смерть: рано ещё умирать. Ещё про всё былое подумать надо, всё осмыслить хорошенько.

Вернувшись в холодную ярангу, в которой горел только один жирник (разводить огонь в очаге, когда мужчины выходили на охоту, не полагалось), Ринтелин скинул одежду и забрался под одеяло. В пологе уже все спали, только Хегигиш, вместе с собаками ночевавший в чоттагине, чем-то шуршал. Ринтелин долго ворочался: пробирал озноб. Крутился, крутился, потом прижался к Тэмнэ. Стало тепло. Задремал.

Разбудили стариков громкие ликующие крики, разносившиеся над стойбищем вместе с влажным холодным ветром. Тельмуургин, кое-как натянув штаны, торбазы и кухлянку, выскочил из яранги первым, а Ринтелин ещё долго копошился и путался в одежде, прежде чем сумел оторвать от мягкого ложа своё грузное тело. Оказавшись снаружи, Ринтелин зажмурился от лучей яркого полуденного солнца, бьющих прямо в глаза. Прислонил ладонь ко лбу козырьком. От яранг к морскому берегу бежали женщины и дети. Тельмуургин был уже далеко: бежал, выбрасывая вперёд свои худые длинные ноги наравне с детворой. Вдалеке, на косе, уже стояли две или три женщины и один мужчина, махавшие над головой руками, приветствуя правившие к берегу байдары. Где-то впереди мелькнула стройная спина младшей жены; старик зло засопел, вспомнив, как смотрела она на гостя. От реки подымалась старшая жена. Ринтелин подозвал её.

– Принеси горящих углей, – строго велел он женщине. Тэмнэ кивнула и быстрым шагом направилась в ярангу. Ринтелин заковылял дальше.

Байдары были ещё далеко: они едва-едва вошли в залив. Подойдя к толпе женщин и детей, Ринтелин властно раздвинул их рукой и остановился рядом с Тельмуургином и тем мужчиной, которого увидел, когда вышел из яранги: это был его пурэл Хегигиш. Устремив подслеповатые глаза на скользящие по мелкой волне лодки, старик пытался разглядеть, что везут на берег добытчики. Солнечные блики на воде мешали ему: ещё слипающиеся ото сна глаза щипало. Но все вокруг были возбуждены, и Ринтелин понял, что Морской Хозяин послал охотникам хорошую добычу. Он незаметно подозвал Хегигиша и, чтобы не услышали окружающие, в особенности Тельмуургин, тихо спросил его, с какой добычей возвращаются промысловики.

– Белого кита тянут, – ответил пурэл, но ответил громче, чем надеялся Ринтелин. Тельмуургин услышал и обернулся. Ринтелин смерил раба долгим негодующим взглядом.

– Готовься гостя встречать! – весело откликнулся Тельмуургин, обнажая ряд пожелтевших от времени, но ещё крепких зубов. – Пускай женщины несут угощение!

Кто-то из стоящих тут же женщин немедля кинулся к ярангам. Ринтелин опять увидел среди них Ыттынеут. «Ты смотри, какая покладистая стала! С чего бы? – Посмотрел в спину Тельмуургину, который вновь повернулся в сторону моря. – Знает, что виновата, вот и старается услужить…» На душе стало гадко и противно.

Байдары были уже совсем близко, когда женщины, неся на руках дары, спустились к самой воде. Впереди всех с горшком, наполненным горящими головнями, встала Тэмнэ. Гребцы в последний раз ударили по волне вёслами, и байдары уткнулись во влажную прибрежную крошку. Охотники выпрыгнули на берег и под восторженные крики женщин и детей начали вытягивать за ремни подвязанную к одной из лодок белую тушу. Ринтелин заметил Укукая, неловко пытавшегося помочь остальным: он всё ещё не привык к занятиям береговых луораветланов, хотя жил среди них уже давно. Парень старался как мог, но в нём чувствовалась неуклюжесть, присущая настоящим тундровикам. Ринтелин неодобрительно покачал головой. Укукай заметил разочарование в глазах тестя и совсем поник.

Когда белуху вытащили из воды, женщины обступили её бледное жирное тело со всех сторон и, приговаривая нараспев пышные приветствия, начали засовывать в рот убитого зверя растёртое в порошок и смешанное с жиром мясо, ветки ольхи и пучки сухой травы. Тэмнэ развела прямо тут же небольшой огонь, и женщины начали прыгать вокруг него, потрясая над головой ножами. К ним присоединились Хегигиш и Тельмуургин. Немного помедлив, затопал по гальке короткими толстыми ногами и Ринтелин – хозяин стойбища. Охотники, принёсшие добычу, стояли в сторонке. Вокруг с громким заливистым лаем носились несколько сорвавшихся с привязи собак, так и норовивших вцепиться клыками в неподвижную тушу белухи. Не обращая на рассвирепевших псов никакого внимания, люди продолжали танец, ритмично топая ногами, всё убыстряя ход. Ринтелин запыхался и закашлялся. Вышел из круга пляшущих вокруг костра людей и присел на корточки. Поймал взволнованный взгляд сына; покачал головой, давая понять, что ничего особо серьёзного с ним не произошло. С завистью поглядел на кружившегося среди женщин Тельмуургина. Подбежал Хегигиш, но старик сурово отогнал его: сжатый кулак едва не угодил чересчур заботливому невольнику по лицу.

Когда обессиленные, но довольные танцоры попадали на землю, мужчины приступили к разделке добычи. Перед тем как обагрить ножи, они накинули на голову белухе шкуру, чтобы зверь не видел, что с ним будут делать. Ринтелин пошёл к яранге. По пути его нагнала Тэмнэ и подставила свою руку, чтобы он мог опереться на неё. Старик не стал прогонять женщину: чувствовал он себя действительно неважно. Словно воздуха не хватало. Мимо пробежала Кейнеу. Обогнала, приостановилась. Ринтелин махнул рукой, чтоб бежала дальше. Ему неприятно было осознавать, что люди видят, что ему нездоровится; он не хотел, чтобы его считали слабым. Не нужна ему их жалость. Тельмуургин остался на берегу вместе с мужчинами; может, хотя бы он не видел ничего?

Тэмнэ подвела мужа к яранге, откинула шкуру, заслоняющую вход, помогла разуться в чаттагине, протолкнула в натопленный полог. «Когда натопить успели?» – удивился Ринтелин, оглядываясь вокруг.

Кейнеу, сидящая у очага, предложила ему мясной отвар. Ринтелин хлебнул немного, затем отодвинул горшок. Тэмнэ помогла ему стянуть через голову парку. Охая, Ринтелин залез прямо в штанах под одеяло.

Немного позже снаружи вновь послышались голоса: это люди шли на праздник в ярангу сына Ринтелина – добытчика белого кита. Заглянул Тельмуургин. Прошёл к очагу, посмотрел на лежащего Ринтелина.

– Уже голову повесили над очагом. Твой сын просит, чтобы ты зашёл. Сейчас праздновать будут, пировать, – сказал он, озабоченно покусывая губы.

«Должно быть, заметил что-то». – Ринтелин попытался сесть, но голова закружилась, и руки предательски подогнулись – он вновь упал на постель.

– Да, лучше тебе отдохнуть, – пробормотал Тельмуургин, продолжая всматриваться в слезящиеся глаза Ринтелина. Он потоптался ещё немного, глядя то на покрытое испариной лицо друга, то на женщин, молчаливо занятых обычными домашними хлопотами, повздыхал и удалился.

Ринтелин был рад его уходу: присутствие рядом всё ещё полного сил Тельмуургина его угнетало. Ещё и женщины здесь: начнут сравнивать его с гостем.

Пришла Ыттынеут. В тёмных глазах её сверкал огонёк веселья. Она поманила к себе Тэмнэ. Ринтелин из-под опущенных век наблюдал, как женщины вполголоса разговаривают. Тэмнэ оглянулась на мужа, и Ринтелин притворился спящим. Тогда обе женщины, неслышно ступая, вышли из яранги. У очага осталась только дочь старика; она латала какие-то швы на штанишках своего младшего брата. Ринтелин зевнул, повернулся на бок, лицом к огню. Дочери он не стеснялся: она всегда понимала его. Видя, что он не спит, Кейнеу поднесла ему миску с травяным отваром. Ринтелин отхлебнул горького питья и зажмурился, потому что из глаз выбило слёзы.

Из яранги сына доносился шум всеобщего веселья: там хозяева стойбища и их гости справляли праздник встречи белого кита. Ринтелину страшно захотелось пойти туда, но пойти туда он хотел в ином виде: здоровым и крепким, таким как Тельмуургин, а не старой, сопливой, задыхающейся от кашля развалиной, каким являлся на самом деле. Кому нужен на празднике дряхлый больной старик? Поди, даже родной сын будет стыдиться его. Ринтелин с помощью дочери сел, задрал голову, уставившись на дымоход, и стал ловить звуки, что возвещали о большом веселье, происходящем по соседству. Кейнеу робко посмотрела на отца. Ринтелину показалось, что в её взгляде сквозит жалость.

– Уходи! – буркнул он, и девушка, зная, сколь крут он бывает, торопливо покинула полог; через мгновение Ринтелин уже слышал её семенящие шажки по щебнистой земле.

Из яранги сына неслось многоголосое нескладное пение.

Ринтелин склонил голову и обхватил плечи руками, начал покачиваться из стороны в сторону в такт достигавшего его слуха пения. Он знал, что оно будет длиться долго: весь день и почти всю ночь – до тех пор, пока вконец измождённые люди будут уже не в состоянии ни петь, ни шевелиться, когда глаза их уже не смогут смотреть и закроются. И, пока они будут пировать, Ринтелин будет сидеть в своей яранге совершенно один, завидуя им и ругая себя за то, что стар, и духов – за то, что источили болезнями его тело.

…Уже ночью Ринтелин проснулся и опять услышал пение. Только голоса были уже не такими громкими, как днём, и песня превратилась в монотонное завывание, которому вторила какая-то собака. Ринтелин зажёг жирник от тлеющего в очаге уголька и осмотрел полог: никого не было. «Должно быть, грибов наелись и заснули у сына», – решил он. Старик пошарил в углу, нашёл дрова и развёл огонь; в пологе было промозгло и сыро. Завернувшись в одеяло, он подсел поближе к горячему пламени и вытянул над ним руки, пытаясь захватить ладонями побольше тепла. «Наверное, Ыттынеут с Тельмуургином», – подумалось ему, на лбу залегли глубокие морщины, дрогнула нижняя оттопыренная губа; узор татуировки на щеке стал извиваться вместе с оранжевыми бликами огня. Что ж, раз таков обычай – так тому и быть: Ринтелин чтит обычаи предков и покажет себя хорошим хозяином, которому ничего не жаль для своего гостя, даже любимой жены. Пусть потом Тельмуургин рассказывает в своём стойбище, какой почёт оказывал ему Ринтелин. Всё это даже к лучшему. И совсем не так страшно, как думалось прежде. Люди будут ещё больше уважать Ринтелина.

А что до этой негодницы Ыттынеут, то он ей ещё покажет: будет с утра до ночи мять ровдугу в холодной реке! Ей не отвертеться, как Хегигишу. Она ещё позавидует бестолковому пурэлу!

Уже засыпая, Ринтелин услышал, как собаки, сидящие на привязи, вдруг дружно залаяли, стали с хрипом рваться в ночную темень. А из яранги сына по-прежнему слышалось заунывное бормотание да отрывистые, какие-то неверные удары бубна.

Издревле народ айну держал в неволе медведей. Их приносили в котан совсем маленькими, помещали в загон из жердей и брёвен, сытно кормили и поили. А когда медведь подрастал, набирался сил и уже походил на вполне взрослого зверя, его умертвляли, чтобы он вознёсся к своему покровителю – Нипури Коро Камуи – и вновь вернулся на землю.

Держали медвежат и в котане рода Косатки. Сам ниспа Яйенкур растил медведя, когда Канчиоманте был ещё безусым юнцом. Вместе со сверстниками подкрадывались они к загородке, где находился медведь и, протягивая между жердями руки, пытались дотронуться до него, чтобы через прикосновение к ним перешла сила большого зверя. Медведь, обычно благодушный, начинал злиться, рычал, бросаясь на ограждения, на шум из хижины выскакивал Яйенкур. Потрясая в воздухе кулаками, он ругался, и мальчишки бросались врассыпную. Канчиоманте любил наблюдать за медведем. Он находил, что тот своими повадками во многом походил на человека: медведь был всегда готов сытно и вкусно поесть, ему нравилось плескаться в деревянном корыте, которое ему ставили для питья. Часто Канчиоманте видел, как зверь, разморённый послеполуденным зноем, лежит на спине, привалившись головой к жердям, подставив солнцу толстое брюшко. И радоваться молодой медведь умеет как человек: раскрывает клыкастую пасть, встаёт на задние лапы, передними перебирает перед собой, урчит, словно щенок. А какой он попрошайка! Завидев ещё издали возвращающихся из леса женщин, несущих на плечах тяжёлые сумы и корзины, он начинает плакать, как малое дитя, просит угостить его сочными побегами пучки и сладкими луковицами сараны. И женщины всегда делились с ним своими сборами. Все люди котана помогали кормить медведя. Канчиоманте тоже иногда относил ему пищу от очага своего отца: мать собирала в корзину остатки семейной трапезы, а Канчиоманте относил их к загону, где содержался медведь. Он всегда с радостью выполнял это поручение, ведь это было почётной обязанностью, которой никто в селении не пренебрегал: и взрослые, и дети кормили зверя, чтобы Яйенкур смог его вырастить и достойно исполнить обряд.

Канчиоманте с раннего детства знал, что должно случиться с медведем, когда он вырастет, потому что уже видел подобное раньше. Он знал, что дух умерщвлённого медведя будет счастлив, что после того, как он посетит своего повелителя, он возродится вновь. Но Канчиоманте почему-то всё равно было жаль воспитанного людьми зверя: медведь так доверял людям, считая их своей семьёй… А однажды эти люди должны будут его убить.

Через решётчатую загородку Канчиоманте подолгу смотрел на косматого зверя, любуясь игрой солнечного света на его бурой шерсти. Канчиоманте сдружился с медведем Яйенкура. Зверь позволял подростку гладить его и чесать за ушами. Выходя по утрам из хижины и заметив у клетки сидящего в пыли мальчугана, ниспа, бывало, хмурился, но не прогонял Канчиоманте, так как тот не делал ничего худого. Живя среди людей, зверь должен быть счастливым, чувствовать ласку и заботу; все люди котана должны были заботиться о его благе. Поэтому в привязанности Канчиоманте к медведю не было ничего необычного и Яйенкур молчал.

Канчиоманте знал, что судьба медведя предрешена, что ничто не может её изменить; знал, что так положено, заведено древними обычаями мудрых предков. Знал, что медведю нестрашна смерть – в этом его предназначение, но всё равно внутренне протестовал против участи, уготованной доброму зверю. Но как иначе могли люди выразить своё уважение к мохнатому и его хозяину – Нипури Коро Камуи? Медведь – дар могучего бога, и люди обязаны его принять.

Но, если бы это было возможно, Канчиоманте предпочёл бы, чтобы зверя не убивали, а, открыв загородку, выпустили в лес. Ведь тогда он бы тоже смог разыскать среди скалистых ущелий своего властелина. Вот только люди считали по-другому.

Что ж, раз так положено, значит, так тому и быть, успокаивал себя Канчиоманте. Он хотел верить, что медведь, принимая смерть от рук, которые его кормили и ласкали, будет счастлив.

Когда подошло время справлять торжество, Яйенкур стал созывать гостей. В котан рода Косатки стали прибывать люди из отдалённых селений острова: то были богатые и знатные люди, других ниспа не звал. Приглашение получил и Камуире-куру, который как раз торговал на соседнем острове. Отец Канчиоманте, как друг Яйенкура, тоже был в числе гостей. Люди прибывали в котан в течение нескольких дней; на прибрежной косе стало совсем тесно от лодок приезжих. И все эти дни медведя кормили особенно щедро, предлагая ему различные вкусности. Он стал совсем толстым и неповоротливым. Яйенкур привёз медведя с острова Сахарэн несколько лет назад. Это был подарок тамошнего вождя. Яйенкур очень гордился этим даром, так как сахарэнский ниспа был очень влиятельным и могущественным человеком: его знали по всей Айнумосири как властного и непреклонного правителя, ведущего постоянные войны с соседями и не признающего ничьей власти, кроме своей собственной. Заручиться его расположением для Яйенкура было очень важно. Пользуясь покровительством сахарэнского ниспы, он сумел возвыситься на собственном острове. Яйенкур обязательно пригласил бы его на медвежий праздник, но год назад пришло известие, что тот был убит собственными братьями, которым надоели постоянные нападки и притеснения, чинимые властолюбивым и жадным родственником.

Встречая гостей, Яйенкур выходил на берег, всех приветствовал и провожал к своей хижине. Камуире-куру приехал в числе последних: его задержали торговые дела. Яйенкур настойчиво предлагал ему остановиться в своём доме, но Камуире-куру отшутился и, как всегда, расположился в небогатом жилье отца Канчиоманте, к большой радости всего семейства. Яйенкур был несколько уязвлён его отказом, но не подал вида. Уже потом одна из его жён пожаловалась как-то матери Канчиоманте, что муж её сильно обижается на торговца.

Утром намеченного для заклания медведя дня все люди вышли из своих жилищ и собрались у клетки, в которой Яйенкур содержал выращенного хищника. По знаку ниспы в толпе заголосили женщины. Упала на колени и уткнулась в землю лицом старая Тукура-мат, забила кулаками, поднимая пыль. За ней повалились на землю с громким плачем и стенаниями ещё несколько женщин. Канчиоманте стоял рядом с отцом и дядей. Они наблюдали, как всё новые и новые сородичи присоединялись к рыдающим женщинам; вот уже и мать Канчиоманте заплакала. Постепенно все жители котана и съехавшиеся на праздник гости были вовлечены во всеобщее изъявление скорби. Канчиоманте тоже пустил слезу. Так делали все. Оплакивали не медведя, а родственников, что умерли со времени последнего медвежьего праздника. Так было заведено: в день, когда должно было состояться убиение зверя, люди поминали предков.

Когда смолкли последние возгласы и всхлипывания в толпе, обступившей клетку; когда глаза прояснились от слёз, охотники, набросив на шею зверю кожаные петли, закреплённые на длинных жердях, вывели его из загона. Ниспа вместе с почётными гостями украсили его ошейники священными стружками и амулетами. После этого медведя, под одобрительные крики толпы, проводили по всему котану. Люди шли следом и желали ему всяческих благ. Канчиоманте, пристроившись позади отца, заглядывал вперёд, туда, где селение примыкало к лесу: там должно было свершиться главное действо. Зверя провели вдоль изгороди и вывели через узкий проход на залитую солнцем поляну, отделяющую жилища людей от леса. Здесь процессия остановилась. Канчиоманте, стараясь не отставать от отца и Камуире-куру, пробился поближе к охотникам, удерживающим зверя. В толпе опять раздались крики. Медведь сердито заворчал, пытаясь развернуть голову и посмотреть, что делается у него за спиной. В этот момент откуда-то сбоку выскочило несколько молодых охотников; они, один за другим, подскакивали к медведю и прижимались к нему всем телом. Зверь пытался ударить их когтистой лапой или ухватить зубами, но охотники были проворней и всякий раз увёртывались. Столпившиеся люди ликовали: над поляной разлетались крики и весёлый смех; дети, катаясь по земле, визжали от восторга. Показав свою ловкость и отвагу, молодые охотники отошли в сторону. Взбешённый медведь, превратившийся из ленивого и всем довольного увальня в грозного и опасного хищника, пытался вырваться на свободу, взрывая землю огромными когтями. Он бился и норовил высвободиться из пут. Охотникам приходилось напрягать все свои силы, чтобы усмирить его буйство. Канчиоманте вновь ощутил прилив глубокого сочувствия к обречённому зверю.

У самых деревьев из земли торчала пара столбов с раздвоенными вершинами, под которыми были постланы плетёные циновки, усыпанные стружками-инау. Сюда и подтащили мужчины огрызающегося медведя. По знаку Яйенкура женщины поставили перед ним корзины и миски, наполненные различными вкусностями. Зверь потянулся к ним, и его угрожающий рык перешёл в утробное ворчание, которое, когда он начал вкушать угощение, сменилось довольным урчанием. Зверь жадно хватал принесённую ему пищу, потому как с самого утра его не кормили. Теперь он уже не злился на людей, не вырывался из пут, и охотники получили короткую передышку.

Вперёд снова вышел Яйенкур и возвёл руки к горным вершинам, проступающим между деревьями. Затем оборотился к медведю и заговорил. Люди умолкли и напряжённо слушали. Ниспа говорил о праведной жизни, которую вели все собравшиеся, об их больших трудах и успехах, передавал наказы умершим предкам, которых медведю предстояло совсем скоро увидеть; говорил, какого пути ему надлежит придерживаться, чтобы поскорее добраться до дома Нипури Коро Камуи и передать великую благодарность айнов высшему божеству. Медведь, громко чавкая, смотрел на Яйенкура затуманенным взглядом и кивал большой широколобой головой, будто подтверждая всем своим видом, что понимает витиеватую речь ниспы. Канчиоманте показалось, что мохнатый что-то ответил Яйенкуру, когда из его пасти вырвался какой-то сдавленный звук. Значит, медведь не держит зла на людей и покинет Средний мир с лёгким сердцем. Происходящее вдруг увлекло Канчиоманте, и он позабыл о своих сожалениях о судьбе зверя: медведь совершит переход, который ему предопределён, и никто не вправе отказать ему в этом. Пришло осознание, что это необходимо и неизбежно. Канчиоманте откинул все сомнения.

Когда многоуважаемый Яйенкур окончил свою речь, вперёд вышел Камуире-куру с луком в руках. Он встал против зверя, поднял оружие. Охотники, удерживающие медведя, натянули петли, заставляя его повернуться боком к стрелку. Хищник снова недовольно заворчал. Камуире-куру вынул из колчана бамбуковую стрелу и приставил её к тетиве. Люди замерли на местах, даже дети, раскрыв рты, глазели на Камуире-куру, боясь пропустить главный момент праздника. Яйенкур нервно покусывал кончик длинного уса, переводя взгляд с торговца на медведя и обратно. Канчиоманте затаил дыхание: удастся ли дяде с первого выстрела поразить зверя в самое сердце? Если вдруг промахнётся, это омрачит праздник, хотя ничего непоправимого, в общем-то, не произойдёт – придётся вслед за медведем отправить Нипури Коро Камуи искупительную жертву – какую-нибудь собаку, чтобы задобрить бога и успокоить дух медведя. Камуире-куру казался несколько взволнованным, хотя всем было известно, какой он искусный стрелок. Лицо его покрылось испариной; кончик языка скользил по нижней губе. Люди боялись пошевелиться, чтобы невзначай не помешать ему.

Камуире-куру закрыл левый глаз, прицелился. Затем опустил лук, поглядел под ноги, отошёл на два шага в сторону; снова поднял оружие, передёрнул плечами; стал медленно оттягивать тугую тетиву. Медведь вновь потянулся к угощению. Над поляной нависла тревожная тишина.

Сердце Канчиоманте бешено билось в груди: ничего, кроме его стука, он не слышал: шум речных порогов точно слился с тишиной, а птицы, щебетавшие в прибрежных кустах, смолкли. И люди, и деревья, и духи – все ждали выстрела Камуире-куру.

И дядя Канчиоманте не подвёл их ожиданий: его стрела угодила точно в цель. Медведь дёрнулся, попытался отпрыгнуть в сторону, но охотники удержали его на месте. Медленно зверь начал оседать на траву. Вскоре дыхание его затихло и лапы бессильно вытянулись.

Удачливого стрелка тут же обступили со всех сторон и начали хвалить его меткость и силу. Камуире-куру широко улыбался и вежливо отвечал на похвалу. Тем временем несколько охотников приступили к разделке туши убитого медведя. Когда шкура была снята, а мясо разрезано на куски, женщины развели костры и стали поджаривать его. Дети с визгом носились вокруг своих матерей, стреляя из игрушечных луков: сейчас каждый их них хотел быть таким, как знаменитый Камуире-куру, поразивший медведя с первого выстрела. Канчиоманте прохаживался по селению с высоко поднятой головой: ещё бы! – ведь никто иной, как его дядя, был главным героем дня; именно к нему было приковано всеобщее внимание. Мужчины всё ещё обсуждали его выстрел, а женщины украдкой поглядывали на него, занимаясь приготовлением пиршественной еды.

Когда угощение поспело, Яйенкур, хозяин жертвенного зверя, поделил мясо между сородичами и приглашёнными: никто не был ущемлён, каждый получил по доброму куску. Вместе со своими гостями Яйенкур удалился в хижину, где уже стояли наполненные хмельной брагой сисамские пиалы. Канчиоманте проводил отца и дядю до самых дверей хижины ниспы, а потом побежал в дом матери.

После пира женщины тщательно собрали все кости и завернули их в шкуру. Все снова высыпали из своих хижин и шумной процессией пошли к лесу, где в укромном месте припрятали останки медведя. После жертвоприношений люди вновь вернулись в котан.

До вечера в селении было тихо: считалось, что крики и шум могут помешать духу убиенного зверя найти дорогу к своему божественному покровителю, тогда Нипури Коро Камуи рассердится и обратит свой праведный гнев на людей, из-за которых его сын не смог отыскать верный путь.

Но люди всё равно продолжали пировать и пить пенистую крутую брагу, дабы вместе с ними пресытился и дух покинувшего Средний мир медведя.

А в хижине Яйенкура веселье продолжалось ещё два дня после убийства четвероногого приёмыша ниспы. Всё это время ни Камуире-куру, ни отец не показывались у очага матери Канчиоманте: слишком много новостей требовалось выложить, слишком много нужно было услышать из уст тех, кто прибыл издалека. Всё это время, пока они пользовались гостеприимством Яйенкура, мать, сидя на тростниковой циновке, ткала на станке белое полотно для нового халата своему брату, с которым вскоре должна была снова расстаться. Унылым был и Канчиоманте, наблюдавший за её работой: он думал об ушедшем медведе, о скором уходе в новое путешествие дяди и, вглядываясь в чёрный проём окна под самой крышей, мечтал о море…

…Ему опять приснился всё тот же сон. Снова он брёл сквозь зелёную чащу, пропитанную утренней влагой и пронизанную острыми солнечными лучами; снова вдыхал густые ароматы зрелого травостоя, пихтовой хвои и мхов; слышал щебетание пробудившейся пернатой мелюзги и жужжание вездесущего гнуса. Вновь свежий ветерок проникал под аттуси и щекотал спину и шею. Опять повстречался он с лягушкой, пригревшейся на замшелой зелёной коряге. Говорливый, звенящий поток, окатанные глыбы и галечник, шуршащий под ногами, густой черёмушник, тихая заводь, чёрные спины отдыхающих в ней рыб; изливающийся сверкающим каскадом ручей, колышущиеся белые стружки инау, шёпот незримых «хозяев» реки и леса в пышной листве над головой; возня бурундуков среди травяных кочек; хлёсткие удары скользких рыбьих хвостов по камням; отполированное ладонями крепкое древко верной остроги… Он снова был там. Наслаждался чарующей чистотой ясного утра, безмятежностью лесов родного острова. Только здесь, в родовом ивору, его собственном ивору, он по-настоящему радовался жизни и ощущал завораживающий покой вечности. Здесь он родился, здесь явился к жизни и его отец; здесь жили и умирали бесчисленные поколения родовых предков. Как леса, реки и горы принадлежали роду Косатки, так и сами люди принадлежали этому острову. И Канчиоманте тоже был мельчайшей частичкой этого мира, неотъемлемой его составляющей. Люди и остров были одним целым. А их остров, вместе с многими другими, составляли исконную страну народа айну – Айнумосири. Канчиоманте сам и его дух принадлежали Айнумосири.

Как же случилось так, что он покинул пределы своей страны, где вошёл в эту жизнь и где ему надлежало найти успокоение в конце пути, отмеренного человеку богами? Почему вышло так, что он ожидает лютой смерти от голода или болезней в Стране Мрака, не в силах помочь себе, доживая, быть может, последние дни с какой-то призрачной надеждой увести лодку у «шитых лиц», на которой можно попытаться добраться до земли своего народа? Но не обманывают ли они сами себя? Есть ли эта надежда? Не является ли это всего лишь жалкой попыткой оттянуть свой конец? Скоро зима, а они так далеко от Айнумосири, даже до Цупки, где обитают их соплеменники, путь неблизкий. Так есть ли надежда?

Зачем к нему всё время приходит один и тот же сон? Почему ему всё время снится Айнумосири, если ему суждено умереть здесь, в стране Вечной Ночи? Неужели это духи издеваются над ним, смеются над его бессилием, зная уже наперёд, что он, все они, обречены? О, духи, как вы коварны! Сколь беспощадны ваши насмешки. Только духи и будут свидетелями их смерти; некому будет похоронить их и пролить слезу по их неуспокоенным душам. Они безвестно канут в Вечность. И только злые духи Страны Мрака будут знать, где белеют их обглоданные волками кости… Такой ли судьбы он хотел, оставляя родной котан? Почему покровители не предостерегли его и отпустили на верную смерть? Было страшно и как-то непривычно осознавать, что он больше не увидит ни родного острова, ни своих близких.

От отчаяния хотелось вцепиться пальцами в покрытую мхом дерновину и рвать, рвать, рвать!.. И вот опять он видит дремучие леса своей родины, слышит пение птиц, ощущает студёный холод искристых струй потока, стиснутого валунами, на которых повисли клочья белёсой пены; свешиваясь к воде, вдоль берега топорщится резной папоротник; подрагивая пушистым хвостиком, на валяющийся в траве сук взбегает полосатый зверёк, сжимая в передних лапках какой-то орех.

Почему, почему мысли его всё возвращаются в это место, где он с детства бил рыбу, сидя подле отца на нагретом солнцем большом камне? Почему, когда он стоит у последней черты, память возвращает его к счастливым временам, в которых не было ни тревог, ни печалей? Сейчас следовало бы думать о том, как, обманув злых духов, спасти себя, а он не может отрешиться от прошлого, попусту мучается, зная, что никакие воспоминания не способны перенести его наяву через море в отцовский котан.

«Зачем зовёшь ты меня, Мать-земля? Зовёшь, когда знаешь, что суждено мне погибнуть в Стране Мрака, когда душе моей уготовано вечно скитаться под холодным небом по пустынным каменным холмам, не находя приюта и сострадания…» – снова и снова вопрошал юноша.

Сидя за выступом скалы на склоне пологого холма, Канчиоманте, обуреваемый мрачными думами, вглядывался вдаль. Он не жаждал увидеть здесь никого: даже олени – и те, после их удачной охоты, куда-то подевались. Он даже не верил, что здесь вообще могут жить люди. А те следы стойбища, что они вместе с Нибури и Панысем рассматривали вчера на берегу реки, казались теперь не столь явными. «Не могут жить люди в таком месте», – твердил он себе, обозревая унылую равнину, купающуюся в негреющих лучах полуденного солнца. Кроме духов, да ещё оленей, тут никого не встретишь. Напрасно он сидит, хоронясь за скалой: от кого прятаться? Рассказы Человека-Инуита о кровожадном народе «шитых лиц» представлялись небылицами. Да и сам Человек-Инуит – кто он? Не посланник ли духов, из зависти решивших сгубить славного Камуире-куру, о котором говорили во всех селениях, а вместе с ним и его спутников в назидание всем, кто осмелится бросить вызов судьбе и решится, в погоне за богатством и славой, покинуть пределы изведанного мира; не они ли подослали своего собрата, придав ему человеческий облик, чтобы он заманил презревших опасности айну на верную смерть? Неужели всё, что говорил Человек-Инуит о северной стране, – просто выдумки, скрывающие под собой коварные замыслы духов?

Канчиоманте злился на своего дядю, из-за которого очутился в этой затерянной на краю света земле, на упрямого Нибури-эку, который заставил его отправиться в дозор, на застенчивого Паныся, за то, что он с рабской заискивающей покорностью отзывался на всякое повеление своего хозяина. Неужели все они действительно верили, что им удастся обнаружить «шитых лиц» и украсть у них лодку, неужели считали, что эти люди существуют по-настоящему? Вот равнина – голая и пустая: куда ни гляди, сколько ни всматривайся – ничего здесь нет и никого. Камуире-куру, Нибури-эку и Панысь думают, что здесь им грозит опасность от людей. Но людей-то нет. «Шитые лица» – это сказка, рассказанная Человеком-Инуитом. А сам Человек— Инуит? О нём знают не многое. Может, он просто всё выдумал. Скитается по земле и не знает, чем занять себя. Повстречал Камуире-куру да напридумывал невесть что. А потом взял и умер.

Нелепица какая-то получается… Канчиоманте стал ковырять одним концом лука сырую землю, в сторону отлетали кусочки пожухшего мха. Он сосредоточенно думал. Лицо его было сумрачным и злым. Сидя здесь, он чувствовал себя глупо. Представить только: сидит на холме человек в доспехах, с оружием в руках, смотрит вокруг, выискивая врагов, а на самом деле вокруг никого нет на многие-многие дни пути. Наверное, боги этой затерянной страны смеются сейчас над ним, смеются, надрывая толстые животы.

Он задрал голову к небу. Солнце стояло высоко. Ему ещё долго сидеть здесь, пока его не подменит Нибури-эку. Панысь ушёл совсем недавно. Теперь отсыпается небось, свернувшись, как собака, возле очага. А Нибури, наверное, точит наконечник своего копья. Канчиоманте усмехнулся: «Точит наконечник против врагов, которых и нет вовсе!» Камуире-куру сидит против него и говорит о том, как лучше всего увести лодку: как подкрасться незамеченными к стану «шитых лиц», как снять лодку с сушил… Должно быть, меч свой рассматривает, проводит пальцем по лезвию, пробуя его остроту. Меч, привезённый от сисам.

Камуире-куру гордится им, бывает, упражняется во владении своим оружием. И сейчас, пока Канчиоманте сидит в тундре, его дядя любуется бликами огня на сверкающем лезвии. А боги смеются! Какие глупые люди! Время тянулось мучительно медленно.

Когда Нибури-эку всё же пришёл, Канчиоманте совсем извёлся. Он торопливо поднялся навстречу бородачу, скинул с плеч доспех. Нибури остановился подле молодого охотника, справился, всё ли спокойно, не видел ли он чего, посопел и, подняв с земли кожаный нагрудник с нашитыми на него деревянными планками, надел его и занял место Канчиоманте за выступом скалы. Канчиоманте, понурив голову, побрёл в сторону моря.

Перевалив увал, заслоняющий залив, он почуял в воздухе запах жареной оленины. Над полуземлянкой подымался дымок, напоминая о тепле и уюте человеческого жилья. Канчиоманте ускорил шаг.

Камуире-куру он увидел прогуливающимся по берегу. Дядя махнул ему рукой и, развернувшись, пошёл в сторону крутого мыса, у подножия которого шумели разбивавшиеся о камни волны. Канчиоманте шагнул в тёмный проход. У очага, как он и думал, спал, поджав ноги, усиу. Канчиоманте перешагнул через него и опустился на нары. У огня стояли прутья с нанизанными на них кусочками мяса. Взяв один прут, молодой охотник стал зубами стягивать с него сочные ломтики.

Заворочался Панысь, перевернулся на спину, вытянул ноги, приоткрыл глаза; заметив Канчиоманте, улыбнулся. Молодой охотник презрительно фыркнул и уставился в стену. Раб вздохнул и снова смежил опухшие веки. Покончив с едой, Канчиоманте подумал, что неплохо было бы ему немного соснуть. Вскоре он вместе с Камуире-куру и Нибури пойдёт к реке, где они били оленей, и спустятся по ней к морю, где, по мысли дяди, могло находиться стойбище «шитых лиц». Нужно отдохнуть да набраться сил для предстоящего пути. Он откинулся назад и завалился на жёсткое ложе, немного поелозил лопатками по жердям, устроился поудобнее и, подложив руки под голову, закрыл глаза.

…Разбудил его дядя. Канчиоманте протёр глаза и сел. У очага возился Панысь. Камуире-куру отошёл к выходу и встал там, скрестив руки на груди. Нибури-эку сидел рядом с Канчиоманте и неспокойно шевелил ногой. Молодой охотник умылся, черпая воду из миски, затем подтянул завязки на торбазах. Нибури глянул на Камуире-куру и поднялся, поднял с пола доспех, встряхнул на руке, опять взглянул на торговца. Камуире-куру махнул рукой. Нибури покашлял, поднял нагрудник, готовясь его надеть, но вдруг передумал, сунул доспех Канчиоманте и торопливо выскользнул из полуземлянки. Канчиоманте немного растерялся и остановился, глядя то на дядю, то на кожаный панцирь.

– Надевай, – сказал Камуире-куру и, подхватив лук и колчан со стрелами, вышел.

Канчиоманте натянул доспех, Панысь помог ему затянуть лямки, затем подал копьё и лук. Молодой охотник не удостоил его даже взглядом.

Едва он вышел, Камуире-куру кивнул, и они пошли прочь от берега. Панысь немного проводил их, а потом отстал: ему не полагалось идти туда, где могла пролиться человеческая кровь. Усиу должен заниматься только домашней работой да помогать своему хозяину в промысле. Война же – дело свободных людей. Когда они втроём забрались на увал, Канчиоманте оглянулся, словно прощаясь с заливом, давшим им приют, и увидел Паныся, одиноко стоявшего возле хижины и смотревшего им вслед. На какое-то мгновение молодой охотник почувствовал уважение к рабу за его преданность дяде, но затем вернулось всё то же презрение, порождённое осознанием своего превосходства.

Впереди шёл Нибури, показывая дорогу, за ним – Камуире-куру, а Канчиоманте был последним. Он нет— нет да поглядывал на болтающийся на поясе у дяди сисамский меч в деревянных налаченных ножнах. Когда-то он мечтал сам владеть таким оружием, но теперь эта, как и другие его мечты, казалась никчёмной: зачем хотеть чего-то, если этого всё равно уже не будет. Страна Мрака совсем скоро уничтожит и Канчиоманте, и его дядю, и Нибури-эку. Зачем о чём-то мечтать?

Опять шли по тундре, тем же путём, что и накануне. На горизонте вырисовывался зубчатый силуэт невысокой гряды, за которой протекала река, где они били оленей. Нибури-эку чинно вышагивающий впереди, зорко обозревал окрестности: вертел головой то в одну, то в другую сторону, иногда останавливался и подолгу смотрел вдаль; часто давал нагнать себя Камуире-куру, чтобы тихо, вполголоса, что-то обсудить. Канчиоманте, отягощённый тяжёлым доспехом, копьём и луком, держался позади; на него никто не обращал внимания. Молодой охотник чувствовал, что начинает уставать, хотя до гряды было ещё неблизко. Предоставленный самому себе, он всё продолжал размышлять о том, что их ждёт впереди.

Тундра была пуста. Сегодня в ней не было ни оленей, ни взбегающих на пригорки песцов, ни птиц, и оттого, несмотря на ясное небо над головой, она выглядела особенно неприветливо: огромное голое, покрытое чахлой растительностью пространство, над которым пролетает один лишь ветер.

Пару раз они взбирались на близлежащие холмы, чтобы с их вершин получше разглядеть, что происходит вокруг: не подходит ли незаметно враг. Но их опасения были напрасны: никто и ничто, кроме них самих, не тревожил безмолвный покой мрачной равнины. Они были здесь совершенно одни. На вершине второго холма сделали остановку. Канчиоманте положил на землю оружие и, оттянув нагрудник, распрямил натёртые плечи. Он смотрел в сторону океана, который закрывали лысые бугры, и полной грудью дышал солёным воздухом, гонимым ветром. Вдыхая прохладные струи, Канчиоманте уловил в них запах перемен. Ему показалось, что грядёт что-то необычное. Наверное, покровители что-то хотели сказать. Но что нёс в своём дыхании морской ветер, Канчиоманте не разгадал. «Уж не свою ли кончину предчувствую?» – подумал юноша.

О своих мысля дяде и Нибури-эку он не сказал ни слова. Побоялся, что это только навредит: ведь кто знает, как воспримут это другие. Возможно, приняв не до конца обдуманные ощущения Канчиоманте за знак, посланный свыше, они повернут назад. А этого молодой охотник совсем не хотел, хотя и не верил в успех их предприятия. Если они откажутся от своего замысла, то, значит, признают тем самым своё полное бессилие, сдадутся на милость злых духов этой Мёртвой Страны, жаждущих их смерти, и потеряют последнюю веру в себя, в то, что ещё можно изменить нависший над ними рок. А Канчиоманте не хотел сдаваться. Нет, он хотел бороться за жизнь, хотел, наперекор воле богов и духов, уйти от уготованной им участи и вернуться в мир, где обитает его народ.

Дядя всё же заметил отразившиеся на его лице переживания, но, не зная их подлинной природы, попытался вселить в Канчиоманте побольше уверенности.

– Пусть страх покинет тебя, ибо, даже если случится нам скрестить оружие с шитыми лицами, мы обязательно победим! Потому как проиграть мы не можем! – сказал он, положив ладонь на худое плечо Канчиоманте.

А Канчиоманте вдруг устыдился: дядя принял его колебания за трусость. Но ведь он не боится врагов, даже смерть от их копий и стрел не страшит его: умереть в бою – настоящая честь. Взглянув на Нибури-эку, молодой охотник заметил в его глазах насмешливый блеск. Внутри всё всколыхнулось.

– Я жду встречи с шитыми лицами: мои стрелы изнывают от желания испить их крови! – твёрдо сказал Канчиоманте и отступил от Камуире-куру.

Нибури-эку отвёл глаза и одобрительно закивал головой. Камуире-куру невесело улыбнулся.

– Возможно, скоро они смогут унять свою жажду! – сказал он и отошёл от племянника.

Солнце неторопливо опускалось к горизонту. Тундра стала огненно-рыжей с фиолетовыми пятнами теней по ложбинам и впадинам. На восточной стороне небосклона появились лёгкие, невесомые как пух облачка. Ветер шевелил травы и тонкие ветви ольховника. А три человека продолжали упорно идти вперёд. Заветная гряда становилась всё ближе: уже видно было каждый распадок, каждый уступ на её поверхности. Канчиоманте снова отстал на два десятка шагов от неутомимо шагающих старших воинов. Нагрудник мешал, сдавливал грудь: хотелось скинуть его, освободиться. Раньше, верно, и не заметил бы его тяжести, но теперь, после долгих голодных дней, когда им часто не удавалось добыть даже куропатку, тело его ослабло. И два последних дня, когда можно было набить иссохшийся желудок до отвала, ещё не вернули ему былую силу.

Когда взобрались на гряду, вновь присели передохнуть. Нибури-эку, видя, как устал Канчиоманте, забрал у него нагрудник, предложил Камуире-куру, но тот отказался; тогда бородач сам натянул его. Отдыхали недолго: едва восстановилось дыхание – начали спускаться к реке. Канчиоманте теперь бежал впереди всех: в теле, после того как он отдал доспех, ощущалась лёгкость. Переправившись через реку на левый берег, где было легче идти, сразу повернули вниз по течению.

Они дошли до полузаросшей косы, где Канчиоманте обнаружил следы старого стойбища, и немного задержались. Камуире-куру ходил между остатками очагов и шевелил обрамляющие их камни ногой. Он был задумчив и молчалив. Походил, походил, затем остановился и кивнул в сторону, куда уносила свои воды река.

– Они там, – сказал он и зашагал дальше.

Нибури усмехнулся в усы, показав ряд крепких белых зубов, и сделал выпад копьём. Все засмеялись.

Вдоль реки продвигались осторожно: за каждым холмом мог открыться залив, куда впадала река и где могло располагаться стойбище. Из предосторожности они покинули удобную для ходьбы низину и взобрались немного выше на склон. Здесь кое-где торчали обломки скал и росли мелкие кустарники, за которыми, в случае чего, можно было укрыться. За парой поворотов они увидели ещё не развалившийся остов жилища: несколько шестов торчало из земли, а вокруг валялось несколько обломков и оленьи рога. Нибури-эку и Камуире-куру решили, что это охотничий лагерь «шитых лиц», а главное стойбище лежит дальше. Ветер дул с моря, и это было на руку трём айнам: собаки врагов не почуют их приближения.

Они миновали ещё один холм. Река повернула к северу и текла теперь по равнине, где негде было укрыться. Айну остановились. С холма им было видно, что река, петляя, где-то далеко вновь поворачивала к океану и скрывалась за новой грядой холмов, находящейся на востоке от возвышенности, на которой они остановились. Значит, нужно идти прямо к тем холмам, не следуя далее вдоль мелководного потока. Срезав расстояние напрямую, они быстрее достигнут устья реки. Так и поступили. Спустившись в низину, они вновь переправились через реку и пошли по мшистой равнине и холмистой гряде. Шум пенистых перекатов смолк, и над влажной, местами заболоченной землёй повисла тишина; только ветер чуть шелестел в травяных кочках.

Подойдя к холмам, они перестали разговаривать и усилили бдительность: Нибури-эку взобрался на вершину гребня, а Камуире-куру и Канчиоманте залегли у подножия склонов. Вскоре, обогнув пару бугров, они вышли к реке. Здесь она была стиснута с обеих сторон каменистыми берегами. Уклон был велик, но зато показалась узкая тропинка. Канчиоманте и его дядя, пройдя немного по ней, обнаружили на земле, у небольшой лужицы, вполне отчётливые следы маленькой ноги: должно быть, здесь ходили дети. Камуире-куру тотчас же помахал рукой шедшему по холму Нибури-эку. Бородач кивнул, давая знать, что всё понял: теперь ему надлежало идти впереди, чтобы заблаговременно предупредить о возможной опасности своих товарищей. Он рысцой направился вперёд по гребню, а Канчиоманте и Камуире-куру немного задержались, давая ему время продвинуться дальше.

Когда Нибури-эку скрылся за дальним отрогом, они вновь пошли по тропе, насторожённо оглядываясь по сторонам. На противоположном берегу на склоне увидели вырубленный ольшаник: обрубки стволов ещё белели. Это значило только одно: люди были здесь на днях. Затем на тропе попалось ещё несколько следов: все они были детскими. Теперь стало совершенно очевидно, что они приближались к стоянке «шитых лиц»: дети всегда играют недалеко от дома.

За очередным поворотом узкой долины они, к своему удивлению, увидели Нибури-эку, стоявшего на тропе опёршись на копьё. Когда они подошли, бородач, указав на холм по другую сторону урчащего потока, сказал, что стойбище находится за ним.

– Я видел, как из-за холма поднимался дым, – сказал он.

– Тогда надо сойти с тропы, чтобы нас ненароком не увидели, – проговорил Камуире-куру, заглядывая за Нибури-эку, чтобы увидеть, что находится дальше.

Нибури-эку кивнул, соглашаясь. Канчиоманте медленно поднял глаза вдоль склона холма, прикрывавшего селение «шитых лиц».

– Взберёмся на него и посмотрим, – проследив взгляд молодого охотника, добавил Камуире-куру, покручивая ус. Но никто не тронулся с места: стоял, задумавшись, Камуире-куру, стояли и Канчиоманте с Нибури-эку. – Пойдём, – наконец пробормотал он, поправляя меч. – Всякие сомнения уйдут, когда мы всё увидим своими глазами.

Нибури-эку многозначительно кашлянул. Канчиоманте крепче сжал копьё. Все они думали об одном и том же: там, за холмом, находилось то, что должно было открыть им путь к спасению. Но были там и «шитые лица», которые стояли между айну и их надеждами и которые могли помешать их воплощению. Оттого, смогут ли Камуире-куру и его соплеменники обмануть этих загадочных и, по рассказам, кровожадных людей, зависело слишком много: успех значил жизнь, а неудача – одну лишь смерть. Смерть в случае неудачи могла быть лёгкой и быстрой – от стрел и копий врагов или долгой и мучительной – от холода и голода. Холм отделял их от будущего, которое грезилось в мечтах.

Они спустились к воде. Река здесь, зажатая в теснине, бурлила пуще прежнего. Нибури-эку попробовал упереть своё копьё в каменистое дно, но едва не потерял оружие: напором воды его подбросило кверху. Бородачу только чудом удалось удержать его и не дать утонуть. Стало ясно, что вброд реку в этом месте не перейти: поток опрокинет путника и наверняка утопит. Стали искать переправу. Лезли по крутому берегу, цепляясь за чахлый кустарник и торчащие из земли камни. Немного ниже обнаружили сорвавшиеся с горы валуны, лежащие в реке: по ним легко можно было перепрыгнуть на левый берег.

И вот они уже карабкаются вверх по испещрённому трещинами, оставшимися от оползней, склону к округлой вершине большого холма. То и дело они посматривали на оставляемую тропу: не покажется ли кто? Взобравшись наверх, они, усталые, ничком упали на землю.

Канчиоманте, жадно глотая воздух, вдруг почувствовал запах дыма. Он поднялся на руках и втянул носом порыв ветра. Да, это был дым. Юноша осторожно пополз вперёд. За ним последовали Камуире-куру и Нибури-эку. У края скалистого выступа, за которым открывался вид на бухту, бородач потянул Канчиоманте за ногу и показал знаком, чтобы он слишком не высовывался. Молодой охотник ответил кивком: он и сам понимал, что обнаруживать себя им никак нельзя. Сейчас нужно было убедиться, что в селении «шитых лиц» имеются лодки; посмотреть, где они хранятся, и приметить, как лучше всего подобраться к ним.

Внезапно Канчиоманте почувствовал трепет: сейчас он увидит людей, в существование которых ещё утром отказывался верить. Это было странно, если не сказать больше. Молодой охотник замер и вновь обернулся к Нибури-эку. Бывалый воин был спокоен, и это вселяло в Канчиоманте уверенность. Тем более что дядя был тоже рядом.

Они очень осторожно приподняли головы над выступом скалы.

Внизу, на террасе на левом берегу реки, прямо под ними, находилось шесть низких, крытых грязными шкурами приплюснутых жилищ, над которыми курились струйки беловатого дыма. Возле хижин к кольям, вбитым в землю, были привязаны толстые пушистые собаки. Повсюду виднелись сушила, увешанные рыбой и мясом. Слышалось нестройное пение.

У одного из жилищ стояла, пошатываясь, какая-то женщина в окружении стайки маленьких ребятишек, которые тыкали в неё пальцами, трепали за полы одежды и смеялись. Затем показался мужчина: он выполз из хижины, с трудом встал с колен, выставив руки вперёд, точно слепой, побрёл к высокому берегу. Там остановился, взглянул на небо, закачался, едва не упав с обрыва; затем, развязав штаны, справил малую нужду и опять побрёл к хижине, из которой появился. Женщина проследила за ним взглядом, а потом осела на землю, уткнула лицо в ладони. Детвора бросилась на неё с весёлым воем; дремавшие собаки повскакивали. Песня, несущаяся, судя по всему, от одного из жилищ, стала громче, веселее: люди уже не пели, а просто кричали; потом этот ор оборвался и над маленьким стойбищем зазвучал хохот.

Айну, укрывающиеся на вершине холма, переглянулись: что бы всё это значило?

Дети тем временем сбежали по земляному откосу к реке и начали гоняться друг за дружкой, гомоня во всё горло. Лениво залаяли собаки.

«Что же это за люди такие? Грязные, неопрятные… Пьяные, что ли? – Канчиоманте обернулся к дяде и Нибури-эку, лежащим на животах сбоку от него, и ухмыльнулся, выражая своё презрение к „шитым лицам“. – А их ещё называют бесстрашными и кровожадными! Да они же жалкие!»

– Праздник какой-то у них, – вполголоса заметил Нибури-эку, поглаживая широкую бороду, в которую забился лёгкий сор. – Опились чего-то, вот и гудят.

Он обращался к Камуире-куру, но тот, казалось, ничего не слышал: взгляд его был устремлён дальше, за стойбище, на каменистую косу, вдающуюся в море. Нибури и Канчиоманте поглядели туда же: там, у самого моря, торчали какие-то брёвна, на которых лежали большие кожаные лодки.

– Вот они… – сорвалось у Нибури-эку, и на этот раз Камуире-куру услышал его.

– На самом краю косы поставили, – прошептал он, хмуря брови. – Как подберёшься?

Канчиоманте, тоже обеспокоенный, тревожно слушал их разговор; он и сам видел, как трудно будет осуществить их замысел.

– Идти придётся по тому берегу. В устье реку перейти, а потом под обрывом пробираться к косе, – рассуждал Камуире-куру, прослеживая глазами весь намеченный до лодок путь. – Собаки могут почуять. – Он помолчал, прикусил губу, отчего она побелела, а потом добавил: – Но по-другому не получится: по этому берегу и близко не подойти к стойбищу. Ровно, всё видно – нас сразу заметят. Как думаешь?

Он посмотрел на своего испытанного сотоварища. Нибури-эку, всё ещё теребя бороду, раздул щёки, выдохнул.

– Только по тому берегу можно подойти. И только ночью. Пробраться за краем обрыва до устья, а там спуститься к реке. Ты правильно рассудил. Иначе никак. Только вот собаки всё равно нас обнаружат. Надо действовать быстро, – говорил Нибури, поглядывая то на Камуире-куру, то на притихшего Канчиоманте. – Пока двое будут стаскивать лодку, двое других будут прикрывать, если шитые лица выскочат из своих… – он не нашёл слова, каким можно было назвать стоявшие под холмом жилища. – В общем, нужно будет не подпустить их к косе.

Камуире-куру, слушая его, согласно кивал, а его племянник вновь начал присматриваться к стойбищу людей, о которых ходили столь страшные истории. Всё стойбище выглядело как-то неряшливо: повсюду валялись кости и другой мусор; особенно много было всяких отходов под обрывом на галечном берегу речки. И люди, которых им удалось увидеть, тоже были какими-то совсем дикими: мешковатая истрёпанная одежда, спутанные волосы; дети вообще одеты во что попало: какие-то лохмотья, перетянутые ремнями, чтобы не задувал ветер. Неужели же этот народ мог наводить трепет на своих соседей, спрашивал себя Канчиоманте, следя глазами за детской игрой в догонялки.

Они просидели на холме до сумерек. За это время из одного жилища иногда ненадолго выходили люди, по одному или группами, а затем вновь забирались назад. Их было много. И, как отметили к своему неудовлетворению айну, мужчин здесь было в два раза больше, чем женщин. Это означало, что в случае, если дело дойдёт до стычки, им придётся нелегко выдерживать натиск «шитых лиц». Но выбора, впрочем, у них всё равно не было: им оставалось только рисковать, если они вообще хотели остаться в живых.

Когда на землю спустились сумерки и ветер усилился, они спустились с холма по тому же склону, по которому забирались наверх, переправились через реку и пошли правым берегом в обход стойбища, чтобы проверить, не ошиблись ли они в выборе пути. Сойдя с тропы и обогнув холм, они, следуя за увалом, стали продвигаться к морю. Когда поравнялись с местом, где река вливалась в залив, надолго остановились, чтобы подождать, когда совсем стемнеет и уляжется гуляние в стойбище: в одной из хижин всё ещё веселились, позабыв о времени. До притаившихся айну долетали редкие удары колотушки по растянутой на бубне коже. Ждать пришлось очень долго.

Звёздное небо и луну заволокло тучами, стало заметно холоднее. Потом айну почувствовали на лицах прикосновение чего-то мягкого и холодного. Снег. Нибури-эку шумно засопел. Канчиоманте с содроганием сердца понял, что до них докатилось холодное дыхание наступающей зимы. Это значило, что откладывать исполнение задуманного нельзя: пока не намело сугробы и пока не ударил по-настоящему мороз, им нужно увести лодку и спешно уходить в сторону солнца.

В середине ночи, совсем озябшие, они спустились к реке. Постояли недолго, затем Нибури-эку вброд, не обращая внимания на ледяную воду, перешёл реку и пробрался к самым обрывам, над которыми располагалось уснувшее стойбище. И тут заголосили собаки. Бородач поспешно вернулся к своим, и они начали уходить вверх по реке, оставляя на припорошённой снегом земле отчётливый след…

…Становилось всё холоднее. Зима на Цупке наступает рано: когда на островах Айнумосири ещё вовсю галдят перелётные птицы, здесь уже ровным слоем ложатся снега, реки начинают покрываться заскорузлой шершавой коркой льда. С моря часто налетали бури, и тогда приходилось несколько дней подряд отсиживаться в жарко натопленных жилищах. Теперь ительмены вместе со своими гостями переселились из лёгких воздушных хижин в глубокие землянки, где им не страшны были ни стужа, ни снежные бураны. Камуире-куру и Канчиоманте был отведён отдельный угол, где они коротали скучные зимние дни. Остальные айну расположились по соседству. Жизнь их у ительменов была размеренна и спокойна. Жители Цупки любили праздники и часто устраивали пиры. Иногда выходили в сопки на промысел: били оленей, подымали из берлоги уснувшего медведя, в каменистых теснинах ущелий выслеживали круторогих баранов.

Камуире-куру часто ходил к очагу вождя и подолгу разговаривал там с Человеком-Инуитом. Выяснилось, что он прибыл на Цупку два лета назад. Он был не один: вместе с ним на байдаре прибыло ещё трое инуитов, но все они умерли от болезней. Человек-Инуит давно мечтал вернуться на родину, просил ительменов поехать с ним, но те отказались, а одному ему до земли своего народа было не добраться. Он уже свыкся с мыслью, что ему придётся прожить весь свой век на чужбине, но тут прослышал об айну, которые приезжают к ительменам откуда-то с юга и везут дорогие товары. И тогда утраченная надежда вновь поселилась в его сердце. И теперь он не отходил от Камуире-куру, своими рассказами разжигая в нём желание посетить далёкую страну инуитов. И с каждым днём торговец всё более креп в решении идти в Страну Мрака.

А Канчиоманте, коротая дни в многолюдном земляном доме, всё больше думал о родном острове. Он скучал, но даже в доверительных беседах со своим дядюшкой ни разу не заикнулся об этом, ни разу не высказал своих опасений насчёт похода в земли инуитов: он давно убедил себя, что последует за дядей куда бы то ни было, чтобы доказать, что Камуире-куру не ошибся в нём, приблизив к себе.

Шли дни, недели, месяцы… Долгая холодная зима никак не хотела уходить. Робкое ещё солнце начало растапливать сугробы на берегах и скалах, но налетающие снегопады снова покрывали просыпающуюся землю ровным белым покрывалом: весна не спешила обосноваться на Цупке.

Айны с нетерпением ждали явных признаков смены времён года: когда с океана пахнёт влажным теплом и снега начнут оседать и таять, на реках появятся наледи и на деревьях и кустах набухнут свежие почки. Как и остальные, Канчиоманте совсем истомился. Вроде бы всё было неплохо: ительмены его вдоволь кормили, всегда приглашали на собрания охотников, брали с собой на промысел. Но молодой охотник устал от вялого однообразия такого существования и рвался поскорей отправиться в далёкое путешествие. Пусть им будут грозить неисчислимые опасности и невзгоды, только бы поскорее вырваться из опостылевшей землянки! Как зверь, посаженный в загородку, Канчиоманте рвался на волю.

Но вот стало заметно теплее: на южных склонах сопок проступили ошмётки прошлогодней травы и серые сыпучие осыпи. Ожили птицы и белки; застучали копытами по оттаявшим кручам бараны; зашевелились, медленно пробуждаясь от спячки, медведи. С моря ветер пригнал тяжёлые чёрные тучи, которые излили на землю потоки воды. По логам и лощинам побежали громкоголосые ручьи; лёд на реках почернел и вздыбился пузырями…

Затем лопнули почки на деревьях, реки очистились, из земли полезли первые зелёные росточки.

У айну уже всё было готово к предстоящему путешествию: в лодки погружены припасы, тюки с тёплой одеждой, рыболовные снасти и оружие. Товары, что остались с прошлого лета, Камуире-куру увязал в отдельный мешок. Вместе с ними в поход попросились два ительмена. За зиму Человек-Инуит смастерил две байдары, на которых их небольшому отряду надлежало идти в Страну Мрака. Айны пробовали возражать, говорили, что их лодка хороша и они не хотят уходить в море на казавшейся такой хлипкой кожаной лодке, но Человек-Инуит на деле доказал, что его лодка гораздо лучше держится на воде, легче управляется и, что самое главное, гораздо быстроходнее тяжёлого челна, выдолбленного из цельного дерева. Он посадил недоверчивых айну в одну из байдар и вышел в открытое море: после этого даже самые упрямые вынуждены были сдаться, воочию убедившись в превосходстве инуитовых байдар над их неуклюжими долблёнками.

Ительмены устроили прощальный пир в честь отважных храбрецов, на котором были выпиты остатки браги и съедено невероятное количество изысканных яств. Шаман провёл над путешественниками обряд очищения и умилостивил духов-защитников, принёс жертву морю. На следующее утро айну и хозяева селения спустились на берег. После напутственных речей, пожеланий удачи люди Камуире-куру, Человек-Инуит и два присоединившихся к ним ительмена спустили лодки на воду и запрыгнули в них; оттолкнулись от каменистого дна. Лодки плавно заскользили по мелкой волне и повернули к устью залива. Мальчишки на берегу радостно завизжали. Камуире-куру встал в полный рост и поднял руку в жесте прощания.

Покинув залив, где провели зиму, они повернули на север и пошли под парусом вдоль скалистого побережья, мимо лобастых мысов, твёрдо сдерживавших натиск великого океана. Далёкие, покрытые нетающими снегами горы, сменяя друг друга, проплывали мимо, отступая назад. А справа, сверкая на солнце, лежала ровная морская гладь.

Иногда они видели подымающиеся над лесом дымы, но, не заворачивая, проходили мимо: не каждое ительменское селение было мирным. На ночь приставали к берегу, выбирая для стоянок глухие бухточки, окружённые скалами и лесом, подальше от стойбищ; выставляли дозор и только после этого разводили огонь. Даже оба ительмена, что вместе с ними делили тяготы дальнего плавания, не выражали особого рвения повстречать своих соплеменников: их род враждовал с северными соседями, и вражда эта иногда перерастала в кровопролитие.

Человек-Инуит по-прежнему рассказывал о своей стране, не давая интересу Камуире-куру хоть ненадолго угаснуть. Рассказывал о больших празднествах, которые люди устраивают у него на родине, раз в год собираясь на острове, для чего промышляют китов, чтобы еды хватило на целое племя. Говорил о могуществе вождей инуитов, о том, как они ходят на байдарах в земли, расположенные по ту сторону моря и привозят оттуда невольников. Айну слушали его и дивились, не верили. «Наверное, рвётся к своему народу, вот и рассказывает всякие небылицы», – ворчал, бывало, Нибури-эку. Один только Камуире-куру, казалось, нисколько не сомневался в правдивости Человека-Инуита. Как-то инуит показал айнам фигурку моржа, выточенную его соплеменником – большим умельцем, уважаемым во всех селениях, – из бивня того же животного. Фигурка была небольшой, но исполнена очень тщательно: будто это был не кусок кости, а настоящий зверь, только уменьшившийся в силу непонятных причин. Камуире-куру сразу смекнул, что такие фигурки наверняка можно будет обменять на что-нибудь ценное в землях сисам, и поделился своими мыслями с племянником. Но Канчиоманте не много понимал в торговле и потому лишь смущённо улыбнулся, не зная, что ответить своему дяде.

Так они и двигались вдоль изъеденного глубокими заливами побережья Цупки. Несколько раз издали видели снующие под самыми обрывами лодки ительменов, но успевали схорониться где-нибудь за береговыми скалами раньше, чем те их обнаруживали. Однажды вышли прямо к длинному мысу, на оконечности которого стояло большое селение, обнесённое частоколом. Люди на берегу стали махать им руками, что-то кричать, но айны посчитали за благо не приближаться к земле. Оба ительмена, сидящие на вёслах в передней байдаре, напряжённо следили за бегающими по косе соплеменниками, призывающими их пристать. Канчиоманте стоило только взглянуть на мрачные лица притихших ительменов, чтобы понять, сколь серьёзно их положение. Меж тем находившиеся на берегу мужчины, потрясая оружием, начали сталкивать на воду свои челны. Камуире-куру, наблюдая за их действиями, привстал и протянул руку за луком. Только Человек-Инуит был спокоен. Он лукаво улыбнулся переполошившимся айну и, указывая на паруса, закреплённые на байдарах, что-то сказал.

– Говорит, быстро идём. Не догнать нас ительменам, – пояснил племяннику Камуире-куру.

Ительмены не собирались их догонять: они лишь сделали вид, что хотят догнать байдары. Вскоре они снова втащили тяжёлые челны на берег и, продолжая кричать, выпустили по уходящим лодкам несколько стрел, которые упали в воду слишком далеко, чтобы причинить вред людям Камуире-куру.

Были и другие селения. Но айну и их спутники обходили их, удаляясь в море, и благополучно продолжали путь, стараясь более не испытывать судьбу: в другой раз, пройди они вблизи деревни, им могло и не поздоровиться – вдруг ительмены окажутся проворнее и сумеют их перехватить?

Они всё плыли и плыли, а земля не кончалась. Канчиоманте давно потерял счёт дням. Он и не представлял, что может быть столько земли. Он привык, что все острова, какими бы большими они ни были, всегда где-то да заканчиваются. А у Цупки, как оказалось, было начало, но конца не было. «Тяжело всё-таки держать на плаву эту огромную землю. Как справляется?» – он смотрел на вздымающиеся к небу вершины, обозревал пышные леса, протянувшиеся над скалистым берегом, и поражался тому, сколь велик оказался на самом деле мир, в котором живут люди и звери. Он и не подозревал, что Страна Мрака лежит так далеко; даже представить себе не мог, что путешествие до неё будет столь долгим. А ведь они всё ещё плывут вдоль Цупки. Сколько ещё плыть? Может, и нет никакой земли там, на севере. Уж не на край ли света они плывут?

Не окажутся ли незаметно для себя за границами Среднего Мира, не проникнут ли в мир Богов и духов?

Проходило время; земля, как и прежде, тянулась по левую сторону от покачивающихся на волне байдар, и, как ни вглядывался Канчиоманте, никакой черты, отделяющей мир людей от потустороннего, не замечал: всё тот же лес, разве что поредевший и более кривостойный, те же горы и скалы. Теперь уже кончились владения ительменов. Началась земля, принадлежащая «шитым лицам», правда не тем, о которых говорил Человек-Инуит: эти не знали морского промысла, охотились только на оленей вдали от побережья, в голых ледяных холмах. Люди Камуире-куру так и не увидели дымка над их стойбищами: весь берег был пустынным и диким.

Иногда они задерживались в одном месте на два— три дня, чтобы хорошенько просушить и подлатать лодки, а также пополнить запасы пищи. Разбив лагерь где-нибудь в укромной бухте, вблизи тюленьего лежбища, они отправлялись на охоту. Зверя было много, и они не чувствовали нужды.

Чем дальше на север они продвигались, тем всё более пустынными становились берега. И лето здесь было куда как более прохладным. Айну пришлось сменить лёгкие халаты из лубяной ткани на меховые штаны и парки, которые не продувались холодными ветрами. Вскоре стало настолько прохладно, что вся земля расцветилась в красно-жёлтые тона: в этих суровых землях уже начиналась осень. Заволновался Человек-Инуит: нужно быстрее идти дальше, чтобы зима не застала их в пути. Теперь они останавливались только для ночлега, а охотились прямо в море, на ходу подбивая тюленей и моржей.

Океан стал капризным. Прежде спокойные воды его всё чаще стали дыбиться от крутой волны, подымаемой сильными ветрами. С востока приходили тяжёлые тучи, из которых изливался ледяной дождь. Люди помрачнели, стали шептаться между собой, роптать. Только присутствие Камуире-куру, его решимость, заставляли их каждое новое утро снова браться за вёсла; кабы не его непоколебимая уверенность, давно повернули бы назад. Даже всегда находящий повод для веселья Нибури-эку замкнулся в себе. Душой Канчиоманте завладела тревога: он не понимал, отчего дядя так упрямо стремится в неведомые края, от путешествия в которые он, по крайней мере на этот раз, не получит никакой выгоды. Оба ительмена совсем приуныли: когда лодки приставали к берегу на ночь, они, уединившись у отдельного костерка, подолгу тихо переговаривались между собой. Камуире-куру, заподозрив в их действиях подвох, который мог обернуться потерей двух гребцов, приставил Нибури-эку следить за ними, чтобы он, в случае чего, предотвратил самовольный уход ительменов.

Бывало, что налетевший с моря шторм заставлял их отсиживаться на берегу по нескольку дней. Пока продолжалось ненастье, людям Камуире-куру приходилось заниматься починкой байдар да кое-как коротать тёмные вечера в тесной палатке из шкур. В один из таких простоев и попытались удрать ительмены.

Проснувшись рано поутру, айны вдруг обнаружили, что их нет в палатке. Выйдя под дождь, они увидели сидящего у воды Человека-Инуита. Стали расспрашивать его, куда подевались ительмены. Инуит рассказал, что они повернули на родину. Он пытался их отговорить, но они не слушали. Когда же, отчаявшись их удержать словами, он вцепился в одежду одного из них, ительмены подняли оружие и пригрозили ему расправой. Человек-Инуит, испугавшись за свою жизнь, отступил.

Услышав это, айну тут же организовали погоню. На разбухшей от влаги земле следы беглецов были хорошо заметны. Мешал только густой туман.

Ительменов догнали под скалистым обрывом, где они устроились, чтобы переждать сильный дождь. Айну окружили их, выставив дубины и копья, и ительменам ничего не оставалось, только как сдаться. У них отобрали оружие и повели назад в лагерь. Теперь за ними следили ещё тщательнее.

Бури налетали стремительно. Иногда они достигали путешественников в открытом море. Только благодаря опыту и умению Человека-Инуита им удавалось благополучно избегать гибели, не быть потопленными в волнах и не разбиться о прибрежные скалы.

Однажды, долго вглядываясь вдаль с носа передней байдары, Человек-Инуит вдруг радостно засмеялся. Все удивлённо подняли на него глаза. Инуит обернулся к встревоженным спутникам и сбивчиво заговорил на ломаном ительменском языке.

– Говорит, что узнаёт места. Скоро начнутся земли его народа, – перевёл Камуире-куру.

А Человек-Инуит продолжал радоваться. Он кидал в море кусочки сушёного мяса, мех от своей парки и шептал молитвы. Даже когда ночь загнала их на берег искать убежища, он всё ещё был оживлённый: бегал туда-сюда, подбадривал остальных. И айну поверили, что вскоре их путешествие завершится. Даже ительмены повеселели.

А ещё через два дня пути на них налетел шторм, который полностью перевернул их жизнь и нещадно разметал все надежды.

Они далеко отошли от берега, обходя гряду торчащих со дна скал. Пенистые волны перекатывались через чёрные камни, грозя расшибить о них хрупкие судёнышки. Человек-Инуит на байдаре Камуире-куру изо всех сил удерживал и направлял рвавшийся на ураганном ветру парус. Гребцы часто махали вёслами, испуганно глядя на застлавшие восточный горизонт чёрные тучи. Канчиоманте с трудом удерживал в руках весло, которое волны норовили вырвать у него. Сидящий рядом дядя ободряюще что-то говорил, но в шуме волн и вое ветра слов его слышно не было. На второй лодке, шедшей позади, где главным был Нибури-эку, дела обстояли куда хуже. У них не было человека, привычного управляться с парусом. Длинную жердь с перекладинами, на которых была растянута тонкая шкура, кидало из стороны в сторону, отчего и байдара шла вдоль, мало-помалу приближаясь к грозным рифам. Люди отчаянно пытались выправить её нос вёслами, но все их усилия были ничтожны перед напором разгулявшегося шторма. Камуире-куру и Человек-Инуит с тревогой следили за борьбой гребцов на байдаре Нибури-эку.

Подводные камни мешали им повернуть к берегу, и, когда буря разыгралась во всю свою неистовую мощь, лодки понесло прямо на бурлящие и клокочущие буруны. Тут оказалось бессильно даже искусство Человека-Инуита. Людям оставалось только молить богов о пощаде.

Первой встретила удар о рифы байдара Нибури-эку. Её высоко подбросило вверх. Кто-то вывалился за борт. Потом лодка, согнувшись под тяжестью сидевших в ней людей, исчезла в волнах уже на той стороне каменной гряды. Человек-Инуит выпустил из цепких пальцев жердь с парусом, и она тут же улетела в сторону, разрывая крепёжные ремни. Пригибаясь за бортом, он закричал в самое ухо Камуире-куру; тот понимающе закивал.

– Держите вёсла, – загремел голос Камуире-куру над головами перепуганных гребцов. – Надо пройти меж тех двух камней.

Их несло бортом вперёд в узкое жерло между двумя выступающими из воды скалами. Нужно было развернуть байдару, чтобы она проскользнула в узкий проход. Люди налегли на вёсла. Им не хотелось разделить судьбу тех, кто был вместе с Нибури-эку.

А волны уже вынесли их к самым скалам. Байдара ещё не развернула корму, когда её швырнуло вперёд. Канчиоманте вжал голову в колени, готовясь встретить сокрушительный удар. Нос байдары вошёл в проход, а корма с размаху чиркнула по камням. Раздался треск, звук рвущейся кожи. Ледяная вода обдала тело Канчиоманте, подхватила, намереваясь выбросить в бурлящее море. Рядом кто-то истошно кричал, призывая на помощь. Ещё удар – и крик оборвался. Канчиоманте вцепился в борт и решил ни за что не отпускать его, даже если расстанется с жизнью. Он зажмурил глаза. Его то с головой окунало в воду, которая жгла как огонь, то поднимало высоко в воздух.

А потом его ноги коснулись чего-то твёрдого. Волна, накатившая сзади, толкнула его вперёд, и он, кувыркаясь через голову, выкатился вместе с прибоем на берег…

Под звуки несмолкающего шторма он пополз прочь от воды, всё ещё боясь разомкнуть веки. Потом кто-то рванул его вверх, заставляя подняться на ноги. Отплёвываясь от грязи и протирая глаза, Канчиоманте попытался разглядеть того, кто продолжал трясти его. Это были Камуире-куру и Человек-Инуит. Видя, что Канчиоманте начинает приходить в себя, они кинулись вдоль берега, что-то крича на ходу. Молодой охотник снова повалился на землю, прижался головой к какой-то кочке. Твёрдые струи дождя хлестали его по спине. Уже в кромешном мраке за ним вернулись Камуире-куру и кто-то ещё. Подхватили под руки и поволокли куда-то.

А утром он очнулся под береговыми утёсами. Рядом вповалку спало ещё человек пять, перепачканных грязью и мокрых с головы до пят. Канчиоманте поднялся, расшевелил остальных. Солнце уже поднялось над океаном и осветило унылый берег, на который продолжали набрасываться рычащие, захлёбывающиеся в злобе волны. Тучи ушли далеко на запад.

К своему удивлению, Канчиоманте увидел Нибури-эку и Кохку, которые были на байдаре, разбившейся о скалы. Как удалось им выжить? А вот Пепуту и оба ительмена погибли. Не нашли их вчера на берегу.

Под обрывом нашли полуобвалившуюся яму от старой землянки. Подлатали каменные стены, из принесённого от воды плавника соорудили кровлю, покрыли её срезанными пластами дерновины. Между делом ходили по каменистой косе, подбирая остатки крушения: обрывки шкур, измочаленные тюки, рваную одежду и переломанное оружие.

А мимо проходили однообразной чередой осенние дни. Понемногу обжились в новом жилище, починили оружие, залатали прорехи на одежде и обуви. От байдар обнаружили одни лишь ошмётки: несколько переломленных жердей с обрывками кожаных ремешков. Нечего было и думать, что им удастся сделать хоть одну байдару из обломков. Если жерди они и могли приспособить, то обтянуть их всё равно было нечем. Так, безрадостно, началась их новая жизнь в Стране Мрака.

В это утро Ринтелин проснулся на рассвете. В яранге спали Кейнеу, Тэмнэ, Укукай и маленький сын, да ещё, просунутые под полог, торчали ноги Хегигиша. Огонь затух и было очень холодно. Ринтелин, завернувшись в одеяло, сел и тронул ногой Тэмнэ. Та продолжала сопеть. Старик толкнул её сильнее, затем ещё и ещё, но женщина лишь застонала и отвернулась к стенке. Ринтелин вспылил, встал на ноги, зашагал вокруг очага. Пнул под зад Хегигиша. Тот спрятал ноги, а затем в щель между шкурами и полом просунулось его опухшее лицо. Сразу всё поняв, пурэл затащил охапку дров и торопливо развёл огонь, затем сходил к яме-хранилищу и принёс кусок мяса, порезал его и стал насаживать на рожни. Ринтелин тем временем сходил справить нужду и всё ещё злой воротился в ярангу. Снаружи было морозно. На земле лежал тонким покрывалом снег. По небу бежали низкие тучи. Присев у очага и потягивая носом запах жарившегося в собственном соку мяса, Ринтелин оглядел спящих. Тэмнэ, разметавшись по ложу, лежала запрокинув лицо вверх. Дышала тяжело. На покрасневших щеках выступили капли пота. Старик скривил губы и отвернулся.

«Наелись грибов, теперь не подымешь», – сердито подумал он.

Пока Хегигиш готовил еду, Ринтелин шумел, передвигая тюки, ворошил одеяло, громко покашливал, ругался, в общем, делал всё, чтобы досадить спящим, заставить их пробудиться. Но сон их был крепок, и вскоре старик понял, что старается напрасно.

Когда еда поспела, проснулся сынишка Ринтелина. Вылез из-под шкур и уселся к огню, поджав под себя голые худые ножки; из-под спутавшихся чёрных волос, прикрывавших лоб, стал посматривать на отца. Старик подал ему мясо. Мальчонка жадно, с хрустом вцепился в него и стал рвать зубами. Старик тоже начал жевать, а Хегигиш куда-то улизнул.

После завтрака мальчик убежал на берег реки, где уже слышались звонкие голоса друзей. Старик, сидя у ярко горевшего огня, терпеливо дожидался пробуждения своих домочадцев. Клочок неба, видимый в отверстие дымохода, совсем посветлел. Зашевелились очнувшиеся от тяжёлого сна люди в соседних ярангах, послышались голоса. Утробно пролаяла какая-то собака. Старик услышал голос старшего сына, говорившего с мужчинами. Стойбище медленно возвращалось к привычной жизни, нарушенной праздником. Вот, вяло перешучиваясь на ходу, к реке спустились женщины.

Заворочалась Тэмнэ. Застонала. Приподняла красное лицо; блуждающий взгляд её остановился на лице мужа. Ринтелин сморкнулся, зажав одну ноздрю скрюченным пальцем, и отвернулся. От вида жены его воротило. Тэмнэ завздыхала, тяжело поднялась, надела меховой керкер[23] и выбралась наружу. Послышался хруст снега под её ногами.

Вскоре в ярангу заглянула Ыттынеут. Встретившись глазами со злобным взглядом Ринтелина, она поспешно удалилась. Старик услышал смех Тельмуургина, от звука которого его плечи опустились, а губы сжались в тонкую линию. Голоса мужчин, вместе с голосом, принадлежавшим Тельмуургину, начали стихать. Ринтелин догадался, что они отправились к берегу моря. С досадой подумал, что о нём-то самом все и позабыли.

Сегодня, как и во всякий холодный день, у него ныли кости. Даже пальцы, и те плохо шевелились. И некому даже помочь старику, некому облегчить его страдания. Кейнеу и Укукай спят: видимо, действие ядовитого гриба ещё не прошло и их разум блуждает где-то очень далеко от мира людей; Тэмнэ куда-то ушла; пурэл – и тот оставил его. Нужно приготовить притирания, снимающие боль, да отвар из целебных трав, да некому. Он попытался позвать дочь, но та не ответила; только её рука с белой в синеватых прожилках вен кожей подрагивала, выглядывая наружу из— под мехового одеяла.

Кому нужен старый человек? От него одно беспокойство: сам ничего не делает, других заставляет заботиться о нём. Эх, вернуться бы лет на десять в прошлое, когда он сам ещё выходил в море и бил китов твёрдой рукой. Тогда все его уважали и не смели противиться его воле: только махнёт головой, а жёны и раб уже торопятся исполнить его пожелание. Куда же уходит жизнь? Вскоре он совсем обессилит, и тогда его запихают в дальний угол яранги, как отслужившую своё вещь. Никому не будет до него дела. Захотят – выгонят из жилища на холодный снег, захотят – помилуют, оставят доживать свои безрадостные дни дома. В яранге будет новый хозяин – Укукай, а власть над стойбищем перейдёт к старшему сыну Ринтелина, такому же холодному и расчётливому, как отец. Ему не нужен будет Ринтелин, его печали и болячки. Он и сейчас лишь по сложившейся годами привычке слушается отца, хотя сам мог бы отлично повелевать людьми.

Старик вздохнул. Невесёлые думы избороздили его лоб глубокими морщинами; гнетущая тоска грызла сердце, как песец мёрзлую кость.

Почему духи положили человеку такой печальный конец в его жизненном пути? Старый человек становится обузой для родных и друзей: словно маленький ребёнок, он нуждается в постоянном уходе и требует к себе особого внимания. Зачем нужно так?

«Лучше б не дожил до такого позора! – вздохнул Ринтелин, смахивая со щеки слезинку. – Как людям в глаза смотреть буду, если Тельмуургин заберёт Ыттынеут?»

Внезапно издалека до его слуха долетели встревоженные крики. Ринтелин вытянул дряблую шею, широко распахнул глаза. От реки прошуршали мягкие шаги и убежали в сторону косы, откуда раздавался шум: это женщины спешили узнать, что переполошило их мужей и братьев. Ринтелин подался вперёд, опёрся на руки, подобрался к выходу, да так и замер.

Голоса приближались: их гомон, всё нарастая, надвигался от косы к ярангам. Вот мимо жилища Ринтелина пробежала, мелко семеня по заснеженной земле, стайка крикливых ребятишек. Старик торопливо вернулся на ложе, уселся, подобрав под себя кривые голые ноги, и принял степенный вид, как и полагается хозяину стойбища. Едва успел прикрыть оголившийся низ живота, как голоса, подобно бушующему потоку, ворвались в чоттагин. Затем откинулся полог, и к очагу ступило несколько человек. Впереди всех были Тельмуургин и сын Ринтелина. Остальные сгрудились за их спинами. А из-под закинутой на перекладину занавеси полога выглядывало ещё несколько испуганных лиц. По спине Ринтелина пробежал холодок: он понял, что приключилась какая-то беда, что-то из ряда вон выходящее. Иначе зачем бы люди гурьбой врывались в его ярангу.

Он поднял глаза на вошедших и немного отклонил спину назад. В упор посмотрел на сына, стараясь скрыть волнение. Тот сделал шаг вперёд:

– Мы нашли следы возле места, где река впадает в море, – заговорил он дрожащим голосом. – Кто-то ночью, пока шёл снег, подходил к стойбищу.

– Да-да! – Тельмуургин встал рядом; его сдвинутые брови затеняли глаза. – Кто-то бродил возле стойбища… – его голос прервался, и в душе Ринтелина начала расти страшная догадка; лицо его вытянулось, по щекам прошла синюшная бледность; он часто заморгал, его губы приоткрылись, кончик языка скользнул по ним, да так и остался торчать изо рта. Тельмуургин многозначительно кивнул и покашлял, прочищая горло.

Но его опередил сын Ринтелина.

– Там было три человека. След вёл с того берега. Нужно немедленно выслать людей, чтобы осмотреть всё вокруг.

Разбуженные громкими голосами, очнулись от пьяного сна Кейнеу и Укукай. Они продолжали тихо лежать каждый в своей постели, и только блики пламени, отражавшиеся в их глазах, свидетельствовали о том, что они не спят.

Ринтелин слушал сына и не верил своим ушам. Кто мог приходить к стойбищу ночью? Тундровики? Но ведь их вождь поклялся о мире и даже отдал своего сына Ринтелину. Нет, тут всё не так просто. В голове Ринтелина снова пронеслась мысль о разбитом им глиняном горшке. Неужели верны его подозрения. Он перевёл глаза на Тельмуургина и содрогнулся, увидев в его глазах ответ на свой немой вопрос.

– Посылай мужчин, – сказал Ринтелин, стараясь, чтобы его голос звучал твёрдо. – Пусть идут по этому следу, отыщут тех, кто был здесь сегодняшней ночью. Пусть хорошо смотрят. Это враг. Добрый человек не стал бы прятаться, он пришёл бы в ярангу и сказал, что ему нужно. Тем, чьи помыслы чисты, незачем прятаться в темноте.

Сын хотел ещё что-то сказать, но Ринтелин строго глянул на него, и тот опустил голову и шагнул к выходу. Люди, столпившиеся в чоттагине, расступились, давая дорогу. Ринтелин махнул рукой, и все вышли вслед за сыном. В яранге остался только Тельмуургин. Едва полог опустился, Укукай вскочил и начал поспешно одеваться. На его лице было заметно смятение. Ринтелин догадался, о чём думает молодой тундровик: он, как, впрочем, и многие, посчитал, что люди, оставившие следы на снегу, были его соплеменниками. Но Ринтелин уже понял всё и знал, что будущий муж его дочери ошибается. Кейнеу тоже натянула керкер, сверху надела камлейку и вместе с Укукаем вышла из яранги.

Оставшиеся Тельмуургин и Ринтелин переглянулись.

– Мне нужно всё увидеть своими глазами, – сказал Ринтелин, стараясь унять сковывающий мысли страх. – Нужно всё хорошенько обдумать.

Тельмуургин подал ему руку, и Ринтелин встал. Они вышли из яранги и пошли к устью реки, где собрались все обитатели стойбища. Несколько мужчин в кожаных нагрудниках, вооружённые длинными копьями и луками, уже бежали вдоль вереницы хорошо заметных следов, чернеющих на земле, по противоположному берегу. Когда оба старика подошли к тому месту, где были обнаружены следы, люди помогли им спуститься к реке. Ринтелин присел на корточки и начал тщательно осматривать едва припорошённые отпечатки ног.

«Прямо как человеческие, – подумал он, проводя пальцами по контурам одного из следов. – Даже в обуви ходят». Но его не обманешь. Никому не удастся провести Ринтелина: уж он-то точно знает, кто оставил на снегу свои метки.

После осмотра берега Ринтелин и Тельмуургин воротились в ярангу. Ринтелин выгнал появившегося откуда-то Хегигиша из чоттагина и велел ему стоять у входа и никого не впускать.

Присели возле очага напротив друг друга. Тельмуургин, пытаясь поймать взгляд старого приятеля, ёрзал задом по постланным на полу шкурам. Ринтелин же старательно избегал встречаться с ним глазами: то в низкий потолок уставится, то оборотит взор на пламя. Тельмуургин нервничал и уже несколько раз порывался начать разговор. Наконец, насладившись нетерпением Тельмуургина, Ринтелин поднял лицо и заговорил.

– Ты думаешь о том же? – спросил он и, после того как собеседник потряс бородёнкой, продолжал: – Да, всё было не просто так: горшок разбился не сам по себе – то было знамение духов-охранителей. Теперь и ты убедился в этом, хотя поначалу не верил. Вот Ятыргын – тот бы не стал сомневаться в моих словах: он хороший шаман, мудрый – умеет распознать истину, даже если на первый взгляд она и не видна.

Тельмуургин передёрнул плечом.

– Зря ты на меня обижаешься, друг, – тихо и рассудительно сказал он. – Не кори меня за то, что я не внял твоим суждениям. Ведь я не общаюсь с духами, разве что самую малость, когда отправляю им жертвы. Не держи в сердце обиду, ведь я твой друг. Теперь не время сердиться. Сейчас нужно думать, как отвратить беду от людей.

– Ты правильно говоришь, – ответил Ринтелин, поморщившись. – Над стойбищем нависла беда. И немалая. И ты, и я – знаем, кто бродил сегодня ночью вокруг наших яранг. То были не люди.

Тельмуургин закивал и клацнул зубами. Ринтелин не без удовольствия заметил, что лицо его собеседника теперь стало не по обыкновению задумчивым. «А то скалился целый день. Пусть теперь и попечалится: не всё же ему веселиться!» – злорадно подумал он.

– Нет, то были не люди, – Тельмуургин опустил голову, и амулеты, связкой висящие на его груди, звякнули. – И я боюсь, что дальше хуже будет. Они приходили, чтобы посмотреть, что и как в стойбище: где что лежит, много ли людей живёт. Я думаю, они ещё вернутся.

– Иначе не может быть, – согласился Ринтелин. – Они придут. – Он умолк, подумал немного, усмехнулся в усы, а потом добавил: – Только теперь уж мы будем готовы и встретим их как нужно! Наших мясных ям им не видать! Тырыкы настырны и сильны, но ума у них мало.

– Правильно, друг, – воскликнул Тельмуургин. – Мы поймаем их, когда они придут, и побьём их стрелами, как волков. Тырыкы глупы и наверняка попадутся. Они ведь даже следы свои скрыть не догадались!

Тельмуургин вновь засиял подобно солнцу: глаза его сузились, а губы изогнулись в улыбке. Ринтелин же по-прежнему был угрюм.

Он хорошо знал, кто такие тырыкы. Отец, покуда был жив, часто вспоминал о них. Злые и коварные существа, тырыкы, точь-в-точь похожи на людей: ходят на двух ногах, носят одежду, даже издают какие-то звуки, хотя и мало похожие на человеческую речь. Они нападают на людей, разоряя жилища, воруют еду, одежду. Чаще всего они трусливы, но всё же могут причинить вред тому, кто встанет на их пути. Если поблизости завёлся тырыкы, то не жди, что он сам уйдёт: он будет навещать хранилища или яранги до тех пор, пока не съест все запасы мяса и жира, пока не утащит всё, что имеют жители селения. Тырыкы нельзя напугать, нельзя прогнать. Чтобы избавиться от него – нужно его убить. Отец Ринтелина в молодости видел тырыкы. Он вместе с друзьями был на промысле в стороне от стойбища. Мясо убитых животных они свозили на берег и укладывали в яму, чтобы позже перевезти его в селение. Как-то, возвращаясь на байдарах к яме-хранилищу с новой добычей, они заметили возле неё несколько человек, которые, разломав прикрывающую яму кровлю, вытаскивали оттуда куски тюленьего мяса и относили к воде, где стояла их лодка. Охотники-луораветланы налегли на вёсла и скорее погнали байдару к берегу. Они думали, что это тундровики разоряют их запасы, и решили пугнуть их. Но, когда байдара остановилась у галечной косы и люди выпрыгнули из неё на берег, то чужаки, стоявшие над ямой, обернулись. Тогда-то охотники и поняли, что перед ними были не тундровики и даже вообще не люди: то были тырыкы. Они стояли, оборотив на луораветланов свои косматые головы: лица их были покрыты длинной густой шерстью, только глаза по-звериному жадно сверкали из-под нависающих густых бровей; они скалили большие крепкие зубы и угрожающе рычали. Луораветланы, которых было больше, чем волосатых пришельцев, бросились к разграбляемому хранилищу с оружием в руках. Тырыкы кинулись наутёк, но их всех догнали и убили. Тела бросили в тундре. Хранилище и мясо, осквернённое нечистыми прикосновениями тырыкы, луораветланы оставили. В место, где произошло сражение, никто больше не ходил.

Отец говорил, что всё тело тырыкы покрывала густая шерсть. Он только удивлялся, что эти звери, похожие на людей, носят одежду. Они, конечно же, украли её, но как могли они научиться правильно надевать её, подражая людям?.. О тырыкы Ринтелин мало что знал. Многие говорили, что они всегда приходят с моря; говорили, что волны иногда выбрасывают их тела на берег. Но тогда почему, спрашивал себя старик, тырыкы, что приходили в его стойбище, явились из тундры? А может, всё-таки тундровики?

Ринтелин задумчиво накрутил на палец прядь своих волос: «Интересно, как они выглядят, эти тырыкы? И почему эти звери или, быть может, чудовища так напоминают людей?» Есть ведь инуиты – тоже люди, хотя и отличающиеся от луораветланов; есть люди и за морем, на большой земле, где растут густые леса. А кто же такие тырыкы? Наверное, злые келе их создали, чтобы они пугали людей и творили им зло.

Глядя на оживлённое, оправленное в сетку мелких морщинок лицо Тельмуургина, Ринтелин вновь почувствовал неприязнь к своему гостю, пришедшую в эти дни на смену давнишним дружеским чувствам. «Ох, лучше бы он скорее уехал», – в который уже раз вздохнул старик.

Днём небо, с утра серое, потемнело ещё больше. Ветер принёс с моря тяжёлые тучи, из которых сыпался густой мокрый снег. Всё вокруг заволокло белой мглой. В холмах выл и рычал ветер и ему вторили привязанные к кольям собаки возле яранг. Люди попрятались по своим жилищам.

Мужчины, ходившие по следам тырыкы, вернулись ни с чем: в холмах их застал снегопад, следы занесло, и они вынуждены были повернуть назад. Тельмуургин и Ринтелин выставили караульных возле мясных ям, а остальным охотникам велели не откладывать далеко оружие и ждать. Старики никому не сказали, что следы, которые утром были обнаружены в устье реки, принадлежат тырыкы: пусть люди думают, что это были просто враги – смелее будут.

– Когда убьют их, сами всё поймут, – говорил Ринтелин Тельмуургину, когда они вдвоём обходили притаившихся возле ям охотников. – Скажи людям сейчас, что им придётся встретиться с тырыкы, и они разбегутся, попрячутся в тундре и будут отсиживаться там, пока мохнатые нелюди не повытаскивают всё из хранилищ.

Тельмуургин согласно кивал, а его настороженные глаза всё шарили по сторонам, стараясь заглянуть за снежный занавес. Ветер бросал ему в лицо мокрые хлопья, которые таяли и прозрачными капельками стекали за ворот.

Клочья дыма стлались по земле, и в них чуткий нос Ринтелина распознал аппетитный, вышибающий слюну, запах варёной похлёбки, которая ждала их в яранге. Он тронул за рукав замёрзшего на месте и вглядывающегося в сторону сокрытых метелью холмов Тельмуургина. Тот встрепенулся, смахнул налипший на парку снег, и они пошли к яранге под негромкий хруст снега под ногами.

К стойбищу «шитых лиц» они намеревались идти ближе к ночи. Но после полудня пришли тучи и начался снегопад. Ветер шквалами налетал на землю, разбрасывая мокрые холодные клочья снега. Выглянув из полуземлянки, Камуире-куру и Нибури-эку долго совещались, а затем объявили, что медлить не следует: нужно выдвигаться. Если суждено им воплотить свои замыслы, то лучшего случая не придумаешь: метель поможет им незаметно подобраться к селению «шитых лиц», и, уведя лодку, они смогут беспрепятственно скрыться в снежных вихрях. Единственно, что смущало, так это то, что ночью они оставили свои следы: думали, что снег скроет их, а он взял да прекратился. Возможно, «шитые лица» их заметили, возможно даже, что выставили дозор. Но тянуть с похищением лодки всё равно не следует. Дальше будет ещё холодней; этот снег – лишь начало настоящих холодов: пройдёт совсем немного времени, и море начнёт замерзать – тогда уж никакая лодка им не понадобится.

С собой взяли только самое необходимое: оружие и припасы. Шкуры не брали: от них толку мало, а нести неудобно. Они, конечно, понадобятся им потом, когда они будут плыть на юг – палатку поставить на ночь или хотя бы завернуться в мех возле костра, но пока они бесполезны. По настоянию Нибури-эку, Камуире-куру надел нагрудник. Каждый взял своё оружие. Перед уходом собрались возле очага, в молчании простояли немного, глядя на пламя, которое так долго согревало их на этой бесплодной земле. На лицах застыло глубокое раздумье.

Потом Камуире-куру обратился с молитвой к духам, чтобы они обеспечили им удачу в предстоящем рискованном предприятии. Затем все поблагодарили Ундзи Камуи – божество огня – за её заботу и покровительство. Камуире-куру взял небольшой уголёк из очага, завернул его в мох и положил в заранее приготовленный мешочек: следующий свой огонь они постараются развести от этой частички Ундзи Камуи, которую возьмут с собой.

Пока дядя возился с тлеющим горячим угольком, Канчиоманте в последний раз обвёл взглядом жилище, которое они собирались покинуть и к которому уже никогда не вернутся. Он посмотрел на нары, на которых умерли Кохку и Человек-Инуит, на сложенные из больших и малых каменных плит стены, на низкую кровлю, защищавшую их от непогоды. Внезапно обнаружил в себе чувство, похожее на сожаление оттого, что оставляет эту полуземлянку насовсем; вспомнились и горести, что им пришлось испытать, и те мгновения мимолётной радости, которых тоже, если разобраться, было немало. Вся их жизнь в угрюмом северном крае умещалась в этой убогой хижине: здесь они ели, спали, здесь делились надеждами, строили планы. Эта полуземлянка стала для них настоящим домом. Как-никак, а прожили они под её кровом достаточно долго. По крайней мере, этого времени вполне хватило, чтобы они свыклись с суровой простотой своего теперешнего жилья и могли чувствовать в нём себя уютно. И вот наступил момент, когда они должны уйти.

Несмотря на то, что впереди, если всё сложится так, как задумано, их ждало возвращение на родину, Канчиоманте было грустно. Он знал наверняка, что, когда все тяготы их злосчастного пребывания в Стране Мрака окажутся позади, он будет часто вспоминать и эту дряхлую хижину, и этот наскоро сложённый из покрытого лишайниками камня очаг, и вечера, что он вместе со своими товарищами по несчастью проводил возле него. И воспоминания об этом станут неотъемлемой частью его; они будут памятью о поре больших испытаний, возможно даже – о самых трудных испытаниях из всех, что встретятся ему на жизненном пути.

Затем, один за одним, они вышли под открытое небо. И сразу втянули головы в плечи: сильно мело, даже смотреть было трудно, потому как глаза залепляло снегом. Ещё раз взглянув, уже снаружи, на своё жилище, они пошли вдоль береговых обрывов.

Их путь лежал по возвышенности, над обрывами: теперь, когда они знали, где находится стойбище «шитых лиц», им не нужно было идти кружным путём – сначала к реке, а потом вниз по её течению; этот путь был слишком длинным. Теперь они пойдут напрямик и затратят гораздо меньше времени и сил, чем накануне. Они рассчитывали, если метель и снегопад не прекратятся, ещё до темноты увести одну из лодок. Хотя море в этот день было неспокойным, они были готовы броситься на пенистые волны, лишь бы поскорее начать далёкий путь в сторону солнца. Да они и не думали, что «шитые лица» пустятся за ними в погоню; айнам нужно было лишь отойти на байдаре от стойбища и переждать волнение океана в каком-нибудь укромном заливчике, а утром двинуться дальше.

Они поднялись на возвышенность в стороне от залива, там, где обрыв понижался и был доступен для того, чтобы человек, цепляясь руками за трещины и упираясь ногами в выступы, смог без особых затруднений влезть по скале. Слева в снеговых завихрениях тонули пологие холмы, а справа доносился шум прибоя. Мгла застилала глаза. Но отряд Камуире-куру не мешкая направился на север: они знали, куда лежит их путь, и шли уверенно, ступая гуськом друг за другом. Чтобы невзначай никто не отбился, они держались за кожаный шнурок, который был привязан к поясу возглавлявшего шествие Нибури-эку. Шли молча: не только потому, что опасались быть кем-нибудь услышанными, но и из— за того, что в завываниях ветра голоса их тонули.

Нибури-эку шёл не оглядываясь. Камуире-куру часто проверял привязь: не ослаб ли ремешок, не отстал ли его племянник; иногда он несколько подёргивал шнур, и Канчиоманте отвечал ему тем же. За спиной молодого охотника, подпрыгивая на кочках, почти бежал маленький усиу: он то чуть отставал, то почти набегал на Канчиоманте, грозя наступить последнему на пятки. Видно, тяжёл был груз у Паныся, раз он всё время сбивался с заданного Нибури-эку быстрого шага; ему и Канчиоманте пришлось нести в заплечных котомках провизию, так как Камуире-куру и бородачу необходимо было сохранять силы перед возможной схваткой с «шитыми лицами». Пока опытные воины будут их прикрывать или сражаться, Канчиоманте и Панысю надлежало стащить одну из байдар с сушил и спустить её на воду. Поэтому оба имеющихся у айну копья были отданы Нибури-эку и дяде Канчиоманте. Ненадолго в сердце молодого охотника пробралась жалость к громко пыхтевшему позади уже далеко не молодому усиу, но он поторопился подавить в себе это недостойное чувство: Панысь – всего лишь раб, а значит, должен безропотно выносить любые тяготы, тем более что и сам Канчиоманте – человек свободный – нёс сейчас на спине не меньшую тяжесть.

Порой порывы ветра, промчавшись над тундрой, вдруг замирали, и тогда было слышно, как с тихим шелестом снег ложится на землю. Но едва ухо начинало ловить эти звуки, как ветер снова крепчал, и вой его, рождавшийся где-то в береговых скалах, с рокотом шёл по равнине и вновь накрывал её, поднимая тучи белой пыли.

Окружённый со всех сторон ледяным маревом, временами Канчиоманте начинал бояться, что они собьются с нужного направления и заплутают среди низких бугров и неглубоких котловин. Но Нибури-эку, руководствуясь каким-то поистине звериным чутьём, продолжал уверенно вести отряд по равнине: он ни разу не замедлил шагов, ни разу не усомнился в том, куда нужно идти. И всем остальным не оставалось ничего другого, кроме как довериться ему.

Канчиоманте испытывал внутренний трепет, когда думал о том, какой дерзкий замысел им надлежит осуществить: пробраться в лагерь врагов, возможно стерегущих их, готовых пустить в ход оружие, и украсть лодку, чтобы лишь попытаться убежать на ней от смерти. Это был не страх, а именно трепет. Молодой айну знал, что он сделает всё, что от него зависит, для того, чтобы хоть кто-нибудь из них – пусть сам он погибнет – вернулся на далёкую родину и поведал соплеменникам о печальной участи тех, кто остался навеки в Стране Мрака. Он не боялся смерти, внутренне он был готов умереть, если будет на то воля богов, но он испытывал волнение оттого, что не знает своей судьбы. Ему хотелось знать, что ждёт его самого, его дядю Камуире-куру, Нибури-эку и даже Паныся в их отчаянном предприятии: падут ли они от стрел «шитых лиц» или им суждено испытать великую радость встречи со своими родными. Канчиоманте был уверен, что, даже если бы он знал, что ему придётся погибнуть, он всё равно бы пошёл вместе с остальными: смерть в бою – щедрый дар богов, о котором только может мечтать настоящий воин и к чему он всегда должен быть готов. К тому же такая смерть всё равно лучше, чем медленное болезненное угасание от голода.

Но, вспоминая родные лица матери, отца и сестрёнки, Канчиоманте не мог не признаться себе, что больше всего на свете он хочет увидеть их вновь: хочет прижаться к твёрдому отцовскому плечу, обнять мать, покружить на руках заходящуюся чистым смехом маленькую сестру. Как всё же было бы здорово снова оказаться дома! Опять увидеть родной котан, вдохнуть запах влажных лесов, услышать шум знакомой с детства реки, очутиться под тростниковой крышей хижины, в которой провёл всю свою недолгую жизнь – вот каково было его самое заветное желание. И, чтобы оно сбылось, он готов был потратить все силы, приложить все старания. Ради надежды на возвращение к прежней жизни он готов был даже отдать богам свою душу.

…Отворачиваясь от бьющего по щекам снега, они шли по белой равнине, шли навстречу своей мечте. Их не смущал ни вой ветра над головой, не гневный рёв океана. Сейчас все помыслы их и желания были обращены к стойбищу «шитых лиц» – диких жителей этой скудной земли, потому как именно там – только там – они могли обрести то, что вернёт им их утраченную родину, которая грезилась каждому из них и ночью и днём.

Ринтелин сидел, завернувшись в шкуры, в жарко натопленном пологе. У дальней стенки горел светильник, освещая внутренность жилища. Кейнеу и Тэмнэ кроили разостланную на полу шкуру. Ыттынеут возилась с маленьким сыном: они играли в охоту на тюленей. Старик наблюдал за своим семейством и на его взопревшем лоснящемся лице играла улыбка: сейчас он вновь чувствовал себя хозяином в своей яранге; сейчас в пологе не было ни Укукая, ни Тельмуургина. Только Хегигиш что-то строгал в чоттагине, но это не в счёт: Хегигиш всего лишь жалкий пурэл. Ринтелин покосился на младшую жену: та тихо посмеивалась, подталкивая в бок расшалившегося малыша. Они недавно поели, и Ыттынеут сама ухаживала за своим мужем, подкладывая ему в миску куски, что были пожирнее. Видно, поняла, что место её у очага Ринтелина, а не под худым боком Тельмуургина.

Особенно радовало старика отсутствие гостя: он вместе с остальными мужчинами сидел сейчас в яранге Ринтелинова сына. Воины готовились встретить тырыкы: приготовили луки и стрелы, тяжёлые копья и увесистые дубинки. Хорошо, что Тельмуургину нашлось дело: вместе с сыном Ринтелина им нужно следить за людьми, вовремя менять караульных, разъяснять воинам, кто что должен делать. Это хорошо – от Ыттынеут подальше будет.

Сам Ринтелин тоже подготовился к предстоящей схватке: оделся как полагается, рядом на ложе положил копьё, нагрудник да плетёный из ивовых прутьев, обтянутый толстой кожей щит. Впрочем, размахивать оружием он не собирался: это дело молодых и сильных. Он же, стоя за их спинами, будет лишь руководить боем. Но доспехи обязательно нужны: вдруг тырыкы бросят в него что-нибудь. Если люди под его началом одержат победу и убьют тырыкы, Ринтелина ждёт большая слава: о нём снова заговорят во всех стойбищах, всё больше люди будут приглашать его на богатые пиры и предлагать в жёны своих дочерей. А Ятыргын тоже присмиреет: а то в прошлом году, помнится, позволял себе слишком вольно говорить с Ринтелином. Надо только, чтобы Тельмуургин не взял всё в свои руки. Он гость здесь, значит, и распоряжаться людьми он не может. Надо дать ему понять, кто главный, а не то весь почёт достанется ему.

Ринтелин поскрёб ногой по полу. Тэмнэ обернулась.

– Зови пурэла, – властно приказал старик, выпятив нижнюю губу.

Женщина выглянула в чоттагин, окликнула Хегигиша. Тот перестал скрести каменным ножом по кости и поспешил забраться в полог. Тэмнэ вернулась к прерванной работе. Пурэл на четвереньках подполз к своему хозяину, из-под слипшихся прядей заглянул в глаза. Ринтелин смерил его надменным взглядом, затем проговорил:

– Приведи моего сына, да поживей! – Хегигиш кивнул, собираясь вскочить на ноги, но старик опередил его движение: схватил за грудки, притянул к себе, гнилым дыханием обдал лицо своего раба: – Да смотри, чтобы Тельмуургин за ним не увязался. Понял?

Пурэл закивал головой, моргал слезящимися глазками. Ринтелин встряхнул его и разжал изуродованные подагрой пальцы.

– Иди же, – прошипел он, и Хегигиш поскорее выбрался из полога.

Ринтелин пытался вслушиваться в доносившиеся снаружи звуки, но ветер всё заглушал. Только бы Тельмуургин не пришёл, волновался старик. Вот откинулась шкура, заслоняющая вход, послышались голоса и звук сбиваемого палкой снега с торбазов и кухлянок. В полог вошёл сын Ринтелина, высокий статный мужчина с тонкой полоской усов над верхней губой и резвым пронизывающим взглядом слегка прищуренных глаз. Он, пригнув голову, остановился напротив отца, бросил быстрый взгляд на женщин. Ринтелин жестом пригласил его сесть подле себя, затем взял длинный прут и стал ворошить прогоревшие дрова в очаге; стало немного светлее. Ыттынеут, заметив, что мужчины собираются о чём-то говорить, цыкнула на сынишку, притянула его к себе и затихла. Кейнеу и Тэмнэ ниже пригнулись к полу. Ринтелин обвёл всех медленным тяжёлым взглядом. Сын, шмыгая носом, покорно ждал, когда Ринтелин сам объяснит, зачем пригласил его. Старику нравилась эта черта его характера: сын всегда выказывал ему особое почтение, никогда не заговаривал первым, никогда не перебивал отца, любые решения Ринтелина принимал как строгий наказ.

– Когда воины заметят что-нибудь, – начал старик, глядя прямо в глаза сыну, – ты должен известить меня. Сами не суйтесь, можете вспугнуть тех, кто придёт к ямам. Мы должны подпустить их поближе, чтобы всё получилось наверняка. Кстати, – старик подался вперёд, – привязали ли собак там, где нашли следы? Враги могут и оттуда появиться.

– Всё сделали, – ответил сын, оправляя ворот, – и возле ям, и за ярангами, и там, где ты говоришь. Собаки оповестят нас о приближении врагов.

– Хорошо, – протянул Ринтелин, покручивая пальцем бородёнку. – Это хорошо. Мы никак не можем упустить этих… – он на мгновение замолчал, спохватившись, что чуть не упомянул тырыкы, – этих людей. Их нужно обязательно переловить или убить.

Они замолчали. Сын, ёрзая на шкурах, не уходил, догадываясь, что отец ещё не всё сказал. Ринтелин же намеренно не торопился, собираясь с мыслями и подбирая нужные слова. Совсем попритихли и женщины; даже маленький сынишка, и тот присмирел.

– Как там Тельмуургин? – спросил как бы между прочим старик, наклонив голову набок.

– Говорит много, – отозвался сын, недовольно покусывая губу. – Всё пристаёт со своими советами. Точно он здесь главный.

Ринтелин усмехнулся в усы. Он тут же уловил настрой своего сына и перешёл к тому, что волновало его больше всего.

– Ты поменьше слушай его. Пусть себе болтает. Птицы тоже кричат много, однако ж им никто не внемлет. Тельмуургин любит, чтобы его слушали. А ты не слушай и другим не давай. Главное, не дай ему повести людей. Тебя должны слушаться. И помни: как только что заметят – сразу ко мне посылай. Тельмуургину ничего не говори. – Ринтелин говорил, понизив голос и нервно покачиваясь из стороны в сторону. – Как донесут тебе, ты сразу Хегигиша ко мне посылай. Заберёшь его с собой, здесь от него всё равно нет толку. И пусть Тельмуургин узнает обо всё последним. Понял?

Сын кивнул и улыбнулся. Лицо Ринтелина расслабилось: сын всё сделает как нужно. Старик поднял руку и отпустил сына. В чоттагине тот позвал с собой Хегигиша.

Ринтелин посмотрел на Ыттынеут и перехватил её взгляд, который она исподтишка бросила на него. Женщина зарделась, склонила голову к груди, захлопала длинными ресницами. Из-за её спины, сверкая озорными глазками, выглядывал грязноносый мальчуган. Ринтелин изобразил руками, будто прицеливается в него из лука и пускает стрелу. Мальчишка взвизгнул, нырнул за материнское плечо, потом показался из-за другого и рассмеялся звонко и торжествующе. Старик поманил его к себе, и, когда сынишка, смущённо сложив руки на животе, подошёл, Ринтелин заключил его в объятия и прижал к себе.

– Воин растёт у моего очага! Ещё один могучий луораветлан! Будет кому позаботиться о старике на последних годах жизни. – Он выразительно взглянул на Ыттынеут. – Но это ещё не скоро будет: сначала тебе нужно вырасти.

Младшая жена подавленно потупилась в пол. Красные щёки её выдавали сильнейшее замешательство.

– Ну, ступай-ка теперь к матери, – Ринтелин отстранил от себя сынишку и легонько шлёпнул его под зад. – Пока место твоё среди женщин. Подрастай!

Потом он ещё долго сидел, греясь у очага, временами поглядывая в отверстие для выхода дыма на серый клок неба. Залетавшие внутрь снежинки таяли и крохотными каплями оседали на шесты, шкуры и на головы людей. Ринтелин был уверен, что ждать оставалось не так уж долго: тырыкы должны обязательно вернуться. Ночью им не удалось украсть – должно быть, собаки помешали – значит, они остались голодными. Скоро, совсем скоро они придут, ведь с прилипшим к хребтине животом много ли набегаешь; охотиться тырыкы не умеют, потому как глупы, поэтому непременно придут, чтобы поживиться в хранилищах. «Ух, и намотаем же мы ваши кишки на копья, – думал Ринтелин, блаженно улыбаясь. – Вот уж накушаетесь вдоволь».

Жёны и дочь удивлённо смотрели на него, не понимая причины столь благодушного настроения своего хозяина. Давно уж не был он столь доволен, давно не видели они, чтобы он удостаивал вниманием своего младшего отпрыска, потому и удивлялись.

Миновав несколько глубоких оврагов, айну вышли к узкому заливу, обрамлённому скалами. Придерживаясь за выступы, спускались вниз. Здесь ветер не дул с такой остервенелой силой. У дальней стены ущелья они присели передохнуть. Чтобы подняться наверх, им нужно было пройти немного западнее, где скалы понижались, переходя в крутой, но доступный для подъёма склон. Панысь сильно устал и, едва они остановились, сразу повалился на снег. Канчиоманте тоже тяжело дышал, но, видя, как непреклонно держатся Камуире-куру и Нибури-эку, лишь присел на корточки. Пока шли – сильно вспотели; теперь же ветер начинал холодить намокшую одежду. Становилось зябко. Канчиоманте мечтательно посмотрел на жавшуюся к скалам пушистую поросль ольшаника: вот развести бы сейчас хоть маленький, хоть самый крохотный костерок!

Нибури-эку с дядей вновь отошли в сторонку и, став спиной к дувшему с моря ветру, стали что-то обсуждать промеж собой. «Не лучше ли повернуть обратно, – подумал Канчиоманте, наблюдая за ними, но тут же отогнал от себя эту мысль: – Конечно, в хижине сейчас было бы тепло. Но ведь надо выбираться отсюда. Сейчас самое подходящее время: зима-то уже пришла…»

Поднялся Панысь: приморозило лопатки. Посмотрел на Канчиоманте, но, поймав его ехидный взгляд, отвернулся в сторону. Камуире-куру и Нибури-эку продолжали переговариваться.

Вдруг ветер стих. Шум его умчался в холмы и растворился в заснеженных просторах. Наступила тишина, нарушаемая только негромким плеском волн в камнях. Люди беспокойно посмотрели на небо. Снег всё ещё шёл, но уже гораздо меньше, чем прежде; в тучах наметился слабый просвет. Нибури-эку и Камуире-куру торопливо подошли к сидящим на снегу Канчиоманте и усиу.

– Духи решили опять поиграть с нами, – сказал Камуире-куру, показывая на посветлевшие края туч. – Теперь нельзя идти. «Шитые лица» могут нас издали приметить. Будем ждать здесь, пока снег снова не пойдёт.

Канчиоманте взглянул на бородача, стоявшего подле дяди: тот согласно кивал.

– Подождём немного. Скоро опять тучи подойдут, – добавил Камуире-куру, вглядываясь через узкое жерло залива в чёрный, сливающийся с океаном восточный горизонт.

Канчиоманте понурил голову. Теперь ему уже хотелось поскорее добраться до стана «шитых лиц», и вынужденный отдых совсем не радовал его. Скорее бы всё совершилось! Его угнетало это тревожное ожидание: хотелось действовать. Что хорошего – вот так сидеть сложа руки, пытаясь побороть витающие в сердце страхи? Сейчас он был готов броситься прямо на копья врага, лишь бы не оставаться один на один с гнетущими мыслями. Зачем же духи и тут мешают им? В последний момент, когда всё должно решиться, они, словно в насмешку, раздвинули тучи. Наверное, хотели показать этим, сколь ничтожен человек и сколь незначимы его желания и помыслы: духи и боги вольны поступать с человеком как вздумается; человек, точно подхваченный осенним ветром листок, летит по жизни, подчиняясь чужой воле.

Канчиоманте поднялся, попрыгал на онемевших ногах, прошёлся вдоль скалы. Остальные топтались на месте, размахивая руками.

Ждать, впрочем, пришлось не так уж и долго. Они толком не успели помолиться, как в воздухе снова закружились снежные хлопья, закрывшие и море, и западные холмы. Ветра не было; вокруг было тихо, лишь море гудело в чёрных утёсах. Айну закончили короткое обращение к богам, испросив покровительства, и поднялись с земли. Теперь можно было продолжать путь. Они пошли вдоль обрыва, дошли до места, где скальные выступы погружались в склон, и стали взбираться наверх, цепляясь руками за торчащие из— за камней ветви кустарников. Канчиоманте оглянулся в сторону моря и прислушался к грозному прибою: «Как же идти на хрупкой байдаре по такой волне? Хозяин Моря гневается – так и погибнуть можно». Он шёпотом попросил у Старика о снисхождении к себе и своим товарищам, пообещав, как только представится случай, принести морю богатые дары.

Теперь не было нужды держаться всем за верёвку – ветер, что набегал со стороны океана, уже не сносил слова и отставшего всегда можно было окликнуть, поэтому Нибури-эку смотал шнур и закрепил его на поясе. Шли в том же порядке, что и прежде. Перевалили ещё через несколько оврагов и увалов и вышли к подножию пологой возвышенности; верх её сливался с небом. Нибури-эку заволновался, остановился. К нему подошёл Камуире-куру. Потом подтянулись и Канчиоманте с усиу. Нибури-эку говорил взволнованно, сбиваясь с мысли. Сказал, что, по его мнению, стойбище «шитых лиц» лежит по ту сторону возвышенности, под которой они находятся. Но на вопрос Камуире-куру, не ошибается ли он, бородач не мог ответить ничего определённого. «Должно быть там. Я так думаю. Мы уже много прошли, поэтому оно должно быть там», – говорил он, теребя кончик носа. Камуире-куру велел всем приготовить оружие, ещё раз напомнил о том, кому что надлежит делать. Канчиоманте слушал его, ощущал, как по всему телу его разбегается мелкая дрожь; но дрожал он вовсе не от холода, потому как за время ходьбы снова успел вспотеть, нет вовсе не холод являлся тому причиной: он осознал, что решающий миг почти наступил. Он даже попытался представить себя грядущим вечером: будет ли он всё ещё жив, сможет ли вдохнуть этот морозный, пахнущий морем воздух или будет лежать в снегу на каменной косе подле чужого стойбища, не испытывая ни тревог, ни страха.

Умирать не хотелось.

Сейчас не успокаивала даже мысль о славной смерти в пылу сражения. Хотелось жить. Желание это походило на жажду.

Камуире-куру шагнул к нему, придвинулся вплотную; Канчиоманте ощутил на своей щеке его дыхание, а потом услышал его приглушённый голос.

– Держись Паныся. Делай только то, что ты должен. Назад не смотри, что бы ни случилось. Мы с Нибури сами справимся. Ваше дело – лодка. Больше ничего. Под стрелы не лезь. – Он запнулся, глаза его забегали по заснеженному склону, потом упёрлись в лицо племянника: – И ещё, обещай, что, если… Обещай, что не забудешь о моих жене и детях, если что-то случится со мной.

Канчиоманте, испугавшись его слов, отступил на шаг, дрожащей рукой схватился за грудь. Дядя продолжал стоять, возвышаясь над ним, глядя прямо в глаза.

– Обещай, – повторил он.

– Клянусь! – сказал Канчиоманте, склоняя голову.

Время текло неимоверно медленно. Ринтелину начинало казаться, что уже ничего не произойдёт, что он ошибся в своих ожиданиях и домыслах. Может, не тырыкы всё же приходили к стойбищу, а люди из глубокой тундры? Тогда чего их ждать: они испугались и уже не вернутся. Но зачем тундровикам понадобилось кружить вокруг стойбища, что они искали, чего хотели? Ринтелин никак не мог уразуметь этого. Зачем им бродить по земле береговых людей, если между ними отныне нет места вражде. Ведь здесь, у него в яранге, живёт Укукай, который вот-вот станет мужем его дочери. Или тундровики задумали какое-нибудь коварство? Может, и Укукай что-то знает об этом?

Укукай как раз вернулся в ярангу Ринтелина и сейчас сидел напротив него, жадно поглощая сочные куски разваренного, дышащего паром мяса. Глядя в его простое, совсем ещё по-детски припухлое лицо с пробивающимся пушком над верхней губой, старик напряжённо пытался отыскать в нём хотя бы какое-нибудь слабое отражение злых умыслов. Но чем дольше и пристальней он приглядывался к юноше, тем больше склонялся к тому, что Укукай, несмотря на то, что ему совсем скоро надлежало стать настоящим мужчиной, у которого будет и жена, и собственный дом, по-прежнему оставался наивным ребёнком. «Какой из него муж? Да ему ещё бы по тундре бегать с игрушечным луком да ленивым гусям шеи выкручивать! – покачивал из стороны в сторону головой Ринтелин. – Да разве такой человек может быть опасен?! Он даже Кейнеу, и то боится! Слишком он ещё молод и неразумен, точно оперившийся птенец, не знающий, для чего ему нужны крылья». Была, правда, вероятность, что Укукай ко всему этому не имеет отношения: возможно, это его отец замыслил что-то недоброе и послал своих людей следить за стойбищем Ринтелина. Вот это, пожалуй, повернее будет.

Тогда нужно приглядывать за Укукаем: вдруг тундровики попытаются с ним встретиться. Нужно предупредить сына, да и Хегигишу наказать, чтобы приглядывал за молодым тундровиком.

Укукай наелся, отодвинулся от миски с мясом, вытер рукавом лоснящийся подбородок, жирные пальцы обтёр о штаны. Затем повернулся к женщинам, улыбнулся игриво Кейнеу, поманил к себе мальчугана, усадил рядом и стал что-то ему рассказывать. Ринтелин подозрительно следил за каждым его движением. «Может, притворяется? Что-то уж больно весел». Правда, надо отдать Укукаю должное, он только что вернулся от мясной ямы, возле которой просидел довольно долго. Но это и настораживало Ринтелина.

Когда Укукай вышел, старик подозвал к себе Тэмнэ.

– Сходи-ка за сыном, – велел он, и женщина, накинув меховую кухлянку, удалилась.

Сын явился незамедлительно. Прошёл к очагу, уселся, тяжело вздохнул. Ринтелину не понравилось это: «Видно, думает, что я посылаю за ним по стариковской суетности».

Ринтелин отослал женщин вместе с младшим своим отпрыском, а потом велел сыну сесть поближе.

– Ты вот что, – начал он, сверля его жёстким взглядом, – за Укукаем надо бы посмотреть. Не к добру всё это. Ты его держи рядом с собой.

Сын немного удивился. Ринтелин заметил, как его лицо побледнело.

– И Хегигиша упреди. Пусть следует за Укукаем везде.

– Неужели ты думаешь, – начал было сын, но тут же замолчал, так и не закрыв рта.

– Что-то думаю, а вот ты, похоже, ничего не замечаешь. Делай, как я сказал, но только смотри, чтобы Укукай ничего не заметил. К ямам его больше не посылай, пусть в твоей яранге сидит. – Старик почесал сальные космы, потеребил ухо и, покосясь на стены, совсем понизил голос: – Но, смотри, чтобы никто ничего не увидел. А если что – если вдруг Укукай захочет бежать – пусть рука твоя будет тверда, а глаз верным. Понял? Не дай ему убежать или сделать что-нибудь во вред.

Сын отшатнулся от отца, губы его зашептали слова молитвы; лицо стало совсем серым и, точно росою, покрылось бисеринками пота. Ринтелин смотрел на него не мигая. По лицу сына старик видел, какая борьба происходит у того внутри.

– Исполнишь? – сурово сведя густые брови, спросил Ринтелин.

Сын сглотнул вставший поперёк горла комок, в уголках его глаз заблестело. Он шмыгнул носом, затеребил полы своей парки. Уловив настроение сына, Ринтелин заговорил мягче, дабы не испугать его и заставить исполнить его волю.

– Бывает так, что те, к кому мы привыкли, кто находится рядом с нами, оказываются на деле самыми злейшими нашими недругами. Ради наших жён и детей, ради продолжения рода мы должны быть твёрдыми в своих действиях. Откинь сомнения. Если то, о чём я тебе говорил, окажется правдой, ты должен поступить правильно и разумно: надо убить врага.

– Ты думаешь, что Укукай предал нас? – сын поднял на него поблёкшие глаза.

– Я думаю, что такое возможно. Может быть, я ошибаюсь. Но если это окажется так, – Ринтелин поднял палец, чтобы речь его звучала воодушевлённей. – Если ты уличишь Укукая в измене, ты должен тут же, не сходя с места, убить его.

Он замолчал, и в яранге повисла тишина. Сын сидел, уронив тяжёлую голову на руки, пыхтел и шевелил пальцами на ногах.

Наконец кивнул. Ринтелин расслабился, пододвинул к нему миску с недоеденным Укукаем мясом.

– Поешь, наберёшься сил, – предложил он, но сын торопливо поднялся на ноги.

– Я сделаю и это, как ты того желаешь, – сказал он, приподнимая шкуру на выходе. – И за Тельмуургином пригляжу, и Укукаю не дам сделать худого.

Ринтелин кивнул, улыбнулся щербатой улыбкой.

– Хороший сын – в радость отцу, – сказал он. – Ступай к людям, над ними должен быть старший. Не то Тельмуургин возьмётся за них. Как отец должен заботиться о своих детях, так и вождю надлежит думать о благополучии рода.

Они не пошли прямо к тому месту, где накануне переходили реку. Перевалив увал, они завернули налево и подошли к реке много выше её устья, напротив того самого высокого холма, с которого увидели стойбище «шитых лиц» впервые. Густой снег, падавший с низкого серого неба, надёжно скрывал их, и они не боялись, что их кто-нибудь увидит, разве что собаки почуют. Но ветер дул с моря, а они вышли к берегу реки немного выше стойбища, значит, и собаки их не обнаружат, по крайней мере пока. Айну залегли над береговым обрывом, возле обломков растрескавшейся скалы. Отсюда, сквозь белёсую завесу, смутно проглядывали заметённые снегом бугорки-жилища «шитых лиц». Иногда они замечали, как между ними сновали люди, которые, едва появившись, торопились вновь укрыться под низкими сводами своих хижин. С того места, где они находились, айну не могли видеть косы, омываемой морем, а идти туда сейчас, когда снег шёл не слишком густой, не решались: для этого им нужно было преодолеть совершенно голое пространство, лишённое каких-либо естественных укрытий, их попросту могли заметить. И потому, вынужденные бездействовать, они просто затаились за каменными глыбами и наблюдали за тем, что происходит по другую сторону реки, казавшейся на светлом фоне окружающего почти чёрной. Камуире-куру, Нибури-эку и Канчиоманте, сгорая от нетерпения, всё поглядывали на небо, ожидая уловить в воздухе хоть какие-то признаки того, что снегопад усилится. Один только Панысь со стойкой невозмутимостью спокойно сидел на корточках, привалившись спиной к присыпанной снегом шероховатой поверхности глыбы, глубоко вросшей в землю.

Канчиоманте судорожно вцепился в свой лук: наготове уже была и стрела. Пальцы стыли, но он не обращал на это внимания, охваченный возбуждением. Единственное, что помогало ему сдерживать обуревавшее его волнение, были слова молитвы, которые он, не переставая, твердил вялыми от холода губами. То, что они намеревались сделать, казалось ему сейчас, когда они находились возле вражеского стойбища, почти неосуществимым. Не верилось, что они способны проделать такое. Ведь те люди, что укрываются от непогоды в маленьких хижинах, не будут сидеть сложа руки и смотреть, как их грабят. Поэтому, как ему представлялось, нечего было гадать о том, чем закончится возможное столкновение: в то время как айну выпустят в «шитых лиц» по стреле, в каждого из них полетит самое малое две. А как можно себе представить, что им удастся подойти к лодкам незамеченными? Ведь собаки-то их точно почуют и поднимут тревогу. Им остаётся надеяться лишь на слаженность и скорость своих действий; стоит им хоть немного промедлить, и «шитые лица» без особых усилий покончат с ними.

В сущности, Канчиоманте не мог даже назвать «шитых лиц» своими врагами: они ничего плохого не сделали ни ему, ни его спутникам. Напротив, это сами айну хотели украсть у них лодку. А за воровство всегда полагается наказание. Поэтому-то молодому охотнику и казалось, что им не следует слишком полагаться на своих духов-покровителей, потому как они помогают людям лишь в пристойных деяниях.

Он впервые участвовал в подобного рода деле. Сызмальства мечтая о воинских подвигах и славе, он даже представить себе не мог, что в своём первом приобщении к ратному делу будет так напуган и подавлен. Он стыдился своего малодушия, но избавиться от него был не в состоянии. Удастся ли ему сделать всё, что на него возложено; сможет ли побороть свой страх, или ему предначертано запятнать имя, что досталось ему от предков, своей трусостью? Неужели таков его удел?

С неспокойного моря накатил сильный порыв ветра. Вокруг притаившихся в засаде айнов закружился поднятый с земли снег. Канчиоманте зажмурился, чувствуя, как снежинки оседают на его разгорячённое лицо и превращаются в капли. Он облизнул скатывавшуюся на губы влагу. Порыв ветра умчался дальше, и вновь стало тихо.

Камуире-куру и Нибури-эку тревожно вглядывались в противоположный берег. Уже пару раз Нибури-эку пробовал выбраться из-за своего укрытия, но вынужден был возвращаться, так как мгла как раз в эти мгновения начинала рассеиваться. Он заметно нервничал, отчего сердито пыхтел в облепленную льдинками бороду.

Ждали долго. Начали замерзать. Канчиоманте усердно сгибал и разгибал пальцы на руках и на ногах, заметив, что утратил в них чувствительность. Усиу весь подобрался в комочек, втянул голову в плечи, натянул капюшон до самых глаз: теперь он походил на точно такую же каменную глыбу, за которой сидел. Пахнуло влагой, и тут же вновь набежал шквалистый ветер, принёсший с собой новую вереницу снеговых туч. Белые хлопья, кружась, неслись вместе с ветром над белой же землёй, растворяя в себе и стойбище «шитых лиц» на дальнем берегу реки, и саму реку; превращая их в зыбкие миражи холодной пустыни.

Камуире-куру тихонько тронул Канчиоманте за плечо. Нибури-эку, сжимая в руках длинное копьё, уже пробирался к устью. Панысь, стряхнув с себя порошу, с глухим вздохом встал на занемевшие ноги. Выдержав, когда силуэт Нибури-эку потонул в колышущихся снежных вихрях, они, с изготовленным к бою оружием, двинулись ему вслед.

Ринтелин прикорнул возле очага. Голова его безвольно висела на груди, немощные руки как плети покоились на коленях. Зарывшись лицом в густой мех одеяла, он тихо постанывал; сбегавшая из уголка рта слюна капала за ворот. Вернувшиеся в ярангу женщины старались ему не мешать, вели себя тихо. Ыттынеут уложила шаловливого сынишку спать. Тэмнэ и Кейнеу вернулись к прежнему своему занятию: сидя на полу, прокалывали на раскроенной шкуре дырочки.

Вдруг снаружи не то прорычала, не то провыла собака; ей ответили другие. Старик тут же пробудился и навострил уши. Дрёму как рукой сняло. Он зашевелился, откинул одеяло. Собаки затихли. Потом одиноко пролаяла одна из тех, что были привязаны на дальнем конце стойбища, ближе к устью реки. И тут же снаружи послышался хруст снега под чьими-то торопливыми шагами. Откинув прикрывающую вход шкуру, кто-то вошёл в чоттагин, раздались хлопки тиуичгына по заснеженной одежде. Ринтелин, сверкая глазами, сел поровней. Выбивалка, сделанная из оленьего рога, ударилась о каменистый пол. Вход в полог заколыхался, и внутрь ввалились сначала старший сын Ринтелина, а вслед за ним Тельмуургин. За их спинами выглядывало озабоченное лицо Хегигиша. Ринтелин нахмурился, и голова пурэла мгновенно исчезла. Сын покосился на Тельмуургина и виновато пожал плечами.

– Похоже, гости пришли, – сказал Тельмуургин, протискиваясь мимо него поближе к очагу. – Пора встречать.

– Собаки лаяли, – буркнул было сын, но Ринтелин окинул его гневным взглядом, и тот заткнулся.

– Сам слышал, что лаяли, – в голосе старика слышалось нескрываемое раздражение и досада. – Людей чего же оставили?

– Так к тебе поспешили, – поторопился ответить Тельмуургин. – Ты ведь старший…

В ярангу вошёл кто-то ещё. Притихшие женщины глядели на вход, мужчины замолчали. В полог забрался Укукай, откинул за спину капюшон, присел в тени возле стенки. Ринтелин вновь поморщился, а сын его ещё ниже опустил голову.

– Помоги-ка мне, – обратился к нему Ринтелин, поднимаясь. – Да нет же! Сам встану! Нагрудник надень! – ворчал он, подгоняя сына.

Тельмуургин тоже стал помогать, и они быстро натянули на Ринтелина доспех, подали щит, всунули в свободную руку копьё. Укукай подскочил и уже был готов выйти. Ринтелин протолкнул Тельмуургина вперёд и, когда они с Укукаем вышли, притянул сына к себе.

– Смотри, смотри за ним! Не дай Укукаю помочь нашим врагам! – зашептал он и ударил растерянного детину древком копья по голове.

Кейнеу выронила проколку и прижала руки к губам. Ыттынеут и Тэмнэ испуганно смотрели на мужа.

Они вжались в снег, распластавшись над крутым берегом. Нибури-эку успел уже спуститься к воде и потому затаился там. Собачий лай, заставивший их броситься навзничь, стих. Сердце Канчиоманте бешено колотилось. Он медленно поднял облепленное снегом лицо, протёр глаза, рукавом вытер щёки и лоб. Рядом лежал дядя, глядя на него и прислушиваясь. Позади завозился Панысь. Лай не возобновлялся. Камуире-куру подполз на животе к кромке откоса и заглянул вниз, затем махнул рукой племяннику и усиу. Те торопливо придвинулись к нему. Внизу, пригибаясь, пробирался к воде Нибури-эку. Они подождали, пока он не подойдёт к реке, а затем тоже начали поодиночке спускаться, стараясь не обрушить ни одного камня на крутом склоне. Когда все они очутились внизу, Нибури-эку уже переходил реку. Камуире-куру всматривался в сторону стойбища, но вокруг не было ничего видно дальше чем на два десятка шагов.

Вот Нибури-эку ступил на противоположный берег и, обернувшись к своим, помахал им рукой. Трое айнов смело вошли в ледяную воду.

Когда они дошли до середины потока, вновь залаяла собака. Лаяла злобно, надрывисто. Айны замерли на месте, растерянно глядя друг на друга. Укрыться им, за исключением Нибури-эку, было негде. Последний подобрался к стене обрыва и начал осторожно взбираться на неё. Камуире-куру, Канчиоманте и Панысь продолжали стоять на месте, и напористые струи воды бились об их колени. Потом залаяли собаки где-то в отдалении. Камуире-куру недобро покачал головой. Нибури-эку достиг вершины откоса и выглянул на пологую террасу. Затем вновь скатился к воде, поманил к себе товарищей.

– Никого не видно. Собаки нас чуют, но шитые лица не показываются, – сказал он, когда они сгрудились вокруг него. – Я видел крайнюю их хижину. Думаю, они вряд ли помешают нам.

– Надо спешить, – кивнул Камуире-куру. – Ты, – он ткнул рукой, в которой сжимал сисамский клинок, в грудь Канчиоманте, – и Панысь идите к лодкам. Выберете ту, что поменьше, если таковая будет, и тащите её к морю. Мы останемся здесь.

Канчиоманте перехватил его взгляд: он был суров и полон решимости, что немного подбодрило молодого охотника. Он приложил к тетиве стрелу, сделал было шаг в сторону, но затем остановился. Снова посмотрел на своего дядю.

– Идите. Мешкать нельзя, – сказал Камуире-куру, вновь повернувшись к нему. Канчиоманте, всё ещё глядя на него, сделал несколько неуверенных шагов. – Ступай, племянник. Нет времени. – Затем взгляд его смягчился, и он добавил: – Не забудь о своём обещании.

Канчиоманте обдало холодом. Ему показалось, что дядя прощается с ним.

– У нас всё получится, – вставил Нибури-эку, широко улыбнувшись. – Встретимся в лодке. – Он подмигнул Канчиоманте и отвернулся. Камуире-куру свёл крутые брови.

Молодой охотник повернулся к поджидавшему его усиу. Панысь нетерпеливо постукивал стрелой по голени. Ещё раз оглянувшись на Камуире-куру и Нибури-эку, Канчиоманте зашагал вдоль кромки берега, направляясь на длинную косу, на которой располагались сушила и байдары «шитых лиц». Вскоре он и Панысь миновали устье и пошли по шуршащим под ногами окатышам навстречу неприветливому шуму прибоя.

Очередной шквал разорвал снежную пелену, когда они уже завидели впереди изогнутые столбы сушил и перевёрнутые вверх днищами кожаные байдары. Снег, опускающийся на землю, начал редеть. Канчиоманте и Панысь с ужасом обернулись в сторону проступивших в отдалении жилищ, откуда нёсся злобный, срывающийся на хрип, дружный лай собак…

Они уже выходили из яранги, когда собаки залаяли точно очумелые. Из-под лохматого капюшона Ринтелин старался всмотреться в мутную даль. Но дальше обрыва, под которым текла река, разглядеть ничего не мог. Ближние псы, привязанные ремнями к врытому в землю столбу, рвались с привязи, щерили клыкастые пасти, щетинили шерсть на загривках и угрожающе лаяли в пустоту. Тельмуургин, Укукай и сын Ринтелина тоже водили туда-сюда головами, не в силах отыскать взглядом тех, кто переполошил собак.

– Ничего не видно: келе беснуются, – прохрипел Ринтелин и ударил сына по спине: – Иди к людям: скажи, чтоб были наготове.

Послушный сын тут же исчез в снежной пелене. Укукай побежал следом. За ним, появившись точно ниоткуда, прошмыгнул Хегигиш.

Ринтелин подошёл к Тельмуургину.

– Может, и не тырыкы вовсе бродят вокруг стойбища, – приставив ко рту ладонь, очень тихо проговорил Ринтелин, по-прежнему осматриваясь по сторонам.

– А какие люди бродят в пургу по тундре? – вытаращился на него старый приятель.

– Худые… – отозвался Ринтелин, опуская к земле тяжёлый щит и пытаясь вздохнуть поглубже сдавленной доспехом грудью. – Но кто бы это ни был, – продолжал он, – они уже совсем близко, возможно, ближе, чем мы думаем.

Тут они заметили, что со стороны мясных ям, расположенных недалеко за ярангой Ринтелина, кто-то медленно приближается к ним. Ринтелин выставил впереди себя копьё.

– Кто-то из своих, – успокоил его Тельмургин, но рука его тоже потянулась к оружию.

Это был один из сторожей. Он подошёл к ним и, узнав Ринтелина, почтенно склонил голову, ожидая, когда ему будет дозволено говорить. Старик злобно топнул ногой.

– Наша собака, что мы взяли с собой, молчит, – сказал воин, поглядывая на хозяина стойбища. – Нет тем никого, – он неопределённо мотнул головой туда, откуда пришёл. – Она хорошая собака: если б был кто – обязательно бы почуяла.

В это время собаки, привязанные недалеко от устья речки, залились бешеным лаем. К ним, по цепочке, присоединились и остальные. Последней в общий хор влился лай, доносившийся со стороны мясных ям.

– Собаки чуют кого-то со стороны моря, – сказал Тельмуургин. – С моря, – пристально глядя на Ринтелина, повторил он и закусил губу.

«Странно, – подумал Ринтелин. – Почему тырыкы или тундровики избрали такой путь? Ведь к стойбищу легче и безопасней подобраться со стороны холмов. Тем более ветер дует с моря; собаки ведь по ветру чуют их… Очень странно. Они ведь сами себя выдают…»

– Возвращайся к хранилищам, – велел он молодому воину и, когда тот нехотя удалился, сказал, обращаясь к Тельмуургину: – Кто бы это ни был, но, похоже, они идут вон оттуда, – он указал остриём копья в сторону шумящего океана. – Только не понимаю, зачем им это? Ведь они сами себя загоняют в ловушку.

– Тырыкы глупы, – улыбнулся собеседник.

Ринтелин сокрушённо взмахнул рукой.

– Тарыкы, тырыкы, – передразнил он. – Может, и не они. Скоро это узнаем. Пойдём к остальным.

Они направились к яранге Ринтелинова сына, где собрались все воины стойбища и люди Тельмуургина. Там их уже ожидали. Тесно сидящие плечом к плечу мужчины повернули головы в сторону вошедших.

– Что делать будем? – спросил сын Ринтелина.

– Отправь людей к устью речки: пускай посмотрят, что там, – ответил старик, бесцеремонно раздвигая ногами сидящих и протискиваясь к жаркому огню.

На ноги вскочил Укукай. Сверкая глазами, он кинулся было к выходу.

– Куда ты! – остановил его оклик Ринтелина. – И без тебя найдётся кому этим заняться. Сядь. – Старик и сын многозначительно переглянулись. – Пускай другие идут. А ты сядь!

Укукай сконфуженно мялся у входа. Сын Ринтелина сделал знак двум сидящим возле него воинам, и те поспешно покинули ярангу. Мужчины удивлённо смотрели на своего предводителя: чего это он? Но вслух никто ничего не сказал, потому как давно отучил их Ринтелин обсуждать свои решения. Только люди Тельмуургина и сам он покачивали головами.

«Наверное, бережёт зятя», – подумал неодобрительно Тельмуургин. Мужчине, как он считал, тем более молодому, надлежало смело идти навстречу опасности.

Укукай опустился на пол позади остальных и насупился. Ринтелин брезгливо посмотрел на него и отвернулся. Подозрения его росли и крепли.

И Панысь, и Канчиоманте, оба видели, как от одной из яранг отделились две человеческие фигуры и направились в их сторону. Ветер разметал кружащийся в воздухе снег, и теперь всё было видно как на ладони. Усиу, а вслед за ним и Канчиоманте, упали на землю и прижались к холодной гальке. Они видели, что Камуире-куру и Нибури-эку тоже заметили появившихся «шитых лиц» и спрятались за земляным выступом, которым заканчивался откос берега над самым устьем.

Враги передвигались медленно. Они шли, насторожённо оглядываясь по сторонам. Собаки, что были привязаны над обрывом – теперь и их было отлично видно, завидев своих хозяев, лютовали пуще прежнего: грызли постромки, кидались на столб, царапая когтями землю.

Канчиоманте понял, что сейчас-то всё и начнётся… «Шитые лица» поравнялись с собаками. Присели возле них, приладили стрелы к лукам. Стали вглядываться в противоположный берег, где снег шёл гуще. Затем один из них двинулся дальше, пригнувшись и обозревая всё вокруг.

Канчиоманте видел, как Нибури заложил на тетиву стрелу, из-за кочки наблюдая за приближавшимся врагом. Камуире-куру отложил в сторону меч и тоже взялся за лук. «Шитое лицо», что оставался возле рвущихся псов, окликнул своего товарища и направился в сторону вжавшихся в землю Канчиоманте и Паныся. Молодой айн почувствовал, как мурашки забегали под его паркой. Неужели заметили?

Враги уже почти поравнялись с засевшими под берегом Нибури-эку и Камуире-куру. Панысь и Канчиоманте не смели шелохнуться. «Шитые лица» остановились. Они смотрели прямо на двух айнов, лежавших на каменной косе, но, по-видимому, не могли понять, кого или что они видят. Было ясно, что если они пройдут ещё немного вперёд, то зрение их уже не обманет. Канчиоманте стал потихоньку подтаскивать к себе лук, другой рукой перехватил стрелу, стараясь чтобы его движение не было замечено «шитыми лицами». Он уже почти пододвинул лук, чтобы пустить в ход, едва это станет необходимым, как вдруг шедший впереди враг остановился и заговорил на своём непонятном языке. Его сородич живо отозвался. Они разошлись в разные стороны и снова двинулись на затаившихся айнов, стараясь зайти с боков.

Канчиоманте сотрясался от страха. Если бы не усиу, который схватил его за руку, он уже давно бы вскочил и кинулся наутёк, хоть и понимал, что подверг бы тем самым опасности не только самого себя. Страх его был столь силён, что ему не с чем было его сравнить: никогда не испытывал он ничего подобного; впервые в жизни оказался он лицом к лицу с врагом, который мог лишить его этой самой жизни.

«Шитые лица» приближались. Вот тот, который ранее шёл первым, прошёл мимо Камуире-куру и Нибури-эку. Лук его уже был натянут.

В тот миг, когда на лице врага проявилось наконец осознание того, что он видит перед собой лежащих на земле людей, когда с губ его готов был сорваться предостерегающий крик, а с тетивы его лука готова была сорваться разящая стрела, Нибури-эку, вставший за его спиной во весь рост, выстрелил. Крик так и не вылетел из уст «шитого лица»: он, раскинув руки и выронив оружие, ничком повалился в снег.

Стрела, пущенная Камуире-куру, настигла второго врага, но лишь ранила его. Зажав руками торчащее из плеча тонкое древко, он с громкими воплями припустил во весь дух в сторону заметённых снегом хижин. Вторая стрела, пущенная Нибури-эку ему вдогонку, пролетела над его головой и зарылась в сугроб.

Канчиоманте привстал на руках. Камуире-куру отчаянно махал им рукой, показывая в сторону сушил. Панысь потянул молодого охотника за ворот, торопя подняться. Канчиоманте вскочил и бегом, вместе с усиу, бросился к морскому берегу, где на бугре вздымались, поставленные на китовые челюсти, байдары.

Сидевшие в яранге Ринтелинова сына мужчины чутко вслушивались в доносившиеся снаружи звуки. Непрекращающийся собачий лай говорил о том, что кто-то находится совсем близко от стойбища. Все были взволнованы: уже мало кто мог усидеть на месте. Они топтались вокруг очага и тихо перешёптывались. Только Ринтелин вместе с сыном и Тельмуургином продолжали сидеть. Укукай подобрался к самому выходу и теперь, просунув в холодную часть яранги голову, прислушивался к посвисту вновь поднявшегося ветра. Хегигиш находился подле него, помня строгий наказ своего тяжёлого на руку хозяина.

Когда ветер принёс крики со стороны косы, все растерялись, уставились друг на друга. Потом все разом оборотились к своим предводителям. Даже Укукай, и тот искал взгляда Ринтелина. Старик взмахнул рукой, и воины гурьбой, переворачивая попавшиеся на пути вещи, высыпали из яранги. Ринтелин с сыном и Тельмуургин выбежали за ними. Они увидели одного из посланных к устью речки воинов, который, крича громче заливающихся звонким лаем собак, бежал к ним, пытаясь вырвать на ходу торчащую из правого плеча стрелу. Второго видно не было. Зато на косе, рядом с байдарами, кто-то возился. Укукай издал боевой клич и стремглав бросился туда, размахивая над головой длинным копьём. Ринтелин заорал не своим голосом, указывая на него. Сын рванулся с места, вскидывая в руках лук. За ним устремились и все остальные.

Не добежав до своих, раненый запнулся и повалился на снег. Он пытался что-то кричать, махал руками, но во всеобщем гвалте его никто не услышал. Укукай пронёсся мимо него, за ним сын Ринтелина во главе орущей дикими голосами толпы.

Ринтелин бежал, переваливаясь с ноги на ногу позади остальных. Тельмуургин, высокий и сухощавый, быстро опередил его. На бегу Ринтелин пытался докричаться до бегущих впереди, но тщетно: его предостережений никто не слышал. Он-то, участвовавший за свою долгую жизнь не в одной стычке, хорошо понимал, что такое засада. Те, кто был сейчас на косе, могли быть одними из многих, которые где-то затаились; возможно, что луораветланов специально отводят от яранг, чтобы потом разорить незащищённое стойбище.

Он не видел, что произошло впереди. Внезапно воины остановились, рассыпались в разные стороны. Кое-кто побежал прочь. Послышался чужой угрожающий клич. В рядах луораветланов началось замешательство. Так и есть: засада. Ринтелин замедлил шаги, совершенно выбившись из сил. В груди защемило, и он остановился, воткнул в снег копьё, потянул ворот. Нагрудник давил на рёбра. Голова закружилась, и старику пришлось, держась за копьё, сползти по нему на землю.

Его соплеменники пятились назад. Ринтелин досадливо плюнул в снег.

Канчиоманте и Панысь, упираясь руками в борт кожаной лодки, пытались сбросить её на землю. Они выбрали самую меньшую из байдар, человек на восемь, не больше, остальные были куда более вместительны. Байдара цеплялась за изогнутые столпы сушил и никак не хотела поддаваться. Айны с отчаянным остервенением толкали её, пытались раскачать, но из этого ничего не выходило. Они были мокрые с головы до ног, тяжело дышали.

Нападение «шитых лиц», выскочивших из яранг на призыв своего раненого сотоварища, Камуире-куру и Нибури-эку отбили. Они выпустили во врагов по две стрелы, сами оставаясь в укрытии. И хотя лишь одна стрела достигла цели, это произвело должное впечатление на врагов: они не только остановились, но и начали даже отходить. Увидев это, Канчиоманте и Панысь с ещё большим ожесточением взялись за дело. Каждый из них понимал, что отступление врага – лишь временное везение. Они вот-вот, опомнившись от первого потрясения, снова кинутся в бой. И тогда Камуире-куру и Нибури-эку их не удержать.

Панысь начал карабкаться на один из костяных столбов. Голова и плечи его скрылись под бортами лодки. Канчиоманте по-прежнему раскачивал её из стороны в сторону. Панысь закряхтел, лодка чуть подалась вверх. Усиу ловко подобрал ноги повыше, вновь толкнул днище байдары, затем ещё и ещё. Канчиоманте тоже толкнул борт вверх. Лодка подпрыгнула и снялась с одной из опор. Из-под днища её, перевёрнутого к небу, раздался смех усиу. Канчиоманте вновь стал раскачивать громоздкую посудину.

Позади раздались крики «шитых лиц». Оглянувшись, Канчиоманте увидел, что они снова пошли в наступление: замешательство, вызванное в их рядах внезапной стрельбой Камуире-куру и Нибури-эку, сменилось новой волной ярости. Они пускали стрелы, кидали камни, стараясь заставить двух прятавшихся под берегом айнов покинуть своё укрытие. Дядя Канчиоманте и его друг прижались к стене и ждали. Иногда то один, то другой из них выглядывали, чтобы убедиться, что враг не подошёл слишком близко. Стрел у них было мало, и потому им нужно было стрелять наверняка. Канчиоманте это знал и понимал, что им с Панысем нужно спешить. Рано или поздно «шитые лица» наберутся храбрости и бросятся на его дядю и Нибури-эку всей оравой.

Усиу тем временем влез на соседний столб и стал проделывать то же, что прежде: потихоньку приподнимать лодку.

Несколько «шитых лиц», пожалуй самых отважных, выдвинулись дальше других. Нибури-эку высунулся из-за кочки и пустил стрелу: узкий костяной наконечник глубоко впился в ляжку одного из нападавших, и он взвыл, как подбитый лахтак, – протяжно и жалобно. Остальные его соплеменники тут же вновь отошли. Раненый кое-как допрыгал на здоровой ноге к ним, и его тут же оттащили подальше.

Панысь напрягся, Канчиоманте что есть силы, с разбегу толкнул лодку в борт. Она пошатнулась и слетела со второго столба. Панысь не удержался и вместе с носовой частью лодки упал на землю. Выбравшись из-под байдары, он встряхнулся как собака и полез на следующую подпорку.

Тем временем «шитые лица» снова пошли вперёд. На этот раз они действовали более сплочённо. Передние шли, прикрываясь кожаными щитами, а задние метали стрелы, которые, впрочем, пролетали над головами прятавшихся Камуире-куру и Нибури-эку. Враги подступали всё ближе и ближе. Айнам приходилось всё чаще показываться над обрывом и стрелять в них, чтобы попытаться хоть ненадолго задержать их продвижение.

Канчиоманте и усиу старались как могли. Но им явно недоставало свободных рук: их было всего двое, а тут требовались усилия по крайней мере четырёх человек. Но когда «шитые лица» приблизились к укрытию Камуире-куру и его товарища на двадцать шагов, им удалось сбросить лодку на землю. Тяжело дыша, почти не чувствуя ни рук ни ног от усталости, Канчиоманте и Панысь поволокли байдару к воде, оставляя за собой глубокую тёмную борозду на ровном белом снегу. До моря было с полсотни шагов, но и это расстояние казалось им, измождённым и напуганным, более чем внушительным. Схватившись за борта, они медленно волочили по камням байдару, боясь теперь даже кинуть взгляд через плечо. Канчиоманте казалось, что враги уже совсем близко, что дядя и Нибури-эку либо пали под ударами их копий, либо же бегут, едва опережая своих преследователей. Молодой охотник чувствовал, как стучат его зубы, но не мог сдержаться. Силы оставляли его тело, и только животный страх заставлял его шаг за шагом двигаться дальше.

Панысь начал сдавать. Он отставал от Канчиоманте, отчего байдара волочилась по камням уже не прямо, а вполоборота, что затрудняло движение. Вот усиу споткнулся, упал на колени и выпустил из рук свой борт: байдара с громким стуком ударилась о камни. Канчиоманте еле сдержался, чтобы не издать разочарованного возгласа: на миг ему показалось, что усиу больше не поднимется. Он ощутил такой прилив злости, что ещё крепче ухватился за борт байдары и в одиночку потащил её к уже близким волнам; из-под ног его вырывались камни и щебень и разлетались в разные стороны. Панысь тяжело поднялся и вприпрыжку стал его догонять.

Вот уже совсем недалеко: пенистые волны лизали пологий берег, выбрасывая на камни ошмётки буро-зелёных водорослей и другой мелкий мусор. Канчиоманте и Панысь, стиснув зубы, преодолевали уже последний десяток шагов, отделяющий их от кипучих, матово-серых вод океана.

Когда байдара зарылась носом в пенистые гребни волн, Канчиоманте ощутил такую радость, как будто бы он только что родился на свет. Он высоко подпрыгнул, несмотря на усталость и жжение в натруженных мускулах, и издал торжествующий клич. Панысь опустился на влажный ил и в изнеможении закатил глаза, но на губах его играла едва заметная улыбка.

И в этот момент их слуха достиг многоголосый ор: «шитые лица» бросились в решающую атаку. Канчиоманте и Панысь с содроганием сердца повернулись лицом к стойбищу и замерли, поражённые открывшимся зрелищем.

Ринтелину с большим трудом стоило навести хоть какой-то порядок в рядах своих воинов. После того, как было отбито первое наступление, ему удалось быстро вдохнуть порастраченный пыл в сердца своих людей. Но, когда невидимые враги остановили и последующее продвижение луораветланов, старик призадумался. Кто же противостоит им? Сказочные ли это существа, обладающие волшебной силой, или обычные люди? То, что, вопреки ожиданиям, враг проявил удивительную сноровку и стойкость, немало его озадачило: он рассчитывал покончить с ним быстро и безболезненно и никак не думал, что здесь возникнут такие сложности. Действовать нужно было быстро, тем более что он теперь уже понял, зачем явились враги: двое из них – за дальностью расстояния их невозможно было хорошенько рассмотреть – пытались снять с сушил одну из лодок, на которой намеревались бежать. Его удивляло только, что они вообще решились в такую погоду выйти в море: он считал это чистейшим безумием и вообще безнадёжной затеей. Чтобы не дать им уйти, нужно было выбить из укрытия тех, кто засел под берегом.

Ринтелин насилу докричался до сына. Велел выстраивать людей: впереди поставил тех, кто был со щитами, остальных – за ними. Укукая пристроил под присмотр сына. И Хегигишу, который крутился поблизости, по обычаю не имевший права держать в руках оружие, наказал скрутить его в случае чего ремнями. Сам остался позади всех, выбрав удобный для наблюдения оплывший холмик какой-то древней могилы.

Воины начали осыпать врагов стрелами, не давая выглянуть из-за низкого обрывчика. Щитники с каждым шагом продвигались к ним всё ближе. Редкие стрелы врагов не причиняли им никакого вреда. Ринтелин на этот раз не сомневался в успехе. Он с напряжением ждал казавшейся уже совсем скорой развязки.

Те двое, что ворочали на косе лодку, уже спустили её на землю и тащили к воде. Значит, рассудил старик, те, что сидят под берегом, должны будут начать отступление. Он догадывался, что их мало: иначе зачем бы они там сидели? Те, кто чувствует за собой силу, смело идут в бой.

Когда воры подтащили байдару к воде, Ринтелин понял, что пришёл черёд решительным действиям. Он подал знак сыну, и тот вместе с Тельмуургином повели воинов в новое наступление.

«Шитые лица» кинулись на айнов все разом. Камуире-куру и Нибури-эку, пытаясь остановить их, выпустили в бегущих к ним врагов по нескольку стрел. Затем посмотрели в сторону Канчиоманте и Паныся и начали отступать. Их появление из-под защищающего их берега вызвало новый переполох в среде «шитых лиц»: передние внезапно остановились, задние полетели на них, началась давка. Кое-кто, не удержавшись на ногах, попадал в снег. Раздались тревожные возгласы.

Айны начали поспешно отходить, держась лицом к «шитым лицам». Те продолжали кричать, но по какой-то неведомой причине не пытались догнать Камуире-куру и его спутника.

Потом вдруг вперёд выскочил рослый воин и, указав рукой на отступавших, что-то громко сказал своим соплеменникам. Над берегом разнёсся режущий слух боевой клич, и «шитые лица», словно с них сняли не дающее шагу ступить заклятие, бросились вперёд. Айны, откинув ставшие теперь бесполезными луки, схватились за копья. «Шитые лица» окружили их и начали сжимать кольцо.

Канчиоманте и стоявший рядом усиу видели, как Камуире-куру метнул своё копьё в ближайшего из врагов. А затем его и Нибури-эку поглотила орущая толпа вражеских воинов. Началась отчаянная схватка. Канчиоманте и Панысь ничем не могли помочь своим попавшим в беду товарищам, им оставалось лишь безучастно наблюдать за происходящим и возносить молитвы богам.

Внезапно «шитые лица» отхлынули. Канчиоманте снова увидел своего дядю, стоявшего с зажатым в руке окровавленным сисамским клинком. На земле у его ног кто-то заворочался и тяжело поднялся – это был Нибури-эку. Камуире-куру повернулся к застывшим Канчиоманте и Панысю и махнул свободной рукой. Затем до них долетел его крик:

– Уходите…

«Шитые лица» готовились к новому выпаду. Айны не стали дожидаться этой атаки, которая, судя по всему, стала бы для них роковой, а, подбежав к берегу, сиганули с него вниз. В два прыжка достигнув реки, они начали переходить её вброд. «Шитые лица» кинулись за ними.

Напрасно спешил Ринтелин, стремясь нагнать своих воинов. Услышав поднявшиеся крики, когда враги вышли из своего укрытия, он понял, что должен немедленно вмешаться, чтобы предотвратить беду. Он бежал так быстро, как только мог, но понимал, что не поспеет и всё произойдёт раньше, чем он сможет вмешаться. В ушах его всё ещё гремели вырвавшиеся из множества глоток слова: «Тырыкы! Это тырыкы!» Это значило только одно – он ошибался в Укукае, приняв его юношескую горячность за хитроумный план помешать луораветланам устроить засаду на врагов или ещё как-либо помочь им.

Он видел, как были напуганы соплеменники, признав во врагах тырыкы. Слышал зычный голос сына, убеждавшего их не останавливаться, не довершив дела до конца. Видел, как, воодушевившись его призывами, воины вновь кинулись на врага. Видел он и Укукая, который, не щадя себя, первым бросился на коварных тырыкы. «Только бы успеть…» – крутилось в голове Ринтелина.

Из-под ног вырывались камни и отлетали в стороны, взбивая рыхлый снежный покров. Старик, обливаясь холодным потом, постанывая, преодолевая боль в опухших коленях, бежал к месту, где уже началась жаркая схватка и откуда летели разъярённые крики и стоны раненых. Слезящиеся глаза его старались отыскать в тесной сутолоке широкоплечую сыновью спину.

Его нагнал Хегигиш. Забежав сбоку, заглянул в лицо. Ринтелин совсем позабыл про пурэла, и потому внезапное появление его из-за спины напугало его.

Старик вскрикнул, свернул в сторону, чувствуя, как земля ускользает из-под ног, и через мгновение кубарем покатился по грохочущим камням. Попытался тут же подняться, но дыхание сбилось, он начал задыхаться. Пурэл схватил его за плечи, повернул к себе. Ринтелин плюнул ему в лицо. Хегигиш отстранился. Тогда, набрав побольше воздуха, старик прохрипел:

– Останови моего сына. Не дай сотворить худое. Укукай ни в чём не виноват… – потеряв последние силы, он опустился на землю и уткнулся разгорячённым лицом в снег.

Хегигиш, высоко подпрыгивая, понёсся к сражающимся.

Отдышавшись, Ринтелин сел. Как раз в этот момент тырыкы и прыгнули с обрыва в реку. Старик тяжело поднялся и увидел, как вслед за ними метнулся Укукай. Раскрасневшееся лицо Ринтелина исказила судорога, когда он увидел, как с места сорвался его сын, отводя руку с зажатым в нём копьём для броска. Ринтелин истошно закричал и упал на колени. Хегигиш не успел… Он не преодолел ещё половины расстояния, отделяющего Ринтелина от устья реки, где только что кипел бой.

Канчиоманте всё ещё не мог осмыслить происходящее. Дядя приказал им уходить. Они ни за что не сделали бы этого, если б не увидели, как Камуире-куру и Нибури-эку начали уводить «шитых лиц» за реку. Это ошеломило Канчиоманте: дядя и Нибури-эку решили пожертвовать своими жизнями, чтобы ему и усиу удалось спастись. На то, что у Камуире-куру и его верного друга есть хоть один шанс избежать смерти, надежды не было никакой: Нибури-эку сильно хромал, и Камуире-куру приходилось тянуть его за собой вверх по откосу противоположного берега реки, на который они сумели перебраться раньше врагов. «Шитые лица» преследовали их по пятам.

Камуире-куру взобрался на обрыв и остановился там с поднятым в руке мечом. Нибури, уцепившись за нависающую кромку дерновины изо всех сил старался подтянуться, но это ему не удавалось: он беспомощно болтал в воздухе ногами. Враги были уже в десяти шагах от него…

Ринтелину оставалось играть роль стороннего наблюдателя: он уже не мог вмешиваться в ход событий. Ни его крики, ни жесты не возымели действия: на него в пылу схватки никто не обращал внимания.

Он видел, как Укукай, преодолев водный поток, выбрался на берег и кинулся к не успевшему взобраться на обрыв врагу. Ринтелин услышал даже боевой клич, брошенный в спину неуклюже барахтающегося тырыкы. Тот, похоже, был серьёзно ранен и даже не пытался защищаться: висел и бил ногами по осыпающемуся откосу. Укукай бежал на него с занесённым для удара копьём. Ещё мгновение-другое, и наконечник его копья пронзит мохнатое чудовище насквозь. Но этому не суждено было случиться.

Ринтелин заметил среди пересёкших реку своего сына. Тот, присев на одно колено, натягивал тугую тетиву своего лука. Когда Укукай подобрался к тырыкы вплотную, сын Ринтелина отпустил тетиву. У старика открылся рот, но из горла не раздалось ни звука. Сыновья стрела ударила Укукая точно промеж лопаток. Юный тундровик споткнулся, выронил копьё, оглянулся к своим, схватился за торчащий из груди костяной наконечник и медленно сполз с откоса.

Ринтелин закрыл глаза, прижал ладонь к похолодевшему сердцу. Он буквально нутром ощутил, как жизнь его рушится: ни свои, ни тем более тундровики, не простят ему этой ошибки. Всё, чего он добился в жизни непосильными трудами: нажитые почёт и уважение, – теперь обратится в прах. И, хотя это его сын пустил смертоносную стрелу, виноват был не он: всё случилось по причине злого умысла самого Ринтелина. И не будет прощения за содеянное. Проклятие падёт на его седую голову; всеобщее презрение и великий позор станут отныне его постоянными спутниками. Это его коварный ум направил стрелу в спину Укукая. Не сын, а он – Ринтелин – убил Укукая.

В памяти снова всплыл разбитый горшок…

Камуире-куру помог Нибури-эку подняться на обрыв. Потом, подхватив его под руку, потащил в сторону каменного мыса. Враги подотстали.

У Канчиоманте зародилась слабая надежда на то, что им с Панысем удастся спасти дядю и отважного Нибури-эку. Он велел усиу сбегать за вёслами, что грудой лежали возле сушил. Затем они отвели лодку от берега и, забравшись в неё, взялись за вёсла. Молчаливый Панысь сразу угадал направление мыслей своего спутника. Преодолевая нахлёстывающие на берег валы, они направили байдару на оконечность мыса, куда, как они подозревали, попытаются выйти их соплеменники. Приходилось хорошенько налегать на вёсла, чтобы не быть снесёнными обратно к берегу. Байдара раскачивалась из стороны в сторону, волнами её кидало то вверх, то вниз; деревянный каркас кожаной лодки жалобно скрипел, словно прося пощады у грозного океана. Теперь им уже не было видно ни Камуире-куру с Нибури-эку, ни «шитых лиц»: они оказались за изгибом берега. Плыли вдоль него, держа к мысу, где обрывы были не столь крутыми, как те, под которыми шла их лодка.

Их захлёстывали пенистые брызги, ледяной ветер пронизывал намокшую одежду; пальцы, крепко— накрепко вцепившиеся в деревянные вёсла, коченели; в волосах и бородах намерзали гроздья прозрачных ледышек. Если бы не постоянная необходимость грести, они, наверное, замёрзли бы до смерти. Запрокидывая голову, Канчиоманте с надеждой обозревал распадки и трещины, надеясь обнаружить в одном из них спускающихся к воде товарищей.

До оконечности мыса оставалось совсем недалеко. Здесь ветер дул с сокрушительной мощью, вздымая огромные валы, в которых байдара казалась невесомой щепкой. Волны играли ею, то подкидывая к серым небесам, то увлекая в тёмную бездонную пучину. Айны пытались направить её носом к водяным горам, но те швыряли её как им заблагорассудится. Байдара стала неуправляемой. Панысь отложил бесполезное весло и начал нашёптывать слова молитвы. Канчиоманте же всё ещё пытался развернуть лодку, сопротивляясь грозной мощи разбушевавшейся стихии.

Борьба с волнами продолжалась долго. Канчиоманте уже не чувствовал рук от усталости. Временами казалось, что лодку выбросит на береговые скалы. Но, то ли благодаря какому-то чуду, то ли по непредсказуемому капризу великого океана, этого не произошло. Байдару отнесло за рифы, которые принимали на себя всю необузданную силу волн, и она уцелела. Только тогда, почувствовав себя в относительной безопасности, Канчиоманте отложил весло и спрятал онемевшие руки в складках своей парки.

Здесь у них появилась возможность передохнуть. Нужно было лишь изредка браться за вёсла, чтобы отвести лодку подальше от берега. Они с нетерпением оглядывали вершины береговых скал. Они всё ещё надеялись на то, что Камуире-куру и Нибури-эку удалось оторваться от наседающих врагов и избежать смерти. Утёсы в этом месте действительно оказались вполне пригодны для спуска: изрезанные трещинами и выступами, они не представляли особой опасности при спуске. Но, вспомнив о том, что Нибури-эку был ранен, Канчиоманте понял, что беглецам и здесь будет нелегко.

Они сидели уже достаточно долго. Камуире-куру и его друг всё не появлялись, и потому Канчиоманте решил высадиться на берег и взобраться на утёсы, чтобы посмотреть, что происходит наверху и стоит ли им вообще ждать кого-то. Он едва успел растолковать всё Панысю, как тот, сидевший лицом к берегу, вдруг издал неясное восклицание и указал рукой на вершину обрыва. Молодой охотник обернулся.

На вершине одного из утёсов стоял Камуире-куру. В руках он сжимал свой меч. Он стоял спиной к морю и поэтому не видел покачивающейся под скалой лодки. Острие его меча, отражавшее тусклый цвет неба, то опускалось, то снова поднималось кверху. Нибури-эку видно не было.

Потом вдруг дядя оглянулся. Канчиоманте, не надеясь перекричать шум разбивавшихся о рифы волн, помахал ему рукой. Но Камуире-куру неожиданно вновь отвернулся. Канчиоманте удивлённо вскинул брови и медленно опустил руку. Камуире-куру начал кружить на месте, поводя клинком вокруг себя: он словно исполнял какой-то магический танец, плавно переступая с ноги на ногу, то отклоняясь назад, то подаваясь вперёд, следуя за движением своего меча.

Потом он ещё раз посмотрел на лодку и находящихся в ней Канчиоманте и Паныся. Приложив ладонь ко рту, что-то прокричал, но голос его был заглушён рёвом шторма. Канчиоманте привстал на полусогнутых ногах, держась за борт. Панысь тронул его за рукав и указал немного в сторону от того места, где стоял дядя. Глаза Канчиоманте расширились.

Там, куда указывал ему усиу, он увидел несколько человеческих фигур, пробирающихся по краю утёса с натянутыми для стрельбы луками. Они не спешили. Точно загнавшие оленя волки, они медленно подходили к своей жертве. С другой стороны от Камуире-куру тоже появились люди. И тогда Канчиоманте понял, что дядя был окружён: этим и объяснялось его странное поведение. Он готовился принять бой. Канчиоманте застонал и опустился на перекладину, служившую сиденьем. Схватил лук, но тут же отбросил его: ветер был слишком силён, чтобы можно было точно пустить стрелу, да байдару сильно раскачивало. Молодой охотник снова поднял глаза на скалу. «Шитые лица» выстраивались вокруг его дяди и постепенно сжимали петлю. Камуире-куру отошёл к самому краю утёса. Ветер трепал его длинные волосы и полы одежды. Снизу он больше походил на какое-то воплощение божества войны, чем на простого человека.

Канчиоманте начал метаться по лодке. Не зная, что предпринять, он на четвереньках ползал туда-сюда, что-то отыскивал глазами, бормотал какую-то бессмыслицу и бешено поводил по сторонам блуждающим взором. Панысь же сидел спокойно. На лице его застыло выражение полнейшей отрешённости.

«Шитые лица» подняли луки. Камуире-куру мечом прочертил над головой круг и кинулся на врагов. Его бросок остановили стрелы, которые утыкали его со всех сторон. Айн покачнулся, но устоял на ногах. Снова поднял блестящий клинок, шагнул на попятившихся врагов. «Шитые лица» выпустили ещё несколько стрел, все из которых попали в цель. Камуире-куру опустился на одно колено, опустил голову. Но меч его по-прежнему гордо смотрел в лица врагов.

Тело Канчиоманте сотрясала мелкая дрожь. Руки, как у слепого, перебирали край борта байдары. Внезапно он поднялся и перекинул ногу за борт. Панысь рванулся к нему, обхватил за плечи и повалил. Канчиоманте закричал, начал бить и оскорблять безмолвного усиу, кусался, царапался, точно пойманный зверь, пытаясь вырваться. Но Панысь, несмотря на свой малый рост и кажущуюся тщедушность, держал его крепко.

Приступ Канчиоманте длился недолго.

Когда Камуире-куру снова поднялся с земли, его племянник перестал биться в цепких объятиях усиу. Глаза его были устремлены на вершину утёса.

Враги накинулись на Камуире-куру сразу со всех сторон. Он взмахнул мечом, и один из «шитых лиц», схватившись за рассечённую голову, полетел в пропасть. За ним упал на землю ещё один из нападавших. А потом Камуире-куру потонул в гуще копошащихся тел, был подмят и раздавлен толпой алчущих крови и отмщения за павших собратьев врагов.

Ринтелин сидел над рекой, перебирая в пальцах подвешенный на груди мешочек с амулетами. Глаза его неподвижно уставились на лежащего по ту сторону стремительного потока мертвеца. Лицо старика, морщинистое и коричневое, точно окаменело, не отражая ни смятения, ни гнева, терзавших его чёрствую душу. Сгорбленная спина его подчёркивала телесную дряхлость и немощь. Редкие снежинки клеились к его обветренным щекам и таяли; ветер шевелил густую росомашью шерсть опушки сползшего на спину капюшона. Он сидел, совсем отрешённый от происходящего, не обращая внимания ни на студёное прикосновение ветра, ни на бегающего вокруг него Хегигиша. Как пурэл ни старался вывести своего хозяина из оцепенения, ему не удалось завладеть вниманием Ринтелина.

От яранг к месту боя спешили женщины. Они уже подобрали и перенесли раненых в самом начале схватки воинов и теперь шли за убитыми.

Пурэл устал прыгать возле Ринтелина и остановился в сторонке, кусая поднесённый к губам кулак. Он видел, что к ним бегом приближаются жёны старика и его дочь. Хегигиш ещё раз окинул сгорбленную фигуру хозяина хмурым взглядом и сокрушённо потряс лохматой головой.

Неожиданно старик вздохнул и начал подниматься. Хегигиш услужливо подставил ему плечо. Глянув на высокий противоположный берег реки, он увидел возвращавшихся воинов. Старик выпрямился и снова замер, наблюдая за быстро приближающимися соплеменниками.

Воины возвращались с двумя покрытыми длинной шерстью головами тырыкы. Они уничтожили опасных врагов, которые могли разорить стойбище и обречь людей на голодную смерть. Но победа не радовала, так как досталась слишком высокой ценой: луораветланы потеряли четырёх молодых мужчин убитыми, а ещё трое были ранены. Хуже всего было то, что один из погибших умер от руки своего. Сын Ринтелина убил из лука Укукая – молодого сына вождя воинственных и жестоких тундровых людей – и навлёк тем самым страшную беду на все окрестные стойбища береговых жителей.

Ринтелин прохаживался между сушилами и разглядывал оставленные тырыкы следы. И зачем только им понадобилась лодка? Они ведь не люди. Все знают, сколь они глупы. Может, оттого и украли байдару? Они ведь, верно, утонули в бушующем океане. Что ж, так даже лучше. Кто знает, сколько б ещё жизней они отняли. Те двое, чьи головы сейчас торчали на шестах возле стойбища, сражались как бешеные. Сколько же зла сидело в их безобразных телах!

Вокруг толпились всё ещё пребывающие в возбуждении воины, громко похваляясь своей храбростью. С сыном старик уже успел поговорить; сейчас он отсиживался в яранге, чтобы не попадаться на глаза людям. Не все ещё осознали, чем грозит им гибель Укукая, и Ринтелин почёл за благо убрать сына с глаз подальше.

Ринтелин был подавлен. Совсем не так представлял он себе собственную старость. Что теперь станется с ним? Вдруг сын проговорится, что это отец надоумил его убить Укукая? Тогда никто уж не вспомнит о былых заслугах хозяина стойбища; его прогонят, как больного страшным недугом.

Он тоскливо посмотрел на своих жён и дочь, которые сидели над рекой в толпе остальных женщин и детей. До места, где он прохаживался, долетали заунывные звуки их стенаний над покойниками. Ринтелин понурил голову и направился к ним мимо расступавшихся мужчин. Окликнувший было его Тельмуургин тоже отошёл в сторону, когда их глаза встретились. Ринтелин поковылял дальше. От яранг шёл его сын. Старик шумно вздохнул и покачал головой: этот-то чего вылез? Воины притихли и нестройной толпой двинулись следом за Ринтелином.

Погибшие, двое из которых были людьми Тельмуургина, лежали в ряд на снегу. Женщины расселись за их головами и громко плакали. Чем ближе подходил к ним Ринтелин, тем ниже склонял голову, слушая громкие причитания, которые, словно камни, били его по сгорбленной спине.

Совсем жалкий, с пепельным осунувшимся лицом, остановился он против распростёртого на земле тела Укукая. Его дочь положила голову мертвеца на свои колени и обеими руками прижимала её к груди. Не смея взглянуть на дочь, он кусал пересохшие губы и тёр мокрый нос. Подошёл сын и встал за его спиной, всем своим видом подчёркивая собственную вину. Воины остановились поодаль и мрачно молчали. Ринтелин обернулся к ним, поглядел по сторонам невидящими глазами, подёрнутыми пеленой. На миг взгляд его прикоснулся к понурой фигуре сына, стоявшего, пряча лицо на груди, с обвисшими, точно плети, руками.

А рядом, всхлипывая, бормотали что-то невнятное Тэмнэ и Ыттынеут да диким зверем выла убитая горем Кейнеу. Ринтелин, простонав как раненый олень, опустился на колени, обхватил седую свою голову руками, ткнулся лбом в присыпанные снегом камни, и из глаз его брызнули жгучие слёзы…

Сгущались сумерки. Небо по-прежнему было закрыто тучами. Ветер ослабел, но волнение на море продолжалось. Береговые скалы были уже почти чёрными. Снег утратил свою белизну, померк и приобрёл нежно-серый оттенок. По щелям и распадкам пролегли фиолетовые тени. В узких заливах и бухточках скапливался туман.

Панысь и Канчиоманте налегали на вёсла и гнали байдару вдоль берега, всё вперёд и вперёд, позабыв об отдыхе, хотя уже подошло время подыскать пристанище для ночлега. Они давно уже миновали широкую бухту, где находилась их полуземлянка. И большой мыс, что замыкал её с южной стороны, казался крохотным бугорком, оставленный далеко позади. Айны стремились уйти как можно дальше от того места, где обрели вечный покой их товарищи по несчастью. Они не опасались погони; их подгоняло вперёд желание убежать от случившегося, отгородиться от него горами и заливами, как будто это должно было избавить их от страшных переживаний этого трагического дня. Если бы можно было плыть по темноте, не опасаясь разбиться о скалы, они бы сделали это. Оба молчали, потому как были потрясены и раздавлены; не было слов, способных выразить их переживания, потому как горе их было слишком велико. Каждому было достаточно одного только присутствия рядом близкого человека.

Они не знали, что ждёт их впереди, но были уверены друг в друге. И это не казалось таким уж малым: любую опасность они готовы были встретить вместе, плечом к плечу. Панысь теперь не казался Канчиоманте жалким никчёмным человеком: он знал, что, только полагаясь на его опыт и мужество, сможет уцелеть в этой холодной и дикой стране. Если бы Панысь погиб, как дядя и Нибури-эку, Канчиоманте давно бы уже опустил руки и отдался на волю судьбе. Он даже не стал бы убегать от врагов, но с радостью принял бы от них смерть, как лучшую долю, способную избавить его от одинокого существования.

Однообразный плеск волн у бортов да хлопанье погружаемых в воду вёсел, сопровождавшее движение байдары, мало-помалу успокаивали их и возвращали к действительности. То один, то другой, очнувшись от тягостных дум, начинали тревожно вглядываться в недалёкий берег. Но никто из них не пытался заговорить первым: Панысь – потому что привык руководствоваться желаниями своих хозяев, а Канчиоманте – по причине боязни признаться в своей усталости. Так и продолжали плыть, молчаливые и угрюмые.

Лишь когда потемнело настолько, что берег начал сливаться с тёмными низкими тучами, они, не сговариваясь, направили лодку к земле. Панысь вертел головой, стараясь найти удобное для стоянки место, а Канчиоманте же просто грёб, уставившись в пространство, положившись на рассудительность усиу. Внутри юноша ощущал полнейшую пустоту. Ему было всё равно что делать: грести ли, превозмогая жжение в натруженных мышцах, или забыться глубоким сном.

И ещё он мечтал о родном острове. Старался вспомнить лица родных: они почему-то ускользали от него, едва он начинал угадывать знакомые черты. Грезилась ему и река, в которой он любил ловить рыбу, и маленький водопад, которому было принято приносить жертвы. Уже сидя у разложенного Панысем из собранного по берегу плавника костра, Канчиоманте размышлял о том, сколько им вдвоём ещё предстоит всего преодолеть, прежде чем они, в том случае если сумеют избежать голодной смерти, окажутся дома. Лишения и невзгоды его не страшили, хотелось только, чтобы всё это поскорее ушло в небытие, хотелось начать жить заново, позабыв о том, что было и что ожидает их в следующие несколько месяцев утомительного продвижения на юг. Он знал, что избавиться от воспоминаний не сможет никогда, но надеялся, что время заставит его сердце смириться с утратами и обрести новые силы, дабы продолжать жить. Но, чтобы достичь этого, необходимо выжить сейчас, ведь впереди их ожидал длинный, сопряжённый с опасностями и испытаниями путь в родные края…