Утро пришло в Петербург без света.

Над Невой лежал сизый морозный туман, и дворцовые окна, высокие, тяжёлые, в белёсых ледяных узорах, казались слепыми. В коридорах Зимнего говорили вполголоса. Где-то далеко скрипели сапоги караула, звякало оружие, торопливо шуршала бумага под руками писцов.

Елизавета Петровна умерла ночью.

И вместе с нею умерла привычная всем ясность.

Я стоял перед высоким зеркалом в небольшой комнате, которую ещё вчера называли гостевой, а нынче уже, видимо, не решались назвать никак. На мне был тёмно-зелёный кафтан без лишнего золота, белая рубаха, высокие сапоги. Шпага висела у левого бедра. Не парадная, не украшенная камнями. Обычная хорошая сталь, удобная рукоять, правильный баланс.

Анна стояла позади меня и молча поправляла перевязь.

— Ты слишком сильно затянула, — говорю я.

— Чтобы ты не потерял шпагу.

— Я её, между прочим, уже не первый день ношу.

— Вот именно. А сегодня, чувствую, ты решишь ею размахивать.

Я повернулся к ней.

Рыжие волосы Анны были собраны строго и просто, под тёмным покрывалом. На ней было тёмно-синее платье, совсем не похожее на придворное. Без кружевной пены, без тяжёлых украшений, без всего того, что должно было бы обозначать жену наследника престола.

Только тонкая серебряная цепь на шее.

И малый кинжал в ножнах у пояса.

Она заметила, куда я смотрю, и чуть приподняла бровь.

— Не смотри так.

— Как?

— Будто хочешь сказать: «Аня, зачем тебе кинжал?»

— Нет. Я хочу спросить, когда ты успела его туда спрятать.

— Вчера.

— И почему я не заметил?

— Потому что ты вчера был занят тем, что спорил с Нэйро, можно ли считать дворцовые стены пригодными для установки скрытых наблюдателей.

— Между прочим, можно.

— Дан.

— Что?

— Не начинай.

Я усмехнулся. На секунду стало легче.

Потом из-за двери донёсся негромкий стук.

— Ваше высочество, — сказал голос Шереметева. — Время.

Вот и всё.

Не высочество. Не Дан. Не молодой господин. Не человек, который однажды проснулся на пустой космической станции, посмотрел на мёртвые коридоры, на роботов-уборщиков, на Нэйро, ехидно сообщившую, что еды на двоих хватит лет на семь, и подумал:

— Ну, замечательно. Снова Дан. Снова скучно. Где моя рыжая Мечта?

Теперь я был Даниилом Алексеевичем Романовым.

Последним сыном тайной линии.

Внуком Алексея Петровича.

Правнуком Петра Великого.

И, если всё пойдёт как задумано, через несколько часов — русским императором.

— Ну что? — тихо спросила Анна.

Я посмотрел на неё.

— Пойдём брать Россию.

— Очень скромно.

— Я старался.

Она вдруг быстро коснулась пальцами моей щеки.

— Только вернись ко мне живым, государь.

— Куда я денусь?

— Ты? Найдёшь куда. Ты талантливый.

И открыла дверь первой.

_________________________________________________________________________________________

25 Декабря 1761 г.

Санкт-Петербург.

Зимний дворец

Тронный зал был полон.

Не толпой — именно собранием. Здесь не было случайных лиц, праздных придворных, любопытных иностранцев, любителей шептаться по углам и потом продавать слухи послам.

В зале сидели те, кто мог решить судьбу России.

Сенаторы.

Архиереи.

Генералы.

Командиры гвардии.

Старшие чиновники коллегий.

Главы древних домов.

Голицыны, Трубецкие, Репнины, Куракины, Черкасские, Нарышкины, Салтыковы, Разумовские, Барятинские, Одоевские.

Шуваловы.

Пётр Фёдорович.

Екатерина Алексеевна.

Я увидел их сразу.

Пётр стоял у правой стены, возле высоких окон, в тёмном мундире. Худой, бледный, с напряжённым лицом. Он явно не понимал, почему его не ведут в церковь, не собирают для присяги, не объявляют императором.

Он ещё надеялся.

Екатерина стояла рядом с ним. Спокойная. Слишком спокойная.

Её глаза встретились с моими — и я понял: вот она уже всё считает.

Не эмоции. Не обиду. Не право.

Силы.

Кто здесь за кого.

Где караул.

Кто держит руку близко к шпаге.

Кто смотрит на Петра, а кто уже смотрит на меня.

Умная женщина.

Опасная.

Но сейчас она молчала.

У дверей стояла дворцовая стража. Не показно, без лишнего блеска. Вдоль стен — офицеры Шереметева и Долгорукова. У дальней арки — люди Бековича-Черкасского. Лица спокойные. Руки свободны. Пистоли под кафтанами, шпаги на поясах.

А за дверями дворца стояла настоящая сила.

Астраханский полк Суворова.

Сводные дружины старых домов.

Верные части гвардии.

И, если верить последнему докладу, артиллерийская команда у Дворцовой площади.

И мысли, мысли, мысли летят в моём беспокойном разуме:

****************************************************

И ещё, моя команда, те, кого уже называли в наших домах молодыми волками наследника, теперь уже Императора?

И почти увидел их:

…Миша Долгоруков, блондин и стратег, запутает кого угодно..

…Боря Шереметев, рыжий, подвижный, буйный и очень умный…

…Коля Юсупов, наш темноволосый эстет… он и убивать будет так, если потребуется.

…Ещё один Коля, теперь Бекович-Черкасский, горец, горячий и взрывной…

…Лева Демидов, блондин и богатырь, согнет ведь в бараний рог…

…Саша Строганов, а это просто умница, такое придумает этот блондин, что…

…Ефрем Ефремов, казак и этим все сказано, темноволосый, гибкий и так рубит и саблей, и правду — матку.

…А ведь там еще и почти цари и ханы:

…Вон Георгий Багратион, будущий царь и в этом всё…

…А рядом еще один жгучий брюнет — Малик Бакиханов, совсем не типичный для востока, умный и осторожный, но ничего не боится…

…И тут же, Ян Шнайдер, умный, из тех самых, который продаст и еще раз продаст, но он свой и он верный…

…И, его дружок, Петер Крайцер, совсем не похожи они, один маленький, да удаленький, второй — истинный ариец, а вместе такая пара…

…А вот и Дима Кумани, авантюрист, грек, почти контрабандист…

…И Сергей Ким, такой квадратный и не совсем русский, но такой надежный…

…И наконец наш викинг, Иван Иванов, я просто уверен и сейчас немало дам поглядывают на него, а он непробиваем, кажется ледяной глыбой, но сорвётся и пиши пропало, берсерк..

Да, это моя команда, они рядом, и я могу на них положится, я уже это знаю…

А внизу, на улице, полторы сотни человек наших дружин, готовые ко всему.

И это и правда волки, мои волки…

************************************************

В Петербурге иногда всё решалось словами.

Но слова всегда звучали убедительнее, когда за ними стояли солдаты.

Пётр Борисович Шереметев медленно вышел вперёд.

Он был без шлема, без генеральского плаща, в строгом мундире. Светлые волосы тронула седина. Лицо оставалось тяжёлым и неподвижным, будто вырубленным из старого камня.

— Господа, — сказал он.

Голос его не был громким.

Но в зале сразу стало тихо.

— Её императорское величество Елизавета Петровна скончалась этой ночью, примирённая с Богом и исполнившая долг перед Россией.

Несколько человек перекрестились.

Кто-то опустил голову.

Шереметев выдержал паузу.

— По смерти государя первое дело верных подданных — не спор о выгоде, не поиск милости, не суета при дворе. Первое дело — сохранить престол, закон и мир в земле русской.

Он посмотрел на двери.

— Господа, двери дворца закрыты не против вас, а против смуты. Пока Российскому престолу не дан законный государь, никто из нас не вправе разносить по столице слухи, страх и раздоры. Решим дело здесь, перед Богом, Сенатом и честью наших домов.

Вот теперь все всё поняли.

Никого не заперли.

Никому не угрожали.

Просто каждому дали выбор.

И если кто-то решит выйти отсюда против принятого решения — он выйдет не как свободный дворянин, а как человек, выбравший смуту.

Шереметев кивнул.

Вперёд вышел протоиерей Дубянский.

Старый духовник Елизаветы держал в руках небольшой запечатанный пакет. Его лицо было усталым, почти серым, но руки не дрожали.

— Сие письмо, — произнёс он, — вручено мне покойной императрицей с повелением открыть в день её смерти, в присутствии Святейшего Синода, Правительствующего Сената и чинов, призванных хранить Российское государство.

Он сломал печать.

Писец принял лист.

И начал читать.

Слова Елизаветы были составлены осторожно, тяжело, по-государственному. Она говорила о грехах прошлого, о тайне, которую приняла на себя ради жизни ребёнка, о вине перед домом Петра, о сыне царевича Алексея, спасённом от гибели, скрытом под чужим именем, по воле отца, великого Петра Алексеевича.

О Петре Алексеевиче Младшем, сыне царевича Алексея и внуке Петра великого.

О его жене, княжне Аграфене Михайловне Долгоруковой.

О сыне их, Данииле Петровиче.

О том, что наследник должен быть явлен России лишь тогда, когда придёт его час.

И этот час пришёл.

В зале не было шума.

Но тишина изменилась.

Она стала плотной.

Тревожной.

Кто-то дышал слишком громко.

Кто-то смотрел на меня так, будто видел впервые.

Кто-то — будто давно ждал.

Когда чтение закончилось, Дубянский поднял голову.

— Мне известно сие дело по исповеди, по воле покойной государыни и по церковному свидетельству, — сказал он. — Представленный ныне Даниил — не самозванец, не сокрытый авантюрист, но законно рождённый и крещёный наследник, о котором государыня знала и которого повелела явить в час нужды.

Он перекрестился.

— Да будет воля Божия исполнена не в страхе, но в правде.

После него вперёд вышел князь Юсупов.

Борис Григорьевич держал другой пакет.

— Здесь письмо Петра Алексеевича, — сказал он. — Написанное незадолго до его смерти. И свидетельства, собранные его верными людьми. Метрические записи Петра Алексеевича младшего и Даниила Петровича. Тайное крещение наследника. Росписи лиц, державших мальчика в безопасности. Завещание его родителей, Петра Алексеевича Романова младшего и княжны Аграфены Долгоруковой.

Он положил бумаги на стол перед сенаторами.

— Я не прошу верить мне на слово. Бумаги перед вами. Печати перед вами. Свидетели перед вами.

Граф Воронцов медленно взял один лист, посмотрел на печать. Передал Трубецкому. Тот — Бестужеву-Рюмину.

Старый канцлер долго смотрел на письмо.

Потом поднял глаза.

— Почерк Петра Алексеевича я видел прежде, — сухо произнёс он. — И печать его дома мне известна. Подделать возможно многое. Но не всё сразу, не спустя десятилетия и не перед лицом стольких свидетелей.

Пётр Шувалов резко поднялся с места.

— Господа! — голос его прозвучал хрипло. — Мы собрались здесь не для того, чтобы поверить в сказку, извлечённую из старых сундуков в час смерти государыни. Россия знает наследника. Великий князь Пётр Фёдорович — законный преемник престола!

— Россия знает то, что ей позволяли знать, — ответил Юсупов.

— А теперь, стало быть, Россия должна принять мальчика, которого вчера не существовало?

— Ему двадцать лет, граф, — сказал я.

Все повернулись ко мне.

Я сделал несколько шагов вперёд.

Шпага тихо ударила по сапогу.

Анна пошла рядом, на полшага позади. Не пряталась, не опускала головы. Я чувствовал её присутствие так же ясно, как рукоять оружия под ладонью.

Иным в тот миг, наверное, почудилось, что рядом со мной стоит не молодая женщина, а одна из тех древних северных жён, о которых рассказывали в старых сказаниях: не плачут за мужьями в бою — идут рядом.

Я остановился перед собранием.

— Меня зовут Даниил Петрович Романов, — сказал я. — Я не просил рождения в тайне. Не просил смерти родителей. Не просил, чтобы одни люди прятали меня, а другие искали, не понимая даже, кого именно ищут.

Я посмотрел на Петра Шувалова.

— Но раз вы решили вынести дело на свет — решим его до конца.

Он усмехнулся.

— Смело для человека, чьи права держатся на бумаге.

— Права Рюрикова дома держатся не на бумаге. Бумага лишь подтверждает то, что уже было дано кровью, законом и памятью.

Я обвёл взглядом зал.

— Рюрик дал начало Руси. Пётр Великий возвёл Россию в число держав. Их кровь не может быть игрушкой в руках придворных партий. Я не требую от вас любви. Не прошу милости. Не обещаю каждому удобства.

Голос мой стал твёрже.

— Я требую решения.

Где-то за спиной тихо скрипнул стул.

— Или вы признаёте законного наследника дома Петра. Или прямо, перед Богом и Россией, объявляете, что престол отныне принадлежит не праву, а тому, кто успеет первым собрать вокруг себя гвардейцев, золото и иностранных советчиков.

Воронцов медленно отвёл взгляд.

Трубецкой сжал губы.

Пётр Фёдорович побледнел ещё сильнее.

Я повернулся к нему.

— Пётр Фёдорович, я не ищу вашей смерти и не отнимаю вашей чести. Но престол не место для двух государей. Перед вами — свидетельства крови, воли покойной государыни, Церкви и государства. Признайте право — и Россия не станет вашей тюрьмой. Отвергните его — и вы сами выберете путь против России.

Пётр шагнул вперёд.

Лицо его исказилось.

— Вы хотите, чтобы я… чтобы я поклонился неизвестному человеку?

— Нет, — ответил я. — Я хочу, чтобы вы не втянули страну в кровь ради трона, который вам не принадлежит.

— Я — наследник!

— Вы были им, пока Россия не знала правды.

Он рванулся рукой к шпаге.

Екатерина мгновенно схватила его за запястье.

— Пётр Фёдорович, — сказала она тихо.

Но в этой тишине было больше приказа, чем в крике.

Он повернулся к ней.

— Отпусти!

— Не здесь.

— Они…

— Не здесь, — повторила она.

Он выдернул руку, но шпагу не обнажил.

И тогда поднялся генерал-фельдмаршал Бутурлин.

Он был стар. Старше почти всех в зале. Его лицо испещрили морщины, рука опиралась на трость, но стоял он прямо.

Он долго смотрел на бумаги.

Потом на меня.

Потом на знамёна у стен.

— Я служил при государях, — начал он. — И видел, как гибнут царства не от слабости врага, а от нерешительности своих.

Он снял с пояса шпагу.

Медленно обнажил её.

Сталь блеснула в холодном свете окон.

— Бумаги я видел. Церковь свидетельствовала. Кровь его названа. Гвардия стоит.

Он повернулся ко мне.

— Мне не нужен государь удобный. Мне нужен государь законный и способный держать Россию.

Фельдмаршал склонил шпагу.

— Я, Александр Борисович Бутурлин, признаю Даниила Петровича Романова законным императором Всероссийским. И присягаю ему — перед Богом, армией и собственной честью.

В зале стало тихо так, что я услышал, как где-то за стеной глухо ударил барабан.

Первым после Бутурлина поднялся Долгоруков.

— Дом Долгоруковых признаёт государя, — сказал он. — Не ради милости, а ради права и России.

Юсупов склонил голову.

— Я воспитывал его не для тихой жизни. Я свидетельствую за его кровь, разум и честь. Перед вами — государь.

Шереметев ничего не сказал.

Просто шагнул ко мне.

И опустился на одно колено.

Это было сильнее любой речи.

Хозяин дворца. Генерал. Один из богатейших людей России. Человек, который мог бы попытаться сделать из меня удобную фигуру.

Он не сделал.

Он признал государя.

— Да здравствует император Даниил Петрович! — первым выкрикнул кто-то из офицеров.

— Да здравствует государь!

— Слава России!

Крик поднялся в зале, ударился в высокие потолки, вылетел в распахнутые двери.

И почти сразу его подхватили снаружи.

Гвардейцы.

Солдаты.

Люди на площади.

— Да здравствует император!

Вот теперь решение действительно стало необратимым.

И именно тогда Пётр Шувалов выпрямился.

— Нет, — сказал он.

Шум оборвался.

Граф стоял бледный, но глаза его были холодными.

— Нет. Я не признаю самозванца. И не признаю собрания, собранного под караулом.

— Осторожнее, граф, — заметил Долгоруков.

— Мне нечего терять от осторожности, князь.

— Ошибаетесь. У вас ещё есть честь.

Шувалов посмотрел на меня.

— Если ты называешь себя наследником древней крови, докажи хотя бы то, что умеешь отвечать за свои слова как мужчина.

Он обернулся.

— Иван!

Из ряда Шуваловых вышел Иван Иванович.

Молодой, красивый, безукоризненно одетый. Тот самый, кого при дворе любили за мягкие речи, книги, театр, меценатство и умение никого не раздражать.

Сейчас он не улыбался.

— От имени Петра Фёдоровича, — сказал он, — я не признаю твоего права. И вызываю тебя на суд чести.

Я посмотрел на него.

— На поединок?

— На поединок.

— Прямо здесь?

— Если ты не боишься.

— Я боюсь, — честно сказал я. — Но не тебя.

Анна тихо выдохнула.

Я почувствовал, как её пальцы на секунду сжали мою ладонь.

— Дан, — сказала она почти неслышно.

— Всё нормально.

— Ты всегда так говоришь перед тем, как становится совсем не нормально.

Я шагнул вперёд.

Шереметев хотел остановить меня.

— Государь…

— Нет, Пётр Борисович. Если я сейчас спрячусь за ваших людей, завтра каждый второй дворянин решит, что престол взял трус.

— А если вы погибнете?

— Тогда у вас будет очень плохое утро.

В старом зале быстро отодвинули кресла и столы. Никто не протестовал. Даже архиереи молчали.

В такие минуты старые традиции становились сильнее любых законов.

Шереметев протянул мне шпагу.

Я покачал головой.

— Свою.

Анна поправила перевязь.

— Не вздумай красиво умереть, — прошептала она.

— А если некрасиво?

— Тем более нельзя.

Иван Шувалов поклонился.

Я ответил.

Потом он атаковал.

Быстро.

Чище, чем я ожидал.

Он умел фехтовать. Не как придворный щёголь. Как человек, который долго и серьёзно готовился к такому дню.

Первый выпад я отвёл в сторону.

Второй едва не задел плечо.

— Неплохо, — думаю я. — Вот же культурный человек. Стихи, театр, меценатство и желание заколоть нового императора в тронном зале.

Он снова пошёл вперёд.

Я отступил.

Не потому, что испугался.

Просто смотрел.

Руки. Плечи. Перенос веса. Дыхание.

У каждого бойца есть момент, когда он начинает верить в свою победу. И именно тогда начинает открываться.

Шувалов сделал ложный выпад сверху, перевёл клинок вниз.

Я ушёл в сторону.

Он просчитал это.

Умный.

Его шпага скользнула по моей, почти выбила рукоять из пальцев.

В зале ахнули.

Анна не издала ни звука.

Только стала очень бледной.

— Хорошо, — думаю я. — Теперь моя очередь.

Я пошёл вперёд.

Быстро.

Без красивых движений.

Первый удар — связать клинок.

Второй — заставить его отступить.

Третий — заставить развернуть плечо.

И когда он попытался снова перейти в атаку, я сделал шаг ближе, чем он ждал.

Слишком близко для его длинного выпада.

Моя шпага вошла ему под ключицу.

Иван Шувалов замер.

Посмотрел на меня.

Будто хотел что-то сказать.

Потом медленно опустился на колени.

Я успел подхватить его, чтобы он не ударился о мрамор.

— Лекаря, — сказал я.

Но по его лицу уже всё было понятно.

Он умер быстро.

Пётр Шувалов смотрел на брата так, словно мир на секунду перестал существовать.

Александр Шувалов сделал шаг к телу.

Потом резко поднял глаза на меня.

— Это не кончено.

— Для вашего брата — кончено, — ответил я.

Он стиснул зубы.

— Вы заплатите.

— Возможно. Но не сегодня.

Шереметев поднял руку.

Люди коалиции двинулись вперёд.

Шуваловы не стали сопротивляться.

Пётр Шувалов наклонился над телом брата, закрыл ему глаза. Потом выпрямился.

— Мы уходим, — сказал он.

— Идите, — ответил я. — Но запомните: если вернётесь против России, я встречу вас уже не как дворянин дворянина.

Они ушли.

Двое.

Их сапоги глухо стучали по мрамору.

Через несколько минут Сенат начал оформлять акт признания.

Чернила ложились на бумагу.

Подписи появлялись одна за другой.

Трубецкой.

Воронцов.

Бестужев.

Разумовский.

Голицын.

Черкасский.

Демидов.

Строганов.

Нарышкин.

Салтыков.

Многие.

Слишком многие, чтобы это можно было потом назвать заговором одного дома.

А потом двери распахнулись.

Вбежал молодой адъютант в мундире Астраханского полка. Лицо его было в снежной крупе, на сапогах — грязь.

Он остановился, тяжело дыша.

— Государь…

— Докладывай.

— В гвардии мятеж. Преображенцы и часть Семёновского полка подняты людьми Шуваловых. Измайловцы раскололись. На Литейной уже стрельба.

На секунду в зале стало совсем тихо.

Потом я посмотрел на Шереметева.

— Ну вот. А я надеялся, что первый день на престоле будет скучным.

Анна закрыла глаза.

— Дан.

— Я знаю.

Я повернулся к Бутурлину, Долгорукову, Шереметеву.

— Собрание продолжает работу. Сенат — указ о сохранении порядка в столице. Синод — молитвы и объявление народу. Воронцов — иностранные посольства под наблюдение. Никого не выпускать без проверки.

— А вы? — спросил Шереметев.

Я застегнул перчатку.

— А я поеду объяснять гвардии, что она сейчас очень неправильно выбрала утро для мятежа.

25 Декабря 1761 года

Санкт-Петербург

Гвардия

Снег хрустел под сапогами.

Петербург встретил нас дымом.

Не густым, не пожарным пока — пороховым. Горьким. Знакомым. Таким, который не спутать ни с чем.

На улицах стояли люди. Кто-то крестился. Кто-то прятался в подворотнях. Кто-то смотрел на проходившие колонны так, будто уже понимал: сегодня решается не только вопрос о том, кто будет сидеть на троне.

Сегодня решалось, останется ли столица столицей или снова превратится в город, где власть берут барабанным боем и пьяным криком.

Впереди шёл Астраханский полк.

Не весь, конечно. Полк был растянут, роты двигались разными улицами, перекрывали подходы к мостам и площадям. Суворов не любил, когда люди сбивались в красивую бесполезную массу.

Он вообще много чего не любил.

Например, глупость.

Особенно вооружённую.

Сам Александр Васильевич ехал рядом со мной на серой лошади. Молодой ещё, худой, быстрый, с живыми глазами. На нём был мундир, поверх которого наброшен тёплый плащ.

— Ваше величество, — сказал он, — если позволите совет…

— Позволяю.

— Не ехать впереди колонны.

— Это совет или приказ?

— Совет.

— Тогда не позволяю.

Он вздохнул.

— Я так и думал.

— Но я не собираюсь лезть под первую пулю. Видишь, какой я разумный?

— Вижу. Потому и тревожно.

Справа от меня ехали люди четырнадцати домов.

Небольшая личная дружина. По десять человек от каждого рода.

Сто сорок бойцов.

Не армия.

Но это были не случайные дворяне, согнанные в строй. Каждый пришёл за честь своего дома. Каждый знал, что если молодой государь сегодня устоит, их роды станут частью новой России. А если падёт — их будут искать по домам, имениям, семьям.

Впереди, на перекрёстке, показался Борис-Порфирий Шереметев.

Рыжий, злой, с перевязанной кистью.

— Государь! — крикнул он. — Там Орловы держат угол у казарм. Против них — преображенцы Шувалова. У тех две пушки.

— Настоящие?

— Увы.

— Заряжены?

— Судя по тому, что один дом уже без крыши, да.

— Понятно. А где старшие офицеры?

— Кто с Орловыми. Кто заперся. Кто ждёт, чем кончится.

— То есть, как обычно, самые осторожные люди в России ждут, пока кто-нибудь другой спасёт им честь.

Борис хмыкнул.

— Очень похоже на то.

Мы подъехали ближе.

Бой шёл у длинного здания казарм. С одной стороны улицу держали солдаты Преображенского полка, построенные за баррикадой из телег, бочек и разобранных ворот. У них развевалось знамя, но стояли они неровно. Видно было, что половина людей не понимает, за кого именно сейчас воюет.

С другой стороны, у каменных домов, держались орловцы. Братья Орловы уже были там.

Григорий — высокий, мощный, с распахнутым мундиром и пистолетом в руке.

Алексей — рядом, спокойнее, но не менее опасный.

Они заметили нас почти сразу.

Григорий поднял руку.

— Государь здесь!

Крик прошёл по их линии.

Солдаты обернулись.

Я выехал вперёд, но не слишком далеко. Суворов мгновенно оказался слева. Борис Шереметев — справа. За нами сомкнулась дружина.

— Ну вот, — тихо сказал я. — Теперь главное не выглядеть глупо.

— Поздно, — отозвалась Анна.

Она ехала за мной в небольшом закрытом экипаже, который, разумеется, давно уже перестал быть закрытым: она откинула штору и смотрела на улицу так, будто готова была лично командовать батареей.

— Аня, оставайся там.

— Конечно.

Это её «конечно» означало, что она не останется нигде, если увидит, что мне грозит опасность.

Я поднялся в стременах.

— Гвардейцы!

Мой голос не был громким, но улица замерла.

— Я — Даниил Петрович Романов, признанный Сенатом, Синодом, армией и первыми домами России император. Я не приехал мстить вам за то, что вас обманули.

Несколько человек переглянулись.

— Шуваловы сказали вам, что вы защищаете законного государя. Но законный государь не прячется за чужими спинами. Он либо стоит перед вами, либо бежит от вас.

Я посмотрел на преображенцев.

— Пётр Шувалов ушёл из дворца. Его брат мёртв. Пётр Фёдорович не поднял шпаги за свой спорный титул. А вы сейчас стреляете в своих братьев ради людей, которые уже решили спасать себя.

С той стороны кто-то крикнул:

— Ложь!

И почти сразу ударила пушка.

Снаряд пролетел над нами, врезался в стену дома, выбил облако кирпичной пыли.

Лошади дёрнулись.

Одна из дружинниковых лошадей упала.

— Ну всё, — сказал Суворов. — Переговоры окончены.

— Да, — согласился я. — Теперь по плану.

Астраханцы пошли вперёд.

Не густой линией, не с криком.

Ротами, быстро, через дворы и переулки. Одна группа обошла баррикаду справа. Вторая заняла чердак соседнего дома. Третья, под прикрытием огня, потащила лёгкое орудие.

Суворов командовал коротко:

— Не кучиться!

— Правее!

— По офицерам не бить, если бросают оружие!

— Пушку взять!

Орловцы ударили с фронта.

Я видел, как Григорий Орлов первым перелез через телегу, как рядом с ним рухнул солдат, как Алексей вытащил его за воротник обратно, ругаясь так, что даже у меня уши слегка покраснели.

Преображенцы держались недолго.

Половина из них и не хотела стрелять.

Когда астраханцы прорвались сбоку, всё кончилось быстро.

Кто-то бросил мушкет.

Кто-то упал на колени.

Кто-то попытался бежать.

Дружина Черкасских перекрыла переулок.

Через четверть часа улица была наша.

Но это была только первая точка.

Мятеж оказался не единым.

Шуваловы успели запустить по городу слухи, поднять часть офицеров, раздать деньги, напоить нескольких особенно горячих сержантов обещаниями чинов и наград.

Где-то кричали за Петра Фёдоровича.

Где-то — за старые порядки.

Где-то просто стреляли, потому что в смуте всегда находятся люди, которым нравится возможность взять чужое.

Однако гвардия раскололась.

И это стало её спасением.

Измайловцы удержали свои казармы и впустили людей Долгорукова.

Часть Семёновского полка встала за законного государя.

Преображенцы дрались друг с другом, иногда буквально в одном дворе, под одним знаменем, не понимая, кто вчера был товарищем, а кто сегодня врагом.

К вечеру бой докатился до плаца.

Там Шуваловцы собрали последние силы.

Две роты преображенцев.

Часть семёновцев.

Несколько десятков дворян и офицеров.

Пушки.

И человек, который командовал ими от имени Петра Шувалова.

Самого графа там уже не было.

Он ушёл из города.

Умный.

Или трус.

Иногда это почти одно и то же.

Мы подошли к плацу в сумерках.

Снег был чёрным от копоти и крови.

Я видел раненых. Видел убитых. Видел мальчишку-барабанщика, который сидел у стены, сжав руками простреленное плечо, и смотрел на меня огромными, совершенно взрослыми глазами.

Анна уже была рядом с ним.

Когда успела выйти из экипажа — я даже не заметил.

Она прижимала к его плечу чистую ткань.

— Держись, — говорила она. — Слышишь? Ты живой. Значит, держись.

Мальчишка кивнул.

Я отвернулся.

— Не геройствовать, — приказал я себе. — Поздно, конечно, но всё равно не геройствовать.

Суворов подъехал ближе.

— Можно брать.

— Потери?

— Будут.

— Другой путь?

Он посмотрел на плац.

— Дольше ждать — будет хуже. Ночь. Мороз. Люди нервничают. У них пушки и плохая дисциплина. У нас люди устали, но строй держат.

Я кивнул.

— Тогда берём.

Перед атакой я снова выехал вперёд.

— Последний раз предлагаю сложить оружие! — крикнул я. — Всем, кто сдастся сейчас, — суд и милость. Офицерам — ответ по чести. Солдатам — возвращение в полки после разбирательства.

Ответом была ружейная пальба.

Пуля ударила в камень рядом с копытом.

Лошадь вздрогнула.

Анна, стоявшая у стены, резко подняла голову.

— Дан!

— Живой!

— Пока!

— Очень поддерживает!

Пушки ударили первыми.

Астраханцы ответили.

Дым накрыл плац.

Потом пошла пехота.

Орловцы с левого фланга.

Астраханцы — в центре.

Дружины четырнадцати родов — справа, через сад и пролом в ограде.

Я не должен был идти в первой линии.

И не шёл.

Почти.

Пока не увидел, что правый фланг замешкался под огнём.

Там упал знаменосец.

Знамя качнулось.

И вот этого я допустить не мог.

— За мной! — крикнул я.

Суворов выругался так, что я даже не стал уточнять.

Мы рванули вперёд.

Несколько десятков шагов.

Снег.

Дым.

Крики.

Чужие лица.

Я спрыгнул с лошади, подхватил знамя, передал его молодому Черкасскому.

— Держи выше!

— Есть, государь!

— И не умирай!

— Постараюсь!

Потом всё смешалось.

Я отбил чей-то удар.

Увидел перед собой гвардейца в красном мундире. Он был старше меня, с чёрной бородой, с безумными глазами.

Он замахнулся.

Я успел.

Ударил рукоятью в лицо.

Он упал.

Не убил.

Просто выбил из боя.

Через несколько минут противник дрогнул.

Потом кто-то закричал:

— Государь впереди!

И линия посыпалась.

Люди бросали оружие.

Бежали.

Падали на колени.

Пытались спрятаться в домах.

К полуночи Петербург был наш.

Не спокойный.

Не счастливый.

Не чистый.

Но наш.

Мятеж был подавлен.

________________________________________________________________________________________________

В комнате, которую нам дали в казармах Астраханского полка, было тепло от железной печи и тесно от людей.

На длинном столе лежала карта Петербурга. На ней стояли оловянные фигурки, бумажные отметки, чернильницы, свечи и несколько кружек с давно остывшим чаем.

За окнами ещё слышались отдельные выстрелы.

Не бой.

Добивали остатки беспорядка.

Проверяли дворы.

Ловили мародёров.

Я сидел на краю стола, сняв кафтан. На левом плече темнело пятно крови.

Не моя.

Свою я обнаружил позже — тонкий порез на предплечье. Ничего серьёзного.

Анна сидела рядом и перевязывала руку с таким лицом, будто собиралась потом лично казнить всех, кто посмел в меня стрелять.

— Не затягивай так, — сказал я.

— Молчи.

— Я уже слышал это сегодня.

— Значит, пора запомнить.

За столом сидели старшие — Шереметев, Долгоруков, Юсупов и Суворов.

Старшие были усталы. Не телом даже — глазами.

За один день Россия получила нового императора, поединок в тронном зале, смерть Шувалова, гвардейский мятеж и уличный бой в столице.

Нормальный такой понедельник.

Хотя был декабрь.

Юсупов медленно перебирал списки задержанных.

— Пётр Шувалов ушёл на запад, — сказал он. — Александр Шувалов — вместе с ним. Их люди пытаются вывести из города бумаги и деньги.

— Не успеют, — ответил Шереметев.

— Если перекрыть дороги — нет. Но у них связи.

— У всех здесь связи, — заметил я. — Вопрос в другом: кто стоял за ними?

Долгоруков поднял взгляд.

— Вы полагаете, Шуваловы — не начало?

— Я полагаю, они слишком молоды для начала.

Все замолчали.

Анна закончила перевязку, но руки моей не отпустила.

Я смотрел на карту, но видел не Петербург.

************************************************************************************************

Другие даты.

Другие смерти.

1718 год…..Алексей Петрович.

Официальные бумаги. Допросы. Тайна. Слишком много людей, которым было выгодно, чтобы он не пережил отца.

1719….младший сын Петра Великого, Петр Алексеевич..

1725…Петр Великий…

1730 год….Петр Алексеевич, внук Петра Великого.

Ещё один удар по линии.

1741-й….Тайный наследник Пётр Алексеевич Младший. Отравление. Смерть его жены, Аграфены Долгоруковой.

И младенец, которого успели спрятать.

Даниил Петрович.

Потом — 1761-й.

Отравление.

Он и его Анна Шереметьева при смерти.

Кто-то, уже 43 года, уничтожает линию Петра Великого, не останавливаясь не перед чем.

И в этот момент вмешиваются боги.

Локи, как всегда, появляется тогда, когда ситуация уже настолько плоха, что нормальному человеку остаётся только лечь и умереть.

Демиург, осколок которого сидит во мне, вытаскивает тело из смерти.

А настоящие Даниил и Анна из этого мира уходят туда, где для них приготовлена другая жизнь.

Не худшая.

Я знал это.

Чувствовал.

И всё равно было странно.

Я занял место человека, который должен был жить.

И теперь должен был жить так, чтобы это не стало кражей.

*******************************************************************************************

— Дан, — тихо сказала Анна.

Я моргнул.

— Да.

— Ты далеко ушёл.

— Немного.

— Вернись.

Я сжал её пальцы.

— Я здесь.

Юсупов отложил бумаги.

— Государь, если вы правы, то наши противники не ограничатся Шуваловыми.

— Не ограничатся, — сказал я. — Шуваловы умеют делать многое. Деньги, двор, бумаги, людей. Но они не могли убить Алексея Петровича в 1718-м. Не могли управлять событиями 1730-го. И отравления… почерк другой.

— Какой? — спросил Долгоруков.

Я задумался.

— Слишком точный. Не вспышка ненависти. Не борьба одной партии. Кто-то десятилетиями выбивает одну линию. Терпеливо. По одному человеку.

Шереметев нахмурился.

— Для чего?

— Чтобы на русском престоле не осталось прямого потомка Петра.

— Но зачем?

— Вот это мы и узнаем.

Суворов до этого молчал. Теперь он откашлялся.

— Простите, государь. У нас ещё есть дело более близкое.

— Гвардия.

— Так точно.

Я посмотрел на него.

— Говори.

— Старые полки нельзя просто распустить. Это будет принято как унижение. А униженная гвардия — плохая гвардия и ещё худший враг.

Шереметев кивнул.

— Верно.

— Но оставить всё как было тоже нельзя, — продолжил Суворов. — Они привыкли считать себя не войском государя, а государевыми делателями. Сегодня это должно кончиться.

Долгоруков медленно провёл пальцем по карте.

— Что предлагаете?

Суворов посмотрел на меня.

— Собрать из оставшихся верных людей новую гвардейскую ударную дивизию. Не дворцовый караул. Не игрушку столицы. Настоящее войско.

Я улыбнулся.

— Продолжай.

— Преображенский, Семёновский и Измайловский полки сохранить по именам и чести. Но для начала, сократить до двух батальонов каждый. Верных людей оставить. Остальных — распределить в линейные части, гарнизоны, новые полки, а потом надбрать заново, до штатной численности…

— И сделать их драгунами, — сказал я.

Суворов чуть прищурился.

— Именно так, государь.

— Почему драгуны? — спросил Юсупов.

— Потому что гвардия должна быстро быть там, где решается дело, — ответил я. — И уметь драться и верхом, и пешими. Не жить в казармах Петербурга, ожидая, кого бы ещё посадить на трон.

Шереметев посмотрел на меня внимательно.

— Вы уже думали об этом.

— Я много о чём думал. У меня была длинная дорога к этому утру.

Анна тихо усмехнулась.

Если бы они знали, насколько длинная.

Космическая станция.

Мир шестнадцатого века.

Куба.

Пираты.

Корабли, собранные роботами.

Порталы.

Семь лет подготовки.

Архангельск. Рига. Кёнигсберг. Керчь. Сухуми. Баку. Решт. Охотск. Сахалин.

И вот теперь — Петербург.

Трон.

Кровь на снегу.

Россия.

— Дивизия будет гвардейской, — сказал я. — Полки сохранят старшие звания и старшинство. Но служить будут не только в столице. Учиться. Маневрировать. Воевать. Быть примером для всей армии. И быстро, очень быстро. Конная пехота, легкая конница, конная гвардия, конная артилерия.

— Командир? — спросил Долгоруков.

Я посмотрел на карту.

— По традиции — император.

Шереметев поднял бровь.

— Ваше величество…

— Генерал-майор гвардейской дивизии, — продолжил я. — Формально. Не переживайте, я не собираюсь ежедневно водить батальоны в атаку.

Анна выразительно посмотрела на меня.

— Почти не собираюсь, — поправился я.

— А фактически? — спросил Юсупов.

Я повернулся к Суворову.

— Фактически — бригадир Суворов. Заместитель командира дивизии.

Александр Васильевич не сразу ответил.

— Государь, я…

— Не спорь.

— Я не спорю. Я думаю, как объяснить вам, что это безумно высокая честь.

— А я думаю, как объяснить тебе, что это безумно большая работа.

Он встал.

Поклонился.

— Приму.

— Вот и хорошо.

Шереметев медленно кивнул.

— Решение верное. Гвардия должна остаться гвардией. Но перестать быть отдельным государством внутри государства.

— Именно, — сказал я.

За окном ударил колокол.

Один раз.

Потом другой.

Петербург начинал узнавать, что у него новый император.

Я подошёл к окну.

Снег всё ещё шёл.

На площади стояли солдаты. Уставшие. Грязные. Живые.

Вдалеке кто-то крикнул:

— Да здравствует государь Даниил Петрович!

Ему ответили другие голоса.

Сначала неуверенно.

Потом громче.

Я стоял и слушал.

— Ну что, государь? — тихо спросила Анна за моей спиной.

Я обернулся.

Она была рядом.

Рыжая. Упрямая. Моя.

И вдруг я понял, что скуки больше нет.

Совсем.

— Кажется, Аня, — сказал я, — мы снова нашли себе дело.

Она подошла ближе.

— Только попробуй теперь сказать, что тебе скучно.

— Не скажу.

— Обещаешь?

Я посмотрел на карту России.

На Петербург.

На дороги, которые ещё предстояло пройти.

На войну, которую надо было закончить.

На старые дома, которые надо было сделать опорой, а не угрозой.

На врага, которого мы пока не знали.

— Нет, — честно ответил я. — Но обещаю, что пройду это вместе с тобой.

Анна кивнула.

И за окнами, над холодным городом, всё громче поднимался крик:

— Да здравствует император!

3 сентября 1761 года

Санкт-Петербург

Дом Шереметевых

Я проснулся не сразу.

Сперва пришёл запах — тёплый, густой, чужой и одновременно почему-то правильный: воск, старое дерево, дым от камина, лёгкая горечь лекарственных трав. Потом — тяжесть одеяла, непривычно грубого, сшитого из плотного полотна. Потом — тишина.

Не станционная.

На станции тишина всегда была другой. Там она состояла из едва слышного гула вентиляции, ровного дыхания энергетических контуров, далёких щелчков автоматики и почти неслышного присутствия Нэйро, которая даже молча умудрялась производить впечатление, будто стоит за твоей спиной, смотрит и уже приготовила ехидное замечание.

Здесь тишина была живая.

За стеной кто-то прошёл. Внизу, далеко, скрипнула дверь. Где-то в доме кашлянули. В камине тихо осел уголёк.

И рядом со мной дышала Аня.

Я открыл глаза.

Белёный потолок с тонкой лепниной. Высокое окно, затянутое выпавшим инеем. Тяжёлые занавеси, тёмно-зелёные, с золотой тесьмой. На стене — икона в серебряном окладе, лампада перед ней едва теплилась. Возле окна — резной стол, на нём таз для умывания, кувшин, медный подсвечник, пара оплывших свечей.

Санкт-Петербург.

Шереметевский дом.

Сентябрь тысяча семьсот шестьдесят первого года.

Холодный сентябрь…

Я медленно повернул голову.

Рядом, укрывшись почти до подбородка, лежала девушка с рыжими волосами. Волосы были другими. Короче, тяжелее, не такими яркими в полумраке. Лицо — тоже чуть иное: моложе, тоньше, с мягкими щеками и упрямой складкой у губ, которую я знал лучше собственной ладони.

Она спала тревожно. Хмурилась, будто даже во сне с кем-то спорила.

Я смотрел на неё, и внутри медленно, не сразу, собиралось настоящее понимание.

Это она.

Моя Аня.

И всё же — не совсем.

— Ну, здравствуй, жена, — едва слышно сказал я.

Её ресницы дрогнули.

Аня открыла глаза резко, мгновенно. Сначала посмотрела на потолок. Потом на меня.

И замерла.

Я тоже.

Несколько долгих секунд мы просто лежали рядом и смотрели друг на друга так, словно нас обоих подменили очень старательные, но всё-таки не слишком умные люди.

— Дан? — спросила она наконец.

Голос оказался ниже, чем я помнил. И с той старинной мягкостью, которая уже успела поселиться в её речи за эти месяцы.

— Надеюсь, — ответил я. — Если нет, то у нас тут очень странная ситуация.

Она моргнула.

Потом приподнялась на локте, оглядела меня с головы до ног, нахмурилась ещё сильнее и неожиданно ткнула пальцем мне в плечо.

— Ты меньше.

— Спасибо. Очень поддержала мужчину с утра.

— Не ростом, балбес. — Она снова внимательно посмотрела на меня. — Ты… другой. Не совсем другой. Но плечи уже. И руки.

Я поднял ладонь перед лицом.

Рука была моей. Длинные пальцы, знакомый шрам у большого пальца — тот самый, что остался после кубинской истории, только здесь он был тонкой белой ниткой, словно тело получило его когда-то давно и почти забыло. Но мышцы под кожей ощущались иначе.

Молодое тело. Сильное. Здоровое.

Но не моё, привычное.

Не выстроенное годами тренировок, аварий, боёв, беготни по палубам, абордажей, фехтования и бесконечных попыток Нэйро сделать из меня «биологически оптимальную единицу».

Я сел на кровати, свесил ноги на пол.

Холодный.

Настоящий.

— Так, — сказал я. — Проверяем факты. Мы живы.

— Живы, — тихо ответила Аня.

— Мы в России.

— В России.

— В тысяча семьсот шестьдесят первом.

Она посмотрела в окно, где за замёрзшим стеклом серел питерский рассвет.

— И, кажется, в чужих телах.

— В очень родных по документам и совершенно чужих по ощущениям телах.

Аня натянула одеяло выше, вдруг смутилась. Не по-девичьи жеманно — она таким никогда не страдала. Просто посмотрела на меня так, будто увидела старого любимого человека в чужом платье.

Наверное, я смотрел так же.

Странное чувство.

Будто ты вернулся домой, а в доме переставили стены, поменяли окна, но оставили на месте тот самый стол, за которым вы когда-то смеялись до ночи.

— Мне это не нравится, — честно сказала она.

— Мне тоже.

— Нет, ты не понял. — Она покосилась на меня. — Ты — это ты. Я знаю. По глазам. По тому, как ты сейчас сидишь и думаешь, что надо немедленно составить план, проверить оружие, выйти на связь с Нэйро, осмотреть дом и желательно ещё захватить мир до завтрака.

Я усмехнулся.

— Неплохой план.

— Но ты всё равно… не совсем ты.

— А ты не совсем ты.

— Вот именно.

Мы помолчали.

Потом Аня вдруг фыркнула.

— Словно мы друг другу изменили.

Я повернул к ней голову.

Она смотрела серьёзно. Ровно две секунды.

А потом не выдержала и рассмеялась.

Тихо, чтобы не разбудить дом. Но так искренне, что я тоже расхохотался. Напряжение лопнуло сразу, как тонкая ледяная корка под каблуком.

— Ну, спасибо, — сказал я, вытирая глаза. — Теперь я вообще не знаю, как с тобой разговаривать.

— А ты попробуй как обычно.

— Любимая, в топку смущение.

Она подняла бровь.

— О, вот теперь узнаю.

Я вскочил на ноги, тут же почувствовал, как тело отозвалось не так, как привыкло. Равновесие хорошее, связки крепкие, дыхание ровное — но силы меньше. Резкости меньше. Всё надо возвращать.

И делать это быстро.

— Подъём, — скомандовал я. — Базовый разминочный комплекс. Медленно. Без геройства.

— Это ты мне говоришь?

— Я говорю это нам обоим. Пока не поймём, что получили, не будем считать, что умеем хоть что-нибудь.

— А я думала, ты первым делом полезешь искать шпагу.

— Вторым. После разминки.

— Вот теперь точно мой Дан.

Одеяла полетели в сторону, одежда — следом. Холодный воздух тут же заставил Аню зашипеть и подскочить на ноги.

— В этой эпохе совершенно не умеют топить комнаты, — заявила она.

— В этой эпохе ещё не знают, что ты придёшь и объяснишь им устройство нормального отопления.

— Я объясню. Очень громко.

Мы встали друг против друга посреди просторной горницы.

Пол скрипнул под босыми ногами. За окнами светлело. В камине лениво потрескивали дрова.

Я начал с самого простого: плечи, шея, руки, корпус, дыхание. Аня повторяла. В первые минуты мы оба двигались неловко, постоянно прислушиваясь к себе. Она пару раз потеряла равновесие, я один раз слишком резко ушёл в поворот и едва не задел плечом резную спинку кресла.

— Осторожнее, великий воин, — усмехнулась она.

— Молчи. Я изучаю особенности местной мебели.

— Конечно. И это кресло почти победило.

Потом движения пошли легче.

Шаг. Поворот. Уход. Присед. Выпад. Перехват воображаемой руки. Пружина в ногах. Дыхание.

Мы не говорили. Не сразу.

Тела запоминали.

Аня, как всегда, быстрее привыкла к ритму. В ней вообще было что-то кошачье: маленькая, быстрая, рыжая, упрямая, и совершенно бесполезно пытаться объяснить ей, что чего-то делать не следует.

Я сделал выпад — медленный, учебный.

Она ушла в сторону, поймала моё запястье, развернула, попыталась провести подсечку.

Я удержался.

— Неплохо, — сказал я.

— «Неплохо»? — возмутилась она. — Я тебя почти уронила.

— Почти — главное слово.

— Ах вот как?

В следующий миг она налетела на меня уже всерьёз.

Мы закружились по комнате — тихо, быстро, босыми ногами по гладким доскам. Я перехватил её руку, Аня вывернулась, толкнула меня плечом, я поймал её за талию.

И в этот самый момент в дверь тихонько постучали.

Мы не услышали.

Дверь приоткрылась.

На пороге застыла молоденькая служанка с подносом. На подносе стояли кувшин, таз, чистые полотенца и маленькая коробочка с душистым мылом.

Девушка увидела нас.

Я — босой, взъерошенный, в одной рубахе, которую успел кое-как накинуть на плечи.

Аня — раскрасневшаяся, с рассыпавшимися по спине волосами, в лёгкой нижней сорочке, причём сидит у меня на руках и явно собирается в следующий миг либо смеяться, либо бить меня локтем.

Служанка стала цвета свёклы.

Я, не выпуская Аню, спокойно кивнул.

— Спасибо. Поставьте там.

Она не двинулась.

— И на будущее, — добавил я всё тем же ровным голосом, — не входите, пока не позволим.

Девушка торопливо присела в поклоне, поставила поднос так резко, что чуть не расплескала воду, и исчезла за дверью.

Мы с Аней молчали.

Потом она уткнулась мне лбом в плечо.

Плечи у неё задрожали.

— Даже не начинай, — предупредил я.

Она подняла голову.

— Ты сказал это таким голосом.

— Каким?

— Будто принимаешь доклад о передвижении прусской армии.

— А что мне надо было сказать?

— Не знаю. Может, «простите, мы тут случайно воюем с мебелью»?

Я представил лицо служанки и всё-таки рассмеялся.

Аня смеялась вместе со мной. Долго. Без удержу. До слёз.

А потом вдруг всё стало тихо.

Она обняла меня за шею, уже не смеясь.

Я сел на край кровати, и она устроилась рядом, прижавшись боком. Так мы и сидели, глядя на комнату, на тяжёлую мебель, на холодный рассвет за окнами, на пламя в камине.

— Красиво, — сказала Аня.

— Красиво.

— И страшно.

— Да.

Это был не наш привычный отсек. Не станция. Не каюта на корабле. Не дом на острове, который мы однажды отстроили почти с нуля. Здесь всё было старше нас, тяжелее, медленнее. Каждый предмет словно жил долгой жизнью до нашего появления и не собирался объяснять, как именно в неё вписаться.

Россия восемнадцатого века.

Империя с армией в сотни тысяч человек, с победами над Пруссией, с Сенатом, Синодом, гвардейскими полками, дворцовыми родами, крепостными деревнями, дымными заводами, ледяными портами и бесконечными дорогами.

Империя, которую можно было поднять выше.

Или окончательно сломать.

— Ты думаешь о делах, — тихо сказала Аня.

— Да.

— Ещё минуту назад ты говорил, что в топку смущение. Теперь отправишь туда весь мир?

— Нет. Мир оставим. Он нам пригодится.

Она ткнула меня пальцем в грудь.

— Дан.

Я посмотрел на неё.

— Мы вместе, — сказала она. — Слышишь? Не ты в своей великой исторической авантюре, а мы.

— Слышу.

— И не смей опять пытаться одному решать, кто будет жить, кто куда пойдёт и где нужно спасать империю.

— Я никогда…

Она посмотрела так, что я осёкся.

— Ладно. Иногда пытался.

— Иногда?

— Часто. Но с благими намерениями.

— Вот это у тебя и опаснее всего.

Я накрыл её ладонь своей.

— Принято, госпожа Шереметева.

Она на секунду застыла.

Это имя ещё не стало привычным. Не до конца.

Анна Петровна Шереметева.

Моя жена в этом мире.

Дочь Петра Борисовича.

И, если всё пойдёт так, как должно, однажды — женщина, рядом с которой будет стоять император.

— Звучит странно, — призналась она.

— Мне нравится.

— Тебе всё нравится, если в этом есть риск, заговор и возможность кого-нибудь поставить на место.

— Неправда.

— А ещё я.

— Особенно ты.

В дверь постучали снова. На этот раз громче и осторожнее.

— Войдите, — сказал я.

Появилась уже другая служанка — старше, спокойнее. Она низко поклонилась.

— Сударь, сударыня… Пётр Борисович изволят просить вас к столу, когда будете готовы.

— Передайте: будем, — кивнул я.

Она ушла без поспешного бегства. Но дверь закрыла особенно аккуратно.

Аня проводила её взглядом и снова тихо рассмеялась.

— Кажется, о нас уже знают.

— В доме Шереметевых? Через четверть часа будет знать весь Невский.

— Дан!

— Что? Большой дом. Хорошая связь.

К обеду мы спустились почти вовремя.

Почти — потому что Аня минут десять воевала с непривычным платьем, а я пытался понять, сколько пуговиц на камзоле человек должен застегнуть, чтобы выглядеть достойно, но не умереть от удушья.

— В твоём времени было проще, — проворчал я, глядя на своё отражение в высоком мутноватом зеркале.

— В моём времени мужчины хотя бы не жаловались на одежду.

— В твоём времени мужчины носили сапоги, рубаху, пояс и шпагу. Это честная экипировка. А тут на мне половина лавки галантерейщика.

Аня подошла, поправила мне шейный платок.

— Не дёргайся.

— Я не дёргаюсь.

— Ты воюешь с кружевом.

— Оно первое начало.

Она улыбнулась.

На ней было платье цвета тёмного мёда — не слишком пышное, домашнее, но явно дорогое. Рыжие волосы собрали лентой, оставив у висков несколько прядей. Она выглядела младше, чем моя привычная Аня со станции. И одновременно — удивительно взрослой.

Красивой.

Очень.

— Что? — спросила она, заметив мой взгляд.

— Ничего.

— Врёшь.

— Думаю, что мне невероятно повезло.

Она на секунду смутилась. Потом вздёрнула подбородок.

— Да. Повезло.

— Скромность украшает женщину.

— А меня и без того есть чем украшать.

— Тут не поспоришь.

Столовая Шереметевых встретила нас светом, запахом еды и внимательными взглядами.

Длинный стол был накрыт без дворцовой чрезмерности, но богато: белая скатерть, серебряные приборы, фарфор, высокие свечи. На блюдах лежали стерлядь под соусом, жареный гусь с яблоками, телятина, пироги с грибами и рыбой, каплуны, соленья, мочёная брусника, тёмный хлеб. В отдельной посуде — густая уха, от которой поднимался прозрачный, пряный пар.

Во главе стола сидел Пётр Борисович Шереметев.

Он был именно таким, каким я успел его запомнить по нескольким прежним встречам, из прошлой памяти: высокий, светловолосый, уже с тяжёлой сединой у висков, прямой, спокойный. Человек, который мог не повышать голоса, но всё равно заставлял остальных слушать.

Рядом с ним — Варвара Алексеевна. Маленькая, рыжая, живая, с быстрыми глазами. Аня была похожа на неё куда сильнее, чем хотела бы признавать.

Напротив сидели Борис-Порфирий и Мария — я вспоминал…

Боря — невысокий, рыжий, быстрый даже за столом: он всё время то тянулся за хлебом, то барабанил пальцами по скатерти, то пытался поймать взгляд сестры, чтобы обменяться какой-то тайной шуткой.

Маша — тоже рыжая, но мягче лицом, внимательнее. Она сразу посмотрела на Аню так, словно не видела её год, а не всего несколько дней.

Мы вошли.

Пётр Борисович поднялся.

— Анна.

В его голосе не было показной нежности. Только сдержанное облегчение человека, который слишком долго боялся за дочь.

Аня остановилась.

— Батюшка.

Он подошёл, взял её за плечи, внимательно посмотрел в лицо.

— Как ты?

— Хорошо.

— Не лги отцу.

Она хотела ответить сразу, привычно и упрямо. Но вдруг сдалась, опустила взгляд.

— Страшно было.

Пётр Борисович кивнул.

— Верю.

И обнял её.

Коротко. Крепко.

Потом повернулся ко мне.

Мы с ним несколько секунд смотрели друг на друга.

Тесть.

Слово было странным. Особенно для человека, который успел быть кем угодно: солдатом, капитаном, наследником, магом, бродягой, владельцем компаний, правителем городов… Но вот зятем Петра Шереметева я ещё не был.

— Даниил Петрович, — сказал он наконец. — Рад видеть вас на ногах.

— Благодарю, Пётр Борисович.

— Вы были близки к смерти.

— Был.

— И всё же вы здесь.

— Видимо, у смерти нашлись дела важнее.

Варвара Алексеевна тихо фыркнула.

— Вот теперь я вижу, что он действительно очнулся. Прежний Даня лежал бы бледный, молчаливый и смотрел так, будто просит прощения за то, что всех напугал. А этот уже дерзит смерти.

— Матушка, — укоризненно сказала Аня.

— Что «матушка»? Я правду говорю.

Она подошла, взяла меня за руку.

— Садитесь оба. И ешьте. Молодые люди после болезни всегда либо хотят умереть, либо требуют три обеда сразу. Вы, судя по виду, из вторых.

— Я с утра уже понял, что это очень разумный дом, — сказал я.

Боря усмехнулся.

— А я думал, ты скажешь: «очень опасный».

— Почему?

— Потому что у нас матушка главнокомандующая.

— Борис, — спокойно произнёс Пётр Борисович.

— Молчу, батюшка.

Он действительно замолчал. На целых полминуты.

Обед пошёл сначала неровно.

Все старались говорить о простом: о погоде, о том, что Нева рано схватилась ледком у берега, о новостях из армии, о столичных слухах. Но под каждым словом лежало другое.

Болезнь.

Покушение.

Смерть, которая прошла рядом.

Аня держалась спокойно, но я чувствовал, как она иногда замирает. Особенно, когда Пётр Борисович упоминал, что в доме усилили охрану, а возле ворот теперь дежурят проверенные люди.

— Проверенные кем? — спросил я.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Мною.

— Тогда хорошо.

— Не вполне, — ответил он. — Потому что нынче даже проверенные люди имеют привычку принадлежать не одному господину.

За столом стало тише.

Вот она, Россия.

Не сказочная, не готовая лечь к ногам и ждать реформ. Здесь каждый род помнил старые обиды, каждый гвардейский офицер видел себя вершителем судеб, каждый иностранный посол считал русскую смуту удобным товаром.

А над всем этим — умирающая императрица.

И законный наследник, которого слишком долго прятали.

Я положил вилку.

— Пётр Борисович.

Он поднял глаза.

— Надо заново познакомиться со всеми.

— Со всеми?

— С теми, кого вы считаете нужным. С роднёй. С друзьями. С людьми, которым доверяете. С теми, кому не доверяете тоже. — Я помедлил. — Я был почти при смерти. После такого на многое смотришь иначе.

Варвара Алексеевна перестала улыбаться.

Боря подался вперёд.

Маша посмотрела на Аню.

А Пётр Борисович медленно кивнул.

— Верно говорите.

— Я хочу знать, кто рядом с нами. Не по титулу. Не по словам. По делам.

— Это желание взрослого человека, — сказал он.

— Мне пришлось им стать.

В его лице что-то дрогнуло. Почти незаметно.

— Хорошо, Даниил Петрович. Сделаем. Пригласим.

— Не всех сразу, — добавил я. — И без лишнего шума.

— Разумеется.

Боря вдруг оживился.

— А можно и меня?

— Куда? — спросил отец.

— Знакомиться. Смотреть. Слушать. Я не ребёнок.

— Ты именно ребёнок, — невозмутимо сказал Пётр Борисович.

— Мне восемнадцать!

— Вот и веди себя хотя бы на семнадцать.

Маша прикрыла улыбку ладонью.

Аня, сидевшая рядом со мной, тихо шепнула:

— Это у них всегда так.

— Прекрасно, — ответил я. — Значит, дома всё в порядке.

Она посмотрела на меня с теплом.

И впервые за это утро мне стало по-настоящему спокойно.

После обеда нас почти силой отправили отдыхать.

«После болезни», как сказала Варвара Алексеевна таким тоном, что спорить с ней не решился даже я.

Мы вернулись в свою комнату. За окнами уже сгущался ранний питерский вечер. Снег медленно летел над двором, ложился на крыши, на чёрные ветви деревьев, на плечи часовых у ворот.

Аня сидела на широком подоконнике, завернувшись в шерстяную шаль. Я устроился рядом, и она привычно положила голову мне на плечо.

— Тебе понравился Боря? — спросила она.

— Понравился. Он из тех, кто сначала бросается в драку, потом вспоминает, что можно было подумать.

— Да.

— Но сердце у него правильное.

— Да.

— А Маша…

— Маша всех спасает. Даже тех, кто её не просил.

— Опасное качество.

— У нас с тобой много опасных качеств.

— Поэтому мы и сошлись.

Она тихо хмыкнула.

Мы сидели молча. За окном падал снег.

И вдруг Аня сказала:

— Помнишь, как всё началось?

Я закрыл глаза.

Помнил.

****************************************************************************************************

Не просто помнил — иногда мне казалось, что станция всё ещё вокруг нас. Что стоит протянуть руку, и пальцы коснутся гладкой стены коридора, тёплого металла, панели связи.

Что Нэйро вот-вот скажет:

— «Ваше бездействие, командир, статистически опаснее большинства известных мне аварий».

Станция тогда жила своей новой, невозможной жизнью.

Когда-то она была научным объектом. Большой, сложной, почти безлюдной уже к моменту, когда я очнулся в теле последнего умирающего человека. Эпидемия прошла по секторам быстро и безжалостно. Люди умирали. Системы работали. Лаборатории ждали исследователей. Оранжереи росли. Реакторы гудели.

И только один человек оставался жив.

Я.

Потом появилась Нэйро.

Потом — Аня.

Потом были корабли, моря, шестнадцатый век, Куба, пираты, колонии, странствия, бесконечные прыжки по мирам, роботы-матросы, смешные роботы-пастухи, сыр, который Нэйро считала «неоправданным расходом биоресурсов», и колбаски, ради которых я был готов спорить с искусственным интеллектом до победного конца.

А потом станция нашла окно.

Россия.

Восемнадцатый век.

Время, когда судьба огромной страны держалась на нескольких именах, нескольких полках, одном умирающем теле императрицы — и одной тайне, которую слишком долго пытались похоронить.

Тогда мы сидели в центральном зале станции.

Я, Аня и Нэйро, которая, как обычно, разговаривала с нами через голографический образ рыжеволосой девушки. Она утверждала, что выбрала этот облик «исключительно для более эффективного раздражения командного состава».

— Я не раздражаюсь, — сказал я тогда.

— Вы раздражаетесь уже семь минут и сорок две секунды, — ответила Нэйро.

— Он раздражается, когда думает, — заметила Аня.

— Значит, я очень много думаю.

— Это заметно, — хором ответили они.

Портал вспыхнул без предупреждения.

Не станционный. Не наш.

Воздух в зале дрогнул, свернулся серебристой лентой. Свет ударил по глазам.

Из него вышел Локи.

Рыжий, как пожар в сухом лесу. В тёмном дорожном плаще, с той своей ухмылкой, от которой никогда не знаешь: он сейчас спасёт тебя или аккуратно подтолкнёт в новую катастрофу, чтобы потом посмотреть, как выкрутишься.

— Готовы? — спросил он вместо приветствия.

Я встал.

— К чему?

Улыбка исчезла.

— Времени мало. Всё зашло слишком далеко. Там умирают. Есть один шанс.

Ещё два хлопка воздуха.

И перед нами появились Аня и Эйза.

Две рыжие, маленькие, невозможные. Одна — Судьба, первая любовь Демиурга, сестра и вечная защита всех моих отражений. Вторая — Эйза, богиня, правнучка Локи, вечно спокойная до тех пор, пока не становилось по-настоящему опасно.

Они смотрели на нас.

На Локи.

На светящийся портал.

Аня — та, что Судьба, — первой нарушила молчание.

— Только чтобы в живых остались.

Локи кивнул.

Без шутки.

— Сделаю всё, что могу.

И вот тогда я понял, насколько всё серьёзно.

Потому что Локи мог смеяться над королями, войнами, смертью, мирами, богами и мной самим.

Но когда он обещал без улыбки — значит, цена была настоящей.

— Нэйро, — подумал я.

И Локи тут же повернул ко мне голову.

— Уже читаете мысли? — спросил я.

— Нет. Просто ты всегда думаешь об одном и том же. О жене, о друзьях и о том, как не оставить свой корабль.

— Станция — не корабль.

— Не начинай. — Он достал из кармана два кулона. Простые, на тонких цепочках, будто старинные: потемневший металл, круглая оправа, в центре — тёмный камень с едва заметной искрой. — Нэйро будет там. Одна сразу в обоих.

— Это возможно? — спросила Аня.

— Для неё — да. Для вас — лучше не пытайтесь понять. Головы поберегите.

Голограмма Нэйро подошла к нам ближе.

На этот раз она не язвила.

— Я сохраню устойчивый канал наблюдения, — сказала она. — Связь будет ограниченной. Функционал — ещё более ограниченным. Прошу не погибать без крайней необходимости.

— Ты умеешь волноваться, — заметила Аня.

— Я умею оценивать стоимость замены экипажа.

— Нэйро.

— Хорошо. — Она отвела взгляд. — Я буду ждать.

Локи коротко объяснил время, куда нас отправляли, людей, которых следовало найти, опасность, которая уже подбиралась к наследнику. Слова были простыми.

Россия.

Семь лет подготовки.

Пять направлений.

Семь городов.

Найти своих.

Не дать старой линии исчезнуть.

А потом — сделать выбор.

Мы с Аней переглянулись.

И оба кивнули.

*****************************************************************************************

Потому что иногда выбор уже сделан задолго до того, как ты произносишь его вслух.

Я открыл глаза.

Снег за окном всё так же падал.

Аня сидела рядом, задумчивая, тихая.

— Нэйро нас слышит? — спросила она.

Я коснулся кулона под рубахой.

Тот был тёплым.

Едва заметно.

— Думаю, да.

— И молчит?

— Копит язвительность.

Внутри сознания словно щёлкнуло.

Потом раздался знакомый голос.

— Я не коплю язвительность. Я систематизирую наблюдения.

Я замер.

Аня резко выдохнула.

— Нэйро?

— На связи. Частично. С перебоями. И сразу предупреждаю: местные условия отвратительны, энергетический фон нестабилен, ваш организм имеет ряд досадных биологических ограничений, а господин Дан уже успел нарушить три моих базовых рекомендации.

— Какие? — спросил я.

— Не перегружать новое тело. Не привлекать внимания прислуги. Не делать вид, что вы бессмертны.

Аня медленно повернула ко мне голову.

— Три за одно утро?

— Это был насыщенный день, — сказал я.

— Он неисправим, — сухо заключила Нэйро.

Мы с Аней переглянулись.

И рассмеялись.

Тихо.

Счастливо.

А потом она придвинулась ближе и спросила:

— Ну что, привык?

Я посмотрел на неё.

На её новые, знакомые глаза. На рыжую прядь, выбившуюся из ленты. На тонкую ладонь, лежащую поверх моей.

— Привыкаю, — признался я. — Но есть кое-что, что не меняется.

— Что же?

Я наклонился к ней.

— Я тебя люблю. И ты всё равно узнала меня. Сквозь этот облик. Сквозь время. Сквозь весь этот безумный мир.

Аня несколько секунд смотрела молча.

Потом гордо вскинула подбородок.

— Конечно узнала. Я же такая.

— Какая?

— Твоя.

Сказала — и тут же смутилась от собственной прямоты. Совсем чуть-чуть.

А потом улыбнулась.

— Ну что, будем дальше привыкать?

— К России?

— К этому тоже.

Она поцеловала меня первой.

За стенами большого дома жили своей жизнью слуги и охрана. По Петербургу ехали кареты. В зимнем воздухе звонили колокола. Во дворцах шептались люди, ещё не знавшие, что совсем скоро их привычный мир начнёт рушиться.

А здесь, в маленькой тёплой комнате, среди тяжёлых занавесей, старинной мебели и снега за окном, были только мы.

Я обнял её крепче.

И на короткое, драгоценное мгновение позволил себе не думать ни о престоле, ни о гвардии, ни о войне, ни о врагах.

Только о том, что она жива.

Что я жив.

Что мы снова нашли друг друга.

А завтра можно будет спасать империю.

1 °Cентябрь 1761 года.

Санкт-Петербург.

Дворец Шереметевых

Неделя в Петербурге пролетела так, будто её и не было.

Сначала — обустройство, бесконечные визиты лекарей, которым очень хотелось понять, как смертельно больная девушка вдруг начала ходить, смеяться, есть за двоих и спорить с мужем. Потом — письма, разговоры, осторожные приглашения, взгляды, в которых читалось всё сразу: любопытство, недоверие, надежда.

А ещё была столица.

Сырая, ветреная, величественная и пока ещё молодая. Петербург пах Невой, мокрым камнем, дегтем, конским потом, дорогими духами и дымом тысяч печей. Он не был похож на город, который можно полюбить с первого взгляда. Слишком правильный, слишком холодный, слишком построенный наперекор земле, воде, морозу и человеческому здравому смыслу.

Но в этом было что-то настоящее.

Город стоял на болоте и говорил Европе:

— А вот теперь попробуй не считаться со мной.

Мне такие города нравились.

Особенно когда я понимал, что однажды придётся делать их ещё сильнее.

— Ты опять думаешь о государстве? — спросила Аня, стоя перед большим овальным зеркалом.

Она была в светлом платье с золотистой вышивкой по рукавам. Рыжие волосы собрали высоко, оставив у висков несколько непослушных прядей. Выглядела она так, что я на несколько секунд действительно перестал думать и о государстве, и о гвардии, и о престоле, и даже о том, сколько у нас осталось времени до зимы.

— Нет, — честно ответил я.

Она поймала мой взгляд в зеркале и улыбнулась.

— Врёшь.

— Сейчас — нет.

— Дан.

— Ань.

Она фыркнула, повернулась ко мне и медленно поправила кружево на перчатке.

— Нас сегодня будут рассматривать.

— Нас уже неделю рассматривают.

— Сегодня — по-настоящему. Это не случайные люди, не любопытные дамы и не доктора, которые думают, что я обязана сообщить им рецепт собственного чудесного исцеления.

— Его я и сам не знаю. — Я усмехнулся. — Хотя Нэйро наверняка составила бы такой список лекарств, от которого половина Петербурга умерла бы от зависти, а вторая — от несварения.

— Она опять вчера ругалась?

— Она не ругается. Она выражает высокоорганизованное недовольство качеством доступной ей реальности.

— Бедная Нэйро.

— Не жалей её. Она в этот момент наверняка считает, сколько раз я нарушил технику безопасности за последние сутки.

— И сколько?

— Много.

— Вот видишь.

Я подошёл ближе, взял Аню за руки.

— Волнуешься?

Она чуть пожала плечами.

— Немного. Я ведь знаю, кто они. Вернее, знаю, кем станут. Но пока это просто люди. Семьи. Старики, молодые, дети, слуги, привычки, гордость, обиды… И мы должны войти к ним так, чтобы они захотели идти с нами дальше.

— Не сразу все захотят.

— Я знаю.

— И не все будут верны.

— Это тоже знаю.

Она посмотрела прямо мне в глаза. Спокойно. Без лишних слов. Именно так она смотрела всегда, когда речь заходила о чём-то по-настоящему важном.

— Но сегодня мы увидим первых, — сказала Аня. — Тех, на кого можно будет опереться.

Я кивнул.

— Семерых старших. И четырнадцать молодых.

— Волков и волчиц?

— Пока ещё щенков.

— Дан!

— Что? Я же любя.

Она рассмеялась, но тут же покачала головой.

— Ты невозможен.

— Это не недостаток. Это природное свойство.

За дверью негромко кашлянул камердинер.

— Господин Латин, пора.

Я взглянул на Аню.

— Ну что, госпожа Латина? Пойдём знакомиться с будущей Империей?

Она чуть крепче сжала мою ладонь.

— Пойдём, муж мой.

Дворец Шереметевых светился уже издалека…

Вечер только начинался, над Невой лежала влажная сизая мгла, на мостовых поблёскивали лужи после дневного дождя, а окна большого дома горели ровным золотом. У парадного подъезда стояли кареты — одни богаче других. Лакеи в ливреях помогали гостям выйти, принимали меховые плащи, шляпы, трости.

Слуги двигались бесшумно, уверенно, как хорошо отлаженный механизм.

Дом был старый, богатый, уверенный в себе. Не кричащий богатством, как иной дворец выскочки, а спокойный. Здесь не пытались доказать, что Шереметевы велики. Здесь это и так знали.

— Неплохо устроились, — тихо заметил я.

— Завидуешь? — шепнула Аня.

— Оцениваю.

— Конечно. Ты у меня исключительно практичный человек.

— Я ещё и очень скромный.

— Это я уже заметила.

Нас встретил сам хозяин.

Пётр Борисович Шереметев был в тёмно-зелёном кафтане с золотым шитьём, высокий, крепкий, с лицом человека, который слишком много видел в жизни, чтобы легко доверять чужим словам. Но при виде Ани его строгие черты сразу смягчились.

— Анна Петровна, — сказал он, беря её руку. — Рад видеть вас в добром здравии.

— Благодарю, Пётр Борисович.

— Мы все рады. Дом без смеха молодых становится слишком похож на казарму. А казарма, поверьте старому солдату, хороша только тогда, когда в ней живут солдаты.

Аня улыбнулась.

— В таком случае я постараюсь не дать вашему дому превратиться в казарму.

— Вот и прекрасно. — Он перевёл взгляд на меня. — Даниил Петрович.

— Пётр Борисович.

— Надеюсь, Петербург не успел вам наскучить.

— Пока нет. Он слишком занятный город.

— Осторожнее с этим словом. В Петербурге всё занятное обычно кончается либо карточным долгом, либо дуэлью, либо службой.

— Значит, будем держаться подальше от карт.

Шереметев посмотрел на меня внимательнее. Не холодно. Просто оценивающе.

— Это разумно.

— Иногда я бываю разумен.

— Иногда? — тихо переспросила Аня.

Я едва заметно поклонился ей.

— Моя жена склонна преуменьшать мои достоинства.

— Это полезное качество для жены, — заметил Шереметев. — Иначе мужчины совершенно перестают видеть берега.

— Пётр Борисович! — послышался от дверей женский голос. — Вы держите молодых на пороге, как рекрутов перед смотром.

К нам быстро подошла Варвара Алексеевна Шереметева.

Маленькая, рыжеволосая, живая, с таким выражением лица, будто она уже знала про каждого гостя что-нибудь забавное и, возможно, опасное. В ней было столько движения, что рядом с ней даже неподвижные предметы начинали казаться недостаточно бодрыми.

— Анна, дорогая моя! — Она обняла Аню, не обращая внимания на этикет ровно настолько, насколько позволяла хозяйка дома. — Дай я посмотрю на тебя. Ну вот. Глаза живые, щёки есть, упрямство на месте. Значит, всё хорошо.

— Почти, — сказала Аня.

— Почти — это уже лучше, чем было неделю назад. А вы, Даниил Петрович, — Варвара Алексеевна повернулась ко мне, — будьте добры, не стойте с таким видом, будто собираетесь захватить мой дом и устроить здесь штаб.

— Я просто пытаюсь понять, где у вас выходы.

— Пётр Борисович, вы слышите? Он признался!

— Это военная привычка, — невозмутимо сказал я.

— Молодой человек, — Варвара Алексеевна прищурилась, — военные привычки редко бывают безобидны. Но вы мне нравитесь. Пока.

— Это уже много.

— Не обольщайтесь. Мне многие нравятся. Недолго.

Она увела Аню в гостиную, а Шереметев задержал меня на мгновение.

— Сегодня здесь будут люди, которым я верю, — сказал он тихо. — Не во всём, не всегда, но верю. Они знают, что произошло с моей дочерью. И знают, что это не простая болезнь и не простое исцеление.

— Понимаю.

— Тогда не тратьте времени зря.

— Не собираюсь.

Он кивнул. Коротко, по-военному.

И пропустил меня в дом.

__________________________________________________________________________________________________

Гостиная была полна света, голосов и движения.

Горели свечи в высоких канделябрах, на стенах блестели зеркала, старые портреты Шереметевых смотрели сверху с выражением семейного превосходства. Где-то в углу тихо играли скрипка и клавесин, но музыка не мешала разговорам — только связывала их, как тонкая золотая нить.

Я заметил Долгоруковых почти сразу.

Василий Михайлович стоял у камина, прямой, светловолосый, с лицом спокойным и сухим. Он не производил впечатления человека, который умеет очаровывать. Он производил впечатление человека, который умеет побеждать, потому что не считает нужным тратить силы на лишнее.

Рядом с ним была его супруга, Анастасия Васильевна. Мягкая, светлая, почти спокойная на первый взгляд. Но я слишком часто видел таких женщин в разных мирах и эпохах.

Обычно именно они замечали, кто лжёт, кто боится, а кто уже решил предать, но ещё не нашёл подходящего случая.

Юсуповы держались чуть в стороне, как люди, привыкшие выбирать место в комнате так, чтобы видеть всех. Борис Григорьевич был одет без излишней яркости, но каждая деталь его костюма стоила больше, чем половина деревень вокруг Петербурга. Он улыбался мягко, разговаривал тихо, слушал внимательно.

Таких людей опасно недооценивать.

Черкасские — наоборот, будто не могли стоять спокойно. Александр Александрович Бекович-Черкасский двигался быстро, резко, с лёгкой хищной энергией. Казалось, он и в гостиной видел не люстры и картины, а фланги, расстояния, укрытия и возможные пути атаки.

Прокофий Демидов был огромен.

Не просто высок — именно велик телом, голосом, размахом руки, тяжёлым смехом. Он говорил с кем-то о заводских печах так горячо, словно речь шла о победе в войне. Возможно, для него это и было одно и то же.

Григорий Строганов выглядел спокойнее всех. Светловолосый, сдержанный, внимательный. Он слушал, почти не вмешиваясь, но я сразу понял: этот человек привык думать не сегодняшним ужином и не завтрашним приказом. Он мыслил дорогами, складами, землями, потоками товара, поколениями.

И наконец — Степан Данилович Ефремов.

Высокий, гибкий, черноволосый. Он держался просто, даже нарочито просто, но простота эта была не от незнания света. Нет. Он просто не считал нужным играть в чужие игры.

Атаман.

Человек, которого признают не потому, что у него есть бумага с печатью, а потому, что за ним идут.

— Даниил Петрович, — произнёс Шереметев достаточно громко, чтобы гости обернулись. — Позвольте представить вас тем, кого я считаю своими друзьями.

Ну вот.

Началось.

— Князь Василий Михайлович Долгоруков, — сказал Шереметев.

Я поклонился.

— Для меня честь познакомиться с человеком, чьё имя в армии произносят с уважением.

Долгоруков посмотрел прямо на меня.

— Уважение армии, молодой человек, получают не за имя.

— Я согласен.

— Хорошо. Значит, у нас уже есть первая общая мысль.

— Это неплохое начало.

Уголок его губ едва заметно дрогнул.

— Возможно.

Анастасия Васильевна чуть наклонила голову.

— Мы рады видеть Анну Петровну здоровой. В Петербурге о ней говорили много.

— Петербург вообще любит говорить, — ответила Аня.

— Особенно о том, чего не понимает, — согласилась Долгорукова.

Юсупов подошёл следующим.

— Борис Григорьевич Юсупов, — представился он сам, с мягким поклоном. — Ваше выздоровление уже стало предметом нескольких весьма разных бесед.

— Надеюсь, хотя бы часть из них была доброжелательной.

— О, безусловно. — Юсупов улыбнулся. — Но доброжелательность при дворе — вещь сложная. Её, как хорошее вино, следует проверять не по цвету, а по последствиям.

— Мудрый совет.

— Я люблю советы, которые можно применить до того, как станет поздно.

Его жена, Ирина Михайловна, была строже. В её взгляде чувствовались вера, достоинство и привычка не принимать лёгких ответов на важные вопросы.

— Господь сохранил вас обоих, — сказала она Ане. — Значит, для чего-то вы нужны.

Аня на мгновение стала серьёзной.

— Я тоже так думаю.

— Тогда не забывайте: дар не делает человека выше других. Он делает его ответственнее.

— Не забуду.

Черкасский пожал мне руку крепко и быстро.

— Даниил Петрович, — сказал он. — О вас уже ходит много слухов.

— Это опасно?

— Пока нет. Но слухи — как кавказские тропы. Если не знаешь, куда идут, можешь оказаться над пропастью.

— Тогда буду смотреть под ноги.

— Смотрите не только под ноги. Иногда опасность летит сверху.

— Приму к сведению.

Наталья Петровна Черкасская улыбнулась Ане спокойно и тепло.

— Не слушайте мужчин, дитя. Они всюду видят пропасти и заговоры. Иногда человек просто хочет выпить чаю.

— Я люблю чай, — сказала Аня.

— Вот и чудесно. Значит, мы с вами точно найдём общий язык.

Прокофий Демидов рассмеялся так, что несколько дам невольно обернулись.

— Вот это я понимаю! Молодой муж, молодая жена, чудесное исцеление, столица, званый ужин. Только не вздумайте тут все слишком серьёзными сделаться, а то Петербург от тоски провалится в Неву!

— Город жалко, — сказал я. — Придётся постараться.

— Правильно говоришь! — Демидов хлопнул меня по плечу так, что я чуть не сделал шаг вперёд. — А ты крепкий. Это хорошо. Худых я не люблю. Худой человек много рассуждает, а когда надо бревно поднять — сразу вспоминает о тонкости души.

— Прокофий Акинфиевич, — мягко заметила его жена Матрёна Антиповна, — не все государственные дела решаются брёвнами.

— Плохие дела — да. Хорошие — часто.

Она посмотрела на меня с лёгкой улыбкой.

— Не слушайте его во всём. Но если он заговорит о железе, мастерах, заводах или снабжении — слушайте внимательно. В этих вещах он редко ошибается.

— А в людях? — спросил я.

Демидов хмыкнул.

— В людях ошибаются все. Просто одни признают, а другие строят дворцы вокруг своей ошибки.

Строганов говорил тише.

— Даниил Петрович, — произнёс он. — Рад знакомству. Пётр Борисович писал о вас с редким для него теплом.

— Значит, он умеет писать тепло?

— Иногда. Если считает, что это необходимо.

— Тогда я польщён.

— Не торопитесь. — Григорий Николаевич едва заметно улыбнулся. — Тёплые слова старого солдата часто означают, что он намерен внимательно смотреть, что вы сделаете дальше.

— Это честно.

— Да. Честность — удобная вещь. Она экономит годы недоверия.

Ефремов подошёл последним. Не потому, что колебался. Просто не спешил.

— Степан Данилович Ефремов, — сказал он. — Донской атаман.

— Даниил Петрович Латин.

— Слыхал.

— Надеюсь, не только плохое.

— Плохое люди обычно рассказывают охотнее. Но я не люблю судить по чужим словам.

Он посмотрел на меня внимательно, без придворной улыбки, без игры.

— Ты жену любишь?

В гостиной на мгновение стало тише.

Вопрос был простой. И очень неслучайный.

Я повернулся к Ане. Она стояла рядом, не опуская глаз.

— Больше жизни, — ответил я.

Ефремов кивнул.

— Тогда, может, и выйдет из тебя толк.

— А если бы ответил иначе?

— Не понравился бы ты мне.

— Справедливо.

— У нас на Дону с этим просто. Кто своих не бережёт — тот и чужих не сбережёт.

Я запомнил эти слова.

Потому что в них было больше будущей политики, чем в половине столичных трактатов.

Ужин оказался долгим.

И хорошим.

На столе было всё, чем могла гордиться богатая русская усадьба: стерлядь, дичь, пироги, грибы, соленья, сыры, жаркое, фрукты, вина. Аня особенно оживилась, когда увидела большие блюда с пирогами.

— Я говорила, что русская еда лучше кубинской, — шепнула она.

— Ты говорила, что русская еда лучше любой еды на свете.

— Потому что это правда.

— А как же сыр с нашей станции?

Она задумалась.

— Хорошо. Почти любой.

— Предательница.

— Я жена. Мне можно.

Взрослые говорили о войне осторожно, но постоянно.

О Кольберге. О пруссаках. О том, что русская армия держит Восточную Пруссию, что Фридрих почти загнан в угол, что Австрия ждёт своего, Франция проигрывает англичанам море, а в Петербурге все понимают — смерть императрицы может изменить всё.

— Империя слишком велика, чтобы зависеть от одного больного человека, — заметил Демидов, разрезая ножом мясо с таким видом, словно разделывал проблему государственной важности.

— Однако зависела и будет зависеть, — сухо ответил Долгоруков. — Вопрос престола никогда не бывает только семейным.

— Семья и государство у нас слишком часто путаются, — тихо сказал Юсупов.

— Потому что государство строят люди, — заметила Анастасия Долгорукова. — А люди всегда приносят с собой семью, страхи, обиды и память.

— И долги, — добавил Юсупов.

— И заводы, — буркнул Демидов.

— И лошадей, — сказал Ефремов.

— И дороги, — заметил Строганов.

Все на мгновение посмотрели друг на друга.

Я не удержался и улыбнулся.

— А ведь почти готовая Империя получается.

Шереметев поднял бровь.

— Что вы имеете в виду, Даниил Петрович?

Я чуть откинулся на спинку стула.

— Только то, что государство не может держаться на одном дворце, одном роде, одной армии или одной вере в счастливый случай. Нужны люди, которые отвечают не за честь своей фамилии на словах, а за дело.

— Красиво сказано, — заметил Юсупов.

— И опасно, — добавил Долгоруков.

— Почему?

— Потому что, если спрашивать с людей за дело, многим станет неудобно.

— Значит, тем более стоит спрашивать.

Шереметев смотрел на меня долго.

Потом медленно кивнул.

— Молодость, — сказал он. — Уверенность, что всё можно исправить.

— А разве нельзя?

— Можно многое. Но за каждое исправление кто-то заплатит.

— Я знаю.

— Нет, — спокойно ответил он. — Пока ещё не знаете. Но, может быть, узнаете и не сломаетесь.

За столом стало тихо.

Аня положила свою ладонь поверх моей.

И этого было достаточно.

После ужина взрослые постепенно переместились в большую гостиную. Там уже ждали карты, вино, кресла и неизбежные разговоры, которые начинаются как светская беседа, а заканчиваются вопросом, кому достанется власть.

Молодёжь же потянулась в зимний сад.

Туда же отправились и мы с Аней.

Я сделал несколько шагов, потом обернулся.

Семь старших родов.

Шереметевы. Долгоруковы. Юсуповы. Черкасские. Демидовы. Строгановы. Ефремовы.

Семь старых русских линий.

Не просто фамилии.

Армия. Право. Восток. Кавказ. Заводы. Сибирь. Дон.

Если собрать их правильно, не дать им перегрызться, не позволить превратить будущую власть в кормушку для родственников и ленивых наследников…

Можно будет строить.

По-настоящему.

— О чём думаешь? — спросила Аня.

— О том, что у нас появились первые камни в фундаменте.

— Камни?

— Хорошие. Крепкие. Но каждый со своим характером.

— Как и мы?

— Особенно как мы.

Она улыбнулась.

— Тогда пошли знакомиться с нашими будущими волками.

— И волчицами.

— Не забудь про волчиц.

— Я бы не рискнул.

В зимнем саду пахло влажной землёй, лимонными деревьями и цветами.

После тяжёлого парадного блеска гостиных здесь было легче дышать. Молодые люди стояли небольшими группами, говорили, смеялись, рассматривали редкие растения, которые кто-то из Шереметевых привёз издалека.

И все, конечно, уже знали, кто мы.

Не в подробностях. Но достаточно.

*********************************************************************************************

Исцелённая дочь Шереметева.

Её загадочный муж.

Прибалтийский дворянин Даниил Латин, чья женитьба на самой богатой невесте России вызвала в свое время столько пересудов, а они взяли и исчезли в имении, потом появились и почти умерли.

И вот они снова тут, эта парочка…

*********************************************************************************************

Я едва не усмехнулся.

Латин.

Фамилия, которую носили мои аватары в стольких мирах, что она давно стала почти личной шуткой судьбы. Иногда казалось, сама реальность лениво подмигивает мне:

— Ну что, Дан? Опять ты?

И вот теперь — опять.

Первым к нам подошёл Михаил Долгоруков.

Светловолосый, собранный, в тёмно-синем кафтане. Он выглядел старше своих лет — не лицом, а взглядом. Взглядом человека, который в любой комнате уже знает, где сидят важные люди, кто с кем говорит и кто пытается выглядеть спокойнее, чем есть.

— Михаил Васильевич Долгоруков, — представился он. — Рад знакомству.

— Даниил Латин. Анна.

— Мы знакомы заочно, — сказал Михаил.

— Это неудобный вид знакомства. Там обычно слишком много ошибок.

— Или слишком много правды.

— Посмотрим.

Михаил чуть улыбнулся.

— Вы любите спорить?

— Только когда собеседник интересный.

— Тогда я постараюсь не разочаровать.

Рядом появилась Евдокия Долгорукова.

Она была спокойнее брата внешне, но её глаза замечали всё. Даже сейчас она успела посмотреть на Аню, на меня, на Михаила, на стоящих поодаль Шереметевых — и наверняка уже сделала несколько выводов.

— Евдокия Васильевна, — сказала она. — Анна Петровна, я очень рада, что вы поправились.

— Спасибо.

— Петербург уже придумал десяток объяснений вашему выздоровлению.

— И какие самые красивые?

— Самые красивые обычно самые глупые. — Евдокия чуть улыбнулась. — Говорят, что вас спасла любовь.

Аня покосилась на меня.

— Хорошая версия.

— Да, — тихо сказала Евдокия. — Хорошая.

К нам подлетел Борис Шереметев.

Рыжий, невысокий, быстрый. Весь в движении. Он сначала хотел поклониться чинно, потом будто передумал и просто широко улыбнулся.

— Борис-Порфирий Шереметев. Но лучше Борис. А то полное имя звучит так, будто меня собираются награждать или ругать.

— Буду иметь в виду.

— Отец сказал, что вы хорошо держитесь в седле.

— Иногда.

— Иногда? — Борис подозрительно прищурился. — Это значит, что хорошо?

— Это значит, что я не падаю без причины.

— Отлично! Значит, надо будет устроить выезд.

— Борис, — строго произнесла его сестра Мария, подходя к нам, — не начинай знакомство с того, чтобы немедленно утащить гостей куда-нибудь на лошадях.

— А что плохого в лошадях?

— Ничего. Но люди обычно сначала разговаривают.

— Это долго.

Мария Шереметева была похожа на брата — тоже рыжая, тоже невысокая, с живыми глазами. Но в ней не было его опасной поспешности. В ней было тепло.

Такое редкое, настоящее тепло, от которого человек рядом вдруг начинает говорить честнее, чем собирался.

— Не слушайте его, — сказала она Ане. — Он готов скакать в любую погоду и уверен, что весь мир создан для кавалерии.

— А разве нет? — возмутился Борис.

— Нет.

— Тогда мир плохо устроен.

— Может быть, — сказала Аня. — Но я тоже люблю лошадей.

Борис просиял.

— Вот! Я же говорил, что разумные люди есть.

— Я сказала, что люблю лошадей, а не тебя.

— Это уже начало.

— Борис!

Он рассмеялся.

Юсуповы подошли почти бесшумно.

Николай Борисович был темноволос, красиво одет, держался легко. Но за этой лёгкостью чувствовался ум. Он словно играл в разговор, но никогда не забывал, что игра может стать серьёзной.

— Николай Юсупов, — сказал он. — Ваше появление стало главным украшением нынешней недели.

— Вот это уже звучит опасно.

— Почему?

— Украшения обычно ставят на полку и любуются. А я не люблю стоять на полках.

— Тогда вы, вероятно, больше похожи на редкую книгу.

— Которую пытаются прочитать?

— Или запретить.

— Это ещё хуже.

Николай улыбнулся.

— Значит, мы понимаем друг друга.

Его сестра Елизавета была совсем другой. Тёмноволосая, тихая, с мягкими движениями. Она не пыталась привлечь внимание, но рядом с ней оно само задерживалось.

— Анна Петровна, — сказала она. — Я слышала, вы любите музыку.

— Люблю. Хотя на станции… — Аня осеклась.

Я едва заметно сжал её пальцы.

Елизавета не подала виду, что заметила странность.

— Музыка умеет хранить то, что люди не всегда могут сказать, — произнесла она. — У нас дома есть старый итальянский клавесин. Если захотите, приезжайте. Я сыграю вам кое-что.

— С удовольствием, — ответила Аня.

Черкасские не стали ждать приглашения.

Николай Бекович-Черкасский двигался так же быстро, как его отец. Невысокий, темноволосый, с острым взглядом. В нём чувствовалась горная пружина.

— Николай Александрович, — сказал он. — Вы правда были на Кубе?

— Был.

— И сражались с пиратами?

— Пришлось.

— Сколько их было?

— Достаточно.

— Это не ответ.

— Хороший ответ. Когда людей слишком много, их перестают считать. Когда слишком мало — тоже.

Николай хмыкнул.

— Неплохая мысль.

— Пользуйся.

— А вы фехтуете?

— Иногда.

— Опять иногда? — вмешался Борис. — Дан, ты самый подозрительный человек, которого я встречал.

— Спасибо.

— Это не похвала.

— Всё равно спасибо.

Елизавета Черкасская подошла к Ане и сразу заговорила не о слухах, не о болезни, не о Петербурге.

— Вам здесь не слишком тяжело?

Аня посмотрела на неё внимательнее.

— Почему вы спросили?

— Потому что в больших домах иногда труднее дышать, чем в маленьких.

— Бывает.

— Если захотите уйти от шума — скажите. Я знаю в этом доме тихую галерею. Там старые карты и никого нет после ужина.

— Спасибо.

Елизавета кивнула. Просто. Без лишней нежности.

Но Аня потом шепнула мне:

— Она хорошая.

Я тоже так подумал.

Демидовы появились основательно.

Лев Демидов был высоким, светловолосым, могучим. Рядом с ним я неожиданно почувствовал себя почти изящным. Но лицо у него было не грубое — внимательное. Он смотрел на людей так, как мастер смотрит на сложный механизм: не ради того, чтобы разобрать, а чтобы понять, как он работает.

— Лев Прокофьевич Демидов, — сказал он.

— Даниил.

— Вы моряк?

— Немного.

— Корабли строить умеете?

— Немного.

Он посмотрел на меня с заметным сомнением.

— Всё у вас немного.

— Это полезное слово.

— Нет. — Лев покачал головой. — Если делать дело, надо понимать точно: умеешь или нет.

— Согласен. Тогда скажу так: корабли я люблю. И понимаю, что они должны быть крепкими, быстрыми и не тонуть.

Лев вдруг улыбнулся.

— Это уже похоже на правду.

Анна Демидова была высокой, красивой, с прямым взглядом. Она не теряла времени на пустые любезности.

— Анна Петровна, — сказала она Ане. — Я слышала, вы хорошо переносите лечение.

— Я его почти не заметила.

— Тогда вам повезло.

— Почему?

— Потому что обычно люди замечают лечение только тогда, когда оно плохо организовано.

Аня рассмеялась.

— Вы любите всё организовывать?

— Люблю, когда люди не умирают из-за того, что кто-то забыл вовремя привезти чистую воду, бинты или дрова.

На секунду её голос стал жёстче.

И я понял: вот эта девушка однажды будет держать на себе госпитали, склады, обозы, целые города. Не потому, что ей нравится власть. А потому, что ей не всё равно.

Строгановы подошли позже остальных.

Александр Строганов был спокоен. В нём не было броской яркости Бориса, лёгкой иронии Николая Юсупова или колючей опасности Черкасского. Но рядом с ним сразу становилось понятнее, что делать дальше.

Опасное качество.

— Александр Николаевич Строганов.

— Даниил Латин.

— Я слышал, вы интересуетесь морем, дорогами и торговлей.

— А ещё армией, заводами, школами, городами и тем, почему люди каждый раз умудряются ломать хорошо работающие вещи.

— Значит, вам будет скучно в России.

— Наоборот. Здесь столько работы, что скучать некогда.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Работа — хорошее лекарство от лишней уверенности.

— А уверенность — хорошее лекарство от лишней осторожности.

— Не всегда.

— Не всегда.

Варвара Строганова, младшая из всех, держалась сначала чуть в стороне. Но глаза у неё горели любопытством.

— Вы правда видели другие страны? — спросила она.

— Видел.

— А карты там другие?

— Карты почти везде врут одинаково.

Она моргнула.

— Как это?

— На карте всё выглядит просто. Провёл линию — и будто дорога есть. Поставил город — и будто там уже живут люди. А на самом деле между точками бывают болота, горы, разбойники, снег, голод, чиновники и очень плохие мосты.

Варвара серьёзно кивнула.

— Значит, надо рисовать не только дороги.

— А что ещё?

— Время.

Я посмотрел на неё.

Вот это было неожиданно.

— Умная мысль, Варвара Григорьевна.

Она чуть покраснела, но глаза не отвела.

Ефремовы вошли в разговор так, словно давно здесь были.

Ефрем Степанович был высок, гибок, с насмешливым выражением лица. В нём чувствовалась та же свобода, что и в отце, только ещё не обтёсанная годами.

— Ефрем Ефремов, — сказал он. — Да, имя у меня такое. Отец считает, что это удобно.

— Удобно. Никогда не забудешь.

— Ага. Особенно когда тебя зовут дважды подряд.

— Ефрем!

Из-за его плеча появилась Алина. Высокая, темноволосая, быстрая. Она посмотрела на брата так, что он сразу сделал вид, будто ничего не говорил.

— Не слушайте его, — сказала она. — Он любит казаться умнее, чем есть.

— Алина, ты разбиваешь мне сердце.

— Оно у тебя крепкое. Донское.

— Вот видите? — Ефрем развёл руками. — В семье меня совершенно не ценят.

— Тебя ценят, — ответила Алина. — Поэтому и не дают испортиться.

Аня улыбнулась.

— Вы ездите верхом?

— Конечно.

— И фехтуете?

— Немного.

Я закрыл глаза.

— Теперь и она.

Алина прищурилась.

— Что?

— Ничего. Просто это слово сегодня преследует меня.

— А вы много фехтуете? — спросила она.

— Немного.

Борис застонал.

— Всё. Я больше не могу. Мы должны это проверить.

— Вот и проверите, — спокойно сказала Аня.

И почему-то посмотрела на меня так, что я сразу понял: вечер становится интереснее.

10 сентября 1761 года

Санкт-Петербург

Дворец Шереметевых

Предложение устроить фехтовальный турнир родилось не из желания кого-то унизить.

Честно.

Ну… почти.

Я просто видел перед собой семерых парней. Будущих офицеров, политиков, инженеров, администраторов, дипломатов, командиров. Каждый из них был по-своему интересен. Каждый имел характер. Каждый носил на плечах вес рода — пока ещё не до конца понимая, что однажды этот вес станет настоящим.

Мне хотелось увидеть их в деле.

Не за столом.

Не в гостиной.

Когда человек стоит напротив другого со шпагой в руке, многое становится яснее.

Кто боится.

Кто злится.

Кто думает.

Кто лезет напролом.

Кто умеет ждать.

— Господа, — сказал я, когда разговор снова зашёл о фехтовании. — А не устроить ли нам небольшой турнир?

— Сейчас? — оживился Борис.

— Сейчас.

— На шпагах?

— На учебных. До первого чистого касания. Без глупостей.

— Скучно, — заметил Николай Черкасский.

— Без глупостей — это правило для всех. Особенно для тебя.

Он усмехнулся.

— Откуда ты знаешь, что особенно для меня?

— Догадываюсь.

— Турнир! — уже громко объявил Борис. — Вот это я понимаю, вечер!

— Борис, — попыталась остановить его Мария.

Но было поздно.

Молодёжь загудела, слуги побежали за оружием, а через несколько минут в дверях показались старшие.

Первым появился Шереметев.

— Что здесь происходит?

— Мы решили немного размяться, — невинно ответил я.

Пётр Борисович перевёл взгляд на шпаги, потом на сияющего Бориса, потом на меня.

— Вы решили устроить турнир в моём доме?

— В вашем прекрасном доме есть отличный зал.

— Это не ответ.

— Значит, да.

Варвара Алексеевна рассмеялась.

— Оставь их, Пётр. По крайней мере, никто не будет скучать.

— Пока не пробьют дорогую вазу.

— Тогда заставим виновного купить новую.

— А если виновным будет Борис?

— Тогда заставим его жениться на вазе.

— Матушка!

— Молчи и бери шпагу.

В большой тренировочный зал перебрались быстро.

Там на стенах висело оружие, у окон стояли скамьи, на полу лежал плотный ковёр. Шереметевы явно не забывали, что дворянский дом — это не только танцы и карточные столы.

Жребий решили тянуть честно.

Восемь участников: я, Михаил Долгоруков, Борис Шереметев, Николай Юсупов, Николай Черкасский, Лев Демидов, Александр Строганов и Ефрем Ефремов.

Девушки заняли места вдоль стены. Старшие устроились в креслах, причём Демидов почти сразу достал кошель.

— Ставлю на Льва, — объявил он. — Пять золотых.

— Ставки? — спросила Матрёна Антиповна.

— А что такого? Я в сына верю.

— Ты веришь в его плечи.

— Хорошие плечи тоже дар Божий.

— Я ставлю на Михаила, — спокойно сказал Долгоруков.

— На собственного сына — не считается, — заметил Юсупов.

— Почему?

— Потому что это не ставка, а семейная декларация.

— Тогда я ставлю на Николая, — ответил Юсупов. — Он хотя бы умеет думать прежде удара.

— Иногда, — заметил Николай.

— Не порть мне выигрыш, сын.

— Я поставлю на Ефрема, — сказал Степан Данилович. — Он не любит проигрывать.

— А кто любит? — спросил Демидов.

— Тот, кто никогда не дрался.

Шереметев посмотрел на меня.

— А на кого поставить вам, Даниил Петрович?

— На хороший вечер.

— Уходите от ответа.

— Учу дипломатии.

Юсупов тихо рассмеялся.

Первой парой жребий свёл Бориса и Александра Строганова.

Борис налетел сразу, быстро, красиво, горячо. Александр держался спокойно, отбивал удары экономно, не суетился. Но в какой-то момент Борис рискнул, сделал ложный выпад, заставил Строганова раскрыться — и первым коснулся его груди.

— Есть! — воскликнул он.

— Поздравляю, — ровно сказал Александр.

— Ты не расстроился?

— Расстроился. Но это не меняет результата.

Борис несколько секунд смотрел на него, потом уважительно кивнул.

Вторая пара — Михаил Долгоруков и Ефрем Ефремов.

Ефрем двигался свободно, легко, словно не в зале стоял, а мчался по степи. Михаил — точнее. Он не пытался угнаться за скоростью соперника, просто ждал. Ефрем дважды почти достал его, на третий раз пошёл слишком широко — и Михаил коснулся его плеча.

— Чисто, — признал Ефрем. — Умеешь ждать.

— Иногда это полезнее, чем бежать вперёд.

— Не всегда.

— Не всегда.

Третья пара — Николай Юсупов и Лев Демидов.

Лев был сильнее, тяжелее, его удары заставляли шпагу звенеть. Николай не пытался отвечать силой. Он уходил, заставлял Льва тянуться, раздражаться. Несколько секунд казалось, что Юсупов выиграет на хитрости, но Лев вдруг перестал гнаться, выдержал паузу и сделал короткий, точный выпад.

— Хорошо, — сказал Николай, отступая. — Я слишком увлёкся собственной красотой.

— Ты много говоришь, — ответил Лев.

— А ты мало.

— Зато по делу.

Четвёртая пара — я и Николай Черкасский.

Он вышел напротив меня с улыбкой.

— Ну что, Латин? Посмотрим, сколько в твоём «немного».

— Главное — не обижайся.

— Я не обижаюсь.

— Это хорошо. Потому что я не люблю, когда после учебного боя приходится искать врача.

— Очень смешно.

— Я старался.

Он начал резко.

Быстрый выпад в грудь, сразу перевод вниз, удар по клинку. Хорошо. Очень хорошо для его лет. Но слишком много желания закончить всё сейчас.

Я отступил на полшага, ещё на шаг.

Он решил, что теснит меня.

Плохая мысль.

Николай пошёл вперёд, сделал обманный выпад, попытался сбить мою шпагу в сторону. Я позволил. На мгновение. Потом скользнул клинком по его гарде, развернул кисть и коснулся кончиком шпаги его груди.

Тишина.

Потом Черкасский выдохнул.

— Быстро.

— Да.

— Ты меня пустил вперёд.

— Да.

— И ждал именно этого.

— Да.

Он посмотрел на меня. Потом улыбнулся.

— Ладно. Теперь я хочу ещё.

— Это хороший знак.

— Это плохой знак для тебя.

— Возможно.

Четвертьфиналы закончились.

В полуфинал вышли Борис, Михаил, Лев и я.

Первый полуфинал — Борис против Михаила.

Борис рвался вперёд, Михаил держал дистанцию. Но Шереметев сегодня был в ударе. Он рисковал, ошибался, тут же исправлялся, смеялся, когда едва не пропускал касание. И в итоге сумел выбить шпагу Михаила из линии, коснулся его рукава.

— Наконец-то! — радостно заявил Борис. — А то ты всё время смотришь так, будто уже написал приказ о моём поражении.

— Я просто думал, что ты устанешь.

— Никогда.

— Это видно.

Второй полуфинал — я и Лев Демидов.

Вот тут стало тяжелее.

Лев не был самым быстрым. Но он был силён, собран и не тратил движений впустую. Каждый его удар чувствовался в руке. Каждый раз, когда наши шпаги встречались, я понимал: если он поймает мой ритм, придётся очень неприятно.

— Не торопись, — тихо сказал я себе.

Лев пошёл медленно.

Потом внезапно ускорился.

Удар сверху. Перевод. Попытка прижать мою шпагу к полу. Я ушёл в сторону, сделал короткий выпад — он отбил. Ещё раз. Он не поддался.

Хорошо.

Очень хорошо.

Я почувствовал, как просыпается привычное удовольствие от боя. Не злое. Не кровавое. Чистое. Когда есть движение, расчёт, дыхание, расстояние. Когда мир на несколько секунд сужается до клинка, ладони и взгляда противника.

Лев сделал сильный нажим.

Я уступил.

Он шагнул.

И в этот момент я ушёл влево, развернулся и коснулся его плеча.

— Есть, — сказал судивший нас Шереметев.

Лев опустил шпагу, тяжело дыша.

— Ты специально дал мне подумать, что я тебя продавил?

— Немного.

Он посмотрел на меня.

— Ненавижу это слово.

— Многие сегодня так говорят.

— Хороший бой, — сказал Лев.

— Хороший.

Финал.

Я и Борис.

Он уже был разгорячён, счастлив, чуть уставший, но глаза горели. Вокруг него словно всегда было больше воздуха, больше движения, больше жизни.

— Ну что, Даниил, — сказал он. — Теперь без этих твоих ловушек.

— Постараюсь.

— Не надо стараться. Дерись честно.

— Я всегда честно.

— Это я сейчас проверю.

Он атаковал так, как и должен был атаковать Борис Шереметев.

Смело.

Красиво.

Без тормозов.

Первую его серию я отбил с трудом. Вторую — тоже. Он был быстрее, чем казался. И опаснее. В какой-то момент его кончик шпаги мелькнул прямо у моего плеча — я успел уйти буквально на толщину ткани.

— Хорош! — выдохнул я.

— Спасибо!

— Это не похвала!

— А мне всё равно приятно!

Он снова пошёл вперёд.

Я видел, как старшие подались вперёд. Видел, как Мария сжала руки. Видел, как Аня смотрит спокойно, но очень внимательно.

— Не играй, Дан, — будто услышал я её голос.

И перестал.

Борис сделал выпад.

Я ушёл с линии, поймал его шпагу, шагнул внутрь дистанции и коснулся кончиком клинка его груди.

Тишина.

Потом Шереметев громко сказал:

— Победа Даниила Алексеевича.

Борис стоял несколько секунд неподвижно. Потом выдохнул, снял перчатку и протянул мне руку.

— Ладно, — сказал он. — Ты действительно умеешь.

— Спасибо.

— Но в следующий раз я тебя сделаю.

— Буду ждать.

— Не слишком радуйся.

— Даже не думаю.

Он засмеялся.

Старшие заговорили разом. Демидов с досадой отдал кому-то золотые. Юсупов заметил, что победитель, кажется, не случайно избегал ставок. Ефремов одобрительно кивнул. Долгоруков смотрел на меня так, будто мысленно уже записывал что-то в невидимый журнал.

А потом я повернулся к Ане.

— Кстати, — сказал я громко. — Вы ведь знаете, что моя жена фехтует?

Несколько голов повернулись.

Аня подняла бровь.

— Дан.

— Что?

— Ты опять что-то придумал.

— Конечно. Давай суперфинал.

Борис аж подпрыгнул.

— Да!

— Нет, — спокойно сказала Аня.

— Почему? — разочарованно спросил он.

— Потому что я не хочу, чтобы Дан потом неделю ходил с важным видом и рассказывал всем, что победил жену.

— Я не буду.

Аня посмотрела на меня.

— Будешь.

— Немного.

— Вот именно.

Все засмеялись.

Она подошла к стойке с оружием, выбрала шпагу, проверила баланс. Потом повернулась ко мне.

И я увидел в её глазах тот самый огонёк.

Куба.

Пираты.

Станция.

Тренировки.

Бесконечные коридоры, где она сначала злилась, что я слишком сильный, потом заставляла меня объяснять каждую ошибку, а потом начала доставать меня в самых неожиданных моментах.

— До первого касания? — спросила она.

— До первого.

— Без твоих фокусов.

— Я вообще-то честный человек.

— Дан.

— Ладно. Без фокусов.

Мы вышли в центр зала.

И вдруг всё стало тихо.

Потому что это был уже не просто турнир.

Не мужчина против женщины.

Не муж против жены.

Это была история двух людей, которые прошли вместе слишком много, чтобы бояться взглянуть друг другу в глаза даже со шпагами в руках.

Аня начала первой.

Быстро.

Низкий выпад, перевод вверх, шаг в сторону. Я отбил. Она не отступила, продолжила, заставляя меня двигаться. И ведь знала мои привычки. Знала, как я люблю ловить на ложном открытии. Знала, как я переношу вес. Знала, когда я слишком уверен в себе.

Она едва не достала меня в плечо.

— Ого, — сказал Борис где-то сбоку.

— Тише, — шикнула Мария.

Аня улыбнулась.

— Не отвлекайся.

— Даже не думал.

Я ответил серией быстрых движений. Она отбила два удара, от третьего ушла. Умница. Моя рыжая умница.

Но я видел, что она чуть быстрее дышит.

Не потому, что слаба.

Просто я был тяжелее, сильнее, опытнее. И она это знала.

Я сделал выпад.

Она ушла.

Я повторил.

Она снова ушла, но теперь уже сама пошла в контратаку.

И вот тут я едва не пропустил.

Её шпага прошла рядом с моей шеей.

В зале ахнули.

Я успел поймать её клинок, развернул кисть, шагнул ближе — и остановил кончик своей шпаги у её груди.

Аня замерла.

Я тоже.

Между нами было меньше ладони.

Она смотрела мне в глаза. Щёки слегка порозовели. На губах играла улыбка.

— Победа? — тихо спросила она.

— Формально.

— Формально?

Я опустил шпагу.

— На самом деле я просто спасся.

Она рассмеялась.

И все вокруг вдруг зааплодировали.

Не как после большого спектакля.

И не как после дворцового развлечения.

Просто потому, что вечер удался.

Потому что молодость оказалась сильнее тяжёлых разговоров взрослых.

Потому что в зале было много будущего.

Когда шум немного стих, я снял перчатку и повернулся к старшим.

Они всё ещё сидели вдоль стены. Семеро глав семей. Семеро людей, которые уже поняли, что этот вечер не был только ужином.

Я видел это по их лицам.

Шереметев — заинтересован.

Долгоруков — насторожен и внимателен.

Юсупов — почти весел, но слишком уж спокойно смотрит.

Черкасский — готов слушать, если речь будет о деле.

Демидов — явно доволен, что молодёжь не оказалась пустой.

Строганов — уже считает возможные последствия.

Ефремов — ждёт честных слов.

Ну что ж.

Будут честные.

— Пётр Борисович, — сказал я. — Господа. Простите, если позволю себе некоторую дерзость.

— После турнира в моём доме? — хмыкнул Шереметев. — Продолжайте.

— Я смотрю на ваших детей и думаю, что им повезло. Они умны, сильны, хорошо воспитаны. Каждый уже умеет что-то своё. Но этого мало.

Молодые затихли.

Я продолжил:

— Страна стоит на пороге тяжёлого времени. Война ещё не закончена. Престол может качнуться. Двор будет грызться. Армия устала. Денег мало. Дорог почти нет. На юге Турция, на западе Пруссия и Польша, на востоке огромные пространства, где Россия пока присутствует только на бумаге и в редких крепостях.

Я говорил спокойно. Без громкого пафоса.

Пафос — плохая замена делу.

— Нам нужны люди, которые умеют больше, чем красиво держаться в гостиной. Нужны те, кто понимает историю, законы, военное дело, хозяйство, языки, медицину, корабли, заводы, карты. Мужчины и женщины. Вместе.

На слове «женщины» несколько старших дам чуть выпрямились.

А девушки посмотрели на меня уже совсем иначе.

— Я предлагаю начать занятия, — сказал я. — Не как в школе. И не как скучную обязанность. А как подготовку. Фехтование. Верховая езда. Тактика. История. География. Языки. Медицина. Управление хозяйством. Немного наук. Немного механики. Всё, что может однажды пригодиться.

— Всем вместе? — спросила Евдокия.

— Всем.

— И девушкам тоже? — уточнила Алина.

— Особенно девушкам.

Аня улыбнулась так, что я понял: вечером мне обеспечена награда.

Или наказание.

Возможно, оба варианта сразу.

Прокофий Демидов первым ударил ладонью по подлокотнику кресла.

— Вот это правильно! — заявил он. — Наконец-то не танцы одни да французские ужимки. Лев, слышишь? Будешь объяснять, как железо делается. И не вздумай мяться.

— Я не мну́сь, — спокойно сказал Лев.

— Вот и хорошо.

— Заводы — дело серьёзное, — заметила Матрёна Антиповна. — Но девочек можно учить и учёту. Запасам. Лазаретам. Управлению людьми.

— Можно, — кивнул я. — Нужно.

— Я дам учителей истории и права, — произнёс Долгоруков.

Михаил посмотрел на отца быстро, почти удивлённо.

Тот заметил.

— Что? — спросил Василий Михайлович.

— Ничего, отец.

— Тогда не смотри так, будто я только что разрешил тебе взять штурмом Сенат.

— Я не…

— Пока не разрешил.

Юсупов усмехнулся.

— Я могу найти хороших преподавателей языков. Французский, немецкий, турецкий. Возможно, персидский, если молодые люди проявят терпение.

Я едва не усмехнулся собственной мысли.

До Ивановых, Бакихановых, Кимов, Шнайдеров, Крайцеров, Кумани и Багратиони ещё нужно было дойти. Они были там — на юге, на севере, на дальних берегах. Будущие круги будущей Империи.

Но начинать надо было здесь.

С семерых.

— Фехтование и верховую езду я возьму на себя, — сказал Черкасский.

— А я добавлю казачью науку, — произнёс Ефремов. — Как в поле жить, как людей вести, как не теряться, когда приказа нет, а делать надо.

— Это полезнее многих книжек, — заметил Шереметев.

— Книжки тоже нужны, — спокойно сказал Строганов. — Без них человек умеет побеждать в одном бою и проигрывает десять лет спустя.

Он посмотрел на молодёжь.

— Я могу заниматься картами, дорогами, устройством губерний, торговыми путями. Объяснить, почему одна пристань иногда важнее красивого дворца, а хороший мост — ценнее десятка речей.

— А я дам доступ к мастерским, — добавил Демидов. — Не просто картинки смотреть. Пусть сами попробуют. Поймут, как сталь куется, почему пушка лопается, откуда берётся цена ружья и зачем армии нужны не только герои, но и сапоги.

— Вот это правильно, — поддержал Ефремов. — Герой без сапог далеко не уйдёт.

— Особенно зимой, — сказал Борис.

— Особенно зимой, — подтвердил его отец.

Анастасия Долгорукова перевела взгляд на меня.

— Вы понимаете, Даниил Петрович, что, предлагая это, вы создаёте не просто кружок для молодых людей?

— Понимаю.

— А что создаёте?

Я посмотрел на Аню.

Она стояла рядом. Маленькая, рыжая, упрямая. Моя жена. Моя любовь. Мой якорь во всех мирах, где я успевал найти её.

Потом я посмотрел на юношей и девушек.

Таких разных.

Будущих воинов, врачей, дипломатов, строителей, управленцев.

— Круг людей, которые однажды смогут отвечать за страну, — сказал я.

В тишине звенело что-то большее, чем слова.

Шереметев медленно поднялся.

— Хорошо, — произнёс он.

И это «хорошо» прозвучало почти как приказ.

— Начинайте.

Позже, когда гости уже разъезжались, молодёжь ещё долго не расходилась.

Борис требовал реванша.

Николай Черкасский доказывал, что в следующий раз не даст мне пространства для манёвра.

Лев спрашивал, действительно ли я понимаю что-то в кораблях.

Александр хотел узнать, какие именно карты я считаю полезными.

Михаил молчал больше остальных, но я видел: он уже строит в голове схему занятий, расписание, порядок.

Евдокия тихо говорила с Аней.

Мария и Алина обсуждали лошадей, но быстро перешли на тему раненых и полевых лазаретов.

Анна Демидова спрашивала, какие припасы нужны в долгой дороге.

Варвара Строганова попросила показать ей карту северных морей.

Елизавета Юсупова говорила о музыке так, будто музыка тоже может быть частью большой работы.

Елизавета Черкасская слушала всех и почти не вмешивалась — но я заметил, что рядом с ней почему-то не вспыхнул ни один спор.

Хорошая способность.

Очень хорошая.

— Они тебе нравятся? — тихо спросила Аня.

— Да.

— Даже Борис?

— Особенно Борис. Такие люди иногда создают беду. Но без них никто не идёт в атаку, когда страшно.

— А Михаил?

— Будет строить планы.

— Николай Юсупов?

— Договариваться.

— Черкасский?

— Лезть туда, куда нормальные люди не полезут.

— Лев?

— Спасать всех, когда у остальных закончатся пушки, мосты и еда.

— Строганов?

— Делать так, чтобы через десять лет у нас были пушки, мосты и еда.

— Ефрем?

— Напоминать всем, что люди — не цифры в бумагах.

Аня задумалась.

— А девушки?

Я посмотрел на них.

— Девушки будут держать всё то, без чего мужчины очень быстро превращают любую победу в красивую катастрофу.

Она тихо засмеялась.

— Хорошо сказал.

— Я иногда умею.

— Немного?

— Очень немного.

Она ткнула меня пальцем в бок.

— Неисправим.

— Ты же знала, за кого выходила.

— Конечно знала.

И в её голосе было столько тепла, что я на секунду забыл про двор, заговоры, престол, Елизавету, Петра Фёдоровича и всю огромную, тяжёлую историю, которую нам предстояло сдвинуть.

Домой мы ехали поздно.

Петербург за окнами кареты был тёмным и мокрым. Фонари дрожали в лужах, редкие прохожие кутались в плащи, на мостовой глухо стучали копыта.

Аня сидела рядом, положив голову мне на плечо.

Мы молчали.

Не потому, что говорить было не о чем.

Наоборот.

Слишком много было сказано за один вечер.

Слишком много началось.

Когда карета остановилась у нашего дома, я первым вышел, подал ей руку. Она посмотрела на меня снизу вверх и вдруг не отпустила ладонь.

— Дан.

— Что?

— Ты сегодня был счастлив.

Я подумал.

— Да.

— Когда дрался?

— И тогда.

— Когда говорил со старшими?

— И тогда.

— Когда смотрел на молодых?

— Особенно тогда.

Она кивнула.

— Я тоже.

Мы поднялись в комнаты почти бесшумно. Слуги уже разошлись, свечи в спальне горели мягко, за окнами шуршал ночной дождь.

Аня сняла перчатки, положила их на стол. Потом повернулась ко мне.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

Слишком много лет.

Слишком много миров.

Слишком много раз судьба пыталась разорвать нас, разбросать, отнять, заставить потерять друг друга.

И каждый раз мы находили путь.

— Соскучился? — тихо спросила она.

Я кивнул.

— Очень.

Она улыбнулась. Не весело. Нежно.

— Я тоже.

Потом подошла ближе.

— Давай, пока есть время.

Я обнял её, прижал к себе, вдохнул запах её волос.

— У нас всегда будет время, — прошептал я.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она подняла лицо.

И дальше слова стали уже не нужны.

За окнами шумел Петербург. Жил своей тревожной, большой, опасной жизнью. Где-то решались судьбы армий. Где-то писались письма. Где-то люди уже готовили заговоры, ещё не зная, что история начала уходить у них из рук.

А здесь, в тёплой комнате, рядом с моей рыжей мечтой, я впервые за долгое время позволил себе не быть ни демиургом, ни аватаром, ни будущим строителем Империи.

Просто быть Данилом.

Мужем.

Человеком, который наконец-то был дома.

17 сентября 1761 года

Санкт-Петербург

Дворец Шереметевых

Сентябрь в Петербурге умел обманывать.

С утра над Невой стояло такое чистое, светлое небо, что казалось — лето просто задержалось на несколько дней из уважения к столице. Но к полудню с залива уже тянуло холодом, вода становилась тяжёлой, серой, а ветер ходил по улицам, как незваный ревизор: заглядывал под воротники, швырял в лицо листья и проверял, кто тут слишком легко одет.

Во дворе Шереметевского дома с самого утра было шумно.

Лошади фыркали у коновязи. Двое конюших спорили из-за седла. В дальней части сада слуги растянули пеньковые канаты, поставили чучела, мишени и несколько деревянных щитов. В бывшем танцевальном зале убрали часть мебели, застелили пол плотной тканью, принесли учебные клинки, палки, мешки с песком и даже странные широкие скамьи, на которых можно было учиться перелезать через препятствия.

А в библиотеке уже сидели учителя.

Я остановился на верхней ступени крыльца, посмотрел на всё это великолепие и невольно усмехнулся.

— Ну вот. — Тихо сказал я. — Кажется, я сам себе придумал каторгу.

Рядом фыркнула Аня.

Она была в простом тёмно-зелёном платье, без лишних кружев, с собранными в косу рыжими волосами. И смотрела на двор с таким видом, словно не на занятия собиралась, а на штурм крепости.

— Ты придумал не каторгу, Дан. Ты придумал взрослую жизнь. А она, как известно, всегда начинается с того, что тебя поднимают раньше, чем хочется.

— Вот за что я тебя ценю, Аня, так это за доброту.

— Не за что. Я стараюсь.

Она улыбнулась. Быстро, ярко. Потом посерьёзнела.

— Ты уверен, что нам надо так торопиться?

Я посмотрел на двор, на молодых людей, уже собиравшихся у бокового входа. Михаил Долгоруков шёл с книгой под мышкой, будто даже на занятия верховой ездой надеялся явиться с документами. Борис Шереметев почти бежал, на ходу застёгивая кафтан и что-то доказывая Ефрему Ефремову. Тот слушал с ленивой усмешкой, но по лицу было видно: спор ему нравится.

Лев Демидов нёс под рукой не только тетрадь, но и маленький деревянный ящик с какими-то латунными деталями. Александр Строганов шёл рядом, глядя на него с тем спокойным выражением, с каким люди обычно смотрят на стихийное бедствие, заранее прикидывая стоимость восстановления.

Николай Юсупов был безупречно одет и, кажется, уже успел выпить кофе. Николай Бекович-Черкасский явился с таким лицом, будто весь дом Шереметевых лично задолжал ему хорошую драку.

Девушки собирались отдельной группой, но только первые минуты. Евдокия Долгорукова о чём-то тихо говорила с Елизаветой Юсуповой. Мария Шереметева смеялась над тем, как Алина Ефремова пыталась спрятать под платьем тонкий тренировочный нож. Анна Демидова уже проверяла, всё ли приготовлено для занятий. Варвара Строганова, самая младшая, держала в руках карту Европы и смотрела на неё так, словно пыталась запомнить все реки разом.

— Нам надо не торопиться. — Ответил я наконец. — Нам надо успеть.

Аня кивнула.

Она понимала.

Понимала уже не хуже меня: времени у нас не так много, как казалось взрослым.

Елизавета Петровна болела. Двор жил слухами. Великий князь Пётр Фёдорович ждал престола, не особенно скрывая своего нетерпения. Гвардия улыбалась, кланялась, пила, играла в карты и одновременно считала, кто кому обязан, кто кого ненавидит и кто в какую ночь может оказаться сильнее.

А где-то в этой паутине уже шевелился тот, кто однажды отравил Алексея Петровича.

Потом Петра Алексеевича младшего и его жену.

И теперь, похоже, добирался до следующего наследника.

До меня.

— Ладно. — Сказал я. — Пора учиться. Нам тут страну строить, а мы до сих пор иногда спорим, кто первый добежит до конюшни.

— Это Борис спорит, — заметила Аня. — Остальные просто иногда позволяют ему думать, что он победил.

— Вот. Значит, уже есть политический талант.

Мы вошли в дом.

Первые недели превратились в плотный, почти безжалостный поток занятий.

Утром — история, география и право.

После короткого завтрака — математика, физика, химия, основы механики и устройство простейших машин. После обеда — управление людьми, армейское дело, обозы, снабжение, карты, приказы, построения. Потом — верховая езда, клинки, пистолеты, штуцеры, ножевой бой. А вечером, когда руки дрожали от усталости, а голова уже не хотела принимать ни одного нового слова, нас ждали языки.

Французский.

Немецкий.

Английский.

Турецкий.

И ещё экономика — страшное слово, от которого Борис Шереметев каждый раз изображал мученика.

— Вот скажи мне, Дан, — спросил он однажды, сидя за столом и глядя на лист с расчётами так, будто там был приговор. — Зачем человеку знать, сколько стоит перевозка пороха из Тулы в Ригу?

— Чтобы порох приехал раньше войны, а не после неё.

— Нельзя ли просто приказать?

— Можно. Но тогда окажется, что лошади ушли в другой обоз, телеги сгнили, мост смыло, у подрядчика три кузена в Сенате, а начальник склада утверждает, что пороха не было вовсе, потому что он его не видел.

Борис задумался.

— Подло устроен мир.

— Зато интересно.

— Ты страшный человек, Дан Петрович Латин.

Я посмотрел на него.

— Я? Я вообще-то добрый.

— Нет. Добрые люди не заставляют друзей считать бочки с овсом.

— А как же будущие кавалерийские победы?

— Победы должны быть красивыми. С саблей, с конём, с трубой.

— И с овсом.

Борис вздохнул.

— Ненавижу тебя.

— Врёшь.

— Конечно вру. Но овёс всё равно ненавижу.

Надо отдать ему должное: к концу первой недели он уже без ошибки считал потребность эскадрона в фураже, порохе, воде и подковах на десятидневный переход.

И был при этом ужасно горд собой.

Михаил Долгоруков оказался тем человеком, которому достаточно один раз показать общую схему, чтобы он тут же начал искать в ней слабые места.

На занятии по праву преподаватель, сухой и тщательный бывший чиновник Сената, объяснял нам порядок наследования, полномочия губернских властей и границы прав дворянского рода.

Михаил слушал, не перебивая. Потом поднял голову.

— Позвольте спросить. Если указ правильный по форме, но его исполнение разоряет целую губернию, кто несёт ответственность?

Учитель нахмурился.

— Вопрос сложный.

— Нет, сударь. Он не сложный. Он просто неудобный.

В комнате стало тихо.

Михаил не улыбался. Он вообще редко улыбался, когда думал о серьёзном.

— Если решения принимает столица, а страдают люди на местах, значит, власть должна слышать не только тех, кто пишет доклады. Она должна видеть результат.

Я посмотрел на него и подумал:

— Вот тебе и будущий сенатор. Не человек, а ходячая проверка на прочность.

Николай Юсупов в это время изучал французские и немецкие письма с такой лёгкостью, будто языки сами просились к нему в руки. А когда преподаватель предложил перевести фразу из дипломатической ноты, Николай сначала перевёл её дословно, потом — по смыслу, а после добавил:

— Но это письмо вовсе не о торговле.

— Отчего же? — спросил учитель.

— Потому что автор слишком долго говорит о дружбе. Обычно так пишут перед тем, как попросить что-то очень неприятное.

Учитель посмотрел на него внимательно.

— Верно.

Николай чуть наклонил голову.

— Благодарю. Я вырос в семье, где за красивыми словами принято проверять второй лист письма.

Николай Бекович-Черкасский терпеть не мог сидеть за столом больше часа.

Он мог выучить карту Кавказа, расположение крепостей, названия горных проходов, состав гарнизонов — и всё это почти без ошибки. Но стоило перейти к длинному разговору о ведомостях, как его глаза темнели.

— Николай Александрович, — говорил наставник по военному делу, — вы должны понимать, что лёгкая конница без дисциплины превращается в толпу.

— А без скорости она превращается в мишень. — Немедленно отвечал Черкасский.

— Скорость не отменяет приказа.

— Приказ не должен отменять разум.

И ведь не поспоришь.

Лев Демидов сначала казался самым молчаливым из нас. Высокий, сильный, светловолосый, с тяжёлыми ладонями человека, который, несмотря на дворянское происхождение, не боится настоящей работы. Но стоило на занятии появиться чертежу, пушечному лафету, схеме моста или расчёту веса груза, как он менялся.

Однажды учитель физики показывал нам простую модель блока и рычага.

— С помощью этого устройства, — сказал он, — один человек может поднять груз, который без него не сдвинут и пятеро.

Лев посмотрел на механизм, потом на нас.

— Значит, главное не сила.

— А что же? — спросил учитель.

— Понять, куда приложить силу.

И вот тут я уже не удержался.

— Лев, ты сейчас сказал не про блок.

Он посмотрел на меня спокойно.

— Нет, Дан. Я как раз про блок.

Александр Строганов не спорил почти никогда. Он записывал. Слушал. Спрашивал ровно столько, сколько требовалось. И к вечеру у него уже была таблица: сколько времени заняло каждое занятие, где мы теряли силы, какие упражнения повторялись, кто лучше воспринимал материал утром, а кто после обеда.

— Ты что, нас изучаешь? — спросил его Ефрем.

— Конечно.

— Как лошадей?

— Нет. Лошади проще.

Ефрем расхохотался так громко, что Варвара Строганова, сидевшая неподалёку с картами, даже подняла голову.

Сам Ефрем был будто создан для движения.

На лошади он оживал. В седле становился легче, точнее, спокойнее. На плацу, где другим требовалось думать о посадке, поводе, повороте корпуса, он просто ехал — и конь слушался его так, словно они заранее договорились обо всём важном.

— Конь не любит, когда ты боишься, — сказал он мне однажды.

— Люди тоже не любят.

— Люди хуже. Конь хотя бы не врёт.

— Вот поэтому тебе на Дону хорошо.

Ефрем глянул на меня из-под тёмных бровей.

— Мне везде хорошо, где человек отвечает за слово.

Девушки не отставали.

Поначалу взрослые смотрели на их занятия с осторожностью. Особенно на клинки, верховую езду и стрельбу. Но Аня Шереметева держалась так, будто вопрос уже решён.

— Если на дом нападут, — сказала она отцу, — вы предпочитаете, чтобы мы сидели в углу и ждали, пока нас спасут?

Пётр Борисович Шереметев посмотрел на дочь долго.

— Я предпочитаю, чтобы на дом никто не нападал.

— Это хорошее желание. Но оно не отменяет ножа.

Варвара Алексеевна тогда прикрыла улыбку веером.

А Пётр Борисович медленно кивнул.

— Учитесь. Но с головой.

— С головой — это к Дану, — сказала Аня. — А с ножом — ко мне.

Я стоял рядом и делал вид, что меня это не касается.

Евдокия Долгорукова на занятиях почти не повышала голоса, но запоминала всё. Она видела, кто устал, кто злится, кто старается казаться лучше, чем есть. И иногда одним тихим замечанием ставила человека на место точнее, чем строгий наставник.

Мария Шереметева была быстрой, искренней и совершенно не умела смотреть, как кто-то страдает. Когда на тренировке Борис рассёк ладонь о рукоять учебной сабли, она первая бросилась к нему с тканью и водой.

— Ничего страшного, — бодро сказал брат.

— Конечно, ничего. Ты только кровь по полу не разливай. А то Анна Демидова тебя заставит самому всё вытирать.

— Я заставлю. — Невозмутимо подтвердила Анна Демидова.

Борис побледнел сильнее, чем от раны.

Елизавета Юсупова стреляла не хуже многих парней. Не быстро, не резко — зато спокойно. Она долго смотрела на мишень, потом поднимала пистолет, делала вдох, выдох и почти всегда попадала туда, куда хотела.

— Вы не боитесь выстрела? — спросил у неё наставник.

— Боюсь. — Ответила она. — Но я не хочу, чтобы страх решал вместо меня.

Елизавета Бекович-Черкасская была похожа на брата только гордостью. В остальном — совсем другая. Там, где Николай шёл напролом, она сперва смотрела, слушала, искала слова. Но если её пытались задеть или унизить, в её голосе появлялся такой холод, что даже Борис Шереметев предпочитал не шутить.

Анна Демидова умела организовывать всё.

Через три дня после начала занятий она уже знала, сколько учебных сабель требует ремонта, сколько ткани ушло на перевязки, где в саду после дождя скользко, сколько пороха осталось для стрельбы и почему кухарка недовольна тем, что молодые дворяне едят вдвое больше прежнего.

— Потому что вы тренируетесь вдвое больше прежнего, — сказал я.

— Это не ответ, Дан. Это причина.

— А разница?

— Причина объясняет. Ответ решает.

Я покосился на Аню.

— У нас тут опасная компания собирается.

— Ты только сейчас это понял?

Алина Ефремова скакала так, будто родилась в седле. Она была прямая, резкая, живая. На балу она могла выглядеть как настоящая барышня, но стоило выехать за город — и вся её душа уходила в ветер, траву, лошадиный бег.

Варвара Строганова, младшая среди нас, сначала старалась не показывать, как ей тяжело. Но после первого занятия по стрельбе руки у неё дрожали от отдачи.

Я заметил это и хотел предложить отдохнуть.

Но она подняла на меня упрямые глаза.

— Я ещё раз попробую.

— Варя, никто не требует…

— Я знаю. Поэтому и попробую.

Она выстрелила второй раз.

Пуля ушла ниже мишени, но уже не так далеко.

Варя медленно выдохнула.

— Вот теперь лучше.

Я улыбнулся.

— Вот теперь — да.

Через две недели стало ясно: просто учиться мало.

Нужна проверка.

Не для того, чтобы унизить кого-то. Не чтобы расставить отметки и решить, кто умнее. А чтобы каждый понял: знания — это не красивые слова на бумаге. Это то, что остаётся с тобой, когда времени мало, руки грязные, рядом люди ждут решения, а ошибка может стоить дорого.

Я предложил устроить тесты.

Старшие заинтересовались сразу.

Молодые — не все.

— Тесты? — переспросил Борис. — Это что, опять бумага?

— Будет и бумага.

— Дан, у тебя талант превращать хорошее утро в плохое.

— А ещё будут клинки, лошади, пистолеты и задания на скорость.

Борис оживился.

— Вот. С этого и надо было начинать.

— Но сначала бумага.

— Ты безнадёжен.

Тесты начались на рассвете.

Нас разбудили раньше обычного. Завтрак был коротким: хлеб, масло, сыр, яйца, чай. Потом всех развели по комнатам.

Первым шёл блок точных наук.

На столах лежали листы с задачами: рассчитать расход пороха, определить, сколько телег потребуется для перевозки продовольствия, понять, выдержит ли мост заданную нагрузку, выбрать угол для простейшего артиллерийского выстрела.

Лев Демидов работал спокойно, не торопясь. Михаил быстро писал, потом перечитывал, хмурился и снова исправлял. Александр Строганов сперва составил план решения, и только потом начал считать.

Борис Шереметев первые пять минут смотрел на задачу про мост так, словно мост лично его оскорбил.

Потом вдруг наклонился над листом, задвигал пером и через четверть часа поднял глаза.

— Дан.

— Что?

— Если я правильно понял, то этот мост рухнет.

— Почему?

— Потому что тот, кто его строил, решил сэкономить на опорах.

Я посмотрел на расчёт.

Он был прав.

— Видишь? — сказал я.

— Не радуйся. Я всё равно не люблю мосты.

Потом были история и география.

Нужно было не только назвать даты, границы, реки и города. Нужно было объяснить, почему Пруссия держится так долго, хотя уже истощена войной. Почему Кольберг важен. Почему Балтика — не просто море, а дорога, деньги, армия и политика одновременно. Почему Крым нельзя брать одним ударом, не имея флота, дорог, припасов и договорённостей с людьми, живущими по ту сторону степи.

Николай Юсупов написал целую страницу о том, что южная политика невозможна без уважения к местным элитам и вере.

— Мечом можно открыть ворота, — сказал он, когда мы потом разбирали ответы. — Но если ты не знаешь, кто будет жить в городе после штурма, значит, ты не победил. Ты просто вошёл в чужой дом и разбил мебель.

— Красиво сказал, — заметил Ефрем.

— Я стараюсь.

— А я бы сказал проще.

— Не сомневаюсь.

— Если ты взял город и не знаешь, чем его кормить, то город возьмёт тебя.

Николай задумался.

— Знаешь, Ефрем, иногда твоя простота почти пугает.

— Это потому, что она настоящая.

Потом начались задания по управлению.

Каждому дали условную ситуацию.

Где-то в уезде не хватает хлеба. Где-то спорят дворяне и купцы. Где-то полк требует обуви, а обоз застрял на размытых дорогах. Где-то вспыхнуло недовольство среди крестьян. Где-то местный начальник ворует, но связан родственными узами с влиятельным сановником.

Михаил сразу начал строить цепочку: кто принимает решение, какие документы нужны, кого можно привлечь, где искать доказательства.

Александр считал последствия на несколько лет вперёд.

Анна Демидова первым делом спрашивала: сколько есть запасов, сколько людей, какие дороги, кто отвечает за склад.

Евдокия Долгорукова замечала то, что остальные иногда пропускали.

— А кто распространяет слухи? — спросила она, читая условие о хлебном бунте.

— В задаче об этом не сказано, — ответил наставник.

— Тогда задача неполная. Если люди уже вышли на площадь, значит, кто-то объяснил им, что виноват не голод, а конкретный человек.

Наставник помолчал.

— Верно.

Турецкий оказался испытанием для многих.

Ефрем честно признался, что некоторые слова звучат так, словно человек пытается говорить с полным ртом орехов. Борис выучил несколько выражений, которые счёл особенно полезными для будущих переговоров, но наставник быстро объяснил, что это не совсем те выражения, с которых следует начинать знакомство.

Николай Юсупов и Елизавета Бекович-Черкасская держались уверенно.

Аня Шереметева сначала сердилась на окончания и произношение, а потом вдруг поймала ритм языка.

— Он красивый, — сказала она. — Словно ткань переливается.

— Ты и язык умудряешься увидеть как платье, — заметил я.

— А ты всё умудряешься увидеть как походный план.

— Неправда.

— Правда.

— Ну… иногда.

Военная часть тестов шла уже во дворе.

Нам дали карту условного поля, несколько деревянных флажков, фигурки пехоты, конницы, пушек и обозов. Нужно было за короткое время развернуть взвод, провести его через деревню, прикрыть отход раненых, выбрать место для наблюдательного поста, организовать оборону моста.

Петер Крайцер тогда ещё не приехал, и я невольно подумал, что, когда он появится, такие задачи будут его стихией.

Но и без него группа работала хорошо.

Михаил командовал спокойно и чётко.

Борис порывался кинуть конницу туда, где можно было красиво прорваться.

— Нет, — сказал я. — У тебя там болото.

— В воображаемом бою?

— В настоящем болоте никто не предупредит, что оно воображаемое.

— Всё равно подло.

Николай Черкасский предложил обойти противника через лес.

— В лесу у тебя три десятка стрелков, — напомнил Александр.

— А у них?

— Мы не знаем.

— Вот именно. Значит, надо узнать.

И это был хороший ответ.

Ефрем не строил длинных схем. Он просто смотрел на карту, выбирал направление и говорил:

— Людей надо выводить вот сюда. Тут овраг, тут лес. Конницу пустить сбоку. Главное, чтобы пехота не запаниковала.

— Почему не запаникует? — спросил я.

— Потому что командир будет впереди.

Я ничего не ответил.

Но запомнил.

Клинки и ножи стали отдельной историей.

Мы переоделись в новую форму, которую по моей просьбе сшили в мастерских Шереметевых: плотные светлые рубахи, свободные тёмные брюки, широкие пояса, мягкие сапоги. Не совсем военная одежда, не совсем домашняя. Удобная. Простая. Такая, в которой можно двигаться, падать, бегать, садиться на лошадь и не думать каждую секунду, что дорогая ткань порвётся.

Сначала старшие смотрели на нас с изумлением.

Потом Варвара Алексеевна Шереметева попросила пошить ей такую же рубаху для прогулок.

Прокофий Демидов увидел образцы, покрутил ткань в пальцах и сказал:

— А это ведь можно выпускать.

Анна Демидова подняла глаза.

— Конечно можно.

— Прочно?

— Если делать по уму — прочно.

— Красиво?

— Если не мешать швеям — красиво.

Прокофий Акинфиевич усмехнулся.

— Вот за это я тебя и уважаю.

На поединках все раскрылись иначе.

Борис был быстрым, яростным, иногда слишком открытым. Он любил идти вперёд, давить, навязывать темп. С ним было трудно, потому что он не боялся удара.

Николай Черкасский двигался ниже, легче, резче. Он не любил стоять напротив противника — он искал угол, момент, короткий рывок.

Лев Демидов не суетился. Его удары были тяжёлыми, и если он закрывал линию, пробить его защиту становилось почти невозможно.

Михаил держался аккуратно, расчётливо. Он не был лучшим фехтовальщиком, но умел заставить противника ошибиться.

Ефрем дрался так, словно бой был разговором без лишних слов. Быстро, жёстко, с неожиданными сменами темпа.

Николай Юсупов сначала проигрывал слишком часто. Потом перестал пытаться быть похожим на остальных и начал использовать свою сильную сторону — наблюдение. Он замечал привычки соперника. Через несколько поединков уже знал, где Борис любит делать ложный выпад, когда Михаил отступает на полшага, почему Черкасский всегда смотрит на плечо, а не на кисть.

Аня Шереметева дралась молча.

И это всегда настораживало.

Она была ниже многих, легче, но двигалась быстро. Не пыталась мериться силой. Уходила с линии, меняла дистанцию, работала коротко и точно.

Однажды Борис, проиграв ей тренировочный бой, снял маску и возмущённо сказал:

— Это нечестно.

— Почему? — удивилась Аня.

— Ты маленькая.

— И что?

— Ты должна быть… не знаю… медленнее.

— Ты тоже не очень большой, Борис.

Все вокруг замолчали.

Борис посмотрел на неё.

Потом на меня.

Потом сказал:

— Дан, твоя жена опасная.

— Я знаю.

— И ты ничего не делаешь?

— А что я могу?

Аня улыбнулась так, что Борис махнул рукой и ушёл искать воды.

Стрельба из пистолетов и штуцеров оказалась серьёзнее, чем многим представлялось.

Грохот выстрела бил в грудь. Пороховой дым щипал глаза. После нескольких попыток плечи начинали ныть, пальцы уставали, а мишень вдруг превращалась не в круг на доске, а в далёкую, упрямую точку.

Я следил за всеми.

Не как судья.

Как человек, который уже начал чувствовать: эти люди могут стать не просто друзьями. Они могут стать опорой. Не мне одному — стране, которую мы собирались менять.

И от того, насколько хорошо они научатся думать, держаться, доверять друг другу, зависело слишком многое.

По итогам тестов не было победителей и проигравших.

Были сильные стороны.

И слабые.

У Бориса — порыв, храбрость, конница, люди. Но нужно терпение.

У Михаила — порядок, право, расчёт. Но нужно учиться видеть не только схему, но и сердце человека.

У Николая Юсупова — языки, дипломатия, понимание мира. Но иногда решение надо принимать до того, как все слова будут подобраны.

У Черкасского — скорость и интуиция. Но без дисциплины даже самый смелый рейд заканчивается могилой.

У Льва — техника, прочность, снабжение. Но хитрый враг редко приходит туда, где его ждут.

У Александра — дальний взгляд. Но иногда надо уметь действовать сегодня, а не после трёх подготовленных докладов.

У Ефрема — личная верность и сила. Но люди идут за командиром не только в атаку, им ещё нужно объяснить, зачем они идут.

У девушек всё было так же: каждая сильна по-своему. И каждая должна была стать ещё сильнее.

Вечером, когда мы сидели в малой столовой Шереметевых, усталые, голодные и довольные, я смотрел на них и думал:

— Вот они. Первые.

Пока ещё молодые.

Пока ещё не до конца понимающие, во что ввязались.

Но уже свои.

И это было важнее любой оценки.

20 сентября 1761 года

Санкт-Петербург

Дворец Шереметевых

Через несколько дней после тестов я пришёл к Петру Борисовичу Шереметеву с просьбой, которая ещё недавно показалась бы мне безумной.

Хотя, если честно, после космической станции, порталов, Кубы шестнадцатого века, пиратов и разговоров с Локи у меня давно сбилась шкала того, что считать безумным.

В кабинете Шереметева пахло деревом, табаком, бумагой и холодным осенним воздухом. У окна стоял сам хозяин дома. Рядом сидели Василий Михайлович Долгоруков, Борис Григорьевич Юсупов, Александр Александрович Бекович-Черкасский, Прокофий Демидов, Григорий Строганов и Степан Ефремов.

Собрались все семеро.

Аня сидела чуть в стороне, рядом с матерью. Варвара Алексеевна Шереметева смотрела на меня внимательно и, кажется, уже заранее знала: сейчас я скажу нечто такое, от чего взрослым придётся перестать считать нашу затею детской забавой.

Я положил на стол семь небольших половинок старых серебряных монет.

Они легли тихо.

Но в комнате стало ещё тише.

Каждая половинка была разной. На одной — след старого герба. На другой — едва различимый корабль. На третьей — край двуглавого орла. На четвёртой — буквы, стёртые временем.

Когда-то эти монеты были разломаны надвое.

Одна половина оставалась у того, кто обещал.

Вторая — у того, кому обещали.

Я выдохнул.

— Мне нужно найти людей. Есть вероятность, что сейчас они в Петербурге или неподалёку.

Пётр Борисович медленно сел за стол.

— Кого именно?

— Багратионов из Грузии. Бакихановых из Баку. Крайцеров из Кёнигсберга. Шнайдеров из Риги. Кумани из Керчи. Ивановых из Архангельска. Кимов из Охотска.

Прокофий Демидов поднял брови.

— Широко берёшь, Дан Петрович.

— Не я. Жизнь.

— И зачем они тебе?

Я взглянул на Аню.

Она кивнула едва заметно.

— Если найдёте их, передайте каждому половину монеты. И скажите два слова.

Я провёл пальцем по холодному серебру.

— Рус вернулся.

Никто не переспросил.

Вот это и было самое важное.

Они не понимали всего. Не могли понимать. Но уже видели слишком много странного: смерть почти, воскресение, нашу подготовку, наши знания, то, как Аня иногда говорила вещи, которые не должна была знать, то, как я смотрел на карты будущей России не как на мечту, а как на работу.

И всё-таки они сделали выбор.

Не потому, что им обещали золото.

Не потому, что они были наивны.

А потому, что Россия стояла на краю перемен. И люди такого масштаба всегда чувствуют, когда история начинает двигаться быстрее обычного.

Василий Долгоруков первым взял одну из половинок монет.

— Выясним.

Пётр Борисович кивнул.

— Найдём, если они здесь.

— А если не здесь? — спросил Юсупов.

— Значит, найдём там, где они есть.

Степан Ефремов усмехнулся.

— Хороший ответ.

Я помолчал и добавил:

— И ещё одно.

Теперь смотрели все.

— Нужны люди. Верные. Не слуги — или не только слуги. Для начала по три человека к каждому из нас. Парням и девушкам. Не слишком старые. Не дети. Те, кто умеет молчать, держать слово, работать руками и не бросит, если станет трудно.

Прокофий Демидов хмыкнул.

— Маленькие дружины, значит.

— Да.

— И что, тоже учить будешь?

— Будем.

— Чему?

— Думать. Стрелять. Слушать. Не бояться. И не лезть вперёд без нужды.

Степан Ефремов посмотрел на меня с одобрением.

— Вот последнее особенно трудно.

— Я знаю.

Пётр Борисович долго смотрел на меня.

Потом сказал тихо:

— Ты ведь понимаешь, Дан, что после такого назад уже не вернуться?

Я встретил его взгляд.

— Понимаю.

— Это будет уже не игра молодых людей.

— Я знаю.

— И опасность придёт настоящая.

Я вдруг почувствовал, как за спиной выпрямилась Аня.

— Она уже пришла, Пётр Борисович.

Старшие обменялись взглядами.

А я подумал:

— Локи, старый рыжий хитрец. Надеюсь, ты действительно сделал то, что обещал.

***************************************************************************************************

Где-то за пределами Петербурга, вне нашего дома, вне наших планов, вне видимой человеческой логики, бог усмехнулся бы, наверное, и ответил:

— Я всегда делаю то, что обещаю. Просто не всегда так, как от меня ждут.

***************************************************************************************************

Через неделю в доме Шереметевых снова собрались гости.

День был холодный, дождливый. Петербургская мостовая блестела под колёсами карет. Ветер с Невы гнал по улицам мокрые листья, и даже дворцовые фасады казались чуть темнее обычного.

В большом зале горели камины.

С одной стороны стояли старшие семи русских родов.

Шереметев.

Долгоруков.

Юсупов.

Бекович-Черкасский.

Демидов.

Строганов.

Ефремов.

С другой — люди, которых мы ждали.

Андрей Кумани был темноволос, строен, с быстрыми внимательными глазами человека, привыкшего видеть и море, и берег, и опасность между ними. Рядом с ним стояла его жена Лариса — яркая, гордая, с южной улыбкой, за которой чувствовался характер.

Иван Иванов выглядел так, будто его вырезали из северного леса: высокий, мощный, светловолосый, с тяжёлыми руками и спокойным взглядом. Его жена Ирина держалась прямо, с той сдержанной северной уверенностью, которую не спрячешь ни под какими столичными манерами.

Вольфганг Крайцер был безупречно собран. Светлые волосы, прямая спина, точные движения. Он словно заранее составил внутренний план комнаты и расставил в нём всех присутствующих по местам.

Арон Шнайдер выглядел скромнее, почти незаметнее других. Но его тёмные глаза ничего не пропускали. Рядом стояла Ребекка, живая, смешливая, с хитринкой, которая появлялась даже тогда, когда она молчала.

Игорь Ким был невысок, плотен, немногословен. Он не пытался казаться важнее, чем есть. Просто смотрел на людей так, как смотрят мореходы на погоду: спокойно, внимательно и без лишней доверчивости.

От Баку прибыл доверенный человек Мирзы Мухаммад-хана Бакиханова — пожилой, очень вежливый азербайджанец в дорогом, но неброском кафтане.

От грузинского царского дома — князь Давид Чавчавадзе, дальний родственник и доверенный Ираклия Багратиони.

Молодые Багратионы, Бакихановы, Крайцеры, Шнайдеры, Кумани, Ивановы и Кимы уже были в городе или ехали сюда. Но пока речь шла со старшими.

Я стоял между двумя кругами.

Аня — рядом.

И вдруг мне стало ясно, насколько странно выглядит всё это со стороны.

Двадцатилетний парень в доме старого русского рода. Перед ним — генерал, сенатор, атаман, промышленники, торговцы, морские люди, представители царского грузинского дома и каспийского хана.

И этот парень сейчас должен говорить так, чтобы ему поверили.

Не потому, что у него есть титул.

Не потому, что он может приказать.

А потому, что другого пути нет.

Я шагнул вперёд.

— Благодарю, что прибыли.

Андрей Кумани чуть наклонил голову.

— Люди вашего дома передали старые слова. Такие слова не оставляют без ответа.

— Вам однажды сказали: будет шанс, будет предложение.

Кумани посмотрел на меня внимательнее.

— Сказали.

— Я делаю это предложение от имени того, кто вам это сказал.

В зале стало тихо.

Я чувствовал взгляды взрослых. Тяжёлые. Осторожные. Заинтересованные.

— Я не могу открыть вам всего. Пока не могу. Но грядут большие изменения. В России. На Балтике. На юге. На Кавказе. На Каспии. На востоке, куда от Петербурга слишком долго смотрели как на далёкую пустоту. Во всей стране — Рус возвращается.

Игорь Ким чуть сузил глаза.

Я продолжил:

— Страна велика. Но величина ещё не сила. Сила — это дороги, корабли, заводы, школы, честные договоры, верные люди и умение держать слово. Сила — это когда Архангельск не забывает про Петербург, Петербург — про Охотск, а Охотск знает, что за горизонтом тоже начинается Россия.

Иван Иванов медленно кивнул.

— Верно.

— Мы хотим собрать круг людей, которые будут думать не о том, как урвать себе кусок в смутное время. А о том, как сделать так, чтобы смута не пришла вовсе. Или, если придёт, чтобы Россия пережила её сильнее, чем была.

Арон Шнайдер улыбнулся уголком рта.

— Молодой господин говорит о вещах, о которых обычно думают люди старше его лет на сорок.

— Мне не повезло с возрастом, — ответил я.

Ребекка Шнайдер тихо рассмеялась.

Вольфганг Крайцер спросил прямо:

— Что именно требуется от нас?

— Пока — согласие быть рядом. Познакомиться. Дать вашим детям и наследникам учиться вместе. Тренироваться вместе. Понять, что они не чужие друг другу.

— А потом? — спросил князь Давид.

— Потом будет работа. Большая. У каждого своя. Но одна страна.

Представитель Бакиханова посмотрел на половинку монеты, которую держал в ладони.

— А если ваши перемены окажутся опасны для тех, кто вам поверит?

Я не стал отвечать красиво.

— Они будут опасны. Я не могу обещать обратного. Но я могу обещать, что мы не станем использовать людей как расходный материал. И не предадим тех, кто встанет рядом.

Игорь Ким впервые заговорил:

— Море не любит громких обещаний.

— Я знаю.

— Тогда посмотрим по делам.

— Это честно.

Первым кивнул Андрей Кумани.

— Мы с вами.

Потом Иван Иванов.

— Север умеет ждать. Но если дело настоящее — поможет.

Вольфганг Крайцер произнёс:

— Порядок начинается с доверия. Попробуем его построить.

Арон Шнайдер пожал плечами.

— Если все эти серьёзные люди собрались в одном доме ради слов двадцатилетнего юноши, значит, либо мир сошёл с ума, либо слова стоят внимания. Я предпочитаю проверить второе.

Представитель Бакиханова поклонился.

— Баку услышал.

Князь Давид медленно приложил руку к груди.

— Грузия помнит друзей. И помнит обещания.

Я выдохнул.

— Значит, начинаем.

_______________________________________________________________________________________

Знакомство продолжалось несколько часов.

Сначала — официальные слова, поклоны, представления, осторожные вопросы.

Потом — обед.

И вот за столом всё стало проще.

Прокофий Демидов неожиданно долго говорил с Вольфгангом Крайцером о железе, пушках, древесине для кораблей и о том, почему русские мастера способны сделать всё, если им не мешать начальством.

Крайцер слушал с редкой серьёзностью.

— Хорошее железо, — сказал он, — требует порядка.

— Хорошее железо требует руды, печи и мастера, — отрезал Демидов. — А порядок уже потом.

— Без порядка печь взорвётся.

— Без мастера она не загорится.

Они посмотрели друг на друга.

Потом оба усмехнулись.

Кажется, нашли общий язык.

Степан Ефремов разговаривал с Иваном Ивановым. Двое мужчин были слишком разными: донской атаман и северный корабельщик. Но оба быстро поняли, что ценят одно и то же — прямоту, дело и людей, которые не бегут, когда тяжело.

Юсупов беседовал с представителем Бакиханова так тихо, что никто не слышал слов. Но по выражениям лиц было ясно: они уже обсуждают не просто знакомство, а торговые пути, Каспий, Персию, будущие договоры и цену каждого обещания.

Варвара Алексеевна Шереметева сидела рядом с Ларисой Кумани и Ребеккой Шнайдер. Через четверть часа они уже смеялись так, будто знакомы много лет.

А Пётр Борисович Шереметев всё чаще смотрел на меня.

Не с тревогой.

С интересом.

Он будто заново видел мальчишку, которого знал с детства. И понимал: этот парень уже собрал вокруг себя не просто приятелей.

Почти полуроту молодых мужчин.

Столько же девушек.

Будущие дружины.

Старые рода.

Новые связи.

Север, запад, юг, Кавказ, Каспий, Дальний Восток.

И это было только начало.

Через три дня приехали молодые.

Дом Шереметевых снова ожил.

Во двор въезжали кареты, слуги носили сундуки, лошади били копытами, кто-то кричал, что багаж надо отнести в левое крыло, кто-то уже успел потерять перчатки, а кто-то спорил с кучером на смеси русского, немецкого и французского.

Я стоял у лестницы рядом с Аней.

— Готова? — спросил я.

— Нет.

— Отлично. Значит, всё правильно.

Первым из кареты выпрыгнул Ян Шнайдер.

Невысокий, темноволосый, быстрый, с живыми глазами. Он оглядел двор, дом, нас с Аней и сразу улыбнулся.

— Так. Значит, это и есть знаменитая шереметевская школа, где молодых людей заставляют считать овёс, бегать с саблями и учить турецкий?

— А ещё вставать рано, — сказал я.

Ян помрачнел.

— Вот это уже жестокость.

Следом появилась Софа Шнайдер — спокойная, красивая, с лёгкой насмешкой во взгляде.

— Не слушайте его, — сказала она. — Ян может спорить с восходом солнца, если восход мешает ему спать.

— Я спорю не с солнцем. Я спорю с непродуманным расписанием.

— Прекрасно, — сказала Аня. — У нас как раз есть Александр Строганов. Он любит расписания.

Ян посмотрел на меня.

— Это угроза?

— Предупреждение.

Петер Крайцер приехал следующим. Высокий, светловолосый, спокойный. Он не прыгал из кареты, не оглядывался с любопытством. Просто вышел, проверил, всё ли в порядке с вещами сестры, и подошёл к нам.

— Петер Крайцер.

— Дан Петрович Латин.

Он пожал мне руку крепко, без лишних слов.

— Я слышал, у вас есть занятия по фортификации.

— Будут.

— Хорошо.

— Это всё, что ты хочешь узнать?

— Пока — да.

За его спиной Лизхен Крайцер улыбнулась Ане.

— Я слышала, у вас здесь девушки тоже занимаются верховой ездой и стрельбой.

— Занимаются.

— Тогда я не зря ехала.

Дмитрий Кумани появился так, будто не приехал в Петербург, а вышел на палубу собственного корабля. Улыбчивый, быстрый, с южной лёгкостью движений.

— Дан! — сказал он, словно мы давно знакомы. — Это правда, что здесь запрещают опаздывать?

— Правда.

— Ужасное место.

— Ты ещё не видел расписание.

— Я уже начинаю скучать по Керчи.

Лидия Кумани, яркая, темноволосая, тут же толкнула брата локтем.

— Не слушайте его. Он скучает по Керчи, только когда там есть повод не работать.

— Лида, ты разрушаешь мой образ.

— Я его спасаю.

Георгий Багратиони был высоким, гибким, гордым. Он посмотрел на меня прямо, без поклона, но с уважением.

— Георгий Багратиони.

— Дан.

— Я знаю.

— Тогда проще.

— Так и думал.

Тамара Багратиони держалась спокойнее брата. В ней было что-то величавое, хотя она была ещё совсем молода. Она поклонилась Ане.

— Благодарю за приглашение.

Аня ответила так же ровно:

— Благодарю, что приехали.

Между ними на секунду возникло молчание двух девушек, которые уже поняли: обе не любят, когда за них решают.

Малик Бакиханов говорил мало. Он внимательно смотрел, слушал, словно каждую фразу мысленно взвешивал.

— Малик, — представился он.

— Дан.

— О вас говорят разное.

— Надеюсь, не всё плохое.

— Пока не решил.

Я усмехнулся.

— Честный ответ.

Лейла Бакиханова была тихой, красивой, с глубокими тёмными глазами. Она почти не говорила, но я сразу заметил: она запоминает всё. Кто с кем поздоровался первым. Кто отвёл глаза. Кто слишком громко смеётся. Кто кого перебивает.

Сергей Ким приехал без лишнего шума.

Вышел из кареты, сам взял часть вещей, хотя слуги уже бросились помогать, оглядел двор и спросил:

— Конюшня где?

Я показал.

Он кивнул.

— Хорошо. Лошади есть?

— Есть.

— Лодка?

— На Неве найдём.

— Тогда жить можно.

Инга Ким была совсем другой. Светловолосая, мягкая в лице, но с такой спокойной стойкостью, которая появляется только у людей, выросших там, где зима длиннее разговоров.

— Петербург большой, — сказала она Ане.

— Иногда слишком.

— А люди здесь всегда так спешат?

— Обычно да.

Инга задумалась.

— У нас на востоке спешить опасно. Можно не заметить, как лёд треснул.

Аня посмотрела на неё внимательно.

— Здесь тоже. Просто лёд другой.

Иван Иванов-младший оказался похож на отца: высокий, мощный, светловолосый, с лицом человека, который не любит пустых слов.

— Иван.

— Дан.

— Говорят, у тебя планы на флот.

— Есть.

— Корабли строить умеешь?

— Пока учусь.

— Хорошо. Кто не учится — тот потом тонет.

Мария Иванова вошла следом за братом. Она держалась спокойно, чуть в стороне, но в её взгляде было столько внимания к окружающим, что я сразу понял: если кто-то здесь заболеет, устанет, поссорится или будет молча переживать беду, она заметит одной из первых.

К вечеру все четырнадцать родов были связаны уже не только словами старших.

Молодые сидели за общим столом.

Кто-то спорил.

Кто-то шутил.

Кто-то присматривался.

Кто-то уже пытался понять, с кем можно говорить прямо, а с кем лучше не торопиться.

Борис Шереметев быстро нашёл общий язык с Дмитрием Кумани и Георгием Багратиони. Через полчаса они уже обсуждали лошадей, дуэли, море и то, можно ли на спор переплыть Неву осенью.

— Нельзя, — сказал я.

— Почему? — спросил Борис.

— Потому что ты потом заболеешь.

— Но я выиграю.

— Ты выиграешь воспаление лёгких.

— Дан, ты умеешь испортить любую красивую идею.

— Это называется забота.

Ефрем сел рядом с Сергеем Кимом.

Некоторое время они молчали.

Потом Ефрем спросил:

— На Охотске холодно?

— Бывает.

— А рыба есть?

— Есть.

— Хорошо.

Сергей посмотрел на него.

— На Дону лошади быстрые?

— Бывают.

— Хорошо.

Они кивнули друг другу.

Вот и познакомились.

Ян Шнайдер почти сразу начал спорить с Александром Строгановым о том, можно ли считать деньги частью стратегии.

— Конечно можно, — говорил Ян. — Без денег ваша стратегия будет сидеть в красивой папке и ждать милости от казны.

— Деньги без стратегии исчезают быстрее, чем появляются.

— Зато если их нет, стратегия не начнётся вовсе.

— Начнётся, если есть люди, материалы и цель.

— И кто за всё это заплатит?

— Государство.

Ян рассмеялся.

— Вот теперь я вижу, что тебя надо срочно учить финансам.

— А тебя — терпению.

— Невозможное требование.

Петер Крайцер и Лев Демидов уже склонились над каким-то чертежом. Лев показывал устройство тележки для перевозки снарядов, Петер задавал короткие вопросы, что-то исправлял карандашом.

Черкасский наблюдал за Георгием Багратиони. Георгий — за Черкасским.

Два гордых, быстрых, опасных человека.

Я заранее почувствовал: когда-нибудь они либо станут братьями по оружию, либо устроят такой спор, что придётся разнимать половиной дома.

Девушки знакомились не менее внимательно.

Евдокия Долгорукова разговаривала с Лейлой Бакихановой тихо и уважительно. Они обе любили слушать больше, чем говорить, и потому быстро поняли друг друга.

Мария Шереметева увела Ингу Ким к окну и расспрашивала об Охотске, море, травах, зимах и женщинах, которые умеют принимать роды в дороге.

Елизавета Юсупова говорила с Лидией Кумани о музыке, портах, греческих песнях и петербургских вечерах.

Елизавета Бекович-Черкасская познакомилась с Тамарой Багратиони. Разговор у них был спокойный, но обе держались с тем достоинством, которое нельзя сыграть.

Анна Демидова уже спрашивала Лизхен Крайцер, умеет ли та вести учёт медикаментов и хозяйства.

— Умею, — ответила Лизхен.

— Хорошо. Завтра покажу наши запасы.

— Завтра?

— Конечно.

Лизхен улыбнулась.

— Я только приехала.

— Тем лучше. Свежий взгляд полезен.

Варвара Строганова села рядом с Софой Шнайдер, и через некоторое время они уже обсуждали карты, книги и города Европы.

Алина Ефремова подружилась с Марией Ивановой неожиданно быстро: одна была огнём, другая — спокойной водой. Но обе сразу заговорили о лазаретах, раненых, походах и о том, как сделать так, чтобы солдат после боя не оставался один.

Аня Шереметева вела всех. Не командовала, не давила. Просто была центром, вокруг которого постепенно складывался новый круг.

И я смотрел на неё.

На рыжие волосы в свете свечей.

На быстрые руки.

На то, как она слушает людей, как смеётся, как вдруг становится серьёзной, если разговор касается настоящего.

И думал:

— Вот ради таких людей и стоит лезть в историю. Не ради трона. Не ради власти. Ради того, чтобы у них было будущее.

Месяц пролетел быстро.

Тренировки стали общими.

Молодые привыкали друг к другу.

Притирались.

Ссорились по мелочам.

Учились не обижаться на чужие манеры.

Учились слушать.

На плацу уже было не восемь молодых людей, а почти три десятка.

Клинки звенели.

Лошади шли кругами.

Пистолеты гремели у дальнего сада.

В библиотеке лежали карты Балтики, Кавказа, Каспия, Восточной Пруссии, Сибири, Дона, Чёрного моря и Дальнего Востока.

На столах появлялись первые общие планы.

Не государственные ещё.

Учебные.

Но я видел, как из этих маленьких заданий рождается привычка думать шире собственной семьи.

И это было главное.

А потом однажды вечером я сидел у себя в комнате.

На столе горела одна свеча. За окном шумел дождь. Аня Шереметева устроилась в кресле напротив, поджав под себя ноги, и читала выписки из старых бумаг.

На её груди, под платьем, скрывался маленький кулон.

Внутри кулона жила Нэйро.

Вернее, её ограниченный удалённый модуль, способный работать через связь, которую лучше не объяснять людям восемнадцатого века. Да и не надо. Иногда даже самым честным союзникам полезно не знать, что у тебя в кармане сидит язвительный искусственный интеллект из будущего.

— Дан, — тихо сказала Нэйро прямо у меня в голове, — ты уже пятый раз перечитываешь одну и ту же строчку.

— Потому что она мне не нравится.

— Исторические документы редко пишутся для твоего удовольствия.

— Спасибо, Нэйро. Твоя поддержка бесценна.

— Я стараюсь соответствовать.

Передо мной лежала цепочка событий.

*****************************************************************************************

1718 год.

Алексей Петрович умирает странно и слишком вовремя.

Ефросинья рожает сына — Петра Алексеевича.

Потом смерть матери.

Ребёнка прячут. Воспитывают старые рода. Семь семей исполняют волю Петра Великого.

1741 год.

Пётр Алексеевич младший женится на Аграфене Долгоруковой. Елизавета Петровна знает о нём. Всё подготовлено. Гвардия, старшие рода, люди в армии. На престол должен взойти истинный наследник.

И снова смерть.

Отравление.

Виновных находят уже мёртвыми.

А в промежутке между этими событиями — цепочка странных смертей — Петр Петрович, Петр Великий, Петр Алексеевич старший….

Будто кто с косой прошелся по линии Петра великого, выкашивая всех….

Остаётся сын.

Новый наследник.

Я, почти я.

В 1741 году официальная история Петербурга была написана так, как её захотели написать победители.

Елизавета Петровна пришла к власти, гвардия поддержала её, прежние люди были устранены, государство получило новую государыню.

Но за официальными бумагами оставался другой слой.

Слой тех, кто знал: у Петра Великого существовала прямая линия.

Не удобная.

Не безопасная.

Но законная.

Пётр Алексеевич младший не должен был умереть.

А значит, его смерть не была случайностью.

И еще:

…конечно с одной стороны Алексей Петрович отрекся от престола, но он не мог отречься за сына, за сыновей.

…а ведь еще есть никем так и не отмененный указ Петра Великого о изменении правил престолонаследия — теперь наследует не только мужская линия династии, а любой достойный, на кого укажет император. Он умер внезапно, не успел указать, так думали, но остались — распоряжение, письмо и последняя воля великого императора…

*********************************************************************************************

— Получается, — сказала Аня, глядя на бумаги, — кто-то больше сорока лет вырезает одну линию.

— Да.

— И каждый раз почти без следов.

— Да.

— А теперь этот кто-то знает, что ты существуешь.

Я поднял на неё глаза.

— Похоже.

— И знает, что ты не просто мальчишка, которого можно спрятать за спины взрослых.

— Это плохо.

— Очень.

Нэйро вмешалась:

— Вероятность новой попытки устранения наследника высока. Прошу заметить: это мой аккуратный способ сообщить, что вам обоим необходимо усилить охрану.

— Нэйро, мы и так усилили.

— На три человека?

— Пока да.

— Это не охрана. Это вежливое недоразумение.

Я усмехнулся.

— Зато верное недоразумение.

— Верность не заменяет периметр, смену караула, проверку слуг и контроль доступа.

Аня посмотрела на меня.

— Она права.

— Я знаю.

— Тогда завтра поговорим со старшими.

Я хотел ответить, но вдруг замер.

Что-то изменилось.

Не звук.

Не движение.

Не запах.

Просто в груди на мгновение стало холодно.

Так бывало раньше.

На станции.

В порталах.

В те секунды, когда тело ещё не успело понять, а сознание уже знало: опасность рядом.

— Аня. — Сказал я тихо.

Она мгновенно поднялась.

— Что?

— Не двигайся к двери.

Моя рука уже была на пистолете.

Вторая — на ноже.

Аня не спросила ничего. Только одним движением вытащила свой пистолет из ящика стола и взяла нож.

Вот за это я её и любил.

Не за то, что она умела драться.

А за то, что в опасный момент не тратила время на лишние слова.

Дверь распахнулась.

В комнату ввалились трое.

Слуги.

Или те, кто был одет слугами.

У первого в руке блеснул нож. Второй держал короткий тесак. Третий захлопнул дверь за собой.

— Трое. — Мелькнуло в голове. — Ближний идёт на меня. Второй — к Ане. Третий страхует. Плохо. Но не смертельно.

Первый бросился вперёд.

Я выстрелил почти в упор.

Пистолет грохнул в комнате так, что заложило уши. Нападавший дёрнулся, ударился плечом о стол, но не упал сразу.

Я уже был рядом.

Уход вправо.

Локоть.

Нож снизу.

Короткий удар под рёбра.

Он захрипел и рухнул на пол.

Слева звякнул металл.

Аня успела отойти к стене. Второй нападавший метнулся к ней, пытаясь прижать к окну. Он был крупнее, сильнее, но двигался тяжело.

Аня пропустила его выпад.

Сделала шаг в сторону.

И её нож вошёл ему в горло.

Точно.

Без лишнего движения.

Третий успел только повернуться.

Я ударил его рукоятью пистолета в висок.

Он рухнул на колени, зажал голову руками.

В комнате пахло порохом, кровью и горячим воском от опрокинутой свечи.

На полу лежали двое.

Третий стонал.

Я обернулся к Ане.

Она стояла, прижавшись спиной к стене. На щеке у неё была тонкая полоска крови — чужой или своей, я не сразу понял.

— Любимая, — выдохнул я. — А я тебя боюсь.

Она посмотрела на нож в своей руке.

Потом на меня.

И вдруг тихо рассмеялась.

Нервно. Но живо.

— Я тебе отдам всё, Дан. Уже отдала.

Я шагнул к ней, быстро осмотрел.

— Ранена?

— Нет. Царапина.

— Точно?

— Точно.

Тогда только я позволил себе вдохнуть.

Один раз.

Глубоко.

Потом повернулся к третьему.

— Нэйро, дверь под контроль.

— Уже. Охрана скоро будет. И, Дан…

— Что?

— Ты ранен.

Я посмотрел вниз.

На рукаве проступала кровь. Нож первого всё-таки задел меня по боку.

— Ерунда.

— Разумеется. Люди всегда так говорят, когда из них течёт кровь.

Я опустился перед пленным.

Он был молод. Лет двадцати пяти, не больше. Лицо серое. В глазах — ужас. Он понял, что двое его товарищей уже не встанут.

— Как зовут?

Молчание.

Я взял его за воротник и прижал к стене.

— Как зовут?

— Фёдор…

— Кто послал?

— Не знаю.

— Плохой ответ.

— Не знаю, господин! Клянусь!

— Где получили деньги?

Он дышал часто, сбивчиво.

— В трактире… на Лиговской… у старого склада… человек был… в сером кафтане… лица не видел…

— Адрес.

Он назвал.

Я слушал, не перебивая.

Он знал немного.

Им заплатили. Сказали, что в комнате будет один молодой дворянин и девушка. Сказали действовать быстро. Не шуметь. Не брать ничего. Только закончить дело.

Значит, это не разбой.

Не случайность.

Не чужая обида.

Нас пришли убить.

Меня.

Аню.

Я встал.

В коридоре уже слышались шаги. Люди Шереметева бежали к комнате. Кто-то кричал, кто-то звал лекаря.

Аня поймала меня за рукав.

— Ты куда?

— К Петру Борисовичу.

— Дан…

— Надо ехать по адресу. Сейчас. Пока след не остыл.

Она посмотрела мне в глаза.

В её лице не было слёз.

Только страх.

Не за себя.

За меня.

— Я останусь здесь, — сказала она тихо. — И не спорь. Тут будут люди. Будет охрана. Но ты…

Она сглотнула.

— Не смей умирать. Я тоже уйду.

У меня сжалось сердце.

Я коснулся её щеки.

— Я не умру.

— Не обещай просто так.

— Не просто так. Я вернусь.

Она кивнула.

И отпустила мою руку.

Я вышел в коридор.

Шёл быстро, хотя бок болел. В доме уже поднималась тревога. Слуги метались, охрана перекрывала лестницы, Пётр Борисович Шереметев шёл мне навстречу с лицом человека, который ещё не знает деталей, но уже готов разорвать любого, кто посмел пролить кровь в его доме.

Я остановился перед ним.

— Пётр Борисович.

Он увидел кровь на моей одежде.

— Дан!

— Жив. Аня жива. Один нападавший взят.

— Кто?

— Пока никто. Наёмники. Но есть адрес.

Шереметев посмотрел на меня.

И в этот момент в его глазах исчезло всё — удивление, сомнение, осторожность.

Осталась только сталь.

— Собирайте людей. — Сказал он.

А я почувствовал, как внутри, за злостью и болью, поднимается холодная ясность.

— Ну вот. — Подумал я. — Они сделали ход.

— Теперь наш черёд.

28 сентября 1761 года

Санкт-Петербург

Осенний Петербург умел быть красивым.

Особенно если смотреть на него из высокого окна дворца, не чувствуя под ногами грязи, не слыша брани из переулков и не замечая людей, которым сегодня опять не повезло пережить ночь.

Серый утренний свет лежал на Неве ровной холодной полосой. Вода казалась тяжёлой, почти металлической. На противоположном берегу уже тронулись золотом деревья, но ветер с залива рвал листья с веток без всякой жалости и гнал их по мостовым, смешивая с песком, конским навозом и мокрой соломой.

Кареты глухо стучали колёсами по камню. Где-то вдалеке звонили колокола. Над городом стояли шпили, крыши, дым от тысяч печей — и вечная петербургская сырость, которая умела пробираться даже под дорогую одежду, за плотные стены и в самые богатые комнаты.

Но сегодня мне было не до видов.

На длинном столе передо мной лежала бумага.

Короткая, смятая, грязная. На одном краю расплылось тёмное пятно — кровь уже успела засохнуть и стала почти бурой. Бумагу нашли при одном из тех, кто пришёл убить меня несколько дней назад. А адрес нам назвал другой.

Не потому, что раскаялся.

Просто понял, что жить ему осталось недолго и торговаться он уже не успеет.

— Сенная сторона, двор за хлебными рядами, третий дом от канала, — тихо повторил я, снова пробегая глазами неровные строки. — Подвал. Спросить Хромого Савку.

— Место славное, — мрачно заметил Борис Шереметев, стоявший у окна. — Там честного человека можно встретить только случайно. И то он, как правило, сразу уходит.

— Или его уносят, — добавил Ефрем.

— Спасибо, Ефрем. Очень обнадёживает, — вздохнул Николай Юсупов, отрываясь от карты Петербурга.

— Я стараюсь, — невозмутимо ответил Ефрем.

В комнате собрались почти все наши.

Молодые главы, наследники, дети великих фамилий — четырнадцать родов, которые ещё недавно смотрели друг на друга с привычной дворянской настороженностью. Каждый был воспитан так, чтобы помнить: его семья старше, богаче, знатнее или хотя бы упрямее соседской.

Но за последние недели многое успело измениться.

На нас охотились.

Нас пытались использовать.

Нас пытались стравить между собой, заставить выбирать сторону, пока мы ещё сами не поняли, что именно происходит вокруг трона, двора и старых фамилий Империи.

И потому между собой мы как-то незаметно начали звать друг друга волками.

Наверное, потому, что каждый понял очень простую вещь.

Поодиночке нас съедят.

Вместе — ещё посмотрим, кто кого.

Анна сидела у камина, подтянув ноги на край кресла. Рыжие волосы были собраны в косу, но несколько прядей выбились и светились в полумраке, будто в комнате горело сразу два огня — в камине и у неё на голове.

На ней был тёмный мужской камзол, подогнанный по фигуре, высокие сапоги и лёгкая кираса, скрытая под одеждой. На поясе — пистолет, нож и тонкий клинок. Не парадный наряд. Не одежда девушки, которую собираются оставить во дворце и велеть ждать новостей.

Она поймала мой взгляд.

— Даже не начинай, — сказала Аня раньше, чем я успел открыть рот. — Я иду.

— Ань…

— Дан. Нет.

Она поднялась и подошла ближе.

— Тебя уже пытались убить. Не раз. Мы идём в дом, где сидят люди, связанные с этим покушением. Я тебе жена, а не мебель, которую оставляют в комнате, когда начинается важное.

— И не просто жена, — негромко добавила Мария Шереметева. — А ещё человек, который стреляет лучше половины присутствующих.

— Половины? — тут же возмутился Борис.

Мария повернула к нему голову и невинно улыбнулась.

— Той половины, которая громче всех возмущается.

Борис открыл рот, приготовившись защищать честь семьи, рода, гвардии и, вероятно, всего мужского населения империи.

Потом подумал.

И закрыл.

Умнеет.

Медленно, но верно.

Я перевёл взгляд на старших.

Пётр Борисович Шереметев сидел в глубоком кресле у дальнего конца стола. Обе ладони лежали на набалдашнике тяжёлой трости. Лицо у него было спокойное, но я уже успел понять: хуже всего не когда он злится, а когда он становится вот таким — тихим, тяжёлым и очень внимательным.

Рядом с ним стояли Василий Долгоруков и старший Юсупов.

Три человека, каждый из которых видел службу, дворцовые интриги, кровь, войну и предательство. Они не перебивали нас, не пытались командовать заранее, не читали длинных наставлений.

Просто смотрели.

Слишком внимательно.

Наконец Шереметев заговорил:

— Это не прогулка.

— Мы понимаем, — ответил я.

Он покачал головой.

— Нет, Данила. Вы понимаете, что это опасно. Это разные вещи. Опасность можно представить. О ней можно поговорить за столом, держа в руках карту и чашку чая. А настоящая работа начинается тогда, когда перед вами окажется человек с ножом. Когда он попытается вас зарезать. Когда вы поймёте, что нельзя просто отвернуться, потому что за вашей спиной стоят другие.

В комнате стало заметно тише.

Он говорил не мне одному.

Смотрел на Михаила Долгорукова — сухого, собранного, уже державшего в пальцах лист с планом квартала. На Льва Демидова, который без показухи проверял крепление короткого карабина. На Георгия Багратиони, чьи глаза блестели слишком ярко — князь явно ждал не столько операции, сколько первого настоящего боя.

На спокойного Малика Бакиханова, который выглядел так, будто собирался не в преступный притон, а на переговоры с упрямыми восточными купцами.

На всех.

— Наши люди закроют район, — продолжил Шереметев. — Улицы, мосты, переулки, выход к каналу. Будут наблюдатели на крышах. Будут стрелки. Никто не выйдет незамеченным.

— Но в дом пойдёте вы, — добавил Василий Долгоруков.

— Проверка боем, — произнесла Евдокия.

— Именно, — кивнул Шереметев.

Евдокия посмотрела на старших прямо.

— А если мы не справимся?

Юсупов-старший чуть повернул голову.

— Тогда вмешаемся мы.

Он выдержал небольшую паузу.

— Но после этого вам придётся долго объяснять, почему вы не справились с тем, что могли решить сами.

Вот и всё.

Без красивых речей.

Без фальшивого героизма.

Нас не бросали в яму, не оставляли без помощи и не делали из нас пушечное мясо.

Нас ставили на край — и смотрели, сумеем ли мы устоять.

— Люди готовы? — спросил я.

— Готовы, — ответил Петер Крайцер.

Он развернул на столе схему.

Пятнадцать малых отделений. В каждом — один из нас и трое бойцов. Всего шестьдесят человек. Не случайные наёмники, не пьяные головорезы, которых можно купить за кошель серебра.

Свои.

Гвардейцы. Отставные унтеры. Охотники. Казаки. Матросы. Верные дворовые люди, которых наши семьи знали годами. Те, кто не убежит в первую минуту, если увидит кровь. И не продаст товарища за обещание прощения.

У меня пока были люди Шереметевых.

Семён Рудак — бывший гренадер, огромный, широкоплечий, с лицом настолько суровым, что даже мирная беседа рядом с ним выглядела как допрос.

Гаврила Птахин — молодой, быстрый стрелок, который умел появляться там, где его не ждали, и попадать туда, куда было нужно.

И Матвей Таров — сухой, седой, с усталым взглядом человека, который, кажется, однажды уже умер, но потом решил, что ему пока рано.

— Пять групп, — продолжил Крайцер. — По три отделения в каждой.

Он указал на карту.

— Группа Данилы: он сам, Георгий Багратиони и Малик Бакиханов. Основной резерв, усиление по обстановке.

Я кивнул.

— Вторая группа: Михаил Долгоруков, Лев Демидов, Петер Крайцер. Вход через окна второго этажа.

— Третья: Николай Черкасский, Дмитрий Кумани, Сергей Ким. Главный вход и первый прорыв.

Черкасский едва заметно усмехнулся.

Конечно.

Кто бы сомневался, что его поставят на самый шумный участок.

— Четвёртая: Николай Юсупов, Александр Строганов, Ян Шнайдер. Контроль улицы, внутренний резерв, работа с документами и имуществом.

— Звучит так, будто я уже знаю, кому достанется считать найденные кошели, — пробормотал Борис.

— Если ты умеешь считать не только до удара, можешь помочь, — невозмутимо ответил Ян.

— Пятая: Борис Шереметев, Ефрем Ефремов, Иван Иванов. Заход через задний двор, отсечение бегущих и зачистка нижних помещений.

Михаил наклонился над схемой.

— Черкасский входит первым через главный вход. Задача — быстро занять коридор, не дать противнику запереться и не дать им уйти в подвал.

— Борис, Ефрем и Иван заходят сзади. Если в доме есть чёрный выход — он будет под их контролем.

— Мы с Демидовым и Крайцером вскрываем окна второго этажа. Идём сверху вниз, давим тех, кто попытается держать лестницы.

— Юсупов держит резерв, улицу и помогает с обыском. Данила…

— Иду за Черкасским, — закончил я.

— Да. Если они увязнут — поддерживаешь. Если противник попытается уйти через крышу или верхние окна — перехватываешь. Георгий и Малик с тобой.

— А если всё пойдёт по плану? — спросил Дмитрий Кумани.

Михаил поднял на него взгляд.

Очень спокойный.

Очень дологоруковский.

— Тогда у нас появится редкий повод порадоваться.

— Скучно с тобой, Миша, — вздохнул Дмитрий.

— Зато живо.

Анна подошла ко мне и поправила воротник камзола.

Пальцы у неё были тёплые. Взгляд — тревожный, хотя она изо всех сил старалась этого не показывать.

— Не геройствуй, — тихо сказала она.

— Я? Никогда.

— Дан.

— Хорошо. Постараюсь.

Она нахмурилась ещё сильнее.

— Вот это и пугает. Когда ты говоришь «постараюсь», потом обычно приходится чинить дом, корабль или государство.

Я усмехнулся, накрыл её ладонь своей.

— Будь рядом.

— Всегда.

И от этих двух слов почему-то стало легче.

Сенная сторона встретила нас грязью, серым небом и запахом, который трудно было спутать с чем-то другим.

Мокрая солома.

Дешёвый табак.

Кислая брага.

Тухлая рыба.

Плесень.

И человеческая беда, у которой тоже, оказывается, был свой запах.

Петербург вообще был городом странным.

Здесь за блеском дворцов, за гранитом набережных, за балами, мундирами и музыкой всегда скрывалось другое лицо столицы. Дворы, куда не ездят кареты. Узкие проходы между домами. Подвалы, где люди спали вповалку. Низкие харчевни, где можно было продать краденые серьги, чужой пистолет, нож или тайну.

Здесь исчезали без следа.

Пили за чужую смерть.

Продавали детей в услужение.

И не задавали вопросов, если утром возле канавы лежал человек с перерезанным горлом.

Местная Хитровка.

Только холоднее, злее и ближе к самому сердцу империи.

Узкий переулок вывел нас к нужному дому.

Кривой двухэтажный дом выглядел так, словно его пытались строить сразу несколько пьяных мастеров, а потом все они передумали. Штукатурка облупилась. Окна были заколочены кое-как, и ветер шевелил щели в досках. Над входом висела вывеска давно закрытой харчевни — потемневшая рыба с пустыми глазами.

— Весёлое место, — пробормотал Георгий.

Он окинул дом взглядом и через секунду добавил:

— В Грузии у нас такие дома обычно сжигают.

— Не спеши, князь, — спокойно сказал Малик. — Для начала полезно узнать, кто внутри. А уже после решать, что делать с домом.

— Вот потому ты дипломат, а я военный.

— Нет. Я дипломат потому, что люблю жить долго.

Я поднял руку.

Всё.

Разговоры закончились.

На дальнем углу мелькнула фигура в сером кафтане. Один из людей Шереметева. Чуть дальше, на крыше соседнего дома, почти сливаясь с дымоходом, сидел стрелок с длинным ружьём под плащом.

Периметр был закрыт.

Старшие рядом.

Но не вместо нас.

За нас.

Внутри поднялось холодное, ясное напряжение.

Не страх.

Страх придёт потом — когда появится время осознать, что мог не вернуться. Сейчас было не до него.

Сейчас была работа.

— По местам, — сказал я.

И Петербург на короткое мгновение стал тихим.

Будто весь квартал задержал дыхание.

А потом с верхнего этажа с треском вылетела оконная рама.

___________________________________________________________

Первым пошёл Черкасский.

Разумеется, первым пошёл Черкасский.

Он даже не пытался скрывать, что ждал этого момента весь день. Да что там — скорее всего, с той секунды, когда узнал, что намечается штурм преступного дома.

Главная дверь выдержала первый удар тяжёлого бревна.

На втором треснула.

На третьем старая древесина разошлась, выбрасывая в коридор щепки, пыль и давно въевшийся запах сырости.

— Вперёд! — коротко бросил Николай.

Его группа ворвалась внутрь.

Секунда.

Вторая.

Выстрел.

Пороховой дым вырвался наружу через распахнутую дверь.

— Слева! — крикнул Кумани.

— Чисто! — почти сразу отозвался Сергей Ким.

Мы двинулись следом.

Коридор оказался узким, тёмным и низким. Воздух был тяжёлым от плесени, пота, старого дыма и крови — не свежей, а той, которая успела въесться в доски пола и стены.

Под ногами валялись бутылки, тряпки, обломки мебели. Из дальних комнат доносились крики, ругань, звон металла.

Кто-то попытался выскочить из боковой двери.

Семён Рудак встретил его одним коротким ударом в лицо.

Человек рухнул на пол так быстро, словно давно мечтал прилечь и отдохнуть.

— Первый этаж берём! — выкрикнул Черкасский.

Он уже был впереди. Короткий палаш мелькал в его руке, не оставляя противникам времени понять, кто и откуда на них идёт.

Рядом с ним Дмитрий Кумани двигался легче, почти танцуя. Он успевал и отбить удар, и выкрикнуть приказ, и в следующую секунду уже оказаться в другой части коридора.

Сергей Ким шёл молча.

Тяжело.

Надёжно.

Он не делал лишних движений, не кричал, не пытался доказать окружающим свою храбрость. Просто появлялся именно там, где был нужен. Если кто-то пытался прорваться — Сергей вставал у него на пути. И этого обычно хватало.

Из боковой комнаты вылетел крупный мужик с топором.

Георгий шагнул ему навстречу.

Удар.

Звон стали.

Князь отбил топор клинком, врезался плечом в грудь противника и впечатал его в стену. Затем выбил оружие из рук так резко, что топор отлетел к дальней двери.

— Живой! — крикнул я. — Этого живым!

— Да понял я! — зло бросил Георгий.

Сверху, с лестницы, загремели сапоги.

— Данила! Второй этаж! — донёсся голос Михаила.

— За мной!

Мы рванули вверх.

В такие минуты тело работает раньше головы.

Ты не успеваешь думать длинно. Не вспоминаешь красивые слова. Не рассуждаешь о чести, долге и стратегии.

Ты видишь движение.

Опасность.

Выход.

Трое наверху.

Один у перил.

Другой с пистолетом.

Третий — за дверью, почти скрытый тенью.

— Пистолет! — крикнул Малик.

Выстрел ударил в стену рядом с моей головой.

Щепка обожгла щёку.

Гаврила Птахин ответил почти сразу — не в человека, а выше, в балку. Грохот, дым, сыплющаяся древесная труха. Стрелявший отшатнулся, заслонил лицо.

Этого хватило.

Я шагнул вперёд.

Короткий удар рукоятью в лицо.

Поворот.

Нога под колено.

Человек рухнул, выронив оружие.

Дальше — дверь.

За ней кто-то тяжело дышал.

— Открывай! — крикнул я.

Ответа не было.

— Хорошо. Тогда сами.

Семён выбил дверь плечом.

Комната оказалась почти пустой: стол, лавка, два сундука, окно во двор. И парень лет двадцати у стены.

Худой.

Темноволосый.

В порванной рубахе.

Он прижимал короткий нож к горлу одного из бандитов.

Бандит был крупнее его почти вдвое.

Но почему-то выглядел испуганным.

— Не подходите, — бросил парень.

— Мы не к тебе, — сказал я.

— Тогда не мешайте.

— Ты кто?

Он бросил на меня быстрый взгляд.

Не поклон.

Не страх.

Оценка.

— Родион Волхов.

Имя мне ничего не сказало.

Но голос был таким, будто Родион привык, что за ним идут. Или хотя бы слушают.

— А этот? — я кивнул на бандита.

— Знает, где сестра.

— Тогда пусть говорит.

Родион прищурился.

— Не твоё дело, барин.

Вот это уже было интересно.

Я рассмотрел его внимательнее.

Жилистый. Не красавец, но крепкий. На руках — следы тяжёлой работы, старые порезы и мозоли. Одежда бедная, но нож дорогой и ухоженный. Не случайно подобранная железка, а вещь человека, который умеет обращаться с оружием.

И главное — он не дрожал.

Хотя вокруг него были вооружённые дворяне, гвардейцы и люди Шереметевых.

— Твою сестру похитили? — спросил я.

Родион замер.

— Откуда знаешь?

— Потому что ты не за деньгами сюда пришёл. И не ради мести. Мстить ты будешь потом, если останешься жив. Сейчас ты ищешь.

Он стиснул зубы.

— Фросю взяли три дня назад. Сказали, будто видела что-то не своё. Я пошёл к квартальному — он велел не суетиться. Потом мне шепнули про этот дом.

— И ты решил идти один?

— А кто бы со мной пошёл?

Вопрос прозвучал просто.

Без жалобы.

И от этого стал особенно тяжёлым.

Я почувствовал, как Анна за моей спиной крепче сжала рукоять пистолета.

— Я помогу, — сказал я.

Родион посмотрел на меня так, будто я внезапно заговорил на китайском.

— Зачем?

— Потому что твоя сестра здесь. Или была здесь. Потому что эти люди посылали убийц ко мне. И потому что сейчас нам по дороге.

Он смотрел ещё несколько секунд.

Потом кивнул.

Совсем чуть-чуть.

— Ладно. Но если вы врёте…

— Тогда скажешь мне это потом. А сейчас пусть этот человек говорит.

Бандит заговорил быстро.

Очень быстро.

Фрося была в дальнем крыле, в бывшей кладовой. Её собирались вывезти утром, куда именно — он не знал. Но знал, кто приносил приказы. Знал, что в подвале хранятся деньги, бумаги и списки. Знал, что Хромой Савка давно уже не просто хозяин притона, а посредник между людьми из низов и теми, кто предпочитал не марать руки лично.

— Черкасский! — крикнул я.

— Здесь!

— Дальнее крыло! Живо! Никого не выпускать!

Мы бежали снова.

Коридоры мелькали перед глазами. Люди жались к стенам, падали, сдавались, пытались спрятаться в комнатах. Где-то грохотала мебель. Внизу орал Ефрем, раздавая команды. Через разбитые окна лезли бойцы Долгорукова.

В другом конце дома раздался удивительно спокойный голос Николая Юсупова:

— Не ломайте сундук. Сначала посмотрите, что внутри. Возможно, его содержимое стоит дороже всего этого дома.

Последняя дверь оказалась заперта.

— Отойди, — сказал Лев Демидов, появляясь рядом.

Он не стал выбивать замок и ломать доски. Достал тонкий стальной клин, осмотрел скважину, прислушался, чуть повернул руку.

Щёлк.

— Открыто.

Дверь распахнулась.

У стены сидела девушка.

Светлое лицо. Тёмные волосы. Разорванный рукав платья. Руки связаны верёвкой. На щеке — грязный след, на губе — засохшая кровь.

Но взгляд оставался злым и ясным.

Рядом с ней стоял мужчина с ножом.

Лезвие лежало у её горла.

— Назад! — заорал он. — Всем назад, или девка…

Он не успел договорить.

— Дан! — вскрикнула Анна.

Я уже двигался.

Не красиво.

Не правильно.

Просто быстро.

Бандит дёрнул девушку на себя, прикрываясь ею. Нож скользнул ближе к коже. Родион рванулся вперёд, но Семён удержал его за плечо.

Я видел только одно.

Испуганные глаза девушки.

И руку человека, державшую нож.

— Отпусти её, — сказал я.

— Ты кто такой?

— Тот, кто сейчас считает до трёх.

— Не подходи!

— Раз.

Он ухмыльнулся.

— Два.

Он дёрнул ножом.

Я бросил короткий кинжал.

Не в горло.

В плечо.

Бандит вскрикнул. Рука дрогнула. Девушка ударила его каблуком по ноге, вывернулась из захвата и рванулась в сторону.

Я оказался рядом.

Удар.

Ещё один.

Нож выпал.

Бандит попытался достать второй клинок, но я не дал.

Сталь вошла под рёбра коротко и страшно просто.

Он захрипел.

Посмотрел на меня с изумлением — будто до последнего не верил, что всё закончится именно так.

И медленно осел на пол.

Тишина.

Та самая, которая всегда приходит сразу после смерти.

Я опустил руку.

Внутри не было ни радости, ни победы.

Только холод.

И тяжесть.

— Фрося, — выдохнул Родион.

Он опустился возле сестры, разрезал верёвки. Девушка сначала держалась. Упрямо. До последнего.

Но когда брат обнял её, она всё-таки всхлипнула и уткнулась лицом ему в плечо.

Анна подошла, сняла с себя плащ и накинула его Фросе на плечи.

— Ты ранена?

— Нет… нет, только…

— Дыши, — сказала Аня тихо. — Просто дыши. Ты уже не одна.

Фрося посмотрела на неё.

И кивнула.

В подвале нашли многое.

Сундуки с серебром.

Кошели с золотом.

Дорогие ткани.

Чужие кольца.

Часы.

Пистолеты.

Ножи.

Склад оружия.

Вещи, которые явно принадлежали людям, уже не способным за ними вернуться.

Но главное — бумаги.

Списки долгов. Расписки. Имена купцов. Имена посредников. Карты с отметками. Письма без подписей. Записи о людях, которых следовало «припугнуть», «перевезти», «найти» или «убрать».

И одно имя.

Мстиславский.

Боярин старого рода.

Рюрикович.

— Вот тебе и первый настоящий след, — тихо сказал Михаил Долгоруков, разглядывая письмо.

— Или первый след, который нам очень хотят показать, — спокойно ответил Малик.

Я посмотрел на него.

Он сложил бумагу и продолжил:

— Когда виновный оставляет своё имя там, где его легко найти, это может быть самоуверенность. Но куда чаще это ловушка. Особенно если человек привык действовать не ножом, а чужими руками.

— Значит, проверим, — сказал я и обернулся.

У дверей стояли Родион и Фрося.

Девушка успела умыться, привести одежду в порядок и теперь держалась ровно. Только взгляд у неё изменился. Так смотрят люди, которым пришлось резко повзрослеть за несколько дней.

— Родя, — позвал я.

Он повернулся.

— У меня есть предложение.

— Я так и понял, — ответил он. — Баре редко помогают просто так.

— Не люблю, когда меня называют барином.

— А кто ты тогда?

Я на секунду задумался.

Очень хороший вопрос.

— Данила. Муж Анны Шереметевой. Живу пока у князя Шереметева. И собираю людей, которым смогу доверять.

— Шереметев? — Родион прищурился. — Тот самый?

— В Петербурге их несколько. Но этот — тот самый.

Что-то изменилось в его лице.

Не страх.

Не восторг.

Скорее разочарование.

Будто он уже начал верить, что встретил простого, пусть и странного человека. А оказалось — снова дворянин. Снова власть. Снова дом за высокими воротами, куда бедняку обычно не войти без причины.

Я его понимал.

И потому продолжил:

— Позора тебе и сестре не будет. Обещаю. Но я хочу поговорить. С тобой, с ней и с твоими людьми.

— У меня нет людей.

— Есть. Иначе ты не дошёл бы сюда один. Такие, как ты, редко бывают совсем одни.

Он молчал.

— Надёжные? Не разбойники. Артель, охрана, работники?

— Есть, — наконец признал он.

— Приводи всех. В дом Шереметева. Скажете — к Даниле.

— И ты примешь нас вот так?

— Приму. А дальше решим вместе.

Фрося посмотрела на брата.

— Пойдём, Родь.

Он ещё раз взглянул на меня.

Долго.

Потом кивнул.

— Будем.

________________________________________________

На следующее утро мы приехали в дом Мстиславского.

Хозяин сидел в кресле у камина, будто просто задремал после тяжёлого вечера. Только горло у него было перерезано аккуратно, почти по-хозяйски.

Дом оказался пуст.

Слуги исчезли.

Бумаги были сожжены.

В камине ещё тлели угли, а в воздухе стоял запах палёного воска и мокрой золы.

— Нас опередили, — сказал Строганов.

— И сделали это довольно грубо, — добавил Юсупов. — Нам оставили тело и фамилию. Слишком удобно.

Я подошёл к столу.

На полу лежала печать.

Не боярская.

Маленькая, металлическая, с вырезанным знаком сокола.

Незнакомая.

— Рюриковичи, — глухо сказал Георгий.

— Или те, кому выгодно, чтобы мы так подумали, — снова отозвался Малик.

Умный парень.

Иногда даже слишком умный.

Но именно такие люди и были нужны рядом, когда кровь уже пролилась, а ясности стало не больше, а меньше.

Вечером старшие устроили нам разбор.

Без крика.

Без угроз.

Без привычного для многих взрослых желания сначала раздавить, а уже потом объяснять.

Что, если честно, было намного страшнее.

______________________________________________________________________________________________

В большой столовой дворца горели свечи. На длинном столе лежали карты района, протоколы допросов, списки задержанных, найденные бумаги и описи вещей. У дальней стены стояли двое писарей — тихие, незаметные, но, судя по скорости, с которой их перья скользили по бумаге, не упускавшие ни одного слова.

Пётр Борисович Шереметев сидел во главе стола.

По правую руку от него — Василий Долгоруков.

По левую — старший Юсупов.

Мы с Анной сидели напротив. Рядом расположились остальные: Черкасский, Кумани, Демидов, Крайцер, Багратиони, Малик, Строганов, Шнайдер и прочие. Все уже успели отмыться от копоти и грязи, переодеться и даже поесть.

Но усталость с лиц никуда не делась.

У кого-то дрожали пальцы, когда он брал чашку.

Кто-то слишком прямо сидел, будто боялся расслабиться.

Кто-то, как Черкасский, выглядел так, словно готов был снова идти в бой хоть сейчас — только бы не сидеть неподвижно и не вспоминать, что именно произошло в том доме.

Шереметев посмотрел на нас.

— Итак, — начал он. — Дом взят. Люди задержаны. Часть противников убита в бою. Похищенная девушка освобождена. Казна преступников найдена. Бумаги изъяты. Нить к боярину Мстиславскому обнаружена. Сам Мстиславский к моменту нашего прибытия уже мёртв. Реальные заказчики пока не определены.

— Верно, — сказал я.

— Хорошо. Теперь ошибки.

Я внутренне усмехнулся.

Ну вот.

Полетело.

Василий Долгоруков взял первый лист.

— Черкасский слишком увлёкся первым броском. Вошёл глубоко, не убедившись, что его прикрывают с тыла. Если бы у противника имелся второй стрелок в боковом коридоре, ты мог потерять двоих своих людей ещё на входе.

Николай коротко кивнул.

— Верно.

Ни оправданий.

Ни попыток перевести разговор.

Это было хорошо.

— Кумани дважды ушёл вперёд без приказа, — продолжил Долгоруков.

— Но оба раза нашёл выход, — заметил Дмитрий.

— А в третий раз можешь найти яму, — спокойно ответил Василий Михайлович.

Дмитрий помолчал.

Потом кивнул уже без улыбки.

— Принято.

— Багратиони, — Долгоруков перевёл взгляд на Георгия. — Захват противника с топором был выполнен быстро, но ты почти не смотрел по сторонам. Рядом мог быть второй.

— Мог, — признал князь.

— И был бы, если бы твои товарищи не держали коридор.

Георгий сжал челюсти, но возражать не стал.

— Малик, — продолжил старший Долгоруков. — Верная оценка бумаг. Верно заметил, что имя Мстиславского могли оставить намеренно. Но ты отстал от своей группы, когда осматривал документы.

— На несколько секунд.

— Нескольких секунд достаточно, чтобы оказаться с ножом в спине.

— Понял.

— Демидов. Хорошая работа с замком. Но в условиях боя иногда важнее скорость, чем аккуратность.

Лев чуть поднял бровь.

— Замок открыли за несколько мгновений.

— Сегодня — да. Завтра на его месте может быть дверь, за которой человек умирает каждую секунду. Помни разницу.

— Буду помнить.

Затем Шереметев повернул голову ко мне.

— Данила.

Я выпрямился.

— Ты полез под нож.

— Девушка была у него в руках.

— Я видел.

— И?

Пётр Борисович выдержал паузу.

— И ты сделал то, что счёл нужным. Быстро. Решительно. Успешно. Фрося жива благодаря тебе, а тот человек больше никому не причинит вреда.

Я не успел расслабиться.

— Но запомни, — продолжил он. — Наследник, командир и муж не имеет права погибнуть там, где его можно заменить манёвром.

Я сжал пальцы.

Старик заметил.

Конечно, заметил.

— Не спорь, — сказал он уже мягче. — Я не обвиняю тебя в трусости. Напротив. Трусости там не было вовсе. Но храбрость — дорогая вещь. Её нельзя тратить без счёта только потому, что сердце велит броситься вперёд.

— Он мог убить её, — тихо сказал я.

— Мог.

— И я не видел другого выхода.

— Тогда ты выбрал правильно. Но командир обязан учиться видеть другие выходы раньше, чем наступает последняя секунда.

В комнате стояла тишина.

Анна ничего не сказала.

Но я чувствовал её взгляд — тревожный, тёплый и немного сердитый.

Она была рядом, когда я бросился в ту кладовую. Видела кровь. Видела, как всё произошло.

И наверняка теперь снова прокручивала этот момент в голове.

— Понял, — сказал я.

Шереметев медленно кивнул.

— Хорошо. Ошибки нужны не для того, чтобы вас унизить. Они нужны, чтобы в следующий раз вы не платили за них людьми.

Юсупов сдвинул к себе другой лист.

— Теперь о казне.

Он подвинул ко мне предварительную опись.

— Серебро, золото, вещи, оружие, долговые расписки. По первому счёту — около двадцати тысяч рублей серебром, не считая стоимости изъятых предметов и сведений, которые могут оказаться дороже денег.

Я негромко присвистнул.

Для воровского подвала — более чем серьёзно.

Такие деньги не зарабатывают мелкими кражами и торговлей краденым. Значит, дом был не просто притоном. Через него проходили сделки, связи, приказы. Он был частью чего-то большего.

— Предлагаю оформить всё как захват преступной казны людьми Шереметевых, — продолжил Пётр Борисович. — Сдать государству по закону. Получить причитающуюся долю. И эту долю выделить тебе как отдельный фонд.

— Фонд? — переспросил я.

— Деньги на людей. На обучение. На оружие. На лошадей и дорогу. На лекарства. На помощь семьям. На любые дела, для которых нельзя каждый раз ходить с протянутой рукой к старшим.

Я посмотрел на него.

Он не предлагал подачку.

Он передавал ответственность.

И проверял, понял ли я разницу.

— Двадцать процентов сразу деньгами, — сказал я. — Распределить между теми, кто участвовал.

Старшие переглянулись.

Юсупов едва заметно улыбнулся.

— Понимает, — произнёс он.

— Дружина должна получить своё, — продолжил я. — Люди шли в дом, рисковали, вытаскивали раненых, держали проходы. Нельзя говорить им о чести и верности, если после дела всё достанется тем, кто сидел в тёплой комнате.

— Верно, — сказал Василий Долгоруков.

— Остальные восемьдесят процентов — в общий фонд, — закончил я. — На подготовку, снаряжение, лечение, обучение. И на семьи тех, кто будет с нами. Если человек служит рядом, он должен знать: его жена, родители, дети или младшие братья не останутся на улице, если с ним что-то случится.

Шереметев долго смотрел на меня.

Потом кивнул.

— Вот теперь разговор взрослый.

Анна под столом легко коснулась моих пальцев.

И я вдруг понял, что именно сейчас — не во время штурма, не при найденных сундуках и не в доме мёртвого боярина — наша маленькая стая впервые начинает становиться чем-то настоящим.

Не компанией молодых наследников.

Не временным союзом.

Командой.

____________________________________________________________________________________________________

На следующий день в большой комнате собрались все.

Четырнадцать родов.

Наши бойцы.

Девушки, которые тоже не ушли, хотя могли бы. Старшие не запрещали им присутствовать, а молодые уже слишком хорошо знали: если отстранять своих от важных разговоров, потом придётся объяснять, почему решения принимались без них.

Анна стояла рядом со мной.

И я чувствовал: ей нравится происходящее.

Не золото.

Не удачный штурм.

Не то, что у нас появились деньги.

Ей нравилось, что люди постепенно становятся командой. Что они смотрят друг на друга уже не как на чужих представителей чужих фамилий, а как на тех, с кем пришлось пройти через опасность.

На столе лежали кошели, расписки и подробная ведомость, составленная Яном Шнайдером.

Сам Ян выглядел почти счастливым.

Полагаю, только он мог испытывать подобное чувство, когда перед ним лежали таблицы распределения военной добычи.

— Все отработали хорошо, — сказал я, обводя взглядом собравшихся. — Но можем лучше.

Никто не возразил.

Потому что каждый сам помнил, где ошибся.

— Мы взяли трофей. Сдали его власти по закону. Получили свою долю. Восемьдесят процентов остаётся в общем фонде. На развитие, подготовку, снаряжение, лечение и тех, кто придёт после нас.

Кто-то одобрительно кивнул.

— Двадцать процентов — непосредственным участникам. Дружине.

Ян тут же взял карандаш.

— По какому расчёту?

— По старому и понятному. Как у дружин, ушкуйников и казаков. Десять долей общему командиру. Три доли старшим дружинникам. По одной доле младшим бойцам.

Ян быстро заскрипел карандашом.

— Пятнадцать командиров — это сто пятьдесят долей только по старшей ставке.

— Нет, — поправил я. — Общий командир в этот раз один. Остальные четырнадцать — старшие дружинники.

Ян пересчитал.

— Десять долей тебе. Четырнадцать по три — сорок две. Сорок пять младших бойцов по одной. Всего девяносто семь долей.

— Верно.

— Люблю, когда война имеет понятную бухгалтерию, — пробормотал Ян.

— Ты ненормальный, — заметил Борис Шереметев.

— Зато полезный.

Я взял первый кошель и передал его Черкасскому.

— Командирам — получить по ведомости. Каждый отвечает за то, чтобы его люди получили всё сполна.

Николай принял кошель и расписку.

— Получат.

— И сестрёнок не забудьте, — добавил я. — Девушки участвовали не меньше многих мужчин. У кого были свои бойцы или своё дело — получат долю наравне.

На секунду стало тихо.

Потом Мария Шереметева улыбнулась.

— Вот это правильно.

— Надёжный тыл — половина победы, — сказал я.

— А вторая половина? — спросил Ефрем.

— Чтобы тебя вовремя заткнули, когда ты лезешь первым.

По комнате прокатился смех.

Даже Ефрем усмехнулся.

Напряжение окончательно отпустило людей. Кто-то заговорил громче. Кто-то принялся обсуждать, что теперь можно купить: новый карабин, хорошую зимнюю одежду, сапоги, лошадь для семьи. Молодые бойцы переглядывались с тем особенным выражением лиц, которое бывает у людей, впервые убедившихся: обещания действительно выполняются.

В этот момент в дверь заглянул слуга.

— Данила Андреевич… к вам пришли.

Я переглянулся с Анной.

— Похоже, гости.

_______________________________________________________________________________________________

В малой гостиной нас ждали Родион, Фрося и ещё шестеро.

Четверо парней.

Две девушки.

Они стояли настороженно, не зная, куда деть руки и куда смотреть. Одежда на всех была простая, но чистая. Кто-то явно постарался привести себя в порядок перед визитом во дворец: заштопанные рукава, вычищенные сапоги, волосы собраны аккуратнее, чем обычно.

Но привычки не спрячешь.

Каждый держался так, чтобы видеть окна, двери и товарищей.

Артель.

Стая.

Не дворцовые люди.

Не гвардейцы.

Но те, кто уже привык рассчитывать друг на друга.

Родион сделал шаг вперёд.

— Это Мирон. Тихон. Степан. Яков. А это Груня и Дарка.

Я кивнул каждому.

Мирон оказался самым крупным: широкие плечи, тяжёлые ладони грузчика, спокойное лицо. Такой, кажется, мог молча перенести полдома, а потом спросить, куда поставить вторую половину.

Тихон — худой, быстрый, с насмешливыми глазами. У него был вид человека, который в детстве научился бегать раньше, чем говорить, и с тех пор не особенно изменился.

Степан стоял чуть в стороне, но взгляд его постоянно скользил по замкам, дверным петлям, светильникам, окнам. Он оценивал всё, что можно открыть, починить, укрепить или сломать.

Яков, светловолосый и хмурый, смотрел на меня так, будто уже решил, что не любит.

И это было нормально.

Мне не нужна была любовь с первой встречи. Достаточно честности.

Груня была высокой, крепкой девушкой с прямой спиной и спокойными серыми глазами. Она не пыталась выглядеть мягче или слабее, чем есть.

Дарка — тонкая, быстрая, почти незаметная. Пока не встречалась с тобой взглядом. Тогда становилось понятно: она видит больше, чем показывает.

Фрося стояла между ними.

Она уже не выглядела сломленной.

Только очень уставшей.

Анна подошла к ней первой.

— Как ты?

— Лучше, госпожа.

— Анна.

Фрося смутилась.

— Не могу так.

— Сможешь, — спокойно ответила Аня. — А если пока не можешь, научишься.

Фрося вдруг улыбнулась.

Маленькой, осторожной улыбкой.

Я повернулся к Родиону.

— Предложение простое. Пойдёте ко мне в команду?

— Что за команда? — спросил Яков.

Голос у него был жёсткий.

Хорошо.

Не все должны сразу кивать, особенно когда речь идёт о собственной жизни.

— Люди, которые будут защищать друг друга, учиться, работать и ходить туда, куда другим лучше не ходить, — ответил я. — Парни — ко мне, в охрану и разведку. Девушки — к Анне. Не прислугой. Своими.

— А если мы откажемся? — спросил Родион.

— Тогда получите деньги на первое время, помощь с бумагами и жильём. И уйдёте туда, куда захотите.

Яков прищурился.

— Без долга?

— Без долга.

— Так не бывает.

— Бывает, — сказала Анна. — Просто редко.

Родион молчал.

Я не торопил.

Предлагать человеку новую жизнь легко. Особенно если ты стоишь в тёплой гостиной, а он недавно вытащил сестру из подвала.

Но заставлять нельзя.

Люди, которых принудили, в бою становятся слабым местом.

— Условия? — спросил он наконец.

Вот теперь пошёл настоящий разговор.

Жильё.

Питание.

Жалованье.

Одежда.

Лечение.

Обучение грамоте — если нужно.

Оружие и снаряжение — под учёт, но не из милости.

Доля в любом деле, где они участвуют.

Помощь семье, если кто-то будет ранен или погибнет.

Право уйти, если поймут, что такая жизнь им не подходит.

Я объяснял всё прямо. Без дворянских оборотов. Без красивых обещаний, за которыми потом оказывается мелкий шрифт и чужая подпись.

— А если кто-то тронет Фросю? — спросил Родион.

Он сказал это тихо.

Но в комнате стало прохладнее.

— Тогда сначала этот кто-то будет иметь дело с ней, — ответила Анна.

Фрося подняла подбородок.

— Потом со мной, — добавил Родион.

— А потом с нами, — спокойно сказал я.

Груня хмыкнула.

— За слова отвечаете?

— Придётся, — усмехнулся я. — У нас тут с этим строго.

Они переглянулись.

Недолго.

Людям вроде них обычно не дают возможности размышлять слишком долго. Жизнь слишком часто требует решения сейчас — в переулке, на пристани, возле чужой двери.

Родион посмотрел на сестру.

Фрося кивнула.

Потом он взглянул на остальных.

— Согласны? — спросил он.

— Согласны, — первой сказала Груня.

— А куда деваться? — фыркнул Тихон. — Здесь хотя бы кормят, обещают учить и не делают вид, что мы прозрачные.

— Согласны, — повторил Мирон.

Степан молча кивнул.

Дарка — тоже.

Яков подумал дольше всех.

Потом нехотя произнёс:

— Ладно. Посмотрим, как вы за слова отвечаете.

— Это честно, — сказал я.

— Согласны, — подвёл итог Родион.

— Согласна, — тихо добавила Фрося.

И в этот момент их стало больше.

___________________________________________________________________________________________________

Вечером я привёл новых людей в ту часть дворца, где уже жили наша охрана.

Анна шла рядом и едва заметно улыбалась.

— Ты опять собираешь вокруг себя потерянных людей.

— Наверное.

— А потом удивляешься, почему они готовы идти за тобой.

— Я не удивляюсь, — ответил я. — Я благодарен.

В комнате было тепло.

На столе стояли хлеб, мясо, сыр, яблоки, миски с кашей, кувшин с квасом и большой чайник, который Анна почему-то называла необходимым условием цивилизации.

— Потому что без чая люди начинают принимать дурные решения, — однажды объяснила она.

Я не рискнул спорить.

Родион с друзьями держались настороженно ровно две минуты.

Потом Тихон увидел, как один из наших ловко жонглирует яблоками, и с сомнением спросил:

— А это у вас охрана такая?

— Нет, — ответил я. — Это самые опасные люди. Они ещё и поют.

Тихон посмотрел на бойца, потом на остальных.

— Тогда я лучше в разведку.

Смех снял напряжение.

Груня быстро нашла общий язык с Анной и Марией Шереметевой. Уже через четверть часа они обсуждали, чем лучше ударить человека, чтобы он потом долго думал о своём поведении.

— Если по плечу, он ещё может взяться за оружие, — рассуждала Груня.

— Тогда по колену, — предложила Мария.

— Колено — это если нужно, чтобы запомнил, — добавила Анна. — А если нужно быстро остановить, лучше знать, куда бить и чем.

Я решил не вмешиваться.

Дарка за несколько минут уже знала, где находятся лестницы, задний выход, кладовые и окно, из которого видна половина двора.

Степан добрался до дверного замка, осмотрел его и мрачно сказал:

— Хороший. Но можно сделать лучше.

— Вот и займёшься, — тут же отозвался Крайцер.

Мирон помог поставить у стены тяжёлый сундук, который двое слуг до этого пытались сдвинуть без особого успеха.

Тихон спорил с кем- то из наших о том, кто быстрее пробежит от ворот до кухни, не попавшись на глаза дворецкому.

Яков сидел молча и наблюдал.

Но уже не так зло, как в гостиной.

Фрося устроилась рядом с Анной. Сначала просто слушала. Потом стала отвечать — коротко, по делу.

— Ты умеешь читать? — спросила Аня.

— Немного. Старый дьячок учил. По складам.

— Будешь учиться дальше.

Фрося нахмурилась.

— А зачем?

Анна посмотрела на неё серьёзно.

— Потому что мир любит пользоваться теми, кто не может прочесть бумагу, которую ему дают подписать.

Фрося медленно кивнула.

— Это верно.

— И писать научишься, — добавила Анна. — Чтобы самой отвечать на письма. И считать. Чтобы никто не мог обмануть тебя с деньгами.

— А если я не справлюсь?

— Справишься. Ты уже справилась с куда худшим.

Родион сидел напротив меня.

Когда шум вокруг стал громче, он наклонился ближе.

— Ты ведь не просто муж Шереметевой, — сказал он тихо.

— Нет.

— Кто тогда?

Я посмотрел на него.

Сказать правду нельзя, пока нельзя.

Не всю.

Да и правда у меня была такая, что после неё нормальный человек сначала проверит, не заболел ли я, а потом позовёт лекаря.

— Человек, которому очень не нравится, когда другие решают за него, как должна жить Россия, — ответил я.

Родион усмехнулся.

— Это я понимаю.

— Вот и хорошо.

Он помолчал, вертя в пальцах кружку с квасом.

— А если за тобой придут?

— Придут.

— И что тогда?

Я посмотрел на комнату.

На Анну, объяснявшую Фросе что-то про буквы.

На Груню, которая уже спорила с Марией так, будто они знакомы лет десять.

На новгородцев, матросов, дворян, вчерашних уличных людей.

На тех, кто ещё недавно был сам по себе.

— Тогда встретим, — сказал я.

Родион кивнул.

И больше вопросов не задавал.

_______________________________________________________________________________________________

Через два дня всё наконец стихло.

Старшие разъехались по своим делам. Молодёжь вернулась к занятиям, письмам, семейным обязанностям и тем бесконечным разговорам, которые начинаются после первого настоящего дела.

Новые люди получили комнаты, одежду, первые поручения и столько впечатлений, что ещё долго не могли уснуть.

Фрося начала заниматься с учителем, которого Анна нашла почти немедленно.

Степан составил список того, что нужно укрепить, заменить и починить.

Дарка умудрилась за день узнать дворец лучше некоторых слуг.

Тихон действительно ушёл в разведку — пока только по двору и прилегающим улицам, но вернулся довольный, как кот, стащивший сметану.

Родион большую часть времени проводил с Семёном Рудаком и Матвеем Таровым. Учился молча, внимательно, без лишних слов.

За окном шёл дождь.

Тихий.

Ровный.

Он стучал по стеклу, стекал по карнизам и размывал огни Петербурга в золотистые пятна.

Анна сидела на подоконнике, завернувшись в плед. Рыжие волосы она распустила, и теперь они мягко падали на плечи. Она смотрела на город так, будто пыталась разглядеть за мокрыми крышами ответы на вопросы, которых никто пока не знал.

Я подошёл сзади и обнял её.

Она откинулась ко мне спиной.

— Устал? — спросила она.

— Немного.

— Врёшь.

— Очень.

Она повернулась ко мне.

В её глазах было всё сразу: тревога, нежность, упрямство, усталость.

И любовь.

Та самая, от которой иногда становится страшно, потому что понимаешь, сколько можешь потерять.

— Ты убил человека, — тихо сказала она.

Я кивнул.

— Да.

— Тебе тяжело?

— Да.

Она взяла мою ладонь в обе руки.

— Ты спас Фросю.

— Я знаю.

— И всё равно тяжело.

— И всё равно.

Анна притянула меня ближе.

— Хорошо.

Я посмотрел на неё.

— Хорошо?

— Хорошо, что тебе не всё равно. Значит, ты ещё ты.

Я закрыл глаза.

Она всегда умела сказать именно то, что нужно.

Даже когда сама не представляла, насколько точно попадает.

— Я скучал по тебе, — сказал я.

Она улыбнулась.

— Мы два дня были в одном доме.

— И всё равно скучал.

— Это уже какая-то болезнь.

— Тяжёлая. Неизлечимая.

— Бедный великий спаситель России.

— О, это уже звучит опасно.

— Дан.

— Иду.

Мы целовались долго.

Без спешки.

Как люди, которые слишком часто смотрели смерти в глаза — и теперь вдруг получили право просто быть рядом.

За окнами шумел дождь.

Петербург жил своей большой, холодной, опасной жизнью. В его переулках ещё прятались люди, готовые продать чужую жизнь за серебро. В домах старых родов горели свечи над заговорами. Где-то уже двигались те, кто решил свалить вину на Рюриковичей. Где-то другие — возможно, сами Рюриковичи — пытались понять, кто и зачем втягивает их в чужую игру.

Впереди были враги.

Тайны.

Новые удары.

Но здесь, в тёплой комнате, была Анна.

Моя рыжая мечта.

Моя жена.

Моя сила.

И я вдруг совершенно ясно понял:

что бы ни готовили нам враги, какие бы старые роды ни шевелились в темноте, какие бы тайны ни прятались за громкими именами — теперь я не один.

У меня были свои.

И ради них стоило идти дальше

26 декабря 1761 года

Санкт-Петербург

Зимний дворец

Утро пришло в Зимний дворец не светом, а холодом.

С Невы тянуло сырой белой мглой; она липла к окнам, лежала на карнизах, забивалась в щели старых рам. В коридорах пахло воском, мокрой шерстью, оружейным маслом и лекарствами. У каждой лестницы стояли караулы. Не парадные, не нарядные — усталые, злые после бессонной ночи, с красными глазами и пальцами, задубевшими на ружейных ложах.

За несколькими запертыми дверями сидели арестованные.

Где-то дальше, в нижнем крыле, тихо стонал раненый.

А за стенами дворца Петербург просыпался и уже шептался. Говорили разное. Что императрица умерла. Что во дворце была стрельба. Что наследник то ли убит, то ли бежал, то ли сам приказал стрелять по гвардии. Что Шуваловы взяли верх. Что Шуваловых больше нет. Что ночью на площади видели ангела с саблей.

Последнее мне особенно понравилось.

— Хоть не чёрта. Уже хорошо. — Думаю я, застёгивая кафтан.

Анна сидела у камина, закутавшись в тёмный шерстяной платок поверх ночного платья. Рыжие волосы она кое-как собрала, но несколько прядей всё равно выбились и светились в полумраке, как огоньки.

Она не спала. Конечно, не спала.

— Ты опять идёшь без завтрака, — сказала она.

— Я сейчас государство спасаю. Оно подождёт каши.

— Государство, может, и подождёт. А ты потом рухнешь где-нибудь прямо посреди Сената. И очень торжественно.

На низком столике уже стояла тарелка с хлебом, холодным мясом и кружка горячего сбитня. Я вздохнул, сел, быстро отломил кусок хлеба.

Анна смотрела на меня молча.

Вчера она видела меня в крови. Не моей — к счастью, почти не моей. Видела, как я отдавал приказы, как выводили пленных, как уносили тех, кому уже не могли помочь. Почти видела смерть Елизаветы, мятеж, выстрелы в дворцовых галереях.

И всё равно сейчас думала не о Сенате и не о власти.

Обо мне.

— Не смотри так, — попросил я тихо.

— Как?

— Будто хочешь запомнить меня перед походом на войну.

Она нахмурилась.

— А разве это не война?

Я хотел отшутиться. Уже почти сказал что-то лёгкое, привычное. Но не вышло.

— Не знаю, Ань. Вчера была драка за дворец. Сегодня начинается война посложнее. Там враги хотя бы стоят напротив и часто сами машут оружием.

— А здесь?

— Здесь улыбаются. Кланяются. Говорят о верности. А потом считают, сколько у тебя осталось друзей, солдат и денег.

Она протянула руку, поправила воротник моего кафтана.

— Тогда не верь улыбкам.

— Я и не собирался.

— И не пытайся всё сделать один.

Я накрыл её ладонь своей.

— Это вот самое сложное.

В дверь постучали.

— Государь, — раздался голос Родиона. — Старшие господа собрались. Молодые в коридоре. Новгородцы всё держат.

— Иду.

Анна поднялась вместе со мной. На миг прижалась лбом к моему плечу, совсем тихо, чтобы никто не видел.

— Возвращайся, Дан.

— Я теперь, между прочим, император. Мне положено возвращаться красиво.

— Дан.

— Вернусь.

__________________________________________________________________________________________

В зале, который вчера ещё был просто одной из дворцовых комнат, сегодня сидела Россия.

Не вся, конечно. Россия слишком велика, чтобы поместиться даже в Зимнем дворце. Но её память, её старые фамилии, её привычка жить родом, службой, землями, долгами и взаимными обязательствами — всё это было здесь.

Три старших дома и ещё многие близкие сейчас собрались тут.

Долгоруковы. Шереметевы. Юсуповы. Бековичи-Черкасские. Демидовы. Строгановы. Ефремовы.

Шнайдеры. Крайцеры. Кумани. Багратиони. Бакихановы. Кимы. Ивановы.

Они сидели не как подданные, пришедшие выслушать приказ. Пока ещё нет. Они сидели как люди, привыкшие переживать смену государей и понимающие, что пережить её удаётся не всегда.

Василий Долгоруков держался неподвижно, почти сухо. Рядом с ним Анастасия Васильевна смотрела так внимательно, будто не упускала даже то, как я ставлю ногу.

Пётр Шереметев был мрачен. Его жена, маленькая рыжая Варвара Алексеевна, наоборот, казалась живее всех; только пальцы у неё были сжаты так крепко, что побелели костяшки.

Юсупов глядел спокойно. Слишком спокойно. Он уже считал варианты — не из измены, а потому, что иначе не умел.

Прокофий Демидов хмурился так, словно весь вчерашний мятеж лично испортил ему партию уральского железа.

У дальней стены стояли Родион, Мирон, Тихон, Степан и Яков. Чуть дальше — Груня, Фрося и Дарка возле Анны. Новгородцы держали двери, лестницу и коридор.

А в коридоре, за распахнутыми створками, теснилась наша молодёжь.

Все четырнадцать родов.

Те, кто ещё недавно спорил, ездил верхом, шутил, учился фехтовать, ссорился из-за пустяков и считал будущую службу чем-то далёким. Теперь они стояли за дверью императорского совета. И хорошо понимали: если я ошибусь — платить будут не только взрослые.

Я сел во главе длинного стола.

Сел — и на мгновение почувствовал, как внутри всё замерло.

Вот она, власть.

Не золотая корона. Не парад. Не крики толпы.

Стол. Бумаги. Холодный зал. Люди, которые ждут, в какую сторону ты повернёшь страну.

— Докладывайте, — сказал я.

Первым встал Суворов.

Он почти не изменился за ночь. Всё такой же сухой, быстрый, собранный. Только под глазами легли тени, а на рукаве виднелось тёмное пятно, которое он, кажется, даже не заметил.

— Мятеж к рассвету подавлен, государь. Основные группы разоружены. В городе спокойно. На Васильевском острове и у казарм выставлены усиленные караулы. Мосты, почта, арсеналы, Адмиралтейство и казна под охраной.

— Потери?

Суворов помолчал коротко. Не потому, что не знал. Потому, что каждую цифру сначала пропускал через себя.

— У нас — двадцать один убитый. Раненых больше полусотни. У мятежников убитых тридцать семь, раненых и взятых — около двухсот. Точное число ещё уточняют.

В зале стало тише.

Двадцать один человек.

Вчера они ещё ели, смеялись, ругались на холод, писали письма домой. А сегодня лежали в дворцовой церкви, накрытые шинелями.

— Имена погибших представить мне отдельно, — сказал я. — Семьям — немедленную помощь. Раненым — лучших лекарей, какие есть в городе. Не по чину. По нужде.

— Будет исполнено.

— Гвардия?

На этот раз ответил Пётр Шереметев.

— Преображенцы, Измайловцы и Семёновцы разделены. В полках есть растерянность, но открытого неповиновения нет. Многие нижние чины утверждают, что их подняли по ложному приказу и говорили о покушении на тебя.

— А многие?

— Многие ждали, кто победит.

— Честный ответ.

Шереметев чуть кивнул.

— Офицеры?

— Часть арестована. Часть под надзором. Часть просит дозволения явиться и объясниться.

— Пусть являются. По одному. Без оружия и без свиты.

Я посмотрел на бумаги, лежавшие передо мной.

Три листа. Несколько имён. И за ними — целая старая система.

— Шуваловы? — спросил я.

— Младший Шувалов погиб ночью, — ответил Долгоруков. — Двое старших успели скрыться. По предварительным сведениям, выехали из столицы разными дорогами. Люди уже посланы.

— Живыми, — сказал я.

Демидов шумно выдохнул.

— Государь, после всего, что они сделали…

— Живыми, Прокофий Акинфиевич.

— Но…

— Я сказал: живыми. Их вина не станет меньше от того, что мы устроим охоту на беглецов без суда. И не станет больше от того, что кому-то хочется личной мести.

Взгляды встретились. Старик первым отвёл глаза.

Я медленно положил ладонь на стол.

— Вчерашний мятеж не дело одного Шувалова и не дело одной ночи. Если мы сейчас решим, что достаточно найти двух виноватых, повесить их для красоты и разойтись, — через год или через пять лет всё повторится.

Никто не перебивал.

— Мятеж стал возможен потому, что государством слишком долго правили не законы и служба. Им правили двери. Чьи двери ближе к покоям монарха. Чьи родственники сидят в гвардии. Чей человек держит казну. Кто с кем обедает. Кто кому должен.

Я оглядел зал.

— Это кончится.

Шереметев нахмурился. Юсупов чуть наклонил голову. Долгоруков смотрел прямо, не мигая.

— Сенат будет преобразован. Не уничтожен. Не унижен. Люди, честно служившие России, сохранят честь, чин и место, которого достойны. Но прежняя система, где несколько придворных семей могут решать судьбу престола, прекращает существование.

Я говорил спокойно. И оттого, кажется, слова ложились тяжелее.

— Двадцать восьмого декабря соберётся Сенат. Я объявлю новый порядок управления. Двадцать девятого новый состав начнёт работу. Будут канцлер, четыре вице-канцлера, сенаторы и постоянные комитеты. Не для того, чтобы развести больше бумаги. Для того, чтобы у каждого решения был ответственный человек, у каждого дела — срок, а у каждого чиновника — обязанность перед государством, а не перед родственником.

— Государь, — осторожно произнёс Юсупов, — подобная перемена потребует времени.

— Потребует. Потому и начинаем сейчас.

— А если старые люди не примут нового порядка?

— Тогда им придётся решить, что им важнее: их привычки или Россия.

Я поднялся.

— Вчера мы спасали престол. Сегодня будем спасать государство.

На площади было холодно так, что дыхание сразу превращалось в белый пар.

Небо висело низкое, серое, снег под сапогами скрипел сухо и громко. Перед Зимним дворцом стояли строи гвардии: ровные, тёмные, напряжённые. Знамёна едва шевелились на ветру. Барабаны молчали.

По краям площади — Астраханский полк.

Не гвардия. Регулярная армия.

Люди Суворова стояли спокойно, без лишней выправки напоказ, но я видел их глаза. Они не собирались допустить вчерашнего повторения. Ни ради меня, ни ради себя, ни ради тех, кто уже лежал в дворцовой церкви.

Перед первым рядом гвардейцев были Орловы.

Высокие, сильные, уверенные в себе. Ещё вчера они могли бы присматриваться, искать, куда ветер повернёт. Сегодня ветер уже повернул. И они это почувствовали.

Не худшее качество, если честно. Умение видеть перспективу бывает полезнее бессмысленной гордости. Главное, чтобы перспективу они видели вместе с Россией, а не вместо неё.

Рядом со мной стояли старшие семи русских родов. За ними — молодые. Михаил Долгоруков был бледен, но собран. Борис Шереметев едва удерживался от того, чтобы всё время смотреть на строй, будто хотел лично проверить каждого солдата. Николай Юсупов выглядел задумчивым. Ефрем Ефремов стоял, положив руку на саблю, и явно чувствовал себя среди военных куда свободнее, чем среди вчерашних придворных интриг.

Анна была рядом. В тёмной накидке, без украшений, с тонкой полосой чёрного траура на рукаве.

Я шагнул вперёд.

Барабаны ударили.

Коротко. Глухо.

Площадь затихла.

— Гвардейцы!

Голос разнёсся хорошо. Морозный воздух помогал.

— Вчера в Петербурге пролилась русская кровь. Солдаты пошли против солдат. Офицеры повели людей против престола. И каждый, кто видел эту ночь, запомнит её надолго.

В строю никто не двигался.

— Но я не собираю вас здесь, чтобы унизить гвардию. Гвардия — честь русской армии. Она защищала столицу, воевала, умирала на полях сражений. И я не забуду тех, кто вчера исполнил долг.

Я повернул голову к Астраханскому полку.

— Не забуду и тех, кто пришёл на помощь в самую тяжёлую минуту.

Суворов коротко поклонился.

— Но запомните все, — продолжил я. — Гвардия — опора престола. Не его судья. Солдат приносит присягу государю. Он не выбирает государя по приказу заговорщика, по слуху из казармы или по обещанию чужого кошелька.

Ветер тронул край знамени.

— Те, кто сознательно участвовал в измене, предстанут перед следствием и судом. Те, кого ввели в заблуждение, кто сложит оружие, скажет правду и принесёт новую присягу, — вернутся к службе. Россия не может позволить себе терять солдат из-за чужой жадности и чужих интриг.

Я сделал паузу.

— Но второго такого дня не будет.

И вот теперь барабаны ударили снова.

Полковые священники вышли вперёд. Зазвучали слова присяги.

Тысячи голосов повторяли их нестройно сначала, потом всё ровнее. Над белой площадью, над Невой, над дворцом, где ещё лежало тело Елизаветы Петровны.

Я слушал и понимал простую вещь.

Они присягали не мне одному.

Они присягали тому, что завтра будет порядок. Жалованье придёт вовремя. Офицер не продаст полк заговорщикам. Раненого не бросят. Солдата не пошлют умирать ради чужой придворной ссоры.

Если я этого не дам — присяга станет просто словами.

Когда церемония закончилась, Орловы подошли первыми.

Старший поклонился.

— Ваше императорское величество. Орловы приносят верность престолу.

— России, — ответил я.

Он поднял глаза.

— России и престолу.

— Вот так лучше.

_______________________________________________________________________________________________

Вечером дворец наконец немного выдохнул.

Не весь. В коридорах по-прежнему ходили караулы. За дверями кабинетов скрипели перья. Курьеры скакали между дворцом, казармами, Адмиралтейством и Сенатом. Лекари не спали. Следователи не спали. Наверное, в городе не спал вообще никто, у кого были хоть какие-то причины бояться будущего.

Но в маленькой гостиной, куда собрались наши, было тепло.

Груня устроилась у стены так, будто охраняла нас даже от мебели. Дарка сидела на подоконнике и смотрела во двор. Фрося разливала чай, старательно делая вид, что не замечает, как дрожат руки.

Борис Шереметев уже третий раз рассказывал, как один гвардейский прапорщик попытался командовать астраханцами.

— И что ты ему сказал? — спросила Мария.

— Я ему сказал, что если он ещё раз махнёт саблей не туда, куда нужно, то я её у него отберу.

— Очень дипломатично, — заметил Николай Юсупов.

— Зато понятно.

— Понимание, дорогой Борис, не всегда является следствием громкости.

— А ты предлагаешь было с ним стихи читать?

— В некоторых случаях хорошее стихотворение может быть страшнее сабли.

— Особенно если читает Ян, — сказал Михаил Долгоруков.

Шнайдер, сидевший в кресле с чашкой чая, возмущённо вскинулся:

— Я, между прочим, вообще не читаю стихов.

— Потому что они не приносят процентов, — невозмутимо добавил Александр Строганов.

На секунду все рассмеялись.

Слишком громко.

Слишком быстро.

И тут же замолчали.

Потому что за стенами лежали убитые.

Потому что вчерашний вечер ещё стоял у каждого перед глазами.

Мария Шереметева опустила взгляд в чашку.

— В лазарете мальчик был, — сказала она тихо. — Совсем молодой. Из Преображенского. Его ранили в плечо. Он всё спрашивал, простят ли его.

— Простят, — сказал я.

— Ты даже не знаешь, что он сделал.

— Знаю достаточно. Он жив. Он испугался. Он пошёл туда, куда его повели. Если не окажется, что он лично стрелял в безоружных или командовал изменой, — простят.

— А если окажется? — спросил Николай Черкасский.

Я посмотрел на него.

— Тогда будет суд.

— И всё?

— А ты хочешь, чтобы я приказал резать людей на площади?

Черкасский сжал губы.

— Нет.

— Вот и я не хочу.

В комнате снова стало тихо.

Я прошёл к камину, остановился, глядя на огонь.

— Послушайте меня все. Не надо делать вид, что мы стали другими за одни сутки. Мы всё ещё те же люди. Борис всё ещё сначала бежит, потом думает. Ян всё ещё считает деньги раньше, чем спрашивает, чьи они. Михаил всё ещё видит заговор даже в том, как поставлена чашка. А Родька всё ещё считает, что все господа подозрительны.

— Не все, — буркнул Родион. — Некоторые просто пока не доказали обратного.

— Вот. Ничего не изменилось.

Несколько человек улыбнулись.

— Но теперь у каждого слова есть цена, — продолжил я. — И платить за него будем не мы одни. За ошибку министра заплатит город. За глупость офицера — солдаты. За жадность чиновника — крестьяне, купцы, мастеровые. За слабость государя — вся страна.

Ефрем поднял голову.

— И что, Дан… государь, — он запнулся, поморщился от собственного слова, — теперь мы будем только бумаги писать?

— Нет, Ефрем. Бумаги будут писать те, кому положено. А мы будем делать так, чтобы написанное не оставалось бумагой.

— Хорошо сказано, — заметил Лев Демидов.

— Запомни. Потом на заводской стене выбьешь.

— На железе?

— На железе. Чтобы не забыли.

Позже, когда все начали расходиться, я вернулся в свои комнаты.

Анна ждала у окна.

В спальне было тихо. Огонь в камине почти прогорел. На столе лежали бумаги, принесённые из канцелярии: списки арестованных, доклады о гвардии, сведения о беглецах, имена погибших.

Я не хотел смотреть на них больше.

Анна подошла, взяла меня за руку и подвела к креслу.

— Сядь.

— Это приказ императрицы?

— Пока ещё просьба жены. Но я быстро учусь.

Я сел.

Она опустилась передо мной на колени, осторожно взяла мои ладони. На правой костяшки были сбиты. Вчера я этого почти не заметил.

— Тебе больно?

— Нет.

Она посмотрела так, что я сразу поправился:

— Немного.

Анна достала чистую ткань, смочила водой, начала осторожно вытирать кровь и грязь.

— Елизавета умерла, — сказала она вдруг.

— Да.

— Ты её почти не знал.

— Почти.

— Но всё равно тяжело?

Я задумался.

— Тяжело не потому, что мы были близки. Тяжело потому, что человек умер, а вокруг его смерти сразу начались расчёты. Кто что получит. Кто кому присягнёт. Кого убрать. Кого поставить.

— Ты не такой.

— Пока.

Она резко подняла глаза.

— Не говори так.

— Ань…

— Нет. Не говори, будто власть обязательно портит человека. Она может. Я вижу. Но она не сильнее тебя, если ты сам не отдашься ей.

Я усмехнулся устало.

— Ты очень уверена в человеке, который сегодня утром решил переделать Сенат.

— Я уверена в Дане, который на Кубе полез драться с пиратами, хотя мог просто уйти на свою станцию.

— Это было совсем другое.

— Нет. Ты опять увидел, что кому-то плохо, и решил, что можешь помочь. Только теперь этих «кому-то» двадцать миллионов.

— Да уж. Масштаб слегка вырос.

Она закончила с рукой, потом села рядом. Я обнял её, уткнулся лицом в волосы.

Рыжие. Тёплые. Настоящие.

— Мне не страшно, — сказал я тихо.

— Совсем?

— Нет. Страшно за тебя. За наших. За тех, кого ещё не знаю. За то, что я могу не успеть. Но самого дела я не боюсь.

— Почему?

Я закрыл глаза.

Передо мной вспыхнули обрывки других жизней. Города, которых здесь ещё нет. Университеты. Армии. Корабли. Семьи. Друзья, потерянные и найденные снова. Ошибки, за которые я уже платил когда-то — в других мирах, другими лицами, но всё тем же собой.

— Потому что я уже строил государства, Ань, — ответил я. — Падал вместе с ними. Поднимал. Воевал за них. Иногда уходил, когда становилось слишком тяжело. Но сейчас уйти некуда.

Она крепче обняла меня.

— Тогда не уходи.

— Не уйду.

Двадцать восьмого декабря Сенат собрался в полном составе.

Высокий зал казался холоднее обычного. Старые сенаторы сидели в своих кафтанах, орденах и привычках. Здесь были люди Елизаветы, люди прежних фаворитов, люди армии, коллегий, дипломатии, старинных домов.

Они ждали назначения. Отставок. Арестов.

Они ждали, что молодой император начнёт мстить.

А я не собирался давать им такую простую картину.

Канцлер поднялся и объявил заседание открытым.

Я вошёл не быстро и не медленно. Просто вошёл, занял место и дал всем рассмотреть себя.

Двадцать лет.

Темноволосый мальчишка, если смотреть издалека.

Император, если посмотреть внимательнее.

— Господа сенаторы, — начал я. — Россия пережила тяжёлые дни. Умерла государыня Елизавета Петровна. В столице поднят мятеж. Гвардия была введена в смуту. Но престол сохранён. Государство сохранено. И теперь ему нужна не месть, а работа.

Я видел, как несколько лиц чуть расслабились.

Рано.

— Прежний Сенат не будет распущен с позором. Многие из вас честно служили России, и я не намерен перечёркивать годы службы только потому, что настало новое царствование.

Теперь расслабились уже заметнее.

— Но прежний порядок прекращается.

Тишина стала другой.

— Государство не может зависеть от нескольких придворных кругов. Не может управляться случайным влиянием, родством, близостью к покоям монарха и личными обязательствами. Отныне Сенат становится расширенным государственным органом, разделённым по обязанностям и ответственности.

Я объявил новый порядок.

Канцлер — для согласования общей государственной линии, внешних дел и работы Сената.

Четыре вице-канцлера — по внутреннему управлению, военным делам, казне и торговле с внешними сношениями.

Семнадцать министров.

Постоянные комитеты, где решения будут проходить не через тайные гостиные, а через доклад, спор, подпись и ответственность.

Я не называл всех назначений сразу. Не время. Часть людей ещё следовало проверить. Часть должностей должна была получить не фамилия, а человек.

— Одни из вас войдут в новый Сенат, — сказал я. — Другие станут советниками, губернаторами, руководителями коллегий и комиссий. Служба не заканчивается от перемены формы. Но заканчивается право считать государство частным владением.

Кто-то побледнел.

Кто-то нахмурился.

Один из старых сенаторов поднялся.

— Ваше императорское величество, не окажется ли столь обширное устройство слишком тяжёлым и медленным?

— Окажется, если люди будут сидеть в нём ради жалованья и чина. Поэтому сидеть будут не все.

В зале прошёл едва слышный шелест.

— Новый Сенат начнёт рабочее заседание завтра, двадцать девятого декабря. К вечеру все назначения первого состава будут утверждены. Сегодня — подготовить дела к передаче. Без задержек, без пропавших бумаг и без внезапно заболевших секретарей.

Я чуть улыбнулся.

— Болеть после Нового года разрешу.

После заседания я ушёл не отдыхать, а в малую военную комнату.

Там уже ждали Суворов, Шереметев и Василий Долгоруков.

На столе лежали карты Петербурга, окрестностей, дорог к Новгороду, Пскову, Риге и Москве. Фишки обозначали полки. Красные — гвардию. Синие — армейские части.

Слишком много красного в столице.

— Вот в чём беда, — сказал я, проведя пальцем по карте. — Столица защищена людьми, которые привыкли считать себя не только солдатами.

— Гвардия всегда имела особое положение, — ответил Шереметев.

— Особое положение — не особое право решать, кому править.

— Согласен, — сухо сказал он. — Но если унизить гвардию, она станет опаснее.

— Я и не собираюсь её унижать. Я хочу, чтобы она снова стала армией.

Суворов наклонился над картой.

— Государь, нужны войска быстрые. Не те, что месяц собираются, два месяца спорят о сухарях, а потом узнают, что мост смыло. Нужны люди, которых можно поднять сегодня — и завтра они уже идут.

— Именно.

— Отборные полки? — спросил Долгоруков.

— Отборные — да. Но не личные. Никакой второй гвардии при государе. Никаких преторианцев, которые через десять лет решат, что могут посадить на трон кого захотят.

Суворов коротко усмехнулся.

— Умно. Солдат должен знать командира. Командир должен знать службу. А не дворцовые лестницы.

— Создаём ударную дивизию, — сказал я. — Регулярную, на базе гвардейских полков и астраханского. Итого четыре полка- Преображенский, Семеновский, Измайловский и Астраханский. Полки доводим до четырех батальонного состава. Конная пехота, лёгкая кавалерия, артиллерия, сапёры, обоз, лекари.

— И ротация офицеров, — добавил Долгоруков. — Чтобы никто не превратил дивизию в собственное гнездо.

— немного по иному. — ответил я, — ротация всего состава, половина воюет, вторая в столице и офицерский состав — основа для армии.

Шереметев медленно кивнул.

— Снабжение будет трудным.

— Будет. Поэтому вы и нужны. Я не хочу дивизию на бумаге. Я хочу соединение, у которого есть сапоги, патроны, лошади, повозки, кузнецы, хлеб и понятный маршрут.

— А кто командовать станет? — спросил Суворов.

Я посмотрел на него.

Он посмотрел на меня.

— Пока вы сформируете её порядок, Александр Васильевич.

— А командовать?

— Командовать будем решать, когда увидим людей. Не хочу назначать любимчиков до того, как появится сама дивизия.

Суворов кивнул.

— Верно. Сперва солдат. Потом чин.

К вечеру дворец снова изменился.

Исчезли карты, доклады, голоса писарей. В длинных коридорах зажгли больше свечей. Перед образами поставили лампады. Люди шли тихо, без обычной придворной суеты.

Молебен по Елизавете Петровне.

Я стоял перед гробом, покрытым тяжёлой тканью. Рядом — Анна. Позади нас — Сенат, старшие роды, гвардейские офицеры, духовенство, придворные.

Пение поднималось под своды медленно и ровно.

Я склонил голову.

Елизавета была частью этой страны. Со всеми её победами, ошибками, роскошью, войной, фаворитами, страхами и упрямством. При ней русская армия била Пруссию. При ней Россия стала сильнее. При ней же двор научился слишком многому из того, что вчера чуть не убило государство.

Но мёртвых нельзя унижать ради будущего.

Будущее вообще нельзя строить на унижении.

Я молчал.

И за моей спиной молчала Россия.

Двадцать девятого декабря новый Сенат не праздновал своего рождения.

Он работал.

Старые сенаторы впервые увидели новую рассадку. Одни оказались ближе к столу канцлера, другие — у комитетских столов, третьи — в стороне, но не изгнанными, а поставленными туда, где от них могли быть польза и опыт.

Новые министры старались не показывать волнения.

Не у всех получалось.

Канцлер открыл заседание. Я вошёл, сел и сразу сказал:

— Начинаем.

Первым решением стала особая следственная комиссия по мятежу.

Не суд. Пока следствие.

Шуваловы. Их ближайшие люди. Офицеры, отдававшие приказы. Чиновники, передававшие деньги, письма, ложные распоряжения. Все, кто пытался сделать из смерти Елизаветы лестницу к своей власти.

Вторым — амнистия нижним чинам, введённым в заблуждение. С новой присягой. С проверкой. Без права скрывать правду.

Третьим — проверка гвардейских полков: командиры, списки, оружие, казна, связи, дисциплина.

Четвёртым — усиление охраны казны, арсеналов, почтовых станций, продовольственных складов и архивов.

— Архивов особенно, — сказал я. — Бумага иногда опаснее пистолета. В ней лежат долги, тайные письма, старые обещания и доказательства чужой вины.

Пятым — подтверждение жалованья армии и чиновникам.

На этом пункте некоторые удивились.

— Государь, — осторожно заметил один из казённых советников, — при нынешней путанице в ведомствах…

— Солдат не виноват в путанице ведомств. Чиновник, который держит почту или склад, тоже. Жалованье должно быть выплачено.

— Но средств…

— Найдите.

— Где?

— В казне. В задержанных выплатах фаворитам. В лишних расходах. В займах. В продаже ненужного. В чём угодно, кроме солдатского пайка.

После этого спорить уже не стали.

Шестым решением пошли указы губернаторам и гарнизонам.

О смерти Елизаветы.

О моём воцарении.

О порядке присяги.

О сохранении мира.

О том, что никакой губернатор, генерал, помещик или городской магистрат не имеет права самовольно решать, кто верен престолу, а кто нет.

Седьмым — траурные дни, похороны, порядок в столице.

К полудню я почувствовал, как усталость подступает к затылку тяжёлой рукой.

Но дело только начиналось.

В военном комитете спорили о полках.

— Нельзя выводить из Петербурга больше двух батальонов, — говорил Шереметев. — Город ещё не успокоился.

— И нельзя держать здесь всё, — возражал Суворов. — Иначе каждый новый слух опять станет мятежом. Солдату нужна служба, движение, учение. Не дворцовые окна.

— А если шведы?

— Если шведы, то нам тем более нужны не парадные караулы, а войска, которые умеют идти.

Я слушал их, потом спросил:

— Сколько надёжных армейских частей можно подтянуть к столице за две недели?

Суворов назвал цифры.

Шереметев уточнил дороги, лошадей, состояние обозов.

Я утвердил решение: Астраханский полк и ещё несколько проверенных частей остаются в столичном районе. Часть гвардии выводится на учения и переформирование постепенно, не как наказание, а как обычная служба. Ударная дивизия начинает собираться из гвардейских и армейских частей.

В казённом комитете было хуже.

Там никто не стрелял. Там просто лежали книги.

Толстые. Серые. Тяжёлые.

И в них оказалось столько путаницы, что я почти с уважением посмотрел на прежних казначеев. Надо было иметь талант, чтобы запутать деньги так, чтобы все были уверены: денег нет, хотя они где-то есть.

Ян Шнайдер сидел сбоку как приглашённый советник и сначала молчал. Потом не выдержал.

— Простите, господа, но это не счёт. Это попытка спрятать кошелёк в шкафу, где уже лежит десять чужих кошельков.

Один старый чиновник побагровел.

— Молодой человек, вы не состоите на государственной службе.

— Пока нет. Но считать умею уже сейчас.

Я поднял руку.

— Ян будет участвовать в разборе торговых и кредитных дел. Не как министр. Как человек, который понимает, куда исчезают деньги.

— Государь, — тихо сказал Строганов, — следует составить общую ведомость казённых обязательств. Иначе любое срочное решение будет приниматься вслепую.

— Сделайте.

— На это уйдёт время.

— Сколько?

— Если дадут доступ ко всем книгам — месяц.

— Две недели на первую картину. Месяц на полную.

Строганов кивнул.

Во внутреннем комитете говорили о городе.

О рынках, где цена на хлеб уже поползла вверх из-за слухов.

О трактирах, где ночами спорили о новом императоре.

О почте, через которую могли уйти письма заговорщиков.

О людях, которые всегда появляются после смуты: торговцах страхом, ложными указами, чужими печатями.

Евдокия Долгорукова, сидевшая рядом с Анной, тихо сказала:

— В городе сейчас важнее не то, что говорят, а кто говорит первым. Если первыми будут люди Шуваловых — слух станет оружием.

— Что предлагаешь? — спросил я.

— Не запрещать говорить. Запреты только добавят страха. Но дать городу ясные известия: о трауре, о присяге, о выплатах, о порядке. Через церкви, магистраты, рынки, почтовые станции.

Я посмотрел на неё внимательнее.

Семнадцать лет.

А мыслит уже как человек, который умеет держать город без пушек.

— Хорошо. Подготовь порядок объявлений вместе с комитетом.

Она слегка покраснела, но ответила ровно:

— Исполню, государь.

В следственной комиссии было тяжелее всего.

Там решали не деньги и не полки.

Там решали, где заканчивается страх и начинается измена.

Один офицер подписал приказ, потому что ему солгали о покушении на меня.

Другой знал, что лгут, но испугался отказать.

Третий получил деньги.

Четвёртый сам никого не убил, но передал караул мятежникам.

— Всем одинакового наказания быть не может, — сказал я. — Иначе следствие станет местью, а не правосудием.

— Но мягкость могут принять за слабость, — заметил один из советников.

— Пусть попробуют. Слабость — это когда государь боится судить виновного. Жестокость — когда он боится разобраться.

К вечеру курьеры покидали Петербург один за другим.

На Москву.

В Новгород.

В Ригу.

В Архангельск.

К полкам на западной границе.

К губернаторам.

К гарнизонам.

К людям, которые ещё не знали, что за три дня в столице сменились не только лица у власти.

Сменился сам порядок.

Тридцатое декабря прошло в бумагах.

Я почти не помнил его целиком.

Подписи. Доклады. Споры. Список назначений. Отчёт о раненых. Письмо из одного полка. Ещё письмо. Карта. Разговор с духовенством. Разговор с лекарями. Разговор с Анной, который я потом помнил только по тому, что она заставила меня поесть.

А тридцать первого вечером нас снова собрали в маленькой гостиной.

Без парада.

Без большого двора.

Без музыки на весь дворец.

Столица ещё носила траур. Елизавета Петровна ещё не была похоронена. На площади стояли усиленные караулы. В кабинетах лежали депеши. Где-то по дорогам бежали Шуваловы. Где-то люди уже приносили новую присягу.

Но Новый год всё равно приходил.

На столе стояло немного вина, хлеб, жаркое, пироги, сыр, фрукты, которые каким-то чудом нашлись в дворцовых кладовых. Анна распорядилась, чтобы принесли и нормальную еду для Родиона с его ребятами, а не только придворную красоту на тарелках.

— Потому что от придворной красоты Мирон через час начнёт есть мебель, — пояснила она.

Мирон, услышав это, очень серьёзно посмотрел на резную ножку стула.

— Не начну, — сказал он. — Дерево сухое.

Все засмеялись.

На этот раз не так резко.

Не так страшно.

Борис поднял кубок.

— За тех, кто не дожил до этого вечера.

Мы встали.

Без громких слов.

Потом Ян сказал:

— А теперь, полагаю, можно и за тех, кому придётся дожить до следующего.

— Это уже звучит тревожно, — заметила Лидия Кумани.

— Я финансист. Я иначе не умею.

— Ты не финансист, — сказал Николай Юсупов. — Ты бедствие в хорошем кафтане.

— Зато полезное бедствие.

Анна сидела рядом со мной. Иногда её плечо касалось моего. Иногда она улыбалась девочкам. Иногда вдруг становилась серьёзной и смотрела на меня так, словно проверяла: здесь ли я ещё или уже снова ушёл в бумаги и планы.

Я старался быть здесь.

Правда старался.

Но потом всё-таки поднялся и подошёл к окну.

Петербург лежал передо мной в снегу и темноте. Редкие огни дрожали в домах. Над Невой стояла белая мгла. Дворцовая площадь была почти пуста, только часовые двигались у постов.

Два дня назад здесь стояла гвардия.

Два дня назад решалось, останется ли Россия страной или станет добычей тех, кто быстрее успеет схватить власть за горло.

Анна подошла бесшумно.

— О чём думаешь?

— О том, что всё только начинается.

— Это я уже поняла.

— Весной Москва. Потом запад. Армия. Города. Дороги. Кёнигсберг. Киев. Крым. Кавказ. Школы. Флот. Земли, которые ещё не знают, что однажды станут частью чего-то большего.

Она взяла меня под руку.

— И ты опять хочешь сделать всё сразу.

— Нет. — Я усмехнулся. — Я хочу сделать всё правильно. А это, оказывается, ещё труднее.

— Дан.

Я посмотрел на неё.

— Ты не обязан быть один.

За спиной кто-то громко спорил. Кажется, Ефрем доказывал Петеру Крайцеру, что лошадь умнее большинства чиновников. Петер, с каменным лицом, объяснял, что лошадь не умеет читать распоряжения. Родион смеялся. Мария Шереметева что-то рассказывала Фросе. Груня зорко следила, чтобы никто не выпил слишком много. Ян уже пытался уговорить Демидова вложить деньги в какую-то торговую схему, а Демидов отвечал, что сперва посмотрит, не украдёт ли Ян собственный договор.

Мои люди.

Молодые. Разные. Упрямые. Не готовые ещё ко всему, что на них свалилось.

Но уже не дети.

Я обернулся к ним.

— Идём, — сказал я Анне.

— Куда?

— В Новый год. Раз уж он пришёл.

Новый год наступил без пушек.

Без нового мятежа.

Без чужого имени на знамёнах.

А утром третьего января нам предстояло начать работу.

И теперь уже никто не сомневался: работать придётся по-новому.

Санкт-Петербург, Зимний дворец. 3 января 1761 года

Утро было тихим.

Не просто зимним, не просто дворцовым — тихим по-настоящему. Так бывает после долгой грозы, когда гром уже ушёл за горизонт, дождь перестал бить по крышам, а люди всё ещё боятся говорить громко, словно не уверены: кончилось ли всё на самом деле.

Я проснулся раньше Анны.

За высокими окнами стояла синяя петербургская темнота. Снег на Дворцовой площади лежал ровно, без следов, только у караулов темнели полосы протоптанной земли. Внизу менялись часовые. Ровный удар сапог. Короткое слово команды. Скрип ремней.

Гвардия снова несла службу.

Не решала, кому жить и кому править. Не стояла толпой перед дворцом, не ждала, чьё имя поднимут на знамёна. Просто несла службу.

И это почему-то было важнее всех вчерашних речей.

— Ты опять не спишь. — Тихо сказала Аня за моей спиной.

Я обернулся.

Она сидела на постели, завернувшись в лёгкое покрывало, рыжие волосы рассыпались по плечам. Сонная, тёплая, настоящая. И от одного её вида становилось легче.

— Сплю. — Улыбнулся я. — Очень даже сплю. Просто с открытыми глазами.

— Императоры, выходит, теперь так делают?

— Императоры, похоже, теперь много чего делают. Например, пытаются понять, как за три дня успели получить страну, мятеж, похороны, Сенат, гвардию и два десятка людей, которые уверены, что именно они знают, как надо управлять Россией.

Аня тихо фыркнула.

— Ты сам говорил: хуже всего, когда никто ничего не знает.

— Говорил.

— Вот и радуйся. У тебя теперь много умных людей.

— У меня теперь много умных людей, каждый из которых хочет быть самым умным в комнате.

— Значит, ставь их в разные комнаты.

Я посмотрел на неё и рассмеялся.

— Аня, ты страшный человек.

— Я жена императора. Мне положено.

Она поднялась, подошла ко мне и встала рядом у окна. Несколько мгновений мы молчали.

Петербург медленно просыпался. Над Невой висел морозный пар. Дым от труб поднимался почти прямо вверх. Город был большим, холодным, деревянно-каменным, ещё молодым, ещё не до конца уверенным в себе. Но он уже был столицей. Моей столицей.

— Ну вот и пришло новое время. — Тихо сказал я.

— Оно пришло ещё тогда, когда ты решил не прятаться. — Ответила Аня.

— Нет. Тогда пришёл я. А новое время начинается только теперь. Когда все перестают смотреть, кто победил, и начинают спрашивать: что дальше?

Аня положила ладонь мне на руку.

— И что дальше, Дан?

Я вздохнул.

Вопрос был простой. И от этого почти страшный.

Россия в начале 1761 года была огромной страной, в которой всё держалось на привычке, страхе, расстояниях и людях.

Столичный приказ мог идти до Сибири месяцами. Полк мог числиться полным, а в действительности не иметь сапог, лошадей, сухарей или половины людей. Губернатор мог быть верен короне, пока корона сильна, и начинать думать о собственной выгоде в ту самую минуту, когда в Петербурге появлялась неопределённость.

Армия воевала с Пруссией, гвардия только что попыталась вмешаться в судьбу престола, казна была запутана в старых ведомствах, двор разделён на десятки родовых, денежных и придворных интересов.

Но у России было другое.

Люди.

Солдаты, которые могли стоять под пушками дольше, чем от них ожидали. Купцы, способные вести товар через лёд, шторм и полмира. Мастера, делавшие металл на Урале. Казаки, знавшие степь лучше любой карты. Крестьяне, кормившие страну, несмотря на всё, что эта страна с ними делала.

И ещё была память.

О Петре. О старой Руси. О том, что страна уже умела подниматься, когда казалось, что сил нет.

Главное было не сломать это. Не попытаться за один день сделать Россию другой. А заставить её двигаться.

— Дальше — работать. — Наконец сказал я. — Не красиво говорить. Работать.

— Сенат?

— Сенат. Дивизия. Офицерские школы. Флот. Южное направление. Балтика. Деньги. Польские земли. Москва. И ещё, конечно, люди, которые почему-то решили, что стрелять в меня — хороший способ изменить историю.

— Ты ведь понимаешь, что это не последний выстрел?

— Понимаю.

Она нахмурилась.

— И всё равно улыбаешься.

— Потому что если я перестану улыбаться, они решат, что победили.

Аня посмотрела на меня серьёзно, долго.

— Только не делай вид, что тебе не страшно.

Я опустил взгляд.

— Страшно.

— Вот. — Она прижалась ко мне. — Значит, будем бояться вместе. Но делать всё равно будем.

— Это у нас семейное?

— Это у нас теперь государственное.

Я рассмеялся уже громче.

Потом за дверью осторожно кашлянули.

— Ваше величество. — Донёсся голос камердинера. — Канцлер и господа, вами вызванные, ожидают в Малой зелёной гостиной.

— Видишь? — Сказал я Ане. — Новое время уже стоит под дверью и кашляет.

— Тогда не заставляй его ждать.

В Малой зелёной гостиной было тепло, светло и почти по-домашнему тесно.

Шереметев стоял у камина, прямой, спокойный, с тем особым выражением лица, которое бывает у человека, решившего принять на себя слишком большую ношу и не жаловаться. Долгоруков сидел за столом, уже разбирая какие-то бумаги. Юсупов смотрел в окно и, кажется, успел заметить всё: сколько караулов на площади, кто с кем говорил у дверей, кто нервничал из лакеев.

Демидов был мрачен и огромен, будто явился не на государственное совещание, а проверять, почему плохо работает доменная печь. Строганов держал перед собой тонкую папку с аккуратными листами. Черкасский нетерпеливо ходил от стены к стене. Ефремов, не признававший лишней мебели, стоял, прислонившись плечом к колонне.

— Государь. — Первым поклонился Шереметев.

— Господа. — Я кивнул. — Садитесь. Сегодня без длинных речей. Их и так было достаточно.

— Это отрадно. — Сухо заметил Долгоруков. — После длинных речей обычно остаётся много коротких бед.

— Вот за это я вас и ценю, князь. Вы умеете испортить человеку утро так, что оно становится полезным.

Уголок рта Долгорукова чуть дрогнул.

Аня села рядом со мной. Никто уже не удивлялся её присутствию. За эти дни все успели привыкнуть: если я говорил о будущем, Аня была рядом. Иногда молчала. Иногда задавала один вопрос, после которого взрослые мужчины с орденами и седыми висками начинали передумывать собственные решения.

— Итак. — Я положил ладони на стол. — Сенат заработал. Первые распоряжения ушли. Но это было только удержание страны на месте. Теперь надо дать ей направление.

— Военное? — Спросил Ефремов.

— Для начала — военное. Потому что без армии все наши бумаги будут стоить ровно столько, сколько стоит бумага.

Демидов хмыкнул.

— Иногда бумага дороже железа. Особенно если на ней казённый заказ.

— А иногда железо полезнее бумаги. Особенно если им заряжена пушка. — Ответил я.

— Вот это разговор. — Одобрил Прокофий Акинфиевич.

Я развернул карту Петербурга и окрестностей.

— Ударная дивизия. Начинаем подготовку немедленно. Основа — Преображенский, Измайловский, Семёновский и Астраханский полки. Не ломаем их одним указом. Не унижаем старую гвардию. Но перестаём считать, что полк — это чья-то личная вотчина или придворный клуб.

Шереметев медленно кивнул.

— Две бригады конной пехоты. По два полка в каждой. Ротация офицеров, единая подготовка, общий штаб, единые обозы. — Продолжил я. — В ближайшие годы дивизия должна стать образцом для всей армии. Не самой богатой, не самой нарядной. Самой готовой.

— И лично подчинённой государю? — Уточнил Долгоруков.

— Государству. — Поправил я. — Пока я государь — мне. Потом тому, кто будет после меня. Никаких личных армий рода. Никаких дружин, которые забывают, кому служат.

Черкасский остановился.

— А личные дружины родов?

— Будут. Но в составе императорского батальона. Учебного. Отборного. Подчинённого общему командованию. Чтобы молодые учились не командовать по праву крови, а служить рядом с людьми.

Строганов поднял голову от записей.

— Это вызовет неудовольствие у части старой знати.

— Конечно. — Я усмехнулся. — Всё хорошее вызывает неудовольствие у тех, кому было удобно по-старому.

— А флот? — Спросил Кумани, которого я заранее велел пригласить к разговору вместе с несколькими людьми морского дела.

— С флотом сложнее. — Я провёл пальцем по карте на юг. — Крым. Азов. Керчь. Побережье. У нас впереди большой разговор с Османской империей. И когда он начнётся, мы не должны смотреть на Чёрное море как на чужую воду.

— Там пока нет русского флота. — Тихо сказал Кумани.

— Значит, будет.

Он посмотрел мне в глаза.

— На Азове?

— Начнём с Азова. Верфи, склады, лес, канаты, люди. Не завтра выйдем к Босфору, я не волшебник. Но через год-два Россия должна иметь то, чего у неё сейчас нет: подготовленный южный морской кулак.

— Сенявин? — Спросил Шереметев.

— Вызвать. Дать дело. Не титул, не красивую должность — дело. Организация верфей, строительство судов, набор и обучение людей.

— Деньги потребуются огромные. — Спокойно заметил Юсупов.

— Потому и будем говорить о деньгах.

Демидов фыркнул.

— Наконец-то.

— А Балтика? — Спросил Строганов.

Я повернул карту.

— Балтика — это не только война с Пруссией. Это торговля, Рига, Архангельск, Кёнигсберг, Швеция, английские корабли, наши порты. Мы создаём ударную эскадру. Из лучших кораблей. Лучших экипажей. Не всюду понемногу, а одно соединение, которое действительно умеет воевать.

— Адмирал Полянский? — Предложил Шереметев.

— Да. Пусть готовит доклад: какие корабли в строю, какие требуют ремонта, какие лучше списать, чем латать ещё десять лет. И отдельно — вопрос вооружения. Унификация калибров. Носовые и кормовые поворотные орудия. Длинные пушки для дальнего боя. Учебные стрельбы.

— Государь, — осторожно заметил Долгоруков, — вы говорите о вещах, которые потребуют не одного года.

— Я знаю. Но если не начать сейчас, через двадцать лет будут говорить, что надо бы начать.

На несколько секунд стало тихо.

Потом Ефремов усмехнулся.

— Верно сказано.

— И ещё. — Добавил я. — Молодёжь.

Шереметев нахмурился.

— Что именно?

— Ваши дети. Наши дети. Все ребята из ближнего круга. Они уже прошли два этапа подготовки. Сперва тройки, потом десятки. Теперь — полноценные взводы. Не игрушечные команды для красивой формы. Настоящие учебные взводы.

— Под Суворовым? — Быстро спросил Черкасский.

— Под Суворовым. И под теми командирами, которых он выделит.

— Он их загоняет. — С мрачным удовольствием сказал Демидов.

— Надеюсь. — Ответил я. — Потому что дальше будет хуже.

Они ворвались в зал так, как умеет врываться только молодёжь, которой сказали, что её ждёт важный разговор.

Шереметев появился первым — рыжий, быстрый, с той энергией, которую невозможно спрятать даже под придворным кафтаном. За ним вошли Михаил Долгоруков, спокойный и собранный; Николай Юсупов, выглядевший так, будто явился не на военный сбор, а на дипломатический приём; Лев Демидов, серьёзный, широкий в плечах; Александр Строганов с неизменным внимательным взглядом.

Потом подтянулись остальные.

Георгий Багратиони — гордый, чуть напряжённый. Малик Бакиханов — молчаливый и внимательный. Дмитрий Кумани — с улыбкой человека, который заранее рад любому движению и опасности. Сергей Ким — тихий, плотный, почти незаметный, пока не посмотришь в глаза. Иванов — высокий, северный, прямой.

И, конечно, девушки.

Евдокия Долгорукова уже успела понять, что происходит, раньше большинства парней. Мария Шереметева сияла так, словно праздника ей не хватило даже после Нового года. Елизавета Юсупова тихо наблюдала. Анна Демидова сразу посмотрела на бумаги на столе. Лидия Кумани улыбалась всем сразу. Лейла Бакиханова держалась спокойно и с достоинством. Алина Ефремова откровенно пыталась понять, когда же разговор закончится и можно будет наконец сесть на лошадь.

— Ну? — Не выдержал Борис Шереметев. — Что дальше?

Я посмотрел на них.

Молодые. Умные. Горячие. Разные.

И слишком многие уже успели увидеть кровь, смерть и то, как легко рушится привычная жизнь.

— Учиться. — Сказал я.

Несколько лиц вытянулись.

— Что? — Спросил Борис.

— Учиться, учиться и ещё раз учиться. — Повторил я. — Вас это удивляет?

— Немного. — Признался Дмитрий Кумани. — Я думал, будет что-нибудь более героическое.

— Будет. — Ответил я. — Но герой, который не умеет читать карту, считать припасы, ставить лагерь, выбирать позицию и слушать старшего командира, обычно становится красивой могилой. А я не хочу никого из вас хоронить.

После этого шутить никто не стал.

Я разложил листы.

— Пятнадцать взводов. По тридцать человек. В каждом — ядро из ваших людей, но не только они. Вам дадут солдат, унтер-офицеров, молодых дворян, охотников, казаков, матросов. Разных. Чтобы вы учились командовать не друзьями, а людьми.

— А роты? — Спросил Михаил Долгоруков.

— Четыре.

Я посмотрел на первую группу.

— Багратион, Бакиханов, Ефремов, Черкасский. Кавалерия. Первая рота.

Георгий коротко кивнул. Ефрем усмехнулся.

— Иванов, Крайцер, Шнайдер, Кумани, Ким. Конная морская пехота. Вторая рота.

Петер Крайцер сразу начал что-то прикидывать в уме. Ян Шнайдер улыбнулся слишком широко — значит, уже придумал, где найдёт лучшее снабжение. Сергей Ким просто кивнул.

— Долгоруков, Шереметев, Юсупов, Латин. Конная пехота. Третья.

— Латин? — Борис повернулся ко мне.

— Да. Я тоже учусь, под этим именем. Или вы думали, я буду стоять в стороне и только указывать пальцем?

— Нет, государь. — Слишком честно сказал Борис. — Я думал, вас будут беречь.

— Будут. Но не от работы.

— Демидов, Строганов. Артиллерия. Четвёртая рота. Остальные взводы распределяются между ротами по способностям. Командиров назначит Суворов. И спорить с ним я не советую.

— А если он неправ? — Спросила Алина.

Я посмотрел на неё.

— Тогда сначала докажите это делом. Потом можете спорить.

Она улыбнулась.

— Это уже лучше.

— После обеда едем в дивизию. — Закончил я. — Всем быть готовыми. И да. Парадные шпаги оставьте во дворце. Там они вам не помогут.

Новое заседание Сената началось ровно в полдень.

Я вошёл не под громкие объявления и не под музыку. Просто открылись двери, секретарь назвал моё имя, и все поднялись.

Канцлер Шереметев занял место во главе длинного стола. По правую руку — вице-канцлеры: Юсупов, Бецкой, Панин, Долгоруков. Дальше — министры, советники, старшие сенаторы, люди старой службы.

Семнадцать ведомств. Десятки лиц. Сотни бумаг.

Россия сидела передо мной в виде карт, отчётов, жалоб, росписей, списков полков, финансовых ведомостей, писем губернаторов и донесений из мест, о которых большинство столичных людей вспоминало только тогда, когда оттуда приходила беда.

— Начинаем. — Сказал я.

Первым выступил Румянцев.

Говорил спокойно, без желания понравиться.

— Преображенский, Семёновский, Измайловский и Астраханский полки могут стать основой дивизии. Но не сразу, государь. В них слишком много людей, связанных со старым порядком. Одних надо проверить, других перевести, третьих оставить под наблюдением.

— Сколько времени?

— На первичную проверку — месяц. На подготовку офицеров и унтер-офицеров — не меньше трёх.

— Начинайте. Суворову — отдельное предписание. Пусть готовит учебные правила. Краткие. Ясные. Чтобы их понял не только штабной офицер, но и сержант.

— Будет исполнено.

Голицын доложил по флоту. Без красивых слов. Корабли были. Пушки были. Люди были не везде. Леса хватало. Хорошего сухого леса — уже меньше. Верфи работали неравномерно. Запасы пороха и парусины требовали проверки.

— Полянского вызвать. — Сказал я. — Балтийскую эскадру начать формировать немедленно. Не выводить лучшие суда из службы просто ради красивого списка. Мне нужна готовность, а не бумага.

— А Азов? — Спросил Голицын.

— Сенявину передать приказ. Подготовить места для верфей. Считать лес, железо, смолу, канаты, мастеров. Демидов и Строганов окажут содействие.

Прокофий Акинфиевич кивнул с таким видом, будто уже мысленно строил на юге завод.

— Окажем. Но казённые люди любят сначала писать, потом думать, потом терять бумагу.

— Поэтому вы будете не только помогать, но и проверять. — Ответил я. — И если кто-то потеряет деньги, я очень хочу, чтобы вы нашли их раньше, чем они успеют стать чьим-то новым домом.

Демидов довольно усмехнулся.

После этого поднялся вопрос, ради которого многие в зале сидели особенно неподвижно.

Польские земли.

Украина. Белоруссия. Литва.

Слова сами по себе были опасны. За ними стояли чужие короли, магнаты, шляхта, православные, католики, униаты, казаки, купцы, старые обиды и старые права.

Панин говорил осторожно:

— Прямое присоединение вызовет сопротивление. Особенно у тех домов, которые привыкли считать себя почти государями.

— Поэтому не будет прямого присоединения. Пока. — Сказал я. — Будут переговоры. Корона не отнимает у лояльных людей честь, землю, язык и веру. Корона предлагает им место в большей системе.

— Княжеские титулы? — Тихо уточнил Юсупов.

— Коронные княжества. Управление без владения. Земля не их собственность. Суд, армия, внешняя политика, монета — общие. Но род, который способен держать порядок, развивать города, строить дороги, собирать местных людей не страхом, а уважением, — такой род будет нам нужен.

— И если не согласится? — Спросил старый сенатор Воронцов.

Я посмотрел на него.

— Тогда он не получит ничего. И пусть потом не удивляется, когда место займёт тот, кто согласился.

В зале стало тихо.

— Довести до знатных родов. — Продолжил я. — Нелояльность исключает их из списка претендентов на будущие титулы. Не угрозой. Простым порядком. Корона не может доверять власть тем, кто не признаёт саму Корону.

Потом настала очередь финансов.

Шаховской поднялся, медленно расправил бумаги.

— Казна способна выдержать первичные меры. Но не одновременно полное перевооружение флота, создание новой дивизии, южное кораблестроение и расширение промышленности. Потребуются кредиты, новые договоры, пересмотр поставок, борьба с хищениями…

— У меня есть деньги. — Сказал я.

Все посмотрели на меня.

Я почувствовал, как Аня рядом чуть сжала мою ладонь.

— Я Романов. И приданое у меня, как выяснилось, хорошее. — Продолжил я. — Мы с императрицей решили вложить часть личных средств в развитие армии и флота.

Никто не заговорил сразу.

Лица были разные.

Удивление. Недоверие. Быстрый расчёт. И ещё что-то — почти неловкость.

Первым поднялся Шереметев.

— Дом Шереметевых вложит средства в подготовку дивизии и военные школы.

— Долгоруковы — в офицерские классы, карты, управление и дороги. — Спокойно сказал Василий Михайлович.

— Юсуповы поддержат южную торговлю, госпитали и работу с мусульманскими землями. — Добавил Борис Григорьевич.

— Демидовы дадут металл, мастеров и оружейные заказы. — Пробасил Прокофий.

— Строгановы — лес, снабжение и школы. — Сказал старший Строганов.

Потом заговорили остальные.

Не все с одинаковой готовностью. Не все одинаково щедро. Но заговорили.

Я подождал, пока шум стихнет.

— Не будьте жадными. — Сказал я. — Доведите эту возможность до остальных родов. Пусть знают: вклад в общее дело тоже будет учитываться. Когда начнётся раздача будущих обязанностей, княжеств, договоров, торговых прав, заводских заказов и почестей, я буду помнить не только фамилии. Я буду помнить поступки.

Вот теперь они поняли окончательно.

Будущее не обещали даром.

Его предлагали строить.

После обеда мы ехали в дивизию.

Мороз стоял крепкий. Лошади выбрасывали пар. Колёса саней скрипели по утоптанному снегу. Молодёжь ехала отдельно, но всё равно шумела так, будто в каждом возке сидел целый полк.

Борис Шереметев пытался спорить с Михаилом Долгоруковым о том, кто из них будет командовать лучше. Михаил терпеливо объяснял, что командовать лучше будет тот, кто первым перестанет спорить. Ефремов хохотал. Георгий Багратиони бросал на всех вызов за вызовом одним взглядом. Ян Шнайдер уже спрашивал, сколько стоит хороший конь и можно ли будет наладить отдельную закупку овса.

— Он даже на войну смотрит как на торговое дело. — Тихо заметила Аня.

— А война и есть торговое дело. Только платят в ней часто кровью.

Она посмотрела на меня с укором.

— Не говори так.

— Прости. Просто правда иногда звучит некрасиво.

В расположении дивизии нас встретил Суворов.

Невысокий, быстрый, живой. В его глазах уже плясали те самые искры, которые я видел у людей, по-настоящему любящих своё дело.

Он поклонился коротко.

— Государь.

— Александр Васильевич.

— Молодых привезли?

— Привёз. Жаловаться будете потом.

Суворов оглядел ребят.

Не как придворных детей. Не как наследников фамилий. Как будущих офицеров.

— Хороши. — Сказал он наконец. — Чистые, сытые, гордые. Самое время портить.

Борис Шереметев чуть не поперхнулся.

— Александр Васильевич…

— А что? — Суворов повернулся к нему. — Ты, молодой граф, на коне сидеть умеешь?

— Умею.

— А падать?

— Тоже.

— Вот и славно. Значит, уже есть начало науки.

Потом он повернулся ко мне.

— Государь, разрешите говорить с ними прямо?

— Если перестанете — считайте, что я заболел.

— Хорошо. — Кивнул он. — Тогда слушайте все. Здесь фамилии снимают у ворот. Остаётся человек. Умеет — идёт вперёд. Не умеет — учится. Не хочет учиться — идёт домой. Понятно?

— Понятно. — Ответили ребята нестройно, но громко.

— Непонятно. — Отрезал Суворов. — Когда понятно — говорят так, чтобы слышно было через поле.

— Понятно! — Рявкнули уже все.

Я усмехнулся.

Потом началась работа.

Не красивый парад. Не игра.

Построение. Развороты. Бег в снегу. Переход через препятствия. Работа с мушкетом. Конный строй. Смена позиций. Разбор ошибок.

Мой взвод состоял из новгородцев, которых Родион успел подобрать и проверить через своих людей. Крепкие парни. Разные. Кто-то из посадских, кто-то сын мелкого служилого, кто-то из вольных работников, кто-то из тех, кому уже надоело смотреть, как благородные решают всё без них.

Родион стоял рядом, хмурый, привычно внимательный.

— Нормальные. — Сказал он, наблюдая, как один из новгородцев слишком резко дёргает мушкетом. — Только этот, Фёдор, горячий. Вперёд полезет.

— Значит, поставим рядом с тем, кто умеет думать.

— Не всегда помогает.

— А ты?

— А я ему по затылку дам, если сильно полезет.

— Вот поэтому ты у меня и отвечаешь за порядок.

Родион покосился на меня.

— Не у тебя. У России.

— Ладно. У России.

Именно тогда прозвучал выстрел.

Один.

Сухой. Резкий.

Мир сначала будто остановился.

Потом всё рвануло.

Родион ударил меня в плечо. Я рухнул в снег, не понимая ещё, откуда стреляли. Над головой закричали. Кто-то рванул саблю. Лошади шарахнулись. Солдаты мгновенно сомкнули строй.

— Левый флигель! Крыша! — Рявкнул Суворов.

Второй выстрел не прозвучал.

Не успел.

Молодёжь сработала быстрее, чем я ожидал. Черкасский и Ефремов рванули к строениям. Тихон Леший исчез где-то сбоку. Яков Сивый уже бежал вдоль стены, пригнувшись. Мирон с двумя солдатами перекрыл проход к конюшням.

— Дан! — Аня была рядом, белая от ярости и страха.

— Цел. — Сказал я, поднимаясь.

Снег на рукаве был холодный. Сердце билось так, что хотелось выругаться на весь плац.

— Не геройствовать. — Прошипела она.

— Я лежал в снегу.

— Это не считается.

Через несколько минут стрелка привели.

Молодой человек. Не солдат. Не крестьянин. Хорошо одет, хотя поверх кафтана была грубая накидка. Лицо серое. Правая рука дрожала.

Он смотрел не на меня.

На снег.

— Имя. — Спросил я.

Он молчал.

Шешковский, оказавшийся рядом почти невероятно быстро, наклонился к нему.

— Имя.

— Алексей… — Выдохнул тот. — Алексей Мстиславский.

У меня внутри всё похолодело.

— Какая ветвь? — Спросил я.

Он поднял глаза.

И в них было не фанатичное безумие. Хуже.

Уверенность человека, которого убедили, что он делает правильное дело.

— Настоящий государь не может быть тем, кого вы поставили. — Прошептал он. — Вы все… чужие. Узурпаторы.

— Кто тебе это сказал?

Он усмехнулся разбитыми губами.

— Вы всё равно не успеете.

Вот тогда я понял.

Счёт действительно шёл на минуты.

— Родион! — Рявкнул я. — Коней!

— Уже!

— Черкасский, Ефремов — со мной. Долгоруков, остаёшься здесь. Никого не выпускать. Шешковский — людей на дом Мстиславских. Немедленно.

— Государь, нельзя… — Начал Шереметев.

— Можно. Потому что если мы сейчас будем собирать совет, там уже никого не будет.

Мы рванули.

Петербург мелькал белыми улицами, тёмными домами, мостами, дворами. Люди шарахались от коней. Сани уступали дорогу. Мороз бил в лицо.

Дом Мстиславских стоял тихий.

Слишком тихий.

Ворота были открыты.

На снегу лежал сторож.

Живой. Связанный. С кляпом во рту.

— Поздно. — Сказал Черкасский.

Я уже знал.

Мы вошли.

Внутри пахло дымом, кровью и дорогими духами.

Боярин Мстиславский лежал в кабинете у стола. Горло было перерезано точно, профессионально. На груди, поверх тёмного кафтана, лежала печать.

Серебряная.

Сокол.

Тот самый сокол Рюриков.

Я взял печать двумя пальцами.

Холодная.

— Они снова обрубили концы. — Тихо сказал Ефремов.

— Да. — Ответил я.

Я смотрел на мёртвого человека.

Он мог быть врагом. Мог быть глупцом. Мог быть участником заговора или просто пешкой. Но кто-то решил, что он больше не нужен.

И этот кто-то не боялся убивать бояр.

Не боялся подставлять Рюриков.

Не боялся стрелять в императора.

— Ладно. — Сказал я наконец. — Разберёмся.

— Государь? — Спросил Черкасский.

Я сжал печать в ладони.

— Разберёмся. Но теперь не они будут решать, когда и где наносить удар.

Тренировки продолжились на следующий день.

И ещё через день.

И через неделю.

Потому что жизнь не останавливается из-за того, что кто-то хотел тебя убить. Особенно если ты не можешь позволить ей остановиться.

Суворов гонял всех беспощадно.

Парни падали в снег, вставали, ругались, смеялись, снова падали. Девушки не оставались в стороне. Аня, Евдокия, Мария, Анна Демидова, Лидия, Лейла, Алина — каждая нашла своё место.

Кто-то учился перевязывать раны. Кто-то распределял припасы. Кто-то работал с картами. Кто-то ездил верхом. Кто-то, как Алина, откровенно пытался выпросить саблю получше.

— Тебе эта чем не нравится? — Спросил я, когда она в очередной раз разглядывала оружие.

— Тяжёлая.

— Сабля и должна быть тяжёлой.

— Не настолько.

— Алина, ты просто хочешь красивую.

— Конечно хочу. Я же не мужик, чтобы носить что попало.

Рядом фыркнула Анна Демидова.

— Тебе не сабля нужна. Тебе нужен кузнец, который согласится сделать оружие под твою руку.

— Вот! — Алина торжествующе повернулась ко мне. — Видишь? Умные женщины уже всё решили.

Лев Демидов, услышав это, молча посмотрел на сестру, потом на Алину.

— Сделаю чертёж. — Сказал он.

Алина на миг растерялась.

— Правда?

— Сказал — сделаю.

И я заметил, как она улыбнулась уже совсем иначе.

Тише.

Не так, как обычно.

— Ого. — Шепнул мне Борис Шереметев.

— Молчи. — Так же тихо ответил я.

— Я ничего не сказал.

— Вот именно. А лицо у тебя сказало.

Симпатии завязывались странно и быстро.

В этом не было ничего удивительного.

Люди, которые вместе бегут под снегом, перевязывают руки после учебного боя, спорят над картой, едут ночью в одном обозе и знают, что завтра кто-то может не успеть увернуться от настоящей пули, — они сближаются не так, как на балу.

Михаил Долгоруков всё чаще задерживал взгляд на Лейле Бакихановой, когда она тихо и точно пересказывала сведения, полученные из писем восточных купцов. Лейла делала вид, что не замечает. Но замечала.

Петер Крайцер с неожиданным терпением объяснял Варваре Строгановой устройство походной аптечки, а она слушала его слишком внимательно для простой вежливости.

Борис Шереметев, который мог спорить с кем угодно, вдруг становился удивительно осторожным рядом с Евдокией Долгоруковой. А та, кажется, уже знала это и иногда специально задавала ему вопросы, на которые невозможно было ответить красиво.

Николай Юсупов играл на клавикордах в одном из дворцовых залов, и Елизавета Черкасская сидела рядом, не перебивая. В их молчании было больше разговора, чем в половине столичных гостиных.

Аня наблюдала за всем этим с весёлым прищуром.

— Ну что? — Спросила она меня вечером.

— Что?

— Кто кого окрутит?

— Ты, кажется, императрица. Тебе положено думать о государственных делах.

— Это и есть государственное дело. Новые рода. Новые правила. Новые семьи.

— Ты уже брачные планы строишь?

— Нет. Я просто смотрю.

— Опасно, когда ты просто смотришь.

Она рассмеялась и поцеловала меня в щёку.

— Не бойся. Я никого насильно не поженю.

— Уже легче.

— Но если кто-то будет слишком долго думать, я могу немного помочь.

— Вот теперь опять страшно.

В Москву мы выехали в конце января.

Пора была ехать.

Петербург уже принял новую власть. Не весь — слишком рано было говорить так уверенно. Но принял достаточно, чтобы столица работала. Сенат заседал. Комитеты спорили. Курьеры ехали. Полки перестраивались. Шуваловские люди давали показания. Одни искренне, другие — после очень долгих разговоров с Шешковским.

Москва ждала.

И Москва была другой.

Если Петербург смотрел в море, в Европу, в будущее, то Москва смотрела в прошлое. В старые соборы. В родовые палаты. В кривые улицы. В Кремль. В кладбища предков. В память, которую невозможно приказом переписать.

Когда мы въехали в город, я почувствовал это сразу.

Звон колоколов.

Запах дыма, хлеба, лошадей, снега.

Толпы на улицах.

Лица в окнах.

Москва не кланялась так, как Петербург. Она смотрела.

Кто ты?

Откуда взялся?

Настоящий ли?

Достоин ли?

— Непростой город. — Сказал рядом Родион.

— Ты это сейчас очень мягко сказал.

— Я в Москве бывал. Тут если тебе улыбаются — ещё не значит, что не считают дураком.

— А в Петербурге?

— В Петербурге улыбаются, потому что хотят понять, сколько ты стоишь.

— Прекрасно. Значит, у меня две столицы. Одна считает, сколько я стою. Другая — настоящий ли я.

— Зато скучно не будет.

На улицах стояли московские дворяне, купцы, духовенство, ремесленники. Молодые московские щёголи в дорогих кафтанах смотрели на нашу компанию с недоумением.

На молодых князей и графов, которые ехали не в золочёной карете, а рядом с солдатами. На девушек, которые не прятали глаз и умели держаться в седле. На меня — молодого, слишком молодого для многих, императора без привычной придворной тяжести.

— Волки. — Услышал я чей-то шёпот.

— И волчицы. — Ответил другой голос.

Я усмехнулся.

Пусть.

Иногда полезно, когда тебя немного боятся.

Но в городе действительно висело что-то тяжёлое.

Не просто сомнение.

Ожидание.

Словно Москва держала дыхание.

И на третий день это ожидание прорвалось.

Сначала были крики.

Потом толпа.

Потом слова, которые всегда появляются, когда кому-то нужно разрушить власть, не объясняя людям, что будет после.

— Царь ненастоящий!

— Подменили!

— Волки дворец захватили!

— Не наш государь!

Я стоял у ворот Кремля, слушал этот гул.

Толпа была большая. Не вся враждебная. Большинство просто пришло посмотреть. Кто-то испугался. Кто-то поверил чужому крику. Кто-то хотел понять, что будет.

— Не выходи. — Жёстко сказал Шереметев.

— Выйду.

— Государь…

— Если я спрячусь за солдатами, они запомнят только солдат.

— Там может быть стрелок.

— Может.

Аня встала рядом со мной.

— Я с тобой.

— Аня.

— Не начинай. Мы уже это проходили.

Я посмотрел на неё.

На рыжие волосы под тёмной накидкой. На спокойное лицо. На глаза, в которых было и страх, и упрямство.

— Ладно. Но не отходи.

— Не отойду.

Мы вышли.

Без кареты. Без высокого помоста. Просто на ступени.

Толпа шумела ещё несколько секунд.

Потом начала затихать.

Я поднял руку.

— Кто кричал, что я ненастоящий?

Ответа не было.

— Хорошо. Тогда скажу я. Я не буду просить вас верить мне потому, что на мне корона. Корону можно надеть на любого. Я не буду просить вас любить меня за три дня, за неделю, за месяц. Это тоже глупо.

Люди слушали.

— Но я здесь. Перед вами. Не за стеной. Не за пушками. Я не приехал в Москву брать у неё поклоны. Я приехал сказать: Россия не будет игрушкой для тех, кто хочет снова решать всё заговором, чужими руками и чужой кровью.

Кто-то выкрикнул:

— А Рюриковичи?

Я кивнул.

— Рюриковичи — часть нашей истории. И если есть законный наследник, если есть род, если есть правда — мы разберёмся честно. Не тайным ножом. Не убийствами. Не пулями из-за угла.

Толпа зашевелилась.

— А вы кто? — Крикнул кто-то другой.

Я посмотрел прямо туда, откуда донёсся голос.

— Я тот, кто отвечает за страну сегодня. И я не позволю никому превратить Москву в поле для новой смуты.

Тишина.

Потом вдруг Аня шагнула вперёд.

— А я — его жена. — Сказала она громко. — И я не родилась во дворце. Я знаю, что такое, когда за тебя решают сильные люди. Когда считают, что можно отнять твою жизнь, твою волю, твоё имя. Мы не для того пришли сюда, чтобы вам стало хуже. Но если вы сами отдадите свою судьбу тем, кто прячется в толпе и шепчет ложь, — никто вас не спасёт.

Это было сказано просто.

Без придворной красоты.

И именно поэтому сработало.

Я увидел, как меняются лица.

Сомнение не исчезло мгновенно. Так не бывает. Но оно стало другим. Уже не злым. Уже не готовым к драке.

И тогда где-то сбоку щёлкнул кремень.

Я услышал звук раньше, чем понял.

Человек в сером кафтане поднял пистоль.

— Дан! — Крикнула Аня.

Выстрела не было.

Толпа сама рванулась к нему.

Кто-то ударил по руке. Кто-то сбил с ног. Пистоль упал в снег. И через секунду его уже тащили, били, кричали.

— Стой! — Рявкнул я.

Но было поздно.

Толпа не слушала.

Не потому что была жестокой.

Потому что вдруг поняла, что её хотели использовать.

Поняла, что человек с пистолем не пришёл защищать Москву. Он пришёл убить тех, кто вышел к ней без страха.

Солдаты вытащили стрелка живым. Едва.

Шешковский, появившийся как тень, посмотрел на него и тихо сказал:

— Этот говорить будет.

Я не ответил.

Я смотрел на людей.

На московские лица. На снег. На Кремль. На Аню рядом.

И вдруг почувствовал: поверили.

Не все.

Но достаточно.

Новое время не приходит от указа.

Оно приходит в ту минуту, когда люди перестают ждать, что кто-то решит за них, и сами делают выбор.

Последняя ночь в Москве была тихой.

Мы наконец остались одни.

Без советников. Без охраны в соседней комнате — хотя охрана, конечно, была. Без бумаг на столе. Без карт. Без докладов. Без слов «государь», «приказ», «опасность», «следствие».

За окнами лежала Москва.

Древняя. Тёмная. Огромная.

Вдалеке звонил колокол.

Аня сидела на подоконнике, завернувшись в тёплую шаль. Огонь свечей отражался в её волосах, и они казались почти золотыми.

Я подошёл и встал рядом.

— Устала? — Спросил я.

— Очень.

— Прости.

Она повернула голову.

— За что?

— За всё это. За выстрелы. За толпы. За то, что я втянул тебя в историю, которая всё время пытается нас убить.

Аня долго молчала.

Потом взяла моё лицо ладонями.

— Дан. Ты не втянул меня. Я сама пошла.

— Тогда за то, что не остановил.

— А ты бы смог?

Я попытался улыбнуться.

Не смог.

— Нет.

— Вот и я не смогла бы уйти.

Она поцеловала меня.

Сначала мягко. Почти осторожно.

Потом крепче.

И я вдруг понял, как сильно устал держаться. Как сильно боялся все эти дни. Не за себя даже. За неё. За ребят. За Родиона. За каждого, кто поверил мне и теперь стоял рядом.

Я обнял её.

— Я иногда думаю, что не справлюсь. — Тихо сказал я.

— Справишься.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. — Она улыбнулась. — Но я буду рядом и стану напоминать, что ты не один.

— Это очень сильный довод.

— Я вообще сильная.

— Это правда.

Она прижалась ко мне лбом.

— Только пообещай.

— Что?

— Не станешь холодным. Не превратишься в одного из тех, кто думает, что люди — это просто цифры на бумаге.

Я закрыл глаза.

Передо мной были Сенат. Карты. Полки. Верфи. Княжества. Дороги. Будущие войны. Будущие смерти. Огромная страна, которую нельзя спасти одними добрыми словами.

Но и одними приказами — тоже нельзя.

— Обещаю. — Сказал я. — Если начну забывать, ты мне скажешь.

— Скажу.

— Даже при всём Сенате?

— Особенно при всём Сенате.

Я тихо рассмеялся.

— Бедный Сенат.

— Ничего. Привыкнет.

Мы стояли у окна, пока над Москвой не начал светлеть снег.

Впереди был путь.

Петербург. Армия. Флот. Киев. Чернигов. Польские земли. Крым. Кавказ. И ещё много людей, которые захотят проверить, насколько крепко новый император держит власть.

Но этой ночью я не думал о них.

Этой ночью у меня была Аня.

И этого было достаточно, чтобы утром снова идти дальше.

Санкт-Петербург,

Зимний дворец.

20 марта 1762 года

Утро пришло в Зимний дворец серым, холодным и слишком тихим.

За высокими окнами лежал Петербург — белёсый от мартовского снега, тёмный от воды, тяжёлый от ветра с Невы. Во дворце уже просыпались люди: где-то скрипнули двери, вдалеке застучали каблуки караульного, за стеной негромко переговаривались Фрося с Даркой.

Аня ещё лежала, уткнувшись носом мне в плечо. Рыжие волосы рассыпались по подушке таким беспорядком, что любой придворный парикмахер умер бы от ужаса. А мне нравилось.

Очень.

Я лежал, смотрел в потолок и пытался понять простую вещь.

Почему время вдруг понеслось так, словно кто-то поджёг ему хвост.

Ещё недавно мы были на станции. Металл, тишина, звёзды за иллюминаторами, Нэйро, которая считала себя самой умной во Вселенной. Потом Куба, море, пираты, кровь на палубе, рыжая девчонка с саблей в руках и упрямым взглядом.

Потом — века.

Корабли. Переходы. Города. Люди.

А теперь я лежу в Зимнем дворце, мне двадцать, рядом моя жена, а через несколько дней я поведу армию на запад, туда, где ещё спят старые русские города, старые рода и старая память.

— Ты опять не спишь. — Сонно сказала Аня.

— Сплю. Просто очень деятельно.

Она приподнялась на локте, посмотрела на меня одним зелёным глазом и фыркнула.

— Когда ты так говоришь, Дан, я начинаю переживать.

— А я начинаю думать.

— Это ещё хуже.

Я улыбнулся, притянул её к себе.

— Время ускорилось, Ань.

— В смысле?

— В прямом. Будто мы не в тысяча семьсот шестьдесят втором, а где-нибудь на пороге другого века. Люди раньше боялись лишнее слово сказать. А теперь уже спорят, предлагают, требуют, сами думают, куда идти.

— Потому что ты им разрешил.

— Не я.

— Ты. — Упрямо повторила она. — Ты вышел к людям. Ты не спрятался за гвардией. Ты не начал всех вешать после мятежа. Ты собрал вокруг себя тех, кто хочет работать. И ты сам всё время бежишь впереди.

— Ну, это у меня профессиональное.

— У тебя профессиональное — сначала полезть туда, где опасно, а потом объяснять, что иначе было нельзя.

— Иногда действительно нельзя.

Аня помолчала. Потом медленно провела пальцем по старому шраму у меня на боку.

Куба.

Другая жизнь.

Наше начало.

— Я знаю. — Тихо сказала она. — Но иногда мне хочется, чтобы у нас была просто неделя. Без заговоров. Без Сената. Без людей, которым надо объяснять, почему нельзя воровать казённое железо и продавать солдатские сапоги.

— Неделя будет.

— Когда?

— Когда построим нормальную страну.

Она тихо рассмеялась.

— Значит, никогда.

— Вот именно поэтому надо строить быстро.

Аня села, завернулась в одеяло и посмотрела в окно.

— Ты ведь правда решил разбудить всю Россию?

— Да.

— И не боишься?

Я подумал.

Боюсь ли я?

Конечно. Только идиот не боится, когда у него за спиной страна в двадцать миллионов человек, армия, усталая от войны, дворяне, готовые вцепиться друг другу в горло за право сидеть ближе к трону, и соседи, которые уже прикидывают, как бы откусить кусок побольше.

Но страх — это не повод стоять.

— Боюсь. — Честно ответил я. — Просто мне ещё страшнее, что ничего не изменится.

Она посмотрела на меня внимательно, уже совсем без улыбки.

— Тогда вырвем.

— Что?

— Страну из сна. Как ты сказал.

Я приподнялся.

— Вырвем.

— И без глупостей.

— Это уже сложнее.

В дверь осторожно постучали.

— Ваше величество? — Донёсся голос Фроси. — Там Родька говорит, что если вы ещё долго будете завтракать, Сенат сам себя проведёт.

— Вот видишь. — Вздохнула Аня. — Уже начинается.

— Ничего. — Сказал я, вставая. — Сегодня только планы. А дальше…

Я посмотрел на серое небо над Петербургом.

— А дальше поедем будить Русь.

За столом в малой сенатской комнате было почти по-домашнему.

Почти.

Домашним здесь был только запах крепкого чая, свежего хлеба, масла и горячей каши. Всё остальное — тяжёлые дубовые кресла, карты на стенах, папки с докладами, сабли у дверей, молчаливые слуги — напоминало, что разговор пойдёт не о погоде.

За длинным столом сидели Шереметев, Долгоруков, Юсупов, Демидов, Строганов, Бек-Черкасский и Ефремов.

У стен, привычно и спокойно, стояли наши новгородцы.

Родька Ушкуй — чуть впереди. Мирон рядом, широкий как шкаф и такой же невозмутимый. Тихон Леший, который, кажется, умел становиться частью стены. Степан, внимательно следивший за замками, дверьми и всем, что можно было починить или сломать. Яков Сивый с тем выражением лица, словно он заранее подозревал каждого присутствующего.

С другой стороны стояли Фрося, Груня и Дарка — уже не просто девушки из новгородской артели, а личные помощницы императрицы. Правда, Груня всё ещё смотрела на придворных так, словно оценивала, кого из них сможет уронить одним ударом валька.

Шереметев оглядел эту картину, пригладил манжет и усмехнулся.

— Во дворце, государь, теперь говорят не только о волках и волчицах.

— Это плохо? — Спросила Аня.

— Напротив. Теперь говорят ещё и об ушкуйниках, северных девах, казаках, татарах, немцах, греках и людях, которых прежде в этих стенах не слишком-то ждали.

— Хорошо. — Сказал я. — Значит, дворец начинает походить на Россию.

На миг повисла тишина.

Потом Долгоруков медленно кивнул.

— Верно сказано.

— И опасно. — Сухо добавил Строганов. — Россия велика. Но привыкнуть к тому, что она действительно велика, придётся не всем.

— Привыкнут. — Бросил Демидов. — Или жить им станет неудобно.

— Прокофий Акинфиевич, вы предлагаете каждому несогласному выдать молоток и поставить к горну? — Невинно спросил Юсупов.

— А что? — Демидов пожал плечами. — Человеку полезно. После трёх дней у печи он или умнеет, или молчит.

Аня прикрыла улыбку ладонью.

Ефремов хмыкнул.

— На Дону проще. Там человек либо слово держит, либо его быстро перестают считать человеком.

— Вот потому мы и собираемся не на Дону, а в Сенате. — Ответил Шереметев. — Здесь людей надо не переставать считать. Здесь их надо заставить работать.

Я посмотрел на них.

Старые рода. Старые привычки. Старые обиды.

Но уже не старые люди.

Они пришли не просить. Не торговаться. Они пришли строить.

— Господа. — Сказал я. — Всё решим на заседании Сената.

Все кивнули.

Никто не спросил, почему двадцатилетний император говорит это так спокойно.

Наверное, потому что после последних месяцев уже привыкли: если Дан сказал «решим», значит, дело действительно будет решено.

Когда взрослые ушли готовиться к большому заседанию, малая гостиная наполнилась другим шумом.

Молодым.

Наши четырнадцать родов собрались почти сразу, как будто у каждого имелась привычка чувствовать, когда надо быть рядом. Парни спорили у карты Петербурга, девушки сидели у окна, на диванах и креслах, но слушали не менее внимательно.

Волки и волчицы.

Молодые наследники новых времён.

Михаил Долгоруков держал в руках листы с расчётами и говорил так, словно уже завтра собирался управлять половиной губернии.

— Если деревня остаётся на барщине, доход устойчив, но рост почти невозможен. Если переводить часть дворов на оброк, аренду и свободный найм, первые два года будет тяжело. Потом — быстрее.

— Быстрее для кого? — Спросил Борис Шереметев, развалившись в кресле. — Для крестьянина, помещика или твоих бумажек?

— Для всех, если не сделать глупостей.

— То есть для бумажек. — Уверенно заключил Борис.

— Для людей. — Спокойно ответила Евдокия. — Просто Михаил умеет говорить о людях так, будто они строки в ведомости.

Михаил посмотрел на сестру.

— А ты умеешь говорить о строках так, будто они готовы сбежать из ведомости и выйти за тебя замуж.

— Не все. Только самые перспективные.

Все засмеялись.

У другого стола Лев Демидов и Александр Строганов изучали рисунки небольшой мануфактуры, которую им позволили устроить почти у самой столицы.

— Нам нужен не просто ткацкий двор. — Говорил Лев. — Нужны склады, нормальная дорога до пристани, мастерские, жильё для людей. И чтобы зимой не мёрзли.

— И школа. — Добавила Анна Демидова. — Если мы хотим мастеров через десять лет, их надо начинать учить сейчас.

— Школа съест деньги. — Заметил Ян Шнайдер.

— Неграмотный работник съест больше. — Тут же ответила Анна.

Ян замолчал, подумал и улыбнулся.

— Хорошо. Я люблю, когда мне объясняют прибыль понятным языком.

Петер Крайцер склонился над чертежом.

— Пристань надо переносить ниже по течению. Иначе весной лёд разобьёт половину настила.

— Ты уверен? — Спросил Лев.

— Нет. — Невозмутимо сказал Петер. — Я просто хочу, чтобы она развалилась через две весны, а не через одну.

— Это он так шутит. — Пояснила Лизхен, не поднимая глаз от бумаг.

— Я не шучу.

— Вот именно.

Возле камина спорили Ефрем, Николай Черкасский, Георгий Багратиони и Малик Бакиханов.

Спорили горячо, но без злости.

— Караван без охраны — это добыча. — Говорил Ефрем. — На степной дороге его не спасёт никакой красивый договор.

— Добыча — это караван, который идёт без сведений. — Возразил Малик. — Если знать, кто сидит у переправы, кому нужен товар, где враждуют два рода, можно не воевать вовсе.

— Иногда нельзя. — Сказал Георгий.

— Иногда нельзя. — Согласился Малик. — Но сначала надо сделать так, чтобы не пришлось.

Николай Черкасский усмехнулся.

— А я вам скажу проще. Нужны люди, которые умеют и говорить, и стрелять. Небольшие отряды. Быстрые. Свои на дороге. Чтобы купец знал: его охраняют. А разбойник знал: его найдут.

— Вот. — Ефрем хлопнул ладонью по колену. — Наконец-то разумная речь.

— Это почти наёмные дружины. — Задумчиво произнёс Строганов, подходя ближе. — Охрана караванов, складов, пристаней. Люди получают плату, купцы — безопасность, государство — порядок на дорогах.

— И сведения. — Добавил Ян.

— И опыт. — Сказал Николай.

— И проблемы. — Тихо заметила Лейла. — Люди с оружием и деньгами быстро начинают считать себя важнее закона.

Все повернулись к ней.

Лейла спокойно выдержала взгляды.

— Значит, они должны служить по договору Короны. И отвечать перед Короной. Иначе вы создадите себе маленьких ханов на каждой дороге.

Малик медленно кивнул сестре.

— Верно.

Морская пятёрка — Кумани, Иванов, Ким, Шнайдер и Крайцер — уже успела перейти к своей любимой теме.

— Быстроходные торговые суда. — Говорил Дмитрий Кумани, размахивая рукой так, словно прямо сейчас стоял на палубе. — Не толстые барки, которые полгода собираются выйти из гавани. Лёгкие, крепкие, с хорошим парусом. Чтобы товар шёл быстро.

— Быстроходный корабль требует хорошего леса. — Сказал Иван Иванов. — И хорошего мастера. И команды, которая не разбежится в первом шторме.

— И денег. — Добавил Ян.

— У тебя всё заканчивается деньгами. — Сказала Софа.

— Нет. — Ян улыбнулся. — Деньги у меня начинаются. Заканчивается всё обычно тем, что кто-то не умеет считать.

Сергей Ким долго слушал, потом сказал:

— Быстрый корабль хорош. Но если он один — его поймают. Надо ходить парами. Или с конвоем. И порты должны знать друг друга.

Все замолчали.

Сергей редко говорил много. Но когда говорил — слушали.

Я переглянулся с Аней.

Она чуть заметно кивнула.

— Ну что? — Спросил я.

Разговоры стихли.

— Предлагаю партнёрство. В равных долях. Участвуют все рода. Развиваем все направления: хозяйство, мануфактуры, охранные дружины, морскую торговлю. Помогаем деньгами, связями, людьми, знаниями.

— Все? — Уточнил Михаил Долгоруков.

— Все.

— И прибыль тоже поровну? — Немедленно спросил Ян.

— После возврата вложений и создания общего резерва.

Ян задумался.

— Государь, вы совершенно безжалостны к красивым схемам.

— Спасибо.

— Это не была благодарность.

— А всё равно спасибо.

— Согласен. — Сказал Лев.

— Согласна. — Тут же поддержала его Анна Демидова.

— Согласен. — Кивнул Александр Строганов.

— Дон даст людей. — Сказал Ефрем.

— Кавказ даст проводников и охрану. — Добавил Николай.

— А море даст дорогу. — Улыбнулся Дмитрий Кумани.

— И счёт. — Закончил Ян. — Очень подробный счёт.

Шнайдер тут же вытащил бумагу, перо и начал писать.

Крайцер придвинулся, поправил формулировку.

Через четверть часа на столе лежал первый договор.

Товарищество «Русь и К».

Сельское хозяйство под Петербургом.

Мануфактуры в Петербурге.

Охрана караванов, дорог, складов и торговых дворов.

Морская торговля и новое судостроение.

Не империя ещё.

Но уже её маленькое, живое сердце.

Родька, стоявший у двери, вдруг кашлянул.

Все обернулись.

— Государь… — Он почесал затылок. — А можно что-нибудь в Новгороде открыть? Город-то хороший. Жалко. Там народ умеет работать. Да и Волхов рядом. И озеро.

В комнате стало тихо.

Я посмотрел на него.

Новгород.

Древний, упрямый, гордый. Город, который слишком долго помнили только как предупреждение: вот, мол, что бывает с теми, кто не подчиняется Москве.

Неправильно.

Очень неправильно.

— Откроем. — Сказал я. — Обязательно откроем. Чуть позже.

Родька кивнул.

Без лишних слов.

Но я видел, как сжалась его ладонь.

Он поверил.

Все поверили.

А потом в дверь заглянул Тихон.

— Государь, в Сенате уже ждут. И, кажется, там опять хотят решать судьбу мира без нас.

— Не дождутся. — Ответил я.

И мы рванули.

Большой зал Сената встретил нас тишиной.

Она была другой, не утренней.

Собранной.

Здесь сидели люди, привыкшие решать судьбы полков, городов, казённых миллионов, границ и человеческих жизней. Здесь не смеялись слишком громко. Здесь каждое слово оставалось в памяти.

Новгородцы встали у стен.

В коридоре, за дверями, ждали волки и волчицы. Они не лезли на заседание, не пытались изображать взрослых раньше времени. Но все уже понимали: эти молодые люди не просто дети знатных фамилий.

Они — будущее, которое вдруг оказалось рядом.

Шереметев поднялся.

— Господа сенаторы. По воле Его Императорского Величества начинаем заседание.

Я молчал.

Пусть сначала говорят они.

Юсупов докладывал об экономике спокойно, точно и без лишней надежды.

— Казна напряжена. Война съела огромные средства. Поставки идут неровно. В ряде губерний хлеба достаточно, но дороги и посредники делают его дорогим в столицах. Мануфактуры работают, однако многие зависят от привозного оборудования и частного капитала.

— То есть? — Спросил я.

— Трудно. Но терпимо. Если не начинать одновременно десять дорогих войн и не раздавать казённые деньги тем, кто умеет красиво кланяться.

— Полезный совет.

Долгоруков встал следом.

— Армия жива. Флот жив. Но войска утомлены войной и разбросаны. Полки требуют пополнения, обуви, лошадей, денег. В гарнизонах порядок. В столице спокойно. Однако спокойствие это не вечное.

— Войска готовы к походу?

— Те, что вы выбрали, готовы. Остальные будут готовы настолько, насколько позволит снабжение.

Панин говорил мягче, но от его слов веяло холодом.

— Европа ждёт. Пруссия не понимает, ждать ли от России удара или мира. Австрия надеется. Франция устала. Англия наблюдает. Польские магнаты встревожены. Османская Порта пока молчит, но внимательно слушает всё, что говорят на юге.

— А что говорят?

— Что молодой император слишком много ездит, слишком близко подпускает к себе военных и слишком мало похож на покойного Петра Фёдоровича.

— Ну, тут трудно спорить.

В зале едва слышно улыбнулись.

Бецкой поднялся последним.

— По внутренним делам: в столице спокойно. Школы, госпитали и канцелярии работают. Жалоб много. Но пока это обычные жалобы — на чиновников, поставщиков, цены, соседей и погоду.

— Значит, всё действительно нормально. — Сказал я.

Потом посмотрел на представителей церкви.

— У православных есть жалобы?

Архиерей удивлённо моргнул.

— Государь… больших волнений нет. Приходы спокойны. Люди молятся о здравии вашем и государыни.

Я перевёл взгляд на представителя мусульманских общин.

— У мусульман?

— Также спокойно, государь. Есть просьбы по торговым пошлинам, по судам в татарских слободах и по сохранению обычаев.

— Подайте списком. Разберём.

Он поклонился чуть глубже, чем требовал этикет.

Оставался ещё один вопрос….

Я поднялся.

— Господа. Прежде чем перейти к конкретным делам, хочу сделать объявление.

Шорох бумаги стих.

— Губернаторская система слишком часто превращает край в далёкую казённую кладовую. Наместник сидит несколько лет, думает о чине, о столице, о следующем назначении. А земля остаётся без хозяина.

Я сделал паузу.

— Но удельщины не будет.

Это слово прозвучало тяжело.

— Мы не вернём страну к раздробленности. Не будет частной политики. Не будет собственных монет. Не будет частных армий и переговоров с чужими дворами. Земля, войско, суд и казна принадлежат Короне.

Я обвёл зал взглядом.

— Но у каждого края должен быть свой ответственный человек. Тот, кто живёт его дорогами, городами, школами, заводами, полями и людьми. Тот, кто знает: если край разорён — это его позор. Если край растёт — это его честь.

Сенаторы слушали молча.

— Поэтому мы начинаем создавать новую систему управления. Княжества — как форма государственной службы. Наследственной, но подтверждаемой Короной. Ни один титул не даёт права оторваться от России. Каждый титул даёт обязанность служить России.

Я увидел, как Михаил Долгоруков за дверями едва заметно выпрямился.

— Система будет трёх уровней. Князья — для крупных земель. Графы — для округов и городов. Бароны — для меньших владений и служилых домов. Но титул отныне — не игрушка. Титул означает работу.

Я сделал ещё одну паузу.

— Шесть земель останутся в непосредственном управлении императора и будут именоваться великими: Санкт-Петербургская, Новгородская, Московская, Тверская, Владимирская и Киевская.

Тишина стала почти плотной.

— Остальные земли постепенно получат князей-регентов. Пока — регентов. Если дом служит достойно, если край развивается, если люди не жалуются на произвол, если наследники показывают себя достойными — титул станет наследственным.

Я повернулся к сидевшим за столом.

— Первые князья-регенты.

Юсупов перестал улыбаться.

— Борис Григорьевич Юсупов — князь-регент Нижегородский.

Юсупов медленно встал и поклонился.

— Служу России, государь.

— Пётр Борисович Шереметев — князь-регент Рязанский.

Шереметев поднялся.

— Честь принимаю. Обязанность исполню.

— Василий Михайлович Долгоруков — князь-регент Курский.

— Исполню. — Коротко ответил Долгоруков.

— Прокофий Акинфиевич Демидов — князь-регент Уральский.

Демидов нахмурился.

— Урал — большой.

— Потому и вы.

Он подумал секунду, потом кивнул.

— Ладно. Будет железо. Будут дороги. И люди будут живы, если сами не дураки.

— Григорий Николаевич Строганов — князь-регент Пермский.

Строганов поклонился.

— Приму как долг, а не как награду.

— Степан Данилович Ефремов. Атаманство Войска Донского подтверждается. Отныне чин атамана Донского приравнивается к княжескому и генеральскому.

Ефремов встал резко.

— Дон службу знает. Спасибо, государь.

— Александр Александрович Бекович-Черкасский. Ваш титул князя Черкесского подтверждается. Пока — как регента земли и посредника Короны на Кавказе.

Черкасский смотрел на меня долго.

Потом наклонил голову.

— Кавказ услышит.

Я замолчал.

Упомянутые приняли. Остальные напряглись.

Конечно.

Все люди одинаковы. Даже самые умные. Когда рядом раздают ответственность, сначала они думают, что раздают только честь.

Я рассмеялся.

— Господа, у меня ещё много хороших новостей. Но немного позже.

В зале оживились.

— Я еду с инспекцией в Киев. Там будут встречи. Там будут решения. Кто чувствует за собой право, силы и желание служить своей земле — присоединяйтесь.

Я посмотрел на них всех.

— Не просите. Покажите.

И почти уже неофициально добавил:

— Доведите это до тех, до кого надо.

Все кивнули.

Они поняли.

Киев станет не просто городом.

Киев станет проверкой.

— На сегодня общее заседание окончено. Военный сектор, господа Панин и Воронцов, канцлер, Юсупов — прошу остаться.

________________________________________________________________________________________________

Когда двери закрылись, воздух в зале сразу стал жёстче.

Будто вместе с последним лакеем, тихо прикрывшим створку, из комнаты вышло всё лишнее: церемонии, вежливые улыбки, поздравления, надежды на красивую речь и лёгкие решения.

Политика закончилась.

Началась подготовка.

Панин разложил на длинном столе карты западных губерний, Малороссии, польских земель и степных границ. Бумага была испещрена тонкими линиями дорог, отметками гарнизонов, почтовых станций, речных переправ и городов. На некоторых местах стояли маленькие свинцовые грузики — там, где находились чужие войска, неспокойные шляхетские роды или люди, чьи обещания пока ничего не стоили.

Он провёл пальцем от Варшавы к Киеву.

— Польские магнаты волнуются, государь. Но не все одинаково. Радзивиллы выжидают. Они слишком богаты и слишком осторожны, чтобы делать ставку раньше времени. Сапеги считают — людей, деньги, возможные выгоды. Потоцкие, как обычно, спорят между собой и больше думают о том, как не дать усилиться соседям. Чарторыйские смотрят на Вену и Париж.

— А сведения о поездке в Киев?

Панин чуть кивнул.

— Уже ушли. Не только в Варшаву. В Кёнигсберг, Вену, Берлин, Константинополь. Возможно, и дальше. В Петербурге слишком много людей умеют говорить, когда им кажется, что они говорят тихо.

— И?

— Они понимают, что император не поедет один.

Я посмотрел на карту.

— Правильно понимают.

Воронцов, стоявший у окна, откуда был виден серый мартовский день и крыши Петербурга, добавил:

— Австрийцы будут наблюдать. Не вмешаются сразу, но будут внимательно считать, сколько войск двинется на юг и запад. Пруссаки — тоже. Король Фридрих не любит неожиданностей, особенно тех, что происходят слишком близко к его границам. Французы попытаются узнать, связан ли поход с Семилетней войной и не готовим ли мы новую расстановку сил в Европе. Англичане, вероятно, станут искать торговую выгоду.

— Пусть ищут. — Сказал я. — Нам тоже деньги не помешают.

Воронцов усмехнулся уголком губ.

— Это, государь, редкая внешнеполитическая доктрина. Простая и вполне понятная.

— Самые лучшие доктрины обычно такие.

Бек-Черкасский доложил по своим направлениям. Он говорил мало, без лишних слов, но каждое его слово ложилось точно на место.

— Польские гарнизоны на подконтрольных землях пока не двигаются. Шляхта шумит. На сеймиках произносят речи, пишут письма, вспоминают старые права и древние обиды. Но открыто войска не собирают. Люди ждут, что вы скажете в Киеве.

— Значит, будем говорить так, чтобы услышали и в Варшаве.

— И в Стамбуле, — негромко заметил Юсупов.

— Особенно в Стамбуле.

Долгоруков поднялся и склонился над картой. Его ладонь легла на Киев, потом переместилась к северу и западу, отмечая маршруты движения.

— В Киеве вас будут ждать гусарский полк, драгунский и два пехотных. Не слишком много, если смотреть на цифры. Но достаточно, чтобы показать: это не прогулка, не охота и не торжественный выезд.

— А дальше? — Спросил я.

Румянцев ответил спокойно, будто речь шла не о границах империи, войсках и чужих интересах, а о давно распланированной работе.

— Я немедленно отправляюсь в Кёнигсберг. Приму командование местными войсками, проверю состояние гарнизонов, складов и береговой обороны. Долгоруков временно прикроет Петербург и западные гарнизоны. Люди для связи с Москвой и Киевом уже определены. Почтовые цепочки усилят.

— Хорошо.

Шереметев подхватил, не дожидаясь паузы:

— Я выдвигаюсь в Москву. Там тоже надо, чтобы было спокойно. Не внешне — внутри. Московские рода умеют улыбаться государю, но каждый при этом думает о собственной памяти, древности и праве быть услышанным. Василий Михайлович прикроет столицу. А Юсупов, если не против, поедет с вами. Заодно увидится с земляками.

Несколько человек усмехнулись.

Юсупов медленно поднял бровь.

— Разумеется, поеду. Если государь позволяет мне не только видеться с земляками, но и разговаривать с ними без лишних придворных посредников.

— Позволяю.

— Тогда по моему направлению пришли подтверждения.

Он развернул лист, исписанный ровным почерком.

— К середине мая в Киев прибудут старшины с дружинами. Казанские и астраханские татары, калмыки, башкиры, ногайцы. От младшего и среднего казахских жузов также обещаны люди. Не все, кого они могли бы выставить, но лучшие из тех, кого сочли правильным прислать. От старшего жуза — наблюдатель. Пока один.

Я посмотрел на него.

Потом — на Долгорукова.

— Сколько?

Румянцев ответил:

— Три, возможно четыре тысячи всадников. Если весенняя распутица не задержит часть отрядов. Лёгкая конница, люди привычные к дальнему переходу. Вооружение разное, но плохих бойцов среди них не ждём.

Я улыбнулся.

Аня, сидевшая рядом, незаметно сжала мою ладонь под краем стола.

Она тоже понимала, что дело было не только в числах. Люди, которых ещё недавно приучали считать окраинами, степью, дальними землями и чужими обычаями, собирались ехать не просителями и не наёмниками.

Они ехали как часть общего дела.

Черкасский сказал:

— Черкесы будут. И люди из Дагестана. Немного, но полтысячи соберём. Не на парад приедут. У каждого найдётся родня, кровь или память, связанная с войной. Но я ручаюсь за тех, кого приведу.

— Я знаю, — ответил я.

Ефремов поднялся следом.

— Казаки будут. Дон и Гетманщина — по тысяче. Сибирь, Урал, Оренбург, Волга, Запорожье и Слободы — по три сотни. Старшины и атаманы — тоже. Некоторые старые люди сперва ворчали. Говорили, что зовут их не по старому обычаю, не через привычные канцелярии. Но потом согласились.

— Почему?

Ефремов улыбнулся.

— Сказали: если сам государь едет в Киев, грех не посмотреть, что из этого выйдет.

— Здравое любопытство.

— Итого? — Спросил я.

— Ещё около четырёх тысяч. Плюс люди, которые сами пристанут по дороге, если позволим.

— Пока не позволим. Добровольцев — только через старшин, с учётом и оружием. Нам не нужна толпа, даже если она кричит правильные слова.

— Уже распорядился, — кивнул Ефремов.

На мгновение я увидел всё это не на бумаге.

Степь.

Кони, идущие широким строем под ветром.

Разные лица. Разные языки. Разные молитвы, песни, привычки, одежда и оружие.

Казачьи пики рядом с саблями татарской конницы. Черкесские клинки. Башкирские луки. Русские пушки. Гвардейские барабаны. Сибирские охотники. Люди, которые ещё недавно могли встретиться лишь в споре, на торге или в стычке на дальнем тракте.

И одно войско.

Не одинаковое.

Единое.

— Хорошо, — тихо сказал я.

Голицын, ожидавший своей очереди, выпрямился.

— Эскадра почти готова. Идёт последнее слаживание. Курсовые орудия установлены, часть уже прошла пристрелку. На кораблях пополнены запасы пороха, ядер, воды и провианта. Моряки ворчат, как положено морякам перед выходом, но это значит, что всё идёт правильно. В мае выйдем в море, доставим Румянцева к месту службы и проведём учения.

— Немного поплаваете? — Спросила Аня.

Голицын улыбнулся.

— Если позволите, государыня, постараемся, чтобы враги подумали, будто мы не просто плаваем.

— Позволяю, — серьёзно кивнула она. — Только корабли потом верните.

— Постараемся вернуть и корабли, и врагам их дурное настроение.

В зале тихо рассмеялись. Смех был коротким, но нужным. Иногда людям необходимо напомнить, что они всё ещё живы, даже когда говорят о войсках, границах и возможной войне.

Я посмотрел на всех.

На карты.

На бумаги.

На людей, которые сидели за этим столом.

Старые фамилии. Молодые лица. Люди, привыкшие получать приказ и люди, которым предстояло научиться принимать решения самим. Те, кто помнил прежнюю Россию. Те, кто уже видел другую — ещё не существующую, но возможную.

И спросил — вроде бы у них, а на самом деле у самого себя:

— Начинаем?

Тишина длилась ровно один удар сердца.

— Начинаем, — ответили они.

Я улыбнулся и сказал:

— А у меня для Вас еще пара новостей. —

Тишина повисла в воздухе, я рассмеялся и продолжил:

— Не надо так пугаться, мы просто немного забыли. Мы с императрицей, очень любим хорошие корабли. да Ань? —

Она кивнула, уже понимая, что сейчас будет, а я продолжил:

— Наш доблестный императорский флот остался без гвардейского экипажа, как то неправильно это. не находите? —

Все нерешительно кивнули, а я продолжил:

— Есть предложение, даже просьба — выделите один корабль, получше, да побыстрее, по новому вооруженный, с хорошим экипажем, пушек на сорок четыре скажем, да чтобы он был достоин своего имени..—

Голицин нерешительно спросил:

— А какого? —

Уже понимая, сейчас что-то будет и я его не подвел:

— Святослав Храбрый. —

И тут же добавил:

— Ну, а потом, как построим новые большие корабли — дадим им заслуженные ими имена.—

На этот раз Морской глава промолчал, но я добавил, поясняя:

— Рюрик, Владимир, Ярослав, Петр, Иоан… мне кажется честь будет служить на таком корабле? И недопустим на нем разлад…—

Голицин кивнул и переспросил:

— У Вас есть конкретные планы, государь?—

И я озвучил свои планы:

***********************************************************************************************

Шутки в сторону, господа. не до шуток.

Меняем концепцию. Начинаем создавать ударную эскадру в составе:

…Линейные отряды, состоящие из линейного корабля, пары фрегатов и пакетбота.

…Крейсерский отряд, состоящий из тяжелого фрегата, пары корветов и пакетбота.

Итого в эскадре два линейных отряда и один крейсерский.

У каждого корабля свое преднозначение:

…линейный корабль на 66 орудий…линейный бой.

…фрегаты на 26 орудий, корабли поддержки линейного боя.

…тяжелый фрегат на 44 орудия — скорость, напор…крейсерство и разведка боем.

…корветы на 18 орудий, корабли поддержки ударного разведчика.

…пакетботы на 12 орудий — легкая подвижная разведка

Извините, но первый крейсер, я так его назову, можно, я заберу себе, перенесем на него имя Святослав, с того предыдущего, а старый поставим как музей…тому какие были корабли и какие они стали.

В целом, я жду от вас предложений, по реализации этой программы.

Нужно, чтобы хотя бы ограниченно, но первые корабли появились к компании 1763 года, а эскадра, была сформирована полностью к следующей компании, в 1764 году.

***********************************************************************************************

И я замолчал, тишина повисла в воздухе, но не надолго, Голицин встал и сказал четко:

— Будет исполнено, государь. —

Я кивнул и переспросил:

— Можете прокомментировать по возмодностям и срокам?—

И он ответил:

— Да, предварительно. —

И тут же озвучил:

********************************************************************************************

Святослав храбрый, с лучшим экипажем в составе эскадры Полянского будет Вас ждать в Кенигсберге в сентябре этого года.

Что по новым кораблям, у нас есть заложенные в высокой степени готовности корпуса всех нужных типов, по 1–2 корабля к компании 1763 года будет.

К 1764 будет полнокомплектная эскадра, но нужны деньги.

********************************************************************************************

Он замолчал, а я кивнул:

— Деньги будут. —

И тут же продолжил:

— Отчитайтесь по состоянию флота, пожалуйста.—

И услышал:

*******************************************************************************************

Корабль первого ранга, 100-пушечный…1, в строю.

Кораблей второго ранга, 74–84 орудия….7, в строю 4.

Кораблей третьего ранга, 60–66 орудий…16, в строю 10.

Кораблей четвертого ранга, 44–54 орудий…4, в строю 2, один Ваш.

Фрегатов, 32–40 орудий…12, в строю 7.

Корветов, 14–28 орудий…16, в строю 9.

*******************************************************************************************

И он замолчал, а я спросил:

— Спасибо, вы понимаете, почему я предложил назвать корабли такими именами? —

Молчание и я пояснил:

— Я думаю все понимают, что неудовлетворительно состояние линейного корабля Петр Великий, или Иван Грозный, будет расценено как неуважение к императорскому дому…—

И вдруг Голицин улыбнулся, а следом и остальные, и кто-то произнес облегченно:

— Давно пора…—

И я кивнул:

— Давно пора…—

И тут же продолжил:

— Еще одна тема, господа, ещё одна тема. —

Все замолчали и в воздухе прям витало:

**********************************************************************************************

Император вновь, что-то придумал.

**********************************************************************************************

И я не стал их разочаровывать:

**********************************************************************************************

Первое, господа — мы тут планируем земли присоединить, княжества провозгласить. а гарнизоны?

Думаю надо сформировать горнизонные полки для поддержания правопорядка:

Первый, на четыре полубатальона, и четыре сотни кавалерии с выдвижением из Киева по маршруту Луцк-Львов-Станислав, Подольск. По полубатальону и сотне кавалерии останутся на местах, гарнизонами. Командиры — майоры, В Луцке командование узла — полковник.

Второй, на пять полубатальонов и пять сотен кавалерии с выдвижением из Смоленска по маршруту Смоленск-Витебск-Полоцк-Минск-Пинск-Брест. Центр узла обороны Минск.

И третий, на четыре полубатальона с выдвижением из Пскова по маршруту Псков-Вильно-Ковно-Тельши-Гродно. Центр узла обороны Вильно.

Также формируем два главных центра обороны- Киев и Вильно, командование — генералы и по дивизии со врменем в резерве….

Прошу передать распоряжения и подготовить гарнизонные команды.

Порядок будет следующий, мы провозгашаем княжество, потом отдаем приказ курьером и полк выступает, полки длолжны быть готовы и находиться на границе.

Итого:

Марш из Киева, Смоленска И Пскова на Луцк, Минск и Вильно займут две недели и столько же на курьера, итого месяц.

Через месяц после подписания договора, гарнизоны должны начать пребывать.

**********************************************************************************************

И все снова кивнули, а я продолжил:

*********************************************************************************************

И второе господа, второе — нам нужны наместники в новых княжествах и даже Герцегствах, шестнадцать фамилий — я жду предложения.

Условия:

…Влиятельные рода, которые могут разговаривать с магнатами.

…Отсутствие связей в тех землях.

Они будут своего рода контроллерами и представлять императора на месте.

***********************************************************************************************

И я замолчал, а Юсупов спокойно сказал:

— Ваше величество, дайте пару дней и мы представим Вам список кандидатур. —

Я кивнул, разумно и полетели уже рабочие моменты…

Дивизия стояла на плацу в холодном мартовском воздухе.

Снег под ногами был серым, утоптанным тысячами сапог и копыт. В низинах он уже темнел от воды, а там, где утром подморозило, хрустел так громко, будто сама земля напоминала: зима ещё не ушла и дорога лёгкой не будет.

Над полками висел пар от дыхания людей и лошадей.

Красные, зелёные, тёмно-синие мундиры резали белизну утра. Знамёна почти не шевелились — ветер был слабый, колючий, северный. Барабаны молчали. Люди ждали.

Суворов встретил меня у строя.

Он был невысок, сух, подвижен, и казалось, что холод его вообще не касается. Ни меховой воротник, ни плащ не могли скрыть того, что он уже внутренне был в походе. Не здесь, на плацу. Не в Петербурге.

Где-то впереди, на дороге.

— Государь, — поклонился он. — Войска готовы.

— А вы?

— Я всегда готов. Это у меня недостаток.

— Да. Опасный для окружающих.

Он улыбнулся быстро, почти мальчишески.

Перед нами стояли силы, которые должны были идти на Киев.

Два батальона Преображенского полка.

Два батальона Семёновского.

Два — Измайловского.

Два — Астраханского.

Около двух тысяч гвардейцев, посаженных на коней для быстрого перехода. Не все из них любили седло. Некоторые предпочли бы твёрдую землю, ровный строй и привычную муштру. Но они ехали и учились, потому что новая армия не могла позволить себе быть медленной.

Тридцать две пушки конной артиллерии.

Лёгкие орудия, зарядные ящики, лошади, расчёты, мастера, запасные колёса. Всё вычищено, проверено, смазано. Демидовские люди ходили вокруг лафетов с таким выражением лица, словно пушки были их личными детьми, а всякий, кто косо посмотрит на ось или ремень, немедленно станет их врагом.

И моя отдельная бригада — полторы тысячи человек.

Не личная армия.

Не игрушка императора.

Будущее соединение России.

Новгородцы императора.

Дружины Шереметевых и Долгоруковых.

Татары и ногайцы Юсупова.

Казаки Ефремова.

Люди Демидова и Строганова — при пушках, кузницах, обозе и походных мастерских.

Черкесы Бек-Черкасского.

Архангельцы Иванова.

Немцы Крайцера.

Рижане Шнайдера.

Греки и татары Кумани.

Люди Багратиона и Бакиханова.

Корейцы, русские и сибиряки Кима.

Они стояли отдельными сотнями — в разной одежде, с разным оружием, с разными лицами. Где-то поблёскивали привычные армейские штыки. Где-то виднелись сабли восточной работы, длинные пики, луки, кинжалы, карабины. У кого-то мундир сидел безупречно, у кого-то поверх тёплого кафтана лежал простой кожаный ремень.

Но уже учились смотреть в одну сторону.

Суворов подошёл ближе.

— Хорошие люди.

— Сырые.

— Да, — согласился он. — Но живые. А живого человека научить можно. Мёртвого — уже поздно.

— Сколько на подготовку?

— На всё? Годы. На то, чтобы они не мешали друг другу и понимали команды? Месяцы. На то, чтобы пройти до Киева, не рассыпаться, не перегрызться из-за дурного слова и вернуться сильнее? Уже готовы.

Я посмотрел на молодёжь.

Борис Шереметев сиял так, будто его только что назначили командовать всей русской кавалерией. Он старался держаться спокойно, но выдавали глаза — слишком живые, слишком радостные. В них уже была дорога, опасность, победа и будущие рассказы, которыми он станет мучить всех за ужином.

Ефрем держался тише. Спокойнее. Но глаза у него были настоящие, степные — уже в дороге. Он смотрел не на строй, а на расстояние между людьми, на лошадей, на запасные ремни, на положение обозов. Человек, который знает: иногда всё решает не то, как ты дерёшься, а то, сумел ли ты напоить коня и привести людей туда, куда обещал.

Георгий Багратиони стоял прямо, гордо, чуть слишком гордо. Молодость ещё не научила его скрывать желание доказать всем вокруг, что имя предков — не единственное его оружие.

Малик наблюдал молча. Он редко говорил лишнее и всегда замечал больше, чем показывал.

Николай Черкасский едва не подпрыгивал от нетерпения.

Лев Демидов проверял упряжь и лафеты, спорил с артиллеристами, потом сам затягивал ремень, потому что не доверял никому в вопросах, касавшихся металла, дерева и колёс.

Петер Крайцер уже успел о чём-то сцепиться с артиллерийским унтером. Судя по жестам, спор шёл о том, как правильно укрепить колесо на одной из повозок. Унтер был уверен, что знает лучше. Крайцер был уверен, что лучше знает всё.

Иван Иванов просто смотрел на обоз.

Как человек, который первым понял: войну выигрывает не только сабля.

Её выигрывают овёс, сухари, тёплые сапоги, подковы, бинты, колёса, крепкие мосты, своевременные письма и человек, который вовремя заметил, что у третьей роты заканчивается соль.

Я выехал чуть вперёд.

— Господа, — сказал я.

Люди постепенно затихли. Где-то перестала переступать лошадь. Где-то кашлянул солдат и тут же осёкся. Даже ветер, казалось, стал тише.

— Мы едем не завоёвывать Россию. Она уже наша. Мы едем увидеть её. Услышать. Показать, что столица помнит о тех, кто живёт дальше Невы.

Я посмотрел на полки.

На гвардейцев.

На дружинников.

На тех, кто родился у моря, в лесах, у гор, на Волге, в степи, на южной границе и за Уралом.

— Дисциплина будет. Порядок будет. За грабёж — ответите. За насилие над мирными людьми — ответите вдвойне. Мы должны прийти в города так, чтобы люди не прятали детей и хлеб, а выходили к нам сами.

Несколько голов кивнули.

Суворов коротко кивнул тоже.

— Вот это правильно, — сказал он негромко, но услышали многие. — Солдат без порядка — разбойник. А разбойник стране не служит.

Я поднял взгляд на строй.

— Мы идём не за страхом. Мы идём за доверием. А его нельзя взять силой. Его можно только заслужить.

Тишина продержалась ещё мгновение.

Потом по рядам прокатилось:

— Служим России!

Не слишком громко вначале. Но крепко.

Я кивнул.

— Скоро рванём.

И где-то внутри меня уже поднялась знакомая волна.

Дорога.

Движение.

Начало.

Тридцать первого марта мы вышли из Петербурга.

Шесть тысяч человек в нескольких колоннах.

Две тысячи конных гвардейцев.

Почти две тысячи кавалерии императора.

Артиллерия.

Обозы.

Медики.

Кузнецы.

Поварские команды.

Запасные лошади.

Связные.

Карты.

Письма.

Знамёна.

Всё то, без чего армия превращается в толпу, а поход — в бедствие.

На рассвете город ещё спал не до конца. В окнах домов горели огни. На мостовых стояли редкие люди — кто по службе, кто из любопытства, кто просто не смог остаться дома. Петербург умел провожать молча. В нём всегда было что-то северное: сдержанное, настороженное, не слишком щедрое на чувства.

Но когда первые полки двинулись по улицам, когда загремели колёса, зазвенела конская сбруя и протянулись знамёна, люди начали креститься.

Кто-то крикнул:

— Счастливой дороги, государь!

Я поднял руку.

Рядом со мной ехала Аня.

Тёплое дорожное платье, мужской плащ поверх него, меховой воротник, сабля у седла и пистолеты, которыми она уже умела пользоваться лучше многих офицеров. Она не любила, когда ей напоминали об этом. Но и спорить не могла.

— Ты ведь понимаешь, что я не поеду в обозе? — Спросила она утром, ещё до построения.

— Понимаю.

— И не скажешь мне, что там безопаснее?

— Скажу.

Она посмотрела на меня.

— Дан.

— Но ты всё равно не послушаешь.

— Вот именно.

— Тогда зачем спрашивала?

— Чтобы ты не решил, будто я не предупредила.

Я вздохнул.

— Очень заботливо с твоей стороны.

— Я стараюсь.

За нами ехали Орловы.

Григорий, Алексей и Фёдор держались уверенно, даже слишком. Они чувствовали: пришёл их шанс. Новая армия, новый император, новые дороги к славе. Каждый из них по-своему ждал возможности показать, чего стоит.

Один из них пока ещё не знал всего, что ждёт его в Чернигове.

Я покосился на Аню.

Она поймала взгляд и едва заметно улыбнулась.

— Не сейчас, — шепнула она.

— Не сейчас.

Суворов ехал чуть в стороне и, кажется, мог бы выдержать марш без сна, еды и лошади. На нём был простой походный мундир, без лишнего блеска. Он постоянно смотрел по сторонам: на строй, на темп, на обоз, на людей у дороги.

— Александр Васильевич, вы вообще устаёте?

— Государь, устают те, кто идёт без дела.

— Тогда вам не повезло. Дела у нас много.

— Вот и хорошо.

Первые дни дорога была тяжёлой.

Петербургские земли встретили нас талой водой, холодным ветром и грязью, в которой колёса обозов вязли с достойным уважения упорством. Приходилось ставить людей к повозкам, менять лошадей, укреплять настилы у мостков, обходить особенно плохие участки.

Суворов не ругался. Почти.

Он просто смотрел на очередную увязшую телегу так, что возница сам начинал работать вдвое быстрее.

Деревни тянулись вдоль дороги — бедные, деревянные, ещё серые после зимы. Люди выходили к проходящим полкам и долго смотрели. Старики крестились. Дети бежали за конницей, пока их не отгоняли матери. Женщины выносили солдатам хлеб, яйца, иногда молоко.

Мы платили за всё.

Не обещали заплатить потом.

Не записывали в тетрадь до следующего приказа.

Платили сразу.

И я видел, как меняются лица людей, когда им протягивали не приказ, а монету.

Иногда крестьяне не верили. Стояли, смотрели на серебро, потом на солдат, потом снова на серебро.

— Берите, — говорил кто-нибудь из офицеров. — Государев приказ.

И они брали.

Не все улыбались.

Но многие начинали смотреть вслед армии иначе.

Я каждый раз видел одно и то же.

Люди смотрели не на мундиры.

На меня.

Молодой император в седле, без золотой кареты, без десятка церемоний, без стены камергеров и слуг, отделявших его от любой настоящей дороги.

Это значило больше, чем я хотел признавать.

Иногда Аня уезжала в обозы — к раненым, простуженным, к женщинам, ехавшим с частью молодых родов. Иногда возвращалась злая.

— У третьей роты сапоги плохие.

— Уже сказал Демидову.

— У обозных мальчишек нет тёплых рукавиц.

— Уже сказал Фросе.

— Один поручик решил, что может взять у крестьянина овёс без платы.

— Где он?

— Суворов с ним уже разговаривает.

Я помолчал.

— Тогда ему сочувствую.

— И правильно.

На следующий день поручик ехал в самом хвосте колонны, без права командовать людьми и с выражением лица человека, который внезапно понял: императорские слова о порядке не были красивой речью для плаца.

По вечерам армия растягивалась у деревень и постоялых дворов. Горели костры. Над котлами поднимался густой пар. Пахло мокрой шерстью, конским потом, дымом, кашей, кожей, железом и весенней землёй.

Солдаты пели.

Кто-то протяжно, тоскливо — о доме, матери, невесте, реке у родной деревни.

Казаки подхватывали свои песни.

Татары смеялись над тем, что гвардейцы не умеют нормально сидеть в седле.

Гвардейцы отвечали, что зато умеют ходить строем там, где лошадь провалится по брюхо.

Иногда возникали споры.

Иногда — драки.

Но Суворов быстро объяснил всем, что спорить о том, кто лучше, можно после победы. А до неё — нужно учиться быть полезными друг другу.

Двадцать дней пути пролетели быстро.

И всё же каждый из них остался в памяти.

Ночёвки у деревень.

Костры.

Пар над котлами.

Карта на коленях в тесной комнате почтовой станции.

Короткие доклады.

Длинные мысли.

Аня, засыпающая рядом в дорожном доме, слишком уставшая, чтобы спорить, и всё равно просыпающаяся раньше меня.

Новые люди, которые приходили просить защиты, жаловаться на приказчиков, спорить о земле, торговле, податях и старых несправедливостях.

Россия была огромна.

И её нельзя было узнать, сидя в столице.

Москва появилась впереди двадцатого апреля.

Сначала — дым.

Потом колокольни.

Потом бесконечные крыши, улицы, заставы и люди.

Она лежала перед нами огромная, неровная, шумная, старая. Не похожая на Петербург. Петербург был выстроен волей, камнем и упрямством. Москва выросла из веков — как лес, который никто не мог посадить по линейке.

Москва встретила нас не так, как встречают чужую армию.

И не так, как встречают очередного государя.

Она смотрела.

Вспоминала.

Сравнивала.

Я чувствовал это кожей.

Когда-то Пётр вышел к людям, не боялся грязи, работы, моря, пушек, ругани и чужого мнения. Его любили не все. Его боялись многие. Но его помнили.

И сейчас Москва видела: этот тоже не боится.

Я ехал во главе колонны. Аня — рядом. За нами — гвардия, кавалерия, орудия, обозы. Не парад. Не угроза.

Сила, которая знает, куда идёт.

Кремль встретил нас камнем, колоколами и московскими боярами.

Они стояли чинно, богато, настороженно. Тяжёлые шубы, меховые шапки, дорогие ткани, старые лица и молодые, гордые взгляды. Древние фамилии. Дома, помнившие времена до Петербурга. Люди, которых слишком долго учили, что столица теперь на Неве, но которые так и не забыли: Москва была сердцем раньше.

Я посмотрел на них.

Потом рассмеялся.

— Поздравляю вас, господа.

Они переглянулись.

— С чем, государь? — Осторожно спросил старший из них.

— Москва снова великая.

Тишина.

Колокола продолжали звонить где-то над площадью, но здесь, между нами, вдруг стало очень тихо.

— Великое княжество Московское, — продолжил я. — В прямом управлении Короны. И больше нам не враг ни Киев, ни Новгород. Мы вместе.

Один из бояр медленно перекрестился.

Другой улыбнулся.

Третий вдруг расправил плечи так, словно ему вернули не титул, а память рода.

— А теперь, господа, поехали со мной в Киев. Посмотрим, вдруг там что важное узнаем.

Они уже слышали.

Петербургская знать готовилась ехать. Южные рода — тоже. Каждый понимал: Киев будет местом, где решают будущее. Не только границы. Не только титулы. Само право говорить, что такое Русь и кому она принадлежит.

Но я не собирался везти их всех армией.

Пусть добираются сами.

Пусть увидят дороги, постоялые дворы, грязь, людей, мосты, цены, страхи и надежды страны, которой хотят управлять.

Пусть попробуют договориться о ночлеге в доме, где протекает крыша.

Пусть увидят деревню, где за зиму умерло трое детей.

Пусть услышат купца, который не может провезти товар через три заставы без потерь.

Пусть заслужат право говорить о России.

Через несколько дней Москва осталась позади.

И я поймал себя на мысли:

— Древние русы просыпаются.

Долго спали.

Слишком долго.

Двадцать шестого апреля мы снова двинулись на запад.

Москва таяла за спиной, будто огромный тёплый костёр, от которого пришлось уйти в холодную ночь.

Впереди лежал Чернигов.

Семьсот вёрст пути.

Дороги, по которым ходили князья, дружины, купцы, беженцы, послы, монахи, разбойники и армии. Земля, по которой столько раз шли свои на своих, русские на русских, потому что каждый считал себя единственным настоящим наследником старой Руси.

А теперь мы шли не забирать.

Мы шли соединять.

Дорога стала другой.

Чем дальше уходили от Москвы, тем сильнее чувствовалось, что страна меняет голос. Иные говоры, иные песни, иные дома. Встречались старые городища, полуразрушенные церкви, забытые дороги, по которым ещё ходили купцы, но уже редко решались идти большие отряды.

Почтовые станции не всегда справлялись.

Мосты приходилось чинить на ходу.

На одном из переходов разлившаяся речка задержала нас почти на сутки. Артиллеристы ругались. Казаки смеялись. Демидовские мастера работали без сна, укрепляя переправу. Аня лично проверяла, чтобы люди, таскавшие брёвна в ледяной воде, получали горячее и сухую одежду.

Суворов наблюдал за всем этим с довольным видом.

— Армия, государь, начинается не там, где солдат идёт в атаку.

— А где?

— Там, где он после речки не заболел, утром получил кашу и знает, что его не забыли.

Вечером, у костра, я сидел рядом с Аней, Суворовым и несколькими ребятами из ближнего круга.

Борис Шереметев жарил хлеб на прутике и утверждал, что это великий походный рецепт.

— Это горелая корка, — сказала Мария.

— Это воинская пища.

— Это преступление против хлеба.

— На войне хлеб не жалуется.

— Потому что не умеет.

Ефрем тихо засмеялся.

Николай Черкасский точил нож. Делал это так сосредоточенно, будто от остроты клинка зависела судьба всей кампании.

— В Чернигове будет спокойно? — Спросил он.

Я посмотрел на огонь.

Языки пламени гнулись под ветром, рассыпались искрами и снова поднимались вверх. За кругом света лежала тёмная дорога. По ней уходили дозоры. По ней приходили гонцы.

— Не знаю.

— Честно, — одобрительно сказал Суворов.

— Там будут Волконские. Старые люди, сильный род. Там будут те, кому не понравится наш приезд. Там будут те, кто уже думает, как остановить нас. И, скорее всего, кто-то попробует.

Борис перестал вертеть свой хлеб.

Николай поднял глаза.

Аня посмотрела на меня.

— Только не говори, что ты опять почувствовал.

— Я не чувствую. Я предполагаю.

— Это почти то же самое.

— Нет. Когда я чувствую, обычно становится хуже.

Суворов поднял глаза.

— Значит, охрану удвоим.

— Уже.

Он улыбнулся.

— Тогда утро будет интересным.

— Вы удивительный человек, Александр Васильевич.

— Благодарю, государь. Мне обычно говорят иначе.

Ночью я долго не спал.

Слышал, как за стенами походного дома меняются караулы. Как фыркают лошади. Как кто-то негромко переговаривается у костра. Аня спала рядом, положив руку поверх одеяла, будто даже во сне не до конца отпускала тревогу.

Я смотрел в темноту и думал о Чернигове.

О Киеве.

О людях, которые ехали к нам со всех сторон.

О тех, кто уже готовил речи.

И о тех, кто готовил не речи.

Но сперва были Брянск и Курск, Трубецкие и Долгоруковы

1 мая 1762 года

Май пришёл сразу.

Не по календарю, не по докладу какого-нибудь важного чиновника, а по запаху. Земля наконец прогрелась, на обочинах стояла молодая трава, в низинах белели черёмуховые кусты, а леса вокруг дороги были такими яркими, свежими и зелёными, будто кто-то вчера заново раскрасил весь мир.

Я ехал впереди колонны рядом с Анной и иногда ловил себя на совершенно глупой мысли: вот оно, счастье.

Впереди — дорога.

Справа — жена, рыжая, сердитая на ветер, который опять пытался растрепать ей волосы.

Сзади — армия.

А впереди — Брянск, Курск, Чернигов, Киев. Земли, где когда-то была Русь. Не книжная, не музейная, не нарисованная на карте чужими руками. Живая. Упрямая. Смешанная с болью, войнами, польскими шляхтичами, казацкой вольницей, старой верой, новыми обидами и памятью, которую так просто не выжечь.

До Брянска оставалось около ста пятидесяти вёрст.

Колонна растянулась по дороге далеко, почти до самого горизонта. Конные пехотные роты двигались ровно, без обычной для больших походов ругани и беспорядка. Люди уже привыкли к новому строю: не тащиться сутками в пыли на собственных ногах, теряя силы ещё до боя, а ехать, беречь сапоги, оружие и здоровье.

У каждой роты были свои телеги, запасные кони, обозные, кузнецы, фельдшера. Вдали тяжело покачивались орудийные повозки. Единороги шли под чехлами, но даже так выглядели внушительно.

Армия не должна быть толпой людей с мушкетами.

Армия — это порядок. Еда. Лошади. Колёса. Порох, который не отсырел. Лекари, которые не сбежали. Офицеры, которые понимают, куда идут и зачем.

И ещё — люди, которые верят, что их не бросят.

— Ты опять думаешь так громко, что даже я слышу, — сказала Анна.

Я повернул голову.

Она ехала в тёмно-синем дорожном кафтане, поверх которого был лёгкий плащ. Сабля висела у седла, пистолет — в кобуре. Вид у неё был вполне воинственный, если не считать нескольких рыжих прядей, вырвавшихся из-под шляпы.

— Я молчу, — заметил я.

— Вот именно. Когда ты молчишь с таким лицом, значит, либо придумываешь реформу, либо собираешься кого-нибудь назначить князем.

— Сегодня я никого не назначаю.

— Неправда. Ты уже мысленно назначил.

— Хорошо. Мысленно — да.

Анна усмехнулась.

— И кто следующий?

— Брянск. Трубецкие.

— Достойны?

Я на секунду задумался.

Вопрос был правильный. Не «древний ли род». Не «сколько у них портретов предков». И даже не «умеют ли они красиво кланяться в Петербурге».

Достойны ли.

— Посмотрим, — ответил я. — Титул — это не награда за то, что прадед однажды вовремя оказался рядом с царём. Это работа. Земля. Люди. Дороги. Школы. Полки. Суд. Торговля. И если князь думает, что ему дали город для дохода и красивой подписи… значит, я ошибся.

— Ты слишком часто говоришь «если я ошибся».

— Потому что могу ошибиться.

— Но не любишь.

— Кто же любит?

Анна чуть наклонилась ко мне, понизила голос:

— А ты не боишься?

Я понял сразу, о чём она.

Не о Брянске.

Не о князьях.

О дороге на запад.

О войне, которая уже висела в воздухе, хотя ещё не началась. О людях в польских землях, которые нас ждали, боялись, ненавидели или надеялись использовать. О тех, кто уже пытался убрать меня в Петербурге. И наверняка не оставил эту мысль.

— Боюсь, — честно ответил я. — Но не за себя.

Анна посмотрела на меня внимательно.

— За нас?

— За всех.

Она ничего не сказала. Только протянула руку и на мгновение коснулась моих пальцев.

Потом впереди раздалась команда, колонна начала сворачивать к опушке, и момент ушёл.

Но тепло её ладони осталось.

_____________________________________________________________________________________

2 мая 1762 года

Утро было тихим.

Лагерь ещё только просыпался: где-то стучали котелками, фыркали кони, ругался обозный, которому ночью опять поставили телегу слишком близко к костру. Над поляной поднимался дым, пахло кашей, мокрой кожей и свежим хлебом.

Я сидел на складном стуле у походного стола и смотрел на карту.

Не потому, что без карты не знал, куда ехать.

Просто карта успокаивает.

На ней всё понятно. Реки — синие. Дороги — тонкие линии. Города — точки. Люди не спорят, лошади не хромают, мосты не проваливаются, а враги не прячутся за чужими улыбками.

Родион подошёл бесшумно, хотя был в сапогах и при сабле.

— Государь.

— Родька.

— Есть дело.

— У тебя всегда есть дело. И обычно оно начинается с того, что кто-то опять решил сделать глупость.

— Нынче нет. Нынче дело хорошее.

Он сел прямо на траву, привычно огляделся. Его новгородцы уже выставили дозоры. Мирон стоял у коновязи, будто просто поправлял ремни, Тихон исчез где-то между обозами, Яков лениво чистил пистолет, но так, чтобы видеть и дорогу, и дальний лес.

Родион кивнул на карту.

— Запад рисуешь?

— Запад сам себя рисует. Я только стараюсь не отстать.

— В Новгород заедешь?

Я поднял глаза.

— В Новгород?

— В Новгород, — упрямо повторил он. — После похода. Не сейчас, ясно. Сейчас у тебя тут и Брянск, и Киев, и поляки, и казаки, которым всё нужно объяснить по три раза. Но потом заедь.

Я усмехнулся.

— Не выгонят? А то у вас, новгородцев, старинная забава была. Не понравился князь — посадили на лодку и отправили искать счастье в другом месте.

Родион не улыбнулся.

— Тебя не выгонят.

Вот теперь я перестал шутить.

Он сказал это тихо, но так, как говорят о вещах, которые давно для себя решили.

— Почему ты так уверен?

Родион пожал плечами.

— Потому что ты не спрашиваешь, как город выжать. Ты спрашиваешь, как ему жить. Это разные вещи.

— Города тоже умеют ошибаться, Родька.

— Умеют. Люди вообще часто ошибаются. Только город помнит дольше одного человека.

Я медленно свернул карту.

— Красиво сказал.

— Не я. Старик один у нас говорил. Рыбак. Бородатый, как леший. Всю жизнь на Волхове прожил. Он ещё говорил: «Не бойся города, государь. Бойся тех, кто хочет, чтобы город боялся тебя».

— Умный был рыбак.

— Утонул.

— Родька…

— В шторм. По делу. Не от политики.

Я не удержался и фыркнул.

Он тоже чуть усмехнулся, но сразу снова стал серьёзным.

— Пообещай, что приедешь.

— Обещаю.

— И во Псков тоже.

— И во Псков.

— И в Смоленск.

— Это если получится, но позже — обязательно. Ты решил мне весь западный край распланировать?

— А кто тебе ещё скажет? Эти твои князья? Они тебе будут кланяться, говорить правильные слова и ждать, куда ветер повернёт. А города… города не кланяются. Они смотрят.

Я встал, подошёл к нему и протянул руку.

Родион посмотрел на неё с лёгким недоумением, потом крепко пожал.

— После похода, — сказал я. — Новгород, Псков, возможно Смоленск. Познакомлюсь с людьми. Не через бумаги. Сам.

Родион кивнул.

— Поверь просто. Новгород станет твоей опорой.

— Моей?

— Твоей. И детей твоих. Если не обманешь.

Анна, стоявшая чуть в стороне, тихо сказала:

— А он не обманет.

Я посмотрел на неё.

— Ты так уверена?

— Нет, — честно ответила она. — Но я за тобой прослежу.

— Вот она, настоящая императрица.

— Поздно понял.

____________________________________________________________________________________________________

3 мая 1762 года

Днём остановились на привал у небольшой речки.

Место оказалось хорошее: вода чистая, берег сухой, рядом берёзовая роща, а чуть дальше — широкое поле. Новгородцы мгновенно взяли периметр под контроль, словно родились не в городе, а в каком-нибудь степном дозоре.

Вдали виднелись люди Бек-Черкасского. Сам Александр Александрович ехал с нами и почти не показывался: то исчезал у авангарда, то разговаривал с офицерами, то возвращался с лицом человека, который уже узнал что-то неприятное, но пока не решил, кому именно от этого станет хуже.

Шешковский держался ещё тише.

Я не всегда видел его в лагере, но почти всегда знал, что он где-то есть.

Юсупов-старший тоже был неподалёку, однако у него неожиданно нашлись знакомые среди брянских помещиков и купцов, и он уже второй час вёл с ними беседу под навесом. Судя по лицам собеседников, разговор шёл не о погоде.

А наша молодёжь расположилась на траве.

Борис Шереметев пытался доказать Ефрему, что его конь быстрее любого донского жеребца.

Ефрем лениво смотрел на него, жуя травинку.

— Борис, твой конь быстрый, спору нет.

— Вот!

— Только он это знает. А ты — нет.

Мария Шереметева засмеялась так звонко, что на неё обернулась даже Анна Демидова, раскладывавшая на полотнище какие-то припасы.

— Ты мне завидуешь, — заявил Борис.

— Конечно, — согласился Ефрем. — Всю жизнь мечтал иметь коня, который любит смотреться в лужу.

— Он не любит смотреться в лужу!

— Тогда почему он всякий раз останавливается?

— Потому что умный. Проверяет воду.

— А ты проверяешь, нет ли там твоего отражения.

— Господа, — вмешался Николай Юсупов, — я готов признать обоих животных выдающимися, если это позволит нам наконец поесть.

— Нужны дрова и мясо, — сказал я.

Анна подняла на меня глаза и загадочно улыбнулась.

Она уже поняла.

— Желательно баранина, — добавил я.

Николай Бек-Черкасский вскочил мгновенно.

— Будет.

— Николай, я не приказывал…

— Государь, вы сказали «баранина». Это уже почти приказ.

— А дрова?

— Дрова тоже будут.

Через четверть часа в лагере действительно появились и дрова, и баранья нога, и несколько красных помидоров, которые кто-то предусмотрительно вёз в запасе.

Молодой Черкасский смотрел на всё это с подозрением.

— Государь, ты решил готовить?

— Решил.

— Сам?

— Руками. Не бойся, мир не рухнет.

— Я не боюсь, — сказал он. — Я пытаюсь понять, почему император Российской империи режет мясо ножом на пне.

— Потому что так удобнее.

— В Петербурге тебе для этого подадут стол.

— А в Петербурге мясо будет хуже. Там его сначала обсудят, потом доложат о нём в Сенате, затем назначат ответственного, а к вечеру окажется, что баранина принадлежит какому-нибудь графу и трогать её нельзя.

Анна прыснула.

— Дан, не пугай людей.

— Я не пугаю. Я объясняю устройство государства.

Я нарезал мясо крупными кусками, добавил лук, соль, чуть уксуса, раздавленные помидоры. Всё это быстро перемешал в глубокой миске.

Лев Демидов, наблюдавший за моими действиями, нахмурился.

— Мариновать надо дольше.

— Надо. Если у тебя есть полдня.

— А если нет?

— Тогда надо знать, что делать.

— И что будет?

— Будет шашлык.

— А что это?

— Сейчас узнаешь.

Над костром поставили несколько длинных железных прутьев. Мясо зашипело почти сразу. Жир закапал на угли, дым стал густым, пахучим, с лёгкой кислой помидорной ноткой.

Первые ароматы поползли по поляне.

Потом по лагерю.

Потом, кажется, дошли до самого Брянска.

Из повозок одна за другой начали появляться девушки. Волчицы, как их уже тихо называли солдаты, ехали не в закрытых каретах и не прятались за занавесками. Они объезжали роты, разговаривали с ранеными, проверяли, есть ли у людей чистая вода, сухие бинты, тёплые плащи.

Гвардейцы сначала смотрели на это с недоверием.

Потом привыкли.

Теперь среди солдат ходил шёпот: если сама императрица спросила тебя, как рана, врать нельзя. Она всё равно поймёт.

Анна подошла к костру, посмотрела на мясо.

— Пахнет так, будто ты опять что-то принёс со своей станции.

— Нэйро, между прочим, научила.

— Нэйро научила тебя резать барана?

— Нэйро сказала, что при тепловой обработке белка…

— Всё, — перебила Анна. — Не смей. Я хочу есть, а не слушать про белок.

К нам подошла Мария Шереметева, за ней — Алина Ефремова и Лидия Кумани.

— Что это? — спросила Мария.

— Мясо, — ответил Борис.

— Борис, я вижу, что мясо. Почему оно пахнет так, что я готова забыть о воспитании?

— Потому что государь опять придумал что-то невозможное, — сказала Анна Демидова.

— Невозможное — это когда невозможно, — заметил я. — А это просто вкусно.

Первый кусок сняли с огня через несколько минут.

Я протянул его Анне.

Она попробовала осторожно, прожевала, замерла.

— Ну?

— Это нечестно.

— Что именно?

— Ты не можешь одновременно быть императором, военным, человеком с непонятным прошлым и ещё готовить лучше моих кухарок.

— Могу.

— Наглый.

— Зато накормленный.

К костру подошли старшие.

Юсупов остановился первым, втянул носом воздух и приподнял бровь.

— Государь, я вижу, государственные дела сегодня приняли весьма… мясной характер.

За ним появился Суворов.

Он посмотрел на шампуры, потом на меня, потом на собравшуюся молодёжь.

— Любопытно, — сказал он. — В походе я видел многое. Солдат, спящих в снегу. Генералов, прячущихся от дождя. Французов, бегущих быстрее собственных коней. Но чтобы государь устраивал пир на привале…

— Не пир, Александр Васильевич. Учебное занятие.

— Чему же учимся?

— Быстрой подготовке продовольствия в полевых условиях.

Суворов кивнул совершенно серьёзно.

— Важная наука. Солдат, который сыт, стреляет метче. А офицер, который умеет кормить солдата, стоит двух штабных мудрецов.

— Вот! — сказал я. — Наконец-то меня понимают.

Юсупов взял кусок мяса, попробовал, прикрыл глаза.

— Признаю, — произнёс он. — Ради такого блюда я готов простить государю даже часть его реформ.

— Только часть?

— Остальные надо сначала обсудить за хорошим вином.

— Вот потому ты и вице-канцлер по хозяйству, — сказал я. — У тебя всё начинается с вина, а заканчивается доходами казны.

— Ошибаетесь, государь. Заканчивается всегда людьми. Если люди довольны, они работают. Если работают — торгуют. Если торгуют — богатеют. А если богатеют…

— Платят налоги, — мрачно закончил Ефрем.

Юсупов улыбнулся.

— Именно. Видите, молодой человек, как легко устроена государственная мудрость?

— Не легко, — вмешалась Анна. — Просто вы оба любите объяснять её через еду.

Суворов посмотрел на неё и вдруг усмехнулся.

— Государыня права. Война, политика, дружба — всё проще понять за общим столом. Лишь бы стол был честный.

На несколько секунд стало тихо.

Я посмотрел на людей вокруг костра.

На молодых, ещё совсем недавно знавших друг друга по балам, семейным ужинам и Петербургским разговорам.

На солдат, которые стояли чуть поодаль, делая вид, что заняты своим делом, но всё равно косились сюда.

На Анну, сидящую рядом со мной.

И вдруг понял: вот это и есть начало.

Не титулы. Не указы. Не парады.

Люди, которые готовы сесть рядом у костра. Посмеяться. Спорить. Есть одно мясо. А потом — идти туда, где будет трудно.

__________________________________________________________________________________________________

4 мая 1762 года

На следующий день мы снова были в седле.

Дорога шла среди лесов и перелесков. Где-то справа шумела невидимая река, птицы орали так, будто им платили за каждую трель, а солнце уже припекало по-летнему.

Ближний круг разлетелся по своим ротам.

Михаил Долгоруков был у штабной команды, проверял карты и донесения. Лев Демидов с Петером Крайцером спорили около артиллерийской колонны о креплении лафетов. Николай Бек-Черкасский ушёл к разведчикам. Дмитрий Кумани, как всегда, умудрился завести разговор с обозными о дорогах, реках и местных пристанях, хотя до моря было очень далеко.

Рядом со мной держались Анна и Суворов.

Новгородцы шли по периметру. Не бросаясь в глаза, не изображая из себя героев. Просто делали работу.

— Киев ждёт нас? — спросил Суворов.

— Киев ждёт перемен, — ответил я. — А вот любит ли он нас — это другой вопрос.

— Любовь государства — вещь ненадёжная.

— Зато уважение надёжнее.

Суворов кивнул.

— Чего ждёте от поляков?

Я помолчал.

— Смотря от каких. Польша — не один человек и не один голос. Есть те, кто хочет сохранить старый порядок, потому что в нём им удобно. Есть те, кто боится России. Есть те, кто боится Пруссии ещё больше. Есть люди, которым просто нужны деньги. И есть те, кто устал от постоянной слабости собственной страны.

— А войско?

— Разное. Шляхетская конница храбра, но не всегда дисциплинирована. Гарнизоны могут сопротивляться. Частные отряды магнатов — отдельная беда. Они привыкли служить не государству, а кошельку и фамилии.

— Значит, разбивать по частям?

— Если придётся — да. Но я не хочу превращать поход в разорение.

Суворов взглянул на меня внимательно.

— Война редко слушает желания государей.

— Знаю.

— Тогда зачем говорите?

— Чтобы вы знали, чего я хочу от своих командиров.

Он выдержал короткую паузу.

— Я понял, государь.

— Мы не идём добивать Польшу. Время Польши как старой шляхетской республики прошло. Но люди там остались. Города остались. Земля осталась. И мы не собираемся выжигать её, чтобы потом десятилетиями держать гарнизоны среди пепла.

— Вернуть своё, — тихо произнёс Суворов.

— Вернуть своё. Русские земли. Города. Дороги. Людей, которых слишком долго учили, что они не имеют права говорить на своём языке и помнить своих предков.

— А дальше?

— Дальше будет порядок. Не сразу. Не красивый. Не удобный всем. Но общий.

Суворов усмехнулся одними уголками губ.

— Порядок — дело скучное.

— Очень. Зато без него приходится много стрелять.

— А стрелять вы не любите.

— Я умею. Но не люблю.

Он кивнул ещё раз.

— Хорошо. Решения императора — дело военных воплощать.

— Александр Васильевич.

— Государь?

— Не превращайте это в красивую фразу. Мне нужны люди живыми. Свои — особенно.

Суворов посмотрел вперёд, на колонну.

— Тогда не давайте мне плохих приказов.

— Вот за это я вас и ценю.

— Ещё не поздно передумать.

— Поздно. Я уже попробовал твой шашлык.

__________________________________________________________________________________________

5 мая 1762 года. Брянск

Брянск встретил нас колокольным звоном.

Город стоял над Десной, старый, деревянный, немного хмурый после дождей, но живой. Над крышами поднимался дым, на холмах темнели монастырские стены, у пристаней возились люди, и река несла свои воды спокойно, будто ей не было дела до императоров, армий и новых порядков.

На площади собралось столько народа, что казалось — весь город вышел посмотреть.

Купцы в добротных кафтанах.

Священники.

Мещане.

Ремесленники.

Крестьяне из окрестных слобод.

Дворяне, которые старались выглядеть спокойно, но слишком часто поправляли воротники и поглядывали друг на друга.

Перед строем местной знати стоял князь Иван Юрьевич Трубецкой.

Он был уже не молод, сухощав, с резкими чертами лица и седыми висками. Не из тех людей, кто производит впечатление громкостью. Его сила была в другом: он смотрел прямо, говорил мало и, судя по донесениям, умел держать хозяйство без привычки разорять всех вокруг.

Рядом стояли несколько представителей рода.

Трубецкие.

Рюриковичи.

Старая кровь. Старая память. Старая привычка считать, что история кому-то что-то должна.

Вот только история никому не должна.

Я поднялся на деревянное возвышение. Анна встала рядом. Чуть позади — Шереметев, Юсупов, Суворов, Бек-Черкасский, Шешковский и молодые.

Площадь затихла.

— Жители Брянска, — начал я. — Люди Десны, лесов и дорог, мастера, купцы, солдаты, дворяне, духовенство. Сегодня я приехал к вам не для того, чтобы взять у города новую клятву и уехать дальше, забыв ваши лица.

Люди слушали молча.

— Брянская земля стоит на дороге между севером и югом, между Москвой, Киевом и западными границами. Здесь будут проходить торговые пути. Здесь будут строиться склады, пристани, мастерские, дороги и школы. Здесь будет сильная власть. Но сильная — не значит чужая.

Я повернулся к Трубецкому.

— По праву государя и по согласию Короны объявляю: отныне Брянская земля учреждается как Брянское княжество в составе Российской империи.

По площади прошёл гул.

Не крик. Не восторг.

Люди переваривали услышанное.

— Роду Трубецких даруется право именоваться Трубецкими-Брянскими. Все члены рода сохраняют княжеское достоинство. Но сам титул не является владением землёй и людьми. Он не даёт права разорять край, вести собственную политику или считать Брянск личным наследством.

Я сделал короткую паузу.

— Титул — это служба.

Теперь площадь молчала совсем.

— Князь Иван Юрьевич Трубецкой назначается первым князем-управляющим Брянского княжества. При нём будет состоять наместник Короны, отвечающий за казну, гарнизон, дороги и исполнение государственных законов. И будет избран земский голова — от города, посадов, купечества и людей земли.

Кто-то в толпе перекрестился.

Кто-то нахмурился.

А один старый купец рядом с деревянной лавкой вдруг выпрямился, будто услышал что-то очень важное.

Я спустился на шаг ниже.

— Князь Иван Юрьевич.

Трубецкой подошёл.

Перед ним вынесли грамоту в красном сафьяновом переплёте. Он не стал сразу брать её. Сначала посмотрел на меня.

— Государь, — сказал он ровно. — Мой род служил Руси давно. Служил удачно и неудачно. Иногда с честью. Иногда так, что потомкам оставалось лишь молчать и исправлять ошибки.

Это было смело.

И правильно.

— Я не стану обещать того, чего не могу исполнить, — продолжил он. — Но от имени рода Трубецких-Брянских клянусь: служить Российской империи, хранить верность императору, защищать землю и людей, не искать для рода власти против Короны и не забывать, что титул дан нам не для гордости, а для дела.

Он положил руку на грамоту.

— Клянусь.

— Принимаю, — ответил я.

Я наклонился к нему и сказал тише, так, чтобы слышали только ближайшие:

— Это аванс, князь.

Он едва заметно напрягся.

— Я понимаю, государь.

— Надо будет отработать. Лояльность. Служба. Дороги. Город. Люди. И ещё одно: это не владение. Это управление.

— Я понял.

— Хорошо. Тогда не подведите меня.

Трубецкой посмотрел прямо мне в глаза.

— Не подведу.

После церемонии ко мне подвели земских представителей.

Старый купец, тот самый, который всё время слушал особенно внимательно, поклонился.

— Савелий Петрович Еремин, государь. Торговый человек. Лесом, железом, пенькой торгуем.

— Хорошо идёт торговля?

Он посмотрел на меня с осторожностью.

— Когда дороги не размыло — хорошо. Когда разбойников на тракте нет — тоже хорошо. Когда приказчики не берут по три раза за один воз — совсем хорошо.

Юсупов за моей спиной тихо кашлянул, скрывая улыбку.

— Значит, начнём с дорог и приказчиков, — сказал я.

— А ещё пристань бы, — быстро добавил Савелий Петрович. — Десна-то рядом. До Киева и дальше товар вести можно. Лес, мёд, воск, кожи…

— Будет пристань. Склад. И школа для навигации и счёта.

Купец растерялся.

— Школа?

— Чтобы вашим сыновьям не приходилось всю жизнь быть зависимыми от чужих приказчиков.

Он медленно поклонился ещё раз.

На этот раз — не формально.

— Спасибо, государь.

И вот за это «спасибо» я, наверное, готов был терпеть все бесконечные бумаги, церемонии и торжественные речи.

Потому что государство начинается не с трона.

Оно начинается с человека, который верит, что завтра его не обдерут на дороге и не обманут в канцелярии.

______________________________________________________________________________________________

11 мая 1762 года

Брянск остался позади.

Семь дней пролетели быстро: встречи, доклады, разговоры с купцами, священниками, мастеровых людьми, военными. Мы успели осмотреть пристани, склады, старые укрепления, больницу при монастыре, где не хватало почти всего, кроме терпения у монахинь.

Анна провела там несколько часов.

Когда я зашёл к ней, она стояла у кровати мальчишки лет десяти, худого, бледного, с перевязанной рукой.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Митька.

— Что случилось, Митька?

— С крыши упал.

— Высоко?

— Не очень.

Анна строго посмотрела на него.

— Высоко. Он себе руку чуть не сломал.

— А зачем на крышу полез?

Мальчишка насупился.

— Голубь там был.

— Голубь стоил того?

Он подумал.

— Красивый.

— Понимаю, — сказал я. — Но в следующий раз бери лестницу.

— У нас лестницы нет.

Вот такие ответы всегда бьют сильнее любых докладов.

Я распорядился, чтобы при больнице оставили лекарства, инструменты и деньги на расширение палат. Демидова сразу начала считать, что нужно для нормального лазарета. Мария Шереметева уже разговаривала с местными женщинами, выясняя, кто умеет шить бинты и ухаживать за ранеными.

Анна потом сказала мне:

— Ты заметил, как они смотрят?

— Кто?

— Женщины. Они не верят, что это надолго.

Я заметил.

И именно поэтому надо было сделать так, чтобы это было надолго.

Теперь дорога на Курск шла через сёла, леса и широкие поля. Люди выходили к дороге, смотрели на войска. Кто-то крестился. Кто-то махал шапкой. Кто-то просто стоял молча, прижимая к себе детей.

Один старик у придорожной избы сказал, когда я остановил коня:

— Государь, лишь бы войны не было.

Я не нашёл красивого ответа.

— Сделаю всё, чтобы не было там, где её можно избежать.

Он кивнул.

Старики вообще редко требуют невозможного.

Они просто слишком хорошо знают цену обещаниям.

Курск.

20 мая 1762 года.

Курск встретил нас иначе.

Брянск был лесным и речным, немного суровым, немного настороженным.

Курск оказался шире, шумнее, степнее. Пахло хлебом, лошадьми, пылью, кожами и пряностями. На площади толпились торговые ряды, вокруг которых уже стояли солдаты, стараясь никого не теснить.

Здесь чувствовалась граница.

Не та, что отмечена на карте.

Настоящая. Где за лесами начиналась степь, где за дорогой мог оказаться татарский разъезд, где люди привыкли держать оружие ближе к двери, чем праздничную одежду.

Передо мной стоял князь Сергей Петрович Долгоруков.

Старший представитель рода в походе. Высокий, седой, с тяжёлым взглядом и руками военного человека. Он не был похож на Михаила — в молодом Долгорукове больше было расчёта и будущего. В Сергее Петровиче жила старая служба: прямая спина, сухая речь, привычка сначала выслушать приказ, а потом уже думать, как его выполнить.

Василий Михайлович Долгоруков-Крымский остался в Петербурге. Там тоже было достаточно работы. Столица никогда не бывает спокойна, особенно когда слишком многие внезапно понимают, что старые правила закончились.

Я вышел к людям.

— Куряне! Эта земля долго была щитом. Здесь стояли сторожи, крепости, полки. Здесь пахали землю и держали саблю у порога. Курская земля заслужила не только приказов из столицы. Она заслужила собственного голоса.

Люди слушали.

— Отныне учреждается Курское княжество. Роду Долгоруковых предоставляется право именоваться Долгоруковыми-Курскими.

По толпе пробежало движение.

Я продолжил:

— Но титул не даёт права считать край своей добычей. Князь обязан служить Короне, защищать землю, развивать города, дороги, рынки, школы, укрепления и полки. Наместник Короны будет отвечать за казну, войска и законы. Земский голова будет избран людьми края.

Сергей Петрович шагнул вперёд.

— Государь.

— Князь.

— Род Долгоруковых служил престолу во многих поколениях. Иногда близко. Иногда слишком близко, за что расплачивался сам. Мы знаем цену возвышению и падению.

Его голос был спокойным, но я заметил, как Михаил, стоявший чуть позади, едва заметно напрягся.

Он понимал, к чему ведёт старший родственник.

— Потому от имени рода я принимаю титул не как привилегию, а как обязанность, — продолжил Сергей Петрович. — Клянусь быть верным императору и империи. Клянусь не ставить честь фамилии выше чести службы. Клянусь защищать Курскую землю и не допустить, чтобы она снова стала только дальним рубежом, о котором вспоминают после набега.

— Хорошая клятва, — сказал я. — Постарайтесь жить так, чтобы её не пришлось повторять.

— Постараюсь.

Я передал ему грамоту.

— Курску нужны не только караулы, — добавил я. — Нужны рынки, дороги на Белгород, Воронеж и Киев, хлебные склады, кузницы, школы. Нужны люди, которые будут знать: здесь можно жить, а не только отбиваться.

Сергей Петрович посмотрел на город.

— Будет трудно.

— Конечно.

— Денег потребуется много.

Юсупов за моей спиной тихо сказал:

— Наконец-то разговор пошёл по существу.

Сергей Петрович услышал и чуть усмехнулся.

— И всё же, государь, разрешите спросить прямо. Если край получит больше прав, не начнут ли местные дворяне считать, будто получили право спорить с Короной?

— Начнут, — ответил я.

По площади прошёл лёгкий шорох.

— Люди вообще любят спорить, когда чувствуют себя важными. Это нормально. Ненормально — когда они считают, что могут за спиной у государства договариваться с иностранцами, собирать личные армии и торговать интересами земли.

Я посмотрел на собравшуюся знать.

— Княжество — не маленькое государство внутри большого. Это ответственность внутри общего дома. Кто это поймёт — станет сильнее. Кто не поймёт — останется без титула, без должности и без права жаловаться.

После церемонии ко мне подошёл курский кузнец, широкоплечий, с обожжёнными руками.

— Государь, — сказал он, — а если железа больше дадут, мы и для армии делать можем. Подковы, оси, замки, наконечники.

Лев Демидов мгновенно оказался рядом.

— Какой уголь используете?

Кузнец удивлённо посмотрел на него.

— Древесный.

— Руда местная есть?

— Есть. Не лучшая, но есть.

— Покажешь?

— Покажу.

Через минуту они уже шли куда-то вместе, разговаривая так, будто император, площадь, титулы и сотни людей вокруг не существовали.

Я проводил их взглядом.

— Кажется, Курск только что получил новую кузницу, — сказала Анна.

— Если Лев не сожжёт половину города во время опыта.

— Он не сожжёт.

— Ты уверена?

— Нет. Но он сначала всё рассчитает.

____________________________________________________________________________________-

26 мая 1762 года

На дороге к Чернигову лето окончательно вступило в свои права.

Дни стали длиннее. Ночи — тёплыми. Поля переливались молодой рожью, в воздухе стоял запах травы и воды. Над дорогой тянулись пыльные облака, и иногда казалось, что вся армия движется внутри золотистого тумана.

Мы пересекали земли, где русская речь звучала чуть иначе, где песни были другие, где женщины носили ярче вышитые рубахи, а мужчины смотрели на нас особенно внимательно.

Не враждебно.

Но настороженно.

Слишком долго сюда приходили люди с приказами.

Слишком редко — с вопросом: «Чего вам нужно?»

Однажды вечером я остановился у костра казачьего разъезда. Старшина, черноусый, с прищуренными глазами, долго смотрел на меня, а потом спросил:

— Государь, а Киев ты под себя берёшь?

— Да.

— И казаков тоже?

— Нет.

Он нахмурился.

— Как это?

— Казаков нельзя «взять под себя», как мешок с зерном. Они люди. Воины. Земледельцы. Торговцы. У них есть свои порядки, свои обиды, свои старшины. Будем говорить.

— Говорить все любят. А потом грамоту прочитаешь — и оказывается, что тебя уже без спросу записали.

— Потому в Киеве будет совет. С представителями войск. С полковниками. Со старшинами. С городами. И решения будут не в темноте приниматься.

Старшина долго молчал.

— А если не договоримся?

— Значит, будем договариваться дольше.

Он вдруг усмехнулся.

— Упрямый ты.

— Есть немного.

— Ладно. Поглядим.

Вот это «поглядим» я слышал всё чаще.

И оно мне нравилось больше, чем любые крики «ура».

«Ура» быстро проходит.

А «поглядим» — это шанс.

______________________________________________________________________________________________

4 июня 1762 года. Чернигов

Чернигов вырос на горизонте четвертого июня.

Сначала показались тёмные линии леса.

Потом холмы.

Потом древние стены, белые храмы, крыши, дым над домами.

Город стоял спокойно, почти неподвижно, но в этой неподвижности чувствовалось ожидание.

Мы пришли.

Переход длиной почти в месяц остался за спиной.

Люди изменились.

Гвардейцы перестали смотреть на конных союзников как на странную прихоть императора. Казаки привыкли к строю и уже сами ворчали на тех, кто выбивался из порядка. Северяне научились понимать татарские шутки — хотя не всегда признавались, что им смешно. Черкесы перестали спорить с артиллеристами по каждому поводу.

Почти перестали.

Молодые рода уже не просто ехали рядом.

Они становились кругом.

Борис успел увидеть, каково это — отвечать не только за себя. Ефрем стал ещё тише, но люди слушали его без приказа. Георгий научился не бросаться вперёд первым при каждом тревожном крике. Николай Черкасский наконец понял, что терпение иногда требует больше храбрости, чем сабля.

Аня была рядом со мной — усталая, немного бледная после долгой дороги, но упрямо сидевшая в седле.

Я уже дважды предлагал ей отдохнуть в закрытой карете.

Она дважды посмотрела на меня так, что третий раз я не предлагал.

Новгородцы не отставали.

Родька ехал впереди своей малой группы и смотрел на город так, словно уже прикидывал все крыши, ворота, дворы и тёмные переулки.

Волки и волчицы держались рядом.

Суворов был на месте.

Войско входило в Чернигов ровно, без суеты, под знамёнами. Передовые дозоры уже прошли улицы, проверили ворота, площади, подходы к главным зданиям. Офицеры держали людей в руках, но не давили на них лишним криком.

Нам не нужно было показывать страх.

Нам нужно было показывать порядок.

Люди у дороги молчали.

Кто-то держал ребёнка на руках.

Кто-то стоял на крыльце, не снимая шапки.

Кто-то смотрел недоверчиво.

Потом из толпы крикнули:

— Государь приехал!

И словно прорвало плотину.

Зазвонили колокола.

Зашумела толпа.

Кто-то плакал. Кто-то махал шапкой. Кто-то просто смотрел, не веря, что император действительно здесь — не в портрете, не в далёком Петербурге, не в рассказах чиновников.

В седле.

Среди солдат.

Среди своих.

Я поднял руку.

Город отвечал шумом.

Древний Чернигов просыпался.

_____________________________________________________________________________________________

Чернигов был древнее почти всего, что я видел в этой жизни.

Он стоял над Десной тихо, величаво, словно не пытался никому ничего доказывать. Старые соборы поднимались над зеленью холмов. Белые стены, тёмные купола, тяжёлый звон колоколов. Здесь сама земля помнила князей, дружины, междоусобицы, татарский огонь, литовских правителей, польских воевод, казацкие походы.

Город был не просто старым.

Он был упрямо живым.

На площади собрались местные дворяне, духовенство, купцы, ремесленники. Отдельно стояли казаки: не в строю, но плечом к плечу, с оружием, с тем особым выражением лиц, когда человек ещё не решил, друг ты ему или будущая проблема.

Перед ними — князь Михаил Никитич Волконский.

Высокий, сухой, темноволосый, с седой прядью у виска. Потомок древнего рода, который вёл себя спокойно, но в его взгляде не было покорности. И это мне понравилось.

Покорные люди редко бывают полезны.

Они либо боятся, либо ждут момента, чтобы ударить в спину.

Я поднялся на помост.

— Черниговцы!

Колокольный звон постепенно стих.

— Этот город старше многих корон. Он видел времена силы и времена унижения. Его пытались сделать окраиной, заставить забыть собственное имя, собственную память, собственную землю.

Я посмотрел на соборы, на людей, на казаков.

— Не получится.

По площади прошёл гул.

— Отныне Черниговская земля вновь учреждается как Черниговское княжество в составе Российской империи.

Теперь гул стал громче.

— Княжескому роду Волконских предоставляется право именоваться Волконскими-Черниговскими. Князь Михаил Никитич Волконский назначается первым князем-управляющим Черниговской земли.

Волконский вышел вперёд.

— Но, — продолжил я, — пусть никто не ошибётся. Это не подарок для одного дома. Это аванс всему роду. Титул живёт, пока живут служба, верность и развитие земли. Пока князь помнит, что он не хозяин людей, а первый ответственный перед ними и перед Короной.

Я встретился взглядом с Волконским.

— Земля, казна, армия и суд принадлежат Короне. Князь управляет в пределах закона. Наместник следит за единством государства. Земский голова говорит от лица городов и земли. Так будет здесь. Так будет везде.

Михаил Никитич принял грамоту обеими руками.

— Государь, — сказал он, — имя Волконских идёт от старой Руси. От князей, воинов и людей, которые не всегда были мудры, но редко были трусами.

— Хорошее начало.

— Я принимаю титул. И клянусь: не искать в нём личной власти. Служить Чернигову, империи и престолу. Хранить землю. Строить, а не только брать. Учить детей, а не только собирать доходы. И помнить, что род без службы — всего лишь фамилия на старой бумаге.

Я почувствовал, как Анна рядом едва заметно улыбнулась.

— Принято, князь, — сказал я. — Пусть ваши дела окажутся сильнее ваших слов.

После церемонии начались разговоры.

Сначала — с местной знатью.

Там всё было привычно: осторожные вопросы о землях, сборах, судах, рекрутских наборах, правах старшины, церковных владениях. Люди пытались понять, где именно заканчиваются старые порядки и начинаются новые.

Я отвечал спокойно.

Не обещал невозможного.

Но и не позволял им прятаться за красивыми словами.

— Государь, — спросил один из помещиков, сухой человек в дорогом кунтуше, — а что будет с теми, кто уже имеет права и землю по старым грамотам?

— Законно полученное останется законно полученным, пока не противоречит законам Короны.

— А если противоречит?

— Будем разбираться.

— А если человек не согласится?

— Тогда он может спорить в суде.

— А если и с судом не согласится?

— Тогда, вероятно, ему придётся очень долго думать о том, почему он считает себя выше закона.

Юсупов, стоявший рядом, кашлянул в кулак.

Потом подошли казацкие старшины.

Их было пятеро. Старший представился Семёном Петровичем Коровченко, полковым товарищем. Лицо обветренное, ладони грубые, голос спокойный.

— Государь, — сказал он, — люди мои хотят знать: ты нас в солдаты записать хочешь или как?

— Нет.

— А что хочешь?

— Чтобы казаки оставались казаками. Но не были игрушкой в руках каждого, кто пообещает им вольность и чужое золото.

Старшина хмыкнул.

— А вольность ты нам оставишь?

— Какую именно?

Он прищурился.

— Хороший вопрос.

— Потому что вольность одному человеку часто означает беду для другого. Если казак хочет выбирать старшину — это разговор. Если хочет жить по своим обычаям — разговор. Если не хочет, чтобы его судили люди, не знающие местной жизни, — тоже разговор. Но если кто-то под словом «вольность» понимает право не платить ничего, не слушать никого, держать личный отряд и воевать, когда ему захочется, — нет. Такой вольности не будет.

— Значит, всё по-новому хочешь устроить?

— Да.

— А если не получится?

Я посмотрел на него.

— Тогда будем исправлять. Но сидеть и ждать, пока всё само станет лучше, я не собираюсь.

Старшина кивнул.

— В Киеве совет будет?

— Будет.

— Большой?

— Большой.

— И нас позовёшь?

— Вас — обязательно.

Он обернулся к своим.

— Слыхали? В Киев поедем.

Один из молодых казаков, стоявший за его спиной, усмехнулся:

— Да не одни, дядько Семён.

— Не одни, — согласился старшина. — С отрядом.

— Это вы мне угрожаете? — спросил я.

Коровченко посмотрел на меня без улыбки.

— Нет, государь. Мы едем не угрожать. Мы едем, чтобы нас услышали.

Я кивнул.

— Тогда берите людей. Но запомните: в Киев вы едете не показывать силу. Вы едете говорить.

— А если говорить не дадут?

— Я дам.

На площади снова стало тихо.

Я медленно обвёл взглядом всех: дворян, купцов, священников, казаков.

— И ещё одно. Это только первый этап. Будут не только княжеские титулы. Позже появятся графы, бароны, старшины, признанные Корондой. Для тех, кто честно служит своей земле, строит дороги, открывает школы, держит слово, защищает людей, развивает дело.

Все задумались.

Вот теперь — по-настоящему.

Потому что каждому человеку приятно думать, что его род может подняться выше.

Но только если для этого надо не льстить, а работать.

— Служба, верная и честная, — сказал я. — Вот единственная лестница, по которой новая империя будет поднимать людей.

________________________________________________________________________________________________

10 июня 1762 года

Мы выехали к Киеву на рассвете.

Чернигов остался за спиной — древний, зелёный, колокольный. Впереди лежала дорога к Днепру, к городу, который был не просто городом.

Киев был сердцем.

И сердце это слишком долго жило отдельно от головы, рук и ног огромной страны.

Лето уже стояло в полную силу. Поля шумели под ветром. Воздух был густой, тёплый, наполненный запахом трав, дыма и речной воды. Войска двигались привычно, уверенно. Люди устали, конечно. Но усталость похода — особенная. Она не ломает, если понимаешь, ради чего идёшь.

Анна ехала рядом.

Сегодня она была молчаливее обычного.

— О чём думаешь? — спросил я.

— О Киеве.

— Это я понял.

— О том, сколько там будет людей. Сколько надежд. Сколько тех, кто ждёт от тебя невозможного.

— Да. Будет много.

— И сколько тех, кто захочет, чтобы ты ошибся.

— Их тоже хватит.

Она вздохнула.

— Иногда мне хочется увезти тебя обратно на станцию.

— На станцию?

— Да. Закрыть все порталы. Посадить тебя в кресло. Дать тебе книгу. И запретить строить империи хотя бы лет на десять.

— Звучит жестоко.

— Зато безопасно.

Я улыбнулся.

— А ты?

— А я буду рядом.

— Тогда очень заманчиво.

Она посмотрела на меня, потом вдруг тоже улыбнулась.

— Не вздумай. Я знаю твой взгляд. Ты уже думаешь, как совместить станцию, империю, флот, школы, дороги, Крым, Кавказ и ещё что-нибудь невозможное.

— Ну…

— Дан.

— Молчу.

Впереди показался Родион.

Он подъехал быстро, наклонился к седлу.

— Государь.

— Что?

— Разведка донесла. К Киеву идут люди.

— Какие?

— Разные. Казаки. Старшины. Купцы. Дворяне. Кто-то с охраной. Кто-то с отрядами. Слобожане тоже двигаются.

— Много?

Родион помолчал.

— Много.

Я посмотрел вперёд.

Где-то там, за дорогами, полями и лесами, был Киев.

Город, который мог стать началом нового порядка.

Или началом большой беды.

— Ну вот, — тихо сказал я. — Кажется, нас действительно ждут.

Анна крепче сжала поводья.

Суворов, ехавший неподалёку, услышал и спросил:

— Прикажете ускорить марш?

Я посмотрел на колонну, на людей, на молодое лето над Россией.

— Нет, — ответил я. — Идём своим ходом. Без суеты.

Потом добавил:

— Но всем быть готовыми.

Потому что дорога на запад только начиналась.

14 июня 1762 года

Киев встретил нас не стенами и не пушками.

Он встретил нас холмами.

Днепр лежал внизу огромной живой дорогой, тяжёлой, синей, с золотыми искрами позднего солнца. Над рекой стоял тёплый июньский воздух, пахло водой, пылью, свежими досками пристаней, травой на склонах и дымом тысяч печей. Белые стены монастырей поднимались над зеленью, купола ловили свет, а старые улицы то скрывались в оврагах, то взбирались вверх, будто город не строили, а выращивали веками — медленно, упрямо, с молитвой и мечом в руках.

Я остановился на крыльце приготовленного для нас дома, не сразу заметив, что Анна стоит рядом совсем тихо.

Обычно моя рыжая Мечта молчала только в двух случаях: когда очень злилась или когда её действительно что-то тронуло.

Сейчас был второй случай.

Она держала меня под руку, смотрела на Днепр и чуть щурилась от солнца.

— Красиво, — сказала она наконец.

— Очень содержательно.

— А ты не смейся.

— Я и не смеюсь. Я согласен. Просто слово «красиво» для Киева — это как сказать про море: «Мокро».

Анна тихо фыркнула, но взгляд не отвела.

Перед нами был не просто большой город. Не просто богатый город. Киев ощущался иначе. Здесь даже камни, казалось, помнили слишком многое. Крещение Руси. Княжеские усобицы. Орды. Пожары. Польских воевод. Молитвы в подземельях. Торговые караваны. Казачьи сабли. Русские полки, возвращавшие землю, которая по памяти, по крови, по языку и по могилам предков никогда до конца чужой не была.

— Знаешь, — сказала Анна, — в Петербурге чувствуется, что всё ещё впереди. Там ветер, вода, корабли, стройки. Будто город каждый день спорит с миром и доказывает, что имеет право быть.

— Есть такое.

— В Москве всё… глубже. Там, кажется, даже если закрыть глаза, услышишь колокола, телеги, дворянские ссоры и боярские сапоги.

— А Киев?

Она медленно выдохнула.

— А Киев будто не доказывает. Он просто помнит, что уже был великим. И ждёт, когда остальные это вспомнят.

Я посмотрел на неё.

Вот за это я её и любил. За умение иногда одной фразой сказать то, над чем иной сенатор будет три дня писать доклад, а потом ещё месяц объяснять, что он, собственно, хотел сказать.

— Хорошо сказала.

— Я знаю, — немедленно отозвалась она и улыбнулась. — Но ты ведь всё равно хотел сказать первым.

— Хотел. Я император, мне положено.

— Тебе положено не зазнаваться.

— Это уже слишком суровый государственный порядок.

Анна подняла на меня зелёные глаза.

— Дан.

И всё. Одно слово.

Но я понял.

Под нами лежал Киев. Перед нами была западная Русь. Впереди — Луцк, Брест, Минск, Вильно, Ковно. Польские магнаты, литовские князья, старые обиды, новые союзы, чужие деньги, чужие агенты и люди, которые очень не захотят, чтобы Россия собиралась обратно.

А ещё где-то там, в тени всех этих больших дел, продолжали шевелиться те, кто уже пытался убрать меня.

— Я понимаю, — сказал я тихо.

Анна сжала мою ладонь.

— Нет, Дан. Ты всё понимаешь слишком быстро. А потом идёшь и делаешь. Я просто хочу, чтобы ты иногда помнил: не всё обязано быть только на тебе.

Я посмотрел вниз, туда, где по улице двигались гвардейцы, казаки, обозы, люди из моей ближней команды, киевские чиновники, священники, купцы и просто любопытные горожане.

— На мне не всё, Ань.

— Вот и хорошо.

— На мне только самое неприятное.

— Ну да. Например, слушать меня.

— Это самое опасное испытание моей жизни.

Она ткнула меня локтем в бок.

— Не жалуйся. Тебе нравится.

— Всё, что связано с тобой, мне нравится.

Анна посмотрела на меня строго. Потом покраснела. Потом оглянулась — не слышит ли кто.

Поздно.

Сзади негромко кашлянул Родька.

— Государь, простите, что мешаю важным государственным делам, но новгородцы пришли.

— Видишь? — сказал я Анне. — Государство требует жертв.

— Иди уже, жертва.

_________________________________________________________________________________________________

15 июня 1762 года

Родька стоял чуть поодаль вместе с Мироном, Тихоном, Степаном и Яковом. Рядом были Фрося, Груня и Дарка. За эти месяцы моя первая, настоящая, не по крови, а по выбору семья изменилась.

Нет, они не стали придворными. И слава Богу.

Родька всё так же смотрел на людей с прищуром, будто каждый второй заранее что-то украл, а каждый первый ещё только собирался. Мирон оставался огромным, спокойным и надёжным, как крепостная стена. Тихон умудрялся появляться там, где его секунду назад не было. Степан вечно носил при себе какую-то железку, верёвку, инструмент или замок, который он разбирал просто потому, что мог. Яков по-прежнему не доверял никому — включая меня, хотя теперь делал это с уважением.

Девчонки тоже не отставали.

Фрося стала увереннее и уже умела говорить с чиновниками таким тоном, что они начинали вспоминать собственные обязанности. Груня смотрела на Киев так, словно оценивала, в каком доме лучше держать оборону. Дарка исчезала в городе на час, а возвращалась с таким количеством слухов, будто лично сидела под каждым столом на Подоле.

Родька посмотрел через моё плечо на город.

— Большой, — сказал он.

— Да, — ответил я. — Есть немного.

— И богатый.

— Тоже верно.

— И слишком уж уверен, что был раньше главнее всех.

Я усмехнулся.

— А ты, значит, не уверен?

Родька пожал плечами.

— Новгород тоже был.

Вот оно.

Вечная ревность. Киев, Москва, Новгород. Старые города Руси, каждый со своей правдой, своей памятью и своим правом считать остальных слегка выскочками.

Я облокотился на перила.

— Родька, у каждого города есть своё время. И своё место.

— У Новгорода, выходит, время прошло?

— Нет. Просто у него оно ещё не наступило по-настоящему.

Он повернул голову.

— Это как?

— Киев был сердцем Руси, когда Русь собиралась вокруг Днепра. Москва стала сердцем, когда нужно было выжить, удержаться, выстоять и собрать землю заново. Петербург стал окном и кулаком — чтобы выйти к морю и заставить Европу считаться с нами.

— А Новгород?

Я посмотрел на север, которого отсюда, конечно, не было видно.

— Новгород будет дорогой. Торговлей. Флотом. Местом, где Русь научится не только отбиваться от мира, но и продавать ему своё, покупать нужное, строить корабли, школы, заводы. Не в прошлом его сила, Родька. В будущем.

— Красиво говоришь, — заметил Яков.

— Учусь у сенаторов. Они умеют говорить так, что после разговора хочется проверить карманы.

— А у тебя?

— У меня после разговора хочется идти работать.

— Это хуже, — серьёзно сказал Тихон.

Все засмеялись.

Родька всё ещё смотрел вдаль.

— Ты правда хочешь, чтобы Новгород снова стал большим?

— Я хочу, чтобы он был не большим, Родька. Нужным. Большой город без дела — это просто много домов, грязи и гордых людей. А нужный город держит страну, даже если сам этого не замечает.

Он кивнул не сразу.

Но кивнул.

И я увидел в его глазах то, чего раньше почти не было: не просто личную верность мне или Анне. Веру.

Страшная это штука — чужая вера. Её нельзя получить приказом. И нельзя предать без последствий.

— Ладно, — сказал Родька. — Раз обещал, сделаем.

— Что именно?

— Чтобы Новгород был нужным.

— Вот это разговор.

— Только ты там не забудь, государь: если в Новгороде начнут строить много кораблей, тебе понадобятся люди.

— Конечно понадобятся.

— Ну вот. Мы с ребятами умеем.

— Родька, вы умеете всё.

— Не всё, — честно сказал Мирон. — Петь не умеем.

— Это хорошо, — заметила Анна, подходя к нам. — А то в походе и без того хватает испытаний.

— Государыня, — поклонилась Фрося, — мы не поём.

— И правильно. Берегите армию.

Молодые подтянулись почти сразу, словно ждали, когда можно будет перестать соблюдать приличия.

Хотя нет. Они соблюдали. Просто каждый по-своему.

Борис Шереметев вылетел первым, рыжий, быстрый, довольный жизнью и лошадью, на которой только что промчался по киевскому подъёму так, что сопровождавший его офицер побледнел.

— Государь! Киев — это прекрасно! Но улицы здесь… — он махнул рукой. — Будто их специально строили, чтобы кавалерия страдала.

— Борис, — сухо заметил Михаил Долгоруков, — город существовал почти тысячу лет до твоего желания устроить в нём скачки.

— Вот именно! За тысячу лет могли бы и поправить.

— Тебя бы сюда князем-управляющим, — сказал я. — Через неделю город был бы идеален для атаки, но без единого целого окна.

— Зато быстро, — не смутился Борис.

Евдокия смотрела на город внимательнее всех. Не на купола, не на реку — на людей.

— Здесь очень много тех, кто ждёт, — сказала она. — И очень много тех, кто боится того, чего ждёт.

— Объясни, — попросила Анна.

— Купцы рады новым дорогам и защите. Духовенство надеется, что Киев снова станет центром, а не далёкой окраиной. Старшина хочет сохранить своё влияние. Горожане хотят, чтобы не брали лишнего и не приходили с обысками. А часть знати боится, что государь приехал не возвращать Киев, а переделывать его.

— Переделывать придётся, — сказала Анна.

— Да, — согласилась Евдокия. — Но им важно понять: не ломать.

Николай Юсупов чуть улыбнулся.

— Киев удивительно красив в своей сложности. Здесь византийская память, польская привычка к вольности, русская государственная сила, казацкая гордость, еврейские торговые ряды, греческие купцы, армянские мастерские… Если попытаться заставить всех говорить одним голосом, получится не хор, а драка.

— Николай, — сказал я, — вот за что я тебя люблю: ты можешь назвать драку хором и всё равно быть правым.

— Я стараюсь служить искусству точных выражений.

Лев Демидов успел обойти пристань, несколько мастерских и часть городских складов.

— Днепр хороший, — сказал он. — Вода, перевозка, лес рядом. Здесь можно строить суда. Не морские пока, речные. Баржи. Транспорт. Верфи. И кирпича надо больше. Камня тоже.

— Ты городом уже командуешь? — спросила Анна.

— Нет, государыня. Считаю.

— Это опаснее.

Алина Ефремова нетерпеливо переступала с ноги на ногу.

— А мне здесь тесно.

— В Киеве? — удивилась Мария Шереметева.

— Не в городе. Вокруг. Земля хорошая, река большая, дороги надо делать, степь рядом. Тут коннице есть где жить и служить. А ещё раненых много будет, если начнётся война.

Она сказала это просто, без красоты.

Мария сразу посерьёзнела.

— Лазарет надо расширять. Я уже говорила с местными лекарями. У них мало перевязочного полотна, мало лекарств, почти нет порядка в учёте.

— Будет, — сказала Анна.

И я увидел, как девчонки переглянулись.

Вот так, без громких слов, рождалась их собственная сеть. Не фрейлины. Не украшения двора. Люди, которые будут считать бинты, вести школы, устраивать госпитали, разбираться с сиротами, запасами, вдовами и семьями солдат.

Самая тихая революция. И, может быть, самая важная.

— А мне нравится, — сказала Лидия Кумани. — Здесь люди смотрят прямо. В Керчи сначала оценят, кто ты, чей ты, с чем пришёл. А тут будто спрашивают: «Что ты сделаешь?»

— И что ты им ответишь? — спросил Дмитрий.

Лидия повернулась к нему.

— Что мы не зря приехали.

Георгий Багратиони стоял рядом, высокий, темноволосый, серьёзный. Киев он рассматривал так, как наследник престола рассматривает другой древний престол.

— Город может быть велик и без свободы, — сказал он неожиданно. — Но долго это не держится.

Я посмотрел на него.

— Согласен.

— И город может быть свободен без силы, — продолжил Георгий. — Но тогда его берут те, у кого сила есть.

— Тоже согласен.

Он коротко кивнул.

— Значит, мы понимаем друг друга.

— Уже неплохо для начала.

В стороне Малик Бакиханов негромко говорил с Лейлой. Петер Крайцер изучал киевские укрепления с выражением человека, которому очень хочется немедленно найти бумагу, линейку и исправить половину увиденного. Сергей Ким молчал, но смотрел на Днепр так, как моряк смотрит на незнакомую воду: спокойно, внимательно, уважительно.

Иван Иванов-младший произнёс:

— Река серьёзная.

— Это весь твой доклад? — спросил Ян Шнайдер.

— Пока да.

— А если я скажу, что на этой реке можно заработать огромные деньги?

— Тогда ты перестанешь говорить и начнёшь грузить товары правильно.

— Суровый ты человек, Иван.

— Зато груз не тонет.

Я улыбнулся.

Мои волки. Мои волчицы. Не двор. Не свита.

Будущее, которое пока ещё не знало, сколько крови, труда, ошибок и потерь ему предстоит.

____________________________________________________________________________________________

15 июня 1762 года, вечер

Я смотрел на календарь и невольно усмехнулся.

Дата была слишком известной.

В другой истории у Екатерины и Григория Орлова уже родился сын. Алексей.

Ребёнок, которому потом дадут фамилию Бобринский. Тайна двора. Неудобная память. Неловкое свидетельство того, что великие люди иногда умудряются быть маленькими там, где это особенно нельзя.

Я вызвал Григория.

Он вошёл быстро, почти сразу. В форме, собранный, высокий, красивый той опасной мужской красотой, которой люди часто прощают слишком многое. За последние месяцы Орлов сильно изменился. Или, правильнее сказать, начал меняться.

Он больше не был просто человеком, привыкшим брать силой то, что хотел. Императорская служба умеет быстро объяснять, что сила без ответственности — это просто беда с хорошей выправкой.

— Государь.

— Григорий Григорьевич, садись.

Он насторожился. Когда я обращался по имени-отчеству, это редко означало весёлый разговор.

— Слушаю.

— У тебя родился сын.

Он замер.

Совсем чуть-чуть. Но я заметил.

— Государь…

— Не спрашивай, откуда я знаю. У меня иногда бывают хорошие источники.

Орлов медленно выдохнул.

— Ребёнок у надёжных людей. Император всё знает. Я не думал скрывать от вас.

— От меня — не думал. От себя?

Он поднял взгляд.

Я не повышал голоса. И это было хуже.

— Григорий. Я не осуждаю тебя за то, что случилось между тобой и Екатериной. Люди не железные, даже если иногда очень хотят казаться именно такими. Но ребёнок — не ошибка, которую можно спрятать под ковёр. И не разменная монета в чужих интригах.

Он молчал.

— Ты понимаешь, почему я говорю с тобой сейчас?

— Понимаю, государь.

— Нет. Пока только догадываешься. Тогда я скажу прямо. Человек, который легко бросает сына, однажды может бросить и страну. Не обязательно из злобы. Из привычки. Из удобства. Из того самого «потом разберусь», которое обычно заканчивается плохо.

Григорий сжал пальцы на колене.

— Я не брошу его.

— Хорошо. Потому что тебе предстоит управлять Самарским краем. Земля, крепости, Волга, переселенцы, степь, торговля, гарнизоны. Там будут десятки тысяч людей, которые окажутся в твоей ответственности. И если ты не умеешь отвечать за одного ребёнка, как тебе поручать край?

Пауза стала плотной.

Орлов поднялся.

— Государь, я всё исправлю. Сейчас же отправлю депешу Ивану. Он проследит, чтобы мальчику ничего не недоставало. Учителя, воспитание, имя, содержание…

— Не только содержание, Григорий.

Он посмотрел на меня.

— Ребёнка надо воспитать верным сыном рода и Отечества. Не тайным стыдом. Не удобной тенью. Пусть знает, кто его отец. Пусть знает, что от него ждут. Может быть, однажды очередной генерал Орлов поднимет знамя на вражеской крепости. Или построит город. Или спасёт полк. Или просто станет честным человеком. Это уже немало.

— Будет так, государь.

Я кивнул.

Потом помолчал и сказал уже жёстче:

— И запомни сам. И передай братьям. Детей не бросают. Ни от дворянок, ни от крепостных, ни от актрис, ни от служанок. Они не игрушки. Согрешил — исправь. Дай имя. Заботься. Воспитай. Не пожалеешь.

Орлов медленно склонил голову.

— Понял.

— Хорошо.

Я откинулся на спинку кресла.

— Теперь о твоих братьях.

Он чуть удивился.

— О братьях?

— Да. Вы все здесь, кроме Ивана. И, если честно, вас слишком много для одной гвардии. Вы начнёте мешать друг другу.

На этот раз он улыбнулся.

— Мы не мешаем, государь. Мы дополняем.

— Вот и отлично. Значит, можно дополнить всю империю.

Я загнул палец.

— Ты — Самара. Передовой край, Волга, крепости, переселение, степь. Работы будет столько, что некогда станет лезть в заговоры и чужие спальни.

Григорий кашлянул.

— Справедливо.

— Фёдора — в армию. Он станет генералом. У него есть для этого голова и храбрость.

— Есть.

— Алексея — во флот. Абордажи, высадки, морская служба. Его темпераменту будет где развернуться.

— Он будет счастлив.

— А четвёртого… у меня есть мысль отправить к Черкасскому и Шешковскому. Разведка. Государственная безопасность. Человек с характером, который умеет замечать лишнее, там нужнее, чем в гвардейской казарме.

Орлов долго молчал.

— Четыре генерала лучше, чем один, — сказал я. — Четыре сильных брата, каждый на своём месте, лучше, чем одна слишком большая фамилия рядом с троном. Подумайте.

— Я поговорю с ними.

— Поговори.

Он уже был у двери, когда я добавил:

— Григорий.

— Государь?

— Скоро будет указ. О детях. Не о тебе одном. О всех. Чтобы ни один дворянин не мог безнаказанно отмахнуться от собственного ребёнка. Пусть не думают, что государство лезет в их дом. Государство просто напоминает: дом начинается с ответственности.

Орлов кивнул.

— Понял, государь.

— Вот и хорошо.

Когда он вышел, Анна, до того сидевшая у окна и молчавшая, сказала:

— Ты был очень строгим.

— Надо было.

— Надо. Но всё равно строгим.

Я вздохнул.

— Ань, дети не должны платить за взрослую трусость.

Она подошла, положила руки мне на плечи.

— Поэтому я тебя и люблю.

— Только поэтому?

— Нет. Ещё потому, что ты иногда умеешь молчать.

— Это редкое качество.

— Да. Береги его. Оно тебе почти не свойственно.

______________________________________________________________________________________________

16 июня 1762 года

Киевская площадь была полна с самого утра.

Люди стояли на мостовых, на ступенях домов, у лавок, на крышах низких построек. Кто-то пришёл в праздничной одежде. Кто-то — прямо с работы, в пыльной рубахе. Купцы, ремесленники, священники, казаки, мещане, солдаты, старики, женщины с детьми на руках.

Гвардия выстроилась за нами ровными рядами. Рядом — моя ближняя команда, молодые дома. Волки и волчицы, как их уже начали называть вполголоса.

И я видел, как смотрит Киев.

Не на мундиры.

На них.

На молодых.

На рыжего Бориса Шереметева, который пытался стоять неподвижно и явно страдал. На спокойного Михаила Долгорукова. На гордого Георгия Багратиони. На Николая Черкасского с его хищным внимательным взглядом. На девушек рядом с Анной — разных, красивых, собранных, не похожих друг на друга.

Люди чувствовали символы лучше любых политиков.

Они увидели не просто двор.

Они увидели дружину.

И древняя память Киева шевельнулась.

Я вышел вперёд.

Шум постепенно стих.

— Люди Киева! Люди Руси!

Голос пошёл над площадью, отразился от стен, смешался с дальним звоном колоколов.

— Много веков назад отсюда начиналась земля, которую наши предки называли Русью. Здесь князья собирали дружины. Здесь крестили народ. Здесь строили храмы, торговали, спорили, любили, воевали, растили детей и хоронили стариков. Здесь не было лёгкой жизни. Но была жизнь большая.

Толпа слушала.

— Потом пришли времена тяжёлые. Русь разорвали междоусобицы. Ослабили жадность и гордыня. Пришли чужие силы. И великий город оказался оторван от тех земель, с которыми был связан кровью, языком, верой и памятью.

Я сделал паузу.

— Россия вернула Киев не для того, чтобы сделать его далёкой окраиной. И не для того, чтобы забыть его историю. Киев не окраина.

По площади прошёл гул.

— Киев — столица Руси. Одна из трёх столиц нашей Империи. Петербург — окно в северные моря и Европу. Москва — сердце старой России. Киев — древняя колыбель Руси, её южная сила, её память и её путь на запад.

Кто-то первым крикнул:

— Слава!

Потом подхватили другие.

Я поднял руку.

— И потому объявляю: отныне учреждается Великое Киевское княжество. Не как частное владение. Не как подарок фамилии. А как коронная земля особой чести и особой ответственности.

Люди замерли.

— Его правителем до особого решения буду я сам. Император Российской империи и Великий князь Киевский.

На этот раз площадь взорвалась.

Крики, шапки в воздухе, звон колоколов. Кто-то плакал. Кто-то крестился. Казаки гремели саблями о сапоги. Старый священник у края площади опустился на колени, и за ним начали опускаться другие.

Я смотрел на это и чувствовал странное.

Не радость победителя.

Страх.

Потому что теперь я не мог ошибиться просто как молодой человек. Ошибка императора — это не неловкость. Это чьи-то разрушенные дома, пустые поля, вдовы, сироты и могилы.

Анна стояла рядом.

Её пальцы нашли мою руку.

И я выпрямился.

17 июня 1762 года

Совещание с местной знатью проходило в большом зале, где пахло воском, старым деревом и дорогими тканями. Тут были малороссийские старшины, русские дворяне, представители городов, духовенство, купцы, люди, которые привыкли считать себя хозяевами местной жизни.

Они были вежливы.

Очень вежливы.

А это всегда значит: приготовься, Дан. Сейчас начнутся сложные слова, за которыми прячутся простые желания — сохранить деньги, землю, власть и возможность ничего не менять.

Я встал.

— Господа. Прежде чем говорить о титулатуре, управлении и доходах, я скажу о более простом деле. О детях.

По залу прошёл едва заметный шорох.

Попал.

— Любой род начинается не с герба. Не с земельной грамоты. Не с золотой цепи на портрете предка. Род начинается с того, что взрослый человек отвечает за тех, кого привёл в этот мир.

Я видел лица.

Кто-то смотрел в стол. Кто-то хмурился. Кто-то стал вдруг очень внимательно разглядывать узор на собственном рукаве.

— У нас любят вспоминать древних князей, когда речь идёт о правах. Но почему-то редко вспоминают, что Святослав, великий князь, признал сына Владимира. А Владимир затем крестил Русь и изменил её судьбу.

Митрополит Киевский поднялся.

Старый, седой, с ясными тяжёлыми глазами.

— Государь говорит сурово, но праведно, — произнёс он. — Грех есть грех. И дети вне брака — грех родителей. Но бросить ребёнка, оставить его без имени, без защиты, без хлеба и воспитания — грех ещё больший. Господь не велел человеку отворачиваться от собственной крови.

В зале стало тихо.

— Исправлять грех надлежит делом, — продолжил митрополит. — Милостью. Заботой. Ответственностью.

Я кивнул ему.

— Именно так. В Империи будет новый порядок. Не только наказание за вину, но обязанность исправлять её. Родившийся ребёнок не должен быть виноват в том, что взрослые оказались слабее собственных обещаний.

Потом я перешёл к главному.

— В стране создаётся новая система управления. Княжества, графства, баронства. Но прошу понять сразу: титул — не подарок. Не право жить за чужой счёт. И не разрешение считать людей своей собственностью.

Я говорил медленно, чтобы каждое слово было услышано.

— Титул — это служба. Правитель отвечает за край. За дороги. За рынки. За школы. За больницы. За суд. За порядок. За то, чтобы его земля давала Империи не только налоги, но сильных людей, офицеров, ремесленников, купцов, хлеб, железо, корабли и будущее.

Я развернул список.

— Полтавское княжество. Дом Разумовских.

Кирилл Григорьевич Разумовский поднялся. На лице его не было ни восторга, ни смирения. Только спокойная, почти усталая серьёзность человека, который слишком хорошо знал цену власти.

— Принимаю, государь, — сказал он. — И клянусь служить Полтавской земле, Руси и Короне.

— Белгородское княжество. Дом Репниных.

Поднялся Николай Васильевич Репнин — военный, прямой, сухой.

— Принимаю службу.

— Харьковское княжество. Дом Квиток.

Представитель слободской старшины поклонился с достоинством.

— Примем, государь. И край не посрамим.

— Саратовское княжество. Дом Паниных.

Никита Иванович Панин чуть наклонил голову. Он прекрасно понимал, что Саратов — это не просто богатая волжская земля. Это торговля, степь, народы, граница, будущее Востока.

— Служить будем делом, а не словами, государь.

— Пензенское княжество. Дом Нарышкиных.

— Самарское княжество. Дом Орловых.

При имени Орловых по залу прошёл шёпот.

Слишком новая фамилия. Слишком близкая к престолу. Слишком много силы у одного дома.

Я заметил это.

И Григорий тоже заметил.

Он поднялся и сказал твёрдо:

— Принимаю не милость, государь. Принимаю обязанность. За землю, людей, крепости и службу.

Хорошо.

Очень хорошо.

— Каждый из вас получит право управления, долю в местных доходах, двойную фамилию рода и честь носить титул, — продолжил я. — Но подтверждать этот титул будете не древностью предков, а собственной службой. Пока это аванс. Дальше — дело за вами.

— А если князь не справится? — спросил кто-то из дальнего конца зала.

Вопрос был задан вежливо.

Слишком вежливо.

Я посмотрел туда.

— Тогда не справится. А значит, Корона найдёт того, кто справится лучше.

Несколько человек побледнели.

— Земля не принадлежит князю. Люди не принадлежат князю. Казна, армия, внешняя политика и общий закон принадлежат Короне. Князь служит земле и Империи. Если забудет — титул останется в книге, а служба перейдёт к другому.

Митрополит тихо произнёс:

— Так и должно быть.

— Так и будет, — ответил я.

Совещание с казаками оказалось куда проще.

Не легче.

Но честнее.

Степан Данилович Ефремов сидел справа от меня, прямой, широкий в плечах, с лицом человека, который привык разговаривать коротко и по делу. Напротив расположились запорожцы, донцы, слободские, полтавские казаки. Усы, сабли, шрамы, серьёзные глаза.

Тут не работали петербургские улыбки.

Тут либо говори прямо, либо тебя выслушают, кивнут, а потом сделают по-своему.

— Империи нужна ваша служба, — сказал я. — И Империя готова за неё платить честно. Землёй. Льготами. Честью. Титулами для тех домов, которые докажут верность и умение вести людей.

— А вольность? — спросил сухой седой запорожец.

— Вольность не значит беспорядок.

— А порядок не значит цепь, — тут же ответил он.

Я кивнул.

— Верно.

Ефремов чуть усмехнулся.

— Хорошо начал, государь.

— Учусь.

Я развернул второй список.

— Запорожскому войску предлагается линия Калнышевских. Донскому — Ефремовы. Слободскому — Донцы-Захаржевские. Полтавскому — Апостолы. Терскому — Бековичи-Черкасские. Волжскому — Денисовы. Оренбургскому — Рычковы. Сибирскому — Сибиряковы.

— А кто их выбирать будет? — спросили из казачьей стороны.

— Войсковая рада выдвигает трёх достойных. Император утверждает одного. Дом получает титул, но не право сидеть на нём вечно без дела. Смена главы — через выбор войска и утверждение Короны.

Казаки переглянулись.

Это им понравилось больше, чем назначение сверху. Но и не настолько, чтобы сразу радостно хлопать в ладоши. Казаки вообще не склонны хлопать в ладоши, когда речь идёт о власти. Они предпочитают сперва проверить, не спрятан ли за спиной кнут.

— Что за служба? — спросил молодой донец.

— Три по три года. С двадцати лет.

Я видел, как Ефремов слегка повернул голову. Ему было интересно.

— Первые три года — армия. Не рекрутчина. Служба. Учёба, жалование, оружие, дисциплина. Вторые три — дом, семья, земля, ремесло, хозяйство. Третьи три — гарнизоны, засечные линии, охрана дорог, границ, городов, складов. Потом человек переходит в постоянную службу, если сам хочет и если годен или в резерв.

— То есть казак и солдат, и хозяин, и сторож? — спросил запорожец.

— Казак — человек государства. В войне и в мире.

— А если государство забудет платить?

— Тогда оно быстро узнает, сколько у вас сабель.

По залу прошёл смех.

— Хорошо, — сказал старый казак. — Мы подумаем.

— Думайте. Я не тороплю. Но те, кто приехал сюда, готовы к походу?

Ответом был такой гул, что стекло в окнах дрогнуло.

Я улыбнулся.

— Тогда ещё один вопрос. Турнир?

Сначала тишина.

Потом кто-то хмыкнул.

— Турнир?

— А что? Стрельба. Джигитовка. Фехтование. Бой без оружия. Ваши против моих. Ну и я тоже.

Ефремов рассмеялся первым.

— Государь, казаки на такое всегда согласны.

— Отлично. У меня ещё совещания с татарами, башкирами, калмыками, ногайцами и горцами. Думаю, они тоже не откажутся.

— Тогда и пусть приезжают, — сказал запорожец. — Посмотрим, чья лошадь лучше землю чувствует.

__________________________________________________________________________________________________

18 июня 1762 года

На совещании с татарами, башкирами, калмыками и ногайцами говорил в основном Николай Юсупов.

Я смотрел на него и радовался, что рядом есть такие люди.

Он не давил. Не поучал. Не делал вид, что собрал в одном зале набор удобных экзотических подданных. Он говорил с ними как с людьми, у которых есть память, достоинство, вера, обычаи, оружие и свои причины не верить столице.

— Корона не требует, чтобы вы перестали быть собой, — сказал Николай. — Она требует верности договору. Внешняя война — общая. Торговые пути — общие. Крепости — общие. Но вера, обычай, старшинство и внутренний порядок будут уважены там, где они не идут против общего закона.

Старый ногайский мурза спросил:

— А титулы?

Я ответил сам:

— Ваши титулы будут вашими. Не обязательно русскими. Там, где нужен хан — будет хан. Где нужен бий — будет бий. Где нужен князь — князь. Нам не надо всех наряжать в одинаковые кафтаны, чтобы понять, кто служит Империи.

Юсупов улыбнулся уголком губ.

Хорошая фраза вышла. Надо запомнить.

— Условия службы сходны с казачьими, — продолжил я. — Три года в строю, три дома, три — охрана и гарнизоны. Жалование, земля, торговые льготы, защита семей. Лучшие получают офицерские чины и титулы.

— А если сейчас пойдём? — спросил молодой татарин, у которого глаза уже горели азартом.

— Сейчас?

— С тобой. На запад.

Я посмотрел на остальных.

— А вы?

Калмыцкий старшина усмехнулся.

— Если будет состязание — сначала состязание. Потом поход.

— Договорились.

На совещании с черкесами и дагестанцами присутствовал Александр Бекович-Черкасский.

Там разговор был ещё осторожнее.

Горцы не любят, когда им объясняют, как правильно жить. И имеют на это множество исторических причин.

Я не объяснял.

— Империя сильна тогда, когда её границы защищают люди, которым есть что защищать, — сказал я. — Не пленные. Не купленные на один сезон наёмники. Союзники. Дома. Народы.

Представитель кабардинских князей долго смотрел на меня.

— А если союзник не захочет быть слугой?

— Тогда он не будет слугой. Но и союзник не может вести отдельную войну, торговать с врагом за спиной Короны или ждать помощи, когда ему удобно, а потом забывать о ней.

— Справедливо.

— Я стараюсь.

Бекович-Черкасский вмешался:

— Горец не боится службы. Горец боится бесчестия.

— Потому и договор будет коронный, — сказал я. — Письменный. Ясный. С правами и обязанностями обеих сторон.

— И состязание будет? — спросил вдруг молодой черкес.

Я усмехнулся.

— Будет.

— Тогда мы согласны обсуждать дальше.

— Вот и хорошо.

К вечеру киевский луг у Днепра превратился в огромный шумный лагерь.

Казаки спорили с калмыками о лошадях. Татары рассматривали наши ружья. Башкиры тихо переговаривались у своих коней. Черкесы держались с достоинством, но поглядывали на площадку для фехтования с явным интересом.

Мои ближние тоже оживились.

— Только не надо опять говорить, что это дружеское соревнование, — предупредил Борис Шереметев. — А потом смотреть так, будто мы лично уронили честь Империи.

— Я никогда так не смотрю, — возразил я.

Анна рядом кашлянула.

— Дан.

— Ладно. Иногда смотрю.

Стрельба началась ровно.

Мишени поставили на разной дистанции. Стреляли из ружей и пистолетов. Ветер шёл от реки, неприятный, боковой.

Казак по имени Остап оказался хорош. Очень хорош.

Первые два выстрела легли почти в центр. Третий — вообще туда, где у мишени уже не осталось честного места.

— Ну? — спросил он, поглядывая на меня.

— Красиво, — признал я. — Но теперь моя очередь.

Первый выстрел я сделал спокойно.

Второй — тоже.

А на третьем ветер чуть изменился.

Я почувствовал это кожей. Почти неуловимо. Поднял ствол на волос выше, взял упреждение и выдохнул.

Выстрел.

Деревянный круг качнулся.

Когда его повернули, оказалось: мой третий выстрел лёг ближе.

Совсем немного.

Остап посмотрел на мишень, потом на меня.

— С трудом, государь.

— А я и не обещал легко.

— Хорошо стреляешь.

— Ты тоже. Поэтому и пришлось стараться.

Фехтование было уже не таким спокойным.

Против меня вышел черкес по имени Аслан. Высокий, гибкий, быстрый. Саблю держал так, словно она была продолжением руки.

Мы поклонились.

Первый обмен ударами — пробный.

Второй — быстрее.

Третий уже заставил меня уйти в сторону, потому что Аслан не играл. Он проверял.

— Красиво, — сказал я сквозь дыхание.

— Ты тоже не плох, государь.

— Спасибо. Обычно меня после этого пытаются ударить сильнее.

Он усмехнулся.

И ударил.

Пришлось работать серьёзно.

Сталь звенела. Вокруг шумели люди, но для меня всё сузилось до его плеч, взгляда, кисти, положения ног. Он был резче. Я — опытнее. Он хотел победить быстро. Я ждал, когда он поверит, что почти сумел.

Ложный уход вправо.

Его сабля пошла за мной.

Шаг.

Поворот.

Клинок под его гардой.

Удар по запястью — не сильный, но точный.

Сабля Аслана упала в траву.

Несколько секунд стояла тишина.

Потом он поднял оружие, поклонился и сказал:

— Победа твоя.

— Хороший бой.

— Будет ещё.

— Обязательно.

Самым тяжёлым оказался бой без оружия.

Калмык Батор был ниже меня, но шире и плотнее, будто его собирали из канатов, дерева и очень злого камня.

Он посмотрел на меня без улыбки.

— Не жалей.

— Это ты мне?

Он кивнул.

— Хорошо.

Мы сошлись.

И в первую же секунду я понял: весело не будет.

Он попытался взять корпусом, сбить, подмять. Сила была страшная. Обычный человек уже лежал бы в траве и думал о предках.

Но я не был обычным человеком.

Не потому, что лучше. Просто слишком много раз учился падать, вставать, драться, выживать. В иных телах, иных мирах, на иных дорогах.

Я уступил шаг.

Ещё.

Дал ему поверить, что он давит.

А потом ушёл в сторону, перехватил руку, сбил равновесие и бросил через бедро.

Батор рухнул тяжело, но мгновенно перекатился и снова вскочил.

Второй раз он был осторожнее.

Третий — злее.

Он всё-таки поймал меня. Земля ударила в спину, из груди вышибло воздух.

— Дан! — услышал я голос Анны.

Нормальный, человеческий страх.

На секунду.

Потом Батор навалился сверху, пытаясь зажать руки.

— Не геройствовать, — подумал я. — Поздно, конечно. Но всё равно не геройствовать.

Колено. Поворот. Локоть под его руку. Захват.

Батор дёрнулся.

Я перевёл вес, вывернулся, оказался сбоку и зафиксировал его.

Он бил ладонью по земле.

Я отпустил сразу.

Мы оба тяжело дышали.

Потом он поднялся, посмотрел на меня и неожиданно широко улыбнулся.

— Хорошо.

— Ты чуть меня не сломал.

— Значит, не сломал.

— Логично. Очень утешительно.

Он хлопнул меня по плечу так, что я едва устоял.

Анна подбежала первой.

— Ты в порядке?

— Конечно.

— Дан.

— Спина болит.

— Вот. Уже лучше.

— Почему?

— Потому что ты хотя бы иногда говоришь правду.

К вечеру счёт оказался почти равным.

Где-то побеждали мои. Где-то казаки. Где-то горцы. Где-то татары и калмыки. Борис проиграл джигитовку, но так красиво упал с лошади и так быстро вернулся в седло, что зрители всё равно ревели от восторга. Николай Черкасский выиграл короткий конный бой у запорожца, но потом честно признал, что второй раз может и не повезти. Лев Демидов в борьбе уступил Мирону — и был этим почти доволен, потому что Мирон оказался «очень правильно сложен».

А потом наступил вечер.

Костры горели вдоль Днепра. Люди ели, спорили, смеялись. Казаки уже обменивались с нашими гвардейцами историями, в которых каждый лично победил не меньше полусотни врагов и одну особенно злую лошадь.

И это было важнее всех речей.

Они перестали быть чужими.

Пока — на один вечер.

Но иногда государство начинается именно так: с честного боя, общего хлеба и понимания, что напротив тебя не диковинка, не враг и не подданный второго сорта, а человек, который так же умеет смеяться, злиться, защищать своих и держать слово.

__________________________________________________________________________________________________

19 июня 1762 года

Последнее большое совещание собралось в зале киевского дома рано утром.

Знать. Казаки. Представители татар, башкир, калмыков, ногайцев. Горцы. Военные. Люди разных вер, языков, привычек и одежд.

Я смотрел на них и думал, что вот она — будущая Империя.

Не ровная. Не тихая. Не удобная.

Зато живая.

Секретарь уже собирался открыть заседание, когда дверь распахнулась.

Вошёл курьер.

Грязный с дороги, с побелевшими губами, в запылённом мундире. Он едва держался на ногах.

Суворов поднялся первым.

— Доклад.

Курьер передал пакет.

Я вскрыл его.

Прочитал один раз.

Потом второй.

Луцк.

Волнения. Вооружённые люди. Агитаторы. Польские шляхтичи поднимают местные отряды. Есть нападения на коронных чиновников, перекрыты дороги, ходят слухи о помощи извне. Пока не восстание в полном смысле. Но ещё день-два — и станет им.

— Ну конечно, — тихо сказал я. — А я уже начал думать, что всё слишком спокойно.

Анна посмотрела на меня.

— Плохо?

— Луцк.

В зале пошёл шум.

Я поднял руку.

Тишина вернулась не сразу.

— Господа. Нам предлагают проверить, чего стоят наши договоры. Не на бумаге. Не за столом. В пути.

Я обвёл взглядом собравшихся.

— В Луцке волнения. Мы выступаем.

Кто-то из знати побледнел. Кто-то напрягся. Казаки задвигались, словно уже слышали походный сигнал.

— Вопрос простой, — сказал я. — Вы с нами?

Первым поднялся Степан Ефремов.

— Дон с тобой, государь.

За ним встал запорожец, тот самый седой, что спорил со мной о вольности.

— Если зовёшь честно — пойдём честно.

Татарский старшина наклонил голову.

— Мы пришли на состязание. Но раз дорога зовёт дальше — поедем.

Аслан-черкес положил ладонь на сердце.

— Слово дано.

Я посмотрел на представителей знати.

— А вы?

Кирилл Разумовский медленно поднялся.

— Полтава не останется в стороне.

Репнин коротко сказал:

— Белгород даст людей.

Панин кивнул:

— Саратовский дом примет службу.

Григорий Орлов встал последним.

— Самара ещё не построена, государь. Но Орловы уже идут.

И я почувствовал, как что-то сдвинулось.

Не в зале.

В истории.

__________________________________________________________________________________________________

20 июня 1762 года

Суворов, Юсупов и я стояли над картой.

Карта была большая, тяжёлая, вся в отметках, дорогах, реках, населённых пунктах и условных значках. На ней Луцк казался маленькой точкой.

На земле же эта точка означала людей, оружие, обозы, леса, грязь, слухи и неизвестность.

— Двадцать тысяч, — сказал Суворов. — Для быстрого удара достаточно. Для долгого стояния — уже думать надо.

— Состав? — спросил я.

Он отвечал чётко, без лишних слов.

— Дивизия: четыре конных полуполка, полуполк конной гвардии, ваша бригада, артиллерия — тридцать два орудия. Всего около восьми тысяч.

— Пехота?

— Два полка. Четыре тысячи.

— Драгуны, гусары?

— Ещё две тысячи.

Юсупов добавил:

— Казаки — три тысячи. Татары — две. Калмыков, ногайцев, башкир — примерно девятьсот. Всего нерегулярной конницы почти шесть тысяч.

— Итого около двадцати, — сказал я.

— Да, государь.

Я наклонился над картой.

— Тремя группами. Два эшелона.

Суворов посмотрел на меня внимательно.

— Говорите.

— Первый эшелон — гвардия, конница, ваша лёгкая пехота, моя бригада, часть артиллерии. Быстро идём вперёд, берём дороги, переправы, не даём мятежникам собраться.

— Верно.

— Второй — основная пехота, тяжёлые обозы, оставшаяся артиллерия, запасы. Идут надёжно, без гонки. Не растягиваться.

— Верно.

— Казаки, татары, калмыки, ногайцы, башкиры — передовое охранение, фланги, разведка, дороги, связь. Но не позволять никому самостоятельно влезать в деревни и устраивать личную войну.

Юсупов кивнул.

— Это я проговорю отдельно. Союз начинается там, где каждый понимает предел своей сабли.

Суворов усмехнулся.

— Хорошая фраза. Почти военная.

— Я учусь.

Он посмотрел на меня серьёзно.

— Государь, Луцк может быть ловушкой.

— Может.

— И письмо могли прислать нарочно, чтобы мы поспешили.

— Могли.

— Тогда?

Я выпрямился.

— Тогда идём так, чтобы ловушка пожалела, что нас позвала.

Суворов улыбнулся.

— Вот теперь совсем по-военному.

_________________________________________________________________________________________________

21 июня 1762 года

Мы выступили на рассвете.

Киев ещё не проснулся до конца, но город уже был на улицах.

Люди стояли молча. Женщины крестили уходящих. Старики смотрели вслед колоннам. Мальчишки бежали рядом до тех пор, пока гвардейцы не оттесняли их осторожно к домам.

Сначала шла разведка.

Казаки двигались легко, будто не по дороге ехали, а были частью ветра и пыли. За ними — гусары, драгуны, гвардейская конница. Дальше моя бригада, пехота, орудия, обозы. Колёса скрипели. Лошади фыркали. Барабаны били ровно, без лишней торжественности.

Не парад.

Поход.

Анна ехала рядом со мной. В дорожном мундире, волосы убраны, лицо спокойное.

Слишком спокойное.

— О чём думаешь? — спросил я.

— О том, что Киев мы увидели всего неделю назад, а уже уезжаем.

— Вернёмся.

— Вернёмся, — повторила она. — Только пусть будет куда возвращаться.

Я посмотрел назад.

Киев оставался за нами — белый, золотой, зелёный, древний. Город на холмах, над огромной рекой. Город, который ждал слишком долго.

— Будет, — сказал я.

— Ты уверен?

Я помолчал.

Потом честно ответил:

— Нет.

Анна повернула ко мне голову.

— Но сделаю всё, чтобы было.

Она улыбнулась.

— Вот теперь верю.

Впереди поднималась дорожная пыль.

Луцк ждал.

И кто-то там уже решил, что сможет остановить нас.

Ну что же.

Пусть попробует.

Луцк

3 июля 1762 года.

Кароль Станислав Радзивилл прибыл утром.

На следующий день в зале бывшего луцкого воеводского дома собралась местная знать.

Шляхта. Купцы. Представители духовенства. Старосты. Богатые горожане. Несколько военных. Люди, которые привыкли считать себя хозяевами этой земли — или хотя бы привыкли, что их спрашивают первыми.

Теперь им предстояло услышать, что мир изменился.

Я вошёл вместе с Аней.

На мне был тёмный мундир без лишней роскоши, только императорский знак на груди и сабля на боку. Не корона. Не тяжёлая мантия. Не золото до пола.

Мне и так было достаточно тяжело.

Аня была в светлом платье с голубой вышивкой. Рыжие волосы лежали на плечах свободно. Она не любила слишком торжественные украшения и сегодня надела только тонкую диадему — почти незаметную.

Но в зале всё равно сначала смотрели на неё.

Потом на меня.

За нашими спинами стоял ближний круг.

Резкие молодые лица. Будущее, которое уже вошло в комнату и не спросило разрешения.

Юсупов — чуть сбоку, с папкой документов.

Михаил Долгоруков.

Николай Черкасский.

Лев Демидов.

Александр Строганов.

Ефрем Ефремов.

Ян Шнайдер.

Петер Крайцер.

Георгий Багратиони.

Малик Бакиханов.

Дмитрий Кумани.

Сергей Ким.

Иван Иванов.

А вдоль стен стояли новгородцы.

Родька и его люди.

Натуральные ушкуйники, как их уже шёпотом называли при дворе и в войсках. Простые кафтаны, ножи, палки, глаза, которые ничего не пропускали.

Я видел, как местные господа смотрят на них с недоумением.

А потом — на меня.

И, наверное, пытались понять: кто я вообще такой?

Высокий, темноволосый, слишком молодой для императора, слишком спокойный для мальчишки, с лицом, которое, как мне однажды сказала Аня, иногда становилось «совсем не твоим».

В такие минуты я и сам чувствовал странное.

Будто за моей спиной на мгновение вставали другие тени.

Рюрик.

Святослав.

Пётр.

Все те, кто когда-то собирал земли, терял их, воевал, ошибался, строил, разрушал, оставлял потомкам не ответы, а долги.

И я, Дан, осколок древнего сознания, человек со станции между мирами, муж рыжей девчонки с Кубы, император России в тысяча семьсот шестьдесят втором году, стоял перед людьми, которым собирался объяснить их собственное будущее.

Нормальный день.

Я шагнул вперёд.

— Господа.

Зал затих.

— Перед нами древние земли. Хорошие земли. Хорошие города. Хорошие люди. Русские люди, литовские люди, польские люди, люди разных вер и обычаев. И слишком много дурости, накопленной за долгие годы.

Кто-то нахмурился.

Я продолжил:

— Дурости, когда сосед становился врагом потому, что молился иначе. Когда город разоряли ради чужих дворцовых игр. Когда шляхтич считал себя свободным только потому, что рядом был человек несвободный. Когда богатые дома спорили, кому принадлежит дорога, а дорога тем временем разваливалась.

В зале стало холоднее.

— Пора наводить порядок.

Я сделал знак Юсупову.

Тот развернул документ.

— От имени Российской Короны объявляется восстановление и учреждение коронных княжеств: Луцкого, Львовского, Станиславского и Каменецкого.

Шёпот прошёл по залу.

— Правящими наследственными домами, по коронному договору, утверждаются: Радзивиллы — в Луцке. Чарторыйские — во Львове. Потоцкие — в Станиславе. Любомирские — в Каменце.

Теперь шёпот стал громче.

Кто-то смотрел на представителей этих домов с завистью. Кто-то — с облегчением. Кто-то — с плохо скрываемой ненавистью.

И это было ожидаемо.

Никто не любит, когда важное решение приняли без него.

Но я не собирался оставлять им один повод для злости.

— Империя подтверждает их статус, право на управление в пределах коронного договора, на участие в местных законах, на сохранение традиций и веры. Но каждый князь будет служить не только своему дому. Он будет служить земле, людям и Короне.

Я говорил спокойно.

Без угроз.

Угрозы хороши, когда надо напугать. А мне надо было, чтобы они поняли.

— В каждом княжестве будет три опоры власти. Наследный князь — как хранитель традиции, развития, чести дома и земли. Наместник Короны — как защита общего закона, армии, казны и единства государства. И выборный голос городов и земель — чтобы никто не забыл, что люди здесь не скот и не монеты в сундуке.

Кто-то из шляхты резко выдохнул.

Я посмотрел в ту сторону.

— Да. Люди будут говорить. Не всегда так громко, как на площади. Но говорить будут.

И я продолжил:

— Я уже сейчас готов представить Вам достойных наместников, первых людей нашей общей уже империи — Граф Никита Петрович Панин, для Луцкого княжества; князь Петр Михайлович Голицин, для Львовского княжества; граф Иван Сидорович Гендриков, для Станиславского княжества и граф Петр Иванович Панин, для Подольского княжества. Я уверен, Вы сработаетесь.

Пауза повисла в воздухе, шляхта немного зависла, а князья улыбались и наши, и их — это понятные им игры.

И я вновь взял слово:

— Еще одно, господа. Помните, империя рядом, она уже среди Вас, она защитит и в скором времени, во всех столицах княжеств расположатся наши доблесные гарнизоны, чтобы Вам на местах жилось спокойнее. я уверен, вы найдете общий язык — там будут офицеры, дворяне, русские люди и наша доблестная кавалеррия. Ну, а позже вместо них придут казаки которые теперь станут нести службу…

И странно, но шляхта взглянула заинтересовано — казаков тут знают, и чтобы то ни было уважают…

И тут Аня улыбнулась.

Совсем чуть-чуть.

— И это ещё не всё, — продолжил я. — В будущем в княжествах появятся более мелкие области титульного управления. Те, кто окажутся достойны, получат землю в управление и имперские титулы. Графов. Баронов. Старших служилых людей.

Теперь в зале стало по-настоящему тихо.

Вот тут они начали считать.

Не в деньгах.

В родах.

В детях.

В племянниках.

В старых соперниках, которых можно отправить служить подальше от дома.

В способных младших сыновьях.

В зятьях.

В людях, которые могут стать опорой — или угрозой.

— Это гордое звание, — сказал я. — Как ваши старшие дружинники, воеводы, хранители городов и дорог. Но титул будет означать не право сидеть в кресле и требовать поклонов. Титул будет означать службу и верность. Развитие своей земли. Школы. Дороги. Госпитали. Мастерские. Резерв для армии. Порядок в судах.

Я обвёл зал взглядом.

— Это касается и князей. Имперский князь — не просто красивое имя.

Я сделал паузу.

— Наследников ждём в Петербурге. Обучим. Научим. Дадим им товарищей со всех концов державы. Кавказцев, русских, татар, немцев, казаков, сибиряков, купцов, дворян. Чтобы они знали не только свой угол, а всю страну. И чтобы потом вы могли ими гордиться.

Я видел, как меняются лица.

Они наконец почувствовали масштаб.

Не Луцк.

Не Львов.

Не Варшава.

Империя.

От Архангельска до Охотска. От Балтики до степей. От Урала до Кавказа. Города, реки, моря, дороги, армии, рынки, народы.

И они могли стать частью этого.

Не просто подданными.

Участниками.

Это было сильнее угроз.

После собрания никто не аплодировал.

В восемнадцатом веке вообще не слишком принято аплодировать императорам по каждому поводу. Люди раскланивались, переговаривались, уходили группами, стараясь не показать, насколько сильно их зацепило сказанное.

Но я видел достаточно.

Они уже не думали, как остановить нас.

Они думали, как встроиться.

Вечером мы наконец остались почти одни.

Почти — потому что в нашем доме понятие «одни» давно стало условным. Всегда кто-то дежурил у ворот. Кто-то ходил по саду. Кто-то сидел в соседней комнате. Кто-то докладывал, спорил, приносил бумаги, еду, новости, карты, письма.

Но за ужином на этот раз были только свои.

Я, Аня, Родька с Фросей и их артель, молодые из ближнего круга, Суворов, Юсупов, Шешковский, Бек-Черкасский.

Без местных магнатов.

Без поклонов.

Без официальных речей.

Суворов ел быстро и сосредоточенно, словно участвовал в соревновании с собственной тарелкой.

— Александр Васильевич, — сказала Аня, — вы хотя бы дышите между ложками?

— Дышу, государыня. Но недолго. Время дорого.

— Вы и суп, наверное, штурмом берёте.

— Суп надо брать внезапно, пока не остыл.

Борис Шереметев расхохотался.

Ефрем хлопнул ладонью по столу.

— Вот это правильная наука!

— Ты молчи, — сказала ему Алина, сидевшая рядом с Марией Шереметевой. — Ты вчера так хлеб резал, будто саблей рубил.

— А что, плохо отрезал?

— Ты тарелку пополам чуть не разрубил.

— Зато ровно.

— Ровно? — вмешался Ян Шнайдер. — Это, по-твоему, ровно? Я видел твою линию. Она шла как курс корабля Дмитрия Кумани после третьего стакана вина.

— Неправда, — возмутился Дмитрий. — После третьего я как раз отлично управляю кораблём.

— А после четвёртого?

— После четвёртого кораблём управляет море. Но я с ним в хороших отношениях.

За столом снова засмеялись.

Аня сидела рядом со мной, положив голову мне на плечо. Я чувствовал, что она устала. Сильно. Но держалась.

Она всегда держалась.

Иногда я боялся, что слишком часто прошу у неё этой силы.

— О чём думаешь? — тихо спросила она.

— О том, что мы сегодня построили четыре княжества.

— Пока только на бумаге.

— Бумага иногда сильнее стен.

— Если за ней стоят люди.

Я посмотрел на Родьку.

Он ел молча, но слушал всё.

На Михаила Долгорукова, который уже обсуждал с Юсуповым порядок будущих местных советов.

На Льва Демидова и Анну Демидову, спорящих, где в Луцке лучше поставить мастерские и склады.

На Марию Шереметеву, которая расспрашивала Фросю о местных знахарках и больницах.

На Георгия, который пытался научить Сергея Кима какому-то грузинскому тосту, а тот смотрел на него так, будто пытался понять, где в этом тосте практический смысл.

— Люди есть, — ответил я. — Хорошие. Разные. Упрямые. Иногда невозможные. Но есть.

— Тогда получится.

— Ты уверена?

— Нет. — Аня подняла на меня глаза. — Но я с тобой. А значит, будем делать, пока не получится.

И вот после таких слов мне снова хотелось перевернуть мир.

И очень хотелось, чтобы он не перевернул нас раньше.

На пятый день в Луцке мы вышли гулять по городу.

Без кареты.

Без парада.

Я, Аня, Родька, Фрося, Мирон, Тихон, Степан, Яков, Груня и Дарка. В стороне, конечно, шли люди Шешковского и несколько гвардейцев в простой одежде. Без этого теперь никак.

Но с виду мы были почти обычной шумной компанией.

Почти.

Город после первых дней стал другим.

Он ещё не привык к нам. Не мог привыкнуть так быстро. Но люди перестали прятаться по домам. Лавки открылись шире. На рынке стало больше народу. У колодца спорили женщины. По улицам носились дети. Где-то играла скрипка.

Луцк был живой.

И это радовало.

Мы прошли через рынок. Аня остановилась у ряда с тканями и сразу забыла, что вообще-то вышла просто прогуляться.

— Дан, посмотри.

— Я уже боюсь.

— Вот это полотно. И вот это. А это вообще чудо.

— Это ткань.

— Ты ничего не понимаешь.

— Я понимаю, что через минуту у нас будет пять рулонов ткани, три корзины сыра и неизвестно зачем медный таз.

— Таз нужен.

— Зачем?

Она задумалась.

Потом посмотрела на Груню.

— Груня, тебе нужен таз?

— Если хороший — нужен.

— Вот видишь?

— Предательство, — вздохнул я.

Фрося смеялась.

Дарка уже успела исчезнуть среди лавок и через несколько минут появилась с новостями.

— Тут говорят, государь, что один пан ночью хотел уехать из города. Но его слуги отказались. Сказали, что теперь дороги русские и в лесах неспокойно.

— Умные слуги, — сказал Родька.

— А ещё говорят, что в Бресте людей собирают. Много.

Я сразу перестал улыбаться.

— Кто говорит?

— Купцы. У них возы туда не пустили. Сказали, припасы нужны войску.

Тихон, до этого лениво глядевший по сторонам, вдруг кивнул.

— И на западной дороге следов много. Не местные телеги. Колёса тяжёлые. Коней подковывали недавно. Воины идут.

— Шешковский уже знает, — сказал я.

— Знает, — согласился Тихон. — Но я тоже знаю.

— Это хорошо.

Мы вышли к реке.

Вода была тёмная, спокойная, отражала мост и низкие облака. У берега мальчишки ловили рыбу. Старик чинил лодку. Девушка полоскала бельё, сердито отгоняя от себя гусей.

Аня вдруг остановилась.

— Вот это я люблю.

— Гусей?

— Жизнь. Когда люди не ждут, что сейчас придут солдаты, всё отнимут, сожгут или начнут объяснять, кто им враг.

Я молчал.

— Знаешь, — продолжила она, — я не хочу, чтобы наши люди привыкали бояться формы.

— Я тоже.

— Тогда сделай так, чтобы не боялись.

— Легко сказать.

— Я не говорила, что легко.

Она взяла меня за руку.

— Дан, ты же не ради титулов всё это начал.

— Нет.

— Вот и помни.

Я посмотрел на реку.

На старика с лодкой.

На детей.

На город, который ещё не знал, что через несколько месяцев его жизнь изменится, а через несколько лет он, возможно, будет совсем другим.

— Помню, — сказал я.

В этот момент Родька вдруг напрягся.

— Дан.

Я повернул голову.

Он смотрел на крышу дома через улицу.

Там мелькнула тень.

Всего на миг.

Потом исчезла.

Мирон шагнул ближе к Ане. Груня резко перехватила руку девушки. Яков уже держал ладонь у ножа. Тихон скользнул в переулок так быстро, что я не успел ничего сказать.

— Не дёргаться, — тихо произнёс я.

Сердце ударило сильнее.

Слишком знакомое ощущение.

Слишком рано.

Но через минуту Тихон вернулся.