Ты просишь биографических сведений обо мне. Сообщу тебе их по возможности кратко. Родился я 16 мая 1838 года в городе Тобольске, как пишут в романах, — от бедных, но благородных родителей. Отец мой был сын дьякона из села Самарово Берёзовского округа. Служил сначала в городе Омске прокурором, а потом в Томске советником губернаторского правления. Человек он был действительно честный, что особенно поразительно в те времена поголовного взяточничества и казнокрадства. Но это объясняется тем, что в молодости он попал в кружок декабристов, которые имели на развитие его благотворное влияние. Он до глубокой старости вспоминал об них с чувством глубокого благоговения к ним. Жили мы всегда в страшной бедности. Матери я лишился семи лет, и после смерти её жил одиноким заброшенным ребёнком, не имел ни товарищей, ни детских игр. Любимое моё времяпрепровождение было уходить вечером в какую-нибудь тёмную комнату и, забившись в угол, услышать вой зимней вьюги. Я всегда почти засыпал под эту заунывную сибирскую мелодию. Других колыбельных песен никто надо мной не пел. Одинокое детство и отрочество имело на меня влияние на всю жизнь. Я боюсь людей и дичусь их. И теперь, если я попадаю в общество, то теряюсь в нём, стесняюсь всех и каждого, чувствую себя неловко, не по себе, стесняюсь говорить и, только когда выпью, то уж необузданная сибирская натура размахивается во всю ширь, и непременно устроишь какой-нибудь скандал, от которого долго-долго ноет и болит душа…　

Читать меня научила ещё мать с пяти лет. Вся моя библиотека в то время заключалась в баснях Крылова. Я любил эти басни, с утра до ночи читал их и выучил наизусть. Большинство их я и до настоящего времени помню. Первая книга после басен, которую я прочёл, был роман Загоскина «Юрий Милославский». Я до того увлёкся им, что сразу прочитал его пять раз и, благодаря блестящей памяти, знал многие страницы наизусть. Он имел на меня то благотворное влияние, что я пристрастился к чтению. Читал я с утра и до ночи, не сходя с места, забывая ради чтения и еду, и сон. Читал я всё, что попадало под руку. Скудность в те времена в книгах была вопиющая. Я читал и «Еруслана Лазаревича», и рыцарские романы, вроде «Гуак, или непреоборимая верность», «Четьи-Минеи» и «Библию». Помню мою беспредельную радость, когда отец достал для меня «Историю России» Карамзина. Я долго не расставался с этой историей. Мне было восемь лет, когда мне попал один том стихотворений Пушкина. Я, как водится, до того зачитывался им, что выучил наизусть «Полтаву», «Братьев-разбойников», «Бахчисарайский фонтан», «Кавказский пленник», все стихотворения, заключённые в этом томе, и, бегая по двору летом или зимой, под вой вьюги декламировал их. Я и теперь ещё знаю их и безошибочно декламирую целые страницы. Восьми лет от неподвижной жизни, сидения с утра до ночи у меня расстроилось пищеварение, разлилась желчь. Позван был врач, и запрещено было читать. Тогда я прибегнул к хитрости. Днём я не читал и, понятно, страшно скучал, но к вечеру, наворовав у старухи няньки огарков от сальных свеч, я уходил будто бы спать, и, когда в доме все засыпали, я при скудном мерцании огарков принимался за своё любимое занятие — чтение.　

Судьбе угодно было, чтобы с самого раннего детства я видел одни только печальные картины человеческих страданий. Дом наш в Омске выходил окнами на площадь перед крепостным валом. Летом обыкновенно с четырёх утра на этой площади производили учение солдатам… и тут-то секли их и розгами, и палками, и шомполами от ружей. Далеко разносились крики истязаемых жертв. На этой же площади гоняли сквозь строй и солдат, и преступников. Я и теперь без содрогания не могу вспомнить этих сцен. Я плакал, забивался в подушки, чтоб не слышать боя барабана и раздирающих душу криков. Поначалу со мной часто делался жар и бред, и меня укладывали иногда на несколько дней в постель. Когда меня отдали в ученье к учителю Ксенофонту Трифоновичу (фамилии не помню), он был унтер-офицер и учитель полубатальона кантонистов, то меня ежедневно с 9 утра увозили к нему в полубатальон кантонистов. Здесь я опять видел те же картины страданий этих несчастных детей кантонистов, которых секли бесчеловечно за самые ничтожные проступки, например, за оторвавшуюся у куртки пуговицу… морили голодом и т. п.　

В эти ранние годы я, хотя бессознательно, но стал уже ненавидеть всякую власть. Много мне способствовал на развитие этой ненависти живший у нас в кучерах сосланный в Сибирь по воле помещика старик Памфил. Это был добрый, умный и честный крестьянин Тамбовской губернии. Он был крепостной человек Тютчева, был избран в своём селе в старосты. Мир уполномочил его идти к барину в Питер с жалобой на злоупотребления и притеснения управляющего, и за это он был наказан 500 ударами розог и сослан в Сибирь. Он жил у нас около 20 лет. Памфил был мастерской рассказчик.　Речь его была плавная, образная, пересыпанная пословицами, остротами, прибаутками. Я заслушивался его рассказами о житье-бытье крестьян, о произволе и наглом насилии, какое совершают над ними помещики, отбирая у крестьян последнее для того, чтобы прописать или проигрывать в карты. Сцены из его рассказов, как отрывали детей у отца и матери, продавая их другому помещику или проигрывая их в карты, производили на меня потрясающее впечатление. Помещик и злодей было для меня одно и то же. И вот помню следующий эпизод из моего детства. У меня был перочинный ножик, которым я вырезывал лодочки из сосновой коры. Памфил сидел на крыльце кухни и чинил сбрую, а я около него стоял и точил свой притупившийся ножик.　

— Ты на что это, Коля, нож-то натачиваешь так? — спросил у меня Памфил.　

— На помещиков, — ответил я.　

Старик пристально посмотрел на меня своими умными серыми глазами и ответил: «Ну, точи, коли так, в этом тебе и Бог поможет!».　

Мне шёл девятый год, когда отца моего перевели на службу в город Томск. По приезде в Томск меня отдали в гимназию. Это та самая гимназия, которая описана в романе Кущевского «Николай Негорев». Я вошёл в гимназию весьма развитым ребёнком сравнительно со сверстниками. С первых же дней я приобрёл не только любовь товарищей, но почти неограниченную власть над ними. Они не слушали учителей и инспектора и повиновались одному моему слову. Я получил от них кличку «Нума Помпилий». Я увлекал их, рассказывая всё прочитанное мною. Когда какой-нибудь учитель не приходил в класс, то это был праздник для всех. Двери в классе запирались, ученики все садились на скамьи, меня торжественно садили в учительское кресло и просили рассказать что-нибудь. И вот в классе водворялась мёртвая тишина, и я принимался рассказывать или какой-нибудь эпизод из прочитанного мною романа, или из истории, и нужно было видеть, как эти шалуны, постоянно наказываемые за невнимание и шалости во время уроков, жадно слушали всё, что говорилось им. Мне уже тогда, ребёнку, приходило в голову, что значит живое устное слово, вместо той холодной мертвечины, какая царила в гимназии. Нас заставляли долбить грамматику Востокова, географию Ободовского, и требовалось только одно: отвечать урок без запинки, а понимаешь что или нет, об этом не спрашивали, да этого, кажется, и не требовалось… Что это были за преподаватели, смешно и грустно, когда вспомнишь об них. Являясь в гимназию часов в 9 утра, они вскладчину посылали сторожа за　водкой. Эконом гимназии приказывал принести из кухни хлеба и огурцов. Они собирались в сторожке и пили, приказывая ученикам караулить, чтобы не застал их за этим занятием инспектор гимназии или директор. И вот, если приходил инспектор, они являлись в класс, разгуливая по классу колеблющейся походкой и с трудом ворочая языком. И так шло преподавание изо дня в день, из года в год. А к концу года они торжественно объявляли: так как все учились худо, то к экзамену необходимо подготовиться, и тогда только можно перейти в следующий класс. Дети богатых родителей обыкновенно поступали к какому-нибудь из учителей для подготовки «зада», выплачивая солидный гонорар, и всегда выдерживали экзамен и переходили в следующий класс, а бедняки кидались на произвол судьбы.　

Учился я худо, то есть совсем почти не учился. Со второго класса мне уже опротивела вся эта обстановка, весь этот пьяный цинизм, взяточничество и мёртвая долбёжка уроков без всякой цели и смысла того, что долбишь. Я ходил в гимназию только для отбывания печальной повинности. Учеником я слыл ленивым, малоспособным, злокозненным на всякие выдумки и шалости. С какой радостью я бежал из гимназии домой и садился за чтение тех книг, которые мне удавалось добывать! Я, может быть, и кончил бы курс, если бы не один эпизод, который никогда, никогда не исчезнет из моей памяти. Я и теперь готов плакать, когда вспоминаю об нём.　

Я был в третьем классе, когда отец мой вышел в отставку с 20 рублями в кармане, оставшимися от последнего полученного им жалования. Он рассчитывал скоро получить пенсион, но между тем выдача пенсиона затянулась на три года. И вот три года мы терпели самую ужасающую нищету. Часто приходя из гимназии голодным, я не имел чего поесть, часто не бывало в доме даже сальной свечи и мы ложились засветло спать. По несколько дней зимой мы сидели в нетопленых комнатах. Я бегал зимой в одной холодной шинели, не имея на ногах ни калош, ни тёплых чулок. Я обыкновенно обматывал ноги писчей бумагой, вместо чулок, и надевал на неё сапоги, иногда с отпавшими подошвами. Раз, как теперь помню, у меня зазнобило ноги, и я почувствовал, что ознобил пальцы. Я преспокойно сел среди улицы на кучу снега, разулся и стал оттирать пальцы снегом. Брюки и форменный гимназический сюртук у меня действительно были невозможного вида, буквально это была заплата на заплате, иногда заплаты были даже не из того сукна, из какого первоначально был сшит сюртук. Я видел, как глубоко страдал старик отец, видя мой нищенский костюм, но он не имел никакой возможности мне сшить нового. До костюма ли было нам, когда порой и куска хлеба в доме не было, и я сплошь и рядом бежал в гимназию совершенно голодный!　

И вот однажды инспектор Прядильщиков, человек жёлчный, злой, у которого единственное наслаждение было как бы кого посечь из учеников и кому бы сделать какую-нибудь пакость. Этот человек, не знаю уж почему, глубоко ненавидел меня. Едва он только входил, бывало, в класс, как уж сверкающие сквозь очки глаза его непременно останавливались на мне. «Ти, ти, о ти… в тебе много блох сидит!» — говорил он, глядя на меня. Может быть, до него доходили слухи, что я неподражаемо копировал всех наших наставников, инспектора и директора. Весь класс, бывало, замирал от хохота, когда я изображал кого-нибудь из них. А может быть, это была у него инстинктивная ненависть ко мне, как к человеку, который уже сознательно относился ко всей пошлости и ничтожеству их, презирал их и мстил им полным пренебрежением к ним и, к сожалению, к тем предметам, преподавателями которых были они. Грустная ошибка, но что же делать, она простительна детям.　

И вот однажды… Этот самый инспектор вбежал в класс почему-то особенно злым; по обыкновению обратил прежде всего внимание на меня. Я сидел на задней скамейке. Он подошёл ко мне, посмотрел на меня и вдруг закричал: «Ти, ти», — он всегда говорил вместо «ты» — «ти». «Ти, ти, что это на тебе за хламида! Поди-ка сюда! Разве это сюртук, а! А брюки-то, брюки-то!». Он вывел меня на середину класса и начал повёртывать во все стороны: «Полюбуйтесь, господа, это — гимназист, а?». Я молчал и горел от стыда. Молчал и класс. Даже дети поняли всю неуместность его поступка и насмешки над бедностью ребёнка. «Ти нищий… Так только нищие одеваются, тебе по подоконью ходить надо, милостыню собирать, а не в гимназии учиться!» — кричал он. И вот, взяв меня за рукав, он с позором повёл меня по всем классам, говоря: «Полюбуйтесь-ка, в каких сюртуках гимназисты ходят». И, заворачивая полу сюртука, показывал всем мои брюки, мало того, он приказал мне снять сюртук, под которым была так же починенная во многих местах рубашка, и кричал: «На нём и рубашки-то нет, глядите-ка!». Я никогда, никогда не забуду тех минут, тех страданий, какие я пережил тогда не за себя, а за своего бедного старика отца. И надо мной хохотали по чужим классам, и хохотали кто же — дети отъявленных мошенников, казнокрадов, взяточников, кабатчиков и откупщиков.　

Прядильщиков кончил эту позорную церемонию со мной тем, что прогнал меня из гимназии, приказав мне не являться в гимназию до тех пор, пока я не буду прилично одет. «А теперь ты пятнаешь своим присутствием гимназию», — выразился он, провожая меня. Я ушёл и больше уже не возвращался в неё. Мне горько было сказать отцу о том, что проделали со мной в гимназии. Я знал, что это убьёт его, и без того убитого нуждой. Я скрывал от него два дня причину, почему я не иду в гимназию. Но когда он на третий день настоятельно потребовал, чтоб я шёл в гимназию, выразившись, что я, вероятно, что-нибудь нагрезил и боюсь показать нос, тогда я рассказал ему всё… Старик горько, горько заплакал, выслушав меня. Он целый день ходил как потерянный и не спал всю ночь. Утром он молча сел к столу и написал просьбу о том, что я не желаю более продолжать курса наук и чтобы мне выдали аттестат и документ. И когда я переписал эту просьбу, он послал меня с нею в гимназию. Прядильщиков не ожидал подобного финала. Поданная мною просьба поразила его. Он вдруг стал меня уговаривать, чтоб я не выходил из гимназии, продолжал учиться, что я и сам не знаю, какими богатыми способностями одарён, что меня ожидает многое в жизни, и стал возвращать мне просьбу назад. Но я наотрез сказал ему, что отец не желает, чтоб я остался более в гимназии.　

— Что же ты намерен делать? — спросил он меня.　

— Ходить по подоконью и собирать милостыню, — ответил я.　

Он весь побелел, прошипел что-то и приказал мне выдать документы и аттестат.　

Тем и кончилось моё учёное поприще.　

Что писать тебе дальше? Вскоре я вступил в военную службу юнкером. Жизнь вместе с солдатами много способствовала мне к изучению быта, быта того же народа. Солдаты любили меня. Я писал им письма к их родным, читал им получаемые ими письма. Во время моей службы я сошёлся с одним офицером, А. А. Зерчаниновым. Это был человек умный, развитый, много читавший. Это было уже время решения крепостного вопроса, время пробуждения от застоя, реформ и блестящих ожиданий. Мы читали с ним статьи Добролюбова, Чернышевского, «Губернские очерки» Щедрина. Белинский был нами изучен почти наизусть. Я почувствовал скудость своих знаний, тяготился этим и кончил тем, что вышел в отставку и поехал в Петербург, в университет. Это было в 1860 году. Я стал посещать лекции, надеясь постепенно подготовиться и сдать экзамен за гимназию, но университет был вскоре закрыт. Я, как и следовало ожидать, принял участие в демонстрациях… и скоро другая деятельность, кончившаяся арестом и тюремным заключением, навсегда уже отвлекла меня от первоначального намерения. Вот и вся моя скорбная повесть!　

Первый рассказ мой из солдатского быта под названием «Случай из солдатской жизни» (под псевд. Корзунова) я написал ещё бывши юнкером, и послал его из Томска в «Военный сборник», где он был напечатан в июньской книге 1858 г.　

Затем в журнале «Светоч» 1861 г. помещён ряд моих рассказов из военного быта под общим названием: «Мирные сцены из военного быта»: 1. «Ротный праздник» 2. «В остроге», 3. «В школе», 4. «На гулянье».　

В 1862 году в журнале Погосского «Народная беседа» был помещён рассказ из солдатского быта «Письмо». В «Искре» драматические сцены: «Горе обличителю» и несколько мелких статеек юмористического содержания, названий которых уже не помню, но все они подписаны моей фамилией…　

Извини, что так растянул своё письмо…　

На площади около казарм и общественного городского сада стояла совсем готовая к походу партия рекрутов. Вокруг её толпились мужики и бабы, наехавшие из соседних деревень для последнего прощания с родичами, идущими на чужбину. Повсюду среди них слышался громкий говор. Изредка явственно раздавалось тоскливое всхлипывание какой-нибудь молодухи или нескладно затянутая песня не совсем ещё отрезвившимся от дикого разгула бобылём-наёмщиком.　

Небо было хмурое, осеннее, неприветно озарявшее эту картину, порой накрапывал мелкий дождь. Порывистый ветер со свистом нагибал обнажённые деревья и назойливо сдёргивал покрывала с лотков калачниц, расположившихся тут же со своим заманчивым товаром и звонко зазывавших к себе наперебой друг у друга покупателей.　

В стороне, у самой решётки сада, у телеги, запряжённой буланою, понурившею голову, клячонкою, сидела молодая женщина в синем байковом шушуне; голова её, уродливо обвитая красной шалью, склонилась на грудь сидевшего рядом с ней рекрута, на коленях которого копошился двухгодовой ребёнок, играя кожаной пуговицей его форменного пальто. Старуха мать укладывала в развязанный ранец разного вида и объёма узелки, и старший сын её, брат рекрута, мужчина с бледным болезненным лицом, помогал ей, то придерживая его, то уталкивая коленом неплотно уложившиеся вещи. Между тем высокий худощавый старик отец угощал водкой конвойного солдата и вместе с тем дядьку нового служаки.　

— Так уж, почтенный, того… ослобоняйте по возможности: парень молодой, непривышный ещё к вашему делу! — говорил он с лёгким дрожанием в голосе, поднося ему дополна налитую чарку.　

— Насчёт эфтого, одно слово, будьте без сумления! — отвечал тот, обтирая усы, запачканные соком съеденного им морковного пирога, — мы ведь тоже на эфтот счёт понятие имеем!　

— Да пожалуйте, просим милости, откушайте!　

— Нет, от эфтого уж ослобоните: и без того много доволен вашим усердствованием, ублаготворился! — и служащий легонько отвёл рукой подносимую ему чарку:

— Ведь нам таперича поход ломать.　

— Пожалуйте! — настаивал старик. — Да закусите, чем Бог послал, не поспесивьтесь!　

Закусить оно точно следовает, путь дальний… можно-с! — и он взял из телеги, где лежали приготовленные в дорогу новобранцу припасы, давно уже замеченную им жирную тыквенную ватрушку.　

— Митюха, подь сюда! — крикнул старик.　

Рекрут, сидевший в том же положении, отдал ребёнка жене и подошёл к ним.　

— Вот, Митюха, — начал старик, — господин служивый обещался коли и ослобонять тебя, чего делать-то! — и он, вздохнув, посмотрел бесцельно в сторону, как бы желая утаить навернувшуюся на глазах его слезу… — да пожалуйте, кушайте, — и он снова поднёс служивому чарку.　

— Насчёт каких ни на есть порядков или таперича чего прочего, одно слово, будьте без сумления: мы ведь тоже сами лекрутами были, — говорил дядька, — а касательно водки, так будто не могу отказаться… Желаем благополучности! — сказал он, принимая чарку.　

— Просим милости! — отвечали, кланяясь, и старик, и рекрут. — Пожалуйте на доброе здоровье.　

Дядька за один дух выпил её и, крякнув, принялся за ватрушку.　

В это время раздался бой барабана… били сбор, тяжело отозвались звуки его в сердцах присутствовавших.　

— Ну, скорее, маменька, укладывай, вон уж барабанят, — говорил, утряхивая ранец, брат Митюхи.　

— Сейчас, Федя, постой, сейчас, — отвечала она, укладывая в него последний узелок, снятый ею с груди своей: в нём были завязаны заветные для неё трудовые копейки, которые, может, она пасла к своему смертному часу.　

— Ну, пора, болезные, и попрощаться! — покончив расчёт с ватрушкой и заслышав барабан, сказал служивый, надевая на себя ранец.　

— Вот, Митя, я всё поклала, чего надоть; коли починиться зануждаешься, так тамотка по два пасма и чёрных, и белых ниточек я припасла тебе… знала ли я, прявши их, что они пойдут с тобой на чужбинушку… О-ох! — и старуха заплакала. — Да вот, господин служивый, уж не забывайте его, попомните мою материнскую жалость, — говорила она, обратившись к солдату и подавая ему трубку холста… — примите, не побрезгуйте — это я вам на память!　

— Вот уж эфто, доложу вам, совсем лишнее, и без того много доволен вашими милостями, — отвечал он, принимая трубку и опустив её в широкий карман своих шаровар.　

— Ну, всё, што ль, готово? — спросил старик.　

— Всё, родной мой, всё!.. ах!.. Не видать уж мне моего соколика, на то ли я вспоила, вскормила его, на такую ли бесталанную горькую долю взрастила!.. — Старуха зарыдала; сидевшая у телеги жена новобранца, укачивавшая ребёнка, тоже не выдержала и заголосила; проснувшийся ребёнок, корчась от холода, покрыл наконец резким визгом своим и печальные слова матери, и скорбное рыдание жены.　

— Ну, Митюха!.. — сказал старик, — простись с матерью, да благослови свово ребёнка… — и голос изменил ему.　

Митюха, как сноп, повалился в ноги безутешно рыдавшей матери. «Прости, родимая!» — мог только сказать он.　

— Эх! — проговорил дядька, смотря на раздирающую душу картину прощания, и отвернулся; ему тоже, может, припомнилась та минута, когда он сказал последнее прости родному селу и близким ему людям. И вот ждёт теперь старуха мать вести о сыне, ждёт неустанно день и ночь и не дождётся!.. А может, и устала ждать; не бьётся уже более так чутко сердце её при виде приходящего в побывку солдата от сладкой надежды: не он ли?.. Чужие люди, может, давно свалили её в могилу. — Эх! — снова проговорил он, и предательская слеза скатилась на длинные усы его.　

— Бабушка, простись с Митрием-то: идёт уж совсем, — подойдя к телеге и слегка толкая лежащую в ней слепую дряхлую старуху, говорил Фёдор.　

Дмитрий подошёл к ней; грустен был бесчувственный, убитый печалью вид его. Только изредка судорожное подёргивание мускулов в лице давало знать, что не совсем ещё притупилась боль в его сердце… она заснула только на время, чтобы проснуться потом с новою силою.　

Старуха поднялась и, костлявыми пальцами ощупав лицо его, как-то детски захныкала.　

А барабан давно уже бил генерал-марш.　

— Эх, пора, почтенные, — чего поделаешь-то: авось Бог и вынесет — простись, да и пойдём, — настаивал дядька.　

— Парома подай, эй! — кричали почти в голос, стоя на мостках, несколько человек, отделившихся от остальной группы телег, съехавшихся в ожидании перевоза, и толпившегося около них народа. Из них особенно обращал на себя внимание мужичок в синей крашенинной чуйке, кричавший и суетившийся более других. Когда он убеждался, что перевозчики и не думают подавать парома, то всплёскивал только руками и с восклицанием «эхма!» отходил от мостков к своему возу, нагруженному сушёною рыбой; но вслед за тем опять собирался с духом и опять поднимал вопли. Другие, не так торопливые, или спали, или, лёжа на возах, равнодушно смотрели на пёструю панораму раскинувшегося за рекой города, на яркую зелень его рощ, из-за которых чуть видными точками сверкали золотые куполы церквей. Иные ходили от воза к возу, применяясь к ценам находившихся на них продуктов, назначавшихся для продажи на рынке, или, столпившись в кучки, рассуждали о своих обыденных нуждах. В стороне от всех, у самой опушки леса, растрёпанный и оборванный цыган заставлял медведя на потеху почтенной публике показывать, «как старые попадьи блины пекут», и мишук с рёвом, тряся тяжёлою цепью, вдёрнутою в ноздри, выделывал неуклюжие па. На высоком возе с углями сидел солдат, починивая уже выслужившее срок пальто и напевая вполголоса какую-то заунывную песню; около него трое видных, здоровых парней, мещан, судя по длиннополым нанковым кафтанам, надетым сверх кумачных рубах, и плисовым шароварам, запущенным за длинные голенища, засаленными картами усердно отбивали друг другу носы. На косогоре, около спуска к берегу, на рассохшейся и повёрнутой вверх днищем лодке сидела старушка странница с перекинутой через плечо котомкой; голова её, несмотря на лето, была плотно укутана большим платком, полушубок был весь в заплатах; синяя рядная рубаха едва прикрывала исхудалые ноги, обутые в грубые шерстяные чулки и лапти. Несколько молодиц, окруживших её, внимательно слушали рассказ о разных виденных ею чудесах, прерывая её время от времени глубокими вздохами да возгласами: «Согрешили мы, грешные, ох согрешили!». У самых ног странницы ползал ребёнок лет двух или трёх, рылся в песке, выкапывая коренья и пихая их в рот.　

Лучи закатывающегося солнца, прорезываясь сквозь чащу густого леса, окаймлявшего берег не широкой, но быстрой реки С… озаряли эту картину и местами густыми пятнами света падали на воза и на песчаные, усеянные мелкой галькой прогалины. Дневной зной постепенно сменялся вечернею свежестью, рои комаров и мошек носились в воздухе. Порой пронзительное жужжание овода резко поражало ухо, заставляя вздрагивать и отмахиваться хвостами лошадей, пущенных пастись на ближнем лугу.　

— Дёготь? — ткнув пальцем в лежащую на дне телеги бочку, спросил у мужика солдат в белой рубахе, превратившейся от времени в бурую, и форменном кепи, сдвинутом на затылок.　

— Где-ка, в бочке-то?.. Дёготь… — отвечал мужик, осматривая снятый с ноги лапоть.　

— На продажу?　

— На продажу.　

— А здешний или издалеча?　

— Крутологовские!　

— А-а!.. Ну, стало быть — здешний!.. — И солдат, посмотрев бессознательно вдаль, снял кепи и запустил всю пятерню в свои коротко обстриженные волосы. — А оводу-то, оводу-то… страсть сколько! — проговорил он после непродолжительного молчания.　

— И!.. Совсем замучил скотину!.. — отвечал мужичок, успокоенный невредимым состоянием лаптя и вновь наматывая его на ногу. Одно слово, гнус!　

— Гнус! — подтвердил солдат.　

— Митюха, мотри-ка, у тебя глаза-то попрытче: однако отваливают! — крикнула синяя чуйка, снова уже стоявшая на мостках.　

Митюха, молодой, рослый парень с заспанною физиономиею, сидевший на облучке воза с рыбой и всё время скаливший зубы на медвежью «комедь», нехотя встал на колесо и, осенив глаза ладонью, посмотрел на тот берег, потом молча соскочил.　

— Что?　

— Жди, отвалят… Нет, энто, брат, не то что чаво… отвалят… скоро захотел!..　

— Эх, ешь те мухи, а как бы надыть в город-то! — проговорила тоскливо чуйка.　

— Небось к утру перевезут, да ещё по пятаку с рыла слупят!　

— Моя ништо пятак, и алтына не даст! — сказал лежащий на возу с кожами татарин.

— Во какой… мотри, дашь и гривну!　

— Перевоз казённа… вот что, вези дарма… моя ништо платить!　

— Ишь, мухамед-то… а вот энтого не хошь! — и Митюха показал ему конец азяма, сделав из него подобие свиного уха.　

Татарин отплюнулся и повернулся к нему спиной, между тем как окружающие захохотали.　

— Беда это татарам, свиное-то ухо, — отозвался сосед, — то ись как их эфтим способом таперича беспокоят… не любят они чушек-то!　

— Нехристи!　

— Должно, так!　

В это время по дороге из-за леса показалась ещё телега, запряжённая худенькой чалой лошадёнкой; вся сбруя на ней была из верёвок; из хомута местами клочьями висела солома. Лошадью правил мальчик лет десяти, задом к нему сидела довольно пожилая женщина в байковом шушуне, держа на коленях узорный туесок. Съехав с крутого спуска к берегу, они остановились около телеги с дегтярной бочкой. Мальчик тотчас же начал выпрягать уставшую лошадь, поминутно отмахивая назад залеплявшие глаза его длинные светло-русые волосы, потом на поводу повёл её на луг. Женщина, поставив туесок, тоже слезла с телеги.　

— Никак, Митревна? — взглянув на неё, сказал как бы про себя мужичок, осматривавший лапоть, — так и есть. Здорово, Митревна!.. в город?　

— Левонтий Савич, и вы здесь?.. Вот где встретились!.. — говорила, подходя к нему и кланяясь, Дмитриевна, — вы-то здоровы ли, домашние-то каковы?　

— Чего им делается? живут, хлеб жуют, да ещё припасать велят… С чем ты это?　

— Да так кое-чего набрала: ленку маленько прошлогоднего осталось, ну, да грибков на недельке с дочкой-то набрали — вот и везу. Что делать, Левонтий Савич, надыть чем-нибудь кормиться!　

— Надыть-то надыть, чего говорить, без кормёшки нельзя!　

— А вы с чемот-ка тут?　

— Да с дёгтем всё вожусь, провались уж он!　

— Степанида-то Яковлевна какова? Давно уж я её не видала.　

— На печи всё кости парит… Не молодо дело-то. Ноне было поскудалась[1] маненько животом… да ничаво, рассольцу похлебала — отлегло… О хозяине-то твоём не слыхать?　

— Сидит, Левонтий Савич, всё-то сидит!　

— Эко, а?.. Кое уж ведь время-то?　

— Да с Покрова, почитай, другой годок, как сидит!　

— Ишь! Ну, да знамо, в острог только дверь широка, а оттоль узка… лихо попасть… Хлопочешь?　

— Как не хлопотать, из сил хлопочу, да всё пути нету… Вот и ноне ездила также. Научил меня один барин, добреющий такой барин: сходи, говорит, ты… уж я не скажу тебе, как он его назвал, только к набольшему ихнему чиновнику; попроси, говорит, что он скажет!　

— Ну?..　

— Ходила, родный, и в ноги падала, да всё один сказ: не могу, говорит, ничего доспеть, ещё каторгой стращает.　

Эко жаль-то какая, а?　

— Ну, что, как изаболь этакое-то попричится с ним, куды я без него тогда с малыми-то детищами, Левонтий Савич? — со слезами говорила уже Митревна, сморкаясь в кончик головного платка, — и так-то с ног совсем сбилась! Не поверишь, всё-то хозяйство в разруху идёт, а Ванюшка-то, где ему ещё заправлять, малый паренёк-то, хоша и помогает, да какая его помочь-то, всё не то, как сам-то бы!　

— Это чего говорить, мужско дело, знамо. А ты бы к губернатору?　

— Да уж всё начальство, как есть, исходила, инда в шею гонят, мужичье дело-то!　

— Это точно, мужичье-то мужичье!.. — с раздумьем произнёс Левонтий Савич, почёсывая в затылке.　

— Охо-хо-о! что уж и будет, только Господь ведает! Я так скажу тебе, Левонтий Савич, ровно одно к одному идёт уж. Не знаешь ты мово ещё горя-то: на днях ведь коровушка пала.　

— Ой!..　

— Ей-богу.　

— Ишь ты: где тонко, там и рвётся-то!　

— Подлинно напущенье божеское! Прибежала это с поля словно одурелая; я пока туда да в ино место металась, ах да ох, а она уж и ноги протянула… И Бог её знает, чего с ней доспелось такое… утром ещё была совсем здоровёхонькая… Поветрие, что ль, аль с вёху[2]!　

— Должно, с вёху, это бывает; падка ведь скотина-то до вёху, ланись у Лапинских таким же манером!　

— И я думаю, с вёху, а ещё сбиралась в город её свести продать — деньги-то уж вот как надыть. И он-то скудается: знамо, в неволе каждый шаг окупи, а где набраться-то их, с каких достатков-то! И как это, Левонтий Савич, подумаешь,　жали-то в людях ничего нету. Ноне, скажу тебе, в самый Петров день, поехала я также в город повидаться с Ларивоном Прохорычем, ну да и разговеться везла ему. Вот приехала к острогу и пошла это по ихним порядкам к офицеру: «Допусти, говорю, батюшка, с хозяином свидеться?..». Есть, Левонтий Савич, скажу тебе, и там хорошие люди!　

— Это чего говорить, хороший человек везде есть!　

— Есть. Другой со слова пустит, а тут прилучился какой-то, Бог его знает, словно не совсем и в разуме, затопотал это на меня ногами да как вскричит: «Вон, говорит, разтакая-сякая, только, говорит, и знаете ходить, да по своим мошенникам канючите!». Так я, поверишь ли, не знала, куды мне и деться-то, так обробела! Кое-то как вышла от него… и таково-то мне потом горько стало! Господи, думаю, Царь небесный: людям праздник, а тут и повидаться-то не дают! И плачу, знаешь, горькими слезми плачу… а тут солдаты-то, которые вышли, смотрят на меня да и спрашивают: «Что ты, говорят, молодица, убиваешься?». Я и говорю им. «А ты, говорят, унтера попроси, може, и пустит!» Ну, послушалась я их, пошла это, знаешь, к унтеру; сидит он такой усатый из себя да только в трубку попыхивает. Я и говорю: пусти, батюшка, век твоей милости не забуду. «А офицера, говорит, просила?». Просила, говорю, родимый, просила, да осерчал уж больно, и обсказываю ему это самое дело. Выслушал он и говорит: «Нельзя!». Я в ноги: хоша для малых-то детищ, говорю, пожалейте! Вижу, разжалобился покорством моим. «Ну, говорит, так и быть, приму грех на свою душу, косушка-то идёт, што ли?» А у меня на ту пору и денег-то, Левонтий Савич, не случись, я и говорю ему: нетути, мол, денег-то, кормилец; обожди, ужо упосля привезу. «Ну, а коли нет, так и свиданья, говорит, нет!».　

— Вишь как!　

— Ей-богу… «Были, говорит, с вашего брата жданы-то, да все съедены». Нечего ведь делать, Левонтий Савич, пошла в кабак, заложила плат с головы, купила ему энтой прорвы-то, ну и пустили; по крайности, хоша разговелся голубчик мой!.. Так вот, Левонтий Савич, каково оно! Чаво ты без денег-то доспеешь?　

— Это чего говорить — деньги, что капель: и камень долбит, а при таком случае всякий норовит, кабы с тебя же!　

— Всю, почитай, Левонтий Савич, какая была лишняя одежонка-то, продала… Курочки это голанки были — чиновнику подарила, да тот хоша, спасибо, научил, куда сходить-то, да всё без толку! — И Дмитревна, подперши щёку рукой, пригорюнилась. — А думал ли, гадал ли он над собой этакое-то горе! — снова заговорила она, качая головой, — вот оно, болезный, воля-то каково пришлась!　

— Ну, чего говорить, пришлась вплотную! — И, подойдя к телеге Дмитревны, Левонтий Савич приподнял заднее колесо и осмотрел шину, — о!.. новая!　

— Новёхонькая; незадолго ведь до несчастья справлял её Прохорыч-то.　

— Ковка ничаво! — произнёс знакомый уже нам солдат. — А как: в городе, аль свои мастера? — спросил он Дмитревну.　

— В городе, служивый, где нам: у нас и заводов таких, чтобы ковать, нетути.　

— Ничаво; ковка, одно слово!　

— Ковка, чаво говорить!.. — произнёс Левонтий Савич.　

— А вы как, здешние? Из каких, значит, местов-то? — вновь спросил Дмитревну служивый.　

— Мы-то здешние, из Сосновых Боров.　

— Это что тутотка, от Полесья недалеча?　

— Эти самые… с семой версты сворот ещё!　

— Знаю!.. стало быть, здешние?　

— Здешние!.. откелева нам быть-то!.. Допрежь были помещичьи, Александра Михайлыча Зорина, может, не знаете ли — он тоже в кавалерах был, ну, а ноне-то вольные стали!..　

— Э!.. как не знать! Полесье — место доброе!..　

— А вы как таперя, тоже здешние, из городских солдатов-то? — спросила его в свою очередь Дмитревна.　

— Гарнизонные; в лесной команде были, уголь жгли, да приказ вышел такой, чтобы прибыть беспременно, вот и едем!..　

— Тэ-эк… Что же, служивый, спрошу вас: вы и службу тоже отбываете?　

— Маненько отдохнули было в команде-то, а таперича сызнова доведётся, верно… Тяжела служба-то наша: почесть с утра и до ночи вздохнуть не удастся!..　

— И не говорите, насмотрелась я на солдатское-то житьё! А как вы, тоже и в караулы, в остроги или как тамотка ходите?　

— Не токмо что в караулы, и в конвой таперича ходим… все порядки как следовает сполняем!　

— Тэ-эк… Ну, да что говорить: хоша и ваше-то дело — служба!　

— Служба! — подтвердил солдат.　

Разговор пресёкся. Левонтий Савич, ощупав заодно с шиной и гужи и попробовав их, туго ли они натянуты, отошёл и направился к лугу, где Ванюшка, сын Дмитревны, стоял с поводом в руке около чалки, отмахиваясь лопушником от комаров и мошек, облеплявших его открытую, загорелую шею… Дмитревна, глубоко вздохнув, сделала какой-то неопределённый жест рукой и пристально посмотрела на солдата.　

— А что, господин служивый, попросить бы я вас хотела, да не осмелюсь! — робко начала она.　

— Примерно насчёт чего эфто?　

— Коли милость ваша будет, — и Дмитревна поклонилась ему, — вы вот в остроге-то бываете, так повидаться аль передать бы чего не сможете ли? Муженёк у меня под несчастьем, почитай, с Покрова другой годок пойдёт, как сидит тамотка!　

— Отчего, с нашим удовольствием; это что!　

— Сделайте божеску милость — век бы стала за вас Бога молить! — и Дмитревна снова поклонилась ему.　

— Не сумневайтесь: нам всё единственно, потому мы того!.. — Служивый хотел ещё что-то сказать, но, как видно, в его и без того не богатом лексиконе не приискалось более подходящего слова, и потому он только крякнул и поправил кепи, постоянно слезавшее на затылок. — А он как, за душегубство? — спросил он.　

— И, что вы, господь с вами, не такой он человек! Вот хоша на Левонтия Савича сошлюсь… Какое душегубство, болезный ты мой… совсем задарма! Уж коли бы за душегубство, так, на мой глупый разум, оно бы и легше было; по крайности, знал бы, за что в ответе, а то тёмный человек: чего скажут люди, тому и веришь. А кто его знает, как оно тамотка, хорошо иль нет… простота-то ведь наша, сердечный, хуже воровства!　

— Это точно: вот и промеж нас тоже… писарь аль и так иной грамотный так вдругоредь обделает… отлепортуют, примерно сказать, до новых веников не забудешь!　

— Беда тёмному-то быть!　

— Э… тёмный человек, что стена! — глубокомысленно заметил он.　

— Стена, родимый, стена; кабы сам-от письменный он был аль читать-то бы по-грамотному умел, так неужели бы чего такое сделал! А то говорят тоже люди: поди, Прохорыч, да поди, наше дело правое. Оно-то бы сначала и отнекивался: чуяло, верно, сердечушко-то, ну, да мир приступил: ты, говорит, одна голова у нас, на тебя вся надежда; ступай уж, мы те, говорят, во как будем благодарны, только ступай! Послушал ихнего гомона, пошёл, да вот и находил на свою головушку!　

— Должно, с челобитьем?　

— Как же! Жалобиться ходили, и не он один: Аксентий Фомич, наш сотский, да десятский Кирило Кондратьич, да, може, не знаете ли Илью Афанасьича, Подпекой прозывается, такой это торговый мужик и степенный: сорок колодок пчёл одних имеет… Всех их заодно и порешили!　

— Ну, коли жалобиться ходили, так знамо — дело пропащее! А примерно будучи сказать, насчёт какого резона-то жалобились?..　

— Да по воле всё, милый сын… Как и сказать-то уж вам про это дело… мне и самой чтой-то невдомёк оно… Сначала-то, скажу тебе, как прослышали наши мужики про волю-то, так только и гомону промеж них было, что про неё… Всё это гадали, всё гадали, коли да как, да чтой-то будет… Многих и сумнение брало, а другие, которые исподтишка и продавать, почитай, всё стали: мы-то, говорят, на новые земли пойдём, а энто всё барам отберут… Всячины, скажу тебе, было в те поры. Смехоты, скажу вам, было! Памфил это есть у нас такой, ровно полоумный из себя мужик… Я, говорит, таперича, кроме барской бани, ничего себе не возьму… уж больно охоч париться!.. Ну, которые и смеялись над ним: «Мотри, говорят, Панфилушка, баню-то не прозевай. Как бы барин и в самом деле не задал тебе баню». Много толков-то ходило, говорили таперича тоже, что хранцуз всё окупить хочет. Ну, только вот, милый сын, вышла воля. Прислали это наперво в деревню к нам бумагу такую, где прописано было, чтобы всем, значит, беспременно читать свою волю; грамотных-то, чтоб читать, у нас, почитай, никого не было… Был один солдат, да уж запивал шибко, наши-то и не верили ему; брехать был охоч, всё войной пугал. Пошли в другую деревню к батюшке… Прочитал он это волю, слушали, слушали наши-то, только видят, что словно не по-ихнему выходит. «Да так ли ты, батюшка, прочитал?..» — спрашивают его. «Так, говорит, милые люди, слово в слово, как написано». Ну, ничаво!.. приехал погодя того к нам и посредственник[3]; наши-то к нему, почитай, всем селом, спрашивают: как оно, что?.. будет ли всё это, как допрежь толковали? «А вы, — говорит посредственник, — присланное-то вам читали?» — «Читали!» — наши-то говорят. «А поняли?..» Ну, которые сказали, что поняли, а другие позаперлись маленько… Начал он это им толковать, долго толковал, и красно таково; слушали-то все; почитай, без шапок стояли, так это слушали. И поняли, кажись, а всё выходит как-то мудрено. Знамо, тёмные люди… как это там всё прописано, Бог весть! Ну, и он сызнова спрашивает: «Поняли ли?». Наши-то и говорят: «Да уж оно как не понять… поняли!..» — «Ну, так какую вам ещё волю надыть? Ступайте-ко, говорит, по домам, да грамоты суставные[4] бесперечь давайте!..» И пошёл это было, — только Панфил-то полоумный и спрашивает: «А баню-то, говорит, барскую отдадут?..» — «Какую, говорит, тебе баню?..» — «Барскую». — «Пошто?» — спрашивает　посредственник, а наши-то Панфила пихать уж было назад… Знамо, с дурости-то наговорит ещё, всему миру достанется. А тот и приступил: «Какую, говорит, тебе баню? Что, говорит, это значит?» — «Париться!..» — Панфил-то говорит… и обсказывает это всё… Ну, сударь ты мой… тут посредственник, дознамши всё это, и почал нашим говорить, что всё это брехня. Выслушали наши и решили, что, должно, и в самом деле так. Вот только, погодя того, не скажу уж теперь сколько время-то, и пройди весть, что воля эта — не та воля… Слушают наши мужики, а сумление их пуще берёт… потому дело вековое! Собрали, милый человек, крадучись, сход за селом, долго это толковали; только Илья-то Подпека и говорит: «Съездим, братцы, в Ипатово, поспрошаем, как оно… у них же и грамотный человек такой есть; уж тот в обиду не даст!». Поехали. А тем случаем, скажу тебе, управляющий наш, Карла Иваныч, и прознай это дело, да к ночи, слышим, и в город уехал… Ну, да ничаво; сход остался, почитай, до первых петухов, всё ждали из Ипатово-то. Которые не утерпели, сызнова верхами поехали, так задор-то брал их. И молодицы-то тут же ждали, и молоденцев-то спать не покладёшь… Право, так оно было в те поры!.. Ну, только и слышим, милый человек, едут. Ещё издали кричат: «Правда!». Ну, и сказали они, приехамши, что в Ипатове это доподлинно известно, что это таперича говорил ипатовцам какой-то чиновник, и просьбу сам брался написать, и выходить волю, как есть… Ну, и сказали ипатовцы нашим-то, что завтра они которых побойчее шлют к губернатору с челобитьем. Тут и наши, скажу тебе, поднялись и загомонили это, и загомонили, да, почитай, всю ночь, милый человек, проклажались насчёт эфтого дела, и решили тоже таперича не отставать от ипатовцев. Ну, и приступили к Илье-то Афанасьичу да к моему-то хозяину: поезжайте да поезжайте! Левонтий-то Прохорыч, хозяин-то мой, сначала было и призадумался, ну, да видит, что Илья Афанасьич да Аксен Фомич бесперечь берутся за эфто дело, и решил… И поехали они, милый человек, да так, скажу тебе, и по сей час застряли там. Пришли, сказывал уж он опосля, в город к начальству, а там уж всё знают. Ну, и забрали. Вот и всё дело, болезный мой! А наши-то, деревенские, скажу тебе, проводимши их, всё ждали: вот будут, вот будут! И в кабак уж послали вина шесть вёдер купить, чтобы встретить… Только вместо их-то — к вечеру этак дело-то было — и прикатили становой да посредственник… Вот как оно, какое дело-то, скажу тебе!..　

— Да, ишь, как оно вышло… ещё водки купили!　

— Купили, милый человек; ну, да им-то что! всё равно роспили… а вот моему-то каково голубчику в ответе быть! Вот что, сердешный, подумай-ко ты это?　

— Это точно, всякому своё!..　

— Как узнала я всё это, оказию-то ихнюю, так не поверишь, милый человек, почесть, лоском и пролежала цельные суточки. Царица небесная! думал ли, гадал ли он!.. Да и он-то уж говорит: «Кабы знал это всё, так Бог бы с ней, и с волей! Ни в жисть бы не поехал!» Ну, да што поделаешь — божие соизволение!.. Охо-хо!　

И Дмитревна снова принялась высказывать дрожащим от слёз голосом накипевшее в груди её горе. Солдат слушал молча, изредка только качая головой в знак своего участия.　

— Так уж не оставьте вашей милостью, — снова начала она упрашивать его.　

— Будьте без сумнения… Одно слово, будьте благонадёжны!　

— Уж век бы стала Бога молить за вас.　

— Не сумневайтесь; сказано: спросите только ефлетора Кузьму Баландина. Мы ведь тоже… у нас таперича и по капральству… аль пред командёрами что… всё порядки как есть… а уж насчёт чего, только Баландина спросите!　

— Дай Бог вам за это… не погнушались сиротскими слезами… Уж и я вам, почтенный, буду благодарна, — не сумневайтесь и вы!　

— Не тревожьтесь… Вы-то в город? — спросил он, как бы желая переменить разговор.　

— В город… продать вот кое-чего набрала. Ну, да и повидаться охота, страсть ведь, как их там держат!　

— Да оно… держут в смиренстве!..　

— Как посмотришь, выведут-то их: худые-расхудые, инда сердце надрывается, со стороны глядя!　

— Э, на то и острог; сказано: не разъешься!..　

— Ох, не разъешься, правдива ваша речь!.. А что, служивенький, как вот прозывать-то вас, не знаю!..　

— Кузьмой!　

— А по отчеству-то?　

— Селифонтов был в старину, отца-то Селифонтом звали…　

— Тэ-эк… Кузьма Селифонтьич, значит; буду знать… А что говорю, не хотите ли, может, попаужинать: я бы того…　

— Благодарим покорно вашей милости: недалеча и до города; придержим выть-то[5]!　

— Молочка я везу маненько Левонтию-то Прохорычу, да ягодок… так похлебали бы, не поспесивились.　

— Коли милость будет, так ништо: щи-то у нас больно сквозят, а молочка, признаться, уж я давно не хлёбывал, а охоч до него!..　

— Похлебайте: молочко-то густенькое, и чашечка есть у меня, ноне купила ему, а то всё скудался по посудинке-то… только ложечки вот нетути, а может, через край?　

— Э, насчёт эфтого того… мы ведь везде со своим хозяйством, — говорил он, доставая из-за голенища сначала кисет и трубку, потом уже деревянную, с обхлёбанными краями ложку.　

Дмитревна, налив из туеса в чашку молока и насыпав ягоды, подала её Кузьме Селифонтьичу со словами:　

— Кушайте на здоровье, не поспесивьтесь!　

— Благодарим покорно!.. А насчёт того, что говорил вам, сказано: не сумневайтесь… Таперича я для вас всё сделаю, только Баландина спросите! — говорил он, принимаясь за предложенное ему угощение.　

Накануне первого августа, спасова дня, называемого у пчеловодов медовым спасом, с раннего утра в нижнем этаже высокого деревянного дома, покосившегося от времени на сторону, раскрылось широкое окно со спускным ставнем, заменяющим прилавок в небольших лавочках, устраиваемых в домах. Лавочка, в которую хлынули тёплые лучи солнца, была необширна и, как все деревенские лавочки, не отличалась ни обилием товара, ни щегольством обстановки. На шесте, прикреплённом к потолку, развешены были полушёлковые ленты, бумажные опояски, женские платки, кожаные рукавицы, бродни, чарки, шапки и поярковые и войлочные шляпы. На полках, вколоченных в стены, в деревянных ящиках с надписью «Карамель» виднелись изюм, калёные кедровые орехи и различных форм пряники, до того высохшие от времени, что и зубы простолюдина, не знающие порчи, с трудом разжёвывали их. Вдоль стен гирляндами висели связки подобного же достоинства баранок и крендельков рядом с нанизанными на верёвочках медными бляхами, кольцами и разною мелочью, начиная от увесистого замка и кончая ружейной отвёрткой и пучками щетины для дратвы. Против окна, на самом видном месте, для соблазна девиц и молодых женщин были выставлены в ящике под стеклом бронзовые серьги с стеклянными подвесками, выдаваемыми при продаже за самоцветные камни, посеребрённые массивные перстни и кольца с надписями внутри их: «Я твоя фартуна», «Ca мной надеш любовь на грош», «Ни таскуй ни гарюй пака я с табой» и т. п., какими обильно снабжает обширную Русь — вместе с самоварами, кремнёвыми винтовками и дробовиками — промышленная Тула. В этом же ящике лежали истёртые в порошок свинцовые белила, тонкие плиточки разноцветных мыл и банки с помадой фабрики г. Мусатова, утратившей за давностью всякий букет, кроме сального. Вот и всё, что привлекало внимание при взгляде во внутренность лавочки.　

Но всего рельефнее бросилась бы в глаза любопытному выдающаяся из окна её, как из рамы, наружность владельца лавочки — человека пожилых лет, с пухлою белою физиономией, какими преимущественно отличаются люди, торгующие по купеческим свидетельствам. Узенькие заплывшие глаза его ярко светились из-за густых русых бровей, всегда судорожно сжимавшихся у переносья, когда на толстых губах мелькала улыбка; в каждой черте этого лица, обрамлённого красивой окладистой бородой, проглядывали самоуверенная ирония и то мелочное и, если можно так выразиться, грошовое лукавство, составляющее особую типичную черту торгашей и барышников.　

Прохор Игнатьич Белкин, по-уличному называемый «Петлёй», лет за шесть или за семь до описываемого мною времени выселился из г. Кузнецка в село Локти и открыл в нём лавочку, с которой мы только что познакомились. Как человек сметливый, имевший некогда лабаз в городе, он скоро освоился с характером сельского населения и с чувствительными местами окружающих его экономических условий и в короткое время не только для Локтей, где купил дом и завёлся прочным оседлым хозяйством, но и для окрестных сёл и деревень сумел сделаться самою насущною необходимостью. Он скупал у крестьян, пользуясь постоянною нуждою их в деньгах, по мелочам мёд, воск, хлеб и другие продукты, какими богат Кузнецкий округ; брал и скот, задавал деньги инородцам под зимний улов зверя и ежегодно по первому зимнему пути отправлял купленный по мелочам и за бесценок товар значительными обозами в Томск, где продавал с тройной выгодой. Давал он и деньги в ссуду застигнутым какою-нибудь крайностью крестьянам: приезжали ли, например, волостные чины за сбором податей, — угрожаемые розгами в случае неуплаты денег неимущие шли к нему; падал ли у кого скот — он не отказывал просителю в деньгах на покупку нового, но только облагодетельствованные им мужички долго потом не могли оправиться от его обязательной ссуды и немало дивились, почёсывая затылки, нарастающим процентам, хотя предусмотрительный Прохор Игнатьич всегда умалчивал о них при ссуде.　

И в несколько лет небольшой вывезенный им капиталец благодаря подобному ведению дел возрос до значительного, а с расширением оптовых операций Прохор Игнатьич и не сидел уже в лавочке, предоставляя мелочную торговлю супруге своей. Но накануне Спаса, храмового съезжего праздника в Локтях, он, усердно перекрестившись на все четыре стороны, сам открыл окно, или прилавок, и сидел в ожидании не покупателей, а более продавцов своего товара из нужды в деньгах ради праздника; а что они будут, он знал по опыту предшествовавших лет.　

Задолго ещё до рассвета и в богатых домах, и в бедных избах обитателей села Локти проснулась в этот день жизнь, но не обыденная с её незатейливыми требованиями, а полная предпраздничных приготовлений и хлопот. Везде мыли и выскабливали полы, лавки и подоконья, подбеливали печи и стены.　

Из труб клубами валил дым, разнося по селу жирный запах варившихся щей или приготовляемого студня. То на том, то на другом дворе раздавался жалобный предсмертный крик закалываемого поросёнка или курицы или тревожное га-а-га-а-га избегавшего поимки гуся. Около изб на шестах, продёрнутых между плетней и заборов, проветривались нарядные платья и шушуны, вынимаемые из кованых сундуков только в годовые праздники.　

Пологий берег речки, протекавшей за селом, тихий и пустынный в другие дни, ожил от кипевшей на нём деятельности; ярко сияли медные самовары, иконы и кресты, вычищенные для праздника квасною гущей с песком; говор и смех чистивших их женщин и девушек, перемывавших вместе с ними и деревянную посуду или тут же на реке потрошивших свежую рыбу и только что заколотую птицу для праздничных пирогов, визг и плескание детей, бродивших в воде с засученными на груди рубахами, хлопанье вальков по намоченному белью, покрываемое порою резким стуком плотничных топоров, свистом пилы или криками плотников: «Ну-ну, наваливай, при-и, при… при-и, при!», устраивавших наскоро «иордан» по найму от церкви.　

Местами по берегу высоко поднимавшиеся столбы чёрного дыма от костров, на которых опаливали только что освежёванных свиней, придавали всей этой картине оригинальный колорит, полный какого-то девственного юмора. Из узеньких, ничем не прикрытых окон бань, кучками разбросанных по берегу вдали от жилых строений, поминутно слышалось: «Тя-а-а-тя-тя… о-о-о… га-га-га… Пожги его, пожги!..» — и другие крики парильщиков, раздававшиеся под хвощ свежих берёзовых веников. Не стесняясь нескромных взглядов, и старушки, и молодые женщины, едва прикрывшись, перебегали из бань через улицу, а мужья их прямо из бань бросались в холодные речные струи, ныряя и перекидываясь острым словцом с работавшими на берегу молодыми девушками.　

На паперти старинной каменной церкви, стоявшей на окраине села среди зеленеющей площади, трапезник с засученными выше локтя рукавами у рубахи также чистил тряпицей с мелко натёртым кирпичом иконы в старинных серебряных ризах, подсвечники и кадильницы, сложенные в кучу около корыта с квасною гущею, какой он обливал их перед чисткой, а причетник, молодой ещё человек, в ситцевом халате, в сапожных опорках, надетых на босую ногу, выхлопывал от пыли рясы, епитрахили и покровы с аналоев. Неподалёку от церкви, в пустом амбаре, примыкавшем к дому дьякона, происходила спевка четырёх крестьянских мальчиков под наблюдением самого дьякона, отбивавшего такт книгой взамен камертона о дно опрокинутого полубочья и басом вторившего им: «Бла-а-ажи-и-ити-итя-а, богго-о-рррро-дице-е-е!..».　

Ни один человек не оставался в этот день в селе Локтях без занятия, и дети вместо игр то провеивали на задних дворах крупу для праздничной каши, то выхлопывали от пыли холщовые половики и настилали на вымытые полы свежую провеянную солому. По улице, по направлению от церкви к устраиваемому «иордану», взвилась густая пыль от сметаемого с неё навоза под наблюдением сельского сотского. Даже ветхий старик поскотник, сидя около своей землянки, ковырял заострённым гвоздём прорванный бродень, стягивал прореху в нём тонкой бечёвкой, желая показаться в годовой праздник не босиком, как в обычные дни.　

Не напрасно сидел Прохор Игнатьич: к его прилавку, едва открылся он, подходили один за другим и покупатели, и продавцы; с неизменной улыбочкой он выхвалял одним свой товар и принимал от других под залог или вместо денег приносимую ими живность и вещи. С каждым он находил о чём поговорить, а если пришедший был проще других, то не отказывал себе в удовольствии и подшутить над простотою его.　

— Отдавай мёд-то по три за пуд, а? — уговаривал он пожилого крестьянина в ситцевой, густо пропотевшей на спине рубахе, стоявшего у прилавка.　

— Божий ты человек, ведь мёд-то в семь рублёв пуд, суди-ко, — ответил он болезненно-ноющим голосом. — Проезжающий ноне сказывал: береги, говорит, в цене мёд-то!　

— Ну, коли в цене, то мне не надоть!..　

— Прохор Игнатьич… и ей-богу… мне бы всего три рублика, сделл… милость, по гроб-б!..　

— Отдавай мёд — ссужу.　

— Убытошно, родимый… положь хоша по шести-то?　

— Убытошно-то убытошно — это чего говорить, да и деньги-то ноне на полу не валяются! — ответил Прохор Игнатьич тоном, в котором звучно задребезжала нота: «Убыточно, а всё-таки от нужды отдашь!».　

Понял эту ноту и мужичок, и молча почесал затылок.　

— А-ах, убыток! — произнёс он после минутного раздумья. — Положь хоша по пяти-то с полтиной, а? — робко спросил он, глядя на него заискивающим расположения взглядом, какой невольно свойствен бедняку, поставленному в безвыходную зависимость от богатого и сильного человека.　

— Есть ли шляпы-то? — спросил в это время, подходя к прилавку и здороваясь с Прохором Игнатьичем, крестьянин средних лет, с добродушно-наивным выражением в плоском лице, обрамлённом рыжею бородою. — Купил нонись в городе, да прорвалась, братец, а праздник!..　

Прохор Игнатьич молча сдёрнул с полки и подал ему три поярковых шляпы.　

— Отдаёшь, што ли? — обратился он к первому, пока вновь пришедший примеривал шляпы, осматривая и тульи, и поля их к свету.　

— Убыток!..　

— А ты бы подороже хотел, ась? При нужде-то, брат, с лихвой не продашь; куцы хошь поди!　

— А што, к примеру, за эфтакую снасть? — улыбаясь и потряхивая на голове надетой шляпой, спросил покупатель.　

— С другого бы полтину, а с тебя семь гривен! — ответил он, не глядя на него.　

— Ох, ешь те мухи!.. За какие провины?　

— На то шляпа! Таперича, коли ты в эфтакой шляпе, то знаешь, все девки засмотрятся…　

— Оно бы… и-и… на руку, да баба-то у меня…　

— С полымя рвёт?　

— Ржа. Ну, полтину-то, кругля счёт, а? — спросил он, снимая её и снова осматривая к свету.　

— Не по пути ездишь — ободья сотрёшь… Меньше семи таперича эфтакой шляпы и в городе не купишь, потому, видишь, и фабрикант, если тебе растолковать, первеющий — одно слово, сорт-шляпа: гляди! — говорил он, указывая ему на приклеенный внутри шляпы ярлычок.　

Полтина-то с пятаком за глаза бы, а?..　

— С тобой на полтину-то одного разговору израсходуешь!..　

— Прохор Игнатч! сделл… милость… не держи; и ей-богу, нужа! — ноющим голосом прервал его первый.　

— Нешто ты привязан? Отдавай мёд, и деньги в руки: чего ныть-то?..　

— Бог с тобой!..　

— Вестимо, без Бога куда бы? — тварь и та его славословит. А гумашка-то так и просится к тебе: а-а-а-а!.. погляди-ка… — проговорил он, помахивая перед его глазами трёхрублёвой ассигнацией, незаметно вынутой им из ящика.　

Вскользь посмотрев на неё, мужик отвёл глаза в сторону.　

— Новенькая, а-ах! Куй её, Ваня… хруст-то один дороже денег… да ты погляди, небось… не укусит ведь!.. — смеясь, уговаривал он мужичка, из груди которого вырвался вместо ответа глубокий вздох.　

— Народ-то ноне, а?.. И от денег в отпор!.. — заметил, тряхнув головой, покупатель шляпы.　

— Народ ноне за-а-ноза: спеси, што грибов весной!..　

— Так сколько, бишь, тебе за шляпу-то, ась?..　

— Сказано — семь!..　

— Во-о!.. И шесть-то по суседству — харч добрый?.. — загибая полу армяка и доставая кожаный кисет с медными кольцами на длинных ремнях, спросил он.　

— С которого ты боку сусед-то мне?　

— Э!.. Нешто не в одной поскотине-то!..　

— Ну, экого пригульного-то живота, как ты, в суседи-то много найдётся, только распахни карман!.. — ответил он, пересчитывая поданные тем деньги. — А гривна-то где?..　

— Какая?.. — с удивлением спросил тот.　

— Ты шесть только дал…　

— Неуж… а-а?.. обчёлся…　

— Знаем мы, как вы обсчитываетесь! Давай… давай!　

— Будет, поди, шести-то, а?　

— Ну, ну, нечего… молод фигуры-то подводить… допрежь у попадьи научись… как с чужих горшков сметану снимать… вываливай-ко!..　

— Я бы того… ей-богу слышь, донесу опосля…　

— О-о, штоб тебе… купит на грош, да на рубь наломается… подавай шляпу… Рылом ишшо не вышел носить их.　

— И жадный же… у-ух!.. — произнёс мужик, снова доставая кисет и отсчитывая ему недоданную гривну.　

— Вот и учись оболванивать-то!.. — начал Прохор Игнатьич, опуская деньги в ящик. — Шляпа-то всего сорок копеек стоит, а ты семь гривен дал: э-эх, назёмный дворянин!..　

— Соро-ок? — удивлённо спросил мужик.　

— И ей-богу, ха-ха-ха!..　

— Врёшь? — с выражением мучительного беспокойства снова спросил тот.　

Но Прохор Игнатьич залился уже звонким дребезжащим хохотом; даже на унылом лице крестьянина, продававшего мёд, мелькнуло что-то вроде улыбки.　

— Дру-уг, неуж взаболь?.. — снова обратился он к Прохору Игнатьичу, когда взрыв хохота его стих и только по временам вылетали оторванные, однозвучные всхлипывания.　

— Тут так и друг, а-а… спужалси… — снова ответил он, отирая с глаз слёзы, вызванные смехом.　

— Спужался, и ей-богу!.. Наживная копейка-то, и то Фёдору Силычу корову запродал. Оно шутка, што ль, ни за што отдать? три гривны… накла-адно!.. хе… де-еньги!.. — говорил он, отходя от прилавка с надетой на голове шляпой и видимо повеселев.　

— Будь ты по-божески, Прохор Игнатьич! — приступил по уходе его мужичок, продававший мёд. — Дай хоша по пяти-то с полтиной… не зори для праздника.　

— Не струна, болезный!.. — с жалостью в голосе ответил ему Прохор Игнатьич и пристально посмотрел на пожилого　

крестьянина, подошедшего к прилавку и молча облокотившегося на него.　

— Неуж ты по четыре пуд хошь?　

— Нужа, так и по три отдашь!..　

— Сдел… милость… надбавь хошь рублик-то… для ребяток-то малых…　

— Не фартуна, товарищ!..　

— А-ах, Бог с тобой!.. — ответил тот надорванным голосом, всплеснув руками по бёдрам, и через мгновение, как будто машинально приняв из руки Прохора Игнатьича новенькую трёхрублёвку, соблазнительно мелькавшую перед его глазами, долго и пристально всматривался в неё, как бы вникая в смысл скрытой в ней силы.　

— Так и думал, што ты с деньгами придёшь: левая ладонь иззудилась… што, мол, за грех? Никак, Митрофан придёт!.. — прищурившись, обратился Прохор Игнатьич ко вновь пришедшему, пока продавший мёд мужичок, завернув в тряпицу бумажку, положил её за пазуху и, не поклонившись своему благодетелю, отошёл от прилавка.　

— Нету, друг!.. — ответил Митрофан.　

— А ты, помнится, к Спасу сулил отдать, а?..　

— Прогорел… не сбился деньгами-то… обожди: ужо я тебе первому; сам, тоись, без рубахи буду, а тебе отдам! Не купишь ли нетель?　

— Большая?　

— Полуторник!..　

— Што ж… коли ценой выйдет, можно!　

— От хорошей коровы-то: другому бы и не продал; и баба-то на племя хотела оставить, да нужа, нужа, друг, совсем заела; рубля два дашь?　

— Веди!..　

— Добрая нетель-то!　

— Веди, веди: пощупаем…　

Митрофан ещё что-то хотел сказать, но только тряхнул головой и побежал вдоль улицы. По уходе его Прохор Игнатьич достал из простеночного шкафа толстую книгу в кожаном, истрепавшемся от времени переплёте, исписанную гвоздеобразными буквами и цифрами, выраставшими для крестьян в неоплатные долги. Надев круглые очки в медной оправе, он медленно перелистывал её. К прилавку подошла девушка в простой холщовой рубахе и юбке, с красным платком, повязанным на голове, концы которого, падая на полную грудь, прикрывали её.　

— А-а, Марьюшка… не путём ли дорожкой? — встретил он, протягивая ей руку.　

Она стыдливо потупилась.　

— Спеси-ива… ну, ну, не стыдись… Я ведь расхожий мужик-то… — и он щипнул её около одного из концов платка.　

Закрасневшись ещё сильнее, девушка отодвинулась от прилавка, прикрыв грудь руками.　

— Хе-хе-хе!.. — и слезящиеся глаза Прохора Игнатьича впились в неё. — Перстенёк, што ль? — спросил он.　

— Чайку бабушка просила!.. — тихо ответила она.　

— Золотничок небось… да сахару на приглядку, а? А перстенёк-то… глянь-ко… а-ах, распори его вилами, ж-жа-ар!.. — вынув один из перстней и повертев им перед глазами, говорил он. — Купи!　

— На какие деньги-то? — тихо спросила она.　

— Эфтакой крале можно и в долг поверить: не пропадёт… — и он подмигнул ей: — подарить, а?　

— Не надоть!.. — искоса взглянув на него, прошептала она.　

— Того бы, а? А перстенёк-то, а-ах!.. Да ты не бойсь: поквитались бы!.. Што стар-то… да ты не брезгуй… бородой-то не колет… иной старый-то лучше молодого… а? — И он залился сиплым, грязным хохотом.　

Окончательно сконфуженная, девушка закрыла лицо концами платка.　

— И как ни взглянешь на Прохора, всё-то он с девками!.. — шутливо произнёс подошедший крестьянин с новой сыромятной сбруей на плече, украшенной кольцами и бляхами.　

— Не с тобой ли язык точить? — жёлчно отозвался он, пряча перстень в ящик и снимая весы, подвешенные к потолку за одну из цепей. — Копейка-то в недоимку пойдёт, а? — спросил он у Марьи, принимая положенный ею на прилавок медный пятак.　

— Я скажу ужо бабушке!..　

— Скажи, штоб она напередки глаза-то гущей протирала… не впервой берёт, знает цену-то!.. А ты куда это со сбруей-то? — спросил он крестьянина, когда, подобрав свёрток с чаем, девушка ушла.　

— К тебе… авось, думаю, рублик дашь!..　

— Што мало? — спросил он, пристально осмотрев сбрую.　

— Будет!..　

— Проси боле, не робей!.. В Москве не бывал?　

— Нет!　

— Съезди!..　

— Зачем?　

— Науку произойдёшь… там, слыхать, толсто куют, да тонко носится; тогды уж и приходи в долг под сбрую просить, оболванишь!..　

— Ты ремни-то огляди: кто тебя болванит? Неуж не стоит рубля-то? — вытягивая перед ним длинные, упругие ремни её, говорил он. — Одной меди-то на рубь будет: чего боишься? отдам!..　

— Я вашу-то отдачу давно уж на воде мылом записываю; ноне у меня другие порядки…　

— О-о!..　

— Так точно!..　

— Никак, к мёду приговариваешься!..　

— Неси: отведаем!..　

— Меда у меня, то ись… язык проглотишь…　

— Не бойсь… он у нас крепко привязан!..　

— Так не берёшь сбруи-то, а?　

— К зиме приноси; две гривны дам!..　

— За экую-то сбрую две гривны, а? Фю-у-у!.. видать, тоже московский-то трахт топтал, — говорил он, отходя от прилавка, но, дойдя до середины улицы, остановился.　

Крестьяне, выметавшие улицу, криками и хохотом встретили в это время Митрофана, который вёл тёлку; конец верёвки был обвязан узлом на шее. Упиравшаяся тёлка, с рёвом прыгая в стороны, мотала головой, стараясь высвободить голову и увлекая за собой своего вожатого. Едва он подтащил её к воротам, Прохор Игнатьич спустил ставень и вышел во двор.　

— Ну и божья скотинка, упарила!.. — снимая тёплую шапку и отирая крупный пот со лба полой рубахи, говорил он, не выпуская всё-таки из рук конца верёвки, между тем как Прохор Игнатьич, подойдя к тёлке, осматривал её, щупая у неё конец хвоста и выпуклости на лбу.　

— Веди в стайку!.. — сказал он, видимо оставшись доволен осмотром её, и, войдя в лавку, спустил прилавок, около которого стоял уже закладчик сбруи.　

— Почём ты меда-то берёшь? — спросил он, едва Прохор Игнатьич укрепил на крючья спущенный прилавок.　

— По мёду и цена, милый друг… разговор один… — с улыбкой ответил он.　

— Слёзница мёд-то!..　

— И слеза-то, друг, разная бывает: ино дело девичьи, ино — мужичьи; каков на скус?.. Скажи-ко…　

— Отменный!.. Верь… для тебя только за восемь рублёв пуд отдам!..　

— А-а!.. видать, што сладкой!.. — с иронией произнёс Прохор Игнатьич, пристально смотря на него.　

— Сластёна! Говорю, язык проглотишь…　

— Не носи, коли так…　

— О-о!.. што ж?..　

— Боюсь за язык… и в самом деле, этак съешь его и не услышишь, а наше дело торговое: куды пойдёшь без языка?.. Уж подожду какого ни на есть подешевле… этак рублика в три!..　

— В три-и?.. Да где ты экого возьмёшь? — с удивлением спросил мужик.　

— Деревня-то велика, и праздник-то завтра не малый: кто ни на есть и навернётся; а ты сбегай-ка к Захарке, спроси, за какую цену он мне мёд-то продал, а его меда лучше твоих, и мужик-то он на вид показистей тебя… — прищурившись, с насмешкой в голосе говорил Прохор Игнатьич.　

— Это Захарка-то?.. — обидчиво спросил тот.　

— Захарка!.. У него одного ума в беремя не обхватишь!..　

— У Захарки-то?..　

— У Захарки. С ним таперича и дела вольготно вести: не ломается, все порядки знает; таперича супротив Захаркиных медов во всём околотке не найдёшь!..　

— А-а!.. — с обидчивой в свою очередь иронией протянул тот.　

— Верное слово… и то он по три рубля пуд отдал, а твои-то меда я знаю!..　

— Худые нешто? — с сарказмом спросил он.　

— Окромя тьфу… и речи не найдёшь!.. Одного сору не оберёшься!..　

— О-о… Гляди ж!..　

— Так точно… твой мёд супротив Захаркина — што дёготь супротив божьей росы, а тоже восемь рублёв за пуд ломишь, хе-хе-е… Смешной ты человек, с которого боку ни посмотри на тебя!　

— Это я-то?.. — конфузливо взглянув на него, спросил мужик.　

— Окромя тебя, кому ж за хвасню в побасёнку войти!..　

— А ты знаешь, што мой мёд таперича настоящий липовый, а Захаркин со всякой травы, а? — вдруг весь вспыхнув и от внутреннего волнения вскинув шапку на затылок, спросил он, задетый за живую струну своего самолюбия. — Штобы это таперича мой мёд да хуже Захаркина!.. — с расстановкой повторил он. — Стоо-ой!.. Хошь об заклад? Я те такого мёду пуд принесу, што твоему Захарке от завиди лопнуть, а? решительно спросил мужик, протягивая ему руку.　

— Неси, отведаем!..　

— Пропадай и цена, коли на то пошло… штобы таперича мои да хуже Захаркиных, а? Да ты с мово мёду-то пальцы оближешь, вот што-о!.. — говорил он, возвышая голос от экстаза, в который постепенно входил.　

— Неси, неси: посмотрим, оближем аль нет!.. — насмешливо подстрекал его Прохор Игнатьич.　

— Не-ет… Я те за три-то рубля мёд дам — язык проглотишь!.. Захарка… хе… нашо-о-ол!.. Мой-то пасек исконный, а его — без году неделя, да штобы его меда лучше моих… погоди-и-и!　

— Ты неси наперво, а потом уж кудахтай… што яичко снёс… Слышь?..　

— Принесё-ом!.. Штобы Захарка… Сто-ой!..　

Но Прохор Игнатьич вместо ответа залился своим дребезжащим хохотом, которого, впрочем, оскорблённый пчеловод, по-видимому, не слыхал. Весь поглощённый мыслью об унизительном сравнении, он, бессознательно поправив шапку на голове, отошёл от прилавка, бормоча: «Подожди-и… я ужо!..».　

— Видал дураков!.. — произнёс вслед ему Прохор Игнатьич, обратившись к Митрофану, который давно стоял поодаль от окна, терпеливо прижавшись к стенке.　

— На миру-то чего не увидишь!.. — уклончиво ответил он, подходя к прилавку.　

— Принесёт!.. даром отдаст, только похвали… за-а-дор-ный!.. — И Прохор Игнатьич снова заколыхался от смеха. — О-ох, горе с этими деньгами: только творение бессловесное не стяжает!.. — со вздохом произнёс он вдруг после непродолжительной паузы, облокотившись всем корпусом на прилавок, но в глазах его сверкнула совершенно противоположная его философскому настроению мысль. — И ты, поди, вот денег ждёшь, а по моему счёту, никак, с тебя доводится, а?　

— Прохор Игнатьич!.. — испуганно проговорил Митрофан. — Обожди, сердешный!..　

— Но докедова ждать-то, милый! Денежка — што корова, уход любит; раз не подой её вовремя, да другой, да в третий, так и с молоком простись, — доставая знакомую уж нам книгу в кожаном переплёте, повторил он. — Ты к Святой пять рублёв брал — сулил к лету отдать, да в июле два рубля на подать с посулом к Спасу принести?..　

— Не справился… верь!..　

— Об этом разговор опосля пойдёт!.. — прервал его Прохор Игнатьич, проложив с книги на больших счётах цифру «семь» рублей.　

Митрофан молча с любопытством следил за ним.　

— Ржи-то восемь пудов принёс да льну два, почем кладёшь пуд-то?..　

— Рожь-то о ту пору с лишним три гривны была!..　

— А лён?..　

— Восемь гривенок положь за пуд-то, и то уж по знакомству будто, а то всё бы с рублик надоть.　

Прохор Игнатьич, быстро сделав расчёт на счётах, сбросил с цифры «семь» два рубля.　

— С рубь-то останется ли за мной? — спросил Митрофан.　

— Поболе, друг.　

— Откедова это так? — с изумлением спросил он.　

— На то счёт… Складывай по пальцам. Брал ты у меня семь рублей.　

— Семь!..　

— По пятнадцати копеек пуд ржи — сколь?.. Рубь двадцать?　

— По пятнадцати-и-и… Што ты, што ты кладёшь это?.. — с удивлением произнёс он.　

— Ну, сбросим, коль много!..　

— И тридцать-то в убыток… Андели с тобой!　

— Убыток, а-а!..　

— Слёзный… и ей-богу… ведь и по тридцать-то уж я по знакомству тебе отдаю!..　

— Значит, ты свою линию соблюдаешь?.. Подавай деньги начисто, и весь расчёт в эфтом!..　

— Прохор Игнатьич… што ж это?.. А-ах ты господи!.. По пятнадцати копеек пудовка ржи… есть ли Бог-то у тебя?.. Слыхали ли, добрые люди? — всплеснув руками, обратился он к улице; но улица была совершенно пуста, и из добрых людей, знакомых с порядками Прохора Игнатьича, никого не было на ней.　

Прохор Игнатьич тем временем спокойно закрыл книгу и, неторопливо положив её в шкаф, возвратился к прилавку.　

— Не напасть ли это?.. Уважь хоть для праздника-то, родимый!..　

— Сущее безобразие! Таперича возьми нечисть — свинью, и у той есь анбиция… тьфу-у… — и он жёлчно плюнул. — Што ты жалобишься-то, а?.. Где болит?　

— Как не болеть?.. За што ты зоришь?.. — и в надорванном голосе Митрофана послышались слёзы.　

— Кто кланялся… когда деньги брал, ты аль я? Возьми-де: карманы трут, а?..　

— Нужа — так не токма поклонишься, слезами всплакнёшь!..　

— Э!.. А как ты таперича касательно то ись своего ума… твои это деньги аль чьи?…　

— Твои, кто говорит!.. так я… тово…　

— Мои-и-и… а-а?.. Значит, ты мне их в карман не клал?..　

— Из каких достатков-то по чужим карманам своё добро совать? И своих бы дыр… досыта… добра-то нет, а прорех-то много!..　

— Послушать, какую ты мне отповедь скажешь, к примеру, на эфтакую притчу: взял бы я, значит, у тебя семь рублёв да опосля бы того и заны-ыл: Митрофан Василич, так и так, мол… сердечный друг мой о пяти копытах, есь промеж нас счёт, сиречь недоимочка: сем-ко, принесу я те восемь пудов ржи, да два пуда ленку, да комолую тёлку без хвоста в придачу…　

— К примеру, што ж?.. — прервал тот.　

— К примеру-то мы притчу гоним: распахни уши-то… на то и вырастил с капустный лист, и трахтую бы: рожь-то, мол, ты бери по три гривны, потому, значит, мне такая линия, лён-то бы по знакомству без мало рубь, а уж тёлку-то, хошь и красная цена ей восемь гривен, ну да для тебя будто за два рубля отдаю, а остальное, значит, в отвиляе месяце, што в одном году с Касьяном живёт, счёт сведём, а на том свете расплатимся. Нутко-сь, размахни умом-то разумом!.. а?　

— Што ж? По душе, значит!..　

— Чего?..　

— К примеру, чего говорил-то!　

— А што я говорил-то, оповести?..　

— Ну, значит, што ж? Пошто не подождать, к примеру, если бы ты и того… не ровён час, все под Богом! — с расстановкой отвечал он.　

— Фатюй ты, фатюй, вся то ись и цена-то тебе вытертый грош!.. Не обида ли таперича с вами, дураками, дело вести, а?.. Ну какое у вас есть понятие касательно уважения за добро, а?.. И ума в обиду Бог дал, а всё норовите под свой ноготь!.. И вот тебе моё последнее слово: или подавай деньги, или подь с Богом и не знай меня, слышал?.. — резко-визгливым тоном произнёс в заключение Прохор Игнатьич.　

— Грабь, грабь, твоя воля!.. — со вздохом ответил Митрофан.　

— Что-о?..　

— Грабь, говорю, хватай на гроб, авось с грабежу-то горой раздует!.. Петля — так петля и есть: дави мир-то на свою душу, грабитель!..　

— А-а!.. с-сто-ой… — И Прохор Игнатьич, весь позеленев, быстро спустил ставень и, выскочив из лавки, побежал к воротам; но, когда он отворил калитку, Митрофан, сорвавший своё горе бранью, поспешно шагал уже в конце улицы. «А-а… вор, при-дё-ш!..» — процедил он сквозь зубы вслед ему и, почесавши около пояса, с сердцем захлопнул калитку.　

Прохору Игнатьичу не в первый раз приводилось слышать подобную оценку своей деятельности от бедняков, попавших в зависимость к нему. Но, сознавая своё превосходство над этим людом, стоявшим, по его понятиям, ниже всякой нечисти, он снисходительно относился и к брани их, зная, что нужда приведёт оскорбителя с повинной к нему и даст ему случай в возмездие за оскорбление нажить лишний рубль. Прохор Игнатьич был человек практический, с своеобразно выработанными принципами и взглядами на социальные отношения.　

— Таперича энтот самый Митрошка, — говорил он спустя несколько времени после описанной нами сцены стоявшему у прилавка тщедушному и подслеповатому старику, выплакавшему у него рубль под будущий умолот хлеба, — придёт и накланяется, и ей-богу, в ноги накланяется!..　

— Накланяется!.. — прожевал в ответ старик.　

— Ну куда он пойдёт таперича, коли за податью приедут, а?..　

— Накланяется!.. — снова повторил старик.　

— Крут я сердцем, дядя Василий, да одно горе — жалослив: увижу, человек убивается — и изнимает меня этакая самая жалость, и прощу…　

— Как не взять жалости, особливо когда дерут…　

— Это точно!　

— Беда энто, как станут драть: вчуже сердце изноет!.. Прости же; дай Бог тебе; я ужо то ись беспременно.　

— Не хвались до время; на посуле-то вы все — как на стуле!..　

— Тоись, как смолочу, верное тебе слово. Я на отдачу лёгкой… Но-очей не сплю, убиваюсь.　

— Ну, ну, когды принесёшь, тогды уж похвалим, а то не ровён час… изурочим тебя, — с иронией ответил он кланявшемуся старику.　

Всем приходящим Прохор Игнатьич рассказывал, только с различными вариациями, о неблагодарном поступке с ним Митрофана, назидательно добавляя в конце каждому просителю: «Вот и делай добро вашему брату!». Только когда мужичок, приносивший сбрую, принёс обещанный им мёд в небольшой бадейке, Прохор Игнатьич почему-то умолчал перед ним о сцене с Митрофаном.　

— И взаболь с мёдом, а-а!.. Грешный человек… думал, ты только хваснёй мою душу тешил!.. — весело встретил его Прохор Игнатьич. — Ну-ко, ну-ко: пожуём, каков он у тебя.　

— Отведай-ко!.. — ответил тот тоном человека, который чувствует, что и в нём имеют нужду, поставив на прилавок бадью и снимая с неё крышку. — Давай-ко ложку!　

— И пальцами живёт…　

— Давай; уж я знаю, на што!..　

— Ну-ну, возьми, побалуй: куда тебя девать-то!.. — И, взяв из большой хлебной чашки одну из новых деревянных ложек, он подал ему.　

Зачерпнув из бадьи мёду на ложку, тот поднял её к свету высоко над бадьёй, и чистый, прозрачный, как янтарь, мёд свис с ложки в виде сталактита.　

— Што-о-о?.. — горделиво спросил он, любуясь им. — Сорный, ась?.. У Захарки, скажешь, такой же?..　

— У всякого свой сорт, братец!..　

— Такой же, што ль, ну-ко?..　

— Энтот почище… чего говорить? И тебя похвалить надоть!..　

— А-а!.. А ну-ко, поешь!　

— Закусим… ужо хлебца бы!　

— Ешь, не разорвёт; мёд-слеза!..　

— Сжога живёт у меня со сластёны-то!　

— Е-ешь!.. не ломайся!.. — И, зачерпнув мёду на ложку, он подал ему.　

— Ин быть по-твоему!.. — И, перекрестившись, Прохор Игнатьич слизнул мёд с ложки и медленно засмаковал его.　

— Што-о? Не липа, а?..　

— Скус… того… точно!.. — медленно и, видимо, с наслаждением глотая его, ответил Прохор Игнатьич.　

— У Захарки небось энтакой же, ну-ко?　

— Што ты Захаркой-то мне в нос тычешь… Энто, братец, значит, по сорту, таперича хоша бы всякий товар возьми, оно выходит — и доброты одной, и цены одной, а потому только сорт!..　

— Твоему Захарке… знаешь што, а?.. Вот штоб мне лопнуть, с места вот штоб мне не сойти… экого мёду в жисть не видать. Захарка, хе-е!.. Мой мёд таперича в Бейске аль в Томске, да куды хошь поди, на том стою!.. За-ахарка!.. У меня заведенье-то, слава те, господи, отцовское; наша-то пчела таперича, если тебе сказать, какая она…　

— А какая?.. — с иронией прервал Прохор Игнатьич, всё время молча слушавший его.　

— Какая?.. то… то… наша-то пчела, знашь таперича, што…　

— Пчела как пчела!.. Известно, творение у всех одной масти…　

— Одной!.. Нет, видать, не одно-ой… Наша-то пчела таперича, к примеру сказать, самая… п-палитурная!.. А то у Захарки!.. Захарке-то до энтаких медов ишшо расти и расти надоть!..　

— Э-эх ты-ы… Мартын малопёрый! — качая головой, прервал его Прохор Игнатьич. — Слушаю это я твой разговор и в толк не пойму единственно по неразумению!.. Мёд как мёд, пчела как пчела — и весь разговор; и никакой то ись особенности нет, окромя, значит, той, что у всех избы в шапках, а на твоей зимой и летом плешь!..　

— Изба!.. Ты на завод гляди!..　

— Любопытно, где он!.. То ись, в каком у тебя царстве… Покажешь?.. Из-под ручки гляну!..　

— А пасек-то!.. нешто не завод?..　

— Богатей!.. чего!.. трём-то бабам унести ли в подолах завод-то энтот, а?..　

— Смейся-а-а! — обидчиво ответил он, весь покраснев.　

— Слушать-то тошно!.. смерть это моя… как ваш брат ломаться начнёт… то ись… вот тьфу!.. и весь ты тут, а тоже: я-ста да мы-сто!.. Говори-ко лучше, што за пуд-то хошь… сулил по три отдать!.. За ценой не гнаться!　

— Ка-а-ак?? За экой-то мёд такая цена?..　

— Бери его с глаз!..　

— О-о… што круто больно!..　

— Бери, бери и глаз моих без пути не мозоль, ступай и с ним вместе… только мух нагнал… товар опакостят!.. — жёлчно произнёс он.　

— Ты говори!..　

— Даром-то зубы языком обивать ста-а-ану?.. Жди!.. Берёшь три — и деньги возьми: нет — отваливай… разговор короткий!　

— Всё ж поговорить надоть…　

— Хвасню твою на уши мотать, што ль?..　

— Как же оно так-то?.. Этак-то ты настоящую цену клади!　

— Говорил я тебе аль нет?..　

— Говорил… да эк-то, брат, накла-а-а-адно!..　

— И поди с Богом. Иного разговору не будет.　

— Поторгуемся… не так же с ветру… зря, значит…　

— Разговаривай… послушаем…　

— Накла-а-а-адно… эк-то!.. и ей-богу!..　

— Мы уж слышали это, а ты вот новое слово выдумай… попотей!..　

— Какое ишшо слово?..　

— Бери-ко бадью-то!.. Киш вы… о-о, штоб вас, тьфу-у! В самый рот… а-а-а, нечисть… тьфу!.. — говорил он, отплёвываясь от залетевшей в рот мухи и отмахивая их от усов, на которых налип мёд. — Ну, што стоишь?.. Где зудится?.. — насмешливо спросил он.　

— Нет, брат, эк-то станешь продавать своё добро, так век из дерюжной обуви не вылезешь, — с раздумьем произнёс он, отводя свои глаза от насмешливого выражения Прохора Игнатьича в сторону.　

— Иного и сукна не наткано ишшо на кафтаны вашему брату… по той вере, што, поколь свет стоит, мужику шелков не потребуется… так точно!.. А вот бери-ко бадейку-то, да и наше с кисточкой… никто за ворот не держит…　

— Што ты гонишь-то? Дай одуматься!　

— А чего тебе торчать-то без пути… Ведь хмелю у меня не растёт, тычин не требуется, а на мой бы ум, коли цену дают, так и брал бы да брал, и меня бы в сердце не вводил, а то ведь… ой!.. смо-отри!.. и того не дам!.. — И он, прищурив глаза, с злою улыбкой посмотрел на него.　

— Куды деться-то?.. — как бы про себя промолвил мужик, с раздумьем посмотрев в сторону и медленно почёсывая в затылке.　

— Про то и говорю: придё-ошь!　

— О-о-а-ах!.. горе одно!.. Ты подумай, каково оно!.. Ведь этот бы таперича мёд в городе… сколь бы я выбрал, если б по фунтам, а? Да и пудом меньше десяти ни в жисть!　

— Кто ж те держит — и вези!.. Это от своей бы прибыли да я б душу заклал!..　

— Вези… хе-е!.. Когды уедешь да когды приедешь, а што есть-то станешь?..　

— Мёду — целый завод, а чего есть, говорит. Сме-ешной ты человек… на диво! и ей-богу!..　

— Смейся-а!..　

— И ей-богу, смешно… еда самая то ись… царю лучше не требуется, а ты неуж хлеба хошь?..　

— А чего ж?..　

— Хе!.. Забавный ты человек!.. Хлеба захотел, так и отдавай — будешь с хлебом, а не хошь — медком пробавляйся!.. На-ко, на-а… ведь тебе не покажи царского-то обличья, год на одной половице протопчешься!.. — шутливо произнёс он, вынув и помахивая перед ним, как и перед Захаром, трёхрублёвой ассигнацией.　

— Ты с гривной говорил?.. — как-то вскользь заметил тот.　

— Ах… чкни… тебя!.. А я думал, ты забыл про неё… ну, ну так и быть, возьми и гривну!..　

— А-а… Прохор Игнатьич, и горько, брат… да… н-ну… его!.. — со вздохом махнув рукой, произнёс мужик, принимая деньги.　

— Што?..　

— Ничаво… ешь на здоровье!.. Беда это наша жисть — робишь, робишь за лето-то; на руках мозоли нарастут, не разогнёшь; три шкуры с рыла-то слезет, и ей-Богу!.. А всё без пути… так уж от Бога, што ль, оно!..　

— Верно!.. Потому предел… и не моги промышлением!.. — назидательно ответил Прохор Игнатьич.　

— И всё на чужой карман только и робишь, а сам, и ей-Богу… хоть умри, а робишь, а-ах!.. Слёзы говорить-то!.. — с жестами пояснил он, пряча бумажку в карман.　

В это время раздался звон колокола ко всенощной и звучно прокатился по окрестности… Прохор Игнатьич молча набожно перекрестился три раза и спешно стал прибирать разбросанные гирьки, весы, счёты и мелкий товар, готовясь закрыть лавочку.　

Продавец мёда также перекрестился при звуке колокола.　

— День-то не видаючи прошёл!.. — заметил суетившийся Прохор Игнатьич, тон которого из дерзко-насмешливого обратился в мягкий и благодушный, точно звон колокола имел смягчающее влияние на его натуру.　

— Ноне день-то… покороче… — отозвался тот.　

— Особливо в разговорах-то!.. Кому чего, а языку всё работа! Струмент-то неломкий, а то бы за день-то, брат, на моём месте… сколь бы на починку вышло…　

— Ты и языком робишь, да прибыльно!..　

— Ну, прибыль-то как Бог даст, болезный: ноне торговля-то со всячинкой… того и гляди, подкуют… Около вашего-то брата ходи да оглядывайся!.. — ответил он, запирая ящик с выручкой, и опустил ключ в карман.　

Не прошло и получаса, как Прохор Игнатьич, одетый в зипун тонкого чёрного сукна, опоясанный алым шёлковым кушаком, степенно шёл в церковь, вежливо отвечая на поклоны встречавшихся с ним крестьян. Дневные хлопоты в селе давно уже стихли; одетый по-праздничному люд семьями выходил из домов и спешил в церковь; каждый нёс в руке свечу, отлитую из свежего воска. Изредка только из какой-нибудь избы ещё доносился скрип косаря о сосновые половицы или в низеньком, раскрытом настежь от духоты окошке мелькала стройная, с роскошными упругими формами фигура девушки, только что вышедшей из бани и спешно переодевавшей чистую сорочку или заплетавшей длинную русую косу, которой бы от души позавидовали тщедушные обитательницы салонов.　

Церковная паперть пестрела яркими костюмами теснившихся на ней богомольцев; из раскрытых окон церкви нёсся ладан, далеко распространяя в свежем вечернем воздухе, напитанном ароматами скошенного на лугах сена, свой характерный запах, и среди общего безмолвия стройное церковное пение звонких детских голосов помимо воли порождало при этой обстановке какое-то тёплое безыскусственное чувство. Только горькая сиротливая бедность, как бы стыдясь своих заплатанных азямов и шушунов, стояла поодаль, у церковной ограды, и тихо мелькали тонкие зажжённые свечи в руках их.　

С закатом солнца кончилась всенощная, и стихло село, чтобы проснуться до зари в светлый праздник. Но далеко за полночь виднелся свет в одном из окон дома Прохора Игнатьича, сводившего счёты дневной прибыли. По весёлому лицу его и по руке, бойко бегавшей по косточкам счёт, можно было догадаться, что день не обманул его ожиданий.　

В декабрьский вечер в чисто прибранной крестьянской избе сидело трое собеседников. Двое из них, люди довольно пожилые, имели степенный, солидный вид; дышащая молодостью наружность третьего отличалась, напротив, неугомонною подвижностью, разлитой не только в лице его, но и во всей фигуре. Особенно не знали покоя руки, то свивавшие на палец концы пояска, надетого сверх рубахи-косоворотки, или крутившие в жгут полы её, выпущенные поверх тиковых шароваров.　

На столе перед ними, среди чайной посуды и тарелок с пшеничными калачами, оладьями и блинами, ворчал, пуская густые клубы пара, объёмистый самовар, называемый в простонародье «купеческим», а вставленные в деревянные подсвечники сальные свечи, ярко освещая лица присутствующих, бросали на выбеленные стены массивные тени от сидящих и от самовара с стоявшим на конфорке его чайником.　

— Ты, Сёмка, был у Ивана-то Николаича? — обратился один из пожилых собеседников к молодому парню, перетирая полотенцем выполосканные стаканы и блюдца.　

— Был! — порывисто ответил Сёмка, точно безотлагательно спешил куда-то, но его задерживали этим вопросом.　

— Чего ж он, поговорил с тобой, а?　

— Говорит, что ноне они сами набрались ума, — ответил он.　

— Откедова ж это?　

— Не сказывал!　

— А тебе бы и спросить: давно ль, мол, это мужики с умом справляться стали; допрежь, мол, такого и слуху не было?　

— Обчеством, говорит, положили!　

— Умом-то жить? — прервал он.　

— Ну, нас, говорит, ноне на кривой кобыле не объедешь, сами трахт знаем!　

— А-а… Ну, сивого жеребца припасём; энтот порысистей будет! — с иронией заметил первый.　

— Пётр Матвеич, ты слушай-ко, чего он показал-то мне! — прервал его Сёмка, быстро повёртывая стоявший около него подсвечник, не замечая, что горячее сало каплет на скатерть.

— Как мужиков-то объезжать?　

— Прут!　

— Пру-у-ут? — удивлённо протянул в свою очередь Пётр Матвеич. — О-о! Мирон Игнатьич, слышь, мужики-то? — произнёс он после короткой паузы, слегка толкнув облокотившегося на стол и дремавшего под воркотню самовара Мирона Игнатьича.　

— Взял пруток, — продолжал между тем Сёмка, — и кажет мне: вишь, говорит, один-то его я и пальцем сломаю, а коли, говорит, метлу возьму, то и топором не сразу разрубишь! Так и вы, говорит, порозь-то каждого из нас объедете, как кому требуется, а коли мы, говорит, таперя купно, обчеством, так попоте-е-ешь уломать-то нас! А ноне мы, говорит, цену-то на рыбу будем класть, мы будем господа-то, а не вы! Тряхнул эн-то шапкой, да и говорить боле не стал!　

— Вон оно, времена-то, а?.. и мужики заговорили! — насмешливо сказал Пётр Матвеич, внимательно выслушав рассказ его. — Ну да поглядим, как оно по притче-то выйдет, кто кого объедет, — говорил он, снимая с конфорки чайник и разливая в стаканы настоявшийся наподобие пива чай. — Поглядим, — повторил он, — надолго ль хватит мужичьего-то ума; у мужика-то передний ум до первого горя, а прихватит оно — и пойдёт охать да ахать, да затылок чесать… успе-е-ем!　

— Напустить бы наперво на них мелочь-то! — замолвил Мирон Игнатьевич, дробя пальцами сахар на мелкие куски.　

— Зачем?　

— Спесь-то сбивать!　

— У мужика-то спесь что у пса шерсть: не стриги — сама вылезет! — заметил ему Пётр Матвеич.　

— Проживаться б не довелось.　

— Первее всех уедем! — авторитетно успокоил Пётр Матвеич.　

Наступило молчание, прерываемое по временам мерным отдуванием горячего пара с блюдец, аппетитным прихлёбыванием наливаемого на них чая да звонким раскусыванием сахара.　

— Наша-то мелочь, — облокотившись на стол, начал Пётр Матвеич, когда первый аппетит его был удовлетворён, — и без травли полезет к ним, а ты только молчи, будто не за рыбой ехал; мелочь-то они и отобьют от себя своей спесью; она и пойдёт скупать по фунтам да полупудкам у наезжих и израсходуется; на гуртовой-то скуп рыбы у ней и капиталу не хватит, а ты зна-а-ай молчи, говорю, да складывай товар, будто в обратный собираешься… Понял? — внушительно спросил он.　

Мирон Игнатьич, прищурив и без того узенькие глаза, вместо ответа молча помял губами.　

— Ну-ко, Сёмка, чего выйдет, тряхни-ко передней-то половицей, а! — весело обратился он к нему.　

— Уедем!　

— Затем и ехали… Да с чем уедем-то? Ответствуй.　

— С товаром! — ответил он, так же понизив голос, как понижает его ученик, не знающий урока и произносящий на вопрос учителя первое попавшееся на ум слово. «А ну, дескать, не угадал ли?»　

— А ты полагал, я здесь его оставлю, а?　

Сёмка замялся так же, как Мирон Игнатьич, и быстро закрутил в руках оконечности постланной на столе синей скатерти.　

— С рыбой говори, копчёный язык! — видимо наслаждаясь недогадливостью его, произнёс Пётр Матвеич. — С рыбой, да с самой хрушкой[6], что даром отдадут, только Христа ради возьми-и!　

— Шали-и-ишь! — отозвался внезапно оживившийся Мирон Игнатьич, придвигая к нему опорожнённый стакан. — Коль мужик на упор пойдёт, и на деньги не купишь, не токмо Христа ради возьмёшь. Не-е-ет, не таковские они!　

— Не куплю? — И Пётр Матвеич, угрюмо насупив брови, в упор смотрел на него.　

— И я не первой год с ними вожжаюсь, — продолжал Мирон Игнатьич, не отвечая прямо на вопрос собеседника, — энтот-то мужик сам без шила бродни шьёт. Да-а, может и купишь, поставишь на своём, коли все деньги выгрузишь, а уж чтоб он пришёл те кланяться, возьми-де Христа ради, — не-е-ет!　

— Придёт, слышал ты это слово моё?　

— Давай Господи!　

— И накланяется, в ноги накланяется! Что ты супротив этого можешь, а?..　

— Подавай, говорю, Господи… мне-то что ж? — уклончиво ответил Мирон Игнатьич, хотя мелькающая улыбка осязательно говорила, что сомнение его нисколько не рассеялось от доводов Петра Матвеича.　

— А я вот так таперича полагаю, — с расстановкой начал Пётр Матвеич, слегка покачав головой, — что с тёмным человеком об эвонных делах слова терять, что в поле ветер имать — всё единственно. А чем бы, значит, бобы-то тебе разводить, пошёл бы, на мой ум, доглядеть за Авдеем, правое слово!　

— Доглядим, не уйдёт! — обидчиво ответил Мирон Игнатьич.　

— Слыхал я сызмальства, что у мужика раз водопольем плотину сорвало; снесёт, говорят ему, мельницу-то! Не сне-сё-ё-т! Подпорка, говорит, есть… О-ой, снесёт, кричат… А он одно твердит: не-ет! А опосля: а-а-а-ах да о-о-о-ох, стой, лови!.. а там уж одни щепы…　

— Это в мой огород, а?..　

— В чей попадёт, — сухо ответил Пётр Матвеич, — занарок не метил. А ты, Сёмка, налил брюхо-то аль нет? — обратился он к Семёну, когда Мирон Игнатьич, молча встав с лавки, надел полушубок, запоясался и, сняв с гвоздя шапку, вышел.　

Сёмка вместо ответа стал спешно выхлёбывать с блюдца чай.　

— Не жгись, пей путём!.. кипяток-то не куплен!.. Сбегай-ко ужо, говорю…　

Порывисто опрокинув опорожненную чашку на блюдце и положив на донышко её обгрызенный кусок сахару, Сёмка выскочил из-за стола и побежал к двери.　

— С узды тебя спустили, а? — строго остановил его Пётр Матвеич. — Вот эк-то ты во всяком деле! Ты наперво выслушай, куда идти, зачем идти, да потом уж показывай, какими гвоздями у тебя закаблучья-то подбиты! — точил он озадаченного Семёна, остановившегося среди комнаты. — Сбегай-ко, говорю, к Ивану-то Николаеву да скажи ему: Пётр Матвеич сам, мол, ждёт тебя беспременно. Слышь? да что промеж нас в разговоре было — ни-и-ни чтобы.　

— Я-то с чего? — оправдывался Семён, опустив глаза в пол и крутя в руках подол своей рубахи.　

— То-то, смо-отри! Язык-то у тебя на живу нитку смётан. Скажи, что беспременно ждёт: всякие, мол, дела оставил, дожидается! — заключил Пётр Матвеич.　

Но последние слова его долетели до ушей Семёна за порогом.　

Оставшись один, Пётр Матвеич раскрыл подержанный дорожный погребок, надел на глаза очки в толстой серебряной оправе и, приблизив к себе свечи, стал медленно разбирать сложенные во внутреннем ящике его расписки. Всмотревшись в этот момент в наружность его, когда он весь изображал внимание и когда падавший прямо свет ярко обливал открытый лоб его, прорезанный морщинами, клювообразный нос и тонкие, сухие, с бледным отливом губы, — нельзя было не прийти к мысли о меткости народных выражений: «едок», «жила», «грабля», характеризующих подобные личности. На чёрством, холодном лице его не пролегало ни одной мягкой черты: оно, казалось, застыло на одной первенствующей мысли, и никакое иное чувство, если бы и рождалось оно, не могло бы отразиться на нём, проникнуть сквозь эту наросшую от времени кору. И наружность, и характер Петра Матвеича были хорошо знакомы крестьянам и инородцам Тобольского и Берёзовского округов. Каждую весну он оснащивал два павозка[7] и отправлял на них своего шурина Мирона Игнатьевича Ивергина, служившего у него в качестве доверенного, и племянника Семёна по деревням, лежавшим по Иртышу, и на обские рыбные промыслы. На дешёвенькие ситцы, платки, бродни и другой мелкий товар, необходимый в быту крестьян, они выменивали рыбу и «задавали» деньги вечно нуждающемуся люду под осенний и «юровой» улов её. Благодаря подобным задаткам вся лучшая, крупная рыба оставалась всегда за Петром Матвеичем, который, кроме продажи её в собственной лавке, в г. Т., где он имел свой дом, — отправлял её довольно значительными партиями ко времени ярмарки в Ирбит. По первому зимнему пути Пётр Матвеич сам объезжал все сёла и деревни, лежавшие вверх и вниз по Иртышу, для сбора рыбы от крестьян, забравших под улов её деньги. Должники всегда с трепетом ожидали его приезда. Каждый из них знал, что какое бы горе и нужда ни застигли его, — он не мог рассчитывать на снисхождение к нему Петра Матвеича. «Брал, и отдай!» — твердил Пётр Матвеич в ответ на мольбы, слёзы и поклоны крестьянина или инородца. А вопиющая нужда всё-таки вынуждала этот бедный люд прибегать к нему за деньгами и отдавать свою лучшую рыбу за цены, не вознаграждающие даже и труда. Так и теперь, только что приехав в село Юрьево, Пётр Матвеич первую же свободную минуту посвятил разбору выданных ему должниками расписок. И каких только расписок не мелькало в его руках! «Сиводне ваграфенин день, — читал он одну из них, написанную на клочке толстой синей бумаги гвоздеобразными буквами, — пусталобафский хрисанин и ивфинакен ирмалаифв у мешанина патапа петравешина твацать руплёфф всял и абисуюсь ифинакен ирмалаив руку прилошил». Печать сельского старосты скрепляла подлинность расписки. Отметив в записной книжке цифру долга, Пётр Матвеич отложил прочитанную расписку в сторону и взялся за новую и, приблизив её к свету, хотел читать, но в это время дверь распахнулась, и в комнату вошёл пожилой крестьянин в новом казанском полушубке. Пётр Матвеич поднял голову и, пристально посмотрев на него, снял очки.　

— Спеси-ив стал, и не зазовёшь: видать, денег много скопил? — с иронией спросил он, пока вошедший крестился на икону, висевшую в переднем углу.　

— Мужику ль деньги копить! — ответил он.　

— А кому ж бы и копить, как не мужику, а?　

— Торгующим! Не сеют, не жнут, а сама денежка копейку родит! Здравствуй-ко, Пётр Матвеич! — заключил гость, пожимая протянутую руку. — Чего по мне-то заскучал, а? — спросил он, садясь на лавку. — Прибежал это твой-то Семён Платоныч в попыхах таких: ждёт, говорят, безотменно. Ну, дай, думаю, пойду, чего стряслось! Побаловать приехал к нам, а?　

— Потешу вас, куда вас деть-то!　

— И себя-то, поди, не забудешь утешить-то, а?　

— Завязал же узелок на память!　

— А-а, короче стала?　

— С вашим-то братом скоро и последнюю отшибёт; вишь, грехов-то, — промолвил хозяин, захватив пачку расписок и показав гостю, — запомни-ко всё-то!　

— И всё на мужиках?　

— Боле их некому в карман-то насолить… Слыхал, и ты сбираешься, и-и по-приятельски?　

— Вестимо, лучше приятеля никто в карман не плюнет! Только я-то бы чем же это повинен, а?　

— Слыхал, что мужиков учишь рыбы нам дёшево не продавать?　

— Эвона какой грамоте!　

— И с притчами по Писанию!　

— Это я-то будто учу-то их?　

— Всё, ты, ты, говорят, Иван Николаев!　

— А-а-ах он, этот Иван Николаев, а? — шутливо произнёс посетитель. — Ну-у, попадись он мне, старый хрен, я ему седые-то вихры завью-ю!　

— Завей-ко, завей!　

— И то ись в лучшем виде! — И на широком открытом лице гостя, обрамлённом седою бородой, выразилась неуловимая ирония. Трудно было определить, выражала ли она только насмешку или служила маской для прикрытия угаданной действительности. Пётр Матвеич, прищурив глаза, пристально смотрел на него, желая проникнуть в настоящий смысл его неопределённого выражения, но Иван Николаич, не изменяя себе, с спокойною самоуверенностью выдержал взгляд его.　

— А я исшо сдуру-то и гостинец привёз! — произнёс Пётр Матвеич, всё так же пытливо продолжая смотреть на гостя и слегка барабаня пальцами по столу.　

— Ивану-то Николаеву?　

— Ну… ну… сычу-то этому!　

— Я бы на твоём месте и ковша-то воды б пожалел ему, и ей-Богу!　

— То-то я не в тебя… добрый!　

— Уж помилуй господи: кабы все-то в тебя были, чего б и было, — ответил гость с тою же неопределённою иронией в лице и тоне.　

— Не худо ли, скажешь?　

— Пошто худо — хорошо-о… только заживо бы, говорю, хоронись!　

— От добра-то?　

— От добра! — утвердительно ответил Иван Николаич. — Ведь всякий добр-то на свой аршин, Пётр Матвеич; а не нами исшо сказано, что у мужика-то аршин супротив купеческого вдвое длинней: вот оно мужику-то добром-то за добро платить и убытошно!　

— Не у всех купцов-то один аршин! Не обмерься!　

— Обмер на свой счёт приму… Не купец — на чужой не прикину!　

— Начистоту будем разговаривать-то, что ль? — спросил Пётр Матвеич после непродолжительного молчания, поправляя нагоревшие свечи.　

— Вернее будет, а то скрозь мутную-то воду сколь ни смотри, всё дна не увидишь! Да ведь твои-то разговоры я зна-аю, — и Иван Николаич в свою очередь пристально посмотрел на хозяина. — К рыбке подбираешься, а? — с улыбкой спросил он, — почём ноне пуд-то думаешь брать?　

— Глядя по улову!　

— Уловы-то плохи, не рука-а!　

— И юровые-то плохи же?　

— Не похвалимся!　

— А я слыхал, юровой-то супротив ланских годов не в пример избытошен, а-а… правда ль?　

— Где ж слыхал-то?　

— По дороге!　

— Так зачем же к нам-то ехал? Там бы и купил, где сказывали, и, чать, дёшево бы отдали, и ей-Богу! — с иронией ответил Иван Николаич. — Аль по нас-то заскучал?　

— О-o-ox, Иван Николаич, гре-е-шишь ты! — Пётр Матвеич засмеялся неестественным, натянутым смехом, желая прикрыть своё смущение. — Говори лучше по чистоте, — снова начал он, — и уловы хороши, и рыбы хрушкой много, а только хочу, мол, цену набить, поразорить тебя.　

— Не греши и ты, Пётр Матвеич: разорять-то уж твоё дело, а не моё! — серьёзно заметил ему Иван Николаич.　

Пётр Матвеич побагровел, брови его сдвинулись к переносью, нижняя губа слегка дрогнула, и, прищурив глаза, он злобно посмотрел на гостя.　

— Любопытно бы, кого это я разорил-то? — спросил он, оправившись.　

— Счёт-то, Пётр Матвеич, длинен, что нить у пряжи! — ответил ему Иван Николаич, как бы не замечая его смущения. — Ведь энти все расписочки-то твои, — о-о-о!.. Много в них греха! Ты не серчай, я с простоты говорю это! Кого грех-то вот попутал связаться с тобой, тех ты и объегоривай, а наше дело, скажу тебе, особливое, всякому своё добро дорого: выходит, и вилять тебе нечего, что рыбе в сетях!　

— Ай да приятель, удру-жи-ил… спасибо! Выходит, по твоему-то разговору, мне вашей рыбы не видать, а-а?　

— За денежки сколько хошь смотри, на то и товар, прятать не будем.　

— А что, Иван Николаич, к слову спрошу я: а ну как в наплёванный-то колодец испить придёшь, тогда как, а?　

— Не пью я колодешной-то, Пётр Матвеич!　

— Не пьё-ё-ёшь?　

— Не-ет! Иртыш-батюшка и поит, и кормит досыта, были бы силы; а касательно рыбки-то, так надоть сказать тебе, Пётр Матвеич, что с осетринки-то ноне мы будем брать два с полтиной с пуда, с нелёмки-то осенней рубль сорок, а с юровой-то рубль восемь, а с мелочи…　

— Круглые ж цены-то, — с иронией прервал его Пётр Матвеич. — Кто ж это ценил из вас-то, а?　

— Сообча, а покруглей — счёт ровней.　

— Послышу, и вы арихметику-то знаете ж.　

— По суставам доходим-то до неё… да Бог милует, не обсчитываемся.　

— А-а-а! Ну, на энтот раз по суставной-то арихметике и обсчитаетесь, не продать вам рыбу-то, Иван Николаич, по этим ценам; лучше в засол пустите! — И, слегка посвистав, он встал и, медленно пройдясь по горнице, остановился против Ивана Николаича, сидевшего не изменяя позы. — Брось-ка фальшивить, — продолжал он, дружески потрепав его по плечу. — Будем друзьями, а? Услужу я тебе… то ись во-о-от будешь доволен!　

— Я и не ссорился с тобой. Что ты? Чего нам делить-то? А касательно фальшу, так ведь по коню и ездок; на миру-то, говорят, Пётр Матвеич…　

— Много у тебя своей-то рыбы, а?　

— Пудов с двадцать наберётся!　

— Хочешь, я куплю её по энтим самым ценам на свал[8], а?　

— Одолжишь!　

— И ты мне одолжи, сбей цену-то с рыбы, а? Скажи, что осетрину мне продал за семь гривен… а нельму за полтину.　

Торговый термин: и мелкая, и крупная рыба, не разбираемая даже по родам, покупается за одну и ту же цену — обыкновение, очень выгодное для торговцев. — Прим. автора.

— На обман, значит, идти?　

— На то и торговля; свой бы карман был цел, а чужой-то что хоронить… у всякого свой хозяин — пушшай и бережёт его.　

— На что ж это тебе-то убытчиться, у меня-то по энтим ценам покупать, а?　

— На что? Гм… известно, для оборота. Не надоть было, так и не просил бы, а я бабе твоей и ситцу припас… на любованье…　

— И бабу-то не забыл, а-а-а!　

— А тебе зипун да шапку из смушки — весь завод заглядится на тебя, а?　

— А-а-ах, шут тебя возьми! — с улыбкой произнёс Иван Николаич. — Ну-у-у, ахнут мужики-то?　

— И-и как ахнут-то! Да не одни мужики, и у баб-то глаза загорят, глядя на тебя!　

— Стар, друг!　

— У старого-то козла и рог крепок!　

— А-а-ах-ха-ха… и-и баловник же ты: видать, не на еловых углях выкован! Ну-у!.. и энти все милости за то, чтобы я тебе по своей же цене и рыбу продал, а?　

— Чтоб ты не в убытке был!　

— Всё это обо мне радеешь, а-а-а?.. Пошли те Господи за добро твоё! За что же бы это полюбился-то я тебе?　

— За ум!　

— О-о, да нешто у мужика есть ум-то?　

— Эге-е! Этого-то добра у иного и лопатой не выгребешь!　

— Ди-во! А мы-то в простоте полагали, что Бог и им мужика обошёл, так неуж ты и взаболь умных-то любишь, а? — наивно спросил гость.　

— Не любил бы, и не говорил!　

— А на мой глупый разум, тебе бы, Пётр Матвеич, дураков-то жаловать; право, объегоривать-то их способней, коли уж на то разговор пошёл. Ты вот умным-то меня похвалил, я и загордился; и хороши, в уме-то думаю, посулы твои, да совесть дорога; хоша и говоря-ят, что она у мужика-то через край лыком шита, а всё не продам её ни за какие дары, и выходит, ты обчёлся, на ветер похвалы-то кидал!　

Нижняя губа Петра Матвеича снова дрогнула, и заметно было, как он стиснул зубы.　

— А-а, вот… как ты ноне! — произнёс он после непродолжительной паузы, — и это последнее твоё слово!　

— Последнее-то слово, Пётр Матвеич, в смертный час скажется; а вот чтоб ты по своей цене ноне у мужиков рыбу-то купил — вот этому, говорю, не быва-а-ть.　

Пётр Матвеич забарабанил пальцами по столу.　

— О-ой, Иван Николаич, слушай лучше меня, — со вздохом начал он, — смотри-и, придёшь её сам продавать втридёшево… и в ноги поклонишься, да опозда-а-аешь!　

— И в ноги-то накланяюсь, а-а-а? — с наивным удивлением спросил Иван Николаич.　

— Поклонишься!..　

— Ах, ешь те мухи! а? — развёл руками и хлопнул себя по бёдрам Иван Николаич.　

— Рыба-то с рук не пойдёт, поклонишься! — тем же тоном повторил Пётр Матвеич.　

— А не пойдёт, и не иди! Гнать не буду… своё брюхо есть…　

— А-а, стало быть, сам съешь?　

— И съем! для ча утробу не потешить?　

— И разъешься же, поглядеть бы.　

— Своё-то добро завсе впрок! Что ж, не всё купцам да барам брюхо растить, пора и мужику его вырастить, пора-а-а, Пётр Матвеич, и мужику умом жить, о-ох, пора! Ты вот по своей-то цене её берёшь, мир зоришь; попомни-ка ланские-то годы, когда мы по нашей-то глупости осетрину-то по шести да по пяти гривен пуд отдавали, почём ты в городе-то продавал её, ну-ко?　

— На то и товар, чтоб продавать, — и убытков-то немало, Иван Николаич, немало! Энтот-то товар по спросу.　

— А-а-а, по спросу, да каков бы ни был спрос-то, а ты всё менее трёх с полтиной да четырёх рублёв не продавал её! И считай-ко, сколько лихвы-то брал, а? А где ж они, убытки-то твои, какие такие? Кони у тебя свои, на харчи в деревнях не тратишься… и напоят, и накормят досыта за одну честь… Так где ж они, убытки-то, ну-ко? Нет, Пётр Матвеич, на мой ум, коли ты сам хочешь хлеб есть, так и другим давай; и другой, как ты, есть хочет. Твоё-то дело приехать, готовое взять, да ты и тут метишь уторговать у всякого и правдой, и неправдой, а мужичье-то дело — и дённой и нощной работой припасти-то её. У иного на ловле-то не токмо на обуви, а на теле на палец, на два льду нарастёт, о-о! Рыбка-то, она на еду скусна, а полови-ка её попробуй, и узнаешь, как мужика-то на морозе пот с кровью прошибает! Так за что ж нам на чужие-то карманы иго нести, у нас и свои есть — глупы, глупы, а всё ума-то наберётся… У нас ига-то и без того много… Мужик-то всех поит да кормит, только его-то впроголодь держат! Мы тебе сколько лет, посчитай-ко, уваженье-то делали, по семи, по восьми гривен пуд что ни есть лучшей рыбы отдавали. А теперь ты нам уважь — по два с полтиной купи её. Ты вон, вишь, на нашу-то простоту брюшко-то выправил, что у доброй бабы на сносе, а брюхо-то растёт, говорят, по карману, в кармане тонко, так и брюхо тощо; так теперь и нам дай его выправить-то, и полюбовное дело будет. А не хошь, и Бог с тобой — другой купит, а деньги-то от кого ни брать — всё единственно, был бы карман, куда класть.　

Сила убеждения, с каким говорил Иван Николаевич, сказывалась не в одном тоне голоса и словах, она отражалась и в блеске больших серых глаз и в ярком румянце, разлившемся от внутреннего волнения на лице говорившего.　

— А уж кланяться, — продолжал он, — я не пойду к тебе: устарел, устаре-е-ел, Пётр Матвеич, и смолоду не кланялся, а уж под старость-то не буду навыкать! — заключил он, взявшись за шапку.　

— Ну, Иван Николаич, давай же тебе Бог богатеть да жиреть! — с злой иронией ответил Пётр Матвеич, упорно молчавший всё время, пока говорил он. — Не забывай, коли понадоблюсь, не ровён час!　

— Нас-то, грешных, прости, коли согрубили что с простоты-то!　

— Ну, от простоты-то твоей, — произнёс Пётр Матвеич, провожая гостя к дверям и похлопывая себя по затылку, — в кровь расчешешь!　

— О-о-о! Ну, и мужики-то сказывают, что на энтом же месте от купеческой-то правды у них коросты растут! — ответил он, улыбаясь и взявшись за скобу двери. — Ну, прости же, коли чего, приходи, потолкуем! — говорил он, выходя за дверь.　

Проводив гостя, Пётр Матвеич в раздумье поправил нагоревшие свечи и медленно прошёлся по комнате. «А-а-а!.. мужик… заелся… по-о-остой!» — дрожащим голосом процедил он сквозь зубы и, отворив дверь, крикнул: «Сёмка-а-а-а, Сёмка!».　

Но утомившийся за день Сёмка спал на полатях глубоким сном.　

Каждую зиму перед Николиным днём пустынная дорога в село Юрьево, или Юрьевский ям, лежащее на берегу Иртыша по Берёзовскому тракту, оживляется от съезжающихся в него на ярмарку торговцев и крестьян. Ярмарка эта, известная под названием «Юровой», существует в нём с незапамятных времён, постоянно привлекая к себе тобольских мещан, а иногда и купцов средней руки, ведущих обороты в кредит из вторых и третьих рук и скромно называющих себя «торгующими». Вереницами тянутся в эти дни фургоны их, запряжённые парою, иной раз и тройкою сильных, сытых лошадей, нагруженные теми незатейливыми товарами, какими довольствуется не изощрившее ещё своих вкусов сельское население. Одинаково съезжаются и крестьяне не только из ближних, но и далёких от Юрьева сёл и деревень, разбросившихся вверх и вниз по Иртышу, с своими произведениями и продуктами　окружающей их природы. Мешки сушёной морошки, малины, черёмухи, кедровый орех, мелкие засоленные в кадках грузди, берёзовики, связки сушёных белых грибов, бочки с брусникой и клюквой виднеются на каждом возу. Иной мужичок привезёт на неё штук сорок беличьих и заячьих шкур, не в редкость увидеть и волчьи, и чернобурые, медвежьи. Трудолюбивое женское население привозит на эту ярмарку тонкие льняные холсты, не много уступающие в чистоте и прочности лысковским, полотенца, узорно вышитые по краям разноцветною белью, грубоватые по отделке, но прочные настольные скатерти, пологи, половики и особенно рыболовные мерёжи для мелких сетей и крупных неводов, вязанье которых составляет один из главных женских промыслов Тобольского и Берёзовского округов. Из иного воза торчат и поднятые вверх ноги свиных туш, и объёмистые связки белых дородных гусей. Из деревень, расположенных в более лесистой местности, тянутся воза с дугами, раскрашенными баканом, охрой и ярью, и с различною деревянною посудой. И чего не встретит на этих возах любопытный наблюдатель, начиная с корыта и кадки и кончая узорно выточенной ложкой с резким запахом лака! Щеголевато выглядывают из них вместительные жбаны под квас, расписанные цветами и плодами, над классификацией которых призадумался бы и опытный ботаник. Выточенные в виде бочонка, барана или пузатого карася солонки и большие круглые чашки для щей развозятся скупающими их торговцами не только в соседние округа, но и в смежную Томскую губернию. И на каждой чашке грамотный покупатель прочтёт замысловатую надпись, сделанную сусальным золотом, вроде следующих: «Сядишь за миня не зевай, ложку языком дасуха абтирай», «Налёшь вминя густо, не будет в брюхе пусто!» или «Паефши изминя досыта, памой и меня дочиста» и тому подобные выражения народного юмора.　

Но главный продукт Юровской ярмарки, привлекающий к себе городских торговцев, — рыба, богатое даяние пустынной Оби и Иртыша, щедро вознаграждающее местное население за недостаток других промыслов. Крупный осётр, чалбыш, жирные стерляди, нельма, муксун, не менее крупная щука, налимы, окуни, ерши. Весь летний и осенний уловы её всецело идут на эту ярмарку, и особенно прибыльный улов, начинающийся с первых дней рекостава ещё по неокрепшему синеватому льду, который трещит и гнётся под ногою ловца. Название этого улова «юровой» время и привычка присвоили и самой ярмарке. Производится он «самоловом», снарядом самого простого устройства: на длинной толстой бечеве с тяжёлым камнем, навязанным на конце её, прикрепляются на　коротеньких бечёвках, в близком расстоянии одна от другой, железные крючья в форме удочки. Обыкновенно с первыми заморозками рыба, и особенно крупная, ложится на дно глубоких ям, и слои её, называемые на языке рыболовов «юрами», бывают до того густы, что нередко наполняют ямы от самого дна до верхних окраин, и часто случается, что нижние слои рыбы задыхаются от давления верхних. В эти-то ямы, наперечёт известные рыбопромышленникам, в продолбленные над ними проруби и забрасываются самоловы: встревоженная камнем рыба начинает шевелиться и, задевая за острые крючья, попадает на них. По колебанию бечевы рыболов замечает о степени улова и, медленно вытягивая её из воды, ссаживает почти с каждого крючка добычу, зацепившуюся хвостом, плавниками или жабрами. Иногда в течение недели этот благодарный промысел окупает годовые потребности крестьянского семейства.　

Дня за два до ярмарки по единственной проезжей улице села тянется ряд балаганных остовов, сколоченных из тонких жердей. Подобные остовы, я думаю, хорошо знакомы каждому, кому доводилось посещать сельские ярмарки, или «грошовые передряги», как насмешливо называет их более капитальное купечество, посещающее Нижний Новгород и Ирбит. Это высшее торговое сословие с презрением относится и к тому небогатому люду, который раскладывает свой товар под сенью балаганов, прикрываемых от непогод грязными холстинами или циновками. Первое место на узеньких полках всегда занимают ситцы, гарусные шали, ленты, полушёлковые головные платки ярких рисунков и цветов, но крайне сомнительной доброты. Всё то, что идёт в брак в городских магазинах и лавках, скупается торговцами, разъезжающими по деревенским ярмаркам, за половинные цены и сбывается простодушным деревенским покупательницам за товар высшей доброты, за цену, вдвое превышающую его действительную стоимость. Мужские опояски, шапки, опушённые выхухолью, котиком и белым русским барашком, сапоги, известные под названием «кунгурских», войлочные валенки, замшевые рукавицы, расшитые разноцветною шерстью, и простые кожаные, красиво развешанные на шестиках в виде фестонов, привлекают к себе внимание и деревенских франтов, и людей солидного возраста, оценивающих товар более по достоинству, чем по внешности. За ними следуют сыромятные сбруи, чересседельники, украшенные медными кольцами и бляхами, какими любят щеголять сибирские крестьяне, плотничьи и кузнечные инструменты и рублёвые дробовики и винтовки с кремнёвыми замками. Парфюмерные изделия гг. Мусатова и Альфонса Ралле, вместе с ситцами, платками, серебряными и медными перстнями и такими же серьгами заставляют сильно биться сердца деревенских красавиц, гуляющих в день ярмарки около балаганов, которые так же, как и женщины высших сословий, гонятся более за блёстками, нежели за насущной пригодностью вещи. Если включить ещё в этот перечень фаянсовую и медную посуду, самовары произведения гг. Тулиновых, с драконовой или львиной головой на конце крана, корковые и жестяные подносы с изображёнными на них рыцарскими замками или ландшафтами с купающимися нимфами, бюсты которых превышают объёмом своим пропорциональность прочих частей тела, затем различные орехи, шепталу, всевозможных форм и вкусов пряники, то каждый составит себе полное понятие о стоимости товара, о средствах владельцев их и о потребностях и вкусах покупателей. Пока наехавшие торговцы устраивают балаганы, у крестьян идёт также деятельная работа: разгружаются возы с навезёнными продуктами, рыба сортируется по родам и величине и складывается в поленницы. В эти-то дни до открытия ярмарки, продолжающейся всего одни сутки, и свершаются торговые сделки между крестьянами и торговцами. Расхаживая по дворам, торговцы присматриваются к рыбе, опытным глазом отличая икряную от яловой, безошибочно определяя и количество икры, какое выйдет из каждой, и время улова рыбы. По обилию того или другого рода её устанавливаются и цены. Но какие цены! Побуждаемые нуждою и всегда действуя порознь друг от друга, крестьяне по необходимости продают её по ценам, произвольно назначаемым самими же покупателями. Только в описываемое мною время крестьянин села Юрьево Иван Николаевич Калинин убедил своих однодеревенцев не поддаваться на уловки скупщиков и установить свою цену на каждый род рыбы. Мы видели, какое впечатление произвело известие об этом на Петра Матвеевича Вежина, главного гуртового скупщика рыбы.　

В простонародье нередко встречаются личности, подобные Ивану Николаевичу; они составляют то отрадное исключение, на котором отдыхает ум наблюдателя, утомлённый однообразием типов большинства. В них, как в фокусе, отражаются те могучие живые силы, какие таятся в народе и бесследно исчезают, не находя в окружающей их жизни благотворного исхода.　

Одарённый умом и неисчерпаемым юмором, проявлявшимся, несмотря на старость, в какой-то детской шутливости, Иван Николаевич честностью отношений к людям, доходившей до мелочности, умными дальновидными советами и энергичной стойкостью за интересы своего общества приобрёл себе уважение не только однодеревенцев, но всей волости, несколько раз избиравшей его головой. Но он всегда отклонял от себя эту честь под различными предлогами. Как и многие другие выдающиеся из народа личности не минуют острога, так не миновал его и Иван Николаевич. Рано сказалась в нём эта протестующая, присущая его натуре, сила: ещё в молодости он принял на себя ходатайство в деле искоренения злоупотреблений волостных и сельских начальников при сборе с народа податей и денежных и хлебных недоимок, и дорогою ценой поплатился за это. Более года он содержался в остроге, и ему угрожала ссылка на поселение в киргизскую степь, но общество поголовно взяло его на поруки, и его оставили. Но и вынесенный им урок не охладил его энергии, а, казалось, более закалил его. Человек бедный, Иван Николаевич стоял за бедность — всё забитое горькою долей находило отголосок в его честной, любящей душе и придавало ему сознательную силу в правоте своих действий. Он находил какое-то упоение в постоянной борьбе то с мироедами, подтачивающими в корне народное благосостояние, то с волостными головами, писарями и сельскими старостами. Ни одно действие их, если только, по убеждению его, оно шло наперекор общественным нуждам, не ускользало от его внимания, вызывая в нём громкий протест, и беспощадно осмеивалось им на волостных и сельских сходах. И боялись же они этого правдивого, безбоязненного голоса! «О-ох, Иван Николаевич, не минуешь ты сызнова острога!» — говорили ему более осторожные крестьяне, привыкшие только уклончиво, махая руками, говорить: «Не наше дело!». И всё-таки, увлекаемые его красноречием, они часто, забывая свою осторожность, возвышали вслед за ним и свой голос.　

Эксплуатация наезжающих торговцев всегда возмущала Ивана Николаевича; не раз он поднимал против неё свой голос, и всё безуспешно, но наконец ему удалось склонить однодеревенцев к самостоятельной оценке своего труда, и перед началом ярмарки, после долгой борьбы с рождающимся сомнением у не привыкших к самостоятельности крестьян, он достиг своей цели. Общество, как мы видели, послушало его, установило свои цены и твёрдо стояло на своём до поры до времени.　

На другой день Пётр Матвеевич ещё до рассвета послал Семёна дать знать о своём приезде всем должникам своим. Осмотрев после чая вынутые из фургона и разложенные во дворе тюки с товарами, он вернулся в горницу, где его дожидался пожилой крестьянин, одетый в ветхий зипун и в разновидные бродни.　

— А-а… Евсеич!.. Ну-ну, здравствуй, здравствуй, — покровительственным тоном приветствовал его Пётр Матвеевич, снимая с себя лисью шубу и вешая её на гвоздь у двери. — Не плакал ли по мне, а?　

— Слёз-то нету… плакать-то… баба-то выла, — ответил тот, кланяясь ему.　

— Обо мне-то? — насмешливо спросил хозяин. — А-а! Ну, спасибо!..　

— Поминала, шибко поминала! — продолжал Евсеич. — Дай, говорит, ему, господи, ехать да не доехать!　

— О-го-о!.. И то поминала!..　

— И в нос, и в рот тебе всячины насулила. Да тебе, поди, икалось? — наивно спросил он.　

Пётр Матвеевич присел к столу и насмешливо смотрел на мужика.　

— Нет, не икалось! — ответил он, по обыкновению барабаня пальцами по столу,　

— И то ись, а-а-ах, как честила она тебя, понадул ты её крепко: понява-то, что из твово ситцу сшита, вся то ись… во-о-о! — произнёс он, разведя руками.　

— Расползлась?　

— По ниточке… мало ль слёз-то было, да я уговорил: погоди, мол, приедет ужо, может, на бедность и прикинет тебе чего ни на есть за ушшерб-то.　

— За деньги сичас же, крепчай того!..　

— За де-е-еньги же, а-а? — удивлённо спросил мужик.　

— А ты полагал, даром?　

— По душевному-то, оно бы даром надоть. Ведь тоже, а-а-ах, друг ты мой, и бабье-то дело: ночей ведь не спала, робила. На трудовую копейку-то и купила его. «Теперя умру, говорит, похороните в ней…» А оно вон исшо при живности по ниточке, а? Взвоешь!　

— На то и товар, чтоб носился… вековешной бы был, так чего б и было!.. И не торгуй!　

— И не носила, ни разу не надёвывала. Так это, друг, что глина от воды, так он от иглы-то полз.　

— А глаза-то где были, когда покупала?　

— Вишь, бабье-то дело… На совесть полагалась…　

— И наука!.. Вперёд гляди в оба!.. В торговом деле совести нет… И мы не сами делаем, а покупаем!..　

— Нау-у-ука!.. Будет помнить! Так уж за ушшерб-то не будет снисхождения, а?.. Одели милость, не обидь, бедное делото: слезами баба-то обливалась, ей-богу!　

— Гм… А рыба-то у тебя есть, а? — спросил его Пётр Матвеевич.　

— Не поробишь — не поешь: наше дело такое, промышлял!..　

— Много?　

— Не соврать бы сказать-то! Пудов-то с семь наберётся!..　

— Продаёшь?　

— Хе… Чу-удной! Неуж самому есть?　

— Другие так вон сами есть собираются, брюхо растить хотят.　

— А-а-а, наши же мужики? — с удивлением спросил Евсеич.　

— Мужики!..　

— Не слыхивал, друг. Рази богатым-то, им, точно, брюхо-то не в тяготу, а наше-то дело бедное, нам с брюхом-то мука… пасешь, пасешь на него хлеба, всё мало… А-а-ах ты, напасть!.. Ну и прорва! Не купишь ли хошь рыбу-то, а?.. И хрушкая есть… Есть и осетрина, и нелемки, всякой рыбки сердешной дал Бог, промышляли с бабой-то!..　

— А как ценой-то за пуд, а?　

— За пуд-то?.. Да уж с тебя бы за труды-то, ну и за бабий-то ушшерб надоть бы подороже!..　

— Подешевле не хошь, значит!　

— Подешевле-то? на-а-кладно, друг, дёшево-то отдавать ноне. За подушную-то, гляди-ко, и-и-и дерут, дерут, дадут отдохнуть, да снова подерут!..　

— И больно?　

— Ничаво-о!.. Под хвост-то не смотрят. Вот оно подешевле-то отдавать и убытошно, говорю!　

— Ну-ну, так и быть уж, будто за то, что дерут и бабу-то изобидел — по шести гривен с пятаком за пуд-то осетрины дам…　

— О-о-ой, милый ты человек! — вскрикнул Евсеич и всплеснул руками.　

— И бабе ситцу отпущу!..　

— Экую-то цену… да что ты… ай-яй-яй… ну-у… да Бог с тобой и с ситцем!.. А-а-ах ты какой дешёвый, а?.. Нет, ноне…　

Но в это время распахнулась дверь, и в горницу вошёл седой как лунь крестьянин. Реденькая борода его имела желтоватый отлив. Его костюм был так же убог, как и костюм Евсеича.　

— О-о! и Кондратий Савельич к нашему шалашу со своей копейкой, — встретил его Пётр Матвеевич, пока вошедший крестился на передний угол. — Ну-ко, порадуй, порадуй! — произнёс он, когда тот молча поклонился ему.　

— Не избытошно радостей-то! — ответил новопришедший дрожащим, разбитым старостью голосом. — Сами по них тужим. Иван Вялый да Трофим Кулёк к тебе идут, пожалуй, радуйся…　

— Порожняком, аль с тем же, с чем и ты, а?..　

— Да у меня, кажись, ничего в руках-то нет, — с удивлением отвечал, разведя руками, Кондратий Савельич.　

— Я не про руки, а про карманы… Карманы-то есть, а?　

— Есть… есть… у штанов, друг… Как карманов-то… что ты… к юровой-то исшо новые вшил, — дыроваты были — и вшил…　

— А-а… ну, подавай Господи!.. Стало быть, есть чего хоронить-то, коли новые понадобились, а? — насмешливо допытывал его Пётр Матвеевич.　

— А-а-ах, хоронить-то вот рази одни грехи!.. — Кондратий Савельич с глубоким вздохом почесал затылок.　

— Эх-хе-хе, так пошто ж новые-то вшивал, нитки-то тратил, а?.. Экое-то богачество и из дырявых бы не вывалилось, а и выпало б, так душе легче… Э-э-эх, старина!　

Кондратий Савельич молча развёл руками и всплеснул ими по бёдрам, как бы говоря: «Толкуй вот-поди, и не надобились, а вшил!».　

— Ху-у-до! — произнёс Пётр Матвеевич, с ироническим сожалением качая головой. — А я-то было и расписочку в сторону отложил: Кондратий-то Савельич, думаю, мужик обстоятельный, отдаст, а ты — а-а-а!.. и сфальшивил.　

— Не держи-ко меня-то, — прервал его Евсеич. — Отпусти!　

— Не привязан! А дверь-то, и сам не маленький, знаешь, как отворять! — с иронией ответил ему Пётр Матвеевич.　

Евсеич замялся и конфузливо почесал в затылке.　

— Я к тому боле, — начал он, — чего, то ись, бабе-то сказать, а?..　

— Скажи, пущай денег прикопит и придёт покупать, без обмеру дам, и такого, что иглой не проткнёт.　

— А уж помину-то по душе не будет, верно?　

— Покамест жив — не будет, а умру — поминай, запрету не полагается!　

Снова оконфуженный Евсеич повторил тот же жест.　

— С тобой не сговоришь! — ответил наконец он, покачивая головой. — Всё бы за ушшерб-то, говорю, следовало… Сам же ты нахваливал его, как продавал-то…　

— Своего добра никто не обхает, милый!..　

— По совести-то, оно бы и того-о-о, по крайности… надул… так упомин бы… не за свою душу, за родителев!..　

— Ах ты, чудной какой!.. Разве запрещаю? Поминай; батюшку звали Матвеем, матушку Апросиньей…　

— Так энто даром-то?　

— А ты б исшо за деньги хотел, а? Рылом не вышел, друг мой, попово дело точно — им за это дают! А коли тебе потребовалось поминать «усопших рабов», я супротив этого без запрета, дело твоё.　

— И ндравный же ты, а-а-ах… нехорошо… за родителев бы… на нашу-то нужу прикинуть…　

— За энтим в родительскую субботу приди, грошик дам, а теперь не проедайся-ко, иди-ко с Богом, неколи толковать.　

— А-а-ах, какой ты… ну-у… жила… так жила и есть… и не приходить уж, а?..　

— Не приходи, побереги обутки: вишь, подошва-то хлябает, неравно исшо потеряешь — новое горе…　

— Ну-у и ругатель! — ответил Евсеич и, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, повернулся к двери и только что взялся за скобу, как она растворилась, и в комнату вошли один за другим два пожилых крестьянина; пропустив их, Евсеич ещё постоял в каком-то раздумье, наконец, вздохнув, произнёс: «Наду-у-ул, ну-у!» — и, почесав затылок, вышел.　

Костюмы вошедших, как и костюмы Кондратия Савельича и вышедшего Евсеича, не доказывали зажиточности; из полушубков, вися, выглядывали куски оборванной кожи и цветом своим напоминали выжженную под посевом пашню. Видно было, что весь этот люд принадлежал к разряду «перекатной голи», то есть людей, живущих день за день без просвета в настоящем, без надежд на что-нибудь лучшее в будущем. Одного из вошедших в деревне называли «вялым» за болезненную апатичность, выражавшуюся и в миниатюрном лице, украшенном неправильно рассаженными клочьями волос взамен бороды, и в каждом его движении и слове. Карие глаза другого, с насмешливым, плутоватым выражением перебегавшие с предмета на предмет, доказывали, напротив, и ум, и лукавую сметливость. Когда-то, в молодости, укравши у проезжего купца кулёк с припасами и пойманный с поличным, он в насмешку получил название «кулька», с которым до того освоился, что даже позабывал порою своё настоящее имя; когда называли его Трофимом, он проходил мимо не оглядываясь, но при слове «кулёк» улыбался и приподнимал шапку. Насколько был вял и безжизнен Иван, настолько же был боек и нервно-раздражителен Трофим. Обоих их, на удивление всего села, соединяла тесная дружба, точно как будто они взаимно уравновешивали недостатки друг друга; даже избы их стояли рядом, разделяемые одним низеньким плетнём. Куда бы ни шёл Трофим, Иван следовал за ним как тень. Задолжав Петру Матвеевичу, они оба дали ему одну общую расписку.　

— Слышал, слышал, што вы оба налегке! — насмешливо встретил их Пётр Матвеевич. — Об чём же, значит, теперь разговаривать-то будем, а?　

— Ты хозяин, за тобой и почин! — ответил ему Кулёк.　

— Я ж и начинай, а-а? Ну, деться некуда — начнём: деньгу принесли?..　

— Провинились!.. Хошь, казни, хошь, милуй!..　

— А божился отдать, как приеду, а?　

— Не побожиться да не поклониться — и веры не добыть, такое дело наше, Пётр Матвеич, — со вздохом ответил ему Кулёк.　

Вялый молчал, прислонившись к стене, точно происходящий разговор и не касался его, а шёл о совершенно постороннем для него деле.　

— А что Божье-то имя всуе, — это ничево, а? — покачав головой, ответил Пётр Матвеевич. — Как за это в Писании-то, что полагается, а?　

Кулёк с плутоватой усмешкой почесал в затылке.　

— Мало ль чего в Писании-то полагается, — произнёс он. — Вон в отчей молитве сказано: оставь, говорит, должников своих; да нешто ты их оставляешь, а?.. Каждый, поди, грош на счёт!　

Пётр Матвеевич засмеялся тем покровительственным смехом, каким любят поощрять высокопоставленные лица удачные ответы лиц, стоящих на низких иерархических ступенях, но подающих надежды дойти до высших; хотя бы даже эти ответы и затрагивали какую-нибудь сторону их характера или деятельности.　

— Ну и соба-ака на слово-то! — улыбнувшись широкой, самодовольною улыбкою, произнёс Кондратий Савельич. Даже в лице Вялого проскользнуло что-то тоже вроде улыбки.　

Кулёк молча водил глазами по потолку, как будто не про его и речь шла.　

— Так оставь, говорит, должников-то, а-а? — благодушным тоном повторил Пётр Матвеевич, когда смех его стих. — А когда ж отдачи-то ждать с них, аль об эфтом не сказано?..　

— Справятся — сами принесут!　

— А-а-а!.. Ну, этого жди-и-и! Однако ни в какой молитве не сказано, чтобы мужик справился да сам долг принёс. Ты вон и божился отдать, а Кондратий Савельич, то ись, и карманы, говорит, в штаны вшил, а денег всё нет да нет!　

— Не сами деньги-то делам, и рад бы, друг, отдать-то, да где их возьмём, — с глубоким вздохом произнёс Кондратий Савельич.　

— И у меня-то — вот горе! — завода-то нет, не куют их кузнецы! — заметил ему Пётр Матвеевич.　

— Сравнил ты себя и нас! — прервал его Кулёк.　

— Из одного месива-то, а по Христу все братья.　

— Братья-то братья-я! И месиво-то одно, да, вишь, не одними рубахами прикрыто: на твоём-то вон ситец, а на нашем-то дерюга, ты и тысчами воротишь, да ох не молвишь, а мы за копейку-то спину гнём-гнём, — хоша жёрновом выправляй, а всё не в прибыль!　

— Послушаю я, на разговор-то ты гладок, да на деле-то, никак, коряв; ты зачем ко мне пришёл-то а?.. Пукеты расписывать?..　

— Сосчитаться!　

— И считайся! А энти разводы-то к ярманке побереги, — длинна, потреплешь исшо язык-то; энти песни про нужду-то вашу я каждый день слышу, и наскучат. Ты вот скажи-ко, деньги-то принёс ли?　

— Уж был ответ — нету!　

— По крайности, коротко сблаговестил, и за то спасибо; а говоришь — сосчитаться; как же считаться-то будем, а?　

— Рыба есть — бери, те ж деньги!　

— И давно бы этак сказал… Неси!　

— Почём пуд-то возьмёшь?　

— Энто уж моё дело, тебя оно не касающе…　

— А-а-а! — с удивлением произнёс Кулёк.　

— И ахай, кулик, на гагу, что много пуху. Исшо чего скажешь, ну? Цену-то любопытно бы? — снова спросил он. — Коль знать охота пришла — шесть гривен на свал!　

— Ще-е-едро ж! — насмешливо ответил Кулёк, искоса оглядев Петра Матвеича, с невозмутимым хладнокровием барабанившего пальцами по столу. — Боязно отдавать-то тебе по этой цене, — продолжал он, — облопаешься!　

— Не пужайся за чужое-то брюхо — своё подвязывай…　

— Наше-то завсе налегке: с трудового-то хлеба вширь не полезет, стало быть и подвязывать нечего; а уж за экую-то цену ты нашей рыбки не возьмёшь, Пётр Матвеич, не-е-ет! Ноне времена-то, пожалуй, что и гага на кулика поахает — и пуху мало, да нос востёр!　

— Кто ж бы это с вострым-то носом нашёлся запрет-то положить — мне взять её, а? — весь вспыхнув, спросил Пётр Матвеевич, устремив на него свои прищуренные, сверкающие глаза, — не ты ль?　

— Не знаю. Ровно мы ловили-то, никто не приезжал помогать, а обирать-то вот понаехали! — твёрдо выдержав взгляд Петра Матвеевича, ответил Кулёк.　

— На эких-то востроносых хозяев я — тьфу! Видел? — спросил он, сплюнув в сторону.　

— Видел.　

— Энто что ж по-твоему, а?　

— Плевок.　

— А на кого плюют, стало быть, тот человек внимания не стоящий, понял? Выходит, и разговаривать мне с тобой не о чем!　

— Не закажешь! Иной и на икону плюёт, да опосля ей же молится! — с иронией заметил Кулёк.　

Но Пётр Матвеевич, не обратив внимания на последнее замечание Кулька, молча встал с лавки и, подойдя к полотенцу, висевшему на маленьком зеркальце, отёр им лоб и губы.　

— Ты чьи деньги-то брал, а? — снова обратился он к Кульку.　

— Твои…　

— А помнишь, под чего брал-то?　

— Под рыбу.　

— Стало быть, обещал вместо денег рыбу отдать. Так оно аль нет? И расписку, кажись, в этом дал, а? «Абизуюсь отдать рыбой осеннего улова…»　

— Дал.　

— Кому ж ей надлежит теперь распорядок-то делать: тебе аль мне? Как ты это в толк-то возьмёшь, ну-ко?　

— По моему толку-то, как ни верти, а всё выходит — хозяева-то мы, и цена должна быть наша, а не твоя… Ты кладёшь её в шесть гривен, а мы-то в два с полтиной, да в рупь сорок, да в рупь восемь…　

— О твоей-то цене и не спрашивают, будь благонадёжен! — насмешливо прервал его Пётр Матвеевич. — Что ж ты мне её суёшь-то, этак и все бы вы, дай только повадку, забрали бы деньги, да опосля того и грошовую вешшь в сто рублёв клали… так бы вас и послушали, и спросили?..　

— О-о-о! Что деньги-то твои взял, так и не спросят?　

— Обнакновенно, не спросят.　

— Без спроса, что ль, так и возьмут хоша бы ту же рыбу?　

— И возьмут! А ты вот в разговорах-то не проклажался бы, а нёс бы её, слышишь?　

— Слышу, да только ноне рыба-то у меня скусная да ядрёная — на диво рыба! — насмешливо начал Кулёк, — не по твоему брюху экая, право: найдутся и почишше охотники-то! — И, повернувшись боком, он отошёл к двери. — Бо-о-огат будешь, за экие-то деньги её отбирать, с надсады-то карманы разлезутся, боязно за тебя же! Пойдём, Вялый! — произнёс он, выходя за дверь и сердито хлопнув ею.　

Пётр Матвеевич молча выслушал заключительный монолог Кулька, но заметно было, как губы его побелели, и звук от ударов пальцами в стол сделался резче и отрывистее.　

— И поплачь вот с денежками-то, и ве-ерь! — обратился он к Кондратию Савельичу, убого поглядывавшему на него в ожидании своей очереди. — Ну-у, после эких уроков денежки-то вздорожают!　

— С чего б вздорожать-то им, деньгам-то, говорю? Деньги-то не рыба, Пётр Матвеич, им завсе ход, особливо у торгующих; и самолова не закидывай, сами в руки плывут! — ответил Кондратий Савельич, пристально посмотрев на Петра Матвеевича, как бы желая проникнуть в затаённый смысл его слов.　

— Ну и в торговом-то деле, Савельич, тоже самолов надоть: как они в руку-то задарма пойдут, милый, денежки-то! Иной как ни потрафляй, всё убыток, а иной и ни с чего фартит!　

— У вашего-то самолова уда повострей: попадёшь — не сорвёшься!　

— И фальшь бывает.　

— Не сорвё-ёшься! — повторил старик, — эфто теперь, к слову говоря, ты хошь хрушкую-то рыбу взял по шести гривен пуд, сколь же ты наживёшь-то с неё? И выходит тебе, к примеру, фортуна, а нам убыль!　

— Не надоть было деньги-то брать — вот какой я ответ тебе дам, слышал?　

— Нужа, друг, э-эх! У мужика-то нужи — что пузыря на дождевой луже: один лопнет, а уж два выскочат; и рад бы ига-то этого не надевать, ярма-то!　

— Когда ты деньги-то брал, так я, помнится, не спрашивал тебя, сколь ты с них наживёшь, а? — не отвечая ему, спросил Пётр Матвеевич.　

— Мужику ль нажить, дру-у-уг!　

— Я вот спрашиваю: говорил я об эфтом аль нет, как деньги-то давал тебе, а? — повторил он свой вопрос.　

— Не говорил… и греха этого напрасно не возьму.　

— А сулил ведь и ты рыбу отдать, а? Сулил?　

— Су-ли-ил!　

— И за язык я тебя не тянул, а? Отдай-де мне рыбу? А сам ты кланялся, просил под неё, а?　

— Хе… ну-у-дной ты! Рот-то не ворота, язык не скоба, и потянул бы иной за него, да не достанешь.　

— Зачем ты мне, к примеру, укоры-то эфти всё разводишь, а? — допытывал его Пётр Матвеевич, не обратив внимания на его ответ.　

— Обида!　

— А-а — обида! И обиду спознали! Мне-то вот только не обида, что моё ж добро заберут да мне ж и укоры, и грубости за энто, а? Словно я насильно навяливал вам: возьмите, мол, не обойдите милостью, а то, вишь, деньги-то карманы протёрли, тяжело вот им лежать-то в них было, — ведь вы просили-то, божились-то, кланялись, и посулы-то всякие сулили, а не я… Так о чём же исшо разговаривать-то? О-оби-да!.. Хе… Тебе, мужику, обида, а что меня втрое за благодетельство-то моё изобидите, так это ничего, или тебе, мол, за свои-то денежки и Бог велел муки-то нести, а? — говорил он, встав и надевая на себя лисью шубу. — Неси-ко лучше, благословясь, рыбу-то без ссоры, — заключил он, — и напредки пригожусь! — И, надев шапку с бобровым околышем, вышел из избы.　

Кондратий Савельич молча последовал за ним, не надевая из почтения своей оборванной бараньей шапки, и, постепенно умаляя шаг, незаметно отстал от него. Постояв с минуту на улице в какой-то нерешительности, он почесал затылок и, надев шапку, махнул рукой, как бы отгоняя от себя неотвязную думу, и завернул за угол.　

До ярмарки оставался один день, и потому у балаганов, куда пошёл Пётр Матвеевич, кипела деятельная работа. Все спешили устроить их, разобраться с товарами и разложить их на определённые места. По дороге ему постоянно попадали под ноги деревянные ящики из-под посуды, вороха сена и соломы, которыми она обкладывалась во избежание лома. Говор и смех, с которыми спорилась работа, не утихали; порою среди них проносился резкий свист пилы или стук топора, которым вбивали в замёрзшую землю шесты или вгоняли в сделанные в них выдолбы узкие полки под товары. С любопытством заглядывал Пётр Матвеевич в каждый балаган, едва дотрагиваясь до шапки на приветствия торговцев или приказчиков их. Торговцев-мелочников он удостаивал ласковым разговором, с приказчиками подшучивал — с одного внезапно, среди работы, сорвал шапку и, быстро отвернувшись, глядел в сторону, стараясь показать вид, что это и не его дело; другого, тихо подкравшись, толкал в бок, желая испугать его; иного сдёргивал за ногу с козел и хохотал весело, радушно, когда сдёрнутый летел на пол, а за ним и высокие козлы. У одного он незаметно спрятал под подол шубы штуку ситца, и когда тот хватился её, он, выразив полное недоумение в лице, принялся искать её вместе с ним, но под конец не выдержал и, разразившись громким хохотом, возвратил её неосторожному: «О-а-ах-ха-ха-а, заходил винтом! Не отдай-ко бы я, и была бы от Сивотия вытряска», — со смехом говорил он, отходя от приказчика, обрадованного находкой вещи.　

Встречаясь со знакомыми крестьянами, Пётр Матвеевич ласково здоровался с ними и останавливался поговорить с каждым, расспрашивая его о семейных делах, о сборе податей и об улове рыбы, и о цене на каждый род её, получая у всех в ответ, как и от Ивана Николаевича, что рыба ноне в цене — «осетрина — два с полтиной», и т. п. «Ну, ну, торгуйте, поправляйтесь! — с иронией отвечал он, — а я так вот зашабашить хочу, — говорил он на предложение иного из них купить. — Не хочу более торговать-то ей, и приехал так только, старые счёты свести!» Присматривался он и к рыбе, заходя во дворы крестьян, где происходил уже обычный ярмарочный свал. Вся наезжая мелочь, как называл Пётр Матвеевич мелких городских скупщиков рыбы, торговалась до изнеможения, сбивая цены с неё. Но крестьяне стойко выдерживали напор их, соблазн от показываемых им денег, не уступали в цене, и рыба действительно не шла с рук. С иронией прислушивался Пётр Матвеевич к толкам и торговцев, и крестьян об интересующем его предмете, не высказывая своего мнения, и изредка только думал про себя: «Придёте ишшо, мужики, покланяетесь!».　

Зайдя в свой балаган, где работы приходили к концу, он тщательно осмотрел симметрично разложенные на полках ситцы и фаянсовую и медную посуду, — осмотрел даже ящики из-под них, сложенные в кучу, и вынутые из ящиков при распаковке загнувшиеся гвозди, даже разрыл ногами выложенные при разборе посуды сено и солому, как бы сомневаясь, не скрылось ли что под ними от глаз Семёна и Мирона Игнатьевича, снявшего с себя полушубок и раскладывавшего товары на полки вместе с работником Авдеем, высоким, рослым мужиком, жившим у Петра Матвеевича с малолетства и исполнявшим самые многосложные обязанности. Летом Авдей ездил на павозках в качестве рулевого, зимою сопровождал Петра Матвеевича по деревням, заменяя ему и кучера, и приказчика, а главное — телохранителя на всякий случай, какие нередко случаются с торговцами на глухих сибирских выселках. Пётр Матвеевич приказал Семёну покончить с балаганом, прибрать под прилавок ящики и труху, говоря: «Годится на обратный, не покупать!», и выправить на топоре молотком гвозди, хотя многие из них были без концов и самые шляпки от давнего употребления помялись и поржавели. Он отобрал кусок недорогого ситцу, чайную чашку с надписью «В день ангела» и женский гарусный платок и, бережно завернув их в бумагу, перевязал верёвкою и вышел, не сказав своим помощникам ни слова. Вообще между Петром Матвеевичем и Мироном Игнатьевичем была заметна натянутость отношений после неосторожно высказанного последним сомнения в дипломатической способности Петра Матвеевича объегоривать крестьян. Пётр Матвеевич в обыденной жизни не любил баловать своих домашних и людей, поставленных от него в зависимость, ласковым обращением. «У меня в струне чтобы!» — говорил он каждому, поясняя свою систему правления. И вдруг человек, по его милости евший хлеб, выразил сомнение в уменье его вести свои дела. Как и все люди, Пётр Матвеевич не скоро забывал удары, наносимые самому чувствительному в сердце человека месту — самолюбию.　

Волостной голова Роман Васильевич Ковригин собирался идти с работником провеивать привезённую с мельницы крупу. Надев старый полушубок, он подпоясывался, когда в избу неожиданно вошёл Пётр Матвеевич.　

— И не собирайся, никуда не пущу, на то и гостинцы принёс! — с усмешкой приветствовал он растерявшегося Романа Васильевича, который, вместо того чтобы заправить истрёпанные концы кушака за пояс, в смущении прятал их вместе с рукавицами за пазуху. — И не следовало бы давать-то, ну да куда ни шло! — говорил Пётр Матвеевич, подавая хозяину узел и садясь на лавку.　

Через четверть часа после его прихода Роман Васильевич в новом суконном зипуне сидел за столом в своей чисто прибранной горнице вместе с дорогим кумом; на столе перед ними лежал на блюде разрезанный пирог из свежей осетрины; полуштоф очищенной и бутылка с этикетом «сладкая романея», окружённые блюдечками с белыми грибами, груздочками, брусникою, посыпанною сахаром, небольшими пряничками и кедровыми орехами, свидетельствовали о всём радушии хозяев в угощении дорогого гостя.　

— Избаловала ты его, кума, о-о-ох! — слегка пощипывая из пирога осетрину, крикнул Пётр Матвеевич за перегородку, откуда доносился до них звон чайной посуды.　

— Мои ли года баловать! — ответил торопливый старушечий голос. — Будет, побаловали!　

— То ись будет?.. Нет, видать, исшо крепко гладишь его, вишь, выровнялся, какой кругленький стал.　

— Не сглазь! Господь с ним, пушшай отъедается!..　

— До отвалу-то не корми, в меру потрафляй, а то вдосталь-то зажиреет, что проку? Жирные-то петухи только без пути ощипываются! — говорил Пётр Матвеевич, посмеиваясь над своей остротой.　

Роман Васильевич, круглый, среднего роста человек с седою окладистой бородой, обрамлявшей его крепкие румяные щёки, во всё время разговора самодовольно улыбался, поглаживая бороду и усы. В лице его просвечивало самое тёплое, сердечное добродушие. Каждый бы, взглянув на него, внутренне сказал: «Этот человек не сделает никому зла». А между тем благодаря своему добродушию, всегда почти соединённому в людях с бесхарактерностью, он много делал зла, не ведая, что творит его. Когда же он серьёзно убеждался в этом, то грустил и жаловался на долю и на общество, избравшее его головой.　

— Ишь, он вот заелся и мужиков-то своих распустил! — продолжал между тем Пётр Матвеевич. — Таких-то грубиянов, как у него, хоша бы к примеру взять Кулька, не найдёшь и по губернии!　

— А-а, нешто сгрубил он тебе? — спросил Роман Васильевич.　

— Послушал бы, как за моё-то добро напел. Э-хе? За то, что мои же деньги забрал, и платить не хочет!..　

— Выправится, продаст рыбу, и возьмёшь, — ответил Роман Васильевич. — Он ничево мужик-то, хоша и бедный!　

— Ну-ко, скажи наперво, кому они продадут-то её?　

— Мало ль торговцев-то наехало…　

— Ни пуда ни купят у них по ихним-то ценам, какие они наложили. Ты слыхал ли, они вон таксию установили, а? А ты, голова, и ухом не ведёшь, как будто не твоё и дело, а так и должно?　

— И чу-удной же ты какой, Пётр Матвеевич, право, чудной! — укоризненно качая головой, ответил Роман Васильевич. — Ведь всякий в своём добре волен!.. Это бы я полез к тебе в твоё дело с указом, чего б ты сказал мне?　

— Моё дело — другая статья, а вот ты мне про своё-то скажи: голова ты аль нет?..　

— Голова!　

— Блюсти, чтоб казне-то не было ушшербу, твоё дело?　

— Казну-то блюсти — энто моё дело, да нешто ей есть от энтого ущерб?　

— Собрал ты подать-то аль нет, ну-ко?　

— Туго она ноне идёт, кум, — а-а-ах как туго!.. Супротив ланских-то годов и трети не выходили. Сбился народ-то. На юровую вся надежда!　

— И обманешься! Неуж ты думал, у них будут покупать, а?.. Сме-ешно! Это я бы, к примеру, ехал за триста вёрст, тратился, да и купил её по этим ценам, а сам её должен за половинную отдать, да и то слава Богу, если купят. Так из каких же прибытков мне покупать-то её, а? Не-ет, дураки-то ноне в городах повывелись: все, говорят, в деревни убегли, где их непочатый угол навален! А ты вот сиди да жди, соберёшь её много, подати-то: распахивай казённый-то сундук под сквозной ветер. А нешто начальство не спросит с тебя, что ты смотрел на порядки-то на энти, на бунт-то? а-а?　

— Бунт? — с удивлением спросил Роман Васильевич. — Да где он, бунт-то, какой из себя, покажь-ка?　

— А это, по-твоему, не бунт, если я таксию самовольно установлю казне в ущерб, а? Ты голова, а волостью-то Иван Николаев заправляет, таксии выдумывает, подговаривает мужиков на дело, от которого казне ушшерб.　

— Ивана Николаева ты, Пётр Матвеич, зря не путай! Он худу не научит, это мужик первый по волости.　

— По плутовству-то?　

— Не извышён он на энто ремесло-то, о-ошибся ты, кум.　

— Острог прошёл, да не извышён, а? — И Пётр Матвеевич с усмешкой посмотрел на него.　

— В остроге-то, говорят, более честных сидит, Пётр Матвеевич, чем на воле ходит. И дураков-то, сказывают, туда малость сажают, всё более умных, так-то…　

— А-а-а! Ну, экую речь впервой и слышу, что ж это ты не в остроге? Кажись, с виду-то не дурак бы мужик!　

— Не линия, значит!　

— Обожди же, не скучай, с Иваном-то Николаевым скоро попадёшь на неё! Не-ет, кум, около энтих-то делов, что у огня, спустя рукава не стой, — обожжёшься, тогды и помянешь меня, о-ой, помянешь! — И Пётр Матвеевич, отвернувшись в сторону, слегка забарабанил пальцами по столу и искоса наблюдал за Романом Васильевичем, в лице которого при последних словах его выразилось глубокое раздумье. Видно было, что гость затронул в хозяине ещё не рождавшийся вопрос. Как и большинство неграмотных волостных сельских начальников, Роман Васильевич был трус. Он всего боялся: боялся и писаря, и земских властей, от которых находился в полной зависимости, одинаково боялся и избравшего его общества. Общественные интересы он понимал, и, как члена той же общины, они одинаково касались и его, но, незнакомый с существующими законоположениями, он всегда терялся в сознании правоты их, тем более, зная по опыту, что земские власти не всегда одобрительно относились к интересам крестьян. Слова Петра Матвеевича и вызвали в нём подобное сомнение. «А что как этого не велено, и после в самом деле меня спросят, чего я глядел?» — всё мучительнее и мучительнее шевелилось в его уме.　

— А-а-ах! — произнёс он, покачав головой и, заворотив полу зипуна, отёр ею крупный пот, выступивший на лбу.　

— Не жарко, брат! — с иронией заметил ему Пётр Матвеевич.　

— От думы, кум! От жары-то я не шибко на пот-то податлив! А-а-ах! Дай-то, Господи, говорю, дослужить поскорее. И-и-и, то ись обеми руками хрест положу. И ей-Богу, от одной думы-то энтой сколь сокрушения! — произнёс он, разведя руками… — Один одно говорит, другой совсем инако, а моё-то дело — темь!..　

— Чего ж ты надумал-то, а?..　

— Надумал-то? Да надумал-то я таперича, кум, скажу тебе, большое дело!　

— А-а! Подавай Господи, пора!

— И то ись так таперича в своём уме полагаю, — с глубоко серьёзным выражением в лице говорил хозяин, — твори, Господи, волю свою!　

— То-о-олько-то?　

— Возложись, и будешь паче всего невредителен!　

Пётр Матвеевич снова забарабанил по столу и, сжав губы, слегка засвистал.　

— Не-емного же ты выдумал! — с иронией произнёс он. — А я-то сдуру порадовался, думал, ты и невесть что, — а оно не-е-мно-о-го! А как же ты с Кульком-то рассчитаешь меня, а? — спросил он после продолжительного молчания. — Мне время-то не терпит, а задолжал-то он мне вместе с Вялым более тридцати рублей, по нонешним-то временам — де-еньги! А я под рыбу ему давал. Ты отбери-ко мне рыбу-то у него, а?　

— Одумается и сам отдаст, обожди зорить-то!　

Пётр Матвеевич посмотрел на него, угрюмо насупив брови, и, приподнявшись с лавки, молча взялся за шапку.　

— Толковать-то язык устанет. Ай, голова-а! — отрывисто проговорил он. — И ищи суда!　

— А-а-ах ты строптивый какой, ну-у!..　

— Будешь строптив, как один вот так-то подкуёт, да другой, а карман-то один… Идёшь, что ль?　

— Не каплет! Прикуси, испей хоша чайку, в кои-то веки заглянешь?..　

— Идёшь, спрашиваю, аль нет? — настойчиво повторил Пётр Матвеевич.　

— А-а-ах какой ты, ну-у! А я исшо хотел было сегодня крупу провеять, мужик тут покупает её у меня, а тут грехи одни, и ей-Богу, грехи! — говорил хозяин, неохотно охорашивая свою белую мерлущатую шапку и выходя вслед за гостем.　

По дороге Пётр Матвеевич завернул в балаган и взял с собою Семёна, Авдея же послал за лошадью с розвальнями. Дойдя до избы Кулька, стоявшей около гумен, окаймлявших берег Иртыша, они встретились с ним у калитки. Увидя их, Кулёк остановился.　

— Распахивай-ко ворота для дорогих-то гостей, — с насмешкой сказал Пётр Матвеевич, когда они подошли к нему.　

— А зачем бы это Бог в дешёвую-то избу дорогих-то гостей принёс? — спросил его в свою очередь Кулёк, загородив собою вход в калитку.　

— Ты бы из учтивства-то в избу примолвил, не тати[9] к тебе пришли! — серьёзно заметил ему Роман Васильевич, видимо, входивший в роль от сознания своего достоинства.　

— Не заперта, милости просим. Добрая-то весть, сказывают, сама летит, худую-то только на ворота вешают. Не за добром, видать, в гости-то называетесь! — говорил Кулёк, входя во двор и отворяя дверь в избу, куда вслед за ним вошли голова и Пётр Матвеевич.　

О горькой нужде в быту Кулька можно было заключить уже по обстановке в избе. Около покосившихся, но всё-таки чисто выбеленных стен стояли лавки, сходившиеся у стола в переднем углу. У печки висела люлька, в которой стонал обёрнутый в какие-то лохмотья больной ребёнок. У узенького оконца, с натянутым вместо стекла бычачьим пузырём, едва пропускавшим дневной свет, сидела с прялкой в руках подросток-девочка, в одной грубой пестрядинной рубахе, прикрывавшей её тощее тело. Сидя у люльки, жена Кулька, пожилая женщина с болезненно истомлённым лицом, укачивала на руках другого больного ребёнка, то прижимая его к груди, то поднимая на воздух, чтобы унять его плач и удушливый кашель. И мука, нестерпимая мука выражалась в эти минуты на её лице. И грустная картина эта, и удушливый, спёртый воздух, и царивший в избе мрак охватили бы человека, незнакомого с жизнью нашего крестьянина, томительным чувством. Но не того закала были вошедшие.　

При входе головы и Петра Матвеевича девушка испуганно встала, с недоумением глядя на них. Холодный воздух, охвативший люльку, возбудил в ребёнке, лежавшем в ней, кашель, кончившийся глухим, сиплым криком. Успокоившийся на руках матери ребёнок, разбуженный её торопливым движением, также разразился плачем.　

— О-ох, Господи! — произнесла бедная женщина, прислонясь к печи и снова укачивая его.　

— Ганька! — крикнул Кулёк девушке, стоявшей с прялкою в руках, — возьми робят-то да снеси их к Вялому в избу! — Чем же угощать-то тебя, Роман Васильич, что не обошёл честью, заглянул и в мою клеть? — спросил он, когда девушка, закутав плачущих детей в изорванный полушубок, унесла их и в избе воцарилась тишина.　

— Обиду вот на тебя Пётр Матвеич принёс, братец ты мой! — ответил он, присев на лавку.　

— Что за шесть гривен пуд рыбы не отдаю, а-а-а? Ёмок он на энти обиды-то!.. Так ты это судить нас пришёл, а?　

— А-ах, братец, и всё то ись вы!.. Ты ведь брал деньги-то?　

— В отпор не иду — брал.　

— И отдай… по заповеди… путём отдай!　

— И отдаю. Пушшай берёт рыбу. Вот он тут сидит, я при нём и говорить буду. Он вот обиду несёт, а что сам обижает, про эфто молчит!.. Я брал… Брал, и расписку выдал вместе с Вялым, под рыбу брал, рыбой и отдаю. Так зачем он грабить-то хочет, а? Вот он тут сидит… глаз на глаз… ты и спроси его, нешто по нынешним-то ценам за шесть гривен пуд-то осетрины взять не грабёж, а?..　

— Экие-то слова мо-отри в препорцию, друг! — внушительно заметил ему Пётр Матвеевич, — а то за поношенье чести!..　

— Нешто у тебя есть честь-то? — презрительно усмехнувшись, спросил его Кулёк.　

— Смо-о-отри, говорю, о-ой!..　

— Не пужай! Смотреть-то не на что! — раздражительно ответил он. — Ты о чести своей молчал бы! Честь-то твоя — что у худой бабы подол — обшмыгана!..　

— И в самом деле, ты, Кулёк, поприглядней на слова-то будь! — строго заметил ему и Роман Васильевич. — Слово-то слову не инако: вылетит — не поймаешь!　

— Моё-то слово горе говорит, Роман Васильевич. Ты гляди, ртов сколь… пить, есть хотят, а работник-то на семью один я. Ты подушну-то спрашивашь, вздоху не даёшь… есть чего отдать аль нет, а разорвись да выдай! Пушшай уж казна берёт, ну-у, божье попущенье! За что ж исшо купцы-то наезжают грабить нас, а?.. А коли ты честный, говоришь, — обратился он к Петру Матвеевичу, — ты по чести и бери… не зори… не отнимай у нищего-то последнего куска изо рта! Ведь ты сы-ыт, избытошно Богом-то взыскан, а я нищ, ни-и-ищ! — И в голосе Кулька зазвучали слёзы.　

— И болт… привяжи вместо языка-то, устанет в разговорах-то энтих! — сухо произнёс Пётр Матвеич, глядя куда-то в сторону. — Ты, голова, сказки пришёл слушать аль за делом? — с иронией спросил он.　

Роман Васильевич вместо ответа глубоко вздохнул. Видно было, что в душе его происходила борьба.　

— Ну-у, он те и прикинет две-то, три гривны от щедрыни! — внезапно утешил он Кулька.　

— С каких это резонов ты взял? — угрюмо насупившись, спросил его Пётр Матвеевич.　

— На нужу-то его, что Богу бы свеча, кум, бедное и его дело-то! — с грустью в голосе заступился он.　

— Из чужих-то карманов ты бы гривен-то на свечи Богу не высовывал, а свой широк: распахни, ставь, запрета нет!　

Роман Васильевич почесал в затылке.　

— А я вот спрашиваю, почём ты со сказки-то платишь? — снова спросил он.　

— Нужа мужичье-то дело, друг, а-а-ах, нужа великая, — произнёс, не отвечая на вопрос его, Роман Васильевич.　

— А мы сложа руки хлеб-то едим, а?　

— Известно, купцу одна работа: деньги считай да брюхо расти! — язвительно вмешался Кулёк.　

— А-а… и ты б, коли завид берёт на купеческое трудолюбие, нажил бы капитал и занялся бы этим делом, аль невмоготу? Ты вот лучше, чем энти присказки-то на уши мотать, без греха бы рассчитался со мной!　

— Похвалился сам взять — и бери! — ответил ему Кулёк.　

— Своих-то рук, стало быть, нет у тебя на отдачу-то, а на то выросли, чтоб только в заём брать.　

— И свои есть, да не поднимутся у робят-то малых кус урвать… их энтот кус-то… и-их.　

— Деньги-то, помнится, ты на себя брал — не на робят.　

— И бери! Рыбу бери! Я не стою! Тебе боле надоть!　

— Слышь, голова, отдаёт, так чего ж?　

— Без препоны… бери! — решительно повторил Кулёк.　

— Возьмём, не затрудним тебя, не сумняйся! — с иронией ответил ему Пётр Матвеевич, — а ты, коли добром отдаёшь, покажи её, где она!　

— Не касающе меня энто дело, — ты ж сказал, что не я хозяин, а ты!.. А хозяин сам должен знать, где его добро лежит. — И, отойдя от печи, он сел на скамью и, опустив голову обхватил её руками.　

Все молчали.　

— Энто докедова ж будет, а? Голова!..　

— А-а-ах, отступиться б! — произнёс Роман Васильевич, махнув рукой. — Кулёк, а-а Кулёк, ну те к Богу, ра-азвяжись за один конец, может, и тебе Бог на твою долю пошлёт!　

— Я не хозяин своего добра, меня и не спрашивай: веди их в амбар, пусть грабит! — обратился он к жене, всё время молча стоявшей у печи, грустно подпёрши рукою щёку и время от времени утирая передником накатывающиеся на глаза слёзы.　

Молча взяв из-за печки ключ, она вышла из избы, хлопнув дверью. Пётр Матвеевич поднялся с лавки и пошёл за ней, а за ним и Роман Васильевич. Выходя из избы, он взглянул на Кулька, сидевшего в том же положении, и остановился, но, покачав головой, вздохнул и молча вышел.　

На дворе их ожидали Авдей и Семён. Отворив амбарушку, стоявшую у заборчика из плетня, жена Кулька прислонилась　к нему и, закрыв лицо передником, зарыдала. Роман Васильевич, стоя в стороне от неё, то качал головою, то под влиянием волнующей его мысли махал рукой и хотел сказать что-то, но произносил одно только: «А-а-ах!». Но что выражало это «ах» — раскаяние ли о своём вмешательстве, сожаление ли к нужде Кулька или сознание собственной беспомощности — трудно было определить. Вообще трудно угадать, что думает русский мужичок, произнося какое-нибудь любимое им междометие или почёсывая в затылке. А Пётр Матвеевич не уставал тем временем хозяйничать: опытной рукой выбирал он зарытых в снег, набросанный в амбарушке, осётриков, чалбышей, нельм. Попадал ли ему под руку крупный муксун, он брал и муксуна. Выйдя из избы и прислонясь к косяку двери, Кулёк молча глядел, как Семён и Авдей нагружали полы своих полушубков отборной рыбой и складывали её в розвальни. Лицо его горело, в глазах выражалась бессильная злоба, а судорожное подёргивание углов губ доказывало, что, несмотря на всю его сдержанность, нервы его усиленно работали.　

— Не забыл ли чего оставить, оглянись! — с злою усмешкою спросил он, когда Авдей и Семён с грузом рыбы, сев в розвальни, отъехали от ворот и Пётр Матвеевич направился к калитке.　

— Не ушаришь, — лаконически ответил он.　

— Пошли тебе Господь грабленное-то впрок положить.　

— Не брезгливы! Нам всё впрок, — тем же тоном ответил Пётр Матвеевич, выходя вслед за Романом Васильевичем в калитку. — Захаживай, коли пристегнёт напасть-то! — крикнул он, затворяя её за собою.　

Кулёк присел на крылечко и, опустив голову, заплакал. Грустно видеть, когда плачет ребёнок, не сознающий серьёзных невзгод жизни, горе которого так же мимолётно, как тень от облака, набежавшего в ясный солнечный день. Прошла минута, исчезла тень — и он ещё с невысохшими слезами на глазах улыбается и резвится, забыв о горе. Но скорбно видеть, когда плачет взрослый человек тем тяжёлым грудным плачем, который сильнее недуга подтачивает силы и часто оставляет на всю жизнь неизгладимые следы в чертах лица и в характере. Вот этим-то надрывным плачем от шумной Волги до пустынных Оби и Енисея нередко оплакивает русский мужичок свою горькую долю, свою безысходную нужду!　

Покончив со своими должниками, Пётр Матвеевич с наступлением сумерек, когда в селе стала стихать дневная деятельность и меньше встречалось на улицах народа, прошёл позади дворов в волостное правление, где жил волостной писарь Борис Фёдорович Мошкин, около пяти лет самовольно управлявший волостью. Человек он был угрюмый, молчаливый, и ходил постоянно с повязкою на щеке, снимаемой им только в дни приезда исправника и других властей. Зная его влияние на общественные дела, каждый торговец, приезжавший на Юровую, считал долгом приносить ему известную дань, с которою пришёл теперь и Пётр Матвеевич. Свидание их было весьма продолжительно и, должно быть, по своим результатам приятно для Петра Матвеевича, так что, возвратившись домой, он долго сидел и улыбался, барабаня всевозможные знакомые ему мотивы и насвистывая: «Я посею, сею, млада-молоденька!». Когда же хозяйская племянница, стройная краснощёкая девушка, внесла ему ужин, он, забыв свою степенную солидность, неожиданно щипнул её за один из концов шейного платка, падавшего на высокую грудь, заставив её от этой любезности вскрикнуть и присесть.　

— А-а-а, испужалась? — со смехом произнёс он. — А-ах, ха-ха-а, а ты бы, молодка, того… около старика-то пообихаживала, у старика-то карман то-о-олст, э-эх-хе-хе-е, горячая жилка! — И он снова хотел повторить свою любезность, но горячая жилка, стыдливо закрывшись передником, убежала и более не возвращалась.　

Вкравшееся в ум Романа Васильевича сомнение в законности установленной крестьянами таксы на рыбу не покидало его. Выбрав первую же свободную минуту, он пошёл к писарю с намерением выведать его мнение, но, не подавая вида о настоящей цели своего посещения, издалека, стороной, между разговором, коснулся этого вопроса, намекнув и на то обстоятельство, «как-де, есть ли что в законе касательно этаких бунтов, и точно казна потерпит от этого ущерб?». И Борис Фёдорович, зараньше уже подготовленный дальновидным Петром Матвеевичем, с первых же слов сказал ему: «Есть!», и что «стачки, устанавливаемые скопом, воспрещены», и «если они не примут своевременных мер против неё, то дело может принять для них весьма неприятный оборот», и в подкрепление своих слов вычитал ему те статьи закона, где говорилось о стачках и о возмущениях, производимых скопом. Роман Васильевич, не доверявший Петру Матвеевичу, не ожидал подобного известия. Но перед таким авторитетным аргументом, какой привёл ему Борис Фёдорович, он растерялся, упал духом и, по обыкновению, посетовал и на свою долю, и на общество, избравшее его головой.　

Результатом происшедшего между ними совещания о принятии предохранительных мер было то, что на другой же день в волости назначили сходку, на которую повестили всех крестьян-рыбопромышленников. Самые бедные, вроде Кулька, Вялого и Кондратия Савельича, не оповещались: все знали, что они придут и без повестки — потолкаться в толпе, послушать, о чём говорят более зажиточные, и потом поднять вверх правую руку, утверждая этим принятым в быту их жестом то мнение, которое установит меньшинство их. В этой бедной, забитой жизни капитал играет ещё большую роль, чем где-либо, подавляя всякую правдивую мысль, если она родилась в уме бедняка, одетого в оборванный полушубок и такие же бродни.　

Несвязно, запинаясь на каждом слове, произнёс вступительную речь Роман Васильевич, объясняя собравшемуся обществу незаконность составленной ими таксы. Все внимательно слушали его, теснясь за решёткой, отделявшей волостное присутствие от остального пространства, предназначенного для сходок. Внимательно слушал его и Борис Фёдорович, стоя, по обыкновению, с подвязанной щекой у стола, покрытого чёрным сукном и заваленного бумагами и пакетами. Никто в толпе во время его речи не шелохнулся, и каждое слово его отчётливо доносилось до ушей стоявших даже у порога. Скрестив на груди руки, слушал его и Иван Николаевич, выдвинувшийся вперёд всех при начале её.　

— Ты о чём это говорил-то, не во гнев тебе спрошу я?.. — произнёс он, когда Роман Васильевич замолчал и отирал полою нового суконного зипуна вспотевший лоб и ладони у рук. — Я, признаться, слушал, да что-то в толк не взял!　

— Народ-то вот не надоть мутить, Иван Николаич! — с сердцем ответил он. — Вот я к чему!　

— Так тебе бы так и сказать, короче бы дело! А кто ж их мутит?　

— На миру-то про тебя говорят!　

— По-твоему выходит, у всего-то крещёного мира и разуму своего нет, а? — с иронией спросил он.　

— Мир-то наш, Иван Николаич, что скворя[10], всё боле с чужого голоса поёт. Уж не тебе бы и пытать об этом, ты сам пытанный! Ты вот и теперь первый заговорил, а все молчат, стало быть, оно и касающе тебя!.. Ты, Иван Николаич, к слову сказать, помутил мирским-то разумом, да и в сторону, а мы в ответе!　

— В чём же ответ-то твой будет, ну-ко?　

— В попущении бунта!　

— Бунта-а-а! — с удивлением произнёс он.　

— В такции вашей да в казённом ушшербе.　

— Гора-то какая выросла, и глазом не окинешь, а? Заварили же мы, братцы, кашу волостным на расхлёбу, — с иронией обратился он к обществу, всё время молча слушавшему их. — При каком же тут деле казна-то? — снова спросил он.　

— Ушшербнет.　

— Отчего бы это казне-то ушшербнуть, ответь-ко? Кажись, сама деньги-то делает.　

— Иван Николаич, ты взялся говорить, так словами-то не играй, здесь волость, сход! — серьёзно заметил ему писарь. — Здесь слово-то говори с оглядкой.　

— А тебе бы, Борис Фёдорыч, на мой ум, подвязать язык надоть, а не ланиту. Ты меня-то не учи! Я сам порядок-то знаю! Ты не боле как наёмник наш, твоё вот дело писать, что голова тебе прикажет да общество. А своё-то слово в мирскую речь бросать не доводится. Аль язык-то тебе Пётр Матвеич наточил, а? Ну-тко, скажи нам, кому это он в волость, по задворьям-то хоронясь, узел вчера нёс, что доброй бабе и на коромысло не зацепить, а?　

Борис Фёдорович покраснел и, отвернувшись в сторону, закашлялся и поправил повязку.　

— А-а-а! Видишь, сладкие ж гостинцы-то, и перхоть взяла, — с юмором заметил Иван Николаевич.　

В толпе послышался смех.　

— Доехал… то ись… и мужик же… а-ах ты, братец! — раздались в ней одобрительные отзывы.　

— Иван Николаич, ты уж был в науке? — вступился Роман Васильевич, покачивая головой.　

— Был, Роман Васильич, был… осветился! — тем же тоном ответил он.　

— Что птица, за решётчатыми окнами сидел?　

— Сидел, Роман Васильич, сидел, да там и правду-то щебетать научился! А корить-то этим при обществе нечего, не за воровство сидел, а за правое дело, что свеча пред Богом… По-омни, все мы под Богом… от тюрьмы да от сумы…　

— Не корю я тебя, дру-у-уг, — прервал он, — а грех бы, говорю, других-то совать в энти палаты…　

— Кого ж я сую-то, а?　

— И общественников, и нас…　

— О-о-о! А я уж испужался, думал, не Бориса ли Фёдорыча; так он, Роман Васильич, и без чужой помощи, своим умом до энтих-то палат доживёт. Гостинцы-то на еду скусны, да отрыжка-то с них о-о-ой… худая живёт! А ест, ест, да и придёт час отрыгнуть! А ты бы, Роман Васильич, послушал моего старого ума, лучше б было, коли за общество стоял. С нами тебе жить-то доведётся, о-ой, с нами! Скажи-ко ты мне, чем я под иго-то подвожу, а?　

— Не ты ль на такцию общество-то подбил, а?　

— Я! я! Так энто и есть иго-то… бунт-то?　

— Бунт!　

— Если я, к примеру, слепому дорогу покажу — и бунтовщик, а? Да где же про это писано?　

— В законе!　

— Неуж в законе не велено, чтоб мужик по своей цене своё кровное добро продавал, а?　

— По своей-то цене? — повторил Роман Васильевич и, задумавшись, почесал в затылке. — Не велено! — утвердительно наконец ответил он. — Не велено! — снова повторил он тем же тоном. — Положенье такое: такциям запрет, а кольми того говорит, скопом!　

— Ско-опом! энто что ж за слово?　

— Слово… самое… в законе прописанное… законное слово! — пояснил он.　

— А-а! Так по закону-то так надоть, значит: если рыба мне стоит два с полтиной пуд, то я должен отдать ему по его цене, а не по моей!　

— Не то ты говоришь, Иван Николаич, — прервал писарь, всё время молчавший после происшедшей с ним сцены. — Поймите, — обратился он к обществу, избегая проницательного взгляда Ивана Николаевича, — закон не воспрещает продавать своё добро по какой хошь цене, а воспрещает токмо такции… самовольные стачки скопом, к примеру будучи сказать, как вы установили обчеством, если от них предвидится казне ушшерб. Во-от что закон-то гласит, поняли ль?　

— Ты растолкуй, какой казне-то ушшерб от наших цен? — спросил его Иван Николаевич.　

— И как ты это в толк не возьмёшь спросить: «Собрали ль мы подать-то?» — укоризненно качая головой, вмешался Роман Васильевич,　

— Не моё дело казённый сундук считать. Ты голова, ты и блюди!　

— Ты бы спросил, много ль мы собрали-то её. Мы и первой-то половины не очистили, а второй-то и не начинали; так энто казне не ушшерб?　

— Ушшерб!　

— А собрать-то её когда же, а?　

— Поторгует мир на Юровой, справится и очистит грехи… Подожди! Не вдруг!..　

— То-то не поторгует!.. В ланские-то годы, помнишь, торговцы до ярманки грузили возы рыбой да отправляли. Мы до ярманки-то, бывало, сборные книги очищали, а ноне кто продал её, рыбу-то, окромя наезжих крестьян, а? Принёс ли из наших-то юрьевцев кто в подать-то хоша копейку, а? А ведь уж завтра ярманка… К вечеру, гляди, уж торговцы-то в обратный путь соберутся. Вы такцию-то установили, а не спросили　того, кто купит по ней. В самые что ни есть неуловные года хрушкая-то рыба свыше девяти гривен да рубля с пятаком не поднималась, а вы два с полтиной заломили, а? И думашь, купят…　

— Купят! — спокойно и твёрдо ответил ему Иван Николаевич.　

— А кто купит-то… Смотри, ведь уж наезжие-то крестьяне всю рыбу продали, купцы-то уж наторговались! Так кто ж купит её у наших-то?　

— Гуртовщик, тот же Пётр Матвеич; а для ча он, по-твоему, когды уж все мелошники-то скупили её у наезжих, наторговались досыта, а он не скупал… И дононе всё сидит да ждёт, а?　

— Ну, а не купит, закапризится, поставит на своём, а? Тогды кому её продашь, а? Да он, слых есть, и торговать-то ей боле не хочет!　

— Купит небось… — ответил Иван Николаевич, не изменяя тона, — ку-пи-и-ит! Теперя-то он с непривычки ломается, говорит, что торговать ей не хочет, мужичьих поклонов ждёт, а увидит, что не поддаёмся, и купит, и пять рублей положь за пуд — и за пять купит! Неуж ты думашь, он на ярманку ехал на грош продать, а на два в долг отпустить, а? Не-ет, ему рыба надоть, рыба-a!.. За рыбой он едет, а ярманки-то хоша бы и век для него не бывало. Где возьмёт её теперя, опричь нас, а? С обских промыслов, что ль? Не-ет, там купцы-то тысячники плавают, почишше его, да коли он и купил какие крохи, то уж израсходовал в пост-то, тут масленая над головой, да сызнова пост, расход на рыбу-то, успевай повёртываться, а ему не поторговать — и хлеба не видать, тоже есть хочет, а где, говорю, он возьмёт-то её теперя, опричь нас, а? Ну-ко? Торговать ей не хочет боле… хе… слушай ты его, он и не то исшо скажет! Коли б он ей торговать не хотел, не надоть была ему рыба, так для чего бы он это меня-то к себе призывал да ульщал всякими дарами, чтобы я цену сбил, а не с его ли голоса и ты говоришь о бунте да казённом ушшербе, а-а-а? А это ты как полагаешь, не казённый ушшерб, что мы с дурности своей в ланские-то годы что ни есть хрушкую-то рыбу по семи да по восьми гривен пуд отдавали ему, а он торговал ей по три с полтиной да по четыре с гривнами пуд, а? Ну-ко, сколь лихвы-то, тряхни-ко ерихметикой-то? Казённый-то ушшерб теперя, на мой ум, будет, коли мы ему по старым-то ценам отдадим, да-а! Разведи-ко умом-то, ведь мы казённые люди-то. Казне-то избытошнее, коли мужики-то в прохладе живут, не жуют хлеба, слезой поливаючи. Вот как мы энтой-то цены попридержимся, так гляди-ко, чего будет?.. Бедность не будет голодать, казённая недоимка не станет расти на ней, как грибы от дождя, тысячами! И тебе-то без горя, ты не будешь её за казённу-то подать в заработки отправлять, вконец-то зорить её. Бедность-то выправится да сама уплатит её без слёз! А коли мы поддадимся-то ему — и ушшерб казне, не соберёшь её, подати-то, и будет богатому-то разор, а бедности-то одни уж слёзы… только ему нажива! На-а-жива ему, Роман Васильич, на наши-то труды! На неё-то он и брюхо растит. Возьмё-ё-ёт… и последнее возьмёт, как у Кулька да у Вялого, и спасиба не скажет. Вот ты за что Кулька-то да Вялого в разоренье-то отдал, а? А голова-a! Нам бы должен защиту дать, а ты вон какой распорядок-то сделал. Гре-е-х тебе, Роман Васильич, гре-е-х!　

Роман Васильевич покраснел и, с смущением разведя руками, хлопнул ими по бёдрам.　

— А-а-ах! — произнёс он, качая головой, — не друг ты мне, не друг, Иван Николаич.　

— Не та дружья рука, Роман Васильич, что только гладит, а та, что и бьёт подчас — на миру-то говорят! — ответил он. — А рыбу-то он всё-таки купит у нас без ушшерба казне, не сумняйся! — заключил он.　

Из толпы во всё время речи его не возвысился ни один голос, изредка только среди невозмутимой тишины проносился лёгкий шёпот или вздох, и затем снова всё замирало. Роман Васильевич задумался, и наконец, покачав головой, с тревогой в голосе произнёс:　

— А как не купит, заломается… Тогды-то как?　

— А нешто в город-то самим везти пути заказаны, а?　

— Это за триста-то вёрст… харчиться да убыточиться! — раздался вдруг голос. — Да исшо кому её продашь там? Тому же Петру Матвееву.　

И Роман Васильевич, и Иван Николаевич оглянулись в ту сторону, откуда послышался возвысившийся голос, пробежавший в толпе электрической искрой. Толпа вышла из пассивного состояния, точно разбуженная им, и заколыхалась.　

— Спросил бы, на чём исшо другой повезёт-то, — заговорил седой приземистый старик. — У меня вон одна лошадь, да и та исшо по осени копытом в колесо угодила да всё сорвала. И вези-зи-и.　

— Сытым-то, Парфён Митрич, и в город путь!　

— И-и… Тощему-то брюху только всякая дорога длинна.　

— Ты дело говорил, Роман Васильевич, — среди общего беспорядочного говора крикнул высокий сутуловатый крестьянин в оленьей дохе, постепенно проталкиваясь из толпы к решётке. — Завтра ярманка, а спроси, есть ли у кого из крешшоного мира грош за душой… а ведь мы и живём только от ярманки, у нас один раз в год урожай-то на деньги. Гляди-ко, иные-то до нитки обносились, у другой обутки без　подошв, а на что их купить-то. А хоша б подушную таперя… Да что толковать! — заключил он, махнув рукой, — непутную кашу заварили… А в город-то везти — ну-ко, испробуй с пустым-то карманом триста вёрст отмерить, за один корм лошадям душу заложишь… да у кого исшо кони-то есть. А там-то жди, когды её по фунтам-то продашь! А гуртом-то кому? Тому же Петру Матвееву, а уж коли он здесь на своём стоит, так уж там, гляди-ко, насолит-то!　

— Э-э… семи бабам подолами не выгрести! — прервал его голос из задних рядов.　

— А-а-ах-ха-ха-ха-а! — загомонила толпа. — И, ей-Богу, верно… Семи бабам… ну и сло-о-во!　

— Верно… а-а-ах как верно. Ты, Иван Николаич, с фортуной мужик, — усиленно возвысив голос, крикнул ему тщедушный старик, барахтаясь в толпе. — И голова мужик!　

— Мужик, да ума-то…　

— Ума ло-о-хань!　

— И за мир он, братцы, стоит, и ей-Богу.　

— Сосёнка!.. Взыщи его, Господи!　

— А-а-ах, Иван Николаевич, как ты нас объехал, ну-у-у, подъел, не прячь купца. Пошли те Господи фортуны, послушали тебя на свою шею, — чуть не в голос укоряла его расходившаяся толпа.　

— Да дай тебе Господи, Роман Васильевич, веку, и тебе, Борис Фёдорович, — то ись пошли вам Господи за науку вашу — за мирское раденье. И продадим мы рыбу с вашего слова по благословению!　

И слился этот говор в общий гул, в котором терялась всякая нить хотя какой-нибудь мысли. Иногда ещё ухо могло уловить резко произносившиеся отдельные слова: «харчи», «убытки», «пошли, Господи», «копыто» и т. п.　

Роман Васильевич зарделся ярким румянцем от сыпавшихся на него похвал и благословений, и в самодовольном смущении растерялся, не зная, куда смотреть, что говорить. Но Иван Николаевич заметно побледнел. Среди посыпавшихся градом укоров он не проронил в своё оправдание ни одного слова, и только с грустною задумчивостью смотрел на волнующуюся толпу.　

— И правду ты, Роман Васильевич, сказал, — произнёс наконец он, качая головой, — пра-авду, общество наше — что скворя! Прости, что пообидел тебя, хотел с дураками пиво варить, да сколь не вали в него хмелю, оно всё солодит, а в солоделом и проку нет!　

И, повернувшись, он медленно стал пробираться в толпе к дверям и вышел незамеченным в разгаре бушевавших толков.　

— Пошто же вы это не выдержали, в отпор-то пошли, а? — спросил Пётр Матвеевич пришедших к нему в тот же день крестьян с предложением купить у них рыбу. — А я-то было порадовался за вас: пушшай, думал, поторгуют, поправятся, своим умом поживут!　

— Пожили своим-то умом, будет, на-агрелись! — ответил ему Парфён Митрич, тот самый седой старик, у которого ещё по осени лошадь попала копытом в колесо.　

— Скоро же надоело вам, нечего сказать, — с иронией заметил ему Пётр Матвеевич.　

— Умом-то жить — надоть, чтоб в кармане было, а карман пуст — так не поживё-ёшь! Брюхо-то заставит по чужой пикуле плясать.　

— Нешто вы голодны, на брюхо-то жалитесь, а? — спросил он.　

— Сыты бы были, не шли бы к тебе с поклоном! Плакать-то да кланяться, Пётр Матвеевич, никому не сладко, слёзы гонят; — говорил Парфён Митревич, стоя впереди всех.　

— Рыба первеющая по губернии, а всё мало, всё голодны, всё плачетесь, наро-од же вы!　

— Жирна рыбка-то, не по нашему рту!　

— Приелась? Ну, оно точно, осетрина-то отбивает! — с иронией ответил он, барабаня пальцами по столу.　

— И не пробовали!　

— А-а!.. так вы испробуйте, и поглянется. Чем без пути на голод-то жалиться. Вон Иван Николаев, и видать, мужик с умо-ом. «Я, говорит, сам съем», и, гляди, в тело войдёт! И вам бы, по-моему…　

— А-а чтоб ему пусто! — пронеслось вместо ответа в толпе. — Ты и не поминай нам об нём, осерчаем!　

— За что б это?　

— Подъел он нас, а-а-ах! — всплеснув руками, ответил ему Парфён Митрич. — Не причь татя!　

— Иван-то Николаев? — с притворным удивлением спросил Пётр Матвеевич. — Да чем же, мужик-то он ровно обстоятельный, а?　

— Неуж ты не слыхал?　

— Впервой! — не изменяя себе, ответил Пётр Матвеевич.　

— Чудно, как это ты не слыхал? — с недоверием спросил Парфён Митрич, пристально посмотрев на него. — Наговорил-то он нам много, да без пути, — начал он, — не продавай, говорит, своей рыбы нипочём Петру Матвееву, установь свою цену, а на его улещения души не клади. Придёт, говорит, сам придёт и склонит выю!　

— Я-то это? — прервал его Пётр Матвеевич.　

— Ты… ты нам-то будто, мужикам!　

— Гляди ж!.. Хе!.. А вы и послушали?　

— Послушали! Опричь нас ему рыбы-то, говорит, негде взять, — продолжал он, — и придёт, придёт, говорит, и поклонится. И куцы это девался у нас на ту пору ум-то, а-а-ах ты, братец мой, а? Не диво ли? Ну, и не продавали, стояли на своём. И торговали её у нас — упорствовали, и достояли, друг мой, что у иного таперь вместо прибыли-то слёзы! Вот он чего поделал с нами, провалиться бы ему!　

— И не слыхивал! — прервал его Пётр Матвеевич. — Оно точно, я знал, что вы цены-то подняли и стоите на них, да полагал, что вы сами энто в задор вошли, а чтобы Иван Николаев вас подбил, до меня и слуху не доходило! Так вы всё это время и ждали моих поклонов, а?　

— И ждали!　

— Не-е-е знал, други, а то зашёл бы, поклонился бы, и ей-Богу. Что ж, шея б не сломалась, — с иронией произнёс он. — Экое горе-то, а?　

— Дождались бы не того исшо на свою голову, — снова прервал его Парфён Митрич, — да пошли Бог веку голове да писарю, в разум-то ввели, а то бы, голубь, сел нам Иван-то Николаевич на шею, о-о, сел бы! Твердит одно: беспременно купит, и пять рублёв, говорит, положь — и за пять купит.　

— А что, други, вправду-то сказать, он, пожалуй, и верно говорил вам, — начал Пётр Матвеевич после непродолжительного раздумья. — Где бы мне, в самом-то деле, купить её, а? Если бы, как в ланские годы, рыба-то мне понадобилась?.. Ведь негде! Я вам и говорю-то это теперя на тот случай, что меня уж это дело не касающе. Мне не покупать её, рыбы-то, я и торговать более не хочу ей, и заехал-то будто счёты свести!　

Крестьяне, в свою очередь, с недоумением выслушали его, не понимая цели, к которой клонились его слова.　

— Не в руку она мне что-то пошла, и-и Бог с ней! Бумажным товаром позаймусь, — продолжал между тем Пётр Матвеевич, с раздумьем барабаня пальцами по столу. — А вам бы, на мой ум, право, не торопиться продавать-то её, постоять бы исшо за свои-то цены. Придёт исшо — не я, так другой кто ни на есть, и поклонится, может, тогды и помянете Ивана-то Николаевича, а и ждать-то много ль? Завтра ярманка, к вечеру, гляди, и в обратный будут собираться.　

— Обожди, легко это говорить-то, Пётр Матвеич! — вступился сутуловатый крестьянин, первый поднявший в волости голос против Ивана Николаевича. — Неуж мы, по-своему-то, не смекаем же, что Иван-то Николаевич и прав, пожалуй, да ведь нужа, друг! Ждать-то тогды ладно, когда в кармане не свербит, а ведь завтра ярманка, а мы ей живём, в неё-то и подушную заплатишь, и обуешься, и оденешься, и всякого запасу прикупишь! Гляди-ко! — И, подняв ногу, он показал ему прорванный бродень. — А ведь их купить надоть, а на чего купишь-то? Спроси, есть ли у кого в миру-то хоша медный грош за душой, а? И продашь, продашь задёшево её, только купи-и, нужа-то не терпит! Иной уж слезми от неё обливается, а у иного, то ись, и хлеба-то нет, как у меня вот, а семья, семья, семья, сизый… Все пить, есть хотят! И у хлеба сидим, не погневим Бога, да хлеб-то энтот не по нас; неуж ты думашь, и мы бы не поели рыбки-то? Поели б, и как бы исшо поели. От сладкого-то куса никто рот не отворотит, да вот ты съешь-ко её, испробуй, так чем подушную-то справишь? Чем по домашности дыры-то заткнёшь? А много дыр-то, о-ох, много! Успевай только конопатить! Иной бы и в город чего свёз, нашлось бы, по домашности-то, да куды повезёшь-то? Триста-то вёрст отмерить на одной-то животинке — нагреешь ноги, и без пути нагреешь-то их; что и выручишь, всё на прокорм тебе да лошадушке уйдёт, а домой-то сызнова приедешь ни с чем, и проездишь-то немало время, а кто робить без тебя дома-то будет? А ведь домашность тоже не ждёт, иное время час дорог. Вот и суди мужичье-то дело. А ты лучше помоги нам, купи-и, век за тебя богомольщики-то! — заключил он.　

— И рад бы, Ермил Васильич, помочь, верю я вам, — ответил ему Пётр Матвеевич, — да, вишь, торговать-то рыбой не хочу боле; в ланские-то годы, сам знаешь, за мной дело не стояло, пе-е-ервой был покупатель-то!　

— И, напасть! — прервал его Парфён Митрич, всхлопнув руками по бёдрам. — Да не-ет, это ты балуешь, пужаешь только нас, что не покупаешь рыбы-то, а? — И он посмотрел на него с выражением мучительного беспокойства в лице.　

— Не маненькой я, Парфён Митрич, втёмную-то играть! — заметил ему Пётр Матвеевич. — Да что, рази опричь меня некому продать-то её, а-а? — спросил он.　

— Было бы кому — и не докучали!　

— Эвон сколь народу наехало, да некому, а-а-ах ты, седой статуй!　

— Не ахтительный народ-то!　

— О-о! Чем же? Народ всё с деньгой!　

— В карманах-то не шарили, может, и с деньгой, да мелошники.　

— На свал-то не берут?　

— Про свою пропорцию купили, одно и поют.　

— Ну, это горе! — ответил Пётр Матвеевич.　

— Всплачешь!　

— Помочь-то вам чем бы? Это, как на грех, ровно я и денег-то с собой не захватил, — говорил он, задумчиво глядя в угол, — право, грех, да у Силантия-то Макарыча вы были? — спросил он.　

— Были, не обошли!　

— А-а! Он-то чего же говорит?　

— Накупился!　

— Успел!.. Ну да кулак-мужик, своего не упустит. А вы к Терентию Силину сходите, может, он!..　

— Сходи-ко поди! Вза-ашей посулил!　

— А-а-ах-ха-ха-а! Да он, ровно, тихий мужик-то?　

— Все они тихие… Ходи, говорит, около, а за порог ни-ни. Потому, говорит, ты ломался, так таперя я поломаюсь. Моя льгота!　

— Э-эх-хе-хе! Ну-у! А вы к Прокопию Истомину сбегайте, он мужик денежный, и дела у него ноне с рыбой форсисто идут — купит.　

Парфён Митрич вместо ответа махнул рукой и, отвернувшись в сторону, почесал в затылке.　

— Неуж и у него были? — насмешливо спросил Пётр Матвеевич.　

— И-и как, то ись, эких людей земля носит, а-ах ты, братец мой! — вместо ответа произнёс Парфён Митрич, всплеснув руками.　

— И у него выходили?　

— Выходили! — повторил он, мотнув головой, — в патрет мне плюнул, слышь, да поднял с полу ошмёток валящий. На, утрись, говорит… Слыхал ты экое поруганье, а? — спросил он.　

Пётр Матвеевич, даже не дослушав его, закатился весёлым, порывистым смехом.　

— Ай-ай… дело-то ваше, а? — спросил он, когда смех его стих. — Пожалуй, что своим-то умом и худо жить, а? — спросил он.　

— Убытошно, а-а-ах как убытошно! — ответил Парфён Митрич.　

— К кому боле и натолкнуть-то вас, не знаю, подождите: ужо вечером-то завтра я в обратный поеду, так поговорю кому ни на есть в городе, может и взыщутся охотники и приедут скупать-то её.　

— У-утешил!.. — И Парфён Митрич всхлопнул руками по бёдрам.　

В толпе пробежал тяжёлый вздох.　

— Поразорись ты, купи её, ведь ты балуешь, что денег-то у тебя нет, — вступился Ермил Васильич. — Не ломайся!　

— О вас же радею, а ты мне экое слово выворотил, а? — произнёс Пётр Матвеевич тоном, внезапно изменившимся из шутливого в суровый, бесчувственный.　

— С горя-то не услышишь, как и слово-то обронишь, прости, коли в обиду! — извинился он.　

— А кто горю-то причинен, ну-ко?　

— Не вспоминай, а-ах, будь оно…　

— Невзлюбилось… ха-ха-а… Зато своим умом пожили, а?　

— Пожили, чтоб его…　

— И чать это вы ума-то понабрались, возмечтали о себе, а-а? — презрительно прервал его Пётр Матвеевич,　

— Не смейся хошь ты-то, ну-у…　

— Я-я, то ись, ни-ни… Я говорю только, любопытно бы, как это возмечтамши-то вышли? То ись таперя, к примеру, сидит бы это мужик, к слову говоря, в рваных броднях, на полушубке швы лыком строчены, и вдруг бы это торгующий, ну хоша бы я, недалеко ходить, в лисьей бы шубе, бобёр на шапке, денег в карманах — что омуля по весне, и мужику-то бы это в ноги. А-а-ах, ха-ха-ха-а!　

И, отслонившись к стене, Пётр Матвеевич разразился неудержимым хохотом; взрывы его до того были сильны, что порою походили на истерическое рыдание.　

Крестьяне стояли молча, понурив головы.　

— Ну что ж, пришёл я кланяться-то вам, а? — спросил он, отирая с глаз слёзы, набежавшие от нервного хохота.　

— Мужичью-то работу кланяться никто на свою спину не возьмёт, Пётр Матвеевич, — тоскливо ответил ему Ермил Васильевич.　

— А-а, таперя и смирения накинули, на другой голос запели, да ведь вы же даве говорили, что поклонов моих ждали, а? Что ж, кто кому выю-то склонить пришёл, а-а? И мужики вы, мужики! — с расстановкой начал он, презрительно качая головой. — С чего вы энто ум-то показывать вздумали, а? Да нешто мужичье это дело — умом-то жить? И почишше-то вас кто, так голова от энтакой фантазии преет, а то мужики, а?.. Чьё дело в назьме рыться, робить без устани, чтобы кормить преизвышенных фортуной? Умом захотели жить, а-а-ах, ха-ха-ха-а! И перед кем же вы вздумали ум-то показывать, ломаться-то, а? Ты вот нищ, ни-ищ, чем ты и выглядишь, так истёртого гроша никто не даст, а я-то кто, а-а?.. Тыщщник… Пойми слово-то: ты-ыщщник! На твоей голове волос столько нет, сколь у меня капиталу, да пошёл бы я кланяться вам, а-а-ах, ха-ха-ха-а! О-о-ох, тошнёхонько! — проговорил он, схватившись за левый бок. — Ну, что ж вы таперя с рыбой-то вашей будете делать, а? — начал он, отдохнув от схватывавших его колик. — Самим есть — брюхо, говоришь, непривышно, неравно, тело нагуляешь, а волостные лозьём сдерут… за подать. Продать некому, ну и что ж ты, а-а? Должон её обратно в воду кинуть?　

И, подбоченившись, Пётр Матвеевич впился в них нахально-насмешливым взглядом.　

— Гре-ех бы тебе над бедностью-то нашей глумить, Пётр Матвеевич! — со вздохом, покачав головой, ответил ему Ермил Васильевич.　

— Над бедностью-то и глуми. Богатый-то завсе сам себе господин, его никто не тронет! Ты вот наживи-ко капиталу, так и тебе всякий за твой ум честь отдаст, и ты будешь вразумлять… Поколь кто беден, так его вводи в чувство-то, в покорность-то, в покорность-то в эту!　

— Покорились уж, плачем! Чем ругать-то, ты б слёзы-то наши утё-ёр! — ответил ему Парфён Митрич, в голосе которого действительно слышались слёзы.　

— Плакущим-то всем не утрёшь — много их на белом свете слоняется!　

— Ну, горше-то мужика…　

— И энто слыхивали! — прервал его Пётр Матвеич. — А ты поновей чего ни на есть скажи, куда вот ты, к примеру, с рыбой-то?　

— К тебе одно пристанище!　

— А-а… стал быть, спесь-то повылезла, вспомнили, как и у Петра Матвеева дверь отворяется, а раньше-то вы и плевать на неё не хотели: что ж я теперь должен с вами-то сделать, а?　

— Облагодетельствуй!　

— По Писанию, стало быть, добром за зло, а?.. Кланяйся вот в ноги, и облагодетельствую. Мне вот и не надоть вашу-то рыбу, а снизойду и куплю!　

— А-а-а-ах, братец, снизойди… Сделл-милость!　

— Я нешто с тобой из одной утробы-то? — строго спросил он обмолвившегося Парфёна Митрича.　

— К слову, не погневись!　

— Ты оглядывай своё-то слово. Я с тобой вот, то ись, и на одну-то половицу не стану! Ты кто есть?　

— Хрестьянин!　

— А я купец, гильдию ношу… почёт… так могу ль я с тобой равняться-то? Я вот и разговариваю единственно по доброте!　

— Пошли тебе Господи!　

— Погляжу, как вы укротились духом. Кланяйтесь-ко!　

И он горделиво посмотрел на них, вытянув вперёд ноги.　

— Поклонимся, братцы, что ж? — обратился Ермил Васильевич к остальным стоявшим за ним крестьянам. — Снисходит к нашей-то нужде, пошли ему Господи.　

Все молча замялись с ноги на ногу, кое-кто почесал в затылке, а у иного непроизвольно вырывался тяжёлый вздох.　

— А ты как рыбку-то у нас, по какой цене возьмёшь? — неожиданно спросил его Парфён Митрич.　

— Ты допрежь себе снисхожденье-то вымоли, а не об энтом разговаривай: твоей-то рыбы мне и не надоть, я исшо об энтом подумаю, купить аль нет, слыхал ли?　

— Ты уж сделл-милость, не обидь.　

— Энто уж моё дело, подумаю!　

— Будь по-божьи друг. Я и спросил-то боле, чтоб, значит, за один поклон обстоять!　

— А-а, дважды-то не хошь?　

— Прикажешь — и дважды поклонишься, ничего не поделаешь. И низко тебе это кланяться-то?　

— По щиколку![11]

— Поклонишься и по щиколку, ничего не поделаешь, — как бы про себя с раздумьем произнёс Парфён Митрич. — А-ах, Иван Николаич, уготовил иго, а всё бы о цене-то, друг! — промолвил он. — Ну да уж поклонимся, братцы, поклонимся! — произнёс он, обратившись к толпе так же, как и Ермил.　

Ни один земной владыка так горделиво не принял бы отдаваемых ему почестей, как принял их Пётр Матвеевич от унижающихся бедняков.　

— Поняли ль теперь мою-то науку, а? — строго спросил их Пётр Матвеевич после окончания поклонов.　

Все замялись и молча робко посматривали друг на друга.　

— Как же я теперь должен торговаться-то с вами, ведь вы таперя во-о где сидите у меня все! — произнёс он, показав им сжатый кулак. — Захочу я — и сыты будете, не захочу — и будете помнить, каково с Петром Матвеичем шутки шутить! Три гривны с пуда на свал, а-а? — И, весь избоченившись, он прищурил глаза и, медленно отбивая такт ногой, смотрел, какое впечатление произвела на них речь его.　

— Не пужай хошь для Бога-то! — ответил ему Парфён Митрич, заискивающим взглядом смотря на него.　

— А не пужаю если, и отдашь?　

— Отдашь, а-ах, и разоришься, да отдашь! — согласился он.　

— Почувствовали таперя, что я такое?　

— Пожалуй, что почувствовали, а-ах, чтоб ему… эфтому Ивану Николаеву. Ну-у, будем помнить, почувствовали! — снова повторил он.　

— И помни, я вот и разорить тебя могу, а не зорю… душа есть… я вот тебе полтину даю, снисхождение ли?

— Снисхождение, дай тебе Господи, а всё бы, души-то во спасенье, семь гривенок положить бы надоть, а?　

— Рубь не хошь ли?　

— Не дашь ведь рубля-то, так только язык точишь, а помолились бы а-ах как! И денно бы и нощно на молитве!　

— Ну, молитвы-то энти до другого разу запаси, а ноне и за полтину благодарствуй.　

— И за семь бы гривен помолились, и ей-богу. Мало полтины-то, сизый. Дыр-то много, попробуй-ко заткнуть-то их все из полтины, для Бога-то хоша положь семь гривенок…　

— Каждому-то для Бога расточать — и кармана не напасём, а мало тебе — я и не навязываюсь. От щедрыни Бог ослобонил, ешь её сам! — И, отвернувшись от них, Пётр Матвеевич монотонно забарабанил по столу.　

— Не человек ты, однако! — всплеснув руками, произнёс Парфён Митрич.　

— Обознался… Самый по образу и подобию…　

— Не умолишь тебя никакой слезой…　

— И не утруждайся… Не икона! Добр ли я вот, по вашему-то понятию? — спросил он после непродолжительного молчания, искоса поглядывая на них.　

— Взыщи тебя, господи! Одно слово.　

— Я вот не разоряю, я вот шесть с пятаком надкидываю, довольно ли?　

— Не далеко уж до пятачка-то: надбавь, с добродетели-то сжалься! — ответил ему Парфён Митрич.　

— И всё вы в бесчувствии! Всё мало!　

— Нужа, родной, а-ах, нужа! Нашему брату и копейка дорога, не токмо пятак!　

— А ко мне, по-твоему, пятаки-то сами в карман плывут, а?　

— Сравнял! Твоё дело и наше! Ты купец, куда ни шагнёшь — всё деньги, а наше-то дело: где постоишь, и тут протает!　

Пётр Матвеевич снова отвернулся и задумчиво посмотрел в угол.　

— Надо бы вас поучить исшо, да уж стих-то прошёл, укротился я! — вскользь заметил он.　

— Поучил, чего исшо надоть? Понюхали, чем от сапог-то пахнет! — также заметил ему и Ермил Васильевич.　

— То-то, мало, говорю, нюхали-то, надоть бы исшо, в обонянии чтоба было! Ну, дам я вам пятак, надкину, что ж вы-то мне, чем за это отплатите, а?　

— В ноги… от мужика одна плата!　

— А ты говоришь, пахнет? — с иронией спросил он.　

— Понюхаешь и вторительно… Нужа-то заставит!　

— И только что понюхаешь, будто боле и ничего, а?　

— Господи, да чего ж тебе исшо надоть? Ругал, ругал, исшо мало, ты пожалей, ведь и мы люди! — вмешался Парфён Митрич. — И в нас ведь душа…　

— А на будущий год вы сызнова за энти песни, а? Сызнова будете ум показывать? — спросил он.　

— Живы ли исшо будем!　

— Ну коли жив-то будешь?　

— Ум-то показывать? — переспросил Парфён Митрич. — Нет, пожалуй, что не мужичье дело!　

— И завсегды это памятуйте!　

— Оборони Господи! И без ума мужику горе, а с умом вдвое, особливо учителя-то…　

— Не потакают, а-ах-ха-ха-а!.. Ну, так вот за то, что будто я вас уму поучил, дайте-ко мне подписку, что обязуетесь на будущий год продать мне всю вашу рыбу по моим ценам, а?　

— Подписку-то? — И, почесав в затылке, Парфён Митрич вопросительно посмотрел на остальных.　

— А ты не обидишь? — спросил Ермил Васильевич.　

— Какой стих найдёт!　

— А-а-а! боязно… Эк-то?　

— Ты только будь в покорстве, а от меня… окромя добра… поняли?　

— О-ох… оно… что ж, как, други? — обратился он к остальным. — И задаточку дашь? — снова спросил он Петра Матвеевича.　

— Снабжу!　

— Пошли ему Господи, други, ей-Богу!.. добрый он! — говорил, обратившись к толпе, обрадованный Ермил Васильевич. — Дай тебе Господи! — откликнулись на слова его и остальные, и на истомлённых, за час до того убитых лицах засияла радость.　

Щедрою рукою дал им Пётр Матвеевич задаток и часть денег, причитающихся за скупленную на свал рыбу до развеса её. И взяли они задаток, не думая о будущем; да им ли, жившим день за день, было думать о будущем?　

В тот же вечер Роман Васильевич утвердил своею печатью составленное условие между Петром Матвеевичем и крестьянами, где были приписаны услужливым Борисом Фёдорычем непонятные для последних слова: «а в случае неустойки или упорства нас, нижепоименованных, волен он, Вежин, искать все свои убытки с нашего имущества, за смертью же или неустойкою кого-либо из нас, он волен искать свои убытки с нас, взаиморучателей».　

Когда Мирон Игнатьевич и Семён пришли из балагана к вечернему чаю, Пётр Матвеевич молча подал Мирону Игнатьевичу составленное им условие.　

— Учись, Сёмка, у дяди, поколь жив он! — с улыбкой обратился Мирон Игнатьевич к Семёну после прочтения условия. — С энтакой наукой большие палаты наживёшь… бо-ольшие!　

Лицо Петра Матвеевича дышало горделивым довольством. Лучшей похвалы для него и не могло быть.　

Наступил и день открытия ярмарки. После молебствия на площади и водосвятья раскрылись балаганы, показав сложенные в них богатства. На иных взвились флаги, и густые толпы народа, одетого по-праздничному, рассыпались по рядам. И каких только костюмов не мелькало в этих шумно волнующихся массах: и тёплая без разреза малица[12], с такою же шапкой и сапогами — остроумное изобретение остяка, — и белые малки[13], узорно вышитые цветною шерстью на спине и на полах, и овчинные тулупы, одетые вверх мехом, и суконные зипуны. Матерчатые, ярких цветов кацавеи на женщинах и шубки, опоясанные алыми кушаками, ещё более разнообразили эту и без того пестреющую всевозможными оттенками картину, обливаемую яркими солнечными лучами. Неумолкаемо нёсшийся говор и хохот, иногда покрываемый резким визгом скрипки или гармоники, звон колокольцев и бубенчиков на лихих тройках, заложенных в розвальни, с гиком носившихся по улицам, хоровые песни катавшихся в них девушек и парней, сливаясь в один общий нестройный гул, напоминали скорее прибой волн о прибрежные скалы, чем человеческую речь.　

У балаганов, где шёл оживлённый торг, кипела разнообразная, полная наивного юмора жизнь, того юмора, которым так богата натура русского простолюдина, где вместе с детским миросозерцанием его и незлобивой шутливостью сливается и логический ум, и трезвый опыт, выносимый из многострадальной жизни. Порою в воздухе быстро мелькал аршин с наматываемым на него ситцем, но расходилась за копейку цена, и торговец с ругательством складывал снова в кусок отмеренный ситец, а покупательница, прищёлкивая орехи, флегматично отговаривалась на укоры его: «Поробь-ко с моё, и на копейку оглянешься!». У одного из балаганов пожилой мужичок более часу вытягивал сыромятные ремни наборной сбруи, пробуя упругость их и на колене, и зубом, и, всё ещё не убеждаясь в крепости, на все уверения торговца приговаривал: «На жёрнове, брат, не выдержит!».

Из каждого балагана слышался пробный звон колокольчиков, покупаемых под дуги, щёлканье ружейных замков, тупой звон кастрюль, происходящий от стука в днища их, или тонкое дребезжание чайников и чашек, кидаемых торговцами на прилавок в удостоверение прочности их пред покупателями, у которых разбегались глаза на сверкающие перед глазами их товары. Иной и ничего не покупал, а всё-таки теснился у прилавка, примеривая на свою голову различные шапки и шляпы, прицениваясь и к сапогам, и к рукавицам, и ко всему, на что глаза глядели, — и, махнув рукой с видом недовольства, отходил к соседнему балагану, где повторялись те же сцены.　

Мирон Игнатьевич терпеливо уверял молодую, довольно красивую женщину в прочности торгуемого ею шерстяного платка.　

— Ты, молодка, энтот плат-то и в тыщи годов не выносишь! — говорил он, пока она с боязливой нерешительностью мяла его в руках; — нить-то у него во-о-лос, без сумления! Что те, молодчик? — обратился он к подошедшему крестьянину, облокотившемуся на прилавок. — Что, говорю, покупаешь? — снова повторил он.　

— Я, брат, струмент выглядываю, да чтой-то нет, ровно, экаго! — ответил он, зорко оглядывая полки.　

— Плотничный аль кузнечный струмент-то? — спросил он. — Не сумняйтесь, молодка, то ись за верное говорю… вещь… статья! — обратился он к молодице. — Какой струмент-то, спрашиваю, званием-то?　

— Имя-то его, подь оно к Богу, твердил, твердил… да провались оно…　

— Мастерства-то ты какого?　

— Столяр! Избы рублю по деревням-то!　

— Рубанок?　

— Сказал… хе… Этот струмент я ланского года у городского мастера видел, не здешний, он сказывал! Вертит, вертит, да ах ты, братец, ну и струме-ент!　

— Напарье, коль вертит!　

— О-о! Напарье! Этот струмент… слово… имя-то вот, подь оно, и твердил!　

— Что ценой-то? — прервала его молодица, ощупавшая и тщательно осмотревшая платок со всех сторон к свету.　

— Без лихвы, красавица, полтора рубля! Самую свою цену и, ей-Богу, себе дороже: уж так единственно за прелесть твою!　

— О-отступись, за экой-то плат?　

— Без износа, лебёдка, по-о гроб жизни, и деткам впридачу!　

— Восемь гривен! — произнесла она.　

Мирон Игнатьевич молча сложил платок и, не обращая внимания, отложил его в сторону.　

— Видом-то, говорю, каков струмент-то? — снова обратился он к крестьянину.　

— То ись как бы это тебе, братец, как шило, говорю, и с такими это фигурами, а-ах ты, чёрт возьми, и в кою сторону ты им не верни, всё фигура, — объяснил он.　

— Продаёшь, что ль? — прервала его молодица, всё ещё продолжавшая стоять в раздумье.　

— Дёшево покупаешь, только домой не носишь! — ответил он. — Хошь купить, вот те рубль тридцать — последнее слово!　

— И-и, так шило, говоришь?　

— Шило, шило, совсем шило!　

— Нету этого!　

— И вижу, что нет! Не видать, как ни приглядываю, а струмент, как ни изловчись им, — всё фигура!..　

— А-а, фигура?　

— Фигура, фигура, друг! И выдумали же, говорю, а? А что бы, к примеру, ты за экой самовар с меня спросил? — указав на среднего формата самовар, стоявший на окраине полки, спросил он.　

— Десять рублёв!　

— Цена же!　

— А ты как полагал?　

— Ну да, оно, известно, всякому своё! Струмент-то вот этот, братец, а? И твердил званье-то его, лопнуть… и… уж без уступочки за самовар-то?　

— Гривну для почину!　

— А-а! Ну, да что говорить, одно слово — вешшь. Дочку я замуж сооружаю, вот дело-то!　

— За кого?　

— Вдовый мужик-то, братец, и да вот, поди ты, не пьющий, нет энтого баловства-то за ним! Ну, так бабы-то говорят, вишь, самовар надоть да перину, а я-то, признаться, боле за струментом!　

— У тебя деньги-то есть ли? — выслушав его, неожиданно спросил Мирон Игнатьевич.　

— Деньги-то? А на что бы это тебе?　

— Любопытно бы!　

— Не полагай… Мы ноне с деньгой!　

— То-то, коли ты для одного разговору, так отваливай, и без тебя много шляющих-то! И ты, молодка, тож не затеняла бы свету, не по нраву цена, ну и подь в другое место, вернее будет.　

Мужичок, сооружающий замуж дочь, конфузливо почесал в затылке, бесцельно посмотрел в сторону.　

— Сторони-ись! — крикнул, оттолкнув их от прилавка, крестьянин средних лет, в новом зипуне, с заломленной на затылок шапкой; в лице его сияло самое весёлое довольство. — Видал ты столько денег, а-а? — обратился он к Мирону Игнатьевичу, развернув руку и показывая ему скомканный в ней пучок ассигнаций. — Много?　

— Не считал, — отвечал он.　

Вслед за ним из-за угла быстро вывернулась молодая красивая женщина и, подхватив его под руку, с силой оттащила от прилавка. Повернувшись к Мирону Игнатьевичу, увлекаемый, среди общего хохота сидельцев и толпившихся у балаганов крестьян, только кивнул ему головою и крикнул: «Знай!».　

— Ай, баба! А-ах-ха-ха-а! Как она его! — прыснул седой как лунь старик в поношенной малке и, всплеснув руками, даже присел от удовольствия. — Ну-у, а что, купец, у вас в городах-то есть экие бабы? — наивно обратился он к Мирону Игнатьевичу.　

— Худой-то посуды везде много! — ответил тот.　

— И ей-Богу! А-ах, как ты верно это, ну и купе-ец! Давай мне за энто обутки, утрафил ты мне энтим словом-то.　

— По зубам дать, помягче, аль пофорсистей, кожаные, с подбором? — спросил он.　

— Свистун у меня, люби его Бог, ноготь экой, в палец растёт! — пояснил он.　

— И с ногтём исшо, а-ах ты, старый! Гляди-ко!　

— С ногтём! А ты как бы думал? — говорил он, ощупывая поданные ему Мироном Игнатьичем кошомные валенки. — А жидковаты ровно? — спросил он.　

— Внучаты доносят, — не ты!　

— А робят-то, то ись, не было, вот, друг, болезнь какая! — пожаловался он.　

— Что ж так обштрафился, а?　

— И радел, сердцем радел, — не было! — с тоскою в голосе ответил он.　

— Помочь бы сделал!　

— А-а, на ложе-то это? — с удивлением спросил он.　

— Худую-то полосу ведь завсегда помочью вспахивают, и был бы с урожаем без горя, не догадался, старый, а? — насмешливо спросил Мирон Игнатьич.　

— Строго-ой я… о-о!　

— А-а-а!　

— На энти дела… у меня баба в струне.　

— А старый, говоришь, а?　

— Не диви… хе!.. старый… Ты, к примеру, что за обутки вот возьмёшь, а? Мотри только, с меня дешевле бери, старенькой я, убогой!　

— Со старенького-то и взять надо дороже! Старому человеку на что деньги; молодому, ну-у, будто девки блазнят, можно спуск дать, а тебе нешто в гроб нести! Ну, да бери уж за семь гривен, что тебя обидеть… И без того Бог убил!　

— О-ох, убил! Верно! А всё гривенку сбрось за Божью-то обиду, а?　

— Гривенку-то эту чья рука пообидела, та и пошлёт!　

— Не пошлёт!　

— Угневил, значит, свечу!　

— На свечу-то и выторговываю, снизойди.　

— На свечу ли, мотри, старый? Норовишь-то одному Богу, а не поставь другому, туда вон, под ельник, а? — спросил он. — Ну, да бери уж за шесть, что с тебя!　

Старик, кряхтя, достал ситцевый кисет, истрёпанный временем, как и сам он, и, вынув из него пригоршню медных денег, долго пересчитывал их, внимательно осматривая подслеповатыми глазами каждую монету к свету.　

— Все! — произнёс наконец он, кладя их на прилавок. — Надоть бы вот исшо пятачок с тебя уторговать… ну… будто на слово боек, владай им! — И, махнув рукой, он отошёл, бережно укладывая кисет за пазуху.　

Крестьянин, торговавший самовар, всё время стоял за углом балагана, пережидая ухода старика, и едва тот отвернулся от прилавка, он снова подошёл и облокотился на него.　

— Более гривенки уступочки с самовара-то не будет, а? — мягким, заискивающим голосом спросил он. — Я бы за восемь-то рублёв не постоял!　

— И я не постою, коли деньги покажешь! — отвечал ему Мирон Игнатьевич.　

— Рази первей разговору деньги-то кажут, а?　

— Не инако… потому с покойной совестью будем язык трепать,　

— Покажу, не сумняйся!　

— Ну… ну… покажи.　

— Заведенья-то вот нет, чтобы наперво, значит, казать-то их. Може, мы и ценой не выговорим!　

— Не отниму, твоё при тебе будет! Сойдёмся — ладно, не сойдёмся — прощенья просим, напредки порога не обивай!　

— Нехорошо энто, купец, неуж я бы, к примеру, без денег пошёл, а?　

— Секунд показать-то, долго ль?　

— Обида!　

— Никакой, похвала скорей, исшо мужик и на шапке заплаты, и полушубок дыра на дыре; а денежный, энто по-хвала-а-а!　

— Непорядок! — тем же обидчивым тоном ответил он, отодвигаясь от прилавка и избегая глазами насмешливого взгляда, каким провожал его Мирон Игнатьевич.　

Пока Мирон Игнатьевич хозяйничал в балагане, на широком дворе занимаемой Петром Матвеевичем квартиры подряжённые для доставки рыбы возчики из ближних к Тобольску деревень складывали и упаковывали её под наблюдением Семёна в розвальни и пошевни. Более десяти возов были готовы к отправке. И сам Пётр Матвеевич, одетый по-дорожному, хлопотал на дворе с Авдеем около повозки, приготовляясь к дальнейшему объезду деревень по Иртышу и Оби. В то время как Авдей запрягал лошадей, он укладывал в повозку дорожные вещи, упаковывая их в сено.　

В это время во двор вошли Кулёк и Вялый.　

— Зачем бы пожаловали?.. — насмешливо спросил он, увидя их.　

— К твоей милости! — ответил Кулёк, стоя перед ним без шапки. В наружности Кулька заметно было, что он похудел и как будто съёжился.　

— Что ж бы это от моей милости требовалось?　

— Снабди нас деньжонками, снизойди: у всех людей праздник, только у нас будни, будь ты по-душевному! Ты ж разорил-то нас, гляди, у всех взял рыбу-то по семи гривен, за что ж нас-то по шести рассчитал? Ведь рыба-то у всех одна, из одной реки-то!　

— Ты старый-то долг весь мне отдал? — спросил его Пётр Матвеич.　

— По твоему-то счёту исшо в недоимке!　

— А по вашему-то как, а?　

— По нашему-то весь бы!　

— Так ты наперво донеси мне по моему счёту, а потом уж я погляжу, как вам додать по вашему!.. — сухо ответил он.　

— Ро-одной, сделл… ты милость!　

— С которого боку я те родной-то, а? Ро-одной, а-ах-ха-а! Ты помнишь ли, как ругался-то надо мной, а? Аль это по родству-то? Зачем же таперя к человеку, у которого, по-твоему, честь хуже бабьего подола, кланяться-то пришёл, а?　

Вместо ответа Кулёк только понурил голову.　

— Отведал, каково-то, а? Теперь умоли-ко.　

— Тебе ничаво, что мы плачем-то, не молитва.　

— Поёшь ли ты, плачешь ли, мне это всё единственно… тьфу! — произнёс он, сплюнув на сторону. — Сёмка! — крикнул он, — неси-ко, подь, подушку да погребец!　

Семён быстро побежал в горницу.　

— От кого ж мы плачем-то, от тебя же! — угрюмо ответил ему Кулёк.　

— Эвтакого тирана я б за версту обошёл, а ты ко мне же идёшь, а?　

— И обошёл бы, коли б не нужа.　

— А-а… нужа-то только гонит… ну, так поголодай, испробуй, а я те не кормилец!　

В эту минуту мимо растворённых ворот неожиданно прошёл Иван Николаевич. Увидя на дворе Петра Матвеевича и Кулька, стоявшего перед ним без шапки, он остановился.　

— Ноне и вдосталь заспесивился, ну-у, и шапки не гнёшь? — насмешливо крикнул ему Пётр Матвеевич, загребая в сено, в изголовье повозки, принесённый Семёном погребец.　

— Не видать никого именитых-то! — ответил он, входя во двор, — а то снял бы!　

— А помнится, и мне снимал, а?　

— За чесь чесью всегды расплачиваются!　

— Стало быть, я должен почин-то сделать, снять-то её, а?　

— А для ча и не снять бы? Не свыше нашего брата; что в лисьей-то шубе — так ведь энто, Пётр Матвеич, дело-то переходчивое: сегодня в шубе, а завтра в той же дерюге — не узнано!　

— А ты, ровно, Иван Николаич, покруглей выглядишь: и ей-богу, чать, рыбку почал? — с насмешкой спросил Пётр Матвеевич, не обратив внимания на замечание своего противника.　

— Пробую.　

— И-и скусная, а?　

— Отменная: ты б и язык сглонул!　

— Ну, давай, давай Бог! Проглони-ко лучше свой по спопутью — востё-ёр больно!　

— Пригодится ко времю: пошто глотать!.. я и прикусывать-то его исшо не учился! — совершенно спокойно ответил Иван Николаевич.　

— А что, к слову спрошу, по чьим ценам я ноне рыбку-то купил — слыхал, поди? — спросил Пётр Матвеевич, насмешливо посмотрев на него.　

Иван Николаевич молча сложил на груди руки. Никакой тени неудовольствия не пробежало на открытом лице его от колкого замечания Петра Матвеевича.　

— И около ног-то моих чем пахнет, тоже, чать, сказывали тебе, а? — снова спросил Пётр Матвеевич.　

— Сказывали, а тебе и любо?　

— А-ах-ха-ха-а! С дураков-то этаким манером я и сбиваю спесь-то, понял ли? — гордо осмотрев его, спросил он.　

— Понял! — тем же спокойным тоном отвечал тот. — Только растолкуй ты мне, кто из вас дураком-то выглядывал: ты ли, как поклоны-то отбирал, аль мужики?　

И Кулёк, и Авдей, и Семён, слышавшие ответ Ивана Николаевича, приметили, как кровь прилила к лицу Петра Матвеевича и сузившиеся глаза его сверкнули недобрым светом.　

— Неуж тебе чесь, что ты над нищими-то наломался? — продолжал между тем Иван Николаевич. — Молчал бы ты, купе-ец, а не похвалялся! Дураками ты их зовёшь, да ведь их нужа дурачит-то, а ты бы спросил у добрых людей, умней ли ты?..　

— Ужо дать рази гривну за дерюжный-то урок! — отмахнув полу лисьей шубы и запустив руку в карман, с иронией произнёс Пётр Матвеевич, но заметно было, что в иронии его скорее проглядывало смущение, чем насмешка.　

— Побереги для себя: придёт неравно час, и сам за грошом руку протянешь — сгодится! А вот лучше не обидь Кулька-то с Вялым — ведь ты ж их разорил!　

— Что за ходатель ты выискался, а? — крикнул не выдержавший наконец Пётр Матвеевич. — Ты зачем ко мне пришёл, кто тебя звал-то?　

— Я без зову, поглядеть только, на сколько ты подрос от мужичьих-то поклонов.　

— Уйди, говорю, слышь, не мозоль моих глаз!　

— Опомнись: двор-то не твой!　

— Уйди от греха! — И, плюнув с сердцем в сторону, Пётр Матвеевич выскочил из повозки, в которой стоял, и спешно ушёл в горницу, но до ушей его всё-таки долетел смех, каким проводил его Иван Николаевич.　

После полудня ярмарка достигла своего крайнего развития. Всё чаще и чаще по улицам села встречались крестьяне с нетвёрдою поступью; иной успел потерять и купленную шапку, и рукавицы. Кое-кто прилаживался и на покой у брёвен, накатанных у заборов. С выставок, открытых на время ярмарки, давно слетели холщовые пологи, и самые шесты с прибитыми на них ёлками покачнулись от напора теснившегося народа. Шумней и разгульней становилось ярмарочное веселье, бойчее на слово громкая речь. Порой, как вихрь, неслась по рядам толпа гуляк, с музыкантом впереди, снимая и отбрасывая в сторону всё попадавшееся навстречу, и резкая, разноголосая песня их заглушала и хохот провожающих её крестьян, и визг смятых и сшибленных с ног женщин. И далеко за полночь бродил ещё по селу разгулявшийся люд, забыв своё горе и нужды, во всех избах виднелись огни, со всех перекрёстков неслись неумолкающие песни.　

Но с закатом солнца один за другим стали закрываться балаганы, и при свете фонарей в них снова пошла деятельная упаковка товара. И в этот короткий промежуток времени наезжающие торговцы выручают довольно значительные суммы, которые дают им возможность открывать впоследствии обширные магазины в городах и считаться «первостатейными».

Ненастный октябрьский день близился к вечеру. Ливший в продолжение нескольких дней дождь размыл глинистый грунт долины, пролегавшей в горах, заросших лесом. Безымянная речка, мелкая в другие времена года, на которой расположился с деревянными пристройками Г-ий прииск, бурливо вздулась от притока впадавших в неё с гор ручьёв и грозила вырваться из плоских берегов и затопить прилегающие к ней низменности. Ветер выл в горах, нанося в долину тучи поблёклых листьев; мглистый туман спускался на высокие верхи гор, заволакивая вершины громоздящихся на них сосен и елей и словно цепляясь за сучья их, когда, прорывая на минуту густую сеть его, ветер разносил его в пространстве разорванными клочьями. Подобная картина осени, неразлучно соединённая с холодом и сыростью, невольно щемит душу и манит скорее вырваться из негостеприимной в это время года тайги[14]. Приисковая администрация и рабочие равно спешат покинуть её.　

С утра в этот день работы были прекращены, и часть рабочих употреблена была на разборку золотопромывательной машины; другие сдавали инструменты, которые вместе с частями разобранной машины складывались в сараи. Хлебопёки несколько дней с утра и до ночи сушили сухари для продовольствия рабочих на обратный путь. Приказчики приисковой конторы и материальные, заведующие вещевыми и продовольственными цейхгаузами, занимались сведением счетов. Рабочие тоже, в свою очередь, высчитывали, сколько придётся получить им из заработной платы на руки. На изнурённых лицах их написано и сомнение в правильности ожидающего их расчёта, неизбежно возбуждаемое в них каждый раз многолетним опытом, и радость отдыха со всеми наслаждениями, предстоящими при выходе из тайги в населённые пункты. Радость эта понятна только людям, знакомым с бытом особо выработавшегося в Сибири класса «таёжников», как называет народ приисковых рабочих, на которых тяжёлый труд и полная лишений жизнь кладёт своеобразный отпечаток.

Крестьянин, попавший рабочим на прииски, иногда в течение многих лет бывает поставлен в невозможность вырваться из этой среды и возвратиться к домашним занятиям благодаря тем условиям, какими обставлено его положение. Обыкновенно с ноября месяца и по апрель от золотопромышленников разъезжают по деревням и сёлам Томской и по округам смежных с ней губерний приказчики, заведующие наёмкою рабочих. По заключении контракта при найме и засвидетельствовании его в волостном правлении рабочий получает задаток от 50 до 60 р., который иногда всецело идёт на уплату причитающихся с него податей и недоимок, так как только эта необходимость, за неимением других заработков, и вынуждает большинство крестьян бросать своё хозяйство и идти на прииски. Получение билета рабочему благодаря притязаниям волостных писарей никогда не обходится дешевле 6 или 8 р., и затем из полученного задатка у него нередко не остаётся ни копейки. Он уходит, оставляя свою семью кормиться или милостыней, или ничтожною подённою работой. В контракт вносятся, со стороны рабочего, условия платы, всегда колеблющейся от 80 к. до 1 р. и иногда 1 р. 20 к. с кубической сажени земляной работы, за исключением «старательских» дней, то есть праздников. За праздничную работу каждый получает отдельный расчёт, смотря по количеству добытого золота. Со стороны нанимателя в контракт вносится обязательство продовольствовать рабочего во всё время пребывания его на прииске «доброкачественною» пищею и снабжать продовольствием на обратный путь с приисков по окончании работ.　

В последних числах марта или в начале апреля, по наступлении оттепели, рабочие сходятся из мест своего жительства на крайние населённые пункты, из которых идёт дорога в тайгу. На этих пунктах их ожидают приказчики, которые по заключении контрактов отбирают у рабочих билеты. По мере сбора рабочих они группируются в партии и отправляются приказчиками на прииски. По прибытии на прииски рабочие по степени сил и навыка разбиваются на группы сообразно с характером приисковых работ. Одни из них снимают турф, то есть верхний слой земли, всегда почти покрывающий на 1 ^1/2 аршина золотоносный пласт, и отвозят снимаемую землю тачками в отвал. Другие в это время разрабатывают очищаемую золотоносную залежь, сваливая песок и кварц в телеги, поднимая их лошадьми по особо устроенным деревянным откосам на верх золотопромывательной машины, или «фабрики», как называют её рабочие. Иногда для успеха работ требуется отводить русла горных речек, и в этих случаях удваивается трудность работ. Часто самая промывка золота производится в довольно глубоких, вырываемых в земле, шахтах, причём редко принимаются предохранительные меры, и благодаря этой скупости рабочие часто платятся жизнью, погибая в обвалах. Немногим счастливцам выпадает на долю лёгкий труд конюхов, наблюдающих за приисковыми рабочими лошадьми и упряжью и занимающихся только отвозкой нагружаемых песком телег на машину. Конюхи отправляют и обязанности ликторов относительно провинившихся рабочих, причём употребляются не одни розги, но и палки. Остальные обрекаются на труд, начинающийся с 3 часов утра, с коротким промежутком для обеда, и продолжающийся до 9 часов вечера.　

Нигде так не развита система закабаления рабочего, как на приисках, где за весь свой летний тяжкий труд работник выносит в очистку лишь несколько рублей, а нередко и копеек. На прииски всегда идёт самый горький бедняк. Из задатка он не доносит до прииска и гроша, и почти всегда во всю дорогу до прииска питается милостыней. На прииск он приходит оборванный, часто не имея рубахи на теле. А как много тут представляется ему соблазна! С какой предупредительностью предлагают ему взять из приискового вещевого цейхгауза и полушубок, и сапоги или бродни, и рубах, и чего только душа ни пожелает. Какой же человек откажется от удовольствия иметь тёплое новое платье, чистую рубаху, бродни или сапоги на ногах, из которых не сквозят пальцы и в которых ноги не чувствуют ни холода, ни сырости? И рабочий берёт, побуждаемый не прихотью, а необходимостью.　

Вещевые приисковые цейхгаузы наполняются обыкновенно вещами, идущими в брак у городских торговцев, и скупаются гуртом золотопромышленниками за половинную цену. Эти-то вещи и сбываются рабочим по ценам до невероятности высоким. Например, хорошие бродни в городской лавке стоят 1 р. 20 к.; залежалые и непригодные по своей непрочности к употреблению, они обходятся золотоприискателю в гуртовой покупке от 50 до 60 к. пара. Подобная же пара бродней, взятая рабочим, ставится ему в счёт в 2 р. и 2 р. 50 к. Хороший полушубок рабочий мог бы приобрести в другом месте от 12 до 15 р., а взятый в приисковом магазине, весьма плохого качества, он обходится ему не менее 25 р. И так во всём остальном. При этом нужно сказать, что ввоз товаров на прииски посторонним торговцам, которые могли бы возбудить выгодную для рабочих конкуренцию, строго воспрещён, и потому волей-неволей рабочий должен брать из приискового магазина дорогие и непрочные вещи, которые он неизбежно сменит два-три раза в лето. Далее: рабочему полагается от хозяина по праздничным и воскресным　дням чарка водки, которую он всегда аккуратно и получает. Но кому же не понятно, что ежедневно изнуряемому 17-часовой беспрерывной работой рабочему праздничной чарки недостаточно — и вот он пьёт чарку ежедневно, такую чарку, в которую вмещается вина не более двух обыкновенных рюмок. Каждая такая чарка ставится ему в счёт от 30 до 50 к., а иногда и просто по таким ценам, какие Бог на душу положит[15]. Возьмёт рабочий золотник чая из фунта стоимостью в 60 к. (то есть ⁵/₈ к. за золотник). Фунт сахару, стоящий в Сибири 50 к., обходится приисковому рабочему в 1 р. и более. Спрашивается, много ли вынесет он из своей заработной платы при окончательном расчёте? Прямой интерес каждого хозяина приисков, старающегося заручиться рабочими и на будущее время, заключается именно в закабалении их всевозможными путями. Следовательно, чем более будет всяких приписок, начётов и недоразумений, тем скорее достигается его цель. Благодаря подобной системе рабочий остаётся или ни при чём, или с такою цифрою рублей, с которой ему не дойти и до дома, если б не выручала милостыня. А дома его ждёт голодающая семья и совершенно павшее хозяйство, а на будущий год снова нужно платить подати. Что же остаётся делать, как не взять новый задаток и таким образом продолжать до тех пор, пока его не сломит на этих же приисках тиф.　

Гигиенические условия, в которых находится приисковый рабочий, неминуемо приводят его к болезням. Пища, которую он получает во всё время пребывания на прииске от хозяина, заключается из одной солонины, вопреки тексту контракта доброкачественности весьма подозрительной. Достаточно ли может вознаграждать потери в организме, вызываемые 17-часовою работой, жиденький навар от солонины с кислой капустой и крупами, с ржаными сухарями, и только по праздникам со свежевыпеченным хлебом? Прямым последствием подобного питания являются цинга, скорбут и тиф, особенно же последний, часто свирепствующий на приисках. К развитию тифа и ревматизмов много способствуют и условия работы среди постоянной сырости и холода. Сырость преследует рабочего и в тесных бараках, сколоченных из досок, где каждый из них спит на соломе, настланной на землю.　

Немногие из приисков, принадлежащие крупнозажиточным компаниям, отличаются большим удобством в помещении рабочих и даже содержат больницы и лекарей, остальные ограничиваются полуграмотными фельдшерами при самом скудном каталоге медикаментов; да и что может сделать даже знающий фельдшер и хорошие медикаменты при тех условиях, в каких находится больной? Заболевшие рабочие лежат в тех же бараках, как и здоровые, то есть в холоду и сырости, при той же заражённой атмосфере от преющей грязной одежды, от дыма махорки и при той же пище из солонины. На каждом прииске найдётся много могил, где обрели последний приют бесследно прожитые жизни. Вероятно, нелегка совокупность этих условий, к тому же соединённых с строгой дисциплиной (за каждый проступок назначается телесное наказанье), что, несмотря на всю выносливость русского простолюдина, они вызывают в рабочих побеги и сопряжённое с ними голодное скитальчество по лесам и острог после поимки.　

От людей, служивших в приисковой администрации, много можно услышать рассказов о характерных облавах, которые устраиваются в лесах для поимки бежавших рабочих, о дикой, остервенённой охоте на людей, не вынесших гнёта приисковых порядков. И часто бывает, что рабочий, избежавший поимки, так и пропадает без вести, сделавшись жертвой голода или зверя.　

Всмотревшись в оборванные толпы «таёжников», выходящих в начале сентября с работ, в их изнурённые, исхудалые лица, наблюдатель по внешнему виду их прочтёт горькую повесть страданий, выносимых этим людом. Он прочтёт и всю меру злобы, развиваемой в них жизнью и людьми, и понятен станет ему тип этого оборванного, наголодавшегося человека и тот дикий разгул, с каким он пропивает кровью добытые деньги, забывая о семье, о доме и о хозяйстве. Что ему семья, дом и хозяйство, когда всё его существо надломлено, когда для него нет просвета в будущем?　

Точно блудящие огоньки, замелькали при наступлении сумерек фонари, при свете которых заканчивались дневные занятия. Тусклый отблеск огней мелькал и из окон длинного ряда бараков, сколоченных из сосновых досок, с конусообразными кровлями для стока дождевой воды. В них кипела самая разнообразная деятельность. Каждый рабочий, приготовляясь к длинному пути, чинил рваный полушубок или зипун; кто прикреплял отпавшую подошву сапога или отвалившееся голенище бродня; иной штопал давно провалившийся верх фуражки или приделывал ремни к мешку под свой не обильный вещами скарб. Были и такие, что, наносив в корыта воды, выстирывали, примешивая к ней берёзовой золы за неимением мыла, заношенные рубахи или онучи, чтобы по выходе в населённые пункты выглядеть почище. Все с утра успели запастись ржаными сухарями и вяленой говядиной для продовольствия во время пути, и бережно уложенная в　котомки провизия висела по стенам или на небольших протянутых жёрдочках.　

Говор и смех не умолкали. Иные сводили между собой счёт проигранным деньгам в «юрдон» и «трынку»; кто рассказывал для общего удовольствия длинные истории похождений, какими богата жизнь каждого таёжника. Иногда где-нибудь в углу затягивалась длинная, заунывная песня, в другое бы время подхваченная десятками сильных, звучных голосов, но теперь бесследно замиравшая в общей суматохе. Прикреплённые к стенам жировики лили тускло-багровый свет на чёрные, загорелые лица рабочих, копошившихся в этой душной атмосфере, наполненной миазмами и едким дымом махорки.　

В одной из групп, расположившейся у жировика в переднем углу барака, на низком деревянном обрубке сидел, починивая бродни, человек средних лет, в засаленной ситцевой рубахе и в жилете. Протянутые на сбитый из глины пол босые ноги обращали на себя внимание уродливостью пальцев и мускулистой толщиною их. Такою же мускулистостью отличались и руки с засученными у плеч рукавами рубахи, то плотно сжимавшие бродень при прокалывании его шилом, то с силою стягивающие ремень, которым он прикреплял вместо дратвы отпавшее закаблучье. Время от времени он взбрасывал падавшие на глаза длинные волосы, открывая красивое овальное лицо, поражавшее правильностью линий. На углах сжатых губ, обрамлённых тёмно-русыми усами и клинообразной бородкой, мелькала улыбка; тонко очерченные широкие ноздри постоянно вздувались как бы от внутреннего подавленного смеха. Но особенную оригинальность придавало наружности его выражение больших чёрных глаз, которые то вспыхивали и светились и что-то резкое, вызывающее, дерзко-насмешливое дышало в эти минуты в каждой черте его, то вдруг потухали, точно уходили куда-то вовнутрь, и вместе с тем самое лицо принимало безжизненный отпечаток.　

Данила Филиппыч Карпов, известный более в Т… тайге под названием «Ежа», появился на приисках юношей, и с тех пор не расставался с ними. Тяжесть работ и условий приисковой жизни преждевременно избороздила лицо его морщинами и усыпала сединами тёмно-русые вьющиеся волосы; но преждевременно состарившая жизнь способствовала в то же время развитию природного ума, находчивости и не поддающейся препятствиям энергии. На каждом прииске он умел приобретать в среде рабочих любовь и доверие к себе, не порождавшие ни в ком зависти, как это часто бывает между людьми. Много таилось в натуре его кипучей страстности,　которая, помимо воли, обаятельно действует на людей и подчиняет влиянию подобных натур. Эта присущая ему сила сказывалась во всём, даже в мелочах.　

На приисках, например, всегда немало найдётся песенников с сильными развитыми голосами, пользующихся обширною славой. Уступая им, Ёж всё-таки умел петь так, что каждая нота его хватала слушателя за сердце, и в её безыскусственных звуках выливался весь человек с душой страстной, любящей и детски доверчивой. Мастер он был и на бойкое слово, и на прибаутку. Иногда что-то наивное, детское проглядывало в этом сильном человеке, но в то же время он — ребёнок — не дозволял никому наступать себе на ногу, и люди, физически вдвое более сильные, нередко робели перед ним. Простые, самобытные натуры тем сильны, что в них нет выдержанной хладнокровной рассчитанности, с какою большинство людей относится к своим ближним. Они всегда и во всём искренни, смело глядят в глаза каждому и не задумываются перед опасностями, руководимые сознанием своей правоты. Это своего рода фанатики, смешные и непонятные для людей, выросших в правилах, усвоенных образованными сословиями. Там, где другие смиряются, подчиняясь необходимости или падая духом, они вооружаются всею силою своей страстной души, находят цель жизни в борьбе, не радуясь при торжестве и выказывая геройскую стойкость, когда сами становятся жертвами её. Таков был и Ёж. Он не любил, как и большинство людей с сильным, сосредоточенным характером, вдаваться в рассказы о себе и о своих подвигах, но самое название «Ежа», данное ему таёжниками, метко характеризовало нравственный склад его и деятельность. Он не покинул ни одного прииска, не оставив по себе рассказа между рабочими, где бы энергичная фигура его не являлась протестующей против произвола и насилия.　

Не обошлось у него без столкновения и с администрацией Г-о прииска. В числе рабочих был один старик, называемый «Рубцом» за шрам, рассекавший левую щёку и губы. Это было ветхое существо, доживавшее на приисках свою страдальческую жизнь и превращённое временем в идиота. Силы постоянно изменяли ему, и труд, лёгкий для других, для него становился тяжестью. Но, как покорное животное, привычное к работе, напрягая силы стащить грузный воз, наконец падает, так нередко падал и Рубец от непосильного для его лет напряжения. И как в тусклых глазах животного появляется в эти минуты выражение, молящее о помощи и пощаде, — такое же выражение принимали в подобных случаях и глаза всегда молчаливого Рубца. Он был жалок; молодёжь смеялась над ним, он покорно улыбался в ответ на насмешки　и шутки их. Однажды Рубца, работавшего в разрезе вместе с Ежом, надсмотрщик ударил по голове за какую-то сделанную им ошибку. Удар был так силён, что Рубец упал. Остальные рабочие, привыкшие к этим сценам, не обратили на неё внимания; но не то было с Ежом. Помогши Рубцу подняться на ноги, он тихо спросил надсмотрщика: «Кого ты бьёшь? Есть ли в тебе душа… одумайся!..». Немногих слов этих было достаточно, чтобы надсмотрщик накинулся и на непрошеного заступника. Но едва он ударил Ежа, как в виду всех рабочих покатился кубарем. С налитыми кровью глазами, с лицом, искажённым бешенством, Ёж убил бы надсмотрщика, если бы вовремя не отняли его рабочие. «Задеру, задеру насмерть!» — кричал управляющий, приказав привести к себе Ежа, когда ему доложили о поступке его. Но, вероятно, и по фигуре пришедшего к нему Ежа, и по тону, каким он произнёс: «Дери! я здесь!» — управляющий понял, с кем имеет дело, и молча ушёл в свой дом. В тот же день Ежа перевели в дальний разрез на тяжкую работу, куда обыкновенно посылали только опальных рабочих. «Ну-у, несдобровать Ежу!» — шёпотом говорили между собой рабочие, зная, что управляющий не из тех, которые прощают обиды…　

Но возвращаюсь к началу рассказа. Закрепив один бродень, Ёж продолжал ту же работу над другим, изредка поправляя светильню чадившего жировика и прислушиваясь к шедшему около него разговору.　

— Жиру мужику нагуливать и свыше дозволения нет! — произнёс весьма пожилой рабочий, с большою лысиной на широкой голове и, высучив на голом колене толстую нитку вдвое, вдел её к свету в иглу и обвёл слушателей лукаво-насмешливым взглядом. — Жир мужику — баловство, на то об тебе и пекутся, чтоб ты не вырос свыше меры, а вырастешь — ну и обровняют с того конца, где у нашего брата ума боле. Ты вот погляди на скотину: поколь у ней рёбра напоказ — смирна, а нагуляла жиру за лето — отколь и прыть возьмётся! Так и мужичье дело. Дай-ко бы мужику завсе сытым быть… и-и неспособился бы! Что около сытого коня, то и около сытого мужика, други, ходи с оглядкой — бры-ы-ык-нёт! Сытого-то мужика в узкий хомут не впряжёшь!　

— Нешто, Фрол Иваныч, мужиков-то впрягают? — прервал его молодой парень с худой, впалой грудью, сидевший поодаль от всех.　

— Мужик-то, почитай, чище другой лошади на вожже-то ходит!　

— Впервой слышу!　

— А тоже лезешь с людьми разговаривать! Э-эх, Анчут, Анчут! Голова-то с овин, да в овине-то клин! Знай же, что промеж тобой и скотиной та разница: на скотину хомут силой надевают, а ты в него сам лезешь да ещё потуже затягиваешься! И хомут этот — невидимка, простому человеку даже не в примету! А что, к слову спросить, Данила Филиппыч, — обратившись к Ежу, спросил он, — никак, у нас ноне с тобой до последней петли затянуто?　

— Тугонько! — ответил Ёж, взбросив волосы и открыв лицо, с которого не сходило весёлое настроение.　

— Много, по-твоему, денег-то придёт?　

— Не выговоришь…　

— О-о! Выходит кругло ж, а?　

— И кошеля экого не знаю, где подобрать, куда б скла-а-асть!　

Фрол Иваныч вместо ответа хихикнул как-то в себя и мотнул головой.　

— Ноне, Фрол Иваныч, в плисе не защеголяем, — продолжал Ёж, — у всех тугонько!　

— Не пораспустить ли, а?　

— Боятся!　

— Не натёрло ещё, выходит?　

— У иного и перетёрло, да, вишь, трахтуют, кабы волдырь не сплыл: уж больно садко!　

— Не раскачались, — погоди!　

— Не-е-ет, Данилушка! Видал, чего былиночка-то боится? Не дождя, не грозы, не холодной росы, а острой косы!　

— Фрол Иваныч! — вступился грубый голос, заглушивший собой и говор, и смех. — А ты слыхал ли, косы-то бояться, и былью б не расти! Да вот растёт же?　

— Слыхал я это, Панфилушка, а вот ты-то слыхал ли: зёрнышко-то на мякине держится, да через мякину и кормится, а всё как нардеет, так мякину же к земле клонит, а не мякина его… отгани-ко вот…　

— И прибауток же… ах ты, братец мой… и где это он наковырял их!　

— Наковыряешь… как шестьдесят-то семь годков Богу и великому государю отслужишь. Много я видывал, други! Видывал, как и зерно мякину гнуло, а колоски с корешком вырывало! Не видал одного только, да и не увижу, чтоб мякина зерно пригнула. И всё, други, скажу: ровно прежний-то народ покрепче был, а нонешний что-то жидковат!　

— На худой пашне, дядя, и хлеб неиздашен, — заметил кто-то из окружающих.　

— Э-э-эх!.. одна бы пашня-то и уход-то один бы, да уж так… На крупный народ неурожай пошёл, куда ни погляди… Ах, даже говорить-то…　

— Аль устал?..　

— Устанешь. Язык-то мозолить надоело, и он, что брус, стирается.　

— Стало быть, худой брус, коли стирается. Добрую-то брусину не скоро сотрёшь.　

— Сотрёшь и добрую!.. Ржавое железо всякий брус портит, верь!　

— Памфил Карпыч, ты с ним не спорь! Загадки пойдёт метать, хошь тын городи! И кто это, дядя Фрол, тебя учил им?　

— Учил-то меня один бы с вами учитель, да, вишь, не всем, погляжу, эта грамота далась…　

— Я, дядюшка, первый неграмотный, ты меня в своё слово не путай!..　

— Ты, Анчутушка, и сам в своём слове запутаешься.　

Общий взрыв хохота прервал Фрола Иваныча, даже сам Анчутка захохотал и закашлялся, схватившись рукою за грудь. Между тем около Фрола Иваныча понемногу стали группироваться и остальные рабочие.　

— Ох, горе да нужа, голод да стужа всему, други, научат, — продолжал Фрол Иваныч, — только не всякой смышлён из энтой грамоты-то выходит!　

— Обшлифовала тебя, Фрол Иваныч, наука-то! должно, с неё у тебя и голова, што пузырь, гола!.. — послышалось из среды столпившегося кружка.　

Большинство рабочих давно уже покинуло свои занятия и стеснилось около словоохотливого Фрола Иваныча.　

— А ты, Данилушка, штой-то плотно броденьки-то чинишь?.. Аль путь-то далёк, а? — с лукавой улыбкой спросил он Ежа.　

— Моё, Фрол Иваныч, дело такое: не знаешь, где ляжешь, не чуешь, где встанешь! Хочу ноне своим неводом рыбу ловить.　

— Закидывай, Данилушка, мутное озеро-то, — улов будет, а я на пяту!..　

— Становись, дядя Фрол, старый ум молодому заручка. Хошь пуху не добудем, да перьё отстоим. Что ж, братцы, пойдёт кто в поплавки к моему неводу, а? — взбросив волосы и весело посмотрев на окружающих, спросил он.　

Фрол Иваныч, низко наклонившись над работой, чтоб скрыть выступившую на лице усмешку, быстро замотал в воздухе иглой.　

— А глыбко ты будешь закидывать-то, Данила Филиппыч?..　

— Рыба-то поверху не плавает, а по дну! — с улыбкой ответил он.　

— С нашего брата пух щиплют — не спрашивают, больно аль нет; так и нам — закидывать, так уж во всю мерёжу!.. — произнёс из толпы пожилой старик.　

Кто знаком с русским простолюдином, тот, вероятно, замечал, с какой иногда изумительной лёгкостью возбуждается он. Одного едкого намёка, острого слова бывает достаточно, чтоб пред ним выяснилась истина, до тех пор и не зарождавшаяся в уме его. Но благодаря этой лёгкости возбуждения он и действует без определённого плана. При всём запасе энергии, в которой нельзя ему отказать, у него недостаёт твёрдости выдержать до конца в предпринятом деле. Так и теперь, затаённая дума каждого нашла верный отголосок в общем ропоте неудовольствия, всё более и более возвышавшемся в среде рабочих.　

— Не совсем же ржаво железо-то, Фрол Иваныч, а? — окликнул, подмигнув на гудевшую толпу, молодой парень с курчавыми светлыми, как лён, волосами. — Точил, точил да и на-точи-ил!　

Вместо ответа Фрол Иваныч, также усмехнувшись как-то вовнутрь, молча наклонился над своею работой. Фрол Иваныч, как и Ёж, пользовался большим авторитетом в среде рабочих. В грубых, но крайне подвижных чертах его лица выражалось много ума и самого наивного добродушия. Небольшие серые глаза в старческих покрасневших веках, окружённые сложною сетью точно иглою проведённых морщин, казалось, не могли выражать иного чувства, кроме смеха, но смеха, никого не оскорбляющего. Это был человек того типа людей, жизнь которых всегда составляет противоречие с выводами, какие они способны делать благодаря своей наблюдательности. Они всегда бескорыстны вследствие своей безграничной доброты и, несмотря на весь свой опыт, на все уроки жизни, всегда доверчивы к людям. Никто не способен к такой самоотверженной дружбе, как они, и никто не способен в то же время сделать так много зла — при всей своей доброте и незлобивости, — как они, под увлечением охватившего их чувства. Податливость их натуры способствует уживчивости во всякой среде, при всяких обстоятельствах. Они иногда пользуются значительным влиянием на окружающих, и в то же время никто более, как они, не нуждается в посторонней поддержке, в подчинении влиянию людей, часто стоящих далеко ниже их по своим нравственным качествам, но имеющих более устойчивый характер.　

Между Фролом Иванычем и Ежом, несмотря на противоположность их характеров, существовали самые тёплые, дружеские отношения. Подобная дружба, не охлаждающаяся ни при каких обстоятельствах, часто встречается в быту народа. У простолюдина нет ничего заветного для любимого человека. Хозяйство их взаимно открыто для пользования друг у друга. Они без спросу берут лошадей, вещи, если встречается　в них надобность, берегут в случае отлучек оставляемое на их попечение хозяйство с большей заботливостью, чем собственное. Обмануть друга, выдать его в несчастии считается преступлением, для характеристики которого нет и слова.　

— Раскачало, Данилушка, мякину-то, быть дожжу с градом! — с иронией произнёс Фрол Иваныч, обратившись к Ежу. — Устояла б только!　

— Устоит!　

На следующий день во флигеле, примыкавшем к главному зданию прииска и квартире управляющего, с вывеской на дверях «Контора», с утра густою массою теснились рабочие. Комната, занимаемая конторою, была обширна. В одном углу её, огороженном плотною решёткою, сидел главный конторщик, молодой человек с длинными белокурыми волосами. Двое помощников и человека три конюхов окружали его. Несмотря на бессонную ночь, проведённую за сведением расчётов, и конторщик, и помощники его были в весёлом расположении духа: для них, как и для рабочих, окончание утомительного приискового сезона и выезд на зиму в города — самое весёлое время. В среде рабочих шёл оживлённый говор и смех. Несмотря на то что дверь была раскрыта настежь и осеннее утро, наступившее после ненастной ночи, было морозно, в комнате царствовала невыносимая духота. У небольшой дверцы, около решётки, стоял конюх, отворяя её для пропуска за решётку вызываемых в алфавитном порядке рабочих. Расчёт их не представляет продолжительной процедуры. Рабочий получает на руки билет, хранящийся в конторе, и при нём счёт, в котором выписывается всё забранное им, с цифрой стоимости каждой вещи или продукта. Во избежание тесноты рассчитанного рабочего выпускали из конторы в противоположную дверь, также охраняемую конюхом. В то время как в задних рядах рабочих слышался смех и говор, в передних, жавшихся у решётки, наблюдалось молчание. Каждый из рабочих зорко следил за всеми действиями конторщика и особенно за одним из помощников его, сидевшим по правую сторону стола, около высоких стопок ассигнаций и медных и серебряных монет.　

— Николая Митрича с зимним деньком, что с горячим блинком! — произнёс вдруг протеснившийся к решётке молодой парень с бойким, выразительным лицом, вытянувшись во фрунт перед решёткой.　

Выходка эта была встречена общим прокатившимся в толпе смехом; конторщик поднял голову и улыбнулся:　

— Ты всё с шуточками, не унялся ещё!　

— Мяли, Николай Митрич, да отстали; из неспорой глины, сказывают, горшка не обожжёшь! Не томите душ-то в отпущении грехов! — заключил он, кивнув головой на рабочих.　

— Абрамов! Егор Абрамов!.. — произнёс конторщик, глядя на толпу.　

К решётке протеснился молодой, неуклюжий на вид парень.　

— Иди, растопыривай карманы-то! — сострил конюх, затворяя за ним решётку.　

— Тридцать два рубля восемьдесят три копейки! — подавая ему билет, счёт и деньги, произнёс конторщик.　

Молча приняв деньги, Абрамов медленно пересчитал их и, немного подумавши, с расстановкой повторил:　

— Так энто тридцать-то два рубля всего? Ловко!　

Гул смеха был ответом ему.　

— Ловко… ай, ай! — снова повторил он, по-видимому, не придя ещё в себя от поразившей его цифры. — Энто за какие ж бы провины обшарпали-то?　

— Тебе дан счёт, и считай, — ответил тот, не глядя на него.　

— Считай! Ты мне словом скажи. Я вот ещё неграмотный!　

— Акимов!.. — вместо ответа выкликнул конторщик.　

Толпа снова заколыхалась, давая дорогу хромоногому старику с худым, морщинистым лицом, обросшим клочками волос вместо бороды. Войдя за решётку, он перекрестился два раза в передний угол и поклонился конторщику.　

— Шестьдесят восемь рублей! — подавая деньги, также вместе с билетом и счётом, сказал конторщик.　

— Что ж, ответь мне что ни на есть! — снова обратился к нему Абрамов.　

— Что ж тебе ответить-то?..　

— За что обшарпали-то меня! По моему-то счёту, боле ста рублёв надоть на руки бы!　

— Сосчитал же! — с усмешкой обратился к конторщику сидевший около него помощник.　

— А ты думал, что мужик, так и счёту не знаю, — прервал его Абрамов, весь вспыхнув и встряхнув волосами. — Нет, я, брат, ещё тебя научу!　

В это время и старик, пересчитав деньги, засмеялся и робко произнёс:　

— Маловато бы и мне-то, ровно!　

— Чего ты ждёшь ещё? — нахмурив брови, спросил конторщик, обращаясь к Абрамову. — Тебя рассчитали!　

— Нет!　

— Как нет, ведь ты деньги получил?　

— Додачи жду! Мне следует сто рублей, а кинул, что собаке кость, и рассчитал! Нет, ноне у нас у самих головы-то не в обручах, ты вот и языком шевельнуть не хошь, за што обшарпал, даёшь и спрашиваешь, чего мне надоть! Я знаю, чего мне надоть, мне мои деньги подай!　

— Да ты пьян, верно? — с удивлением произнёс конторщик.　

— Студёной воды два ковша выпил, точно! А ты, почтенный, не напоивши, не кори! Пьян! С обману-то вашего охмелеешь!　

— Ты забылся? Где ты стоишь?　

— Места не продавлю, не бойся!　

— Выведите его! — весь покраснев, обратился конторщик к конюхам.　

— Энто вместо расчёта-то! Нет, я ещё не пойду, ты мне наперво подай моё кровное, да тогда уж гони! Слышь, братцы, выводить хотят! — обратился Абрамов к толпе, среди которой царило глубокое молчание.　

— Егорка! Подь лучше без греха! — вступился один из конюхов, неохотно придвигаясь к нему.　

— Мне моё подай, тогда и сам уйду, а ты не подходи!.. И, ей-Богу, не подходи, коли скула цела!　

Но не прошло и минуты, как с криком: «Братцы, что ж это, ограбили, да и гонят!» — он вылетел за дверь конторы и, присев на земляную завалину, заплакал, уткнув голову в руки, забыв и о шапке, выпавшей из рук его при борьбе с конюхом и выброшенной далеко от двери в грязь.　

Что-то неясное пробежало в толпе, и вслед за тем снова наступила тишина.　

— А ты чего ждёшь? — спросил конторщик не то усталым, не то взволнованным голосом рассчитанного старика. — Ведь деньги получил?　

— Получил, получил, дай тебе Бог! Только, говорю, маловато бы, ровно… ну, да уж коли что… так чего говорить… гоняете! А-а-ах! — и, сжав счёт и деньги в руках, он направился к той двери, откуда был выпровожен Абрамов.　

Вызванный вслед за ним по порядку высокий, сутуловатый рабочий молча всунул полученный билет за пазуху, пересчитал деньги и, размотав верёвку, прикреплявшую к ноге голенище бродня, заложил за него деньги и угрюмо спросил конторщика:　

— Всё?　

— Всё!.. — ответил тот, вопросительно посмотрев на него.　

— Видать, густо месили, да хлебать нечего! — задумчиво произнёс он. — Неуж и всё тут? — снова спросил он. — В эфтакой-то препорции обсчитывать нашего брата, на мой мужицкий ум, — грабёж.　

— Выражайся полегче, любезный! — предостерёг его конторщик, весь покраснев.　

— В другом месте можешь говорить что угодно, а здесь будь вежлив!　

— Слово-то не обух, не бьёт! И у берёзки слёзки текут, когда с неё лыко дерут, — не токмо наше дело! Заговоришь, как в три-то скребла огребают! А-а-ах, правда! Без пути пустырями по свету бродишь, только к людям не заглядываешь! Дай вам Господи чужие крохи есть, не давиться; людской слезой, что солёной водой, не напиться. Экая совесть-то у людей, братцы! — обратился он к толпе. — Почесть, третьей доли не дали того, что доводится, а-а!..　

— Выведите его! — обратился к конюхам начинавший выходить из терпения конторщик.　

— Доколь же это, братцы, глумиться-то над нами будут?　

— Иди, иди, Вавило, нечего! — произнёс один из конюхов, беря его под руку.　

Толпа заколыхалась, и к решётке выступил Ёж.　

— Иди, Вавило! — произнёс он среди невозмутимого молчания. — А ты, ваше почтение, кликни нам управляющего! — обратился он к конторщику. — Мы с ним поговорить хотим!　

— О чём это? — спросил его смутившийся конторщик. — Если что нужно, говорите, я передам.　

— В чужую кашу, ваше почтение, свою ложку не суй… Мы её и своими расхлебаем!..　

— Ты кто такой, чей прозываешься?..　

— Карпов, а завсе-то Ежом зовусь.　

Конторщик молча переглянулся с своими помощниками, лица которых, как и его собственное, выражали полное недоумение. Переглянулись между собой и конюхи, поняв, что затевается что-то недоброе и что роль их чуть ли не окончена. Подумав немного и снова посмотрев на толпу, в среде которой хранилось мёртвое молчание — признак твёрдо принятого решения, — конторщик встал и, собрав документы и деньги, сложил их в стол, запер его и вышел из конторы.　

Максим Арефьич Ознобин, собираясь возить из тайги лес, заготовленный с весны на сруб для амбара, сколачивал на дворе дровни, когда приехавший из волости сотник сообщил ему, что он избран обществом в учётчики и должен явиться в волость. При взгляде на Максима Арефьича ему никто не дал бы более пятидесяти лет: до того он был бодр и свеж на вид, хотя ему давно было за семьдесят. Тёмно-русые волосы на голове не имели ни одной седины и, подстриженные спереди в скобку, обрамливали прямой, широкий лоб, прорезанный крупной морщиной, нависавшей над бровями, когда он задумывался. Лицо его было одно из тех, какие не часто встречаются в жизни. Особенного в нём ничего не было, но, всмотревшись пристальнее, вы замечали под наружною грубостью душевную теплоту и спокойную ясность, выражающие лучше слов и действий нравственную жизнь человека. В небольших серых глазах, смотревших несколько исподлобья, проглядывала ирония и вместе сосредоточенность мыслящего человека. Он был не словоохотлив, угрюм, но когда говорил, то речь его была тиха, обдуманна и выказывала опытный, наблюдательный ум, спокойно взвешивающий каждое явление прежде, чем произнести об нём решительное слово. Он был необщителен и точно сторонился от людей. Соберутся, бывало, однодеревенцы его в праздничный день около какой-нибудь избы, кликнут и Максима Арефьича примкнуть к беседе их, но молча махнёт он рукой вместо ответа и примется за работу. А работу он всегда находил себе и не верил, чтоб у человека не могло найтись дела. Только неутомимым трудом он и не допускал нужды в избе своей. Не любил он вмешиваться в дела и в жизнь соседей и давать советы прибегающим за ними, говоря, что «свой ум в голове — лучший советчик, а у кого нет его, тому чужой не поможет!». Не любил выслушивать толки и пересуды крестьян друг про друга, на которые так же падки обитатели утлых, убогих деревенек, как и шумных столиц и городов. По волости знали его за человека глубоко честного, доброго, хотя уклончивого. Но уклончивости в нём, собственно говоря, не было, и в тех случаях, когда дело касалось общественных интересов, он всегда приходил на сходы и молча выслушивал все толки, особенно же толки крикунов, которыми одинаково изобилуют все слои общества. Он никогда не возвышал против них своего голоса, зная по опыту, что мнения подобных людей лопаются, как мыльные пузыри, от столкновения с действительностью. Иногда и он высказывал своё мнение, и многим приходилось оно по душе — по ясному пониманию дела, изощрённого опытным и наблюдательным умом.　

Известие о выборе в учётчики было не совсем приятно для Максима Арефьича. Кроме того, что это отвлекало от хозяйства, он знал, с кем будет иметь дело, и заранее был уверен в неблагоприятном исходе его… Но всё-таки в тот же день, прибравшись по домашности, уехал вместе с сотником в село Бог…… где находилось волостное правление.　

Учётчики избираются крестьянами при вступлении на службу вновь избранных волостных начальников и при смене выслуживших сроки. Учётчики, как и волостные начальники, приводятся к присяге прежде, чем приступить к своей обязанности учёта правильного сбора податей и денежных и хлебных недоимок с крестьян. В учётчики всегда избираются крестьянами люди испытанной честности, но не всегда грамотные, и, несмотря на это последнее обстоятельство, учёты производятся до мельчайших подробностей. Путём соображения при подушном раскладе они высчитывают с такою верностью не только восьмые, но и шестнадцатые доли копеек, какой позавидовал бы любой контрольный или интендантский чиновник. Ни один учёт не обходится без открытия крупных злоупотреблений и начётов на волостных начальников, но в большинстве случаев они проходят для них безнаказанно и падают всею своею тяжестью на тех же крестьян.　

Задолго до смены выслуживших срок волостных начальников Бог…ой волости раздавался ропот на тяжесть поборов и злоупотребления сбираемыми суммами. Волостной голова, Акинф Васильевич Сабынин, пользовался хорошей репутацией, но, будучи человеком болезненным и недалёким, он не понимал своего назначения, не вникал в дела и нередко по месяцу не показывался в волость, которою управлял заседатель по хозяйственной части, Николай Семёныч Харламов. Более всего смущало крестьян и наводило на мысль о злоупотреблениях, что Николай Семёнович, человек более чем бедный, со времени выбора его в хозяйственные заседатели стал быстро поправляться. Сначала он прикупил лошадей, потом под предлогом, что служба отнимает много времени и хозяйство приходит в упадок, нанял двух работников и увеличил запашку хлеба. Затем и изба его показалась ему мала, и через год наёмными рабочими он выстроил чистенький домик с обширными амбарами. «Растёт Семёныч не по дням, а по часам!» — шептали, покачивая головами, крестьяне, но откуда брался рост у Семёновича, для многих всё ещё оставалось загадкой. Как человек, он был ласков и уступчив; собирая подать, не прибегал к насилиям и терпеливо ожидал, когда недоимщики справятся с деньгами и сами внесут её. А чаще всего за бедных и случайно подвергшихся несчастиям крестьян он вносил свои деньги. Подобные должники расплачивались с ним по частям хлебом, льном, лыком, кедровым орехом или отрабатывали ему свой долг. Вставши в более близкие отношения к нему, они хотя и замечали за ним кое-что, но из чувства благодарности и зависимости должны были молчать. Догадывались об источниках его обогащения и те из крестьян, которые были побогаче и не имели с ним обязательных отношений, но тоже молчали, зная, что он был нужный для них человек. Николай Семёнович умел жить с ними, потакая их произволу относительно бедняков. Он, впрочем, со всеми умел жить, зная людей и быстро подмечая слабые струны каждого и обходя всё, что могло раздражать и вызвать неудовольствие. Благодаря этому такту он так обставил себя, что и неодобрительные отзывы про его деятельность раздавались не иначе как шёпотом. Его боялись, несмотря на видимую уживчивость, тихий нрав и мягкую до приторности наружность. Живые карие глазки его всегда так лукаво ласкали, певучий голосок приятно щекотал слух, казалось, вкрадывался в душу; небольшое круглое лицо с острым вздёрнутым носом и пухлыми румяными губами, обрамлёнными чёрною бородкой и усами, привлекало своей миловидностью, а в особенности характерною улыбкой, выражавшей не то иронию, не то внутреннее довольство собой. От этой улыбки и певучего ласкающего голоса люди, знавшие его ближе, всегда чувствовали инстинктивную робость и стеснение. Убаюкав своею предупредительною услужливостью ум и волю волостного головы, он постепенно отстранил его от дел и, осторожно проследив все действия волостного писаря, поставил его в безвыходную зависимость от себя.　

Игнатий Петрович Коробов, допущенный в волостные писаря из ссыльнопоселенцев, по первым приёмам его догадался, с кем имеет дело, и после непродолжительного объяснения, происшедшего между ними на первых же порах, они поняли друг друга и превратились в закадычных друзей. С этого времени и начались по волости небывалые прежде поборы, порождавшие даже в легковерных умах сомнение в законности и необходимости их.　

Быстро прошло трёхлетие, быстро оперился и Николай Семёнович, превратившийся из бедного человека в зажиточного. Он заметно пополнел, и солиднее обложился подбородок его пушистой окладистой бородкой. Голос, сохранив всё тот же певучий тон, приобрёл уверенность, свойственную людям, сознающим своё финансовое или бюрократическое превосходство. Знакомство он повёл с людьми зажиточными, принимая только их в своих чистых горницах. Бедняки же, обращавшиеся к нему с просьбами, нередко по часу, по два ожидали его на дворе или в чёрной жилой избе. Около дома его, с резными воротами и подоконниками, останавливались и повозки заезжавших к нему в гости купцов. Привык он и к незнакомым ему до того удобствам жизни: и к чаю, и к тележке с коваными окрашенными колёсами на длинных дрожинах. В разговорах он приобрёл привычку многозначительно задумываться, заложив пальцы рук за алый кумачный кушак, тянуть слова, и слова не простые, а всё более отборные, неслыханные: «резонт», «атшлифовка», «пальтурный человек», «фартибликация» и т. п. И дивились, слушая его, простодушные крестьяне — откуда у Семёновича столько ума вдруг взялось? Вырос за это время и у Игнатия Петровича на конце села домик с антресолями на выточенных колонках, и взял он на себя подряд от крестьян села Бог… содержать земскую квартиру для приезжающих властей. И полюбили его власти, потому что нигде так пышно не взбивались для них пуховики, нигде не пекли таких сочных и вкусных рыбных пирогов, не жарили так мастерски цыплят, как у Игнатия Петровича. И в какую бы пору ни приезжали исправник или заседатель, у Игнатия Петровича всегда находился для дорогих гостей и ямайский ром, и густые домашние наливки, а вчастую и бутылочка-другая шампанского. Кроме хлебосольства, исправника привлекали к нему чёрные глазки и свежие пухленькие щёчки его дочери. Игнатий же Петрович был так предан начальству, что не имел от него ничего заветного. Не меньшим расположением властей пользовался и Николай Семёнович. Исправник объезжал волость не иначе как в сопровождении его и постоянно в одном тарантасе с ним, что ещё более сковывало возникавший против него ропот крестьян. На сельских сходах исправник постоянно высказывал крестьянам мысль об избрании Николая Семёновича головой. И действительно, перед выборами по деревням сильные своим влиянием богачи подстрекали крестьян на выбор Николая Семёновича, так что выборы долго колебались между ним и другим кандидатом, Антоном Аверьяновичем Бобовым. Но, сверх всякого ожидания, приниженная и задавленная бедность подняла на этом сходе громкий ропот о злоупотреблениях, и головой был избран Бобов.　

Подобный оборот выборов застал Николая Семёновича и Игнатия Петровича врасплох, не подготовленными к смене и учёту. Неодобрительно взглянуло на исход выборов и земское начальство, но воспрепятствовать утверждению вновь избранных волостных начальников не могло без особенно уважительных причин, тем более что избранный голова слыл за человека умного и не замаравшего себя никакими предосудительными поступками.　

Настали тяжёлые дни для Николая Семёновича и Игнатия Петровича, который дни и ночи проверял и перебеливал черновые денежные книги и тетради, составлял из них выписки и ведомости. Николай Семёнович безвыездно жил в волости, забыв о доме и хозяйстве. Нередко вдвоём, запершись наглухо, они советовались между собой, и Николай Семёнович замечал, что в присутствии новых волостных начальников Игнатий Петрович постепенно охладевал к нему и исподтишка наводил их на следы злоупотреблений. Через месяц после выборов из губернского правления был прислан указ об утверждении в должностях избранных волостных начальников и о приводе их к присяге. Но прежде чем вступить в должности и принять денежные документы и суммы, новый голова собрал сход для выбора учётчиков, и общий голос крестьян пал, как мы видели, на Максима Арефьича　

— И чего бы усчитывать-то! — раздражённо говорил Николай Семёнович, пришедший к Максиму Арефьичу, не успевшему ещё обогреться с дороги по приезде в Бог… — Дела светлей солнца, без хвастни сказать, так нет, усчитывать, кричать надоть! Что ж, и усчитывайте, говорю, коли веры нет, не сами вы волостными сели, вы ж, говорю, общественники, выбрали. Ах! да грехи одни обсказывать-то! — заключил он, махнув рукой и быстро, но пристально окинув взглядом Максима Арефьича, сидевшего напротив него у печи, как бы желая уловить впечатление, произведённое на него речью.　

— Порядок-то один ведь, не тебя первого, всех усчитывают!.. — ответил Максим Арефьич, облокотившись руками на колени и глядя в пол.　

— Считай! Да до времени, говорю, не порочь человека — вот что!　

— А разве несут на тебя?　

— Послушай-ко, чего поют-то! Плут из плутов стал. Вона до какой чести дожил за моё-то радение! Да пошли им господи за ихнее-то спасибо!..　

— Диво, что беспричинно-то это?　

— Кабы причина была, душа бы не болела, Арефьич! — знал бы, что за грех ответ несу!..　

— И не убивайся до время, коли совесть чиста!.. Николай Семёнович пристально посмотрел на него, и на губах его мелькнула неуловимая улыбка.　

— И в самом деле, ты вправду говоришь, — снова начал он после минутной паузы, — и то не с чего убиваться-то! Бёд-ко только, говорю, что за мою-то добродетель экая отплата! Спроси-ко теперь по волости, кто бедность-то в нуже выручал — я! У иного бы за подушную-то последнюю лошадь аль корову со двора свели, а свёл ли у кого я? Никто не скажет! Бывало, последние свои деньги внесёшь, только б не зорить! И теперича за кого кровь-то свою сочил — на тебя же орут, за добро-то моё! Разве это не бёдко, Орефьич?　

— Бёдко-то бёдко… да чего ж делать, стерпи!..　

— Не легко терпеть-то оно! Не мои бы годы, а инда слеза бьёт!　

— Увидят — неправду несут, и образумятся, им же стыдней!..　

— Рад вот я, что ты в учётчики-то попал. Ты не то что другие, ты обсудишь! Теперя, к слову сказать, и в самом деле, коли где недочёт — ведь грамотное дело-то, каждую-то копейку в памяти не удержишь! Посуди ты, чем я-то повинен! Я и сам человек подначальный был! Голова что прикажет, бывало, то и делал, ты и спрашивай с головы! А поют, вишь, что голова-то знал пролежни на боках растить, а волостью-то ты, говорят, заправлял, порядки-то всякие вёл!　

— Оно и вправду ведь, Николай Семёныч, чего ж таиться-то? — спросил его Максим Арефьич после короткого раздумья.　

— Не отопрусь! Да ведь я про то говорю, что если б и ты был вподначале у кого и сказали бы тебе: энто ты вот так сделай, а энто этак, кто ж должон, по-твоему, в ответе быть, рассуди!..　

— По-моему-то? не прогневи, на мой бы ум тот, кто делал…　

— А с какого ж бы резонту?　

— Коли неправду какую тебе наказывают — отшатнись, на мой ум, не примай и греха на душу!　

— А опосля б того за непокорство к суду иди?　

— Иди!.. Коли ты с чистой совестью, нигде не пропадёшь, а всё твоя правда сыщется, свечой загорит!　

— Вон оно как по-твоему-то! Ну, а как теперича ты вот это дело рассудишь? Скажу, не таясь, есть у нас недочёт. Ещё ланского году как-то исправник наказал справить дорогу в Co… но, Акинф-то Васильич сгоряча тогда и оповестил их: ваш, говорит, участок[16], правьте!.. Ну, Со…цы-то и приговорили в то время наймом выправить, и деньги собрали, и приговор на это есть! Ладно! Храню эти деньги, при общей поправке, думаю, приложу и их: заодно уж труситься-то! Только и придись нам вносить подать, а мы в те поры, на грех, много недобрали. Акинф-то Васильич и говорит: «Взропчет начальство, что мало собрали, прилож-ко, говорит, к ней и энти деньги, всё, говорит, повидней будет, опосля, говорит, как ни есть обвернёмся!». Я и приложи по его-то слову, а он теперь в отпор: «Каки, говорит, таки деньги, я и не помню!». Ну, кто ж повинен-то, что такая совесть у человека, а?..　

— Ты!..　

— Всё я… Ах, путай те грех!　

— Ты! — снова повторил Максим Арефьич, — и солнца бы чище у человека совесть была, а всё этих делов глаз на глаз не делай, неровен случай!　

— Что ж, за всё свидетелев, что ль?　

— Очищать себя греха нет, Николай Семёныч… особливо в крестьянской копейке! Крестьянская-то копейка — та же кровь!　

— Ах! тогда бы вот экую-то науку, а теперь уж поздно!..　

— Поздно, Николай Семёныч, поздно!.. Мал бы на што ты стал собирать с мира деньги, а голова бы тебе насказал — туды их приложь, да в ино место прикинь, а ты бы и клади да прикладывай! На что ж ты после этого хозяином-то по волости был выбран? Дело-то головы — порядок блюсти, а твоё — счёт охранять, что свою душу, мирскую-то копейку!　

— А-а-ах! грех! накупаешься, никак, за чужие-то грехи… накупаешься!　

— Глубокой колодец, мирская-то казна, Николай Семёныч; не ты один в нём выкупался, все дочиста моются, черпают да попивают из него — только не уставай мужик подливать!..　

— Мне-то бы к чему этакие-то слова? — спросил весь вспыхнувший Николай Семёнович.　

— Спроста… к слову подошло!　

— Мир-то говорит, что твоё-то слово, как ни жуй, а всё не проглотишь! не из тех ты, что спроста-то звонят!..

— Все мы одного куста ветки, под одним дождём и зноем живём!　

Николай Семёнович замолчал и обвёл глазами вокруг чисто выбеленных стен, украшенных лубочными гравюрами.　

— Так как ты мне посоветуешь? — снова обратился он к Максиму Арефьичу.　

— Стар я, мне ли советы давать! — отрывисто ответил Максим голосом, в котором послышалось раздражение.　

— У старого-то и спрашивать. Старый-то ум ядрёный, что вековая сосна! — заигрывающим голосом продолжал Николай Семёнович.　

— А сосняк-то ноне… ска-азал бы я тебе…　

— Что ж?　

— Смолчу!　

— По душе коли, говори. Я люблю, когда по-душевному-то!..　

— Любишь, так таить не буду. Сосняк-то ноне, говорю, скороспелка пошёл! Стары-то сосны сперва в землю глубже корни пустят, да опосля уж вверх и тянутся — ну, и крепки были! А нонешний-то…　

— И вправду сосняк ноне пошёл не старому чета, попроще ровно, и иглой-то помягше, зря не колет! Это вот ину пору пораздумаешься, ты к иному с добром, а тебе всё назло, всё-то назло! Есть вот… у меня, как бы сказать, конёк, мне-то бы совсем он не ко двору, а подари бы я тебе, ну, чего б ты подумал про меня! И-и невесть бы что, поди, — ей-богу!　

Максим Арефьич с минуту сидел молча и наконец, улыбнувшись, покачал головой. Николай Семёнович наблюдал за ним с самым наивно-добродушным выражением в лице.　

— Оно бы и подумал, — произнёс после короткого раздумья Максим Арефьич, — с какой бы это прибыли ты расходоваться стал на дары-то мне?　

— Вижу, что бедное дело — для чё не помочь?.. Друг бы о друге, а Бог за всех!..　

— Нешто я жаловался тебе, что беден?　

— Слыхал от других!　

— А-а-а!.. вот ты какой добрый, пошли тебе Господи… Ты чего ж это, Николай Семёныч, спрошу я, бедным-то на дары расходуешься?　

Николай Семёнович смешался и незаметно отвёл глаза в сторону.　

— Худая слава про меня, Максим Арефьич, идёт, — с грустью заговорил он, — только напрасливая, не таковский я! Я каждому бы готов… коли человек по душе мне… ты вот мне теперь… што отец сыну, завсегда вместе бы я тебе, ей-Богу…　

— Скоро же ты облюбил меня!　

— Человека-то сразу видать, каков он… душа-то какова!　

— Правда твоя, Николай Семёныч! другой всё норовит, как бы людей одурачить, а того и не приметит, что сам себя дурачит. Не любы мне твои речи, не погневи! Молод ты ещё, не по весам гири-то выбрал…　

— Што ж я-то по твоим-то речам, скажи, не таись!.. ба-ахвал, аль што?..　

— Охота пришла знать — скажу, что неиздашные-то хлеба завсе мягки на вид!　

— Не выпекли, стало быть! Ну допечёте, жару-то в вас не занимать!.. С чего ж бы мне пред тобой извороты-то эти делать? Аль што учётчик-то? Так я бы это, боюсь… а-а-ах-ха-а!..　

— Боишься, Николай Семёныч! Ну зачем ты ко мне прибежал, а?.. Сроду мы друг друга не знали, а ты с ветру увидал человека — уж коня даришь! Опомнись, тёмная душа твоя, докуда кривыми-то путями ходить! Стучит в тебе совесть-то, что молот в кузне, — вот ты и не знаешь, куда кинуться от неё. Уйди-ко лучше.　

— Не засижусь, не бойся… Уйду! Помни же, хвалёная честь! Помни, что скороспелые-то сосенки только гнутся от ветра, а ядрёные-то с корнем вылетают! — злобно произнёс он, выходя от него и хлопнув дверью.　

Накануне дня, назначенного для учёта, село Бог… одушевилось. Учёты всегда производятся при полном составе общества или не менее двух третей его и продолжаются по нескольку дней. Часто они бывают весьма бурны. Накипающее у крестьян неудовольствие на волостных начальников, на их произвол, несправедливость, взяточничество и воровство кровных мирских рублей выливается массою попрёков и насмешек над ними. Много происходит и трогающих за душу сцен.　

В день учёта волостное правление приняло праздничный вид. В нём с утра было накурено можжевельником. В передней половине присутственной комнаты, отделённой решёткой для помещения членов и канцелярии, стоял аналой, приготовленный для приведения к присяге новых волостных начальников и учётчиков. Около него стоял на скамье баул с замками и печатями, в котором хранились приготовленные к поверке и сдаче суммы. И присутственная комната, и две смежных с нею были полны народа, но в толпах не слышалось ни шумного говора, ни смеха.　

Не меньшая торжественность проглядывала и в наружности и костюмах новых волостных начальников. Голова, плотный приземистый человек, с широкою, падавшею на грудь бородою, одет был в зипун тонкого чёрного сукна; от высоких сапог его припахивало дёгтем, смешанным с рыбьим жиром; волоса на голове намазаны были коровьим маслом, от которого лоснился лоб. Прилично случаю, лицо его было серьёзно, хотя в обыденной жизни он был весьма весёлый человек. Сидя около широкого письменного стола, он вполголоса беседовал с Акинфом Васильевичем. Рядом с ним писарь с одним из своих помощников распечатывал пакеты и помечал вновь вступившие бумаги. У окна, за аналоем, стоял Максим Арефьевич с новыми заседателями по хозяйственной и полицейской части, которые, так же как и голова, были в новых зипунах и накануне вступления в должность сходили в баню. Николай Семёнович, с раннего утра пришедший в волость, сидел около баула поодаль от всех. Он также щеголевато оделся в бешмет, опушённый белой мерлушкой, и с любопытством наблюдал за тихо волнующейся толпой. После привода к присяге, по уходе священника, члены распечатали баул и приступили к поверке денег. Толпа заколыхалась и налегла на решётку. В задних рядах её становились на носки, упираясь в плечи и головы передних, наблюдая за толстыми пачками пересчитываемых ассигнаций. «У-у-ух денег-то!» — невольно вырывалось у иного.　

— Побойчее, Трофим Митрич, считай, не мусли деньги-то: казённо добро смочишь, что проку! — с иронией произнёс стоявший у решётки опершись на неё всею грудью, старик, обращаясь к новому хозяйственному заседателю.　

— Не навык ещё, — ответил он, — не просчитаться б, думаю!　

— Приплатишь! не бедное дело!　

— С первого-то дня, друг, платиться учнёшь — скажется…　

— Ничего, Бог даст, поправишься, должность доходная! Кругом прокатился смех.　

— Не обходился ещё! Сызнова-то все они, как молоденцы малые, ощупью около денег-то бродят! — пронеслось в толпе.　

— И послужить-то не дали, а уж укорили! — обидчиво ответил новый заседатель, кладя на стол отсчитанную пачку, — не из тех я, штобы мир распоясывал свои карманы на мой обзавод!　

— Оно давай бы Бог, Трофим Митрич! да вишь… мир-то из веры вышел, говорит, что сызнова-то вы все одну песенку поёте. Вот и за тебя опаска берёт, что ты казённые бумажки муслишь. По мирской молве, худая это примета…　

— А что ж бы?　

— К пальцам бы, говорят, не стали прилипать…　

В толпе снова раздался смех.　

— Не во гнев его милости, Николаю-то Семёнычу, сказать, — продолжал меж тем старик. — Спервоначалу-то, помнится, и-и-и с какой оглядкой он к казённым-то бумажкам касался, а опосля так пообвык, что инде карманы перемешал: где бы надо в казённый опустить, а он всё в свой да в свой!　

— Свой-то ближе! — крикнули из толпы, — а в казённый сколь ни вали, всё, как в худую плотину, прорывает да прорывает…　

— Про то и говорю, а на бумажках-то не написано, которая своя, которая казённая, а долго ль смешаться, особливо неграмотному! Где бы на свою лошадок прикупить аль к дому чего пристроить, а он всё по ошибке на казённу да на казённу! ты уж, Трофим Митрич, Бог даст, пообслужишься, так коли в суматохе когда доведётся тебе в свой карман казённую бумажку опустить, так угольком пометь её — пра-аво!.. А то, храни Бог, и ты учнёшь смешивать, как Николай Семёныч!　

— Увар Прокопьич, а ты видал, как я казённые бумажки с своими мешал? — угрюмо спросил его задетый за живое Николай Семёнович.　

— Дела-то энти впотьмах деются, Николай Семёныч! как ты увидишь их? А что худые стряпки завсе о горячие горшки руки обжигают — это видывал, не потаю!..　

Дружный взрыв хохота снова прервал речь Увара Прокопьича, на лице которого играла ирония и вместе наивное детское лукавство, придававшее и самой иронии его добродушный оттенок. Говорил он тихо, но всё-таки каждое слово его долетало в смежные комнаты, откуда виднелись вытягивающиеся головы, чтобы послушать. Заметно было, что каждое слово его было эхом затаённой думы всех. Увар Прокопьич в подобных случаях всегда играл роль запевалы и, завершив своё дело, мирно удалялся.　

— Вот Николай-то Семёныч, говорю, — продолжал старик, — нагрел ручки-то около мирского-то горшка, ну, ноне оне и побаиваются холодку-то! И заморозков нет, а он уже рукавички надел! А наш брат мужик и в мороз только в пальцы дует… А-а-ах-ма! Беда простотой родиться! Ты где это, Николай Семёныч, рукавички-то покупал?.. — спросил он, указав на окно, где с краю лежала смушковая шапка бывшего заседателя и замшевые рукавички, расшитые цветною шерстью.　

— А ты не купить ли хошь?.. — с злою улыбкой спросил его Николай Семёнович.　

— Ужо… неравно заседателем мир-то выберет, так запастись бы! Теперя-то пока ещё мозоли руки греют, а на тёплом месте, гляди, и пропадут!　

— К чему ты мне все эти речи загибаешь? — спросил побледневший Николай Семёнович, когда в толпе замер раздававшийся смех.　

— Отгани-ко вот, с какой начинкой сноха про деверя пироги гнёт?　

В толпе снова прокатился смех, заразивший даже и членов.　

— Ой… не рано ли печь-то принялся их! Обождал бы!　

— Поспели — так чего ждать! Режь да ешь на доброе здоровье!.. Аль не по зубам? Иду я, братцы, как-то ноне, да и глянь ненароком на дом-то Николая Семёныча, да с простоты-то и не остерёгся! Гляжу — ах ты, напасть! — Шапки-то на затылке как век не бывало! Ну и высь!.. ай и домина! Дай, думаю, спрошу Николая Семёныча, в какую тыщу он ему стал?..　

— На мой бы ум, Увар Прокопьич, не лез бы ты на меня до время, что собака на кость! — дрожащим от волнения голосом произнёс, подходя к решётке, Николай Семёнович.　

— Жирная кость-то, Николай Семёныч, есть чего погрызть! а ты не серчай, ведь я с простоты! Мужик ведь — что малое дитя, на всё-то ему поглядеть надоть да пощупать, а засвербят зубы в дёсенках — и поточить их!..　

Желая скрыть своё смущение, Николай Семёнович быстро отвернулся среди раздавшегося в толпе смеха и отошёл к столу.　

— Какие, Николай Семёнович, в 186… году ты деньги в подать внёс 523 рубля? — неожиданно спросил его в это время Антон Аверьяныч.　

При этом вопросе толпа стихла, и все стали слушать с напряжённым вниманием. Окончив перечёт сумм, бывших налицо, и проверив их при помощи писаря с ведомостями и квитанциями казначейства, волостные начальники и учётчики встретили крупное недоразумение. За один из годов было внесено на 523 рубля более противу действительного поступления. Между тем недоимка в последующие года собиралась без исключения этой суммы. Подать же вносилась в казну за исключением её.　

— Бумажные, Антон Аверьяныч! — с иронией ответил Николай Семёныч, — все 523 рубля бумажками были!..　

— И без тебя знаю, что злата-то, серебра немного по рукам ходит, я про то спрашиваю, отколь ты их взял?　

— Из сундука!..　

— Не время бы, Николай Семёныч, шутки шутить! — вмешался Максим Арефьич.　

— Про шутки-то я, Максим Арефьич, то скажу: Увар Прокопьич вон подшучивал, так вы ничего, посмеиваетесь. Так и мне нечего плакать. Вот я на то и говорю: отганите-ка, отколь они в сундук попали, а я помолчу! Аль сказать, а? Или послушать, что Акинф Васильич скажет!

Акинф Васильевич Сабынин, стоявший у стола скрестив на груди руки, с недоумением посмотрел на него. Это был пожилой человек, лысый, с болезненно отёкшим лицом. Серые глаза его постоянно слезились, отчего он поминутно отирал их клетчатым платком, постоянно хранившимся за пазухой по неимению карманов.　

— Не меня ведь спрашивают, а тебя! — ответил наконец он.　

— Общественники-то на меня несут, а ты заступись! Аль кто в грехе, а я в ответе? Не по твоему ль наказу я деньги-то эти с Сор… на поправку дорожного участка собрал, а ты в те поры велел их к подушной приложить, а?　

— Я… я велел, это точно, не отопрусь! — ответил Сабынин после минутного раздумья, — только ведь я тогда же тебе наказал засчитать их в пополнение недоимки на С… а ты вон всё сбирал да сбирал. Куда ж ты энти деньги девал?　

— А ты не помнишь?..　

— Не запомню что-то…　

Все с любопытством смотрели на них. Акинф Васильевич, вынув платок, отёр им глаза и лоб и, снова сложив, опустил за пазуху.　

— Не разгулялся ещё! Пожалуй, и то заспал: когда на другой год собрали недоимку, а я хотел засчитать 523 рубля, ты что мне сказал на это?　

— Чего ж?　

— Не надоть, — забыл?　

— Ты что-то того… ровно…　

— А-а-а… тут и того… не вспомнишь!.. А когда я стал говорить тебе: да как же, мол, это оставлять-то их? и то, говорю, мир со слезами ропчет, что всё поборы да поборы. А ты что сказал? «Поропчут да такие же будут!»　

— Я будто это тебе сказал?　

— Мужик, говорит, что ворона: на дождь и на солнце каркает! а ты, говорит, дай-ка мне их для оборота, опосля справлюсь, внесу… да так и внёс их!..　

Акинф Васильич стоял, как оглушённый громом; глаза его широко раскрылись и глядели тускло, бессознательно.　

— Вот где, общественники, денежки-то ваши плавают, — обратившись к толпе, продолжал Николай Семёныч, — не всё руки виноваты, что собирают, руки-то голове повинны! Да ещё тогда же на мои слова смехом говорит мне: волостных-то на то, говорит, и сажают, чтобы дураков крестить!　

— Кто ж бы дураки-то? — пронеслось в толпе.　

— Мужики! И деньги эти тогда же своими руками отобрал от меня; как теперь помню, отколь-то одна бумажка фальшивая запуталась — и ту взял; уйдёт, говорит, заодно с путными.

В это время Акинф Васильевич, очнувшись от неожиданности, развёл внезапно руками и хлопнул себя по бёдрам.　

— А-а-ах! проснулся-таки! — со смехом произнёс Николай Семёнович.　

— Ну, братцы! — обратившись к окружающим членам, начал Акинф Васильевич, — пятый десяток на свете маюсь… видывал народу и худого, и доброго, но экого человека впервой. Да какая это тебя и мать-то выносила, Николай Семёныч, скажи ты нам?　

— Чужая, Акинф Васильевич, своей-то не было, сироткой родился! А ты, чем материны-то косточки трясти, сними-ко лучше с души моей грех!　

— О-опомнись… человек ли ты, есть ли у тебя Бог-то!　

— Я-то завсе в памяти, ты проснись, да Бога-то в наши дела не путай, у него и своих много! Как мир-то на меня ропчет, что я его обворовывал, так вы все молчите. Вон учётчик ваш, правдивая-то душа, Максим-то Арефьич, и не поймал, да уж ощипал! И вор-то я, и скороспелая-то сосенка промеж ядрёных дерев! За тебя стал ему своего коня дарить — и не подступайся! А как 25 рублёв дал, так взял! Коня-то, говорит, каждый увидит, а деньги-то не мечены!　

Максим Арефьич побледнел и стоял неподвижно, только нависшая над бровями морщина нервно дрогнула.　

— Что ж ты молчишь… — снова обратился к нему Николай Семёнович среди всеобщего изумлённого молчания, — и ты бы, как Акинф Васильич, по крайности, руками похлопал, да сказал бы: неправда! А?　

— Правды-то, Николай Семёныч, никакими речами не утопишь — выплывет! — тихо ответил Максим Арефьич.　

— По пути ли ты, Николай Семёныч, все эти выводы-то затеял? — вступился наконец новый голова, — ой, не оступись!　

— За чужую-то поступь, Антон Аверьяныч, не бойся, свою блюди!.. Не рано ли ты вот сапожки-то высветлил — не замарай! Узка наша тропка, и лужиц много! Припомни-ка, как, в головы-то садясь, ты хвалился ходить по ней? — спросил он покрасневшего и растерявшегося нового голову.　

— Совесть-то где ж у тебя, а?.. на поклёпы-то эти?.. — спросил тот, оправившись от неожиданного упрёка.　

— Потеряна!.. да ты чем спрашивать-то, по себе примерь, откуда ей быть у волостных! Вот, общественники, облаяли вы меня вором, да до поры до время! Воров-то у нас и напредки будет много, поколь темнота наша будет стоять, что дремуч бор! Вот ты, Увар Прокопьич, на дом мой засмотрелся, что инде шапка свалилась, а что ж ты не сказал, падала ли у тебя шапка аль нет, когда ты на дом нашего писаря глядел, а?.. А ты не белей, Игнатий Петрович! — насмешливо обратился он к побледневшему при последних словах его писарю, — общественники с волостными накинулись на меня, что вороны на падаль, а ты застыдился, и от старого друга подале! Так допрежь чем расстаться, оглядимся, у кого боле клею на руках было! А-а-ах! — с злобным хохотом продолжал он, — бывало, как деньги делить, так Игнатий Петрович без зову бежал, а теперь и смотреть не хочет, так заспесивился! Ну-тко… не гляди-ко шибко в бумаги-то!.. скажи-ко лучше, как ты на деньги-то, собранные на новую икону, дом тёсом обшил — а? Вместо царского-то портрета полы выкрасил… а?.. А-а-ах! Максим Арефьич! ведь ты учётчик — что ж молчишь-то! аль и тут тебе деньгами рот замазали? а?..　

— Мы об этих делах спросим с хозяев, а не с работника, — спокойно отвечал Максим Арефьич, — деньги-то на царский облик и икону не писарь сбирал, а ты; ты же о ту пору и на поправку дорог сбирал. По мирскому приговору ты по два рубля тогда с души собрал; с 1713 душ, добры люди говорят, 3426 рублёв. На экие деньги дорогу на десять лет можно выправить, а как ты её выправил?　

— Худо… что я наделал, всё худо!..　

— Хвалят-то хорошее! не гневи! Отдал ты её по контракту в подряд Раймолову, из чужой волости — неуж бы по нашей-то не нашлось, кому взять его… а?..　

— А-ах… и в том, значит, повинен, что не нашил шапок мирские плеши прикрывать! — с иронией ответил он.　

— Повинен!.. Ты вот мир оголял да себе шапку сшил!.. Станем-ко без шуток говорить, а напрямки… Будет! за три-то года досыта нашутились!.. С нашими-то мужиками тебе бы нельзя плутовать: всё бы на виду было, вот ты и кинулся в сторону…　

— Соловушко-то ваш, общественники! слышите, поёт — заливается!　

— Общественники слышат, Николай Семёныч, у кого какой голосок! Ты так же напел небылиц, только одно забыл, что у общественника, кроме уха, и глаз есть…　

— Ну, а ещё что… поговори, Максим Арефьич, послушаем!　

— Послушай, коли на то пошло, послушай. Ты ж хвалился, что ещё не последний вор, что много их и напредки будет! Так вот, глядя на тебя, хоть другие поучатся, как ответ миру давать! ты дорожный-то подряд отдал Раймолову, потому что с ним вместе торгуешь… Деньги-то эти ты с Раймоловым да с исправником между собой поделили… А на починку-то дороги и 300 не истратили.　

— Это ты верно сосчитал?　

— Считать нам все твои дела не приводится; мы считать будем только мирские слёзы! — всё более и более оживляясь, заговорил Максим Арефьич.

Напряжённое внимание в толпе выражалось не одним молчанием. Каждый жадно вытягивал голову, вслушиваясь в слова, отчётливо разносившиеся по комнате.　

— Ты подряд-то отдал ему, общество не спросил, а только уж контракт заключивши, вычитал его обществу! В контракте-то было выговорено, чтобы мосты все были новые, перила выкрашены, вёрсты все были новые, гати перестланы заново, дорога вычищена и посыпана дресвой на все 120 вёрст. А как её выправили?.. Какой до поправки была, такой и теперь стоит. Вёрсты все старые, все-то скосились на стороны, словно от глазу хоронятся. У мостов кой-где только брёвнышко вколочено, а перила-то под мостами лежат. Каждый, допрежь чем на мост въехать, перекрестится да чудотворцев на помогу кликнет, чтобы бревно по затылку не ударило. Ни повозка, ни телега гатями-то не проедет, чтобы ось не хряснула. На 120 вёрст робило ли 20 человек? И как робили! Через сажень лопаткой поковыривали… Это за три-то тыщи! Не тягота это миру, Николай Семёныч, а? Кто должон теперь дорогу-то править, коли начальство сызнова потребует? А оно не сегодня-завтра потребует; гляди ведь, на дороге-то ни проходу, ни проезду нет! Сызнова три тыщи сбирай! Сызнова мужик веди корову или лошадь со двора, чтобы внести эти два рубля! да отколь же миру-то взять… на вашу-то наживу!..　

Вместо ответа Николай Семёнович, заворотив полу бешмета, отёр им лоб и лицо.　

— Холодку бы, други, нагнать! — внезапно произнёс Увар Прокопьич, — а то Николай Семёныч-то разогреваться начал, инда в пот кинуло!..　

В толпе послышался смех.　

— А кто дорогу-то принимал от подрядчика? Ты один! А нешто это одного тебя дело касалось?.. Ведь это мирское дело-то, общественное! Ты должон был всех сельских старост созвать да по крайности трёх, четырёх выборных от каждого сельского общества, чтоб они дорогу-то оглядели да приняли её от подрядчика. А кто был, ну-ко?　

— Ты об этом, Максим Арефьич, помолчи, тебя это дело не касается!.. — остановил его Николай Семёныч, в голосе которого не слышалось уже игривой иронии.　

— А-а… тут так не касается.　

— Так точно! Не твоего оно ума!..　

— А чьего ж бы?　

— Вышнего начальства, коли знать охота пришла! Дорогу-то эту от подрядчика сам исправник принимал, с него и спрашивай, коли она тебе не по нраву… Слышал, а?　

— Исправник принимал, а чьими деньгами за дорогу-то расплачивались: исправницкими аль мирскими? Исправник-то небось своей копейки не приложил, а с мира все до единой вытянули… Так какое ж ему дело было принимать её на свою душу?.. Его дело приказать править, а примать на свой страх не доводится! А и люди! Да доколь же это бессудье будет над нами! Правду на миру говорят, что бессуднее Сибири земли на свете нет! Коли ты, наш же брат мужик, одной долей окрещён и взрощен, и ты на мирские слёзы обстроился, так уж отколе теперь миру защиты ждать! Ты вон на икону для волости да на царский облик без мала 200 рублёв с мира собрал, да сам же ещё смехом похваляешься, что на место царского-то обличья писарь полы себе выкрасил… а заместо святителев-то дом тёсом обшил!.. Да нешто у путного волостного писарь бы смел сам деньги взять? Нешто у домовитого хозяина работник украдёт, а?.. Оба вы вместе воровали, оба и обстроились! А мир плати, натружайся, ходи наг и бос!　

В толпе пронёсся неясный гул.　

— Ты сам был волостной, так тебе ли сказывать! сам видел: сыплет, сыплет мир подати, что зерно в бездонные закромы, а всё мало, всё подливай на каменку, чтобы другим было теплей! Только на подать да на поборы от рождения до смерти и мается мужик, робит, не покладывая рук, поколь Бог не пошлёт по душу. Гляди, мозоли-то на руках — что каменья! Поди, и червь-то в могиле не прогрызёт. И тут ты ещё последние нитки обрывал!.. наш же брат мужик, да смеешь ещё говорить, что мир тебя угнетает… Гляди-тко, у тебя не повёртывается сердце, как мир-то объедают, а? Ты вот по контракту за дорогу-то три тыщи отдал, а где у тебя остальные-то 426 рублёв… Ну-ко, скажи!.. Аль исправнику отдал, чтоб он у тебя с Раймоловым дорогу-то принял… Нут-ко, скажи нам, как ты за то, что в одном тарантасе с ним ездил да чай-то вместе попивал, ссужал его мирскими деньгами по две да по три тыщи?　

— Ты одумался ли, Максим Арефьич, чего насказал-то? — остановил его Николай Семёныч.　

— Одумался, не сумневайся!　

— Опомнись-ко… за этакие-то речи, бывает, и к ответу водят.　

— Не стращай, Николай Семёныч. Тихой я человек, да не боязливой. Коли Бог велит к ответу пойти, пойду, дам ответ — на то и крест целовал! Не в мои годы кривыми путями ходить, мне и могила близка, так уж прятаться от доли не стану! Назудела вся эта неправда-то на мирской душе. Гляди-тко, мир-то, он весь тут! Спроси-ко, видывал ли кто радости-то на веку, так докуда же нам! Ты вот насказал, что и дары мне надарил, а теперь угрозил, что к ответу поведут, а я тебе скажу, что сам пойду к ответу! Сам! Пора и вышнему начальству правду знать. Вы как заслышите, что набольший начальник едет, так всякого мужика потолковей прячете, чтоб не выболтался. Всякой, кто поумнее, у вас ябедник, да каверзник, да бунтовщик. Всякого норовили в дело впутать да услать! На какие ты вот деньги с Раймоловым скота накупал для приисков, а?.. На мирские!.. Их в подать собирал, вздыху не давал, а сам пущал в оборот, наживался на них… Ты волостной, а на чужое имя три кабака по волости держал, так какой у тебя мужику охраны было против кабатчика искать? Ты подать-то собирал в самое нужное время, когда знал, что у мужика ни копейки — засев на корню и продать нечего — да сам же и вносил, да за гривну-то на рубль хлеба брал!　

— Правда! Правда, Арефьич! — пронеслось в толпе.　

— Этакого разорителя поискать!..　

— Ах, слёз-то наших много, други, на нём!..　

— Ввёл он меня, общественники, пошли ему, Господи, боле… да и деткам его! — заговорил, выдвигаясь к решётке почти на плечах теснившихся крестьян, мужичок с белыми как лён волосами и бородкой. — Разорил ты меня, Николай Семёныч! Скажи-ко перед миром по совести: внёс ты за меня в подать 15 рублёв, а сколь ты выбрал с меня за них? Заступитесь, общественники, бедное моё дело, горькое, а он и тут последнее рвал!　

— Чего с тебя рвать-то было, скажи-ка! — с злобою в голосе ответил, обратившись к нему, Николай Семёныч, — ты бы, прежде чем жаловаться, на себя-то бы поглядел: чего рвать-то с тебя? Ты, никак, и родился в этом бредне! Рва-а-ать! Было чего рвать!..　

— Бреденёк он… да мой! А ты вот на наши-то слёзы суконный с выпушками надел?　

— Не на твои ли?　

— И моих тут есть!..　

— Ты вспомни лучше, где твои слёзы-то у меня?.. Забыл, как кланялся да плакал, сапоги-то обмывал, обождать-то просил. Я из жалости свои внёс!　

— А вспомни ты, сколько ты перебрал с меня за них?　

— Не подарил… а-а-ах, беда!..　

— На дарёно-то карманов у меня нет, Николай Семёныч, а твои пятнадцать рублёв мне добрых тридцать стали.　

— Сосчитал же… умеешь?　

— Своё всяк умеет считать!　

— Учись и чужое, авось на зипун сойдётся!　

— Хожу и в этом, зипуном-то не кори! трудовой он, не ворованный! Заступитесь, общественники! внёс он за меня в подушну пятнадцать рублёв, плачусь ему, плачусь, и всё ещё в долгу!.. Всё ещё каких-то пять рублёв считает. Ланской год какой был неурожай, хлеб-то по семи гривен за пуд на отбой брали, а он своими руками у меня 12 пудов насыпал да со двора свёз, а цену положил по 25 копеек с пуда. Не обида ли? А то навозил я о ту пору лесу, 17 лесин, в ину пору ты за 4 рубля экой-то лесины не купишь, а он взял да по восьми гривен лесину-то поставил… Не бёдко ли это?　

— На ядрёных же поставках у тебя, Николай Семёныч, дом-то срублен! — вступился Увар Прокопьич.　

— То-то… отдавать, так горе, а брать, так горя нет! — ответил Николай Семёнович. — Всю-то вашу мирскую правду можно за грош купить!　

— Ты в свою-то онучу мирскую совесть не обувай, Николай Семёныч! — сказал Увар Прокопьич, — аль не любо, как старинку-то перетряхивают?..　

— И зачем это вы, братцы, старое поминаете, — послышался голос из толпы. — Без того мужику тошно: все глаза по углам отхлопал, а вы ещё в них песку сыплете. Когда татары с моего сенокоса сено скрали да увезли, он за то, чтобы рассудить нас, пять рублёв с меня взял, три овчинки, да были у меня весы медные ещё от родителев — и их подобрал, да я и то молчу.　

— Грех вам, общественники, слушать все эти наветы на меня, не угнетатель я был вам! — произнёс наконец Николай Семёнович голосом, в котором послышалась боль.　

— Хуже всякого угнетателя был ты, Николай Семёныч! — снова прервал его Максим Арефьич. — Оглянись на себя, а коли совесть в тебе заснула, побуди!.. Одумайся, каких только за тобой делов не было!.. Ты только богатым мирволил, они и стояли за тебя горой! Какая бы ни была неправда, ты всё им спускал, вместе с ними бедность-то зорил! А находил ли кто из бедных у тебя правду без денег? Гляди-ко, в волостные-то мы тебя садили — у дома-то твоего крыша падала… Лошадка-то была одна-одинёхонька… Окромя армяка на тебе мир ничего не видывал! Оглянись ты на себя — отколь у тебя дом-то взялся? Лошадей-то чуть не косяк[17]. За три года расторговался, что купцу впору! Отколь это всё? Вот ты по два раза собирал — один раз по 20 копеек с души, другой по 11. Люди считают 532 рубля. Хлебные мангазеи по волости нужно было править, а правил ли ты их? Где у тебя эти деньги?　

Николай Семёнович молчал. Лицо его горело лихорадочным румянцем. Глаза щурились и точно налились влагой.　

— Что ж, Николай Семёныч, скажи, где они у тебя, а? — снова повторил Максим Арефьич.　

— Ты дай ему одуматься, Арефьич! — со смехом крикнули ему из толпы, — пущай вздохнёт!　

— А-а-ах, други, бе-е-да худой девке житьё, — начал Увар Прокопьич, — спутает-спутает волосы-то на голове, подойдёт дело к свадьбе расчёсывать их — и пойдёт на гребень жаловаться, что больно дерёт!　

— Ты не из магазейских ли денег-то Арефьичу двадцать-то пять рублёв дал, Николай Семёныч?.. Больно уж он тебя чего-то пытает об них?　

— Помолчите, други, не путайте! видите, человек думу думывает, а вы мешаете! неровен грех, он ещё обмолвится, да на себя скажет…　

— Не обмолвлюсь, общественники! — ответил Николай Семёнович, обратившись к смеющейся толпе, — что говорить больше, коли все мои речи неправдивы!　

До глубокой ночи потешался мир над своим уничтоженным владыкой, высчитывая ему все его неправды.　

Учёт продолжался более пяти дней. При помощи сельских старост и проверки книг много обнаружилось лишних переборов в податях и недоимках. Раскрылись и другие злоупотребления. Так, между прочим, за лечение приписанных к сельским обществам поселенцев и некоторых из крестьян в больницах приказа общественного призрения были взысканы с этих обществ, по общему подушному раскладу, деньги за употреблённые при лечении их медикаменты и содержание, и в то же время раскрылось, что эти деньги были взысканы и лично с некоторых поселенцев и крестьян, находившихся на излечении, а у одного из них даже продана была лошадь на пополнение этого долга.　

По мере раскрытия этих злоупотреблений беспощаднее сыпались на Николая Семёновича укоры и насмешки, но он выносил их с полным равнодушием. Он был спокоен; не менее его спокоен был и писарь, имевший с ним в первый же день учёта, после того, как разошёлся сход, довольно продолжительное совещание. Общество не приняло на себя суммы, собранной на исправление дороги, и начёт, со включением её и всех поборов, пал на Николая Семёновича в размере 6 523 рублей.　

Для человека постороннего сделалось бы невыносимо тяжёлым зрелище той скорби, какая отразилась в лице Акинфа Васильевича Сабынина, когда, по приговору общества, пополнение 523 рублей, выведенных на него Николаем Семёновичем, пало на его долю.　

— Снизойдите, общество! Для Бога, старости-то моей! за что я в ответе… за что?　

— На себя пеняй, Акинф Васильич, а не на общество, — ответили ему из толпы, — за науку всегда платят!.. Недаром на миру-то говорят: что кота бить, коли мясо скрал, бить того надо, кто его в амбар пустил!　

— Общественники, будьте по правде! Не богатое моё дело!.. Сам я просился у вас — освободите меня от службы! Немочное дело моё, немочное! И рад бы служить, да нездоровье моё! Пошли тебе, Господи, Николай Семёныч!　

Вокруг царило тяжёлое молчание.　

— Тебе это ничего, Николай Семёныч, что из-за тебя этак убиваются? — спросил Максим Арефьич.　

Точно не расслышав вопроса, Николай Семёныч молча отвёл глаза в сторону.　

Составленный обществом приговор о начёте на другой же день при рапорте от волостного правления был представлен в окружное полицейское управление для поверки его и утверждения, и новый голова немедленно распорядился, чтобы со стороны общества были приняты меры наблюдения за имуществом Николая Семёновича. Но дело приняло неожиданный оборот. Вскоре после учёта в полицейское управление поступил донос от имени писаря и Николая Семёновича «о подстрекательстве крестьян во время учёта к неповиновению властям, о порицании действий высших властей и правительства крестьянином Ознобиным». Сначала, по доносу, было произведено тайное дознание, и спрошенные крестьяне подтвердили всё то, что говорил Максим Арефьич. Донос вместе с дознанием был представлен по начальству. Не прошло и месяца, как по этому делу в село Бог…е приехал особый чиновник для производства следствия; крестьяне снова подтвердили всё, что говорил Максим Арефьич, да и сам он, с тем же воодушевлением, как и на учёте, передал все тяготеющие над миром неправды. По окончании следствия дело было отослано на особое рассмотрение, и Максим Арефьич отправлен в острог, а по поверке учёта все выведенные на Николая Семёновича поборы, по бездоказательности, оставлены без последствий, так что Николай Семёнович внёс только 200 рублей, собранные на икону и портрет государя. Сумма, павшая на Сабынина, за исключением внесённых им 100 рублей, по безнадёжности взыскания ввиду его бедности, была сложена с него по приговору самого общества. Тем и кончился мирской учёт.　

Через год последовало и решение по делу Максима Арефьича о высылке его в дальнейшие места Сибири, если общество не возьмёт его на поруки. Но он не дождался решения и той же зимой помер в остроге от тифа, постоянно свирепствующего в сибирских тюрьмах. Николай Семёнович был прав, сказавши, «что скороспелые сосенки только гнутся от ветров, ядрёные же вылетают с корнем вон!».　

В декабре 187… года в г. Т. был доставлен при рапорте крутологовского волостного правления крестьянин села Крутые Лога Осип Дехтярёв для освидетельствования в губернском правлении и для помещения на излечение в дом умалишённых. На первое время Дехтярёва поместили в городской больнице, и, по наблюдению врача и прислуги, в поведении больного и в речах его не проявлялось признаков, доказывавших расстройство умственных способностей. Живой, весёлый характер, плавная, всегда остроумная речь привлекали в палату, в которой поместили Дехтярёва, слушателей из других палат. Все с любопытством и недоумением смотрели на странного умопомешанного, который заткнул бы за пояс любого умника, как выражались фельдшера и прислуги. Фельдшеров смущало одно только обстоятельство: Дехтярёв ел необыкновенно много, ел почти поминутно, и всё-таки чувствовал голод, но ни разу не жаловался на расстройство желудка или на боли в нём; притом он спал крайне мало, иногда две, три ночи он не смыкал глаз и не чувствовал усталости и упадка сил.　

В назначенный для освидетельствования день Дехтярёва привезли в губернское правление и ввели в присутственное зало, где были все члены комиссии, губернатор и между прочими два военных врача. Помолившись на икону в переднем углу, Дехтярёв почтительно поклонился присутствующим и молча подошёл к столу, за которым сидели члены. На вид ему было около сорока лет, роста он был среднего, худой. Лицо его было бледно. Тёмно-русые волосы на голове, остриженные в скобку, были тщательно причёсаны. Небольшая бородка и усы обрамляли красивые губы, на которых мелькала лукавая улыбка. Живые карие глаза его выражали острый, проницательный ум; когда же он задумывался, то в них просвечивала грусть. Он с любопытством осмотрел всех членов и, ещё раз поклонившись им, улыбнулся.　

— Как тебя зовут, братец? — спросил его губернатор.　

— Осипом! — ответил он. — По сказке-то пишусь Осип Микитин Дехтярёв.　

— Ты помнишь, сколько тебе лет?　

— Не знаю, ваше почтение… или как тебя взвеличать-то? Благородием, што ли?.. — ответил он.

— Превосходительство! — подсказал сидевший к нему ближе всех военный врач.　

— Ну, присходительство, будь не то… — произнёс Дехтярёв. — Вишь, мы неграмотные, живём-то в лесу; по нашей-то простоте што ни пень — то икона; встретишь чиновника-то, так не знаешь, как и величать-то его, думаешь, что все они благородные, ну, и крестишь всякого благородием! Не обессудь, что обмолвился, не тем именем обозвал тебя! — закончил Дехтярёв, поклонившись. — Это ты и есть самый-то набольший генерал по губернии? — спросил он.　

Губернатор засмеялся; засмеялись и члены.　

— Я!.. — ответил губернатор.　

— Вот ты какой! — наивно произнёс Дехтярёв, с любопытством осмотрев его. — Одобряют тебя мужики-то… шибко, слышь, они за тебя Бога молят!..　

— За что же они одобряют меня?.. — спросил губернатор, слегка покраснев.　

— Угодил ты им… уж так, брат, угодил, што чиновников-то своих на притужальнике держишь, не даёшь им чужое-то добро по карманам шарить, — што не знают, какому чудотворцу за тебя и свечу ставить!..　

— Так теперь уж не шарят чужое добро по карманам, а? — шутливо спросил у него губернатор.　

— Утихли!.. Не слыхать што-то, разве где по малости… ну, так малость-то наш брат и в счёт не кладёт!.. И они ведь тоже люди, слышь, пить, есть хотят, а иному государского-то жалованья, сказывают, и на обутки не хватает; надоть где-нибудь брать, ну, а коли у него под боком овечка пасётся… которую все стригут, так пошто и ему, глядя на других, не сорвать с неё клочок-другой.　

Среди членов снова пробежал смех, и вместе с тем шёпот. Все они с любопытством и удивлением смотрели на Дехтярёва.　

— Ты грамотный? — спросил его один из членов.　

— Не-ет!.. Учили читать-то; родитель, покойная головушка, радел об этом, и читал я, да забыл… Ноне, пожалуй, и аза не найду в книге-то, не читаю!..　

— Отчего же ты бросил читать?.. — спросил его один из врачей.　

— Бросил-то пошто? — переспросил он. — Да как тебе, братец, оповестить; не к лицу ровно нашему брату грамота-то!　

— Отчего же не к лицу? — спросил губернатор.　

— Отчего?.. Хе!.. Да вот отчего, твоё присходительство, — улыбаясь отвечал он, — коли ты всякую-то книгу читать станешь, то, неровен грех, и умным сделаешься, почнёшь обо всём судить да рядить, вот и бе-еда!.. Проку-то от пересудов твоих, пожалуй, не выйдет, а греха-то не оберёшься!..　

— Какого же греха? — спросил врач.　

— Какого греха-то?.. А вот какого, ваше почтение: я вот и не письменный человек, а за то, што поговорить по правде с обчеством, стал перед ним волостного голову на свежую воду выводить, так и подвели, што я будто не в своём разуме, прислали лечить, ваших благородиев теперь утруждают свидетельством меня — в разуме я или нет… вот и суди!.. А коли бы, на грех, да ещё письменный-то был, книги-то читал, так чего же бы было тогда, а?.. Тогда уж, брат, прямо бы на цепь посадили и лечить бы не стали!　

Члены снова вопросительно переглянулись между собой.　

— Что же ты выводил перед обществом на волостного голову? — спросил губернатор.　

— Все его качества!..　

— Говори яснее: какие качества — хорошие или худые…　

— Хорошие или худые? — повторил он, усмехнувшись. — Хорошими-то разве кто попрекнёт человека, а? Ведь только, брат, на гнилой воде пузыри-то всплывают, а на проточной-то ты их не увидишь!..　

— Плут он, что ли, а?　

— Плу-у-т! — снова улыбнувшись, повторил Дехтярёв. — Нет, брат, твоё присходительство, экое-то слово для него милостиво; его надоть таким словцом окрестить, чтоб больней обуха било!..　

— Почему же общество терпит его, если, по твоим словам, он такой негодяй, а?　

— Обчество! — презрительно произнёс Дехтярёв и сплюнул на сторону. — Добрые люди шапку-то по голове выбирают, а у нас, брат, голову-то по шапке выбрали, вот и понимай!.. Обчество-о! — снова протянул он после минутной паузы. — В нашем обчестве што ни вор, што ни плут, тот и первый человек, везде ему и честь и место, и сладкий кусок; вот каково наше обчество! — несколько раздражённо закончил Дехтярёв.　

— Сердит же ты на своё общество, разве оно что-нибудь сделало тебе, а?.. — спросил губернатор.　

— Насолило, брат, так насолило, что и умру, так не прокисну…　

— Чем?　

— Неправдой своей. Продажной совестью! За што они меня стегали, — спроси-ко ты их?..　

— Кто они?.. — прервал его губернатор.　

— Обчественники!　

— Когда?..　

— Уж года два будет теперь, если не боле. Так, брат, стегали, так стегали, што, думал, с душой прощусь. А за што, што я им сделал? В угоду голове, голова науськал. Вишь, ему не любо стало, што я не такой дурак, как все мужики, што я все подходы и выходы его выследил, так ему надоть было бесчестье на меня положить, пред всем миром опозорить, а?.. А у обчества совести хватило в угоду голове тиранствовать надо мной, а?.. Христопродавцы они! Всю свою совесть рады в ведре вина утопить!.. В угоду богатому хошь в могилу бедняка вгонят, вот оно, наше-то обчество! — с дрожью в голосе закончил он, и на бледном лице его выступил яркий румянец.　

— За что же голова гонит тебя?　

— Нет, брат, твоё присходительство, как он ни гонит меня, а уж ему меня не догн-а-ать. У меня в пальце-то больше сметки, чем в голове его милости, вот што скажу я тебе! А известно, ему не любо, што нашёлся в миру человек с глазами и видит всё впотьмах, где другие ощупью ходят, да которому ещё к эфтому взять — ничем рта не заткнёшь. Ну, и стал он бесчестить меня, сначала обчество напустил на меня, наговорил ему, што я и гультяй, и бражник, што, кроме вредительности, от меня и ждать миру нечего, што меня-де поучить надоть; ну, и думал, што как шкуру-то снимут с меня, я и уймусь, новой-то, што нарастёт, уж жалко мне будет. А я, вишь, не унялся, всё своё пою. Постиг он, што дело неладно, што поёт-поёт парень, да чего-нибудь ведь и напоёт на него, и подвёл струну, што я-де не в своём разуме, ево-де лечить надоть. Вот и гляди, какие дела в мире-то творятся! А лечить-то, брат, надоть не меня, а нашего голову, да лечить-то его надоть базарной плетью. Вот пропиши-ка ему этакое средствие, так мир-то за тебя не одну свечу пред Богом затеплит!　

— Да что же он делает противузаконного, ты всё-таки не сказал мне. Ты расскажи для примера хоть одно худое дело его.　

— Заелся, брат, он, вот тебе, к примеру, чего скажу. Превыше себя и закона не знает! И как не заесться человеку — слава те Господи! Третье трёхлетие дослуживает, обчество-то, што паук, тенётами опутал. Когда его в головы-то выбрали, всего две скотины имел, изба-то, словно стыдясь, боченилась от добрых людей, а теперь — и-и-и-и, с Фёдором Игнатьичем и купцу-то не всякому впору тягаться!.. Отчего же разбогател он: от взяточничества, от незаконных поборов… Фальшивые рубли обстроиться помогли!..　

Между членами снова пронёсся шёпот. Председатель губернского правления, нагнувшись к губернатору, о чём-то горячо заговорил с ним.　

— У тебя есть какие-нибудь улики в доказательство тех злоупотреблений, какие делает ваш голова? — спросил губернатор.　

— Улики! — насмешливо произнёс Дехтярёв. — Разве хороший вор оставляет по себе следы? — спросил он в свою очередь. — А наш-то голова из самолучших воров первый, его, брат, в трёх огнях накаливали, да в трёх водах остуживали, так он теперь не токмо из кремня, из глины, то ись, огонь вырубит… да-а!　

— Что же, ваш голова сам занимается деланием фальшивых денег или только переводит их, а? — спросил председатель.　

— Зачем он сам будет делать, коли клеймёные мастера есть на то, — ответил Дехтярёв. — Слава Богу, из Расеи мастеров-то этих сотнями в Сибирь шлют. Нашему мужику об это рукомесло и мараться не доводится!..　

— Кто же эти мастера?　

— Беглые каторжники, кто же иной? Сторона у нас глухая, из лесов да болот не скоро на белый-то свет выглянешь, так летом фабриканты-то эти по заимкам[18] у головы да его прихлебников и мастерят билеты. Двойная, брат, им нажива от самодельных-то денег! Кругом татарва, какие деньги ни дай им, всё за путные идут! Ну и сбывают им за скот, шкуры да шерсть, и мужикам исподтиха подсовывают, а коли попадётся мужик с этакими деньгами, так голове сызнова нажива — так его острогом да следствием застращают, што он последнюю рубаху снимет, только не заводи дела, не допускай до начальства, да ещё и за того же Фёдора Игнатьича и Бога молит, што душевный человек — не подвёл его под гибель. Таким-то, брат, образцом и разжился наш Фёдор Игнатьич, и не он один этим рукоблудством занимается. Много у него прихлебников, ими он и в головах-то держится, а бедность поневоле молчит, потому так они её опутали, што и пикнуть не смеет. Ты вот знаешь ли, што голова-то у нас, почитай, за половину волости из своего кармана подати вносит?　

— Почему?　

— Догадайся-ка… как они люд-то путают да заедают. Он вот за тебя подать-то внесёт, а ты на него круглый год, как на барина какого, и робь, а пикни ты супротив Фёдора Игнатьича — э-э… он за долг-то и избы, и скота решит, да ещё в контрахтную работу замурмолит. Вот, брат, как у нас мужики-то поживают… всласть слезой умоется, кулаком оботрётся, а от страху-то и словесный бы человек бессловесным сделался! Любо ли?.. Голова вот сказал обчеству: «Выстегай Осипа Дехтярёва, потому што препятствует мне… петлю на вас забрасывать», — и чуть, брат, душу не выстегнули из меня! Коли кто голове не по взгляду пришёл, уж лучше беги из волости, а то загубит, и обчество ничего… только за пазуху себе вздыхает да раболепствует перед ним, потому што опутано, ни силы, ни голосу у него нет. А вот нашёлся этакой мужик, как я, што ничем ты его в резон не введёшь, ни крестом, ни пестом, ну и сделали неразумным, прислали лечить. Лечи.　

— Сколько тебе лет? — спросил его один из военных врачей, всё время внимательно наблюдавший за ним.　

— Не считал… Да и тебе закажу о мужичьих годах не справляться! — не глядя на него ответил Дехтярёв.　

— Отчего же не справляться, разве крестьяне не ведут счёта прожитым годам? — спросил инспектор врачебной управы.　

— Ведут, да по-своему, не всякий в толк-то возьмёт. Мужик, брат, вот как свои года спознает: коли целы у него зубы, перекусывает лён да дерево, стало быть, молод, а коли у него зубы не выбили, а сами выпали, стало быть, стар, пора и из подушного в выключку. Вот, брат, какая у нас о годах примета!　

Среди членов пробежал смех.　

— Что же ещё голова делает противузаконного, а? — снова спросил его губернатор.　

— А разве этого мало, чего я насказал? — с иронией спросил в свою очередь Дехтярёв.　

— Может быть, ты ещё что-нибудь знаешь?　

— Знаю!.. Я много про него знаю. Я, брат, знаю, где и деньги те лежат, которые морошкинский староста потерял! За што вот мужика разорили, а? Спроси-ка?　

— Кого ж спросить?　

— Меня… я тебе до слова всё выпишу, как дело было: прошлого года о масленой, скажу тебе, морошкинский сельский староста Тит Мироныч Березников привёз сдавать в волость деньги, девять сотен рублёв, што собрал с крестьянства подати. Ладно! Не надоть утаить пред тобой, што этот самый Тит мужик бы по всем статьям был праведный, коли бы не любил, грешным делом, со штофом лобызаться! Ну, приехал он и говорит голове: прими, Фёдор Игнатьич, деньги, так, говорит, они словно камнем на душе лежат, скорей бы сдать их; а голова и поёт в ответ ему: повремени, куда спешить, делото теперь празднишное, пойдём-ка лучше ко мне, говорит, в блины около сковородок поиграем. И пошли это, голова, Тит, писарь да ещё человека два сподручных. Долго ль там они в блины играли, не скажу тебе, только Тит захмелел и свалился. А голова, как Тит-то очнулся наутро, и зовёт его в волость деньги сдавать. Пришли. Хватился Тит денег — в одном кармане нет, да и в другом — пусто, и заметался туда, сюда, денег и след простыл, да так, брат, и посейчас мечется, ищет их.　

— А как же деньги — в казну внёс кто-нибудь?　

— Тит и заплатил, до копеечки выложил. Продал скот, скарб[19], какой был, в долги въехал на сажень выше росту, да… а теперь по миру ходит!　

— Ты сказал, что знаешь, где лежат эти деньги?　

— Знаю! У головы с писарем.　

— Почему же ты думаешь, что у них именно, а?　

— А где же боле-то?.. Ведь Тит-то у головы в доме спал. Неуж со стороны человек пошёл бы в дом головы мужика обворовывать, а? Он с писарем и обделал всё дело, на чего-нибудь ведь и писаря обстраиваются! Из нашей волости уж двое писарей в купцы вышли, да и третий, брат, не сегодня-завтра за прилавок сядет. У нас, брат, лафа тому жить, кто совесть потерял и объявки о розыске её не сделал. Верь! А про это што ты скажешь? — снова начал он. — Лет пять уж будет теперь, ездил по нашей волости купец с товаром и, сказывают, денежный, ездил, ездил, да куда-то туда Бог его занёс, што и не выехал! Только уж когда снега стаяли, так ноги его из-под ракитова куста на белый свет выглянули!..　

— Замёрз или убили?　

— Без головы оказался! Головы-то так и не нашли, а только по обуви да по платью признали его. Ну, следствие сейчас, суд пошёл! Мало ли тогда, милый, мир-то встряхивали! Искали, искали, никого повинных не нашли, так в воду дело и кануло. А уж потом, братец, года через три время, то у головы штука ситца проявится, то у писаря, и не простого ситчика, а такого, какой у купца того примечали, а у головы опосля ещё и уздечку спознали и хомут, какой на лошади у купца того был. Ну, чего ж, пошептались об этом на миру, пошептались, да и махнули рукой. Вот, брат, какие дела-то у нас делаются. Умные-то люди их видят, да молчат, а дураки-то, как я, благовестят! Ну, вот и нелюбо, за это вот и посылают лечить, чтоб лекаря ума подбавили, штоб знал мужик, про чего ему говорить и про чего молчать!..　

— Ты всё это и выводил перед обществом? — спросил его председатель.　

— Как на ладонке выкладывал!　

— За это тебя и секли?　

— Не-ет!.. За это меня в неразумные произвели да лечить прислали! Снизойдите, господа честные, явите мне милость; курить я свычку имею, а меня, слышь, когда схватили да повезли на ваш суд, так што есть зипунишка-то не дали почище надеть, сапогов-то покрепче. В какой рвани был, в той и прислали, руки-то скрутили мне, посмотри, до синих рубцов (и, сбросив с правой руки рукав полушубка, он засучил рубаху и показал синевшие на руках следы от верёвок); дайте мне двадцать копеек — табачку купить, справлюсь, Бог даст, отдам.　

Один из членов достал из бумажника три рубля и подал их Дехтярёву.　

— Много этого, куда мне столько… мне бы двадцать копеек за глаза! — произнёс он.　

— Возьми, возьми!..　

— Ну, дай тебе Бог здоровья! — ответил он, поклонившись. — А это, слышь, никак, ещё впервой на свете, што чиновник мужику денег дал, а то всё боле мужики чиновников ими снабжали!.. — с иронией произнёс он, держа в руках ассигнацию.　

Губернатор засмеялся в ответ на выходку Дехтярёва, среди членов тоже пробежал смех. Дехтярёва увели. Комиссия признала его совершенно здоровым, или, как сказано было в акте, «вполне владеющим умственными способностями»; только один из военных врачей, всё время наблюдавший за ним, утверждал, что он умопомешанный. По распоряжению губернатора была назначена особая следственная комиссия для производства дознания по выводам Дехтярёва, а также удостоверения о личности самого Дехтярёва и обстоятельствах, вызвавших зверское обращение с ним сельских властей и общества.　

Дехтярёв был сильно обрадован известием, что он поедет домой вместе с членами следственной комиссии. Во всю дорогу не покидало его весёлое настроение, он потешал казаков, с которыми ехал, своими прибаутками, и часто пел. В памяти его был неисчерпаемый запас песен, и большинство их, по-видимому, были его собственного творчества. Об этом можно было судить по их сатирическому складу и по тому, что в них воспевалась общественная бездеятельность и неурядицы сельской жизни; меткими чертами обрисовывались волостные начальники, судьи, писаря, иногда в них звучали меланхолические ноты, особенно когда воспевался какой-нибудь бедняк, задавленный горем и общественными нападками.　

На пятый день по выезде из города комиссия въехала в пределы Крутологовской волости. На станциях, во время перепряжки лошадей, к экипажам сбегалось почти всё население деревень, привлекаемое любопытством посмотреть на Дехтярёва. Народ с участием и состраданием относился к нему. На последней станции к селу Крутые Лога произошла довольно оригинальная сцена. Экипажи, по обыкновению, были окружены густой толпой. Дехтярёв, закутанный в шубу, сидел в пошевнях.　

— Здоров ли ты, Осип Микитич? — спрашивали его окружающие.　

— Здоров, братцы, вылечили! — с улыбкой ответил он. — Теперь Фёдору Игнатьичу черёд хворать пришёл; вишь, сколько лекарей-то везу его милость в разум вводить, а?　

— Уж не введёшь его теперича в разум, Осип Микитич, — опоздал, вчерашнего дня он уж Богу душу отдал! — ответили ему в толпе.　

— Врё-ё-шь! — протянул с изумлением Дехтярёв и побледнел.　

— Скоропостижно, друг, пришибла его смерточка-то!　

Дехтярёв сидел с минуту неподвижно, поражённый этим известием.　

— А за неправды-то свои кому же завещал он ответ-то дать? — спросил вдруг он.　

— Ну, брат, на экое-то наследье едва ли охотники найдутся! — со смехом ответили ему в толпе.　

— А-а-а, Осип! — раздался в это время голос, и к пошевням подошёл пожилой крестьянин весьма степенной наружности, одетый в казанский полушубок. При его приближении толпа почтительно расступилась и дала ему дорогу. — Ну, как поживаешь, а? — спросил он, подойдя к Дехтярёву.　

— Отменно хорошо, Моисей Сильвёрстыч! — ответил, приподнимая шапку, Осип.　

— Ну, подавай Бог тебе… пора! — с иронией ответил ему Моисей Сильвёрстыч.　

— Ручку-с!..　

— На, на… — подавая ему руку, покровительственно сказал он. — Образумился ли ноне?..　

— В точности! — ответил Дехтярёв. — Других вот в разум вводить еду, Моисей Сильвёрстыч!..　

— О-о-о! Вот ты ноне чем занимаешься…　

— Ноне и мы при занятиях, Моисей Сильвёрстыч, — насмешливо ответил Дехтярёв. — Хороводы с чиновниками вожу, прибауточками их благородия тешу, с ихнего чаю ополоски спиваю… дела много!.. Горе, што Фёдор-то Игнатьич помер, а то б и его милость похлёбкой из чиновников угостили!.. Вы-то как поживаете, Моисей Сильвёрстыч, всё ли подобру-поздорову? — спросил он.　

— Живу, пока Бог по грехам терпит.　

— Обтерпелся уж Бог от грехов-то ваших, Моисей Сильвёрстыч. Поминаете ль когда на молитвах Митьку-то Беспалова? — с улыбкой спросил Дехтярёв.　

— А што мне его поминать-то, родня он мне был, што ли?　

— Ближний бы, кажись, свойственник.　

— С которой это руки-то?..　

— С обеих ручек, кажись… Ведь вы, ровно, крёстным-то тятенькой были, когда его на морозе-то студёной водицей крестили, а кнутиками отогревали, аль запомнили, от кого он ума-то рехнулся да в землю-то ушёл?..　

— Што ты мелешь-то, пустая голова твоя? — весь вспыхнув, крикнул Моисей Сильвёрстыч.　

— Да вот грехи-то ваши и перемалываю, Моисей Сильвёрстыч, хочу из них крупки надрать, штоб господа чиновники кашку сварили да расхлёбывали!..　

Моисей Сильвёрстыч сплюнул и, весь побледнев, отошёл от пошевней, сопровождаемый звонким смехом Дехтярёва.　

— Э-э-х, Осип, Осип! — укоризненно пронеслось в толпе, — не всякое бы ты слово с языка-то спущал, в иную бы пору и помолчать тебе надоть!..　

— Молчат-то пусть умные, братцы, а ведь я дурак, а ноне время такое, што за дурью речь хвалят, а за умную парят!.. — ответил Дехтярёв.　

Скоропостижная смерть волостного головы, последовавшая за два дня до приезда в село Крутые Лога комиссии, показалась весьма подозрительной членам её. Был вытребован доктор для определения её причин и, по вскрытии трупа, оказалось, что голова помер от аневризма. Прежде чем приступить к расследованию злоупотреблений по выводам Дехтярёва, было спрошено всё общество о личности самого Дехтярёва. Крестьяне отозвались о нём чрезвычайно хорошо и называли его «несчастным» человеком, а один из них, старик Корнеев, приходившийся Дехтярёву дядей по матери, подробно рассказал жизнь его с самого детства.　

— Балованное дитятко был Осип… нечего греха таить! — так начал рассказ свой старик Корнеев. — Родитель-то его, покойная головушка, Микита Дмитрич, души в нём не чаял. Мужик-то был он денежный, скупенек. Дом-то был, как полная чаша, только на деток урожаю Бог не давал. Осип-то родился от сестры моей!.. Она и вышла-то за него за вдового… уж почесть под старость его… И то опять надо в рассудок взять, какой бы отец не радовался, глядя на умное детище, да не мироволил ему? Супротив Осипа и средь погодков его, да кто и постарше-то его был, так едва ли ровня-то нашёлся бы: он сызмальства, слышь, за словом-то в карман не лез. По себе теперь глядя судишь: уж стар человек, какого народа не видывал на веку, какого горя на плечах не вынес, а всё в ину пору не скоро человека спознаешь, каков он есть, а ведь Оську, бывало, угораздит сразу смекнуть, кто чем прихрамывает… Диво! Ну и озорной уж был, упаси Господи… на баловство ли, на пакость ли какую, окромя Оськи, не было молодца, и бивали его не раз, и отец-то в эфтих случаях потачки не давал, да нет… не унимался! Когда уж в возраст-то стал входить, так мало ли греха с ним из-за девок бывало. Страсть!.. Раз это настиг девку в лесу да за то, слышь, что она где-то посмеялась над ним, отрезал ей косу; хотели мы тогда миром унять его… постегать, но так только, ради слёз отца, простили… присудили тогда отцу-то его бесчестье девки заплатить! Отец-то его брал подряды от купцов по доставке товаров из Ирбита и в Ирбит, ну, и сына-то, значит, радел к этому же делу приручить. И задумал старик-то отдавать его в грамоту, подговорил дьячка учить его; дьячок-то, покойник Антон Матвеич, мужик был простой, к чарочке более склонный, и нрава-то был непокойного, не раз даже на священника длань поднимал, опасались его в нетрезвом-то виде. Ну, вот и сошлись они, дьячок да Оська, и пошла у них грамота! Сколько смеху-то на деревне было! Однова это дьячок-то шибко прибил Осипа, а Осип возьми да и высмоли ему сонному бороду и голову, так что дьячок-то обстричься должон был… Нечего было делать — отец-то заплатил дьячку бесчестье, да на том и порешили с грамотой.　

Когда уж Осип в возраст вошёл, так не мало греха у него и с отцом пошло. Отцу-то бы надоть было в извоз его пустить, оно бы, может, лучше было, по крайности бы Осип при деле был, баловство-то бы лишнее на ум ему не шло. Парень-то был он вострый, проворный, смёткой-то в голове Господь за десятерых его наделил. Ознакомившись с работой-то, пристрастку бы к ней получил и человек бы вышел, и старики-то не раз отцу его говаривали: пусти сына, не держи его при себе, приспособь к работе. Ну, не хотел, покойная головушка, слушать, не спускал его с своих глаз, поджидал, пока совсем в рассудок войдёт, думал, что так-то лучше будет; да вышло-то не то. Девятнадцати лет исщо Осипу-то не было, как его уж спутал грех с девушкой, жившей по соседству с ихним домом в работницах. Матрёной-сиротиной звали её, она и посейчас мыкается в работницах; девка-то она умная, што сказать, и работящая, да одна беда: на скоромную косточку падка, качествами-то этими не подходила ко двору Микиты Дмитрича. Старика-то все чтили, и обидно казалось ему этакой-то невесткой обзавестись; не допустил он Осипа жениться на ней, а оно бы, гляди, больше толку-то было. Женил его старик-то почесть насильно на богатой невесте из соседней деревни, думал, остепенится сыночек, а сыночек-то совсем от рук отходить стал — попивать начал… и пошёл в их доме грех. Отец, бывало, слово скажет Осипу, а Осип ему два в ответ. Особливо много греха пошло между ними, когда проведал старик, што добро его тает, как снег по весне. Чего ведь бывало: придёт кто-нибудь к старику хлеба взаймы попросить, откажет он в ину пору, а Осип скрадёт у него ключи от амбаров, нагребёт хлеба да, как вор, крадучись по задворкам, и снесёт к тому.　

— Тебе же, непутному, добра припасаю! — говаривал, бывало, отец-то, укоряя его.　

— Не топи за меня своей души! Не надоть мне твоего добра, всё пропью, всё прахом пойдёт, што останется! — огрызался Осип.　

Горько плакивал старик-то от этаких слов сына, в котором души-то не чаял, и частенько стал жаловаться на непутность его. Помер он… Может быть, кручина-то эта и подкосила его на старости. Похоронил его Осип, и пошло у него в доме разливное море, не прогулять бы ему и за десятки годов добра, что припас отец. Однех лошадей более ста насчитывали, не говоря о деньгах и о том, что в доме было. Ну, добрые люди помогли. Кто бы с какой докукой ни пришёл к Осипу, отказа никому не было. О лошадке ли кто поплачется ему — поди, выбирай любую! Денег ли понадобилось на подушную или на иную потребу — бери, об отдаче и слова не было! «Ты што это, Осип, без пути отцовское-то добро расхищаешь?» — говаривали ему старики, останавливая его от непутной жизни, а он только посмеивался да один ответ давал, что по тятеньке поминки правит! Не прошло и шести годков, как всё хозяйство упало, а теперь и сам он нищий, ничего нет, окромя дома да двух лошадёнок. Всё разнесли и развезли! Много и богомольцев за него на миру, да немало и таких, что, вдосталь нажившись от него, над его же простотой теперь глумятся! Как бы ни пил Осип, как бы ни бражничал, это всё бы ничего, не он первый, не он последний. Мало ли теперь среди нас найдётся степенных людей, пособников миру, которые по молодости и-и-и в каких только качествах не грешили, да оглянулся же Бог — в разум да в лета вошли и жизнь свою остепенили, люди теперь! А Осип был с головой парень, пришёл бы ещё в себя и отрезвился б! И бедность-то была бы не лиха ему, нашлись бы люди, что, памятуя добро его, и ему бы в свой черёд помочь сделали… Ну, так язык его был лютый ему супостат и ворог! Душа-то у него добрая, да язык его поперёк его жизни стал и до всех напастей довёл! Не жилось ему в ладу с людьми. За кем, бывало, только спознает какой грех, так и пугает его прямо в　глаза; языка его боялись, что шила, — ну, и не любили его, у всех он был как бельмо в глазу. И увещали его, кто добра-то ему хотел, не раз увещали: «Брось-де, Осип, смешки свои, блюди, знай, себя, стереги свою совесть да душу, а других не тревожь, людей-де не переучишь, всякого на свою колодку не переделаешь!». Нет! Он всё, бывало, своё твердит: «Оттого, говорит, и неурядица в обчестве идёт, что всякий правду за пазуху прячет! Я, говорит, буду молчать, другой будет молчать, а мошеннику-то и на руку, что все языки прикусывают. А распояшь-ко, говорит, рот-то, не давай никому спуску, так, гляди-ко, чего будет: иной бы и смошенничал, да побоится: уличат, — так волей-неволей укоротит руки-то да будет по чести жить!». Ну, и договорился, зачем пошёл, то и нашёл! Взъелись на него все… все взъелись!.. Все-то ждали только подходящего часу, штобы отплатить ему свою обиду! Когда это выбирали в головы Фёдора Игнатьича, так чего-чего не пел про него Осип на сходе, и обчество-то ругал, што обходят добрых людей, а честят мошенников. С этой самой поры и пошла меж головой да Осипом усобица. Много лет подкапывался под него Фёдор Игнатьич. Мужик был — не тем будь помянут — хитрый, исподтиха, с усмешкой рыл свои подходы; ну, и Осип-то был не промах, не оставался в долгу и зорко стерёг за ним. С другим-то бы Фёдор не поцеремонился, скрутил бы его, што и не услышал, ну а Осипа-то побаивался, не другим он был чета: голой-то рукой не хватай, обожжёшься! Ну, и выпал такой случай. Был это раз сход в волости, был на нём и Осип, а около этого времени, сказать надо, в соседней деревне Овражках такой грех вышел: полюбилось тамошнему целовальнику, большому приятелю головы, да, однако, ещё и сродственнику, одно место, высокой такой пригорок посредь самой деревни, а сзади его озерко и рощица. В озерке-то этом бабы всё лён мочили. На этом самом пригорке стояла изба Мирона Сивкова, мужик-то он бедный, немощный. Целовальник-то и стань подбиваться к нему — отдай ему это место под дом, и голова-то почни намёки делать Мирону, а Мирон-то, как на грех, упёрся, не отдаёт места. Видя, значит, такую неустойку, целовальник, долго не думая, закупил это лесу, подрядил из той же деревни рабочих и давай рубить избу на пригорке, загородив Мирону и свет, и вход. Мирон — к голове, а голова нарочно уехал, штобы всё это без него сделалось, а он как, стало быть, ни при чём! Мирон к обчеству, плачет: «Защитите!». Собралось обчество, и взялось было наперво пришугнуть целовальника, и шугнуло б!.. А целовальник-то тоже, брат, знал, каким подпилком мужичью совесть подтачивать, возьми да и выкати бочонок вина; опосля того и пошёл уж суд да расправа, и решили мирить Мирона с целовальником, избу целовальника, как новую, оставить на месте, а избу Мирона, как старую, снести и поставить на кошт целовальника на новое место! Поплакал, поплакал Мирон да и съехал с насиженного места. Опосля он было и в город ездил, жалобу подавал, да где-то о сю пору застряла! А Осип всё это проведал… и всё молчал, да на сходе-то внезапу это… улучил минутку и говорит: «А вот бы, говорит, ваше почтение, Фёдор Игнатыч, чего бы порешить нам миром надо, штобы в волости такцыю на стене вывесить! Оно бы и мошенникам-то было видней, и волостным-то с руки, а то без такцыи-то народ у нас без ума путается!..».　

— Такцыю… какую такую такцыю? — спрашивает голова.　

— А вот бы какую, к примеру тебе сказать: коли отберёт мошенник у кого-нибудь место под дом, то снеси голове, скажем, двадцать рублёв — и прав будешь; за лошадь, не по правде отобранную, положить бы можно пять рублёв, за корову — три, за свинью и полтины будет… потому, говорит, от этой животины у нас по волости проходу нет!.. Не дорога!　

— Слышали, обчественники, што Осип-то Микитич рассказывает? — спросил голова, без всякого это сердца, да и усмехнулся, а уж коли Фёдор Игнатьич усмехнулся, так уж, стало, не быть добру. — Это ты к чему же такие слова мне приводишь? — спросил он у Осипа.　

— К чему, уж будто не знаешь, к чему! — спрашивает Осип, — уж будто, говорит, не на твоих глазах благоприятель-то твой, овражкинский целовальник, выжил Мирона-то с избой с насиженного места, а?.. Ну, вот я и говорю, чтоб ты повесил такцыю, за какую цену правду продаёшь! Может быть, и мне занадобится кого-нибудь с места сжить, так уж я и буду знать, что следует голове снести, штобы правым быть!..　

— Разве я судил Мирона-то с целовальником? — спросил его голова.　

— Обчество, знамо!　

— Так к чему же, говорит, ты меня чужим-то грехом попрекаешь?　

— А-а, и ты, — говорит, — зовёшь это грехом, так пошто же, — говорит, — коли ты знаешь, што это грех, што у обчества совесть-то давно уж с вина перегорела, так што и угодников от неё не осталось, — не присудил дела по-своему? Ведь ты голова… всему делу вершитель. На твоих бы глазах я человека убил, обчество бы за вино меня оправило, а ты и гляди и молчи бы, а?..　

— Осип Микитич, ты за што это обчество-то поносишь? — спросили его.　

— Поношу!.. Такое разве вам поношенье-то, — говорит, — надоть, а? Вы въяве, — говорит, — на себя энтот ярлык-то навесили, так уж запрета не положите говорить-то об нём, а то гляди… не смей ещё и поносить… Хвали… небось, вас, а-а-а?..　

С эвтих самых слов Осипа и пошёл грех… А Фёдор Игнатьич, не будь прост, да под шумок и подведи Осипа… Натолкни обчество, чтобы составили приговор посечь его — за поношение головы и обчества на сходе; и составили, и выстегали тогда Осипа, и крепко выстегали; тут уж каждый выместил на шкуре его всякое словцо… натешились досыта, нечего правды таить!.. И жалко его было, многие жалели, да ничего поделать-то не могли: волостной-то сход — сила, поспорь-ка поди с ней!.. Долго хворал после этой оказии Осип. С эфтой-то ровно поры понемногу и стали примечать, што с ним что-то неладное деется, не то штоб он в словах или в уме бы путался, не-е-ет, а чудные дела стал творить, какие бы человеку-то в своём разуме и не под стать бы были! Однова, это сколько смеху-то на деревне было, прибёг откуда-то Осип домой, лошадь вся в мыле, а сам весь в синяках и в крови. Спрашиваем: откуда ты, Осип Микитич, кто тебя так почествовал?.. Смеётся! «В Мокшеевой, говорит, нового старосту ставил, так благодарили!» На другой день, слышим, рассказывают, чего наш Осип натворил. В деревне Мокшеевой ходил о ту пору в старостах Гордей Савельич Плёнкин, человек старый и, сказать-то коли правду, неизвышенного ума. Осип-то всегда об него зубы обтачивал. И приди ж ему в голову, Осипу-то: поехал в лес, вырубил, это, осину, обтесал, привёз её в Мокшеево и давай вколачивать посередь деревни. Известное дело, народ, видя это, сбежался, спрашивают: чего ты делаешь? «Старосту, говорит, нового ставлю на смену Гордею Савельичу; оба, говорит, они одного пенька ветки, только Гордей-то, говорит, мохом оброс, пора б его и на отдых, а энтот посвежей выглядит, а вам-то, говорит, ведь всё равно, было бы только кому кланяться!..» Э-эх, как взъелись это мокшеевцы-то и приняли его кто во что попало, едва он утёк от них. Сколько после того смеху-то по волости пошло. Мокшеевцы беда не любят с тех пор, коли спросишь, ладно ли они с новым старостой живут. А то раз так же был сход в волости, приехал и Осип, и приди это в волость-то с горшком горячих углей, да давай это ходить по волости да курить ладаном. Спрашиваем: что ты это, Осип, делаешь? «Нечистую силу, говорит, из головы с писарем выкуриваю!» Хотели было его тогда сызнова поучить, да уж догадались, што тут другая наука требуется. Дня, слышь, не проходило, чтоб он чего-нибудь не накуролесил; стали его и побаиваться: долго ли до греха, ещё убьёт кого или деревню спалит, и поди суди его тогда! Порешили покрепче поглядывать за ним. Иную пору недели две живёт тихо, как следует быть человеку, и по дому ровно обихаживает, а там, гляди,　ни с чего задурит. Однова это лошадь свою утопил… спутал ей ноги да и загнал в реку. Хватились это, побежали за ним, чтоб отнять её, да уж поздно! Спрашиваем: за что ты животину загубил? Смеётся: «А пошто, говорит, она вперёд головой ходит, коли мы с вами и почище её разумом, да взадпятки от всего пятимся». Вот и вразумляй поди его! А то раз поймал, это, Осип цыплёнка и давай его живого ощипывать. «Что ты, Осип, делаешь, в уме ли ты, говорим ему, за что ты живую птицу тиранишь, побойся Бога!..»　

— А вы-то в уме ли? — спрашивает он. — Вы-то, — говорит, — сплошь да рядом последнюю рубаху с человека сдираете и тиранствуете над ним, да Бога-то не боитесь, а на курочку глядя, так у вас, — говорит, — и совесть проснулась, и про Бога вспомнили!.. Так живую ощипал да на глазах у всех и съел её. Так со стороны-то стало тошно, глядя на него в те поры. Ну, да всё ещё полагали, что Господь пристанет за него, образумится он; что, может, это и с вина с ним деялось, а уж пить-то ему в те поры стало не на што! Приглядывали только за ним, на ночь всегда, бывало, кто-нибудь в дом к нему спать шёл. Опасались, чтоб не сделал чего-нибудь над женой да детищем. Грешным делом сказать, жена-то его по сторонке погуливала. Примечал это Осип, знал, да только смеясь приговаривал, бывало, што «чужой-то кус завсегда слаще своего!». Так вот и шло время до зимнего Миколы, пока не стряслась напасть… О Миколе-то в село к нам гости наезжают, потому как престол у нас… праздник. Ну, вот и ныне съехалось также много народу. Отошла это обедня, разошёлся народ по домам, у всякого гости… только слышим, около полудня ударили в церкви в набат. Всё село всполыхнулось, все полагали, что пожар в церкви. Батюшка отец Василий с гостьми прибёг, волостные толкнулись в церковь, а церковь на запоре; глядим, и трапезник тут же в народе стоит да только охает да руками разводит; глянули на колокольню, а там Осип глядит на народ-то да смеётся. «Што это ты делаешь, дурья голова твоя? — закричал ему батюшка и народ-то, — што ты людей мутишь?»　

— Мне, — говорит, — голова велел в колокол ударить да народ собрать! — крикнул он с колокольни, — просил, — говорит, — оповестить опчество, что он совесть где-то обронил, так в случае коли кто найдёт её, так объявки бы не делал в волость, а притаил бы её у себя, потому, говорит, как без совести Фёдору Игнатьичу не в пример способнее в головах ходить! — Ну-у, и пошёл тут нести про него, а голова тут же в народе стоял, да всё это слушал и отпыхивался. Как ни было морозно, а пробил его в те поры пот! Вплоть до вечера маялись мы тогда с Осипом, едва-то едва сманили его с колокольни. Подметил он это, что трапезник-то отлучился из церкви, вырвал кольца вместе с замком, вошёл в церковь, запер за собой дверь на засов да и наделал сполоху. В те поры уж и священник, и народ-то пристали к волостным, чтоб отправить его в город: всех опаска взяла держать его на селе, все греха стереглись. Не хотелось, признаться, голове-то отсылать его, боялся он языка его, чуял, что накличет на него Осип беды, да уж делать-то было нечего. С той поры, как свезли Осипа в город, Фёдор Игнатьич и заскучал, и заскучал, да и душу-то Богу отдал как-то внезапу, до самого смертного часу на ногах ведь был. Признаться, и нас-то сумление брало, не выпил ли он чего… ну, да, видно, уж так суждено ему было, предел, знать, таков, — закончил старик Корнеев рассказ свой и глубоко вздохнул.　

Был жаркий июльский день, когда я в первый раз подъезжал к селу Т…ь. Усталые кони с трудом взбирались на гребни холмов, на которые взбегала порою узенькая просёлочная дорога. В воздухе было тихо и душно, и даже комары, стаями кружившиеся, преследуя нас во весь путь, попрятались от зноя. Ямщик дремал, лениво понукивая лошадей и помахивая на них кнутом. Когда же показалось село, внезапно выглянувшее из-за холма, он оживился и, обернувшись ко мне, спросил: «К Кузьме Терентьевичу завезти тебя, што ли?».　

— Вези к кому хочешь! — ответил я.　

— Поедем к нему: домовитый мужик-то, первый в селе. У него всякое начальство останавливается, по-купецки живёт! — пояснил он.　

— Богатый, значит? — спросил я.　

— И-и, страсть вымолвить! — протянул он, сидя на облучке, вполоборота ко мне. — Коней одних што-о, упаси господи! Всякий завод есть, касательно чего ни возьми. Одних самоваров, скажу тебе, никак с дюжину будет, во-от какой чинный мужик!　

— Торгует разве чем? — спросил я, заинтересованный его пояснениями о домовитости Кузьмы Терентьевича.　

— Торгующий! У них ведь там чуть не половина села все торгующие! — дополнил он, несколько помолчав. — Торговый народ, ловкий, маху, братец, не дадут, не-е-ет, и крещёного человека, и нехристя на одном сучке окрутят.　

— Чем же они торгуют?　

— Первое дело, братец ты мой, вином; второе тебе дело — харчами. У них, почесть, што ни дом, то и постоялый двор, и кабак. Лавок, брат, этих множество, ситцами теперича торгуют, обувью и всяким товаром, — ну, касательно и баб ихних скажу тебе, стра-а-асть сколько денег зашибают!　

— Бабы-то чем же? — полюбопытствовал я.　

— Чем? Хэ! — с иронией переспросил он и, приподняв картуз, почесал затылок, до того изъеденный комарами, что он представлял из себя сплошной нарыв. — Самородным талантом, — произнёс, наконец, он, растворив рот в широкую улыбку.

Дорога выбежала в это время на луг и взвилась вдали на высокий, расположенный террасами холм, снова скрывший от наших глаз село. По правую сторону дороги лежала глубокая лощина, так что вершины росших в ней деревьев не достигали крутого обрыва холма, обнесённого толстыми сплошными перилами. Настёганные ямщиком лошади пустились рысью, но, поднявшись только на первую террасу, остановились в изнеможении.　

— Дай, братец, лошадкам-то передохнуть, сделай милость! — обратился ко мне ямщик, приподнимая шапку и слезая с облучка.　

Я вышел из телеги и, подойдя к обрыву, сел на высунувшийся из земли камень, густо обросший мхом. Ямщик тоже подошёл ко мне, и, достав из-за пазухи трубку, набил её табаком из кисета, сшитого из ситцевых лоскутков, и, вырубив огня, опустился на землю.　

— Какие благодатные места у вас, — сказал я, любуясь на снеговые горы Алтая с бледно-розовыми вершинами, клубившимися на горизонте, как облака. Вдали, за зеленеющею грядою холмов, сплошною стеною тянулись леса, окутанные лёгкою синеватою дымкой, — «чернь», как называет их народ. Внизу, у подошвы самого холма, на котором сидели мы, лежала долина, покрытая роскошною растительностью, какою отличаются долины предгорий Алтая.　

— Места у нас — умирать, брат, не надо! — отозвался ямщик на моё замечание. — По этим местам только жить бы да жить нашему брату, а всё, друг мой сердешный, мается народ-то: и хлеба теперича урожай, не пожалуемся, и пчёлка водится, медку-то тебе за лето с избытком припасёт она, а маемся, диви вот! — заключил он.　

— Отчего же вы маетесь?　

— Отчего? — повторил он. — И хорошие, брат, места у нас, да глухие, суди сам: теперича в урожайный-то год хлеб-то хошь даром отдавай, так никто не берёт у тебя, вот оно дело-то! А подать-то не ждёт, по хозяйству тоже без гроша клина не вобьёшь, а где их, грошей-то брать прикажешь? И отдаёшь всё задаром, да ещё накланяешься, только возьми Христа ради! Ну, у кого лошадей много да во времени избыток, нагрузит воз да в Т… — город везёт, ему и выгода, и богатеет, а нашему-то брату несподручно это, потому и лошадушек намаешь, и время-то тебе терять не доводится. Ведь на езду-то в город, братец ты мой, по путному волоку месяца полтора клади; харчи тоже надоть тебе и коням, оно и выйдет, што коли ты и продашь хорошо, так на себя, на коней протравишь сколько, а домой-то всё с пустым карманом вернёшься. Да и в городу-то, коли много нашего брата наедет, так тоже наплачешься, цену-то тебе так ушибут, што хоть домой вези или задаром тому же прасолу отдавай. Сподручно ль оно, суди сам! Вот ты и у хлеба сидишь, а горя всё не минуешь. Одни вон круглый год на печи лежат, палец о палец не ударят, а другие на них робят да тыщами им несут! Струна, брат, им! — заключил он, сдёрнув с головы картуз и сердито почёсывая изъеденный затылок.　

— Кто же это работает на них да тысячами к ним носит, а? — спросил я.　

— Кто? Таёжники, приисковые рабочие, вот кто! — ответил он, искоса взглянув на меня. — Вишь, село-то их стоит первым на пути по выходе рабочих из тайги-то. Лето-то таёжники робят, свету не видят, никакой, значит, льготы им хозяева-то не дают, — ну, денег-то зарабатывают ничего себе; иной, коли в аккурате содержит себя, и помногу выносит их с приисков-то! Ну, как придут в Т… — то, а тут и не зевают, встречают их, братец ты мой, со всяким удовольствием, а те, известно, и распояшутся, да всё, чего ни заробят за лето, своими руками и покладут в карманы т…ских мужиков. Слыхал? Ну, как не житьё а?　

— Этим только и живут т…цы?　

— Самым этим промыслом. И ловкачи же, брат, они — а-а-ах ты боже мой! Ну! как не скажешь, што всякому своя фортуна, а? — тоскливо воскликнул он.　

— Завидно, поди, вам, глядя на такой промысел, а?　

— Как, братец, в ину пору не позавидуешь! — уныло ответил он после непродолжительного раздумья. — Ты робишь, робишь всю жизнь не покладая рук, а всё у тебя прорехи одни, нигде цельного места не найдёшь, а тут вон под боком у тебя твой же брат, мужик, да ведь как к энтому-то делу приладился. И живёт-то всласть, ни горя-то у него, ни заботы, а всего-то у него вдоволь, и знаешь ты, што он такой же мужик, как ты, а робеешь перед ним, издали-то завидишь его, так сама рука к шапке тянется.　

— Чего же робеть-то?..　

— Как ты не оробеешь перед ним? — прервал он меня. — Ведь он купец, ведь у него карман-то от денег трещит да врозь лезет. Какая напасть тебя пристенет, куда ты без него денешься? Захочет он, из петли тебя вынет, а рассерди его — сам на тебя петлю накинет. Ну и ублажаешь его на всякий манер!.. Так к Кузьме Терентьичу тебя завезти-то, што ли? — снова спросил он, выколотив докуренную трубку и завёртывая её в кисет.　

— Вези к нему!..　

— Богатый мужик! — повторил он, взлезая на облучок, — и голова же, брат, о-о!..　

— Умный?　

— Ума этого у него в три беремя не облапишь. Да вот поглядишь сам, каков он есть, Кузьма-то Терентьич! — произнёс он, трогая лошадей.　

Отдохнувшие кони пошли бодрее в гору, и через несколько минут мы были на вершине холма, у которого лежало село. Общий вид села, особенно с вершины холма, напоминал своею формою подкову, упиравшуюся обоими концами в обрывистый берег реки Т…ь, по имени которой называлось и самоё село. По середине села стояла высокая каменная церковь, и купол её, обшитый белой жестью, ярко горел теперь от солнечных лучей. Спустившись с холма, мы въехали в широкую прямую улицу, обнесённую по обеим сторонам низенькими, иногда покосившимися и вросшими в землю избушками, среди которых то по одну, то по другую сторону улицы неожиданно вырастал перед глазами высокий одноэтажный или в два этажа дом, с балконами, покоившимися на затейливо выточенных колоннах, с резными, ярко раскрашенными ставнями и плотными деревянными заборами. Странный контраст представляли подобные дома, высившиеся среди соседей своих, изнурённых летами и непогодами. Они походили как будто на новые, яркие заплаты, нашитые на ветхом рубище нищего, и своею вычурной красотой сильнее оттеняли убогий и невзрачный вид лепившихся возле них лачуг.　

Ямщик остановил лошадей перед одним из таких выдающихся наружностью домов, и едва я слез с телеги, как плотные резные ворота раскрылись настежь и меня встретил крестьянин лет пятидесяти на вид, в тиковом халате, накинутом поверх чистой ситцевой рубахи. Седые, несколько вившиеся волосы на голове его были подстрижены в скобку и отчасти закрывали высокий лоб, изрезанный морщинами; маленькие карие глазки, светившиеся из морщинистых орбит, пристально остановились на мне.　

— Добро пожаловать, милости просим! — произнёс он, кланяясь. — А мы, признаться, давно уж поджидаем вашу милость! — говорил он, ведя меня по лестнице, устланной чистым холщовым половиком, в верхний этаж своего нового, красиво и удобно расположенного дома.　

Введя меня в обширную комнату, оклеенную пёстрыми обоями, с окрашенными под шахмат полами, Кузьма Терентьевич вышел, чтоб присмотреть за моими вещами. Комната была уставлена массивными креслами с мягкими подушками, обтянутыми светлым с бирюзовыми полосами ситцем. У передней стены между окнами стоял большой мягкий диван; около дивана круглый стол, накрытый белою скатертью, и на столе красовался массивный бронзовый подсвечник с тремя стеариновыми свечами. В простенке висело большое зеркало в резной орехового дерева раме. По стенам были развешаны в деревянных рамах гравированные портреты членов царской фамилии и портрет Ермака, писанный масляными красками. Завоеватель Сибири был изображён в рыцарском шлеме с огромным страусовым пером красного цвета, в кольчуге и с копьём в руке. Кисейные занавески на окнах, прикреплённые вместо розеток розовыми ленточками, дополняли убранство комнаты. Большая стеклянная дверь в углу вела на балкон, с которого открывался прелестный вид на окрестности села.　

— Пожалуйте-ка, ваша милость, выкушайте, с дорожки-то оно способно! — раздался сзади меня голос Кузьмы Терентьевича, поднёсшего мне на небольшом корковом подносе рюмку с виноградным вином. — Обычай у нас такой, штоб с дороги обогреть человека, — отвечал он на мой отказ, — входя в дом, от хлеба-соли грешно отказываться!　

Нам подали чай. Усадив меня на диван к круглому столу, Кузьма Терентьич сел около порога и, закинув полы своего халата, ещё раз пристально оглядел меня. Не говоря об убранстве в доме, которое резко бросалось в глаза своею щеголеватостью, хотя отчасти и безвкусной, об обширном дворе, обнесённом громадными пристройками, каждая мелочь, на которую падал взгляд, доказывала не только крупную зажиточность Кузьмы Терентьича, но даже знакомство его с некоторым комфортом. Варенье к чаю подано в хрустальных вазах, которые бы сделали честь любому купеческому дому. Чайные ложки, щипчики для сахара, вилочки для лимона были из чистого серебра; даже поданы были салфетки под стаканы и сухари и печенья московского изделия, достигающие в Сибирь через ирбитскую ярмарку, — всё это как-то странно было встретить в доме крестьянина, в селе, заброшенном в такую глушь. Заметив, что я обратил на окружающую меня обстановку внимание, Кузьма Терентьич улыбнулся и окинул меня самодовольным взглядом, как бы говоря: «А что, брат, не ожидал, небось, этого встретить, так вот знай же теперь, каковы мы, т…ские мужики!».　

— Пондравилось ли вашей милости село-то наше? — улыбаясь, спросил он, наливая чай на блюдце. — Многие его очень одобряют, особливо когда в первый заедут к нам.　

— Красивая местность! — ответил я. — И самоё село по большинству своих зданий скорее походит на город. В первом ещё селе я встретил такое обилие лавок, только где же вы находите покупателей на свои товары? — спросил я.　

— Не мы, сударь, покупателей ищем, а покупатель нас. В глухое время-то пожаловали вы к нам. По осени бы вам заехать сюда, любопытней бы для вас было.　

— А осенью разве что-нибудь особенное происходит у вас?　

— Много особенностей, мно-о-ого-с! — повторил он. К таёжникам бы пригляделись на всю ихнюю неосновательность. Безобразный народ! — заключил он, ставя на стол допитое блюдце.　

— Чем?　

— Как вам рассказать — чем, сразу-то всего не расскажешь. Это надобно, сударь, своим глазом видеть. Теперича, не утаивая правды скажу, про наше село худая слава идёт, чай и вы, поди, слышали? — с иронией посмотрев на меня, спросил он. — По людской-то молве хуже нашего мужика и на свете нет: и грабители-то мы, и народ спаиваем, штоб легче его под пьяную руку обирать, и чего-чего, каких только художеств и качеств не говорят про нас! Как послушать всех речей, так ровно у нас и не село, а разбойный притон.　

— Поговаривают, что так… — прервал я.　

— Знаем, сударь, што поговаривают, как не знать, — покачав головой и подувши слегка на чай, налитый на блюдце, продолжал он. — А только всё это неправда, сударь, клевета одна да зависть. Кушайте ещё-с, пожалуйте, милости просим, чаёк у меня хороший, — говорил он, принимая от меня допитый стакан. — Ящиками покупаю, торгую им малым делом, в числе прочего. Худым уж вашу милость не попотчуем! Я ведь и на прииски, сударь, в ину пору чаи поставляю, а приискатели — народ тонкий, на эту материю разборчивый.　

— Верю, и чай у вас, действительно, прекрасный, только я не хочу более…　

— Жаль, што мало кушаете, а мы так, признаться, с утра и до ночи около самоварчика-то охолаживаемся, очень к чаю-то навыкли. Может, закусить не прикажете ли чего, у нас и балычок астраханский есть, и икра, и сардиночки, и вина, каких только пожелаете…　

— Домовито вы живёте, Кузьма Терентьич! — заметил я.　

— Нельзя иначе, сударь. Коли с хорошими людьми компанию водить, так и про запас держи всё хорошее. У меня ведь, сударь, все золотоприискатели остановку имеют, народ — тысячники, худого им не подашь, коли спросят чего. А мы теперича, хоша и в крестьянском звании состоим, а тоже анбицию свою соблюдаем! — заключил он, многозначительно взглянув на меня.　

— Вы здешний уроженец?　

— Природные здешние! И батюшка покойник, и дедушка не выезжали никуда из здешних местов. Ведь наше, сударь, село и жить-то пошло с тех пор, как золото в тайге открыли, а допрежь того на этом месте посёлок стоял, в котором было ли и шесть дворов; ну, а когда золото открыли, то потребовалось для приисков и то, и другое, и третье; золота в те поры добывали много, деньги-то были дёшевы, так сказать, нипочём, приискатели-то зря их метали за всякую маломальскую послугу, ну народ-то и повалил сюда ради наживы, да из шести-то дворов теперь выросло без малости триста. А наш-то род — издавние здешние старожилы. Тятенька, покойник, и церковь-то самолично заложил, и своим коштом воздвиг оную. Две серебряные медали покойник носил — одну малую, другую большую на шее, а всё-таки остался, сударь, в крестьянском чине и мне благословения не дал из сермяги вылезать!　

— Отчего же, по любви к своему сословию или по другим причинам?　

— Покойник так говаривал, сударь: с твоим-де капиталом да властью по крестьянству ты всегда будешь первым человеком, и чего бы ты ни сделал, всё тебе с рук сойдёт, потому ты мужик, а с мужика какой взыск! А коли в купцы, говорит, выйдешь, то в ранговые-то не попадёшь, а на задворках путаться и сам не захочешь.　

— В какие же это ранговые? — полюбопытствовал я.　

— По вашему-то, сударь, сказать — первостатейные…　

— Но вы всё-таки торгуете же?..　

— По купеческому свидетельству, и в то же время все крестьянские тяготы несём, наравне с иными прочими. Торговля наша, сударь, не то штобы обыденное занятие, а ближай всего на ярманку смахивает. Раз в году, не более месяца, мы эфтим делом занимаемся, когда, значит, по осени приисковые рабочие из тайги выходят, а в остальное время мы и лавок не растворяем, разве только за товаром приглядеть да лавку проветрить понадобится. Да и товары-то у нас, сударь, не ахтительные, по скусу рабочих закупаем их: готовые ситцевые рубахи, шаровары плисовые, шляпы поярковые, сапоги, бродни, полушубки, ну, опояски што поузорней, зипуны, а таких, штобы дорогих, нет. У меня, окромя этих товаров, бакалейные ещё имеются, пряники, орехи разные, конфеты, варенья, што касается, значит, до лакомств; ну, вина разные, и закуски. А главная теперича статья — это постоялые дворы, харчи и прочее содержание рабочих. Ведь мимо нашего села-то, сударь, не одна тыща этого народа проходит: ведь если бы теперича не мы, ваша милость, оберегали рабочих, так тут бы один Господь ведал, что бы делалось на свете…　

— Вы оберегаете рабочих, — чем же это и от чего?　

— Мы-с!.. Истинно говорю вам, што благодетельствуем им; если бы только не мы, о-о господи, и слова-то не найдёшь сказать, чего бы только не творилось меж ними! — произнёс он, махнув рукой и пытливо исподлобья посмотрев на меня, как бы желая уловить, какое впечатление производят на меня его слова. — Грабежу бы этого, убийства сколько было, — продолжал он, — да так скажу вам, сударь, што и третья бы часть их не возвращалась домой, все бы перерезали друг друга, ей-богу-с!.. Теперь вот в народе зовут нас плутами, грабителями, а всё это зависть одна людским языком ворочает, глядя на нашу избыточную жизнь, а если бы попытали на себе, сколько хлопот нам с этим народом да неприятностей, так не то бы заговорили…　

— Какие же такие неприятности и хлопоты? Объясните мне, я всё-таки не понимаю, — спросил я.　

— Хлопоты, сударь, такие, што и врагу их не пожелаешь. Ведь на приисках работать идёт всё такой народ, у которого ни Бога, ни совести нету; идут-то всё более варнаки-посельщики, што ни самые оголтелые. Денег-то они зарабатывают и выносят оттуда помногу. Придёт он к нам и почнёт ломаться, дорвётся до вина-то, так ведь облик человеческий потеряет, в эфтом-то вине так и норовит друг друга ограбить, а то и на нож посадит. Ну, не остереги его вовремя, так чего бы было?.. Вот и оберегаешь его, Бога памятуя, а чего стоит тебе оберечь-то его от худых-то дел, никто не видит, а што живём-то избыточно, так это вот всем глаза колет!　

— Как же оберегаете их?　

— А как несмышлёных младенцев няньки остерегают, сударь, так и мы. Пустишь их на постой к себе, да и смотришь за ними в оба, как опекун какой!　

— Вот что! Но всё-таки опека-то эта приносит же вам какую-нибудь выгоду?　

— Слова нет, не без выгоды! Какая же опека бывает без выгоды, хе, хе! Да ведь выгода-то выгоде разная, сударь. Рабочий-то приходит к нам голодный, оборванный, на ином такой гардероб болтается, што все родимые пятнышки сквозят: из хозяйских-то запасов на приисках они не очень-то любят заимствоваться, потому там с них за всякую малость вдесятеро берут. Ну, ты и оденешь его, как подобает человеческому званию, напоишь, накормишь, теплом его душу отведёшь, — в энтом, полагаю, сударь, ведь нет греха? — исподлобья, с усмешкой посмотрев на меня, спросил он.　

— Конечно, нет, — согласился я.　

— А ведь теперича всего этого тоже даром ему не дашь, — продолжал он. — Ведь всё, чего ни даёшь ему, ты и сам покупаешь, ведь рубахи, сапоги и зипуны не растут в лесу, как грибы, да если бы и возрастали даже, так мы судим, што и собрать-то их всё же бы и труд, и время требовалось, хе, хе! Если ты и оденешь его с ног до головы, то всё-таки супротив ихних-то хозяев, приискателев-то, берёшь с него самую божескую плату. Поить и кормить его даром нам тоже не доводится… потому уж очень убыточно бы было… — этак-то хлебосольствовать. Ведь его пустыми щами да кашей, сударь, не ублаготворишь, не-е-т. Мы, говорят, тухлой-то солонины под соусом из червей и на приисках досыта наполоскались, хе-хе! Очень, говорит, довольны эфтим явством, так уж ты, говорят, нам теперича еды-то отменной отворачивай. Первым делом щей со свежей свининой, каши, лапши всякой, и штоб всё это плавало в жиру и масле; вторительно поросёнка, гуся, да-а-а-с, хе, хе! Вот ведь они каковы, приисковые-то работнички! — с иронией заключил Кузьма Терентьич. — А ведь чуть теперича не уважил его, не по скусу его сделал, так ведь он, сударь, и посуду вдребезги об пол махнёт, и еду за окно выбросит, потому, говорит, поколь у меня деньги есть, так ты меня уважай, хе, хе!　

— И уважаете?　

— Уважаем-с! Даже в полном чувстве.　

— А чем же вы выказываете подобное уважение к ним?　

— Приноровкой к их скусу и ндраву: потребовал он, к примеру, поросёнка, ну, и жаришь ему поросёнка; он гуся — подаёшь ему и гуся; ешь, не ешь, а уж цену, что стоит, плати, и уж насчёт платежу, правду сказать, содержат себя по чести, што ни спроси с него, отдаст без слова.　

— Не торгуясь?　

— Избави Господи! Завода энтого нет, даже за обиду считают торговаться. Иному, сударь, ради потехи скажешь, особливо если покупает што: «Не дорого ли будет, мол, для тебя, подумай!». Так куда тебе, сейчас в азарт войдёт. «Што, говорит, разве у меня денег нет, а?..» И какая у него сумма есть, всю налицо представит: знай-де меня! Вот каков народец-то! Платят без слова, чего ни спроси, за копеечную вещь десять рублёв без разговора выложит, только потрафляй ему!　

— И подолгу живут они в вашем селе?　

— А жительство их, сударь, длится смотря по деньгам: у кого денег побольше, тот и живёт подольше, и все, почесть, проживаются до последней копейки.　

— Неужели до последней?　

— По порядку-с, как исстари повелось. Покамест он не пропьёт и не проест своего заработка, не уйдёт из села. А уж когда дойдёт до конца, выворотит карманы, тогда надевает на себя дерюгу, в какой пришёл или какую дашь ему из милости, соболезнуя об нём; взденет на плечи кошель, попрощается степенно, по чести, и идёт домой, побираясь христовым именем, а боле всего опять на те же прииски ворочается в хозяйский контрахт.　

— Чем же в таком случае вы их благодетельствуете, Кузьма Терентьич, и от чего охраняете? — спросил я. — Я думал, что вы им не даёте заживаться в вашем селе, чтобы они не пьянствовали и не мотали заработанных денег, и тем охраняете и их, и семьи их от нищеты.　

— Превратно поняли, сударь! — строго произнёс он. — Неужели вы полагаете, што мы не христиане, што ни души, ни совести в нас нет, штоб мы осмелились воспрещать человеку передохнуть недельку-другую с дороги, а стали бы гнать его домой и после этакой, теперича, каторжной жизни и работы, какую они несут на приисках, не дали бы им полакомить своей утробы! Напрасно вы, сударь, так полагаете об нас, — говорил он, укоризненно качая головой. — Избави Господи! Да неуж мы не люди? Ведь он там робит-то, сударь, передыху не знает: ещё солнышко не взойдёт, а его уж на работу гонят, да с последней зорькой спустят с неё. Тепло ли, холодно ли, здоров ли, немощен ли, его не спросят, знай одно — робь, подчас по колено в воде. От грязи да от всякой нечисти у него ведь кожа-то с тела лупится. Вот сколь сладко ему деньги-то достаются! Кормят-то его там таким добром, што собака рыло отворотит, а ведь он человек, сударь, ему, как и нам, грешным, и отдохнуть хочется, и сладким кусочком побаловаться, и чистую рубашку на обмытое тело вздеть, и хошь денёк-другой пожить всласть, по своей воле, господином своего достатка; так неуж у доброго человека, в ком христианская-то душа есть, повернётся язык сказать ему: а ты вот не пей, сладко не ешь, путной одёжи себе не покупай, а подь от нас со Христом к своему двору. Нет, сударь, так поступать не гожо-о. А на мой ум, пущай он балуется, Господь с ним, ему только и услады-то, может, в жизни, штобы хоть недельку-другую сладко попить и поесть, а если он и пропивает и проедает всё до копеечки, так ведь не чужое, а своё кровное, сударь, и Господь с ним: всякий своему добру хозяин и волен ему распорядок иметь.　

Голос Кузьмы Терентьича, когда он произносил эту тираду, дышал таким неподдельным сочувствием к безотрадной жизни приискового рабочего и в то же время таким сознанием высокого христианского подвига, какой совершают т…ские жители, предоставляя ему возможность сладко пить и есть у них за свои кровные деньги, что доказывать ему значение этих услуг в их настоящем свете было бы бесполезно.　

— Прогнать! — раздражённо произнёс он после минутного молчания. — Да как вы его прогоните, сударь? Да нешто найдётся такая власть, которая удержала бы таёжника от разгула после той жизни, которую он влачит на приисках? Невозможное дело-с!.. Да не дайте вы ему вина, не потрафьте по его скусу, скажите-ка ему: поди, мол, домой, а у нас зря не балуйся, так ведь знаете ли, чего будет-то?　

— А что?　

— Он по бревну разнесёт всю деревню, истинно, как перед Богом говорю вам! На ножи пойдёт! Допреж чем осуждать-то нас, сударь, надоть знать, с каким мы народом дело-то ведём. Ведь это оголтелый человек-то, он и свою-то жизнь ниже гроша ценит, а чужая-то ему и того дешевле. Порассказать если бы вам, что они друг с другом творят, так ужасть возьмёт! С приисков-то они партиями, человек по пятидесяти, иной раз по сту и более. Уж каждый из них друг у дружки денежки хоронит или в онучу, или зашивает куда: до нашего-то места их ещё казаки[20] сопровождают, охрану им содержат, и то не помогает, и тут, кто половчей, высмотрит, где у благоприятеля деньги спрятаны, улучит минуту и ограбит его. Ведь как от лютого врага они друг от друга-то стерегутся. Не мало и убийств бывает среди них, ваша милость, за копейку задушат отца родного. Вот ведь это какой народец-то, сударь. Бо-о-ольшой навык требуется дело-то с ним вести. Годами надоть механику-то эту постигать. Около приискового рабочего, как около огня, ходи да поглядывай, штобы и себя не сжёг, и тебя не спалил!　

— А случается, и опаливает?　

— Бог милует, сударь. Потому уж политично натягиваешь струну, чтоб играла, да не заигрывалась. Первое дело — уже характер каждого из них знаешь, каким ему словом или делом потрафить и чем унять в случае азарта.　

— Когда же вы успеваете характеры-то изучать, помилуйте, сами же говорите, что их проходит через ваше село по нескольку тысяч? Ведь это невозможно.　

— Самое лёгкое дело, сударь! — ответил он, усмехнувшись. — Уж каждый рабочий знает теперича своего хозяина: уж если он сегодня пристал на фатеру ко мне, так и пойдёт уж на всю жизнь к моему дому приворачивать. Насчёт этого они народ ручной… ну, тут и примечаешь за ним, поколь не спознаешь его, што за птица, а спознать это — не ахти какая наука, все они народ очень натуральный!　

— Как это — натуральный, что это значит?　

— А так теперича доложу вашей милости, что по естеству-то своему неотёсанный, што у него на уме, то и на языке, уж если он лют ндравом, так уж с первого дня покажет весь этот свой норов. Ну, за таким человеком и уход у нас особливый.　

— Какой же?　

— С исподтиха окручиваешь его — то ты, мол, лют, да и во мне, мол, этой лютости тоже очень достаточно, уже если что, благослови Господи, так и у меня расправа коротка. Потому-де на лютость и мы лютость питаем… Ну, этими резонами и введёшь в рассудок, укротишь его. Мук много с ними принимаем, ваша милость, недаром тоже от них хлеб едим, а истинно можно сказать, что в трепете сердца и в поте лица.　

— Отчего же вы трепет-то сердечный ощущаете, Кузьма Терентьич? Если вы знаете характер каждого из них, умеете с каждым из них обойтись, так, мне кажется, вам и бояться их нечего.　

— Много опаски, сударь, испытываем. Правду надо сказать, што половина сентября и октября самое доходное для нашего брата время, самая, можно сказать, жатва, потому в эти месяцы мы на весь год хлеб выручаем. Но иной раз, сударь, так дело выходит, што во весь год от страху-то не отдышишься, какого за энто время наберёшься! потому в чужую-то душу, как ты ни знай её, а всё не влезешь, только и ходишь да сторожишь, как бы тебя не подпалили, как бы кто кого не убил, аль в тебя бы не пустил железного козыря. Каторга энто время для нас, сущая каторга! Иной бы на нашем месте, если б с недельку понёс на себе энто иго да тревоги, так не стал бы говорить, што нам деньги зря плывут в руки, не стал бы нам завидовать, да поносную славу про нас по свету разносить, не-ет, не стал бы, а скорее пожалел бы нас!　

— Если вы сознаёте, Кузьма Терентьич, что подобное ремесло, которым вы занимаетесь, и тяжело, и опасно, так отчего же не оставите его, чтоб не испытывать более таких трудов и опасностей, а?　

— Это легко сказать только, сударь — брось!　

— А что же?　

— Хе! Это по-нашему всё единственно, што сказать голодному человеку: не ешь! Брось, а жить-то чем прикажете?　

— Как чем? У вас у всех есть достаток, вы живёте на таких прекрасных хлебородных местах, займитесь хлебопашеством, скотоводством, пчеловодством, — в убытке наверное не будете.　

— Отвыкли-с, — сухо ответил он.　

— Разве у вас в селе никто не занимается хлебопашеством?　

— Кое-кто и сеются, есть, а нам не к чему-с! Мало ли окрест нас сёл и деревень хлебопашество-то ведут, в хлебе-то по уши зарылись, а всё нищие, всё около нас же колотятся. Куда вы его сбывать-то будете? У иных вон есть хлеб-то, в скирдах по пяти, по по шести лет стоит, а у него бродней купить не на што, штобы от холоду оборониться. Вот и сейте его. Нет, не дело это, сударь. Сколь ни опасен наш промысел, какая худая слава ни идёт про него, а всё он прибыльней. За глаза-то нас все ругают, а чуть нужда — к нам же бегут: выручи!　

— Кто же это к вам за выручкой-то идёт?　

— Да все, почесть: и крестьяне из суседских сёл и деревень, да подчас и городское купечество, и господа чиновники, и золотоприискатели в ножки нам кланяются: снабди капиталом.　

— И снабжаете?　

— Што же поделаешь, коли человек убивается пред тобой, стоит иной раз да плачет, готов тебе, мужику, в ноги поклониться!.. Ну, и сжалишься, дашь! Разве только иной раз зло заберёт, так вымолвишь: «Пошто, мол, это мы на твоём языке подлецы и воры, а ты честный человек да в ноги нам кланяешься, ссуды просишь, а-а? Это у подлеца-то?.. Если, мол, у меня деньги краденые, так пошто же это ты-то, честный человек, свои-то руки об них пачкать хочешь, а? Я бы, мол, на твоём месте, по честности своей, не коснулся бы до них».　

— Ну, что же они говорят на это?　

— Хе, хе, што говорят! Да коли честному человеку, сударь, деньги надо, так подлец-то ему хошь в глаза плюнь, он и тут слова не вымолвит, только ссуди его, выручи, будь ему отец-благодетель! Э-эх, сударь, насмотрелся я на честных-то! — усмехнувшись, произнёс Кузьма Терентьич и с презрением махнул рукой. — Он потоль и честен, коль ему украсть негде, так все вот эти честные-то люди, што завсегда об деньгах скучают, где бы только промыслить их, и ругают нашего брата вором и подлецом, а посидели бы они на на нашем месте, так хуже бы нас в тысячу крат были, как перед Богом говорю вам.　

— Не лестного же вы мнения о честных людях, Кузьма Терентьич, — заметил я.　

— Злобу питаю к ним, истинно скажу вам, сударь.　

— За что?　

— За самую энту ихнюю честность!　

— Разве она вам глаза колет?　

— В моих глазах, сударь, столько брёвен сидит, што уж не токма сучку, а игле-то места не найдётся в них, поистине скажу вам, таиться не буду, не к чему! Я теперича такое размышление имею о себе: я вор, грабитель — одно мне звание, ну, и　пущай будет так, и не я один теперича, а всё наше опчество воры и грабители; так уж, коли мы этакие худые люди выродились, так пущай весь честной люд и забудет об нас, презрит нас, забудет, в каком месте и дорога-то к нам идёт! Не-е-ет, отбою ведь нам от честных-то людей нет, сударь, о-о-отбою нет… Так какие же опосля этого они честные люди, коли к знакомому подлецу за всякой нуждой бегут… За глаза, по-ихнему, хуже меня человека нет, а в глаза мне таких сластей насказывают, што слюны текут, слушая их. Вот за энту-то неправду во всём я и злобствую на них. А уж коли ты честный человек, а я подлец, так ты и презри меня, ругай и за глаза, и в глаза; у тебя и чёрствая корка, да честным путём добыта, а у меня и сдобный пирог, да краденый, так уж ты на мой-то каравай рот-то не разевай, а плюй на него, попирай его ногами, тогда и я, может, совесть восчувствую и позавидую твоей скудной корке. А теперича оно так выходит, што я, может, для того ворую и граблю, штобы только над честным человеком издеваться, да за всякое время его же из беды выручать, — для того и сдобный пирог ем, штобы он с голоду-то зубы на него скалил да завидовал мне… хе… хе-е… Очень это тяжело, сударь, как порассудишь…　

— Отчего же собственно тяжело-то вам?..　

— От людской-то неправды, от зависти-то энтой да от ругани, а как посмотришь, говорю, поприщурившись, на людей-то, так честные-то мы самые и есть, потому никого не ругаем, никому не завидуем, ни на кого не клевещем… Знаем все свои грехи и не скрываем их, и пущай их судит Господь Бог, а не люди, — произнёс он, вздохнув и посмотрев в передний угол, где висела огромная икона Божией матери в золотой ризе и в богатом вызолоченном киоте. — А поистине скажу, ваша милость, как кто ни думай, а мы истинные благодетели для приисковых рабочих, потому и жизнь их охраняем, и охраняем их от смертного греха.　

Голос Кузьмы Терентьича снова зазвучал при этом сознанием высоких христианских добродетелей и подвигов, принимаемых на себя с таким самоотвержением для спасения заблудших и погрязших в пороках оголтелых рабочих.　

Поездка моя в Т…ь последовала по поручению произвести официальное удостоверение по жалобе крестьян т…го сельского общества на злоупотребления волостного головы Клокачёва. В прошении, поданном крестьянами, в числе разных незначительных оговоров говорилось, между прочим, о насильственных денежных поборах, производимых с них Клокачёвым под предлогом взимания податей, превышавших по их расчёту существовавший оклад, о притязательных действиях его к лицам, содержащим питейные дома, и к сельскому старосте, которого Клокачёв, превысив власть, самовольно устранил от его обязанностей без объяснения причин. В прошение были включены «похвальные» слова Клокачёва, произнесённые им, говоря языком составителя просьбы, в неистовом азарте и с пеной у рта, при всём т…ском сельском обществе, что «он-де, Клокачёв, жив не будет, коли не разорит их всех и не пустит по миру, в поучение всем крестьянам, кои вздумают противиться власти волостного головы!». Прошение это, подписанное более чем сотней домохозяев, взывало к заступничеству властей за угнетаемое общество крестьян несправедливых и корыстных притеснений головы, питающего злобу к ним за то, что при выборе его в головы они не подавали за него голоса, как за человека, который ещё с юности неоднократно был замечен в воровстве, и избежал законного преследования только по неимению улик. Самый выбор Клокачёва в головы, как говорилось в просьбе, произведён был незаконно, за него не было подано голоса ни одним крестьянином, пользующимся уважением, а выбран он был исключительно злонамеренными людьми, которые в видах потворства Клокачёва к их преступным действиям выкрикивали его, как говорилось в прошении, «нахрапом»!　

Волостного голову Клокачёва я знал как человека честного, пользовавшегося большим уважением и доверием среди крестьян. В течение трёхлетней службы его ни разу не слышал даже незначительной жалобы на его действия. Человек он был грамотный, что редко встречается в Сибири, трезвый, обладавший ясным практическим умом, который при всей своей видимой мелочности, на деле всегда оказывался глубоко дальновидным. Земские власти не симпатизировали ему и отзывались об нём как о человеке грубом и своехарактерном. У Клокачёва было много неприятностей по службе вследствие постоянных доносов на него волостного писаря, боявшегося его зоркого глаза, и духовенства, подозревавшего его в принадлежности к какой-то секте, и вследствие частых неисполнений приказаний своего ближайшего начальства. Так, однажды ему предписали, ввиду проезда какой-то особы, выслать немедленно крестьян для исправления дорожных участков. Предписание это последовало в начале августа, в самую дорогую рабочую пору. Клокачёв оставил его без исполнения. Особа проехала, не обратив даже внимания, в каком состоянии дороги, а Клокачёва после проезда её вытребовали в город для объяснения, грозили предать суду, но ограничились тем, что посадили его на неделю под арест. «А всё-таки крестьянство-то и с сеном, и с хлебцем… слава тебе Господи… вовремя управилось!» — произнёс он, перекрестившись, когда его повели в кутузку.　

Каждой жалобе на Клокачёва земские власти придавали особенное значение, а тем более было придано значение прошению т…кого сельского общества на притеснения его, унизанному в конце более сотни подписей. Желая узнать мнение Кузьмы Терентьича, как человека, по-видимому, влиятельного в среде своего общества, о причинах, вызвавших столкновение крестьян с головою, я спросил его, что за человек, по его мнению, Клокачёв.　

— Флегонт Митрич, сударь, — ответил он, пристально посмотрев на меня, — человек, што сказать, хороший, правдивый, совестливый. Это и грешить нечего.　

— А вам известно, что многие из крестьян вашего общества подали жалобу на его притеснения?　

— Известно-с, как не известно-с! В деревне бы жить, да не знать, чего деется в ней, — с усмешкой ответил он. — В деревне-то, сударь, вы и шепотком слово скажете, а отголосок-то от него на всех концах откликнется, ка-а-ак же-с. Очень даже известны насчёт эфтого дела, — повторил он.　

— Верно это, что он притесняет ваших однообщественников?　

— Господь его знает, сударь, — уклончиво ответил он, — мы в стороне от энтих делов живём, по особице.　

— Как по особице?　

— Што не касается нас, так и не вмешиваемся.　

— Но вы знаете же причины, вызвавшие эту жалобу?　

— Поспорили они по малости между собой, ваша милость, — ответил он, несколько подумав, — ну, и вышла усобица: и Флегонт Митрич погорячился маненько, и общество в строптивость впало… Не хвалю…　

— Кого?　

— Обоих, коль сказать по правде, сударь. А впрочем, устраните меня от энтого разговора; потому как дело это до меня не касающе, то, по завету ещё тятеньки-покойника, имею навык в энтаких случаях язык за зубы прятать! — с иронией произнёс он. — В сторонке, сударь, лучше жить, безобидно: ни дождиком тебя не мочит, ни солнышком не печёт… хе, хе! — пояснил он, смеясь. — Не прикажете ли закусить подать, винца какого, а либо што? — спросил он, поднимаясь со стула, и, когда я отказался, он раскланялся со мною, отозвавшись необходимостью присмотреть за хозяйством.　

По уходе его я вышел на балкон. Солнце закатилось за дальний лес, и яркие лучи его, прорезываясь порою сквозь ветви деревьев, пробегали тоненькими, искристыми струйками по вершинам холмов, застилавшихся снизу уже дымчатым паром. Отчётливо видневшиеся днём на горизонте контуры снежных гор теперь исчезли из глаз, задёрнутые　мглистою, синеватою дымкой, из которой выделялись, и то в каком-то полусумраке, только ближайшие к селу горы. Несмотря на то, что село было обширное, оно поразило меня своею пустынностью и безжизненностью: на улице не видно было ни души, изредка где-нибудь скрипнет калитка и из неё выйдет женщина с вёдрами на коромысле или какой-нибудь подросток, с прутиком в руках, выгонит со двора лошадей на водопой. Обширная базарная площадь, обнесённая рядом лавок, была также пуста, и в густой траве, какою заросла она, мирно паслись теперь огромные стада гусей, наполняя воздух своим немолчным гоготаньем.　

— На сельцо-то наше любуетесь? — раздался со двора голос Кузьмы Терентьевича, отворившего в это время ворота, пропуская мимо себя скот, который работник его погнал на водопой. — Теперича скучно у нас, сударь, пусто, а вот по осени милости просим, загляните-ко, тогда у нас от веселья-то и уши глохнут, и рёбра трещат… хе, хе! — сострил он и, пожелав мне покойной ночи, вошёл в дом.　

Спросите в настоящее время у крестьян X-ой волости, каково поживает доброжелатель их, Пётр Никитич Болдырев, и вы услышите, как при одном его имени из уст каждого посыплются потоки брани, проклятий и поздних сетований на опрометчивую доверчивость. А между тем было время, когда, говоря о Петре Никитиче, выражались не иначе, как «наш Пётр Никитич», причём слово «наш» выражало любовь к этому человеку. Нужно сказать правду: безупречная честность Петра Никитича при исполнении обязанности волостного писаря, доброта и внимание к нуждам крестьян вполне оправдывали привязанность их к нему. Получая от общества ограниченное содержание, он с утра и до ночи работал в волости, не зная ни отдыха, ни праздников. В течение всей его службы не было примера, чтоб он отказал кому-нибудь в деловом совете, затянул бы выдачу паспорта, замедлил бы с корыстной целью исполнением формальностей, с какими сопряжена выдача хлеба из запасных сельских магазинов, подстрекал бы когда-нибудь волостных начальников к крутым мерам при сборе податей и тому подобное. Напротив, со времени определения его в писари он значительно сократил общественные расходы на содержание волости и при этом не заикнулся об увеличении своего жалованья, хотя бы для того, чтобы иметь возможность нанять себе помощника. Волость считалась богатейшею в Т…ом округе. Бывшие до Петра Никитича писари, сменяясь с должности, вывозили десятками возов благоприобретённое, покупали дома, иные заводили торговлю, а Пётр Никитич, приехав на должность в нагольном бараньем тулупе и нанковом сюртуке, за всё время службы не завёл себе даже новой шубы, а только покрыл старую дешёвым сукном, известным в продаже под именем гвардейского.　

Впрочем, и в то время люди, знавшие прошлое Петра Никитича, скептически покачивали головами. Пётр Никитич был ссыльнопоселенец, и в первое время по прибытии в Сибирь выдавал себя за «политического», но когда из статейного списка обнаружилось, что, служа в России в одном из почтовых учреждений, он был предан суду за растрату денежной корреспонденции и подделку фальшивых документов, то он скромно переименовался в несчастного, гонимого людьми и судьбою человека. Несмотря на изворотливый ум, Петру Никитичу в первые годы нелегко жилось в Сибири: по крайней мере, про первоначальную жизнь его в стране изгнания ходило много легенд. Говорили, что, служа на золотых приисках в качестве материального, он уличён был в крупном воровстве и при смене с этой должности лишился прекрасных каштановых волос на голове и пышных бакенбард, придававших его наружности сановитый вид. Рассказывали даже, что до поступления его в волостные писари он, ради насущного пропитания, занимался сочинением акростихов, которые подносил в дни именин богатым купцам и мещанам, получая за то от кого полтинник и кусок пирога, от кого рюмку водки и гривенник, и при этом дополняли, что каждый раз после поднесения акростиха из передней именинника вместе с Петром Никитичем исчезала какая-нибудь шаль, дамская муфта или ценная бобровая шапка. Но о прошлом его заговорили уже тогда, когда богатство Петра Никитича породило во многих зависть к нему; во время же службы его писарем об этом знали немногие.　

Жизнь Пётр Никитич вёл трезвую, уединённую. Он не только избегал общения с людьми, но как будто боялся их. Отчуждение его не казалось, однако ж, странным, ввиду той массы занятий, какая лежала исключительно на нём. С начальством, приезжавшим иногда в волость для ревизии, он вёл себя почтительно, но без низкопоклонства и угодничества, не выписывал к приезду его дорогих вин и закусок, не устраивал для него обедов, завтраков и таинственных rendez-vous[35] с деревенскими кокетками, как это делают обыкновенно волостные писари. Всматриваясь в такую примерно-нравственную жизнь Петра Никитича, крестьяне одного только не могли понять: что связывало его самой искренней, по-видимому, дружбой с т…м мещанином Харитоном Игнатьевичем Плаксиным, который нередко посещал его и гостил у него по несколько дней. Харитона Игнатьевича знала вся волость, и хотя открыто сказать про него что-нибудь дурное никто бы не решился, но все почему-то остерегались его, как остерегаются обыкновенно людей сомнительных профессий. Уловить что-нибудь определённое в деятельности Харитона Игнатьевича было так же трудно, как и подметить какое-нибудь выражение в широком, мясистом лице его, постоянно маслившемся от жирного пота. Занимался он и комиссионерством по приисканию денег под векселя с надёжными ручательствами, перепродавал дома, брал на себя подряды для лиц,　признанных несостоятельными, блуждал по праздничным дням на рынке около крестьянских возов с хлебом и овощами. Его замечали в присутственных местах во время торгов на всевозможные подряды. Он был непременной принадлежностью всех аукционов, ко всему приглядывался, прислушивался, приторговывался и, незаметно исчезая из одного места, так же незаметно появлялся в другом. В городе, как и в деревнях, Харитона Игнатьевича все знали, начиная от высших губернских сановников и кончая тёмными личностями, таившимися на окраинах городских предместий. Сановники относились к нему с покровительственной иронией, тёмные личности носили в дом к нему по ночам узлы под полами рваных халатов и шубёнок. Узлы эти исчезали в таинственных кладовых Харитона Игнатьевича, недоступных даже для взора его домашних, и увозились не иначе, как запрятанные в навоз или солому.　

— О-о-о! В этой бестии много блох сидит! Уж доберусь я до его шкуры и всех их выколочу! — говорил полицеймейстер, имевший сильное подозрение, что периодически совершавшиеся в городе подломы лавок и магазинов не обходились без его содействия. Но, несмотря на бдительный надзор градоначальника, шкура Харитона Игнатьевича оставалась цела и блохи безнаказанно кишели в ней. Правда, раза два он попадал в острог, но выходил из него с торжеством невинности и возбуждал преследования за свою попранную репутацию.　

Постоянно ведя исковые дела по поводу различных неустоек, нарушенных условий, неоплаченных векселей и тому подобного, Харитон Игнатьевич случайно познакомился с Петром Никитичем, не имевшим в то время определённых занятий, и опытный глаз его сразу оценил в нём человека, по уму и качествам подходящего для себя. Он поместил Петра Никитича у себя в доме, чтобы всегда, под рукой, пользоваться его юридическими познаниями, и до того полюбил его, что не отказывал ему даже в деньгах, конечно, в мелочных, и хотя был убеждён, что никогда не получит их обратно, но всё-таки на всякий случай брал от него расписки. Дружба между ними не прервалась и по вступлении Петра Никитича на должность волостного писаря, благодаря услугам, какие оказывал Пётр Никитич, извещая заблаговременно Харитона Игнатьевича о продаже с аукциона имущества, описанного у крестьян за долги. Но услуги эти совершались так таинственно, что о них никто не догадывался.　

Однажды в числе пакетов, доставленных в волость с почты, Пётр Никитич получил циркулярное предписание т…ой казённой палаты. Распечатав пакет и прочитав содержание бумаги, он взял в руки перо, чтоб записать её в настольный　реестр, но вдруг остановился, прочитал снова бумагу, задумался над ней, затем, не записывая её в реестр, вложил обратно в конверт и опустил в боковой карман своего нанкового сюртука. Весь день после того он был необыкновенно рассеян: перепутал на отправляемых бумагах номера и адреса на конвертах и даже отправил какой-то рапорт, не скрепив его подписью. Возвратившись домой ранее обыкновенного, он торопливо пообедал; затем, запершись в комнате, вынул из кармана пакет и несколько раз перечитал циркуляр, как бы вдумываясь в каждое слово. Весь вечер проходил он по комнате из угла в угол, нахмурив брови, проводил по временам рукою по обнажённой голове, как бы приводя в порядок путающиеся в ней мысли, иногда улыбался, потирая руки, как человек, обделавший аппетитное дельце. В последующие после того дни, посещая волость, он пересмотрел все дела, хранившиеся в волостном архиве, перечитал все старинные документы, как бы ища в них чего-то, и спустя неделю отправился в город Т…в к окружному начальнику под предлогом весьма важного дела.　

На третий день вечером, после утомительного пути по просёлочным дорогам, Пётр Никитич подъехал на усталых, взмыленных лошадях к дому Харитона Игнатьевича, стоявшему при въезде в город в пустынной улице, усеянной лачугами и кузницами. Выйдя из телеги и отпустив ямщика, он вошёл в тёмный двор, выкрытый драньём. На лай собаки, неистово рвавшейся с цепи, вышел на крыльцо со свечою в руке сам хозяин. Увидев Петра Никитича, он радушно встретил его, несколько раз с шутливой фамильярностью похлопал гостя по плечу и, ласково заглядывая ему в глаза, произнёс:　

— Ну, ну, вот и тебя дождались! Аль попутным ветерком занесло, а? Ну, иди, иди, обогрейся, гость будешь!　

Введя его в небольшую комнату, уставленную вместо мебели коваными сундуками, Харитон Игнатьевич приотворил дверь в смежную комнату и вместе кухню и крикнул:　

— Даша-а, а Даша! Выдь-ко сюда, глянь, кого нам к ночи-то бог дал!　

— Кого ж бы? — спросил из кухни мягкий женский голос.　

— А ты своими глазами глянь, недокуда чужими-то на всё смотреть! — насмешливо ответил он.　

В дверях показалась жена его, пожилая красивая женщина с объёмистыми грудями и талией, проворно обтирая белые, засученные выше локтя руки о грязный ситцевый передник. Увидев гостя, она всплеснула руками, вскрикнув:　

— Батюшки! Пётр Никитич! В кои-то веки заехал к нам, да не чудо ли это? А-а-ах ты, напасть, а у меня, как на грех, ничего не стряпано! — И скрылась ещё проворнее, чем показалась.　

Пока Пётр Никитич раздевался, на столе уже появились тарелки с огурцами, груздями, пирог с рыбой, пирог с маком и ещё какие-то печенья.　

— Ну, ну, чего вылезли? Неуж людей-то не видывали? — крикнул Харитон Игнатьевич на своё потомство, высыпавшее из кухни в количестве шести душ. — Подите отсюда, вот я вас ужо! — пригрозил он, топнув ногой. Дети робко вышли из комнаты, и засученная рука хозяйки захлопнула за ними из кухни дверь.　

— Ну, как живёшь? Чего долго не заглядывал к нам? — спросил Харитон Игнатьевич гостя, запивавшего горячим чаем съеденный ломоть пирога с рыбой. — Я нынче, признаться, собирался съездить к тебе, — продолжал он, — хочу, слышь, лавку сооружать да посадить в неё Васютку. Уж парню четырнадцатый год пошёл, а он без пути в доме мотается. Благословишь ли?　

— Чем торговать-то намерен? — спросил Пётр Никитич, ковыряя в зубах спичкой.　

— А так, братец мой, разной разностью, а главнее всего деревянной посудой. Временами здесь на неё большой спрос, а взять негде. Оно дело-то не ахти какое, а всё, при сноровке, копейка набегать будет!　

— Будет, это и говорить нечего! — согласился с ним Пётр Никитич.　

— Копейка набегать будет! — задумчиво, барабаня пальцами по столу, повторил Харитон Игнатьевич. — В околотке-то моём живут всё более мастеровые, с фаянсов-то хлебать не привычные, к дереву навык имеют. Оно хошь и по малости товару потребуется: кому ложка, другому чашка, третьему жбанчик, а всё в год-то, гляди, и на круглую сумму набежит. Да и парню-то дело будет; пора и ему сноровку набивать. А без обученья-то этого, без сноровки-то как ты его в свет-то пустишь. Ведь тёмный человек выйдет, коли талану-то ему не привьёшь! Да что ж ты маковничка-то не прикусишь, — спохватившись, пригласил Харитон Игнатьевич, — хозяйка-то хошь и похвалилась, что ничего не стряпала, а ровно чуяла, что ты приедешь, мёду-то в пирог подмесила не жалеючи!　

— Сыт уж… благодарю!　

— Ешь крепче! Дорогой-то, поди, всю кладь в брюхе уколотило, порожнее-то место найдётся. По нынешнему пути ухабинами-то всю душу, поди, выколачивает, а?　

— Отшибает, хвалить нечего!　

— Надолго к нам в гости-то?　

— Завтра к вечеру надо бы домой собраться! — ответил Пётр Никитич, накрывая блюдце опрокинутой вверх дном чашкой, и, вынув ситцевый клетчатый платок, отёр пот, выступивший на лбу.　

— Пей ещё, что ты мне дно-то у чашки показываешь? Погрейся, ну, ну!　

— Уволь, не могу более!　

— Ну, ну! Не могу! Эко, в кои-то веки заглянет, да от еды и питья в отрек! Пей, полно! Дарья, прими-то чашку-то да плесни в неё свеженького! — крикнул Харитон Игнатьевич, и, несмотря на все усилия Петра Никитича освободиться от угощения, в руках его снова оказалась чашка с свеженалитым чаем. — Водки ты не употребляешь, ешь, что девка перед венцом, по зёрнышкам, — чем и угощать тебя, не знаю! — говорил Харитон Игнатьевич. — Дело какое есть, что в город-то заглянул к нам? — спросил он после минутного молчания.　

— У нас без дела, Харитон Игнатьевич, часу не пройдёт, такое уж ведомство! — ответил Пётр Никитич, прихлёбывая с блюдца чай.　

— Где люди, там и дела, чего говорить; всякому жить надо, пить, есть хочется! Где на честный манер, где обманом, а всё снискивай кусок… Как пробудешь без хлеба-то? — задумчиво произнёс Харитон Игнатьевич. — А какое дело-то встретилось? — как бы вскользь, к слову, спросил он.　

Опрокинув на блюдце допитую чашку, Пётр Никитич отёр платком лицо и окинул исподлобья пристальным взглядом своего собеседника.　

— Дело-то у меня встретилось, Харитон Игнатьевич, такого сорта, что сказать-то его можно только за большие тысячи! — ответил он.　

— Хе-хе-хе… Какие ноне у тебя дела завелись, а? Ну, ну, я и пытать не буду, подожду, пока поболее тысяч накопится!　

— А много ли скоплено их, скажи-ко? — шутливо спросил Пётр Никитич.　

— Не успел приехать, да уж и сказывай тебе, сколько тысяч накоплено. А ты посиди, обогрейся! Что до время чашку-то накрыл, аль узор-то на дне её приглянулся? — спросил он. — Пей-ко ещё чаю-то, ну, ну…　

— И рад бы потешить тебя, да не могу…　

— Ну, не можешь, так не насилую; всякий своему животу меру знает! Так какое же это дело-то у тебя встретилось, что за тысячи сказывать собираешься, а? — снова спросил он, снимая пальцами нагар с сальной свечи и отирая их о голенище своих высоких смазных сапогов.　

— Компаньона ищу!　

— На какую же забаву он понадобился тебе, а?　

— Забава-то, на мой бы ум, не скучная, Харитон Игнатьевич… — с иронией ответил Пётр Никитич. — Помогать мне лопатами деньги загребать…　

— А-а-ах, окрести тебя воротом! — произнёс Харитон Игнатьевич, и живот его заколыхался от тихого, беззвучного смеха. Спустив синий поясок на рубахе пониже живота, он с усмешкой продолжал: — Ну, на этакую забаву, по нонешнему времени, охотников много найдётся, только клич кликни!　

— Найдётся-то много, да не всякий к моей-то мерке подойдёт! В компаньоны-то мне, Харитон Игнатьевич, требуется человек с особыми приметами!　

— О-ох! Ну, так я, стало быть, не гожусь; у меня и в пачпорте сказано, что особых примет нету, хе-хе-хе… А я уж было и уши развесил. Экое горе-то!　

— Не горюй до время, приметы-то эти в пачпорт не вписываются; кто не брезглив, склёвывает червячка, не боясь крючка, да не скучает о совести, тот мне и на руку!　

— А-а! Ну, по этим-то приметам я, пожалуй, и гожусь!　

— И на мой-то глаз мерка-то по росту бы тебе!　

— Гожу-у-усь, хе-хе! Одного разве побоюсь, что заботы с деньгами не оберёшься, куда их девать, не придумаешь, хе-хе-хе! — смеясь, заключил он.　

— Ну, этакая забота всякому была бы по душе; скучать об ней нечего. Деньги — товар ёмкий, кладовых не требуют, — во всякую щель влезут и вылезут. А ты вот послушай-ко лучше, чего я прочту тебе, да и смекай, — произнёс Пётр Никитич, доставая из кармана циркуляр.　

— Ну, ну, читай, читай! — смеясь, ответил Харитон Игнатьевич, опираясь локтем о стол и, нагнув ладонью шляпку правого уха, приготовился внимательно слушать.　

Придвинув к себе свечу, Пётр Никитич откашлялся и начал читать:　

«Вследствие часто возникавших в последнее время между крестьянскими обществами различных сёл и деревень, а также инородцами споров за право пользования рыболовными песками на реках, озёрами и сенокосными лугами, нередко обнаруживалось, при расследовании возникавших по сему поводу дел, что спорные угодья, не входя в земельный надел спорящих сторон, составляют собственность казны, и что, по зачислении таковых в оброчные статьи, от сдачи их с торгов в аренду в значительной мере могла бы увеличиться степень государственного дохода. Ввиду вышеизложенного предписывается X-му волостному правлению немедленно доставить сведения: 1) имеются ли в пределах волости рыболовные пески на реках, озёра или сенокосные луга, кои не отданы в　надел крестьян, а составляют собственность казны; 2) буде имеется какое-либо из означенных угодий, то в донесении необходимо точно обозначить местонахождение рыболовного песка или озера, а относительно лугов количество десятин занимаемой ими земли, а равно и расстояние таковых от населённых мест; и 3) исчислить с возможной подробностью, чрез спрос знающих людей, доход, какой могут приносить означенные угодья, дабы, соображаясь с сими сведениями, при сдаче оных угодий в арендное пользование могла быть назначена им совершенно правильная оценка».　

— Смекнул? — спросил Пётр Никитич, окончив чтение и пристально посмотрев на Харитона Игнатьевича.　

Вместо ответа Харитон Игнатьевич молча взял из рук его циркуляр и, вертя его между пальцами, внимательно осмотрел печатный заголовок, подписи членов, номер и число, каким бумага была помечена.　

— Что ж? — спросил он, возвращая циркуляр. — Стало быть, ноне все луга и рыбные пески в казну отойдут, что ли? Мне, признаться, невдомёк что-то, на что ты мне эту бумагу читал. Уж не это ли и есть то дело, с которого ты собираешься деньги лопатами загребать? — насмешливо спросил он.　

— А ты не раскусил разве? — спросил Пётр Никитич.　

— От старости, что ли, друг, а уж ноне мне энти орехи ровно не по зубам, я и готовое-то с трудом жую! — с иронией ответил ему Харитон Игнатьевич.　

— Э-эх, Харитон Игнатьевич, а ещё коммерцией занимаешься! — укоризненно произнёс Пётр Никитич. — Да ведь в этом-то орешке, друг мой, золотое ядрышко лежит, для умелого человека целое состояние!　

— А-а-а? Ну, ну! — отозвался Харитон Игнатьевич, заёрзав на сундуке с несвойственной летам его живостью. — Ну-ко, ну, раскуси мне орешек-то! Ишь, ведь учёные-то люди из каждой строки золото добывают, а мы по темноте-то своей и бисер, поди, ногами попираем, да невдомёк! Тут, ровно, пишут, чтобы ты донёс в палату, какие есть в волости угодья, чтобы зачислить их в оброк да сдавать в аренду? — прищурившись, спросил он. — Так разве у вас есть экие-то угодья?　

— Про Святое-то озеро слыхал когда?　

— Как не слыхать! Так уж не оно ли золотое-то ядрышко, что в скорлупке-то энтой спрятано, а?　

— Оно, не ошибся! Ведь озеро-то не отдано в надел крестьянам, хотя они и пользуются им!　

— Ну… ну, раскусывай, раскусывай… авось разжую, хе-хе-хе… — прервал его Харитон Игнатьевич.　

— Я должен донести теперь, что в волости есть озеро, улов рыбы из которого даёт крестьянам дохода самое меньшее от　трёх до четырёх тысяч в год, и, как не отданное в надел им, оно подлежит зачислению в казённую оброчную статью.　

— Вот оно что-о-о! Ну, ну!　

— На основании этого ответа палата зачислит его в оброк и будет сдавать с торгов в аренду!　

— Э, э! Тэ, тэ! Теперь понимаю. Теперь, стало быть, всякий, кто пожелает, может взять его в аренду за себя?　

— Нет, не всякий, не торопись.　

— О-о-о! Аль и тут особые приметы понадобятся? — насмешливо спросил он.　

— Понадобятся! — сухо ответил Пётр Никитич. — Озеро должно сдавать в аренду только крестьянам.　

— А нешто человеку в сапогах к нему пути заказаны, а только для тех дорога-то на торги широка, кто бродни носит? а? — снова прервал его Харитон Игнатьевич.　

— Не отдадут тебе озера не потому, что ты сапоги носишь, а потому, чтоб отдачей его в аренду постороннему лицу не нарушить интересов и благосостояния крестьян. Палата, по зачислении озера в оброчную статью, должна назначить торги на него и предписать нам произвести публикацию по волости о вызове крестьян на торги. По закону и самые торги должны состояться не иначе, как в волостном правлении!　

— Ну, не отдадут, так и носу совать не будем!　

— Тебе отдадут его только в таком случае, если крестьяне отказались бы взять озеро. Ну, а наши крестьяне пожалеют дать за это озеро и четыре, и пять тысяч арендной платы в год…　

— Тэ-эк! Это, чего говорить, озеро бога-атое! Ну, так чем же ты хвалился в таком разе, а? — с иронией спросил Харитон Игнатьевич. — Я было смекнул с твоих слов, что ты дельце-то это обсоюзил, а оно, выходит, по поговорке: скусен пирожок, да ротик обожжёт…　

— Обсоюзил, ты не ошибся!　

— Какой же ты это дратвой союзы-то пристегнул?　

— Умственной!　

— Э, э! Дивлюсь я на тебя, Пётр Никитич: с твоим умом да талантом тебе давно бы надоть в атласе да бархате щеголять, а ты всё, грешным делом, из нанковой шкурки не вылезаешь! — насмешливо заметил Харитон Игнатьевич, окинув взглядом полинявший нанковый сюртук своего собеседника. — Ну, как же ты, к примеру, оборудуешь это дело; скажи, буде не секрет?　

— Затем и приехал к тебе, чтобы вместе его на колодку-то натянуть! Старые мы знакомые, Харитон Игнатьевич, всего с тобой видывали на веку, и худого, и доброго. Скажи по душе мне теперь: друг ли ты мне, а?　

Окинув его пристальным взглядом, Харитон Игнатьевич отёр правою рукою свою чёрную с проседью бороду и усы.　

— Кажись бы, меня и допытывать об этом не следовало, — сухо ответил он, глядя куда-то в сторону. — Припомни, сколько раз я выручал тебя из беды; ровно и теперь бы счёты-то меж нас не кончены, да я уж рукой на них махнул, не тревожу! Денег-то хвалишься лопатами нагрести, и без поминок отдашь, поди?　

— Про долг мой не сомневайся, возвращу! — ответил Пётр Никитич, слегка покраснев.　

— Давай Господи, пора бы! — снова погладив ладонью усы и бороду и не смотря на Петра Никитича, ответил он. — А только, если ты теперича касательно денег разговор-то о дружбе подводишь под меня, так лучше помолчи, не утруждайся. Денег у меня и в заводе нет. Сам нуждаюсь! — закончил он, усиленно отхаркивая слюну и сплёвывая её на пол.　

— А если мне не нужно денег? — с усмешкой ответил Пётр Никитич. — Если я спрашиваю тебя, друг ли ты мне, по другой причине?　

— На что ж это тебе занадобилось, на какие причины? Сколько помнится, мы не однова с тобой дела вершили, да о дружбе друг друга не допытывали! Разве ты был когда в моём доме постылым гостем? Разве уходил от меня не напоенный и не накормленный? Когда тебе перекусить-то было нечего, когда рыло-то все на сторону воротили от тебя, кто тебя и поил, и кормил, и в тепле-то тебе не отказывал, а-а? Ну-ко!　

— За твоё добро я и хочу отплатить тебе со сторицей. Понял ли — со сторицей! — повторил Пётр Никитич с особенным ударением на последнем слове.　

— Спасибо, что добро помнишь; ноне и за это людей благодарить надо! Да грех бы, говорю, и забыть-то меня, — добавил он. — А чем же ты заплатить-то мне хочешь? — мягким и несколько меланхолическим тоном спросил Харитон Игнатьевич, взглянув на него.　

— Для того я и спрашиваю тебя, друг ли ты мне.　

— Друг, друг! Вот те Христос! Всем сердцем расположен к тебе! — торопливо ответил он. — Чего хошь, проси — не постою, если б вот деньги были, сам бы дал, верное слово сказываю! Не гляди на меня этак-то с сумлением, — произнёс он, заметив устремлённый на него пытливо-насмешливый взгляд Петра Никитича. — А может, не выпьешь ли рюмочку; всё бы обогрело с дороги-то. Одна-то рюмочка — не беда, сказывают, другая-то лиха!　

— Не пью, спасибо, да мне и не холодно!　

— Ну, твоя воля! Мадерцы бы надоть, да вишь — горе, в запасе-то не держу! Э-эх! Как бы все-то, говорю, добро моё　помнили, не валились бы теперь заборы у дома, не ходил бы я в поддёвке, не перебивался бы с денежки на денежку, — внезапно переменив тон и грустно качая головой, продолжал Харитон Игнатьевич. — Вот детки теперь подрастают, занятие надо им дать, а на что поднимешься, где капиталы-то? — певучим голосом закончил он.　

— Не скучай, помогу и деток устроить, и заборы новые поставить…　

— Пошли тебе Господи за твоё раденье! Ты не в других, помнишь добро. Разве только на словах, может, помочь-то сулишь мне, а до дела коснётся, так стороной друга-то обойдёшь? Чем же ты, к примеру, помочь-то мне собираешься? — нежно заглядывая ему в глаза, спросил он.　

— На поправу хочу тебе Святое озеро в аренду отдать за сто рублей в год… Хочешь, а-а?　

— За сто рублей в го-о-од?! — удивлённо спросил Харитон Игнатьевич.　

— Может быть, и дешевле ещё, может быть, и за пятьдесят рублей его купишь…　

— Ты… ты… ты… в уме ли, Пётр Никитич? — заикаясь и пристально глядя на него, спросил он. — Ты пощупай кудри-то на макушке. Да разве может это статься, чтоб угодье, которое даёт на пять, на шесть тысяч товару в год, отдали за сто рублёв, а?　

— Говорю, так, значит, можно!　

— О-о-ох ты, Господи! Да нет, это ты смеёшься надо мной… — произнёс он, махнув рукой и быстро отвернувшись от него. — Грех бы, говорю, этак-то!　

— Хочешь или нет, скажи мне одно… — как бы наслаждаясь его сомнением, спросил Пётр Никитич.　

— А-а-ах ты, Боже мой! Да неуж это можно, а-а? Да ведь после этого… что ж? Ведь это ты навек счастье даёшь! — отрывисто говорил он, захлёбываясь от волнения. — Да неуж это, слышь, можно? Ты, ты… Уверь меня, ты того, а? Мне сдаётся всё, что ты это ради смеха говоришь. Да ведь коли это правда, так чего же тогда будет-то с нами?　

— Ничего… Вот тогда вместо нанки-то и принакроемся атласом да бархатом, хе-хе-е… А особенного ничего не произойдёт!　

— Ну, Пётр Никитич, если ты теперича всё это в сущую правду говоришь, — с особенною торжественностью в голосе начал Харитон Игнатьевич, вставши с сундука, — то вот тебе угодник божий Никола в свидетели, по гроб жизни буду тебе первый слуга и друг. Проси, чего ты от меня хочешь, без слова отдам. Проси, чего тебе только надоть, заикнись!　

— Мне ничего пока не нужно.　

— Денег тебе надо?　

— Не нужно.　

— Ты заикнись, заикнись, говорю тебе, попроси. Есть ведь у меня деньги-то, слава тебе Господи, не оскудел я… Я ведь это даве только попытать тебя хотел, говорил, что ни гроша нет. Я ведь простой человек, сам ты знаешь, последнее отдам! Да что ж это мы всухомятку речь-то ведём, прости Господи. Дарья! — подойдя к двери, крикнул он. — Запеки-ко нам селяночку с груздочками, авось до утра-то и не замрём, — притворив дверь и снова присаживаясь к столу, произнёс он. — Одного я только в толк не возьму, друг ты мой сердечный, — снова тоскливо и нараспев начал он, — сам же ты сказал, что озеро если и обратят в оброчную статью, то всё-таки сдадут его в аренду крестьянам, а постороннего человека и коснуться к нему не допустят. Так как же ты наградить-то меня им хочешь, а-а?　

— Уж это моё дело; будь в покое…　

— Разве, может, у тебя на примете закон этакой есть, а? — полюбопытствовал Харитон Игнатьевич, будто не расслышав его ответа.　

— Нет!　

— В толк не возьму, как ты это сорудуешь?　

— Прежде время тебе и знать не нужно; или сомненье-то мучит тебя, а?　

— Томит! Чудно как-то кажется! И верный ты человек, знаю, что зря слова не вымолвишь, а всё — нет-нет, и засосёт под сердцем-то, словно червь какой! Вот я было обрадовался словам-то твоим, а теперь сызнова тоскливо стало. Не верится! — грустным, разбитым голосом говорил он.　

— Верь не верь, а сказал тебе — сделаю, так сделаю! Чем сомненьем-то мучиться, поговорим-ко лучше об условиях, на каких я намерен отдать тебе озеро, чтоб после греха между нами не вышло, оглядки бы не было.　

— Избави господи от греха да оглядки; да нешто я плут какой, а? — обидчиво ответил Харитон Игнатьич.　

— Плут не плут, а случай неровен, Харитон Игнатьевич. В таких делах аккуратность первое дело!　

— Ну… ну, будь по-твоему, — согласился он, — пощиплем пуху у непойманной птицы! Хе-хе!.. говори.　

— Прежде всего скажу тебе, что озеро ты возьмёшь с торгов в аренду на одного себя. Сами ли мы будем хозяйничать на озере или сдадим его от себя в аренду крестьянам, об этом поговорим после, когда увидим, что будет выгоднее!　

— Известное дело, обувь-то примеряют, когда она сшита, — заметил Харитон Игнатьевич, — а она, вишь, пока ещё умственной дратвой стачена, хе-хе-е!.. Ну?..　

— Главная причина тут в том, Харитон Игнатьевич, — продолжал Пётр Никитич, не обратив внимания на колкое замечание его, — что имя моё в этом деле не должно упоминаться, как будто бы всё это помимо меня будет делаться, a я ничего не знаю и не ведаю, арендуешь ты озеро или нет, понял?　

— A-a-a! — протянул Харитон Игнатьевич, вопросительно приподняв брови. — Стало быть, ты совсем как бы втуне будешь; к примеру теперича взять, как бы никакого касательства к озеру не имеешь?　

— Да, да, пока, до время, а там, что далее будет, увидим!　

— Понял… понял! — ответил он, кивнув головой и погладил ладонью усы и бороду, желая скрыть радость, сверкнувшую в маленьких карих глазах его. — Стало быть, дратва-то, какой ты обсоюзишь это дельце-то, будет с изъянцем… хе-хе-е… ну что ж! Я уже сказал тебе, что не брезглив, мне всё на руку… всякая обувь по ноге…　

— Знаю, знаю! Поэтому на всякий случай, — продолжал Пётр Никитич, — мы сделаем между собою документик, к примеру, — вексель, что будто ты занял у меня пятнадцать тысяч рублей серебром наличными деньгами, с обязательством уплатить их по востребованию мне или кому прикажу я!　

Харитон Игнатьевич с минуту сидел совершенно неподвижно, пристально посматривая на своего собеседника.　

— То есть как это — вексель? — спросил, наконец, он. — С какой это радости, для какой бы, к примеру, потребы?　

— Единственно в ограждение меня от всякой случайности!　

— От какой же, к слову?　

— От обмана, например!　

— Чтоб я бы это да покусился на обман? — крикнул Харитон Игнатьевич.　

— Не сердись, Харитон Игнатьевич, — прервал Пётр Никитич, — грех-то неровен; в жизни-то случается, что и сын отцу ножку подставит, когда до наживы дело коснётся! Тут тебе и обижаться не на что, — с расстановкой говорил он, — ты только выслушай внимательнее, что я тебе скажу. Я берусь обделать дело, что озеро, которое на худой конец принесёт в год четыре-пять тысяч чистого дохода, ты получишь в аренду на двенадцать лет за сто или за пятьдесят рублей в год! Это я предлагаю тебе на тех условиях, что мы должны владеть озером вместе, делить с тобой и доходы, и расходы поровну, но участие моё в этом деле должно оставаться в тайне, по крайней мере на два, на три года, пока утихнет эта история! Следовательно, я с тобой никакого формального условия по этому делу заключить не могу.　

— И не надоть, ну их к богу, все эти формальности! Мы так с тобой, по-душевному будем владеть; делить каждый грош сообча!　

— Э…э! Нет, Харитон Игнатьевич, так-то на словах только говорится, а на деле-то частенько иное случается! Слово-то, что птица, на лету следа не оставляет! А кто мне поручится, что, когда ты получишь в аренду озеро, то вместо того, чтобы делить со мной поровну весь доход, и на порог своего дома меня не пустишь, а? Скажешь, что ты меня и знать не знаешь и ведать не ведаешь! Ну, что я тогда возьму с тебя за то, что рискую и место потерять, а может быть, под суд попасть, а?　

— Я те поруку-то на этот случай предоставлю почище векселя, коли уж на то между нами дело пошло!　

— Какую?　

— Святителя Николу многомилостивого в свидетели призову, что между нами всё по-душевному будет!　

— О-о-о! Нет, Харитон Игнатьевич, таких-то свидетелей в эти дела не вмешивают! И зачем угодников божьих тревожить, когда вексельная бумага есть, и стоит-то недорого. Оно и проще, и душе-то спокойнее! А вот если ты мне дашь вексель, мы его засвидетельствуем формальным порядком у маклера, и тогда уж мне нечего опасаться за будущее, потому что на случай уклонения с твоей стороны и у меня камешек за пазухой будет; и будем мы с тобой состоять тогда в истинной и неразрывной дружбе… Понял?　

— Ка-ак не понять, — не малолеток, во всяких хомутах на своём-то веку объезжен, разбираем, где чем шею-то трёт, хе-хе-е! Это я и будь бы прост и дай тебе вексель, а ты завтра пойдёшь да представишь его ко взысканию, и я должен буду нищую суму надевать на себя? А дашь ты мне озеро в аренду или нет, это ещё на воде пальцем писано…　

— Теперь я и сам не возьму от тебя векселя, пойми! Возьму его тогда, когда дело обделаю!　

— Не дам я тебе векселя! — решительно ответил Харитон Игнатьевич, отвернувшись от него.　

— Не дашь и не нужно, короче речь! Найдутся и без тебя охотники, что за обладание озером не на такие условия согласятся и внесут мне наличные деньги в обеспечение.　

— Кто ж это наличными-то тебе отсыплет, скажи-ко?　

— Любой купец!　

— Поди же к этакому купцу, поищи его. Не надоть ли, фонарь засвечу, чтоб светлее было искать-то? Только уходи из моего дома, слышь, сейчас же уходи, — вспыхнув и задрожав весь, крикнул Харитон Игнатьевич, поднимаясь с сундука.　

— Подожди гнать-то, не покайся! — спокойно заметил ему Пётр Никитич.　

— Дай ему вексель! — продолжал между тем Харитон Игнатьевич, не глядя на него и как бы обращаясь к третьему лицу. — Хе-хе-е!.. дурака нашёл! Это опосля супротив его не смей и слова сказать, а? Хошь не хошь, а пляши по его дудке. Да ты в памяти ли, спрошу я тебя? — обратился он к нему.　

— В памяти!　

— Вне оной, забылся; забылся, говорю! Ты бы знашь как должен чтить-то меня, если памятуешь добро-то моё. Ты бы должен прийти и сказать мне: вот, Харитон, за то, что ты меня нищего призревал, хочу я взыскать тебя своей помощью: на тебе озеро, владей им! А ты вместо того обманный вексель требуешь с меня… по совести ли это, а?　

— Объясни, почему ты опасаешься дать мне вексель? — лукаво усмехнувшись, спросил Пётр Никитич. — Ведь ты хорошо знаешь, что я возьму его только тогда, когда дело будет наверное обделано мной, что обмануть я тебя не обману по той простой причине, что в этом деле заключается обоюдная наша выгода. Чего ж ты опасаешься, а?　

— Скажи ты мне наперво, кто ты таков? — гордо глядя на него, спросил Харитон Игнатьевич. — Каким ты званием почтён: дворянин ли ты, купец ли, крестьянин ли?　

— Ссыльнопоселенец! — спокойно ответил Пётр Никитич.　

— А-а-а! Стало быть, человек въяве ошельмованный, хе-хе! Так могу ль я к тебе какое доверие питать, а?　

— Не доверяешь, и не нужно! Одинаково ведь и я, милый друг, не могу доверять человеку, который два раза в остроге сидел по подозрению в грабеже и прикосновенен к десятку дел о подлоге.　

— А всё-таки я не посельщик, всё-таки моя честь при мне!　

— Ну, честь-то у нас с тобой, Харитон Игнатьевич, тоньше паутины, постороннему-то глазу едва ли приметна! Будем-ко правду говорить, а не вилять хвостами. Дело всё в том, что мы очень подробно знаем друг друга: выходит, что я коса, а ты камень. Смекнул ты сразу, что озеро взять в аренду выгодно. Знаешь, что дело с моей стороны о передаче его будет тёмное, рискованное, а тебе это и на руку. Вот ты теперь и измышляешь, какими бы тебе путями обойти меня и завладеть озером одному, потому что судиться с тобой я не посмею, так как сам на себя никто петли не накинет. Верно или нет? Ну-ко, скажи напрямки, стыдиться-то нам друг друга нечего…　

— Ну, въяве вижу теперь, что недаром тебе на приисках кудри-то расчёсывали! — ответил покрасневший до ушей Харитон Игнатьевич.　

— Уму учили!　

— И выучили, умё-ё-ён! Впрок пошла тебе эта грамота. Не умру, поколь не увижу тебя в атласе да бархате. Так что ж, селяночкой, что ли, заедим душевное-то расположение друг к другу… а?.. Хе-хе-е? — шутливо спросил Харитон Игнатьевич.　

— От селянки я не прочь, кушанье хорошее…　

— Люблю я её, особливо когда это с пылу-то она, да шипит, это, шипит, хе-хе, а груздочки в ней так и прискакивают, словно заманивают тебя, хе-хе… как ты теперь меня, к слову сказать. Откровенный ты человек, Пётр Никитич, люблю я таких-то, что начисто узоры выводят, право! Теперь и я тебе скажу своё душевное слово: не сердись ты на меня, что я тебя по колочёным-то рёбрам щупал, это я тебя нарочно пытал, что можно ли ещё с тобой тёмные-то дела вести, не возьмёт ли опаска…　

— Ну, можно ли? — с иронией спросил Пётр Никитич.　

— Дока, брат, ты, до-о-ка! Вот уж про тебя можно сказать твоё же слово: что со всякого крючка сорвёшь червячка! Откровение это тебе Бог дал!　

— Не пожалуюсь, умом не обижен! — самодовольно ответил Пётр Никитич.　

— О-о-ох… великое дело, коли ум в человеке есть, — качая головой, глубокомысленно продолжал Харитон Игнатьевич. — С умом человеку и родительского наследья не надоть. Спросите меня, с чем я жить пошёл на белом свете, а-а? С двумя гривнами. А, слава тебе Господи, и домик сорудовал, и в домике теперь пустого места не найдёшь. До тридцати лет у всех на языке был Харитошкой, а теперь всякий ко мне с почётом да уважением относится, всякий чтит меня Харитоном Игнатьевичем. А всё ум, ум! Не будь у тебя ума, разве ты бы додумался до этакой фортуны, а? А векселя, друг, я всё-таки не дам тебе! — лукаво, но пристально посмотрев на него, заключил он.　

— Не дашь, так к другому пойду!　

— Хе-е, хе-хе-е-е! Знаю, знаю, милый ты человек, что на этакую рыбу, как Святое озеро, самоловов много найдётся; да не бойся! Это я так, шучу. Страсть моя, друг, шутки шутить. Другой, кто не знает меня, подумает, что я невесть какой плут, а я, по душе тебе скажу, — простой человек, что твой младенец, ей-богу. А поломаться люблю… люблю…　

— Со мной бы нечего шутки шутить, Харитон Игнатьевич, насквозь друг друга видим!　

— А всё ж как-то вот легче стало, любовней ровно, как супротивным-то словом перекинулись. По крайности, увидели, что друг друга стоим, хе-хе-е!.. Дарья, неси-ка селяночку-то, коли готова! — благодушным тоном крикнул Харитон Игнатьевич, подойдя к двери. — Вот, друг ты мой, — снова　начал он, когда в комнату вошла жена его, неся в руках тарелки и чистую скатерть на стол, — разведи меня с бабой, озолочу! Ну что, как в купечество выйдешь, как ты в люди-то с этаким перестарком покажешься, а?　

— О-ох, уж молчал бы, купец! Кто тебя ещё в купцы-то пустит, спросил бы наперво! — ответила жена, обведя его насмешливым взглядом и, быстро отодвинув стол от стены, накрыла его скатертью.　

— Хе-хе-хе-е!.. Заживо тронуло! Ну, ну, не сердись, Дарья Артамоновна, я ведь шучу! На нас и в мещанстве Господь оглядывается! — произнёс Харитон Игнатьевич, хлопнув её ладонью по широкой спине. — Двоих укомплектует, а-а? Вот нам какую под старость Господь супругу послал, хе-хе-е! — обратился он к Петру Никитичу.　

— Тьфу ты! — сплюнув, произнесла Дарья Артамоновна и поспешно вышла из комнаты, сопровождаемая весёлым смехом друзей.　

Живя в деревне во время службы моей в Сибири, я обыкновенно раз в неделю получал с почты иногда более сотни пакетов: с донесениями волостных правлений и предписаниями и подтверждениями различных начальств и ведомств о скорейшем окончании находившихся в производстве у меня следственных дел. В числе этих пакетов каждый раз находилось два-три с надписью: «о происшествии», и эти пакеты, конечно, прежде всех распечатывались и прочитывались мною. Невесёлые думы навевало на меня чтение донесений о найденных мёртвых телах, о повесившихся, об убийствах, совершённых в моём участке. Я смотрел на эти донесения как на скорбные листы, вырванные из обширной книги народной жизни; и это действительно были скорбные листы, которые помимо желания у самых чёрствых людей будили что-то вроде сострадания и раздумья. Нашли, например, мёртвое тело, по-видимому, бежавшего арестанта, так как на спине смурого зипуна казённого образца вшит был чёрный четырёхугольник; нашлось оно в погребу, за кадками с солёными огурцами и капустой, куда забился несчастный беглец, гонимый морозом, голодом и страхом. «Уши, нос, губы повреждены, по-видимому, крысами; в кулаке сжат огурец, часть которого откушена», — гласит полицейский осмотр, заменяющий некролог для этих людей, бесследно гибнущих иногда в самом расцвете сил и жизни. Наверно, каждый прочёл бы меж строк сухого формального донесения тяжёлую повесть пережитых страданий во время жизни этого человека на воле, в бытность в остроге и во время бесприютного скитальчества. В другой деревне повесился крестьянин из ссыльнопоселенцев, занимавшийся столярным мастерством. По показанию однодеревенцев, «в последнее время он тосковал по жене, оставшейся на родине и вышедшей замуж». Немного, кажется, сказано в этих строках донесения волостного правления, а вникните в них, и перед вами развернётся потрясающая драма, надломившая силы человека и сделавшая жизнь для него невыносимым страданием.　

После получения подобных пакетов мне всякий раз приводилось скакать в ту или другую сторону моего обширного участка, скакать безостановочно, несмотря ни на какую погоду, чтоб производить судебные дознания и осмотры. Зато во время скучного пути по узким просёлочным дорогам было много досуга раздумывать, под однообразный звон колокольчика и топот лошадей, об участи всех этих Иванов, Трофимов, Агафонов, которых печальная жизнь, начавшаяся, может быть, с пелёнок, привела к не менее печальному концу где-нибудь в погребу или под навесом…　

Часто среди пакетов встречались пакеты с надписью: «секретное»; в них обыкновенно доставлялись мне фальшивые кредитные билеты с подробною повестью о странствовании их из рук в руки до минуты открытия незаконного происхождения. Получив в ноябре 186… года подобный пакет, я был вполне уверен, что, распечатав его, найду какую-нибудь пятирублёвую кредитку; но каково же было моё удивление, когда вместо кредитки в руках моих оказалось предписание произвести строжайшее расследование: «не заключается ли в пророчествах крестьянина деревни Клушиной, Анисима Матвеева Королькова, чего-либо возмутительного противу властей и существующего порядка». В подробном донесении волостного правления, приложенном к этому предписанию, говорилось, что «Анисим Корольков во время бывшей в июле месяце сего года сильной грозы слышал глас с неба, обращённый к нему, и глас сей был столь зычен, что Корольков оглох от оного и доныне чувствует шум в правом ухе, и при сём он видел якобы ангела, держащего в руках огненную метлу, коею он мёл по воздуху». Подобный случай, в то время ещё первый в моей практике, сильно заинтересовал меня, и я в тот же день отправился в путь. В глухую полночь, прозябший и усталый, въехал я в деревню Клушино, заброшенную далеко в глушь Т. округа. Ямщик мой, пожилой человек, одетый в шубу мехом вверх, с половины дороги начал усердно похлопывать рукавицей о рукавицу и несколько раз, желая отогреть окоченевшие члены, соскакивал с облучка и бежал рысью рядом с лошадьми. «О-ой, мо-оро-оз завернул!» — произносил он, вскакивая на облучок после подобного моциона и, оборачивая ко мне своё красное лицо с густо заиндевевшей бородой и усами, улыбался самой добродушной улыбкой, по всей вероятности, вызываемой приятным ощущением теплоты, разливавшейся по телу его.　

— Завёз бы тебя к Максиму Арефьичу: изба-то у него большая, просторная, чистая изба, — произнёс он, обратившись ко мне, когда мы въехали в околицу деревни; — да не знаю, покажется ли тебе: таракан одолел его, совсем, слышь, из избы выживает; поедешь ли? — спросил он.　

— Вези; чего же таракана бояться? — ответил я.　

— И я-то говорю, что чего бы таракана бояться, не съест; да вишь, ноне писарь у него останавливался, так таракан-то, слышь, в ухо заполз ему, слыхал?..　

— Случается…　

— Так писарь-то это, с сердцов-то, слышь, оплеушин с десяток никак Максиму-то накидал. Вот оно!.. Суди, и не велик бы гнус таракан, а сколь неприятностей за него стерпишь в ино время…　

— Да какое же право имел писарь бить его?　

— Уж где тут право разбирать, когда бьют-то тебя, суди! Ты, говорит, должен по закону жить, в избе-то блюсти чистоту, а не плодить гнуса; я, говорит, с тебя ещё за таракана-то убытки возьму.　

— Убытки-то какие же? — прервал я, заинтересованный рассказом его о похождениях писаря.　

— По службе убытки-то! Я, говорит, на то, может, и приставлен теперича, чтобы мне всё слышать, чего где говорят и деют, а ты меня тараканом отравил. Могу ль я, говорит, опосля того быть верным слугой начальству, а-а? Вот и толкуй, какие убытки-то! Пять рублёв ему на мировую Максим-то пожертвовал, знаешь ли вот это?　

— Ну и глупо сделал, что пожертвовал.　

— Глупо, известно, испужался! С испугу-то и десять отдашь, да не скоро образумишься. А может, оно и взаболь в законе-то писано, штоб таракана-то не плодить в избах, почём знать!　

— Законов про это не пишут.　

— А-а… ну, вишь вот, темнота-то наша, хе!.. И за таракана бьют, да деньги берут! — произнёс он, покачав головой. — Так Максим-то, слышь, только спровадил, это, писаря-то, так сейчас это, с сердцов-то, распахнул окна и двери в избе и ну их морозить, тараканов-то… Извёл!.. Да не боле, слышь, месяца по закону-то прожил. Сызнова, говорит, набилось их никак боле прежнего; вот и способись поди с ними, Я на то и спрашиваю тебя: поедешь ли?　

— Вези!..　

— Писаря-то я же, слышь, к Максиму-то привёз, так Максим-то на меня, никак, с месяц серчал. Вот я и боюсь, милый, кабы сызнова не подвести его под грех, и спросил тебя, поедешь ли. Ну, да никто, как Бог! — заключил он и, хлопнув рукавицами, крикнул: «Эй, вы, соколики!».　

Соколики пустились крупною рысью, и не более как через четверть часа я сидел в просторной и тёплой избе Максима Арефьича, освещённой двумя сальными свечами, при тусклом свете которых всё-таки можно было рассмотреть полчища тараканов, копошившихся в пазах стен, в углах и по потолку. На другой день утром, вслед за поданным самоваром, ко мне вошёл и хозяин дома, Максим Арефьич. Войдя в комнату, он, по обычаю, помолился в передний угол и затем, пожелав мне доброго здоровья, остановился у порога. Это был широкоплечий, низенького роста человек с лёгкою проседью, пробивавшеюся в тёмно-русых волосах на голове, подстриженных в скобку, и с окладистой бородой, придававшей лицу его шарообразный вид. В крупных и даже грубых чертах его лица было разлито наивное добродушие. Глядя на него, так и казалось, что любой проходимец мог обобрать его не только за таракана, но даже за блоху, и ни малейшего протеста не оказал бы на требования его этот приземистый человек, обладавший мускульною силой и цветущим здоровьем.　

— Садись-ко, Максим Арефьич, гость будешь! — пригласил я.　

— Постоим, ваша милость; благодарим покорно на слове; нам што; мы и постоим! — ответил он, кланяясь.　

— Садись! — повторил я.　

— Не привышны будто, — снова ответил он; — ну, уж коли твоей милости угодно, так што же, пожалуй, и сядем, только оно… того, — говорил он, занося руку к затылку, — зазорно, слышь, сидеть-то…　

— Отчего зазорно?　

— Дело-то наше подначальное… Ну, да што ж, посидим, всё будто конпания, — ответил он, слегка присаживаясь на скамью и точно опасаясь, что при малейшем неосторожном движении его она рассыплется. — Знать, по делу к нам заглянул, сударь? — спросил он. — Уж не Анисим ли Матвеич мучит тебя, а?　

— Какой Анисим Матвеич?　

— Корольков, што ль, пишется-то он… мы-то его, признаться, Зажорой кличем боле… Зажорой все зовём.　

— За что же вы его Зажорой прозвали? — полюбопытствовал я.　

— А бог его знает! Как тебе скажешь, за што какую кличку на мужика мир повесит? Теперича меня вот взять; сызмальства, почесть, стали Корчагой кликать… Корчага да Корчага, ну, и подь вот — доспрашивай, за што и про што в Корчаги произвели!.. — с добродушной иронией пояснил он. — Так уж исстари повелось; вот и Анисима Матвеича окрестили Зажорой и зовём теперь: Зажора да Зажора!.. Оно, коли вправду-то сказать, так, пожалуй, што кличка-то эта и по шерсти ему: заедливый человек.　

— Неуживчивый? — прервал я.　

— Не-ет! Пошто грех на душу брать, худое-то говорить про него: уживчивый, из миру его клином не вышибешь; а так это, кормилец, обсказать бы тебе, ненатуральной, ровно, человек-то…　

— Помешанный, што ль, по-твоему?　

— И этого не говори: в уме мужик, как есть в полном разуме.　

— Так чем же он, по-твоему, не натурален?　

— А так бы тебе, батюшка, обсказать надо, — начал он, заикаясь, — што не за своё, ровно, дело берётся. Теперича возьми ты мужика, к примеру, меня возьми, — ну, мало ли что где деется, а? Ну, и видишь в ино время, чего таить, што оно и не так бы следовало, не по порядку будто клин в ино место вбит, да ведь чего ты доспешь! Не с тебя повелось, не тобой и кончится. Ведь и тесницу теперь возьми, к слову скажу: гладкую-то в редкость ты найдёшь, всё нет-нет да сучок и выглянет… Так и жизнь-то наша! Верно ль я говорю?.. А он, сказать тебе, Зажора-то, сейчас это в думу вдарится: почему да отчего всё это, да где закон экой? Ну, мужичье ли это дело — думать-то, суди!　

— А разве мужику, по-твоему, не следует думать, а?　

— Как ты, милый, без думы-то проживёшь? И хотел бы, может, в ину пору жить без думы, да, вишь, дума-то не спрашивает, надоть её или нет, а сама тебе без спросу в голову лезет. Без думы жить тоже нельзя, а дума-то думе розная! По моему, теперича, разуму, одну ты думу свободно в себе допущай, а другую, блажную-то, и придави. Теперича я так скажу тебе, возьми ты вино: чего говорить, вредительности от него много человеку бывает и на миру идёт, да след ли мне добираться, отколь оно повелось на свете, по какому закону допущают его истребление? А Анисим сейчас тебе в думу вдастся. «Почему, говорит, коли от Бога закона нет вино пить, а ты пьёшь, вредительность себе приносишь?» Да рази оно так можно, а?..　

— Отчего же не можно, объясни ты мне?!　

— Не стать, не мужичье дело в экие думы входить, — горячо ответил он. — Мужичье дело, батюшка, одно знать: паши, сей, блюди хозяйство, соблюдай, чего с тебя начальство требует и не вникайся, ни боже мой!..　

— Ни во что не вникайся, чего бы ни делалось кругом тебя а?..　

— Ни в малую соринку!　

— А Зажора вникал?　

— Про то и говорю, что заедался! Дума-то, батюшка, што калач на голодные зубы, приманчива; вдайся только в неё, и не услышишь, как облопаешься.　

— Думой-то?　

— Ну, помыслом-то про то да про сё, чего тебе вовсе не след знать и ведать. Вот ты посуди, скажу тебе хоша бы про того ж Анисима Матвеича: человек он — окромя хорошего ничего не скажешь; беден — чего таить, не богато его дело, а всё колотился, чего с него след отбывал, помочи ни у кого не просил; и жил бы да жил, тихо, смирно, в степенном образе, а вот как вдарился в думу — и пошло оно, кружение-то! Пошто, вишь, девки да бабы ситцевые платья носят, да платы шёлковые на голове, а не самодельную пряжу?.. Надо, говорит, не тело рядить-то, а душу, а стал, говорит, ты о теле радеть — и будешь только думать о телесном; от энтого, говорит, и девки, и бабы в блуд идут.　

— Это он проповедывал, Зажора?　

— Ну… ну… он! Вино, говорит, теперича тоже последнее дело, звериная услада, потому, говорит, человеку оно звериный облик даёт… шатание… Отколь, говорит, весь грех по миру идёт?.. От вина! Вино-то, говорит, слюна дьявольская, а мы её пьё-ё-ём! Кабы не вино, говорит, так рази Иван Афанасьич оправдался бы, говорит, перед миром? Разве мы бы, говорит, заплатили другие денежки, а?　

— Какие это денежки? — прервал я.　

— Мирские, што Иван Афанасьич съел да и спасибо не сказал.　

— А кто же это Иван Афанасьич?　

— Иван-то Афанасьич? — повторил он. — Аль ты не знаешь его? — удивлённо спросил он, как бы предполагая, что Ивана Афанасьевича все должны знать.　

— Нет, не знаю…　

— А-а-а!.. Вишь, оно, а я полагал, ты знаешь его, прежнее-то начальство все его знали, да и всегда к нему приворачивали. Мужик он, батюшка, наш же брат, да с кабака, вишь, жить-то пошёл. Кабак держал, греха-то этого за ним — и-и-и! — протянул Максим Арефьич, махнув рукой, и отвернулся. — Иван-то Афанасьич и струну-то эту под Анисима подвёл, што его в волость-то заперли. Писарь-то наш на дочке его женат, ну, вместе и мухлуют. А Зажора-то, Анисим Матвеич, возьми да и распиши его.　

— Кого, писаря-то?　

— Не-ет, Ивана-то Афанасьича, козыря-то нашего!　

— Как же он его расписывал?　

— Хе!.. Письма-то тут, батюшка, не шибко много; пожалуй, и письмо-то писать не устанешь. Одну ему песенку Зажора-то в уши дул: что ты, говорит, с зятем-то своим, писарем, мирские деньги съел… Иван-то Афанасьич, скажу тебе, годов пять тому время, заседателем по хозяйской части в волости ходил; ну и сбирал это деньги по волости на земскую гоньбу, и многонько што-то насобирал, а фитки-то кому выдавал, всё сулил сегодня да завтра выдать, — так и шло время. А как пришлось, слышь, ему деньги-то сдавать, он и отопрись, што не брал и в глаза-то не видывал, какие они, деньги-то. Мало ли судьбища-то тогда было… Начальство-то, слышь, приказало описать Ивана-то Афанасьича, а он будь не промах, да весь свой скот, — и коров, и лошадей, — и сгони от описи-то к писарю на двор, будто бы весь этот скот он в приданое за дочерью выдал ему… И фиток такой подстроили с писарем-то.　

— Какой же это фиток?　

— Фитанцию, сказать бы тебе, што весь скот он дал писарю в приданое за дочкой, а у него на дворе он стоял будто бы для кормёжки одной; а народ-то смутил показать, слышь, под присягой, што он точно скот-то этот в приданое за дочкой отдал.　

— И те присягнули?　

— Целовали крест… Вина-то этого выпоил им, никак, без счёту!.. Вот какие дела-то!..　

— Так его и не описали?　

— И посейчас цел!.. Ну, чего ж тут делать будешь, а? Подумали мужики-то, видят, што взять тут нечего, махнули рукой да и внесли вторительные деньги, а его будто бы простили.　

— А много внесли?　

— Рублёв семьсот, если не боле. Ну, Зажора-то вот при всём обществе и окрести его мошенником, введи в сердце, — потому правда-то глаза ведь колет, — а Иван-то Афанасьич не стерпи беды, да и научи писаря: донеси-де на него! Вот и пошёл сыр-бор гореть, туши-то теперь… Что ему будет теперь, батюшка, Анисиму Матвеичу, знашь иль нет? — неожиданно спросил он, пристально посмотрев на меня.　

— За что?　

— За тревогу-то, што начальство-то потревожил.　

— Да чем же он начальство-то потревожил? — спросил я.　

— Ну, что народ-то мутить будто стал… Мы-то, признаться, полагаем, што за экое дело каторги-то, поди, не минуешь. Мало ль разговору-то было меж нас… Он ведь, Анисим-то Матвеич, признаться тебе, свойственник мне доводится; и не близка родня, а всё как бы обидно. Мужики-то теперь, со слов-то Ивана Афанасьича, на меня, слышь, налегают. Ваш род, говорит, такой: смутьян на смутьяне; тревоги-то, говорит, и нам, и начальству от вас не обобраться. Да я-то, говорю, мир честной, при чём же тут? Ты, говорят, коли видишь, што в мужике кружение пошло, должен бы унимать его, не допущать до всякой-то думы. Оно точно, чего говорить, я и видел, что с ним ровно чего-то неладно деется, да полагал, што дума-то эта у него с горя пошла.　

— С какого же горя?　

— Обида будто маненькая встрелась ему: две девки у него дочери и, не потаясь скажу, загульные. Одна-то, Авдотья-то, меньшая-то, родила, слышь, в ланском году. С целовальником снюхалась и, так бы сказать, от дому отбилась. Целовальник-то, вишь, женатый, с женой-то живёт несовместно, жена-то в городе у него при доме, а Авдотья-то здеся, кабы заместо супружницы — хозяйство у него при кабаке-то блюдёт. Ему бы, Анисиму-то Матвеичу, где бы поучить дочь-то, порядку наставить, а у него, вишь, рука не вздымается, а поперёк-то, вишь, на сердце ложится. С энтого боле, полагаю, и кружение-то у него пошло, а мужики-то вот на меня несут, пошто я не блюл. А я, прости ты меня, Господи, хоша бы знал и видал, чего у него на уме! — произнёс он, разведя руками. — Диво! Вижу, што скучает человек, людей сторонится, особливо как Авдотья-то родила, да пошёл это говор да толк на деревне. Ну, чего же, думаю: известно — отец, сердце-то болит, поди! Ну, так это и шло время… Только однова это, летом ноне, и поднялась гроза — страх божий, какая: по небу-то словно сполох от молоньи-то шёл. Только вдруг это, слышим, кричат на деревне: «Анисима громом убило!». Почесть, старый и малый сбежались к избе-то его: видим, как стоял он на дворе, обтёсывал, это, бревно, так тут и лежит у бревна-то замертво… Храни его Бог, как он топором-то исшо не повредился. Спужались, было, сначала-то, думали — убило его, только нет, глядим — дышит ровно. Ну, тут кто говорит, што парным молоком отпаивать надо его, баб-то посылают коров доить, а то и невдомёк, што скот-то в поскотине ходит. Другие велят парным коровьим помётом обложить его, — молонью-то будто помётом из человека вытягивает, а кто твердит, штобы в землю Анисима-то по шею закопать, — скорей-де отойдёт он… Ну, и староста Мирон Антоныч на том же стоять стал, штоб закопать его в землю. Принесли это заступы, начали яму рыть, а он и стал очунять будто. Притихли, ждём, чего будет. Дочки-то его тут же стоят, воют над ним, ну, уняли их: не пужай, мол. Ну, видим — это, глаза открыл, озирается… «Слава тебе, Господи!» — думаем… Водицы ему из ковшичка дали холодненькой, попил и словно будто в память вошёл, — приподнялся это, сел на бревно-то… Мы и говорим ему: «Пошёл бы ты, Анисим Матвеич, да прилёг, скорее бы, может, отдох!..».　

— Посижу, говорит, не нудьте.　

— Ну, сиди, мол, што ж; слава Богу и то, што отдох, отпустил Бог душу на покаяние.　

— О-ох, говорит, други, отпустил Господь мою душеньку, да никак не к добру; лучше бы, говорит, помереть мне.　

— Окрестись, говорим, Анисим Матвеич, в уме ль ты? Сейчас только замертво лежал, да сызнова смерть накликаешь на себя! Аль, говорим, разум-то у тебя отшибло? Што ты, одумайся, говори слава Богу, што Господь у тебя веку не отнял!　

— Лучче бы, говорит, глазоньки-то мои закрылись, а не глядели бы боле на свет-то божий, лучче бы!.. — твердит он. — Быть, говорит, большой беде над нами, многогрешными; быть, говорит, други, такой беде, што мёртвьм-то позавидуешь! И начал это креститься да вздыхать. Народ-то тут, братец мой, и поиспужался, особливо бабы-то, и в плач было ударились… Ну, уняли их, допытываем его, с чего бы над нами беде быть, с чего он непутные слова говорит, только на думу народ наводит… И староста это, Мирон Антоныч, мужик толковый, в полном качестве, и говорит ему: «Подь, говорит, Анисим, сосни; никак, говорит, тебя, сердешного, стряхнуло небесным-то сполохом».　

«Встряхнуло, говорит, точно», — Зажора-то отвечает ему.　

«То и есть, говорит, што встряхнуло; а ты подь-ка, приляг, отдохни; сон-то, говорит, в разум человека вводит, коли его и встряхнёт в ину пору! Иди-ко», — говорит.　

— «Не пойду, — Зажора-то твердит. Потому, говорит, на меня ангел божий заповедь наложил — сказать крещёному люду, што много слёз прольёте вы, што горем, что горой, придавит вас».　

«Где ты его видел-то?» — спросил староста.　

— На небе!　

— Мы так это, батюшка, как сказал он это слово, ровно ужаснулись, и не того, штобы неподобное чего говорил он, а чудно всем стало, што Анисим-то, мужик умный, степенный, ни в чём не замеченный и на слово-то не шибко бы бойкой, вдруг экую беду заговорил! А што, мол, как и взаболь тряхнуло его божьей-то милостью? Ну, и опаска взяла. С одной стороны, и жаль его стало, а с другой — опасно: как-никак, а уж коли не в здравом уме человек, стерегись!.. А староста всё его допытывает: при каком он, стало быть, случае ангела-то божьего видел?　

— А тесал, говорит, я, други, бревно, как гроза-то настигла, — Анисим-то отвечает, — мне бы идти, говорит, надоть в ту пору в избу, — а я думаю, что ж, ведь не глиняный я, дождём не размочит… Штоб время-то не терять, взял это　бревно-то, подтащил под навес и тешу… Только вдруг как гром-то ударит, говорит, плехнула молонья-то, я и лба окрестить не успел, так и замер, так и замер, говорит, вижу только искры-то, словно вот от пожарища, так и ходят, так это и крутят около меня, а ангел-то божий, весь кабы в огне, говорит, метёт это по небу и приговаривает: «Смету, говорит, с земли-то всякую неправду, и судей неправедных, и кабашников!». И пошёл это Зажора припевать в ту пору, кабы со слов-то ангела, неизбывное, и пошёл: «И горе будет вам, говорит, и мор, и глад, и всякие болести»… плёл, плё-ё-ёл он тогда, што и не перескажешь! С диву мы только дались, слушая его: кто это охает да крестится, а другие, што потолковей, только головами покачивают…　

— Встряхнуло, братцы, мужика-то! — говорит староста.　

— И видать, говорим, што встряхнуло!.. Ну, нет-нет, его в те поры спать уложили, думали — отдохнёт, придёт в себя, успокоится. Староста-то хотел было в волость бежать с объявкой, да мы-таки, признаться, уняли его; обожди, мол, обойдётся мужик-то! И обошлось бы оно, кабы не наткнулся на Ивана-то Афанасьича.　

— Он тогда же и поспорил с ним?　

— Не-е-ет! В долго уж время-то после этого. Иван-то Афанасьич, сказать тебе к слову, шибко блудлив на язык-то: всё это норовит, кабы его словцом-то щипнуть, ну и подними Зажору-то на смешки. Смеялся, смеялся, да и досмеялся. Тот это подбери случай, да и вывороти всё его нутро: как он и с волостными мошенничает… да много он напел ему в те поры, помянул-таки и начальство-то лёгким словцом.　

— А чем же он начальство-то помянул? — прервал я.　

— Одни, батюшка, на мужичьем-то языке поминки про начальство живут; не суди уж, не мне энтому словцу вторить, ослобони! — уклончиво ответил он.　

— Отчего же ты не хочешь сказать мне? — спросил я. — Чего же боишься?　

— Уволь, сделай милость! Уж лучше Зажору спроси, мужик-то он откровенный, его был грех, его и ответ будет, а наше дело, батюшка, сторона; вникаться-то во што не след — не доводится, — отвечал мне Максим Арефьич, несмотря на все мои уверения, что слова его останутся между нами.　

Красивее местности, окружающей О. ий улус, мне редко доводилось встречать, несмотря на мои частые разъезды в предгорьях Алтая. Улус, имеющий до семидесяти дворов, раскинулся в живописном беспорядке на высокой горе, заросшей лесом, и по уступам её. Со всех сторон его окружают гряды гор, постепенно возвышающихся одна над другой, поросших густым чёрным лесом, и самые дальние из этих гряд, или, вернее, волн застывшего каменного моря, всегда почти покрыты синеватою дымкой. За последнею синеющею чертою этих гор в лазурном безоблачном небе уже резко вычерчиваются снеговые вершины Алтая. На первый взгляд они кажутся скорее цепью прихотливо клубящихся на горизонте облаков. Я и принял их за облака, когда, не доезжая двух вёрст до улуса, мы поднялись на гору, называемую Архиерейскою, и перед моими глазами раскинулась эта поразительная картина, чарующие красоты которой можно передать только кистью, а не словом. Я слез с телеги и долго не мог оторваться от этого зрелища. Впереди тянулись гряды гор с прихотливыми очертаниями, а сзади раскинулась широкая долина, и разбросанные по ней сёла и деревни казались какими-то крошечными муравейниками. Долина замыкалась широкою серебристою лентою реки Томи, за которою снова начинались горы, и тянулись… уже Бог весть куда.　

Ямщик, пожилой крестьянин, тоже слез с облучка телеги, поправил сбившуюся сбрую на лошадях, прикрепил ремешком гайку у одного из колёс, на задней оси, и остановился рядом со мной.　

— Сколь мне ни доводилось возить господ, — произнёс он, — все, слышь, подолгу останавливаются на этой горе да любуются. А раз это архирей проезжал, так уж так-то ему понравилось тут, што приказал, слышь, ковёр разложить на земле-то, сел на него да и говорит: «Ставь самовар»…　

— Кому же сказал он это? Тебе? — спросил я.　

— Пошто мне. Своим прислужникам. Мало ль с ним тогда народу-то ехало: почитай, на пяти повозках; разгон-то лошадям не малый был в те поры, — пояснил он. — Ну, меня сейчас же это на вершной отправили в улус за самоваром, посудой и водой. Часа три он потел тут за чаем-то. Так с той поры мы энту гору и зовём Архерейской. И чудак же, слышь, был! Подозвал это меня к себе и говорит: «Понимаешь ли, говорит, ты, сколь вы счастливые люди, а!».　

— Чем, говорю, энто, ваше степенство, усчастливились-то?　

— А што в эвтаких местах, говорит, живёте, где, говорит, куцы, значит, теперича ни взглянь, завсе перед тобою Бог… И долго, слышь, энто поучал.　

— Кого же, тебя?　

— Оно уж должно так полагать, што всех сообча!　

— Чему же поучал-то?　

— Мудрено оно, если рассказать-то тебе, братец, — а только о Боге всё это поучал: и как оно, стало быть… значит, должно… и почему; а опосля, слышь, того… заплакал.　

— Отчего?　

— Бог его знает, пошто… Должно, сторона своя вспомнилась ему, што ль. Слёзно всплакал!.. Ну, сколь, значит, народу тут ни было, все стоят, это… молчат да поглядывают на него. Поплакал он это, поплакал, встал с ковра, помолился, слышь, на все четыре стороны, и в путь… Рубь, слышь, в те поры мне сверх прогону пожертвовал за то, што самоваром-то его удовольствовал.　

За полверсты до улуса слышится шум горной речки Кандалеп, текущей водопадами по наклонному руслу; но только с горы, при самом въезде в улус, виднеются пенящиеся волны его… Они точно мечутся в своих гранитных оковах, как бы силясь прорвать их. Высокие, скалистые берега Кандалепа то спускаются отвесною стеною вниз, то висят своими выдавшимися вершинами над бездной. При взгляде на эти серые, поросшие мхом скалы становится страшно за них… Достаточно, кажется, лёгкого толчка, чтоб нависшая масса пошатнулась и с грохотом ринулась вниз, увлекая в своём падении гигантские ели, глубоко пустившие в расщелины их свои корни. Довольно крутая дорога в гору, на которой стоит улус, вилась зигзагами. Пенистый наносный грунт её был глубоко изрыт весенними дождевыми потоками, обнажившими толстые серые корни елей, росших по уступам горы.　

Иногда среди дороги выдавался громадный гранитный камень, преграждая путь, и его нужно было объезжать на крайне узком пространстве, причём малейший неосторожный поворот колеса грозил падением телеги, а может быть, и лошадей, с этой страшной крутизны вниз, в пенящиеся волны Кандалепа. Поднявшись в гору, я пошёл пешком узкой просекой среди сосен, елей и пихт. Усталые, взмыленные кони тащились сзади, плохо повинуясь и понуканиям ямщика, и хлопанью бича его. Через полчаса ходьбы просека постепенно стала редеть,　и предо мною раскинулась широкая поляна, тянувшаяся по всему протяжению горы, застроенная чистенькими одноэтажными домиками в два и три окна, обнесёнными досчатыми заборами и хозяйственными пристройками. Это и был О…ский улус, носивший только нерусское название, но не отличавшийся своим наружным видом от русской деревни.　

Хозяин квартиры, в которой я остановился, — красивый, высокого роста мужчина средних лет, одетый в казакин толстого чёрного сукна, — приветливо встретил меня и ввёл в чистую просторную комнату, бедно обставленную деревянными некрашеными стульями, по-видимому, домашней работы. Более всего поразило меня в убранстве комнаты то, что деревянный поставец, стоявший в левом углу комнаты, вместо посуды наполнен был книгами. Между романами Дюма, Поля Феваля и других, тут было несколько нумеров, значительно уже потрёпанных, журнала «Современник», несколько разрозненных томов сочинений Белинского, «Мёртвые души» Гоголя и полное собрание сочинений Островского. Я не верил своим глазам, чтобы в инородческом улусе, затерянном в горах Алтая, можно было встретить «Современник», сочинения Белинского, Гоголя и Островского.　

Вслед за ямщиком, внёсшим в комнату мои вещи, вошла молодая женщина, весьма некрасивая собою, с выдававшимися скулами и узенькими враскос глазами, обличавшими её татарское происхождение. Накрыв стол чистою скатертью, она поставила на него поднос с чайной посудой. Вслед за нею вошёл и сам хозяин, неся самовар.　

— Эти книги вам принадлежат? — спросил я его, указав на поставец.　

— Все мои, сударь… за малым разве исключением, — ответил он.　

— Вы, вероятно, любите читать? — спросил я, пригласив его сесть и напиться со мною чаю.　

— Скука в иную пору одолевает, сударь, особливо по осени, — ответил он, приставив стул к столу и развязно присаживаясь на нём. — Ну, и почитаешь… для времяпровождения, оно всё же заместо развлечения служит… Иная книга даже очень забавная…　

— Вы что же, крестьянин?.. или…　

— Мещанин-с, — прервал он меня. — Я-то, собственно, сударь, происхожу, доложить вам, из воспитанников военно-ойротского отделения… из кантонистов. По упразднении этих рот я, как не пожелавший остаться в военном ведомстве, приписался в К-е мещанином. Человек-то грамотный-с… с почерком пера, я сразу нашёл себе занятие. Спервоначалу-то в писаря пошёл к бывшему исправнику, потом несколько лет у　господ заседателей в писарях служил… да вот лет десять назад женился. Тесть-то мой инородец, но уж сыздавна обрусевший, принял меня в дом, а теперича хозяйство предоставил в моё распоряжение и, благодаря бога, живу-с!..　

— Чем же вы занимаетесь здесь, хлебопашеством?..　

— Не-ет-с! Несвычное для нас дело, — ответил он, принимая налитый стакан чая. — Пасеку имею, более десяти колодок… Торгую мёдом, воском, скотина водится… Окромя того-с, в трёх инородческих волостях письмоводство заместо писаря веду, двести рублёв в год за это получаю; оно и ладно. Да окромя сего здесь живёт бо-о-огатый инородец, Назар Степаныч Куртегешов, может, изволили слышать когда…　

— Да, слышал.　

— Так я вот у него теперича все счёты веду, заместо как бы бугалтера; тоже рублёв сто перепадает в год, и колочусь… Назар-то Степаныч всё справлялся, когда вы прибудете, и просил беспременно дать знать ему…　

— Зачем?　

— Представиться желает вам!.. Он со всеми, почесть, господами чиновниками в очень даже коротких отношениях живёт; очень они его уважают!..　

— За что же уважают так его?..　

— Оно, если доложить вам, сударь, по правде, то первей всего, известно… за капитал, — с иронией произнёс он, откашливаясь в ладонь левой руки. — Церковь теперича Назар Степаныч построил здесь… своим иждивением… медаль золотую на шею получил. Человек с властью…　

— С какою же властью?　

— А так доложу вам, что малозначущему субъекту и добро может сделать, и зло сотворить… Крупный человек-с, при всём своём натуральном невежестве, потому он и в Господа Бога верует, и одновременно шайтану жертвы приносит…　

— Как же это? Ведь он христианин?..　

— Так точно-с. Но ежели теперича он захворает, — а хворает он вчастую по приверженности своей к запою, — то первым делом сейчас это исповедается и причастится у русского священника, а ежели это не поможет, то пошлёт гонца в тайгу за шаманом: «Камлай, говорит, какую шайтану жертву надоть, чтоб передохнуть мне дал?». Тот и камлает над ним. Они ведь, все эти крещёные инородцы, сударь, сколь их ни есть, только по званью христиане, а по естеству как были язычники, так и остались ими. Иные из них ведь по два раза крестятся, да и в третий не прочь…　

— Не может быть!.. — сказал я, удивлённый подобным открытием, так как был вполне убеждён, читая отчёты о миссионерской деятельности, что насаждение христианства между　алтайскими инородцами зиждется на твёрдом упрочении в среде их основных догматов православия.　

— Извольте, верьте или нет, власть-воля ваша, а это так точно: я даже самолично знаю некоторых инородцев, что по первому крещению он наречён Иваном, а по второму Фёдором.　

— И это открывается впоследствии?　

— Вчастую-с…　

— И не влечёт за собой никаких последствий двоекрещенцам?..　

— Младенцы ведь они… неповинные в понимании-то своём, сударь… чего ж с них взять?.. Судите их за это, что же толку-то будет, коли он одно и понимает, что новая вера в том только и заключается, что его в воде покупают… да вместо имя его Анахалия или Едзина назовут Иваном или Фёдором. Износит, например, инородец рубаху, зипун, сапоги или шуба ему понадобится — и идёт к миссионеру или какому-нибудь священнику: «Крести меня, бачка, да давай рубаху, шубу; зима, говорит, подходит… холодно… стужа». Ну, и крестят его… и получается христианин.　

— Отчего же в таком случае священники не наводят предварительно справок друг у друга, во избежание вторичного крещения?　

Хозяин, вместо ответа, слегка махнул рукой и, отвернувшись в сторону, улыбнулся.　

— Вы, должно быть, хорошо изучили здешний край и порядки? — спросил я, поняв, что он, вероятно, не без причины умолчал на последний мой вопрос; — позвольте узнать ваше имя и отчество?..　

— Никита Васильев Ерёмин, сударь, — произнёс он, привстав со стула и слегка откашлявшись в ладонь левой руки. — Понагляделся, сударь… многое прозрел, разъезжая по тайге с господами чиновниками, — ответил он после непродолжительного молчания. — Да и за энто время, как поселился здесь, тоже не без наблюдения был. Любопытного довольно-с… Жаль, даже очень жаль инородцев! Свояки ведь теперь мне доводятся по жене-то, — с иронией добавил он. — Хороший они народ, сударь, если разобрать их по качествам ихним, особливо черневые татары, или теленгуты, как зовут они себя… С ними ежели дело какое вести, сударь, то записей не надо иметь: ежели он взял у вас копейку, так он в десять лет не позабудет своего долга, и поминать ему не надо, сам привезёт. Только разорённый уж народ… нищие!..　

— Кем же разорены?　

— Мало ли около них, сударь, капиталов нажилось и по сю пору наживаются…　

— Купцами?　

— Все по малости около них руки-то греют, — уклончиво ответил он. — Иной раз, сударь, доводится мне в городе бывать. Есть там мне знакомый учитель уездного училища, Михайло Микитич, может, не изволите ли знать. Газеты он мне даёт читать, «Голос» и «Северную почту», ну и книжками снабжает, что поновей… читаю их. Многое иногда пишут в них, что деется на белом свете, и не смеха ради доложу вам: так и хочется в ину пору все энти здешние порядки в газетах прописать, да потом опосля того пораздумаешься, так даже стыдно станет от энтакой затеи…　

— Почему же стыдно?..　

— Кто я?.. — весь вспыхнув, спросил он. — Мещанин, кантонист бывший, и теперича вдруг насмелюсь… в газетах писать. Статочное ли дело… посмеянье одно будет.　

— От кого же посмеяния-то вы ждёте?..　

— От тех же господ писателев… на смех, поди, и подымут… Да подумаешь, так и то сказать надоть: не приберёшь, с чего начать… А уж очень бы эти порядки следовало пропечатать… Совсем теперь гиблый край, сударь, становится… Ведь, как мухи, с голоду инородцы эти мрут, и всё потому, что их обирают и ни от кого защиты им нет… Ведь теперича иной раз, — сказать вам по совести нужно, — весь звериный улов инородца… рублёв, может быть, на сто, на полтораста, коли не более… за долг отбирают… который он уже в десять раз, может, выплатил. Не обида ли!..　

— Это купцы так упражняются?..　

— И купцы, сударь… и зажиточные крестьяне пользуются, и господа чиновники маху не дают.　

— И те обирают даже?..　

— Дочиста, случается…　

— Расскажите, пожалуйста, под какими же предлогами они обирают их…　

— Я бы, сударь… того-с… с полным бы удовольствием… только-с… — начал он, спохватившись о своей неосторожности, и, весь покраснев, замялся… — Я… я… немножко того-с… стесняюсь… — забормотал он; потому, сами изволите знать… человек я маленький, ничтожество… Если теперича донесётся до кого, что я такую хулу, поношение, можно сказать, кладу… долго ль смять меня, раздавить, как червя-с… — говорил он, поминутно кашляя в руку и стыдливо потупив глаза.　

— Вы боитесь, что я буду нескромен? — прервал я, желая вывести его из неприятного положения.　

— Не то чтоб-с… а более для ограждения.　

— Будьте спокойны: всё, что вы скажете мне, останется между нами… Я вам должен быть благодарен ещё, что вы делитесь со мной своими наблюдениями над этой мало кому известной жизнью…　

— Точно-с… совсем глухая сторонушка, — прервал он, робко взглянув на меня, как бы желая проверить, насколько искренно моё уверение о сохранении в тайне его рассказа. — Совсем глухая-с!.. — повторил он, оживляясь. — Кого понесёт в наши горы, где и дорог-то нет, и поесть-то порою нечего, глядеть, чего деется в них, как живут эти дикари теленгуты… А живут они жалости подобно!.. А кто и заедет если к ним, так боле для того, чтоб обобрать их… Все ведь инородцы имеют большую приверженность к вину, сударь. За рюмку вина он готов отдать всё, чего у него есть, и скотину, и жену, коли хочешь!.. Вином-то торговать у нас в Алтае законом не допускается; даже в деревнях-то поблизости к улусам запрещено кабаки открывать, чтоб оградить тем инородцев от пьянства и вместе разорения, а господа чиновники, где бы строго следить за этим и преследовать других, сами вино провозят да торгуют им…　

— Неужели исключительно для торговли вином они и ездят в горы? — прервал я.　

— Не-ет-с, как это можно!.. Это делается благородным образом, сударь, на высший манер! Определится, например, господин чиновник на службу… участковым заседателем или исправником и приедет сюда. Первым делом для того, чтобы поправиться, он едет в Чернь к инородцам, будто бы вырешать накопившиеся дела. Подберёт себе толмача из инородцев… переводчика, как бы сказать… из опытных в этом деле… Есть тут таких инородцев человека три-четыре, бога-а-ты теперь уж. Толмачеством и нажились… И первый Назар Степаныч начал с того, что был толмачом; с этого ремесла и жить пошёл… Купит себе господин чиновник вёдер пять спирту, и едет! Приедет он в улус — разошлёт оттуда нарочных по всем ближним улусам с вестью, что, дескать, чиновник приехал, так пускай башлыки явятся. А башлыками в улусах называются люди, выбранные обществом, как и в русских волостях старшины или головы; в башлыки уж всегда выбираются самые зажиточные инородцы. Известное дело, башлык приедет не один: он захватит с собой и других зажиточных одноулусников, и все они приедут на поклон к чиновнику не с пустыми руками: кто двух-трёх собольков привезёт, лисичку, иногда и чернобуренькую, белочек, хорьков по пяти, по десяти шкурок. Приедут, поклонятся, поднесут гостинцы, вот чиновник-то им, будто в благодарность за гостинцы, и даст по рюмочке спирта… А рюмочка-то эта их разлакомит… Выпьют они и запросят по другой… И он им по другой. Как по другой-то они выпьют,　их и разберё-ё-от… Они и полезут: дай им по третьей… Он их, известно, прогонит… В эфту-то пору толмач и шепнёт им, что «у барина вина мно-о-ого, но только для себя бережёт… Пожалуй, говорит, если подарите меня, то я попрошу его… поторгую у него вина-то… авось он по бутылочке и продаст вам!». Ну и поторгует… Бутылочка-то в три-четыре рюмочки и обойдётся инородцу рублей в двадцать, а может, и более… Таким-то образом, как объедет господин чиновник Чернь, дел-то вырешить не вырешит… а шкурок-то на тысчонку, на две… вывезет… и поправится…　

— И все так делали?..　

— С испокон веку, сударь, так деялось и делается… Здесь был исправником, сударь, Иван Мироныч Конаев… так такие ведь капиталы нажил: во многие десятки тысяч!..　

— От инородцев?　

— По большей части от них… Он и Назара Степаныча Куртегешова в люди вывел; и тот имеет теперь капиталу, пожалуй, тысяч… сто, коли не более… Кто был Назар Степаныч лет тридцать тому назад, если посказать?.. Бедный инородец… в работниках жил, и не раз был бит за воровство. Ну, сказать правду нужно, сударь, парень он вёрткой, не дурак… Вся его фортуна началась с того, что попал в толмачи к Ивану Миронычу, ну, Иван Мироныч… оценил его и усчастливил…　

— Чем же?..　

— Много, сударь, было дел меж ними, если перетряхнуть старину… Бывало и так: навезут крестьяне Ивану Миронычу хлеба, да пошлёт он ещё закупить его от своего имени по уезду, ну и накупят. А ведь у инородцев хлебопашества нет, обруселые только занимаются им, да и то спустя рукава, а черневые инородцы в редкость, которые сеют ячмень, да и то в недавнее время только стали заниматься этим. Зима для них всегда голодное время. Вот, бывало, Иван Мироныч и сделает распоряжение, чтобы крестьяне не смели инородцам задавать хлеба в долг, потому-де, пользуясь их нуждой, они только разоряют их этим путём. Кто же посмеет пойти против его воли!.. Ну, крестьяне и не дают инородцам хлеба. Пользуясь этим, Иван Мироныч скупленный-то хлеб через Назара Степаныча и раздаёт инородцам в долги, да впятеро дороже, чем бы крестьяне роздали… а потом и выбирает с них долг шкурками да скотом. Шкурки-то как накопятся, он и отправит с Назаром Степанычем в Ирбит на ярмарку или в Нижний. Затратит он на покупку хлеба много тысячу, две, а вернёт пять… да десять… Оно и оборот!.. И вином торговал он таким же порядком; да не буду греха таить: на много тысяч, сударь, и фальшивых ассигнаций переведено им через руки Назара Степаныча в тайгу к инородцам. А скот-то, скупленный у инородцев за фальшивые деньги, перепродавали на десятки тысяч крестьянам да купцам…　

— Неужели всё это правда, Никита Васильевич?　

— О-ох, сударь… много похоронено тёмных дел в наших горах! — с грустью в голосе ответил он. — На вид-то только они красивы: любоваться да любоваться ими надо, а как поживёшь в них, присмотришься к тому, чего творится в них… так бежал бы из них за тридевять земель… Поневоле махнёшь только на всё рукой да и скажешь: на то здесь и Сибирь, на то и глухая она сторона, чтобы всякая правда в ней за сказку другим казалась… Далеко в старину не буду, сударь, заглядывать, — вздохнув, начал он. — Уж в ближнее время, в бытность мою здесь, в 186… году, у инородцев был голод, какого и старики не запомнят… Перемёрло их от голода страсть сколько… По тропам в горах находили целые семьи мёртвыми; как, значит, тащился муж с женой да детьми из гор, силясь добраться до какой-нибудь деревни, так и падали на дороге… в одной версте, глядишь, один ребёнок брошен, а там другой, а подальше и мать на корточки присела да Богу душу отдала, а где-нибудь в горе и отец свалился… уж, значит, не было сил подняться в гору, так и застыл. Многие трупы детей изглоданными находили — это уж, стало быть, мясом своих детищ питались. В иной юрте в лоск всю семью мёртвой находили с изглоданными руками и ногами… У другого инородца ещё хватало силы добраться до улуса обруселых инородцев или до деревни… да тут, у околицы её, он и Богу душу отдавал… Ужас, ужас только рассказывать, чего творилось!.. Одни мрут, а другие, пользуясь этим, наживаются около них. Разбой стоял несосветимый; за пудовку ячменя с них, несчастных, брали, чего только глаз видел. Купцы эти и торговые крестьяне христианами пишутся, а в эту пору хуже зверей уподобились, сотнями бежали инородцы, всяким богом умаливали выдать им в ссуду хлеба. Начальство вникло в бедственное положение их, да заместо того, чтоб сейчас же, не теряя часу, оказать помощь, возбудило вопрос: можно ли инородцам выдать в ссуду хлеб из запасных крестьянских магазинов, так как хлеб этот составляет неприкосновенный крестьянский капитал? И пошёл этот вопрос гулять да погуливать: иная бумажка эта где-нибудь неделю-две под сукном полежит, а народ-то мрёт да мрёт!.. Ну, к весне и вопрос разрешился: «можно выдать». Только уж многие из ходатаев-то не нуждались больше ни в какой ссуде, кроме поминанья за упокой!.. Хорошо-с! Во избежание каких-либо корыстных притеснений со стороны русских волостных начальников, при выдаче инородцам хлеба в ссуду из магазинов, командировали чиновника производить эту выдачу, господина О-на. Вот этот-то господин чиновник,　сударь, и натворил чудес… Инородцы издыхают от голода, вопят: давай хлеба!.. А он говорит: коли поднесёте мне вот столько-то, так сейчас выдам, а не поднесёте, так я ещё буду производить удостоверение: настолько ли вы благонадёжные люди, что, взявши хлебную ссуду, будете в состоянии возвратить её. Что было делать им, сударь? И полезли они в кабалу к крестьянам, штоб дали им денег — подарить чиновнику, штоб не дал им помереть бы с голоду и выдал хлеб. Да ведь в какую кабалу залезли!.. Иные вот уж несколько лет работают на крестьян за этот долг… и всё-таки не могут отработать!.. И нажился таким путём господин О-н… Вернулся в город да домик купил… лошадками обзавёлся… Теперь, сказывают, и пасека есть… и жёнушка щеголяет в шелках; а прежде, сказывали, и ситцевое платьице было в редкость…　

— Неужели эти подвиги его остались в секрете?..　

— Здесь, сударь, ничего в секрете не остаётся! Все это знают, да ещё его же похваливают: молодец, говорят, нашёлся около хлебного дельца… и сам с кормом стал!.. — с иронией закончил Никита Васильевич. — Такими-то путями, сударь, и обнищали здешние инородцы. Теперь уж в редкость где встретишь зажиточного инородца, да и тот, кто теперь считается богатым, в прежнюю пору казался бы бедняком. Вот как времена-то переменились… Што, сударь, сказать вам: уж коли чиновники обирают, так суди их Бог… Иного оберёт, иному и поможет в чём… Куда ни шло… А ведь мелюзга-то, глядя на них, чего проделывает… смех и горе!..　

— Какая же мелюзга?..　

— К примеру скажу вам: есть здесь окружной фельдшер Т…в. Давно уж он тут служит… почитай, лет двадцать теперь; тоже человек с состояньицем…　

— И тоже около инородцев нажил?　

— Одна здесь коровушка-то, сударь, которую всё только никто не кормит, — с иронией ответил он.　

— Этот-то каким путём наживается от них?..　

— Распотешным. Посказать, так смех разберёт! Он обязан, сударь, через год объезжать всю тайгу, все аилы и прививать там оспу детям, потому от оспы этой инородцы тоже сотнями вымирают! Вот он и ездит… да ведь какие фокусы-то выкидывает! Приедет, к примеру, в аил и велит башлыку собрать всех матерей с ребятами. Ну, в аиле, конечно, сейчас поднимется суета, беготня… Соберёт башлык баб с малолетними детьми… и приведёт к нему. Вот он и начнёт вынимать при них из ящика все свои инструменты нарочно для того, чтобы напугать: нож, которым трупы разрезывает… пилу, которой черепа спиливает… долото, ножницы, шилья, иглы… да при них же ещё и начнёт на брусе нож натачивать… Посудите, сударь, сами: видя эти приготовления для привития оспы, инородки, какие бы они ни были дикарки, но ведь всё-таки матери, любят своих детей так же, как всякая другая мать; поневоле обольётся у всякой из них сердце кровью от ужаса за детей своих… Ну, и поднимается плач… стоны… в ноги к нему повалятся… Батюшка, возьми чего хошь, только не режь ребят. А ему этого только и нужно; ну и начинает торг… «Не резать, говорит, нельзя… Лекарь узнает, что я не резал, — сам приедет, так и не таким ещё ножом, говорит, зарежет… А коли, говорит, каждая из вас даст мне по два, по три соболька, так я ножичком тихонько порежу ваших ребят, они и не услышат!» — и покажет при этом на ланцет. «А коли, говорит, не дадите, так я вот… за настоящий нож возьмусь… каким начальство велит резать!» И нанесут, сударь, ему подарков; ведь матери отдадут всё, что только есть у них, только не губи детей!.. Недаром же привитие оспы инородцы и называют «чёртовой тамгой[37]». Ну, а как только он привьёт оспу, они украдкой и смоют её холодной водой… застудят… а дети и мрут от этого. Вот, сударь, как действуют на них, при наших-то порядках, предохранительные меры, клонящиеся к спасению их… Теперь уже инородки стали умней… Как только заслышут они, что урус Т…в едет к ним с оспой, сейчас заберут детей да и бегут с ними в горы, да там и скрываются в ущельях да лощинах, покамест он не уедет, чтоб избегнуть… чёртовой тамги на детях, а главное, поборов…　

— А что же окружной врач смотрит?.. Неужели он не знает ничего об этом?　

— Не могу, сударь, судить… Да что ж… не Т…в, так другой кто, не другой, так третий… не одним манером, так другим, каким поновей, а всё будут обирать, порядок-то всё один ведь…　

— А сами инородцы разве не жалуются на подобные действия?　

— И-и избави господи!.. Они от чиновников-то, как от огня бегают, сударь! Они и уголовные-то преступления, какие совершаются между ними в горах, скрывают от правосудия… Чиновник, говорит, наедет, бе-е-еда будет: и виноватых, и правых оберёт!.. Да вот, сударь, для примера… расскажу вам недавний случай… До заседателя С-го в Б-м округе дошло известие, что один купец купил у инородца на несколько тысяч скота… и расплатился за него фальшивыми ассигнациями… С-й, чтоб раскрыть это преступление по горячим следам, тотчас же поскакал в аил… застал там обманутого инородца　и говорит ему: так и так-де, купец этот обманул тебя, отдал фальшивые деньги, разорил тебя… Давай эти деньги мне: мы, говорит, дело заведём, будем судить его, а тебе, говорит, возвратим весь твой скот или прикажем отдать настоящие деньги за него. «Не дам, — говорит инородец, — худая ли деньга, хорошая ли деньга, а всё-таки она при мне будет, у сердца, а отдай коли тебе, так ты и хорошую деньгу худой назовёшь, да в свой карман положишь и разоришь меня!» Так и не отдал. Побился, побился около него заседатель, да с тем и уехал… Обруселые инородцы, которые живут в крестьянских деревнях или, как наш улус, поблизости около деревень, ну те уж иной статьи люди, — с иронией произнёс он, — обнатурились… во многом уж и крестьян перегнали.　

— В чём же, например?　

— К слову сказать, в разорении тех же черневых татар, своих родичей! Далеко за примером и ходить нечего, сударь… Первый теперича Назар Степаныч: ведь это истинная пагуба инородцев, сударь. У него все черневые инородцы в неоплатном долгу. Он им задаёт хлеб, порох, свинец для охоты на зверя, денег для оплаты ясака, и инородцы ни у кого другого не смеют брать хлеба, как только у него. Боже сохрани, если Назар Степаныч узнает, что какой-нибудь черневой инородец взял у крестьян хлеб по более дешёвой цене, чем он ставит им в счёт. Назар Степаныч сейчас же поедет в тайгу, сударь, и отберёт всё, что только есть у инородца, за долги, а там он хоть умирай с семьёй с голода, — ему и дела нет. Боятся его инородцы, как огня: только заслышат они, что Назар Степаныч в тайгу едет, так дорогу для него правят, как для владыки какого… в землю кланяются ему при встрече! Чего только Назар увидит у инородца в юрте, чего ему понравилось, сейчас тот и дарит ему вещь, а то беда, если не почтишь его… Ведь все инородцы, от малого и до большого, убеждены, что Назар Степаныч — всемогущий человек, что Назара Степаныча сам белый царь знает. Потеха, сударь, если посказать, какая комедия тут была, когда Назару Степановичу золотую медаль на шею за построенную им церковь прислали. Он сейчас дал знать по всем аилам в Чернь, чтобы инородцы ехали к нему глядеть на царский облик… и целовать его.　

— Что же, и съехались? — прервал я.　

— Съехались, и ради этой оказии не с пустыми руками, а с подарками. И устроил Назар такую церемонию: взял из церкви аналой и перенёс к себе в дом, и положил на него медаль, и каждый инородец, прежде чем посмотреть царский облик и приложиться к нему, подходил к аналою и кланялся в землю, а Назар в шёлковом халате стоит у аналоя, важный такой, и спрашивает: «Видите теперь, как царь чтит меня, а-а?».　

— Видим, говорят, бачка ты наш, Назар Степаныч, видим.　

— То-то же, — говорит, — знайте!.. Там царь, а здесь я заместо его. Чтите и вы меня, а то ху-у-удо будет вам… Меня и чиновники, говорит, все чтят и боятся… Я всё могу сделать… Мне только, говорит, письмо царю отписать, и всё будет по-моему… И чтят его, сударь, инородцы… А пользуясь этим, он и обирает их. И никто ничем инородцев не убедит, что всё это враньё Назарки, что он их обманывает; а особенно теперь, когда они увидели, что царь прислал ему портрет свой весь из золота… Поверите ли, сударь, Назар плетями сечёт провинившихся перед ним инородцев, и те молчат… Ведь если какая тяжба случится между инородцами, они идут с просьбой разобрать их не к чиновникам, а к Назару Степанычу; он и судит их… и чего уже скажет им, так то и делается. Случится какое-нибудь уголовное преступление в тайге, которое нельзя скрыть, то виновники сейчас идут к Назару Степанычу просить защиты его, и, конечно, дарят ему за заступничество, чего он только запросит с них. А он уже едет к чиновникам ходатайствовать за них. О чём бы ни попросил Назар чиновников, особенно, бывало, при прежнем исправнике Конаеве, так уж для него всё сделают, а это ещё более поддерживало и поддерживает в инородцах убеждение о могуществе Назара Степаныча. Ведь он, сударь, если раскрыть теперича перед вами всю правду, и церковь-то построил на деньги, собранные с инородцев, а перед начальством выдал, что построил её на своё иждивение.　

— Как же это так?.. — спросил я, заинтересованный этим неожиданным открытием, так как ранее, бывши в городе К…е, слышал похвальные отзывы об усердном желании Назара Степаныча распространять среди инородцев православие.　

— Очень просто!.. — с иронией ответил Никита Васильевич. — На инородцах с давних ещё времён накопилась недоимка ясака, что-то на весьма значительную сумму, и они давно хлопочут о прощении им этой недоимки. Назар Степанович не будь промах — смекни это дело, да и подведи им штуку: давай сбирать с них деньги на постройку православного храма (это с язычников-то!) для того-де, что как царь узнает, что они хоть и другой веры, а чтят его бога, он и простит им эту недоимку. А ведь инородцы, как я и доложил вам, настоящие дети, простодушные, доверчивые, и поверили ему. Да и как не поверить Назару Степанычу? Собрали они деньги; другой из них, может быть, занял да последний грош отдал ему. Построил Назар храм, получил за него медаль, и теперь всё уверяет инородцев, что уж начальство обещало ему просить царя о прощении им недоимки, ввиду их почтения к　русскому богу! Дождётся, конечно, какого-нибудь всемилостливейшего манифеста, коим сложат с инородцев эту недоимку, и скажет им, что всё это сделано по его ходатайству!　

В это время дверь скрипнула, и в комнату вошёл крестьянин, одетый в тонкий суконный халат, опоясанный пёстрым кушаком. Волосы на голове и бороде его были с густой проседью, хотя, судя по наружности, дышавшей силой и здоровьем, ему можно было дать не более сорока лет. Заслышав скрип двери, Никита Васильевич умолк, поднялся со стула и, взглянув на вошедшего, слегка откашлялся в ладонь левой руки и отошёл в угол. Помолившись на икону, вошедший поклонился нам, затем протянул руку Никите Васильевичу и пожал её.　

— Не обессудь уж, батюшка, што беспокою тебя! — обратился он ко мне, кланяясь. — Заслышал, что твоя милость приехала сюда, сел на вершную, чтоб не терять время, захватить тебя здесь да надокучить с просьбицей!　

— Ты крестьянин? — спросил я.　

— Крестьяне будем, недалечко здесь живём, в Атамановой… Атамановой деревня-то наша пишется, — пояснил он, погладив свою бороду и усы. — Разоряют нас, кормилец, вот и приехал докучать тебе! — с горечью в голосе произнёс он. — А-а-ах, говорю, а? Выручишь собаку из нужи, да за ней же и гоняйся потом с палкой! Не грех ли, а? Опутал меня ведь Абышка-то, обнатурил, как есть, и глаз теперича не кажет, — сказал он, обратившись к Никите Васильевичу. — Ну, не собака ли, а? — спросил он, снова обратившись ко мне.　

— Кто же это? — спросил я.　

— Абышка! — ответил он, предполагая, вероятно, что нанёсшего обиду Абышку должен знать весь свет. — Как, бишь, он пишется-то, Микита Васильич?　

— Абыш Санасаров! — ответил тот, не глядя на него.　

— Ну, ну эта самая! точно! Вишь память-то у меня. Да как ты, говорю, и не спутаешься с этими анафемами… А-ах, ты, боже мой! Н-ну… — заключил он, качая головой. — И тот непутный человек, кто и веру даёт экой собаке! Выручи, кормилец, дай суда! — снова произнёс он, кланяясь мне. — Што ты теперича будешь делать, коли не твоя в том воля, а?　

— Из какой же беды тебя выручить? — спросил я.　

— А перво-наперво, милостивец, возьми ты меня за энти самые космы да выволочи! — говорил он, указав на свою седеющую голову. — До измо-о-ору выволоки и приговаривай: «Вот, мол, тебе, Митрофан Сысоев, за то, што седой волос у тебя растёт, а ума не несёт». И хорошо это будет!　

Никита Васильевич при этом оригинальном предложении просителя, Митрофана Сысоева, улыбнулся и, откашлявшись, стоял, понурив глаза в землю.　

— Чем же это хорошо будет?　

— Надко! Будет память! Уж вдругорядь, коли опосля этого какая собака ко мне придёт да будет в ногах ползать: «Дай-де хлеба, спаси меня от голода», так уж знать будем, чем и угостить.　

— Чем же?　

— А взашей надавать! Вот, мол, возьми-ка, перекуси и слезьми запей! Вот на какой пример надоть нашему брату выволочку давать! Спроси теперича у меня, сколько моего добра пропало за энтими собаками?　

— Растолкуй мне прежде, за какими собаками? — прервал я его.　

— За черневыми татарами! Собаки, так собаки и есть, одно им и званье! Вот хоть Абышку возьми: прибёг ко мне ноне зимой: «Митрофан, говорит, такой-сякой, — бе-е-еда! Дохнуть, говорит, только с голоду надоть, вот какая беда! Дай мне хлеба четыре пудовки!». В ногах ползал, сулил, братец ты мой, всю душу отдать, только не дай ему умереть! А на вот поди: подошло к расплате, и глаз не кажет, а?　

— Что же, ты дал ему хлеба?　

— Своими руками мерял! Как ты не дашь ему, коли оно вот, того и гляди, на твоих глазах сдохнет!　

— Чем же он обещал тебе заплатить долг: деньгами или хлебом?　

— Захотел деньгами взять с него или хлебом! Где он денег-то возьмёт или хлеба-то? Под одно мы даём ихнему брату: приди, отробь долг в рабочую пору, отожни!..　

— Он обещал отжать?　

— Плакал… икону то ись потом целовал.　

— Он крещёный?　

— Пёс его знает, какой он веры-то! Однако, говорит, коли худо сделал, то твой ли шайтан, мой ли шайтан, а уж башку снесёт! Ну, и верил ему! Крещён он, Микита Васильевич, аль нет? Ты ведь всех их знаешь! — спросил он, обратившись к Ерёмину.　

— Нет, — улыбаясь, ответил он.　

— Собака, так оно и есть! — заключил Сысоев.　

— Как же он икону-то целовал, если не крещёный?　

— Что ж? Святителя-то, поди, не убыло от энтого! Лезет коли целовать его, так не драться же с ним! — ответил Сысоев, как-то оторопело посмотрев на меня своими маленькими серыми глазками. — А вот теперь, как подошло время жнитвы, и ищи его… Побежал ноне в аил к ним — нету его! Спрашиваю, где Абышка. — «Убёг, говорят». — «Куда?» — спрашиваю. — В Чернь; дело, говорят, такое неминучее подошло! Вот ищи их, собак, и верь им, а-а? Ну разве не надоть выволочь　нашего брата, чтоб напредки умней быть, а-а? — спросил он, взглянув на меня с каким-то строго-комичным выражением в лице.　

— Чего же ты теперь от меня хочешь? — спросил я.　

— Рассуди меня с Абышкой, сделай милость, кормилец! Понудь его отробить долг! Ведь это што ж, раз-зор опосля этого! Кормишь, кормишь их, собак, за зиму, обещаются отробить тебе, а жнитва подойдёт — и в бег! А-а-ах, ты, собака этакая, а-а? Ну, придёт он только ко мне ноне зимой за хлебом! Я те накормлю, за-а-а-кусишь ты у меня! — с дрожью в голосе протянул он. — За-а-а-кусишь! Будь милостивец, пошли ты за ним, да приструни его, — тебя-то он побоится! Ты — чиновник, а чиновников-то они, собаки… э-э-э… только дух их заслышут, так што от волка — хвосты подожмут! Стра-а-асть им чиновник-то! Чиновников-то они более своего шайтана боятся, ей-богу! Обрадуй меня, сделай милость, рассуди…　

Я заказал Ерёмину вытребовать к следующему утру для разбирательства дела Абыша Санасарова и Митрофана. Сысоев, довольный этим распоряжением, низко поклонился мне и вышел. По уходе его Никита Васильевич откашлялся в руку и, обведя меня своими смеющимися глазами, произнёс:　

— Много вам, сударь, будет завтра занятия.　

— Какого?　

— За ночь-то, посмотрите, сколько наедет сюда крестьян и инородцев для разбирательства у вас по разным ихним делам! Теперь уж по всем деревням и аилам несётся весть, что вы пожаловали сюда. И теперь уж, поди, едут разные просители докучать вам.　

— А как вы думаете, Никита Васильевич, — вы хорошо знакомы с здешними нравами, — кто прав: крестьянин ли Сысоев, или инородец Санасаров? — спросил я, желая выведать, какими экономическими расчётами руководятся крестьяне, давая инородцам хлеб с обязательством отработать свой долг.　

— Трудно, сударь, сказать! — ответил он, немного подумав. — Оно известно, если по правде теперича судить, то крестьянин прав, потому хлеб он давал Абышу за то, чтоб Абыш отработал у него за четыре пудовки четыре дня, и тот согласился. А если теперича в совести взять, так не Абыш Сысоева разоряет этим, а Сысоев Абыша.　

— Объясните мне, почему это?　

— Да так, сударь, доложить вам надоть: по нашим местам в самую неурожайную пору пудовка-то ржаного хлеба пятнадцать копеек стоит, и уж небывалая цена ей двадцать копеек. Стало быть, четыре-то пудовки всего-навсе, если по двадцати копеек положить пудовку, — восемь гривен стоят! Самые плёвые деньги, а ведь он заставил за них работать Абышку четыре дня в самую дорогую рабочую пору, в жнитво, когда здесь рабочего-то за пять, за шесть рублей в сутки не найдёшь! Вот и посчитайте: если по пяти рублей в сутки положить, так он работнику-то должен двадцать рублей выложить, а тут он за восемь гривен заставляет его работать. Оно и расчёт для них задавать голодным-то инородцам хлеба.　

— Отчего же здесь так дорога заработная плата в это время?　

— Очень просто, сударь. Ведь здесь земли-то — бери не хочу. Зажиточные-то мужики здесь по скольку запахивают! Глазом не окинешь! Всякий из них норовит, как бы побольше нахватать! Жнитво-то подойдёт, так им со своими-то семьями и в две, в три недели не управиться с жнитвом. А хлеб-то рдеет, осыпается! Всякому время дорого, всякому до своего дела забота; другой из них рад-радёхонек за день-то десять рублёв дать, да и за эту плату никого не найдёшь в иное время. А вот он задаст как хлеба инородцам и тянет их — иди отрабатывай! Инородцы-то им в ино время деньги, сударь, за хлеб привозят, по рублику, по два за пудовку отдают! Так мужики-то не берут с них денег-то, не-е-ет! Иди работай, говорят! А тем тоже свой расчёт: они лучше рубль или два отдадут им за пудовку, что стоит пятнадцать копеек, да пойдут наймутся в дорогое-то время в работу, так по пяти рублей за сутки возьмут! Вот и судите, кто кого разоряет! — заключил он, вздохнув.　

В комнате совершенно стемнело, когда Никита Васильевич, отговорившись необходимостью присмотреть ещё за скотиной, вышел от меня, пожелав мне спокойной ночи. Я раскрыл по уходе его окно. В воздухе было тихо, знойный летний день сменила резкая ночная свежесть, какая чувствуется только в горах. На горизонте медленно выплывала луна, и бледные лучи её тонули в синеве, окутавшей окрестные горы своей прозрачной пеленой. Я с жадностью вдыхал в себя свежий живительный воздух, напоённый ароматами смолистых деревьев и душистых альпийских трав.　

В ночной тиши до меня отчётливо доносилось бурливое клокотанье Кандалепа, рывшегося в своих высоких, неприступных берегах. Я прислушивался к гулу волн его, и мне чудились в нём стон и подавленные рыдания. Под влиянием всего слышанного мною в уме невольно пробежала мысль — не плачет ли это Кандалеп о жалкой участи этих чудных, поражающих своим величием гор, превратившихся теперь в арену всевозможных эксплоатаций. И мне стало больно за это добродушное, безжалостно разоряемое и постепенно вымирающее племя.　

Вершины Алтая, покрытые вечным снегом и льдами, издалека поражающие путника своею дико-величавою красотою, местные жители называют «чернью». Слово «чернь» означает дремучий, непроходимый лес, состоящий из пихт и кедров, покрывающий горы. Потому и племена инородцев, населяющие чернь, называются у местных жителей черневыми татарами. Сами черневые татары также называют себя «Ииш-кижи», что значит черневые люди, жители чернолесья. Отсутствие у этого племени тюркских родов и употребление особого общего имени Ииш-кижи послужило поводом при исследовании происхождения этого племени считать его за финское племя, которое, будучи окружено со всех сторон теленгутами, населяющими плоскогорья южной части русского Алтая, усвоило себе их язык, религию, нравы и обычаи. В официальных русских бумагах кочевые пастушеские племена, называющие себя теленгутами, именовались «калмыками». До половины прошлого столетия теленгуты находились в зависимости от джунгарского хана, как и черневые татары, и платили одновременно «ялман», т. е. ясак, и русскому правительству, и джунгарскому хану, почему и назывались ещё «двоеданцами», и в простонародьи за ними сохранилось это название до настоящего времени. Но в половине прошлого столетия, во время междоусобий в джунгарском ханстве, кончившихся покорением Джунгарии китайцами, когда китайские войска появились в Алтае, в кочевьях теленгутов, последние стали искать защиты России, обратившись с письмом за подписью двенадцати зайсанов к Бийскому коменданту, и в 1756 году, с разрешения русского начальства, спустились с жёнами, детьми и скотом на колыванскую линию[38].　

В это смутное время Алтай долго был опустошаем набегами монголов и киргиз, разорявших кочевавшие племена. Не мало страдали эти племена и от междоусобной вражды, нередко превращавшейся в личный разбой, и от оспы, губительно опустошавшей их кочевья. Всего лучше характеризует это скорбное для теленгутов время сложенная ими песня, которую и теперь ещё поют они:　

«С высоты если смотреть, треуголен ты, царь Алтай! Как посмотреть сбоку, девятиуголен ты, царь Алтай! По скату　гор если смотреть, как плеть, хребет твой, царь Алтай! По осеннему жилищу своему, как бурое сукно, разостлался ты, царь Алтай! Жалко тебя, сердечный ты мой Алтай! Много крови пролилось в тебе! Пропадай ты, сосна с мёрзлыми сучьями, не доживай до такого разорения!.. Величия полный мой Алтай, горе тебе от такого опустошения!.. Пропадай ты, сосна с сухими ветвями, если будут тебя ещё обламывать!.. Хорошо ты был устроен, мой Алтай!.. Горе тебе от такого опустошения!»[39].　

Много лет прошло с тех пор, как дикий бард сложил эту песню, выражающую такую жгучую тоску об опустошении и разорении хорошо устроенной жизни в горах Алтая, полных царственного величия, а между тем эта песня и теперь применима к нему. История этих племён, их жизнь, нравы и обычаи до сих пор остаются мало исследованными. Только в недавнее время, благодаря настоянию людей, живо интересующихся этим предметом, и особенно Н. М. Ядринцева, труды которого по исследованию Сибири составляют такое веское явление в литературе, к сожалению, до настоящего времени не оценённое по достоинству, сибирское отделение Императорского географического общества пришло к заключению о необходимости всестороннего изучения жизни инородцев, которое, по всей вероятности, в непродолжительном будущем вызовет меры к ограждению интересов этих племён и к устройству их плачевного быта на более рациональных началах.　

Теленгуты, находящиеся в русском подданстве, разделяются на дючины, которых считается 75, и кроме того ещё делятся на 24 поколения. Теленгуты, принадлежащие к одному поколению, считаются родственниками и называют себя братьями, и люди одного племени не могут жениться на женщинах своего племени. Все поколения их говорят одним и тем же татарским языком, исповедуют одну и ту же шаманскую веру и управляются зайсанами. Каждая дючина имеет своего зайсана, достоинство которого наследственно, хотя каждый зайсан должен быть утверждён в своём звании народом и русским начальством. Зайсаны обязаны собирать с своих дючин ясак, по рублю с мужчины, и сверх того по три рубля с каждого семейства, хотя женщины и дети считаются свободными от податей. Ясак собирается с них шкурами лисиц, соболей, белок и куниц. Только тяжкие преступления — убийство, грабёж — судятся у теленгутов по русским законам, остальные дела и тяжбы решаются или зайсанами, или народным собранием, ежегодно составляющимся для этой цели. Всё богатство этих племён заключается в скоте, почему и кочевья их расположены большею частью по долинам рек, представляющих обильные пастбища. В былое время в среде теленгутов можно было встретить владельцев шести и более тысяч голов этого скота. Люди, имевшие пятьдесят или сто лошадей, считались у них бедняками; но это богатство лугов перешло теперь в руки местных русских купцов, эксплоатация которых беспримерна по своим примерам. Обеднение теленгутов, по словам путешественника Радлова, идёт так быстро, что он в последнее путешествие не узнавал местностей, которые посетил в 1860 г. Скота нигде не было видно. Даже прекрасная Урусульская долина, славящаяся своими пастбищами и богатством её обитателей, была пуста; если попадался скот, то на вопрос его: «Чей скот?» — звучало в ответ: «Жоймным-малы», т. е. купеческий. Купцы покупают у теленгутов молодой скот, оставляют его у инородцев и берут тогда, когда он подрастёт, т. е. по истечении 3–4 лет. Все выгоды подобной торговли, конечно, на стороне купцов, потому ущерб в скоте, который случится за это время, возмещается ими на хранителе скота, бывшем его хозяине, обязанном безвозмездно пасти его и охранять от всяких случайностей. Как быстро составляются купцами капиталы в Алтае, мы приведём, со слов того же путешественника Радлова, следующий пример: за 50 кирпичей чаю купец покупает в Алтае пару маральих рогов; на деньги они обойдутся ему в 75 р. с. Затем эти рога он продаёт на реке Чуе уже за 100 кирпичей чаю, что равняется 150 руб. с. На эти деньги он снова покупает в Алтае 80 годовалых телят, которых оставляет у продавца для безвозмездной пастьбы, и по истечении трёх лет получает от него 80 штук взрослых скотин, которые, считая средним числом по 10 руб. за голову, составляют капитал в 800 руб. с. Все злоупотребления купцов в торговле с теленгутами оставались и остаются без преследования. Задавая им вперёд гнилой, грошовый товар, купцы берут за него неимоверные проценты; проценты эти удваиваются и утраиваются, если долг не выплачивается в срок; можно сказать без преувеличения: если на подобный порядок вещей не будет обращено должного внимания, зло не будет пресечено в корне, то простодушный, доверчивый народ этот, постепенно беднея, будет вымирать, вымирать буквально от голода. Теленгуты в настоящее время обременены такими неоплатными долгами, погасить которые мало десятков лет; а между тем, за долги эти давно уже уплачены ими суммы в десять, если не в двадцать раз больше.　

Для обращения теленгутов в православие в 1828 году основана духовная алтайская миссия, трудами которой приведено в христианство до 4000 человек, воздвигнуто 11 церквей, устроено 10 школ, переведено на теленгутский Евангелие, несколько богослужебных книг, много молитв и церковных песен. Успехи миссии нельзя назвать значительными. Теленгуты смотрят на миссию, как на вредное учреждение, и удаляются от неё в глубь гор, потому что считают принятие православия равносильным потере национальности. Теленгуты, бегущие от миссии в горы, беднеют день ото дня; одинаково беднеют и те из них, которые, приняв православие, поселяются на жительство около миссии. Отчего происходит это явление и где, и в чём искать целебного средства против него, — ответы на это дадут только добросовестные и всесторонние исследования быта теленгутов и искоренение эксплоатации, тяготеющей над ними во всех видах.　

Теленгуты, как и черневые татары, исповедуют шаманскую веру. Они признают два начала: доброе «Ульген» и злое «Ерлик», или «Шайтан». Кроме того, они поклоняются горам, солнцу, луне, небу, и часть от каждой жертвы посвящают огню. Их вероучители шаманы, или «камы», так объясняют свою религию: камлания их есть только молитва перед богом, всё создавшим, а жертва — знак смирения и преданности ему. Призываемые же ими духи есть только посредники перед богом, сообщающие людям волю верховного божества. Как теленгуты, так и черневые татары глубоко веруют в чудодейственную силу камлания своих камов. Всякое несчастие, разразившееся над семьёй: падёж скота, голод, болезнь или смерть члена семьи и т. п., побуждает теленгута обращаться к каму, чтобы он узнал волю этого духа, шайтана, от которого происходят всякое горе и беда на земле, и какою жертвою можно смягчить гнев его. По описаниям путешественников и рассказам очевидцев, людей уже свободных от всяких предрассудков, камлание шамана, особенно при той обстановке, при какой совершается, наводит невольный ужас. Какое же потрясающее действие должно производить оно на впечатлительный ум суеверного дикаря! В глубокую ночь, в каком-нибудь узком ущельи среди скал, вершины которых теряются далеко в небе, а по уступам и расселинам их лепятся вековые пихты, сосны и кедры, разводится огромный костёр, озаряющий багровым отблеском скалы и корни деревьев и рисующий на них чудовищные образы. В глубоко благоговейном молчании вокруг него верующие, с трепетом глядя на кама, который с бубном в руках, одетый в фантастический костюм, скачет и кружится с неимоверною быстротою около костра, призывая своими дикими завываниями　под аккомпанемент бубна злого духа. Расширившиеся глаза его сверкают лихорадочным блеском, бледное лицо искажается судорогами, и он, не владея собою, скачет и кружится с пеною у рта до тех пор, пока, обессилев, не впадает в бессознательное состояние… Вылетающие в это время из уст его слова считаются выражением воли вселившегося в него духа. Шаманы, или камы, передают своё искусство по наследству старшему сыну или старшей дочери. Теленгуты и черневые татары тщательно скрывают своих камов, охраняя их от преследования православного духовенства и властей; нужно возбудить в них большое доверие, чтоб они открыли, кто у них кам, и особенно — допустили быть зрителем его камлания. По указанию кама, для умилостивления божества приносятся в жертву домашние животные, мясо и внутренности которых съедаются, а шкуры развешиваются и служат как бы указанием совершившегося тут религиозного действия. Кроме того, у теленгутов, у каждого племени и даже семьи, есть свои особо чтимые фетиши. Иногда эти фетиши изображает заячья шкурка, перевитая какою-нибудь тряпочкой. Фетиши эти всегда занимают передний угол в их жилищах.　

Свадебные обряды теленгутов и обряды погребения крайне просты. Отец жениха и отец невесты условливаются о количестве «калыма», уплачиваемого женихом, и молодые считаются с этого дня обручёнными.　

По уплате калыма устраивается свадьба. Отец жениха строит сыну юрту и отдаёт часть имущества; затем жених отправляется к юрте отца невесты, встречается с её родителями и родственниками, причём его угощают водкой. Отец произносит благословение молодой чете, которое дышит, — как говорят люди, знакомые с их языком, — иногда высоко-поэтической прелестью, и подносит молодым чашу вина, чем и оканчивается обряд венчания, после чего следует продолжительное пиршество. Споры о наследствах редки между теленгутами: члены семьи никогда не делят между собою скота и имущества, а владеют им сообща. Если старший сын получил отдельную юрту и часть имущества, то остальное имущество по смерти отца получает младший сын, обязанный кормить за то свою мать и сестёр; при выдаче замуж последних он получает и калым за них.　

Мёртвых теленгуты хоронят в могилах богато одетыми, причём закалывают иногда лошадей и погребают с ними. Заупокойные пиршества бывают также весьма продолжительны; по окончании их кам очищает юрту покойного, после чего семейство умершего перекочёвывает на другое место. У некрещёных татар, кочующих по реке Кондоме, тела умерших не закапывают в землю, а завёртывают в бересту　и вешают на дерево в самом глухом лесу, или кладут на деревянные срубы и иногда сжигают. Мёртвые при этом снабжаются трубкою и обильным запасом табаку, а также ячменною мукою в мешочке.　

Однообразно и печально проходит жизнь теленгута в юрте, покрытой войлоком и берестой или выстроенной из брёвен, о восьми и четырёх углах, сходящейся пирамидально кверху, к дымовому отверстию. Посредине юрты обыкновенно разводится огонь, над которым стоит треногий железный таган, к коему привешивается котёл для приготовления пищи. Несколько войлоков и подушек, набитых шерстью, заменяют матрацы. Иногда эти матрацы прикрываются звериными шкурами. Котёл, берестяная посуда, кожаные мешки, — вот вся домашняя утварь теленгута. Костюм мужчин и женщин почти одинаков: дабовая рубаха на теле, которая не снимается до тех пор, пока не истлеет. У мужчин короткие шаровары и высокие сапоги из дублёной кожи. Дети обоего пола до десяти и двенадцати лет ходят нагие. Летом сверх рубах мужчины носят куртки — «чеймек», и длинные кафтаны; зимою — нагольные шубы из конских, овечьих или хорьковых шкур. Женщины также носят сверх рубашки кафтан, с лёгкой накидкой с прорехами вместо рукавов, называемой «чадек». Чадеки носят только замужние женщины, девицы носят шубы, на боку которых навешиваются ключи, бубенчики, раковины и т. п. украшения. Мужчины и женщины носят на голове одинаковую треугольную, заострённую кверху мерлущатую шапку, покрываемую жёлтой материей с красным лоскутом посредине. У мужчин и даже у детей бреют на голове волосы, оставляя расти на темени длинную косу, которую заплетают. Женщины волос на голове не бреют, а заплетают их во множество косичек. У девушек до 12 лет бреют только переднюю часть головы, заплетая сзади волосы в косички. Старые девушки отпускают волосы спереди, оставляя их не заплетёнными. Тип теленгутов совершенно монгольский: сдавленный лоб, узкие враскос глаза, выдавшиеся скулы, широкий сплюснутый нос, вздутые губы и редкая борода. Среди женщин трудно встретить красивое лицо, и они быстро стареют, может быть, вследствие труда, который исключительно лежит на них. Теленгуты — крайне нечистоплотный народ; они никогда не только не моются, но даже не умываются в том убеждении, что это вредно и приносит несчастие. Пища теленгутов состоит исключительно из молока во всех его видах. Ячменная молочная жидкая каша — их ежедневное любимое блюдо. Конина — любимое мясо, употребляемое ими в пищу. Все они курят, как мужчины, так и женщины. Некоторые из них сами сеют табак, другие покупают от русских,　так как жители Бийского и Кузнецкого округов занимаются производством табака; многие покупают его от китайцев. От последних они исключительно приобретают и трубки. Женщины у теленгутов исполняют все домашние работы: доят коров и коз, варят обед, шьют бельё и платье. Мужчины же только едят, пьют, курят и спят. Надзор за скотом у них не требует особенного труда: конокрадства не существует между ними, и скот, благодаря мелким снегам, всегда находится на подножном корме. Единственное ремесло, знакомое теленгутам, — это кузнечное, да и тем занимаются немногие из них. Все теленгуты, как мужчины, так и женщины, превосходные наездники; их привычные лошади смело скачут по таким узким и скользким тропинкам на скалах, висящих над пропастями, что при взгляде на них европейские путешественники приходят в ужас и решаются ехать по ним не иначе как привязанными к лошадям, во избежание головокружения и падения в пропасть; теленгуты же не только не правят лошадьми и не держатся за повод, а даже, сидя на них, дремлют или спят. Они также отличные стрелки, не теряющие ни одного выстрела даром. Свои меткие ружья они обделывают сами, покупая старые солдатские, отбивая от них казённую часть и приделывая к ним фитили. Зимою мужчины отправляются обыкновенно на звериный промысел, и каждый охотник убивает в день не менее сорока белок. Соболей и сурков они выслеживают с собаками на их норах. Опутав поверхность норы сетью, они выкуривают этих животных из нор, и потом, когда те запутываются в сеть при выходе из норы, бьют их палками. Кроме того, они бьют зимою медведя и козуль, а весной маралов, рога которых особенно дорого ценятся в торговле.　

Мало различия сравнительно с жизнью теленгутов встречается и в жизни черневых татар. В тех же юртах, покрытых берестой или войлоком или выстроенных из брёвен, они укрываются от осенних непогод и зимних вьюг. Одежда их также в большинстве случаев ничем не отличается от одежды теленгутов; только в последнее время черневые татары, имеющие частые сношения с русскими, стали одеваться так же, как и русские крестьяне, а некоторые в сюртуки, пальто и пиджаки. Пищу черневых татар составляет также молоко, поджаренный ячмень, каша и пшеничные лепёшки, выпекаемые в золе. Черневые татары приготовляют ещё из кобыльего молока кумыс, но не пьют его, а гонят из него водку, «сайрак». Пьянство — самый злейший порок, разъедающий последнее благосостояние черневых татар. Многие из них занимаются уже земледелием и сеют главным образом ячмень; но земледелие их слабо: в расщелинах утёсов и в ложбинах, где только есть земля, они вскапывают её мотыгой и бросают во вскопанные места зерно. Скотоводство их также бедно. Главное занятие их — звероловство, и для того, чтобы не стеснять при охоте друг друга и иметь более пространства для этого промысла, они не скучиваются в большие селения. Две-три юрты, принадлежащие членам одного семейства, составляют «аил». Если же несколько таких аилов стоят вблизи друг друга, то подобное селение называется «улус». Одно из прибыльных занятий черневых татар составляет отыскивание в лесу мёда и воска одичавших пчёл, которых они называют «чел». У крестьян Бийского и Кузнецкого округов Томской губернии пчеловодство составляет один из благодарных промыслов, и часто случается, что пчёлы весною, во время роения, улетают в леса, покрывающие горы Алтая, дичают там и накапливают в дуплах деревьев нередко по нескольку десятков пудов мёду и воску. Найдя мёд и воск диких пчёл, татары продают их за баснословно дешёвые цены купцам и крестьянам. Ниже мы увидим, к каким иногда хитростям прибегают крестьяне для того, чтобы обмануть этих добродушных детей лесов и гор и бесплатно отобрать у них найденную ими добычу. Вследствие недостаточно развитого хлебопашества черневые татары, как и теленгуты, постоянно нуждаются в хлебе, и случаи голодной смерти среди них встречаются постоянно даже в самые урожайные на хлеб годы; поэтому вопиющая нужда их в хлебе и служит постоянным источником эксплоатации. За неимением хлеба татары заготовляют и употребляют в пищу корни растения, называемого «кандык» (Еrуtrоnium dеns conis); корень этот они сушат и нанизывают на нитку. Корень кандыка белого цвета, не более вершка длины, и сваренный в молоке имеет весьма приятный, сладкий вкус. Из этого же корня татары приготовляют и опьяняющий напиток «абыртку». Некоторые из черневых татар и сами занимаются пчеловодством, и оно могло бы спасать их от вопиющей нужды при выгодном сбыте продуктов, но купцы и богатые крестьяне, пользуясь их страстью к вину, спаивают их и покупают за бутылку кабачной водки не только ульи пчёл, но и лошадь. До чего велика страсть черневых татар к вину, может характеризовать следующее явление: услышав, что у кого-нибудь из татар есть водка или даже абыртка из кандыка, татары семьями, с жёнами и детьми, едут верхами по самым дурным дорогам за 80, за 100 вёрст к жилью подобного счастливца; нередко везут с собою муку для приготовления артельной водки, и пьянствуют до тех пор, пока остаётся хоть капля вина.　

Не менее средств к жизни могли бы давать черневым татарам богатые кедровые леса, где одно дерево даёт иногда до　тридцати фунтов ореха. Но промысел этот служит одной из причин не обогащения их, как бы следовало ожидать, а обеднения. Купцы, захватив его в свои руки, задают татарам в кредит товар, с условием на каждый рубль ассигнациями доставить пуд ореха; в случае же неурожая ореха за каждый не доставленный по условию пуд ореха татары обязаны платить деньгами или ценными шкурками 2 рубля серебром.　

Черневые татары, так же как и теленгуты, разделяются на племена или роды, находящиеся под управлением башлыков, звание которых, как и зайсанов, наследственно, но должно быть утверждено избранием народа и начальством. Официально черневые татары делятся на волости, и при башлыках находятся волостные писаря, которые ведут делопроизводство. Башлыки сбирают со своих волостей ясак и сдают его в казну; они исполняют все административные требования начальства и разбирают дела и тяжбы своих родов. Собственно оседлых татар, обитающих частью в Кузнецкой степи, частью в долинах Алтая, считается 14 893 души обоего пола. Оседлые инородцы большею частью крещены. Живут они иногда большими деревнями, в домах, устройство которых такое же, как и у русских крестьян, занимаются хлебопашеством. И хозяйство, и хлебопашество у многих из них чрезвычайно обширно, что может служить несомненным доказательством способности этих племён и к культуре, и к развитию между ними прочного благосостояния. Если бы были употреблены зависящие меры к ограждению их от эксплоатации со всеми её развращающими влияниями, к каким бессовестно прибегают купцы для извлечения своих выгод, то можно было бы спасти эти племена от вымирания, которое замечается теперь среди них в страшных размерах. Благоразумные меры повлекли бы за собой даже умножение этих племён в будущем. В русских деревнях и сёлах Кузнецкого округа часто встречается половина населения из инородцев. В ведении хлебопашества и хозяйства они ничем не разнятся от русских; дома их, особенно у зажиточных инородцев, обставлены хорошею мебелью, встречаются даже зеркала, и они отличаются чистотой и опрятностью. С крестьянами инородцы живут не только дружно, но большинство их через браки вошло с русскими в тесные родственные отношения. Платя ясак, инородцы в то же время отбывают наравне с крестьянами все их общественные повинности. Некоторые из инородцев до того обрусели, что давно забыли свой язык и обычаи, и нередко встречаются среди них экземпляры с русыми волосами, русой окладистой бородой и голубыми добродушными глазами. Крестьяне, на мнение которых в этом случае можно вполне положиться, отзываются о нравственных качествах　инородцев в крайне лестных чертах. Среди этих племён не замечается свойственной азиатским народам хитрости и коварства. Напротив, отличительное качество их, по общим отзывам, — крайнее добродушие и доверчивость. Они необыкновенно честны. Инородец десятки лет твёрдо помнит какой-нибудь копеечный долг и при первой возможности возвращает его кредитору, который нередко давно забыл о нём. Умирая с голоду, они и тут не прибегают к воровству. Жители улуса, уходя на поля, оставляют двери домов незапертыми, и не бывает примера, чтобы из дома пропало что-нибудь, хотя на стенах в домах висят шкурки ценных животных, иногда на десятки рублей, поставцы наполнены медной посудой, а чуланы платьем. Я сам был очевидцем подобного явления, приехав однажды в полдень, в рабочую пору, в довольно обширный улус, где единственным представителем населения его оказалась больная десятилетняя девочка, совсем почти не говорившая по-русски. С ямщиком-инородцем я обошёл все дома и, остановившись в одном из них, вместе с ним согрел самовар и напился чаю. Вечером хозяин дома, возвратившись с поля, встретил меня крайне радушно, и всё твердил: «…уж не сердись, батюшка, что никого не было в избе; спасибо, что сам похозяйничал… право, спасибо тебе… молодец!».　

Полового разврата не существует между ними. Если мужчина соблазнил девушку и почему-либо отказывается жениться ней, то жители всего улуса, собравшись толпой, начинают бить соблазнителя, и бьют его до тех пор, пока он не повинится и не даст слова загладить свой поступок. Племена эти отличаются ещё одною крайне замечательною нравственною чертою, подмеченной как среди кочевых, так и оседлых инородцев. У них бедняки всегда живут на счёт своих богатых собратий. Нередко весь улус в годину бедствия безвозмездно прокармливается зажиточным сочленом, и это нисколько не ставится ему в заслугу и ничем не обязывает в отношении к нему других. «Тебе дал бог, и ты должен разделить божий дар со всеми!» — вот мотив, из которого вытекает это явление.　

Конечно, и среди инородцев, особенно обруселых, встречаются печальные исключения; но эти исключения пока ещё весьма незначительны и при других, более благоприятных условиях быстро исчезнут. Появление их можно объяснить дурным примером, какой подают купцы и зажиточные крестьяне. Многие из обруселых инородцев наживают теперь крупные капиталы, эксплоатируя не хуже купцов племена теленгутов и черневых татар. Ябедничество также играет у инородцев важную роль, и, смело можно сказать, оно привито　к ним русским чиновничеством, поощрявшим в них этот порок из корыстных видов. В пример того, как чиновничество извращало и эксплоатировало самые прекрасные бытовые черты инородцев — радушие и гостеприимство, — я приведу следующий случай, бывший со мной. Приехав однажды по делам службы, в первый раз, в Туштулепский улус, я остановился у инородца, судя по обстановке комнаты, весьма зажиточного. Едва внесли мои вещи в комнаты, ко мне вошёл хозяин с подносом в руках. На подносе лежала десятирублёвая ассигнация, и на ней стояла рюмка с каким-то красным вином. Я спросил у него, для чего рюмка поставлена на ассигнацию.　

— А это тебе, батюшка. Прими её от меня в подарок за честь!.. — ответил он, кланяясь.　

— За какую же честь?..　

— За то, что ты пристал ко мне, посетил меня, не обошёл меня своей честью, — ответил он.　

Когда я отказался принять подарок «за честь», он с удивлением, робко посмотрел на меня и спросил, за что я сержусь на него. По всей вероятности, в уме его промелькнула мысль, что он мало предложил и тем оскорбил меня. Я ответил ему, что мне сердиться на него не за что, так как я первый раз ещё вижу его; подарка же не принимаю потому, что считаю позорным делом брать какие бы ни было подарки, и посещение моё вовсе не приносит для него такой чести, за которую бы следовало так дорого расплачиваться.　

— Ой… ой… ой… — качая головой, произнёс он, выслушав меня. — Не хорошо ты делаешь, не хорошо!..　

— Почему не хорошо? — спросил я, заинтересованный его укоризненным тоном.　

— От чести моей отказываешься!.. Честь мою обходишь! Чести моей никто не обходил, — серьёзно-обиженным тоном произнёс он и перечислил мне при этом поимённо длинный ряд моих предшественников и других чиновников, иереев и даже протоиереев, которые не обходили его чести. — Они бы осердились, брат, шибко бы осердились, если б я им чести не поднёс! — заключил он, задумчиво покачивая головой.　

Из разговоров с ним я узнал следующий обычай, с незапамятных времен введённый среди них чиновниками. Едва приедет чиновник в улус и остановится на квартире, как хозяин обязан поднести ему рюмку с приложением к ней кредитной «чести». Выпив рюмку и положив поднесённую «честь» в карман, чиновник шёл в соседний дом, где снова выпивал поднесённую ему рюмку и опускал в карман «честь». Таким родом он обходил весь улус, и даже нищий инородец занимал на этот случай два-три рубля и подносил приходившему к нему чиновнику.　

Только честные и разумные отношения к инородцам администрации, внимание к их нуждам, беспристрастное ограждение их интересов от развращающих влияний эксплоататоров, а главное — развитие среди них грамотности и доступ в Алтай свободной крестьянской колонизации, трудолюбивая жизнь которой будет служить для них благотворным примером, как это мы видим на оседлых инородцах, живущих в среде крестьян, могут улучшить их быт и положение. В противном случае, повторю ещё раз, они будут постепенно вымирать и вымирать от голода, как неизбежного последствия наглых обманов и грабежа, скрывающихся под именем «торговли».　

Предсказание Никиты Васильевича сбылось. На другой день, едва я проснулся и открыл окно, выходившее на площадку, заросшую травой, на которой мирно паслось стадо, до слуха моего донеслись крики и громкий говор. Выглянув в окно, чтобы узнать причину их, я увидел несколько человек крестьян и инородцев, сидевших на толстом бревне, которое лежало у плетня, обносившего огород. Последних нетрудно было отличить по их смуглым лицам, чёрным, как смоль, волосам и узеньким глазам, а главное — по жиденьким усам и бородкам; десяток-два коротеньких чёрных волосков на подбородке теленгута или татарина из племени Ииш-кижи скорее служат только намёком на украшение, которым природа, щедро оделив людей других рас, почему-то признала нужным лишить теленгута и черневого татарина.　

Подав чайный прибор и самовар, Никита Васильевич тотчас же сообщил, что меня давно ожидают просители, съехавшиеся чуть не до рассвета из различных деревень и улусов. Не желая терять времени, я велел позвать к себе Митрофана Сысоева и Абыша, который, как оказалось, явился в улус ранее посланного за ним гонца. Развязно войдя в комнату, Митрофан Сысоев усердно помолился на икону, висевшую в переднем углу, и поклонился мне, проговорив: «Ночевали здорово!.. С дорожки-то, поди, батюшко, сладко поспалось, а? — улыбаясь, спросил он. — По нашим-то горкам как поездишь, так так-то ли сладко укачает тебя, што рад до места!.. Обидчик-то мой сам, слышь, пришёл и гонца не ждал!» — объявил он, указав на Абыша, низенького, тщедушного человека, который только что переступил порог, как молча, униженно, начал кланяться мне, силясь изобразить при этом на лице своём приветливую улыбку. Но улыбка эта никак не выходила на его толстых, почти тёмно-вишнёвых губах. Смуглое лицо его было изрезано морщинами; узенькие карие глаза слезились; чёрные, густые волосы, подстриженные в скобку, совершенно закрывали лоб и почти сливались с чёрными, густыми бровями. На нём был надет серого сукна зипун, весь в прорехах; холщовые грязные штаны были запущены за голенища сапогов, подошвы у которых подпоролись и хлябали. Опоясан он был тонким чёрным ремешком, симметрично усаженным оловянными пуговками; такими же оловянными пуговками был усеян и кожаный полукруглый мешок, прикреплённый к ремню с правой стороны. Из мешка выглядывал тоненький медный чубук от трубки.　

— Как тебя зовут? — спросил я, когда Абыш, продолжая кланяться, подошёл ближе и стал рядом с Митрофаном Сысоевым, презрительно поглядывавшим на него.　

— Абыш Салмакыч! — ответил он, кланяясь почти всем корпусом.　

— Это отца твоего звали Салмаком, или это твоё родовое прозвище? — спросил я.　

— Ну… ну… Салмак, Салмак звался отец, Салмак был!.. Я из-под Миколы башлыка… может, знашь… Миколай Кульчуганыч башлык… Я из-под него!.. — объяснил он.　

— Он хочет объяснить вам, сударь, — вмешался Никита Васильевич, стоящий у дверного косяка, — что он состоит под ведением башлыка Кондомо-Елейской волости Николая Кульчуганова.　

— Ну… ну… ну… так, так! — пояснил Абыш. — Николая Кульчуганова!..　

— Ты знаешь этого крестьянина? — спросил я Абыша, указав ему на Митрофана Сысоева.　

— Знаю… знаю… дружбу ведём! — ответил он.　

— Ну, так этот друг-то твой, Абыш Салмакыч, жалуется на тебя, что ты взял у него 4 пудовки хлеба, обещал ему за это в жнитво четыре дня отработать и не являешься к нему на работу…　

— Пошто жаловаться… пошто? — начал Абыш, обратившись к Сысоеву и укоризненно качая головой. — У тебя Бог и у меня Бог, Бог всё видит… пошто напрасно жаловаться? — снова спросил он.　

— Не по головке ли вашего брата гладить велишь, а? — насмешливо глядя на него, спросил Сысоев.　

— Пошто, Митрофан, по головке гладить?.. Коли ты хорошо сделашь… по головке Бог будет гладить; и бить по головке Бог будет, коли худо сделашь!.. Ты как меня обидел-то, а? Э…э… Митрофан, Митрофан… худо это, Митрофан… — говорил он, укоризненно качая головой. — Пошто я не шёл жаловаться, что ты меня обидел, а?.. Пошто?.. А ты меня обидел, што　я плакал, как баба, плакал, сарынь[40] вся плакал… все плакал!.. Вот как ты обидел меня… — горячо говорил Абыш.　

— Эх… и лопотню-то твою не слушал бы, — произнёс Сысоев, презрительно отвернувшись от него и сплюнув на сторону.　

— Чем же он обидел тебя? — спросил я Абыша.　

— Коня у меня увёл, своими руками увёл… нешто не обида!..　

— Зачем же он коня у тебя увёл, а?..　

— Спроси его… живой стоит!.. — ответил Абыш, указав на Сысоева.　

— Увёл! — произнес неожиданно Сысоев, весь вспыхнув. — Увёл!.. И дурак вот, што отдал тебе обратно его… право, дурак. Бить вот, говорю, надо нашего брата за сердоболье-то к вам! Не слушай ты его, ваша милость… мало ли чего он тебе с глупого-то разума наплетёт, только время волочит, а мне бы вот бежать надоть по дому теперь, дела-то не оберёшься…　

Никита Васильевич при последних словах его усмехнулся и откашлялся в руку.　

— Ты уводил у него лошадь? — спросил я Сысоева.　

— Брал, брал… уводил… Да вот, говорю… сдуру-то…　

— С его позволенья уводил? — прервал я.　

— Пошто… с моего позволения… слушай… — загорячился Абыш. — В Чернь я бегал… Ну… прибёг домой, гляжу: баба плачет… голосом плачет… сарынь вся плачет… Пошто, говорю, ты, баба, плачешь?.. Обхватила баба руками голову, говорит: «Абыш Салмакыч, Митрофан, говорит, был… ругал, ругал… меня ругал… тебя ругал… да пошёл, говорит, отвязал нашего коня и увёл!» — «Пошто, говорю, он коня увёл?..» — «Не знаю!..» Бе-е-да… Схватил я свою голову руками… ну плакать!.. Всего один конь у меня, и того увёл… Плакал, плакал… Побежал к нему в деревню… бегом бежал… Прибежал… Пошто, говорю, ты, Митрофан, коня увёл? Отдай коня!.. Не дам, говорит… Пошто не дашь?.. Когда, говорит, отробишь муку мне, тогда, говорит, отдам тебе коня… Вот ведь как он разорил меня… Скажи, Митрофан, разорил ты меня? — спросил он, обратившись к Сысоеву.　

— О-ох, господи… за грехи только с нечистью… путать меня!.. — произнёс Сысоев, глубоко вздохнув и набожно взглянув на икону.　

— Правда это, что он говорит? — спросил я Сысоева.　

— Уводил… не потаюсь!.. — ответил он.　

— Зачем же ты уводил?..　

— Хе… зачем? — усмехнувшись, повторил Сысоев, проведя рукою по бороде и усам. — Да вот и говорю, милостивец, што бить бы нашего брата надоть, выволочку-то такую бы задать, штоб до могилки памятна была; вот и были бы умней, и сами-то в спокое бы жили… и начальство-то не утруждали бы просьбами… в грехи-то наши не путали!..　

— Ты объясни мне: для чего ты без его позволенья коня у него увёл? — снова спросил я, прерывая поток его красноречия.　

— Хе… нешто разбой какой сделал я?.. — спросил он.　

— Да! Для чего ты увёл?　

— Коня я увёл у него, братец ты мой, вот для какой причины, — ответил он, немного подумав, — ведь взять теперича у него в случае неустойки, окромя коня, нечего. В избе-то у него, окромя бабы да сарыни… пустёхонько… то ись берёзового голика не найдёшь… Из одной чашки, как собаки, прости господи, лакают!.. Ну, и увёл у него коня… Чего с него взять?!. Вот он весь тут: чего на нём, то и при нём…　

— Ты всё-таки не объяснил мне: для чего ты увёл у него лошадь? — настойчиво спросил я.　

— А так полагая, милостивец, в своём-то уме-разуме: возьму, мол, у него коня да и придержу у себя, тогды уж он беспременно придёт и отработает долг, а когды отработает сполна долг, тогды и коня ему отдам!.. Да вишь вот, сердоболье-то заело… не надоть бы и отдавать.　

— Нешто ты коня мне отдал? — спросил его Абыш.　

— А кто ж?.. — не глядя на него, спросил Сысоев.　

— Пошто, Митрофан, ты врёшь?!.. А?.. Пошто ты врёшь?.. Погляди ты на своего бога, а!.. Вон он, старичок-то Микола ваш! — говорил Абыш, указывая пальцем на икону Николая чудотворца, висевшую в переднем углу. — Он добрый старичок… добрый… кабы он не добрый был, давно бы тебя пришиб… Ваш бог не наш шайтан… Наш бы шайтан э… э… давно бы кончал тебя…　

Никита Васильевич засмеялся и, по обыкновению, закашлял в руку, глядя на комичную фигуру Абыша, с жаром объяснявшего неправду.　

— Уйми его, пущай не врёт! — с поклоном обратился ко мне Абыш. — Плакал я, в ноги кланялся: «Отдай мне, Митрофан, коня… я тебе и так отработаю хлеб. Пущай, говорю, и твой бог Микола, и мой Шайтан… кончают меня, и бабу кончают, и сарынь всю кончают, коли не отработаю тебе хлеб. Бедный я… у меня всего один конь, куда я без коня, бе-е-да!». Не отдал!.. Пошёл к его старосте Василью, тому в ноги поклонился: «Вели Митрофану коня мне отдать». Пошёл староста Василий к　нему, мужик ихний пошёл… много их мужика пошло… «Отдай, говорят, Митрофан, коня Абышке… грешно, говорят, зорить его». Шибко его корил их мужик… Не отдавал!.. Василья-то, старосту, за ворот брал… Грех такой был, бе-е-еда!..　

— За ворот брал… хе… возьми-ко! — смеясь, произнёс, не глядя на него, Митрофан. — Зады… нешто не писаны…　

— Брал! — крикнул Абыш. — Пошто ты врёшь, Митрофан? Староста Василий живой человек… сам скажет: брал!.. Староста Василий и коня у тебя отобрал и отдал мне… Пошто ты врёшь!.. Ой… ой… худо энто, Митрофан, — закончил Абыш, качая головой.　

— Скоро начнётся у тебя жнитво? — спросил я Сысоева.　

— Гляди… за недельку-то и приниматься надоть…　

— А что стоит у вас пудовка ржаного хлеба? — спросил я его.　

— Глядя по хлебу и цена, милостивец, — ответил Митрофан. — Каков хлеб… Хороший хлеб продаём и тридцать пять, и сорок копеек пудовку…　

— Митрофан Артемьич… когда же у нас хлеб-то был в этакой цене? — прервал его Никита Васильевич.　

— Случалось, милый… што ты…　

— Я девять лет живу здесь, не слыхал о такой цене!　

— Оно чего говорить… точно… за последни-то года Господь взыскал урожаем… Оглянулся, говорю, на нас творец-то небесный. Послал хлебец в цене-то, — говорил он каким-то особенно мягким голосом, избегая взглядов Никиты Васильевича.　

— Почём же ты ценишь пудовку того хлеба, что дал Абышу? — снова спросил я Сысоева.　

— Как ты его, милостивец, на цену-то будешь класть?.. Мы все под работу даём, — ответил он.　

— Ну, если б ты продал его, то сколько бы взял за пудовку?　

— Да што, сударь… пустой это разговор!.. Цену мы кладём… глядя тоже, кто покупает! — снова уклончиво ответил он.　

Я распорядился, чтобы все крестьяне и инородцы, имевшие до меня дело, вошли в комнату. Минуту спустя они один за другим входили в дверь. Крестьяне и крещёные инородцы, войдя в комнату, прежде всего крестились, и потом уже кланялись мне, приветствуя: «Доброе здоровье твоей милости!» или «Ночевал здорово, батюшка!» и т. п. Некрещёные же инородцы, входя, только кланялись и старались стать в стороне, поодаль от других.　

— Скажите-ка вы мне по правде, — обратился я к крестьянам, — почём продавали вы в прошлую зиму пудовку ржаной муки?..　

При этом вопросе крестьяне и инородцы молча переглянулись между собою.　

— Ржаной-то муки пудовку почём продавали? — повторил один из крестьян, седой уже старик, в больших серых глазах которого отражались и добродушие, и искренность, внушавшие к нему невольное почтение и доверие. — Да почём продавали-то? — повторил он, поглядев вокруг себя: — десять-то копеек красная цена была.　

— Де-е-есять, — повторил Сысоев, искоса посмотрев на него.　

— Ай дороже, скажешь, а? — спросил у него старик. — Да я первой двадцать три пудовки по десяти копеек продал тому… вон… как он ужо… дай бог память… ну-у… вытряхнуло из ума-то, — говорил он, почёсывая затылок, — Филоху… Моркелычу… вспомнил… Приказчик он из Бийска…　

— И путную цену взял… А то и по девяти сбывали! — пронеслось в толпе.　

— Путную… И я-то говорю… дороже десяти цены не слыхивали… — ответил старик.　

— У нас на хлебце-то, сударь, не расторгуешься, — бойко произнёс молодой парень, — дё-ё-ёшев… ешь на здоровье… В урожай-то когда… не хошь ли, по шести копеек пудовку.　

— И отдашь!..　

— Гноить не будешь… особливо, как подушна-то подкатит.　

— А много ли вы платили в жнитво подёнщику? — спросил я, прерывая поднявшийся между ними говор.　

— Не случалось нам, кормилец, нанимать-то, — ответил старик. — Сами мы этим делом орудуем… Это вот богатый кто… што сеет-то помногу… ну, тот о работнике-то плачется… в ину пору…　

— Уж мене-то семи рублёв за денёк не наймёшь… Да и всё удовольствие ещё предоставишь! — ответил тот же парень.　

— Глядя по году плата-то, сударь… В ино время, как хлеб-то поспеет… да начнёт осыпаться… так и восемь дашь, и восемь с полтинкой, и то не всякий-то бросится…　

— Семь рублёв без обиды давай, — ответил парень.　

— Семь рублёв… на полном твоём удовольствии… штобы, значит… и горячее, и угощение… пожалуй, што обиды не будет… — ответил старик. — Уж путный хозяин, известно… обиды не положит работнику… удовольствует его… Ему ж веселей глядеть, как богоданные-то снопики… расти почнут…　

Всё время, пока шёл разговор между мною и крестьянами, Сысоев улыбался, поглаживая усы и бороду, и искоса, пытливо поглядывал на меня. Абыш же стоял неподвижно и совершенно безучастно слушал, о чём около него говорят.　

— Слушай, Абыш, — начал я, обратившись к нему, — ты брал у Митрофана Сысоева четыре пудовки с обязательством отработать ему этот хлеб, придёт жнитво, четыре дня…　

— Отроблю, батюшка… И… и пошто он только жаловался… бог его… Микола… знает…　

— Для того же, чтоб это дело было вернее, я дам башлыку твоему предписание… чтоб он выслал тебя в Атаманову, когда подойдёт рабочая пора…　

— Не пиши… сам приду!..　

— Спасибо тебе, милостивец! — произнёс обрадованный Сысоев, кланяясь. — Дай тебе господи… за твою правду… Я уже сам гумашку-то свезу… Миколаю Кульчуганычу… Оно верней будет дело-то.　

— Хорошо, отвези! — ответил я.　

— Сегодня же сбегаю… по твоей-то гумаге… Миколай-то его повернё-ёёт…　

— Ну, затем ты, Сысоев, слушай! — прервал я.　

— Говори, милостивец… Слышу… слышу… Дай тебе господи…　

— Пудовка муки стоит десять копеек…　

— Десять?.. Да пошто же десять-то? — удивлённо прервал он.　

— Сколько же, по твоему, стоит она?　

— Уж бёдко-бёдко двадцать-то копеек положить за неё надоть… Я… на обчество сошлюсь… Пусть обчество под присягой покажет, каков у меня хлеб-то: ядрёный, крупный, зерно к зерну… не чета, как у других! — говорил он, не обращая внимания на смех и шёпот окружающих.　

— Ну… хорошо… пусть будет двадцать копеек, — ответил я. — Так слушай же: за те четыре дня, которые Абыш отработает у тебя, ты должен заплатить ему по семи рублей в сутки…　

— Заплати-и-ить!? — удивлённо протянул он.　

— Да, заплатить двадцать восемь рублей; а за вычетом восьмидесяти копеек, что стоят четыре пудовки хлеба, ты отдашь ему на руки двадцать семь рублей двадцать копеек… Понял?　

— Как не понять, понял, — произнёс он.　

— Для того же, чтоб ты не обманул его, а рассчитал как следует, я предпишу волостному старшине наблюсти за тобой и, в случае твоего упорства, взыскать с тебя эти деньги узаконенным порядком…　

— Это ты по-каковски же меня рассудил? — спросил Сысоев, отставив левую ногу и заткнув пальцы обеих рук за кушак. — Это ты за што же зоришь-то меня, а?.. Не-е-ет… ваше благородие, у нас этак-то не судят, не погневи… Мы за энту обиду и до превысшей власти дойдём!.. Я же ему, теперича,　хлеб давал, может, от смертного часу его спас… за то, штоб он отробил мне энтот хлеб… да я же и плати ему за работу? Не-е-ет, этак-то милосердствовать, ваше благородье, не доводится… Уж денег ему от меня не видать… не погневи!..　

— Что же, ты не заплатишь ему?..　

— И ни в жизть… Это чтоб лиходеем себе быть… да избави господи!..　

— Есть у тебя, Абыш, 80 копеек, чтоб отдать ему?　

— Нет… Весь вот тут, бачка! — тоскливо ответил он, разведя руками.　

— Это можно из волостных сумм, сударь, выдать, а потом, при взимании ясака, получить с него! — вмешался Никита Васильевич.　

— Ну, Сысоев, ты получишь 80 копеек, и более не имеешь права требовать, чтоб Абыш работал на тебя. А ты, Абыш, не являйся к нему на работу, твой долг уплатят!..　

Абыш вышел из комнаты, продолжая кланяться даже и за порогом. На исхудалом лице его выражалась радость, в глазах искрились слёзы… И долго ещё со двора мне слышался голос Сысоева: «Не-ет… с этаким судом долго не проживё-ё-ёшь!.. Пущать тоже по миру нашего брата не доводится… Мы и до губернатора дорогу найдём… мы, коли што, и самолично…».　

— И ндравный же мужик!.. — пронеслось среди усмехнувшихся крестьян.　

— Обсуди, батюшка, теперича моё дело, коли время-то терпит тебе… Уж очень бы в обиде-то нам не хотелось оставаться, — заговорил, выдвигаясь из толпы, пожилой крестьянин, одетый весьма бедно: в смурый зипун с холщовыми заплатами на рукавах и груди. Широкое лицо его, обрамлённое окладистою бородой, в которой пробивалась уже густая седина, имело весьма степенный вид: серые глаза смотрели наблюдательно из-под густых русых бровей, и когда он говорил, то исподлобья оглядывал слушателя, как бы поверяя впечатление, производимое его словами. — Пасеку я держу, пчёлками кормлюсь, — продолжал он. — И редкий год, батюшка, выдастся, чтобы пчёлы у меня в Чернь не слетали… Уж как начнут роиться по весне… так караулю их… во все-то глаза гляжу… нет, всё роя два-три, а то, пособи Бог, и боле… улетят в Чернь… В ину пору выследишь их, где они оснуются, а в ино время и следа ихнего не найдёшь… В прошлую весну два роя слетели… ну, нашёл их в валежне, никак, пудов до семи медку-то в дупло… в дерево наносили. И ныне роёк слетел, также я выследил его и местечко заприметил, где он основался. Крутень… горка этакая есть; в Крутени в дупло также натаскали мёду. Всё караулил: придёт, мол, пора, выну мёд и воск. А прихожу ноне вырезывать, гляжу: уж всё пусто, всё　вычищено. Сначала-то, было, в ум мне впало, что медведь позорил. Ну, опосля того всё-таки начал татар поспрашивать. Татары-то и сказали мне, что в Крутени-то Кимык, говорит, нашёл мед… никак, пудов пять будет. Я к Кимыку кинулся… спрашиваю его: нашёл мёд в Крутени? Нашёл, говорит!.. Это, говорю, мой мёд… потому, говорю, моя пчела отлетела, я всё лето сторожил его — отдай мне этот мёд… У тебя, говорит, везде твои пчёлы летают; кто бы где ни нашёл, всё твой мёд… Так и не отдаёт. Принудь его, батюшка, отдать мне моё добро! — закончил он, поклонившись.　

— А где же этот Кимык? — спросил я.　

— Здесь!.. Где? Он вышел, никак? — спросил он, оглянувшись.　

— Кимык… подь сюда! — крикнул Никита Васильевич, отворив дверь.　

В комнату вошёл высокий, худощавый, но сильного сложения инородец. Смуглое лицо его не носило того отпечатка униженности и покорности, какое выражалось в лице Абыша; оно было смело и энергично. Поклонившись мне, он расставил ноги и, заткнув пальцы рук за ремённый поясок, так же усаженный оловянными пуговицами, как у Абыша, спросил:　

— Чего изволишь от меня? Я Кимык!　

— Ты нашёл мёд? — спросил я.　

— Нашёл…　

— Вот этот крестьянин, — начал я, указав ему на просителя, — говорит, что этот мёд наношен его пчёлами, отлетевшими весною в Чернь, и просит, чтоб ты возвратил ему этот мёд.　

— Уж ты, Максим Назарыч, моего мёду не отведашь! — с иронией произнёс Кимык, обратившись к просителю… — Охоч ты до дарового-то медку… да вишь… я-то не прост, не Намжилка… меня не одурачишь… Не отдам я ему мёд, ваше благородье, — произнёс он, обратившись ко мне. — У него и своего много… Мой мёд не его пчела носила…　

— А чья же? Ты знаешь разве? — спросил я.　

— Божья…　

— Хе… божья! — повторил, усмехнувшись, Максим Назарыч. — Ты вникни, Кимык Балтаныч, в дело, а зря-то не говори. Это мои… пчёлы… носили, мой роёк!..　

— Твои!.. Ты метил их, а? — спросил Кимык.　

— Чудак!.. Как же ты на божью тварь метку положишь… а-а? В уме ли ты?..　

— Почём же ты знашь, коли так, что это твои пчёлы?　

— Ведь… я, поди, бежал за ройком-то… видел, где он основался…　

— Бежа-а-ал! — протянул Кимык. — А что-ж ты не поймал его, а?.. Пошто другие-то пасечники, коли следят за роем да　наметят, куда присядет матка… так сейчас сгребают её в сеть? А ты, вишь, какой простенькой, и шевелить её не стал… пустил в Чернь гулять… ой… ой!.. Нет, если б ты свою-то пчелу увидел… так полсотни вёрст пробежал бы за ней, да дни и ночи над ней бы сиднем сидел, а не пустил бы без призору по Черни гулять… Знаю я тебя!.. Его пчела, вишь, носила в Крутени мёд! — произнёс он, обратившись к окружающим. — Пошто ты, коли знал, что это твоя пчела, — не сидел над ней, не караулил её?　

— Не разорваться же мне ради одного ройка… У меня, Кимык Балтаныч, пятьсот колодок пчёл-то, есть за чем присмотреть… знай!　

— Чем же ты докажешь, что найденный Кимыком мёд действительно наношен твоими пчёлами? спросил я.　

— Чем тут докажешь! — ответил он. — Энти дела у нас по совести делаются… Одно и скажу, что окромя моей пчелы какой же другой наносить, коли я доподлинно знаю, что мой роёк в Крутень слетел да основался…　

— Скажи мне, пожалуйста, зачем ты, если выследил, что твой рой пчёл слетел в Крутень и, как говоришь, основался там, не предупредил об этом в то же время живущих поблизости к этой местности татар… не заявил башлыку их и своему старосте, что твои пчёлы в Крутени? Тогда бы у тебя были доказательства, что найденный в этой местности мёд действительно наношен твоими пчёлами и принадлежит тебе. Отчего ты не сделал этого?..　

— Вишь вот грех-то!.. И в ум не впало… объявить-то! — смешавшись, ответил он.　

— Не впало бы тебе в ум?! — насмешливо произнёс Кимык. — Ох, Максим… не лукавь… не вводи в сердце…　

— О-о… какой строгий!.. Не вводи его в сердце! — жёлчно ответил Максим. — А ты не забывайся… перед ликом-то начальника, его высокоблагородия, — строго произнёс он. — Глупый… опамятуйся!..　

— У Намжилки в прошлом году ты свой мёд отобрал? — спросил его Кимык.　

— Свой.　

— Сво-о-ой!.. Хошь, я тебя обнаружу, а?..　

— Обнаружу!.. — повторил, усмехнувшись, Максим. — Чего ты обнаружишь-то… а?.. Чего ты стращашь… а?.. Обнаружу, говорит, повторил он, обведя окружающих смеющимся взглядом. — А чего обнаружишь, и сам не знашь… Чудак, право… Глупый, говорю, человек!.. О-обнаружу!..　

— Я… Максим, смирно жил: не лез на тебя, — произнёс Кимык.　

— Кто б исшо допустил тебя… на себя-то залезти… Хе… ты бы… хоть… поприличней слова-то выпущал пред начальником, — снова строго-внушительным тоном заговорил он. — А то ещё стращашь… Обнару-жу!.. Ну, что ж замолчал? Обнаруживай!..　

— Ваше благородье… Ты Максиму не верь: он плут! — горячо заговорил Кимык, на лице которого выступила краска. — Он уж который год обират по Черни мёд у татар… Верь… это вот какой плут!.. Слушай… Как придёт, слышь, время… што наши татары пойдут на промысел в Чернь… мёд… искать… он и почнёт по сёлам ездить, водкой татар поить да выведывать: не нашёл ли кто из наших мёду… А те с простоты-то да спьяна и сболтнут ему… што… вот хоть бы я, к примеру, Кимык, нашёл мёд. Он и приступит: где нашёл? В Крутени, скажут ему… Вот он и привяжется, што… это его пчела слетела туда да наносила мёду. Кричит: подай!.. Не правда, скажешь… а?.. — спросил он Максима.　

— Болтай… болтай… послушам, чего дале-то сболтнёшь…　

— Сболтну… я-то по правде сболтну…　

— Ну… ну… послушам… болтало-то ведь… не привязано, хе… — насмешливо ответил Максим.　

— А кто упрётся… слышь, ваше благородье, не станет ему мёд отдавать, — продолжал, всё более и более воодушевляясь, Кимык, — так он чиновниками почнёт стращать… Просьбой отдай, говорит, а то тебя в город выпишут… на следствие… в острог посадят… Глупый-то кто испужается… да и отдаст ему… только бы греха не нажить… Не правда, скажешь, Максим, а-а… Намжилку ты в прошлом году не стращал этак-то, а?　

— За своё кровное если стоять, так устращивать разве, а-а?..　

— Кро-о-вное!.. У тебя всё кровное… А как ты мне грозил чиновником-то… ну-ко… скажи… а?..　

— А хоша б и грозил… што ж из эстого, ну? И грозил!.. Вот мы пред ликом его высокоблагородия стоим. Нешто худое чего сделал я, а-а?.. Где ж на вас, собак, суда-то искать… окромя начальства, а?.. Глупый ты человек, право, хошь бы говорил-то резон… а то мелет… мелет… О-обнаружу! А чего обнаружил-то: што чиновником вашего брата припугивал, штоб правды от вас добиться… Обнаружил… хе… — смеясь, заключил он. — Прикажите ему, ваше высокоблагородие… отдать… мне мой мёд… окажи милость…　

— Нет, не прикажу, — ответил я.　

— О-о… пошто же так? — удивлённо спросил он.　

— Признаю твою претензию неосновательной. Представь доказательства или свидетелей, что найденный Кимыком мёд действительно наношен твоими пчёлами, и тогда я прикажу возвратить этот мёд тебе…　

— Моими, батюшка, верь совести, на Бога сошлюсь, моими…　

— А кто поручится, скажи мне, что через час не придёт ещё кто-нибудь… и так же скажет, что мёд в Крутени был наношен его пчёлами… и так же на Бога сошлётся и на совесть, кому же из вас тогда я должен буду поверить, а?..　

— Ишь вот промашку-то какую дал! И то бы надоть в то время старосте объявить да башлыку… Ишь… ум-то, говорю, у нас… завсегды задней заклёпкой крепок, — говорил Максим, всхлопывая себя руками по бёдрам. — А-ах ты, горе какое, а!.. Так… уж не будет, батюшка, твоей милости ко мне? — снова спросил он.　

— Нет, не будет, голубчик.　

— А-ах ты, горе-то, а?.. Ну, не погневи, что потрудил тебя своей докукой… Дай тебе, Господи, за доброе слово… что надоумил. Уж напредки, теперича, коли што, так уж мы свидетелей предоставим… Прости уж меня, Кимык Балтаныч, што побеспокоил тебя, говорил он, с христианским смирением кланяясь Кимыку. — Владей моим медком, кушай его на доброе здоровье.　

— Съедим, Максим… съедим!..　

— Кушай!.. Давай Бог… чтобы только впрок пошёл!.. А ты бы, ваше высокоблагородие… хоша бы на половинке помирил нас… Яви милость!.. — снова обратился он ко мне. — Бёдко ведь… мне… право, бёдко.　

— Не могу и этого сделать… не проси!..　

— Не можешь! Эко ты дело, а?.. Задаром только съездил, день потерял…Ну, прости, коли так… А на половинке-то помирить всё бы, слышь, безобидней было: по крайней мере, знал бы, што недаром съездил… Право… Яви-ко милость! — кланяясь, заключил он.　

Получив отказ на своё ходатайство, Максим Назарыч отошёл к дверям и долго топтался на одном месте, то почёсывая затылок, то выражая втихомолку окружающим свои сетования, что напрасно потерял время. Впоследствии я узнал, что он купил спорный мёд и воск у Кимыка за три пудовки ячменя и десять фунтов табаку. Одинаково помирились после моего разбирательства и Абыш с Митрофаном Сысоевым. Мировая состоялась на том, что Абыш отработал Сысоеву пять дней, а Сысоев обещал снабдить его за то хлебом осенью и зимой.　

Остальные крестьяне и инородцы были собраны для разбирательства дела, начавшегося по жалобе инородца Кучука Самкоева на крестьянина Ивана Степанова, который будто бы по ненависти к Самкоеву убил его лошадь. По разбирательству дела оказалось, что лошадь у Самкоева пала в поле, и он, в отмщение Степанову, бывшему однажды свидетелем по обвинению Самкоева в воровстве, нарочно ночью разрубил у мёртвой лошади топором живот, а на другой день заявил башлыку, что лошадь его зарублена, и башлык вошёл с рапортом по начальству о преступлении, совершённом, будто бы, Степановым.　

Едва я окончил разбирательство этого дела, длившееся почти до часу и нуждавшееся ещё в оформлении его обычным следственным порядком, как к воротам подъехал на рессорных пролётках, заложенных парою прекрасных гнедых лошадей в дышло, плотный мужчина в пуховой шляпе и в светло-коричневой, тонкого сукна, шинели. Только что послышался стук рессорного экипажа, как среди крестьян и инородцев пронёсся шёпот: «Назар Степаныч приехал!». Никита Васильевич, всё время стоявший у косяка двери, при этом известии скрылся из комнаты, а крестьяне и инородцы, толпившиеся у двери, расступились, очищая путь такой влиятельной особе. Признаюсь, я с любопытством ожидал появления этого замечательного в своём роде субъекта. После освящения построенной им церкви он задал богатый обед для приглашённых на церемонию уездных властей, напился пьян, разругал всех гостей, многих из них вытолкал из своего дома, прибил протоиерея, святившего церковь, и выражал подозрение, что сановитые гости скрали у него серебряные ложки и другую ценную посуду… Нанесённые им оскорбления грозили принять серьёзный оборот, но дело замяли благодаря повинной, принесённой Назаром Степанычем.　

Спустя минуту дверь распахнулась, и в комнату вошёл Назар Степаныч, гордо оглянув и не удостоив поклоном униженно кланявшихся ему крестьян и инородцев. Это был человек среднего роста, полный, с широким лицом, украшенным узенькими глазками, сплюснутым носом и толстыми губами. Подбородок и усы его были тщательно выбриты. Чёрные, как смоль, волосы разделены были пробором посредине головы и расчёсаны надвое. Одет он был в чёрный, длиннополый, тонкого сукна, сюртук и необыкновенно широкие брюки, закрывавшие носки лакированных, сильно скрипевших сапогов. На шее его красовалась золотая медаль на анненской ленте, по глухому жилету малинового бархата с золочёными пуговицами тянулась массивная золотая цепь от часов; коротенькие толстые пальцы были усажены золотыми перстнями и кольцами.　

— Слышу, что новый начальник удостоил приехать к нам… Ну, милости просим… Дай, говорю, поеду, честь ему сделаю… Здравствовать желаю вашему благородию, — развязно-фамильярным тоном произнёс Назар Степаныч, подходя ко мне и подавая руку.　

— Знаешь поди, кто я? — спросил он.　

— Нет, не знаю…　

— Купец второй гильдии Назар Степаныч Куртегешов! — с достоинством отрекомендовался он.　

— Очень приятно. Садитесь! — пригласил я.　

— Сядем, сядем! — ответил он, приподнимая сзади полы сюртука и усаживаясь на стул. — Зачем же ты, ваше благородие, ко мне не пристал, а?.. — спросил он. — У меня дом-то почище; у меня, брат, небель-то бархатом околочена… девять комнат в доме-то: было бы тебе где разгуляться… Назара, брат, все знают… все чтят, все к нему идут, а ты обошёл… Ты спроси-ко вот у кого хошь, что за человек Назар… а?　

— Я уже слышал.　

— Слышал… а-а-а? Ну, зачем же не пришёл ко мне, коли слышал, а? — спросил он, насупив свои густые чёрные брови.　

— Мне и здесь хорошо…　

— Хорошо… а-а?.. Ну… у меня бы лучше было, лучше… Ну, как поживаешь?.. Нравится ли тебе у нас?.. Чего в городе слышно? — спрашивал он. — Про губернатора не слыхал, приедет к нам или нет, а?　

— Не слыхал…　

— Приятели мы…　

— С кем?..　

— С губернатором-то!.. Бо-о-ольшие приятели, чтит он меня…　

— За что же?　

— Человека ценит, ум! — гордо ответил он… — Я, когда в Томске бываю… завсегда к нему лёгкой ногой иду… «Как, говорит, ты, Назарка, поживаешь?» Назаркой зовёт он меня… Хе… хе… До-о-обрый генерал… по плечу треплет… Живу, говорю, ваше превосходительство… «Ну, ну… живи, говорит, Назарка… Живи, живи». Бо-о-ольшие приятели… Я, брат, со всеми чиновниками приятель… И ты будь мне приятель…　

— Благодарю за честь…　

— Будь, будь… Со мной хорошо, брат, в дружбе жить…　

— Чем же хорошо? — полюбопытствовал я.　

— Коли ты друг мне, всё делашь для меня, то чего тебе только надо… лёгкой ногой иди ко мне… всё дам тебе… отказу не будет… У Назара всё есть… и шкурки, какой только надо, дам… и денег… и мёду… Слышал?.. Всё дам…　

— Слышу…　

— Лёгкой поступью иди… Скажи только: Назар Степаныч, дай мне денег… снабди… Сейчас дам!　

— Вы что же… всем, кто ни попросит, даёте денег?..　

— Всем!.. Поедем ко мне.　

— Благодарю, мне некогда!..　

— Поедем!.. Угощу… Я тебе шкатулку покажу… такой погребчик у меня есть, где… вот какая… охапка векселей лежит, — произнёс он, разведя руки на четверть аршина, — всё от чиновников… Вот я какой человек. Понимаешь теперь меня, а-а?　

— Понимаю…　

— Худой я человек… а-а?.. Как скажешь, а-а?　

— Не знаю…　

— Не знаешь?.. Ну, узнай… Поедем ко мне… Рому выпьем, в дружбу войдём… У меня в дому-то всё есть… и кофе… и конфета всякая… и закуска, и вино… всё есть… Поедем…　

— Не могу…　

— Я зову… поедем… Будешь доволен!.. Церковь погляди, что построил я… Бабу мою увидишь!　

— Очень бы рад, но не могу, некогда.　

— Не хочешь, Назаром брезгуешь, а? — обидчиво спросил он.　

— Не еду просто потому, что мне некогда: у меня много дела и мне дорого время.　

— Я тебе честь сделал… и ты мне честь отдай… Понимаешь? Так все господа делают, — заметил он.　

— Понимаю!.. Я и отдам вам честь… только не теперь, а в другое, более свободное время… Теперь же не могу… мне некогда.　

— На тебе… какой чин? — неожиданно спросил он, снова насупив брови.　

Я сказал ему.　

— Э… э… Ты ещё молодой парень, шибко молодой… Совсем ещё маленькой на тебе чин, — сказал он, покачав головой, — а ты уж ндравный… А ты бы посмирнее жил, чтил бы людей… и тебе бы хорошо было!.. Меня, брат, статские советники чтят, и генералы чтят, и полковники… К кому я только приеду в гости, сейчас вина подают… конфеты всякой… за-акуски… «Ешь, говорят, Назар Степаныч». В передний угол садят. А ты спеесив, не по чину спесив!　

— Это уж моё дело!.. Теперь я попрошу вас: избавьте меня от ваших нравоучений…　

— Спе-есив ты, ваше благородье, спесив… Ну… ну… ссориться на первый раз не буду с тобой… Суди… суди… народ… Суди!.. Мо-о-ошенник нынче стал наш инородец… Я ведь тоже инородец, да я хороший инородец… Я в Бога, как следует, верую… совсем как русский человек. Церковь я построил на свои деньги… Вишь, вот медаль от батюшки-царя имею… с портретом… Вот я какой инородец, знай!.. А те… все… худой народ… ху-у-удой… — протянул он, качая головою.　

— Чем же худой?　

— Врёт всё, в Бога худо верит!.. Я исшо в руках их держу, не надо им шибко-то баловать, а то бы совсем он Бога забыл…　Я и церковь им построил, штоб он настоящего Бога знал!.. Назар им много добра делает… Назар им отец… Назар один на всю Чернь… Вот каков Назар… Не будь Назара, всплачут… У тебя тут есть дельце, ваше благородье, — неожиданно начал он. Девка девку ножом портила, глотку порола.　

— Есть, — ответил я.　

— Суди полегче девку-то, што ножом-то порола… Сродни она мне будет!.. Легче будешь судить, друг мне будешь; а не будешь легче судить, осержусь… Хе… хе… Ну, ты добрый, я ведь вижу, што ты добрый… Мы тоже людей мало-мало знаем… Спе-есив только маленько… Поедем, слышь, ко мне, а?.. Собольков на воротник к шубе подарю… А в милость войдёшь ко мне, всю шубу подарю… Езжай… Слушай Назара… а? — говорил он, вставая.　

— Не могу…　

— Спе-есив… Спе-есив!.. Ну, ну… не езди, принуждать не стану. Сам после спокаешься!.. Кто к Назару добр, и Назар к тому добр… Ты спроси-ко своих чиновников, довольны ли они Назаром Степанычем, все скажут — довольны… Баба у тебя есть?.. Женатый?..　

— Холостой…　

— Э… э… Ну, это худо дело… Как же ты живёшь без бабы, а?.. Без бабы жить нельзя… Женись!.. Вот как бы баба у тебя была, я б и бабе твоей чернобуренькую лисичку на воротник подарил. Ну… прощай, ваше благородье… Не обессудь Назара Степаныча, — говорил он, так же фамильярно протягивая мне руку на прощанье. — Одумаешься — приезжай, будешь доволен… Может, и шубу подарю, коли в добрый час приедешь…　

Визит этого финансиста произвёл на меня тяжёлое впечатление… Мне было смешно от его глупой кичливости и хвастовства своими связями и богатством, и в то же время больно; больно от того, что в хвастовстве его было много правды. Его действительно, как говорил он, «чтили» ради тех подарков, какие делал он за оказываемую ему честь. Собираясь объехать все аилы и улусы, разбросанные в горах Алтая, я имел намерение, кроме ближайшего знакомства с бытом инородцев, проследить вместе с тем все подвиги Назара Степановича и подобных ему героев нашего времени. Но поручение, возложенное на меня по случаю проезда одной весьма важной особы, а затем выход мой в отставку лишили меня возможности осуществить это намерение.　

В тот же вечер я покинул О-ий улус. Я долго, долго не мог оторвать глаз от окружающей его картины. Я как будто предчувствовал, что вижу её в последний раз… Мне стало грустно, глядя на снеговые вершины Алтая, клубившиеся на горизонте. Объехать эти горы, поражающие своим диким величием,　изучить быт населяющих Алтай племён было заветной мечтой моей, к несчастью, не осуществившейся. На Архиерейской горе я простился с провожавшим меня Никитой Васильевичем и более уже не встречался с ним. Впоследствии я узнал, что он окончил свою карьеру весьма печально. Его заподозрили в составлении анонимного письма к какой-то особе, в котором обнаружены были все тёмные стороны местных порядков, и, как человека неблагонадёжного, имеющего будто бы дурное влияние на инородцев, выселили из улуса. Распоряжение это разорило его. Он продал пасеку, хозяйство, и помер в 1874 году, в крайней бедности. Услышав о разразившейся над ним катастрофе, я невольно вспомнил слова его: «Долго ль смять меня и раздавить, как червя!».

Это имя вы встретите в любой истории русской литературы, даже самой краткой. «Смелый голос правды» — так оценил манеру Наумова друживший с ним Г. Н. Потанин, наставник писателей-сибиряков: «Рассказами Наумова начинается сибирская беллетристика, и мы горячо приветствуем это начало». Спорить с этим и сейчас не приходится: да, это первый крупный прозаик-сибиряк. А ещё Николай Наумов — один из самых известных писателей-народников. Имя его прогремело в 70—80-е годы позапрошлого века, но слава вскоре пошла на убыль. Коренной сибиряк, он жил здесь в разных городах — Тобольске, Омске, Кузнецке, Мариинске, Барнауле; несколько раз селился в Томске, здесь и умер 63 лет отроду.　

Родился Николай Иванович Наумов в Тобольске в 1838 году. Семи лет остался без матери (умерла она в Омске), а через два года отца перевели в Томск. По словам Н. М. Ядринцева, писать Наумов начал ещё в школьные годы. Понятен его бытописательский уклон: с малых лет он узнал, что такое бедность и унижение: «Судьбе угодно было, чтобы с самого раннего детства я видел одни только печальные картины человеческих страданий». Хотя Томская мужская гимназия славилась по Сибири, будущему писателю было в ней неуютно, и закончить её не удалось. Когда отец вышел в отставку, четырнадцатилетнему Николаю пришлось поступить юнкером в военную школу в Омске. Карьера военного его совсем не увлекала, вскоре он оставил службу и отправился в Петербург. Здесь он слушал лекции в университете, планировал экстерном закончить гимназию, но судьба-индейка решила по-своему. За участие в студенческих волнениях его арестовали, два месяца просидел он в тюрьме, а после, исключённый из университета, отправился домой. Служил секретарём суда в Тобольске и Омске и, главное, сразу отдался литературному труду.　

В Сибирь он возвращался автором нескольких рассказов. Первая зарисовка — «Случай из солдатской жизни» — опубликована ещё в 1859 году в «Военном сборнике», а следом, в 1861-м, «Мирные сцены военной жизни» (в «Светоче»). Дальше — публикации в «Народной беседе», «Искре», «Деле», а вот и отличие: в «Современнике» напечатан очерк «У перевоза». Это 1863 год, писателю 25 лет. Для демократической прессы это лучшая рекомендация, публикация в «Современнике» открыла двери второго по важности журнала эпохи — «Отечественные записки». Так к середине 60-х годов сформировался писатель-народник, хорошо знающий жизнь сибирского крестьянина. По сравнению с николаевской эпохой, это «оттепельные» годы, общественный подъём после отмены крепостного права. «Отдохли от барщины-то. Себя теперь сознали», — говорит один крестьянин. «Нешто так должен жить человек!» — возражает другой. Читатели оценили Наумова как мастера-очеркиста, а рассказ-очерк в народнической прозе — основная форма. Первый сборник Наумова издали народники вскладчину, а позднее и сам он участвовал как пайщик в организации главного народнического журнала — «Русское богатство».　

Но причастность к народничеству не могла остаться безнаказанной. В следующий раз писатель был арестован в 1865-м году вместе с Потаниным и Ядринцевым по делу «Об отделении Сибири от России». Три года провёл в омской каторжной тюрьме (где недавно отбывал свой срок Достоевский) за принадлежность к «заговорщикам-сепаратистам». Областничество — отпочкование народничества, но основная его идея — об особом пути Сибири — у Наумова вызвала скептическое отторжение. Убеждённый народник, он считал, что вопросы областного самоуправления будут решены в ходе общинного самоопределения народа. Сами волости, уезды и губернии решат, как им жить. Следствием Наумов был оправдан, в отличие от Потанина, осуждённого на каторгу, и других «сепаратистов», высланных из Сибири в глухие места северной России.　

В «Отечественных записках» и «Деле» напечатаны самые запоминающиеся его картинки из крестьянской жизни, вошедшие потом в сборники «Сила солому ломит» (1874), «В тихом омуте» (1881), «В забытом краю» (1882), «Паутина» (1888). В 80-е годы рассказы Наумова охотно печатали «Русское богатство», «Устои» и, конечно, «Восточное обозрение» (редактор Н. Ядринцев). В 1897 году в Петербурге изданы «Сочинения Н. И. Наумова» в двух томах. В пору творческого расцвета Наумова о нём похвально отозвались А. Скабичевский, редактор «Вестника Европы», Н. Михайловский, редактор «Русского богатства», Н. Ядринцев. Г. Потанин написал о нём в 1876 году в обзорной статье «Роман и рассказ в Сибири»: «Твёрдо надеемся, что пример Н. И. Наумова не останется без подражания, и в среде его земляков найдутся продолжатели дела, которому он положил начало».　

Но честный наблюдатель увидел и расхождение народнической утопии с реальностью. Община, надежда русских　социалистов, начиная с Герцена и Бакунина, разлагалась; из крестьянского мира выходили «волки» и «овцы», и кулака уж нельзя было счесть досадным отклонением. Областники также требовали от писателей этнографически точного изображения быта и психологии населения Сибири. А революционеры, включая эсеров, использовали сочинения Наумова в пропаганде социализма.　

Большие писатели задавались здесь вопросом: каков же он, человек. Революция убедила позднее: идеализация крестьянства — интеллигентская беспочвенность. А ещё пролетарская революция в крестьянской стране показала, насколько человечной была народническая утопия по сравнению с большевизмом. Судьба России, почти на девять десятых крестьянской по населению, была решена радикально: кулачество уничтожено, остальных превратили в батраков. Этот эксперимент называется раскрестьяниванием России. И мир Наумова помогает понять, что произошло в стране через поколение после смерти писателя.　

По Наумову, крестьянин-сибиряк отличается от своего собрата из центральной России, забитого и нищего, зажиточностью и независимостью. Пожалуй, жизнь больших притрактовых сёл и переселенческих деревень Наумов знал лучше старожильческих таёжных заимок. Своеобразие прозы Наумова в кругу писателей-народников бесспорно: сибирский быт бьёт в глаза. Но знаток Сибири не коснулся экзотических тем, считавшихся сибирской спецификой, — беглые каторжники, чаерезы, кутилы-воротилы, староверы… Эти «изюминки» областники считали уходом от насущных проблем времени. Писатель изобразил жизнь аборигенов Алтая вполне в областническом понимании «инородческого вопроса» («Горная идиллия», «Сарбыска»): кулаки и чиновники наживаются на темноте народа. Писал он и о жизни рабочих на золотых приисках («Ёж», «Паутина»). Здесь увидел он бесчеловечные крайности капитализации России…　

Порой кажется, что писатель не разглядел народные таланты, поэзию деревенского быта. «Своевременность, жизненность и реализм», «правдиво и ярко…» — типичные, повторяющиеся отзывы современников. Вот с последней частью оценки нам теперь согласиться трудновато. Яркой беллетристики у народников не могло быть по определению: натурализм нацеливал на очерковую достоверность, на точное описание материала — минимум поэзии, никакой условности. Но это не столько недостаток таланта, сколько общая беда народнической литературы. Сравним любую книгу Наумова с тургеневскими «Записками охотника» — сразу станет видно, что народник исследует другие стороны　народного быта. Ему как будто не до песен и сказаний, надо решать краеугольные вопросы жизни крестьян. Идеализируя крестьянскую общину, народник должен был изобразить её «всесторонне и точно». Тенденцизность и правдоподобие тут в неразрешимом конфликте. Не от того ли народничество не дало ни одного великого писателя?　

Чем же привлекает нас в начале 21-го века мир Николая Наумова? Речью деревенских говорунов, мужицкой корявой мудростью, бытом и, конечно, знанием сословной психологии. «Юровая», «Крестьянские выборы», «Паутина» — источник знаний о сибирской глубинке конца позапрошлого века. В изображении облика своих героев Наумов повторяется, использует сюжеты очеркового («беспозвоночного») типа с рассказчиком-наблюдателем в центре. Нередко сам же рассказчик толкует смысл зарисовок, и тогда перед нами уже не герой, а сам писатель, и это — документальное повествование.　

Социальные конфликты Наумов передавал главным образом через диалог и рассказы людей типа «пройдисвет». Жанровые указания: «сцены», «очерки» подчёркивали этнографическую и сословную достоверность описаний. Показать самое характерное — эта установка вела к художественному изъяну: схематичность заслоняла разнообразие портретов. Честность изображения деревенской реальности почиталась выше всякой «художественности», её народники числили по разряду не изжитой романтики. Сборник «Сила солому ломит» настраивал читателя на оптимистический лад, а после него Наумов смотрел на деревню всё мрачнее. Об этом говорят даже названия его книг: «В тихом омуте» и «В забытом краю». Тяжела, если не безнадёжна, атмосфера в повести «Паутина».　

Народническая критика заговорила о нём после публикаций в «Современнике» и «Искре» (ещё не ленинской). И перед нами действительно один из главных беллетристов-народников. Первым сейчас признают Глеба Успенского. Даже Плеханов, бывший народоволец и первый русский марксист, писал о Наумове как о лучшем прозаике-демократе. Ну не Толстого же, барина и путаника, ставить на это почётное место! Марксистская критика с сожалением отмечала, что талантливый прозаик, знающий жизнь не по книгам, примкнул к числу литераторов, идеализирующих крестьянство. А пьянство, губящее широкую натуру сибиряка, он будто бы находил только у приисковых рабочих. Нет, крестьянский мир у Наумова резко разделился на мироедов и бедняков. Кулаков, этих крестьянских кровососов, он изображает мрачными красками. Бессердечные, нагло подкупающие чиновников, запугивающие бесправных батраков, высасывающие из деревни жизненные силы, — вот она, паутина. Плетут её кулаки, друг　друга аттестующие ворами, и чиновники, лишённые даже намёка на человечность.　

В чём же отличие Наумова от областников? Переселенцам уделил он больше внимания, чем чалдонам-старожилам. Уже известным писателем он служил чиновником по делам переселенцев в Мариинске и Томске, был членом совета по делам Алтайского округа (в Барнауле). С 1887 года поселился в Томске и вёл жизнь замкнутую. Изредка печатался в «Сибирской газете». Томск узнаётся в его последних рассказах своей тёмной, бытовой стороной. На исходе дней писал из Томска о «глубоком разочаровании во всём»: «Прав Щедрин: писать можно только в Петербурге». Как это далеко от потанинской программы: «талант будет крепнуть и становиться богаче силами, если он не будет порывать своих сношений со средой, в которой прошло его детство». Читателей-то рядом с собой Наумов почти не видел. «В Сибири народился писатель, но нет литературы», — считал Ядринцев. А Потанин советовал писателям-сибирякам начинать сибирскую литературу с этнографических описаний, поэзия сама, мол, придёт. И оговаривался, что «условия провинциальной жизни часто складываются так тяжело, что писатель принуждён бежать из провинции в столицу и оставаться вдали от тех мест, жизнь которых он изображает».　

Да, писателя Наумова в Петербурге и Москве знали больше, чем в Сибири. Народническая утопия отходила за горизонт, влияние очерковой прозы резко пошло на убыль. Конец ХIХ века писатель воспринял в мрачном свете: «Вступив в жизнь в 60-е годы, тяжело, ох как тяжело переживать 90-е <…> Кругом всё изменилось. Пошли новые люди, а с ними и новые песни, и стремления». Идеализация общины не рассеивала опасения, что русская культура утрачивает крестьянские корни. Вопросов писатель задал куда больше, чем дал ответов: «И проглянет ли когда в этот тёмный исстрадавшийся мир тёплый луч разумной жизни, разумных человеческих отношений — бог весть». Начинался новый литературный период — символизм, с его «любовью к дальнему», с мистическим двоемирием и потерей интереса к «маленькому человеку». Ко времени революции демократическая публицистика казалась далёким прошлым, и в неопределённое будущее отодвигалась существенная задача — формирование идентичности, национальной и региональной (сибирской). К этой тематике русская проза вернётся только через полвека с лишним, когда зазвучат голоса традиционалистов-«деревенщиков». Заслуга Николая Наумова в этой области значительна, исторически бесспорна.　

У перевоза. Впервые: «Современник», 1863, № 11.　

Последнее прости. Очерки, 1863, № 75.　

Деревенский торгаш. Впервые: «Дело», 1872, № 4.　

Юровая. Впервые: «Дело», 1872, № № 7 и 11.　

Ёж. Впервые: «Отечественные записки», 1873, № 7.　

Мирской учёт. Впервые: «Отечественные записки», 1873, № № 6, 7.　

Святое озеро. Впервые: «Русское богатство», 1881, № 4.　

Паутина. Впервые: «Дело», 1880, № № 1, 2, 7, 8, 12. Отдельное издание: СПб., 1883.　

Умалишённый. «Дело», 1879, № 11 (Психологический этюд). СПб., 1906.　

Горная идиллия. Впервые: «Русское богатство», 1880, № № 5, 6. 7. Перепечатано в сб. «В забытом краю» (1882).　

Зажора. Впервые: «Дело», 1881, № 4.

Основные книги Н. Наумова:

Сила солому ломит. Рассказы из быта сибирских крестьян. СПб., 1874.　

В тихом омуте. Рассказы. СПб.,1881.　

В забытом краю. Рассказы из быта сибирских крестьян. СПб., 1882.　

Паутина. Рассказ из жизни приискового люда в Сибири. СПб, 1888.　

Яшник. М., 1897.　

Собрание сочинений в 2-х томах. СПб., 1897.　

Нефёдовский починок. СПб., 1898.　

Фургонщик. СПб., 1898.　

Кающийся. Рассказ. М., 1901.

Скудать, скудовать — болеть, недомогать.

Вёх — растение семейства зонтичных.

Мировой посредник — официальное лицо, призванное быть посредником между помещиком и крестьянами при разделе земли и составлении уставной грамоты.

Искаж. уставные грамоты.

Выть — здесь: час еды, завтрак или время между приёмами пищи у крестьян.

Крупной. — Прим. автора.

Павозок — большая палубная одномачтовая лодка. — Прим. автора.

Торговый термин: и мелкая, и крупная рыба, не разбираемая даже по родам, покупается за одну и ту же цену — обыкновение, очень выгодное для торговцев. — Прим. автора.

Многим может показаться неправдоподобным употребление в разговоре крестьян церковнославянских слов. Считаю нужным оговорить, что в наречии сибирского крестьянина они часто встречаются. Трудно решить, занесены ли они в него «начётчиками-раскольниками» или являются остатком первобытной формы языка, уцелевшей от позднейших его изменений. Особенно часты в употреблении слова: тать, татьба (воровство), выя, ланита, ложе, яко, паче, блуд, блудодей (развратник или вор, одно и то же) и т. п. — Прим. автора.

Скворец. — Прим. автора.

Ступня ноги. — Прим. автора.

Оленья шуба с двойным мехом — снаружи и внутри. — Прим. автора.

Оленья шуба с одним мехом внутри. — Прим. автора.

Горы, заросшие лесом. Тайгой называют в Сибири и местности, в которых расположены золотые прииски. — Прим. автора.

Бывают примеры, что рабочие платят и по 2 р. за чарку, если почему-нибудь приостанавливается отпуск им вина. — Прим. автора.

Исправление дорог в Сибири составляет одну из натуральных повинностей крестьян. По общему размежеванию, производимому крестьянскими обществами, дорога распределяется участками по деревням и потом посаженно распределяется на каждую душу в семье. Иногда крестьяне сами выезжают на поправку своих участков. Чаще же, по обоюдному согласию, исправляют их подрядом, сбирая подряженную на расплату сумму, по скольку причитается по раскладке с каждой души. — Прим. автора.

Двенадцать лошадей называются у сибирских крестьян косяком. — Прим. автора.

Большинство крестьян Сибири, у которых пашни и сенокосы лежат иногда в расстоянии десяти и пятнадцати вёрст от деревень и сёл, чтобы не терять в рабочую пору время на разъезды, строят около пашен жилые избы с печами, в которых пекут хлеб и готовят пищу. Избы эти называются заимками. — Прим. автора.

Скарб — имущество. — Прим. автора.

В Западной Сибири на золотые прииски постоянно командируется одна сотня линейных казаков как для охранения порядка, так и для сопровождения партий рабочих по окончании приисков до населённых пунктов. — Прим. автора.

Нахождение золотых самородок во время работ — не редкость. Если самородка найдена рабочим в обыкновенный рабочий день, тогда он не получает никакого вознаграждения за неё. В подобных случаях рабочие, чтобы не потерять своей выгоды, прибегают к хитрости: они зарывают самородку, найденную в будни, в землю, и вырывают её в воскресенье или в другой какой-либо праздник, в который не полагается работать, но в которые они, как и в будни, выгоняются на работы, с той только разницей, что за работу в праздничные дни, называемую «старательской», они получают не обычную, условную плату, а плату за количество добытого ими золота. Предъявив самородку, найденную будто бы в праздничный день, рабочий получает вознаграждение по количеству оказавшегося в ней золота. — Прим. автора.

Чтоб для читателя не казались утрированными подобные названия водок, долгом считаю оговориться, что в Сибири и в Перми в сельских питейных домах часто встречаются курьёзные названия водок, например: «Услада души», «Мужичье сердце», «Утренняя заря», «Полночная роса», «Девичьи слёзы» и т. п. — Прим. автора.

Становыми на золотых приисках называют служащих, на обязанности которых лежит распределение рабочих по роду работ и наблюдение за правильным выполнением их. Становые в сущности — помощники управляющих приисками. — Прим. автора.

«Варнак» — так называют сибирские крестьяне беглокаторжных и каторжных вообще. Это — самая позорная и обидная ругань среди тамошнего населения. — Прим. автора.

Выпь («Фып») — птица из породы цапель. Она кричит по ночам, уткнув обыкновенно свой длинный клюв в землю или в болотную кочку. В глубокую ночь крик её, похожий на тяжкий удушливый стон, наводит невольный ужас. — Прим. автора.

Самолов — рыболовный снаряд, состоящий из длинной бичевы, усаженной тесно крючками. Самоловы бывают до пятидесяти сажен длины и закидываются на ночь в глубокие места рек на крупную рыбу, преимущественно на стерлядь. — Прим. автора.

На золотых приисках не всегда бывает поверхностное золото. Чаще всего золотоносные пески лежат в земле на глубине пяти, шести, даже десяти и более сажен. Случается, что золотоносный пласт находится на глубине даже двухсот сажен. В этих случаях, для избежания излишнего труда при съёмке такого громадного количества турфа, роют шахты и «орты». Ортою называется длинный подземный коридор, который ведёт косвенно в глубь земли из разреза, т. е. с местности, с которой снят турф или верхний слой земли. Во избежание обвалов внутри этих коридоров, или орт, по бокам и сверху ставятся деревянные стойки, нормальная ширина которых должна быть не менее восьми вершков в диаметре. — Прим. автора.

Скорбут рабочие называют «скорба» или «скорбь», а цингу — «дресновицей». Прим. автора.

При ведении шахт или орт особенно сильные и ловкие рабочие назначаются исключительно для того, чтобы первыми откайливать камни и грунт. Рабочие эти называются забойщиками и получают по пятьдесят копеек в сутки, а в праздничные дни рубль пятьдесят копеек. — Прим. автора.

Работы между рабочими на приисках распределяются по урокам становыми или управляющими приисками. Рабочего, отработавшего свой урок, не имеют права назначить на какую-нибудь другую работу, а потому свободное от урочных работ время они хотя и работают, но работы эти называются «старательскими», и за них идёт отдельная плата. Обыкновенно рабочие, отработавшие свои уроки, просятся на промывку золота, где они получают за каждый промытый ими золотник золота по два рубля. Вот почему назначение урока, превышающего обычную меру, всегда возмущает рабочих, так как лишает их возможности идти на старательскую работу, где они могут иногда промыть два-три золотника золота и получить за них четыре или шесть рублей. — Прим. автора.

Отвалом называется местность, куда отвозят промытые пески, потому и рабочие, наряжаемые на своз песков, называются отвальными. Они получают тридцать копеек в сутки. — Прим. автора.

Спиртоносами называются люди, которые тайным образом открывают поблизости золотых приисков торговлю вином и спиртом, рискуя ежеминутно быть пойманными приисковою администрациею и преданными суду, так как торговля спиртными напитками на приисках и поблизости приисков строго воспрещается. Иногда спиртоносы группируются в артели и охватывают прииски, как сетью, и тогда уследить за ними трудно. — Прим. автора.

В некоторых деревнях в Сибири крестьяне имеют обыкновение в крещенский сочельник курить в домах так называемою «богородской травой» для изгнания в жилых местах нечистой силы. Этою же травой окуривают и отелившихся коров. — Прим. автора.

В некоторых местностях Сибири до настоящего времени ещё сохранились старые вёрсты в 700 сажен, и ямщики нередко обманывают неопытных путников, рассчитывая дорогу по старой версте. — Прим. автора.

Любовных свиданий (франц.)

Зажорой народ называет глубокую рытвину, образующуюся по санной дороге весной, во время таяния снега. Подобные зажоры были крайне опасны на пути, пролегающем по льду, так как имеют свойство вследствие рыхлости льда или снега засасывать в себя и лошадей, и экипаж. Нередко бывают случаи, что засосанная зажорою лошадь гибнет. — Прим. автора.

Тамгой называется у инородцев печать, какую прикладывают к бумагам вместо подписи. (Прим. автора).

Исторические сведения и многие бытовые черты, приведённые в настоящем очерке, извлечены из прекрасного по своей полноте труда г. Григ. Ник. Потанина «Материалы для истории Сибири», а также из составленного им вместе с г. П. П. Семёновым «Землеведения Азии», служащего продолжением труда Карла Риттера, составленного на основании уже материалов, обнародованных с 1832 года. — Прим. автора.

Огромную заслугу по изучению быта алтайских инородцев составляют исследования миссионера о. Вербицкого. Приведённая песня переведена им и помещена в «Правосл. обозр.» 1868 г., в ст. «Записки миссионера. — Прим. автора.

Крестьяне в Кузнецком и Бийском округах Томской губернии называют детей до десятилетнего возраста «сарынь». Инородцы также переняли от них это название. — Прим. автора.