Георгий Анатольевич Мехнецкий не любил пафосных слов про «настоящих мужиков». Он считал, что настоящий мужик — это тот, кто утром заводит машину, потому что надо отвезти детей в школу, потом идёт на смену, чинит то, что сломалось, и вечером успевает прикрутить полку, пока жена режет салат. Вот это и была его жизнь. Если исходить из поговорки, где краткость — сестра таланта, то всё сказано. Но жизнь человека в двух словах не опишешь.

При этом он, как и любой живой человек, имел свои увлечения. Среди них было много всего: и различные гаражные поделки — а будучи по образованию инженером-универсалом, он справлялся с ними легко, — и спорт, которому он тоже отдавал должное. В молодости он серьёзно занимался кикбоксингом — это помогло попасть в разведку во время срочной службы. Иногда он ковал, иногда собирал что-нибудь особенное, воплощая идеи из прочитанных книг.

Да, читать он любил — много и разного, в основном фантастику. С появлением красочных фильмов от Marvel дошёл и до фанфиков. Самое сложное было — совмещать увлечения с семейной жизнью и работой.

Что такое инженер-универсал? О, это, как говорили многие его преподаватели, значит уметь всё: от работы со сваркой до токарных работ. Правда, освоить всё на должном уровне не хватит и целой жизни. Так оно и получилось, однако Георгий не жаловался. Да, увы собрать космический корабль он не мог, зато с вещами попроще справлялся легко. Знания у него были практически в любом направлении, а по необходимости он их просто углублял.

К моменту, изменившему всё, ему было пятьдесят. Не старик, но уже с сединой на висках и с такой усталостью в плечах, которая не от тяжёлой работы, а от того, что слишком много лет он был опорой для близких. Он работал инженером-механиком на заводе, где делали гидравлические узлы для спецтехники. «Очень сложные и крутые штуки собираю», — так он шутил, когда спрашивали, чем занимается. На деле там не было романтики, зато была точность: ошибка в полмиллиметра — и узел потечёт, а машина встанет. Георгий работал без ошибок, за что его ценили.

За пятьдесят лет жизни он многого добился — и всё своим трудом. Жильё у них было обычное: трёхкомнатная квартира в панельном доме, с балконом, на котором зимой намерзает лёд, а летом сушится бельё. А его особой вотчиной была соединённая из трёх боксов мастерская-гараж, где он частенько пропадал, реализуя очередную фантазию. Из-за этого в прихожей квартиры всегда пахло не только едой, но и чуть-чуть машинным маслом: Георгий иногда приносил домой мелкие детали, чтобы доделать их, когда на работе не успевал. Или тащил из гаража какие-нибудь мелочи, поковырялся с ними — и потом спится крепче.

Жена, Лена, работала бухгалтером. Спокойная, собранная, она держала в голове все счета, сроки и дни рождения родственников. А главное — была любящей и понимающей женщиной и не пилила мужа за его причуды. Когда подруги спрашивали её: «Да как ты ему позволяешь таскать домой железки всякие?», она спокойно улыбалась и говорила: «Пусть лучше железо, чем бутылки, как у ваших».

Старшему сыну, Паше, было шестнадцать. Он уже смотрел на отца как на человека, у которого есть чему поучиться, но стеснялся это показывать. Подросток — этим всё сказано: извечная проблема отцов и детей. Вроде бы родные люди, а полного понимания пока не достигали. Младшая, Катя, была восьмилетней вихревой стихией: она влетала в комнату, обнимала, тут же забывала, зачем пришла, убегала, возвращалась, просила бутерброд, снова обнимала и опять убегала. Георгий обожал эту её бесконечную энергию, хотя и уставал от неё — чего уж там.

Он помнил утро того дня так, словно оно было снято на старую плёнку: чёткое, но с зернистостью. Лена торопилась — проспала на пять минут. Катя капризничала, что бутерброд не такой, как вчера. Паша молча доедал, уткнувшись в телефон. Георгий стоял у окна, подгонял детей, накрученный женой, пил крепкий чай и смотрел, как дворник сметает жёлтые листья. Всё было привычно, обыденно — как обычно.

А потом начался полный сумбур: реальность расплывалась, будто с великого бодуна, все в тумане. Автобус, на котором ехали Лена и Катя, попал под атаку дронов на перекрёстке у старого моста. Георгий узнал об этом не сразу. Сначала ему позвонили с завода: «Георгий, ты где? Тебе звонили». Потом раздался звонок от Паши — дрожащим голосом: «Папа, мама и Катя… Автобус… Срочно приезжай!»

Когда он добрался до места, там уже стояли машины экстренных служб, мигали огни, а толпа людей толпилась за ограждением. Кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то пытался прорваться сквозь кордон. Георгий не кричал. Он просто стоял и смотрел на искорёженный автобус, и внутри у него всё сжималось так, что дышать было тяжело. Он считал себя атеистом, но в тот момент молился всем богам, какие только всплывали в голове, — лишь бы они выжили, лишь бы с его близкими всё было нормально. Да, это было эгоистично, но кто в такой ситуации думал бы иначе?

Лену не спасли: она погибла мгновенно. Катя выжила, но была в коме. Врачи говорили про кровоизлияния, про отёк мозга, про необходимость операции — и про деньги. Операция была сложной, её могли сделать только в какой-то новой больнице в столице, и стоила она столько, что Георгий даже не смог сразу осознать эту цифру вслух.

Домой он приехал уже поздно, и там, разумеется, было тихо. Паша сидел на кухне, смотрел в одну точку и уже не плакал. Георгий сел рядом, положил руку ему на плечо. И впервые в жизни не знал, что сказать. Жизнь никак не подготовила его к такому. Слова «всё будет хорошо» звучали бы как издевательство и откровенная брехня, поэтому он сказал:

— Я достану деньги, слышишь? Катя будет жить. Любой ценой. Сынок, но мне нужна твоя помощь. Ты должен пожить с дедушкой и бабушкой, пока я буду добывать денежку. Мне придётся уехать. Пока меня не будет, ты должен стать опорой для Кати. Справишься?

Пашка поднял на него заплаканные от горя глаза, в которых читалось: «Я боюсь». На слова у него явно не было сил, и парень ничего не ответил — лишь твёрдо кивнул. Георгий кивнул ему в ответ, крепко обнял.

— Я очень надеюсь на тебя, сынок. Всё будет нормально. Мы справимся.

На следующий же день Георгий пошёл в военкомат. У него была срочная служба в разведке, хорошая характеристика, опыт работы с техникой — и, главное, он не боялся. Он не хотел быть героем. Он хотел денег. Контракт давал выплаты, подъёмные, ежемесячные начисления. Этого должно было хватить на операцию. А если нет — значит, он будет воевать дальше, пока не наберёт нужную сумму.

Но была ещё одна причина, о которой он не говорил даже себе вслух, — месть. Холодная, тяжёлая, как кусок свинца в груди. Боль будто пронизывала всю его внутреннюю суть. Он не знал, кто именно выпустил тот дрон, кто отдал приказ, кто просчитал траекторию и зачем вообще это делать. Но он знал, что где-то есть люди, которые делают такие вещи, — и он хотел оказаться там, где эти люди становятся целью.

Служба началась быстро. Его взяли в инженерно-сапёрную группу: разбираться с техникой, ставить заграждения, разминировать, иногда сопровождать колонны. Здесь было много таких же мужчин — тех, кто кого-то потерял. Поэтому он не выделялся: работал чётко, без лишних слов, и вскоре стал тем, на кого все оглядывались, когда что-то шло не так. «Мех разберётся», — говорили про него.

Время шло, боль потери, конечно, не ушла — она лишь стала слегка приглушённой. Сын понемногу оживал: они часто переписывались и созванивались, и Паша очень просил, чтобы отец вернулся. Но самое главное — деньги помогли дочке: она шла на поправку, и это грело душу.

Однажды колонна попала в засаду. Они шли по узкой дороге между холмами, когда с высоты ударили из гранатомётов. Машины горели, люди разбегались, кто-то выкрикивал приказы, кто-то просто звал на помощь. Георгий пытался вытащить водителя из загоревшейся машины, когда рядом рвануло.

Последнее, что он помнил, — жар, ударная волна, которая сбила его с ног, и мысль: «Не успел».

А потом была темнота. И в этой темноте — странный холод, будто его тело рассыпалось на частицы. А следом — резкий, оглушающий переход: не свет в конце тоннеля, а внезапное ощущение тела. Маленького, хрупкого, но с такой острой болью внутри. Мысли в голове плавились, мозг будто кипел. «Где я? И… кто я?»

Пы. Сы: начал потихоньку править текст. Так как мне намекнул один из подписчиков, про «политическую ситуацию», я не стал сильно менять общий тон этой главы. Оставил некую «безликость», но все же чутка добавил жизни в главу. Надеюсь так по лучше.

Война кончилась — и тут же началась новая. Только эта война шла не снаружи, а внутри: в груди, в голове, в каждом вдохе, где вместо воздуха — пепел. Слишком много смертей. Слишком много рёбер, хрустнувших под когтями.

Логан стоял на берегу какой-то европейской речки. Запах пороха въелся в кожу, будто его уже не смыть ничем. Руки помнили, как ломаются кости, и это знание было тяжёлым, липким, как смола. Он убивал на этой войне много. Слишком много — даже для того, кем он был. А зверь внутри… Он не просто насытился. Он привык. И теперь сидел там, довольный, тёплый, тяжёлый — как кот, который устроился на самом удобном месте и уходить не собирается.

И тут, как назло, в голове всплыл совет Огуна — голос старого учителя, врезанный так глубоко, что даже если захочешь забыть — не выйдет.

«Ты не победишь зверя, заперев его. Ты победишь его, научившись жить рядом с ним так, чтобы он не рвался наружу. Отправляйся в Японию. Найди человека по имени Бандо Сабуро. Он знает, как учить таких, как ты, — не мечу, а покою».

Логан хмыкнул про себя: «Покой? Да я уже забыл, как это слово звучит». Но выбора не было. Остаться — значит через год или два стать таким же, как те, кого он привык убивать.

Виктор тогда покрутил пальцем у виска: «Чего ты нюни распустил?» Но Логан не спорил. Просто собрал вещи.

Япония встретила его равнодушно — вообще никак. Будто он для неё был не легендарным мутантом, а просто ещё одним прохожим, которому не хватило сдачи. У них с братом всегда был талант «искать», так что найти спрятанную в горах деревню Жасминовые Водопады оказалось проще, чем найти открытую лавку в воскресенье: зашёл, спросил, пошёл.

Бандо Сабуро оказался невысоким, сухим стариком с глазами, которые, казалось, видели не только его лицо, но и все его грехи, страхи и даже те сны, о которых Логан старался не вспоминать. Он посмотрел на Логана так, будто уже знал, что будет дальше — и не был в восторге.

— Ты пришёл учиться контролю, — сказал он без предисловий. — Но контроль — это не клетка. Клетка ломается. Контроль — это когда зверь сам решает остаться внутри.

Логан мысленно закатил глаза. «Опять эти местные заморочки. Ну ладно, давай превозмогать».

Но обучение оказалось совсем не тем, к чему он привык. Никаких спаррингов, никаких мечей, никакого «бей сильнее». Только покой и тишина. Сидеть у водопада по шесть часов и слушать, пока шум воды перестаёт быть шумом и становится частью тебя. Рубить дрова и замечать, когда рука дёрнется быстрее, чем нужно, — и останавливать. Дышать так, чтобы каждый вдох был осознанным: ведь зверь живёт в том дыхании, о котором ты позабыл.

«Да-да, обычная дыхательная гимнастика, только с пафосом», — думал Логан. Но делал. Потому что внутри становилось чуть тише. Не навсегда, но хоть на минуту.

Четыре года. Логан приехал в Японию зверем, а из неё вышел… ну, не человеком. Но кем-то, кто хотя бы знал, как с этим зверем соседствовать. Впервые за долгие годы его руки к чужому горлу тянулись вяло, будто устали.

Итсу он встретил на четвёртом году. Она шла по тропе от храма с корзиной трав, и Логан остановился, будто в него снова выстрелили — только на этот раз не в тело, а куда-то глубже, туда, где обычно тихо. Вместо боли было приятное тепло, и внутренний зверь не напрягся, оценивая угрозу. Он просто лёг и затих, как верная собака, которая наконец-то нашла место у огня.

Итсу увидела его и тоже замерла — но не от страха, а от любопытства. Она не испугалась. И в её взгляде не было ни осуждения, ни жалости — только понимание: перед ней стоял усталый, израненный мужчина, который пытался быть лучше, чем он есть, и не знал, получается ли.

Любовь между ними появилась легко, без фанфар и клятв. Просто однажды она осталась после ужина — а он и рад. А на следующее утро вернулась. И на следующее. Так и сложилось: тишина, в которой двое людей дышали рядом и понимали, что этого достаточно.

Когда Итсу сказала, что беременна, Логан впервые в жизни испугался — не за себя, а за кого-то другого. Это чувство было новым и странным, как надеть чужую куртку: вроде подходит, но всё равно не по размеру.

По обычаю деревни, чтобы стать отцом, он должен был пройти бой — доказать, что способен защитить. Бандо Сабуро организовал ритуал, и всё должно было быть честно. Логан и не собирался устраивать мясорубку: он был уверен в своих навыках. Но тут в дело влез Мурамаса — бессмертный кузнец, который давно точил зуб на Логана.

Взрыв прогремел прямо во время поединка. Логана отбросило, когти выскочили непроизвольно — и один из жителей деревни, стоявший слишком близко, упал с разрезанной грудью.

— Я не хотел… — начал Логан.

— Контроль, — перебил Бандо Сабуро, — это когда ты успеваешь убрать когти до того, как они в кого-то войдут. Ты успел? Нет. Человек мёртв. Тебе понятно, что это значит?

Логан хотел спорить, хотел объяснить, что это был несчастный случай. Но слова застряли в горле. Потому что старик был прав.

Он собрал вещи и пошёл к выходу из деревни. Ожидал, что пойдёт один. Но на тропе, у последнего поворота, стояла Итсу — с котомкой на плече и тем же спокойным лицом, что всегда.

— Я не спрашиваю разрешения остаться с тобой, — сказала она. — Я говорю, что остаюсь.

Логан хотел возразить. Хотел сказать, что он опасен, что за ним придут, что она не представляет, с чем связывается. Но она посмотрела на него так, что все слова стали ненужными. Он молча взял её котомку, перекинул через плечо, и они пошли.

Ночь в домике у озера была такой тихой, что Логан почти не верил, что так вообще бывает. Итсу спала, прижавшись к нему, а он лежал и прислушивался не к ветру, а к тому, как всё вокруг не трещит. Ни погонь, ни врагов, ни чужих следов. Только запах дождя, тёплая кожа Итсу у ребра и ощущение, что хоть на эту ночь мир решил оставить их в покое.

Они не строили планов «навсегда». Просто каждый день собирали своё маленькое счастье по кусочкам: он чинил крыльцо, она сажала цветы у забора, которые всё равно гибли в этом климате, но ей нравилось, что они пытались жить. Для Логана такая жизнь была чем-то новым, и где-то в глубине души он боялся, что за счастье потом придётся платить.

А Ромулус, ублюдок, который уже не первый раз лезет в его голову и жизнь, пришёл как тень — та самая, что ложится на дом раньше, чем ты замечаешь, что солнце село.

Сначала пропали следы. Логан, вышедший утром проверить тропу у воды по старой привычке, увидел, что его собственные следы, оставленные ещё вчера, будто стёрли.

«Что за херня?» — плохое предчувствие сжало горло.

След не размыло дождём и не засыпало пылью — именно стёрло, как ластиком. Потом он заметил, что птицы молчат. Не просто молчат — их нет. Как будто лес на километр вокруг из мира вынули и обратно без звука положили.

А потом пришли ниндзя «Руки».

Их было столько, что считать не было смысла — двадцать, тридцать, а может, и больше. Они выступали из‑за стволов по одному, по двое, и конца края им видно не было. Двигались как части самой темноты: без шагов, без дыхания, без лишних движений. Их мечи не звенели — они резали воздух так, будто он был тканью.

Логан понял, что будет сложно, когда первый клинок вошёл ему под ключицу — неглубоко, но точно, в щель между мышцей и костью, туда, где боль не режущая, а ноющая, тупая, отдающая в руку. Он даже не заметил, откуда взялся тот, кто ударил. Просто вдруг в его теле выросла сталь, а перед ним возникла фигура в чёрном, которая уже отступала назад в тень, как чернильная капля, всасывающаяся в бумагу.

Когти с чавкающим звуком рванулись наружу, а вместе с ними и внутренний хищник — злой, предвкушающий бой. Джеймс не стал его сдерживать. Впервые за годы не стал.

Первого ниндзя он поймал когтями в горло, когда тот попытался нанести удар, — проворачивающее движение кистью. Горло хрустнуло, и тело обмякло так быстро, что Логан даже не успел почувствовать удовлетворение. Он уже поворачивался к следующему.

Второй и третий пришли одновременно — справа и слева, с клинками на разных уровнях: один метил по рёбрам, другой — по бёдру. Джеймс ушёл от одного, но не от другого: меч вошёл ему в бок, и он почувствовал, как лезвие задело печень. Исцеляющий фактор уже стягивал рану, но кровь хлынула, и на секунду мир стал белым.

Он ответил. Когти — одному по лицу, сверху вниз, через глаза. Тот закричал и упал, и из его головы хлынуло, как из разбитой посуды. Второй отскочил, но недостаточно: Логан поймал его за ногу, дёрнул на себя и вскрыл живот от паха до грудины одним движением. Кишки вывалились в мокрую траву, и ниндзя ещё дышал, когда Логан уже двигался к следующему.

Четвёртого он убил просто — ударом головы в лицо, ломая маску и кости под ней, а потом добил когтями в горло. Грязно, да, но на эстетику времени не было. Пятый попытался зайти со спины — Логан услышал его, потому что тот дышал. Один вдох. Он развернулся и перерезал ему трахею так, что кровь брызнула ему на лицо — горячая и липкая.

Шестой, седьмой, восьмой — они не кончались. Он резал, рвал, ломал, и тела падали вокруг него, но их было слишком много. Ему наносили раны: меч по спине, тупой удар в почку, клинок по бедру до кости. Раны заживали, но каждое новое отверстие стоило секунды, а секунд становилось всё меньше. Его рубили как дерево — не одним ударом, а множеством мелких, каждый из которых не смертелен для него, но ослабляет и выматывает.

К десятому он был изрезан так, что куртка висела лохмотьями, а тело под ней представляло собой сплошные раны, которые затягивались и снова открывались от движения. Он чувствовал, как рёбра трещат под ударами, как правое плечо перестаёт слушаться: меч перерубил сухожилие, и оно срослось, но криво. Левый бок горел, потому что его пырнули дважды в одно и то же место, и регенерация уже словно бы путалась, не зная, какую рану латать первой.

Он дрался отчаянно, надеясь дать время — дать Итсу шанс уйти. Он орал ей: «Уходи, беги!» — но голос тонул в стали и чужом дыхании.

Но Итсу решила иначе. Она вышла из дома с коротким мечом в руках — спокойная и злая, полная решимости биться за их счастье, за их будущее. И в этот момент всё сломалось.

Ниндзя не стали её убивать. Они окружили её так, чтобы Логан видел её, но не мог до неё дотянуться. Между ними выросла стена из теней и стали. А потом к сцене присоединился Ромулус — высокий, выше Логана, массивный и широкоплечий. Волосы длинные, тёмные, с лёгкой проседью; на руках — крупные браслеты, полностью покрывающие предплечья, из странного металла. Он выглядел словно спустившийся из дворца император в дорогих одеждах, с надменным лицом. Ромулус вышел из‑за деревьев не спеша, как будто пришёл на чаепитие.

— Ты думал, что спрятал её, — сказал он, глядя не на Логана, а на Итсу. — Ты думал, что дыра на отшибе и тайна — это защита?

Логан зарычал. Не по‑человечески: звук вышел из того места, где зверь жил всегда, и был не голосом, а вибрацией, от которой у ближайших ниндзя задрожали руки. Когти выскочили снова — те, на левой руке, сломанные в бою, отросли криво и были длиннее, чем нужно. Он рванул вперёд, разрезая двоих на пути: одного по животу, другого поперёк груди, — но его ударили не кулаками и не клинками.

Его ударили тенью — извращённой магией, что даже не принадлежит этому миру. И били они именно по его восприятию. Один из ниндзя сделал жест, и мир на секунду замер. Время не остановилось — оно осело, как пыль. Логан почувствовал, как его ярость стала тяжёлой, как свинец, и не могла сдвинуться с места. Тело, изрезанное, истекающее кровью, зараставшее ранами, которые не успевали затянуться, превратилось в камень. Мышцы окаменели. Когти остановились в воздухе, в сантиметре от горла очередного ниндзя, и не могли двинуться дальше.

В эту секунду Итсу закричала. Девушка, испытывая беспомощность и уже догадываясь, что сейчас случится, выкрикнула его имя так, будто хотела оставить его себе навсегда.

А потом её забрали. Без боя, не напрягаясь: её просто увели сквозь тень. И когда Логан смог снова двигаться — а смог он не через секунду, а через тридцать долгих секунд, каждая из которых была как час, — её уже не было. Остался только запах дыма и ощущение, что он опоздал.

Дом подожгли не для того, чтобы скрыть следы. Дом подожгли, чтобы оставить доказательство.

Магия «Руки» работала тонко, как яд: она не создавала иллюзии, а подменяла реальность на короткий срок. В сгоревшем доме осталось тело. Да, оно было обгоревшим, но достаточно узнаваемым, чтобы Логан, стоя перед дымящимися балками, почувствовал, как земля уходит из‑под ног. Он не хотел верить, но доказательства были слишком жестокими, чтобы их игнорировать: знакомый кулон, кусочек ткани от платья, отпечаток, который мог быть только её.

«Рука» знала, как бить по самому больному: не просто убить, а заставить поверить, что ты опоздал. Что ты не смог защитить. Что тишина, которую ты так ценил, была просто паузой перед ударом.

Логан кричал, разбивал руки в кровь об остатки сгоревшего домика. С рычанием опустился на колени у пепла, провёл рукой по тому, что осталось от крыльца — того самого, которое чинил, — и вновь почувствовал, как ярость не даёт ему дышать. Как кровь в венах закипает от коктейля из гормонов. Мысли в голове метались, хищник внутри требовал крови. Он забрал его женщину. Нужно его найти и стереть с лица земли, даже если для этого придётся разобрать этот мир по кирпичику.

И никто из тех, кто устроил этот спектакль, не понимал одной вещи: Логан был не просто охотником, который ищет след. В его сути жил хищник, не знающий пощады, и сейчас у него вырвали одну из цепей, что его сдерживала. Он этого точно не забудет и точно отомстит. Это лишь вопрос времени, а его у него много.

Пещера в глубине лагеря «Руки» была устроена так, чтобы внушать покорность одним своим видом: низкий потолок, стены, будто сжимающиеся к центру, и свет, падающий из узких прорезей сбоку — так, что лица оставались в полутени, а глаза сверкали. Архитектура как оружие. Красиво, если задуматься.

Ромулус стоял у каменного постамента, где лежала тонкая пластина с вытравленными символами — артефакт, через который магия «Руки» подменяла реальность, стирала следы, лепила иллюзии. Он коснулся её, и по камню пробежала рябь, будто по воде от брошенного камня. Жест был ленивый, привычный — как если бы он потёр старую монету в кармане.

Перед ним, ровно в трёх шагах, замер «Палец» — один из старших командиров. Чёрные доспехи без украшений, но каждый шов, каждый сегмент — инструмент: броня гасила звук, искажала силуэт, сбивала фокус. Голова чуть наклонена — демонстрация дисциплины, не поклона.

— Её дух крепок, — сказал «Палец». — Дай ей щель для надежды — станет угрозой.

— Она беременна, — ответил Ромулус, не отрывая взгляда от пластины. — Клетка здесь ни к чему. Мы будем держать её смыслом. Пусть видит ребёнка. Пусть знает, что он жив. Это станет её тюрьмой надёжнее решёток. Пока она думает, что может его спасти, она будет послушна. А если решит бунтовать — покажем, как легко этот смысл стереть.

«Палец» склонил голову, принимая логику.

— Какую роль ты хочешь от неё как от матери?

— Приманка и якорь, — Ромулус шагнул к краю постамента, и тень легла на лицо, делая черты резче. — Я хочу, чтобы он чувствовал её любовь — но пусть она всегда будет вне досягаемости. Любовь, до которой нельзя дотянуться, становится топливом. Она будет тем, ради чего он захочет стать сильнее. И тем, что сломает его, если он ошибётся.

Пауза. Будто взвешивал слова — или давал им осесть.

— Ребёнок должен расти с пониманием: мир жесток, а слабость — смерть. Пусть его первые эмоции будут борьбой за право быть рядом с матерью. Пусть каждый шаг — попытка дотянуться до неё. Тогда, когда придёт время, он ударит. Без жалости. Без колебаний.

— Звучит как красивая месть, — «Палец» кивнул. — Но ты говоришь так, будто уже видишь результат. Откуда уверенность?

— Потому что в нём есть кровь Логана, а значит — моя. Мы — Lupus Sapiens. И у нас появилась возможность воспитать этот потенциал правильно.

— Значит, содержание пленницы — часть инкубации. Мы используем её чувства как рычаг.

— Именно. Пусть верит, что борется за ребёнка. Чем дольше она в этой иллюзии, тем крепче его мотивация. А когда придёт время, мы покажем ему правду: все её попытки — часть плана. И тогда он либо сломается, либо примет правила.

— Я распоряжусь: наблюдать как за элементом эксперимента. Никаких прямых угроз. Только неизвестность, ограничения, намёки. Каждую реакцию фиксируем.

Ромулус позволил себе лёгкую улыбку — хищную, как у охотника, который уже видит, куда попадёт стрела.

— Пусть думают, что у них есть выбор. Пусть надеются. Надежда — самый удобный поводок.

Лагерь «Руки» прятался в складке гор, где ветер выл так, будто пытался сдуть само понятие надежды. Сюда не доносился запах цветов с того берега озера. Не было ни рассвета, ни заката — только серые стены, каменные полы и тишина, которую заставляли держать.

Итсу привезли как деталь плана: сломать ровно настолько, чтобы перестала быть помехой, но осталась приманкой. Её не били. «Рука» знала: грубая сила оставляет шрамы, но волю ломает плохо. Они ломали иначе.

Сначала — изоляция. Одиночная камера, где единственным звуком был мерный стук капающей воды. Каждый раз, когда она пыталась заговорить, стражник молча делал жест — и звук её голоса будто оседал в воздухе, не долетая даже до соседних стен. Это было страшнее крика: тебя игнорируют, потому что тебя не должны слышать.

Потом — ритуал подчинения. Ей принесли чёрную форму «Руки»: «Надень. Или мы сделаем так, что Логан никогда не узнает, где ты». Она отказалась. Тогда показали иллюзию: Логан у пепелища, и голос Ромулуса из пустоты: «Он думает, что ты мертва. И это лучше для него». Магия «Руки» подменяла восприятие на секунды — ровно настолько, чтобы заставить поверить. После третьего «кадра» Итсу начала сомневаться: а вдруг она уже мертва, а это — затянувшееся эхо?

Но Итсу была воином. Тело помнило то, что разум пытался забыть. Она начала тренироваться в камере — без оружия, без пространства, просто отрабатывая движения: удары, блоки, развороты. Стражники наблюдали и молчали. На третий день к ней пришёл «Палец».

— Ты тренируешься, не сдаёшься. Как человек, который знает, зачем ему сила, — сказал он, глядя сквозь решётку. — «Рука» может дать тебе больше, чем одиночная камера. Тебя учили защищать. Мы научим побеждать.

Итсу промолчала.

— Ты воин. Логан — воин. Но он не пришёл за тобой. Мы можем сделать тебя сильнее, чем ты была с ним. Тебе нужно только принять.

Она отвернулась к стене. Он ушёл. Но вернулся через неделю — и через неделю после того. Каждый раз одно и то же: обучение, место в ордене, цель. Каждый раз она молчала. Но «Палец» видел: её движения становились точнее, жёстче — она оттачивала до идеала.

Через месяц ей разрешили выходить на тренировочную площадку — под конвоем, на час. Часть плана: дать вкусить свободу движения, чтобы отнять её снова. Но «Рука» недооценила одного — Итсу использовала каждый час. Она изучала, как тренируются адепты: их стойки, работу ног, дыхание перед броском. Запоминала.

На площадке молодые адепты проходили испытания: полосы препятствий, спарринги до первой крови, задания, где нужно было выбрать, кого оставить позади. Итсу сажали на высокий помост, откуда всё было видно: «Смотри. Учись, как надо действовать, когда нет времени на чувства».

Ей давали спарринги — с младшими адептами, всегда под надзором. Она брала каждое оружие, которое предлагали: шест, клинок, цепь. Дралась молча и собранно, и даже когда проигрывала — а она проигрывала, потому что адепты «Руки» были выучены жёстко — вставала и анализировала ошибку. «Палец» наблюдал и делал заметки. Ромулус наблюдал и молчал.

Однажды к ней пришёл не «Палец», а инструктор высшего ранга — жилистый, с ритуальными шрамами на предплечьях.

— Ты достойна большего, чем роль пленницы. «Рука» предлагает тебе путь. Обучение, оружие, задача, цель. Всё, что от тебя требуется — забыть о Логане.

— Логан — отец моего ребёнка, — ответила Итсу. Первые слова за два месяца.

Инструктор кивнул, будто ждал именно этого, и ушёл. Больше к ней с вербовкой приходил «Палец» — реже, без напора, скорее по ритуалу. Итсу продолжала тренироваться.

А потом начали готовить к главному.

Ромулус говорил прямо, глядя ей в глаза:

— Твой сын станет тем, кто сломает Логана изнутри. И ты будешь тем, кто этому поможет.

Итсу держалась на одном: сын останется её сыном. Шептала это, как молитву, когда никто не слышал. И даже когда магия «Руки» пыталась заглушить эти мысли, они возвращались — как дыхание.

Ромулус видел, как в первые месяцы беременности её тело менялось от напряжения, от попыток сопротивляться невидимым путам. Он наблюдал за ней, как за экспериментом, и всё чаще в его взгляде появлялось холодное разочарование.

— Ты всё ещё думаешь, что можешь что-то изменить? — сказал он однажды, стоя у решётки. — Ты уже часть механизма. Ты — затравка. А результат зависит от тебя меньше всего.

День, когда Итсу родила сына, был серым и тихим. Она прижала ребёнка к себе, будто пытаясь спрятать его от стен.

— Кай, — сказала она. — Я нарекаю тебя Кай Хоулет.

— Его будут звать Дакен, — произнёс появившийся за спиной Ромулус. Твёрдо, без паузы, будто поправил ошибку в документе.

Он стоял над колыбелью, где ребёнок лежал тихий и почти беззвучный, и ждал хоть намёка на силу: дрожь в пальцах, внезапный крик, вспышку энергии. Дакен молчал. Он смотрел, будто видел что-то за Ромулусом — что-то, чего никто больше различить не мог.

Ромулус нахмурился.

— Тишина, — пробормотал он. — Я не слышу его зверя.

Когда ребёнок начал ходить и проявлять первые признаки осмысления, Ромулус приказал провести тесты: резкие звуки, вспышки света, ситуации, которые должны были вызвать испуг или всплеск адреналина. Дакен реагировал иначе. Пугался мало. Анализировал. Его глаза следили за движением, за тенями, за тем, как менялся воздух. Но признаков мутации пока не было: ни когтей, ни регенерации, ни звериной реакции. Как будто зверь спал и не хотел просыпаться — может, просто было рано. А может, упрямился. Яблоко от яблони.

К тому времени Итсу уже тренировалась на площадке каждый день. Конвой стал формальностью — она ни разу не пыталась бежать. «Рука» истолковала это как подчинение. Итсу знала другое: она тренировалась, чтобы остаться собой. Чтобы тело помнило, кто она, даже если разум уже сомневался.

Она видела, как на площадку вывели детей — младше Дакена, старше, всех вместе. Их учили падать и вставать, учили молчать, когда больно, учили двигаться как единый механизм. Дети «Руки» не плакали на тренировках — они знали, что плач наказывается.

А потом вывели и Дакена. Ему было два. Он стоял в ряду с остальными, и Итсу смотрела на него с помоста. Дакен не оглядывался на неё. Слушался инструктора, повторял движения, падал, вставал. Когда было больно — стискивал зубы, как взрослый. Итсу сжала перила так, что побелели костяшки.

«Палец» стоял рядом.

— Он учится быстро, — сказал он ровно. Хороший убийца будет.

Дакену было три года, когда его «дедушка» пришел к ним…

— Тебе должно быть приятно, — сказал он негромко, почти ласково. Голос, от которого по коже бегали мурашки не от холода, а от чего-то более древнего и неправильного. — Ты увидишь рождение силы. Большинство матерей не видят этого.

Итсу не ответила. Просто отвернулась — и это было единственное, что она могла противопоставить ему сейчас. Единственный жест неповиновения, на который у неё хватало духу. Короткий, точный, человеческий — посреди всего этого звериного спектакля.

Ромулус выдержал паузу. Длинную, как вдох перед погружением. Потом сделал жест, которого она не увидела, но почувствовала: двое из «Руки» вышли из тени и зафиксировали её голову. Не грубо, не больно — аккуратно, как фиксируют микроскоп. Чтобы смотрела. Чтобы не пропустила ни секунды.

Он долго к этому шёл. Долго — по его меркам, а его мерки исчислялись веками. Серия опытов, серия неудач, серия выводов. Он помнил, как активировалась его собственная сила: не от тренировок, не от медитаций — от боли. От такой боли, после которой тело либо ломается, либо перестраивается. Он наблюдал за потомками — за теми, в ком текла его кровь, — и видел одну закономерность: регенерация просыпается не от покоя. Она просыпается от отчаяния. от того момента, когда тело понимает: либо сейчас, либо никогда.

Дакену было три года.

Три. Маленькие руки, маленькие пальцы, глаза, которые ещё не научились врать, потому что не знали, зачем.

Ромулус выпустил когти.

Они вышли с тихим, почти нежным звуком — кость по плоти, но без боли для него, потому что его тело давно перестало чувствовать собственные когти как что-то чужеродное. Он посмотрел на Дакена — не с жестокостью, нет. С интересом. Как хирург смотрит на пациента перед первой операцией: отстранённо, профессионально, с лёгким нетерпением исследователя.

Первый порез — неглубокий, на предплечье. Кожа разошлась, как шёлк под ножницами. Кровь выступила тонкой линией, яркой на бледной детской коже.

Дакен не понял сначала. Посмотрел на руку, на красное, на то, как оно течёт — с любопытством, которым смотрят дети на всё новое. А потом пришла боль. Запоздалая, как эхо, но когда пришла — рванула. Ребёнок закричал. Не как взрослый, не сдерживая себя, а так, как умеют только дети: всем телом, всем существом, без остатка.

Итсу дёрнулась. Руки ниндзя держали крепко.

Второй порез. Третий. Четвёртый — на плече, на бедре, на рёбрах. Каждый — аккуратный, выверенный, как строчки в тетради. Ромулус не резал в ярости. Он работал. Систематически, методично, с перерывами, чтобы дать боли настояться. Ждал: вот сейчас, вот-вот, сейчас кожа начнёт стягиваться, вот-вот рана закроется на глазах, вот-вот…

Ничего.

Ребёнок просто плакал. Кровь текла, и ничего не заживало. Маленькое тело не понимало, что от него требуют: оно было слишком юным, слишком человеческим, слишком — живым.

Ромулус стёр кровь с когтей о ткань. Спокойно, без разочарования, без раздражения. Как учёный, который записал отрицательный результат и переходит к следующей гипотезе.

— Боль — недостаточный триггер, — сказал он, будто обращаясь к невидимому коллеге. — Боль — недостаточный триггер, когда рядом есть что-то сильнее. — Он посмотрел на Итсу. — Защита.

Итсу поняла раньше, чем он двинулся.

Она поняла — и не смогла ничего сделать. Ни закричать, ни закрыться, ни отвернуться, потому что её голову держали, а руки были скованы. Она просто смотрела, как он подходит к ней, и в его глазах не было ненависти. Была констатация. Была необходимость. Была та же отстранённость, с которой режут ткань для образца.

Он схватил её за горло. Одна рука — и вся её голова утонула в его ладони, как в тисках. Пальцы сомкнулись: не до хруста, не до перелома — ровно до того момента, когда воздух перестаёт проходить, а сознание начинает плыть.

Дакен видел.

Ромулус следил за глазами ребёнка, а не за лицом Итсу. Ему нужно было не убить — ему нужно было, чтобы Дакен увидел. Чтобы понял: мать ломается, мать задыхается, мать уходит — и никто не придёт.

Первый удар — открытой ладонью, хлёстко, точно, в скулу. Голова Итсу дёрнулась в захвате, и звук был такой, какой бывает, когда мокрая тряпка бьёт о камень. Тупой, влажный, тяжёлый.

Второй — ребром ладони по виску. Тише первого, но тяжелее. Глаз Итсу заплыл, и из носа потекло, перемешиваясь с тем, что уже текло из губы.

Третий. Четвёртый. Он бил не как зверь — как инструмент. Ровно, размеренно, с интервалами, достаточными, чтобы она не теряла сознание. Чтобы видела. Чтобы Дакен видел, что она видит.

Итсу пыталась не кричать. Не из гордости — из страха, что крик сломает в Дакене то последнее, что ещё держало его целым. Она молчала, пока могла. А когда не смогла — звук вышел не из горла, а из живота, низкий и рваный, как у загнанного зверя. Она чувствовала, как ребра под руками ломаются, как воздух становится тухлым, как свет в глазах начинает гаснуть.

Когда мать уже почти задохнулась, он отбросил её — как тряпку которой вытерли пол.

— Гнилое семя, — произнёс он, презрительно сморщившись, и отвернулся от лежавшего на полу ребёнка, будто от бракованной детали. — В нём нет ярости. Нет зверя. Ему не сломать Логана, он даже себя защитить не сумеет.

Ромулус ушёл, почти не глядя на Итсу. Теперь она была не матерью, а генетическим материалом, который оправдал себя плохо. Её перевели в отдельную зону, где она видела сына лишь издалека — через узкие окна, и где ей напоминали: «Ты здесь, чтобы он стал оружием. А если не станет — ты останешься памятью, которую легко стереть».

Итсу не могла подойти, коснуться, сказать слово. Но когда Дакена вели по коридору, она стояла у окошка в двери и смотрела. Просто смотрела. Дакен иногда оборачивался — не к ней, а в её сторону, будто на звук. Она кивала. Он отворачивался. Этого было мало. Но это было всё, что у неё оставалось.

Раны на теле ребёнка зажили как положено — медленно, обычным путём, без следов мутации. Ромулус осмотрел шрамы, поморщился и потерял интерес. Единственное, что его задержало: ребёнок вообще не реагировал на боль так, как ожидалось. Плач был, но вялый, без надрыва, будто малышу было больно, но он толком не понимал, что с ним происходит. Как анестезия, только наоборот — не тело не чувствует, а разум не понимает, зачем.

Дакен был в этих стенах не первым и не единственным ребёнком. Лагерь «Руки» готовил адептов с малых лет, и даже такой возраст для первых тренировок считался нормальным. Дакена поставили в строй вместе с остальными.

С первых занятий стало ясно: он другой. Там, где остальные дети повторяли движения за инструктором — криво, неловко, но повторяли, — Дакен стоял и смотрел. Инструктор показывал связку ударов. Дакен следил глазами, считал: три движения слева, два справа, пауза на вдох. Мог воспроизвести счёт — но не сами движения. Тело слушалось плохо: руки делали одно, ноги другое, координация была такой, будто он впервые увидел собственные конечности.

Наставник записал в журнале: «Считает быстро. Повторяет плохо. Понимает мало». Через неделю добавил: «Читает знаки на стенах. Четыре года. Смысла не извлекает».

И правда — Дакен в четыре года разбирал отдельные символы на тренировочных свитках, складывал их в слова, но слова оставались пустыми контурами. Копировал форму, упуская содержание. Как ребёнок, который запоминает песню на чужом языке: мелодия точная, смысла нет.

Эмоционально он был нестабилен: расхохотаться без причины или замолчать на полдня. Других детей избегал, на попытки сблизиться отвечал либо равнодушием, либо внезапным плачем. Наставники переглядывались и разводили руками. Клан убийц умел ломать волю, гасить страх, ковать из детей воинов. Но здесь ломать было нечего. Программировать — некого. Дакен существовал в своём мире, и дверь в этот мир была закрыта. Замка на двери не было — просто сама дверь была не от того коридора.

Решили побольше гонять — в надежде, что или помрёт, или само пройдёт. Классика.

Дакену пять лет. Он сидит в углу камеры на холодном полу, прижав колени к груди. В комнате почти ничего: тонкий матрас, ведро, металлическая миска. Надзиратель только что ушёл, хлопнув дверью так, что по стенам пошла вибрация. Дакен вздрагивает от каждого звука. Он давно не плачет — слёзы здесь кончаются быстро, а толку от них нет.

И вдруг — странное ощущение. Будто кто-то чужой резко оказался рядом, но не снаружи, а словно бы внутри.

«Что за… Где я? Что это за место?» — голос звучит прямо в мыслях. Слова чужие, но понятные. Тон спокойный, взрослый, привыкший мгновенно оценивать обстановку. Как человек, вошедший в тёмную комнату.

Дакен понимает каким-то животным чувством: этот «другой» зла ему не хочет. Наоборот — осматривается, ищет угрозу.

А тот «другой» тем временем анализировал:

«Я явно не в своём теле. Что неудивительно — ещё помню боль в спине и заднице от осколков, которые меня в дуршлаг превращали. Эх, Пашка… Не дождался ты папку. Но там я уже всё, кончился, а тут нужно помочь ребёнку».

«Тише. Не двигаться. Пусть думают, что ты просто испуганный ребёнок. Я посмотрю, что тут происходит».

Ребёнок хочет закричать, убежать, но взрослый голос удерживает: «Погоди. Сначала разберёмся. Ты чувствуешь запах? Металл, сырость, чуть-чуть крови. Значит, здесь уже кто-то пострадал. Мы повторять их ошибки не станем».

Дакен впервые действует не на чистом страхе. Замирает и смотрит. И видит то, мимо чего раньше проходил: щель в двери, куда падает свет; трещину в полу, где можно спрятать пальцы; тень надзирателя, которая появляется раньше, чем слышен его шаг.

«Видишь?» — спрашивает взрослый.

«Да», — мысленно отвечает Дакен, хотя вслух он и до этого почти не разговаривал.

«Хорошо. У нас есть секунда до того, как дверь откроется. Приготовься. Бежать по моему сигналу».

Дверь распахивается. Надзиратель тянется схватить мальчика. Дакен делает шаг в сторону, скользит по полу, используя инерцию — и оказывается вне досягаемости.

Надзиратель хмурится. Откуда у ребёнка такая реакция? А внутри звучит: «Молодец. Держись. Теперь будем учиться использовать твой страх, а не позволять ему управлять тобой».

Взрослый не подавляет ребёнка. Он переводит хаос детских эмоций в понятные действия: боишься — смотри вокруг; видишь тень — готовься; хочешь бежать — жди сигнала. Дакен слушается, потому что впервые кто-то объясняет ему мир так, что мир становится меньше и понятнее. А взрослый держится за ребёнка, потому что без этих маленьких рук, этих глаз, этого сердца он — голос в пустоте.

Сначала говорят по очереди: взрослый предлагает, ребёнок выполняет. Потом — одновременно: взрослый замечает, ребёнок реагирует. Пауза между ними сокращается, слова становятся короче, реакции — быстрее. К концу первого дня Дакен уже сам принимает решения, но чувствует, что внутри кто-то кивает, будто одобряет. К утру второго он забывает, где заканчивается он и начинается «другой». Страх ребёнка и спокойствие взрослого сливаются в одно: ровное и живое. Сознание ребёнка, который ничего в своей жизни не видел хорошего, решает довериться этому «большому» — полностью и без остатка.

Он проснулся — и первое, что почувствовал, была тишина в голове. Один. Кто же он? Дакен, получивший память взрослого, или взрослый, поглотивший ребёнка? Неприятный вопрос. Чтобы успокоить совесть, он решил: я симбиоз из двоих. Только так и никак иначе. Можно ещё «франкенштейн», но звучит длиннее.

Тело было чужим. Маленькое, с короткими конечностями и головой, которая казалась непропорционально тяжёлой. Руки — маленькие, пальцы — пухлые, непослушные. Но паники это не вызвало. Паника — чувство, которое требует энергии, а энергия пока уходила на простое: понять, где он и что с ним.

Память подсказала имя. Георгий. Помнил его так же ясно, как помнил, как дышать. Около пятидесяти лет жизни. Работа — инженер, мастер, человек, который разбирал и собирал вещи, потому что ему это нравилось. Три боевых выхода ещё на «срочке», из которых вернулся целым. Знал, куда ударить, чтобы человек перестал двигаться, и знал, куда ударить, чтобы снова начал дышать. Умение собрать двигатель вслухую — хотя это скорее шутка: собрать можно, если руки помнят, а руки сейчас… м-да.

Помнил жену. Помнил, как она смеялась, когда он утром пел на кухне что-то невразумительное. Помнил, как затихла — навсегда. Помнил войну, которая забрала её, а потом и его. Это была память не как воспоминание, а как самовосприятие. Каркас внутри: виден только если присмотреться, но без него всё развалится.

А ещё было что-то тёплое. Глубоко, под слоями взрослого контроля. Чувство к кому-то родному, близкому, от которого хотелось не делать ничего — только быть рядом. Имя всплыло само: Итсу. Память ребёнка, тихая, как фоновый шум. И вместе с именем — щенячья радость, которая взрослому мужчине была бы непонятна, если бы он её не почувствовал. Он почувствовал и принял. Ребёнок растворился — его страхи, его привычка смотреть из угла, его молчание. Георгий стёр их? Нет, впитал. Они стали фоном: иногда вспыхивали — и тогда накатывала тоска по теплу, которого он касался лишь краем сознания. Желание быть рядом, просто рядом, без слов, без причины. Ребячье. Но он не отбрасывал. Это значило, что тело живое, а он в нём — настоящий.

Он лежал на жёсткой лежанке и смотрел в потолок. Низкий, тёмный, с трещиной от угла к центру, как застывшая молния. Ребёнок видел её каждое утро — единственное, что менялось в его мире. Трещина не росла, не уменьшалась, просто была. Георгий принял это знание, и вместе с ним — понимание: он здесь давно. Это тело здесь давно. Значит, надо разобраться, где «здесь» и что с этим делать.

Сел. Тело подчинилось с задержкой — мышцы слабые, координация детская, суставы слишком подвижные. Но он работал с механизмами и посложнее. Главное — настроить.

Встал, прошёлся. Три шага в одну сторону, три в другую — камера маленькая, но жизнь в ней есть: приток воздуха откуда-то идёт, свет проникает через щель. Дверь — металл, задвижка снаружи, решётка узкая. Стены — камень, блоки, швы, местами влажные. В углу — дыра в полу под решёткой. Вентиляция. Прислушался: где-то далеко гул воды, ближе — шаги. Двое. Ритм чёткий, военный, но один чуть прихрамывает. Остановились у двери. Замелькали тени за решёткой.

Отступил к стене — по привычке: лучше стоять сбоку, когда не знаешь, кто войдёт.

Дверь открылась. Двое в чёрном. Лица закрыты, видны только глаза. Один выше, второй шире в плечах. Инструмент, заточенный под одну задачу. И задача эта стояла перед ними.

«Ох ты ж ёбушки воробушки. Это что, ниндзя? Надеюсь, не в какой-нибудь аниме».

— Идём, — сказал высокий. Ровно, без интонации. Команда, которую не обсуждают.

Георгий — нет. Уже Дакен. Он принял это имя, потому что на него откликались. «Дакен» — рабочее. С него и начнём.

Коридор длинный, тусклый, лампы мерцают неровно — раз в три-четыре секунды. Экономия. Стены из тех же блоков, но здесь уже видны следы: царапины на уровне пояса, потёртости на полу у дверей. Ходили много и часто. Тюрьма? Похоже, но тюрьмы обычно тише. Здесь — ритм, расписание, дисциплина. Что-то среднее между казармой и монастырём.

«Ах да, лампы. Электрические — это исключает древнюю Японию. Или нет? Ниндзя — это же Япония… Хотя нет, это может быть вообще не мой мир. Как в фанфиках, так что на основе лампочек рано вывод делать».

Его привели в зал. Каменные стены, деревянный пол, на стенах — оружие: мечи, копья, цепи и кое-что, чего он с ходу не определил. На полу круги, выжженные и нарисованные мелом. Тренировочная площадка. Круги наводили на эту мысль — такие рисуют для определённых движений, — и запах наводил: пот и кровь. Запах работы, которую делают телом.

Там ждал третий. Старше и ниже сопровождающих, в той же чёрной форме, но без маски. Лицо — как пергамент: морщины, шрамы. Глаза узкие — похоже, всё же Япония. Мужик смотрел как сержант: сканировал насквозь, будто оценивал и поверхность, и то, что под ней, одновременно. Стоял неподвижно. Стойка собранная, хотя с виду расслабленная — обман, усыпление бдительности.

— Он другой, — сказал высокий тому, кто стоял в центре. Не «лучше» и не «хуже». Просто «другой».

Тот посмотрел на Дакена. Долго. Мальчик выдержал взгляд — без вызова, без попытки доминировать, просто потому что отводить глаза раньше времени лишено смысла. Стоял спокойно: вес на обеих ногах, руки опущены, плечи расслаблены. Так он всегда стоял перед работой, когда ещё не ясно, что делать, но уже готов к работе.

А сам думал: не повлияет ли его нынешнее поведение на судьбинушку? Он вроде не начал на коленке радио собирать, но удивление в узких глазах фиксируется. Похоже, спалился по полной. Ну да чего теперь — играем тем, что есть.

Старший чуть сузил глаза. Сделал жест: «Подойди». Дакен подошёл. Три шага. Остановился на расстоянии вытянутой руки — бей, уворачивайся, говори. Зону выбрал без раздумий. Тело помнило то, что голова уже не формулировала.

— Руки.

Дакен поднял. Маленькие, тонкие — знали разве что пол и стены камеры. Но кисти подвижные, суставы гибкие. Георгий глянул на них со стороны, как на заготовку: материал есть, руки растут откуда надо. Пока — сырьё. Но подходящее.

Старший взял за запястье, повернул, прощупал. Как механик проверяет деталь: без похвалы, без ругани — фиксирует.

— Хват никак. Пальцы не слушаются. — Пауза. Отпустил, повертел кисть ещё раз, уже без нажима. — Но кисть живая. Чувствует. Можно работать.

Отпустил. Отступил на шаг. Ударил.

Не в полную — зачем травмировать пацана. Проверка. Кулак шёл в живот: медленно для него, быстро для ребёнка. «Ну, ты бы мне ещё табличкой помахал, хе-хе. Корпус развернулся на долю секунды раньше кулака — не один год в кикбоксинге всё-таки». Дакен сдвинулся вбок, пропустил мимо. Рука — маленькая, слабая — коснулась предплечья старшего: не цепляя, отмечая. Здесь.

Старший посмотрел на свою руку. Потом на мальчика.

— Ну? — Спокойно. Без удивления. Как диагноз, который он и так знал, но хотел, чтобы парень сам его нашёл.

Дакен промолчал. Страха не было. Было любопытство — то самое, что когда-то заставляло разобрать будильник, чтобы понять шестерёнки. Бояться тут нечего. Даже пах старший тем же, чем зал — работой, которую делают телом.

Старший кивнул — не одобрительно, констатируя. Повернулся к остальным.

— С базы. Завтра. — Бросил, как камень в воду, и пошёл. Через плечо: — Он готов.

Повели обратно. В коридоре он считал: семнадцать шагов до поворота, направо, девять до лестницы, вниз, двенадцать до камеры. Расстояния, углы, точки, где упереться или оттолкнуться. Планом побега не назвать. Подготовкой — скорее. К чему — сам не знал. Но лучше знать, чем гадать.

В камере лёг. Трещина на потолке на месте. Думал — впервые по-настоящему с пробуждения. О старшем. Как проверял кисть. Как ударил. Как спросил про страх — спросил, а не констатировал. Значит, нужен был ответ. Дакен промолчал, и старший принял. Хорошо. Молчание здесь в порядке вещей. Удобно.

«Я вообще не в зуб ногой, как с ними себя вести. Как в аниме — выкрикивать каждый приём, принимать пафосную позу? Г-ы, вот у узкоглазого взгляд бы округлился. Нет, судя по тому, какие они тут истуканы — как в старых фильмах про кунг-фу: молчать и ходить с умным видом».

Потом мысли ушли в сторону. «Руки. Кисти гибкие, хват слабый — решаемо. Дыхалку надо качать. Лёгкие маленькие, объём никакой. Но ритм держать умею, такт ловить — остальное приложится». Улыбнулся — уголками рта, беззубо, как во сне. Георгию внутри стало смешно: пятьдесят лет жизни, мастер на все руки — и вот он лежит в каменной норе на холодном полу, планируя тренировочный цикл для тела весом в двадцать кило. Жизнь, однако.

Тихий звук пробился сквозь мысли. Стук — мерный, как метроном. Капля за каплей, где-то за стенами. Тело повернулось само, на несколько градусов, как стрелка компаса. Изнутри поднялось тепло — тёплое пятно, далёкое, живое. Она была рядом. Мама. Где-то в этом каменном мешке, за стенами, за дверями, за людьми в чёрном. Он знал это так же верно, как собственное имя.

Утром пришли снова. Другой зал — поменьше, без оружия на стенах. На полу мат, грубый, из волокна. Старший ждал. Рядом ещё один, помоложе, в той же форме, без маски. «Ходить без маски — привилегия для учителей». Лет двадцать пять, жилистый, руки длиннее, чем должны быть. Молчал, встал у стены, наблюдал.

— Сядь.

Дакен сел на мат. Скрестил ноги — из этого положения можно быстро встать. Старший заметил, чуть кивнул. Фиксируя.

— Будешь учиться. — Он помолчал, подбирая не слова — он их не подбирал никогда, а вес. — Ты — материал. Материал обрабатывают. Выдержишь — будешь жить. Не выдержишь… — Не договорил. Махнул рукой: и так понятно.

«Ох ты ж как патетично — материал. Ну, хотя бы честно». Кивнул. Без согласия — просто: я услышал.

Старший посмотрел долго. Повернулся к молодому.

— Дыхание. Базовый цикл. — Чуть помедлил. — Час. Не удержит ритм — на физуху. Как есть.

Молодой кивнул, подошёл, сел напротив. Положил руку на живот. Дакен заметил, что пальцы на животе лежат слишком ровно. Как будто специально.

— Дыши сюда, — сказал он. Голос ровный, но чуть выше, чем нужно. Учительский голос, который ещё не обкатался. — Вдох — четыре счёта. Держишь — два. Выдох — четыре. Считай про себя.

Закрыл глаза. Вдох. Один, два, три, четыре. Держим. Один, два. Выдох. Один, два, три, четыре. Лёгкие маленькие, слабые — но такт он держал. Часы, такты, паузы — чувствовал хорошо.

Через двадцать минут открыл глаза.

— А зачем задержка?

Молодой моргнул. Посмотрел на него — потом на старшего. Тот не шелохнулся. Молодой обернулся обратно, замялся на секунду.

— Ну… в бою тебя будут бить. — Начал неловко, но потом выровнялся. — Удар в живот — ты выдохнул весь воздух. Удар в грудь — дыхание сбилось. Если не умеешь держать — через три секунды задыхаешься. И тебя добивают.

— И задержка тут при чём?

— А при том, что в бою бывают паузы. Когда нельзя вдохнуть. Когда ты в захвате, скажем, или тебя прижали. Тело орёт «дыши!», а ты не можешь. Вот задержка и учит: держишь, когда воздуха нет, и не паникуешь. Паникуешь — теряешься. Теряешься — пропускаешь удар. Пропускаешь удар — всё.

Дакен кивнул. Медленно. Переваривал.

— А если задержать дольше? Ну, не два, а восемь. Два цикла. Что будет?

Молодой открыл рот — закрыл. Снова посмотрел на старшего. Тот молчал, но чуть сузил глаза. Молодой повернулся обратно, сглотнул.

— Внутри начнёт гореть. — Он потёр переносицу. — Сначала — в груди, потом в голове. Потом потемнеет в глазах. Руки станут ватные. Ноги откажут. Ты упадёшь. — Помолчал. — Это не оттого, что кислород кончился. Это оттого, что отработанный воздух назад не вышел. Кровь от него киснет. Мозг первый сдаётся.

«Лактоацидоз. Закисление крови. Ну надо же, а я думал, он только мантры читать умеет».

— Значит, задержка — это… — Дакен помолчал, подбирая. — Граница. Учусь держать там, где тело уже хочет сдаться. А потом границу отодвигаю.

Молодой не ответил. Он привык, что дети повторяют и молчат. Спрашивать — не повторять. Покосился на старшего. Тот стоял у стены, скрестив руки, и смотрел на Дакена с выражением, которое молодой видел впервые: без раздражения, без усталости. Осторожный, холодный — но интерес.

— Ритм держит, — сказал молодой, повернувшись к старшему. Тихо, почти извиняясь. — Без срывов. Пульс ровный.

Старший подошёл. Присел перед Дакеном. Посмотрел в глаза — близко, долго. Дакен смотрел обратно. Никакого вызова. Никакой покорности. Просто: я здесь.

— А ритм зачем? — спросил Дакен. Не дерзко. По делу.

Старший не ответил сразу. Думал. Потом поднял руку, сжал кулак, разжал. Медленно.

— Бьёшь — выдох. Уклоняешься — вдох. Замах противника — пауза. Всё на счёт. Сбился со счёта — сбился с боя. — Он постучал пальцем по своему виску. — Ритм здесь. Не в лёгких. Здесь. Если ритм держишь — ты контролируешь, когда бить и когда дышать. Не держишь — тело решает за тебя. А тело — дурак. Оно всегда выбирает дышать.

Дакен кивнул. Уже по-настоящему.

«И что ты теперь будешь с этим делать, дед? Видишь, что не робот. Что понимает. И не знаешь — радоваться или тревожиться. Материал с характером — штука неудобная».

Старший встал.

— Физуха. Завтра. Утро, каждый день. — Помолчал. — Потом дыхание. Потом техника. — Ещё пауза. — Без выходных. Без жалоб.

Дакен кивнул. Тёплое пятно мигнуло, как далёкий маяк. Сколько шагов, сколько дверей, сколько дней между ним и той, что зовёт из-за стен. Думал без слов — как зверь, который чует нору, но дороги не знает.

Его учили. И он учился. Каждый день тренировок — ещё один день, когда он живой. А значит, и она живая. А пока она живая — расстояние можно сокращать. Медленно. Терпеливо. По одному шагу.

Утро начиналось до рассвета. В камере не было окон, но тело знало: за дверью шаги, шесть пар, каждый день одни и те же. Менялось только когда приводили новых людей — тогда шагов становилось больше, воздух тяжелел.

Встречал его Длинный — тот, с руками, которые казались длиннее, чем должны быть. Имя ему не сообщили, да Дакену и плевать. Имена тут зарабатывали. Он звал его про себя Длинным — хватало.

Бег. Каменный коридор, туда‑обратно, сорок шагов в одну сторону, сорок в другую. Первые дни — пять проходов, и его тошнило у стены. «Сорок туда, сорок обратно. Хомяк в колесе. Только хомяк хотя бы не помнит, что раньше был человеком». К концу первого месяца — десять. К третьему — двадцать, без сбоя, с ровным дыханием, которое Длинный ставил с первого дня.

Пять лет. Тело, которое только начало вытягиваться. Худой, темноволосый, с скулами, проступавшими резко, как у матери, и глазами, которые не принадлежали ни ей, ни отцу. Они у него были с темно-зелеными зрачками и янтарными радужками, слишком спокойными для возраста, в котором дети ещё не умеют ничего скрывать. Лицо детское, округлое, но в нём жил взрослый взгляд. Надзиратели видели. Не понимали — но видели.

Отжимания. Детские руки не держали вес. Падал лицом в мат — снова и снова. «Мордой в мат. Опять. Отжимался на одной руке — а теперь эти макаронины пять кило не держат. Ладно. Ещё раз». Злился — тихо, про себя, без мата, хотя мат рвался. Просто делал ещё раз. И ещё. Пока мышцы не отказывали. А потом ещё два, потому что знал: отказ — не предел, а точка, где тело начинает расти.

Старший приходил раз в две недели. Стоял у стены, смотрел, не комментируя. Один раз, на втором месяце, Дакен отжимался, и старший сказал:

— Стоп.

Дакен замер в упоре. Старший подошёл, положил руку на спину — легко, как датчик.

— Задерживаешь воздух на спуске. Тело тратит силы на то, чтобы воздух держать, а не на то, чтобы себя поднять. Вдох — наверху. Выдох — внизу. Всегда. Отдашь воздух — станешь легче.

Дакен кивнул. Попробовал. Сбился, упал. Поднялся. Снова. На пятой попытке тело поймало цикл — и вдруг стало легче. Не сильнее — легче. «Не сопротивляешься собственному весу — и он перестаёт давить. Ну надо же. Как будто я раньше не знал, что тело — система рычагов. Знал. Другое тело. Это — другое тело. Отвыкай, Георгий, отвыкай».

Старший ушёл. На следующий день Длинный добавил приседания, потом растяжку. Не для гибкости — для суставов: чтобы привыкали к диапазону, который понадобится позже. Дакену было пять, связки мягкие, как неотвердевший клей. Хорошо — тело принимало любую форму. Плохо — форму нужно задавать правильно, а на ошибку у детского скелета запаса нет.

К середине года дали палку. Деревянный шест, по пояс. Держать перед собой на вытянутых, вращать кистями. Первые месяцы — ронял каждые тридцать секунд. «Шест. Вращать. Не ронять. Роняю. Ещё раз. Роняю. Ещё раз. Бесит». Но кисти — те самые, «живые», как сказал старший, — привыкали. Через три месяца — минута. Через полгода — три. «С тридцати секунд до трёх минут. Растём. Хотя куда расти — я в яме сижу, меня учат крутить палку. Восхитительно».

Тело менялось медленно. К шести — жилистый, как щенок, который слишком много бегает и слишком мало ест. Рёбра просвечивали, но плечи обозначились, и руки, тонкие, держали вес, который раньше их ломал. Волосы — чёрные, густые, стриженные неровно, будто резали ножом — лезли в глаза. Он привык откидывать их движением головы. Не нравилось, но терпел.

Техника началась с падений. Длинный бросал его на мат, и Дакен учился падать так, чтобы не ломаться: группироваться, распределять удар, перекатываться. Не дзюдо, не самбо — система выживания: как упасть с высоты, как принять удар в корпус, как перекатиться через плечо и встать без потери ориентации.

Схватывал быстро. Учителя думали — талант. Дело в другом: Георгий внутри уже знал, как работает тело при ударе — где центр тяжести, как распределить нагрузку, в какую сторону крутиться. «Кикбоксинг не зря, нет. Падать умел и на сто кило. Теперь — на двадцать. Принцип тот же, земля ближе. Радоваться, что ли? Не хочется. Сижу в каменном мешке, учусь падать. Не хватает только клейма на лоб».

Шесть лет. Полтора года тренировок дали координацию, которой не было у сверстников, но не дали массы. Маленький, лёгкий — в спаррингах с мальчиками постарше это минус. Но падать научился так, что пол перестал быть угрозой и стал инструментом: упал, перекатился, встал. Упал, перекатился, встал. Ритм, который стал фоном жизни.

К концу второго года Длинный показал удары. Не руками — ногами: прямые, без изящества. Коленом, пяткой, подсечка. Детские ноги ущерба не наносили, но учили не силе — точности: куда поставить ногу, чтобы противник потерял равновесие. «Точка опоры. Вектор. Это понятно. Это можно выучить. Остальное — терпеть».

К семи годам вырос, но ненамного. Невысокий для своего возраста, тонкие запястья, острые ключицы, выпирающие из‑под чёрной формы, будто тело росло внутрь, а не наружу. Лицо вытянулось, скулы резче, в подбородке проступило что-то отцовское — ещё не оформившееся, но заметное для тех, кто знал, куда смотреть. Глаза остались тёмными и спокойными, и надзиратели научились не задерживать на них взгляд: угрозы не было, но было что-то, от чего становилось неуютно. «Смотрю — они отводят. Хорошо. Пусть боятся. Пусть привыкают. Мне от них ничего не нужно, кроме того, чтобы они не лезли».

Удары руками. Длинный показал базу: прямой, боковой, апперкот. Не бокс — что-то жёстче: короткие, экономные движения, кулак по прямой. Цель — не «попасть», а «пробить». Дакен бил воздух. Потом — мешок, набитый песком, жёсткий, как камень. Первые месяцы — смешно: кулаки отскакивали, кисти ныли. «Бьёшь — отскакивает. Массы нет. Нет — и не будет, пока не вырасту. А расти — это годы. Годы в этой норе. Терпеть». Длинный не жалел. Поправлял: «Кость второй фаланги, не первой. Запястье прямо. Плечо включай».

Через полгода удар изменился. Не сильнее — плотнее. Дакен понял: бить нужно не рукой, а всем телом, рука — только проводник. «Не тянуть — проворачивать. Всем корпусом. Мешок перестал отскакивать — принял. Ну наконец-то. А то я уже начал думать, что у меня руки из ваты».

Старший пришёл снова. Посмотрел на работу, молча встал перед Дакеном в стойку. Без перчаток, без защиты.

— Ударь меня.

Дакен ударил. Старший ушёл с линии, поймал руку, скрутил — и Дакен на полу, заломленное запястье, колено на спине. Больно. Но не страшно.

— Бьёшь правильно, — сказал старший, отпуская. — Но думаешь об ударе. Удар не должен быть мыслью. Он должен быть дыханием. Когда дышишь — не думаешь «сейчас вдох». Вот так же. Ещё раз.

«Двенадцать раз. Поехали». Встал. Ударил. Пол. Встал. Ударил. Пол. «Он читает каждый удар. Смещается раньше, чем я начинаю. Знает, куда ударю, до того, как я сам решил. Зло берёт». Четыре. Пять. «Снизу». Шесть — апперкот, снова пол, но он успел почувствовать: старший не ушёл — перенаправил. Использовал импульс. «А что если…» Семь. Восемь. Девять. «Хватит бить». Десять. Одиннадцать. Двенадцать.

На тринадцатом не ударил. Шаг, смещение — и когда старший начал уходить, Дакен не догонял. Он оказался там, куда старший сместился, и толкнул — не кулаком, ладонью, в грудь, используя инерцию чужого движения. «Не бей. Иди туда, куда он сам идёт. Тело уже движется — не толкай, направь. Почему додумался только на тринадцатом? Потому что злился. Злость — плохой советчик. Убрать».

Старший не упал. Но шагнул назад. Один шаг. Посмотрел на Дакена — и в его глазах впервые мелькнуло что-то кроме оценки. Не удивление. Узнавание. Будто увидел то, чего не ожидал.

— Ладно, — сказал он. — Техника. С завтрашнего дня.

«Ладно. Не "хорошо", не "плохо" — "ладно". Принял, что план поменялся. Не мой план — его. Я ему не вписался. Хорошо. Пусть думает. Пусть считает, что управляет. Пока пусть».

Восемь лет. Вытянулся, но остался худым, жилистым. Черты заострились: скулы, нос с горбинкой от отца, тонкие губы матери, чаще сжатые, чем расслабленные. Волосы брил коротко, безжалостно. «Не до причёсок. Не летний лагерь».

Техника оказалась сложнее. Не потому что движения трудные — потому что каждый удар нёс в себе слои: баланс, дыхание, дистанция, тайминг. Дакен разбирал по одному: сначала одно, потом другое, пока не начинали работать вместе. «Разборка медленно. Сборка — когда устаёшь думать. Всегда так было. Всегда — в другой жизни».

Ноги — фундамент. Длинный гонял по залу: шаги, смещения, переходы из стойки в стойку. Дакен обнаружил, что маленькое тело имеет плюс: низкий центр тяжести. Смещался быстрее, чем ожидали, движения короче, экономнее. «Маленький — быстрый. Низкий — устойчивый. Минусов хватает. Но это — работает. Остальное — терпеть».

С оружием — иначе. Палка: та же, что для кистей, но теперь как оружие. Базовые удары, блоки, перехваты. Работал медленно — не бить быстро, а понять, как шест взаимодействует с телом: где точка вращения, как вес меняет баланс, как передать силу от ног в кончик. «Палка — она и есть палка. Деревянная. А меня учат ею убивать. Мне восемь. Нормально. Всё нормально. Не нервничай, Георгий. Просто — учишься. Просто — ждёшь. Просто — ненавидишь».

К девяти дали меч. Деревянный, короткий, тяжёлый для рук, которые выросли, но не налились. Длинный показал, как держать, как резать, как не отпускать рукоять при ударе. Схватывал медленнее: меч сложнее, требует точности, к которой тело подошло только сейчас — когда кости начали твердеть, а запястья набрали силу. «Меч. Деревянный, но меч. Рукоять — в ладони. Лезвие — дальше руки. Непривычно. Но это — оружие. Настоящее. Значит, меня готовят не просто драться. Меня готовят убивать. Ну. Хоть честно».

Однажды оступился на тренировке. Палец зацепился за край мата, полетел вниз, на камень. Удар в локоть. Боль вспыхнула — и вместе с ней что-то другое. На долю секунды мир стал чётким: звуки замедлились, цвета ярче, боль отступила, будто кто-то повернул ручку громкости. Тело само сгруппировалось, и он встал, ещё не понимая, что произошло.

Длинный смотрел на него.

— Ты не должен был так быстро встать, — сказал он. Негромко, но с чем-то в голосе, чего раньше не было.

Дакен промолчал. Смотрел на локоть: болел, но затихал. К вечеру — тупой отзвук. К утру — ничего. «Зажил за полдня. Сильный ушиб — неделя минимум. А тут — полдня. Тело делает что-то, чего я не просил. Чего я не понимаю. Не понимаю — и это бесит. Потому что если не понимаю — не могу контролировать. А не могу контролировать — значит, кто-то другой решает за меня. Ненавижу, когда так».

Никому не сказал. Не из хитрости — из злости. Это его. Его тело. Что бы оно ни делало — его.

Спарринги начались на пятом году. Дакена привели в зал, где стоял другой мальчик — года на три старше, выше, тяжелее. Стойка говорила: он здесь давно.

— Бой до первого падения, — сказал старший. — Начинайте.

Мальчик бросился вперёд. Дакен не отступил. Шаг в сторону, пропустил мимо, толкнул в спину — перенаправил. Мальчик упал. Встал. Злой. Бросился снова. Дакен ушёл. Толкнул. «Зачем бить, если ты сам падаешь? Помогаю». Третий раз мальчик упал и не встал сразу: тяжело дышал, смотрел так, будто обманули.

— Ты не бьёшь, — сказал он.

«А зачем? Ты сам всё делаешь». Вслух промолчал. Но старший остановил бой.

— Уклоняешься — хорошо. Не атакуешь — плохо. — Посмотрел на Дакена. — Бой — это не спрятаться. Бой — заставить другого перестать хотеть тебя бить. Завтра будешь атаковать.

«Сразу "завтра". Этот не даёт передышки. Ладно. Будем атаковать. Хоть какое-то разнообразие».

На следующий день атаковал. Хуже: удары слабые, мальчик принимал и давил массой. Дакен пропустил броски, побывал на полу, но вставал. Каждый раз. «Удар в корпус — как горохом. Но цель — в точке. Солнечное сплетение. Ребро. Подбородок. Бей туда, где больно». И удары стали точнее: не в корпус вообще, а в места, где человек останавливается. Георгий знал, куда бить, чтобы перестали.

Через несколько недель спарринги стали нормой. Разные противники: старше, тяжелее, быстрее. Проигрывал часто. Реже с каждым разом. И каждый раз вставал. «Проиграл — встал. Проиграл — встал. Это, может, и есть главное. Не победа. Вставание. Хотя — какого чёрта я тут встаю? Я должен быть снаружи. С ней. А не тут, на коленях перед очередным дедушкиным псом».

Шёл по коридору после тренировки — мокрый, разбитая губа, ноющие рёбра — когда это случилось. Тёплое пятно, жившее в нём с пробуждения, вспыхнуло ярко. Он остановился. Как будто кто-то крикнул имя — без звука, прямо в грудь.

Ему было шесть. Второй год.

Стоял в коридоре и смотрел на стену. Камень, швы, влажность. Но за ней — знал так же точно, как собственное имя — была она. Мама.

«Стоп. Откуда знаю? Не "думаю" — знаю. Как знаю, где верх, где низ. Не мозг — тело. Поворачивается к стене, и не могу заставить не поворачиваться. Тянет. Нитка от груди к камню. Тонкая, крепкая, горячая. И от этой нитки — тошнит и тепло одновременно. Потому что она там. За этим камнем. В такой же норе. И я ничего не могу сделать. Пока».

Стражник сзади толкнул в спину.

— Идём. Не стой.

Пошёл. Но теперь знал направление. Не координату — вектор: левее, ниже, дальше. Тепло от костра, которого не видишь, но чувствуешь.

С того дня стал считать. Не шаги — возможности. Когда коридор пуст, когда меняется охрана, какие двери открываются и куда ведут. «Не план побега. Просто смотрю. Хотя — кого обманываю? Разве что себя. И то — плохо получается».

Встречи с матерью были частью расписания. Не его — их. Раз в две‑три недели, иногда реже, если Ромулус давал новые инструкции. Одна и та же комната, деревянная перегородка, щель шириной в ладонь. Несколько минут. Стражник за спиной считал по часам — тихий тик, раз в секунду. Двести тиков. Три минуты.

«Три минуты. Двести тиков. Раз в две‑три недели. И это — всё. За то, что нас держат в каменных мешках, как собак, нам дают три минуты у щели. Щедро. Очень щедро, суки».

Первая встреча. Ему было пять. Итсу сидела у стены. Худая, бледная, тёмные круги под глазами, руки на коленях — так, будто давно привыкла держать их неподвижно. Но когда подняла голову и посмотрела на щель, глаза стали живыми. Совсем. За один удар сердца.

Дакен стоял по эту сторону и смотрел. Не чувствовал взрослого. Не чувствовал ребёнка. Только: она здесь. Живая. Близко.

«Вот она. Настоящая. Не запах за стеной, не вектор — она. Сидит у стены, худая, с кругами. И смотрит так, что всё внутри затихает. Мне больше лет, чем ей, — и не знаю, что сказать. "Привет, мама"? "Я твой сын, который старше тебя"? Нет. Просто стой. Стой и смотри».

Она не сказала «сын». Не сказала «Дакен». Протянула руку к щели — пальцы коснулись воздуха. Дакен подошёл, тоже протянул. Маленькие, с мозолями — не дотянулись. Десять сантиметров дерева.

Но тепло он почувствовал. Не физическое — другое: будто обняли изнутри. И это не было пятном. Оно было всем.

Она шевельнула губами. Он понял — без слов, без звука. Намерение: «Ты здесь. Ты живой. Я тоже».

Кивнул. Один раз. Отступил — стражник кашлянул. «Двести тиков. Три минуты. Всё? Всё. Ладно. Следующий раз. Досчитаю. Я умею считать. Я всё умею, кроме того, что нужно — вытащить её отсюда».

Вторая встреча. Через три недели. Те же стены, та же щель. Итсу выглядела так же, но он заметил: спина стала ровнее. Будто решила, что гнуться не будет. «Решила. Не сдалась — решила. Вот это — мама. Если она держится — что мне, плакать? Терпеть. Работать. Ждать. Злиться. Злиться и ждать».

Она смотрела на него и считала встречи. Не по числам — по лицу. По тому, как оно меняется.

К семи годам он вырос. Когда вставал у щели, глаза были на уровне её глаз. Она заметила первой. Протянула руку — и он дотянулся. Кончики пальцев коснулись кончиков. Коротко, почти невесомо, но внутри вспыхнуло — перехватило дыхание. Она улыбнулась. Один раз. Тихо. Без слов.

«Кожа. Тёплая, сухая. Пальцы — тоньше моих, хотя мои — детские. Мало ест. Но не сдалась. Чувствую — не сдалась. Значит, мне вообще стыдно жаловаться. Не жалуюсь. Злюсь. Это разные вещи».

Стражник кашлянул. Время.

К восьми встречи стали короче. Не по таймеру — по содержанию: слова закончились давно, а молчание имело один вариант. Но каждый раз Итсу смотрела на него и оценивала глаза. Видя ровное, тёмное спокойствие — кивала: держишься. Хорошо.

«Держусь. Хотя иногда хочется выть. Но ты киваешь — и я знаю: правильно. Дальше».

К девяти стал выше неё. Странно. Неправильно. На секунду мигнуло не теплом — горечью. «Мне девять. Я уже выше. Должен сидеть у неё на руках, а не смотреть сверху вниз через щель в доске. Это неправильно. Это просто неправильно. И тот, кто это придумал, — заплатит. Когда-нибудь. Не знаю когда. Но заплатит».

Ребёнок, который выглядел как подросток: жилистые руки, шрам над бровью, волосы в лицо. Она — женщина в каменном мешке, тоньше и бледнее, чем пять лет назад. Но глаза живые. Только потому, что эти встречи были единственным, что их оживляло.

В камере лежал и считал. Не шаги. Не двери. Патрули.

«Шесть пар ног, смена каждые четыре часа. Два коридора обходят, один — нет: левый, нижний, от зала до её двери. Почему? Либо там нечего стеречь, кроме неё. Либо — другая система. Холодные пятна на стенах. Чувствую, когда прохожу. Не сквозняк — отличу. Не влага — тоже. Что-то другое. От чего хочется идти быстрее. И что не могу объяснить. А то, что не могу объяснить, — бесит. Потому что если не понимаю — не могу учесть. А не могу учесть — не могу контролировать. А не могу контролировать — значит, кто-то сильнее меня решает, что будет. Ненавижу».

Повернулся на бок. Стена. Там, глубже и ниже — коридор, который не патрулируют. И она.

«Оружие. В зале: шесты, мечи деревянные, цепи. В коридорах: ничего. У стражников: клинки на бедре, рукоятью назад, для прямого хвата. Ближний бой. Ближе двух шагов — достанет. Дальше — нет. Это — моё. Это можно использовать».

«Выход. Не знаю, где. Не знаю, сколько до поверхности. Но вентиляция снизу вверх, воздух сырее внизу. Значит — глубоко. Выход — наверху. Значит — через всё. Через патрули, клинки, холодные пятна, двери, которые ещё не считал. Через всё — с ней».

Плана не строил. Не хватало деталей. Но он складывал всё, что узнавал, — эту сюда, эту сюда, эта пока не подходит — отложим. Когда деталей станет достаточно, сборка произойдёт сама. Так работало всё, что он когда-либо делал. В другой жизни. Которая не закончилась — просто сменила форму.

Одно знал точно. Так же точно, как знал, где она. Один не побегу. Либо оба, либо никто.

«Не план. Условие. Единственное, которое не обсуждаю. Ни с собой, ни с кем. Хоть с дедушкой Ромулусом лично».

Тёплое пятно горело ровно. Не торопил. Делал то, что умел: тренировался, запоминал, ждал, злился.

Каждый день — ещё одна деталь. Каждый день — ещё один шаг ближе к ней. Каждые две-три недели — три минуты у щели, десять сантиметров дерева, которые однажды перестанут существовать.

Куски складывались постепенно. Они приходили как обрывки радиосигнала: то ясно, то в шуме, и ты не понимал: то ли ловил волну, то ли придумывал её.

Первый обрывок пришёл на втором году, когда он услышал, как Длинный разговаривал с молодым бойцом в коридоре. Он даже не подслушивал — просто шёл мимо, а акустика каменных стен работала как рупор. Длинный говорил тихо, но чётко:

— …доложить «Пальцу». Если он сочтёт, что материал готов, переводим на следующий уровень.

«Палец». Не «командир», не «начальник». «Палец». Он отметил это и отложил. Деталь на верстак.

Второй обрывок пришёл на третьем году, когда старший проводил ритуал после тренировки. Дакена туда не звали, но он увидел через приоткрытую дверь: бойцы стояли на коленях в кругу, а в центре горел огонь, который не был огнём. Он не дышал, не двигался, он просто был, как нарисованный, и от него шёл холод, а не тепло. Старший произносил слова на языке, которого Дакен не знал, и бойцы отвечали хором, и в их голосах не было покорности, а было что-то хуже: жажда.

«Похоже, в столовой давали особенные грибы сегодня, вон их как торкает»

Он отошёл от двери. Не потому что испугался. Тело само среагировало раньше головы, это был базовый, глубинный инстинкт: не сейчас. Не стой. Не смотри.

«Интересно. Огонь, который не горит. Холод, который идёт изнутри. И люди, которые это пьют, как воду. Как это работает — я без понятия. И понимать не хочу. Пока. Отметил. Отложил. Верстак».

Деталь на верстак. Холодный огонь. Ритуал. Жажда.

Третий обрывок пришёл на четвёртом году, когда ему впервые назвали имя человека, который всем этим управлял. Не в лагере — над лагерем. Стражник сказал другому стражнику, думая, что Дакен спит:

— Ромулус недоволен. Слишком медленно.

Ромулус.

«Имя легло на верстак, и всё вокруг него застыло. Пазл, сука, взял и сошёлся. Мозг словил синий экран от узнавания.»

Георгий — это он. Весь, целиком. Тот, кто читал комиксы. Тот, кто спорил на форумах. Тот, кто сейчас лежит в камере и понимает: читал про людей, которых считал выдуманными, а в итоге оказался одним из них.

Ромулус. Росомаха. Дакен. Итсу. Рука.

Он лежал в камере и смотрел на трещину в потолке, и впервые за четыре года внутри поднялось что-то, что не было тёплым пятном и не было тёмным течением. Третье. Холодное, ясное и паршивое. Страхом это не было — страх он узнал бы. Это было понимание: ты попал в такое, из которого по своей воле не выходят.

Он знал, где он.

Нет. Он знал, в какой вселенной он был.

Факты складывались в картину, которую он узнавал, как узнаёшь лицо на фотографии, виденное тысячу раз, но никогда — вживую.

Рука. Орден ниндзя. Пять Пальцев — пять фракций, которые друг друга терпят, потому что сверху сидит кто-то, кого все боятся. «Как пять цехов на заводе, где каждый начальник хочет забрать чужой бюджет, а директор всех ненавидит. Знакомая схема. Только вместо директора — демон. Зверь Руки. Ему приносят живых — режут на алтаре, он пьёт их души и награждает адептов. Мёртвых — оживляет, и они служат. Красиво, конечно. Только я на этот контракт не подписывался».

Холодные пятна на стенах, которые он чувствовал с первого дня. Не сырость. Не сквозняк. Магия Зверя, которая просачивалась сквозь камень и оседала в воздухе, как иней. Ритуал с холодным огнём — не костёр, не фокус. Это суть Руки. Они убивали, но не просто убивали. Забирали тепло, забирали жизнь, забирали человечность и отдавали Зверю. А Зверь давал взамен пустоту, замаскированную под силу.

Пять Пальцев. В одних версиях — пять лидеров, каждый со своим доменом. В других — пять еретиков, изгнанных из Кунь-Луня, города в горах, который существует в карманном измерении и появляется на Земле раз в пятнадцать лет. Пять учеников, которые хотели использовать ци для бессмертия, а не для исцеления. Их выгнали. Смириться они не смирились. Они стали пятью пальцами Руки. «Каждое название, каждая деталь, которую я слышал в лагере, ложится в эту схему, как деталь в механизм. Щёлк, щёлк, щёлк. Бл**ь. Это — оно».

Дальше у нас «весёлый дедулька» Ромулус. Существо, которое утверждало, что живёт тысячелетиями. Мутант, который назвал себя первым из «Люпинов» — людей-волков, произошедших от волков, а не от обезьян. «Потом выяснилось, что это ложь, но ложь, которая работала. Ромулус манипулировал Росомахой десятилетиями, а может, и веками. Стоял за программой "Оружие ИКС". Натравливал Логана и Саблезубого друг на друга. Крал детей и выращивал из них оружие. Забрал Дакена из чрева Итсу. И вот тут я бы остановился: это — не про меня? Это — про меня. Буквально про меня».

Дакен. Сын Росомахи и Итсу. Мутант с фактором исцеления, когтями и способностью манипулировать феромонами. В комиксах — рос без матери, воспитанный Ромулусом как убийца, одержимый ненавистью к отцу, которого считал виновным в смерти матери. Кодовое имя «Дакен» — «бастард», «паршивая собака». Прозвище, которое дали в детстве за смешанную кровь.

Логан. Росомаха. Тот мужик с когтями и характером хуже моего после первого развода. И я — его сын. «Блин. Я читал про него и думал: крутой перс. А теперь "крутой перс" — мой отец. Который думает, что я мёртв. Который понятия не имеет, что я здесь. Который, скорее всего, даже не подозревает о моём существовании. И, честно? Может, и к лучшему. Что хуже — если бы он знал и не пришёл, или если бы он вовсе не знал? Оба варианта паршивые. Но второй хотя бы оставляет его просто незнающим. А незнание — это не вина».

Он лежал и смотрел на трещину, и картина собиралась полностью, как двигатель, в котором все детали наконец встали на места. Но двигатель был не тот, который можно починить. Это был двигатель поезда, который уже сошёл с рельсов.

Он был в мире Марвел. В мире комиксов, а не фильмов — в фильмах хоть юмор есть, спасители, хэппи-энды. Здесь — Дакен, сын, оставленный без защиты, воспитанный монстром, резавший себе лицо, чтобы стать непохожим на Логана, вступавший в Тёмные Мстители и предававший всех, кого знал. Мир, где Итсу убили, и Ромулус вырезал ребёнка из её тела.

Но Итсу была жива. Здесь, за стеной, за тринадцатой дверью. С комиксами это уже расходилось. Значит, либо другая версия событий, либо он сам — фактор, меняющий сюжет. Попаданец в тело персонажа, который в оригинале стал злодеем. Сознание взрослого мужчины, растворённое в ребёнке, которого должны были вырастить оружием.

«Я знаю этот мир. Знаю его правила. Знаю, кто такие "Пальцы", и почему огонь в ритуалах стынет, а не горит. Знаю, что Ромулус — мутант с манией величия, который прятался за чужими спинами тысячелетиями, а не бог. Знаю, что Логан — мой отец, и что он думает, будто я мёртв. Знаю, что Кунь-Лунь существует, и что туда можно добраться, если знать, когда открывается проход. А ещё знаю, что в этом мире возможны сюжеты, рядом с которыми Ромулус — мелочь. Галактус. Танос. Дум. Дормамму. И, мать вашу возьми, даже зомби-вирус. Я читал об этом, сидя на диване с ноутбуком на коленях. Тогда это было развлечением. Теперь — прогнозом». Вот только в отличие от оригинала ни регенерации, ни стильных когтей мне не завезли. Локоть зажил за полдня — ну, может, фактор исцеления просыпается. А может, и нет. Может, это просто детское тело, которое всё быстро чинит. Ставить на мутацию я не могу. И не буду. Значит, работаю с тем, что есть: руки, ноги, голова. Голова — главное.

И это знание, которое в другой жизни было развлечением, здесь было единственным, что отличало его от ребёнка, которого ломали. Потому что ребёнок в комиксах не знал, кто такой Ромулус. Не знал, зачем его тренируют. Не знал, что Кунь-Лунь существует. Не знал, что выход есть. А он — знал.

Но он также знал и другое. В этом мире нет «спасительного появления героя в последнюю минуту». Нет сценариста, который вытащит тебя из ямы. Гарантии, что мутация проснётся вовремя, тоже нет. И правила, по которому добро побеждает, — тоже. В этом мире люди с когтями и регенерацией умирали, и их смерть была концом, а не сюжетным поворотом. Здесь Росомаху убивали клинком Мурамасы, который отменял исцеление. Здесь Саблезубого превращали в зверя, стирая личность. Здесь Дакен в оригинале стал тем, чем его сделал Ромулус, и причина была не в слабости — он просто не знал, что есть другой путь.

Другой путь — был. В этом заключалось его единственное преимущество. Знание. Грязное, некомфортное знание о том, в какую задницу он попал. Сила тут ни при чём. Мутация и тренировки — тоже.

Он сел на лежанке. Трещина на потолке осталась позади, и он впервые за четыре года смотрел вперёд, а не вверх. На стену. За которой была она.

В комиксах Итсу умирала. Здесь — жила. В комиксах Дакен ненавидел отца. Здесь — отца он не знал и ненависти откуда взяться? В комиксах Ромулус победил, сломав ребёнка и сделав из него оружие. Здесь — как теперь подозревал Георгий, он просто разочаровался в «потомке» и ушёл, потому что не увидел того, что искал.

Он не увидел, потому что Дакен не показывал. Прятал? Нет. Показывать было нечего — в том виде, в каком Ромулус ждал. Ярости — не было. Зверя — не было. Слепой, тёмной силы, которую можно направить, — не было. Был обычный ребёнок, из которого оружие не выходило. Выходило другое — способ оставаться человеком, а не оружием.

И Ромулус ушёл. А «Палец» остался. И надзиратели остались. И тренировки продолжились, потому что «Палец» действовал по инструкции, а инструкция говорила: «Обучать. Использовать. Если не получится — списать».

«"Палец" тренирует меня по инструкции. Он и понятия не имеет, что я знаю, кто такой "Палец". Что фракции грызутся между собой. Что Зверь, которому они служат, жрёт их не меньше, чем их врагов. И что где-то там есть чудо-город Кунь-Лунь, откуда их выгнали. Это — не план. Это — чертёж, на котором я вижу все болты, а они — лишь картинку».

Кунь-Лунь. Город в горах, который появляется раз в пятнадцать лет. Монахи учат контролю над загадочной ци — настоящему, не тому ритуальному дерьму, которое он видел через дверь. «Пятнадцать лет. Это долго. Но это — направление. А направление — это уже "идти", а не "ждать"».

В памяти всплывали обрывки альтернативных сюжетов, разговоры на форумах, старые статьи. Дакен в разных линиях доходил до Кунь-Луня. В каноне — нет, в вариациях — да. Но даже если память врала, даже если детали расходились, одно оставалось верным: Кунь-Лунь существовал, и туда можно было добраться. Если не сейчас — потом. Если не напрямую — окольными путями. Но можно.

«Если я смогу туда добраться, я смогу научиться защищать себя, а не ломать. Быть человеком, а не инструментом. Оставаться тёплым, а не становиться холоднее. Звучит, конечно, как манифест с плаката. Только в отличие от плаката, за этим стоят не лозунги, а очень конкретный план: выжить, забрать маму, не дать этому миру сломать нас обоих».

Но до Кунь-Луня было далеко. Сначала нужно было выбраться отсюда. Сначала нужно было понять, как сломать эту машину, не сломавшись самому.

Он встал. Подошёл к двери. За ней — коридор, семь поворотов до тренировочного зала, одиннадцать до его камеры, тринадцатая дверь, левый коридор, нижний уровень. За дверью — она.

Он положил ладонь на металл. Холодный. Но под холодом металла, глубже, дальше, за стенами, за уровнями, за всеми этими людьми в чёрном — тёплое пятно. Её тепло. Оно горело, и он знал: оно не погаснет, пока он держится.

В комиксах Дакен стал монстром, потому что не знал, что можно иначе. Он знал. И в этом была вся разница между персонажем и человеком, который решил не быть персонажем.

После очередной жёсткой тренировки он лежал на потёртой лежанке и собирал в голове факты, всё, что мог вспомнить из когда-то прочитанного, как инженер собирает механизм: деталь к детали, щёлчок к щёлчку. Руки работали отдельно от головы — привычка, выработанная ещё в цеху: пока мозг занят, пальцы разминают запястья, прокатывают каждый сустав, натягивают сухожилия. Левое запястье — три раза в каждую сторону. Правое — то же. Пальцы — по очереди, от мизинца к большому, сжать, подержать, отпустить. Тело занято привычным, голова свободна для главного.

И когда последний фрагмент встал на место, картина получилась такой, что хотелось рассмеяться или выругаться. Он сделал второе — мысленно, беззвучно, потому что стены слушали.

Кунь-Лунь.

Если объяснять просто — а Георгий любил простые объяснения, так как в механике простота означает надёжность, — то Кунь-Лунь это город. Но далеко не обычный, не из камня и бетона, а такой, который существует по другим правилам. Карман в ткани реальности: снаружи — обычный мир, горы, ветер, снег, а внутри — пространство, где время течёт иначе, где люди не стареют, где ци — энергия жизни, которую в обычном мире считают философией — работает как электричество в проводах. Реально, осязаемо, полезно. «Карман в ткани реальности. Красивая формулировка. Я-то думал, карманы только в кошельке и в худшем смысле этого слова.»

Этот карман не всегда на одном месте. Он «пришит» к Земле, но не намертво: раз в несколько лет — в одних источниках раз в десять, в других раз в пятнадцать — отверстие кармана открывается, и город появляется в горах Тибета, в реальном хребте Кунь-Лунь, протяжённостью больше трёх тысяч километров. Один день. Потом снова исчезает в своём измерении, и найти его можно, только если знаешь, где и когда ждать. «Окно открыто один день. Опоздал — жди следующий цикл. Интересно, а иммиграционная служба в курсе?»

Пальцы перешли на правую руку. Сжать, подержать, отпустить. Мизинец, безымянный, средний. Голова работала.

Дакен накидывал вводные данные в голове, как привык это делать ещё будучи инженером Георгием. Есть объект, который появляется в известной точке с известной периодичностью. Есть ограничение по времени — окно открыто ограниченно. Есть препятствия между тобой и точкой появления. Задача: оказаться в нужной точке в нужный момент. Это не вопрос везения. Это вопрос расчёта.

Но расчёт — позже. Сначала — понимание.

Кунь-Лунь был основан не людьми. Миллион лет назад — цифра, которую мозг инженера отказывался всерьёз воспринимать, но в этом мире она была такой же реальностью, как гравитация, — корабль инопланетян потерпел крушение в карманном измерении. Варп-двигатель — движитель, искривляющий пространство — создал разлом между этим карманом и Землёй. «Варп-двигатель. Гнёт пространство. Я в теории знаю, как это должно работать — искривляешь пространство перед собой, сжимаешь, проскакиваешь. На практике у нас в цеху и обычный двигатель гнёт, если не следить за моментом затяжки.» Сто выживших построили город из обломков корабля. Они не знали, что их центральный зал — это внутренность судна, и их потомки тоже не знали. Ты живёшь в доме и не помнишь, кто клал фундамент.

Город был одним из семи. Семь Небесных Столиц — семь карманных измерений, привязанных к Земле, каждая со своим народом, своими законами и своим чемпионом. «Семь Небесных Столиц. Хорошее название для жилого комплекса от застройщика-мошенника. "Семь Небесных Столиц" — клубный дом бизнес-класса, подземный паркинг, вид на карманное измерение.» У Кунь-Луня чемпионом был Железный Кулак — воин, который победил дракона Шоу-Лао и погрузил руки в его расплавленное сердце, получив способность концентрировать ци в кулаке, делая его подобным вещи из железа. Удар Железного Кулака пробивал сталь. Не метафора. Буквально. «Дракон Шоу-Лао. Срубить дракона, сунуть руки в его горящее сердце — и получить кулак, который пробивает сталь. Звучит как инструкция к станку, у которой потеряли страницу с техникой безопасности.»

Большой палец. Круговые движения. Левая рука.

Но это было внешнее. Для Георгия — для того слоя, который думал и считал, — важнее было внутреннее. Кунь-Лунь учил контролю над ци. Не тому, что «Пальцы» Руки украли и извратили. Не ритуалам с холодным огнём, не воскрешению мёртвых, не иллюзиям, подменяющим реальность. Кунь-Лунь учил настоящему: как энергия жизни течёт через тело, как её направлять, как ею управлять. Это было не мистикой. Это было технологией — просто технологией, которую наука его мира не знала, как когда-то не знала электричества.

«Миллион лет. Я работал с узлами, которым по двадцать, и те считались ветеранами. А тут — миллион. Всё, что я мог собрать, рассыпалось бы в порошок. А город — стоит.»

Все эти детали в голове начали складываться в схему: Рука и Кунь-Лунь были связаны. Не союзом — наоборот. Пять учеников Кунь-Луня когда-то извратили учение: они хотели использовать ци не для жизни, а для бессмертия. Для власти. Их изгнали. И они стали пятью Пальцами Руки. Александра, Мураками, Сованде, Гао, Бакуто — имена, которые дальше будут проблемой. Значит, имена нужны. Отметил. Запомнил. Они ушли, но не забыли. Веками Рука пыталась найти дорогу обратно в Кунь-Лунь, потому что там, в карманном измерении, время течёт иначе, и тот, кто вернётся, сможет жить почти вечно.

Была ещё одна деталь, которая лежала отдельно — назначение пока не определил. Лэй Кун. Громовержец. Бессмертный мастер боевых искусств, который тренировал каждого Железного Кулака на протяжении миллиона лет. «Лэй Кун. Громовержец. У нас на базе был Громовержец — Серёга из артдивизиона. Тоже вечный, тоже орал. Но драконов не побеждал, насколько я помню.» Не бог — человек, который перестал стареть и научился всему, чему можно научиться. Если он жив — к нему. Если нет — к кому-то другому. Но это — потом.

Пальцы переплели, вывернули, хрустнули. Левая кисть. Правая. Тело гудело после тренировки, но гудело ровно — не боль, а усталость, знакомая, рабочая. Хорошая усталость. Та, после которой завтра будешь сильнее, а не сломан.

И вот тут всё в голове разложилось по папкам, и из аналитики полезло живое, тёплое, неудобное.

Беги.

Прямо сейчас. Не жди, пока тебя возьмёт ихний демон Зверь за жопу. Беги. Сейчас. Сегодня. Завтра. При первой же возможности.

И второй голос — насмешливо-холодный, выверенный — инженерный:

Куда.

Кунь-Лунь. Тибет.

Ты знаешь, где Тибет относительно тебя?

Нет.

Ты знаешь, где ты?

Нет.

Ты знаешь, когда откроется портал?

Нет. Раз в десять лет, раз в пятнадцать — разные версии. Может, завтра. Может, через восемь лет.

Ты знаешь, что между тобой и Тибетом?

Нет.

Тогда что ты сделаешь, если побежишь сегодня? Пройдёшь семь коридоров, выйдешь в ночь, и дальше? Горы. Лес. Страна, языка которой ты не знаешь. Документов нет. Имени нет. Тело — десять лет. Руки, ноги, голова — есть. Но этого мало для «дальше». Этого хватит на «здесь», а «здесь» — камера, в которой ждут.

— Ждать, — сказал первый голос. — Ждать — это смерть. Каждый день здесь — ещё один день, когда её ломают. Каждый день — ещё один день, когда тебя тренируют. Ещё один день ближе к тому, чтобы стать тем, кем они хотят тебя видеть.

— Ждать — это готовиться, — ответил второй. — Готовиться — это собирать данные. Расписание. Расстояния. Ритмы. Хромота левого патрульного — четыре шага, потом шаг короче, потом снова четыре. Скрип двери в зал — высокий, если входит лёгкий, низкий, если тяжёлый. Лампы в коридоре мигают каждые двенадцать секунд, и в момент мигания тень от решётки сдвигается на полметра. Это — данные. Данные — это верстак. Верстак — это инструмент. Инструмент — это побег, который сработает, а не побег, который кончится в лесу через два дня, потому что ты не знал, куда бежать.

Первый голос заткнулся. Второй был прав. Георгий это знал — потому что первый голос был страхом, а второй — расчётом. Страх кричал «сейчас», расчёт говорил «когда». И «когда» было правильным ответом, потому что Георгий воевал и знал: операция, проведённая наскоро, кончается катастрофой. Операция, проведённая по плану, кончается победой — или хотя бы выживанием. А выживание — это не проигрыш, а пауза перед новым боем.

Руки замерли. Он лежал и смотрел в потолок, и трещина была на месте, и всё было на месте, и в голове всё улеглось по папкам: структура Руки, расписание патрулей, холодные пятна на стенах, трещина в потолке, ритм жизни в этом лагере и даже хромота патрульного или скрип двери. Тринадцатая дверь, её тепло, её дыхание, три минуты раз в две-три недели, десять сантиметров дерева, которые однажды перестанут существовать.

Значит, Кунь-Лунь — это не просто убежище. Это противоположный полюс. Там — контроль, дисциплина, знание, которое строит, а не ломает. Здесь, в лагере Руки, — разрушение, манипуляция, холодный огонь, который гасит, а не греет. Если Кунь-Лунь — это мастерская, где куют инструмент, то Рука — это помещение, где инструмент ржавеет.

«Я инженер. Я работал с тем, что сломано. Я чинил то, что другие выбрасывали. Кунь-Лунь — это не спасение. Это станок. Если я туда попаду, мне дадут не силу — дадут чертёж. А чертёж — это то, что я умею читать.»

Что он знал точно:

— Кунь-Лунь существует. — Он появляется в Тибете раз в десять или пятнадцать лет — в разных версиях по-разному, значит, нельзя полагаться на точный срок, нужно проверять. — Рука хочет туда попасть, значит, у них есть информация о времени и месте. Информация, которую можно добыть. — Дорога туда — через портал, который открывается на короткое время. Опоздал на день — жди следующий цикл. Десять лет. Пятнадцать. Столько нет. — В Кунь-Луне учат контролю над ци. У него нет мутации — ни регенерации, ни батиных когтей — но у него есть тело, которое он настраивает, как механизм, и есть знания, которые он копит, как данные на жёстком диске. — Итсу жива. Она за стеной. Расстояние — тринадцать дверей и один коридор, который не патрулируется.

Он закрыл глаза. Тёплое пятно в груди горело ровно. Не ярко — ровно. Как контрольная лампа на приборной панели: система работает, питание есть, механизм цел.

Всплыло лицо. Не трещина в потолке — лицо. Последний раз у щели. Три минуты. Она говорила быстро, шёпотом, и он слушал, и слова были неважны — важно было то, как она их говорила. А когда он сказал «я вытащу нас» — она замолчала. На секунду. Потом ответила: «Я знаю». Два слова. Тихо. Без слёз, без драмы. Просто — «я знаю». Тёплое пятно мигнуло — или показалось. Он открыл глаза. Потолок. Трещина. Камень.

Кунь-Лунь был целью. Не ближайшей — ближайшей была она, за стеной, за тринадцатой дверью. Но Кунь-Лунь был тем, что давало смысл всему остальному. Побег без цели — это бегство. Побег с целью — это операция. А на войне ему довелось проводить их, и не одну.

И дальше — горы. Тибет. Портал, который открывается на день. Город, где время течёт иначе. Мастер, который учит. Дракон, которого нужно победить. Сила, которая может и не проснуться. Мир, в котором нет гарантий.

Он открыл глаза. Трещина на потолке была на месте. Но он смотрел не на неё. Он смотрел сквозь стену.

«Я иду. Не ей. Не себе.»

Каждый день — ещё одна деталь. Каждый день — ещё один шаг. Верстак заполнялся, и механизм, который он собирал, ещё не имел названия, но уже имел назначение.

И важно было не сдаться, не поехать кукухой. Он иногда ловил себя на мысли, что стал меняться. Незаметно для себя, постепенно, даже его, казалось бы, повидавшего жизнь, эта ситуация подтачивала. Он успокаивал себя логикой, но сам же уже боялся растворить человека в логике, стать просто механизмом с набором функций. Это пугало, но как с этим справиться, он пока не знал.

Его повели не утром. Обычно за ним приходили на рассвете — шесть пар ног, тот же ритм, тот же коридор. Сегодня пришли ночью. Три пары. Он проснулся сразу, слишком необычно было слышать кого-то в это время. И ритм движений был другой: быстрее, жёстче, без привычной паузы у двери, когда надзиратель проверял замок. Дверь просто открылась, и голос сказал:

— Вставай.

«Приехали… Кажется, пипец котёнку.»

Дакен встал. Не потому что приказали. А потому что нутром почувствовал и понял: отказ будет стоить дорого. Но не ему. Ей.

Он не знал, откуда пришла эта уверенность — не из слов, не из жестов. Из окружения. Из того, как холодные пятна на стенах стали гуще за последние два дня, как лампы в коридоре мигали чаще, как стражники у его камеры сменились на незнакомых: не местная охрана, а кто-то старше, из внутренней структуры. Что-то готовилось, и он был частью этого.

Коридор был тот же: семнадцать шагов до поворота, направо. Но сегодня повернули налево. Впервые за пять лет — налево. Дакен отметил и не подал вида. Левый коридор, нижний уровень. Тот, который не патрулировался. Тот, за которым — она.

Дакен лихорадочно, но одними глазами — рыскал, запоминал, анализировал. Он искал хотя бы намёк, чтобы понять, что их ждёт.

Лестница вниз. Двенадцать ступеней, не девять, как к тренировочному залу. Стены здесь были старше: блоки крупнее, швы шире, и холодные пятна не просто ощущались — их было видно. Едва заметный синеватый налёт, будто камень покрылся инеем, которого не касалось тепло. Магия. Та самая, которую он с первого дня называл «сквозняком, который не сквозняк». Здесь она была не фоном, а стенами. Дышала.

Ещё один поворот. Дверь — деревянная, тяжёлая, с железными полосами, она пахла чем-то странным, чем-то, от чего волосы на затылке начали вставать дыбом. За ней — свет. Не мерцающий, как лампы в коридоре, а ровный, оранжевый, но какой-то мёртвый. От него шло ощущение — словно оказался на рентген-аппарате. Проникающее и пугающее.

Дакен шагнул внутрь.

Зал был круглым. Небольшой — шагов двадцать в диаметре, — но потолок уходил вверх, теряясь в темноте, и от этого пространство казалось бездонным. Стены — камень, но не голый: на них были вытравлены символы, которые Дакен узнал не по значению, а по ощущению. Те же символы, что на пластине в покое Ромулуса, которые он видел однажды, мельком, через приоткрытую дверь. Символы Зверя. Они не светились — они глушили. Звук, тепло, мысль. Всё, что входило в зал, оседало, как пыль.

В центре — постамент. Каменный, низкий, с углублением, в котором лежал клинок. Не тренировочный деревянный меч, не короткий клинок стражника. Другой. Тёмный, будто вырезанный из тени, с рукоятью, обмотанной чёрной тканью. Дакен не знал, из чего он сделан, но тело знало, что это не сталь. Слишком лёгкий для размера, слишком матовый для металла. Он вспомнил — из другой жизни, с дивана и ноутбука, — клинки Мурамасы? Нет, не то. Другое время, другая мастерская. Но принцип тот же: оружие, которое режет не только плоть.

У постамента стоял «Палец». Без маски — впервые Дакен увидел его лицо. «Хмм. Тоже азиат. Взгляд липкий, как у моего начфина, словно я ему задолжал.» Мураками. Георгий узнал его — из всех Пальцев Руки, которых он помнил по комиксам, только этот японец подходил под описание. Худое, сухое, с глазами, которые не сверкали, а впитывали. Не злые. Не добрые. Пустые, как экран выключенного прибора. За ним — четверо ниндзя. Чёрные доспехи, безликие, неподвижные. Инструменты.

А у колонны, в трёх шагах от постамента —

Она.

Итсу стояла. Не сидела, не висела на цепях, не лежала — стояла. Прямо, как на встречах у щели, когда решила, что не будет гнуться. Двое ниндзя по бокам, стояли на расстоянии вытянутой руки, как часовые. Она была в своей одежде — не чёрной форме Руки, а в том, в чём её привезли десять лет назад: выцветшем, залатанном, но своём. Это тоже был знак. Они не сломали её настолько, чтобы она надела их цвет.

Дакен посмотрел на неё, и тёплое пятно вспыхнуло. Не ровно, не мерно — рвано, как сердце, которое пропустило удар. Она посмотрела в ответ. Глаза в глаза. Три минуты у щели раз в две недели — и вот сейчас, в этом зале, впервые за пять лет без перегородки. Он видел её целиком: похудевшую, с проступившими ключицами и запястьями, которые стали тоньше, чем он помнил. Но спина — прямая. Подбородок — поднят. Красивая. Как мужчина он понимал отца — в такую трудно не влюбиться. Страх в её глазах отсутствует, она злится.

И Дакен понял: её привели как рычаг, чтобы, если придётся, надавить на него.

В центре зала, на коленях — третий участник. Маг.

«Ведь маг же? Если по шмоткам судить. Ну или какой-нибудь монах Шаолиня.»

Дакен никогда не видел мага Камар-Таджа вживую. В прошлой жизни — на экране, в кадрах фильма, в картинках комиксов. Там они выглядели эффектно: мантии, кольца, искры. Здесь — человек на коленях, с руками, связанными за спиной чем-то, что не было верёвкой. Тёмный материал, будто лента из тени, обвивал запястья и предплечья, пульсировал в ритме, который не совпадал ни с сердцем, ни с дыханием. Подавитель? Блокиратор? Дакен не знал точного названия, но видел результат: маг не колдовал. Глаза — открытые, ясные, но не светились. Руки — неподвижные. Силы — нет.

Маг был не стар. Лет тридцать пять, может сорок. Европейское лицо, тёмные волосы, короткая борода. Одежда — не мантия, а обычная, дорожная: потёртая куртка, штаны, ботинки. Как в фильмах про восточных мастеров.

Его поймали в пути, не в Камар-Тадже. Заметили, схватили, привели. Для Руки поймать мага Камар-Таджа — редкость и показатель силы. Для Дакена — первый контакт с миром, о котором он знал лишь понаслышке.

Он осмотрел мага, как осматривал механизмы в прошлой жизни. Руки связаны — не освободится сам. На поясе — пусто. Кольца сняли. Но материал, который связывает руки, покрывает только запястья и предплечья. Пальцы — свободны. Если маг сможет пошевелить пальцами и если у него будет кольцо…

Дакен перевёл взгляд на ниндзя. Четверо. Двое у Итсу, один у двери, один у постамента. У того, что у двери, — короткий клинок на бедре, рукоятью назад. У того, что ближе к Итсу, — на поясе, между сегментами доспеха, что-то маленькое, металлическое. Два кольца, соединённых вместе.

Двойное-кольцо.

Дакен узнал его, спасибо памяти. Из той — другой жизни. Георгий видел его на экране сотни раз: маленькое, тусклое, неинтересное для того, кто не знает, что это. Два кольца, спаянных хитрой финтифлюшкой, фокус для портала. Само по себе — ничего. В руках мага — дверь в любую точку мира.

Деталь на верстак. Щёлк.

Мураками заговорил. Голос — ровный, без интонации, как метроном.

— Сегодня ты получишь то, ради чего тебя растили. Зверь примет тебя. Ты прольёшь кровь врага — и станешь частью того, что сильнее любого человека, любого мутанта, любой силы, которую ты знаешь или не знаешь. Это не награда. Это посвящение.

«Пфф. Да ну нахер! На хер вас всех, вместе с вашим Зверем, я на это не подписывался!»

Мураками сделал жест в сторону клинка на постаменте.

— Возьми.

Дакен подошёл. Три шага. Взял клинок. Лёгкий. Слишком лёгкий для оружия, которое должно убивать. Но лёгкость была обманом — он почувствовал, как ладонь немеет от прикосновения к рукояти. Не холод. Не тепло. Онемение. Будто клинок ел что-то из того, что делало руку живой.

«Палец» указал на мага.

— Убей.

Маг поднял голову. Посмотрел на Дакена. Пронзительно, не как жертва на палача — как диагност на пациента. Оценивал. Читал. Дакен узнал этот взгляд: так смотрел старший наставник в первый день, когда проверял реакцию. «Кто ты на самом деле?»

Итсу не шевельнулась. Но Дакен почувствовал — тем самым чувством, которое жило в тёплом пятне, нитью их связи — она напряглась. Ещё когда её сюда, в этот зал, вели, она всё для себя решила. И сейчас, стоя у колонны, просто ждала, как хищница, что выбирала момент.

Дакен стоял с клинком в руке и думал. Не о том, убить или нет — это было решено давно, в тот день, когда он лежал в камере и понял, в какой вселенной находится. Он думал о том, как. Как развернуть то, что должно было стать казнью, в то, что станет выходом. Ему совсем не улыбалось скормить душу какой-то твари, а тельце отдать в рабство Руки.

Факты — как детали на верстаке.

Факт: маг не может колдовать. Руки связаны подавителем, кольцо снято. Факт: двойное-кольцо на поясе ниндзя, стоящего у Итсу. Ближайшего к ней. Факт: Итсу — не маг. Не может активировать кольцо. Но может до него дотянуться. Факт: Итсу — воин. А теперь вопрос. Пять лет плена не убили в ней бойца? Как она отреагирует на его действия? Так ли он сам подготовлен, чтобы что-то сделать? И соображает ли маг достаточно, чтобы вовремя и главное «правильно» среагировать? А есть ли выбор? Всё — или ничего.

Детали сложились. Не в план — в схему. План — это слова. Схема — это механика. Сделай это, потом это, потом это. Каждое действие — шестерёнка, которая проворачивает следующую.

«Ну понеслась!» — подумал Дакен и начал.

Он поднял клинок. Медленно. Чтобы «Палец» видел: ученик слушается.

Шаг к магу. Ещё один. Маг смотрел снизу вверх, и в его глазах — не покорность, а вопрос. Дакен ответил взглядом, коротким, точным, в полсекунды. Взгляд, который говорил: «Не сейчас. Жди. Я не тот, кем они меня считают».

Маг моргнул. Один раз. Понял или нет — Дакен не знал. Но не закричал, не дёрнулся. Ждал.

Клинок — в правой руке. Левая — свободна. Ниндзя у Итсу — в двух шагах. Кольцо — на его поясе, в щели между сегментами доспеха. Дакен видел его периферией, как видел трещину в потолке каждый день: не глазами, а вниманием.

Он остановился перед магом. Поднял клинок. Мысленно закричал, а в реальности коротко глянул на мать.

И Итсу поняла. Она начала двигаться первой.

Не потому что Дакен подал сигнал — она сама выбрала тот же момент, всё совпало просто потому, что иначе не стоило и пытаться. Десять лет она жила среди этих людей. Разум запоминал: когда стражники расслаблены, когда напрягаются, когда их взгляд уплывает в сторону. Воинская выучка, женское чутьё — она не делила. Просто знала. Десять лет она смотрела на них, как смотрит мать на тех, кто держит её ребёнка: каждое движение, каждый вздох, каждый взгляд. Сейчас всё внимание в зале было на Дакене, на клинке, на маге. На неё — периферийное. Фон.

Она не бросилась. Она просто переместила вес — с правой ноги на левую, чуть развернув корпус, как будто устала стоять. Естественное движение. Ничего не значащее. Ниндзя по бокам не отреагировали — потому что не было на что реагировать.

Потом она ударила.

Нога — в колено ниндзя, который стоял ближе. Смысла бить в корпус или голову не было, поэтому — в колено. Сустав. Точка, где броня не помогает, потому что сустав должен гнуться. Удар был коротким, без замаха, снизу вверх, и ниндзя провалился вперёд — не упал, но потерял баланс на полсекунды. Полсекунды — это всё, что было нужно.

Левая рука Итсу скользнула к его поясу. Пальцы — тонкие, но жёсткие, тренированные всю свою сознательную жизнь — нашли кольцо. Два металлических круга, соединённых вместе. Маленьких, тусклых, тёплых от чужого тела. Она сжала их и отдёрнула руку — за полсекунды до того, как ниндзя выпрямился.

Второй ниндзя среагировал. Но не на кражу — на удар. Его рука потянулась к клинку на бедре, и он начал поворачиваться к Итсу. Дакен не дал ему закончить поворот.

Дакен двигался не думая. Думать — это слова, а слова медленнее тела. Тело знало. Пять лет падений, перекатов, ударов, дыхания. Пять лет настройки детского механизма под взрослую память. И сейчас механизм сработал.

Клинок — тот самый, для убийства мага — Дакен не направил на мага. Он развернул его обратным хватом и шагнул к ниндзя, который тянулся к клинку. Детский шаг — короткий, быстрый, от бедра. Ниндзя не успел достать оружие: Дакен ударил его в сочленение доспеха — там, где наплечник крепился к нагруднику, где ткань, а не металл. Клинок вошёл неглубоко — детская рука, детская сила, — но противник дёрнулся, и его рука упала от пояса.

Не убийство. Помеха. Как заклинившая деталь в механизме: не сломана, но остановлена. «Что не съем — то по надкусываю, ссука.»

Маг понял. Со скрипом — но понял. Он видел, как мальчик, который должен был его убить, атаковал не его, а охрану. И он видел, как женщина у колонны бросила что-то — в его сторону, к ногам, на пол. Что-то маленькое, металлическое, звякнувшее о камень.

Двойное-кольцо.

Маг потянулся. Руки — за спиной, связаны. Но пальцы — свободны. Он перекатился и зашарил кистями, где — где оно? Есть! Нашёл кольцо на полу, сжал его между средним и указательным пальцами левой руки. Тёмный материал на запястьях пульсировал, сопротивлялся — магия Зверя давила, как вода на глубине. Но маг не пытался снять путы. Он тратил и так скромные сейчас силы на другое: вращал запястьями, медленно, концентрируясь, и между его ладоней — там, где связаны пальцы, где материал не покрывал кожу, — вспыхнула искра. Оранжевая. Маленькая. Живая.

Это было совсем иное, чем холодный огонь Руки. Настоящая энергия. Направленная не на разрушение, а на создание. Прямо сейчас — на открытие.

Итсу двигалась, она понимала, что умрёт, как только замрёт.

Ниндзя, в колено которого она ударила, выпрямился — он оказался без кольца, но с мечом. Без криков и ругани — просто атаковал. Короткий замах, горизонтальный, на уровне шеи. Итсу ушла вниз: не отскоком, а провалом — колени согнуты, корпус опущен, подбородок прижат. Клинок прошёл над головой. Она выбросила ногу снизу, под небольшим углом — в голеностоп — и ниндзя потерял опору.

Дакен оказался рядом. Их свела вместе логика боя — потому что они двигались в одном направлении, не сговариваясь. Как две шестерёнки, которые не видят друг друга, но зацеплены. Он толкнул второго ниндзя — того, которого уже резанул — в спину, перенаправляя его инерцию к первому. Два тела столкнулись. На полсекунды — хаос.

Маг кричал:

— Кольцо! Дай мне —

Он не договорил. Ниндзя у двери — четвёртый, тот, которого Дакен не задел — бросился к магу, реагируя на приказ. «Палец» командовал молча, жестом: убить мага, если нельзя подчинить Дакена. Заложник опасен, если он может колдовать.

Дакен не успевал. Ниндзя был быстрее, взрослее, тяжелее. Дакен не мог его догнать — но мог остановить. «Не успеваю, ептеть! На, сука!» Он бросил клинок. Уже не как оружие, а как препятствие. «Фу-х. Последний раз я так бросал гаечный ключ в Серёгу, когда тот опять синий на работу явился. И что обидно — Серёга тоже отклонился.» Клинок вращался в воздухе, короткий, тёмный, и ниндзя инстинктивно отклонился — от движения. Полсекунды — всё, чего добился, но чего уж там. Дакен влетел в эту полсекунду, как деталь в зазор: проскользнул между ниндзя и магом, принял удар на предплечье. Броня ниндзя — металл. Предплечье Дакена — кость, кожа, тонкая мышца. Боль вспыхнула. Кость не сломалась — но рука онемела от запястья до локтя.

Ниндзя замахнулся снова. Дакен не блокировал — нечем. Он сделал то, чему Длинный учил его пять лет: упал, но грамотно. Перекат через плечо, мимо ног ниндзя, и в перекате — его здоровая рука нашарила на полу короткий клинок, выпавший из руки первого ниндзя. Пальцы сомкнулись на рукояти. Выбитый хват, который Длинный ставил месяцами: плотно, жёстко, без зазора.

Он вскочил. Ниндзя разворачивался к нему. Дакен не стал ждать. Он шагнул внутрь — ближе, чем должен был, ближе, чем удобно для клинка, — и ударил. В пах, вкладывая инерцию движения, не великий вес, и пользуясь тем, что противник ему помог уже своим движением. Удар прошёл. Ниндзя застыл — как механизм, в котором заклинило последнюю деталь.

«С первым фрагом меня, бл*дь. От такого не очухается.»

Дакен выдернул клинок и обернулся.

Маг стоял на коленях. Руки за спиной — связанные, пульсирующие тёмным материалом. Но пальцы левой руки — с кольцом — были подняты. И между ними горело.

Оранжевый круг разрезал воздух. Не сразу — рвался, дрожал, магия Зверя давила, материал на запястьях мага пульсировал, сопротивлялся. Маг скрипел зубами, кровь текла из его носа, но круг рос. Ширился. И за ним — казалось, уже и забытый… Свет. Утренний, тёплый, живой. Улица. Каменные стены. Запахи специй, чая и пыли. Мир по ту сторону.

— Уходим! — голос мага сорвался. — Я не удержу долго!

Итсу схватила Дакена за запястье. Жёстко, как захват в борьбе, чтобы не потерять в суматохе. Её пальцы сомкнулись на онемевшей руке, и от этого сжатия — не боль, не тепло, а что-то третье, для чего у Георгия не было слова, а у Дакена не было необходимости: просто — связь. Реальная, физическая, после стольких лет кончиков пальцев у щели.

Они бежали. Три шага до портала. Итсу — впереди, тянула его. Дакен — на полшага позади, и в беге обернулся.

Мураками стоял у стены. Неподвижный. Он холодно провожал его взглядом. Старый колдун отмечал всё: его поведение, боевые возможности, потери ордена и пейзаж, открывшийся за порталом. Он уже планировал. «Ого. Суету наводить явно не его конёк. Мужик уже явно знает, куда мы прыгнули, и прикидывает дебет с кредитом — ловить или забить?»

Портал схлопнулся за ними, как выдох.

Они упали на камень. Тёплый камень. Солнечный. Дакен лежал, уткнувшись лицом в пыль, и впервые за пять лет чувствовал тепло, которое не шло от тёплого пятна внутри, а снаружи. От солнца. Настоящего, не лампа в коридоре, не символ на стене. Солнце.

Итсу лежала рядом. Не отпустила запястье — даже в падении не отпустила. Дакен повернул голову и увидел её лицо. Близко. Ближе, чем когда-либо у щели. Морщины, которых не было пять лет назад. Седая прядь у виска. Глаза — живые. Рядом.

Она разжала пальцы. Провела ладонью по его лицу — по щеке, по виску, по волосам, которые опять отросли и падали на глаза. Коснулась. Не кончиками пальцев через щель. Целиком. Как будто проверяла: настоящий. Не иллюзия. Не подмена реальности, которую Рука так хорошо умеет. Настоящий.

Дакен не двигался. Тёплое пятно внутри горело так, что перехватило дыхание. Он не контролировал лицо. Впервые за пять лет — не контролировал. И не хотел. Ревел, как ребёнок, да он и был ребёнком. Разум взрослый, но чувства и гормоны детские — чистые. Ребёнок нашёл мать и ревел от счастья и отступающего напряжения.

Маг лежал в трёх шагах, на боку, и тяжело дышал. Кровь из носа стекала на камень. Тёмный материал на его запястьях обвис, пульсировал вяло, угасал — без поддержки магии Зверя, вдали от зала ритуала, он терял силу. Маг стёр кровь тыльной стороной связанной руки и поднялся на колени.

Двойное-кольцо поблёскивало на его пальцах. Он снял его, повертел в руках. Посмотрел на открывшуюся картину — на Дакена, потом на Итсу. Потом снова на Дакена. Дождался, пока они немного успокоятся.

— Кто вы? — голос хриплый, сорванный, но ровный. Ни намёка на допрос, просто человек, который хочет узнать, с кем свела судьба.

Дакен сел. Тело болело: предплечье, рёбра, разбитая губа. Пыль на языке. Солнце слепит не привыкшие глаза. Он посмотрел на мага, и «Георгий» внутри — тот слой, который был не воспоминанием, а сутью, — отметил: маг не враг. Маг растерян и дезориентирован, как и они. Но не враг. Человек, которого только что спасли и который не знает, от кого и зачем.

Итсу села рядом. Прижалась плечом к его плечу. Тихо. Твёрдо.

— Мы те, кому нужна помощь, — сказала она.

Маг молчал. Смотрел на них — на женщину с прямой спиной и седой прядью, на мальчика с тёмными спокойными глазами и разбитой губой, и раненой рукой. Потом кивнул. Один раз.

— Меня зовут Тэо. Я из Камар-Таджа. — Он помолчал. — Я приглашаю вас погостить.

Он встал, пошатываясь. Кольцо — на пальце. За его спиной — каменные стены узкой улицы, где-то чуть в стороне шум людских голосов и много новых запахов, щекочущих восприятие. Город вокруг чем-то напоминал сказку об Алладине. Необычно и интересно.

— Тэо! А где мы вообще?

Мужчина на пару секунд остановился и вполоборота бросил:

— Катманду, Непал. Добро пожаловать.

Дакен поднялся. Взял Итсу за руку — не за запястье, а за ладонь. Её пальцы переплелись с его, и это было не как захват и не как рукопожатие. Это было как замок, который наконец встал на место.

Связь, та ниточка, что он чувствовал всё это время. Она загорелась, словно нить накаливания в лампочке. Теперь просто — свет. Постоянный. Их.

Он не оглянулся. Портал закрылся, и за ним остался каменный зал с символами Зверя, холодным огнём и «Пальцем», чей план был сломан. Это было позади. А впереди —

Впереди были горы. Солнце. Улица чужого и какого-то по-восточному волшебного города, первого посещённого им в этом мире. И маг по имени Тэо, который вёл их в легендарный Камар-Тадж.

Каждый день — ещё один шаг. Каждый шаг — ближе. Не к Кунь-Луню. К свободе.

Камар-Тадж оказался не тем, что Георгий помнил по фильмам. Не величественный храм на вершине горы, не сверкающие шпили, не маги в мантиях, расхаживающие по мраморным полам. Обычный — если слово «обычный» применимо к месту, где реальность тоньше бумаги — комплекс зданий, прилепившихся к склону, с узкими коридорами, низкими потолками и двориком, в котором сушилось бельё. Бельё. В твердыне мистических искусств сушили бельё на верёвках, как в любом дворе Краснодара.

Георгий, поймавший диссонанс, хмыкнул мысленно: «Окей. Бельё. Ну, это хорошо, это признак жизни. Мёртвые не стирают.» Но диссонанс тут же рассыпался, потому что двор — вот он, перед глазами — был живым настолько, что Георгий внутри Дакена замер и просто смотрел.

Виноградная лоза на арке. Он сначала решил — сухая. Потом присмотрелся: усики шевелились. Без ветра. Медленно, лениво, перетекая по камню, как щупальца спящего осьминога. Зелёная, живая, охрана — мелкие голубоватые точки, как светодиоды, только природные. Магия, которая росла из камня и не считала нужным это скрывать.

«Офигеть, — подумал Георгий. — Это ж фактически биомагический симбиоз флоры с минеральной…» — и осёкся, потому что поймал себя на том, что снова включает в себе учёного. Нет. Хватит. Он в Камар-Тадже. В настоящем, живом, не на экране. Можно просто смотреть.

И он смотрел.

Двор был маленьким, но казался глубже, чем был. Георгий заподозрил пространственную аномалию — и тут же отбросил: плевать. Двор был красивый. Каменные плиты, протёртые до блеска тысячами ног. Колодец в центре — не просто каменная труба, а что-то вроде низкого алтаря с вырезанными по ободу символами, от которых шло небольшое тепло, как от остывающего печенья. В углу — цветущий куст, которого Георгий не знал: мелкие белые цветы с жёлтой сердцевиной, и от них шёл запах — одновременно дождя и тёплого хлеба. «Как будто кто-то смешал озон с бабушкиной кухней. Если тут так пахнет, то что тут вообще едят?»

Тэо шёл впереди, и Георгий смотрел на него — по-новому. В зале Руки Тэо был заложником на коленях, с кровью из носа и дрожащими руками. Сейчас — выпрямился, шагал легко, кивал встречным. Плечи расправлены. Глаза спокойные. Одежда — та же дорожная куртка, но без грязи и крови, и под ней — что-то вроде короткого халата, тёмно-синего, без узоров. На поясе — колечко. То самое, двойное. Георгий уставился на него и мысленно облизнулся: «Двойное кольцо. Вещь, которая не только открывает порталы. Это же местная волшебная палочка! И он носит его на поясе, как ключи от квартиры. Боже, я бы нацепил его на цепочку и не снимал никогда.»

Тэо обернулся, и Георгий поймал его взгляд. Не оценивающий, как утром в Катманду. Другой — мягкий, с тёплой полуулыбкой, которая говорила: «Я знаю, ты рассматриваешь. Рассматривай. Это нормально.» Георгий мысленно кивнул: «Нравишься ты мне, мужик. Спокойный, как танк, и мягкий, как кот. Редкая комбинация.»

Ворота, через которые они вошли, были не воротами, а каменной аркой, увитой той самой живой лозой. За ней — внутренний двор, колодец, несколько дверей. Ни стражи, ни оружия, ни проверок. Георгий сначала напрягся — привычка: дверь без охраны либо ловушка, либо знак, что тебе здесь не угрожают — здесь какой вариант?

Потом увидел, как Тэо кивнул кому-то в окне второго этажа — коротко, по-свойски — и расслабился. Нет. Перестал ожидать удар. Это разные вещи.

Тэо провёл их по коридору первого этажа. Потолки были низкие, Георгий ожидал давящего чувства, но нет — потолок светился. Не лампами, не свечами — сам камень отдавал мягкий, молочный свет, как луна через туман. И на стенах — резьба. Георгий шёл и сначала видел просто орнамент, плоский, почти незаметный. Потом солнце из бокового окна скользнуло по камню — и резьба выступила. Объёмная, живая, как барельеф. Символы, спирали, что-то похожее на карту созвездий. Камень вспоминал, что в нём вырезано, когда на него падал свет.

«Это ж… фотоактивная структура…» — Георгий снова поймал себя, и снова остановил. Нет. Красиво. Просто красиво. Стена, которая просыпается на свету. Ребёнок внутри, без задней мысли потянулся к стене. Пальцы коснулись резьбы, и камень был тёплым, как живой. Георгий быстро убрал руку. Тэо шёл всё это время впереди, не спеша, размеренно. Он давал спутникам время на удивление и восторг. Маг и сам любил это место, конечно, ему льстила такая реакция гостей.

Им дали комнату. Одну на двоих, маленькую, с двумя циновками, деревянным столом и окном, которое выходило во двор. Окно. Первое окно за пять лет. Георгий стоял у него и смотрел на небо, пока Итсу молча разбирала постель. Она двигалась как человек, который привык устраиваться в местах, где не планировал остаться. Быстро, экономно, без лишних движений. Но на этот раз в её движениях было что-то новое: она не торопилась. Она делала всё то же самое, но медленнее, будто впервые за несколько лет позволила себе роскошь просто расслабиться. Потом, глядя в окно, он заметил, как по двору прошла седая женщина в тёмно-красном халате. Не торопясь. Несла стопку книг, толстых, старых, и держала их так, будто несла что-то хрупкое. Зашла в дверь, вышла без книг. Потом — снова с книгами. Другими. И так три раза. Георгий хмыкнул: «Библиотекарша. В Камар-Тадже есть библиотекарша. А ещё — вон, гляди-ка» — через двор прошёл парень, лет шестнадцати, в синем халате, как у Тэо, но без пояса-кольца. Ученик? Он шёл, смотрел под ноги, бормотал что-то, шевеля губами, — учил наизусть. Зубрил. Как перед экзаменом. Георгий почувствовал тёплый укол: «Знакомо, братан. Знакомо.»

Потом он увидел существо.

Маленькое. С кошку размером, но — не кошка. Выскользнуло из-за угла, село у колодца. Шерсть — тёмно-рыжая, с медным отливом, и на солнце — отливала так, будто её посыпали золотой пудрой. Уши — большие, круглые, как у лисы. Хвост тоже похож — длинный, пушистый, с белым кончиком, и кончик чуть светился. Бледно-голубым, как свечение ледяной палочки. Существо сидело, жмурилось на солнце и вылизывало лапу. По-кошачьи. Так.

«Это… что это? — Книзл? Да не… Это вроде другой фэндом. Вдох-выдох. Магическая кошка. В Камар-Тадже живёт магическая кошка. Конечно, она тут живёт. Где ей ещё быть?»

Существо открыло глаза — жёлтые, яркие, с вертикальным зрачком — и посмотрело прямо на него. Прямо в окно. Второй этаж, и оно посмотрело прямо на него. Животных он любил, и кошки не были исключением, а тут такое чудо-юдо. Георгий почувствовал, как настроение поднимается, потянулся к окну и заулыбался. Впервые за пять лет по-настоящему, губами и глазами.

Существо моргнуло, зевнуло — и ушло. Как будто показало: «Видел? Хорошо. До свидания.»

Тэо ушёл и вернулся через час с едой. Он принёс её на подносе, как в гостинице: рис, овощи, что-то вроде лепёшки, чай в глиняном чайнике. Поставил на стол, сел напротив. Как радушный хозяин над гостями. Чай был зелёный, горький, непривычный после воды из каменных труб. Но после первого глотка Дакен почувствовал: тяжесть в костях чуть отступила. Будто кто-то приоткрыл окно в душной комнате. Георгий внутри подумал: «Энергопроводящие компоненты в воде? Или травы?» — а плевать. Вкусно, чуть горчит, но приятно. В лагере еда была топливом. Здесь — впервые за пять лет — еда была едой.

Рис был сварен с травой, которой Дакен не знал, и от неё шло лёгкое покалывание на языке, как от мяты, только глубже, в горле. Лепёшка — тёплая, чуть солёная, с запахом, который заставил Итсу закрыть глаза на секунду. Кай видел: она тоже чувствует. Тоже пробует. Тоже — впервые за одиннадцать лет — ест, а не заправляется.

Тэо смотрел на них. Мальчик поймал его взгляд на себе и прочитал в нём — сочувствие. Тихое, без слезы и без жалости. Так смотрят на детей, которых нашли после войны: тех, что слишком быстро повзрослели, потому что детство было роскошью, которую никто им не предоставил. Тэо видел его именно так.

Это было странно приятно. Не жалость — жалость злит. Понимание. Тэо смотрел на него и как будто говорил: «Я знаю, что ты прошёл. Я знаю, что ты не ребёнок. Я знаю, что ты не виноват в этом.»

— Главу нашего ордена называют Древней. Её сейчас нет, — сказал Тэо, наливая чай. — Оставила дела. Усмиряет кое-кого в другом измерении. Вернётся через неделю, может, две. Может, больше. С ней всегда трудно предсказать.

— Кто за главного? — спросил мальчик. Голос был хриплым: он мало разговаривал в своей жизни, и связки с трудом работали. Слова выходили неровно, будто криво нарезанные шестерёнки.

Тэо посмотрел на него — и в его глазах мелькнуло что-то тёплое и живое, как искра. Не удивление. Скорее — узнавание. Он уже видел таких. Дети, которые спрашивают «кто за главного», а не «а когда вернётся». Дети, которые пропустили детство и пришли сразу в взрослость, без упаковки и инструкции.

— Карл Мордо, — ответил Тэо. — Старший ученик. Но решения по беженцам — это не его уровень. Пока Древней нет, я могу предложить вам гостеприимство. Еда, крыша, обучение базовому контролю энергии — если хотите. Но всё остальное — когда она вернётся.

— Обучение? — Георгий поднял бровь.

Тэо улыбнулся. Не полуулыбкой — открыто, и от этой улыбки в комнате стало как будто на два градуса теплее. «Чёрт, — подумал Георгий, — он же улыбается, и мне становится теплее. Буквально. Это либо магия, либо мужик настолько харизматичен, что атмосфера подстраивается. Оба варианта — ок.»

— Обучение, — кивнул Тэо. — Камар-Тадж не учит боевым искусствам. Мы работаем с реальностью — с её структурой, её изгибами, её правилами. Энергия — это инструмент. Тело — проводник. Я не обещаю, что вы научитесь открывать порталы за два месяца. Но я обещаю, что научитесь чувствовать то, что уже в вас есть.

Кай кивнул. Взял чашку. Пил и думал.

О времени.

Время — единственный ресурс, который нельзя пополнить. Можно найти деньги, оружие, союзников. Время — только потратить. И каждый день в Камар-Тадже — это день, когда Рука не знает, где они. Пока не знает.

Мураками наверняка уже раскидал свои сети, у него были ресурсы: ниндзя, магия Зверя, сеть агентов по всему миру. У него же лишь он сам, его мать, которую нужно лечить, да маг, который сам только из плена. Деталей на верстаке было мало. Нужно больше.

После полудня он тренировался во дворе. Отжимания, приседания, работа с шестом — не ради показухи, а чтобы сбросить то напряжение, которое копилось в теле, как статическое электричество. В лагере любое лишнее движение каралось, здесь же можно было двигаться свободно, и тело не знало, что делать с этой свободой: гудело, дёргалось, требовало нагрузки. Он работал до тех пор, пока мышцы не начинали гореть ровно, без срывов, — тогда внутри становилось тише.

Тренируясь, он видел двор. И двор видел его.

Та самая седая женщина в тёмно-красном — она вышла снова, с горячим чайником, и села на скамью у стены. Пила, глядя в никуда. Потом — спокойно, как дышит — подняла руку, и пустая чашка из её ладони поплыла. Медленно, по дуге, в сторону кухни. Чашка плыла, как на ниточке, покачивалась, и от неё шёл тонкий золотистый след, как от искры. Георгий проследил взглядом: чашка долетела до двери кухни, нырнула внутрь. Через секунду — вылетела обратно, полная, парящая по той же дуге, и мягко села в ладонь женщины. Она сделала глоток.

А паренёк искал на траве упавшую челюсть…

«Телекинез! — Георгий внутри заорал, подпрыгнул и захлопал в ладоши, но мысленно, потому что тело продолжало отжиматься. — Чашки! Левитирующие чашки! Боже, я в Камар-Тадже, и тут люди пьют чай телекинезом! Это… это лучше, чем я думал. Это лучше, чем фильмы. Это…»

Он улыбался. Мышцы горели, пот катился, и он улыбался, отжимаясь, потому что впервые за пять лет мир вокруг был не стеной, а окном.

В другом углу двора двое учеников — парень лет пятнадцати и девочка, может, тринадцати — сидели на корточках и делали что-то с камнем. Георгий присмотрелся. Каждый держал ладонь над плоской каменной плитой, и под ладонью — у одного еле заметно, у другого сильнее — тёк свет. Тонкий, как нитка, оранжевый, как огонь мага в зале Руки, но мягче. Они тренировали поток. У парня получалось: нить шла ровно, рисуя на камне что-то вроде круга. У девочки — рвалось, дрожало, и она морщилась, кусала губу, пробовала снова. Парень тронул её за плечо и сказал что-то короткое. Девочка кивнула, выдохнула — и нить выровнялась. На полсекунды. Потом снова дрогнула. Но на эти полсекунды — ровно.

Фанат Марвел в нём смотрел и чувствовал, как внутри что-то откликается. Никаких тёплых пятен — нет, другое. Жадность. Хочу. Хочу так. Хочу уметь.

«Это базовый контроль энергии, — подумал Георгий, и впервые за долгое время инженер не подавлял, а радовался. — Они тренируют циркуляцию энергии. Направленный поток, сфокусированный через ладонь. Если я смогу это… если я смогу…»

Шест в руках стал легче. Мальчик работал, и мысли работали вместе с телом — впервые не отдельно, не параллельно, а вместе. Тело двигалось, разум кипел, и оба — были живы.

Магическое существо — то, рыжее, с белым светящимся хвостом — появилось снова. Село у колодца, как и утром, и наблюдало за ребёнком. Георгий покосился. Существо наклонило голову, как собака, услышавшая незнакомый звук.

— Эй, — сказал он. Тихо, между отжиманиями.

Существо моргнуло. Кончик хвоста мигнул голубым — два коротких, как «приём-приём».

«Оно что, разговаривает? Морзянку знает? Нет, конечно. Просто… моргает. Как кот. Кот тоже моргает, и ты думаешь, что он понял, а он просто моргнул.»

Но Георгий не был уверен. И не хотел быть.

Итсу сидела на скамье у колодца. Она не смотрела на него с гордостью или восторгом — просто наблюдала. Внимательно, спокойно, будто пыталась собрать из отдельных движений целое. Георгий ловил её взгляд краем глаза и каждый раз чувствовал, как внутри что-то чуть-чуть сдвигается: странное, почти забытое ощущение — будто за ним есть кому присмотреть. Будто он не один.

Магическая кошка — он уже назвал её про себя Рыжая, потому что имя придумывать рано — потихоньку перебралась поближе к Итсу. Села у её ног. Итсу, не глядя, опустила руку и почесала её за ухом. Рыжая зажмурилась, наклонила голову — и кончик хвоста загорелся ровно, спокойно, как ночник.

Георгий видел это и думал: «Хех, мама. Чешет магическую кошку. Сидит у колодца в Камар-Тадже и чешет магическую кошку. И кошка мурчит. Если есть в этом мире что-то хорошее, то оно — вот это. Прямо сейчас.»

Он закончил тренировку, сел напротив неё на тёплый камень. Вытер лицо рукавом. Они молчали. И в этой тишине не было неловкости от того, что нечего сказать. Было другое — слишком много всего, и ни одно слово не подходило, чтобы это вместить.

— Я помню тебя ещё совсем маленьким, — сказала Итсу тихо, будто боялась спугнуть момент. — Я помню твой первый взгляд, первую улыбку и слёзы, помню твои первые шаги. Я была почти счастлива, ты был моим миром до твоих трёх лет. Ромулус. Он пришёл стребовать с тебя больше… Больше, чем ты мог дать. После этого тебя забрали, потом — только щель.

Он кивнул. Он не хотел ничего добавлять, не хотел объяснять, откуда у него эта взрослая собранность, эта привычка всё просчитывать, всё держать под контролем. Ему казалось, что если он начнёт объяснять, то сломает ту тонкую нить, которая между ними сейчас тянулась.

— Они называли тебя Дакен, — продолжила она. — «Бастард». Я слышала. Каждый раз, когда они произносили это при мне, я… — она сжала и тут же разжала пальцы, будто сбрасывая что-то тяжёлое. — Я не хочу, чтобы ты был для меня Дакеном. Это их имя. Оно пахнет клеткой.

Внутри у Георгия что-то сжалось — от того, как точно она это сказала. «Пахнет клеткой». Да. Именно так. Это имя было частью той системы, которая пыталась его сломать.

— А как ты хотела меня звать? — спросил он. Голос прозвучал чуть хрипло, будто слова шли через что-то плотное, через годы молчания.

— Кай, — сказала она сразу, без раздумий. — Хоулет Кай. Это имя я дала тебе, когда ты родился. Моё. Не их.

Кай. Он повторил про себя. Не Дакен. Не Георгий. Кай. Имя, которое было просто именем. Не приказом, не клеймом. И от этого становилось легче дышать.

— Мне нравится, — сказал он. Просто. Без пафоса. Без долгих объяснений.

Она посмотрела на него внимательно, будто проверяла: правда ли нравится, или он просто старается её не ранить. Увидела — правда.

— Ты говоришь и двигаешься не как мальчик, — сказала она спокойно. — Не как ребёнок. Я не знаю, что с тобой сделали там, за стеной. Но я вижу: ты умеешь держать удар. Умеешь думать. Умеешь не сдаваться. И я не прошу тебя притворяться ребёнком, которого у меня не было возможности вырастить. Я прошу: будь собой. Тем, кто ты есть сейчас.

Он смотрел на неё и чувствовал, как в груди что-то раскрывается, как пружина, которую долго держали сжатой. Он хотел сказать что-то большое, важное, но вместо этого сказал самое простое:

— Я буду рядом. Я не оставлю тебя.

Это было обещание солдата, который знает цену словам. И она это поняла.

— Спасибо, — сказала она. И в этом «спасибо» было больше, чем благодарность. В нём была усталость, которую она носила одиннадцать лет, и облегчение, которое пришло только сейчас, когда она впервые могла сказать сыну: «Ты не один».

Он хотел добавить: «Я не такой, каким ты меня помнишь», но слова застряли в горле. Потому что он не мог рассказать ей правду — не потому что боялся её реакции, а потому что это было бы как плеснуть водой на угли, которые она только-только начала разжигать. Потеряла сына, который рос без неё. Потеряла годы. И если он скажет: «А знаешь, я вообще не тот, кого ты помнишь», это будет как удар.

Вместо этого он сказал:

— Прости, что не могу быть тем мальчиком, которого ты видела в мечтах.

И это было честно. Про него — про того, кто вырос в темноте, кто учился выживать раньше, чем смеяться. Про того, в ком растворился маленький Кай, и кто теперь нёс за него ответственность.

— Не извиняйся, — сказала она твёрдо. — Ты не виноват, что рос там. Ты не выбирал эту дорогу. Но ты выбрал остаться собой. Это важнее всего.

Он кивнул. И в этот момент почувствовал, как что-то внутри встаёт на место. Живое. То, что не просчитаешь.

— Расскажи мне, — попросила она. — Про себя. Про то, что тебе важно. Про то, чего ты хочешь, когда не нужно думать о побеге.

Он задумался. Не потому что не знал, что сказать, а потому что давно не говорил о себе без оглядки на опасность. Без расчёта.

— Я хочу, чтобы у нас было место, — сказал он наконец. — Не убежище. Не временная дыра, где можно спрятаться. А место, где мы сможем дышать. Где не будет решёток, не будет чужих приказов. Где ты сможешь просто сидеть у окна и пить чай, и никто не придёт и не заберёт тебя.

Она слушала. Не перебивала. И он продолжал, чувствуя, как слова становятся тяжелее, потому что в них была клятва.

— И я хочу научиться быть не только тем, кто выживает, — добавил он. — Я хочу уметь радоваться простым вещам. Чашке горячего чая. Солнцу. Тишине, которая не значит, что сейчас ударят. Я хочу этому научиться. С тобой.

В груди у него было странное чувство — как будто он держал в руках что-то очень хрупкое, и если сожмёт слишком сильно — сломает. Но если отпустит — потеряет. И он держал осторожно.

— Это хорошие желания, — сказала она тихо. — Простые. Но самые важные.

Она протянула руку и коснулась его плеча. Не сильно, но твёрдо. Как будто проверяла: настоящий. Живой. Её сын.

И в этот момент Георгий понял, что она — его якорь. Не потому что тянула вниз, а потому что держала, когда всё вокруг стремилось унести его в пустоту. Рядом с ней он мог позволить себе быть просто мальчиком, который хочет, чтобы его мама была в безопасности.

— Я сделаю всё, чтобы мы это получили, — сказал он. И голос звучал ровно, без надрыва. Так говорят, когда знают цену словам.

Она кивнула. Не как командир, принимающий план. Как мать, которая верит в своего сына.

— Я знаю, Кай, — сказала она. — Потому что я видела, как ты боролся там, на ритуале. Не ради славы или силы. Ради нас.

Они сидели у колодца, и солнце грело их спины, и бельё на верёвках тихо шуршало на ветру. Рыжая лежала у ног Итсу, свернувшись клубком, и кончик хвоста мерцал ровно, как маленький ночник. И впервые за долгие годы Кай почувствовал: он не один. У него есть тот, ради кого стоит держаться. Тот, кто не даст ему раствориться в темноте.

А ещё ему показалось, как маленький Кай, который когда-то был в этом теле, будто тихо выдохнул где-то в глубине: «Теперь всё будет хорошо». И Кай мысленно кивнул ему: «Да. Теперь будет».

Утро в Камар-Тадже началось до рассвета — по привычке, от которой Георгий не собирался отказываться. Тело встало само, без будильника и без стука двери. Он вышел во двор, сделал разминку, пробежался по периметру — сорок шагов в одну сторону, сорок в другую, те же числа, другой коридор. Воздух был другой: живой, с горным холодком и запахом чего-то цветущего за стеной.

И утро было другим. Тихим, но не молчаливым. Звон колокольчика — не железного, а стеклянного, будто кто-то щёлкал по хрусталю — прокатился по двору три раза и растаял. Он замер на бегу, прислушался. Звук шёл отовсюду и ниоткуда, как будто сам воздух звенел. «Звонкий будильник, — подумал Георгий. — Аналоговый, ручной работы, с пространственным эффектом. Хочу такой.»

Утренний свет коснулся стен, и резьба проснулась. Символы выступили из камня — медленно, как будто потягивались — и заиграли тенями. Мальчик бежал мимо стен, и стены оживали на его глазах: спирали раскручивались, карты созвездий проступали и гасли, когда тень от карниза накрывала их.

Итсу вышла, когда солнце поднялось над стеной. Она двигалась иначе, чем вчера: не торопясь, но и не медленно. Она осматривалась. Как боец, который оценивает позицию: куда ведут двери, где колодец, где виноградная арка, с какой стороны склон, с какой — обрыв. Георгий видел этот ритуал и узнал. Так же делал он. Так делал любой, кто привык жить там, где стены могут стать врагами.

Рыжая появилась из-за колодца, потянулась, выгнув спину дугой, и потерлась о ногу Итсу. Итсу, не глядя, почесала её. Рыжая мурлыкнула — и от мурлыканья по двору пошла лёгкая рябь, как по воде. Он заметил, как вода в колодце дрогнула. «Вот это да. Кошка мурчит, и колодец вибрирует. Резонанс? Гармоника? Или просто… магия. Просто магия. И это нормально. Здесь это нормально.»

Они сели у колодца. Солнце грело. Итсу пила чай, держа чашку обеими руками — не потому что холодно, а потому что пальцы ещё не отвыкли от камня. Он ждал. Нужно было сказать правильно.

— Рука не остановится, — выдохнул он. Без вступления, без подготовки. — Мураками видел, куда ушёл портал. Катманду — у них здесь наверняка есть сеть, не сегодня-завтра, но выйдут на след. Камар-Тадж — сильное место, но мы не можем здесь сидеть вечно.

Итсу посмотрела на него поверх чашки. Молча. Ждала.

— Могут ли они напасть на нас здесь? — продолжил он. — Нет. Камар-Тадж и Рука — это не один уровень. Они друг друга терпят, потому что война между ними обойдётся слишком дорого обеим сторонам. Рука не пойдёт сюда открыто, и Камар-Тадж не пойдёт на Руку. Ну, это и не наш вопрос, наш — что делать нам?

Помолчал. Набрал воды из колодца, ополоснул руки и умылся ледяной водой — это освежило.

— Мы не можем остаться здесь. Не потому что опасно. Потому что бессмысленно. Сидеть в храме и ждать — это не для нас. Ты — воин. Я — воин. В чужом монастыре мы ржавеем, а не растём. Нам нужно место, где нас не найдут, но где мы будем становиться сильнее, а не просто прятаться.

Итсу поставила чашку. Посмотрела на него — прямо, как на встречах у щели. Как боец на бойца.

— Ты предлагаешь конкретное место?

— Кунь-Лунь.

И произнёс это слово так, как произносят координаты точки сбора: спокойно, чётко, без сомнения.

Итсу не отреагировала. Она не знала этого названия. Для неё это было слово. Для него — точка на карте.

— Карманное измерение. Город в складке реальности, появляется в горах Тибета раз в несколько лет. Внутри время течёт иначе. Там учат контролю над энергией — настоящему, не тому, что Рука украла и исказила. Рука была изгнана оттуда. Пять учеников, которые захотели бессмертия вместо жизни. Кунь-Лунь их выгнал. Значит, Кунь-Лунь знает Руку, знает, как с ними работать, и не сдаёт беглецов обратно.

Итсу слушала. Не перебивая. Думала.

— Откуда ты это знаешь? — спросила она.

Вопрос был честный и точный. Кай ждал его. С того дня, когда понял, в каком мире находится. Он знал, что однажды кто-то спросит: «Откуда ты знаешь то, чего знать не можешь?»

— Меня готовили как будущего ниндзя их ордена, и не рядового, поэтому немного истории мне преподали, — сказал он, мысленно скривившись от того, что пришлось немного соврать.

Итсу смотрела на него. Долго. Она старалась подавлять материнские порывы — он, увы, уже не ребёнок, а маленький мужчина и воин. В её взгляде была оценка. Так смотрит командир на разведчика, который принёс данные: достаточно ли оснований, чтобы действовать.

Она кивнула. Не «хорошо, верю». Просто: «я тебя слышала, продолжай».

— У меня нет силы Ромулуса и магии Руки, но у меня есть тело, которое я тренировал, сколько себя помню, и есть голова, которая работает. Кунь-Лунь — это не только убежище. Это место, где меня научат тому, что поможет дать отпор. Контроль над энергией тела. Не магия — механика. Только тоньше.

Итсу помолчала. Потом спросила:

— А как же твой отец?

Георгий знал Логана. Знал каждого врага, каждое сражение — из комиксов, из фильмов, из статей в Википедии, которые читал в три часа ночи вместо того, чтобы спать. Знал, что он тот ещё фрукт. Но ему хотелось услышать о нём от неё. Не из энциклопедии — от матери.

— Он жив? — спросил он.

— О, уж он-то наверняка жив. И наверняка ищет нас, — сказала Итсу.

— Какой он?

Она на секунду прикрыла глаза. Потом открыла.

— Он сильный, надёжный. Свирепый к врагам, но иногда неудержимый. Когда он рядом — кажется, что ничего не страшно. А когда его нет — понимаешь, что он был щитом, который ты принимал как должное.

— Он сможет нас защитить?

Итсу помолчала дольше. Рыжая подняла голову и посмотрела на неё — жёлтые глаза, внимательные.

— Я… уже не уверена. Он могуч, но он один. А врагов слишком много.

Мальчик посидел какое-то время задумчиво и сказал:

— Давай тогда всё же искать путь в Кунь-Лунь. Люди там не стареют. Если сумеем туда попасть, это даст нам и защиту, и навыки. И ты, и я можем там тренироваться. Если я смогу стать мастером… Нет. — твёрже перебил он сам себя. — Когда я стану мастером ци, мы вернёмся в мир и найдём отца. Как тебе такое решение?

Итсу молчала. Смотрела на горы за стеной Камар-Таджа. Потом повернулась к нему.

— Ты думал об этом. Давно, — сказала она. — Я вижу, что это решение обдумано и аргументировано. Я согласна, сынок. Но где мы найдём это чудо-место?

— Ну, мы и сейчас находимся в «чудо-месте». Возможно, нам тут и подскажут?

Итсу смотрела на него и улыбалась. Сын радовал её. Одиннадцать лет в каменном мешке научили её читать людей: не по словам, а по тому, что за словами. Она видела в его глазах то же, что всегда: тёмное, ровное течение подо льдом. И за ним — что-то, что было просто настоящим.

Тэо появился, когда солнце стояло уже высоко. Он шёл через двор с охапкой свитков — старых, потёртых, пахнущих пылью и чем-то ещё — для чего у Георгия не было названия.

Он остановился, увидев их у колодца. Сел на скамью напротив. Положил свитки на колени. Рыжая поднялась, потёрлась о его ногу и улеглась обратно. Тэо, не глядя, почесал её за ухом — привычным жестом, явно делал это тысячу раз.

— Разговор, который вы вели утром, — сказал он. Без извинений, без неловкости. Прямо. — Камар-Тадж — не крепость. Слышимость во дворе — на три комнаты. Я не подслушивал, но услышал.

Он помолчал. И улыбнулся — той самой тёплой, от которой становилось теплее.

— И, честно говоря, был рад. Редко услышишь во дворе разговор, в котором десятилетний мальчик обсуждает карманные измерения с такой уверенностью, будто зачитывает расписание уроков в дневнике.

Георгий внутри хохотнул: «Мужик меня подколол. Мягко, элегантно, с улыбкой. Мне нравится. Мне очень нравится.»

Он смотрел на него. Оценивающе. Привычка: любой, кто слышит больше, чем должен, — либо угроза, либо союзник.

Тэо, судя по всему, привык к таким взглядам. Не отвёл глаза. Сидел, ждал, улыбался.

— Кунь-Лунь, — повторил он. — Интересный выбор для мальчика, который только что сбежал из лагеря Руки.

— Я не ребёнок, — сказал Георгий. Не грубо. Как факт.

Тэо приподнял бровь. Не насмешка — интерес. И что-то ещё: тень, которая прошла по его лицу и исчезла. Георгий поймал её — и понял. Тэо видел детей таких. Детей, которые говорили «я не ребёнок» и верили в это, потому что детство у них отняли. И он жалел. Не мальчика — то, что у него забрали.

— Я заметил, — сказал Тэо мягко. — Дети обычно спрашивают «а можно мне остаться». Ты спросил «кто за главного». Разница — как между «я хочу есть» и «я хочу понять, кто тут раздаёт еду». Первый — гость. Второй — стратег. Ты — второй. И это меня огорчает, потому что в твоём возрасте стратегией должен быть выбор между манкой и овсянкой.

Мальчик промолчал. Тэо не давил. Просто сказал — и отпустил.

— Я знаю про Кунь-Лунь, — продолжил Тэо. — Камар-Тадж и Кунь-Лунь не союзники, но и не враги. Мы работаем с разными аспектами реальности. Они — с телом и энергией. Мы — с пространством и измерениями. Но кое в чём мы пересекаемся: оба не любим Руку.

Он развернул один из свитков. Карта — не современная, не бумажная, нарисованная от руки на чём-то, что напоминало тонкую кожу. Горный хребет, отметки, символы, которые Георгий не знал, но Тэо, очевидно, там всё прекрасно понимал.

Георгий подался вперёд — к карте. «Это же… это карта с тысячелетней историей. Руками мастеров. На материале, который… так, стоп. Не анализируй. Смотри. Это карта к Кунь-Луню. Настоящая. Ручной работы. Сияющая, если присмотреться — линии чуть мерцают. Это не бумага. Это… это сокровище. А он таскает его как утреннюю газету.»

— Портал в Кунь-Лунь открывается через два месяца. Может, чуть меньше. Я не знаю точной даты — Древняя знает, но её нет. Однако я знаю, где он откроется: хребет Кунь-Лунь, конкретная точка, которая меняется каждый цикл. Наши мастера фиксировали каждый портал за последние тысячу лет. — Он ткнул пальцем в отметку на карте. — Вот эта.

Георгий смотрел на карту, и внутри — там, где работала та часть, которая считала и планировала, — деталь встала на место с тихим щелчком. Маг не просто подслушал разговор. Маг пришёл подготовленный. Со свитками, с координатами, с готовностью. Это значило, что он давно определился с тем, что обязательно им поможет.

— Ты предлагаешь доставить нас туда? — спросил Георгий.

— Я предлагаю больше, — Тэо свернул карту. — Камар-Тадж — ваш дом до открытия портала. Еда, крыша, защита. Обучение — не боевое, у нас другие методы, но базовый контроль энергии вам не повредит. Вашей матери — тем более. Одиннадцать лет в лагере Руки оставляют следы. Не физические. Энергетические. Холодные пятна, о которых вы, наверное, знаете.

Он кивнул. Он знал. Чувствовал их на себе: тяжесть в костях, которая не была усталостью, тонкий налёт, который не смывался. А Итсу жила в этом одиннадцать лет — вдвое дольше, чем он.

— Я могу показать, как очистить каналы, — продолжил Тэо. — Не лечение — обслуживание. Профилактика, чтобы в организме всё работало как надо. Это не сделает вас магами. Но уберёт то, что Рука в вас вложила.

Он посмотрел на Итсу. Она слушала молча, и в её лице было ожидание. Она ждала, пока Кай оценит предложение. Он знал этот мир лучше, и она это приняла.

Мальчик оценивал. Быстро, по привычке: цель, условия, риски, средства.

Два месяца в Камар-Тадже — два месяца, когда Рука не знает, где они. Два месяца на восстановление, очистку, подготовку. Тэо предлагает обучение — обслуживание. Чистка. Настройка. То, что нужно сделать с телом, которое пять лет работало в агрессивной среде.

Портал откроется через два месяца. Тэо знает, где. Тэо может доставить. Это решает вопрос, который Георгий не мог решить сам: десятилетний мальчик и женщина без документов через Тибет — задача невыполнимая. С магом, который умеет открывать порталы, — операция.

Тэо не просит ничего взамен. Пока. Это значит, что он считает помощь достаточно правильной. Человек, которого вытащили из ямы, — знает.

— Мы остаёмся, — сказал он. Посмотрел на Итсу. Она кивнула. Один раз. Твёрдо.

Тэо кивнул в ответ. Встал. Посмотрел на них обоих — на женщину с прямой спиной и седой прядью, которая провела в каменном мешке одиннадцать лет, и на мальчика, который для десяти лет был слишком взрослым. Но так бывает: он не первый и, увы, не последний. В его взгляде — то, что Георгий уже видел: понимание. Тихое, без жалости и без пафоса. Учитель, который знает, что ученик уже многому научился, но не тому, чему хотел бы учить.

— Тогда начнём сегодня, — сказал он. — После завтрака.

Он ушёл. Рыжая посмотрела ему вслед, потом на мальчика, моргнула — кончик хвоста мигнул дважды — и потрусила за Тэо.

Кай стоял во дворе. Солнце грело спину. Настоящее. Живое. Его.

Итсу подошла, встала рядом. Молча. Их плечи соприкасались.

— Два месяца, — мягко сказала она.

— Два месяца, — повторил он. — Потом Кунь-Лунь.

— А если не откроется?

— Откроется. Это не везение. Это расчёт.

Итсу посмотрела на него. В её глазах — что-то третье, что не имело названия, но имело вес. Тяжесть, которую нельзя взвесить, но можно нести. Она несла её одиннадцать лет. Он нёс её пять. Теперь они несли вместе.

Дворик Камар-Таджа пах чаем, пылью и тишиной, которая не давила. Верёвки с бельём колыхались на ветру. В углу седая женщина в тёмно-красном поливала свой куст — тот, с белыми цветами, — и вода из ковшика текла не вниз, а по дуге, как будто куст тянул её к себе. Резьба на стенах спала, ждала света. Где-то наверху, в измерении, до которого нет дороги, Древняя усмиряла демона. Где-то далеко, в каменном зале с символами Зверя, Мураками отдавал приказы. Где-то в горах, которых ещё нужно достичь, ждал портал в город, построенный из обломков инопланетного корабля.

А Георгий, или всё же Кай? Стоял во дворе и чувствовал солнце на коже. Настоящее. Живое.

Два месяца в Камар‑Тадже сложились не в расписание, а в узор из одних и тех же маленьких вещей, которые день за днём становились привычными.

Утро начиналось одинаково: Кай вставал до рассвета, делал разминку, бегал по периметру двора. Сорок шагов туда, сорок обратно — старые числа, старая привычка. Но теперь он замечал не только углы и двери, а ещё и то, как меняется воздух. В первые дни Георгий считал каждый вдох, чтобы держать себя в узде. Потом перестал. Просто дышал.

Стеклянный колокольчик звонил три раза, и двор оживал. Резьба на стенах просыпалась вместе с первыми лучами света: спирали раскручивались, карты созвездий проступали и гасли, когда тень от карниза накрывала их. Кай бежал мимо, и стены оживали на его глазах. Каждый день — одни и те же символы, каждый день — новые тени. «Как экран с заставкой, — думал Георгий, — только заставка живая и сама решает, что показать. И плевать, что это за технология. Это просто красиво».

Рыжая появлялась ровно в тот момент, когда он заканчивал разминку. Садилась у колодца, вылизывала лапу, жмурилась. Кончик хвоста загорался ровно‑ровно, как маленький ночник, будто говорила: «Я тут, здорова, сыта, и двор на месте. Значит, всё хорошо». Кай кивал ей — привычка, которая появилась сама, без решения. Рыжая моргала в ответ. Георгий каждый раз ждал: вдруг сегодня она скажет что‑нибудь, ну надоест ей моргать? Но она не говорила — классическая женщина.

Итсу выходила чуть позже, когда солнце уже грело камни. Она двигалась так, будто наконец‑то могла позволить себе быть здесь, в этом дворе, в этом времени. Она тоже тренировалась: не так, как Кай, не на износ, а чтобы вернуть телу память о свободе. Тэо называл это «снять холодные пятна», но для неё это было проще: научиться снова чувствовать тепло в ладонях, лёгкость в плечах, свободу в шее.

Рыжая перетекала от Кая к Итсу, как тень. Садилась у её ног, и Итсу, не глядя, опускала руку и чесала её за ухом. От мурлыканья по воде в колодце шла лёгкая рябь. Георгий заметил: если Итсу чесала Рыжую дольше двух минут, рябь становилась ровной, как паттерн. Если меньше — дёрганной. «Биометрическая обратная связь через мурлыканье, — думал он. — Кошка работает как диагностический прибор. Только мурлычет, ага. Ну и бред лезет в голову».

— Ты опять с ней разговариваешь глазами, — сказала Итсу однажды, не поднимая головы.

— Я не разговариваю. Я наблюдаю.

— Наблюдаю, — повторила она с тёплой усмешкой. — Это у тебя наследственное. Твой отец тоже всё называл наблюдением.

Георгий промолчал. Он знал о Логане больше, чем Итсу подозревала, но каждый раз, когда она говорила о нём вот так — просто, без пафоса, — он слушал жадно. Он принял её как мать, и, как бы это ни было странно для него, Георгия Джеймса — тоже заочно, как отца… Принял. Поэтому ловил любую информацию от неё, из реального источника. И каждый раз ловил себя на мысли: «Ну да, я в курсе, какой он крутой и брутальный. Его противников, его побед. Но я не знаю, как он просто живёт? А она знает».

Тэо не гонял их по схемам и не заставлял зубрить термины. Вместо этого он давал им простые, почти бытовые задания.

— Смотрите на воду в колодце, — говорил он. Голос у Тэо был такой, как камень в этом дворе: тёплый, плотный, без лишних граней. — Смотрите, как она отражает небо. Как меняется рисунок ряби, когда ветер чуть сильнее. Это задание не на силу тела. Тут нужно внимание.

Кай сначала морщился. Ему казалось, что это пустая трата времени. Он привык к чёткой формуле: усилие — результат. А тут ему предлагали просто смотреть. Георгий внутри ёрничал: «Великий маг учит меня смотреть на воду. Два месяца. Роскошно. Если бы меня учили на диплом, я бы потребовал возврат средств за обучение».

Но однажды он заметил, как рябь ложится в странный узор, будто кто‑то невидимый провёл по воде пальцем. И вдруг понял: этот узор можно предсказать. Потому что он видел закономерности. Как траектория брошенного камня: если знаешь угол и скорость — знаешь, где он упадёт. Только здесь вместо камня был ветер, а вместо формул — внимание. Механизм был живым, и это делало задачу сложнее и интереснее.

— Ты не потерял свой ум, — сказала Итсу, когда он поделился этим наблюдением.

— Я применяю его точно так же, — возразил он. — Просто данных стало больше.

Итсу посмотрела на него — долго, с той полуулыбкой, которая появилась у неё за эти недели. Тихая, чуть усталая, тёплая. «Ты упрямый, — сказал её взгляд. — Но ты прав. И это хорошо».

Её тренировки были тише, незаметнее. Она сидела у стены, закрыв глаза, и слушала. Тэо говорил, что в теле есть места, где «холод» держится дольше всего — там, где годами копилось напряжение. Итсу училась замечать эти места и согревать их вниманием. Как будто держала в ладонях чашку с горячим чаем и позволяла теплу медленно растекаться.

Иногда Кай видел, как она открывала глаза и смотрела на свои руки — просто смотрела, будто видела их впервые. И в её лице было что‑то, что Георгий узнавал: то же выражение было у него, когда он впервые увидел живую лозу на арке. Восхищение от простого факта: это работает. Я живая. Я чувствую.

Дни складывались в недели, а недели — в месяцы. И понемногу в Кае что‑то менялось. Он всё ещё был собранным, всё ещё первым замечал, если кто‑то во дворе двигался чуть иначе, чем обычно. Но теперь к этому прибавилось ещё кое‑что: он начал замечать уют.

Седая женщина в тёмно‑красном — Кай так и не узнал её имени, а спрашивать почему‑то было неловко — каждый день пила чай телекинезом. Чашка летела по дуге в кухню и обратно, и каждый день Георгий смотрел на это с одним и тем же восторгом. «Чашки! Летят! Каждый день! И я каждый раз — как в первый! Потому что это чашки, и они летят, и это никогда не перестанет быть крутым».

Однажды он набрался смелости и спросил Тэо:

— А она всегда так? С чашкой?

Тэо посмотрел на него с той самой тёплой полуулыбкой.

— Линь Хуа делает так уже сорок лет. Раньше она левитировала книги, но книги жаловались.

— Книги жаловались, — повторил Кай серьёзным голосом. Слишком серьёзным.

— Они падали, — пояснил Тэо. — С высокой полки. Линь Хуа расстроилась. Чашки не падают. Чашки — надёжнее.

«Так, не ржать! Не ржать, я сказал. Я же в храме магии, среди пафосных волшебных засранцев. Так что держим морду. Держим, я сказал!»

— Чашки надёжнее книг, — сказал Кай вслух. Ровным голосом.

— В некоторых вопросах — да, — кивнул Тэо. И ушёл. Ровно. Спокойно. Будто ничего не сказал. Но Кай заметил тень разочарования.

Георгий проводил его взглядом и мысленно поставил галочку: «Тэо шутит. Мёртвым панчлайном. С каменным лицом. Это… это комедийный стиль уровня „о чём думает мантикора, когда смотрит в зеркало — о чём‑то хорошем“ в исполнении Квентина Тарантино. Мне нравится. Мне нравится этот человек».

Потом он подумал: «Стоп. Книги падали? С высокой полки? Линь Хуа расстроилась? Если книги падали, значит, у неё был сбой. Телекинетический сбой. В Камар‑Тадже. У мастера с сорокалетним стажем. Значит, телекинез может давать сбой. Значит, у него есть ограничения. Значит…» — и осёкся. Хватит. Чашки летают. Книги падают. Тэо шутит. Мир прекрасен.

Послушник по имени Рин стал первым человеком в Камар‑Тадже, с которым Кай просто разговаривал — не как беглец с магом, не как сын с матерью, а как мальчик с мальчиком. Рину было шестнадцать, он был из Тибета, умел говорить по‑английски с мягким акцентом и постоянно что‑то ронял.

— Ты зачем всё роняешь? — спросил Кай в первый день, когда Рин уронил поднос с чашками.

— Гравитация, — ответил Рин, собирая черепки. — Она сильная. Я слабый. Она побеждает.

— Так тренируйся.

— Я тренируюсь. Каждый день роняю. Мастер Тэо говорит, что прогресс есть: раньше я ронял три чашки, теперь — две.

Кай посмотрел на него. Рин улыбался — открыто, без хитрости. Георгий внутри отметил: «Хех, а он прикольный, просто весёлый, неуклюжий тибетский парень, который роняет чашки. После пяти лет среди ниндзя это… это как выйти из чёрно‑белого фильма в цветной».

— А если три уронишь? — спросил Кай.

— Тогда я скажу, что это была особая тренировка по равновесию, — подмигнул Рин. — Мастер Тэо оценит.

«Видимо, чаёк у них тут весёлый».

Рин показал ему, как бросать камешки по воде, чтобы они прыгали. Три раза, четыре, пять. Кай попробовал — и у него не получилось. Камешек ушёл под воду с бульком, как будто обиделся.

— Не думай, — сказал Рин. — Просто брось. Как будто тебе всё равно.

— Мне не всё равно, — сказал Кай. — Я хочу, чтобы он прыгал.

— Вот поэтому и не прыгает, — Рин поднял камешек, повертел в пальцах, бросил. Пять прыжков. Лёгких, как будто камешек договаривался с водой. — Ты бросаешь, как будто решаешь задачу. А вода задач не любит. Она любит, когда с ней играют.

«Даже шестнадцатилетний шкет мне зачитывает в стиле коалы Ши‑Фу. Они что, специально надо мной издеваются?»

Кай бросил. И камешек прыгал ровно три раза. Он посмотрел на Рина, потом на воду, и вдруг рассмеялся. Тихо, не во весь голос, но искренне.

— Три, — сказал он, словно это была победа.

— Четыре в следующий раз, — подмигнул Рин.

С этого дня у Кая появилась маленькая игра: бросать камешки и считать прыжки. Иногда к нему присоединялась Итсу. Она не старалась победить, не пыталась сделать лучше. Просто стояла рядом, улыбалась и говорила:

— Смотри, как красиво. Вода будто помогает.

И Кай смотрел. И видел.

Иногда Рин прибегал с каким‑нибудь новым трюком: бросать два камешка сразу, или бросать с закрытыми глазами, или бросать и считать вслух по‑тибетски. Кай не понимал тибетского, но цифры узнавал: «три» у Рина звучало как «сум», и Георгий тут же подумал: «Сум. Сумма. Группа. Какая ирония — „сум“ по‑тибетски означает три, а в русском это корень от „сумма“. Камешек прыгает три раза. Сумма усилий — три. Всё в мире сводится к трём». И тут же: «Заткнись, инженер. Бросай камешек».

Рыжая наблюдала за их играми, сидя на ветке дерева. Когда камешек прыгал хорошо — кончик хвоста мигал дважды. Когда плохо — один длинный. Георгий уверился: она считала. Она вела свой протокол.

На третьей неделе случился конфликт.

Тэо дал задание: смотреть на пламя свечи и «слышать» его. Не глазами — чем‑то другим. Кай смотрел. Пламя дрожало, подрагивало, обычный огонь. Он видел, как оно движется, видел закономерности — тяга воздуха, температура, скорость сгорания. Но «слышать» — нет. Ничего.

Три дня. Каждый день — свеча, смотреть, слушать. Ничего.

На четвёртый день Кай не выдержал.

— Я не понимаю, что я должен услышать, — сказал он. Голос ровный, но в нём звенело — как струна, которую перетянули. — Огонь — это горение. Тяга воздуха, температура, скорость. Я вижу, как он движется. Но я не «слышу» его. Я не знаю, что это значит — «слышать» огонь. Может, я не могу. Может, у меня нет того, что нужно.

Тэо посмотрел на него. Спокойно. Без удивления.

— У тебя есть всё, что нужно. Ты торопишься.

— Я не тороплюсь. Я три дня смотрю на свечу. Три дня — это не торопливость.

— Три дня — это срок, который ты себе поставил. Ты решил, что за три дня должен получить результат. Когда результат не пришёл — ты разозлился. Не на свечу. На себя.

Кай молчал. Тэо был прав, и это злило ещё больше.

— Ты опять ищешь формулу, — продолжил Тэо. Тихо, без давления. — Усилие — результат. Время — ответ. Но так работает только механизм. Ты — не механизм.

— Я знаю, что я не механизм! — Кай повысил голос. Впервые. В Камар‑Тадже — впервые. Двор замер: Рин, который шёл мимо с подносом, застыл. Послушники, которые тренировали поток, подняли головы. Итсу, сидевшая у стены, открыла глаза.

Тэо не шевельнулся. Сидел, смотрел. Ждал.

Кай стоял перед ним, кулаки сжаты, челюсть — как камень. Георгий внутри молчал: он узнал это состояние. Дакен в лагере, когда не получалось с первого раза, когда инструктор говорил «ещё», — и он шёл ещё, и ещё, и ещё, пока не получалось, потому что «не получается» означало «наказание». Тело помнило. Тело реагировало раньше, чем разум.

Тэо видел. Он видел, как мальчик перед ним ушёл — не физически, а внутрь, в то место, где каменные стены и холодный пол. Он видел это раньше, у других. И знал: давить сейчас — значит загнать глубже.

— Иди, — сказал он. Тихо. — Погуляй. Вернись, когда будешь готов.

Кай развернулся и ушёл. Быстро, почти бегом. Рыжая поднялась с места и потрусила за ним — тихо, на расстоянии, как тень.

Он вышел за арку, сел на каменный выступ у склона. Город Катманду внизу, шумный, живой, пыльный. Георгий сидел и смотрел на город, и внутри было горько — не от обиды на Тэо, а от того, что Тэо был прав. Он торопился. Он всегда торопился. Потому что в лагере «не успел» означало «больно». А здесь «не успел» не означало ничего, и он не знал, как с этим жить.

Рыжая села рядом. Не трогалась, не лезла. Просто сидела. Кончик хвоста не горел — молчал. Георгий посмотрел на неё.

— Я наорал на мага, — сказал он. — В его же доме. На человека, который нас кормит, учит и защищает. Классно. Просто супер.

Рыжая моргнула. Один раз. Медленно.

— Спасибо, — сказал он. Очень помогла.

Через полчаса он вернулся. Тэо сидел там же, у колодца, со свитком. Рыжая первой подошла к нему, потёрлась о ногу. Тэо, не глядя, почесал её за ухом.

Кай сел напротив. Молча. Тэо не поднимал глаз от свитка.

— Я был неправ, — сказал Кай. Тяжело, как будто каждое слово весило больше обычного. — Не с заданием. С реакцией. Я знаю, что ты говоришь правильно. Но моё тело реагирует раньше, чем я успеваю подумать. Я решаю задачу, а тело помнит другую задачу — из лагеря. И там «не получилось» означало наказание.

Тэо поднял глаза. Смотрел долго. Потом кивнул — медленно, будто принимал не извинение, а факт.

— Я знаю, — сказал он. — Я видел это, когда ты сжал кулаки. Ты ушёл в место, где тебя учили, что ошибка — это боль. Я не могу убрать это за три дня. И ты не можешь. Но мы можем сделать кое‑что другое: научить твоё тело, что здесь ошибка — это просто ошибка. Никто не ударит. Никто не накажет. Свеча не догонит.

Кай выдохнул. Длинно, медленно. Как будто выталкивал из лёгких что‑то тяжёлое.

— Свеча не догонит, — повторил он. И уголок рта дрогнул. Чуть‑чуть.

— Нет, — подтвердил Тэо. — Свечи медленные. Одно из их немногих достоинств.

Георгий внутри фыркнул: «Опять. Опять панчлайн с каменным лицом. Свечи медленные. Каких достоинств? Одно из. Он что, каталогизировал недостатки свечей? У этого человека есть рейтинг источников света?»

Кай посмотрел на Тэо и впервые за весь разговор увидел в его глазах не спокойствие учителя, не мудрость мага, а просто человеческое, тёплое, живое. Тэо не просто «понимал». Он знал. Он сам когда‑то стоял перед свечой и злился. Или перед чем‑то другим — но с тем же чувством: «Я должен. Прямо сейчас. Иначе плохо».

— Ты тоже так делал, — сказал Кай. Не вопрос — утверждение.

Тэо помолчал. Потом:

— Каждый, кто приходит сюда, делает так. Камар‑Тадж учит через покой в душе, а покой достичь в нашем быстро меняющемся мире всё труднее.

— И когда это приходит?

— Когда ты перестанешь спрашивать «когда».

Кай хмыкнул. Тэо — впервые — хмыкнул в ответ. Они сидели у колодца, и между ними было что‑то новое: не учитель и ученик, не маг и беженец. Два человека, которые оба знали, каково это — злиться на свечу.

С этого дня Кай стал смотреть на свечу иначе. Он убрал «срок» — просто перестал считать дни. Пламя дрожало, тянулось, подрагивало. Он смотрел. И на пятый день — не «услышал», а скорее почувствовал: что‑то в пламени откликалось чему‑то в нём. Как два камертона, настроенные на одну ноту. Тихо, едва, но — откликалось.

Он не сказал Тэо. Тэо не спросил.

Они сидели у колодца, и между ними было что‑то новое: не учитель и ученик, не маг и беженец. Два человека, которые оба знали, каково это — злиться на свечу.

С этого дня Кай стал смотреть на свечу иначе. Он убрал «срок» — просто перестал считать дни. Пламя дрожало, тянулось, подрагивало. Он смотрел. И на пятый день — не «услышал», а скорее почувствовал: что‑то в пламени откликалось чему‑то в нём. Как два камертона, настроенные на одну ноту. Тихо, едва, но — откликалось.

Он не сказал Тэо. Тэо не спросил. Они оба знали.

После той ссоры что‑то сдвинулось — в лучшую сторону. Тэо стал заходить к ним вечером, после ужина, просто так. Садился у колодца, пил чай, иногда молчал, иногда рассказывал.

Он говорил о Камар‑Тадже — не как о храме, а как о доме. О том, что резьба на стенах — это записи, и каждый мастер, который жил здесь, оставлял свой символ. О том, что лоза на арке старше здания, и никто не знает, кто её посадил — или она сама. О том, что Древняя однажды вернулась из другого измерения с чашкой, которая звенела, как колокольчик, и поставила её в кухне, и теперь все пьют из неё по очереди, потому что она улучшает вкус чая, но только если ты пил из неё не больше трёх раз в неделю, а иначе — горчит.

— Звенящая чашка, — повторил Георгий, когда Тэо ушёл. — Которая улучшает вкус чая. Но только три раза в неделю. Я живу в мире, где чашки имеют лимит использования. Это… это как free‑to‑play игра, только для посуды.

Итсу улыбнулась:

— Ты говоришь как тот, кто читал слишком много книг про выдуманные миры.

Георгий замер на секунду. «Она почти попала. Ещё чуть‑чуть — и я бы рассказал ей про комиксы. Про фильмы. Про Википедию и споры в комментариях к фанфикам. Но нельзя. Ещё рано. Может быть — никогда».

— Я читал много, — сказал он честно. Не всё, что он читал, было комиксами. Но и не всё, что он знал, было из книг.

Тэо рассказывал о Кунь‑Луне — осторожно, без подробностей, но достаточно, чтобы Кай проверял свои знания и находил, что они совпадают. Город в складке реальности. Время течёт иначе. Мастера ци. Пять изгнанных учеников, которые стали Рукою. Георгий слушал и мысленно листал статью: «Так, Драконьи Воины Кунь‑Луня… Защитники города… Раз в пятнадцать лет появляется Шоу‑Лао — дракон, и будущий Железный Кулак сражается с ним, чтобы получить силу…» — и осекался. Спойлеры. Он не мог думать о Кунь‑Луне без спойлеров, потому что знал, чем всё закончится. Или чем должно закончиться. Или чем закончилось в комиксах. Этот мир мог отличаться.

— Ты хмуришься, — заметил Тэо однажды.

— Я думаю, — ответил Кай.

— О чём?

— О том, что я знаю про Кунь‑Лунь из истории Руки. И о том, что я не знаю. И как узнать то, чего я не знаю, пока не увижу.

Тэо кивнул. Это был честный ответ, и он его принял.

Рыжая, которая в этот момент лежала у его ног, подняла голову и посмотрела на него с выражением, которое Георгий описал бы как «ну и?».

— Что? — сказал он ей.

Рыжая зевнула. Кончик хвоста мигнул дважды.

К концу второго месяца Тэо сказал им:

— Вы не стали магами. И не должны были. Но вы научились тому, что важнее: слышать себя. Чувствовать, когда тело просит остановиться. Когда оно готово идти дальше. Когда ему просто нужно посидеть у колодца и посмотреть на воду.

Кай кивнул. Он понимал. Им помогли обрести свободу — не от Руки, а от того, что Рука в них вложила. Тяжесть в костях стала меньше. Тонкий налёт, который не смывался, — смылся, не до конца, но достаточно, чтобы дышать полной грудью. Итсу двигалась иначе — легче, свободнее, как будто сбросила второй слой камня поверх первого, который сняли в день побега.

Тэо посмотрел на них обоих — на женщину, которая за два месяца снова научилась чувствовать тепло в ладонях, и на мальчика, который за два месяца научился не бояться тишины.

— Я был рад, что вы пришли, — сказал он просто, без пафоса. — Камар‑Тадж — ваш дом. Если вам будет нужно — вы знаете, где он.

Кай смотрел на него и думал: «Два месяца назад я смотрел на этого человека и думал: союзник или угроза. Теперь я думаю: друг. Настоящий друг. Тот, который не говорит „всё будет хорошо“, а говорит „свеча не догонит“ — и ты веришь, потому что он знает».

— Тэо, — сказал Кай, — спасибо.

Тэо кивнул один раз, коротко — так, как он делал всё.

— Я рад, что мои усилия не прошли даром. Вы оттаяли и ожили. Довольно трудно было подобрать ключик, но я старался, и, надеюсь, у меня получилось.

Рыжая встала, подошла к Каю и ткнулась головой в его ладонь. Кончик хвоста мигнул три раза — быстро, как «пока‑пока‑пока». Георгий почувствовал, как внутри что‑то сжалось — не больно, а тепло. Как будто маленький Кай, который жил в этом теле до того, как пришёл Георгий, обнял кошку.

А вечером, накануне дня, когда должен был открыться портал в Кунь‑Лунь, Кай и Итсу снова сидели у колодца. На верёвках всё так же сушилось бельё, и оно тихо шуршало на ветру. Резьба на стенах спала, ждала утра. Лоза на арке шевелила усиками — медленно, лениво, будто прощалась.

— Завтра мы уйдём, — сказала Итсу.

— Да, — ответил Кай. — Но знаешь, что я буду помнить об этом месте?

— Что?

— Что здесь можно было просто сидеть. И болтать ногами. И бросать камешки. И никто не кричал, что это пустая трата времени.

Итсу улыбнулась:

— Я тоже буду это помнить.

Он посмотрел на неё, и в его глазах было то, чего раньше не было: решимость и тихая грусть вместе. Грусть от того, что эта маленькая, тихая глава закрывалась. Решимость — от того, что следующую нужно было открыть.

— Спасибо, — сказал он просто.

— За что?

— За то, что ты не пыталась сделать из меня снова того мальчика, которого потеряла. Ты позволила мне быть тем, кто я есть сейчас. И помогла этому человеку стать чуть легче.

Она протянула руку и коснулась его плеча. Так же, как в первый день. Твёрдо, но нежно.

— Ты всегда был моим сыном, — сказала она. — Просто теперь я вижу тебя целиком. И я горжусь тобой.

Они сидели так ещё немного, слушая, как шуршит бельё на ветру, как послушники шутливо переговариваются в другом углу двора, как солнце садится за стену и тени становятся длиннее.

Рыжая лежала у их ног. Кончик хвоста горел ровно. Не мигал, не дёргался — горел спокойно, как будто говорила: «Всё хорошо. Вы готовы».

Завтра они уйдут. Впереди будет Кунь‑Лунь, новые испытания, новые враги. Но сейчас у них было это мгновение — тихое, настоящее, своё. И Кай знал: он заберёт его с собой. Как маленький камешек в кармане — чтобы иногда доставать и вспоминать.

Утро последнего дня в Камар‑Тадже было таким же, как все предыдущие: солнце, пыль, шуршание белья на верёвках. Но Кай чувствовал разницу — не глазами, а тем местом внутри, которое за два месяца научилось замечать тонкие сдвиги. Сегодня воздух был чуть плотнее. Чуть тяжелее. Будто мир вокруг напрягся, готовясь к чему‑то.

Тэо нашёл их у колодца. Он был другим: собранным, тихим, без привычной лёгкой усмешки. В руках — не свитки, а потёртый мешок, из которого торчали края чего‑то, похожего на талисманы.

— Сегодня, — сказал он. Без предисловий. — Портал откроется к закату. Место — в трёх часах пути, на перевале. Дорога простая, если не считать последнего участка. Там нужно будет подняться.

Кай кивнул. Он был готов. Два месяца ожидания, два месяца тихой жизни — всё это было прологом. Сегодня начиналось главное.

— Тэо, — сказал он. — Спасибо.

Маг посмотрел на него чуть дольше, чем обычно. Улыбнулся — не своей обычной, чуть ироничной улыбкой, а какой‑то другой, тихой.

— Не благодари заранее, — сказал он. — Дорога ещё не пройдена.

Они вышли после полудня. Тэо вёл их по тропе, которая поднималась от Камар‑Таджа вверх, в горы. Сначала тропа была широкой, утоптанной, с выложенными камнями ступенями. Потом ступени кончились, и тропа стала просто узкой полоской на склоне, осыпающейся под ногами.

Кай шёл первым. Не потому что не доверял Тэо, а потому что привык: первый видит угрозу, первый принимает удар. Итсу шла за ним, ступая легко и точно, как будто горы были для неё родным языком. Может быть, так и было: она выросла в горах, и тело помнило.

Тэо замыкал. Он двигался иначе, чем они: не как боец, а как человек, который чувствует землю. Иногда он останавливался, касался камня ладонью, словно прислушиваясь к чему‑то, и потом кивал: идём дальше.

Через час тропа вывела их на уступ. И Кай остановился.

Перед ними открылся горный хребет, и мир раскинулся внизу, как огромная ладонь, в которой лежало небо. Пики уходили ввысь, белые от снега, подсвеченные закатным золотом. Долины между ними были заполнены туманом, и туман полз между скал, как живое существо, медленное и безразличное. Внизу, где‑то далеко, серебрилась река, тонкая, как царапина на камне. Воздух был таким чистым, что казался не воздухом, а светом, который можно пить.

Кай стоял и смотрел. В его жизни было мало моментов, когда он смотрел не для того, чтобы оценить обстановку, а просто чтобы видеть. Это был один из них.

— Красиво, — сказал он. Слово вышло простое, плоское, но он не знал другого, которое бы вместило то, что он чувствовал.

Итсу встала рядом. Её лицо было спокойным, но глаза блестели.

— Я забыла, что мир может быть таким, — сказала она тихо. — Одиннадцать лет каменных стен. Я думала, что помню. Но память — это одно, а вот это… — она не закончила, просто вдохнула, глубоко, и выдохнула медленно, будто пробуя воздух на вкус.

Тэо остановился чуть позади, давая им время. Он тоже смотрел на горы, но в его взгляде было что‑то ещё: не только восхищение, но и настороженность. Он знал эти горы. Знал, что красота и опасность здесь растут из одного корня.

— Нам нужно идти, — сказал он наконец. — Портал не будет ждать.

Последний участок был самым тяжёлым. Тропа вилась по склону, сужаясь до одной ступни. Справа — стена, слева — обрыв, внизу — туман, в котором не видно дна. Итсу шла уверенно: она не боялась высоты, камни были ей знакомы. Кай тоже не боялся, но каждый его шаг был выверен: носок на камень, перенос веса, проверка опоры. Он двигался как механизм, и это было хорошо, потому что один неверный шаг здесь значил падение.

Тэо остановился на небольшой площадке, едва достаточной для троих. Скала над ней нависала, образуя что‑то вроде крыши. Воздух здесь был другим: плотным, вибрирующим, как будто что‑то невидимое настраивалось, как инструмент перед концертом.

— Здесь, — сказал Тэо. — Портал откроется вон там. — Он указал на стену скалы, которая выглядела как все остальные стены скал в этих горах: серая, потрескавшаяся, ничего особенного. — Через несколько минут.

Кай посмотрел на скалу. Потом на Тэо. Потом на тропу, по которой они пришли.

— Тропа — единственный путь сюда, — сказал он. Не вопрос. Констатация.

— Да, — кивнул Тэо. И в этом «да» было что‑то, что заставило Кая насторожиться. Не страх, но осознание.

— Если кто‑то захочет нас перехватить, — продолжил Кай, — им нужно подняться по той же тропе. Или у них есть другой путь?

Тэо помолчал. Потом ответил честно:

— Рука умеет открывать свои порталы. Короткие, нестабильные, но рабочие. Если они знают координаты…

— Они знают, — перебил Кай. — Мураками видел, куда ушёл портал из лагеря. Два месяца — достаточно, чтобы найти нас. Ты это знал.

Тэо не отвёл глаз.

— Знал. Но надежда не самый плохой компас.

Кай сжал челюсть. Не от злости на Тэо, а от того, что надежда, на которую они опирались два месяца, только что треснула.

— Почему ты не сказал?

— Потому что ты бы не ушёл. Ты бы остался в Камар‑Тадже и ждал, пока они придут туда. А Камар‑Тадж не воюет с Рукой. Ты бы оказался в ловушке между двумя силами, которые не хотят воевать, но не против пожертвовать вами.

Кай посмотрел на Итсу. Она стояла спокойно. Оружия у неё не было, но в её позе было то, что не нуждалось в оружии: готовность. Не к бою, а к тому, что бой может случиться. Она одиннадцать лет жила в клетке и не сломалась. Она не сломается и здесь.

— Сколько у нас времени? — спросил Кай.

— Портал откроется через несколько минут. Но…

Тэо не договорил.

Кай услышал это первым. Не звук, а его отсутствие: ветер стих. Бельё на верёвках в Камар‑Тадже шуршало, а здесь, на этой скале, воздух вдруг замер, как будто кто‑то нажал кнопку паузы. И в этой тишине, там, внизу, на тропе, послышались шаги. Много шагов. Лёгких, быстрых, почти бесшумных. Но не бесшумных достаточно.

— Ниндзя, — сказал Кай. И слово прозвучало не как диагноз, а как приговор.

Они появились из‑за поворота тропы, как тени, отделившиеся от скалы. Четверо. Чёрные одежды, маски, короткие клинки. За ними — ещё двое. И ещё. Кай считал быстро: восемь, нет, десять. Десять бойцов Руки на узкой тропе, которая вела к площадке, где не было ни укрытий, ни пути назад. Только обрыв и стена.

И за ними, последним, неспешно, шёл человек, который не был ниндзя. Высокий, в тёмно‑красном халате, с лицом, которое Кай узнал мгновенно: плоские, холодные глаза, шрам через левую щёку, тонкие пальцы, которые когда‑то держали его за подбородок и говорили: «Ты будешь моим лучшим оружием».

Мураками.

— Ну вот, — сказал Мураками, и его голос был ровным, почти ласковым. — Два месяца. Я думал, ты побежишь дальше. Но ты остановился. Решил, что в безопасности. Это твоя ошибка, Кай. Ты всегда останавливаешься слишком рано.

Кай не ответил. Он уже двигался. Мышцы помнили то, чему его учили пять лет, и тело работало без разума: шаг вбок, чтобы прикрыть Итсу, рука к поясу, где был единственный нож, который он забрал из Камар‑Таджа. Не оружие — инструмент для резки верёвки. Но в его руках он стал чем‑то большим.

— Тэо, — сказал Кай, не оборачиваясь. — Сколько?

— Полминуты, — голос мага был напряжённым, но ровным. Он уже стоял у скалы, руки прижаты к камню, и в его ладонях что‑то мерцало, как искры под кожей. — Может, меньше. Мне нужна полминуты.

— Будет.

Первый ниндзя прыгнул. Кай ушёл вбок, пропустил его мимо и ударил ножом в сочленение брони, между шеей и плечом. Клинок вошёл неглубоко, но ниндзя дёрнулся, и Кай добавил: колено в живот, ладонь в подбородок. Тело рухнуло. Один.

Второй и третий пришли вместе. Они атаковали синхронно, как два зубца одной машины, и Кай понял: это не одиночки, это команда, которая работала вместе годами. Он не мог победить их в открытом бою, не на этой площадке, не с одним ножом. Он отступил, уходя от ударов, и вдруг почувствовал, как воздух за спиной стал плотнее. Тэо. Портал. Он близко.

Четвёртый ниндзя обошёл его справа, по карнизу, который Кай не заметил. Клинок полоснул по рёбрам — не глубоко, но боль была острой, как плевок огня, и Кай на секунду потерял ритм. Он зашатался, и пятый ударил его в плечо, выбивая нож из руки. Оружие звякнуло о камень и улетело вниз, в туман.

— Кай! — крикнула Итсу.

Он не ответил. Не мог. Он был занят: двумя руками перехватил руку пятого с клинком, дёрнул на себя, использовал его тело как щит от шестого. Клинок шестого вошёл в спину пятого, и Кай отшвырнул тело в двоих, которые наступали с тропы. Секунда. Одна секунда.

Он посмотрел на Итсу. Она дралась. Голыми руками, без оружия, но так, как дерутся те, кто знает, что отступать некуда. Один ниндзя лежал у её ног — шея свёрнута, и Кай не хотел думать, как она это сделала. Второй замахнулся клинком, и она ушла под удар, прижалась к земле и ударила его ногой в колено. Хруст. Крик. Ниндзя упал.

Но третий был быстрее. Он появился из‑за её спины, и Кай видел, как клинок входит ей в бок, ниже рёбер. Итсу не закричала. Только выдохнула, коротко и жёстко, как человек, который привык к боли и знает, что кричать — значит терять время. Она развернулась, перехватила руку с клинком и сломала её в локте. Ниндзя завопил. Она ударила его в горло, и он затих.

Но клинок уже был в её боку. Она стояла, одна рука прижата к ране, кровь текла между пальцами, и в её глазах не было страха, только ярость. Тихая, ровная, как пламя под пеплом.

— Мам! — крикнул Кай, и слово вырвалось из него не голосом солдата, а голосом ребёнка, который видит, как ранят его мать.

— Я в порядке! — ответила она. И в её голосе тоже был не голос воина, а голос матери, которая говорит сыну: «Не смотри на меня, смотри на врага».

Он смотрел. И на врага, и на неё. И внутри что‑то рвануло. Не гнев, не страх, а что‑то старое, что проснулось от его прикосновения, от его боли, от его крови. Что‑то, что он чувствовал все эти два месяца, когда сидел у колодца и смотрел на воду. Тот самый «поток», о котором говорил Тэо. Не магия. Механика. Только тоньше. Гораздо тоньше.

Он повернулся к Мураками. Тот стоял в стороне, наблюдая, как его люди делают работу, и в его лице не было ни волнения, ни азарта. Только спокойная уверенность человека, который привык выигрывать.

— Ты не должен был сбегать, — сказал Мураками. — Ты был лучшим. Ты бы стал…

— Я не вещь, — сказал Кай.

И ударил.

Не ножом, не кулаком, а чем‑то, что не имело названия, но было таким же реальным, как камень под ногами. Удар вышел неровным, рваным, как искра из сломанного механизма, но он достиг цели: Мураками дёрнулся, и на его лице впервые мелькнуло удивление. Не боль, но удивление.

— Интересно, — сказал Мураками. И в его голосе впервые появился интерес. — Ты уже чувствуешь ци. Без обучения. Без учителя. Ты ещё интереснее, чем я думал.

Он шагнул вперёд, и Кай увидел, как его руки начали темнеть, как будто по коже растекалась тень. Магия Зверя. То, что Рука украла и исказила. Мураками не был бойцом, он был мастером, и его сила была не в клинке, а в том, что он мог делать с телом другого человека.

Кай не успел увернуться. Мураками протянул руку, и тень коснулась его груди. Боль была другой, не как от клинка: не снаружи, а изнутри, будто кто‑то схватил сердце и сжал. Кай закричал, не от боли, а от ярости, и ударил Мураками в лицо. Тот отшатнулся, тень дрогнула, хватка ослабла, и Кай упал на колени, задыхаясь.

Рёбра горели. Плечо онемело. В груди что‑то ныло, как сломанный механизм, который пытались завести силой. Он посмотрел на свои руки и увидел, как по пальцам стекает кровь, его кровь, и капает на камень.

Ещё четверо ниндзя. Мураками. Итсу ранена. Тэо…

— Тэо! — крикнул Кай.

— Ещё десять секунд! — голос мага был хриплым, и Кай услышал в нём что‑то, что заставило его обернуться: Тэо стоял у скалы, руки прижаты к камню, и из его ладоней лился свет, золотой, ровный, живой. Но из его спины, между лопаток, торчала рукоять клинка. Один из ниндзя пробрался сбоку и ударил его в спину. Тэо не упал. Он стоял и держал портал, и свет не гас, потому что он отдавал ему всё, что у него было. Всё.

— Тэо! — снова крикнул Кай.

— Идите, — сказал Тэо. Голос был тихим, но ясным. — Портал открыт. Я держу. Идите.

— Ты не сможешь…

— Я знаю, — перебил Тэо. И улыбнулся. Той самой улыбкой, которую Кай видел каждое утро за два месяца: лёгкой, чуть ироничной, живой. — Иди. Она того стоит.

Скала за его спиной раскололась. Не треснула, не разрушилась, а раскрылась, как дверь, и за ней был не камень, не тьма, а свет. Золотой, тёплый, плотный, как жидкое солнце. И за светом, едва различимые, — башни. Зелёные крыши. Деревья. Город, который существовал вне времени и который звали Кунь‑Лунь.

Мураками увидел портал и закричал:

— Стоп! Не дать им…

Но было поздно. Или почти поздно.

Кай схватил Итсу за руку. Она была тёплой, мокрой от крови, и пальцы скользили, но он держал. Держал так, как держал единственный механизм, который нельзя было потерять.

— Бежим!

Он рванул к порталу, волоча её за собой, и в этот момент Мураками ударил снова. Тень метнулась через всю площадку, как бич, и Кай почувствовал, как она полоснула по спине, ниже лопаток. Ноги подкосились. Он упал, увлекая Итсу за собой, и они покатились по камню, к краю площадки, к свету портала.

Ещё четверо ниндзя бежали к ним. Мураками шёл следом, и в его руке собиралась тень, чёрная, плотная, как сгусток ночи.

— Встань, — прошептала Итсу. — Сынок, встань.

Кай встал. Не потому что мог. Потому что должен был. Ноги не держали, рёбра горели, спина была мокрой от крови, но он встал, потому что если упадёт сейчас, то упадёт навсегда. Он подхватил Итсу, забросил её руку себе на плечо и пошёл к порталу. Не побежал. Пошёл. Потому что бежать уже не мог.

Первый ниндзя догнал его в трёх шагах от портала. Кай не оборачивался. Он просто опустил плечо и ударил назад, локтем, вкладывая в удар всё, что у него осталось. Хруст. Крик. Ниндзя отлетел.

Второй замахнулся клинком. Кай повернулся, принимая удар на предплечье. Клинок рассёк кожу до кости, и рука повисла, но он был уже у портала, уже чувствовал его тепло на лице, и оставался один шаг, один…

Тэо стоял у скалы, и свет из его ладоней начал тускнеть. Кровь текла по его спине, по ногам, собираясь в лужу у камней. Но он держал. Держал портал, который вёл в место, где люди не стареют. Держал дверь, через которую двое — женщина и мальчик, которых он знал два месяца, — могли начать новую жизнь.

— Тэо, идём с нами! — крикнул Кай.

Тэо покачал головой. Не печально. Спокойно.

— Кто‑то должен закрыть дверь за вами, — сказал он. — Чтобы они не прошли.

И в этот момент Мураками бросился к порталу, и тень в его руке взвилась, как змея.

Тэо повернулся к нему. Последний раз. Его руки оторвались от скалы, и свет портала вздрогнул, но не погас. Тэо поднял ладони, и из них вырвалось то, что Кай видел только в его глазах: тепло. Не огонь, не молния, а простое, ровное тепло, как от чашки чая, которую тебе протягивают утром.

Тень Мураками встретила этот свет, и на секунду мир замер. Две силы, чёрная и золотая, столкнулись на узкой скальной площадке, и камень под ними треснул.

Тэо не был бойцом. Он был целителем, учителем, человеком, который просто жил и по мере сил помогал жить другим. Но в эту секунду он был сильнее, чем все ниндзя на этой скале, потому что он отдавал всё. Не ради победы. Ради того, чтобы двое прошли через дверь.

Свет вспыхнул, яркий, как солнце, и Мураками отшатнулся, закрывая лицо. Тень рассеялась. Ниндзя попадали, ослеплённые.

И Тэо упал. На колени, потом на бок. Свет в его ладонях погас. Но портал не закрылся. Он держался, дрожащий, сжимающийся, но живой, — потому что Тэо вложил в него последнюю искру, всё, что у него было.

Кай не помнил, как он шагнул в портал. Он помнил только тепло, которое окутало его, и свет, который был везде, и руку Итсу в его руке, и ощущение падения, которое не было падением, а было чем‑то вроде полёта.

А потом был холод. Резкий, горный, настоящий. И под ногами был камень, но другой, не серый, а тёплый, с золотистым отливом. И воздух, который пах чем‑то незнакомым: травами, дымом, и ещё чем‑то, для чего у Кая не было слова. Не магия. Жизнь. Чистая, неразбавленная, плотная.

Они были в Кунь‑Луне.

Кай стоял на коленях, прижимая Итсу к себе. Кровь из его ран смешивалась с её кровью, и камень под ними краснел. Он не чувствовал боли. Не потому что её не было, а потому что всё тело было одним большим «горит», и отдельные очаги терялись в общем пожаре.

Портал за их спинами дрожал, сжимался. Сквозь него ещё был виден свет заката на скале, и тени, которые двигались там, ниндзя, Мураками, и тело Тэо, лежащее у стены, с лицом, повёрнутым к порталу, с улыбкой, которая ещё не успела остыть.

Портал схлопнулся. Тихо, без звука, как выдох.

Кай закрыл глаза. Он хотел сказать что‑то. Спасибо. Прости. Что‑нибудь. Но горло не слушалось, и слова были где‑то далеко, за пределами тела, которое отказывалось работать.

Итсу дышала. Тяжело, неровно, но дышала. Её рука всё ещё лежала на его плече, и пальцы слабо сжимали ткань его рубашки. Жива.

— Мам, — прохрипел он. — Ты…

— Тихо, — прошептала она. — Береги силы.

Он хотел ответить, что у него нет сил, что всё, что было, отдано, потрачено, выжжено. Но тут услышал шаги.

Не ниндзя. Не Мураками. Шаги были другие: тяжёлые, размеренные, уверенные. Шаги человека, который шёл не торопясь, потому что привык, что мир ждёт его.

Кай открыл глаза.

Перед ним стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, в простых одеждах, которые не выглядели ни богатыми, ни бедными. Лицо было не молодым и не старым, как будто возраст потерял над ним власть. Глаза — тёмные, спокойные, внимательные. В руках — посох, простой, деревянный, но Кай каким‑то чутьём, которое не было ни зрением, ни слухом, знал: это не просто палка. Это оружие.

Мужчина смотрел на них. На окровавленного мальчика, который прикрывал собой раненую женщину. На кровь на золотистом камне. На закрытый портал, за которым остался мёртвый маг.

— Интересно, — сказал мужчина. Голос был низкий, ровный, как горный ветер. Не враждебный, но и не дружелюбный. Оценивающий. — Рука вас преследовала до самой двери. А вы всё равно вошли.

Кай попытался встать. Тело не послушалось. Он упал обратно, и мужчина чуть наклонил голову, наблюдая.

— Не двигайся, — сказал он. Не приказ. Совет. — Вы ранены. Оба. Если будете двигаться, потеряете больше, чем нужно.

Кай посмотрел на него снизу вверх и спросил то, что должен был спросить:

— Кто вы?

Мужчина поставил посох на камень. Легко, как будто опирался на него не первый год и не последний.

— Я Шоу‑Лао. Страж Кунь‑Луня. И вы, — он посмотрел на Кая, и в его взгляде мелькнуло что‑то, что было не любопытством, а узнаванием, будто он видел перед собой не незнакомца, а задачу, которую давно ждал, — вы пришли вовремя.

Он опустился на колено рядом с ними. Положил ладонь на плечо Кая, и тепло, которое вошло в его тело, было не похоже на жар боя или холод камня. Оно было похоже на то, что Кай чувствовал у колодца в Камар‑Тадже, когда впервые позволил себе просто сидеть и смотреть на воду. Тихое, ровное, живое.

Боль не ушла. Но отступила. Достаточно, чтобы дышать. Достаточно, чтобы думать.

— Держись, — сказал Шоу‑Лао. — Ночь будет тяжёлой. Но вы доживёте.

И Кай, лёжа на тёплом камне, с рукой матери на плече и кровью на губах, поверил ему. Не потому что хотел верить, а потому что этот человек говорил так, как говорят те, кто знает цену словам и не бросает их на ветер.

Где‑то далеко, за закрытым порталом, остался Тэо. Маг, который заваривал чай и учил его наслаждаться жизнью. Маг, который отдал последнюю искру, чтобы двое чужих ему людей прошли через дверь. Кай не мог сказать ему спасибо. Не мог похоронить его. Не мог даже закрыть ему глаза.

Но он мог сделать то, ради чего Тэо умер. Он мог жить.

Кай очнулся от темноты, которая не была сном. Темнота была просто отсутствием — провалом, пустотой, как будто кто‑то выключил свет и забыл включить обратно. Первое, что он почувствовал, было тепло. Не жар, не огонь, а ровное, мягкое, как будто его завернули во что‑то живое. Камень под спиной был тёплым. Воздух был тёплым. Даже боль была тёплой — не жгла, а гудела, как низкий, ровный звук, к которому можно привыкнуть, если не сопротивляться.

Он открыл глаза.

Потолок. Деревянный, из тёмных балок, с тонкими трещинами, которые бежали по дереву, как речки на карте. Свет — не солнечный, не искусственный, а что‑то между, мягкий, золотистый, как будто кто‑то поставил между источником и комнатой ширму из мёда.

Кай лежал на циновке, укрытый тонким одеялом. Руки забинтованы — не грубо, не тугими армейскими повязками, а аккуратно, с тонкими полосками чего‑то, что пахло травами и не было ни бумагой, ни тканью. Грудь тоже была обмотана, и каждый вдох отзывался тупой, сонной болью, как будто рёбра были не сломаны, а обижены.

Он повернул голову — медленно, осторожно. Рядом, на другой циновке, лежала Итсу. Она спала. Лицо было бледным, но спокойным, и Кай смотрел на неё несколько секунд, проверяя: дышит ли. Дышит. Ровно, глубоко, как человек, который устал настолько, что сон забрал его целиком, без остатка.

На стуле между ними сидел человек. Не Шоу‑Лао — другой, это была женщина. Пожилая, с короткими седыми волосами и лицом, на котором морщины выглядели не как возраст, а как карта: каждая линия — путь, каждая складка — решение. Руки лежали на коленях, спокойные и неподвижные. Она смотрела на Кая, и в её взгляде было не любопытство, а та же самая оценка, которую он уже видел у Тэо, у Шоу‑Лао, у всех, кто в этом мире смотрел не на лицо, а на то, что за ним.

— Очнулся, — сказала она. Голос неожиданно оказался мягким, чуть дребезжащим. Как у строгой бабушки, она не задавала вопрос, а констатировала: — Хорошо. Ты был трудным.

Кай попытался заговорить. Горло было сухим, слова не шли. Женщина протянула ему чашку — простую, глиняную, с чуть прохладной водой. Он выпил и почувствовал какое‑то послевкусие, которому он не мог подобрать название. То ли травы, то ли лекарства.

— Сколько? — выдавил он.

— Три дня. Твою мать мы подняли за сутки. Рана была тяжёлой, но чистой — клинок не задел ничего жизненно важного. Она крепкая, и с ней всё будет хорошо.

— А я?

— Ты — другой случай. — Женщина чуть наклонила голову, изучая его, как мастер изучает механизм, который не хочет заводиться. — Твоя ци проснулась. Раньше, чем должна. Сильнее, чем должна. И ты не умеешь ею управлять. Твоё тело сопротивляется лечению, потому что энергия внутри тебя ходит не туда, куда нужно, а туда, куда ты привык — в мышцы, в рефлексы, в защиту. Ты подсознательно блокируешь каждое прикосновение, потому что для тебя любое внешнее воздействие — угроза. Даже помощь.

Кай молчал. Она говорила то, что он и сам знал, но не мог сформулировать. Тело, которое пять лет учили не доверять, не доверяло даже рукам, которые его лечили.

— Мы потратили два дня, чтобы убрать блоки, — продолжила она. — Не сломать — убрать. По одному, осторожно. Это было… утомительно. — Она чуть улыбнулась, и в этой улыбке была не обида, а уважение к сложности задачи. — Но теперь ты здесь. И каналы открыты. Пока не до конца, но достаточно, чтобы ты мог двигаться. Медленно.

Она встала. Движение было текучим, без усилия, как будто гравитация для неё была не законом, а предложением, которое она принимала по желанию.

— Тебе нужно есть, пить и спать. Не обязательно в таком порядке. Когда будешь готов встать — встанешь. Не раньше. Тело знает, когда.

Она ушла. Дверь закрылась тихо, без скрипа. Кай лежал и смотрел в потолок.

Мысли в голове словно рой сердитых пчёл роились и крутились. Они прорвались! Кунь‑Лунь, веха, которую достичь когда‑то казалось фантазиями. Легенда даже тут, в Марвеле. И он здесь, и мама…

Он повернулся к Итсу. Она спала. Он смотрел на её лицо — бледное, усталое, живое — и думал: она здесь. Она рядом. Мы прошли.

Мы прошли.

И в этот момент мысль закончилась. Просто остановилась, как механизм, у которого сломалась последняя шестерёнка. Потому что следом за «мы прошли» пришло другое, то, которое он откладывал, прятал, гнал, пока был без сознания, пока боль и тепло заполняли всё пространство внутри.

Тэо.

Тэо остался там. На скале. С клинком в спине и улыбкой на лице, которая ещё не успела остыть. Тэо, его первый учитель, который не учил убивать. Тэо, который говорил: «Путь начинается с шага». Тэо, который подержал дверь, чтобы двое прошли, и не прошёл сам.

Кай смотрел в потолок, и внутри что‑то начало расти. Не боль, не гнев — что‑то огромное, тёмное, тяжёлое, что поднималось из глубины, как вода, которая прорвала плотину. Он хотел остановить это, удержать, потому что он знал, как это делается: сжать зубы, дышать ровно, считать до десяти, загнать всё внутрь и идти дальше. Он умел это. Пять лет учили.

Но тело не слушалось. Тело было детским, десятилетним, измотанным, раненым, и оно не было сделано для того, чтобы держать плотины. Оно было сделано для того, чтобы чувствовать.

Первой пришла дрожь. Мелкая, неудержимая, как будто температура внутри поднялась на десять градусов за секунду. Потом — дыхание: рваное, короткое, как будто воздух стал густым и не помещался в лёгкие. Потом — звук.

Кай не заплакал. Он закричал. Не словами — звуком, который вышел из него, как из раненого зверя, и который он не мог контролировать. Звук, который не был ни плачем, ни воем, а чем‑то между, и в нём было всё: пять лет молчания, два месяца тишины, и одна секунда, когда он обернулся и увидел Тэо, стоящего у скалы с клинком в спине и светом в ладонях.

Итсу открыла глаза, ещё не проснулась. Дёрнулась, попыталась сесть, и Кай видел, как она хватается за бок, где рана, как морщится от боли, но не от боли в боку — от звука, который он издавал. Она протянула к нему руку, и он отшатнулся. Не от неё — от прикосновения, потому что любое прикосновение сейчас было слишком много, слишком близко, слишком…

— Тэо, — выдавил он. Имя вышло с болью, раздробленным, как стекло, которое рассыпалось на полу. — Тэо… он… он там… из‑за нас…

— Я знаю, — сказала Итсу. — Я знаю.

— Он… он просто… он же не боец… он заваривал чай… Улыбал… он… — Кай задохнулся. Слова шли рваными кусками, не складываясь в предложения, а падая, как камни, один за другим, и каждый был тяжелее предыдущего. — Я сказал ему идти с нами… он не пошёл… он… почему… почему он не пошёл…

Итсу не отвечала. Она просто была рядом. Сидела, не трогая его, и ждала. Она знала, что сейчас нет слов, которые помогут, потому что она сама когда‑то давно, в первый год в лагере, кричала так же, в каменный мешок, где никто не слышал.

Кай ревел. По‑настоящему, по‑детски, как десятилетний мальчик, который потерял человека, который был добр к нему. Не героя, не воина — человека, который каждое утро наливал ему чай и говорил: «Не торопись». И теперь этого человека не было, и последний чай остыл в чашке, которую никто не допил.

Истерика шла волнами: накатывала, отступала, накатывала снова. Он бил кулаком по циновке, и забинтованная рука болела, но боль была далёкой, приглушённой, как будто тело решило, что одной боли достаточно, и не стало добавлять вторую. Он сворачивался клубком, подтягивая колени к груди, и раскачивался, и это было так не похоже на собранного, расчётливого мальчика, который два месяца назад говорил с матерью как стратег, что Итсу смотрела на него и понимала: вот он. Вот настоящий. Не тот, кто считает и планирует. Тот, кому больно.

Дверь открылась. Не скрипя — просто открылась, как будто ей сказали «откройся», и она послушалась. На пороге стоял Шоу‑Лао. Посох в руке, лицо спокойное. Он посмотрел на Кая — на свернувшегося, дрожащего, мокрого от слёз мальчишку — и не вошёл. Стоял. Ждал.

Ждал недолго. Когда очередная волна накатила и Кай снова закричал, Шоу‑Лао шагнул вперёд. Быстро, тихо. Опустился рядом, положил руку ему на затылок — не мягко, не нежно, а твёрдо, как держат того, кого нужно остановить, чтобы он не навредил себе, — и сказал:

— Хватит.

Одно слово. Не громко. Не тихо. Просто — достаточно.

Кай дёрнулся, попытался вырваться, но рука на затылке была железной, и куда бы он ни повернулся, она была там, держала, не давала ни упасть, ни вскочить, ни удариться.

— Хватит, — повторил Шоу‑Лао. Голос был ровный, без жалости, без раздражения. Голос человека, который видел это раньше и знал, что единственный способ остановить — не успокоить, а остановить. — Ты кричишь. Ты плачешь. Это понятно. Это даже правильно. Но ты делаешь это уже пять минут, и если продолжишь, порвёшь швы и закроешь каналы, которые мы два дня открывали. И тогда всё начнётся сначала. И ты потеряешь ещё три дня. А время — ресурс, который нельзя пополнить.

Мальчик замер. Не потому что перестал чувствовать, а потому что слова прошли мимо боли и попали в то место, которое всё ещё считало, планировало, оценивало. Инженерная часть. Которая даже сейчас, сквозь истерику, услышала «три дня» и «порвёшь швы» и включилась.

Он дышал. Рвано, с всхлипами, но дышал. Рука Шоу‑Лао на затылке была тёплой и тяжёлой, и от неё шло то же тепло, которое он чувствовал на скале, когда Шоу‑Лао коснулся его плеча. Не лечение. Присутствие. Просто: я здесь, и ты не упадёшь.

— Вот так, — сказал Шоу‑Лао. Не похвалил. Констатировал. — Дыши. Медленно. Вдох. Выдох. Ещё раз. Не думай. Просто дыши.

Кай дышал. Медленно, через слёзы, через сопли, через дрожь, которая ещё не прошла, но уже стала тише. Он вытирал лицо рукавом, и рукав был мокрым, и это было глупо, и это было нормально.

— Тэо… — начал он.

— Я знаю, кто он был, — перебил Шоу‑Лао. — Камар‑Тадж и Кунь‑Лунь — не близкие друзья, но мы знаем своих. Тэо был целителем. Не воином. Он знал, что не переживёт портал, и всё равно открыл его. Это не твоя вина. Это его выбор. Ты можешь не соглашаться с ним. Ты можешь ненавидеть его за это. Но не взваливай на себя то, что он решил сам.

Кай молчал. Слёзы ещё текли, но тише, медленнее, как будто их источник иссякал. Он смотрел на свои руки — забинтованные, мокрые, дрожащие — и думал: десять лет. Мне десять лет. Я вёл себя как взрослый, говорил как взрослый, думал как взрослый, а когда нужно было просто почувствовать — развалился, как ребёнок.

— Это не слабость, — сказал Шоу‑Лао, будто прочитав. — Тело ребёнка не создано для того, чтобы держать то, что ты держишь. Ты нагружал взрослыми проблемами, а оно рассчитано на игры, на смех, на ошибки. Когда ты наконец позволил ему почувствовать — оно сделало то, что должно. То, что ты ему не давал делать всё это время.

Кай сглотнул. Горло было саднящим, как будто он проглотил наждачку.

— Это… пройдёт?

— Да. Не сегодня. Не завтра. Но да. — Шоу‑Лао убрал руку с его затылка. Не резко — медленно, как будто передавал ответственность обратно. — Ты потерял человека. Это горе. Горе не лечится за один разговор и не загоняется внутрь. Оно проживается. День за днём. И однажды ты вспомнишь Тэо не с болью, а с теплом. Потому что он был из тех, кто оставляет тепло.

Кай кивнул. Механически, не потому что поверил, а потому что хотел поверить.

Шоу‑Лао сел рядом. Поставил посох к стене. Сложил руки на коленях. На несколько секунд они просто молчали, и в этой тишине было не тяжело, а ровно: тишина двух людей, которые пережили что‑то и теперь просто были рядом, без необходимости заполнять пустоту словами.

Потом Шоу‑Лао заговорил.

— Я не буду с тобой нянчиться, — сказал он. Не жёстко. Просто. Как факт. — Ты пришёл сюда, чтобы стать мастером. Я видел, что ты сделал на скале. Ты пробудил ци без обучения, в бою, на грани. И это не норма. Это или дар, или проклятие, и пока не понятно, что именно.

Мальчик поднял глаза. Шоу‑Лао смотрел на него, и в его взгляде не было ни жалости, ни восхищения. Только оценка.

— Я возьму тебя в ученики. Но не сейчас. Сначала я проверю, стоит ли тебя учить. Не потому, что я сомневаюсь в тебе, а потому, что я не трачу время на тех, кто не готов его тратить. Я дам тебе испытание. Не бой — не сегодня, ты ещё не стоишь на ногах. Испытание будет другим. Когда ты пройдёшь — мы начнём. Если не пройдёшь — ты останешься в Кунь‑Луне как гость, и никто не будет тебя винить. Но учить я буду того, кто готов учиться, а не того, кто просто хочет быть сильным.

Кай смотрел на него. Рациональная часть уже обрабатывала: испытание — что? когда? какие критерии? Но другая часть, та, которая ревела пять минут назад, спрашивала другое: а он правда готов? Не к испытанию. К тому, чтобы снова доверять взрослому, снова учиться, снова открываться.

— А мать? — спросил он.

— Твоя мать будет учиться тоже, — ответил Шоу‑Лао. — Но по‑другому. У неё есть склонность к целительству. Не к лечению, а к пониманию: где болит, почему, и что нужно, чтобы прошло. Это редко. Дар, который не все мастера имеют. Она будет учиться у Цзинь — целительницы, которая тебя поднимала. Через год она сможет лечить сама. Через три — обучать других.

Кай посмотрел на Итсу. Она лежала на своей циновке, и в её глазах — не сон. Она не спала. Слушала. Всё это время.

— Я согласна, — сказала она тихо. И посмотрела на Шоу‑Лао не как мать, а как женщина, которая одиннадцать лет ждала шанса стать полезной, и наконец получила его. — Я буду учиться.

Шоу‑Лао кивнул. Посмотрел на Кая.

— А ты?

Кай подумал, недолго. Всего пару секунд, может, три. Он подумал о Тэо, который отдал всё, чтобы они прошли. О камешках, которые прыгали по воде. О словах на свитке, который Тэо ему давал в храме: «Путь начинается с шага».

— Я готов, — сказал он. Голос был хриплым, мокрым, и звучал как у мальчишки, который только что ревел, и это было честно. — Только…

— Что?

— Скажите мне его имя. Полное. Тэо… он никогда не говорил, как его зовут полностью.

Шоу‑Лао помолчал. Потом:

— Тео‑Шен. Мастер Тео‑Шен, из Камар‑Таджа.

Кай закрыл глаза. Повторил шёпотом:

— Тео‑Шен.

Имя легло внутрь, как последний камешек в карман. Тот, который не бросают в воду, а носят с собой, чтобы помнить.

— Хорошо, — сказал он и открыл глаза. — Я готов.

Шоу‑Лао встал. Взял посох. Остановился в дверях, не оборачиваясь.

— Отдыхай. Завтра я приду за тобой. И не вздумай вставать раньше, чем разрешит Цзинь. Она не я, она будет ругаться.

Кай почти улыбнулся, почти. Уголок губ дрогнул, но не поднялся — не сейчас, не сегодня. Но он знал, что завтра, или послезавтра, или через неделю — поднимется. Потому что здесь, в Кунь‑Луне, на тёплом золотистом камне, в городе, построенном из обломков инопланетного корабля, было кому поднять его.

Итсу протянула руку через промежуток между циновками, мальчик взял её. Они лежали так, держась за руки, как двое, которые прошли через дверь и остались живы, и впереди было всё: тренировки, испытание, путь, который только начинался. А позади, за закрытым порталом, на скале с видом на горы, остался человек, который держал дверь до конца.

Кай не забудет. Это не обещание. Это просто факт. Как камень под спиной. Как рука матери в его руке. И имя в памяти: Тео‑Шен.

Шоу‑Лао пришёл на рассвете.

Кай не спал. Он лежал на циновке, смотрел в потолок и считал трещины на балках. Сорок три. Сорок четыре, если считать ту, которая раздваивалась у стены. Он считал их четыре раза, и каждый раз получалось сорок четыре, и это было хорошо, потому что цифры были единственным, что не болело.

Тело за ночь перестало гудеть и начало ныть — по‑другому, тоньше, как будто боль сменила регистр и теперь играла на высоких нотах. Рёбра двигались. Не свободно, но двигались. Руки слушались. Он дважды сжал и разжал кулаки, проверяя, и забинтованные пальцы слушались, хотя правый мизинец отзывался тупым «нет», как будто не был уверен, что хочет работать.

— Вставай, — сказал Шоу‑Лао от двери. Негромко. Он вообще не делал ничего громко. — Цзинь сказала, что можешь. Если она разрешает, значит, можешь.

Кай сел. Голова качнулась — не сильно, но достаточно, чтобы понять: равновесие ещё не вернулось. Он подождал три секунды, пока комната перестанет плыть, и встал. Ноги держали. Камень под ступнями был тёплым, и от него шла вибрация — едва заметная, как пульс, который бился не в теле, а в полу.

— Ешь. Потом идём.

На столе у двери стояла миска с кашей и кружка чая. Каша была простой — рис с чем‑то зелёным, что пахло не травой, а скорее землёй, но доброй землёй, из которой ростки лезут, а не та, в которую закапывают. Чай — тот самый, который он пил вчера: тёплый, без вкуса, но с запахом, которому он так и не нашёл названия.

Он ел. Шоу‑Лао ждал. Не садился, не прислонялся к стене — просто стоял, и посох в его руке был неподвижен, как вкопанный. Кай ел и думал: он не спрашивает, как я себя чувствую. Не проверяет. Просто ждёт. Это хорошо или плохо?

Не знаю. Может, и то, и другое.

Каша кончилась. Чай — тоже. Кай поставил кружку, вытер рот тыльной стороной ладони и посмотрел на Шоу‑Лао.

— Готов.

— Нет, — сказал Шоу‑Лао. — Но это не важно. Идём.

Они шли по городу.

Кай видел Кунь‑Лунь впервые — по‑настоящему, не сквозь боль и темноту, а глазами, которые работали.

Город был странным. Не странным‑уродливым, а странным‑красивым, как механизм, который собирал не архитектор, а тот, кто понимал, что это такое, но думал иначе. Улицы — узкие, но не давящие, шли не прямо, а по дугам, которые изгибались так, будто повторяли линии тока чего‑то невидимого. Стены домов были из камня, но камень был не целый, а слоистый: тёмные пласты перемежались светлыми, и в свете — том самом, золотистом, который шёл не от солнца и не от ламп, а от чего‑то, что было встроено в сам город, — слои мерцали, как рыбья чешуя.

Люди были. Немного. В основном — шли, не торопясь, и каждый, кто проходил мимо, чуть замедлял шаг, когда оказывался рядом с Шоу‑Лао. Не кланялся — просто замедлялся, как будто признавал: здесь идёт кто‑то, чей ритм важнее твоего.

Кай смотрел и считал. Двенадцать человек за пять минут. Девять — в тёмных одеждах, трое — в светлых. У двоих на запястьях браслеты из того же слоистого камня, из которого были стены. У одной — женщины с короткими волосами — на левой руке узор, который шёл от запястья до локтя: тонкие линии, как схема, как разводы на плате, но живые, потому что они двигались, едва заметно, в такт её дыханию.

— Не пялься, — сказал Шоу‑Лао, не оборачиваясь.

Кай отвёл взгляд. Но запомнил.

Они пришли к зданию, которое Кай сначала не заметил, потому что оно не выглядело как здание. Оно выглядело как скала, которая решила стать комнатой. Стены — камень, но не слоистый, а цельный, тёмный, почти чёрный, и от него шёл холод — не мороз, а прохлада, как в погребе, где хранят то, что должно оставаться неизменным.

Вход был без двери. Просто проём, вырезанный в камне, с краями, которые были не гладкими, а текстурированными — тысячи крошечных линий, выбитых или вырезанных, которые складывались в рисунок, если смотреть издалека, и рассыпались на абстракцию, если подойти близко.

— Внутрь, — сказал Шоу‑Лао.

Кай вошёл.

Комната была круглой. Не большой — шагов десять в диаметре, не больше. Потолок — высокий, теряющийся в темноте, из которой шёл тот же золотистый свет, но здесь он был холоднее, не мёд, а янтарь, и от него по стенам шли тени, которые двигались, даже когда Кай стоял.

В центре зала, на каменном полу, уже ждали. Мастера — пятеро — стояли в круг, каждый на своём месте, и между ними, в воздухе, протянулись тонкие дуги мерцания. Не свет, не дым — что‑то среднее, что‑то, что держало форму без опоры, как будто кто‑то нарисовал круг светом, и свет решил остаться. Кай почувствовал, как волосы на руках встали дыбом — не от страха, а от плотности: воздух внутри круга был другим, гуще, как будто ци, о которой ему говорили, была здесь не абстракцией, а чем‑то, что можно потрогать.

— Сядь в центр, — сказал Шоу‑Лао. Он остановился у входа, не входя в круг. — Сядь и дыши.

Кай сел. Скрестив ноги, на каменный пол, который был холодным, но не враждебно, а ровно: вот температура, прими её. Он принял.

— Что будет? — спросил он, глядя на мерцающий круг.

— Ты будешь помнить, — прозвучало в ответ. Не голос Шоу‑Лао — голоса мастеров, слитые в один, ровный и безличный, как звук колокола, который бьёт не для того, чтобы услышали, а для того, чтобы напомнить: есть нечто важнее звука. — И не прятаться. Не разбирать. Не гнать. Просто помнить.

Кай молчал. Сердце билось то прерывисто, то ровно — он пытался выровнять внутренний ритм. Не думать. Но куда там? Сознание крутилось калейдоскопом: от щенячьего восторга «я в Марвел, я перед мастерами», до решительного «я справлюсь, бывало и хуже». И сразу скатывался в сомнения «справлюсь ли?» и так по кругу.

— А если не смогу?

— Сможешь, — сказал Шоу‑Лао от входа. Его голос был единственным, который Кай слышал отдельно, и в нём не было ни сомнения, ни ободрения — просто факт, сказанный ровно.

«Отставить, не ссать до самого Петербурга!» — с улыбкой подумал Кай. Я человек, не робот. Здесь вряд ли нужен механизм, значит, справлюсь. И успокоился.

— Вопрос в том, что останется после. Закрой глаза. И не открывай, пока не закончится.

Кай закрыл глаза.

Темнота была другой. Не пустой, не сонной, а живой, как будто воздух вокруг стал плотнее и начал дышать — не им, а собой, отдельным дыханием, которое шло от камня, от стен, от мерцающих дуг, которые вдруг перестали быть светом и стали чем‑то, у чего нет названия. А потом он резко потерял связь с миром и провалился куда‑то внутрь себя.

В это же мгновение фигура стоящего рядом Шоу‑Лау словно слегка потекла. Контур фигуры слегка размыла светящаяся дымка. И словно проекция наложилась на фигуру мастера. В этой проекции стала угадываться морда дракона, сотканная из каких‑то мистических энергий. Дракон выдохнул «что‑то», какое‑то марево. Не почтив своим присутствием мир, это марево тут же втянулось всё в мальчишку.

И тогда пришла первая волна.

Она пришла не как картинка. Она пришла как запах.

Машинное масло. Резкий, знакомый, въедливый запах, который не выветривается неделями и оседает на коже, в волосах, в складках одежды. И следом — запах еды из дома: лёгкий, едва уловимый, но такой родной, что от него внутри что‑то сжимается.

И звук. Тихий, привычный, но сейчас оглушающий: щелчок замка, когда Георгий закрывает дверь квартиры, и этот щелчок — как точка. Точка, после которой начинается «потом».

Он снова был там. В том утре. В той квартире. Он чувствовал тяжесть ключей в кармане, чувствовал, как плечо тянет от старой травмы, которую он давно перестал замечать, потому что она стала частью его. Он стоял у окна, пил крепкий чай и смотрел, как дворник сметает жёлтые листья. Всё было привычно, уютно, надёжно.

А потом — резкий переход.

Перекрёсток у старого моста. Запах гари, смешанный с пылью и чем‑то металлическим, острым, как кровь. Мигалки. Крики. Ограждение, за которым толпа. И автобус — искорёженный, чужой, страшный.

Георгий стоял и смотрел, и внутри у него всё сжималось так, что дышать было тяжело. Он не кричал. Не звал. Просто стоял и пытался удержать в голове одну мысль: «Катя жива». Потому что если он потеряет и эту мысль, то потеряет всё.

Потом — больница. Запах хлорки, который не маскирует запах беды. Капельница. Трубки. Монитор, который пищал ровно, и от этого ровного писка хотелось орать, потому что ровно — это значит стабильно, а стабильно — это не хорошо, это не плохо, это — ничего. Ничего не меняется.

Деньги. Контракт. Военкомат. Инженерно‑сапёрная группа. «Мех разберётся». Он работал чётко, без лишних слов, и вскоре стал тем, на кого все оглядывались, когда что‑то шло не так.

Засада. Узкая дорога между холмами. Удар. Жар. Ударная волна, которая сбила его с ног. Мысль: «Я не успел. Не хватило времени».

Темнота. Холод. Рассыпание на частицы. И резкий, оглушающий переход: непонимание, страх — чистый, необъяснимый, детский.

Первая волна отхлынула.

Кай дышал. Рвано, но дышал. Руки на коленях сжались до белых костяшек, и он чувствовал, как забинтованные пальцы болят, и это было хорошо, потому что боль — это точка опоры, это «здесь», это «сейчас», и пока она есть, он не уйдёт в темноту, не растворится в чужих воспоминаниях, которые стали его воспоминаниями.

Внутри — не пусто. Внутри — тяжесть, как будто он проглотил камень, и камень сидел там, где должен быть желудок, и давил, и не двигался, и был тёплым.

Вторая волна пришла мягче. Не как удар — как прикосновение.

Запах железа и пота. Пол, который был холодным даже летом, потому что бетон не греет, бетон — это просто, и он не заботится о том, кому холодно. Одеяло, которое было не одеялом, а тряпкой, и от него пахло стиральным порошком, которым не отстирывали, а маскировали.

Тишина. Не тишина‑покой, а тишина‑отсутствие, как будто все звуки вынули из воздуха и унесли, и осталось только дыхание — его дыхание, и ещё чьё‑то, и это чьё‑то было рядом, и от него шло тепло.

Мама. Итсу. Первая ночь. Не та, о которой он помнил с нежностью, а первая — настоящая, когда он не спал, потому что не умел спать рядом с кем‑то, кто не бил, не приказывал, не будил свистом в четыре утра. Он лежал и слушал, как она дышит, и это было странно, и страшно, и хотелось отодвинуться, и не было куда, и он остался. Вроде бы и дико так реагировать, но по‑другому не получалось. Он не Георгий, он сплав двух людей. И один из двух — это ребёнок, который обрёл возможность просто лежать рядом с мамой слишком поздно, чтобы это было «нормально».

А дальше: свиток с иероглифами. Камешки на воде. Тёплый чай в холодных руках. Тэо, который говорил: «Не торопись». Путь, что начинается с первого шага.

Вторая волна отхлынула. Легче. Было легче. Камень внутри не исчез, но стал меньше — не в размере, а в весе, как будто кто‑то снял с него слой, и под слоем было что‑то, что не давило, а просто лежало.

Третья волна пришла без предупреждения.

Скала.

Ветер. Холод, который забирался под кожу и заставлял зубы стучать. Камень под ногами, твёрдый, неровный, цепляющийся за подошвы.

Тэо стоял у края.

Руки подняты. В ладонях — свет. Портал раскрывался с усилием, с болью, и Тэо платил за это чем‑то, что шло из его рук, и руки дрожали, и свет дрожал.

«Идите», — сказал он. Ровно, тихо, без напряжения, как будто не держал портал, а наливал чай.

Итсу побежала. Кай — за ней. Он обернулся — на полсекунды, на мгновение, на один удар сердца — и увидел.

Клинок в спине. Тэо застыл, как будто клинок пригвоздил его не к скале, а к моменту, и момент остановился. Он обернулся лицом, и на лице была улыбка. Не счастливая. Не горькая. Просто улыбка человека, который сделал то, что должен, и теперь может отдохнуть.

Третья волна отхлынула.

И тогда круг дрогнул.

Мерцающие дуги вспыхнули ярче, и Кай почувствовал, как пространство вокруг меняется — не темнеет, не светлеет, а становится глубже, как будто кто‑то раздвинул стены и за ними открылось небо, которого не было.

Он открыл глаза.

Зал был тем же, но другим. Мастера стояли на своих местах, но их глаза были закрыты, а руки — подняты, ладонями внутрь, к центру круга, и между ладонями текло мерцание, которое было не светом, а чем‑то, что существовало до света. И в центре этого, там, где раньше был только пустой каменный пол, стоял дракон.

Шоу‑Лао.

Не человек. Не проекция с посохом и спокойным голосом. Дракон — настоящий, цельный, из плоти и ци, и разница между ними была как между чертежом и машиной: одно можно рассмотреть, другое — только почувствовать. Тело — длинное, гибкое, покрытое чешуёй, которая не отражала свет, а впитывала его и отдавала обратно, изменённым, глубже. Глаза — золотые, не яркие, а плотные, как расплавленный металл, который остывает и помнит, каким был горячим.

Он не рычал. Не дышал пламенем. Он просто смотрел — и в этом взгляде не было ни осуждения, ни жалости, ни восторга. Только знание.

— Ты не стёр прошлое, — прозвучал голос. Не из пасти, не из горла — отовсюду, из камня, из воздуха, из мерцания, которое держали мастера. Низкий, вибрирующий, как звук большого барабана, который чувствуешь не ушами, а рёбрами. — И правильно. Оно — твоя опора. Без него ты был бы пустым сосудом.

Дракон склонил голову, и Кай увидел, как чешуя на шее сдвинулась — не как броня, а как вода, которая помнит форму.

— Но если ты позволишь ему управлять тобой, оно станет якорем, который не даст тебе взлететь.

Пауза. Кай чувствовал, как сердце бьётся — не быстро, не медленно, а ровно, и эта ровность была новой, как будто внутри кто‑то выровнял перекосившийся фундамент.

— Ты, скорее всего, поймёшь это позже, — сказал Шоу‑Лао. — Но твоя сила не в безмятежности и не в ярости. А в балансе «между». Лишь найдя баланс, ты обретёшь истинную свою мощь.

Дракон поднял правую лапу — медленно, как будто каждое движение было не жестом, а словом. И коснулся правого предплечья Кая.

Не больно. Точно — как татуировка, которую наносит не игла, а намерение. Кай почувствовал, как от точки прикосновения пошло тепло — не наружу, а внутрь, и обратно, и по коже, от запястья к локтю, проступил чёрный дракон. Не статичный узор, а живой: он чуть изгибался, будто дышал, и линии его тела были не нарисованы, а вросли, как жилы под кожей.

Левая лапа — левое предплечье. Белый дракон. Текучий, как пар над горячей водой, лёгкий, но не менее настоящий. Они не перекрывали друг друга, не боролись — они дополняли, уравновешивали. Инь и ян. Тьма и свет. Память и движение вперёд.

Круг мастеров погас. Мерцающие дуги растаяли, оставив после себя только лёгкий запах нагретого камня и тишину, которая теперь звучала иначе — не как отсутствие, а как присутствие.

Шоу‑Лао снова стоял у входа. Человек. Посох в руке, неподвижен. Как будто ничего не было.

Кай посмотрел на свои предплечья. Чёрный дракон на правой руке. Белый — на левой. Он провёл пальцем по левому — от запястья к локтю — и почувствовал: тепло. Не от пальца. От дракона.

— Что это? — спросил он.

— Это всё и ничего, метка, что оставил тебе ритуал. Своего рода оценка или награда? — сказал Шоу‑Лао. — Теперь ты не гость, а ученик. — Он помолчал. — Драконы будут меняться. Двигаться. Темнеть, светлеть. Это не татуировка. Это — твой баланс. Они помогут тебе в обучении, ты будешь чувствовать, где энергия идёт ровно, а где срывается. Со временем научишься слышать их.

Мальчик сжал и разжал кулаки. Боль всё ещё была — но она больше не мешала. Она стала частью ритма.

— Вставай, — сказал Шоу‑Лао. — Дальше будет не легче. Но теперь ты знаешь, где искать равновесие.

Кай поднялся. Ноги держали. Руки держали. А внутри, там, где раньше была тяжесть, теперь лежала ясность — не пустая, а собранная из всех тех камней, которые он наконец перестал пытаться отбросить.

Как только раны Кая зажили и целительница дала «добро», Шоу‑Лао привёл его на площадку, где шестеро учеников отрабатывали связки в парах. Мастер пристально смотрел, изучал, даже создавалось ощущение, что читал его — как книгу. Мальчик был в некоем замешательстве, он глядел на наставника и как бы спрашивал его:

— Ну? И?

Хмыкнув, Шоу‑Лао приказал:

— Бей меня.

Кай ударил, не думая. Быстро, собранно — так, как его учили в лагере: прямой в корпус, смещение, крюк снизу. Лагерь дал ему крепкие кулаки, поставленный шаг, умение держать дистанцию. Это была база. Но вот затачивала его «Рука» на иное. Ниндзя — это не бойцы лоб в лоб, это убийцы. Тихо подкрасться и зарезать, отравить, удавить и далее по списку. Вот на чём они специализируются, а плюс магия и подлые трюки Зверя. Вот и ключик к их успеху. Так что база «бойца» у него, конечно, была неплохая — рабочая, жёсткая, утилитарная. База для человека, который должен выжить, а не для того, кто должен стать мастером.

Шоу‑Лао принял оба удара на предплечье. Не заблокировал — принял, как вода принимает камень: камень падает, вода расходится, камень тонет. Кай почувствовал, как его собственная сила ушла в пустоту, и от этого замер на полсекунды.

Этих полсекунд хватило, чтобы Шоу‑Лао положил ему ладонь на грудь и толкнул. Мягко. Кай отлетел на три шага и упал.

— База, — сказал Шоу‑Лао, — это то, что держит тебя на ногах. Но если на ней построить дом, дом рухнет при первом ветре. База — это пол. Нужны стены. Крыша. Окна, через которые входит свет.

Он поднял посох и ткнул им в сторону площадки.

— Начнём со стен.

Год первый — третий. Мастер Квай: ноги, которые думают

Квай была невысокой женщиной с короткими тёмными волосами. Фигурка была подтянутая, жилистая; лицо — милое, но глаза острые и проникновенные. Руки изящные, но при этом сильные, с татуировкой, которая текла от запястья до локтя — те самые живые линии, которые Кай заметил в первый день в городе. Она не разговаривала на тренировках. Вообще. Объясняла один раз — руками, один раз — молча, показывая движение. Дальше — делай или падай.

Её предмет — работа ног и контроль пространства. Не «ходить красиво», а «стоять там, где враг не может тебя достать, а ты можешь достать его».

Первые недели Кай думал, что это просто разновидность того, что он уже умел. В лагере его учили перемещаться: сокращать дистанцию, уходить с линии атаки, заходить сбоку. Но Квай требовала другого. Она не учила «куда поставить ногу». Она учила чувствовать, почему нога стоит именно здесь, а не на полшага левее.

Площадка для тренировок — каменные плиты, уложенные со ступенями и перепадами. Не ровный пол, а рельеф, который нужно читать. Квай заставляла его ходить по этим плитам с завязанными глазами, и каждый неровный камень под ступнёй должен был говорить: «здесь выше», «здесь край», «здесь мокро». Кай спотыкался, падал, разбивал колени. Злился. Поднимался. Снова падал.

На четвёртый месяц что‑то получилось: он шёл с закрытыми глазами и вдруг почувствовал, как камень под левой стопой чуть теплее, чем под правой. Не знал, почему. Просто — теплее. И там, где теплее, поверхность была ровнее. Он пошёл по теплу и не упал.

— Вот, — сказала Квай. Первое слово за три недели.

Драконы на предплечьях реагировали: белый чуть пульсировал, когда Кай ловил правильное ощущение, чёрный наливался, когда он форсировал. Квай не комментировала это, но Кай заметил, что она смотрит на его руки, а не на ноги. Как будто драконы были для неё более точным индикатором, чем его движения.

К концу третьего года Кай двигался по площадке так, будто камни сами выкладывали ему дорогу. Не потому что стал быстрее — потому что перестал тратить усилие на борьбу с рельефом. Он начал работать с ним.

Квай сказала, уходя:

— Ноги — это не ноги. Ноги — это мысль, которая ещё не стала ударом.

Год первый — пятый. Мастер Вэй: удары, которые не тратят силу

Вэй был тяжёлым, медленным на вид, с руками, которые выглядели так, будто ими всю жизнь таскали камни. Увидев его впервые, у Кая в голове сразу пролетела череда смешных видео из зоопарка с гориллами. Он бил редко. Но когда бил — мешок, набитый песком и дробью, лопался по шву.

Его философия: «Сила не рождается в кулаке. Она рождается в земле, проходит через ноги, через бёдра, через спину — и только потом приходит в кулак. Кулак — это последняя точка. Если ты думаешь о кулаке, ты уже проиграл».

Кай, с его лагерной выучкой, привык бить руками, на чистой «физухе»: резкий старт от плеча, быстрый возврат, работа на скорость. Вэй сломал это за один день. Не потому что лагерный удар был плох, а потому что он был одномерен: сила шла от руки — её скорости, веса, отточенности движения. А Вэю нужно было от тела, и даже скорее «через» тело.

Первые месяцы — это были не удары, а упражнения: Кай стоял в стойке и давал Вэю толкать его в грудь. Задача — не устоять, а принять толчок так, чтобы он прошёл через тело и ушёл в ноги, в землю. Кай падал. Снова и снова, опять и опять. Десять раз за тренировку. Двадцать. Тридцать.

Вэй говорил мало, но точно:

— Ты дышишь неправильно. Удар на выдохе — это не правило, это следствие. Если тело правильно стоит, удар сам приходит на выдохе. Не думай о дыхании — думай о стойке.

На второй год Кай впервые ударил так, как хотел Вэй. Не рукой — телом. Он стоял в стойке, Вэй подал команду, и Кай «провалился» в удар: стопа вдавилась в камень, бедро провернулось, спина скрутилась, и кулак пришёл последним — не как оружие, а как точка, в которую собралась вся сила, прошедшая через тело. Мешок, набитый песком, качнулся на цепи и вернулся — но не раскачался. Удар погасил собственную отдачу.

Вэй кивнул.

— Теперь ещё тысячу раз. И тогда это станет твоим.

… Да ну в… и на… Горилла ты упрямая… Голова парня при мысли о предстоящем шла кругом. Тысячу раз — это было оптимистично. Кай бил эту связку каждый день, по нескольку сотен повторений, и каждый день находил, что что‑то не так: то стопа не дожата, то бедро не доворачивает, то плечо уходит раньше, чем нужно. Вэй не исправлял — он стоял рядом и молчал, и Кай сам находил ошибки, потому что тело, когда бьёшь правильно, чувствует себя иначе. Не «сильнее», а «цельнее». Как будто все мышцы — одна.

Параллельно — связки. Вэй не учил «комбинации». Он учил принципу: удар не заканчивается, он переходит. Прямой не возвращается в стойку, а проваливается в крюк. Крюк не уходит назад, а скручивается в локоть. Локоть не отскакивает, а тянется за коленом. Всё — единая нить, и если где‑то рвётся, значит, там стоит лишнее напряжение.

Кай учился находить эти разрывы и сращивать их. Драконы помогали: там, где связка текла ровно, белый дракон светился спокойно; там, где рвалось, чёрный дёргался.

К пятому году Кай бил не так, как в лагере. Лагерный удар был быстрым и резким — как игла. Удар, поставленный Вэем, был медленнее на старте и страшнее на финише — как волна, которая кажется маленькой, пока не накроет.

Год второй — шестой. Мастер Сунь: защита, которая не защищает

Сунь был стар. Настолько стар, что казался частью камня — морщины как трещины в породе, выглядели при этом как огромный «жаб». Глаза как два тёмных провала, из которых не видно дна. Он двигался медленно, но Кай ни разу не смог его коснуться.

Его предмет — не блоки. Сунь ненавидел блоки.

— Блок — это признание: тебя ударили. Если тебя ударили, ты уже проиграл. Задача — не «принять удар», а «не быть там, куда он летит».

Это звучало просто. Это было адом.

Сунь ставил Кая в круг, и шестеро учеников атаковали по одному, с разных сторон, с разной скоростью. Задача — не блокировать, не отвечать, а двигаться так, чтобы каждый удар проходил мимо. Не уходить далеко — на сантиметр, на миллиметр, но не стоять на траектории.

Первые недели Кай крутился, уклонялся, уходил — и уставал за две минуты, потому что тратил на каждый уход слишком много: отступал на полшага, когда хватило бы наклона корпуса. Сунь стоял рядом и молчал, и это молчание было красноречивее крика.

Потом Кай начал замечать: тело противника выдаёт удар раньше, чем удар начинается. Не движение — намерение. Плечо микроскопически подаётся назад, и это значит — прямой. Бедро смещается — значит, пинок. Дыхание сбивается — значит, связка. Кай начал читать эти сигналы не глазами, а телом: кожей, которая чувствовала изменение давления воздуха, дыханием, которое улавливало ритм. А позже научился улавливать движение токов энергии в организме противника, но это позже. Много позже.

Сунь учил ещё одному: «пустоте». Не пустоте‑отсутствию, а пустоте‑присутствию — состоянию, в котором ты здесь, но тебя нельзя «схватить». Не скорость, не уклонение, а качество: противник бьёт, и его кулак проходит сквозь воздух, который был тобой секунду назад. Ты уже не там — но не потому что ушёл, а потому что стал «неуловимым».

— Вода, — говорил Сунь, — не уклоняется от камня. Камень проходит сквозь неё, потому что вода не сопротивляется. Будь водой — но водой, которая знает, куда течь.

Услышав это в первый раз, у Кая в голове была лишь одна мысль: «Что за бред? Дед, ты что курил?» Хотелось сделать жест «рука‑лицо».

Но, собравшись, мальчик продолжал превозмогать…

К шестому году Кай мог стоять в центре круга из восьми атакующих и не получать ударов — не потому что был быстрее, а потому что читал намерения раньше, чем они становились движением. Его тело двигалось на микроскопические расстояния — сантиметр влево, наклон на два градуса, едва заметный поворот бедра — и каждый удар проходил мимо.

Это не было уклонением в привычном смысле. Это было чтением боя как текста, который пишется до того, как его прочтут.

Итсу нашла себя в Кунь‑Луне не сразу.

Первое время практиковала техники, показанные Тэо. Это и успокаивало, снимало тяжесть с тела и с энергетики, которую она уже научилась чувствовать. Она выходила из комнаты в основном ради тренировок. Гордость обученного воина не позволяла быть слабой, поэтому физические тренировки она чередовала с медитациями. Смерть Тэо не только на Кая подействовала угнетающе — Итсу тоже скорбела. Видя её состояние, наставники не стали спешить с её обучением, они решили дать ей время оттаять. Кай чувствовал это через связь: тупой, давящий страх, который не имел причины здесь, но не отпускал, потому что причины были там — в лагере, в Ромулусе, в годах плена.

Время шло, она оживала — в душе и теле появилась гармония. Наблюдая за тренировками сына, Итсу испытывала гордость. «Сильный, как его отец, и такой же упрямый», — с улыбкой подумала она.

На второй год к ней пришла мастер Цзинь. Не как наставник — как человек. Просто села рядом и молчала. Через какое‑то время, когда тишина между ними перестала давить, Итсу заговорила. Через месяц попросила научить её тому, что Цзинь делала с руками, когда прикладывала их к ушибленному локтю Кая и боль уходила.

Цзинь учила её тихо, без теории, без слов. А Итсу, казалось, была идеальным учеником: она не искала силу. Она искала способ помочь. Руки, которые были у неё от природы — чувствующие, тонкие, — оказались идеальным инструментом для целительной ци.

За три года Итсу освоила основы: чувствовать ци другого человека, находить «сломанные» места, вести ци туда, где она нужна, мягко возвращать телу равновесие. Она не стала бойцом — стала целителем. И это было её выбором.

Дальше — врастание. Итсу начала выходить в город. Разговаривать с людьми. Работать в лечебной палате, куда приходили с травмами — тренировочными и бытовыми. Она не была «мастером», но её ценили. Потому что видели: она будет мастером. Итсу лечила не только тело, но и её присутствие рядом дарило спокойствие и умиротворение. Это было не магией, а её собственной ци — мягкой, ровной, которая шла от человека, прошедшего через тьму и выбравшего свет.

Всё это время Кай чувствовал её через связь — и с годами сигнал менялся. Сначала — страх и тоска. Потом — осторожность. Потом — ровное, тёплое присутствие, которое он узнавал, как узнают запах дома. Не дом из прошлого — дом, который здесь и сейчас.

Они виделись редко. Кунь‑Лунь не запрещал, но распорядок обучения не оставлял времени. Когда виделись, Кай молчал, а Итсу клала ладонь ему на голову и ничего не говорила. И этого было достаточно.

Иногда во время медитаций Кай чувствовал, как мать «трогает» его ци — мягко, как проверяют, спит ли ребёнок. Не вмешиваясь — просто убеждаясь, что он здесь. Он отвечал тем же: короткий импульс, ровный, тёплый. «Я здесь. Я держусь».

Это было одним из столпов его душевного равновесия, которое не давало ему сорваться все эти годы — не приказ, не долг, не ярость. Присутствие матери, которое стало частью его ци.

Год третий — восьмой. Мастер Хо: захват и работа в клинче

Хо был моложе других — наглый взгляд, большой нос с горбинкой. Широкоплечий, с короткой шеей и руками, которые, казалось, имели больше суставов, чем должны. Каю поначалу показалось, что перед ним «суровый кавказец», и только азиатские черты лица развеяли наваждение. Его специальность — ближний бой: захваты, броски, работа в клинче, болевые, удушающие. Всё то, что превращает драку из «обмена ударами» в «борьбу тел».

Кай поначалу сопротивлялся. В лагере его учили: ближний бой — это последнее, куда стоит лезть, потому что в клинче техника уходит, остаётся сила — в чём ниндзя вообще не сильны. Но Хо перевернул это.

— Сила может решить, кто первым упадёт. Техника решает, кто встанет. И в каком состоянии, сможет ли вести бой дальше.

Хо учил чувствовать центр тяжести противника — не глазами, а руками. В захвате, когда ладони лежат на плечах или предплечьях противника, можно прочитать всё: куда он сместит вес, куда повернётся, куда бросит. Тело «говорит» через напряжение мышц, через микросдвиги, через дыхание.

Кай, с его способностью читать намерения (которую развил Сунь), оказался в захватах как рыба в воде. Там, где на дистанции он читал движение, в клинче он читал напряжение — и это было ближе, интимнее, точнее.

Хо учил броскам — не красивым, а эффективным. Очень часто бросок проводился так, что после приземления противник переставал чувствовать какую‑то часть тела, а то и совсем не мог двигаться. Бросок, по Хо, — это не «поднять и швырнуть». Это «выключить ногу», на которой стоит противник, и позволить гравитации сделать остальное. Минимум силы — максимум геометрии.

Болевые приёмы — отдельный язык. Хо показывал, как вывернуть сустав не на «боль», а на «отказ»: не чтобы противник закричал, а чтобы его тело перестало слушаться. Запястье, локоть, плечо, колено — каждый сустав имеет точку, после которой он перестаёт быть рычагом и опорой, становится просто обузой, фактором, мешающим продолжать бой.

Эти тренировки нравились мальчику. Занятия с другими мастерами позволили легко влиться в эту науку. Плюс тут всё было логично: нажми или ударь сюда — и организм, словно механизм, выдаст прогнозируемый результат. Кай отрабатывал это тысячами повторений, и постепенно его тело начало чувствовать суставы противника как свои собственные. Он знал, где локоть «хочет» согнуться, а где — нет. Где колено держит, а где — подведёт. Это было не знание, а ощущение — и оно работало быстрее мысли.

Год третий — пятый. Ци: первые шаги. Мастер Юй

Юй была самой старой из наставников — и самой тихой. Она не била, не бросала, не ставила в спарринги. Поначалу это даже раздражало парня, он уже привык к жёсткому обучению. А она сидела. И заставляла Кая сидеть рядом.

— Ци — это не сила, — сказала она в первый день. — Ци — это то, что уже есть в тебе. Ты не создаёшь её. Ты учишься её замечать.

Первые полгода — ничего. Кай сидел, закрыв глаза, и пытался «почувствовать ци», и не чувствовал ничего, кроме затёкших ног и нетерпения. Юй не торопила. Она сидела рядом и дышала — ровно, медленно, и от её дыхания шло тепло, которое Кай чувствовал кожей, но не мог повторить.

Потом парень задумался: я же уже пользовался ци? Да и в тренировках ведь иногда чувствую что‑то такое. Нужно или попытаться вспомнить, или отделить то, что проскакивает иногда.

На седьмой месяц — прорыв. Не вспышка, не озарение. Результат, которого добивался и в итоге добился. Тонкое ощущение: словно внутри тела, где‑то за пупком, есть что‑то, что не мышца и не орган, а… течение. Едва заметное, как ручей, который слышно только в полной тишине. Кай почувствовал его и замер, боясь спугнуть.

— Вот, — сказала Юй. — Запомни это место. Теперь учись его не терять.

Она не объясняла, что это «место» — датянь, центр. Не давала теории. Давала практику: каждый день сидеть, находить течение, удерживать внимание на нём. Если внимание уходило — возвращать. Без злости, без насилия над собой — просто возвращать.

К третьему году Кай мог удерживать ощущение «течения» не только сидя, но и стоя, и двигаясь. Это изменило всё. Не силу — восприятие. Он начал чувствовать, как ци движется в теле: по рукам, по ногам, по спине. Не как кровь — медленнее, тоньше, и не везде ровно. Там, где были старые травмы, течение замедлялось, как река у порога. Там, где тело было здорово, — текло свободно.

Драконы реагировали. Белый дракон на левой руке начал «дышать» в такт его ци — мерцать чуть ярче на вдохе, тускнеть на выдохе. Чёрный на правой реагировал иначе: когда ци текла ровно, он был спокоен; когда срывалась — наливался, как будто предупреждая.

Год пятый — восьмой. Ци: движение и направление

Юй перешла к следующему этапу: не просто чувствовать ци, а двигать её.

— Сидеть — это слушать. Двигать — это говорить. Говорить можно тихо и можно громко. Начнём с тихого.

Она учила его направлять ци в руки — не «накачивать», а вести, как воду по каналу. Кай концентрировался на датяне и «тянул» течение вниз, по животу, через рёбра, по плечу, по предплечью — в ладонь. Первые недели — ничего. Потом — тепло. Не от крови, не от мышц. Другое тепло — ровное, глубокое, идущее изнутри.

Юй проверяла: клала свою ладонь на его, и если ци шла правильно, она кивала. Если неправильно — убирала руку и говорила: «Снова. Без спешки».

Параллельно — тренировки с Вэй и Сунем продолжались. И вот тут началось самое интересное: Кай обнаружил, что ци меняет качество удара. Не делает его сильнее — делает «цельнее». Когда ци шла в кулак одновременно с силой, удар был не просто механическим. Он был… проникающим. Не в смысле разрушения — в смысле качества: такая атака бьёт не поверхность, а «внутрь», и противник чувствует её не как удар, а как толчок, от которого не защитишься блоком, потому что он проходит сквозь.

Сунь, со своей стороны, обнаружил, что ци меняет и защиту: когда Кай направлял её в корпус, его тело становилось «плотнее» — не жёстче, а цельнее, и удары, которые раньше проходили вблизи, теперь вообще не достигали цели, потому что ци «сдвигала» его на те самые миллиметры раньше, чем он осознавал это сознательно.

К восьмому году Кай мог:

чувствовать ци в любой части тела;

направлять её в руки, ноги, корпус;

использовать в ударе (усиление проникающего качества);

использовать в защите (ускорение микросмещений).

Но Юй предупредила:

— Ты научился говорить. Не научился кричать. И не научился молчать. Ты поймёшь позже, всё это впереди.

Год восьмой — двенадцатый. Ци: оружие

После всех успехов за юношу взялся ещё один мастер — Лэй Кун. Он до этого наблюдал за Каем издали, не вмешивался. Теперь же занялся им лично и стал учить его использовать ци как оружие.

Мастер Лэй Кун чем‑то напоминал клинок: пружинистый, высокий и худой. Не тихий, не мягкий. Он был — точный. Каждое его слово было как удар, и каждое движение — как приговор.

— Ци — это не топливо. Это — намерение. Если ты направляешь ци в кулак и бьёшь, ты усиливаешь удар. Но если ты направляешь ци в кулак и не бьёшь — ты создаёшь намерение, которое сильнее удара.

Он учил Кая «выбросу»: концентрировать ци в ладони и выпускать наружу — не как энергию, а как «давление». Это было похоже на удар воздушного кулака: не касаясь противника, воздействовать на него. Не отбросить — дестабилизировать. Нарушить его равновесие, сбить дыхание, «нажать» на его ци так, чтобы его собственная энергия пошла вразнос.

Первые попытки — ничего. Кай концентрировал ци, выбрасывал — и чувствовал только тепло в ладони. Лэй Кун стоял перед ним и не двигался. Не добавляло понимания и то, «как» ему объясняли. То ли разница менталитетов, то ли у него в принципе мозг иначе работает… Ну вот как понять эти наставления?

— Ты тратишь. Не выпускай — отпускай. Разница: «выпустить» — это толкнуть. «Отпустить» — это позволить. Ци не твоя. Ты её ведёшь, но не владеешь. Пусти — и она пойдёт.

«Да ёпонаж мать, объясните мне по‑человечески!» — мысленно проклинал Кай, но делал и делал, до изнеможения.

Месяцы. Десятки попыток каждый день. И однажды — Лэй Кун покачнулся. Еле заметно, на полшага. Кай даже не понял, что сделал. Просто отпустил — и что‑то вышло.

— Мало, — сказал Лэй Кун. — Но это оно.

Годы ушли на то, чтобы сделать «выброс» надёжным. Кай учился модулировать его: не всегда одинаковый, а разный — короткий, как щелчок, для сбития дыхания; длинный, как толчок, для нарушения стойки; острый, как игла, для точечного воздействия. А если подкрепить намерение эмоцией в определённом спектре, то эффект становился разрушительным.

Столб? Фигня, бам — в труху. Блок? То же самое. На металле было страшно. Пока ну нафиг.

Параллельно — защита. Лэй Кун учил «щиту»: не барьеру, а полю. Кай направлял ци в кожу, в мышцы, и они становились не жёстче, а плотнее — так, что удар, попадавший в «заряженный» участок, терял силу, как будто бил по воде, которая не расходится.

И вот уже освоив эти «фокусы», Кай решился:

Перед ним стояла наковальня, обычная такая. Как её описать? Ну, здоровый кусок железа, на котором куют заготовки из металла. Парень напрягся и телом, и духом. Сосредоточился, сгенерировал защиту из ци (на всякий случай). А потом уже выдал импульс вместе с резким ударом руки прямо в наковальню. Эффект ошеломил. Скорость доставки, завязанная на «теле», конечно, впечатляла, но вот последствия импульса ци просто разорвали молекулярную связь металла. Высвободившаяся энергия расплавила металл, по которому ци прошла, так сказать, «рикошетом». Итог: от наковальни остались лишь оплавленные кусочки и полностью заляпанные металлом стены кузни, где он и проводил эксперимент.

— Надо валить, — подумал парень, метнулся в тень и растворился.

К двенадцатому году обучения Кай мог:

выпускать ци как атаку в широком диапазоне воздействия, на дистанции (короткой — до метра);

создавать «щит» на отдельных участках тела;

чувствовать ци противника (его направление, силу, сбои) в бою.

Год восьмой — двенадцатый. Бои: интеграция

Пока шла работа с Лэй Куном, боевые наставники не стояли на месте. Теперь спарринги стали другими — не отработка отдельных навыков, а бой, где всё работает вместе.

Кай дрался с учениками и мастерами. Каждый спарринг — проверка: как ноги Квай работают с ударами Вэй, как защита Суня сочетается с захватами Хо, как ци Лэй Куна ложится на всё это.

И вот тут уже начал формироваться стиль, почерк боя.

Кай не бил первым. Он ждал. Не пассивно — активно: читал противника, чувствовал его ци, ловил ритм. Когда противник атаковал, Кай не блокировал, а смещался на миллиметры, контратаковал не в «открытое место», а в «сломанное»: туда, где ци противника уже сорвалась, где его тело уже не могло удержать форму.

Если противник уходил в клинч, Кай не сопротивлялся, а вёл, выворачивая суставы на «отказ», и одновременно давил ци: короткий выброс в грудь — сбитое дыхание, и противник уже не может сопротивляться захвату, потому что его тело занято «ушибом», которого не было.

Если противник держал дистанцию, Кай сокращал её не прямым шагом, а дугой, по линии, которую подсказывал белый дракон, и выходил на удар не спереди, а с угла, где противник не мог его видеть.

Его удары были разными: один — мощный, «волной», от ног через тело, как учил Вэй. Другой — короткий, резкий, «точечный», усиленный выбросом ци. Третий — вообще не удар, а «касание», после которого противник отступает и не понимает, почему ему плохо.

Стиль Кая не имел названия. Он не вписывался ни в одну школу. Это был синтез: жёсткость «Руки» и стили Кунь‑Луня: контроль окружения, чтение намерения, работа с ци на всех уровнях. Он дрался не как боец — как система, в которой каждый элемент усиливает остальные.

Год двенадцатый — пятнадцатый. Финальная фаза: «управляемая ярость»

Лэй Кун и Шоу‑Лао работали с ним вместе. Это было впервые — два наставника на одном ученике.

Лэй Кун учил «кричать»: концентрировать ци до предела и выпускать её волной — не точечно, а объёмно. Это было близко к тому, что Кай потом назовёт «управляемой яростью»: не потеря контроля, а концентрация, при которой всё — тело, ци, эмоции — работает на пределе, но не срывается.

Шоу‑Лао учил «молчать»: возвращать ци в датянь после выброса, гасить эмоции, возвращать тело в нейтральное состояние за секунды. Переход от «крика» к «молчанию» и обратно — это и был баланс, о котором Шоу‑Лао говорил в первый день.

Драконы на руках реагировали на оба состояния: при «крике» чёрный дракон наливался, белый тускнел; при «молчании» — наоборот. Кай учился держать их ровными даже в крайних состояниях — не подавляя один ради другого, а позволяя обоим быть.

Финальное испытание — бой с Шоу‑Лао. Не спарринг — бой. Полный контакт, без ограничений.

Шоу‑Лао бил. Быстро, точно, с давлением ци, которое Кай чувствовал кожей. Кай уклонялся — на миллиметры, как учил Сунь. Контратаковал — «волной» Вэй, с выбросом Лэй Куна. Уходил в клинч — по Хо, выворачивая суставы. Смещался — как Квай, по дугам, которые читал белый дракон.

Бой длился долго. Кай пропустил несколько ударов — и впервые после лагерных лет почувствовал, как тело «подтягивает резервы»: боль приглушается, усталость отступает, реакция обостряется. Это было то, что он замечал ещё в лагере, но теперь он понимал: это не «собранность». Это — мутация, которая просыпается через ци. Фактор исцеления, не проявившийся в детстве, начал активироваться, потому что тело, обученное, наполненное ци, наконец готово его принять.

Бой закончился не победой — ничьёй. Шоу‑Лао остановился, опустил посох и сказал:

— Ты готов. Не потому что стал сильным. Потому что стал собой. Как наставник я дал тебе всё, что нужно. Дальше ты можешь развиваться лишь через собственное понимание и тренировки.

Пятнадцать лет в Кунь‑Луне — вот они и прошли.

Каю — двадцать пять. Тело — не мальчишеское, не громоздкое: жилистое, плотное, с мускулатурой, которая не бьёт в глаз, но ощущается при движении. Каждый мускул — рабочий, ничего лишнего. Руки — тяжёлые, с мозолями на костяшках и тонкими линиями драконов, которые теперь не просто мерцали, а жили: двигались, темнели, светлели в такт его состоянию. Двигался он бесшумно, экономно, опасно. Идеально настроенный механизм.

Он не был самым сильным в Кунь‑Луне. Не был самым быстрым. Но из тех, кто видел его в бою, никто не мог объяснить, как он побеждает. Потому что он побеждал не силой, не скоростью и не техникой — он побеждал пониманием. Он читал бой раньше, чем бой начинался, и каждое его действие было ответом на вопрос, который противник ещё не задал.

Шоу‑Лао сказал ему в последний день обучения:

— У тебя есть всё. Ноги, руки, дыхание, ци. Осталось одно — решить, для чего.

Кай знал — для чего. Он знал это все пятнадцать лет.

Мать свободна, здорова и радостна. И она в безопасности.

Свобода… Да, он сейчас чувствует себя несокрушимым. Способным отбиться от чего угодно. Герой в душе вздохнул: «Опасное заблуждение. Я в Марвел, тут всё может быть».

И путь, который он выберет сам. Да, специально ли мастер так подгадал или нет, но портал откроется всего через пару дней. Если он хочет во внешний мир, то сопли на кулак наматывать некогда. Надо готовиться.

Рассвет. Каждый раз наблюдая местный рассвет, Кай удивлялся — уж очень он тут был необычный. Он сейчас‑то вроде бы и привык, а стоит задуматься — и магия момента сковывала и притягивала. Кунь‑Лунь ведь не полноценная планета, а измерение‑карман. И хотя базовые законы физики были вроде бы базовыми, но вот то, как тут держится атмосфера и попадает солнечный свет? Вопросов много, от них аж мозг иной раз чешется. Но визуально… О, визуально это было красиво. Свет проникал через какие‑то магические конструкции или аномалии в долину, создавая причудливый спектр сияний и даже туманностей, как будто концепция жизни наполняла спрятанный кусочек мира. Дух захватывало, и молодой мужчина старался «напитаться» этим моментом, навсегда запечатлев в памяти миг — для него, в общем‑то, переломный, опять.

Налюбовавшись, он отправился к матери, думая, как повести разговор. Шёл и мысленно проговаривал, откидывал варианты и придумывал новые, пока не упёрся в дверь. Кай стоял у порога её маленькой комнаты — той самой, где пахло травами, нагретым деревом и чем‑то неуловимо домашним. Итсу сидела на низком табурете, перебирала сухие стебли, раскладывала их по мешочкам. Пальцы её двигались привычно, спокойно. В этом спокойствии было столько силы, что Каю на миг стало стыдно за свою внутреннюю дрожь — будто он пришёл просить, а не убеждать.

— Останься, — сказал он прямо, без предисловий, сам себе удивляясь, ведь не так хотел начать. Голос прозвучал грубее, чем хотелось, но зато честно.

Итсу подняла глаза. Она не удивилась, не испугалась. За эти годы всё же изучила сына. Глянула на него просто внимательно, как смотрят на ребёнка, который пытается казаться взрослым.

— Ты хочешь, чтобы я спряталась?

— Я хочу, чтобы ты была в безопасности, — поправил он. И тут же, будто оправдываясь, добавил: — Тут ты нашла своё место. Ты не просто лечишь — ты даёшь людям покой. И сама находишься в покое и гармонии. Это редкость. И это… важно.

Она улыбнулась чуть заметно, и в этой улыбке не было ни снисхождения, ни насмешки — только тепло.

— Я не хочу прятаться вечно, Кай. Я живу, мне здесь хорошо, но я не планировала быть всегда затворницей, — продолжила мама.

Он шагнул ближе, упёрся ладонью в косяк, будто эта твёрдая древесина могла удержать то, что рвалось изнутри.

— Тут нет стен, но здесь безопаснее, чем где‑либо. Тут время течёт иначе. Ты не стареешь. Ты не будешь болеть. Если что‑то случится… я смогу вернуться. Я сам захочу вернуться. Ради тебя.

На мгновение в комнате повисла тишина, в которой слышно было, как где‑то далеко звенит колокольчик на ветру. Итсу отложила травы, встала, подошла к нему. Протянула руку, коснулась его щеки — этот «ритуал» у них появился уже здесь. Ей хотелось иногда убедиться, что он есть, что он рядом. Ему — чувствовать тепло близкого человека.

— Ты вырос, сын. И стал сильнее, чем я могла мечтать. Но сила не в том, чтобы оградить кого‑то от мира. Сила в том, чтобы дать ему право этот мир выбирать.

Кай стиснул зубы. Ему хотелось спорить, кричать, доказывать, что он знает лучше, что он видел слишком много, чтобы верить в случайности. Или, может быть, открыться ей, рассказать о бесконечности вариантов, где всё плохо, где Марвел не щадит и не слышит. Особенно часто всё плохо у его «бати», и как бы ему не передалась родовая удача. Но он сдержался. Вместо этого он просто посмотрел ей в глаза и сказал:

— Пожалуйста. Останься.

Итсу вздохнула, будто принимая тяжесть, которую не просила, но готова была нести.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Я останусь. Но не потому, что боюсь. И не потому, что ты меня убедил. А потому, что нашла тут своё место, и я чувствую, что сейчас так надо.

Кай выдохнул, и напряжение, сковывавшее грудь, чуть ослабло. Но он почему‑то чувствовал — это ещё не всё.

— Спасибо, — прошептал он.

— Но у меня есть просьба, — добавила Итсу, и в её голосе появилась твёрдость, которой раньше не было. Она смотрела на него так, будто уже знала, что он согласится, даже если не захочет.

— Найди Джеймса Хоулетта. Приведи его сюда. Пусть он будет там, где я смогу его видеть. Где он будет в безопасности. Где он сможет… просто быть.

Сердце Кая пропустило удар. Имя отца прозвучало в тишине, как раскат грома в ясном небе. Он и сам хотел этого — встретить легендарного «Росомаху». «Удачно. Конечно, блин, найду. Попасть в эту вселенную, быть сыном „Логана“ и не встретить его? Я что, тормоз? Тем более зная, какая у него судьба… Надо найти и помочь, он по любому уже влез в какую‑то опу».

— Я найду его, — пообещал он, и голос его звучал твёрдо, без колебаний.

Итсу кивнула, словно этого и ждала.

— Тогда иди, сынок. Будь спокоен, тыл прикрыт. Береги себя и возвращайся.

— Ты забыла добавить: «На дороге аккуратно, и смотри по сторонам!»

Они оба рассмеялись, обнявшись. Итсу поцеловала наклонившегося сына в щёку, и они расстались.

Прощание с мастерами вышло не громким, не торжественным — скорее тихим и естественным, как закат, который не требует аплодисментов. Каждый из них сказал Каю что‑то своё, короткое, но выверенное, будто каждое слово было отточено годами молчания.

Квай, та самая, что учила его чувствовать землю под ногами, лишь кивнула, глядя на него своими острыми, проницательными глазами.

— Помни: ноги — это мысль, которая ещё не стала ударом. Пусть эта мысль будет ясной.

Вэй, тяжёлый и молчаливый, положил огромную ладонь ему на плечо и сжал чуть крепче, чем нужно.

— Сила рождается в земле. Не забывай её слушать.

Сунь, похожий на старую скалу, едва заметно улыбнулся — и это было ценнее любых похвал.

— Будь водой. Но помни, что даже вода может стать льдом. Или паром. Будь готов ко всему.

Хо, наглый и резкий, хлопнул его по спине так, что Кай едва не пошатнулся.

— В ближнем бою нет чести, есть только результат. Пусть твой результат будет таким, чтобы никто не захотел повторить этот бой.

Юй, самая тихая из всех, просто сидела рядом, дышала ровно, и этого было достаточно. Кай понял: её благословение — в самом её присутствии, в той тишине, которую она научила его ценить.

А потом пришёл Лэй Кун. Высокий, пружинистый, точный, пронзительный. Он смотрел на Кая, будто видел не только его тело, но и каждую мысль, каждую тень сомнения.

— Много сказано, много сделано и изучено. У нас с тобой будет последний урок, — сказал он без предисловий. — Пойдём.

Долина «портала» лежала за пределами основных тренировочных площадок, в стороне от шумных дворов и скрипучих деревянных настилов. Здесь было тихо. Камни лежали так, будто их расставила сама природа, а не человеческие руки. В центре возвышался огромный валун — тёмный, с прожилками, похожими на застывшие молнии. Именно перед ним они и сели.

Лэй Кун опустился на землю, скрестив ноги, и жестом пригласил Кая сесть напротив.

— Сегодня мы не будем бить, бросать или уклоняться. Какой смысл? Ты полноценный, хоть и ещё очень молодой мастер ци. Сегодня мы будем смотреть. И слушать.

Кай хотел спросить «на что?», но сдержался. Он уже знал: если мастер хочет, чтобы он понял сам — лучше молчать и наблюдать.

— Ты с матерью попали сюда с помощью магии. Но мы с тобой ведь не маги? Между пользователями ци и магами есть разница, — начал Лэй Кун, глядя не на Кая, а куда‑то вдаль, туда, где небо сливалось с горами. — Пользователь ци берёт энергию у себя и тратит её. Как человек берёт воду из колодца, чтобы полить сад. Он знает, сколько нужно, и берёт ровно столько, сколько нужно. Ци — это энергия прежде всего «жизни». Чем больше в существе жизни и чем лучше он научился ею управлять — тем больший объём ему доступен, это если по‑простому. Маг же становится частью потока. Он не черпает в себе — он течёт вместе с энергией мира и использует именно энергию мира. Она может быть разной, спектр энергий в мире практически бесконечен, и потому маги могут делать то, что пользователю ци не под силу.

Кай нахмурился, пытаясь уложить это в голове.

— То есть… пользователь ци — это тот, кто использует свою или «чужую» энергию жизни и только жизни?

— Здесь есть нюансы, но если обобщить, то скорее: энергию, которую вырабатывает живой организм. Формы жизни, они тоже разные бывают, знаешь ли.

Молодой мастер, задумавшись, понятливо кивнул.

— А маг — тот, для кого любая окружающая энергия стала продолжением тела и разума?

Лэй Кун едва заметно кивнул.

— Да. Тут можно спорить, чей подход лучше. Маг зависим от окружающей энергии, её количества и качества. Мы же сами — как батарейки, сила с нами всегда. Но её количество зависит от нашего развития и уровня понимания. Ты уже умеешь пользоваться. Теперь тебе нужно научиться воспринимать.

Следующие часы они провели в молчании, лишь изредка Лэй Кун указывал на что‑то: на завихрение ветра, на то, как свет ложится на камень, на едва заметную дрожь воздуха над нагретой землёй.

— Портал не появляется из ниоткуда, — говорил он тихо, почти шёпотом, будто боялся спугнуть тишину. — Он формируется там, где мир сам хочет открыться. Где энергии сталкиваются, сплетаются, создают брешь. Ты должен научиться видеть эти места. Не глазами. Чувствовать. Ци подскажет, если ты не будешь мешать ей своим нетерпением.

Кай закрыл глаза, сосредоточился на даньтяне, на том самом течении энергии внутри себя, которое когда‑то казалось ему выдумкой. Зато сейчас ощущалось как что‑то, что было всегда, как часть тела. Оно было там; сейчас это было похоже на нечто тихое, ровное, как далёкий ручей. Он позволил себе не управлять им, а просто быть с ним, слушать его ритм.

Если он правильно понял, то сейчас ему не нужно было управлять или направлять. Вообще не нужно влиять как‑то. Просто максимально обострить мистическое восприятие.

И тогда он почувствовал. Сначала — лёгкое покалывание в кончиках пальцев. Потом — тягучее напряжение в воздухе, будто пространство вокруг стало чуть плотнее, гуще. Камень перед ними дрогнул, не физически, а как будто его тень изменилась, стала глубже, темнее.

— Да, — голос Лэй Куна прозвучал рядом, хотя Кай не слышал, чтобы мастер двигался. — Ты чувствуешь. Это начало.

Время незаметно текло мимо восприятия, он словно выпал из него. Он, конечно, догадался, чего ждёт. Когда портал начал формироваться, это было не вспышкой и не взрывом, а медленным, величественным раскрытием. Камень, перед которым они сидели, разделился на две части, словно расколотый невидимым клинком. Между половинами заструился оранжевый свет — яркий, но не обжигающий, а тёплый, как свет заката. Он пульсировал, дышал, манил.

Лэй Кун поднялся, встал рядом с Каем.

— Теперь самое важное. Смотри и запоминай.

Он положил ладонь на плечо Кая, и тот почувствовал, как ци мастера течёт сквозь него, не нарушая его собственного потока, а мягко сплетаясь с ним.

— Чтобы открыть проход, нужно не толкать, а приглашать. Представь, что ты зовёшь друга через реку. Ты не тянешь его силой — ты протягиваешь руку и говоришь: «Иди сюда». Портал — это та же река. Ты зовёшь его, и он приходит.

Кай сосредоточился. Осмыслить «бред», который ему несёт мастер, он уже не пытался. Вместо этого он попытался уловить именно токи ци мастера, провести подобие «реверс‑инжиниринга». Понять и скопировать, как программу на флешку скинуть. Такой подход ожидаемо помог. Он почувствовал, как его ци тянется к свету, как будто узнаёт его, как будто они были знакомы всегда.

— Ещё немного, — тихо сказал Лэй Кун. — Теперь запомни это ощущение. Оно пригодится тебе снова.

Камень раскрылся полностью, образовав арку, внутри которой переливался оранжевый свет. Портал был готов.

Лэй Кун убрал руку с плеча Кая.

— Иди. И помни: ты не просто боец. Ты — теперь мост между мирами. Да, не единственный, но один из очень немногих. Пусть это знание будет твоим щитом и твоим мечом.

Кай кивнул, сжал кулаки, расправил плечи. Он посмотрел на портал, на этот яркий, манящий свет, и сделал шаг вперёд.

Воздух вокруг него дрогнул, как рябь на воде. Свет окутал его, на мгновение ослепив. А когда он снова смог видеть, Кунь‑Лунь остался позади.

Он стоял на Земле. И впереди его ждал удивительный мир Марвел.

Кай открыл глаза; в них после перехода стояла россыпь тёмных пятен, как будто на сварку посмотрел. Хотелось принять пафосную позу и что‑нибудь выдать «эдакое».

Но не успел он даже успокоить взбесившуюся ци и хоть что‑то сообразить, как почувствовал на шее стальной тросик.

Он не успел понять — кто. Лишь то, что их было много. Сильные руки резко и безжалостно стянули стальную петлю на горле. Несколько человек схватили за руки, не давая и шанса что‑то сделать. Зайчики из глаз прошли, но начала закрывать зрение кровавая пелена от недостатка воздуха. Буквально несколько кадров выхватил бьющийся в поисках выхода мозг: «Рука». Ждали и сработали без шансов. Силуэт в красных одеждах ниндзя перед ним. Глаза, знакомые, холодные и оценивающие. Мураками улыбался. А потом — боль и холод между рёбер. Клинок зашёл легко, отработанно. Как сознание ушло и куда, мозг уже не отметил.

Мураками вытащил клинок из сердца Кая, вытер его об его же одежду и убрал. Короткий взгляд на труп и такой же короткий приказ:

— Пакуйте тело.

Не захотел по‑хорошему. Что же, великий Зверь сделает всё сам.

Мураками стоял в центре ритуального зала и смотрел.

Он находился в зале, который даже ему уже можно назвать древним. Выдолбленный в скале под одним из тайных храмов Руки в Хоккайдо. Он помнил интриги и события тех лет, помнил, сколько сил было затрачено, ритуалов проведено. Стены — голый камень, покрытый трещинами, в которых застыли потёки чего‑то, что было кровью когда‑то, но давно стало частью породы. Для них, для «Руки», знаковое место. Здесь творилась история ордена, и сегодня тоже момент исторический. В центре — каменный алтарь, и на нём — тело Кая. Обнажённое, мокрое от Субстанции — густой, тёмно‑рубиновой жидкости, которую Мураками видел всего дважды в жизни и которая стоила больше, чем годовой бюджет всей Юго‑Восточной Азии.

Они решили вложиться по полной, когда он рассказал на совете «пальцев» о том, как десятилетний пацан на одном таланте выдал атакующий импульс «ци», — впечатлились все. Вывод простой: паренёк — гений, и отдавать его Ромулусу — глупость. Просчитать, что в Кунь‑Лунь тоже не дураки и наверняка перспективного пацана обучат, нетрудно. И вот тут‑то нужно тонко сыграть. Обезвредить и сломать наверняка не слабого воина — задача нелёгкая. Устроить возню и упустить нельзя, плюс нужно провернуть всё так, чтобы его дед не понял ничего и не успел вмешаться. Решение. Оно и простое, и одновременно сложное. Убить и воскресить. «Рука» уже набила на этом руку, — хе‑хе, мысленно улыбнулся один из Пальцев.

Давно уже были высчитаны дни, когда портал открывался; всё, что требовалось, — это устроить засаду. Это они умели, основная специальность всё‑таки. Было даже забавно наблюдать за ошеломлением парня: это всегда ему нравилось. Видеть, как полный жизни и планов человек осознаёт, что всё, всё кончено, не начавшись.

А дальше — дело техники, пути им открыты по всему миру. И вот они здесь, до финала осталась лишь малость.

Но нужно не просто провести рядовой ритуал. Они решили: парень должен вернуться полностью, но при этом «полностью» верный им.

Вокруг алтаря — двенадцать адептов в красных одеждах, с капюшонами. Четверо — мастера внутреннего круга, восемь — старшие, допущенные к ритуалу. Ну и остальные — расходный материал. Младшие адепты, чья жизненная сила станет топливом. Субстанция даст качество, а жертвы — объём. Вместе — полное воскрешение, со всеми навыками и умениями. Но без души… Душа уйдёт их господину; он же, в свою очередь, вложит в голову Кая абсолютную покорность и верность «Руке».

Мураками наблюдал, фиксировал каждую деталь. Всё‑таки далеко не каждый день они творят ритуал такой сложности. Он видел, как Субстанция на коже Кая начала впитываться, как жидкость в кожу: рубиновые потёки уходили внутрь, и там, где они исчезали, кожа менялась: из мертвенно‑бледной становилась… Нет, не живой, пока не живой. Но казалось, как будто под ней снова текла кровь.

Старший мастер — Кенджи, чьё лицо Мураками не видел ни разу без маски, — начал распев. Низкий, вибрирующий голос шёл будто бы и не из горла — слишком потусторонним он был, словно играя на струнах души. Звук резонировал с энергией внутри тел всех, кто был в зале, а потом, когда мотив подхватили остальные мастера, резонанс начал вовлекать в себя всё. По залу начала подниматься дымка, пока небольшая, неявная. Она постепенно приобретала объём и росла. Пространство словно бы начало подрагивать — ритуал набирал обороты.

Тьма — она не была как физическое явление, скорее ассоциация с пустотой, с отсутствием всего: мыслей, эмоций, чувств, желаний. Перечислять можно бесконечно, потому что отсутствовало всё, буквально. И вдруг — раз. И проявились мысли о том, что тут, видишь ли, ничего нет. А, собственно, где это — тут? Это был первый осмысленный вопрос, когда сознание всплыло. Не резко, не вспышкой, а медленно, как воздушный пузырь со дна озера. Следующее, что начало давить на разум, — это самоидентификация. При запросе о том — «Кто я?» — словно ударили в колокол, который почему‑то оказался в голове. Образы чередовались, как в калейдоскопе, и в конце концов это надоело сознанию.

Из глубины «чего‑то» всплыло раздражение. Оно недолго продлилось: как раз мелькнул кадр, где была могила его жены. Ярость. Она начала заполнять ту пустоту, что была внутри, а тут как раз ещё кадр: Катька, вся опутанная проводами, без сознания, а затем Пашка, который ревел в подушку, разрываемый потерей и страхами. Дальше — лица погибших друзей: война любит отнимать друзей. Ярость пульсировала, плавила всё вокруг себя. Жар был всеобъемлющий, а тут следующий кадр: Итсу с затравленным взглядом выглядывает в щель в поисках своего ребёнка, дальше — Тэо. Он упрямо стоит, улыбается ему и говорит: «Иди, я подержу дверь». Всё восприятие начало вибрировать и зудеть, зуд накатывал откуда‑то со стороны. Но он тоже дико бесил — это тоже подпитывало ЯРОСТЬ. И последний кадр: силуэт в красных одеждах ниндзя протыкает его мечом!

Ощущение тела включилось резко — так вот что это зудело! Каждая клеточка тела кипела и зудела, но особенно в районе сердца и в руках. Но по‑разному: если в груди появилась целостность, то вот в руках словно что‑то инородное. Или избыточное? Там зудело и пульсировало, как будто очень долго не было подвижным и теперь просится пошевелиться. Ну, я и напряг что‑то, сам не понял что, и почувствовал… Ну, не знаю я, как это описать: словно долго в туалет терпел и тут позволил себе расслабиться. Только вместо непонятно чего я увидел по два когтя на каждой руке. Они были как у «Бати», только по два, длиной примерно по двадцать пять сантиметров. Острые, не как в фильме у Логана были, — именно лезвия, только костяные.

Всё это шло фоном, Кай сейчас был не совсем в себе. Не было мастера «ци», был разбуженный хищник. И он явно не был рад встречающему комитету.

Мураками увидел, как тело на алтаре дрогнуло.

Не физически — скорее, как тень на стене дёргается, когда меняется свет. Кожа Кая, уже почти живая, вдруг покрылась рябью — мелкой, быстрой, как будто под ней что‑то боролось. Драконы на руках — тёмные линии, которые при жизни мальчишки двигались и мерцали, — вдруг вспыхнули. Белый — ярким, ровным светом. Чёрный — налился так, что Мураками отшагнул и напрягся.

Кенджи остановил распев. Он видел, что что‑то идёт совсем не так; продолжить же просто не мог. Голос сорвался, потоки энергии просто перемешались в непонятно что.

Один из младших адептов — четвёртый слева — упал. Без звука. Просто осел, как пустой мешок. Мураками подошёл, проверил: жив. Но… пустой. Глаза открыты, зрачки расширены, дыхание есть. Но его там не было. Жизненная сила выкачана — но не ритуалом. Кем‑то другим.

— Что за… — Мураками не закончил. Второй адепт упал. Потом третий.

Кенджи перевёл взгляд на алтарь, а потом заорал:

— Прекратите! Заглушите поток!

Мастера внутреннего круга попытались — сложили печати, направили свою ци в ритуальную структуру. Но структура не слушалась.

А потом стало поздно. Фигуру Кая выгнуло дугой, он зарычал. Мощно и гулко; звук рыка словно проникал внутрь костей и резонировал с чувством ужаса, который сам же и порождал. А потом из рук, уже и так окутанных мистическим светом татуировок, вырвались с чавкающим звуком костяные клинки. На левой руке они светились белым светом, как и татуировка дракона, на правой же — чёрные, поглощающие свет, в тон второй татуировки.

Мужчина текучим движением смахнул себя с плиты, и уже в этом движении была атака. Брызги крови разлетелись веером во все стороны: никто ничего и понять‑то не успел, а первые трупы уже начали падать на пол. А дальше силуэт воина размылся, полетели во все стороны руки, ноги, головы. Не было красивых и эффектных ударов мастера. Не было атак «ци». Просто кто‑то включил «адский вентилятор». Его пытались остановить, и он даже не пытался как‑то защищаться. Он просто с упоением резал всё, что движется, а что не двигалось — шевелил и тоже резал. Раны, что ему наносили, затягивались ещё до того, как он успевал почувствовать какой‑то дискомфорт. Да, это было больно, а ещё тут же нестерпимо зудело — это тоже подпитывало ту ярость, что сейчас им управляла.

К сожалению Кая, противники у него закончилось очень быстро. Он остановился, дышал легко, никакой усталости. В голове начали появляться какие‑то мысли, что‑то осознанное. Но тут он уловил запах: кто‑то рядом, прячется. Видимо, мнит себя охотником, но нет — его выдаёт запах, запах страха: он боится, а значит… Значит, он добыча. Но где? Кай внимательно осматривался светящимися, янтарными с ярко зеленым зрачком глазами, параллельно принюхиваясь, но не видел спрятавшегося в тенях Мураками. Кай рыскал по залу, нетерпеливо порыкивая, как вдруг получил удар. Это был удар тенью, так же, как когда‑то в горах, только сейчас палец вложился в удар полностью: он не верил, что, вступив в бой, победит. Поэтому решил бить в спину и наверняка.

Это было больно, очень, настолько, что даже сознание хищника отступило. И наконец‑то себя полностью осознал Кай. Оценка ситуации заняла мгновение, ещё мгновение ушло на действия. Лёгкий импульс «ци» в глаза — и вот он, Мураками, практически пустой и находящийся в ужасе. Ещё один импульс, как на наковальню, но в четверть силы — и стены зала приобрели стильный «принт» в крапинку.

— Мда… В забавную зверушку я вырос. Если бы не боль от магии зверя, которую я прямо сейчас выдавливаю из организма своей «ци», я бы, наверное, поржал. Всю жизнь в этом мире превозмогал, тренировался и совершенствовался. Стал пафосным мастером боевых искусств, а в итоге…

— Гра!..ка! Да, Кен крошить!..лять! И вот это вот всё… Ширк, ширк когтями — и всё, затащил. Марвел, хуле…

— Так. Всё, отставить истерику.

Он огляделся, нашёл подходящего кандидата с наиболее чистыми штанами и уже потянулся одеться, как сообразил: если меня хотели воскрешать, то и одежда где‑то тут есть? И да, нашлась в стороне.

Одевшись, Кай развернулся и пошёл к выходу из зала. Полностью одетый и экипированный, с двумя живыми драконами на руках.

Он не оглядывался. Шёл спокойно, как хозяин.

За дверью — коридор, камень, факелы. Потом — лестница, узкая, крутая. Потом — ночь. Звёзды, холодный воздух, запах хвои. Где‑то далеко — огни города. Япония. Он узнал по запаху: ветер с моря, смесь соли и водорослей, и тот самый тонкий, едва уловимый аромат, который ни с чем не спутаешь, если вырос в этой стране.

Кай стоял на каменном пороге храма, смотрел на ночное небо и думал.

Тело — живое. Ци — полная, переливающаяся, как два ручья в одном русле. Хищник внутри — тих, придавлен, и с этим нужно ещё разобраться. Рука — хочется верить, что теперь отвалит. Ромулус — где‑то там. Как и отец.

— Ну, — сказал он тихо, обращаясь к звёздам, — вот я и на Земле. Неплохое начало для первого дня.

Чёрный дракон на руке дёрнулся, как будто засмеялся.

Выбравшись из подвалов наружу Кай обнаружил себя в каком‑то каменном храме на «восточный манер». Он явно не использовался по прямому назначению, но и заброшенным не выглядел.

Поднявшись на стену храма и укрывшись в тени от одного из небольших шпилей по периметру, он начал оглядываться и думать.

Итак: несмотря на то что я практически уверен, что нахожусь в Японии — это не точно. Внимательно рассматривая рельеф острова, благо храм оказался в горной местности и довольно высоко, понимания местоположения это ему не добавило. Да, он учил географию, да, мама учила его более углублённо всему, что связано с Японией: там и грамоту пришлось освоить, и местные условности, ну и географию в том числе. К слову, английский язык мама тоже ему выучить помогла. Ну так вот, нужно понимать, что Итсу не была великим учёным, она сама выросла в похожей местности, обучаясь в семье боевым искусствам. В Кунь‑Лунь были карты, но, блин! Они старые, кто бы бегал их обновлять? И гугл‑карты до нас ещё там не добрались. Поэтому, не дождавшись никаких озарений и метознаний, мужчина пристальнее начал рассматривать людей.

Да, они тут были, глупо было бы думать, что секретную базу «Руки» никто не охранял и не обслуживал. Так что да, люди были, и они пока не были в курсе «экстерминатуса» внизу. Кай выбирал: ему нужен был не ниндзя (так как у них мозги промыты), а обычный наёмник, который, желая пожить ещё, не будет упираться и всё подробно расскажет. И такой нашёлся — мужчина заметил, как от храма отъезжала по узенькой грунтовочке грузовая машинка. «Мой клиент», — подумал Кай, делая мощный прыжок и скрываясь в лесу.

Тело просто пело, каждая мышца откликалась мгновенно, не было боли после слишком резких манёвров, не было усталости. Дыхание ровное, оно просто не сбивалось! Скачки и рывки руками в десяток метров ощущались как лёгкая прогулка по утреннему парку. Всё, что чувствовалось, — это приятная работа мышц, не напряжённая, а как будто вы разминаетесь перед тренировкой, просто разогрев лёгким для вас весом.

«И это я „ци“ не вкладываю, чисто на физухе. М‑да… Батина генетика таки догнала и безжалостно „прокачала“. Интересно, я могу всё то же самое, что он? Или есть и „допкомплектация“? У оригинального Кая вроде что‑то там с феромонами было, но у меня‑то Х‑ген не с рождения проснулся, а при попытке мною закусить целого, мать его, демона! Насколько помню, способ активации мутации тоже роль играет немалую, нужно быть готовым к незадекларированным особенностям».

Рассуждая в голове, Кай тем временем уже обогнал грузовичок. Выбрал удобное деревце, максимально близко к дороге с водительской стороны, и, укрывшись в тени, принялся ждать.

«И воскрешать ведь меня собирались явно с каким‑то „подвывертом“», — продолжал рассуждать Кай.

Сериал «Защитники» он в своё время смотрел, и после просмотра осталось много вопросов. Поэтому пришлось гуглить, что породило ещё больше вопросов, так как в разных версиях вселенной воскрешение у «Руки» было разным. В итоге он тогда, как человек основательный, набросал для себя обобщённо, как это работает:

Уровень 1: Жертвоприношение (без Субстанции).

Нужны живые адепты «Руки», чья жизненная сила «перекачивается» в тело мертвеца.

Качество воскрешения низкое: оболочка с боевыми навыками, но без подлинной воли.

Чем больше жертв — тем стабильнее результат, но даже при избытке это всё равно «кукла».

Именно поэтому «Рука» в комиксах часто использует пленных и младших членов как расходный материал.

Вроде бы Электру в комиксах воскрешали именно так — и она чудом сохранила себя, что скорее исключение.

Уровень 2: Субстанция (драконья кровь).

Субстанция работает как концентрат жизненной силы — не чьей‑то конкретной, а самой что ни на есть «первородной».

Воскрешение проходит качественнее: личность, память, навыки сохраняются полнее.

Меньше риск «пустой оболочки», хотя контроль Зверя всё ещё возможен.

Проблема в том, что Субстанция — исчерпаемый ресурс, и его катастрофически мало.

Именно поэтому «Рука» в Netflix‑вселенной развязала войну за кости дракона под Нью‑Йорком.

Ну и уровень 3: Субстанция + жертвы (максимальное качество).

Если есть и Субстанция, и достаточное количество жертв, ритуал выходит на полную мощность.

Видимо, именно так Александра Рид пыталась сделать Электру «Чёрным Небом» — элитным оружием, а не просто воскрешённым бойцом.

Жертвы дают «объём», Субстанция — «качество».

На этом уровне воскрешённый не просто возвращается — он становится чем‑то большим, чем был при жизни.

«И, судя по тому, что я видел в зале, меня хотели поднять именно по третьему варианту. Но не свезло, не фартануло. Х‑ген внёс свои коррективы».

«Гра! Я есть Росомаха! Ширк, ширк. Тьфу, до сих пор бесит, хотя тут, наверное, радоваться надо. Способности‑то крутые, даже культовые. Ведь не потерял всё, что нарабатывал все эти годы. Нужно теперь найти баланс между мной — пользователем „ци“ — и мной — безумной зверюгой, тем более что у меня для того как будто бы всё есть». От этой мысли он замер.

«Всё есть… Баланс… Старая ты ящерица!» — он вспомнил слова дракона: «Ты поймёшь, но не сразу».

Посмотрел на своих драконов на руках: инь и ян. Он уже тогда знал: прочитал меня и обучил именно так, чтобы только сейчас всё заработало в тандеме.

«Осталось лишь настроить инструмент». В шоке от собственных выводов подумал Кай и прыгнул в салон подъехавшего грузовичка.

Водитель заразился «шоком», ещё бы: из леса на тебя прыгает тень и вырастает в здоровенного мужика с очевидно «недобрыми» намерениями. Как щенка втыкает между пассажирскими сиденьями и панелью, параллельно уводя машину в лес и глуша мотор. Когда мужичок вылез из узкого пространства, в которое его так резко запихнули, он увидел леденящую улыбку на лице явного метиса с «гайдзином». Ну и ладно, лицо… Он подвёл свою руку к лицу мужичка, и из руки начали расти два здоровенных лезвия, кончики которых застыли в паре сантиметров от глаза бедолаги…

«Ну что? Будем просвещать дитя гор?»

Итак, что же он узнал? А оказалось, что да — он в Японии, на острове Эдзо. Или, как совсем недавно решило правительство, теперь остров Хоккайдо. Второй по величине остров в Японии, и если вам яснее не стало, то вот Кай, вспомнив рассказы матери и старые карты, примерно понял, где он. «Хмм… А тут и Россия‑матушка рядышком, хотя в этом мире нету России. Тут СССР, и как в нём затесаться мужику с азиатской рожей, акцентом и помнящего эту страну лишь по далёкому детству прошлой жизни, идей не возникло. Хотя и кольнула мысль посетить „родину“, но он её не откинул, а отложил на потом. Сейчас ему надо в США, оказывается, на дворе 1971 год». Как он ни напрягал память, а выловить в ней текущее нахождение «Бати» не мог. Вроде тут сейчас война во Вьетнаме?

Оказалось, да, война идёт уже довольно долго и прямо сейчас, а япошки даже помогают США. Правда, не на фронте: они предоставили тыловую поддержку и землю под военные базы пиндосов предоставляют.

Припоминая события фильма, Кай запутался: во Вьетнаме Логан точно был, он же из‑за «развлечений» однополчан и ушёл из армии. Но при этом он «где‑то там» и спас резкого деда, который потом в самурайском экзоскелете бегать будет. Какое событие за каким идёт, откровенно — хрен его знает. В любом случае ловить его во Вьетнаме — идея так себе. Нужно пробраться в Канаду, вроде именно где‑то там он жил. И там же была база, где его косточки приобрели стильный стальной цвет.

Предварительное решение принято — теперь нужен план, как добраться?

Взгляд опять сосредоточился на водителе. «Хмм… Лезть их „путями“ — это оставлять след. Но вот ресурсы их прихватить, хоть чуток, для старта?» Простимулировав мужичка через акупунктуру, он добился лишь измученного жеста руки в сторону грузовичка. «Да ладно? Не может быть всё так просто. Это что, мне где‑то кто‑то подыгрывает?» Проверив машину, убедился в своём выводе: здесь лежали сумки с вещами на разные размеры и под разный национальный колорит. Не так уж и много, но собрать небольшую сумку с походным гардеробом в европейском стиле он смог. На том бонусы не закончились. Деньги. Тоже немного, но прилично, и в разных валютах. Плюс оружие скрытого ношения. Всё это навело на мысль: он удачно перехватил заготовку для какой‑нибудь оперативной группы.

«Что же, удачно я машинку выбрал. На большее и рассчитывать трудно. Осталось документы добыть. Но это уже самому думать надо, наводить на свой маршрут „Руку“ — плохая идея».

Водилу он не стал убивать: он не испытывал никаких угрызений совести, когда делал это в бою. Но вот так, лежачего… Нет, не вижу острой необходимости в этом. Поэтому просто направил импульс «ци», приложив руку к голове мужичка, чтобы вырубить его и навести смуту в воспоминаниях.

«Блядь!» — прошипел на русском. Он не любил материться, но сейчас, когда чуть не спалил человеку мозги, само вырвалось.

«Это как я так? Я же слегка, а у бедолаги до сих пор температура мозга критическая. Пфф… Надо в медитацию и смотреть, что там со мной, — это уже не шутки. Привычные приёмы с энергией могут и до беды довести».

Он сидел в позе лотоса в трюме одного из кораблей, которые отправляли «списанными», а на самом деле просто награбленное имущество армии США. Хоть груз и был «военным», но из‑за не совсем чистых накладных и чтобы не привлекать особого внимания, персонал корабля и его охрана были минимальные. Это и позволило, используя навыки «ниндзя», проникнуть и с относительным комфортом разместиться на кораблик, который очень удобно шёл в Ванкувер. «Все профессии важны, все профессии нужны», — с улыбкой вспоминал он тогда, пробираясь мимо часового.

— Ладно, — тихо сказал он себе, — давай разберёмся, что ты теперь такое, погружаясь в себя сознанием.

Белый дракон на левой руке пульсировал ровно, как спокойный пульс. Чёрный — справа — шевелился, будто прислушивался к ночи, к далёким звукам, к чему‑то, чего Кай не слышал. Или слышал, но не хотел замечать.

Кай привычно потянулся внутрь себя, он двигался вместе со своей энергией — туда, где должен быть нижний даньтянь, а добравшись, замер в недоумении.

Раньше центр тяжести был узлом — «резервуаром» жизненной энергии. Упругим, да, способным как расширяться, так и уменьшаться, его учили сворачивать, беречь, не давать ему растекаться. Теперь… теперь это был не узел. Это был водоворот из энергий, да, все они были «ци», но все разные. В нём кружились сразу несколько потоков: его собственная ци — тёплая, знакомая, как старая привычка, и чужая, рваная сила жертв — колючая, дёрганая, будто кто‑то кричал внутри. Кай заметил поглощение или взаимодополнение? В общем, его энергия в данный момент поглощала этот «сиропчик».

Каналы, что шли к этой «дискотеке» от среднего даньтяня, не добавляли стабильности. Пройдя по уже этим линиям, он увидел новый водоворот энергий. Здесь уже взаимопроникали друг в друга другие энергии: с одной стороны что‑то тяжёлое, маслянистое, древнее. Ощущение от этого потока шли очень путанными, чаще всего проглядывали образы огромных ящеров и, как это ни странно, — Шоу‑Лау. «Хмм… Видимо, это Субстанция — она же драконья кровь». А в противовес ей — его собственный «зверь». Нет, он не видел глазами всё это, здесь восприятие шло через образы и ассоциации. Поэтому Кай не мог сказать, что это за зверь, он лишь чувствовал, что это хищник и что это — «свой», родной, так сказать, персонаж. От него шло некое давление — как будто кто‑то огромный сел на грудь, тяжело дыша горячим воздухом в лицо. Видимо, именно этого красавчика мне и подарила мутация, и теперь нам с ним нужно научиться сосуществовать.

«Так. Промежуточный вывод: я не умираю, как рассказывали мастера, — подобные случаи уже бывали, в той или иной пропорции. Я не первый и не уникальный. И как действовать, я тоже в курсе».

Собственно, всё очевидно: чтобы навести порядок, нужно действовать через третий — шан‑даньтянь. Сконцентрироваться на «центре разума» было сложнее, чем обычно. Уж больно много за короткий срок с ним случилось — как снаружи, так и внутри.

Пришлось даже подключить «белого», и это помогло. Ящерки вообще его в последнее время радуют. Когда он ещё тогда — после испытания — спрашивал Шоу‑Лау, для чего они, он ответил, мол, всё и ничего. Он тогда был по‑своему прав: на пути его обучения они выполняли разные роли. Эдакий мультитул, но если его спросить сейчас, для чего они, он ответит просто: это концентраторы. Да, как волшебные палочки, ага. Но смысл именно такой: у них, если грубо, разная полярность. Чёрный — «грубиян», с ним хорошо даются энергоёмкие и относительно простые действия, а уж стоит эмоции подключить — ууу. И вот именно в эту плоскость у него сейчас сильный перекос. Много в нём сейчас не «разумного», а дикого, необузданного. Это даёт просто пипец какой прирост жизненной силы, казалось бы, радуйся. Но недавний мужичонка не даст соврать: опасно очень. Любое воздействие ци слабо прогнозируемо, нужен контроль.

Вот сейчас мы с «белым», который и отвечает за контроль, разум и всё с этим связанное, будем пыхтеть. Муторно, настроить всё, синхронизировать было именно муторно и долго. Основу он заложил, но в медитациях ещё сидеть и сидеть. «Ну хоть на людей бросаться не буду, уже хорошо. А как центры устаканятся, нужно будет откалиброваться. А то сила есть, ума не надо».

Пы Сы: уф, родил ёжика. В этой главе я постарался закрыть некоторые вопросы о том, как у гг работает «ци». А учитывая, что я сам в этой теме не в зуб ногой, наверняка есть в главе логические ляпы. Просьба при нахождении сообщать. Уточню, именно логические. Если вы знаток восточных практик и «шарите». Ну, простите меня, я так вижу и полностью переписывать не буду. Просто вот такая механика у меня, от неё и плясать дальше буду.

Три дня потребовалось «Руке», чтобы собрать всё для ритуала. Субстанция — последние остатки стратегического запаса, — и это было больно, не в метафорическом смысле а буквально. Жертвы — пара десятков младших адептов, набранных с дочерних ячеек Тохоку. Разгулялись они конечно, но Кенджи настоял: меньше — не запустит структуру и не даст нужного количества жизненных сил реципиенту. И да, ушлый Кенджи как оказалось, единственный кто выжил после предыдущего ритуала, он сразу понял что пахнет жареным и ушел тенями не дожидаясь благодарности от Дакена.

Храм в Хоккайдо — тот самый, где пытались воскресить Дакена, — был зачищен, но не отмыт. Потёки крови и Субстанции покрывали породу, но Кенджи сказал, что это даже поможет — облегчит начальную фокусировку ритуала.

Остров Хонсю, Японские Альпы, одна из древнейших баз «Руки», Зал совета — не каменнаякомнатушка. Этот зал когда-то они задумывали как статусное место. Место где они собирались править человеческими судьбами. Пол из отборного Хиноки (Японский Кипарис) — а поверх татами с темной шелковой окантовкой и золотой нитью искусно вплетенную в узор. Стены покрывала тяжёлая штукатурка темно серого в «массе» цвета, с добавлениями антрацитовых вкраплений и золотой пудры. И Слайдовые панели (фусума) по боковым стенам — массивные, на рамах из тёмного хиноки, покрытые чёрным лаком уруси. Поверх лака — роспись в технике маки-э: золотом по чёрному фону нанесены силуэты — то ли демоны, то ли тени воинов. Роспись видна только под определённым углом, как будто прячется. Сверху Кессонный потолок (гёдан-тендзё) из тёмного хиноки — геометрические квадратные кассеты, каждая окантована планками с тончайшей резьбой. Внутри кассет — тёмно-красный лак с золотыми вкраплениями, что создаёт эффект кровавого мерцания сверху. В центре потолка — бронзовое кольцо с подвешенными цепями, на которых держатся не факелы, а тяжёлые каменные светильники-тора (японские каменные фонари, переосмысленные как подвесные). Свет — тёплый, приглушённый, от масляных ламп тени ложатся чётко и глубоко.

А в центре как олицетворение их власти: Пять мест вокруг центрального камня, расположенных не по кругу, а в форме раскрытой ладони: четыре — по бокам и сзади, одно — впереди, чуть выше остальных. Каждое место — низкое кресло без спинки из чернёного железного дерева, покрытое лаком. Сиденье — тёмный шёлк тёмно-бордового цвета, простёганный. Перед каждым — невысокий столик-поднос из эбенового дерева с железными ножками. На подносе — каменная чаша для сакэ и железный стакан с гербом ордена. У мест старших — Мураками и Александры — спинки всё же есть: в виде вертикальных панелей с резьбой (дракон и птица соответственно), чуть наклонённых вперёд, как бы «нависающих» над сидящим.

Мураками не сидел на своем месте, он стоял у стены. Тело ещё не слушалось, и сидеть было хуже — затекало, ныло, напоминало, что еще три дня назад оно было размазано по камню. Кенджи — стоял у алтаря-камня, в центре и докладывал. Коротко, точно, как механизм — без эмоций.

Резиденция Ромулуса пряталась в складках Аппалачей, это был не замок и не крепость, а скорее что-то среднее: римская вилла, вросшая в скалу, словно кто-то пытался пересадить имперский мрамор на американский гранит а тот не принял, но и не отверг. Просто врос.

Фасад, самая «фишка» — четыре колонны коринфского ордера, между ними бронзовые панели с барельефами: волчица, кормящая близнецов. Орел, терзающий змею. Ликторские связки с воткнутыми топорами. Над входом, отлитая в бронзе, надпись: Senatus Populusque Romanus — сенат и народ Рима. Не намёк. Декларация.

Ромулус так себя и видел — не теневым кукловодом, а императором. Пусть уже без территории, без легионов, без сената, но с имперским размахом и имперским же самомнением. Ностальгировал мужик, часто «купался» в воспоминаниях, в этом была его сила, и в этом же — его слабость.

Внутри, в глаза сразу бросались мозаичные полы, чёрно-белые, с геометрическими узорами, которые при долгом рассматривании превращались в спирали, а спирали — в чешую. Как логическое продолжение стены из тёмного дерева и камня, кое-где фрески, уже потемневшие от времени: сцены триумфа, сцены охоты, сцены, которые при свете факелов казались живыми.

Пахло воском с корицей и чем-то старым — не пылью, а временем. В главном зале — возвышение на котором стояло «понтовое» кресло. Почему понтовое? А потому что Ромулус принципиально не называл его троном, но выглядело оно именно так: тёмный дуб, инкрустация слоновой костью, серебряные волчьи головы на подлокотниках. А по бокам — двое безликих в плащах, не стража, а скорее тень. Люди с пустыми лицами и прямыми спинами, будто их выпилили из того же камня, что и колонны.

Ромулус сидел, когда Мураками вошёл. Вид принял пафосный: плащ, напоминающий тогу — плотная ткань, почти военного кроя, серебряная застёжка в виде волчьей головы. Рожа холеная, взгляд спокойный, но в линии рта читалось раздражение. Холодное, как лёд на стекле: режет, но не звенит.

Мураками прошёл по мозаичному полу, остановился в пяти шагах от возвышения. Не склонил голову, не поклонился. Кивнул — как равный равному, как командир, приезжающий на переговоры к другому командиру.

— Ромулус, — сказал он ровно, с ожиданием.

Ромулус чуть сузил глаза. Привык, что к нему обращаются иначе.

— Мураками. Редкий гость. Что привело «палец» Руки в мои владения?

— Совет, — ответил Мураками. — Совет Руки постановил информировать тебя о новом факторе. О неучтённом факторе.

Он сделал паузу. Ромулус не шелохнулся, но его взгляд стал острее.

— Говори.

И Мураками рассказал — версию, которую они составили на совете. Не всю правду а лишь свою точно выверенную, как клинок, отточенный с двух сторон.

— Внук, — сказал Ромулус. — Тот, кого вы готовили для себя а в итоге «просрали» и дали ему уйти в Кунь-Лунь. Он жив, не погиб при вашей попытке захвата, а ушёл. Да не просто ушел, а еще и перебил ваших бойцов и исчез?

— Последний след Хоккайдо, после — ничего. Но мы предполагаем, что он направился за пределы Японии. Возможно, в Америку.

Ромулус медленно провёл пальцем по подлокотнику — по серебряной волчьей голове, от морды до загривка.

— «Мы предполагаем», — повторил он. — Не «мы знаем». Предполагаете.

— Да, — спокойно ответил Мураками. — Потому что предположение — это всё, что у нас есть. Он не оставил следа, который мы могли бы отследить нашими обычными методами. Он обучен. Он знает, как мы работаем. И он знает, что за ним будут охотится.

— Знает, — кивнул Ромулус. — И это делает его проблемой. Не большой. Но раздражающей.

Он встал. Подошёл к стене, где висела впечатляющая карта — не современная, а скорее стилизованная, с булавками и пометками, выглядевшая одновременно как военная карта и как произведение искусства. Палец остановился на Тихоокеанском северо-западе.

— Потомок, — произнёс Ромулус, будто пробуя слово на вкус. — Мальчишка, которого вы готовили по своей программе, лепили из него убийцу. Бойца который должен был стать инструментом. И теперь этот инструмент гуляет где-то на свободе, а ведь почти наверняка он ищет «отца».

Мураками молчал. Он ждал, куда Ромулус повернёт разговор.

— Ты понимаешь, — продолжил Ромулус, — что сейчас — не время для неучтённых факторов? Джеймс почти готов. Страйкер уже практически ввёл его в программу. Ещё немного — и всё, что я строил годы, замкнётся. А тут — этот.

Он произнёс «этот» с таким выражением, будто Дакен был не человеком, а мухой что так и норовит оказаться в супе. Чем-то, что нужно убрать, но что жужжит достаточно громко, чтобы портить аппетит.

— Он один, — сказал Мураками. — Без поддержки, без связей, даже без родственников насколько я знаю. Даже если он обучен, он всего лишь — один человек.

Ромулус повернулся. На этих словах в его нутре дрогнула струнка звериного чутья, что то не так? В его взгляде мелькнуло что-то — не страх, но настороженность. Настороженность человека, который слишком долго жил и видел разное в жизни, ему не хотелось допустить даже тени шанса, что его планы могут быть похерены.

— Один человек, — повторил он. — Да. Один. Но ты только что сказал, что он перебил группу. Группу — не одного человека. И что он знает, как вы работаете. Это не «один человек», Мураками. Это — неконтролируемая переменная.

Он замолчал. Постоял. Потом — медленно, будто приходя к решению, которое он уже принял, но ещё не озвучил, — вернулся к креслу и сел.

— С другой стороны, даже тренированный воин — ничто против меня, — произнёс Ромулус, и в его голосе не было бравады. Была констатация. — Если он обычный человек. Обученный, талантливый, опасный — но обычный. Он не — волк, просто собака с плохим характером.

Мураками кивнул, стараясь не выдать внутреннюю дрожь. Еще слишком свежо в памяти было как эта «собака» его одним движением прикончил. Но он понимал: Ромулус сейчас говорил не ему. Он говорил себе. Убеждал себя. И Мураками видел это — видел, как за каждым словом стоит не уверенность, а попытка её достичь.

— Хорошо, — сказал Ромулус, и голос его снова стал деловым. — Совет Руки предложил мне информацию. Я её принял. Теперь — вопрос: что вы предлагаете делать?

— Совет не предлагал действий, — ответил Мураками. — Совет предложил информацию. Решение — за тобой. Это твой регион, твоя сфера и потомок тоже твой. Мы не вмешиваемся, если только ты не попросишь

Ромулус чуть прищурился. «Не вмешиваемся» — это было вежливое «мы не собираемся тратить свои ресурсы на твою проблему, пока она не станет нашей». Он понял. И не стал делать вид, что не понял.

— Помощь, — кивнул он. — Возможно. Но сначала поищу его сам.

Итак, я варюсь в этом гуано уже месяц. Месяц! Блин, чего только я не повидал. Вот уж не думал что под понятие «чай» будет входить как реальный травяной сбор, так всякие сомнительные грузы вплоть до стремных личностей, которых хотелось не сопровождать, а тут же, в ближайшей — подворотне прирезать. Довелось и кулаками помахать не раз, благо умею. А то в некоторых моментах было бы потно. Раскрывать свой уровень рука-нога-машества я не хотел, как и регенерациию. Поэтому и потел по «Станиславскому», а потом набычившись просил премию у «насяльнике».

Принюхаться хотел, ага. Ну, если не шевелить эмоции, то вчера мой китайский шеф отдал мне все документы, еще и зарплату отсыпать, дед не забыл. Все это время между мини приключениями я как мог изучал местную географию. Потому что как бы мне не хотелось, с когтями на «голо» лететь и спасать своего лохматого папаню, но вот куда епте? Где его тут искать? Как я не морщил мозг, а кроме как «скалистых гор», где он жил с симпотной Кайлой, я ни чего больше не припомнил. А гор тут в Канаде до хрена! И даже сужение до «скалистых» хоть и помогло, но не сильно. Это не одна гора, а несколько, причем они то же часть «Канадских кордильеров». Тут куда не плюнь попадешь в горы, и как его тут искать?

Потом я припомнил, что батя тут еще и топориком махал, значит сужаем до мест где идет вырубка. Ну да, ептеть, это сильно помогло, ага. Вырубка сейчас тоже активно шла практически везде, тут сейчас очень активно прокладывают железные дороги, на что нужно много леса. Ну и торгуют понятное дело.

Так я и кипятил мозги ежедневно, пытаясь выдавить хоть что-нибудь из памяти и привязать это к текущим реалиям и географии. Что еще могу припомнить? Ну в фильме была специфическая гора из которой фонтан бил и в озеро впадал. Логан еще в этот водопад, сверкая задом, прыгал. К этой горе летели на вертолете, а вот вертолет он помнил. Обычный и довольно распространённый у пиндосов «Хьюи». И вот уже это оочень влияло на картину. У «хьюика» запас топлива примерно плюс — минус на пятьсот километров. Исходя из того что Страйкер, прилетел за Логаном на вертолете и на нем же его забрал, выходит что нужно искать на карте место где сходятся известные кусочки пазла.

Должны сойтись «Скалистые горы», активная вырубка леса, рядом должна быть гора с водопадом и озером, а так же должен быть городок. Все это в радиусе сто пятьдесят — двести пятьдесят километров.

Посидев пару ночей над картами, улучшив произношение местного матерного и выпив немерено кофе я, хочется верить, вычислил нужное место. Мне нужен городок Джаспер, что в провинции Альберта. Вроде бы все пути ведут туда, так что помахав китайскому шефу лапкой, я ломанулся на вокзал за билетом.

Да, Кай сам удивился что дед его спокойно отпустил. Были мысли что придется оставлять за собой трупы, но обошлось. Лицо «в черточку» не стал лезть в бутылку, даже предложил заходить в гости «если что.»

На Ж/Д вокзале все сложилось удачно, он с утра пришел за билетом и уже днем отправка. Голому собраться — только подпоясаться. Вещи со съёмного жилья собрал быстро, ещё и по мандражировать с часик до поезда успел.

— Ну удачи мне. «Батя» я еду. — Подбодрил себя Кай и откинулся на пассажирском кресле погружаясь в дрему.

Кай прибыл в Джаспер между утром и обедом — дорога заняла примерно двадцать два часа. Долетел, так сказать, с ветерком. Поспал, поел, опять поспал, потом поел — и оп, приехал.

Городок был откровенно небольшим, насквозь пропитан рабочей атмосферой. По сути, один большой спальный район. А основной род деятельности местных жителей — валка леса. Ну и инфраструктура соответствующая: чтобы у местных было всё необходимое, хоть и без излишеств.

Я сразу с поезда, как сраный веник, побежал по городу. Мне было важно понять: тот ли это город я нашёл, то ли это место, что я видел в фильме. Я перемещался по городу и искал… сам не знаю что. Просто хоть что-то знакомое, хоть что-нибудь, что дало бы отклик в моей дырявой памяти. Но ничего ярко не выделилось — обычный город, всё как и везде в маленьких городах Канады.

В конце концов, набегавшись и серьёзно засомневавшись, что я там, где нужно, решил промочить горло и зашёл в первый попавшийся бар. Там сидели уже хорошо подвыпившие лесорубы. Странно: день, а они уже выпившие. Они вообще работают? Но да ладно.

Я присел прямо у барной стойки, заказал пару больших бокалов с пивом и, аки кролик, развесил уши. Всё, что мне оставалось, — слушать, слушать и надеяться, что услышу что-нибудь, что выведет меня на верный след.

И вот удача повернулась ко мне нужным местом: пьянь, которая сидела в центре бара, разговаривала как раз о том, что мне было нужно.

— Да я тебе говорю, это мутант был, точно тебе говорю!

— Когти — во! — он их как вытянул, как махнул, я чуть не обделался!

— Да какой мутант? Ты был, походу, пьянее, чем сейчас.

— Да в смысле пьяный? Я и сейчас стёкол, как трезвышко!

— Не, мужики, они оба были непонятные! У второго тоже когти были, только не из кулаков торчали, а прямо из пальцев! Как херовый маникюр у моей жены Клауди. Ха-ха!

Я слушал этот пьяный трёп и ликовал. Всё-таки я там, где надо, и верно угадал город. Да ещё и попал почти в самое начало событий фильма.

Махом сообразив, что надо ковать, пока горячо, я повернулся к бармену и начал выведывать у него, рассказав «сказочку» про то, как мне дед завещал побывать в этих местах. Выспрашивал, есть ли здесь недалеко гора, прямо из которой бьёт водопад и впадает в озеро. И, ура, бармен не подвёл. Он повысил градус моего хорошего настроения ещё выше и рассказал — точнее, показал, — в какую сторону мне надо двигаться, чтобы добраться до искомой горы.

Кай вышел из бара, оставив за спиной гул голосов и терпкий запах прокисшего пива. Воздух в Джаспере был густым, пропитанным смолой и влажной хвоей — словно сам лес дышал прямо в лицо. Он шагал по узкой тропе, огибая штабеля свежеспиленных брёвен, и чутко прислушивался к каждому звуку: в голове всё ещё крутились слова того выпивохи про драку и когти. Если здесь и правда мелькнул Логан — значит, он на верном пути.

В памяти всплыл кадр из фильма: эпичная схватка, во время которой разносили в щепы целую лесозаготовку. «Может, сходить туда посмотреть? Вдруг Виктор оставил какие‑нибудь следы?» — мысль скользнула в сознание, почти сама собой. С одной стороны, в голове тут же возникал резонный вопрос: «На хрена мне это надо?» С другой — делать пока было нечего, а до базы Страйкера пешком добираться слишком далеко. «Ладно, пока буду осматриваться — может, какая идея в башку прилетит. Или хоть что‑нибудь другое…» — Кай невесело усмехнулся собственным мыслям.

«М‑да… Похоже, я нашёл ещё одну грань своей мутации. Видимо, я теперь провидец — бардак из брёвен отыскал сразу, он тут совсем рядышком». И правда, едва он приблизился, как тут же заметил суету местных лесорубов. Те крутились неподалёку, и по их хмурым лицам было ясно: им совсем не нравилось то, что они видят. Да и кому понравится, когда уже сделанную работу приходится переделывать заново? А работа тут определённо была: «Порезвились, дядька с батей…» — пронеслось в голове, и Кай невольно хмыкнул, оглядывая развороченные штабеля.

И тут из-за угла нарисовался я — и такой весь из себя красивый. Я сразу понял: мужикам я не понравился. Ну, понятно: я же не какая-нибудь хорошенькая девчоночка, чтобы всем нравиться. Но тут прямо агрессия перла. Ближайший из толпы — плюгавенький, на крысу похожий, — без раскачки подошёл ко мне практически вплотную, чуть ли не бодать пытался.

Кай пролежал под вертолётом всю ночь — даже успел вздремнуть. Примерно в четыре утра он услышал шум двигателей. Он подобрался, затаился и прислушался: непонятно, кто и зачем приехал. Когда донёсся скрип открываемых ворот, стало ясно: скорее всего, кого‑то хрен понёс на ту самую базу, которая ему была нужна.

Светить личиком ему не улыбалось. Хорошо, что ещё стояла темнота. Оглядевшись, он выбрал ближайшую, самую тёмную тень и затаился в ней — и как раз вовремя: прибывшая делегация направилась прямиком к вертолёту. Пара человек тащила какие‑то ящики и грузила их в машину. Вместе с ними приехал и пилот — тот, похоже, не горел желанием ночевать возле вертолёта и, видимо, откисал где‑то в гостинице.

Когда ящики загрузили, пилот забрался в кабину, запустил и стал прогревать двигатели. Грузчики‑солдатики развернулись и укатили в неизвестные дали.

«А вот это хорошо, — подумал Кай. — Меньше глаз — меньше палева».

Выбрав подходящий момент, он подобрался к вертолёту и вцепился в погрузочный крюк. Попыхтев и попримириваясь, раскорячился, воткнул когти в кузов, напряг тело и замер. И, как оказалось, ещё не понимал, насколько путешествие будет «удобным».

Пока вертолёт стоял на земле, всё было ещё относительно удобненько. Но в воздухе машину бросало и вертело — вроде бы не сильно, но для того, кто в этот момент висел на кузове, ощущения были более чем ощутимыми.

— Ух ты, так вот что испытывала корова в «Особенностях национальной охоты»

Тут, пожалуй, стоило от всей души поблагодарить свою мутантскую природу. Мышцы не забивались и не уставали — точнее, усталость, наверное, всё‑таки появлялась, но регенерация тут же перекрывала все негативные эффекты. И стоит заметить: удобно не было ни капли. «Ну его нафиг так путешествовать», — мысленно выругался Кай.

При этом сам вертолёт давал неплохую тень, в которой легко было спрятаться. Вряд ли солдатики в тот момент пристально высматривали, не прицепился ли какой‑нибудь придурок к кузову. Сто пудов, он был тут один такой.

Долго ли, коротко ли они летели — Кай не считал. Уже начало рассветать, а рассмотреть пейзажи не получалось: по бокам его закрывали панели кузова. Всё, что он мог видеть, — пролетавшие внизу деревья и иногда мелькавшие силуэты водной глади.

Звоночком скорого прибытия стал шум водопадов. Это был как раз тот звук, который он когда‑то видел в фильме, — и как раз то, что он и ждал услышать. Звук удовлетворил его надежду: он там, где нужно. Кай максимально прижался к кузову и подумал, кому бы помолиться, чтоб никто не посмотрел вверх и не заметил его. «Вот сейчас придёт какой‑нибудь кондуктор и потребует с него билетик», — пронеслась в голове невесёлая мысль. Но снова повезло: ни у кого не возникло желания смотреть на снижающуюся вертушку, рискуя получить килограммы пыли в глаза. Так что он благополучно долетел и замер, стараясь ничем не выдать своего присутствия.

Пока вертолётик разгружали, Кай морщил мозг, прикидывая, как бы аккуратненько вылезти и пробраться туда, откуда можно будет оценить обстановку и нигде не спалиться. В какой‑то момент ему даже пришла в голову мысль, что он просто гений тактики: вроде бы всё продумал… А вот как действовать на месте — другой вопрос. Теперь он висел, как бельё на прищепке, и «втыкал», что делать дальше.

— Ладно, поныли — и хватит, — пробормотал он. Кай и правда не любил сложных планов.

Он выждал ещё несколько секунд, пока не стихнет основная вибрация, и только потом осторожно выглянул. Перед ним была не просто база — это оказался укреплённый комплекс, встроенный в склон горы. Бетонные стены, решётки, прожекторы, вышки… И повсюду — военные в форме, с автоматами: насторожённые, быстрые.

«Точно Страйкер. Не лесозаготовка и не рейнджеры», — усмехнулся про себя Кай. Наконец‑то он оказался там, куда стремился.

Бесшумно соскользнув с борта, он приземлился на носки и тут же ушёл в тень бетонного парапета. Здесь было проще: меньше открытого пространства, зато больше углов, ниш, технических люков. Кай двигался, как тень, используя каждое укрытие, каждый поворот, каждое пятно темноты.

Коридоры базы были пустынными, но не безжизненными: в стенах гудели трубы, мигали аварийные лампы, где‑то вдалеке слышались голоса и шаги. Кай шёл, ориентируясь на звук, на запах, на едва уловимые вибрации пола.

Поворот, ещё один… Стальная дверь с кодовым замком. Рядом — панель видеонаблюдения и камера, направленная на вход. Кай замер, оценивая ситуацию. Дверь не открыть без кода, камеру не обойти без риска. Но чуть в стороне он заметил вентиляционный короб — достаточно широкий, чтобы в него пролезть, и, фу, сук… достаточно грязный, чтобы никто не проверял его каждый день.

Повздыхав над злой судьбинушкой, Кай снял решётку, скользнул внутрь и пополз по узкому проходу, стараясь не задевать стенки. Металл скрежетал под пальцами, пыль летела в нос, но он не обращал внимания. Главное — двигаться тихо.

Вентиляция вывела его в технический отсек — низкий, тёмный, забитый кабелями и трубами. Отсюда уже было слышно не просто голоса, а крики. И среди них — один особенный. Даже не крик, а что‑то вроде того звериного вопля из старых фильмов про Тарзана: громко и мощно. Только здесь за этой мощью Кай своим звериным чутьём слышал боль. Крик был протяжный, отчаянный, какой‑то вымученный, что ли, — и невероятно громкий.

Понимая, что это орёт батя, Кай едва не сорвался с места, чтобы ворваться туда и устроить кровавую баню — поотрезать всё лишнее всем подряд. Но вовремя одёрнул себя.

Он метнулся, нашёл нужную дверь и прижался ухом к металлу. За ней слышался гул аппаратуры, голоса, отрывистые команды. И снова — крик.

«Сейчас не время для героизма», — прошептал он себе, в этот момент ненавидя самого себя за вынужденную осторожность.

Это был один из ключевых моментов в судьбе Росомахи. Да, он надеялся его предотвратить, потому что неясно в этой вселенной, адамантий ядовит или нет и как он вообще подействует на Джеймса. Ну, раз уж карты легли так, что он не успел, теперь оставалось только ждать.

Кай отступил в тень, отыскал укромную нишу между двумя шкафами с оборудованием и замер. Отсюда он видел коридор, дверь и все подходы — и мог следить за происходящим.

Минуты тянулись невыносимо медленно. По коридору прошли двое техников, затем — группа охраны. Потом дверь открылась, и из неё вышел человек в белом халате с планшетом в руках. Он выглядел спокойным и собранным, будто только что и не слышал никаких криков.

Дверь снова закрылась, и на базе воцарилась тишина — та самая, что бывает перед бурей. Кай сидел в темноте, не шевелясь, и напряжённо прислушивался.

— Ну же, Джеймс! Живи! — мысленно повторял он. Да, он помнил этот момент по фильму. Но одно дело — быть посторонним зрителем, а совсем другое — быть сыном того, кто сейчас лежит в этом сраном баке, залитый жидким металлом прямо в тело, буквально наживую. Организм Джеймса сейчас был в шоке и словно выбирал: жить ему или нет.

И тут Кай услышал этот звук: «пик». Сначала одинокий, но решающий. А затем снова: «пик», и ещё раз: «пик». Сердце забилось, и приборы отчётливо это фиксировали.

— Ну вот, напугал, старый… Поживём ещё с тобой, — тихо выдохнул Кай.

А потом прозвучала следующая, в чём‑то даже решающая фраза:

— ДНК его у нас есть. Эксперимент удачный, и мы можем его повторить. Сотрите ему память.

«О, жаль, не взял попкорн. Сейчас что‑то начнётся», — мелькнула в голове горькая усмешка.

И да, началось. В лучших традициях их семейки.

— Гра! — зарычал Логан.

Шинк‑шинк — повыскакивали адамантовые когти: топ‑один этого сезона. И понеслась душа в рай… «Жена в…» — Кай оборвал эту мысль: жены тут не было. Зато запчасти местного персонала очень быстро дополнили скучный интерьер комплекса.

Автоматные очереди высекали совсем не музыкальный звук, и Росомахе это явно не нравилось. Поэтому он довольно быстро прекратил эту «симфонию» — радикально. Вместе с кусками автоматов… и рук, которые их держали.

Было видно, что первая волна ярости у Джеймса уже начала утихать и к нему понемногу возвращался рассудок. Он начал плавно двигаться к выходу из комплекса. Пытаться пересечься с ним сейчас и сказать: «Здравствуй, папа, я твой сын» — чистая глупость. Поэтому Кай потихоньку преследовал отца, прячась в тенях. На него никто уже особо не обращал внимания: похоже, все были слишком впечатлены голым «батей» и разбегались кто куда, явно опасаясь его ярости.

Ну а дальше — коронный прыжок через водопад в озеро. Блин, а как он вообще плавает? У него же теперь скелет просто тяжеленный: по идее, он должен идти на дно…

Ну да ладно. Доверимся канону.

А куда же свалил сам Кай? Он занял уже пригретое место под вертолётом. Ему хотелось, чтобы старики, которых убил Зеро, пожили ещё. Так что на этот раз вертолётик далеко не улетит.

Ещё смотря фильм, я вспомнил, как задавался вопросом: а как они его нашли? Был вариант, что это было сделано через спутники. Но сомнительно, потому что мы в Канаде — природа тут, по идее, неплохо экранирует всевидящий глаз. Но, как оказалось, я не учёл, что это мир — Marvel, который хоть и не явно, но всё же опережает технологически наш мир. И здесь уже вояки вовсю используют дроны — так они Джеймса и нашли. Так что я даже поскучать успел, пока Зеро вместе с группой не начал паковаться в вертолёт. Ну и группа была не только на вертолёте — я слышал, как командиры низового звена распределялись по экипажам на хамвики и громко инструктировали солдатиков, обозначая квадрат, в который нужно выдвигаться. По идее, машину — в смысле вертолёт — должны были внимательно осмотреть перед операцией, но видимо суета и срочность сделали своё дело: на скипидаре солдатики просто загрузились в технику и стартанули. Моего вертолёта это тоже коснулось, так что я опять получил незабываемую возможность почувствовать себя мухой на радиаторе. Когда мы уже вылетели, меня начало одолевать сомнение: просто всё это время я пытался сначала принюхаться, но у меня ничего не получилось — работа двигателя, выхлоп, ветер, всё это сбивало обоняние. Потом я начал прислушиваться — это тоже оказалось сложно, всё по тем же причинам, но я уже умел концентрироваться, постепенно отсекая все лишние звуки. Я начал слышать, что происходит в кабине, и вот ведь нюанс — с***, Зиро в вертолёте не было.

Получается, он на одном из хамвиков, сейчас подъезжает к ферме тех старичков, что выручили Джеймса. Мне сверху, в принципе, было видно эти машины — вояки двигались кучно, не отрываясь друг от друга. Поэтому я решил применить другой метод. Я впал в полутранс и открылся энергиям, как учили в Кунь-лунье. И сразу увидел его в одной из машин. Да, я сам недавно только понял, что через восприятие ци можно выявлять мутантов. Всё дело в том, что практически всем, более или менее сильным мутантам, ген X даёт своего рода порт подключения к различным измерениям, откуда они и берут энергию для своих чудо-способностей. И да, меня, как и Джеймса, — эта участь тоже не миновала. Всё это время с момента ритуала, где меня пытались воскресить, я каждый день по нескольку раз разгребал последствия в медитациях, и когда моя энергетика немного «устаканилась», я и заметил новый, так сказать, канал. Хотя в моём случае это не канал, а «каналище». Думаю, и у Логана что-то такое же. Ради эксперимента я проверил свою мысль, сосредоточившись на энергии, которая текла по этому каналу, — нанёс себе глубокий порез, и тут же по этому каналу поток энергии немного ускорился, рана тут же затянулась. Ну, не надо быть гением, чтобы проследить связь. Так что нас, мутантов, помимо физиологии, питает ещё и некая энергия — подозреваю, что у всех разная. А ещё подозреваю, что если бы у меня изначально всё это было — мастером ци я бы не стал никогда. Я бы просто не смог концентрироваться на собственной энергии, получая такой буст извне.

Так вот, оперируя этими новыми для себя знаниями, я и убедился, что Зиро находится не в вертолёте, а в машине снизу. Не знаю, как далеко мы сейчас от фермы тех милых старичков, и знать особо не хочу. Нужно решать вопрос прямо здесь, чтобы никто не пострадал. Подгадав момент, когда вертолёт был чуть впереди машин, я, решившись, отцепился от вертушки и полетел вниз.

Джеймс сидел на мотоцикле в амбаре у людей, приютивших его, и думал.

— Почему всё время так получается? Стоит поверить, что возможна нормальная, счастливая жизнь с любимой, — приходит кто-нибудь из родственничков и всё ломает. Сначала Ромулус отнял у него Итсу, теперь Виктор убил Кайлу. Такое ощущение, что он проклят. Но сейчас у него есть шанс сломать этот порочный круг. Да, хотя бы Виктору он отомстит. Кто знает — глядишь, и до «дедушки» доберётся.

Скрипнула дверь амбара. В проёме стоял приютивший его пожилой мужчина.

— Выспался?

— А, да, — кивнул Логан.

— Ты похож на того, кто задумал недоброе. Знаешь, что бывает с теми, кто ищет крови?

— Что?

— Они её находят. Всегда есть выбор.

— У меня уже нет.

— Ерунда, — категорично заключил пожилой мужчина и кинул Джеймсу свёрток, который держал в руках. Тот поймал и развернул. Это оказалась…

— Это куртка моего сына, — сказал пожилой. — Надень.

Джеймс не мешкая поднялся и примерил куртку. Она оказалась ему как раз впору, и выглядел он в ней круто.

— Спасибо, — искренне поблагодарил он.

— Да, — довольно крякнул дед. — Хочешь прокатиться на моём звере? Проверить подвесочку?

— Проверить? — Логан с счастливой улыбкой, не дожидаясь, пока благодетель передумает, уселся на железного монстра.

Подвеска мотоцикла протестующе скрипнула.

— А ты… тяжёлый.

— Да, я недавно прибавил, — улыбаясь, ответил Джеймс.

Дверь в амбар снова скрипнула. Вошла пожилая, но всё ещё красивая супруга хозяина.

— Доброе утро! — жизнерадостно объявила она, занося поднос с завтраком.

— Доброе, — ответил их гость, привставая с мотоцикла.

— О, ты… Ты выглядишь замечательно, — сказала она.

И в этот момент где-то в лесу прогремел взрыв. Он был в отдалении, но тем не менее хорошо различимый. Логан подобрался, глаза сузились, весь его вид был настороженным. Чутьё — звериное чутьё — заворочалось. Опасность. Нужно проверить и увести отсюда. Решил Джеймс.

— Я… проверю? Можно взять мотоцикл?

— Да, конечно. Возьми, только будь осторожен.

— Буду, — коротко и уверенно.

Мотоцикл завёлся сразу и помчал его к новым приключениям.

Мотор был мощный, чувства самосохранения у него практически не было, поэтому доехал до места, откуда шёл дым, он быстро. Уже подъезжая, услышал канонаду выстрелов, а выехав на небольшой холм, знатно охренел…

Сорок метров свободного падения. Вертолёт шёл на скорости сто двадцать, земля неслась навстречу. Я сгруппировался, втянул подбородок, выпрямил тело — стрела, копьё, снаряд. Ветер ревел вокруг, но внутри я давал себе установку на бой. Чтобы был именно бой, а не «мясо» на деревьях, хотя хищник внутри меня предвкушал. Ци стянуто к центру, все три даньтянь раскручиваются, энергией напитываю тело целиком и создаю локально небольшие щиты в тех местах, которые примут основной удар. Он падал рассекая воздух, как нож падает в воду: без сопротивления и звука.

Цель — крыша первого «хамви».

Ноги вошли в металл между турелью и передним краем, как два лома в масло. Крыша промялась, амортизаторы лопнули, кузов просел, передние колёса врубились в грунт. Удар — и Кай уже раскинул восприятие на всё поле боя: всё замедлилось, каждый противник стал контуром, который загорелся перед внутренним взором, каждая пульсация стала отчётливой. Пулемётчик на турели — не знаю модель, крупнокалиберный, лента в патронном ящике — его ци вспыхнула тревогой, тело дёрнулось обернуться. Но мысль — не движение. Между «заметил» и «повернулся» лежала доля секунды. Я уложился в неё.

Правая рука — горизонтальный взмах. Когти рассекают ремень безопасности и горло одним движением. Голова откинулась назад, держась на куске шеи, кровь ударила фонтаном в небо. Тело ещё сидело в турели, руки на рукоятках, как будто продолжало стрелять, — но нет. Его контур погас мгновенно, как гаснет свеча: был огонёк — и нету.

Второй номер расчёта — молодая женщина, короткая стрижка — её ци метнулось, как вспышка молнии: страх, паника, рука к кобуре на бедре. Эх, извини, подруга… Враг не имеет пола. Левая рука прошла сквозь прозрачный люк крыши, как сквозь лёд, когти нашли запястье и проткнули. Рванул вниз и в сторону. Кисть отделилась от руки. Пистолет упал на крышу. Кровь из перебитой артерии хлестала на потолок салона, на лица людей в бронежилетах.

Кай нырнул в салон через разбитый люк.

Трое на откидных сиденьях.

Ближний — крупный, в кевларовом шлеме, с дробовиком. Его контур уже вскипал, мышцы дёргались, тело рвалось встать. Я подал немного энергии и вонзил когти правой руки под ключицу, а после опустил руку вниз. Кевлар, ткань, кожа, мясо — всё разошлось, как застёжка-молния. Кишечник выскользнул тугим мокрым канатом и упал на пол салона. Солдат ещё жил секунду — достаточно, чтобы увидеть свои внутренности и закричать. Контур его бился мгновение, как птица в руках, — и погас.

Волна разошлась по салону, плотная, давящая. Не страх — хуже. Бессилие. Ощущение запертого в горящем доме, когда руки опускаются сами, когда тело понимает раньше мозга, что выхода нет. Трое оставшихся почувствовали, как ноги стали ватными, как пальцы разжались на оружии.

— Спеклись, вояки, — ровно отмечаю и продолжаю движение.

Второй — водитель, обернувшийся через сиденье, — получил локоть в горло. Щитовидный хрящ хрустнул, тело обмякло, голова повисла под неестественным углом. Ремень держал мёртвого, как ремень безопасности держит манекен в краш-тесте. Контур моргнул и исчез. Глаза стеклянные, рот открыт.

Третий — молодой, лет двадцать с хвостиком, веснушчатый. В карих глазах животный ужас, автомат в дрожащих руках — единственный, чья ци ещё цеплялась за сопротивление. Он выстрелил. Три выстрела, короткая очередь. Одна пуля в плечо, две в грудь.

— А молодец. Боль была далёкой, как эхо в горах. Кай даже не замедлился — мясо само: срасталось и стягивалось. Крови даже толком не было, мутация латала тело без сбоев и задержек.

— Молодец, — повторил Кай. — Не побежал.

Он взял парня за лицо. Когти вошли под челюсть, в мягкое, в язык, в нёбо. Рывок — и голова отделилась от шеи, держась на куске позвонка и сухожилия. Бросил её на пол салона, где она покатилась, гулко стукаясь о рифлёное железо. Последняя искра этого тела погасла в его ладонях.

Четыре секунды. Трое мертвы. Пятеро — в задней части салона.

Я направил импульс ци волной. По салону машины словно буря прошлась, вырывая куски панелей и сгибая всё, что не обладало высокой прочностью. Пугая тем самым бойцов до усрачки. Один из пятерых бросил оружие и схватился за ручку двери. Кай позволил — пусть бежит, он воин, а не палач.

Остальные четверо держались. Приказ или дисциплина — не важно, они выбрали сами. Я шёл сквозь них.

Правая рука — горизонтальный взмах. Когти рассекают горло первого от уха до уха. Кровяной веер окрасил стенку салона. Контур погас.

Левая — апперкот, когти входят снизу в подбородок второго насквозь, выходят через макушку. Тело стоит, как марионетка без кукловода, и медленно оседает. Его ци словно вышла вместе с когтями — я это почувствовал, как чувствуют тепло ушедшего из комнаты человека.

Третий бьёт прикладом в висок — ну как бьёт… Пытается. Я же сейчас их всех ощущаю, ухожу на полшага, доворачиваю корпус, выбрасывая ногу — его колено жутко хрустит, открыв для себя новый путь сгибания. Он орёт дико, аж захлёбывается, а я хватаю приклад, тяну на себя. Солдат падает вперёд — уже моё колено в лицо. Нос, скулы, глазницы — крошево. Тело падает к ногам.

Последний. Полноватый, рыжий. Казённый нож — тупой, стандартный. Его ци дрожала, как пламя на ветру, но держалась: злость, отчаяние, и под ними, глубоко, что-то похожее на мужество. Кай оценил. Поймал запястье, выворачивает, ломает в локте. Кость выходит наружу — белая, мокрая — и я резко отрываю руку нахрен. Парень кричит, хищник внутри меня жмурится от удовольствия. Бью его его же отрубленным предплечьем по голове, мощно, чуть-чуть вливая ци, дважды. Хватает. Контур гаснет.

Тишина. Дизельный движок гудит. Кровь — её много — собирается в лужу на полу и течёт к задней двери.

Снаружи какой-то шорох. Сбежавший солдат? Цокот чего-то железного по железу. Граната! Подпрыгивая, словно камушек по воде, прямо в салон залетела граната… Взрыв.

Одиноко стоящий солдатик с оружием на изготовке стоял и трясся от страха. Он трясся и молился, чтобы этот демон сдох. Но сегодня молитвы не работали. Из зева развороченной машины спокойно вышел молодой человек. Высокий, накаченный, он шёл пружинистой походкой, словно спортсмен на Олимпийских играх. Казалось, его вообще ничего не смущает.

Солдатик открыл огонь, отстрелял весь магазин, но с ужасом осознал, что ни одна пуля не достигает цели. В местах попаданий было видно какие-то вспышки — как будто какой-то щит не даёт пулям сделать своё дело. А тем временем демон приблизился, протянул руку и проникновенно сказал:

— Дай.

Солдатик, трясясь от страха, отдал ему автомат с пустым магазином.

Получив в руки оружие придурка, я тяжело вздохнул. О чем он думал? Трудно сказать, возможно надеялся что его снова пощадят.

— А ведь мог бы жить.

И ударил его по дурной башке наотмашь, его же автоматом, как бейсбольной битой. Голова просто разлетелась. Мда…

Вертолёт не ушёл.

Я почувствовал его раньше, чем услышал. Четыре контура над головой — и все горели ярко для меня. Решимостью.

«Интересно, они вообще поняли, что их режет не Джеймс?»

Пилот заложил вираж, возвращаясь. Он видел дым, видел крен первого «хамви», видел тело, свисавшее с турели. Стрелок за бортовым пулемётом развернулся, и крупнокалиберная очередь прошла по дороге, поднимая фонтаны грязи и щепы.

Кай прыгнул к корпусу машины и укрылся за ним. Очередь прошла над головой, разнесла заднюю стенку «хамви» в решето.

Вертолёт заходил на второй круг. «Ждать? Не, это не ко мне.»

Он запрыгнул на крышу, выдернул мёртвого пулемётчика из турели — тело сползло, как мешок с песком — и встал за пулемёт. Лента целая. Патроны в ящике.

Вертолёт шёл прямо на него. Стрелок бил очередями. Пули секли воздух в полуметре, рикошетили от капота. Кай прижался к турели, вывел ствол на цель и нажал на гашетку.

Пулемёт заревел. Крупнокалиберные пули — бронебойные, с вольфрамовым сердечником — полетели в вертолёт. Я бил короткими очередями, и каждый раз перед нажатием — выдох, толчок ци через руки, через ствол, через прицел. Это не секретная техника, а импровизированная — на концентрацию: рука не дрожит, глаз не мажет, пуля идёт туда, куда указывает разум.

Первая очередь прошла по корпусу — бронеплиты приняли, искры, звон. Вторая — по кабине. Лобовое стекло разлетелось, но пилот уцелел. Третья — Кай поднял ствол.

По ротору.

Одна пуля нашла хвостовую балку. Вторая — редуктор. Третья — срикошетила. Четвёртая — попала в хвостовой винт. Металл лопнул, лопасти разлетелись, и хвост вертолёта дёрнулся в сторону, как будто его ударили кнутом.

Вертолёт начал вращаться. Авторотация. Ротор ещё тянул, но без хвостового винта — неуправляемое вращение, юла в небе. А я чувствовал контуры внутри: два пилота — паника, ци бурлит, ищет выход, как кровь из артерии. Стрелок — застыл. Командир — единственный, кто пытался взять управление. Вертушка прошла над деревьями, задела лопастями макушку сосны, обломала ветви и рухнула в лес в ста метрах от дороги. Удар. Скрежет металла и взрыв — топливные баки рванули, столб огня и чёрного дыма встал над верхушками деревьев. Четыре контура погасли одновременно — как спички, задутые одним выдохом.

Кай встал с турели. Посмотрел на пожар. Сзади визг тормозов.

Второй «хамви» затормозил в сорока метрах. Пулемёт на крыше развернулся, ствол ходил туда-сюда. Башенный стрелок открыл огонь — крупнокалиберные пули разнесли первый «хамви» на куски. Стекло, металл, тела — всё смешалось в грохочущем месиве.

Но меня уже там не было.

Я напитал ци и так разгорячённые мышцы и, как кузнечик, подпрыгнул в последний момент — был в воздухе, летел над дорогой, сокращая расстояние. В полёте настраивался на новые контуры второго «хамви»: тринадцать контуров, и один из них — какая-то непонятная кракозябра. Зиро. Я перенаправил ци и приземлился на капот, как кот на перила — мягко и точно, без потери баланса.

Ноги на решётке радиатора, руки — на стволе пулемёта. Ствол… Б***, раскалён! Но я же «на пафосе» — направил ци к ладоням, и боль отступила. Сжал — металл застонал, сминаясь в художественное нечто.

Пулемётчик с вытаращенными глазами пытается отскочить. Нет уж, хватит! Я дёрнул за ремень, притянул, провёл когтём по горлу. Фонтан крови — и бедняга захлебнулся, упал на крышу, держась за шею. Контур моргнул — и погас.

«Хамви» рванул с места — водитель в панике дал по газам. Я вонзил когти обеих рук в капот и упёрся ногами. Ци — в ноги, в спину, и через стопы — в землю. Как корни пустил — стал деревом. Корень в земле, ствол в металле. Двести лошадиных сил против мутанта.

Бронемашина остановилась, хотя колёса визжали, буксуя! Радиатор лопнул, пар рванулся вверх, неприятно ударив жаром по лицу, но я превозмогал — стоял, как скала, и металл капота выгибался вокруг пальцев. В итоге я просто рванул капот на себя. Лист оторвался с грохотом. Двигатель — открытый, парящий, ревущий — передо мной. Я вспомнил, как когда-то экспериментировал с наковальней, и, паскудно улыбнувшись, повторил «короночку». Импульс вошёл — как будто лазером шваркнуло: поршни, шатуны, коленвал — всё разлетелось мелкими расплавленными брызгами. Двигатель не замер, он просто испарился вместе со всеми крепежами, частью коробки и лонжеронами.

Дверь открылась.

Первые двое вышли быстро, скоординированно — один слева, один справа, прикрытие огнём. Профессионалы. Их ци горела ровно, по-военному, без паники. Пули попали — плечо, бедро, живот. Кай не замедлился. Он направил ци к ранам — так боль отступала быстрее всего и тело слушалось: ткани срастались, кожа стягивалась, кровь запекалась и останавливалась. Регенерация — его личное чудо, но если ему помогать, то вообще конфетка.

Первого достал в прыжке — когти правой вошли в грудину и вышли из спины вместе с куском позвоночника. Выдернул. Контур погас в ладони, как уголёк из костра, брошенный в воду. Человек осел, словно пустой мешок.

Второй отходил, стреляя. Я шёл на него — пули впивались и вылетали с другой стороны, оставляя мокрые дыры, которые затягивались. Мне почему-то захотелось попонтоваться. Я видел его контур, ощущал, как страх пробивался сквозь дисциплину, ци дрожала, как струна на грани разрыва. Дойдя, взял за шею и поясницу и сломал через колено. Позвоночник хрустнул, тело сложилось не в ту сторону. Ци вышла из тела и рассеялась, как дым.

Третий, четвёртый, пятый — с другой стороны. Третий бежал с гранатой. Его ци — яркая, горячая, самоубийственная. Хмм… Будем дальше нагонять жуть. Я бросил отрубленную ногу первого — тяжёлую, с какими-то обвесами на остатках штанов — и попал в лицо. Солдат пошатнулся, граната выпала. Тут же подхватываю и кидаю в салон.

Взрыв. Снаряды детонировали. «Хамви» — огненный шар, обломки веером. Четвёртый и пятый накрылись осколками и ударной волной. Один — без ног, кричал, его поле металось, как пойманная птица. Другой — горел, не двигался, контур уже гас.

Я стоял, залитый чужой кровью, и прислушивался к потокам энергий — их слегка покорёжило взрывом.

И тут я понял, что такое дождь из пуль, пока я, как последний олень, тупил, изображая Дэдпула. Зиро, который, оказывается, уже был снаружи какое-то время. Ждал. Смотрел. Оценивал. И теперь отрабатывал по мне со всех стволов, не давая сосредоточиться. Хорошо хоть черепушку я укрепил, а то пораскидал бы мозгами. Гад вообще не промахивался и бил практически не останавливаясь в голову и шею — наверно, хотел её так перебить. Высокий, худой, в чёрной тактической форме. Лицо — спокойное, выверенное, как маска. И куча пистолетов, разных, в кобурах по всему телу развешаны, как игрушки на ёлке.

Его энергия — как сквозняк в закрытой комнате: ровная. Он, походу, вообще не парится. Идеальный контроль.

— Ну и кто ты такой? — сказал Зиро. Голос спокойный, даже будничный. И при этом не прекращал стрелять. Пуля — в левый глаз. Пуля — в правый. Третья — в горло. Четвёртая — в сердце. Четыре выстрела за полторы секунды, каждый — смертельный для обычного человека.

Левый глаз взорвался болью. Правый — тоже. Горло захлебнулось кровью. Грудь пробита. «Да что там за калибр, б***?» Ну да, он не пустил пули глубоко в голову, мозг цел. Но в таком положении сконцентрироваться на ци всё сложнее. Он упал на колено.

Зиро перезарядил. Руки — автомат, без единого лишнего движения. Мушка на затылок.

— Регенерация. Знаю. Поэтому стреляю, пока держишься.

Пуля в затылок. Пуля в спину, между лопаток. Пуля в поясницу. Я лежал в грязи и думал: может, спустить с поводка своего дикаря? Ему-то точно на боль пофиг, а то что-то я себя переоценил. Тело дёргалось от ударов, белый дракон на руке начал тускнеть. А чёрный наливался антрацитом…

Он втянул остатки ци к центру — к даньтяню, к ядру — и запер, как запирают дверь перед бурей. «Нет, устраивать тут вечеринку в стиле „Халк“ я не буду.» Регенерация… Делала своё: мясо срасталось, нервы восстанавливались, кости сплавлялись. Направил энергию к глазам — и глазные яблоки формировались заново, белые, чистые, как новорождённые. К горлу — и хрящ сросся. К груди — и пулевые отверстия затянулись, выдавив свинец наружу, как занозу из пальца.

Зиро подошёл. Встал над ним. Пистолет к виску.

— Разочарование.

Я посмотрел на него, уже обоими глазами. Лицо у меня сейчас было жутким — все в крови, вокруг новых глаз непонятное нечто, натекшее из старых. А я произнес, широко улыбаясь ртом в котором прямо в этот момент отрастали новые зубы:

— Аста — ловиста, бэби!

Тело Зиро распалось — не пополам, но почти. Верхняя часть — голова, плечо, рука — отделилась от нижней и упала в сторону. Нижняя стояла секунду, как будто не понимая, потом рухнула на колени и завалилась.

Кровь. Тёмная, густая, собиралась в грязи и перемешивалась с тем что текло туда же из вскрытого брюха, как масляное пятно. Взгляд Зиро уже затухал, но еще видел эту неаппетитную картину. — Ну вот ты и познакомился со своим внутренним миром. Мрачно подумалось мне.

А позади него стоял, стряхивая с когтей кровь, Логан. Стоял и пристально вглядывался в лицо Кая. У него была догадка, кто перед ним. Всё же сходство было сильным, но он не знал, что и думать, поэтому:

— Кто ты?

— Кхе. — Сплюнув кровь, я выпрямился. — Ну, здравствуй, отец.

— Кто ты? Вопрос прозвучал как хлёсткий удар — короткий, жёсткий, наполненный непонятными интонациями. Логан стоял в трёх шагах, когти всё ещё были снаружи, кровь Зиро капала с них в грязь. Он не убирал их. Тут уже что-то инстинктивное: он не нападал, но демонстрировал угрозу. Глаза — те самые, звериные, жёлтые — смотрели в лицо Кая так, будто пытались просверлить его насквозь. Искали ложь, угрозу или следы того, что я — подделка?

Город после лесных запахов воспринимался особенно ярко. Чем обычно славен утренний город? Правильно — запахом выхлопа от машин, которые везут народ на работу. И кофе: его пьют как дома — чтобы проснуться, так и на работе с той же целью или чтобы «настроиться».

Кай шагал рядом с Джеймсом по тротуару, покрытому трещинами, и крутил головой, впитывая эти подробности чувствительным носом. Маленький городок, канадская глубинка: пара баров, заправка, доска объявлений, на которой большая часть листовок уже выцвела, а также спящий у ночной забегаловки выпивоха, до которого никому нет дела.

— Так почему ты ушёл из отряда? — продолжил начатый ещё по дороге сюда расспрос Кай, когда они свернули на тихую улицу. Ему не хотелось давить, но молчание затягивалось, а он терпеть не мог тишину.

Логан не обернулся. Его спина была напряжена — не от ветра, а от вопроса.

— Тебе-то что?

— Ну, интересно. Я ж как-никак плод твоего… гм, генетического вклада. Хочу понять, откуда у меня вот это всё. — Он повёл скрюченными, на манер когтей, руками в воздухе. — Не в смысле когти, а в смысле характера.

— Ты себе льстишь.

— Я себе много чего льщу. Это часть обаяния. Так что, история будет? Только не «надоело». «Надоело» — это как надпись на надгробной плите. Ты ушёл из элитного спецотряда. Значит, было что-то конкретное.

Джеймс шёл чуть впереди, руки в карманах куртки — той самой, подаренной стариком. Шаг не замедлил, но плечи чуть поднялись. Признак, что вопрос попал.

— Страйкер, — сказал он наконец. — Стал совсем другим. Или всегда был таким, а я просто не хотел видеть. Операции стали грязнее.

— Лагос, — произнёс он после паузы. — Деревня в Нигерии. Страйкер сказал, что там база боевиков. Её не было. Там были люди. Просто люди. Женщины, дети. И Страйкер это знал.

Кай промолчал. Он и по фильму помнил что-то такое, но услышать от первого лица — другое дело.

— Виктор, — продолжил Джеймс, — после зачистки смеялся. Не от нервов, не от адреналина. Я видел, что он всё больше впадает в безумие. Просто… ему нравилось. Но не мне. Я к тому моменту уже понял, что мы не солдаты. Мы инструменты, а инструменты не решают, что им резать.

— И ты ушёл?

— Оружие оставил. Всё. Просто встал и пошёл.

— А я-то думал, у нас в семье проблемы с коммуникацией — это семейное. Оказывается, ты просто гением общения был ещё до моего появления.

— Заткнись.

— Всё, молчу.

Он замолчал. Но ненадолго — не его конёк.

— А Джо — он как? Нормальный мужик?

Помолчали с минуту.

— Джо странный. Но ему можно доверять. Он ушёл после, ему тоже надоело быть инструментом. Мутант, как они. Только у него другой дар — телепортация. Содержит боксёрский зал. Легальный бизнес. Ну, относительно легальный.

— А Страйкер его не трогает?

— Страйкер всех трогает, если захочет. Вопрос — когда.

Кай подумал, что «вот-вот. И он боится, что „когда“ — это скоро», но вслух ничего не сказал.

Зал Джо нашёлся на тихой улице, в старом кирпичном здании с облупившейся вывеской. С вывески, покачиваясь, свисали прибитые пара старых боксёрских перчаток. Изнутри доносился грохот груш и мерный стук рук о мешки. Джеймс толкнул дверь, и они вошли.

В нос ударила гамма запахов: пахло потом, кожей и старым линолеумом. По центру — ринг, вдоль стен — груши, скакалки, зеркала. Несколько парней тренировались в углах, ещё один колотил по мешку с таким остервенением, будто тот лично его обидел.

И посреди всего этого — Джо. Невысокий, кряжистый, с бритой головой. Единственное, что выделялось на лице этого афроамериканца, — густые усы и брови. Он поднял глаза, прищурился, и его тёмный взгляд мгновенно их оценил. Особенно Кая.

— Логан? — Голос хрипловатый, как у человека, который прокурил лет двадцать. — Ты живой? Надо же. А я думал, тебя уже кто-нибудь прикончил.

— Ещё нет. Здравствуй, Джо.

— Здравствуй. — Джо перевёл взгляд на Кая. — А это кто?

— Со мной, — сказал Джеймс, снова использовав эту универсальную формулировку.

— «Со мной», — передразнил Джо. — Информативно, но знаешь? Мне похер.

— Пфф, — демонстративно закатил глаза Кай.

— Мутант? — спросил Джо.

— Ага.

— Чей?

— Его, — Кай кивнул на Джеймса. — Сын.

Тишина в зале стала оглушительной. Даже парень у мешка перестал колотить. Ну ещё бы: мало того что внешне они были сверстниками, так ещё и по габаритам Кай слегка превосходил далеко не маленького Джеймса.

— Ты это знал? — Джо уставился на Джеймса.

— Теперь да, — процедил тот.

— Ну и денёк, — Джо почесал затылок. — Ладно. Ты по делу или просто мимо проходил?

— Страйкер. Он натравил на меня Виктора. Зачем? Мне нужна информация.

— Виктора? Чёрт. Он совсем рехнулся…

Джо помрачнел. Имя сработало, как туча на солнечный день. Он подошёл к холодильнику, открыл и кинул им по бутылке пива.

— Что с ним было, когда я ушёл? — спросил Логан, сделав «пшш», открывая бутылку.

— Виктор тогда совсем с нарезки слетел. Ты его бросил! Так он считал. Убивал вообще без раздумий, всё хотел доказать, что лучше тебя. Сам-то я вскоре ушёл, надоело ловить… — Он осёкся.

— Ловить кого? — опередил вопрос Джеймса Кай.

— Не важно, — попытался съехать с темы Джо.

— Эй! Ловить кого, Джо? — усилил нажим Логан. — Отвечай мне!

— Ловить таких, как мы… — выдохнул он с болью.

— Мутантов, — уже продолжил Кай. — Учитывая, что этот ушлёпок ведёт опыты на людях… Вы ловили ему подопытных?

— Он говорил, мы приносим пользу, защищая людей от мутантов.

Видя, что Логан начинает заводиться, Кай решил направить разговор в нужное русло.

— Где его база? Та, про которую никто не должен знать. Вы же куда-то привозили пойманных?

— Их, упакованных, увозил Виктор. Но есть один мужик, — Джо помолчал, будто взвешивая. — Фред Дюкс. Был в отряде. После того как всё развалилось, он… ну, ты его помнишь. Крупный парень.

— Помню.

— Он общался с Зеро. И приходит заниматься в этом зале. Скоро, кстати, подойдёт. Но просто так он не расскажет. Он… упрямый. И обидчивый.

— Я поговорю, — сказал Джеймс.

— Поговори. Только аккуратно. Он большой. Очень большой.

Фред Дюкс, он же Блоб, стоял у ринга и наматывал бинты на руки. Кай увидел его и на секунду замер: даже будучи готовым, даже зная по фильму, вживую Фред выглядел внушительнее. Огромный, не просто толстый, а именно огромный, как человеческая гора. Кожа бледная, одутловатая, но под ней угадывалась не жировая масса, а что-то спрессованное, неестественно плотное. Руки — брёвна. Кулаки — небольшие арбузы.

Кай открыл восприятие ци — и контур Фреда ударил, как печка. Энергия была направлена не наружу, а внутрь: на уплотнение, на броню, на неуязвимость. Не атакующий мутант — оборонительный.

— Это Дьюк? По-моему, этот парень съел Дюка… — охренело выдавил Джеймс.

Фред поднял голову, увидел Джеймса. Лицо, до этого сонное, бесстрастное, вспыхнуло.

— Логан? Вот так встреча.

— Привет, Фред.

— Ты хорошо выглядишь. А кто это с тобой?

— Со мной, — коротко ответил Джеймс.

— Тоже мутант? — Фред покосился на Кая.

— Тоже, — кивнул Кай.

— Зачем пришёл, Логан?

— Информация. Где база Страйкера.

Фред замер, потом медленно поднял голову.

— Будешь уходить, не забудь закрыть дверь.

— Я не уйду просто так. Просто помоги и скажи, где она, упырь, — и всё.

— Ты назвал меня пузырём? — Фред словно бы ещё больше начал раздуваться. — Не скажу. Хочешь информацию? Иди сюда. — Фред повернулся к Джеймсу, указывая на ринг. — Ну?

Джеймс снял куртку и протянул Каю.

— Подержи.

— Аккуратно, — хмыкнул Кай, принимая куртку.

Логан ступил на ринг. Кай стоял у канатов, держал куртку и смотрел. И одновременно сканировал окрестности. Привычка. Чутьё — звериное, мутантское — посапывало, но пока молчало. Никаких аномалий поблизости. Пока.

Бой Джеймса с Фредом был… зрелищным, в своём роде. Фред не торопился. Его масса была оружием сама по себе: каждый удар — столкновение с грузовиком. Логан уклонялся, наносил удары, но кулаки отскакивали от Фреда, как теннисный мячик от бетонной стены.

— Сильно бьёшь, — сказал Фред, когда Логан влепил ему апперкот, который отправил бы обычного человека в кому на неделю. — Щекотно.

— Заткнись, — процедил Джеймс и ударил ещё.

Кай наблюдал и думал. Джеймс бил правильно — быстро, точно, в печень, в подбородок, в солнечное сплетение. Но Фред принимал всё на корпус, и его мутация работала как амортизатор: кинетическая энергия рассеивалась, поглощалась, гасилась. Бить его кулаками было всё равно что бить подушку, набитую бетоном.

Потом Джеймс сделал то, чего Фред не ожидал. Он перестал бить и начал тянуть. Обхватил за плечи, сместил центр тяжести, потащил. Не дал опереться. Фред засопротивлялся, упёрся, но Джеймс был быстрее — рывок, ещё рывок, и Фред поехал по канвасу, как айсберг по палубе.

— Эй! Ты что делаешь?!

— Сейчас поймёшь.

И двинул. Фред оказался на спине, на канатах, и Джеймс не дал ему подняться, всем весом вложившись в удар ему в голову. Уфф, а вот это его проняло — он явно поплыл.

— Ладно! Ладно! — Фред замахал руками. — Хватит! Я скажу!

Джеймс отступил, тяжело дыша.

— Говори.

— Остров, — Фред сел, отдуваясь. — Три-Майл-Айленд. Там у него всё. Лаборатории, камеры, оборудование. Он там держит мутантов, экспериментирует. Он… он собирает их силы…

Фред помолчал и продолжил:

— Есть один парень. Рэми. Охранники прозвали его Гамбитом, потому что он всегда обыгрывал их в карты. Мутант: заряжает энергией карты, взрывает что угодно. Шустрый, умный. Он сбежал, говорил про Монреаль.

Джеймс скинул перчатки, Кай вернул ему куртку. Тот натянул, повёл плечами.

— Едем?

— Едем.

Кай задержался, оглянувшись на Джо. Тот стоял, скрестив руки на груди, и смотрел им вслед. Его контур ци горел ровно — без тревоги, но и без покоя. Как человек, который знает, что беда придёт, и просто ждёт.

Кай подумал «что нужно поберечь себя, Джо», но вслух ничего не сказал.

Монреаль встретил их жарой, джазом и запахом бобов. В отличие от канадской глуши, здесь всё было живым: улицы гудели, люди суетились, а неон мигал даже днём, будто не замечая, что солнце ещё не село.

Гамбита нашли не сразу. Кай, честно говоря, вообще не понял, как Джеймс его вычислил, но отец шёл по следу, как по записке: свернул там, обошёл здесь, остановился у неприметного здания с вывеской, которая гласила что-то про «клуб» и «покер». Место выглядело как раз тем, где человек с погонялом «Гамбит» должен чувствовать себя как дома.

Игорный клуб. Тёмный зал, прокуренный, с низким потолком и зелёным сукном на столах. По углам — автоматы, мигающие огоньками. За центральным столом шла крупная игра, и в центре её, развалившись на стуле с видом хозяина жизни, сидел худощавый парень в длинном плаще. Тёмные волосы, тонкие черты, глаза, которые смотрели с ленивым весельем хищника, уверенного, что добыча уже в ловушке. Карты мелькали в его пальцах, как живые.

Рэми ЛеБо. Гамбит.

Кай остался у входа, в тени. Ему не нужно было лезть внутрь — отец справится с разговором. Или не справится, и тогда… ну, тогда будет как обычно.

— Гамбит, — голос Джеймса был ровным, но тяжёлым. — Мне нужно поговорить.

Рэми поднял глаза. Карты замерли.

— А я тебя знаю, нет? — протянул он, растягивая слова с южным акцентом. — Не припомню, чтоб звал в гости.

— Ты сбежал с острова. Три-Майл-Айленд. Мне нужно знать, как туда попасть.

Карта в пальцах Рэми дрогнула. Кай заметил, как по её краю побежала розовая искра — едва заметная, как бисеринка росы.

— А кто сказал, что я оттуда сбегал, mon ami?

— Фред Дюкс.

— А, Фредди. — Гамбит откинулся на стуле. — Значит, тебя Страйкер послал?

— Нет. Страйкер забрал у меня всё. Мне нужна база.

— Красивые слова, — Рэми встал. Плащ распахнулся, открыв длинную палку, пристёгнутую к бедру. — Но я не доверяю красивым словам.

Кай подумал, что Гамбит пафосный мерзавец, но вслух ничего не сказал.

Карта вспыхнула.

Кай рванулся вперёд, но поздно — взрыв отбросил Джеймса к стене, пол разлетелся щепками и пластиком. Гамбит ушёл в сторону, выхватил палку, и между ними завертелась быстрая, грязная драка: карты летели, взрывались, Джеймс уклонялся и шёл вперёд, как танк, — не быстро, но неотвратимо.

Кай шагнул в зал, но в этот момент чутьё заворочалось, и он учуял запах… Хмм. А запах-то знакомый, похожий на их с Джеймсом. Не в зале. Снаружи. Да ладно? Канон настиг, что ли?

Кай развернулся и выбежал на улицу. У входа в клуб висел яркий фонарь, свет которого ударил в глаза, и он на долю секунды зажмурился, а когда открыл, увидел.

Джо.

Джо стоял у входа в клуб, прислонившись к стене. Видимо, пришёл следом — или ждал поблизости, не доверяя ситуации. И перед ним, с когтями наружу и улыбкой, от которой хотелось помыться, стоял здоровенный мужик, не уступающий в габаритах Каю. Виктор.

Они о чём-то говорили. Джо явно нервничал, а вот «дядя» наслаждался страхом собеседника. Виктор усмехнулся и поднял руку. Когти блеснули в свете ночного фонаря.

Кай не думал. Тело решило раньше мозга. Центры силы крутнулись в унисон, ци хлынула по каналам, как вода через шлюзы, и он влетел между Виктором и Джо, принимая удар.

Когти Крида вошли в грудь — все пять, глубоко, вместе с ладонью, — и вышли из спины. Боль вспыхнула остро и резко, как ожог, а потом разошлась волной по телу. Кай не закричал. Вместо этого он посмотрел Виктору в глаза — с близкого расстояния, в тридцати сантиметрах, — и улыбнулся. Кровавой, зубастой улыбкой.

— Привет, дядя, — прохрипел он. — Не вовремя ты.

Виктор дёрнулся — он не привык к такой реакции. Его когти сидели в чужом теле, а чужое тело не падало. Не кричало. Улыбалось.

— Какой… — начал он.

Кай не дал договорить. Правая рука снизу — когти в живот, глубоко, до позвоночника. Виктор вздрогнул, зашипел, и его рука дёрнулась внутри Кая, разрывая ткани. Боль вспыхнула снова, но Кай уже стянул ци к центру, глуша её, чтобы не отвлекаться: раны заживут и так. Сейчас — бой.

Он рванул руку вверх — разрезая брюшную полость от паха до грудины. Кишки Виктора выскользнули наружу и повисли, как мокрая верёвка. Но Крид не упал. Разумеется. Регенерация — их семейный бзик — уже работала: края раны дрожали, ткани тянулись друг к другу, стягивая разрез.

Виктор зарычал — низко, утробно, как медведь, — и рванул когти из груди Кая. Мясо потянулось за ними, рёбра хрустнули. Кай стиснул зубы, отпустил — и ударил ногой. Прямо в открытую рану.

Крид отлетел в боксёрский мешок, висевший у стены клуба. Мешок лопнул, песок посыпался на асфальт. Виктор рухнул, и Кай видел, как его кишечник втягивается обратно, прямо с песком, как края раны сходятся и мясо сплетается, закрывая разрез.

— Уводи людей! Вон! — рявкнул Кай на Джо, не оборачиваясь.

Джо дёрнулся. Телепортация — моргнул, и его уже не было. Хорошо.

Виктор поднимался. Он уже стоял, наклонившись, сжимая живот. Но глаза — глаза не были весёлыми. В них горело признание.

— Когти, — сказал он. — Ты мутант.

— Ага. А ты сейчас огребёшь, — Кай решил не играться. Он считал, что противник слишком опасен, поэтому решил всё закончить так же, как когда‑то с Мураками: сосредоточиться — импульс…

Чего?

«Витек» не спешил развеиваться на ветру. Да, удар дошёл, вот только всё, чего Кай добился, — небольшое рассечение и несколько сломанных костей.

Виктор бросился. Быстро — быстрее, чем обалдевший Кай мог ожидать. Тело двигалось не как человеческое, а как кошачье: прыжок, рывок, удар. Когти — веером, сверху, в лицо и шею.

Кай ушёл. Не уклонился — ушёл. Влево, на полшага, разворачиваясь корпусом. Когти прошли в сантиметре от щеки. Удар ребром ладони в солнечное сплетение — с вложением ци: энергия прошла сквозь плоть, как камень сквозь воду. Диафрагма спазмировала, воздух вышел из лёгких с хрипом.

Хмм… Так прошло, но опять-таки слабее, чем ожидалось.

Виктор сложился пополам. На секунду — открыт.

Левая рука — горизонтальный взмах. Когти прошли по спине, от левой лопатки до правой, рассекая кожу, мышцы, до рёбер. Кровь брызнула веером, спина раскрылась, как разрезанный арбуз.

Крид упал на колено.

Но не упал.

Его регенерация была жуткой. Кай видел, как края раны дрожат, как мышцы тянутся друг к другу, как нити ткани сплетаются. Пять секунд — и от раны осталась тонкая розовая линия.

Виктор поднял голову. Глаза — жёлтые, не человеческие, не кошачьи, а что-то между. Зрачки сузились в вертикальные щели.

— Кха, драться ты умеешь, — сказал он, и в голосе была не насмешка — уважение. Холодное, звериное, но уважение. — Кто ты?

— Ну, если коротко, то ты мой дядя, — ухмыльнулся Кай.

— Дядя… — он оскалился. — Интересно.

Он бросился снова. Но по‑другому: без прыжка, без рывка — пошёл вперёд, как лавина. Когти работали сериями: сверху, сбоку, снизу — каждый удар смертельный, каждый нацелен на шею, лицо, пах. Он не пытался победить технически — он давил темпом.

Кай открылся потокам энергий, «ци» потекла, как река в море. Тело стало лёгким, реакции — острыми. А главное — восприятие: каждый удар Виктора он видел не глазами, а контуром. Ему нужно было понять, почему он не может его распылить.

Ци Крида была… пипец какой плотной, и её было до чёрта! И тут-то Кай понял, что осёл, а не мастер. Крид, как и вся его семейка, были «регенераторами», то есть мутантами, подключёнными к измерению энергии «жизни». «Ци» — это энергия жизни… Забавно сложилось, что те, кто умеет ею оперировать, не имеют к ней неограниченного доступа, а те, у кого доступ есть, не могут ею управлять. И только Кай оказался «между». Но сейчас не про его плюсы речь.

Как оказалось, у «регенераторов» из‑за наполненности их жизненной энергией есть своего рода «резист» к атакам того же спектра энергии. Проще говоря, гораздо эффективнее применять техники «ци» на себя, чем пытаться развеять родичей и, наверное, других ребят с «исцеляющим фактором». Ну, ок, значит, по старинке.

Ци дяди двигалась на долю секунды раньше мускулов, и Кай читал это, как открытую книгу.

Правая рука — блок‑удар. Коготь Виктора шёл к горлу. Кай развернул предплечье, принял на кость — напитанная «ци» кость держит: больно, но держит, — и одновременно ударил левой. Когти в бицепс. Мышцы лопнули, рука дёрнулась, повисла.

Виктор зарычал и ударил второй рукой. Кай ушёл, но не до конца: три когтя прошли по рёбрам, срезая кожу и мясо до кости. Боль вспыхнула — и тут же отступила: ци стянулась к ране, ткани начали срастаться.

Удар ногой в колено — с импульсом ци, не просто физика. Энергия вошла в сустав, хрящ разлетелся, как стекло. Виктор рухнул на колено, и Кай ударил сверху — обе руки, когти вниз, в плечи, пробивая ключицы, вбивая его в асфальт.

Тот заорал — от ярости. Его тело дёрнулось, регенерация закипела под руками Кая: мясо пульсировало, пытаясь затянуть раны вокруг когтей, будто тело Крида хотело сожрать его пальцы. Кай рванул руки вверх — вырвал куски мяса. Ключицы разошлись, плечи обмякли.

Удар кулаком в лицо — без когтей, с вложением ци. Пол под головой Виктора треснул. Асфальт крошился, пыль поднялась, голова ушла в воронку.

— Не вставай.

Виктор не слушал. Его регенерация работала, как сумасшедшая печь: ци кипела, раны затягивались на глазах, ключицы срастались, колено выпрямлялось. Он дёрнулся, перевернулся, выбивая когти из асфальта, и рыкнул — длинный, вибрирующий рык, от которого задрожали стёкла в окнах клуба.

Кай встретил его. Удар — блок. Удар — блок. Контрудар — когти по бедру, до кости. Виктор зашипел, вцепился Каю в плечо — когти вошли, провернули. Кай скрипнул зубами, направил ци, и его собственное мясо сомкнулось вокруг когтей Виктора, фиксируя их. Тот дёрнул — не вытащил. Кай держал его руку, как в тисках, и бил свободной: в лицо, в горло, в ключицу. Каждый удар — с импульсом, каждый — как удар кузнечного молота.

Крид дёргался, регенерация латала его, но Кай бил быстрее, чем заживало. Он доминировал — жёстко, методично, как мясник, разделывающий тушу. Не потому что Виктор был слаб, просто Кай сильнее. И физически, и техничнее. Да, Крид за свою жизнь много дрался и научился это делать. Но одно дело — против людей со стандартными физическими возможностями, и совсем другое — против такого же монстра, да ещё обученного именно ближнему бою. Плюс энергетически: Кай был мастером. И ци была его козырем, которого Виктор не понимал и не мог скопировать.

Виктор отступал. Кровь — его, Кая, смешанная — собиралась в лужи на асфальте. Его раны затягивались, но Кай наносил новые быстрее. Сначала — порез на спине. Потом — разбитое колено. Потом — вырванный кусок бицепса. Крид регенерировал, но каждое новое ранение опаздывало, и Кай наслаивал удар на удар, не давая восстановиться.

Очередной удар — открытая ладонь в грудину, с вложением, как учили в Кунь‑Луне. Импульс прошёл сквозь рёбра, и Кай почувствовал, как сердце Виктора дрогнуло, сбилось с ритма. Крид отступил, хватая воздух ртом. На секунду — на одну секунду — его глаза стали ясными, не звериными. Человеческими.

И в эту секунду Кай услышал — не ушами, а через восприятие «ци» — вспышку из клуба. Мощную, яркую, как факел. Гамбит. Что‑то заряженное, что‑то большое. И крик Джеймса.

Кай повернул голову. На долю секунды. Долю секунды — и увидел: в проёме двери клуба, в полутьме, Рэми ЛеБо швырял не карту — целый игровой стол, заряженный розовой энергией, как ядро, прямо в Джеймса. Логан не видел — он стоял спиной к Гамбиту, в этот момент обернувшись на шум уличного боя.

Не думая, Кай отпустил Виктора. Развернулся. Вскочил. Влетел в дверной проём, на ходу формируя щит из «ци», перекрывая Джеймса. Стол ударил его в грудь.

Взрыв.

Удар был чудовищным. Кинетическая энергия заряженного предмета плюс взрывная волна. Кай влетел обратно на улицу, пробил стенку клуба — кирпич, штукатурка, пыль — и врезался в фонарный столб. Столб согнулся. Кай повис на нём, как тряпичная кукла.

Боль была… далёкой. Как эхо в горах. Он слышал, как хрустнули рёбра — его кости не адамантий, конечно, но тоже крепкие из‑за укрепления. Но вот хрящи между ними пострадали, и кожа обгорела. Пошевелился, замер — что‑то в плече сместилось. Ци металась, как загнанный зверь, пытаясь латать повреждения.

— Батя… — прохрипел он, поднимая голову. — Ты цел?

Джеймс стоял, уставившись на него. В его глазах было что‑то новое — осознание. Этот парень, который назвал его отцом, только что закрыл его собой.

— Я цел, — ответил Джеймс. — Ты…

— Живой, — Кай оттолкнулся от столба. Кости хрустнули, встали на место. Рёбра срастались. — Живой. Это… кхе… преувеличение, но живой.

Он повернулся, сканируя улицу. Ци Виктора…

«Сука».

— Он ушёл, — Кай сплюнул кровь. — Пока я… отвлёкся.

Джеймс посмотрел на него. Потом на улицу, где в луже крови медленно растворялись следы Виктора. Потом снова на Кая.

— Ты закрыл меня от этого стола.

— Ага.

— Мы знакомы-то несколько дней. Почему?

Кай вытер лицо рукавом. Посмотрел на руку — кровь, своя и чужая, перемешанная. Костяшки срастались, кожа натягивалась.

— Ты мой отец. Этого достаточно.

Джеймс молчал. Потом подошёл, протянул руку. Кай схватился, поднялся. Они стояли друг напротив друга — два мутанта, покрытые кровью и пылью, на фоне разрушенной стены и погнутого фонарного столба.

— Ну что, — Кай хмыкнул, — план был простой: найти Гамбита, узнать про остров, поехать туда и надрать задницу Страйкеру. Пункт первый — выполнен. Пункт второй — частично. Пункт третий…

— Пункт третий будет весёлым, — закончил Джеймс.

Из дверей клуба осторожно выглянул Рэми. Он держался за бок — Джеймс, видимо, успел его «эффективно обработать», но без серьёзных травм: хромал, морщился, но на ногах держался крепко. В его глазах было что‑то среднее между восхищением и ужасом.

— Вы, ребята, — сказал Гамбит, глядя на разрушенную стену, погнутый столб и Кая, с которого стекала кровь, прямо на глазах затягивающая раны, — вы совсем психи, да?

— Психи? — Кай тряхнул головой, выплёвывая остатки пыли. — Нет. У нас тут семейная драма. Это хуже.

Рэми моргнул. Потом рассмеялся — хриплым, искренним смехом, в котором было больше облегчения, чем веселья.

— Ладно, — он поднял руки. — Хватит. Я сдаюсь, расскажу всё, что знаю про остров. Только… больше не бросайте в меня столы. И вообще — ничего не бросайте.

— Это ты бросал столы, — заметил Джеймс.

— Детали, mon ami, детали. Пойдёмте внутрь. Я угощу вас кофе. Или виски. Или тем и другим… После такого нужно проспиртовать мозги.

Виктор Крид шёл по коридору подземного комплекса, и каждый шаг отдавался в теле тупой, ноющей болью. Впрочем, она была уже скорее отголоском — примерно как через год после сильных травм при неудобном движении тревожат старые шрамы. Но Виктор ненавидел боль — в принципе, даже не потому, что не мог её вынести (он выносил всё), а потому, что она напоминала: он уязвим. Пусть на секунды или, как сегодня, на минуты, но кто‑то заставил его тело работать на восстановление в полную силу. И этот кто‑то не был его «братишкой» Логаном.

Это злило сильнее, чем сами раны. Его эго или звериное начало поскуливало где‑то внутри: он столкнулся с более сильным хищником и без компромиссов проиграл.

Рёбра срослись ещё тогда, когда он, воспользовавшись случаем, сбежал, — но внутри остался осадок, словно накипь в котле. Кости, мышцы, связки — всё зажило, но та непонятная энергия, которой этот ублюдок его так щедро «потчевал», всё ещё гуляла по телу эхом. Виктор чувствовал это: странное, чужое, горячее, будто кто‑то влил ему в кровь раскалённое масло, и оно до сих пор не остыло. Неприятно, болезненно — чужеродно.

Массивная дверь в конце коридора открылась с гидравлическим вздохом. За ней был кабинет Уильяма Страйкера: серые стены, металлический стол, монитор, на котором крутились спутниковые снимки. Сам полковник сидел, сцепив пальцы, будто молился на собственные руки.

— Ну? — Страйкер даже не поднял головы. — Вижу по твоему лицу, что хорошими новостями ты не порадуешь.

Виктор, зыркнув из‑под массивных бровей, вошёл и плюхнулся в кресло напротив — мебель взвыла под его весом, кожаная обивка хрустнула.

— У тебя минусы в активах, Уильям. Два «хамви» — в ноль. Вертолёт — в ноль. Команда Зиро — то же в ноль. И я, — он ткнул себя пальцем в грудь и прорычал, — я тоже, мать его, почти в ноль.

Страйкер поднял глаза. Медленно. С той обязательной аккуратностью, с какой человек поднимает стакан, когда вдруг понимает, что внутри не вода, а кислота.

— Ты? — переспросил он. — Виктор Крид. Почти ноль.

— Не ноль, — Виктор рыкнул тихо, но от этого рыка задрожал пластиковый стаканчик на столе. — Почти. Это разные вещи, Уильям. Это был не Логан! Я его резал. Он резал меня. Но он… — Крид замолчал — не из драматизма, а из злости, от которой слова застревали в горле, словно кость. — Он был быстрее. И сильнее. И у него была эта хрень — энергия, а может, «ци». Он ею управлял, как магией, я не знаю, как это называть, но это работает, Уильям. Работает — и это больно.

Страйкер слушал. Лицо оставалось каменным, но в глазах появился тот блеск, который Виктор видел лишь дважды. Первый — когда Уильям впервые увидел Логана. Второй — когда узнал про исцеляющий фактор и понял, что можно сделать с адамантием, если его вплавить в такого, как они.

— Опиши, — коротко бросил Страйкер.

— Молодой. Высокий. Крупный. Хм… На лицо явный смесок европейца с кем‑то из азиатов. Когти — как у Джеймса, но не по три, а по два на руку. Регенерация — быстрая, не хуже нашей. А может, и быстрее: там, где я корчился бы от боли, он спокойно вёл бой. Но главное — энергия. Он не просто бьёт, он бьёт, дополняя удар чем‑то. Я за свою жизнь видел всего пару раз подобное: это были либо мутанты с соответствующими способностями, либо настоящие боевые мастера «ци». Но вот тут нюанс, Уил… Мы с Джимми пытались когда‑то этой хернёй обучиться. Но таким, как мы, это не дано — конфликт способностей, понимаешь? А этому на такой «нюанс» было плевать! Ты ему дыру в груди делаешь, а он тебе улыбается и кишки твои наружу вытаскивает.

Виктор потёр живот, где ещё розовел почти заживший шрам — последний след от того самого жеста.

— Я его резал, Уильям. Резал — а он срастался на глазах. И резал в ответ. Только он делал это… техничнее, да! Он явно хорошо обучен. Не уличная драка, а система. Удары, блоки, приёмы — как в восточных единоборствах, только с когтями и этими его спецэффектами.

— Откуда он? — Страйкер встал и прошёлся. Его шаги были взволнованными и тяжёлыми, словно у человека, которому врач сказал, что жить ему осталось недолго.

— Никто его не послал, — Виктор скривился. — Он сам пришёл. И знаешь, что он сказал? «Привет, дядя».

Тишина.

Страйкер остановился и повернулся к Виктору. Лицо оставалось всё тем же, каменным, но под правым глазом дёрнулся мускул — микросокращение, которое заметил бы лишь тот, кто знал Уильяма так же хорошо, как Виктор.

— Дядя, — повторил Страйкер тихо, словно пробуя слово на вкус.

Он сел. Медленно, с той мягкостью, с какой садится человек, когда колени вдруг стали ватными, а вида показывать нельзя.

— Сын Логана? — произнёс он, и в этом вопросе не было удивления — только расчёт, быстрый и холодный, как у компьютера, перебирающего варианты. — Мутант. Регенератор. Плюс энергия, которая усиливает его сверх того, на что способны Крид и Хоулетт.

— Не «плюс», — Виктор подался вперёд, и кресло скрипнуло. — Не просто плюс. Это не «ещё один». Этот… этот — больше.

Крид, явно на эмоциях, с трудом подбирал слова.

— Джеймс — он… танк. Медленный, крепкий, бьёт как кувалда. Я — быстрее, но тоже прямой: режу, рву, давлю. А этот… Он читает тебя. Чует, куда пойдёт удар, ещё до того, как ты его нанесёшь. Уворачивается на полшага. И бьёт точно, как скальпель, и в каждое попадание вкладывает эту свою энергию, а она бьёт не снаружи, а изнутри. Ты можешь регенерировать порез, а он вложит в него импульс — и ткань не срастается, а горит.

Виктор помолчал, потом, с явным отвращением к самому себе, добавил:

— Мне нужен адамантий, Уильям.

Страйкер поднял бровь.

— Серьёзно?

— Серьёзно, — Крид посмотрел ему в глаза. Жёлтые зрачки — вертикальные, звериные — горели не яростью, а голодом. — Этот парень, если его не остановить, положит нас всех. Не сегодня, так завтра. Джеймс силён, но Джеймс предсказуем. Джеймс — это ярость, это таран. А этот — это мозги плюс сила плюс умение. Он опаснее. Значительно. А с адамантием на костях… — Виктор облизнул губы, и в этом жесте было что‑то хищное, предвкушающее. — …я ему не уступлю.

— Или ты хочешь адамантий, потому что он есть у Логана, и тебе обидно? — Страйкер усмехнулся.

Виктор зарычал — низко, утробно. От этого звука лампочка над дверью мигнула.

— Мне плевать на Джеймса. Мне плевать, у кого что есть. Мне плевать на твои игры, Уильям. Мне нужен козырь, потому что этот… этот не «ещё один мутант». Это проблема.

Страйкер молчал. Долго — по меркам разговора, который обычно шёл в темпе очереди. Виктор видел, как в его голове крутятся шестерёнки: логистика, бюджет, риски, последствия. Уильям Страйкер никогда не думал о людях — он думал о ресурсах. Люди, мутанты, базы, деньги — всё было строками в невидимой таблице, и полковник просто решал, какие строки сложить, а какие вычеркнуть.

— Проблема в том, — наконец произнёс Страйкер, и голос его был ровен, как лезвие, — что двух «росомах» я не потяну. Процедура стоит дороже, чем годовой бюджет моего отдела. Адамантий не растёт на деревьях. Один Хоулетт уже обошёлся мне в политический капитал, который я буду отрабатывать ещё лет пять. Второй…

— Это не «второй». Это угроза.

— Я слышу, Виктор, — Страйкер снова сцепил пальцы. — Но слышать и иметь — разные вещи. Я не могу дать тебе адамантий вот так, по щелчку. Для этого нужна подготовка, лаборатория, команда и, самое главное, разрешение моего… куратора.

— Куратора? — Виктор сощурился. — Ты мне никогда не говорил про куратора.

— Я тебе много чего не говорил, — Страйкер встал и повернулся к окну — точнее, к экрану, на котором крутились спутниковые снимки острова Три‑Майл‑Айленд. — И сейчас не скажу. Но я свяжусь с ним. Если он одобрит, мы поговорим об адамантии. Если нет — будешь работать с тем, что есть.

Виктор зарычал снова, но промолчал. Не потому, что согласился, а потому что понимал: Уильям и так на пределе. Два «хамви», вертолёт, люди, Зиро — всё это были потери, которые кто‑то должен был объяснять наверху. А объяснять, что «два броневика и вертушку сожрал один мутант, которого мы не засветили», — это не доклад, а подписанный приказ на расформирование.

— Свободен, — бросил Страйкер, не оборачиваясь.

Виктор встал. Кресло выдохнуло с облегчением. У двери он остановился.

— Уильям.

— Что?

— Ты боишься.

Страйкер не ответил. Но его плечи — едва заметно, на долю секунды — дрогнули.

Виктор усмехнулся и вышел.

Дверь закрылась. Шаги Крида удалились — обычно лёгкие и пружинистые, сейчас они были тяжёлыми, как удары метронома, и стихли за углом.

Страйкер стоял у экрана ещё секунд тридцать. Потом подошёл к столу, выдвинул нижний ящик и отодвинул фальшдно, достал устройство. Оно выглядело не как телефон или рация — что‑то среднее: плоское, тёмное, без единой маркировки. Экран загорался только при контакте с кожей: сканер отпечатка плюс пульс — двойная аутентификация.

Он нажал кнопку. Гудок — один, длинный, как в старых линиях связи, потом щелчок и тишина ожидания. Тот, кому предназначался вызов, на другом конце не отвечал, пока не считал нужным.

Секунд двадцать. Потом — голос. Глубокий, ровный, с лёгким акцентом, который Страйкер за годы так и не смог определить. Не итальянский, не славянский, не азиатский, а что‑то более древнее.

— Докладывай.

— У нас проблема, — Страйкер не разменивался на протокол. Ромулус терпеть не мог формальностей, и Уильям давно усвоил: коротко, точно, по сути. — Виктор Крид столкнулся с новым мутантом возле Монреаля. Результат боя — Крид проиграл.

Тишина. Не удивлённая — оценивающая.

— Проиграл?

— Да. Физически противник доминировал. Регенератор, как Крид и Хоулетт. Когти. Плюс управление пока не установленной энергией — возможно, «ци». Эффективность атак на физическом уровне значительно выше, чем у Виктора. Техническая подготовка — восточные единоборства. Возможно, если брать в расчёт теорию с «ци», — Кунь‑Лунь.

Тишина снова. Но другая — тяжелее и плотнее. Страйкер знал эту тишину: Ромулус думал не как человек, а как нечто, для кого мысль и действие были почти одновременны. Если он молчал, значит, информация не укладывалась в схему. А для Ромулуса «не укладывается» — это серьёзно.

— Кунь‑Лунь, — повторил голос медленно, словно пробуя каждое слово на вес.

— Да, — подтвердил Страйкер. — Виктор описал энергетические техники, которые применял противник. Описание совпадает с тем, о чём вы мне когда‑то рассказывали. А ещё он… Он назвал Виктора дядей.

В интонации Ромулуса проскользнуло лёгкое удивление.

— Крида «дядей»?

— Да. Я предполагаю, что Логан — отец. Но не понимаю…

Снова тишина. Но Страйкер уловил — если можно «услышать» в тишине — что‑то новое. Не удивление. Тревогу. Ромулус не тревожился. Ромулус был из тех, кто смотрел на ядерный взрыв и думал не «что делать», а «как использовать». Если он тревожился, значит, схема треснула.

— Хоулетт, — произнёс Ромулус, — ни с кем не контактировал, кроме Кайлы, после того как покинул отряд. Я отслеживал. У него не могло быть ни одного… Сколько лет? Двадцать? Двадцать пять?

— Значит, раньше.

— Или он врёт, — голос стал холоднее на полградуса. — Или это не сын Хоулетта.

— Виктор уверен, что это сын Логана. Сходство, когти, регенерация.

— Сходство, — Ромулус произнёс слово так, будто в нём был подвох. — Сходство может быть обманчивым, Уильям. У моего внука… — пауза, — …нет способностей мутанта. Я проверял неоднократно. Неоднократно. Его мать — обычная женщина, не несущая генома. Он — не носитель. Всё, что он может, — результат практики «ци», не более. Генетически он не унаследовал ни исцеляющего фактора, ни усиленной физиологии. Это был именно тот вывод, на основании которого я прекратил его обучение.

Страйкер слушал, и в его голове, словно шестерёнки в часах, щёлкали расчёты.

— Но если он «не унаследовал», — осторожно произнёс полковник, — откуда когти? Откуда регенерация?

— Вот именно, — Ромулус снова помолчал. — «Откуда» — это вопрос, на который я не имею ответа. И это меня… не устраивает.

Страйкер почувствовал, как воздух в комнате стал тяжелее на полградуса — метафорически, но только метафорически. Ромулус не обладал телекинезом, но его присутствие, даже через линию связи, ощущалось как давление — физическое, гнетущее, как атмосферный фронт перед грозой.

— Варианты, — сказал Ромулус, и это был не вопрос, а приказ. — Изложи.

— Первый: это действительно сын Логана от связи, о которой я не знаю. Мутант‑регенератор и, возможно, ещё какие‑то способности, связанные с энергией, плюс хорошая боевая подготовка. В таком случае он — угроза уровня «критическая». Второй: это ваш внук, и вы ошиблись в оценке. Он унаследовал геном — частично или полностью — и, попав в Кунь‑Лунь, развил не только «ци», но и латентные мутантские способности.

— Я не ошибаюсь, — ровно сказал Ромулус. Без обиды, без вызова — как констатация физического закона.

— Третий, — Страйкер не стал спорить. Он давно понял: спорить с Ромулусом — это как спорить с гравитацией. — Это кто‑то совершенно другой. Не сын Логана, не ваш внук. Мутант, копирующий способности, который использует семейное сходство как прикрытие.

— Маловероятно, — заметил Ромулус. — Но возможно.

— Четвёртый, — и тут Страйкер позволил себе чуть изменить тон, — это ловушка. Кто‑то скармливает нам информацию, чтобы выманить вас лично.

Тишина. Длинная. Самая длинная за весь разговор.

— Ты хитёр, Уильям, — наконец сказал Ромулус, и в голосе впервые мелькнуло что‑то отдалённо напоминающее одобрение. — Но не настолько хитёр, чтобы скармливать мне ловушку. Тот, кто мог бы это сделать, знает, что я приду не один и не безоружным.

— Тогда?

— Тогда я приеду.

Страйкер моргнул. За все годы сотрудничества — а это были годы, исчислявшиеся десятилетиями, — Ромулус ни разу не приезжал лично. Он был голосом, тенью, направлением. Он давал деньги, связи, информацию, но никогда не приходил сам.

— Вы… приедете?

— Ты сомневаешься?

Страйкер не сомневался. Он боялся. Не признал бы этого разве что под пистолетом, но — да. Ромулус, решивший приехать лично, означал одно: ситуация вышла за рамки контролируемой. А если Ромулус терял контроль, значит, контролировать было нечего.

— Когда?

— Завтра. К обеду — если это приемлемо.

— Я подготовлю.

— Подготовь всё. Досье Крида по бою. Все записи с периметра, которые уцелели. И найди мне этого мутанта — или подтверди, что это Хоулетт и его… спутник. Мне нужен визуальный контакт. Всё, что есть по его «ци»‑техникам: записи, описания, показания выживших, если выжившие есть.

— Выживших нет, — сухо сказал Страйкер.

— Даже лучше. Меньше переменных, — в голосе Ромулуса не было жалости — как нет жалости у уравнения к переменным, которые сокращаются. — И, Уильям…

— Да?

— Адамантий Криду — пока нет. Если этот мутант действительно тот, о ком говорит Виктор, то нам нужна не бронированная версия Крида, а информация. Что он умеет. Как он это делает. Почему он умеет то, чего не должен уметь. Адамантий — это решение. А я пока не понимаю задачу.

— Понял.

— Не понял. Но поймёшь, — линия оборвалась не щелчком, а просто тишиной, словно звук исчез, а не отключился.

Страйкер положил устройство на стол. Посмотрел на него, потом на экран, где крутились снимки Три‑Майл‑Айленда.

«Две росомахи, — подумал он. — Нет. Хуже. Росомаха и… что‑то, что даже Ромулус не может классифицировать»

Он вызвал дежурного офицера.

— Подготовьте вертолёт. Разведка по Монреалю. Мне нужны все камеры наблюдения в радиусе трёх километров от района Сен‑Лоран. Все. И — найдите мне, где остановился Логан. Без контакта, только наблюдение. Любые передвижения — фиксируйте.

— Есть.

Дверь закрылась. Страйкер остался один.

Он сел в кресло, откинулся, закрыл глаза. Впервые за долгое время не думал о мутантах, о базе, о планах. Думал о том, что Ромулус, который не выезжал из своей резиденции уже лет пятнадцать, решил лететь в Канаду. Лично.

«Если он летит сам, — подумал Страйкер, — значит, либо это настолько серьёзно, что нельзя доверить никому. Либо… он и есть часть проблемы».

Мысль была опасной. Страйкер пометил её, как помечают мину на карте: обводят красным и обходят. Но пометку оставляют.

Ромулус положил устройство и встал.

Кабинет был просторным, тёмным, с панорамными окнами, за которыми расстилалась ночная Атланта. Огни города внизу, под ногами, напоминали россыпь угасающих угольков. Ромулус не любил высоту. Но любил вид сверху — на людей, на город, на мир, который полз внизу, не подозревая, что над ним есть кто‑то, кто видит его насквозь.

Он подошёл к окну. Отражение в стекле было высоким, массивным; лицо, на котором время оставило лишь лёгкие штрихи, словно резец на мраморе — не разрушая, а уточняя форму. Волосы тёмные, зачёсанные назад, с проседью, делавшей его не старше, а весомее. Глаза серые, светлые, как зимнее небо, и такие же пустые.

«Дакен», — подумал он.

Когда‑то он возлагал на него большие надежды. При правильном воспитании из него должен был получиться послушный, управляемый инструмент, лишённый той непредсказуемости, которая делала потомков — Логана и Виктора — невыносимыми.

Да уж. Даже в собственных мыслях упоминание о потомках вызывало разочарование.

Виктор был ближе в моральном аспекте, но ограничен. Слишком падок перед своими инстинктами — грубое животное, не более.

Джеймс же был куда интереснее: в нём сочеталось почти идеальное равновесие разума и ярости. Но при этом он оказался слюнтяем — его уход из отряда Страйкера это наглядно показывал.

К тому же ни тот, ни другой не демонстрировали стратегических талантов. Для того, кто когда‑то создал Римскую империю, это было обидно.

Поэтому он и рассчитывал на Дакена. Ромулус вёл внука с детства: отобрал у матери, отдал на обучение «Руке», и поначалу всё шло по плану. Вот только родовых даров пацан не демонстрировал, и это раздражало. Он попытался его «простимулировать», но нет — семя оказалось гнилым. И Ромулус был разочарован. Уехал, убедившись, что регенерация так и не проснулась, и ограничился лишь докладами, которые тоже не радовали.

Некий интерес вызвало донесение о том, что в пять лет Дакен резко и кардинально изменился. Однако никаких мутаций — всё стандартно: просто ребёнок. Ромулус выбросил его из головы, отдав дальнейшую судьбу в руки Мураками.

В десять лет мальчик преподнёс сюрприз: умудрился вырваться из лап «Руки» и даже прихватить с собой мать. Интерес, вновь вспыхнувший, погас, когда Ромулус узнал, как давно тот сбежал. Никаких чудес — просто стечение обстоятельств и доля везения.

Последнее послание заставило его приподнять брови: Дакен ушёл в Кунь‑Лунь… Что же, возможно, он ещё станет фигурой на его доске, но не той, которой должен был.

И вот — пятнадцать лет спустя — он всплывает. Сначала Мураками с историей своей неудачи. А теперь рядом с Логаном всплывает какой‑то сын с родовыми особенностями: когтями и регенерацией. Называет Крида «дядей».

«Это не может быть он, — подумал Ромулус, и в этой мысли было не отрицание, а расчёт. — Я проверял неоднократно. Жаль только, в те годы наука ещё не научилась определять ген‑Х. Однако у всех них — люпинов — ген пробуждался рано, особенно под давлением невзгод. А уж их‑то он с избытком организовал потомку. Но „ци“ — да. „Ци“ — это его. Кунь‑Лунь. Там, судя по донесению Мураками, его хорошо обучили».

А когти? Регенерация?

«Импланты», — чем не версия? Когти можно вживить хирургически. Регенерацию — нет. Регенерация — это геном, клеточная структура; это нельзя купить, вживить или имитировать.

Если только он не очень сильный лекарь… Да нет. Ромулус долго жил и много видел. Да, «ци» может лечить очень быстро и качественно — всё‑таки энергия жизни. Но не настолько же?

Виктор Крид — не дурак. Виктор Крид — зверь, убийца, психопат, но не дурак. Если он говорит, что противник регенерировал, — значит, регенерировал. Виктор не спутает регенерацию с иным способом восстановления: он сам делает это каждый день, знает, как выглядит срастающееся мясо.

Тогда — вторая версия. Та, от которой по спине пробежал холодок, которого Ромулус не испытывал уже лет пятьдесят.

«Я ошибся».

Мысль была невозможной. Ромулус не ошибался. Для него ошибка была категориальной невозможностью, как падение вверх или мокрый огонь. Он проверял, неоднократно. И сам не раз находился рядом: он всегда чувствовал таких же, как он, всегда. Но мальчик всегда ощущался обычным. Мог ли он уже тогда… скрываться?

Мысль была ужасной и прекрасной одновременно. Ужасной — потому что означала: он создал инструмент, который вышел из‑под контроля не просто физически, а на фундаментальном уровне. Мальчик обманул его. Обманул «его»! Не просто сбежал — обманул, оставаясь в руках, прошёл все проверки, скрыл то, что должен был раскрыть, и ушёл, когда счёл нужным.

Мысль была прекрасной — потому что означала: он создал нечто беспрецедентное. Мутант‑регенератор, а, скорее всего, не только регенератор, способный скрывать собственные способности от того, кто считал себя непогрешимым.

Тогда никаких «ци», уж он‑то знал, что это нереально. Значит, он — мутант гораздо более сильный, чем все его другие потомки, с дополнительными способностями. Возможно, в Кунь‑Луне ему помогли всё это освоить, обучая сражаться.

«Если это так, — Ромулус смотрел на огни Атланты, и впервые за десятилетия в его глазах было что‑то похожее на человеческую эмоцию, — то мне нужно увидеть его. Лично».

Не Виктору и не Страйкеру. Ему нужно!

Он подошёл к шкафу, открыл отделение, которое открывалось только его прикосновением — сканер сетчатки плюс пульс, тройная аутентификация, — и достал то, что не доставал уже лет двадцать. Папку. Тонкую, кожаную, с одним именем на обложке, написанным от руки его почерком — каллиграфическим, выверенным, как надпись на древнем монументе.

«Дакен».

Внутри были фотографии. Мальчик лет трёх. Мальчик лет шести. Подросток лет десяти. И последняя, сделанная прямо перед попыткой захвата: на фоне ещё не закрывшегося оранжевого портала мужчина — высокий, широкоплечий, крупный; тёмные волосы; цвет прищуренных от солнца глаз не видно; лицо по‑азиатски худое, но напряжённое. Лицо человека, который уже тогда знал больше, чем показывал? Или это просто желаемое за действительное?

Ромулус смотрел на фото. Потом — на экран компьютера, куда Страйкер переслал описание Крида: молодой, высокий, накачанный. Когти. Регенерация. Боевые навыки и «ци».

«Сходство сильное, — признал он. — Но не полное. Логан широк, костист, тяжёл. Этот — жилистый, плотный, но другой компоновки. Похоже на… меня. В молодости».

Ромулус закрыл папку.

— Бэрримор, — сказал он в пустоту, и из тени — буквально из тени, из угла, где не было ни двери, ни прохода, — вышел человек. Невысокий, незаметный, с лицом, которое забывалось, пока ты ещё на него смотрел.

— Собери вещи. Мы летим.

— Куда, сэр?

— Канада. Комплекс Страйкера.

— …Понял. Частный рейс?

— Частный. Некоммерческий маршрут. Время в пути — пять часов. Вылет — через два.

Человек кивнул и растворился. Не ушёл — растворился, как тень, на которую упал свет.

Ромулус остался один. Он подошёл к окну, положил ладонь на стекло. Стекло было холодным — ночное, октябрьское; с той стороны, где город дышал теплом, а с этой — зимой.

«Дакен, — подумал он. — Или как ты теперь себя называешь. Кай?»

Он произнёс это имя — «Кай» — и ощутил вкус слова. Короткое, жёсткое, как удар. Не японское и не английское. Внеплеменное. Имя для человека, который отказался от всех племён.

«Ты либо то, что я создал, — и тогда ты мой. Либо то, чего я не предусмотрел, — и тогда ты… интересный».

Ромулус улыбнулся. Улыбка была тонкой, как лезвие, и такой же опасной.

Он отошёл от окна. Погасил свет. Кабинет погрузился во тьму, и только огни города за стеклом — россыпь угасающих угольков — продолжали светить внизу.

Через два часа частный рейс вылетел из Атланты на север. На востоке занимался рассвет. На западе ещё темнело.

А в это время Кай с отцом и Рэми тоже грузились в самолёт. Им предстоял знатный замес, о котором парень помнил из фильма. Но вот то, что к ним на огонёк спешит ещё один родственник, он не знал.

А дедуля летел, и он был не в духе.

Мог ли Кай надеяться на что‑то приличное? Ну, хрен его знает. Может, какой‑нибудь джет… Увы, джета не было. Вместо него был старый грузовой борт, похожий на сарай, с облупленным хвостом и воняющим маслом — вонь от него перебивала даже ароматы рядом находившейся помойки.

Аэродром, на котором они сейчас грузились в эту развалюху, прятался за местной промзоной. Фонари вдоль дороги, которая сюда вела, горели не все — далеко не каждый, но хоть какие‑то были. Короче та ещё дыра. Оставалось надеяться, что Реми трезвее, чем выглядит. Почему? Всё просто: этот отбитый французик собрался пилотировать, после ночи пьянки! Пока Кай с Логаном закидывали разные мелочи в самолёт. Он сидел в кресле пилота, развалившись и тасуя свои карты, — по ходу, стресс снимал. Карты мелькали в его руках, как заколдованные.

— Значит, так. Кай решил начать планирование. Все помнят: нам на остров Страйкер. Там держат мутантов. На острове — база военная, секретная. Значит, там полно вояк, плюс лаборатории, камеры — весь комплект, короче. Нам надо как‑то вытащить людей, желательно всех, и желательно целыми. Ну и сломать старине Уильяму настроение.

Ха! Как ты так спокойно говоришь «сломать», будто это тостер, монами? Реми поднял бровь.

— Приятель, тостер… Я бы пожалел, — пожал плечами Кай. — Но вот Страйкера — нет.

Джеймс стоял всё это время молча у двери, скрестив руки. Как всегда — пафосныо-угрюмый, набычившийся, напряжённый, как пружина.

— План, — коротко буркнул он, и мы все затихли.

— Прилетаем, врываемся. Я п**жу Виктора, если он там. Кай выводит пленных. Реми…

— О, я знаю, знаю! — выдохнул Гамбит. — Делаю хаос!

— Нет. Ты посадишь самолёт где‑нибудь в сторонке, где будет место. Сядешь, заглушишь движок и просто ждёшь, понял? Когда мы выведем людей, ты подберёшь.

— Так я таксист? — Реми картинно, напоказ сокрушённо покачал головой. — Отлично! Всегда хотел возить живые бомбы.

Кай, глядя на этого клоуна, решил подыграть:

— А ничего, что ты сам — живая бомба? Всё ок, симметрия.

— Симметрия, друг мой, — это когда нигде ничего не болит, — сказал Реми, потирая зад. — А у меня на полжопы синяк после ваших разборок.

— Ну что я тебе могу сказать, друг мой? Если хочешь, могу и на вторую половину жопы сделать синяк. Как тебе вариант?

Гамбиту идея явно не понравилась, но он промолчал, лишь скривился.

— Ой, ну хорош. Что ты переживаешь? Сидишь в самолёте, пьёшь кофе — ток кофе! А не бухло — и ждёшь нас, героев. Самое худшее — это смотреть, как мы мокнем.

— Хех, мокнем, — повторил Реми, глядя на отбитого, как он уже уверился, Кая. — Ты вообще как, нормальный? Вас же там убивать будут, кровью харкать будешь.

Кай задумался, представил, что им примерно предстоит.

— Дружище, представь, что это косметика, — подмигнул он. — для драматизма.

Джеймс фыркнул. Кай это отметил: всё‑таки он не бездушный чурбан, каким пытается казаться.

— Ладно, — Логан повернулся к двери. — Летим. И без идиотизма.

— В смысле — как без идиотизма? — Кай на него пристально глянул. — Это вообще не про нас. У нас же идиотизм в крови, нет?

«О, а классно он хмурится. Прикольно его доводить».

Самолёт задрожал. Винты раскрутились, и мы провалились в темноту неба.

«Надо прикупить часы, — в такие моменты задумываюсь: сколько мы летим? И как обычно обещаю себе купить часы.»

Остров как‑то внезапно вырос из темноты — как ржавый зуб. Ну и, конечно, весь комплект: куча бетона, металла, вышки. И лучи прожекторов, которые рассекали ночь и туман. Ну да, типичная такая американская база — ничего особенного. Если задуматься, то в тех же фильмах мы все видели таких десяток, если не больше.

Кай видел всё это в иллюминатор. Он чувствовал, как в голове кукуха совсем стала протекать. Почему? Он не раз видел в фильмах и читал в фанфиках, как пафосно Росомаха отыгрывал десантников, и ему тоже захотелось проверить себя.

Он пристально посмотрел на отца.

— Идея.

Джеймс как‑то тяжело вздохнул, покосился на него с тем выражением, которое Кай уже научился считывать: типа «ну что тебе там ещё надо, малой? Говори. Ну а я‑то уже заранее знаю, что это очередной бред.»

— Нам, по идее надо садиться по‑тихому и надеяться, что нас не заметят. Давай сыграем от обратного: мы с тобой прыгаем прямо сейчас, отсюда, с воздуха. Охрана сначала обосрётся, а потом рванет к нам, пока мы будем развлекать их. Реми спокойно посадит самолёт.

— Отличный план, — Реми поднял палец. — Высота — триста метров. От вас фарш останется.

— Да что нам будет? — Кай постучал себя по груди. — Мы же эти… типа Росомахи. Регенерация, все дела. Ну, жестковато, конечно, но главное — не на голову.

— Главное — не на мою голову, — поправил Джеймс, и Кай рассмеялся. Он, кажется, впервые услышал, как отец шутит.

Логан подошёл к грузовой двери и обхватил ручку. Глянул на сына, как бы молча соглашаясь с планом, и повернулся к Гамбиту:

— Реми, как мы выйдем — садись через три минуты после нас. Вон та площадка на западе, видишь? Сядешь, заглуши движок и тихо сиди, понял?

— Понял, — голос Гамбита посерьёзнел. Он посмотрел на них обоих: — Удачи, психи.

Джеймс открыл дверь. Ветер… Ни хрена себе! В фильмах это не так кринжово. Ветер ворвался в отсек: холодина, туман хлопьями. И где‑то внизу, далеко, еле видно, мигали огоньки, как рассыпанные монетки.

Недолго думая, Джеймс шагнул — без разбега, без слов, без пафосных фраз. Просто шагнул и исчез.

Кай поймал себя на том, что чувствует комок в горле. Он подошёл к порогу, чувствуя встречный поток в лицо. Внизу — бетон. Блин. Может, это была плохая идея? Ладно, не ссать.

Он повернулся к Гамбиту:

— Три минуты.

— Я считаю, монами… П**дуй уже!

И Кай шагнул.

Как описать свободное падение? Ну, на самом деле всё просто. Глаза почти ни фига не видят, потому что очки он надеть не додумался. В ушах стоял свист. Перед проясняющимся иногда зрением мелькали хлопья тумана. Наконец он сообразил: маленькие щиты из ци перед глазами. И тут увидел, как земля несётся навстречу. Твою мать! Кажется, если сейчас засунуть в з**ницу металлический прут, она его перекусит.

Он развел руки, выровнял тело и выхватил цель для посадки: крыша ангара — плоская, бетонная. Уже подлетая, лихорадочно вливал в тело ци, да в ноги побольше…

Удар.

Ноги встретили бетон, и всё, что было между коленями и рёбрами, как‑то даже и не больно сжало, хрустнуло и отпружинило. Кай перекатился, гася скорость. Но это только на словах — круто звучит. А на деле он просто попереворачивался по крыше, как плюшевый мишка, которого пнули, ободрал шкуру до мяса и остановился, встав на четвереньки.

Под нос пробурчал себе:

— Сука! Да чтоб я ещё раз… Да ну его в жопу такой пафос.

Кай сплюнул кровь, потрогал колени — целые, уже целые. Встал и огляделся.

Внизу, метрах в тридцати примерно, такая же воронка, как от него. Джеймс уже стоял, отряхиваясь. Кай увидел, как его ноги встают на место: кости смещаются, сухожилия натягиваются, мясо стягивается.

— Ну ёб твою за ногу, терминатор, б**дь!

— Батя? Он спрыгнул с крыши, приземлившись рядом. — Посадка мягкая?

Джеймс повёл плечом, и стал слышен мощный хруст.

— Не для бетона.

Наконец‑то завыла сирена. О нас наконец‑то заметили. Заметались лучи света: прожекторы пытались найти гостей. Голоса, крики, топот.

Кай щёлкнул шеей.

— Ну вот и комитет по встрече гостей, наконец‑то.

Первая группа смертников… Ой, то есть охрана, вылетела из‑за угла: четверо с пушками, в чёрной форме. Кай не стал долго тупить: с ходу прыгнул. Когти наружу. И самый первый охранник, ещё даже не успев ничего понять и нажать на курок, как Кай уже был в его зоне комфорта. Правая рука пошла снизу: когти в предплечье противника — прямо через автомат. Чуть потянул на себя. Охранник от боли сгибается, и — коленом в подбородок. Вытащил когти. Тело летит в одну сторону, автомат — в другую.

Джеймс справа работал параллельно — жестоко, без лишних движений. Только и слышно было звон металлических когтей: адамант пробивал бронежилеты, как фольгу, — «шинг‑шинг» — и крики боли.

— Слева! — крикнул Кай.

Джеймс, не думая, сразу ушёл, пропуская автоматную очередь. Ещё движение, удар — автоматчик стих.

По ощущениям, бой шёл всего секунд тридцать. Это было грязно, быстро, никакого изящества. Как будто и не было пятнадцати лет тренировок боевых искусств. Собственно, сейчас он просто отпустил зверя, давая тому волю и утоляя жажду крови. Рубил охрану, как мясорубка: ломал кости, хватал, бил, кромсал. Пули били по нему, но он не обращал внимания. Лёгкие импульсы и те сами выскакивали из ран. Он не замедлялся и не отвлекался — он просто продолжал двигаться.

И вот — тишина. И только тела на бетоне, и отстрелянные гильзы под ногами звенят.

— Чисто, — Кай огляделся.

— Реми садится? — спросил Джеймс.

Они оба прислушались. Вдалеке было слышно звук движка — ровный, гудящий, и уже затихающий. Гамбит, как они договаривались, сел на западе, где‑то за зданиями.

— Да, вроде сел. Теперь надо поискать пленных.

И тут восприятие ци кольнуло: Кай почувствовал ещё один контур. Это удобно, когда чувствуешь даже раньше, чем видишь.

О, а привкус энергии этого товарища мне знаком: звериный, яростный, с примесью крови. Он обернулся.

Виктор стоял на крыше, как актёр на сцене, в свете прожектора. Напоказ выпущенные когти, улыбка растянута до ушей. Стоял там и смотрел на них всем своим видом, пытаясь показать, что они тут дерьмо, а он хозяин.

Кай узнал в его позе ту же кошачью грацию, что и в прошлый раз. Пфф. Ну чисто животное, которое пытается отстоять свою территорию.

— Джимми? — голос Виктора был низким, мурлыкающим. — Ты привёл сына познакомиться? Как трогательно. Только мы уже знакомы.

— Виктор. — Голос Логана тут же изменился: в нём проступили рычащие ноты.

Саблезуб тут же это уловил. Видимо, нравится ушлепку злить Джеймса.

— Ты что, всё ещё злишься на меня? О, как я тронут, правда тронут! — и он демонстративно, как будто бы на публику, поклонился.

— Лучше бы тебе свалить, — бросил Джеймс.

— Свалить? — Виктор поднял брови. — С чего бы? Я пришёл повидать племянника. Мы ведь с ним так и не закончили знакомство.

Кай с готовностью шагнул вперёд, выпустив когти из рук, но Логан его остановил, положив руку на плечо. «Блин, ну и тяжёлая у него грабля, как домкрат».

— Нет. Он мой.

— А может… всё‑таки…

— Нет. Мой. Лучше иди. Пленные внизу. Найди и выведи. А тут я сам справлюсь.

Слова он бросал коротко, рублено, с рыком. Чувствовалось, что звериная суть уже брала над ним верх.

Кай посмотрел на отца, потом на «дядю». Забавно: тот скалился напоказ, строил из себя эдакого злодейчика, но ци показывала, что ему страшно. Он напряжён. Племянника явно опасается, потому и вышел именно сейчас — умный сука, подгадал момент, чтобы тет‑а‑тет с Логаном остаться. Два брата, два зверя стояли напротив друг друга, и Кай знал, чем это кончится. Ну, фильм он ещё помнил. Но фильм — это фильм. А тут живой отец.

— Не сдохни, — дал он отцу напутствие.

— Не планирую.

Виктор, словно дождавшись отмашки, сразу бросился. Кай увидел этот рывок — быстрый, звериный: когти растопырены, глаза дикие. Впрочем, Джеймс ему не уступил, встретил примерно в том же духе. Первый размен прошёл.

— Ладно, веселитесь, — Кай развернулся и побежал дальше.

Он рванул в ближайшие, любезно оставленные открытыми двери. База была похожа на какой‑то лабиринт, как в компьютерной игре: бетонные коридоры, стальные двери, лампочки мерцают. Не хватало только какого‑нибудь бодрого трека — и сходство было бы полным.

Кай бежал, ориентируясь в основном на восприятие ци. Он почувствовал пленников где‑то ниже, под землёй. Энергию мутантов было хорошо видно: она горела, правда, конкретно у этих — тускло, как угли. Живые, но, увы, не все здоровые.

Лестниц вниз он так и не нашёл. Может, они и были, но, хорошо запрятанные. Зато нашёлся лифт — жмяк на кнопку, на три уровня вниз. Двери открылись… Ну, пипец.

Камеры, металлические решётки, за которыми сидели мутанты: дети, подростки, взрослые. Глаза у всех в основном испуганные, у кого‑то пустые, и очень мало у кого злые. На них были ошейники, как в тех фильмах, которые Кай помнил, — вроде бы это и есть подавители способностей. Страйкер знал своё дело.

Чуть в отдалении, у стены, он увидел двух женщин. Одна стояла, прижавшись к решётке, вторая сидела рядом и дрожала. Та, что стояла, была темноволосой, с мягкими чертами лица и выразительными глазами — чем‑то напоминала коренную жительницу Америки. Кайла? Он бы, возможно, засомневался, но рядом с ней была вторая, которая выглядела весьма своеобразно: девочка лет пятнадцати, бледная, испуганная, с руками, прижатыми к груди. Кожа мерцала, с какими‑то переливами.

«Стоп. Его только сейчас догнало осознание: мутант с алмазной кожей — Эмма? Это что, Эмма Фрост? Если она сестра Кайлы… Кайла тоже, что ли, Фрост? Нормально так: мир Марвел тесный оказывается».

А ещё в одной из камер он заметил другого культового персонажа. Ну, кому как, лично ему он не очень нравился, но тем не менее: паренек лет тринадцати, в легко узнаваемых очках с красными линзами, напряжённый и какой‑то уставший. «Ну, понятно, кто это. Скотт Саммерс, кто же ещё?»

Кай подошёл к камере, где стояли девушки, и сходу когтями рубанул по замку. Тот отпал, как будто из пластилина. Дверь со скрипом открылась. Девушки обе в шоке. Кайла отшатнулась и прижала к себе сестру.

— Ты кто? — её голос дрожал. Хотя и, не столько от страха, сколько она прикидывала, как бы, если что, взять меня под контроль.

— Спокойно, — Кай поднял руки. — Я тут… Ну, можно сказать, по приглашению. Или всё‑таки по инициативе? А, короче, если точнее — Джеймс… Логан наверху, и он прислал меня.

— Логан? — Кайла нахмурилась. — Тебя прислал Логан? А ты…

— Только в обморок не падай, ок? Я его сын.

Кай честно пытался сказать это ровно, без пафоса. Только, кажется, не очень получилось. Уж больно момент соответствовал.

Кажется, Кайла немножко охренела. Она уставилась на него; в её глазах мелькнуло что‑то — шок или недоверие. А потом женский мозг, видимо, принял какое‑то нелогичное решение, которое Кай не сразу распознал: она начала пристально в него всматриваться, похоже, искала черты лица Логана и нашла. И, наверное, ей это не очень понравилось.

— У Логана не может быть сына! Да ещё… — она обвела его руками, — такого.

— Ну уж какой есть. Я сам в шоке, если честно. И история эта довольно долгая. Сейчас нет времени мусолить. Нам надо уходить. Чем быстрее, тем лучше.

Говоря это, он уже двигался к камере Скотта, рубанул по замку и махнул парню рукой, чтобы он выходил. Тот вышел, недоверчиво на него посматривая.

— Ты… ты мутант? — спросил он, глядя на когти.

— Ой, а что, так сильно заметно? — не смог не съязвить Кай. Потом чуть выдохнул, махнул рукой в сторону выхода: — Идём. По ходу движения спасаем всех. Открывайте камеры, снимайте ошейники, делайте что‑нибудь полезное — всё, что можете.

Они принялись за дело. Когда Кай уловил через своё восприятие, что к ним приближаются новые действующие лица, он насторожился, приготовился. Остальные, увидев это, тоже замерли. Услышали тяжёлые, быстрые и многочисленные шаги — все догадались, что это охрана спешит их угомонить.

Кай встал перед проёмом, из которого они должны будут выскочить, и приготовился. Чуть повернул голову, отдал указание:

— Кайла, уводи людей наверх: по коридору направо — лифт, Реми, там самолёт.

— А ты? — Кайла посмотрела на него долгим взглядом.

— А я? Ничего. Охрану задержу. Идите!

Кайла заколебалась на секунду, потом кивнула, схватила Эмму за руку и повела к выходу. Скотт шёл рядом, ощупывая ошейник на шее.

В этот момент в проёме показались силуэты охранников — пятеро. Всё как всегда: с автоматами, в тяжёлой броне.

Они замерли, когда внезапно наткнулись на него. Кай принял пафосную позу, хрустнул пальцами и проговорил:

— Ребята, я не в настроении. А когда у меня нет настроения, я довольно грубый. Может, разойдёмся по-хорошему?

Первый охранник выстрелил. Кай, словно кошка, извернулся и пропустил пулю мимо — та звякнула об решётку.

— Видимо, не разойдёмся, — сказал он и прыгнул.

Приблизившись, он взмахнул рукой, резко выбрасывая когти, и ударил ими по стволу. Автомат перерубило пополам. Пока охранник в шоке смотрел на результат, Кай резко, по-бычьи, ударил его лбом в лицо. Кости устрашающе хрустнули, и охранник мешком рухнул.

Второй был сбоку, слишком близко. Стрелять он не стал, достал нож и ударил. Кай принял удар на предплечье — боль вспыхнула и погасла. Он ударил в ответ: ребром ладони в горло. Кровь брызнула и разлетелась вместе с кусками гортани.

Остальные трое, понимая, что в ближнем бою им нечего ловить, отступили и начали стрелять по нему из автоматов. Кай, напротив, рванулся вперёд, к ним, сокращая дистанцию. В упор очередь из трех автоматов — даже для него это было перебором.

— Ну, суки! Ладно, давайте так… — он психанул. Тёмный дракон на руке оживился, влитая в него ци преобразилась в нужный импульс. Выброс — и три человека с оружием и в полной тяжёлой броне просто перестали существовать. Их останки весьма неприглядно заляпали весь коридор позади них.

Кай вытер кровь с лица, прислушался. Сверху тоже грохотал бой: Джеймс и Виктор вовсю веселились, их «ци» сталкивались, словно два потока. Слух улавливал скрежет металла и глухие тяжёлые удары — да так, что стены дрожали, и это чувствовалось даже здесь.

Он позволил себе приостановиться и вспомнить, что там было дальше, в фильме. Да, он понимал: напали они, видимо, не так и не в то время, как это было на экране, — события сместились. Но канон — штука упрямая, поэтому лучше подстраховаться. Следующая мысль его озарила.

— Кайла, блин! — он рванулся наверх.

Кайла вела людей по коридору, лихорадочно вспоминая указание странного парня. Она крепко держала Эмму за руку, словно боялась, что, если отпустит, девчонка исчезнет. Та дрожала, но держалась. От эмоций кожа её мерцала, периодически проступая чем‑то похожим на алмазы — переходя в пограничное состояние, неполную трансформацию.

Скотт шёл рядом, попутно помогая остальным пленным. Всех, даже самых ослабленных, окрыляла надежда, что они отсюда уже почти выбрались. Но за поворотом их ждал облом: из бокового коридора выскочила охрана. Их было трое, все с пистолетами. Похоже, Страйкер не хотел отпускать свой «материал» просто так.

— Стой! — резко выкрикнул первый из охраны. Его пистолет практически в упор смотрел Кайле в грудь. Все остановились. Девушка смотрела на ствол пистолета: три метра, и палец охранника уже на курке.

В этот момент из‑за поворота, словно снаряд, светящийся, как новогодняя ёлка, от влитой в самого себя энергии ци, выскочил Кай. Он видел всё в замедленном, кристальном восприятии: палец охранника сжимается, курок дёргается, гильза отлетает от пистолета, а пуля, покидая ствол, летит прямо в Кайлу. Расстояние такое, что промахнётся разве что пьяный в зюзю австралопитек.

Кай ещё ускорился, рванул что было мочи — не к охраннику (там бы он ничего не успел сделать), а к Кайле. И успел — на тоненького: закрыл девушку и поймал пулю спиной.

Можно было бы сейчас красиво расписать, как пуля прошла насквозь и вышла, брызги крови и вот это вот всё, но смысл? Он сейчас был так накачан ци, что его даже не пробило. Он просто выпрямился, подмигнул девушке, а потом развернулся к охранникам. Те стояли в шоке: их явно впечатлило его появление, и ничего хорошего от общения с ним они не ожидали.

Кай оскалился улыбкой, которую срисовал у своего дядюшки: уж очень она ему понравилась — такая располагающая, добрая.

— Ещё хоть раз выстрелите — я обижусь, и вам хана…

Охранники как‑то побледнели, не сговариваясь, побросали стволы и совсем не героически скрылись в тумане.

«М‑да… А что, так можно было? Похоже, улыбка дядюшки — тоже вещь рабочая», — подумал Кай.

Кайла в шоке смотрела на него. Она отметила про себя, что теперь задолжала ему, но не могла понять, почему этот парень, назвавшийся сыном Логана, только что закрыл собой совершенно незнакомую женщину.

— Зачем? — сразу же решила она это узнать.

Кай не понял:

— В смысле, зачем отпустил? Ну так я не бешеная мясорубка. Если хотят жить — пусть живут.

— Да нет, — смутилась Кайла. — Я хотела спросить: зачем ты меня закрыл?

— А ты что, против? Мне почему‑то подумалось, что так будет явно лучше.

От этих слов девушка ещё больше смутилась: она тут себе чего‑то накручивает, а для него это, похоже, просто само собой разумеется.

— Уводи людей, — Кай кивнул в сторону выхода. — Там, за зданиями, увидишь площадку, на ней стоит самолёт. Пилота зовут Реми. Скажи ему: «Психи велели грузиться».

— Что?

— Он поймёт.

Кайла колебалась недолго, потом кивнула и повела людей дальше к выходу. Рядом бежала Эмма: видимо, от стресса она уже полностью превратилась в Алмаз. «Прикольно смотрится, — мелькнуло у Кая. — Мерцает, отражает свет от ламп, как хрустальная статуя».

Заметил и Саммерса, он перемещался вдоль толпы и помогал тем, кто шёл с трудом. Кай провожал их взглядом и раздумывал: может, подняться вместе с ними и уже сверху включиться в бой Джеймса и Виктора? Но не успел.

Всё это время за всем этим бардаком из своего командного пункта наблюдал хозяин базы — Страйкер. Он стоял перед экранами и следил за «кино» через камеры и датчики. И, конечно, он видел, что Кайла выводит пленных, и как Кай вырезает охрану, несмотря ни на какие попытки которой, не спешит умирать. Ему было прекрасно видно и то, как Логан с Кридом рвут друг друга на клочки на верхних уровнях базы. Экраны в командном пункте моргали преимущественно красным, будто бы издеваясь над его безупречным планом.

— Полковник, — один из операторов за пультом повернулся к нему. Голос периодически срывался на фальцет — видимо, этот солдатик пороха и не нюхал. — Потеря контроля, пленные уходят.

— Товарищ полковник, — другой оператор, за другим пультом, тоже подал голос. — Оружие XI готово к активации.

Уильям Страйкер помолчал, посмотрел на экраны: на Кая, который стоял окровавленный, но живой, словно издеваясь над самой смертью; потом на Логана, чья ярость пробивалась даже через помехи на камерах.

— Активировать, — выдавил он.

«Ух ты, какая кракозябра!» — Кай почувствовал это даже раньше, чем услышал или тем более увидел. Уж больно контур ци у новой фигуры на доске был необычным: не как у обычного мутанта. Тут что‑то другое — перемешанное из разных потоков, и всё это светилось, перемешивалось, где‑то даже искрило, но не замыкало почему‑то.

А потом, прямо как в клише, будто бы он прошёл какой‑то уровень в компьютерной игре и дошёл до нового, дверь в конце коридора распахнулась. Из‑за стальных, тяжёлых створок вышел он — Уэйд Уилсон, он же Оружие XI.

Кай с интересом рассматривал его. Первое, что он увидел, — лицо. «О, оно не было… как там Дэдпул говорил? Не помню, но что‑то про куриную жопу». Обычное, правда: без бровей, без ресниц, рот зашит; ну, ещё он был лысый. В глазах — ни мысли, ни эмоций, вообще ничего: тупо прибор наблюдения. Тело, в принципе, тоже ничем необычным не выделялось, разве что несколькими шрамами — видимо, после операции. А вот из запястий торчали клинки, чем‑то похожие на катаны, — длинные, явно длиннее их когтей. Интересно, куда они там у него помещаются?

«Мне стало интересно: сознание там осталось или нет?»

— Эй! Человеческая многоножка, или ты Франкенштейн? А рот‑то тебе зачем зашили? Кариес? Запах?

Уилсон не ответил. Ну да, рот‑то зашит. Он просто бросился вперёд — быстро, очень быстро. Кай еле успел отскочить.

«Умеешь во внезапность!» — свист клинка у виска — только и слышно было. Второй меч тоже шёл сразу в живот. Кай, блокируя, поставил предплечье, влил ци немерено. Всё‑таки клинки — явно из адаманта. Выдержал, не пробило: скрежет, искры, вибрация по руке — больно, но выдержал.

Но эта зараза не давала опомниться.

«Ещё и телепортируется!» — понял Кай, когда Уилсон взял и исчез, а появился уже за спиной. «Откуда, блин? Я же не отдал им Джо! Или у них сохранилось ДНК?»

Он снова ушёл на инстинкте: ци подсказала, контур мелькнул в восприятии. Он увернулся. И меч мелькнул там, где только что была его шея. Снова выпад. Кай ушёл, поймал руку в запястье, рванул к себе. Попытался ударить с колена — удар прошёл, хруст зашитого рта, треснули швы, лопнули, и оттуда капнула кровь. Уилсон отскочил, но тут же всё встало на место: регенерация затянула раны за секунды.

— Ну, пи**ец. Регенерация у тебя есть, мечи в наличии, телепортация тоже есть… Что ещё Страйкер в тебя засунул?

Ответ пришёл как по заказу. Уэйд как‑то стрёмно выкатил свои почерневшие глаза. И из них вырвался луч — как у Скотта Саммерса: красный, плотный, как лазер. Эта хрень била мощно, да так, что бетонная стена за спиной взорвалась, рассыпаясь пылью и щебнем.

Кай понял: стоять — вообще не вариант, нужно двигаться. Он прыгнул влево — луч прошёл мимо, но там, где он прошёл, стена просто исчезла.

«Тысяча боярских! Бл*дь.» Адреналин «пёр» по венам ведрами.

Он прижался к укрытию и тут же почувствовал, как плечо буквально сгорает. Да, он страховал себя, всё тело напитал ци и держал подпитку, но это тоже отнимало ресурсы. Приходилось разделять внимание между техниками ци и тем, чтобы клинок из адаманта не снёс ему голову.

Снова эта гадость телепортировалась, снова оказалась за спиной. Кай обернулся — на долю секунды опоздал. Меч вошёл в бок легко, как в масло, несмотря на все усилия с ци, и вышел из спины. Боль — резкая, ослепляющая — сильно сбивала концентрацию. Кай зашипел, схватился руками за адамантий и рванул себя с меча, оставляя несколько пальцев на полу.

— Сука, ты что ж такой резкий‑то?

Кровь хлынула: рана была нехорошая — через печень, и всё тело, ещё и пальцы, тоже отнимали время и силы. Из‑за этого регенерация шла немного тяжелее, чем обычно.

Уэйд не дал передышки: снова телепорт, снова удар. Кай отскочил, ушёл едва‑едва — на миллиметры. Меч резанул по рёбрам, снял кожу и мясо до кости.

«Думай, — сказал он себе. — Думай… О, я же хотел проверить».

Уклон, быстрый удар ногой с вложением ци — противник отлетел «На! Падла, лови фашист гранату», мысленно рявкнул Кай. Он выдал импульс, которым обычного человека развеяло бы оставив лишь кровавую взвесь, но, как он когда‑то и предполагал, на регенератора это работало очень плохо. Удар от импульса пришёлся на шею: была надежда срубить глупую голову. Но не свезло. Уилсон словно почувствовал направление удара и выставил руки, блокируя. Мясо ему снесло до самых костей — стало видно импланты. Но на этом и всё.

— Ладно, не в лоб, так по лбу попробую. Хрен я тебе дамся!

Он чуть прикрыл глаза и открыл «краник» энергии на полную. План был прост: закидать импульсами Уэйда в надежде подобраться и отрубить голову. Но поступившее в восприятие ци открыло иную картину. Он увидел больше, чем обычно, и глубже. Теперь он примерно мог понять, какая энергия за что отвечает: где регенерация от Логана, а где телепортация от Джо. Видел он и подарочек от Саммерса, но самое главное — он понял, как управляют Уилсоном. Здесь был ещё один поток — от Брэдли: технопатия. Похоже, именно через неё Страйкер передавал команды.

И, что самое замечательное, он видел швы — места, где чужие ДНК сшивались. Хрен его знает, как это выглядело с точки зрения биологии, но конкретно он видел именно энергию. Это видение позволяло ему найти слабые места — как хирургу намечать линии разреза. А резать он любил и умел.

— Ну что, правила игры сменились. Иди сюда, малыш.

Уилсон телепортировался. Кай ждал и в этот раз не стал уклоняться: он шагнул навстречу. Меч — правый, сверху вниз. Кай поймал его левой рукой прямо за лезвие. Адамантий резал усиленную ладонь до костей, но он держал. Правой рукой снизу — вверх он вонзил когти в живот — глубоко, прямо до позвоночника.

Уэйд, ещё не понимая, попытался дёрнуться. Регенерация закипела, но Кай не дал ей шанса: он держал, направляя ци именно туда, через рану прогоняя импульсом поток к нужному месту — в шов, в стык телепортации и регенерации. Пум.

Видимо, это было очень больно: на безучастном лице Уэйда проступила боль. Он беззвучно орал, но зашитый рот не позволял кричать. Его тело задёргалось — не физически: дёргала его телепортация. Она явно сбилась: он мигал — то в полуметре, то влево, то вправо, всё время в разных позициях. Рассинхрон, как заикание, только в пространстве.

Момент упускать нельзя — Кай это понимал. Он подскочил к Уилсону. Удар: обе руки, когти по диагонали. Сначала одной рукой, потом второй. Нанёс на теле Уэйда букву «Х». Кожа, мышцы, кости — всё разошлось, выворачиваясь. Крови потекло рекой. Но регенерация снова остановила «праздник»: начала сращивать и восстанавливать. Пусть медленно, пусть вполсилы, но она всё ещё работала.

Уэйд, пока тело стояло не в кондиции, решил ответить лучом — в упор, без предупреждения. Кай принял его на обе ладони: ци вспыхнула, формируя щит. Луч бил в него, как огнемёт, щит трещал, гудел, но держал. Кай, стиснув зубы, чувствовал, как шкура на ладонях горит, мясо плавится, а ци звенит на пределе.

Луч оборвался. Уэйда опять рандомно телепортировало: рассинхрон выручил. Он появился в полуметре от места, куда целился, — и Каю этого хватило.

Он приблизился, уже предполагая, что сейчас будет удар, и ждал его. Уилсон выбросил левый клинок, и Кай не стал уворачиваться: он поймал его телом, вливая ци, чтобы обезболиться, напряг мышцы и держал. Держал клинок в себе. Когтями своей левой рукои он пробил предплечье правой руки противника, и вывернул под максимально неудобным углом для Уилсона. Сам же в этот момент превратил свою правую руку в подобие швейной машинки, нанося удары в бешеном темпе: когти били в сердце, корпус, печень, голову — в голову особенно старательно.

Его заливало, как будто кто‑то подменил в душе воду на бурдюк с кровью. Он старался не обращать внимания, вообще отрешился от зрения, полностью сосредоточившись на восприятии ци. Его целью был поток энергии, который отвечал за регенерацию. Он внимательно отслеживал в теле Уэйда ту силу, что и заставляла всё, что ему вживили, работать. И он нашёл. Нашёл и разорвал в клочья.

Уэйд остановился, замер. Его тело дёрнулось и обмякло, как марионетка, у которой резко отрезали нити. Регенерация умерла — или, скорее, замолчала, как мотор, у которого залило свечи. Раны перестали затягиваться. Кровь потекла из живота, из плеча, из головы, из всех тех отверстий, которые успел щедро наделать Кай.

— Знаешь, даже жаль. В некоторых версиях ты был неплохим парнем, — прохрипел Кай, вытирая кровь с лица. — Может, ты здесь был не таким уж и плохим до того, как из тебя сделали это?

Он стоял и тяжело дышал. За последние пару месяцев он даже успел отвыкнуть от того, что, оказывается, можно и устать. Раны затягивались: печень уже срослась, рёбра вставали на место, ожоги затягивались — всё приходило в норму, как будто он и не бился насмерть сейчас.

Пока приходил в себя, услышал шаги. Напряг восприятие: знакомый контур приближался.

Из‑за поворота вышел Джеймс Он шёл, чуть прихрамывая, в разодранной куртке, покрытой кровью — своей и чужой. Вокруг царила тишина. Виктора нигде не было видно.

— Всё? — спросил Кай.

— Виктор сбежал, — Джеймс сплюнул кровь. — Всё, как обычно: я его побил, а он сбежал. Может, когда‑нибудь ему это надоест? Что с пленными?

— Все живы. Я их отправил к Гамбиту.

Джеймс довольно кивнул и посмотрел на тело.

— А это кто?

— Ты сам не узнаёшь? Вроде бы кто‑то из твоих бывших сослуживцев.

Логан присмотрелся и протянул:

— А‑а, Уэйд.

— Да, он самый. В него напичкали кучу способностей: он и лазерами бил, и регенерировал, как мы, и телепортировался, как Джо. Ну, это из того, что я в бою понял.

— И ты его…

— Ну, как видишь, одолел.

— Как?

Кай посмотрел на свои руки, на кровь. На пальцах она уже подсыхала — и своя, и чужая. Костяшки уже зажили, когти втянулись.

— Семейной харизмой?

Логан хмуро посмотрел на него, укоризненно.

— Долго объяснять не хочется. Если коротко — да, он был силён, но он был сшит, понимаешь? А я нашёл швы и порвал их все.

На это Джеймс кивнул, не стал ничего переспрашивать — просто принял.

— Кайла?

— Жива твоя зазноба. По идее, уже в самолёте.

— Ну, значит, пойдём, пока Страйкер не активировал ещё что‑нибудь.

— А самому Страйкеру башку не отрежем?

— Его здесь уже и нет. Этот упырь знает, когда нужно сваливать.

Они чуть помолчали. Потом Джеймс протянул руку — не для рукопожатия, а для поддержки. Кай схватился за неё, и они пошли к выходу.

Снаружи — ночь, туман, запах гари. Самолёт стоял на площадке, винты вращались на холостых. Рэми высунулся из кабины.

— Давайте, падайте! Все на борту, а то я улечу без вас!

Кайла стояла у трапа, Эмма рядом — уже не в алмазной форме, обычная девочка, бледная и усталая. Скотт держал дверь, пропуская пленных внутрь. Увидев их, Кайла шагнула к ним ближе. Джеймс подошёл, встал рядом. Посмотрел на Кайлу. Та посмотрела на него. Между ними — что‑то, что Кай не стал трогать. Не его.

— Поехали, — сказал Джеймс.

Они уже собрались подниматься на борт. Когда услышали хлопки…

— Что за? — хрипло проговорил Джеймс. А ноздри его трепетали, он почувствовал его. Запах врага, запах того, кто постоянно разрушает его жизнь…

— Ты! — яростно прорычал он, мгновенно преображаясь в дикого зверя.

Кай не сразу понял, какая метаморфоза происходит с Логаном. Но, слегка влив ци в восприятие и заодно принюхавшись, он поразился. Обоняние, повинуясь его звериной сути, словно отдавало приказ: «Склонись перед Альфой». А ци высветила очень плотный и яркий контур, сообщая, что рядом — древнее и сильное существо. Когда он посмотрел на источник всех этих информационных потоков, то всё понял.

К ним, словно в дешёвом кино, шёл, разодетый в пух и прах, величественно и мягко ступая, — его, сука мать его за ногу, «дедушка» Ромулус.

Старая гнида шёл по базе так, словно бы вся база, а возможно, и весь остров, здесь стоит только для того, чтобы он мог по нему пройтись. Разодет он, конечно, был… Костюмчик сидел на нём, как на новом русском: рукава закатаны, а на руках были массивные браслеты, которые покрывали предплечья полностью, до локтя. Цвет у них был характерный — явный адамант. А из браслетов торчали когти — примерно такие же, как у Логана, только чуть подлиннее и изящней, что ли. Аристократ, е**чий.

— О, Джимми, — протянул этот старый пёс, — ты всё ещё ходишь на двух ногах? А я думал, ты давно вернулся к корням: на деревьях лазишь, бананы собираешь. Ты же так и не развился дальше обезьяны.

Он сделал паузу, будто давая словам осесть в воздухе.

— Единственное, что у тебя вроде как неплохо получается, — это дети. Может, я зря убивал твоих баб? Может, тебя, наоборот, надо закрыть в питомник, чтобы ты делал мне внучков? А то у меня коллекция, знаешь ли, пока не полная.

Он говорил это всё, не сбавляя шага, шёл потихоньку, грациозно, и остановился, не дойдя до них метров пятнадцати. На его лице стала хорошо видна его улыбочка — широкая, недобрая и какая‑то равнодушно‑наигранная. Неприятная лыба.

Джеймс не ответил ему. Вообще было сейчас сложно отвечать. Было видно, что его ярость душит: мышцы вздулись под кожей, плечи напряглись, глаза навыкате, бешеные. Явно его зверь вот‑вот сорвётся с цепи.

Он пытался что‑то говорить низким, вибрирующим, рычащим голосом, но было сложно понять что. Всё, что Кай услышал, было: «Ты… ты…»

В итоге Логан, резко, словно кто‑то щёлкнул переключателем, рванул вперёд.

Первый удар — как кувалда: прямой и тяжёлый. И, увы, такой же предсказуемый. Ромулус даже не стал отступать — просто чуть повернул корпус. Когти звякнули о когти, высекая искры. Первый размен прошёл жёстко, без лишних движений: Логан вложился злобно, яростно, а Ромулус просто принял его и спокойно обошёл, как ветер.

— Джеймс, ну же! Удиви меня чем‑то новым.

Ещё удар — снизу, с разворота. Тоже как‑то по‑деревенски. Похоже, ярость совсем мозг отключила.

Было видно, что Логан метил по рёбрам. Ромулус тоже заметил, ушёл в сторону. Когти чиркнули воздух — бесполезно. И тут же контратака: резко, молниеносно. Когти Ромулуса отчеркнули по груди — брызнула кровь, и тут же начала останавливаться, а раны стали стягиваться.

Кай не утерпел. Шаг вперёд. Из сжатых кулаков вышло по паре когтей. Он хотел броситься на помощь, но понимал, что нужно выждать правильный момент. Он напружинился, приготовился — и тут же в голове почувствовал какую‑то муть, будто кто‑то попытался с ним говорить прямо в голове.

«Что за нахер? У меня что, шиза прогрессирует?»

Ещё пара секунд — и он понял, что давление растёт. Он стал чувствовать, как будто чьи‑то пальцы пытаются поковыряться у него в голове, шарят по углам, словно что‑то ищут. Телепатия.

«А ты полон сюрпризов, дедушка».

Он закрыл этот момент легко: раз кочегарил шан‑даньтянь и закрыл мысли с помощью ци наглухо.

Ромулус никак это не прокомментировал, но было видно по скривившейся роже, что какой‑то откат он словил.

ЛОГАН

Мир для Логана потерял краски. Боковое зрение исчезло. Единственный, кого его взгляд сейчас улавливал, — это Ромулус, существо, ставшее врагом всей его жизни. Сейчас он не помнил, как тренировался, как учился искусству меча и как превращал своё собственное тело в оружие изнурительными тренировками. Для него сейчас не было всех этих людских наук — было только два зверя: он и тот другой, которому он хотел разорвать глотку. И он всячески пытался вцепиться во врага. Удары неслись один за другим, когти так и мелькали. Враг, словно издеваясь, то убегал от всех атак, то уклонялся, то блокировал, а то и наносил удары в ответ. Больно, но терпимо.

После очередного размена Ромулус резко сместился в сторону — к Каю. Логан почувствовал неладное, рванул следом, но опоздал. На долю секунды опоздал. Он видел, как когти старого ублюдка вошли в шею сына — чисто, точно, как гильотина. Голова Кая отделилась от тела и покатилась в сторону Логана. А следом за головой упало и тело, из шеи которого фонтаном била кровь, заливая всё вокруг. Земля пропиталась ею.

Голова остановилась, и Джеймс увидел глаза сына — открытые и ещё живые, точнее, не успевшие умереть. В них мелькнуло что‑то — удивление? Да, обычное детское: он просто не верил, что это могло произойти с ним по‑настоящему. А потом глаза потухли.

Для Логана же словно весь мир замер. Вокруг кто‑то что‑то кричал, мелькали лучи прожекторов, какие‑то выстрелы — всё это стало далёким, нереальным, как будто кто‑то просто выключил громкость. Всё, что он видел, — это тело сына и кровь, много крови.

В этот момент он словно почувствовал, как внутри лопнули цепи, которые удерживали то немногое, что в нём было от человека. Он перестал ощущать себя как Джеймса. На месте его личности была теперь пустота. И это пустое пространство сейчас заполнял зверь — но не тот, которого он сдерживал годами, а что‑то другое, у чего не было даже намёка на разум: только ярость и злоба.

Он не стал кричать или рычать — просто бросился вперёд на тварь, которая только что убила его сына. Первый удар — сразу набегу, сверху вниз, забивая руками, с вложением всей массы тела, всей злости, которая и была его топливом. Когти вошли в плечо Ромулуса, прошли насквозь и вышли из спины. Кости захрустели, расходясь, мясо разошлось, выпустив фонтаны крови. Ромулус зашипел: ему было больно — впервые за весь бой. Он выглядел удивлённым, дёрнулся, попытался отступить, но Логан не пустил. Он повёл когти дальше вниз — от плеча к груди, разрубая плоть, как обёртку. Рёбра раскрылись, обнажили кости, кровь хлынула рекой.

Ромулус отшатнулся, вырываясь. Логан настиг снова: удар в лицо — с головы хрустнул хрящ, брызги крови полетели во все стороны. Мощно — коленом в живот, и Ромулуса от удара сложило пополам. Когтями вдогонку, снизу, — вспарывает живот, и кишки вываливаются грязным, мокрым канатом.

Противник падает на спину, катается по бетону, пытаясь избежать ударов и дать время регенерации подлатать себя. Кишки заползают обратно, мясо стягивается, кости срастаются. Но Росомаху это не устраивает. Он запрыгивает сверху, садится на грудь и бьёт, бьёт, бьёт снова и снова. Когти так и мелькают по лицу, по груди, по горлу — каждый удар наотмашь, с вложением всей злобы и массы тела. Лицо Ромулуса исчезает в кровавом месиве из костей, хрящей и открытого мяса. Но противник не спешит умирать: регенерация работает, месиво стягивается и вновь формируется в ненавистное лицо. Только это лицо уже не было растерянным — оно было злым и мрачным.

Ромулус выбрасывает когти с обеих рук и вгоняет их в бёдра Логана. Он начинает лихорадочно крутить их, разрывая мышцы и сухожилия, как мясорубка. Боль бьёт по разуму, но Логан даже не моргает. Он бьёт дальше: левой хватает противника за волосы, оттягивает назад и обнажает шею, а когти правой погружаются глубже в мясо, в хрящи, в позвоночник. Он начинает выворачивать всё это с целью оторвать голову. Хруст, скрежет — кость поддаётся, но регенерация Ромулуса работает быстрее: позвонки срастаются, мясо стягивается, и шея восстанавливается. Всё это происходит так быстро, словно Логан ничего и не делал, — будто издевательство.

Ромулус рычит, как зверь, и бьёт обеими руками в грудь Логана, выпуская когти прямо в лёгкие. Логан чувствует, как будто его прожаривают изнутри. Дышать стало нечем, в глазах потемнело, но он отказывается сдаваться. Хватает Ромулуса за запястье, вырывает его руки из своей груди и бьёт лбом — снова и снова. Кости трещат, глаза залило кровью — непонятно чьей. Логан бьёт и бьёт, не переставая. Ромулус дёргается, изворачивается и выбрасывает ногу: удар в живот отшвыривает Логана на несколько метров. Оба тут же вскакивают, оба в крови, в разорванных тряпках, регенерируют, затягивая раны.

Снова сходятся. Ромулус бросается вперёд, Логан встречает: когти в когтях, искры, скрежет адаманта. Удар, блок, удар, блок. Обмен ударами шёл интенсивно. Вот Логан достал плечо Ромулуса, а тут в ответ — чиркнул по горлу. Логан разрубает грудную клетку Ромулуса, рубит по бедру. Кровь с хлюпаньем летит во все стороны. Они катаются по земле и рычат, как два зверя, рвут друг друга на части.

Росомаха вгрызается в плечо противника зубами, рвёт мясо и отрывает его кусками. Ромулус, не ожидавший такого, воет, бьёт коленом в пах и отшвыривает его. Логан перекатывается и снова рвётся в бой. Он бьёт старого ублюдка об стену, крошит им бетон, рвёт когтями, дробит лицо. Ромулус пытался блокировать, контратаковать, но Логан не давал и шанса.

Отступал. Шаг, ещё шаг. Движения потеряли изящество. Он уже не пытался играть или дразнить — он выживал. И с каждой полученной травмой его лицо менялось: становилось жёстче, сосредоточеннее. Он как будто бы подходил к какому‑то краю. Но Логан этого не видел. Он вообще ничего не видел — только врага и цель: убить.

КАЙ

Кай вообще не понял, что произошло. Вот он готовится вступить в бой и помогать отцу. А вот уже сам отец прыгает на него. И, конечно же, он не успел среагировать, когда когти вошли в плечо, пробив его насквозь.

Кай заорал не столько от боли, сколько от шока. Он видел глаза отца, смотрящие прямо на него, и не видел в них ничего: пустоту, ни признания, ни мысли, ни человека — только зверя. Отцовские когти зашли в него по самое запястье.

— Папа! — вырвалось у него. — Какого хера ты делаешь? Это же я, Кай!

А тот словно вообще не слышит. Повёл когтями дальше вниз, разрубая его чуть ли не напополам.

«Больно, сука! Как же больно!»

— Остановись! Это я, твой сын!

Но он не слышал — или слышал, но не понимал. Кай это понял не сразу: трудно думать, когда тебя режут на ленты. Но постепенно пазл складывался. Перед тем как вся эта херня случилась, кто‑то пытался ковыряться в его мозгах. Очевидно, что это был сраный дедуля. Похоже, раз с ним не получилось, он решил подключиться к Логану: у того всегда телепатия была слабым местом, и Ромулус уже не раз пользовался этим.

Кай отшатнулся, вырываясь. Рубить на фарш отца желания не было. Но и жить хотелось.

Он пытался держать дистанцию и регенерировал, но Логан не давал передышки. Он снова сблизился — удар в лицо.

«Да блядь! Что ж ты такой твёрдый? А если бы я ци не вкладывал?»

Кай лихорадочно перераспределял потоки энергии ци по всему телу, помогая регенерации, чтобы восстанавливаться быстрее. Но батя давил. От удара в живот тело согнуло пополам. Тут же — вспышка боли. «Я вижу собственные кишки, которые решили проверить местный асфальт на мягкость».

Он падает на спину и начинает лихорадочно кататься, избегая новых ударов, чтобы хоть немного дать времени организму на восстановление. Видит, как кишки вернулись домой, а батя уже запрыгнул сверху — и включается режим отбойного кузнечного молота.

Разум затопило от боли, техники срывались. Всё, что у него получалось, — хоть как‑то защищать череп, иначе бы уже пораскидал мозгами по асфальту. Регенерация работала как бешеная: лицо восстанавливалось, и каждый раз в эти моменты он видел над собой глаза — мёртвые, пустые, звериные.

Собравшись, он вгоняет когти с обеих рук в бёдра Логана и начинает по максимуму превращать их в фарш в надежде дать себе хоть секунду, чтобы придумать хоть какой‑то план. Только Джеймсу, похоже, вообще похер. Он даже не моргнул, схватил за волосы, и, пока Кай тупил, обнажив шею, вогнал когти правой руки прямо через позвоночник.

Вот тут Каю стало по‑настоящему страшно. Он понял, что головешка сейчас отскочит. Чувствовал, как кости поддаются.

Выручил «белый». Он и так весь бой светился по максимуму, гоняя ци по организму, помогая его регенерации. А сейчас вообще аж глаза слепил. Регенерацию словно на другое топливо пересадили: она закипела и забурлила. Мышцы, сухожилия, артерии, вены, кости — всё срасталось сразу же за прошедшими когтями, создавая ощущение, что Логан и не наносил раны.

Кай рычит, как зверь, потому что в этот момент он и есть зверь, которого загнали в угол. Он бьёт обеими руками в грудь Логана, выпуская когти прямо в лёгкие. «Чёрный» вспыхнул, и по когтям вдогонку пошёл импульс ци, сжигая лёгкие отца нахрен.

«Может, хоть так, через боль, дойдёт».

Нет, не дошло. Росомаха хватает его запястье и вырывает из своей груди, тут же вбивая лбом его голову в асфальт — снова и снова. Глаза залило кровью, не видно ничего, а он долбит и долбит.

Кай дёргается, изворачивается, упирается ногой в тело берсерка и, дав небольшой импульс ци в ногу, отшвыривает отца подальше. Оба тут же вскакивают. От одежды остались одни воспоминания. Стоят, смотрят друг на друга, тяжело дыша, и регенерируют.

Кай стоит напряжённо, смотрит на отца. Логан же не видит его, не видит Кая. Он видит Ромулуса — это уже понятно. Кай чувствует через восприятие контур старого ублюдка: он стоит не так уж и далеко, в стороне, в тени, и наблюдает.

«Думай, голова, думай. Шапку куплю».

Они снова сходятся. Логан бросается вперёд. Кай встречает — когти в когти.

«Больно, сука! А если бы не „ци“, чтоб я делал? Он бы мои костяные ножички даже не замечал бы».

Адамант звенел, летели искры. Удар, блок, удар, блок. Они обменивались ударами, а Кай думал, как поставить мозги отца на место. И единственная идея, которая ему пришла в голову, — повторить фокус, как с тем мужичком‑водилой, которому он вынес мозг, убегая от «Руки». Лишь бы не переборщить и не спалить мозги отца насовсем.

Вот опять Логан достал плечо Кая. Тот отмахивается, вспарывает ему горло. Они обмениваются ударами дальше, падая на землю, рыча и разрывая друг друга на части. Вдруг отец просто берёт и вгрызается в его плечо, отрывая кусок мяса. Кай в шоке от такого воет, бьёт коленом в пах. Логан перекатывается и не даёт вообще опомниться сыну: хватает его за голову и начинает бить об стены, ломая бетон и круша кости лица.

Кай отмахивался, бил по болевым точкам, отвечал ударом на удар. С каждой травмой он понимал, что, если не начнёт биться всерьёз, до утра может и не дожить. Но в то же время он понимал, что где‑то там, за этим безумным взглядом, сидит его отец, которого он не мог убить.

А Ромулус стоял в сторонке, скрестив руки на груди, и улыбался. Кай это увидел и, повысив голос, крикнул тому:

— Улыбайся, старый пёс, пока можешь! Дай только время — я до тебя доберусь и вырву тебе твою челюсть нахрен!

Логан, уловив момент, подскочил и вмял кулак в грудную клетку Кая.

— Да б*я, батя, слышишь меня? Это я, Кай, твой сын!

Но реакции не было. Логан снова атаковал: быстрые серии ударов. Кай, озлобившись, немного отпустил «чёрного», принимая удары на блоки. Он чувствовал, как каждый удар отца отдаёт болью. Логан бил так, словно хотел не пробить защиту, а разломать саму землю, на которой он стоял.

Кай мог ответить сильнее. Физически они были равны. А может, даже Кай превосходил, так как мутацию получил уже будучи взрослым, тренированным бойцом. А если прибавить ци, то перевес явно на его стороне. Но это тот самый случай, когда победа принесёт лишь проигрыш. Логан не оставлял выбора: он бросался в бой снова и снова, и Кай отвечал, всё больше и больше опираясь не на «белого», а на «чёрного». Он начал вливать ци в каждую атаку, чтобы попробовать измотать отца.

Через какое‑то время он начал замечать, что эффект от его ударов начал накапливаться: раны Логана стали медленнее заживать, движения замедлились. Тот хрипел и рычал, но держать прежний темп уже не мог. Слишком много своего, деструктивного «ци» Кай внёс ударами в его тело.

Заметив это, Кай понял, что момент пришёл. Он притушил поток энергии от «чёрного» и начал разгонять энергию «белого», вкладывая именно этот спектр «ци» в удары. Он начал выцеливать голову Логана. Тот всё ещё отмахивался, всё ещё пытался разорвать Кая. Они всё так же наносили друг другу порезы и раны, но у Кая был план, и он его придерживался.

«А я переборщить боялся… Да его хрен пробьёшь!»

Импульсы проходили не с первого и не со второго раза, но постепенно эффект накопился достаточно, чтобы сознание Логана поплыло. Тот зашатался и схватился за голову руками.

— Джеймс! — крикнул Кай, вложив в голос всё, что мог. — Это я, Кай! Ты слышишь?

Логан дёрнулся. Глаза расширились, изо рта вырвался сдавленный, неверующий хрип.

— К… Кай? Ты… ты жив?

— Да, ёб твою мать! Да, я жив! Хотя ты очень старался это исправить!

Логан замер. Тело напряжённое, тряслось, как после электрошока. Он смотрел на Кая, и Кай видел в его глазах борьбу двух существ: зверя, которого натравил Ромулус, и человека, который пытался вырваться из клетки.

Кай повторил:

— Отец! — на этот раз в голосе было больше человеческого.

— Я… я…

— Да ты! Ты в курсе, что ты у меня чуть башку не снёс? Но только я у тебя слишком живучим получился — не вышло.

Кай криво усмехнулся.

Логан потухшим взглядом смотрел на свои руки, на когти, на кровь вокруг — свою и кровь сына. Кай видел, что в нём что‑то ломается — непонятно, в худшую или лучшую сторону.

— Сын… — Логан выдохнул, втягивая когти. — Он мне показал…

— Я примерно догадываюсь, что он тебе показал. Давай потом, ок? — Кай кивнул в сторону Ромулуса. — Потому что кое‑кто, похоже, отлично провёл время, пока мы тут разбирались.

Логан двинулся вперёд. Кай — за ним. Два кровавых месива с когтями, которые шли на одного старого ублюдка, и оба — оба — хотели одного и того же.

Старый пёс не стал ждать. Он поднял руку, как дирижёр, который даёт вступление, и что‑то там нажал.

И откуда‑то из глубины базы, из темноты, раздался звук. Металл о бетон. Что‑то, раздвигая завалы бетона и кроша мелкий мусор, оставшийся после всего их веселья, приближалось. Тяжёлыми шагами, ритмично так, ага. И вонь, нет, не так — ВОНЬ! Кай почувствовал его первым, даже раньше, чем через ци. Тяжёлый химический, с тошнотворной сладостью, как у гниющего мяса, смешанного с ржавчиной.

— Сукин сын, — прошептал Логан, и Кай услышал в его голосе не ярость, а что‑то хуже — узнавание.

Из‑за ангара вышла фигура. Два метра с лишним, белёсая кожа, красные, как у упыря, глаза, которые светились в темноте. Тело, ха‑ха, в красном, нечто смахивающем на купальник «Бората», правда, у этого кадра всё же были короткие штанишки. И от него… от него шла волна чего‑то, от чего Кая начало мутить с первой секунды.

— Аркадий, — процедил Логан, и когти выскочили рефлекторно.

Омега Ред не торопился. Он шёл медленно, тяжело, и из‑под предплечий, из‑под запястий начали выдвигаться щупальца.

«Что за стрёмный тип? Я думал, в Марвеле только Веном с тентаклями. Нет?»

— Джеймс, мне пипец как не нравятся эти вот штуки у него из рук, — Кай отступил на полшага.

— Я знаю, что это, — отрезал Логан. — Я с ним дрался, когда ты ещё…

Он не договорил. Омега Ред атаковал.

Первый удар — щупальце, как кнут, с хлопком прилетело в Логана. Тот ушёл, но принял на грудь второе. Адамантий выдержал, не дал ему на две части разлететься, но импульс швырнул Логана метров на пять, в стену.

Логан вскочил, но Кай заметил: медленнее, чем обычно. Он ещё не восстановился после трёпки от сына. А тут, похоже, хитрый хрен попался — Кай видел, как рана на плече Логана, которая должна была затянуться за секунды, сейчас продолжала кровить.

«Да что за *лядство? Почему меня так на изнанку выворачивает?».

— Почему твои раны не заживают? — спросил Кай. — Регенерация взяла выходной?

— У этого жертвы аборта на этих вот щупальцах карбонадий. Это металл, который глушит регенерацию.

— Ну просто охеренная ночь! И новые знакомства классные, сука. Ещё что‑то?

— Да. Он ещё споры выделяет…

— Споры? Это что, как гриб, что ли?

— Я не ботаник! Не знаю.

Хотя Кай уже и сам почувствовал, как что‑то давит на него — какая‑то химия? Это нечто, ну ладно, пусть будут споры. Они лезли в лёгкие и мешали дышать, в мышцах появилась скованность. Тело начинало сопротивляться, но медленно, слишком медленно. Кай попытался гонять ци — и тут же понял, что потоки сбиты, как радиоприёмник, поймавший помехи. «Ну просто противник мечты *ля. Он мне ещё даже не втащил, а я уже его ненавижу».

Омега Ред не давал передышки. Он работал как машина: щупальца хлестали по дугам, перекрывая секторы, загоняя обоих в тесноту. Логан бросился в ближний бой. Когти о карбонадий — скрежет, искры. Логан рубил, но карбонадий не поддавался, гнулся, а не ломался. Щупальце обвилось вокруг его правой руки — и Логана скрутило. Кай увидел, как лицо отца побелело, как глаза закатились. А вот Омега, наоборот, начал восстанавливаться.

«Он как вампир, жизнь высасывает? Надо звонить Блэйду, срочно».

Кай прыгнул, «чёрный дракон» на правой руке налился тьмой, напитывая когти ци по самое не балуйся. Удар. Он вогнал когти в щупальце, обвившее руку отца. Карбонадий поддался, но не порвался. Зато Омега Ред дёрнулся, почувствовав боль, — и ослабил хват. Логан не тупил, отпрыгнул, и Кай встал между ними.

И тут второе щупальце ударило его в спину. Но через пару секунд Кай почувствовал, как металл обхватил его торс, как сжался, и слабость. По ощущениям похоже на грипп в самой активной, сука, фазе: что‑то потянуло из него, как трубочка из стакана. Жизнь, энергию и даже ци…

Он заорал от шока. Прям паника накрыла, это страшно — из, казалось бы, неубиваемого и могучего резко опуститься до состояния жертвы. Потоки, которые он еле удерживал, рвались. «Белый» затухал, «чёрный» сбивался. Карбонадиевая радиация из щупальца лезла в него, как яд, и всё, что он мог, — это чувствовать, как регенерация замедляется, как раны, которые только‑только затянулись, начинают кровоточить снова.

«Нет. Нет, сука, не хочу!».

Кай рванулся, вогнал когти в щупальце, вложил всё, что мог, весь ужас и злость в «чёрного», — и разрубил… Карбонадий разошёлся, щупальце обмякло и отлетело, брызгая чем‑то маслянистым. Кай вырвался, откатился, и его вырвало. «Ох ты ж ни *уя себе, **ядь, да ну на *уй. В фильмах не показывают и не рассказывают, как это больно и страшно». Тело пыталось избавиться от яда, и это было унизительно и страшно одновременно.

Омега Ред стоял, смотрел на них обоих. Логан — на одном колене, тяжело дышит, регенерация еле теплится. Кай — на четвереньках, сплёвывает кровь и пытается собрать ци в кучу. Оба в состоянии нестояния.

— Жаль, — голос Омеги Реда был низким, с акцентом, и в нём не было ни злости, ни удовольствия. Как у сраного робота, просто констатация. — Ромулус сказал, что вы будете опаснее.

Кай поднял голову. Ромулуса у ангара не было.

«Где?..»

— Тварь, старый ты мудак! — Кая передёрнуло от злости. — Он уходит!

Логан повернул голову, увидел вертолёт — и зарычал. Он рванулся было в ту сторону, но Омега Ред встал на пути.

— Нет, — просто сказал Аркадий. — Вы никуда не идёте.

— Сраный ты барлог, чтоб тебя черти в аду имели! — крикнул по‑русски Кай от бессилия.

А Логан бросился в бой. Ноль тактики, столько же хитрости — чистая ярость. Омега принял: укороченное щупальце в ноги, подсечка, Логан летит на бетон. Второе щупальце обвивается вокруг горла. Логан хватает его, рвёт, но карбонадий не рвётся, а регенерация Росомахи с каждой секундой работала всё хуже. И Кай видел, как его отец — его неубиваемый, невозможный отец — начинает сдавать.

Кай попытался встать. Колени тряслись. Ци как движок, пошедший в разнос, — рычит, а толку ноль. Регенерация работает кое‑как. Он попытался выровнять внутреннюю энергию — и в этот момент щупальце ударило его в бок, отшвырнув на несколько метров.

«Да что ж ты такой твёрдый, сукин сын…»

Он лежал, смотрел в небо и слышал, как где‑то вверху набирает высоту вертолёт. Ромулус уходил. Спокойно, расчётливо, оставив им этого терминатора, как оставляют сторожевому псу кость, чтобы тот грыз, пока хозяин уходит.

«Лёжа я ни хера не сделаю, надо барахтаться».

Кай поднялся. Логан был на одном колене, «серая железяка» нависал над ним, щупальца обвивали обе руки. Высасывание шло полным ходом — Логан хрипел, дёргался, но не мог вырваться. Карбонадий делал своё: кожа Логана серела, раны не закрывались.

«Если я не сделаю что‑нибудь, ему хана. Совсем, по‑настоящему».

Ему реально было сейчас страшно. Через «не могу» Кай собрал всё, что у него осталось, наскрёб чудом собранную ци и через чёрного вложил в когти. Прыгнул.

Удар — в спину Омеге, в основание шеи. Когти вошли тяжело, как в бетон, но вошли. Кай вогнал импульс ци по когтям, прямо в тело урода.

Омега заорал. Впервые за весь бой — заорал, как зверь. Внутренности горели от непонятного воздействия, словно внутрь стекла насыпали, и он согнулся, выронил Логана, и оба щупальца хлестнули назад, пытаясь достать Кая. Одно ударило в плечо, выбив когти из шеи. Кай отлетел.

Но Логан упал, откатился, и Кай увидел, как отец поднимается — медленно, тяжело, но поднимается. Глаза мутные, тело еле слушается, но когти — когти на месте.

Они стояли бок о бок. Два избитых, отравленных, полудохлых мутанта, которые еле держались на ногах. Омега развёл щупальца в стороны, готовясь к новой атаке.

«Мы не вытянем этот бой. Не в таком состоянии. Сейчас как раз тот момент, когда должен появиться Бэтмен и всех спасти».

И в этот момент — звук. Свист, хлопок, и — взрыв.

Карта — обычная игральная карта, пиковый туз — влетела в щупальце Омеги и рванула… Как граната, и карбонадиевое щупальце оторвало на полметра. Аркадий дёрнулся, зашипел.

— Э! Э! — голос сзади, с крыши ангара. Южный, ленивый, с акцентом, который в этой ситуации звучал издевательски неуместно. — Я ж не предупредил, что играем?

«Ох, не Бэтмен ни хрена, но я пипец как рад этому французскому алкашу!»

Гамбит. Стоит на крыше и давит лыбу во все тридцать два. Пафоса у него, конечно, моё почтение: в одной руке посох, в другой — карта, светящаяся малиновым светом. Как, к слову, и глаза самого Гамбита.

— Слышу, тут вечеринка, а меня не позвали, — он спрыгнул с крыши, приземлился легко, как кошка, и крутанул шест одной рукой. — Это невежливо, mes amis.

Омега развернулся к нему. Щупальце — уцелевшее — хлёстнуло в сторону Гамбита, быстро, как кобра. Но Гамбит ждал и потому был быстрее. Он ушёл вбок — текуче, как ртуть, — и метнул три карты за один взмах руки. Каждая загорелась розовым перед тем, как покинуть пальцы.

Три микровзрыва — в грудь, в плечо, в лицо. Омега качнулся, но стоял, железяка уверенно. Зато выделение спор сбилось — на секунду, на долю секунды, и Кай почувствовал, как давление ослабло.

Рэми давил, не давал передышки. Он двигался вокруг Омеги — быстро, кругами, как боксёр. Шест крутнулся, и Гамбит зарядил его прямо в полёте — металл вспыхнул розовым, и удар обрушился на щупальце, которое тянулось к нему. Контакт — и взрыв. Карбонадий не выдержал: щупальце разорвало посередине, и обрубок отлетел, брызгая маслом.

Омега заорал и бросился вперёд — прямо на Гамбита, выставив обрубки щупалец. Гамбит отступил, метнул ещё две карты. Взрывы отшвырнули Аркадия, но тот вскакивал, восстанавливаясь.

— Табаско! — крикнул Гамбит, не оборачиваясь. — Забери Джеймса и отходи в самолёт! Мы там уже всех лишних уложили спать. А этого я пока потанцую!

Кай схватил Логана за плечо. Логан рычал, пытался вырваться, рвался обратно в бой.

— Батя! Хватит! Он нас прикрывает!

— Я не оставлю…

— Ты сейчас сдохнешь, если не отойдёшь! Карбонадий тебя жрёт! Ты это чувствуешь? Ну?

Логан замер. Челюсть сжата, глаза бешеные, но тело его не слушалось — и он это знал.

— Хорошо, — выдавил Логан. — Но этого ублюдка я…

— В другой раз обязательно.

Кай потащил отца к самолёту. За спиной — взрывы, рычание Омеги, лязг металла и голос Гамбита, который комментировал бой так, будто играл в уличный баскетбол.

Омега бросился на Гамбита, выставив обрубки и размахивая ими, как хлыстами. Рэми скользнул вбок, и щупальце промахнулось — но не совсем. Кончик зацепил край плаща, и Аркадий дёрнул, потянул, пытаясь затянуть Гамбита в захват.

Гамбит не запаниковал, не стал вырываться. Он положил ладонь прямо на карбонадиевое щупальце — на металл — и сжал.

Кинетический заряд пошёл по карбонадию, как ток по проводу.

Щупальце вспыхнуло розовым изнутри — и взорвалось. Не в месте касания, а по всей длине, от запястья до кончика, сегмент за сегментом, как гирлянда. Карбонадий не выдержал кинетической перегрузки — металл раскрошился, разлетелся осколками, и Омега Ред зашатался, лишившись обоих щупалец.

А Рэми уже метал карты — пять, шесть, семь штук — веером, в голову, в грудь, в колени. Каждый контакт — взрыв. Аркадий шатался, без своих тентаклей он не мог восстановиться, и споры без подпитки слабели. Гамбит приближался, заряжая шест — обеими руками, и, не мудрствуя, вломил Омеге в основание черепа.

Разряд прошёл через всё тело здоровяка, тот выгнулся — и рухнул. Тяжело, гулко, и больше не двигался.

Гамбит опёрся на шест, переводя дыхание. Плащ дымился, рукав был разорван, на скуле — ссадина, которая уже начинала синеть.

— Merde, — выдохнул он. — Этот господин — грубый танцор.

Кай как раз вместе с остальными пленными грузил Логана в самолёт, отгоняя нервничающую Кайлу. Вокруг самолёта были раскиданы тела бойцов в необычном снаряжении. «Тут у них, похоже, свой замес был», — подумал Кай, рассматривая мини‑побоище. Как в самолёт заскочил Рэми.

— Спасибо, — сказал Кай.

— Не благодари, — Гамбит сложил шест, убирая его. — Я шёл на шум. Потому что вы не пришли на наш шум, понял, что и у вас там жарко. Интересный вечер.

Кай посмотрел туда, где несколько минут назад поднимался вертолёт. Точки уже не было — только звук, затихал где-то в небе.

— Ромулус, — сказал он.

— Кто? — Гамбит поднял бровь.

— Тот, кто всё это устроил. Он уже ушел.

Гамбит посмотрел на небо, потом на остатки базы и, в итоге, на Кая и Логана — двух окровавленных, полуразодранных, практически не стоящих на ногах мужиков.

— С косметикой и драматизмом ты явно переборщил, монами.

* Внимание, будьте предельно осторожны, в главе много «повседневности» *

Он стоял у зеркала в своём кабинете в Атланте и любовался собой, параллельно снимая один из адамантовых браслетов. Да, самовлюблённый, но за столько лет жизни Ромулус давно принял все свои качества и не считал ни одного лишним. Разглядывая себя, прокручивал в голове все недавние события.

Он уже видел отчёты по базе Страйкера. Видел и фотографии, что ему прислали отправленные им люди, пока он ещё летел в свою резиденцию.

«Забавно, что Аркадий чуть не разобрал моих самоуверенных потомков на запчасти. И лишь опять на удаче выскочили. Это, видимо, у них самая сильная способность… Удача, м‑да…»

Сам Омега, конечно, сильно пострадал: карбонадеевые импланты разрушены, тело тоже поломало сильно. На восстановление уйдут месяцы, если не годы. Зато жив. И ещё пригодится.

Мысль перепрыгнула опять на потомков. Джеймс, конечно, как боевая единица после программы «Оружие‑Х» вырос. Но вот то, как он это использовал… С его‑то боевым опытом и так бездарно слить, хоть и сильному, но совершенно «зелёному» сопляку. «Животное — сильное, злое, но тупое…» В общем, разочаровал.

А вот Дакен… О, этот кадр, наоборот, впечатляет. Да, это всё‑таки оказался именно он. Пацан, силу которого он лично пытался пробудить. Какое разочарование тогда и какой восторг сегодня ночью! Сила, навыки, мощь и умение пользоваться ци. То, что даже ему недоступно, но как? Как он просочился?

Ведь он всегда, всегда чувствовал подобных в себе. И Виктора, и Джеймса он почувствовал до того, как они пробудили свои силы. Да и они не первые, были потомки и до них, и тоже не избегали внимания родителя.

А тут осечка: ведь он не раз и не два прислушивался. Ну так и не почувствовал в Дакене зверя. А теперь, на тебе, пожалуйста. Он получил сильнейшего потомка из всех, что у него были. Но был нюанс, очень неприятный такой. Дакен оказался абсолютно невосприимчив к его телепатии. Ну и какой толк со всей его силы, если он не может его подчинить? Нет, разумеется, он не будет его отбрасывать. Наоборот, поиграть с новыми вводными даже интересно. И у него уже есть план, как действовать. Для начала нужно усыпить бдительность внука, дать ему поверить, что его больше никто не тронет. А самому тем временем нужно найти способ истощить, сломать или ещё как‑то воздействовать на эту его ци. И тогда он сможет добраться до мозгов потомка. Маленькое внушение — совсем незаметное, просто подменить в его мозгах его самого и Логана. И всё.

Да, досадно, что он пришёл не к нему за силой и влиянием, а к Логану. Почему? Быть семьёй Логана — это быть союзником. А быть семьёй Ромулуса — это быть инструментом. Он не хочет быть инструментом? Забавно: он уже им является, просто сам ещё этого не знает.

Ну что же, план наметили. Теперь — Бэрримор! Из тени в углу комнаты тут же проявился его помощник.

— Да, господин, слушаю, — вкратце спросил слуга.

— Свяжись с Мураками. Скажи ему, что я хочу знать всё, что происходило с Дакеном после того, как он вышел из портала. И если он будет петь прежнюю песню, скажи ему, что я доберусь до их ордена, и мало им не покажется. Пусть задумаются, хотят ли они войны со мной.

Передай также, что мне нужна вся их информация по ци — всё, что есть. И разошли наших агентов с тем же заданием: пусть землю носом роют, но найдут мне всё, что можно о методах воздействия на пользователей ци.

— Да, господин. Что‑то ещё?

— Да. Следи за Страйкером. И передай ему, что если он тронет Логана, я буду недоволен; если он тронет Дакена — я буду сильно недоволен; если же он тронет кого‑то ещё — мне похрен.

— Я всё понял, господин.

— Свободен.

Бар назывался что‑то там про бурого медведя, точнее не сказать, потому что вывеска была такая ободранная, что прочесть на ней что‑то — это подвиг. Сам бар был… Ну как это описать? Наверное, «каноничный» — подходящее слово. Деревянная массивная мебель, да, ободранная, потёртая, в каких‑то царапинах, но она из натурального дерева и массивная. Зал весь прокуренный, немножко пошарпанный. Ещё освещение такое, знаете: лампа, чем‑то напоминающая этакую большую лейку с лампочкой внутри, болтается туда‑сюда. А под этой лампой стоял бильярдный стол, тоже повидавший жизнь, с порванным сукном, но смотрелся он здесь вот прям круто, как в старых фильмах. А ещё здесь был этот… О, вспомнил! Джа‑бокс, ну, это типа автомата с музыкой. Он стоял в углу и выдавал что‑то заунывное, но местным нравилось. Ну и, конечно же, барная стойка, за которой стоял суровый дядька и натирал стаканы, как будто бы это профессиональный бзик у барменов такой, что ли?

Мы всей своей тёплой компанией выбрали столик в углу и сидели, расслаблялись.

Джеймс сидел рядом с Кайлой, и между ними шла какая‑то бессловесная химия: они перемигивались и переглядывались. Было видно, что между ними двоими накопилось много такого, чего не решить просто так, и поможет им только постель. Рядом с Кайлой сидела Эмма — уже без всяких спецэффектов, просто пятнадцатилетняя блондинка, обычная, по сути, хотя очень симпатичная. Она сидела и медленно цедила колу. Мы же с Реми сидели напротив этой троицы. Гамбит лениво подтягивал какую‑то янтарную жидкость из стакана и мыслями был уже где‑то явно далеко. Ну а я вместе с Логаном заказал небольшой бочонок пива и сейчас разминал сигару, готовясь закурить. Батя на это посматривал насмешливо и в ответ тоже потянулся к коробочке с сигарами.

— Ну… — решил Кай нарушить молчание, — эта ночь мне надолго запомнится.

— О, да! — в знак согласия поднял стакан француз. — Тут с тобой согласен на все сто! — сказал он и тут же замахнул из стакана.

— Давай обсудим будущее. Не мира, конечно, а наше, на ближайшее время, — продолжил Кай.

Джеймс после этих слов как‑то долго и задумчиво посмотрел на него. Он уже почти оправился после ран, нанесённых ему Омегой, но вот психологически пока не пережил то, что чуть не сотворил там, на базе. Вот только тут уже он сам разберётся (или не разберётся), но это его заморочка.

— Мы с Джеймсом и Эмми вернёмся домой, — сказала Кайла. Логан на эти слова согласно кивнул. — Там лес, горы, тишина — самое то, чтобы разгрузить мозг.

— Я только за, — прошептала в стакан Эмма. — Спокойствие — это самое то, что нужно.

Кай, глядя на них, почувствовал лёгкий укол зависти. Они были семьёй. Он тоже, по сути, был частью семьи, только тут всё сложно. Лезть к ним и ломать их мирок у него не было ни желания, ни права. Да и как мужик мужика он Логана прекрасно понимал.

— Отлично! Горы — это… круто. А я… — сделал он паузу, нагнетая драматизма.

— А ты что? — Логан не любил пауз и недомолвок.

— А вот я хочу осесть. Я всю свою жизнь учился сражаться и убивать. Потом убивал и сражался. А сейчас, когда задаю себе вопрос: «Чего хочу?» — да, жить я хочу, просто жить. И понятно, что для этого нужно что? Образование, работа. Вот думаю получить образование.

— Образование? — весело рыкнул Логан. — Ты? Тот, кто уговаривал меня прыгать из самолёта без парашюта? Он вроде как подкалывал, но в глазах у него при этом отчётливо было видно уважение.

— Ой, да ладно! С каких это пор образование должно мешать «лёгким увлечениям»? Ньютон вон тоже был авантюристом.

— Ньютон не прыгал из самолётов, — хохотнул Логан.

— Только потому, что в его время не было самолётов! А так бы, я уверен, он наверняка бы не отказался.

Реми после этих слов хрюкнул в стакан, слегка подавился, откашлялся и спросил:

— Образование — это хорошо, монами. Вопрос в том, кем ты хочешь быть: инженером, доктором, может быть, бухгалтером?

Кай чуть помедлил, формулируя ответ. Ведь, по сути, он уже был инженером, причём широкого профиля. Да, там, в другой жизни, он умел и знал много чего, кое‑где на очень приличном уровне. Только его знания — это знания две тысячи двадцатых годов, а сейчас — тысяча девятьсот семьдесят первый. Сейчас и учат по‑другому, и работают, и думают. Всё по‑другому. И нет компьютеров, которые смогли бы рассчитать деталь. Нет даже каких‑то готовых методик, о которых он уже давно знает и многие из которых для него уже история. Сейчас же есть чертёжные доски, логарифмические линейки и сами инженеры, которые считают вместо компьютеров.

— Я… Я хочу быть инженером. Конструктором.

— Это здорово… Но из твоих же слов я поняла, что… У тебя вообще‑то есть документы? — спросила Кайла.

— Да. Мне в Ванкувере один китаец из тамошнего Чайнатауна сделал документы. Причём настоящие, с помощью какой‑то там лазейки. Так что да, по документам я Кай Ясу.

Джеймс, услышав фамилию, хмыкнул:

— Ясу… По‑корейски «зверь». Ты серьёзно?

— Ну, по тем же документам я наполовину кореец. Так что, особенно учитывая мою наследственность, да, мне кажется, весьма символично.

Кайла кивнула, принимая ответ, а потом как‑то замерла и задумалась. Мимика лица говорила, что в голове у девушки шла какая‑то мыслительная работа, при этом она как‑то странно стала поглядывать на Эмму.

— Подожди. Ты сказал «образование»? «Университет»?

— Да. Его не дают за красивые глазки, придётся учиться, — подмигнул он девушке.

— А Эмма?

Её сестра подняла на неё удивлённые глаза, ещё ничего не поняв.

— А что Эмма? — спросила девочка.

Зато Кай уже начал догадываться, что ушлая «мачеха» решила на него прицеп повесить.

— Тебе вообще‑то тоже надо учиться. Ещё год школы — и колледж. Я ведь прекрасно помню, что дома ты не успела доучиться, когда нам пришлось убегать от нашего «ублюдочного» батюшки.

Та явно вскинулась, чтобы начать возражать, но Кайла была непримирима, как каток:

— Не спорь! Пойми, это ведь твоё будущее. Без образования тебе будет очень сложно пробиться, особенно с твоими особенностями.

— Да я… Я ещё сама не знаю, чего хочу.

— Вот годик в школе доучишься, глядишь, и определишься. Мы с Джеймсом к тому моменту что‑нибудь придумаем с твоим колледжем.

«Забавный эффект: говорит Кайла, а краснеет Эмма».

— Кай, — не сбавляла оборотов Кайла, — ты раз уже определился, на кого учиться. Может быть, подумаешь о том, чтобы там и школа была рядом? Ну, понимаешь, чтобы Эмма была под присмотром?

— О, дорогая мачеха моя, я абсолютно ничего против не имею, но я не совсем местный. Тут, скорее, вам подсказать надо.

— Университет Макгилла, — напомнил о своём присутствии Рэми.

Все повернулись к нему, и он продолжил:

— Это здесь, в провинции Квебек. Университет сильный, есть инженерная программа, и, что самое важное, там поступить легче, чем в Штатах. Ах да, школа там тоже имеется. И я могу помочь с документами девочке — по той же схеме, что и Каю, сделаю.

Кайла сидела, что‑то прикидывала и, поглядывая на Кая, успокаивалась.

— Завтра мы начнём подготовку к школе. У меня есть небольшой счёт в банке, на первое время Эмме хватит, а потом я смогу ещё отправлять. Кай, а ты?..

— Устроюсь на работу. Я здоровый мужик, ещё и неутомимый. Канада сейчас постоянно что‑то строит, найду, где пристроиться. Для меня совмещать учёбу с работой не проблема.

Логан одобрительно кивнул, с долей гордости.

— А что будем делать со Страйкером и этим… родственником вашим? — озабоченно спросила Кайла.

Так незаметно пролетел год, за который Кай стал своим в Монреале — без всяких шуток, его знал весь район. Работа с Сэмом принесла ему не только хорошие деньги: он даже уже умудрился открыть счёт, накопительный, куда регулярно подкидывал лишнюю «копейку». Но и, помимо этого, он оброс связями: он знал теперь, где, у кого и что можно достать, если очень надо, и с кем можно договориться о «всяком».

На самом деле, если говорить о его планах, то тут всё просто: он давно для себя решил, что те знания, что есть у него в голове, нужно реализовать. Именно для этого он решил поступать на практически такую же специальность, как в прошлой жизни, только немного углубился именно в конструкторство. Для чего? Тут всё просто: даже достаточно простые вещи, которые он знал от и до, в своём мире здесь были либо инновационными, либо ещё отсутствовали. Сейчас некоторые решения, если он успеет их запатентовать и подкрепить дипломом, могут принести ему неплохой стартовый капитал. Да, проблем предвидится немало, потому что всё это ещё нужно будет как‑то реализовать: кому‑то продать, убедить в том, что это нужно.

Возможно, даже он решится открыть свою фирму, хотя эта мысль его и пугала: вот не чувствовал он в себе коммерческой жилки. Однако он всё равно попробует, и именно для этого он и учится, и зарабатывает себе имя — как среди местных, так и в среде инженеров. Да, казалось бы, первокурсник — о каком имени можно говорить? Вот только по прошествии года Кай показал себя на очень высоком «профессиональном» уровне, что, на самом деле, сложным‑то и не было для дипломированного уже в прошлом мире и с опытом работы. Инженер из 2020‑х в 70‑х чувствовал себя прекрасно. Да, были нюансы, которые пришлось освоить, о которых он в век компьютеров даже не особо‑то и задумывался. Однако всё у него складывалось неплохо: преподаватели быстро поняли, что он действительно знает и понимает предмет.

После первых попыток особо «неверующих» опустить его на землю — мол, молодой человек, что вы можете понимать? — всё изменилось, стоило ему разложить чуть ли не на пальцах работу разных агрегатов, в том числе и тех, которые сейчас только‑только начинают выходить из разных конструкторских бюро. На него стали смотреть иначе, его зауважали, а кое‑кто даже шептался, что это новый гений своего поколения. К сожалению, а может, к счастью, это не принесло ему большой любви среди таких же студентов: многие считали его эдаким выскочкой, кто‑то завидовал, кто‑то просто презрительно кривил губы, когда выяснялось, что «пацан из какой‑то невнятной глуши». Да и его специфическое лицо многим не нравилось. Всё‑таки у многих из местных были корни британцев, хотя Канада пережила кучу неприятных моментов, по ниточке, по волосинке отрываясь от руководства Британии. Но в то же время у многих из местных жителей британская спесь была, что называется, в крови. И, видя перед собой парня с азиатскими чертами лица, который явно умнее и, чего уж греха таить, физически сильнее, эта спесь выплывала наружу.

Хотя и совсем уж изгоем его это не делало: были у него знакомые приятели со старших курсов, с которыми он нашёл общий язык. Всё‑таки общаться с умными людьми он всегда умел, и расположить к себе умных для него было легче, чем понравиться мажорчикам. А ещё стоит упомянуть и другую категорию студентов, у которой он пользовался популярностью, — девушки. Да, на фоне больших и грубых канадских работяг, а также интеллигентных и, как правило, субтильных или пышных телом студентов, Кай выделялся разительно. В нём сочеталось всё, чтобы привлечь к себе внимание: высокий рост, атлетическое телосложение, лучшие на потоке оценки (что как бы намекало: парень умный). Ну и добавьте сюда ещё его внешность — и получим то, что имеем. Девушки за ним просто увивались. Каю это, конечно же, льстило. Ну а чего? Какому мужику не понравилось бы? Сколько бы ни прожил — а приятно. К тому же сейчас он был молодым парнем со всеми вытекающими, так что нет‑нет, а… «Но так как жанр у нас другой, то детали опустим».

Хотя была одна девушка, которая даже почти достигла ранга «друг» — тоже с конструкторского отдела, к слову, единственная на потоке именно конструкторов. Звали её Линда Шепер. И поначалу общения как такового между ними не состоялось: Каю некогда было строить из себя невесть кого. Он активно налаживал рабочий процесс с Сэмом. А на учёбе занимался лишь учёбой, контактируя в основном с преподавателями и через них — со старшекурсниками.

Девушка же поначалу смотрела на него несколько предвзято, так же поначалу думая, что он просто выскочка. Однако со временем, видимо, из женского любопытства, разузнав о том, что он не мажорчик, а человек, который сам зарабатывает себе на хлеб и при этом находит силы на учёбу, зауважала парня. Несколько лекций, где сели рядом, — там перебросились словом, здесь поспорили, потом обменялись мнением по поводу какой‑нибудь новинки. Так постепенно и завязались приятельские отношения. Правда, девушка намекала на то, что не против зайти чуть дальше, вот только некая юная блондинка пока успешно пресекала все наступления.

Эмма. За этот год симпатичная девочка начала процедуру превращения в сногсшибательную «Эмму Фрост». Пока ещё юная и всё‑таки девчонка, она закончила школу с отличием. Мозгами её природа не обделила, и как‑то раз, разговорив Кая о его планах, она, подумав, приняла решение, кем хочет стать. Эмма решила подавать документы в тот же университет, что и Кай, но вот факультет выбрала «экономика и бизнес». Да, сейчас ещё косо смотрели на девушек — бизнес‑леди, однако учить взялись. Марвел, такой Марвел. Удивлённому Каю она пояснила, что в команде обязанности нужно делить. Так что пусть спокойно изобретает и конструирует, а кому и почём продать, найдёт уже она.

Вспомнив, что в оригинале Эмма Фрост была богатой бизнесвумен, Кай, подивившись настойчивости канона, её поддержал.

Однажды, придя с очередной шабашки домой, Кай увидел у дверей квартиры женское тело. Он замер, втянул носом запах: «Линда? Жива, но, судя по дыханию и запаху её крови, ей плохо… Но что случилось?» Он, приблизившись, аккуратно перевернул девушку и увидел, что у той из носа и ушей идёт кровь. А через ци увидел перекрученные потоки вокруг мозга: «Ей словно мозг закипятить пытались… Но кто, а главное — зачем?»

Пройдясь лёгкими касаниями ци, Кай взял подругу на руки и понёс в ближайшую больницу, где сообщил как её данные, так и свои, объяснив, что нашёл её недалеко от своего дома без сознания. Пообещав не исчезнуть из города до общения с полицией, пошёл домой, думая о происшествии. И в итоге решил зайти к Эмме. Какого же было его удивление, когда он узнал, что её до сих пор нет! А вот это уже плохо: похитили? А однокурсница пострадала как свидетель — версия.

Он вернулся к двери квартиры и запустил всё своё восприятие на полную — как ци, так и обоняние. И ничего не понял. Он чувствовал по запаху, что Эмма была у него в квартире совсем недавно, и её запах вёл к входной двери из квартиры. А уже у двери произошло что‑то: мешанина из ментальных энергий… Но никого третьего он не чуял. «Хмм… Это что, получается, Эмма приложила Линду, что ли? Но у здешней версии телепатии нет, или?..»

Кай бросился по следу: он видел его словно красную ленту, отчётливо, периодически замечал всполохи ментала. Нашёл бродячего пса, валяющегося под деревом в луже крови из носа. Рядом с ним лежало несколько птиц, и чуть глубже в кустах — кошка. «Да у неё дар проснулся! Вот она с перепугу и шарахнула сначала Линду, а теперь бегает по городу в истерике и сжигает мозги всему, что её пугает. Похоже, собака за кошкой гналась и на свою беду, громко лая, шуганула Эмму. М‑да. Нужно найти её, пока она „Ярость Кери“ не устроила».

След вывел его за город и тянулся к лесу. Девушка бежала туда, где не сможет никому нанести вреда. Кай продолжил преследование, удивляясь тому, как она умудрилась залезть в такие дебри. Ведь мужчина на очень нехилой скорости мчится уже несколько часов. Он уже чувствовал, что запах совсем свежий, когда услышал крик Эммы, а потом бешеный рёв какого‑то крупного зверя. Он ускорился, переходя на верхние ярусы деревьев, помчался, как «Тарзан», уже не на запах, а на крик. Что уже на месте понял по запаху зверя: воняло мочой и мускусом, плюс ещё и вкус крови чувствовался.

Наконец он увидел, как здоровенный медведь вытаскивает из‑под кряги за ногу тело Эммы. В лесу было темно, пасть медведя окровавленная, как и Эмма: она вся была покрыта кровью и буро‑зелёной грязью. Белое платье, в котором так любила красоваться девушка, было подрано и держалось на честном слове. А сама Эмма подвывала на одной ноте: голос бил паникой и болью. Но то, что голос вообще был, — это отлично: она жива, и это уже немало.

Кай не стал выстраивать в голове никаких тактик: не было на это у него времени. Он очень боялся в этот момент, что «опять» будет поздно. Поэтому, сходу увидев картину с дерева, вломился в медведя, нанеся несколько глубоких ран. Однако косолапый не захотел покорно принять судьбу.

Вы когда‑нибудь видели медведя? Так вот, если с мишки снять его густую шкуру и не брать в расчёт форму головы, то оставшаяся туша внешне очень похожа на человека. Только огромного, эдакого богатыря‑культуриста. И все эти мышцы не для красоты — они вполне себе функциональные. Медведи чудовищно сильны физически, так что истории, где человек в «борьбе» с взрослым косолапым одержал победу, настолько отдают фантазией, что даже тошно. Это к тому всё описывается, чтобы было понимание, с кем решил выяснить отношения Кай.

Когда взревевший от боли зверь увидел противника, он даже замер на секунду: «Типа чего? Вот эта блоха решила лишить меня обеда?» А потом попытался вломить наглому человеку лапой. Но Кай был готов и отскочил назад невредимый, однако взглядом прикипел к девушке. Она оказалась в своей алмазной броне, а кровь была не её, а медведя. Косолапый сам себе травмировал пасть, пытаясь разгрызть наглую мелочь, что вломилась к нему на территорию и сделала больно.

Вот только зря Кай долго залипал на Эмму: мишке хватило мгновения. Он рывком приблизился и, вцепившись огромной пастью в плечо, в более податливое мясо, с огромной мощью сжал челюсть, одновременно тряся головой. В глазах Кая от боли словно сварочная дуга зажглась: оно и так‑то быть «жевачкой» больно оказалось, а когда ещё и трепают, как Тузик грелку, вообще боль адская. «А‑аг‑рр! Больно, сука! Мастер, **лять, доморощенный!» — он ругал себя и пытался вырваться, протыкая медведя когтями при любом удобном случае.

В ответ мишка, наоборот, как‑то приобнял жертву и начал полосовать когтями лап, чередуя задние с передними. Кай, как ни брыкался, а сделать ничего не мог: слишком быстро вступил в бой, недооценил противника и не подготовил никаких техник заранее. Как итог, с него заживо срывали пласты мяса и потихоньку разгрызали, как червивое яблочко.

— Ка‑ай! О Господи, Кай! Я сейчас!

Он слышал, как Эмма кричала, но не понимал слов. Перед глазами стояла кровавая пелена, мысли путались. Единственное, на что его хватало, — это механически, как промышленный станок, бить и бить когтями в тело медведя. Весь бой шёл от силы минуту, а сил отнял, как будто он полдня махался. И было непонятно, у кого из них запас сил позволит закончить поединок победителем.

Да, Кай свои раны в итоге восстановит. А вот медведь в конце концов от потери крови погибнет. Однако конкретно в данный момент косолапый не особо чувствовал, что уже одной лапой ушёл за грань. Разум зверя поглотила ярость и злость, которую подпитывал сам Кай, причиняя ему боль.

Внезапно Кай почувствовал, как по его защите разума словно битой в челюсть прилетело. Это его окончательно выбило из колеи, и он неожиданно даже для самого себя отрубился — как будто выключатель щёлкнули.

Очнулся уже ночью от неприятных ощущений в плече. Прислушиваясь к организму, понял, что регенерация, залечивая раны, раздвигает челюсть медведя. А та неохотно поддаётся, так как окоченела, — вот и болезненные ощущения. Он щедро влил ци, создавая щит, чтобы избавиться от медвежьей «любви», заодно и в раны добавил.

Эмма лежала на расстоянии руки: она вцепилась в голову медведя, из ушей которого, кажется, виднелись уже подсыхающие фрагменты мозга. У самой девушки тоже были видны засохшие потёки крови из носа и ушей.

«Вот это да… Она косолапому мозги вскипятила, и сама, правда, перенапряглась».

Кай бережно взял девушку на руки и осторожно понёс её прочь из леса, домой.

Пройдя пару километров, Кай начал соображать. Он не был телепатом, но, припомнив авторитетные «гиковские» рассуждения о том, как может работать дар Эммы, пришёл к выводу, что в город им сейчас не надо. Если на девушку будут давить разумы целого города, она может снова скатиться в истерику. Значит, нужно место, удалённое от людей, чтобы Эмме было проще взять дар под контроль. Этот год дал ему много в плане информации об окружении, поэтому он смог примерно сориентироваться и отправился к одному из лесных лагерей лесорубов, которые те иногда возводили на скорую руку, чтобы в непогоду было где отсидеться. Такая времянка для него сейчас — то, что нужно: устроит Эмму и займётся бытом, потом, как девушка приведёт себя в порядок, постарается ей помочь. Найдя вырубку, дальше уже было дело техники. Времянка была уже заброшенная, но ещё не разваливалась, и внутри нашлись несколько тюков соломы и даже пара, пусть не новых, но вполне целых одеял. Кай сдвинул несколько лавок в угол, посыпал это дело соломой и, сдобрив одеялами, укутал девушку. Развёл очаг и, заложив дрова, метнулся к реке, где, стуча зубами, отмылся от крови насколько смог. Потом пошарился по стоянке, что добавило пару железных вёдер без ручек и какое-то подобие чугунка, а также пару топоров и лопат.

Прошло ещё четыре года, чего только не происходило за это время. Столько сложностей, сколько им приходилось преодолеть, Кай и за всю свою прошлую жизнь не проходил. В университете он уже готовился к выпуску, писал дипломную работу. Авторитета, которого он достиг в своей среде, хватало на то, чтобы даже некоторые профессора обращались к нему, желая услышать именно его мнение. Что уж там говорить, если он уже сейчас имел несколько патентов, которые ему помогло оформить патентное бюро университета. Практически все патенты были на темы, относящиеся к сборкам сооружений из СИП‑панелей, что дало их компании весомое преимущество, так как позволило быть на шаг впереди конкурентов.

Сама компания из поначалу небольшой линии, которую Кай сам настраивал, выросла в целый промышленный комплекс на окраине Монреаля, ближе к Лашинскому каналу — место выбрали не случайно: по воде удобно подвозить сырьё, а железная дорога рядом позволяла отгружать готовые комплекты панелей даже в другие провинции. Как только они смогли запуститься и выпустили первые готовые дома, так сказать, на рынок, количество заказов начало увеличиваться так быстро, что они кое‑как успевали наращивать производственные мощности.

Параллельно с этим, как только они обросли «денежным мясцом», Кай предложил заняться производством пены для утепления домов. Плюс у них был открыт большой цех по производству стеклопакетов, что в это время было весьма солидно и актуально. Когда они начали объединять все технологии в один продукт, их компания стала выгодно отличаться от всего, что было на рынке, именно в Канаде. Нет, у американцев тоже было нечто подобное, но не цельный продукт, плюс за счёт логистики из США выходило дороже, поэтому основной поток заказов замкнулся именно на них.

Помимо основного комплекса производства, который они основали в Монреале, Кай, после того как припомнил, насколько популярны будут дома «по канадской технологии», на общих собраниях настаивал на том, чтобы расширяться: им нужны филиалы, желательно недалеко от портов, — выбрать места с оптимальной логистикой, так как понимал, что наступит момент, когда не только Канада начнёт покупать их продукт, но и другие страны заинтересуются, и к этому нужно быть готовыми, на чём он настаивал. Девушки, а особенно Эмма, выслушав его, согласились. Это перекликалось с её знаниями, которые она получала в университете. Также Кай настаивал, что нужно всячески вкладываться в землю, потому что земля — это имущество, которое с годами лишь дорожает, и часть нужно скупать в местах, в которых можно построить гостиничные или коттеджные комплексы с прицелом на туризм — вплоть до того, чтобы выкупать целые лесные районы, делая их частными местами для туризма. Всё это было расписано как стратегия на годы — своего рода план, по которому будет развиваться их коммерческая империя.

К слову, забавный факт: его бывший работодатель Сэм теперь был его подчинённым. Да, он не бросил когда‑то сильно выручившего его деда, а без задней мысли позвал главным бригадиром в цех по производству панелей и сборки готовых домов, где Сэму очень даже понравилось: тот явно чувствовал себя на своём месте и занимался делом, которое ему нравилось.

Постепенно, когда поток денег более или менее наладился, Кай начал отодвигаться от всех этих управленческих дел. Он как был работягой в душе, так им и остался. Благо у него была Эмма, которая с удовольствием перехватила большую часть нитей управления на себя. Ей в этом помогал как её природный талант, так, чего уж греха таить, и особые способности, а образование, которое она получала, гармонично дополняло все её таланты. Так что, как и хотел, он занимался учёбой и думал, где, чего и как можно органично подкинуть и, так сказать, изобрести. То есть, по большому счёту, он сейчас следил за тем, где в мире изобретается что‑то значимое, что можно перехватить, а что и самому использовать.

Были у них на самом старте их бизнес‑карьеры и проблемы: им пытались их устроить как местные бандиты, с которыми помог Реми, так и некоторые власть имущие. И везде они решали проблемы по‑разному. С точки зрения теневой стороны: поначалу их тупо «крышевал» Гамбит. Позже, когда объём денег увеличился, они решили переходить из тени на свет. Реми преобразовал большую часть своих активов, как финансовых, так и людских, в ЧОП и, официально его зарегистрировав, ввёл его в структуру их компании. Это позволило им действовать более официально, и вопросов к ним от властей стало поменьше.

С властями же они решали вопрос иначе: там вовсю орудовала Кайла. Она, по совету Кая, организовала для себя некий юридический отдел, а сама она, к слову, тоже была юристом и рвала все претензии в клочья. В особо сложных моментах она не стеснялась использовать все свои таланты, так что со временем все привыкли, что докопаться до них либо очень сложно, либо невозможно, и отстали.

Стоит также упомянуть и их тренировки. Да, они не только деньги лопатой гребли и пахали как не в себя — они всё‑таки решили, что если уж слушать Кая, то слушать до конца, так что тренировки проводили регулярно, старались каждую неделю по возможности, совмещая все свои графики. Первые тренировки проводились на местах старых вырубок в лесу. Кай лично подготовил некий спортинвентарь: что‑то сварил из металла, какие‑то препятствия, какие‑то снаряды. Логан ему говорил, что нужно, плюс он сам из своей подготовки вспоминал.

Место было идеальное: глухое, в тридцати километрах от города, окружённое густым лесом, с поляной, достаточно большой, чтобы разместить сразу несколько «зон» для спарринга. Сами зоны обозначали просто: врытые столбы с натянутыми верёвками, несколько пеньков, мешки с песком, подвешенные на ветках, и — гордость Кая — сваренный им из стальной трубы и троса набор «крестовин»: вращающийся барьер, который нужно было перепрыгнуть, пригнуться под ним — и тут же увернуться от следующего. Грубо, но функционально.

В общем, была у них своя полоса препятствий, где они отрабатывали как личные навыки, так и спарринги друг с другом. Групповому взаимодействию их учил, конечно же, Логан — как самый опытный вояка, который прошёл не один военный конфликт. Поначалу в спаррингах он выяснил, кто из них что может и кто кого в чём может подтянуть. Тем они поначалу и занимались. Часто он занимался именно с Каем, потому что там они могли разгуляться на всю катушку. Именно эти бои позволили и Логану вспомнить многое из того, что он уже начал подзабывать за ненадобностью, и Каю поднять свой уровень, потому что, несмотря на всю его крутость и обучение, опыта реальных боёв у него было мало, а таких, чтобы он прям выкладывался, — ещё меньше. И Логан смог его потенциал если и не раскрыть полностью, то приоткрыть достаточно широко.

— Ты опять начинаешь с ноги, — буркнул Логан, едва увернувшись от кругового удара. Его рефлексы, отточенные десятилетиями — нет, веками — боёв, позволяли ему читать противника, как открытую книгу. Кай это знал и потому каждый раз менял комбинации.

— А ты опять блокируешь корпусом, потому что тебе не больно, — ответил Кай, скользнув влево и попытавшись зайти сбоку. Логан развернулся, и его кулак — тяжёлый, как кувалда, с костяшками, покрытыми адамантием, — прошёл в сантиметрах от виска Кая. Воздух от удара ощутимо дунул в лицо.

— Мне не больно — это моя фишка, — Логан хищно оскалился. — А вот тебе будет.

Кай нырнул под следующий удар, прошёл в ноги — подсечка, которую он заимствовал из дзюдо, — и зацепил Логана за голень. Но тот даже не качнулся: сто тридцать килограммов адамантия и мышц не сдвинешь подсечкой, как обычного человека. Зато Кай оказался на земле, и Логан, не теряя ни доли секунды, наступил ему на грудь.

— Готов?

— Почти, — он добавил мышцы ци и выбросил тело под углом вверх, вкладывая энергию в ногу и одновременно ею нанося сокрушительный удар.

— Ты серьёзно? Обязательно ци пользоваться?

— Ну так ты же пользуешься скелетом из металла: «хер пробьёшь».

— Это моя особенность, я не могу ей не пользоваться.

— Что же ты, батя, на мою «особенность» тогда жалуешься?

Пока они резали друг друга на ленточке, Гамбит давал начальную, так сказать, боевую подготовку девочкам. К слову, Кайла оказалась примерно на том же физическом уровне, что и Эмма. Нет, они не были так же сильны, как Логан или Кай, — они были ближе к Гамбиту, раза в три‑четыре сильнее обычного человека, что было немало, особенно у Эммы, когда она включала свою броню. Физическая сила, помноженная на несокрушимость, давала весьма мощный эффект. Было, правда, и одно «но»: в броне она не могла использовать свою телепатию. Однако всё равно вариативность была достаточно высокой: она могла быть как бойцом ближнего боя, так и «контрольщиком» с дистанции.

После того как отец с сыном достаточно выпускали пар, они уже начинали заниматься по отдельности с каждым из команды: либо девочки занимались и отрабатывали друг с дружкой то, что показывал Гамбит, либо «росомахи» тренировали своих женщин. Ах да, своих женщин. Да‑да, это случилось: блондинка всё‑таки своего добилась. Не сразу: был момент, когда Кай искренне сопротивлялся, воспринимая Эмму как девочку. Ему было тяжело принять тот факт, что девочка выросла и превратилась в ослепительную женщину. Но упрямства девушке было не занимать, и в какой‑то момент крепость пала. Да и Кай, по большому счёту, если задуматься, не видел своей жизни без этой ставшей ему искренне родной блондинки. Он давно понял для себя, что девчонка ему полюбилась, просто из некоего упрямства или «дебилизма» всё откладывал этот момент.

Так вот, вернёмся к тренировкам. За эти годы упорство и труд дали весьма стоящие плоды: все они были в прекрасной форме, отлично владели своими способностями и могли эффективно взаимодействовать друг с дружкой. К тому же и Эмма, и Кайла подняли свой боевой потенциал за счёт понимания собственных способностей и физических тренировок в освоении боевых искусств. Поэтому сейчас они чувствовали в себе уверенность, что, случись что, противнику мало не покажется.

Так как они теперь жили в одном городе, да даже не так: они теперь жили не просто в одном городе — они жили в одном доме. Уж с их‑то возможностями да не построить себе дом с «блэкджеком и шлю… Кхм, это не из той оперы». В общем, в какой‑то момент ребята поняли, что лучше им держаться вместе, и, построив большой дом, заселились в него. Это был особняк в весьма интересной форме: эдакое здание, к которому прилегали несколько жилых крыльев. В одном жил Джеймс с Кайлой, в другом — Кай и Эмма, в следующем обитал Реми, ясное дело. Было ещё несколько крыльев для обслуги и гостей.

В центральном здании были столовая, библиотека, спортзал и прочие «крутые комнаты», не во все из которых жители дома даже часто ходили. Были там и, как положено, подземные этажи. Да, не подвал и не один этаж, а именно этажи. Тут была блажь Кая: он хотел там чего‑нибудь эдакое оборудовать, но так и не придумал что… М‑да, ну пусть будут, мало ли.

Однажды Логан с Каем сидели с сигарами в садике поместья и наслаждались каким‑то дорогим вином. Толку от которого не было никакого для двух регенераторов: они не для опьянения пили, а самим вкусом наслаждались.

— Сын, я давно живу. Я вижу, что ты куда‑то спешишь. Куда?

Кай выдохнул облачко, посмотрел куда‑то в звёздное небо и сказал:

— Ты сильно удивишься, если я скажу, что точно знаю о том, что нам всем грозит смертельная опасность, от которой мы нигде не сможем спрятаться? Только или попытаться остановить, или жить с последствиями, если выживем.

— Я не столько удивлюсь, сколько поинтересуюсь: когда, где? И откуда ты знаешь?

— Откуда знаю — это самое сложное. Да и остальные вопросы тоже — такое себе. Я не знаю точно наш с вами сценарий, лишь варианты. Но они все — дерьмо.

Логан долго и внимательно всматривался в сына: он видел, что сейчас тот совсем не шутит.

— Но ты готовишься.

— Да. Не могу я ждать, раздвинув булки. Ближайшая вероятность может преподнести нам очень древнего и сильного мутанта. Нет, не дедулю, — сказал он, увидев взгляд отца. — Древнее и сильнее. Хотя и этого козла нужно достать.

Я хочу открыть ещё одну компанию, когда Эми доучится, но уже в Нью‑Йорке. Использую уже свои изобретения, но там, пока вы будете копить силы тут. Это нужно для того, чтобы увеличить наш охват и собирать союзников. Сами мы не справимся.

Я вижу ближайшее будущее так: мы открываем компанию в США, и, пока Эмма с моей и вашей помощью будет превращать её в империю, сам я буду собирать и тренировать команду «суперов», которые смогут хоть что‑то сделать. Плюс организую техотдел для военных разработок. А тебе бы что‑нибудь подобное здесь сделать: так в критический момент у нас будет больше сил. Реми же я попрошу создать что‑то вроде секретной службы — нам нужны глаза и уши. Хватит ждать удара, нужно найти врага раньше, чем тот станет проблемой.

Логан докурил, поднялся, посмотрел на небо и протянул:

— Даже если у тебя кукуха улетела, оставив после себя паранойю, хуже от того, что мы это сделаем, не станет. Так что лучше сделать и не пользоваться, чем потом жалеть, что не сделал.

На следующее утро Кай проснулся от сладкого поцелуя. Он втянул запах и улыбнулся, сграбастав свою красотку и устраивая шутливую борьбу с «эротическим» оттенком. Чуть успокоившись и лёжа в обнимку с девушкой, он наслаждался моментом. Однако Эмма нарушила молчание:

— Кай, мне нужно, чтобы вы с Логаном внимательно осмотрели фабрику.

— Что‑то случилось?

— Не знаю. Поначалу мелочи: сторожа жаловались, что их псы пропадают, а сегодня были обнаружены смятые, как фантик, здоровенные железные ворота в один из наших цехов. Ничего больше не пострадало, но это ведь уже не мелочь.

— А камеры что‑нибудь видели?

— Нуу, тут как бы да, но как бы нет. Кайла у нас мониторит всё, что связано с безопасностью. И она подняла записи с камер. На одном из них, в три часа ночи, мелькнуло что‑то большое, быстрое и явно не человеческое. Размытое пятно между складами — и всё. Чисто. Как будто растворилось.

— Так, для начала я тоже хочу посмотреть камеры.

Они уже всем составом собрались у «домашнего терминала», который дублировал такой же, что был у службы безопасности.

— Вот это вот «что‑то» меня и зацепило, — Кай стоял у монитора, прокручивая запись третий раз. — Смотрите: тень проходит между третьим и четвёртым цехом, и ни одна камера по периметру его не ловит. То есть оно не ушло — оно исчезло. Внутри зоны.

Логан рядом молча смотрел, а потом нехотя выдал:

— Я этот запах чую уже неделю, — процедил он. — Думал, где‑то дохлятина в канаве сдохла. А это, судя по всему, не дохлятина, а какая‑то тварь. И она, бл*дь, большая.

Кай посмотрел на отца.

— И какого хрена? Ты молчал неделю?

— Я думал, мне кажется. Я, знаешь, не первый век живу, и нос у меня ни разу не подводил. Но тут… Запах был, а следов — ноль. Решил, может, гон какой. А теперь вот — не гон.

Кай раздражённо хлопнул ладонью по столу и повернулся к Реми, который вальяжно развалился в кресле, ковыряя в зубах зубочисткой.

— Реми, подними своих. Мне нужны все записи с периметра за последние две недели. Все. И надо натыкать патрули — двойные, с оружием. Не хватало ещё, чтобы кого‑нибудь чавкнули.

Реми кивнул, не меняя позы, но это лишь внешне он был спокоен. Как человек, ответственный за безопасность, он понимал, что на нём «косяк», и надо его исправлять.

— Думаешь, кто‑то из старых друзей?

— Думаю, что кто бы это ни был, мы должны быть готовы, — отрезал Кай. — И что нам нужно перестать гадать, а пойти посмотреть своими глазами.

Они решили идти вдвоём с Логаном. Их особенности идеально подходили для того, чтобы что‑то найти и выследить. А также не сдохнуть, если то, что найдут, окажется слишком сильным для них. След шёл от фабрики на северо‑восток, через старую вырубку, дальше — вглубь леса, к болотам. Запах был тяжёлый, какой‑то звериный мускус с кисло‑сладким привкусом, как от гниющего мяса, смешанного с озоном после грозы. Это явно не зверь: Кай уже хорошо изучил всех местных на запах, а это было что‑то, что вообще в башку не укладывалось, что‑то… не от мира сего.

— Вот скажи мне, — Кай перешагнул через поваленное дерево. — Ты такое раньше чуял?

— Один раз, — ответил Логан, не оборачиваясь. — В Сибири. Давно. Когда мне было… хрен знает сколько. Мы шли на отряд, и я почуял точно такой же запах. Тогда я не понял, что это было. Просто что‑то огромное прошло мимо и ушло. Следы — как от медведя, только в три раза больше и с когтями длиной в палец. Мы списали на йети или какую‑то хрень. Но этот запах я не забыл.

— И?

— И всё. Мы ушли оттуда. Эпичных боёв с превозмоганием не было. А та вонючка осталась. И, видимо, мы с ним тогда разминулись. Повезло. А как оно сейчас будет — посмотрим.

Шли ещё минут двадцать, когда Логан вдруг остановился, вытянул руку в сторону и тихо, очень тихо сказал:

— Слышишь?

Кай прислушался. Сначала — ничего. Потом: треск? Да, деревья трещали. Они ускорились. Стало лучше слышно звуки боя: трещал словно целый пласт леса, как будто по нему катался бульдозер. И рёв, да не один, а много, и разные. Рычала явно стая: звуки были похожи, но один выделялся сильно — явно другое существо, и они там междусобойчик устроили.

— Что там за бордель творится? — Кай стянул куртку, раскатал плечи. — Вот тебе и сходили «за хлебушком».

— Пошли, — Логан выдвинул когти, и они блеснули в полоске света между деревьями. — Только не лезь без оценки противника, как ты любишь.

Они двинулись через подлесок, стараясь не хрустеть, хотя при том грохоте, что творился впереди, это было уже до фени. Через пару минут деревья расступились на небольшую поляну, вернее, на то, что от неё осталось, — потому что поляна была разрыта, как будто по ней прошёлся артобстрел. Воронки, поваленные стволы, земля, перемешанная с глиной и мхом.

И посреди этого месива — бой.

«Это что ещё за едрен батон? Марвел не перестаёт удивлять», — Кай впился взглядом. Пять… Здоровые? Нет, не здоровые, огромные — твари, покрытые чем‑то вроде чешуи и шерсти одновременно, на четвереньках, с длинными, изогнутыми когтями и жуткими мордами с пастями, как у аллигаторов. Глаза — мутно‑жёлтые, слегка светящиеся тусклым светом. Они довольно быстро для своего размера перемещались по поляне. Причём им было насрать: земля это или дерево, камень — твари одинаково хорошо перемещались по всем плоскостям, атакуя одинокую фигуру. Им противостоял какой‑то «вуки» на стероидах. Огромный, два с половиной метра, может, больше, покрытый густой оранжевой шерстью, с ручищами, как брёвна. Однако лицо (или морда?) было вполне разумное, хоть и обросшее шерстью тоже. «Вуки» ярился и рычал, он хватал тварей руками и швырял, как мешки с дерьмом. Но убить не успевал: стоило сосредоточиться на одной твари, как на него кидались остальные, раздергивая.

— Сасквоч, — тихо сказал Логан. Кай повернулся к нему.

— Ты знаешь, кто это?

— Знаю. Видел. Давно. Это Ланговски. Доктор Уолтер Ланговски. Он… Вроде учёный. Ну, то есть был. Не знаю, что там и как точно, потом разберёмся, сейчас надо помочь, иначе его разорвут.

Кай не стал спорить. К этому моменту он уже раскочегарил «центры силы»: оба дракона на руках светились и извивались, показывая, что готовы. «Чёрный» напитывал когти и помогал формировать боевые импульсы, «сохраняя их в себе». Кай недавно этому научился: оказалось, дракоши могут не только помогать создавать, но и позволяют хранить в себе техники, что сильно экономит время в бою и снижает нагрузку на мозг. «Белый» помогал с наложением щитов и также запоминал щитовые и целебные импульсы. Так что он просто шагнул из‑за деревьев.

Первая тварь заметила его мгновенно — развернулась и бросилась, но Кай уже двигался, вкладывая энергию в ноги, уходя с линии атаки и нанося удар в бок импульсом, разрывающим чужое ци. Чёрный полыхнул, и тварь, перерубленная пополам, отлетела в деревья. Фонтан крови, вырвавшийся из туши и разлившийся по поляне: всё, на что попала кровь, начало шипеть и оплывать, растворяясь.

Логан в это же время зашёл с другой стороны, и тут уже было не до изящества: он просто влетел в ближайшую тварь, как торпеда, и начал рвать. Когти адамантия проходили через чешую, как через масло, и тварь завыла — тот самый утробный вой, только теперь в нём была боль. Кровь брызнула — тёмная, почти чёрная, воняющая так, что даже Логан скривился и отшатнулся.

— Бл*дь, вонища! — заорал он, отсекая твари лапу, и тут же увидел последствия атаки сына, а потом и сам почувствовал, как попавшая на руки кровь начала жечь. — Оно ещё и ядовитое, сука!

Третья тварь бросилась на Кая сверху, с дерева. Он едва успел увернуться, и когти прошли по спине, слегка продавив щит. И сразу же продолжила атаку, но уже на Джеймса. На спину как кипятка хлюпнули: жар, как от ожога. Рана тут же закрылась, но чувство было, будто в рану налили кислоты.

— Батя, слева! — предупредил он отца о твари.

Логан развернулся и встретил тварь ударом кулака в морду — звук был как от удара кувалды по рельсе. Хруст, ещё рёв, и тварь откатилась под ноги лохматого великана.

А Ланговски — Сасквоч — в этот момент схватил эту тварь и просто разорвал. Вдоль. Обоими руками. Как тряпку. Кишки и тёмная кровь хлынули на землю, тварь дёрнулась и затихла.

Кай на секунду залюбовался — это была сила. «Вот это дур‑машина! Нихера себе, профессор! Хорошо, что мы с ним в университете разминулись, а то с таким вообще не забалуешь». Это была первобытная, тупая, сокрушительная мощь, от которой деревья качались.

Оставшиеся две твари, видя, что их товарища только что превратили в лоскутное одеяло, попытались уйти. Одну Логан догнал и насадил на когти, как на вилы, — проткнул насквозь и швырнул об землю, добив ударом ноги по черепу. Вторая нырнула в какую‑то щель в воздухе — Кай успел заметить, как пространство мерцает и смыкается, и всё: твари нет. Совсем.

Тишина. Они замерли, разглядывая друг друга, оценивая и решая, как дальше быть. Ланговски тяжело дышал, стоя над тушей разорванной твари. Шерсть на нём была слипшейся от крови — чужой и, судя по запаху, своей. Он повернулся к ним, и в его глазах — человеческих, осмысленных, несмотря на весь этот звериный облик, — мелькнуло что‑то похожее на усталое узнавание.

— Логан? — голос был хриплый, низкий, но вполне человеческий.

— Ланговски, — кивнул Логан, вытирая когти о растительность, что, конечно же, не помогло. — Ты в курсе, что этот кусок леса — частная территория? Ты мог бы и предупредить, что у тебя тут намечается такой пи**ец.

— Да я и не планировал! И не знал, что вы рядом, — Ланговски выдохнул и медленно, тяжело начал меняться. Шерсть втягивалась, тело уменьшалось, и через минуту перед ними стоял уже не зверь, а крупный, измотанный мужик в разодранных штанах, с кровоподтёками и глубокими царапинами, которые на глазах затягивались. Не так быстро, как у росомах, но всё же.

Он сел прямо на землю, привалился к стволу, закрыл глаза на секунду, потом достал из кармана, не иначе как чудом уцелевшую, мятую пачку сигарет, закурил, сделав с наслаждением несколько глубоких затяжек, и заговорил:

— Я физик. Был физик. Доктор Уолтер Ланговски, специализация — ядерная физика и радиационная биология. Много лет работал в Макгиллском университете, потом на госзаказе, потом… Всё полетело в жопу. Ошибка в эксперименте — и я здоровенный кинг‑конг, который может швырять грузовики. — Он хмыкнул, но без веселья. — Я поначалу думал, что повторил подвиг Бенера, однако нет: это не просто мутация. Я не мутант в привычном смысле. Моя сила из другого источника. Из измерения Великих Зверей.

Кай молча слушал, сидя на поваленном дереве рядом. Логан стоял, курил свою сигару, не перебивая.

— Великие Звери — это не сказка и не байка, — продолжил Ланговски. — Это древние сущности, живущие в параллельном измерении. Представьте себе мир, в котором сила — это не энергия, а материя. Там существа состоят из неё, дышат ею, питаются ею. Вот только иногда граница между мирами истончается. И они просачиваются. Эти твари, — он кивнул на туши, — мелочь. Разведчики или щенки, если угодно.

— Щенки, — Кай посмотрел на то, что осталось от одной из тварей, размером с небольшой автомобиль. — Если это щенки, то кто, бл*дь, тогда взрослая особь?

— В точку, ты уловил суть, парень! — Ланговски затушил сигарету, бросил окурок в грязь. — Взрослая особь — это то, чего в нашем мире не должно быть. Они слишком сильные. Я сталкивался один раз. Едва унёс свою лохматую задницу. И то потому, что оно меня не воспринимало всерьёз: что слону муха? Но сейчас происходит полная херня.

— А именно? — Логан скрестил руки на груди.

— А именно — кто‑то целенаправленно открывает порталы. Систематически. Тут и не пахнет случайно размытой границей: кто‑то буквально пробивает дыры. И эти щенки — проверка, как наши миры стыкуются, есть ли отпор. И если «это» откроет большой портал — настоящий, устойчивый, — через него пойдёт не эта «мелочь», а какая‑нибудь лютая «хатонь». — Ланговски помолчал, потёр лицо ладонью, оставив на щеке разводы тёмной крови. — Я отслеживал всплески гамма‑излучения вдоль побережья: Лабрадор, Гудзонов залив, а теперь — вот, ваш Монреаль. Сначала думал — природные аномалии. Потом мне дошло: это сеть. Кто‑то расставляет точки, как проколы в бумаге на карте, и когда их будет достаточно, они дадут разрыв побольше.

Кай молча смотрел на него, и в голове крутилось: «Это вообще что за нахер? Я не помню ничего похожего. Никаких зверей и волосатых халков. Это что, из‑за меня эффект бабочки? Я вчера только про Эл Сабах Нура Логану начал намекать, а тут прямо под жопой кракозябра вылезла…»

— Ты знаешь, кто это делает? — спросил он.

— Нет, — Ланговски покачал головой. — Но предполагаю, что это не человек. И не мутант в обычном смысле. Это кто‑то, кто понимает Великих Зверей, кто умеет работать с границей миров. Древний. Очень древний.

Логан молча кивнул, потом повернулся к Каю:

— Нострадамус, бл*дь. — А потом спросил уже у Ланговски: — Ты один работаешь?

— Один, — Ланговски криво усмехнулся. — Представьте, как я расскажу кому‑нибудь про Великих Зверей и порталы? Меня сразу постараются упечь в дурке. Ну нахер.

— Ну, — Кай поднялся, отряхнул штаны, — у нас как раз подобралась весьма интересная компания, тоже не совсем стандартная. И нам тоже не улыбается, когда к нам лезут древние уродцы через порталы. Пошли к нам. Поболтаем нормально, без крови и вони. Нам нужен план и понимание ситуации, тебе — помощь. Мужик ты умный, думаю, сработаемся.

Ланговски посмотрел на него долго, внимательно, потом на Логана, потом снова на Кая. И кивнул.

— Парни, а у вас штанов не найдётся? Моим, кажется, уже всё…

Разумеется, никто из росомах запасных штанов не носил. Поэтому Кай снял и дал свою куртку, и Ланговски, обмотав её вокруг бёдер, так и пошёл. Путь назад занял у них примерно часа два. За это время они ещё немного переговорили.

— Проф, ты сказал, что хотел повторить эксперимент Бэннера, ты о чём вообще?

Уолтер почесал затылок и начал рассказывать:

— В широких кругах об этом, конечно, неизвестно, военные скрывают, опасаясь пугать простых людей, но среди нас, учёных, особенно моей специальности, известно, что один учёный, Брюс Бэннер, в ходе экспериментов с гамма-излучением умудрился превратиться в здоровенного зелёного громилу, которому даже танковый выстрел в упор нипочём. Всё бы ничего — сила, мощь, ловкость, регенерация, всё на высшем уровне, выше просто некуда, — но есть одно «но»: гениальный учёный, человек, чей интеллект даже мне сложно осознать, в момент превращения полностью теряет себя, остаётся лишь какой-то дикарь, основной инстинкт которого — наказать обидчика. А все мы, люди, все мы злимся, вот только в случае Брюса любое «разозлиться» приводит к тому, что появляется зелёный парень и разносит полгорода в пыль. Вот как-то так.

Кай, который в принципе знал о Брюсе Бэннере и Халке и о том, что тот может, услышав версию со Сквоча, спросил:

— И вы, зная и понимая о возможных последствиях, всё равно решили повторить это безумие?

— Ну да, понимаю, как это звучит, и согласен с формулировкой «безумие», но всё же я учёный, а с Брюсом я в своё время был знаком, мы были друзьями, познакомились, когда я учился в Пенсильвании. Поэтому, зная этого человека, я предположил, что не всё там было так однозначно. Брюс не мог целенаправленно сделать то, что сделал. Вероятно, там была какая-то череда случайностей. Я же не собирался допускать случайностей, я хотел провести управляемый эксперимент, поэтапный. У меня не было цели превращаться в большого и зелёного, но карты легли иначе, и получилось то, что получилось. Однако я со временем понял, что получилось не совсем то же, что у Брюса. Моя установка и эксперимент сделали не конкретно меня монстром — она пробила портал, и уже сущность, которая была по ту сторону портала, помогла моей трансформации. Забавно, я ведь поначалу думал, что я оранжевый, потому что гамма-лучи проходили через северное сияние, как раз разыгравшееся около базы. Глупо, да?

— А почему ты не обратился к Департаменту Н? — спросил Логан.

Кай навострил уши.

— Что за Департамент Н? — спросил он.

Уолтер, тяжело выдохнув, сказал:

— Нарья, у нас с ней вышел конфликт, мы повздорили, подрались, в итоге я решил уйти, потому что… там бы добром не закончилось.

— Сноуберд решила с тобой конфликтовать? — переспросил Логан.

— Эй, мне кто-нибудь объяснит, что за Департамент Н? — уже психанул Кай.

— Ну… — Уолтер помолчал какое-то время. — Департамент Н — это правительственная программа. Когда различные суперы и всякие потусторонние сущности начали набирать массовый характер, мы решили тогда, что нам нужна своя команда, понимаешь? Буква «H» — от фамилии Хадсон. Джеймс Хадсон, его жена Хизер. Они это всё и создали. Официально — чтобы курировать супергероев на канадской территории. Неофициально — канадское правительство увидело, что в Штатах появляются мутанты, костюмированные психи и прочие, и решило: нам тоже нужна своя команда. Хадсон эту команду и собрал. Такие же люди с необычными возможностями. Логан, к слову, был одним из них.

— Да, было дело, — повторил Джеймс. — Но потом я решил уйти, да только Департамент так просто не отпускает.

— Ага, то есть стоп — в смысле, мы решили? — переспросил Кай. — Уолтер, ты?

— Ну да, да, — повторил Уолтер. — Я один из основателей. Именно в тот момент, когда я ещё был физиком, я имел немалый вес в государственных структурах. Вот, была создана Альфа-группа, а потом я тоже стал таким.

— Ну да, и пытался меня прихлопнуть самолётом, — бухнул Логан.

— Слушай, ну я же извинился, — повторил Уолтер. — Я же не знал, что ты… в общем, что у тебя были причины. Мне просто сказали, что ты дезертир.

— Ай, ладно, забили, проехали. Так что у тебя за дела со Сноуберд?

— Нарья, она… ты же знаешь её природу, она полубогиня, мама у неё из северных богов, а у них пунктик на Великих Зверей. Так вот, когда Нарья узнала, что источник моих сил — это Танарак… в общем, сам понимаешь.

— Сильно её бомбило?

— Она меня почти убила. Поэтому я и не пошёл к ним.

Кай шёл молча и слушал, попутно обрабатывая информацию. Департамент H — это было интересно. Если он до сих пор существует в каком-то виде, пусть и «под псевдонимом», значит, у канадского правительства есть структура, которая отслеживает сверхлюдей. А значит, рано или поздно они могут заинтересоваться нами. «Я думал, что знаю о Марвел. И что смогу быть готовым к любой гадости заранее. А оказывается, я нихрена не знаю». Нужно теперь учитывать и этих местных «мстителей».

Так, за разговорами, они и добрались до фабрики, оттуда вызвали машину, и уже в особняк попали, когда смеркалось. Вся компания своих были дома и встречали. Было видно, что все на взводе, особенно Эмма, та так вообще сверлила Кая встревоженным взглядом, словно чувствовала что-то. Когда они вошли, Кай почувствовал ментальный запрос от Эммы, чуть-чуть приоткрылся, и она мелкими, лёгкими касаниями начала бомбардировать сознание, проверяя физическое и эмоциональное состояние. Мужчина коротко отправил ей мыслеобраз, в котором объяснял, что с нами всё хорошо, мы разобрались с причиной проблем на фабрике, но что это ниточка, потянув за которую, нашли большие проблемы. «А, к слову, удобный навык — мы с ней тренируем быстрый обмен мыслями. Поначалу давался сложно, но сейчас мы даже не всегда общаемся вслух». Эмма округлила глаза, перевела взгляд и так же серией импульсов проверила Логана, но там чисто поверхностно — сам Логан в наши ментальные игры играть отказался наотрез, — а потом перевела взгляд на Ланговски, и уж тут выражение лица приняло просто неподражаемую эмоцию, мол, а это что за чучело. Ну ещё бы — интеллигентный профессор сейчас вообще не походил на титулованного учёного-физика: весь грязный, в разводах, в потёках крови, из одежды на нём лишь пододранные штаны да прикрытая промежность моей же курткой.

— Ты в порядке? — она посмотрела сначала на меня, потом на Логана, потом на Ланговски. На последнего уставилась чуть дольше, чем на первых двух. — А это кто?

— Это доктор Ланговски, — ответил Кай, проходя мимо неё в дом. — Физик. Время от времени — большой лохматый громила. Нуждающийся в штанах и ужине. В таком порядке.

— В таком порядке, — согласился Ланговски и попытался улыбнуться. Получилось криво: лицо было в грязи и крови. — Рад знакомству. Простите за… кхм, внешний вид.

Эмма смерила его оценивающим взглядом, потом посмотрела на меня. Я видел этот взгляд: «Ты опять притащил домой странного человека?».

— На кухне есть суп и хлеб, — сказала она. — Штаны… сейчас найду что-нибудь. Вы размер носите… э-э…

— XXXL, — подсказал её любимый.

— Кай!

— Что? Я констатирую.

Ланговски хмыкнул, и даже Логан позволил себе подобие улыбки. Эмма, покраснев, развернулась и пошла внутрь. Мы — за ней.

Они расселись все вместе в гостиной: Кай — в кресле, Эмма — на том же кресле, но на подлокотнике. Это была чисто их особая игра: вроде вместе, а вроде и напоказ — нет. Реми сел в кресло напротив них, как всегда, с бокалом чего-то спиртного в одной руке, а другой перебирал карту. Джеймс, как всегда, — с сигарой у камина, а Кайла рядышком с ним, опиралась на него спиной, в руках заготовила блокнот. Это уже её фишка — она всегда старалась накидать эдакий план, так ей удобнее было потом думать. Ланговски же, одетый и принявший душ, уселся на диван, ему принесли большую кружку кофе, куда Реми, щедрая душа, плеснул чего-то явно алкогольного.

— Итак, — начал Кай. — Кратко: у нас по фабрике бегали какие‑то твари размером с легковую машину, и это «мелочь», если верить нашему новому другу Уолтару Ланговски. Эта мелочёвка попала к нам не абы как, а из порталов, которые открывает какая‑то неизвестная гнида. И таких порталов уже открыто до едрени фени по территории Канады, а также ещё будет открыто для того, чтобы ослабить границу нашего мира, после чего к нам сюда залезет какая‑то неведомая «хатонь». Первые признаки заметил именно профессор Ланговски, для чего бегает по стране в образе небольшого Кинг‑Конга и рвёт на запчасти вражескую разведку, а также свои штаны.

На словах про штаны Ланговски смущённо прокашлялся, поставил кружку с кофе и дополнил:

— Я зарегистрировал вспышки гамма‑излучения и шёл по ним, отмечая по карте. Вспышки начались от Лабрадора до Гудзонова залива и далее к Монреалю. Поначалу это были просто небольшие излучения, потом мне стали попадаться первые твари — одна‑две; дальше — больше: две‑три, а сегодня было аж пять, что уже для меня создало некоторые проблемы. Я считаю, что это делает кто‑то целенаправленно, и этот некто — не человек, а что‑то разумное и, скорее всего, древнее.

Кайла чиркала тезисы в блокноте, Реми задумался настолько, что перестал крутить карту. Кай с Эммой замерли, сосредоточенно слушая, а Логан хмурился.

— Уолтер, а с чего ты решил, что это кто‑то древний? — спросил, выпуская дым, Джеймс.

— Тут уже стоит объяснять, кто такой я сам на данный момент. Дело в том, что я не мутант и не изменённый человек. Я своим экспериментом открыл похожий портал в измерение «Великих Зверей», где это почувствовал один из них и сплёл меня и себя через ту брешь. Теперь, когда я превращаюсь, то приобретаю тело — хоть и сильно ослабленную версию — одного из восьми этих самых зверей: Танарака. Он не управляет мной, но присутствует в сознании, отсюда и мои знания.

— Великие Звери, — повторил Логан, снова выдохнув дым. — Я о них слышал. От Сноубёрд, когда работал с Департаментом H. — Он повернулся к вопросительно смотрящей Кайле: — Она… ну, типа, божество такое, инуитское. Полубогиня. Её задача — защищать мир от этих тварей. Она мне как‑то рассказала, что Звери — это не просто большие монстры. Это сущности из другого измерения, где сила — это материя. Они из неё состоят, ей дышат. И им нужен наш мир, потому что их мир — это, грубо говоря, голая сила, а здесь есть материя, которую можно поглощать.

— И сколько их? — спросила Кайла, снова уткнувшись в блокнот.

— Восемь, — ответил Ланговски. — Тундра, Коломак, Танарак, Сомон, Кариок, Ранак, Толомак и Неоток. У каждого — свои особенности. Тундра — самый крупный, буквально состоит из земли, контролирует ландшафт. Коломак — зима, бури, холод. Танарак — тот, с которым я… связан. Сила и мощь, в основном. Сомон — их лидер, «Великий Ремесленник», управляет материей своего измерения и ещё много чего может. Кариок специализируется на гниении и распаде. Ранак — пожиратель, самый слабый, но ему нужен носитель. Толомак — огненный. А Неоток… Про него говорят, что он самый опасный из всех. Просто — чистая разрушительная мощь.

— Звучит как список боссов в RPG, — пробормотал Кай. — Где на последнем — «хардмод» с фазами.

— Что? — Кайла подняла бровь.

— Неважно. Продолжай, Уолтер.

— Да чего тут продолжать‑то? Кто‑то пробивает дырки в пространстве; когда их станет достаточно, получится большая дыра, из которой полезут эти самые «великие».

Все погрузились в мысли, переваривая перспективы.

Реми, как на уроке, поднял руку и, дождавшись внимания, начал:

— У меня серия вопросов: кто? Зачем? И когда?

— Не имею даже намёка на понимание, кто… — ответил Уолтер. — Это кто‑то, кто знает про «Великих Зверей» и при этом умеет работать с пространством между мирами. Кто‑то сильный и много знающий.

Кай усердно пытался шевелить извилиной. «Сильный, знающий, умеет в пространство. Кто? Почему‑то на ум пришла лысая мадам, но её обязанности как бы наоборот, нет? Может, маг‑отступник какой? Так та же мадам, если это магия, обязана была прекратить безобразие. Тогда Эль Сабах Нур? У него есть технологии каких‑то там Небожителей, сам он древнее говна мамонта и при этом телепат, маг, да много вообще кто, сильный — шо пипец… Только в каноне он не так действовал. И если здесь это ископаемое решило провести такую предварительную подготовку, то даже и не знаю, как такому противостоять… М‑да, накрутил сам себя».

— Кай, ты дома? — вернул мужчину к реальности голос Эммы.

— Ммм? Прости, я думаю.

— О, это замечательно, но, может, вслух?

— Вслух — вот что, — Кай выпрямился в кресле. — У меня есть две версии того, кто может стоять за этими порталами. Обе — дерьмо. Первая: это Апокалипсис.

— Кто? — Джеймс нахмурился.

— Эн Сабах Нур. Он же «Апокалипсис», древний мутант. Один из первых. Ему тысячи лет, и он обладает технологией инопланетной расы — Небесных, — которая даёт ему возможность манипулировать материей, энергией, открывать межпространственные врата. Его философия — «выживает сильнейший». Если он решил, что Великие Звери — подходящий инструмент для проверки человечества и мутантов на прочность, это вполне в его стиле.

— Как‑то ты дохрена о нём знаешь, — заметил Джеймс.

— Он — это как раз то, о чём я тебе вчера намекал, — ответил Кай и продолжил: — А вторая версия ещё хуже. Она звучит как «Я не знаю», и это страшно тем, что если условный «второй поганец» сопоставим с Апокалипсисом, при этом о нём мне неизвестно ничего, то и как с ним бороться — тоже непонятно.

Ланговски, следивший за мыслью Кая, проговорил:

— Есть и третий вариант, который вы не рассматриваете…

Он поймал на себе скрещённые взгляды и продолжил:

— Что, если это не мутант и не технология нашего мира? Что, если эти порталы научились открывать с той стороны?

— Это было бы херово… — опустошённый такой мыслью, вымолвил Кай.

— Нет, это было бы катастрофой! — поправил Ланговски. — В таком варианте нам бесполезно искать кого-то здесь. Остаётся лишь ждать прихода оттуда.

— Сколько времени у нас есть? — как будто бы подвёл черту Логан.

Уолтер как-то затравленно посмотрел на всех и проговорил:

— Если проколы будут появляться с той же частотой, то полгода, плюс-минус.

— Нам нужно готовиться именно к самому ху… кхм, плохому варианту, — уверенно начал Реми. — Я хочу сказать, что тренировки — это зачёт, но этого мало. Нужно оружие, много и мощного. Может быть, какая-то техника…

— Согласен, — тут же включился Логан. — А ещё нужны кадры. Ты говорил про команду «суперов». — Он повернулся к сыну.

— Говорил. Только за полгода где я их возьму? Да, «особенные» люди есть в наше время везде, но пока найдёшь, пока завербуешь и обучишь. Это время, которого нет.

— А что, если я скажу, что есть у меня на примете… скажем так, готовая команда? — подала голос Кайла.

— Эмм, да? — удивились все, даже Логан.

— Вы забыли, как два брутальных самца… в смысле, мутанта, — она проказливо улыбнулась, — спасли группу мутантов пять лет назад? Я не теряла связь с ребятами, и один из них в США сейчас входит в состав как раз-таки боевого отряда. Наподобие нашего, только у них там всё более «идейно».

«Да ла-адно, вот уж не думал, что канон настолько вцепится мне в зад. Зуб даю, она про "Скотти и Ко", Люди Икс которые, мда.»

— Это меняет наше положение с безнадёжного на «возможно вывезем», при условии, что мы договоримся с ними, — сказал Реми, вновь оживляя карту в пальцах.

— Что же…

Кай протянул эти слова, думая, как лучше всё провернуть. Сами Люди Икс ему нужны ещё и потому, что впереди «Апокалипсис», и вписаться в бой совместно было бы максимально верно. Плюс какой-никакой, а контакт с небедным и влиятельным «долькоманом» — тьфу, это про другого мозгоклюя же? Вроде да, ладно. В общем, в свете приближения возможных событий, контакт наладить надо. Но вот кто поедет?

— Кайла, ты можешь связаться и договориться о встрече? Полетим мы с Эммой. Если это те, о ком я думаю, то у них там сильный телепат имеется, а разум защищать умеем только мы.

— Ты никому не веришь, да? — спросила Кайла. — Хорошо, я свяжусь.

— А я должен верить? Я только вам верю, вы моя семья. Остальные, может, и хорошие, но пока не доказали этого, веры им нет. Да и потом с оглядкой.

— Правильная позиция, сын, — хлопнул Логан его по плечу и пошёл к бару.

— И последнее, — Кай обвёл всех взглядом. — Ланговски, ты теперь с нами. Не в смысле «в плену» — в смысле «в команде». Если тебе нужна база, лаборатория, место, где можно работать — у нас есть подземные этажи, пока пустые. Ты готов с нами работать? Оборудуй. Что нужно — найдём. Деньги у нас есть. А знания твои — бесценны.

Ланговски посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах была видна усталость, но и ещё там появилась надежда. Когда становишься отверженным одиночкой и вдруг находишь людей, которые не только верят тебе, но и готовы работать с тобой — это, наверное, как найти воду посреди пустыни.

— Я… — он запнулся. Потом кивнул. — Да. Спасибо. Я… буду полезен. Обещаю.

Их самолёт сел в аэропорту Ла‑Гуардия, который находился в одном из районов Нью‑Йорка, точнее, в Квинсе. Выйдя из самолёта, Кай учуял не очень приятный запах — такое ощущение, будто где‑то рядом находится мусорка. Он поморщился и, шумно выдохнув, подал руку вышедшей вслед за ним Эмме, и они спустились с трапа небольшого пропеллерного самолёта от какой‑то местной авиакомпании.

Кай ещё в Канаде отметил, что сам самолётик‑то был не очень: и краска облупившаяся, и хвостовое крыло подавало признаки ржавчины. В общем, где‑то там, глубоко в его русской душе, он почувствовал довольный хмык.

Они шли по асфальту аэропорта, как два аристократа. Кай — высокий, плечистый, спортивный, в джинсах по последней моде, в туфлях и кожаной куртке, слегка нараспашку, открывающей могучую грудь. Рядом с ним шла изящная высокая блондинка в приталенном белом пальто, из‑под которого выглядывали стройные ноги в белых брючках и туфлях на высоком каблуке.

Они шли неторопливо, осматриваясь. Со стороны смотрелось так, будто какие‑то представители небес спустились и решили пройтись по грешной земле чисто из научного интереса. Вроде бы и одеты не слишком царственно, но в то же время манера подать себя выделяла их.

Их встречали двое. Им даже не понадобилась табличка, чтобы понять, что это встречают именно их, так как одного из встречающих они узнали.

Скотт Саммерс изменился за это время довольно сильно: подрос, хотя ещё и не достиг полноценной взрослости, сохраняя черты подростка. Ну ещё бы — ему на вид лет семнадцать. Уже довольно высокий, но ещё худощавый, в легкоузнаваемых очках. В джинсовом костюме он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и высматривал в толпе людей знакомые лица.

Рядом с ним стоял довольно колоритный персонаж. И Кай его сразу опознал, хотя он ещё и не оброс синей шерстью: фигура и характерные черты лица его выдавали. Это был высокий, плечистый… даже не так — бочкообразный мужчина: не толстый, но здоровенные плечи и такие же ноги, слегка расставленные, как у кавалериста, выдавали в нём Хэнка Маккоя. Но, несмотря на свои физические стати, он вызывал приятное впечатление. У него было доброе, харизматичное лицо, и сам он создавал довольно интеллигентный вид в твидовом костюме. Он располагающе улыбнулся им, когда они подошли.

Саммерс тоже, глядя на них сосредоточенно, явно узнал и слегка неловко задал вопрос:

— Вы… Кай и Эмма? Я — Скотт, Скотт Саммерс. Вы помните?

Эмма приятно и тепло улыбнулась ему, а Кай, не дожидаясь паузы, тут же ответил:

— Да, малой, мы тебя помним, можешь не переживать. Я ещё тогда отметил твои стильные очки. Не думал, что тебя из Канады так далеко унесёт, да ещё и то, что ты пристроишься к таким же, как мы.

Хэнк, выслушав эту тираду, улыбнулся, заметив, как Саммерс слегка заалел от слов Кая и внешнего вида Эммы.

— Ну, я… я ещё тогда… ну, короче, это долгая история, — начал, слегка заикаясь, объяснять Скот.

— Тогда расскажешь нам её попозже, — подмигнул ему Кай.

— Хэнк Маккой, — мужчина шагнул вперёд и протянул руку. Пожатие было крепким, но контролируемым. — Рад знакомству. Профессор Ксавьер ждёт вас в школе.

«О‑ё‑ё… Циклоп и Зверь. Ну, понеслась», — Кай мысленно присвистнул, всматриваясь в обоих. Скотт Саммерс — будущий лидер Людей Икс, тот самый, который в фильмах расстреливает «лучами добра» всё, на что глаз ляжет. Сейчас — худощавый юноша, застенчивый и слегка неуверенный в себе, ещё слабо понимающий, кто он и что с ним будет. Хэнк Маккой — Зверь, гений, который в скором времени утеплится синей шерстью и станет одним из самых узнаваемых мутантов в мире. А пока — пиджак, очки и пожатие интеллигентного профессора. «Аж ностальгически как‑то: я помню тебя, Зверь, и других по фильмам. Но как оно всё здесь, в реальности?»

— Кай. Это Эмма. Спасибо, что встретили.

Эмма чуть кивнула, улыбнувшись одними губами. Она тоже приглядывалась, но, в отличие от Кая, знала меньше, зато отлично чувствовала: оба мутанты. И оба — не простые.

— Ну что, поедем? — спросил Кай.

Хэнк подхватился:

— Да‑да, конечно, пойдёмте.

И они пошли на выход из аэропорта.

Маккой повёл их к припаркованному автомобилю — большому американскому седану, Chevrolet Caprice образца, судя по всему, этого года: широкий, как баржа, с хромированным бампером и салоном, в котором можно было бы устроить небольшую вечеринку. Кай, полюбовавшись, забрался на заднее сиденье рядом с Эммой. Скотт сел впереди рядом с Хэнком, и машина выехала из аэропорта на шоссе.

Пока ехали, Кай во все глаза рассматривал Нью‑Йорк, и впечатление у него через какое‑то время создалось такое, будто бы он смотрит на раненого зверя, которого ранили, но не захотели добить, и теперь он лежит, хрипло дыша, и решает: пожить ему ещё или уже лучше сдохнуть и не мучиться.

Запах, который Кай уловил сразу же в аэропорту, был не просто так: как раз в семьдесят пятом‑семьдесят шестом году Нью‑Йорк переживал не самые лучшие времена. Это было время кризиса, финансового прежде всего. Долги города, по примерным подсчётам, были около двенадцати миллиардов долларов. Конечно же, это начало приводить к тому, что банки и кредитные организации перестали работать с городом, вливание денег приостановилось. Дальше — по нарастающей: начался процесс деиндустриализации. Ну, а если по‑простому — всё начало закрываться, как у нас в России в девяностых. Здесь была похожая картина: фабрики и производство закрывались, рабочие уходили. Это вело к тому, что налоги в казну города уменьшались, а расходы на социальные выплаты увеличивались, так как было много безработных.

Поначалу правительство города пыталось бороться с этим довольно тупо: начали замораживать зарплаты социальным работникам или задерживать их, сокращать рабочие места. И люди это всё видели и чувствовали. Соответственно, и отношения между собой, и к самому городу были весьма спорными. А недавно жара усилила эффект тем, что поджарила мусор, который городские службы уже давно не убирали, так как некому. От этого город «благоухал». Местами было ощущение, будто они ехали не по городу, а по свалке.

Манхэттен маячил вдали: небоскрёбы, те самые, с открыток, только сейчас они казались какими‑то… потёртыми. На многих — потёки от воды и грязи, кое‑где выбиты стёкла. Билборды — огромные, кричащие: рекламировали сигареты, «Кока‑колу», какой‑то фильм с обложкой в стиле диско. Граффити покрывало стены, заборы и даже вагоны поездов на эстакаде — не было поверхности, которую бы не разрисовали баллончиком. «Тагеры», как их называли, оставляли свои подписи на чём угодно: вагоны метро были сплошь разрисованы, отчего выглядели как движущиеся полотна абстракционизма.

Кай заметил несколько проституток, стоявших на углу совершенно открыто, прямо днём. И это был не какой‑то гетто, а вполне приличный район где‑то в Бронксе. На глаза Каю попались целые кварталы, стоявшие заброшенными: домовладельцы поджигали собственные дома ради страховки, а полиция давно махнула рукой. Сорок вторая улица, как рассказал ему Хэнк, была сплошь в дешёвых гостиницах и пип‑шоу — «самый скользкий квартал Америки», по выражению Rolling Stone.

Даже в относительно неплохих районах всё было не очень: мусор, бомжи, стены, разрисованные граффити, так что иногда казалось, будто бы едешь по какой‑то странной художественной галерее.

Кай рассматривал всё это и, не удержавшись, с лёгким сарказмом в голосе сказал:

— Да‑а, красивый город…

— Город в кризисе, — ответил Хэнк, не отрывая взгляда от дороги. — Муниципалитет чуть не обанкротился в семьдесят пятом. Вашингтон отказал в помощи, и Нью‑Йорк выжил буквально на одних кредитах. Теперь Рейган режет социальные программы — а они для этого города, сами понимаете… Но люди здесь крепкие. Они не сдаются.

Эмма всю дорогу тоже рассматривала город. Она была в Нью‑Йорке еще ребенком, сейчас для неё это было интересно, новый опыт. Но смотрела она не просто так, а сквозь призму своих особенностей: посылала небольшие импульсы телепатии — не чтобы прочитать мысли, а чтобы считать поверхностный фон. Этому её Кай научил: у него примерно по такому же принципу работает восприятие ци.

Они ехали, беседуя. Эмма, всё‑таки не выдержав, заметила:

— Очень много мутантов.

Кай перевёл взгляд на неё и спросил коротко:

— Заметила?

Она, улыбнувшись ему, ответила:

— Да. Пока ехали, я почти на каждой улице видела как минимум одного‑двоих. Даже здесь сейчас я вижу троих. Правда, они не знают, судя по поведению, о том, что они мутанты.

Хэнк, слушая их, хмыкнул:

— Добро пожаловать в большой город. Здесь действительно очень много мутантов, и действительно многие даже об этом не задумываются и не догадываются. Просто свои «особенности» объясняют себе тем, что они от природы странные. — При этих словах он слегка передёрнул плечами: похоже, и сам не так давно пережил этап принятия своих «странностей».

Они выехали из Манхэттена на север, через мост, и постепенно городской пейзаж сменился пригородным: дома стали ниже, деревьев — больше, улицы — тише. Вестчестер был совсем другим миром: зелёные лужайки, ухоженные заборы, особняки за ними. Не то чтобы роскошь, но — достаток, спокойствие и уверенность.

Кай глядел на это и мысленно сравнивал с тем Нью‑Йорком, который они только что миновали: два мира на расстоянии получаса езды.

— Далеко ещё? — спросила Эмма.

— Минут двадцать, — ответил Скотт, оборачиваясь. — Школа в Салем‑центре. Это за Вестчестером.

— Школа, — Кай повторил с лёгкой улыбкой. — Это что, школа‑интернат?

— Что‑то вроде, — Хэнк чуть усмехнулся. — Но не обычная. Вы поймёте, когда увидите.

Через какое‑то время машина свернула на грунтовую дорогу, обсаженную старыми клёнами, проехала мимо каменной стены с чугунными воротами и выехала на длинную аллею, в конце которой… стоял особняк.

Кай смотрел на него, и в голове крутилось: «Вот щас бы, как маленькая девочка, завизжать и тыкать пальцем: мол, это он, это он. Хе‑хе».

Да, как ни крути, а место культовое для него как бывшего фаната вселенной. Особенно.

Особняк был большим — куда больше, чем казался на экране. Трёхэтажный, в неоклассическом стиле, с колоннами у парадного входа, высокими окнами и мансардной крышей. Фасад — светлый камень, потемневший от времени, с лепными деталями, которые говорили о возрасте здания: не меньше полутораста лет, а то и больше. Перед входом — круглая площадка‑подъезд с клумбой по центру и дорожка, посыпанная гравием. По бокам — газоны, подстриженные, но не до казённости: чувствовалось, что тут живёт не корпорация, а семья. За домом угадывались деревья, какая‑то постройка — может, гараж или оранжерея.

Кай смотрел и сравнивал с тем, что помнил из фильмов: в кино особняк выглядел чище, идеальнее, с лоском компьютерной графики. А в реальности — трещина на одной из колонн, водосточная труба чуть перекошена, краска на ставнях одного из окон облупилась. Живой дом, в котором живут, а не декорация, по которой водят экскурсии. Это ещё больше било по мозгам: он тут во плоти, и вокруг «живое» место, и обитатели тоже живые, а не персонажи.

— Это… впечатляет, — сказала Эмма, и это было искренне.

— Это дом Чарльза Ксавьера, — ответил Хэнк, паркуя машину. — Его семья владеет этим поместьем уже давно. Чарльз превратил его в школу для детей, которые… отличаются от других.

— Мутантов, — спокойно сказал Кай.

Скотт обернулся и посмотрел на него сквозь рубиновые стёкла очков.

— Вы знаете это слово.

— Хах, Скот, я же не с ветки слез. Было бы странно, не знай я «определения» для таких, как я сам. Так что да, знаю, и не только это слово.

Внутри особняк оказался не менее колоритен: широкая мраморная лестница, портреты на стенах — какие‑то предки Ксавьера, судя по фамильному сходству, паркетные полы, которые скрипели в определённых местах, и запах — старого дерева, книг и чего‑то вроде воска. Как в музее, только тут живут. «Наверное, провинившихся заставляют смазывать эту красоту».

Когда они шли по коридору, Кай, внимательно рассматривавший всё, заметил на одной из дверей — которая, наверное, была дверью учебного класса, — расписание. Среди обычных названий было интересное название урока: «Контроль способностей». А на подоконнике рядом с дверью лежал комикс. «А они тут с чувством юмора», — подумал Кай.

Потом из‑за поворота коридора вышла девочка с явно азиатской внешностью. Когда они приблизились, та кинула заинтересованный взгляд на Кая, а потом, увидев Хэнка, махнула ему рукой, здороваясь, и прошла дальше.

И тут же перед ними что‑то вспыхнуло: лёгкая дымка непонятного оттенка и запах. Кай сразу его почуял: как будто бы сера и ещё что‑то непонятное — то ли гарь, то ли жареное мясо. Едва‑едва уловимо, однако всё‑таки он учуял в этой дымке.

В этой дымке появился парень. Хотя парня с ходу в нём признать было сложно: это было худощавое, высокое, явно ещё молодое существо, потому что, несмотря на габариты, лицо было слегка детским. С длиннющим хвостом и кислотно‑синей шерстью. На них посмотрели слегка удивлённые, наивные ярко‑жёлтые глаза. При этом паренёк, «да, после того как присмотришься, сомнения отпадают», смущённо улыбнулся.

Скот, увидевший этот манёвр, тут же начал пацану выговаривать:

— Курт, ты опять телепортируешься по особняку? Тебе же было сотню раз сказано, чтобы ты ходил своими ногами!

— Ой, Скот, ну ногами же так долго, — проговорил парень, и ещё раз полыхнула непонятного цвета дымка, в которой хвостатый парень исчез.

— Это Курт Вагнер, — пояснил Хэнк, не сбавляя шага, — привык. — Ночной Змей. Телепорт. И очень хороший мальчик, просто… подвижный.

— Я заметил, — Кай усмехнулся.

Эмма рядом чуть прикрыла глаза, и Кай почувствовал лёгкий ментальный импульс: она «прощупала» особняк. Поверхностно, деликатно, но полностью. Когда открыла глаза, в них мелькнуло что‑то похожее на уважение.

— Здесь живёт много молодых мутантов, — сказала она тихо. — И есть очень сильные.

Они вошли в просторный кабинет, который был, по всей видимости, рабочим пространством Ксавьера. Большой дубовый стол у окна, за которым виднелся сад. Книжные полки до потолка, глобус и… инвалидное кресло.

В кресле сидел человек.

Нет, это явно не версия Патрика Стюарта, подумал Кай. Тут ещё молодой — или, скорее, не старый — мужчина, вполне себе с волосами. Чернявый такой, хотя виски уже с проседью. Телосложение, несмотря на то что инвалид, крепкое. Похоже, до травмы мужик себе не отказывал в спорте. Взгляд проницательный. Он ещё не чувствовал никакой телепатии, но их уже сканировали — на опыте. Ах, ну да, точно! Он же вроде как психолог, и что‑то там ещё: высших образований у него несколько. Он же не просто так Профессор Икс. Короче, разговаривать лучше аккуратно. Местный Дамблдор почему‑то вызывал уважение. Вот странно: ещё слова не сказал, а уже впечатление создал. Могет мужик, могет.

— Добро пожаловать, — Ксавьер улыбнулся. Улыбка была тёплая, но взгляд внимательный. — Чарльз Ксавьер. Прошу, садитесь.

Вопрос = ответ. Мне тут в сообщении указали на перегруженность в некоторых главах, мол мы и так знаем нюансы «лора», зачем тратить наше время? Поясню. Я точно знаю, что меня читают люди абсолютно не знакомые с Марвел. Именно для них я кое где перегружаю текст с подробностями. Это сделано для того чтобы любой мог понять о чем я пишу, не перекапывая тонны комиксов. Спасибо за внимание.

Ксавьер указал рукой на кресла, с виду мягкие, такие и элегантные. Почему-то Кай, когда шёл сюда, думал, что их посадят на какие-нибудь табуретки или не очень удобные стулья — вот как-то так, подсознательно он ожидал фокусов в стиле дешёвых психологических приёмов, а оказалось — нет. Перед ними сидел мужчина в инвалидном кресле, и, несмотря на всю его харизму и некую ауру значимости, он всё-таки не подавлял. Да и кресло, если честно, придавало ему несколько уязвимый вид.

Они присели и, пока поудобнее мастили пятые точки в креслах, Кай решил осмотреться — буквально несколько секунд пробежать взглядом по обстановке. Сразу же в глаза бросались стеллажи с книгами. Их было много для кабинета — не как в библиотеке, нет, просто они выделялись. Они были, и они выделялись. К этому году были собраны на одной большой полке труды по генетике, всё самое-самое, так сказать, а две другие занимали книги совершенно другого толка: это была психология, социология, философия и даже политология. Было видно, что профессор больше уделяет внимания всё-таки социальным наукам, а не прикладным, и это наводило на мысль, что человек, сидящий перед ними, был опасен — опасен тем, что изучал природу человека, то, как он мыслит, как он взаимодействует с другими, и дополнял всё это своим даром сильнейшего мозгоклюя на планете. Во всяком случае, из тех, о ком знал сам Кай. Нет, это не говорило о нём как о плохом человеке, но заставляло опасаться.

Эмма, уловив взгляд Кая, тоже пробежалась взглядом по комнате и была явно впечатлена. Кай же уже перевёл глаза на Чарльза. Он заметил, что Чарльз оценил их метания — как — как в том фильме: и он понял, что я понял о том что он понял, ну и так далее, и тому подобное. Видимо, мысль была настолько яркой, что отразилась на лице — так Ксавьер улыбнулся уголком губ. Да уж, ему и телепатия, чтобы читать-то нас, не нужна — он тупо, за счет багажа знаний, может нас разложить по полочкам.

Скотт, как и Маккой, остались стоять у двери, непонятно почему — то ли тут так заведено, то ли потому, что их не пригласили. Вообще было трудно судить и трудно собраться с мыслями, потому что Кай ощущал немалый трепет перед человеком, находящимся напротив него. Казалось бы, по годам они друг другу и не особо-то уступают, опыт прожитых лет у них соответствует — чего тут робеть? Но Кай прекрасно осознавал, что человек напротив сочетает в себе много непонятного для него: огромную мощь, огромные знания и странные принципы, и ему просто было сложно предсказать, как поведёт себя Чарльз в той или иной ситуации. «Но трусись, не трусись, а начинать речь надо, иначе зачем вообще сюда приехал?»

Однако Чарльз, видимо, уловив затруднение Кая, решил ему помочь и начал:

— Скотт рассказывал мне о том, как вы им помогли несколько лет назад, ему и другим детям, и они сейчас — часть моей школы. Но почему-то… — он понимающе улыбнулся. — Мне кажется, вы приехали не для того, чтобы стребовать старые долги, не так ли?

Кай вдохнул, выдохнул и сказал:

— Чарльз, я же могу вас так называть, верно?

Тот покладисто кивнул.

— Так вот, Чарльз, я и моя подруга, — в этот момент они переплели пальцы рук, — приехали к вам для того, чтобы предупредить о надвигающейся угрозе и предложить помощь свою, но также и попросить помощь уже вашу. Так сложилось, что мне стало известно о том, что вам и вашей школе, вашим воспитанникам и даже, возможно, вашим друзьям через некоторое время будет угрожать опасность просто по факту того, кем вы все являетесь. И в решении этого вопроса я предлагаю помощь — свою и своих друзей, с которыми мы уже несколько лет занимаемся тренировками, боевыми тренировками, оттачиваем контроль над собственными силами, командное взаимодействие и совершенствуемся сами, лично, как боевые единицы. Делаем мы это не потому, что нам так хочется, а потому, что мы уловили тенденцию: каждый, кто отличается от простых людей, рано или поздно подвергается опасности, и чем мы сильнее, а также чем нас больше, тем чаще сталкиваемся и тем выше угроза. Увы, но это так, поэтому мы и делаем то, что делаем. И так сложилось, что у нас дома вот-вот должна появиться опасность, с которой своими силами мы можем не справиться, и чтобы это не повлекло к массовым разрушениям и гибелям людей, которые вообще никак не ведают о грядущем, мы и решили попробовать объединиться с кем-то, кто думает, если не так же, то в схожем с нами ключе.

Кай мысленно закатил глаза от своих же слов. «Вот это я завернул, кажется, книги по философии влияют на меня одним своим присутствием. Чувствую себя словно на лекции перед преподом.»

— Вот, в общем, если обобщить, — Кай усмехнулся, — то первое: у нас дома вот-вот грянет, и нам нужна помощь. Скорее всего, у нас полыхнет раньше, чем у вас, поэтому сейчас мы здесь предлагаем вам помощь в тренировках и в боевом слаживании как ваших одарённых, так и в составе с нашими, для того чтобы мы смогли совместно решить нашу проблему. А потом, когда понадобится решать уже вашу проблему, мы точно так же со своей стороны будем помогать уже вам. Это, если коротко. Вот как-то так.

— Откуда вам известно о том, что нам что-то угрожает? — тяжело вздохнул Чарльз.

Кай ожидал этого вопроса, и в тот момент, когда он раздумывал, как ответить, он почувствовал прикосновение ментала к своему разуму. Удивительно, что Чарльз решился на это только сейчас. Нет, он не ломился ему в голову — он мягко, так сказать, погладил дверь, как бы спрашивая, можно ли, но Кай уплотнил ци и обозначил свой отказ: не грубо, не посылая, образно, на три весёлых, а просто давая понять, что ему это не нравится. Тут же слегка дрогнула рука Эммы — видимо, Чарльз попытался спросить разрешения и у неё, но, зная её, Кай был уверен: Эмма тоже не пустила к себе чужого в голову.

Ксавьер слегка выдохнул, уставшим жестом потёр глаза и сказал:

— Я уважаю право на приватность и не буду пытаться влезть насильно и давить, но ваши слова о том, что нам что-то грозит, кажутся мне несколько безосновательными. Вы никак и ничем не подкрепляя своих слов просите у меня взять своих, ещё в большей степени несовершеннолетних, учеников и ехать с вами куда-то биться с кем-то. При этом вы убеждаете меня в том, что это нужно не только вам, но и нам, так как у нас скоро будут проблемы. В то же время, объяснить, откуда у нас будут проблемы, а точнее — показать, вы не хотите. У вас есть хоть какие-то доказательства?

— Да, я не могу показать вам это так, как вы привыкли, но мы же с вами люди, мы же можем договариваться словами, верно? Так вот, из того, что я могу вам показать сейчас, вот, смотрите, — я достал карту с пометками Уолтера, — вот видите, линия и точки. Наш друг, учёный, он уже несколько месяцев следит за тем, как вдоль отмеченной линии кто-то открывает микропорталы. Из этих порталов лезут довольно мерзкие твари, явно неземные, крупные — примерно с автомобиль размером, опасные, быстрые, сильные — в общем, это реальный риск и реальная опасность для людей. Но с этим мы и сами бы справились. Вопрос в другом: как убеждён наш товарищ, это не просто спонтанные открытия разломов, это определённого рода схема, которая вот-вот замкнётся, а когда это произойдёт, то вместо мелких дыр мы получим одну огромную, из которой вылезет нечто, с чем мы своим составом, увы, справиться вряд ли сможем. И это нечто, после того как поубивает всех у нас, оно ведь полезет дальше… Я не пытаюсь пугать, но скорее всего, именно к вам, и тогда вы уже не сможете отмахнуться. Это будет уже ваша проблема, с которой уже вы останетесь одни, понимаете, о чём я? Я не прошу вас умирать за нас, нет, я предлагаю взаимопомощь. Прилетите к нам, потренируемся, пообщаемся, это ведь, по большому счёту, полезно, верно?

Тот задумчиво кивнул.

— Ну, так вот, погостите у нас, сами осмотритесь, пообщайтесь с Уолтером, а там уже решите: да, да, нет — ну, на нет и суда нет. В любом случае, я думаю, полезно будет и вам, и нам.

Чарльз задумчиво посмотрел на карту, на пометки с данными, оставленными Уолтером, и сказал:

— Хорошо. Я смею надеяться, что умею разбираться в людях, и в ваших словах я не чувствую фальши или попыток заманить в ловушку, поэтому я, скорее, склонен согласиться с вашим предложением и предварительно говорю: да.

Они проговорили ещё некоторое время, в течение которого Ксавьер и так, и эдак пытался выведать, откуда же Кай всё-таки знает про опасность, которая им грозит. В ответ Кай, где с улыбкой, где с юмором, но всячески избегал этой темы. В итоге он выдал нечто вроде:

— Чарльз, воспринимайте это как часть моего дара, вот и всё. Я знаю и пытаюсь что-то изменить, я далеко не всё знаю, но то, в чём уверен, без внимания не оставляю.

В конце концов Маккой тоже решил подать голос:

— Ваш друг, — спросил он, заглядывая в записи и отметки на карте, — это случайно не Уолтер Ланговски?

— Он самый. А как вы поняли?

— Ну, у него довольно характерный стиль, — сказал он, указывая на карту. — Я его хорошо знаю, потому что следил за публикациями Уолтера ещё со студенческих лет. Потом он исчез из научных кругов. Поговаривали разное.

Хэнк чуть помялся.

— Если он у вас — передайте, что я был бы рад поговорить. У нас есть о чём.

— О, мы скажем ему об этом обязательно, думаю, он будет рад.

В ходе беседы Чарльз предложил им погулять по школе, посидеть на некоторых уроках, так сказать, приобщиться к их быту. Ребята не отказались — и Каю, и Эмме было интересно посмотреть на школу, где много таких, как они, да ещё и детей. Так что за весь оставшийся день Кай вволю утолил свой фанатский голод, нагулявшись и насмотревшись на будущих культовых персонажей, которые на самом деле персонажи лишь в комиксах. А прямо вот здесь и сейчас, перед его глазами, это были в основном дети, живые дети, со своими эмоциями, со своими «хочу» и «не хочу». И ассоциировать их с теми крутыми ребятами, которые лихо воевали на страницах ярких комиксов и на кадрах дорогих фильмов, было сложно, и это здорово отрезвляло. Глядя на этих детей, он задал себе вопрос: а вообще, имел ли он право приезжать сюда и требовать от Чарльза того, чтобы он взял их и привёз к ним, для того чтобы те бились с неизвестной угрозой? Это сложный вопрос, о котором он пообещал себе подумать чуть позже, и Эмма, видя его состояние, ненавязчиво поддерживала его.

Так их пребывание в школе и закончилось. Наутро они улетели назад, в Канаду.

Было решено, что иксы приедут примерно недели через две, поэтому по приезде Кай сразу же занялся подготовкой полигонов и всевозможного инвентаря, который мог бы им понадобиться. Уолтеру они тоже поведали о том, что с ним хочет познакомиться один талантливый молодой человек, на что тот отреагировал довольно сдержанно, хотя руки дрогнули. Одиночество — штука такая: мы можем пытаться от неё отмахнуться, но она нас точит, а тут человек, который уже вроде бы как и к ней привык, раз за разом получает микропотрясение. Сначала его, несмотря на все его лохматые проблемы, приглашают в команду, организуют ему проживание и лабораторию, в которой он, кстати, уже хорошо обжился и обставил, а тут ещё и коллега пригрозил приехать, так что док вроде бы как и не подавал виду, но в лаборатории начал шуршать за троих, подготавливая, вычищая всё, дабы не ударить в грязь лицом. И хотя Кай не особо разбирался именно в генетике и химии с биологией, как инженер, он разбирался в технике и физике, поэтому, оглядев количество различных сложных приборов, он мысленно присвистнул. «Да-а, здесь уже можно какие-нибудь секретные разработки вести. Быстро док окопался.»

А Уолтер действительно, как только обставил всё оборудованием, из подземных этажей выходить почти перестал — единственное, куда он отлучался, — это на очередные замеры. У него был компактный детектор, который он сам же и собрал, и джип ему от компании выдали. Уолтер выезжал в лес, к точкам, где фиксировались аномалии, снимал показания, возвращался, наносил данные на карту. Систематически, методично, как учёный, который привык работать с фактами.

На вопрос Кая, как продвигается, он отвечал одно и то же:

— Вспышки не прекращаются. Стабильно. И сдвигаются к югу. Если сохранится тенденция — через несколько месяцев все они сойдутся в одной точке.

— И тогда?

— И тогда к нам что-то вылезет, что-то большое. Я не предсказатель, не могу сказать точно, лишь предположить. Кто-то из восьмёрки.

Кай кивнул ему и пошёл на тренировочную площадку.

Ксавьер приехал в конце второй недели. Не один — с ним были Скотт, Хэнк, Джин Грей и Курт Вагнер. Кай встречал их на площадке перед особняком, и, когда из арендованного фургона показался профессор в кресле, которое Хэнк аккуратно выкатил по пандусу, Кай оценил картину: человек, прикованный к инвалидному креслу, и четверо молодых людей, но эти, казалось бы, невзрачные люди могли бы устроить в какой-нибудь небольшой стране переворот. Забавно: практически дети, но их способности — это нечто. Нечто, что может ломать здравый смысл и чью-нибудь задницу. Кай всех поприветствовал и провёл в особняк, где на входе уже стояли Эмма и Кайла.

Джин Грей, молоденькая девушка лет семнадцати, с милым и красивым личиком, а также радикально рыжими волосами, до этого молча стояла рядом со Скоттом. При виде Эммы она чуть напряглась. Кай заметил: Джин инстинктивно потянулась телепатически — короткое, деликатное касание — и тут же отстранилась. Эмма повернула голову и посмотрела на неё прямо. Обе телепатки. Обе — молодые. И обе мгновенно друг друга оценили.

— Джин Грей, — Эмма протянула руку. — Эмма Фрост.

— Приятно познакомиться, — Джин пожала руку, и в её рукопожатии была осторожность, но и любопытство.

В этот момент подошли Джеймс с Гамбитом. И Кай решил воспользоваться моментом.

— Дорогие друзья, пользуясь моментом, хочу представить всех друг другу и начну с себя. Меня зовут Кай Ясу, я мутант, и моя основная способность — регенерация, очень мощная регенерация. Помимо этого — усиленные физические возможности, и в руках есть лезвия из сверхплотной костной ткани.

В этот момент «чёрный» на его правой руке, что выглядел просто как красивая татуировка, слегка потянулся и зевнул.

— А это кто? — с любопытством уставился на дракошу синешёрстный непоседа Курт Вагнер.

— Это? — Кай закатал рукава повыше, демонстрируя обоих своих питомцев. — Это мои друзья, — сказал он, почёсывая белого по шее, когда тот отделился наполовину от кожи и зажмурился от ласки. В ответ на что ревниво полыхнул чёрный и подставил уже свою шею под ласку. — И помощники в управлении внутренней энергией. Я прошёл обучение в одном из скрытых городов Кунь‑Лунь и являюсь мастером боевых искусств, а также мастером ци.

— Ци? — переспросил Саммерс. — Это как в тех боевиках, где азиаты по бамбуковым чащам скачут и пафосно дерутся?

— Ха‑ха‑ха, да. Примерно так, — ответил развеселившийся Кай. — Подробнее поймёшь на тренировках. Ох… Успокоился он. — Ну, я продолжаю. Вот этот брутальный канадский мачо — мой родной отец, Джеймс Хоулетт — проговорил Кай, указывая на Логана и с удовольствием наблюдая за отпавшими челюстями «иксов». — Его способности — также мощная регенерация и повышенные физические кондиции. Правда, скелет у бати не родной, но очень крепкий. А когти острые, м‑да. Я вижу ваш скептицизм и сразу скажу: Джеймсу гораздо больше лет, чем кажется, да и я выгляжу на чуть за двадцать, а мне уже тридцать, так‑то.

— А вон та красотка позади него… Нет, не моя мама, хе‑хе, скажем так, мачеха — Кайла Фрост. Мутант, способность — тактильный гипноз.

— С моей красавицей Эммой вы уже знакомы, — он приобнял блондинку.

— А вот этого мсье с наглой ухмылкой зовут Реми Лебо. Он же Гамбит, также мутант. Сильный, быстрый, но его основа — это способность заряжать неживые объекты своей энергией, которую он потом может по своему желанию взорвать. В общем, сильный и обаятельный мерзавец, а ещё мой друг. Тут не хватает только Уолтера Ланговски, он сейчас на замерах, однако к ужину должен быть.

— Что же, полагаю, и нам нужно представиться, — сказал Ксавьер и, указав рукой на самого себя, начал: — Меня зовут Чарльз Ксавьер. Я мутант, телепат, как ваша подруга Эмма, только поопытнее и, кхм, чуть посильнее. Далее — Хенк Маккой, мой друг и помощник. Мутант: физическая сила и ловкость, которую он сочетает с, без ложной скромности, гениальным интеллектом.

Чарльз повернул кресло к младшим участникам и продолжил:

— А это мои старшие ученики. Скотт Саммерс — вы с ним знакомы, но я скажу: сильный мутант, чей взгляд и гору прожжёт, если нужно. Рядом с ним юная красавица Джин Грей, она мутант‑телепат, потенциально сильнее меня. А также, — он тепло улыбнулся, — Курт Вагнер, мутант‑телепортатор, один из добрейших людей, что я знаю.

— Спасибо, что пригласил, — сказал Курт Вагнер. Он стоял чуть в стороне, разглядывая особняк с нескрываемым восхищением. Его жёлтые глаза бегали по фасаду, по колоннам, по окнам, и хвост нервно подёргивался. — Очень красиво. Прямо как в сказке.

Джеймс, видя их реакцию, заметил:

— Общая идея стиля — Кая, но вот различные мелочи, которые и красят дом, — это уже сёстры Фрост. Давайте уже пройдём в дом, сколько можно‑то?

Две хозяюшки радушно подхватили гостей, проведя по дому, показывая, рассказывая, что где и как.

Первые несколько дней было решено сделать притирочными. Кай предложил, чтобы каждый продемонстрировал свои способности в спарринге, потом они вместе обдумают, как и где это можно применять и с чем из способностей других скомбинировать. Все согласились с этим.

Первым испытывал Кай Циклопа. Тот оказался дисциплинированным и довольно жёстким, хотя и минусы были. Его оптический луч — это просто что-то ультимативное. Мощность как у промышленного лазера. О такой способности можно было бы только мечтать, если бы не одно «но»: пацану постоянно приходилось ходить с неудобной приблудой на голове, которая блокировала луч, а иначе он просто ни фига не видел. Но Кай быстро приспособился: благодаря своим навыкам и немножко ци ему удавалось довольно быстро уходить с обзора Циклопа. Несколько быстрых рывков — и вот он уже вплотную к парню, вяжет его, потому что в ближнем бою у Циклопа не было ни одного шанса против тренированного Кая, о чём он ему и сказал:

— Всё отлично, всё замечательно, но слишком ты полагаешься на свой луч, а вот в ближнем бою — вообще никакой. Стоит противнику к тебе подкрасться, и ты труп. Нужно учиться работать и руками.

Было видно, что эти слова обидели Скотта. Он напрягся, побагровел, но ничего не сказал. Кайла, которая стояла рядом и привычно делала пометки в блокноте, заметила:

— Да не парься ты так, он нас всех так отделывает регулярно. Для него это в порядке вещей.

От этих слов парню явно стало чуть полегче, и он подрасслабился. Кай, как во время тренировки, так и после, видел профессора — он сидел на коляске в отдалении и наблюдал не только глазами, но и явно прощупывая даром всё, что только мог. Мужчина не возражал против этого: пускай, если ему так легче, то пусть. Чем больше он узнает, тем больше сможет довериться.

Следующим Кай решил проверять Хэнка Маккоя. Кстати, то, что проверкой должен заниматься именно Кай, они все вместе решили ещё когда определялись с графиком тренировок. Даже Логан признал, что как боевая единица Кай его превосходит, несмотря на весь его опыт, уж больно у того выучка специфичная, плюс за счёт ци он может противостоять не только бойцам-физикам, но и «энергетам», что для Логана было намного сложнее. Так что роль инструктора взял на себя именно Кай.

С Маккоем у него получилось довольно интересно. Мужик хоть ещё и не достиг финальной стадии своей мутации — он ещё не трансформировался в здоровую синешёрстную гориллу, — но и в текущем своём виде силы и ловкости ему было не занимать: эдакий бодибилдер, скрещённый с гимнастом. Он легко порхал по полигону, избегая большинства атак, при этом сам пробовал разные подходы, изучая противника. Кай не стал долбить в полную силу сразу — ему было интересно, подберёт ли ключик Маккой. И тот его удивил: минут через десять боя он всё-таки исхитрился и достал Кая. Да, не сильно, но тем не менее у него получилось, что было хорошим достижением для парня, который всю жизнь занимался наукой, а не боевыми искусствами.

Кай, чуть потёр место, куда попал Маккой, поднял большой палец и сказал:

— Ты просто нечто, Хэнк. Такой аналитический талант, как у тебя, я ещё не встречал.

— Ну. — тот чуть смутился, но всё же решил ответить. — Я учёный. Я привык анализировать, почему в бою должно быть иначе?

С Джин Грей было всё совсем иначе, хотя и опыт у Кая был немалый — всё-таки столько лет тренировок с Эммой. Рыжая билась в ином стиле: она предпочитала телекинез. При этом чувствовалось, что она боится выкладываться на полную. Она швыряла в Кая различные куски рельефа, грунт, защищалась также используя телекинез. Но чем ближе он подходил, тем больше она нервничала, и чувствовалась её заминка. Каждый раз, когда она пыталась нанести удар, она словно взвешивала: не много ли она берёт, не прихлопнёт ли она экзаменатора? Это её тормозило, давало этакую задержку в бою, которую Кай чувствовал. Если бы он хотел, уже давно нанёс бы ей фатальный удар. По этому решил пока закончить тренировку и обратился к Скотту:

— Она сдерживается, верно?

Тот, чуть повесив голову, сказал:

— Да. Профессор предупредил её о том, что она обладает огромным потенциалом. Да и, насколько я знаю, у неё были проблемы с семьёй из-за её дара. Вот она и боится им пользоваться на всю катушку.

— Я понимаю, — ответил Кай. — Но ей нужно чётко определить границы. Мы либо будем тренировать то, что она сможет дать, либо ограничимся ближним боем и физическими тренировками. Но это совершенно не её конёк, понимаешь?

— Да, но тут нужно говорить с профессором, — ответил Скотт.

— Я тебя услышал, малой.

На том они и закончили разговор. Чуть позже он завёл беседу уже с Ксавьером. Тот, наблюдая за тренировкой, не был удивлён темой, что поднял Кай.

— Понимаешь, она слишком сильна. Её дар превосходит её контроль, и, к сожалению, он завязан на эмоциях. Стоит ей немножко потерять этот контроль — и остановиться сама она уже не сможет.

— Я понимаю логику, но не согласен. — Возразил Кай.

Чарльз удивлённо поднял бровь на его слова:

— Почему?

— Потому что, ограничивая её, вы не даёте ей учиться. То, что она постоянно держит часть своей силы под замком, когда-нибудь приведёт к тому, что в моменте — а такой момент наверняка наступит — использования своего полного потенциала она просто потеряется в себе, растворится в своей же силе. Вы понимаете, что она может быть опасна не только для себя, но и для тех, кто будет с ней рядом? Это же как баллон со взрывоопасным газом, который постоянно накачивают. Вы пытаетесь бороться, наращивая толщину стенок баллона, вместо того чтобы обучить девушку стравливать лишнее.

Ксавьер глубоко задумался, и Кай надеялся, что, взглянув на проблему с другой стороны, он найдёт вместе с Джин верный путь. С этого разговора у них так и повелось беседовать. Они периодически встречались и начинали обсуждать разное. У них не было какой-то определённой темы, просто совершенно внезапно Кай понял для себя, что человек, которого он опасался, на самом деле не какой-то там скрытый злой гений, а такой же человек, как и он. Да, со своими особенностями, да, с какими-то своими убеждениями, но, учитывая то, какова природа его силы, эти убеждения были отчасти оправданными. А он пытался несколько раз представить себе, что было бы, если бы он обладал такими же способностями, как Чарльз. Такая власть над умами людей — буквально стоит щёлкнуть пальцами, и любой человек сделает всё, что ты захочешь: захочешь — любовь, будет тебе любовь; захочешь — денег, он тебе их принесёт; захочешь, чтобы он кого-то убил, — он убьёт. Абсолютная власть. Трудно даже себе самому ответить сумел бы он сам не превратится в морального урода? Это пугало. И тут бы стоило, возможно, задуматься, а не промыл ли Ксавьер мозги и ему самому. Но он периодически проверял. Ци плотно блокировала его разум — не пуская туда никого чужого. Так что его отношение к Ксавьеру было настоящим: обычная человеческая харизма, интеллект, человеческие качества — всё это сочеталось в Чарльзе так, что невольно заставило его уважать. И постепенно, в этих беседах, Кай стал замечать, что, кажется, у него на одного друга становится больше.

Чарльз, к слову, занимался не только просиживанием штанов и наблюдением за тренировками. Он гулял по городу, общался с Уолтером, проверял его выкладки вместе с Хэнком и обменивался опытом, а также учил Эмму. И как-то ночью девушка похвасталась Каю о том, что после разжёвывания некоторых моментов она шагнула в понимании собственного дара не на шаг, а на все десять. Так что обмен опытом приносил пока только плюсы.

А вот Курт Вагнер стал для Кая настоящим сюрпризом. Его скорость, ловкость, манёвренность, а также навыки мечника, которые он когда-то ради шутки развивал в цирке, оказались в той комбинации, против которой его мастерства просто не хватало. Всё, на чём он выезжал, — это восприятие ци. Именно оно давало ему ощутить смещение пространства за доли секунд до того, как там появлялся со своим «бэмф» Курт, и Кай успевал реагировать. Если бы не это, то Ночной Змей разделал бы его под орех, невзирая на все его физические возможности и мастерство в боевых искусствах. Они плясали с ним с полчаса, когда Кай всё-таки прошляпил движение Курта, и тот смог достать его мечом в плечо. Нет, само плечо, конечно же, не пострадало, потому что Кай закрылся щитами из ци по самую маковку. Но сам факт, сам факт: мутант, который бился, так сказать, в ближнем бою, сумел его достать. Отскочив после попадания, Курт оказался на ветке одиноко стоящего на полигоне дерева и, запыхавшись, выдал:

— Ты просто невероятен! Ещё никто из тех, с кем я дрался, не мог меня так успешно блокировать. Я очень впечатлён, Кай.

— Спасибо, — ответил ему тот. — На самом деле, с учётом того, сколько лет меня учили и готовили к боям, ты вообще не должен был меня достать. Так что гордись, сегодня ты герой дня.

После серии спаррингов они подвели итоги, и Кай сказал, что пора начинать групповое сглаживание. Они должны начать тренироваться как между собой, так и в своих командах друг против друга, для того чтобы могли без долгого планирования включаться в бой в практически любой ситуации. Групповые тренировки Кай уже решил отдать на откуп Логану — всё-таки у того опыта больше именно в таких вещах. К тому же Логан их самих тоже тренировал, и ему будет легче вплеть в это дело новичков. Профессор, услышав все эти выкладки, лишь согласно кивнул.

Так у них и пошло: они общались и тренировались. Со временем у всех завязались между собой довольно тёплые, дружеские отношения. Ребята перестали относиться друг к другу с настороженностью. Все поняли, что угрозы друг от друга никакой нет и они здесь делают всё это лишь для того, чтобы стать сильнее.

Спустя примерно полтора месяца Кайла подбежала к Каю утром с озабоченным лицом.

— Уолтер не выходил на связь уже сутки. Его детектор молчит — то есть не передаёт данные. Он каждый вечер скидывает мне показания с выезда, а вчера — тишина.

Кай нахмурился.

— Куда он ездил?

— К северным точкам. К тем, что у новых вырубок.

— Это те, что мы сейчас как раз пытаемся выкупить?

— Да, они. И я волнуюсь. Там много людей, мы не успели перекупить и обезопасить те места. А Уолтер не выходит на связь. Как бы чего там не случилось…

Логан, сидящий у камина с сигарой, с нотками рыка сказал:

— Кай, у меня пи**ец какое плохое предчувствие.

— Если бы оно у тебя ещё пораньше сработало, бать… Ладно. Общий сбор, лучше перебдеть. Эмма, я, Логан и Реми — в одну машину. Хэнк и «молодая гвардия» — во вторую.

И он посмотрел на Чарльза с вопросом. Тот в ответ напряжённо кивнул и добавил:

— Я научил девочек, если что — они знают, как меня позвать. Я отсюда вам помогу.

Собравшись, они в быстром темпе поехали по не так давно накатанной дороге напрямик к вырубке, рядом с которой должен был быть сасквоч.

И уже подъезжая к нужному месту Кай не удержавшись начал рычать и материться, как и Логан. Они оба учуяли стоящий в их восприятии, как пелена запах крови. Много свежей крови.

До самой вырубки доезжать не стали, за пару километров остановились, вышли из машины. Все были мрачными. С обонянием был порядок: не только у Логана и Кая, Хэнк тоже учуял кровь и тоже примерно обрисовал своим в машине, что их ждёт впереди. Они переглянулись, тихо определились, кто за кем идёт, и двинулись. Впереди был Логан, буквально на полшага, за ним — Кай, потом уже шли Скотт, Джин и Эмма, замыкал Хэнк с Реми. Курт же потихоньку «блинковал» то слева, то справа от них, не уходя далеко.

Шли недолго, осторожно, стараясь не наступать на ветки, буквально минут пятнадцать, и вышли на свежую вырубку. Картина, конечно, была, что называется, за душу берёт. Как именно выглядели вырубки в семидесятых годах? Ну, не будем охватывать Россию и другие страны — конкретно в Канаде и конкретно в этот отрезок времени. Благодаря технологическому буму вырубка представляла собой полутехнологическое действо. То есть это не была куча мужиков с топорами. Вернее, они там всё же были, но, помимо них, на вырубках присутствовало много техники: спецтехника и грузовики с прицепами под вывоз стволов деревьев. Причём именно в этих годах стали вывозить не только крупные стволы, но и мелочь тоже подбирали, так как развивалась целлюлозная промышленность. Здесь были даже машины для прокладки дорог через лес, так как вывозить всё это было нужно достаточно интенсивно, и одна дорога с этим не справлялась. Уже применялись тяжёлые и многофункциональные лесозаготовительные машины: такие агрегаты могли сами валить дерево, обрезать сучья, складывать ветки и грузить стволы для транспортировки.

Всё это привело к тому, что рубка леса была очень интенсивной и довольно безжалостной: не было деревцев, которые оставляли на потом. Была лишь большая поляна с техникой самого разного направления и назначения. И что же увидели ребята, когда пришли? Техника на поляне присутствовала частично, потому что она была разорвана в клочья. Где‑то стояла вмятая кабина, из которой торчал ствол дерева, а из‑под этого ствола текли потёки крови. Где‑то сама машина находилась не на земле, а торчала на дереве, буквально согнутая пополам, обнимала ствол огромного дерева и так и осталась там висеть. Это лишь единичные примеры того, что можно было увидеть на этом побоище. Не было ни одного целого клочка, не было ни одного выжившего. Вся поляна была усеяна телами: кто‑то расплющен, кто‑то раздавлен, кто‑то порван пополам. И почерк был довольно знакомый. Кай уже видел, так сказать, этот стиль боя, и ему очень не нравилось то, что он видел. Мало того что сама картина брала за душу, так ещё и возможный автор картины не радовал.

Они все стояли посреди этой кровавой бойни, и каждый боролся с чем‑то своим: что Росомаха, что Кай, одурманенные запахом крови и видом внутренностей, сейчас усмиряли своих внутренних хищников. Даже у Хэнка мелькнуло что‑то такое. Остальные же, наоборот, всеми силами пытались удержать содержимое желудков внутри себя, потому что им ещё предстояло разобраться, кто это всё натворил, а потом — разобраться с тем, «кто» всё это натворил. Поэтому они начали медленно продвигаться дальше, туда, где слышали странный звук. Он не был похож на что‑то привычное и не был характерен для леса: это было нечто вибрирующее и одновременно звенящее, словно огромная струна под высоким напряжением, за которую кто‑то дёргал.

Они крались сквозь поляну на звук, и Логан первый учуял знакомые запахи. Он повернулся к сыну и сказал:

— То, что там произошло, действительно печально. Мне жаль, что мы не успели. — Голос Чарльза был наполнен грустью, он не играл, а действительно чувствовал долю своей вины. — Я… Я ведь ничего не почувствовал, хотя, каюсь, проверял. Но у Уолтера не было злых намерений, он действительно искренне старался помочь.

— А как можно увидеть то, чего нет? — задал вопрос Кай. — Ты смотрел в разум Уолтера, а злодеем был Танарак, чей разум видеть ты не мог.

Они сидели в гостиной, мрачные, и беседовали, предаваясь меланхолии. Помимо Кая и Ксавьера здесь также находилась Эмма — та расположилась на широком подлокотнике кресла Кая и цедила вино. Остальные разбрелись кто куда: в основном отдыхали, кто спал, а кто по укромным местечкам расползся.

— Как сам Уолтер? Он так и не пришёл в себя?

— Нет, — ответил Кай. — Он как по пути сюда отключился, так и не очнулся. Хэнк сейчас с ним в лаборатории колдует, пытается понять, что с ним.

— Так о чём ты хотел поговорить, «без купюр»?

— Сегодня я понял, что утаивать информацию — плохая идея. — Кай с мрачным выражением лица мощно глотнул дорогущего вина прямо «с горла» и продолжил. — Твой друг Эрик, ему грозит опасность, точнее, его семье в первую очередь. Он где-то в Польше, тебе его найти нетрудно будет. Но поспеши: если опоздать, он слетит с нарезки, и это будет кроваво.

— Ты не скажешь, откуда информация? — Чарльз буквально сверлил взглядом этого полного загадок мужчину.

— Не могу, друг. Если всё пойдёт по плохому сценарию, то ты можешь выдать лишнее врагу. Да не смотри ты на меня так! Просто поверь, я не просто так это делаю.

Эмма прижалась к Каю, обнимая и посылая успокаивающие волны в ментале.

— А ещё… Бл*дь… Я не знаю, как тебя предупредить и не подставить одновременно. Так, Алекс Саммерс сейчас где?

— Он в школе и…

— Отправь его куда-нибудь, иначе он может погибнуть. И усиль свои тренировки с Джин, помни, о чём я говорил.

— Кай, я не идиот. По твоим инструкциям выходит, что кто-то сильный в скором будущем может вывернуть мне мозг примерно как Уолтеру? Ты поэтому не хочешь мне подробности говорить?

— Да чтоб вас всех раком, гении сраные. Да! — психанул Кай.

— Если коротко, то вот-вот или уже проснётся древний и охренеть какой сильный мутант, который свернёт мозг четырём мутантам, попутно их усилив. Среди них будет Эрик Лэншер, а твои способности он решит отнять у тебя вместе с твоим телом. Уж очень они у тебя для мирового господства удобные.

Ксавьер задумался, что-то просчитывал в голове. Потом посмотрел на Кая.

— Я понял суть угрозы, вот только теперь ты лишил сам себя предзнания. И всё может закончиться не…

— Да хоть как поверни, а погибнет много людей! И большинство угробит Лэншер, он всю планету «раком» поставит.

— Мне кажется, тебе хватит алкоголя, — примирительно сказал Ксавьер. — Я тебя услышал и приму меры.

— А забей, меня он не берёт почти. Я на связи, держи нас в курсе, хорошо?

Чарльз кивнул. И в этот момент вошёл Хэнк — он присел на другое кресло и положил на колени кучу папок с бумагами, которые притащил с собой.

— Я бы хотел задержаться тут на несколько дней, Чарльз, — проговорил Маккой. — У Ланговски очень спорные показатели, мне нужно его понаблюдать.

— Что-то опасное? — подала голос Эмма.

— Честно, не знаю, — ответил Хэнк. — У Уолтера сейчас ДНК очень похожа на мою: у нас у обоих подавленная вторая физиологическая форма. Только у меня есть х-ген, который даёт энергию для трансформации, а у него нет. Поэтому есть вероятность того, что он спонтанно мутирует или…

— Умрёт? — спросил Кай. — А может, можно как-то дать ему х-ген? Ну или подкинуть энергии для перестройки организма?

— Эмм… Я не знаю, никогда такого не делал. Возможно, трансплантология, но донор? Да и как-то это… Не этично, попахивает…

— Допустить смерть друга попахивает, да. И не просто «попахивает», а воняет! Тебе напомнить, что перед тобой мутант-регенератор? Я тебе завтра чего хочешь в морозилке оставлю — хоть почку, хоть печень, тебе чего накидать? Только член не проси, это у меня слишком родной орган.

Эмма прыснула от смеха, а Маккой от такой речи побледнел и словил синий экран.

— Хэнк, очнись! Просто подумай — может, сыворотка какая-нибудь? Ты же себе мутацию откатываешь, так может, доработать и с эффектом наоборот?

Кай уже откровенно стебался, стараясь растормошить гения от науки, и тот на последней фразе подскочил, как будто ему гвоздь в жопу воткнули.

— Точно! Кай, ты гений! — и улетел в направлении лаборатории.

Чарльз проводил его взглядом и подвёл черту:

— Это надолго, теперь, пока не выдаст первый результат, не успокоится. — Потом перевёл взгляд на парочку и продолжил: — Мы завтра улетаем, держим связь и готовимся ко всему.

Лес у рабочего посёлка дышал летом и был таким ярким, что казался кусочком сказки. Только вот сказка, похоже, была из тех, что заканчивались плохо. Эрик стоял на коленях, руки завязывали кожаными ремнями, за спиной — жена и дочь. А вокруг — деревенские полицейские, страх и ненависть на лицах. Люди знали, с кем имеют дело, и потому пришли без металла: деревянные луки, верёвки, кожаные ремни. Ни ружей, ни пряжек, ни ключей — ничего, что он мог бы обернуть против них. Да он и не хотел крови, его единственное желание сейчас было, чтобы «они» жили. Но Нина не отпускала его. Девчушка вцепилась в его руку обеими своими, прижалась и умоляла не уходить. Десять лет ребенку, она не понимала, что такое страх отца, но душа ребёнка рвалась, когда папа говорит «не надо» голосом, которого она раньше не слышала.

— Папа, не отдавай им себя, — прошептала она. — Пожалуйста.

— Нина, иди к маме.

— Нет.

— Нина.

— Нет! — она ткнулась лицом ему в плечо. — Ты обещал. Ты обещал, что никто тебя не заберёт.

Эрик закрыл глаза. Он обещал. Он сидел с ней вечером, три дня назад, и говорил: «Никто меня не заберёт, птичка моя». И верил в это. Идиот.

Магда стояла позади дочери, лицо белое. Ей тоже хотелось выть, как волчице, и требовать отпустить мужа, но она смотрела на Нину, понимая, что дочь тоже особенная. Что Эрик может справиться, а Нина ещё слишком мала, и беречь необходимо прежде всего её. «Отпусти его. Не цепляйся за него. Отпусти — и он выживет. Мы выживем».

Нина не видела этого взгляда.

Полицейский Зденек, тот самый, который вчера пил с Эриком пиво на крыльце, держал в руках лук, тетива натянута, как и нервы у всех. Они все чувствовали опасность, они боялись Эрика. Однако он не единственный, кто мог причинить им вред. Нина не выдержала. Её боль, её страх — всё это вырвалось наружу, как у Эрика когда-то, в Освенциме, только иначе. Нина не двигала металлом. Нина звала своих друзей. Тех, кто всегда её понимал, и тех, кого она искренне любила.

И лес ей ответил.

Сначала — один ястреб. Потом — сова. Потом стая, десятки птиц, хищных, чёрных, — они обрушились на милиционеров с деревьев, с неба, рассекая воздух крыльями. А вдалеке уже был слышен рёв: к ним, ломая преграды, ломились крупные звери, стремясь защитить юную хозяйку. Магда, пытаясь успокоить дочь, крепко её обняла и шептала на ухо ребёнку, успокаивая её. Один из мужчин закричал — от острых птичьих когтей, разрывающих щеку, закрыл лицо. Зденек дёрнулся, лук трясся в руках, и тетива сорвалась.

А стрела полетела. Прямо в них, в мать с ребёнком…

Воздух внезапно стал плотным, как вода, и птицы — все разом — словно налетели на невидимую стену и зависли, трепеща крыльями. Стрела висела в полуметре от Магды, и Магда смотрела на неё, не двигаясь, боясь дышать.

Эрик почувствовал это раньше, чем увидел. Знакомое давление в голове — мягкое, тёплое, как рука на плече, которую не просил, но которой был рад.

Из-за деревьев, по тропе, в инвалидном кресле выехал Чарльз Ксавьер.

Тёмные волосы уже тронула первая седина, но живой и пытливый взгляд голубых глаз обежал всех присутствующих. Пиджак слегка расстёгнут, словно он одевался второпях. А позади Маккой катил коляску.

— Здравствуй, Эрик, — сказал Чарльз.

Эрик не ответил. Он смотрел на стрелу — она всё ещё висела в воздухе, дрожа.

Ксавьер чуть повёл рукой, и стрела мягко, как пёрышко, упала в траву.

Все выдохнули: как бы мужикам ни хотелось повязать опасного преступника, ребёнка же убивать они не хотели.

Нина тоже смотрела на Чарльза, и её хватка на руке Эрика ослабла — на секунду, на вдох.

— Кто вы? — спросил Зденек.

— Вы не нашли его, он уже скрылся, — ответил колясочник полиции, и те, повторив его слова, разошлись с слегка остекленевшими глазами.

— Эрик, — сказал Чарльз. — У нас мало времени.

Магнето повернулся к дочке. Та снова вцепилась в его руку — крепче, чем прежде.

— Нет, — сказала она. — Нет, папа.

— Птичка…

— Ты обещал! — закричала она, и ястреб над головой закричал вместе с ней, и стая взвилась, и Чарльз закрыл глаза — и птицы успокоились. Все. Разом. Как будто кто-то выключил звук.

Нина всхлипнула, удивлённая.

— Я не забираю его у тебя, — сказал Чарльз. Он обращался к Нине, не к Эрику. Голос мягкий, как для ребёнка, — потому что это и был ребёнок. — Я забираю всех вас. Тебя, маму, папу. Вместе.

Нина посмотрела на него. Потом на Эрика.

— Он не врёт? — шепотом спросила она.

Эрик стиснул зубы.

— Нет, — сказал он. — Чарльз не умеет врать.

— И всё-таки я не понимаю, Чарльз: откуда ты узнал, что нам грозит опасность? Ты следил за мной, а ведь обещал этого не делать!

Они, Ксавьер и Эрик, находились в кабинете директора школы, где Лэншер пытался уложить в голове цельную картину, но не получалось — не хватало информации. Вчера, когда они только прилетели, ему было не до этого. Пока они расположились, пока уладили часть бытовых моментов, наступила ночь, и усталость взяла своё. Сейчас же на свежую голову Эрик понял, что Чарльз не всё ему говорит. Это напрягало, поэтому, поймав того в кабинете, он и пытал друга.

— Эрик, я не следил, но в нашем мире много странного, тебе ли не знать? Мне подсказали, и я не медлил.

— Кто? Ничего не делается в нашем поганом мире просто так. Расскажи больше, я хочу понять. — Лэншер расхаживал по кабинету взад-вперёд, словно тигр, которому на хвост наступили. Он чувствовал тревогу, но не мог понять, где источник, поэтому и пытал друга.

— Мне-то ты веришь? — Чарльз обаятельно поиграл бровями, стараясь свести всё в шутку. Сбить настрой, а то не ровён час Магнето опять учудит на эмоциях чего. — Я уверен в источнике, и тебе всё расскажу, просто чуть позже. Тебе же сейчас нужно помочь семье обустроить…

Договорить он не успел, так как заметил позади Эрика, как в ниоткуда появившемся свечении стали проявляться три силуэта. Затем свечение пропало, а силуэты превратились в трёх явно мутантов.

В центре стоял крупный, даже очень, мужчина, закованный в какой-то технологический костюм — то ли экзоскелет, то ли просто кастомный доспех, было не очень ясно. Поверх брони был накинут дорогой по виду и стилизованный под египетские мотивы плащ с сейчас откинутым капюшоном. Откинутый капюшон демонстрировал широкоскулое лицо с серой кожей и синими полосами вокруг губ и глаз. Глаза же — два сплошных чёрных пятна на фоне белизны глазных яблок — они смотрели на всех властно и по-хозяйски, словно оценивая купленные товары.

Слева от великана стояла высокая, стройная мулатка. Девушка была одета несколько откровенно, словно контрастируя с эпатажной причёской: полностью белые волосы были уложены в дерзко смотрящий ирокез.

А справа стоял огромный, явно выше двух метров, громила. Он был в одних лишь штанах, и поэтому было хорошо видно белую, почти прозрачную кожу, под которой перекатывались литые мышцы. Пальцы рук оканчивались звериными когтями, а изо рта торчали внушительные клыки. Нос чуть приплюснутый, и крупные глаза — необычные, розовые, они словно насквозь просвечивали, нагоняя жуть.

— Хмм, Калибан, ты молодец. Мы наконец-то его нашли, — гулко произнёс серокожий великан, кладя руку на белокожего. — Пойдём с нами, Магнето, я помогу тебе исполнить твою мечту.

— Ты кто ещё, бл*дь, такой? — в шоке спросил обернувшийся Эрик. Чувство тревоги, что он испытывал в последнее время, сейчас просто орало, требуя валить подальше. Но семья… Устраивать тут бой — идея плохая. Он это понимал и сейчас в голове материл Чарльза с его тайнами.

— Я? Я ваш прародитель, настала пора вернуть этот мир нам, богам, и… Оу! Вот это да, я искал один бриллиант, а нашёл два. — С этими словами он перевёл взгляд на Чарльза. А тот уже трясся, отчаянно пытаясь не пустить в разум серокожего, но куда там. Сам же создал канал, пытаясь повлиять на него, и теперь терял контроль над собственной силой и памятью. Великан, пробив все щиты мимоходом, заметил в памяти телепата недавний разговор того с ещё одним мутантом.

— Интересно. — Он потянул нить памяти дальше и увидел бой с одним из существ, которого когда-то низвергал сам. — О, ещё интереснее.

В конце концов, обессиленный от неравной борьбы, Чарльз потерял сознание.

Эрик, увидев это, не выдержал: кабинет начал дрожать, весь металл в кабинете ожил. Магнето уже начал прикидывать, куда, кого, как и в какой последовательности, но поймал взгляд бледного, и ужас накрыл его. Образы всего самого худшего, что происходило с ним в жизни, переплелись со страхами о том, что может произойти. Он забормотал: «Нет, нет… Не надо, Нина!» Металл, зависший в воздухе, потерял «власть хозяина» и опал. Серокожий сделал пасс рукой, и Эрик тоже отключился.

— Мы забираем их обоих, — сказал он бледному. Тот подхватил тела, и вся компания исчезла в новой вспышке.

Уолтер очнулся через две недели. И нет, это, увы, было не как в больнице, полечили и выздоровел. Тут, скорее, наоборот. Беда была в том, что после фокуса Танарака Ланговски был похож на оторванный рукав от, ну, пусть будет, свитера. Шерстяного такого, ага. Так вот, свитер забрали, а рукав остался, и теперь по «шву» потихоньку распускается. Это Кай примерно интерпретирует то, что видел через ци. Что там с ДНК, несмотря на объяснения Маккоя, он так и не понял точно, а упрощенно — то же, что и он через ци видел. И его идея с сывороткой — это то, что могло бы решить вопрос. При правильно подобранном доноре, или «свитере», если так понятнее, сыворотка пришьет рукав, и все по идее будет тип-топ. Кай даже думал, что у них есть идеальный вариант: сам Хенк был похож на сасквоча, и думалось, что его ДНК встанут как надо, но нет. Тесты показывали начало реакции клеток: они под влиянием Гена-Х от Хенка, переданного через сыворотку, начали выстраиваться в новую структуру. Но в процентах на семидесяти сдыхали. Причины были не ясны, и тогда Кай, как истинный русский, предложил взять образцы всех, кто есть, и смешивать в произвольном порядке, пока не получится. Маккой покрутил у виска, мол, «че за бред?», на что ему было указано, что метод «академического втыка» вполне себе научный, он же экспериментальный. Хенк повздыхал, но сделал, и получилось, только структура выстроилась лишь в варианте ДНК Хенка плюс ДНК Эммы. «Хмм, у нас будет волосатый телепат?» Оказалось, не совсем: когда чудо-препарат ширнули в Уолтера, тот очнулся с ходу, только принялся орать матом и скулить от боли, попутно набирая массу. Это было похоже на его превращение в сасквоча. Только в этот раз вместо шерсти на увеличившемся до все тех же двух с половиной метров великане выросла алмазная броня, как у Эммы. Перестав дёргаться и разрушать лабораторию, Ланговски с удивлением уставился на свои руки и тело, а красив чертяка и грозен. Если Эмма была изящной статуей, то тут натуральный танк, эдакий алмазный голем.

Способность менять форму осталась при нем, так что, превратившись назад в человека, он попросил штаны… Да епта, задолбал уже, так на него их не напасёшься. Принялся на пару с Хэнком изучать, что у них получилось, а получилось удачно — направленная мутация. Правда, повторение с кем-то другим маловероятно, если только случай похожий будет, но это один на миллион.

Хенк уехал еще через неделю. А мы тем временем закончили создание фонда помощи семьям погибших на той вырубке. Да, нашей вины не было, но вся наша команда чувствовала причастность, и мы не смогли иначе. Хоть так помогли — раз спасти не успели.

А Кай закончил своё обучение, диплом был успешно защищен. Они его знатно «обмыли», после чего Эмма утащила Кая «праздновать» в Монт-Тремблан, где они провели несколько дней в настоящей романтике, только вдвоем.

Это было прекрасно, вот только на третий день их отдыха Кай почувствовал тревогу, чутье начало биться внутри, предвещая неприятности.

Проснувшись рано утром и не сумев отогнать поганое чувство, он решил прогуляться до озера. Чмокнув спящую девушку в красивый носик, он текучим движением бесшумно покинул кровать. Было рано, они находились в Лаврентийских горах, и он собирался к озеру. Там должно быть пипец как холодно, но Кай хотел именно этого: ему хотелось сейчас выморозить из своей дурной головы непонятные страхи. Поэтому он пошел лишь в спортивных штанах, даже обуваться не стал. С его бешеным метаболизмом ему в принципе замёрзнуть не грозило. Он шел, пытаясь через наслаждение красотой озера на фоне гор прочистить мозг. И в какой-то момент ему даже начало удаваться. Он вспомнил, как стоял вот так же, любуясь горами и тамошним рассветом в Кунь-Луне. Это была как бы веха жизни, которую он тогда провожал. «А что, если и сейчас так же?» Отогнав глупую мысль, вспомнил обещание матери, выполненное лишь наполовину. Отца-то он нашел, но вот как его в Кунь-Лунь вести? Мать вряд ли Кайле порадуется. «И уж точно бате гарема не видать, хех.»

Первые лучи солнца выглянули из-за гор и заиграли бликами по поверхности озера. Он любовался игрой света, вдыхал чистый горный воздух, одновременно прогоняя энергию и по меридианам через все три даньтяня. Вот уже несколько минут он чувствовал, что не один, только ни одно из восприятий не улавливало его. Лишь интуиция.

— Ну и долго ты будешь действовать мне на нервы? Или ты скрытый онанист?

Он услышал отчётливо: кто-то издал довольный «хмык». А потом он начал чувствовать: сначала давящее присутствие, как будто надел на себя тяжёлую сбрую, — вроде и терпимо, но давит. Затем уловил запах: пахло металлом и раскалённым песком. И наконец-то восприятие ци засекло в нескольких метрах от себя такой плотный водоворот энергии, что он почувствовал, как это самое восприятие начало сбоить. Это словно глазами смотреть на сварку или солнце, если так понятнее. «Охренеть, и вот это я собирался побеждать? Монстр, даже Великие Звери рядом с ним лишь щеночки… Пи**ец котенку.» И наконец он проявился в зрительном восприятии. «Похож на киноверсию, только пошире в плечах, мини-халк короче. Хотя он же вроде может менять себя как угодно, контроль собственных атомов — его родная сила.»

Гуманоидный, серокожий великан царственно восседал на каменном троне. «Как он его сюда припер?» Технологическая броня поблескивала в первых лучах солнца, а глаза… глаза были «жесть» какие неприятные, «как у мёртвой рыбы» — он смотрел на него и оценивал, складывалось ощущение, что ему нравится то, что он видит.

— Эн Сабах Нур, — Кай сказал это вслух, и его голос не дрогнул, ну, он на это надеялся. Драконы на руках шевелились, трепетали, но он старался сдерживать и их: они с ним единое целое, не нужно давать понять этой «хатони», как ему страшно.

Существо на троне — Апокалипсис — повернуло голову чуть набок. Медленно. И заговорило.

Голос был низким, резонирующим, как вибрация земли при землетрясении, он пробирал до костей. «Вот сука, он же просто говорит, а я себя дитём чувствую, хотя рядом с ним — да, точно, не помню, ему что-то около трёх тысяч лет.»

— Ты знаешь моё имя. Ты знаешь, что я есть, хотя почти все забыли. И ты знаешь, чего я хочу?

— Знаю, — Кай не стал отрицать. Бессмысленно.

— Ты — сильный. Твоё тело регенерирует. Твой разум закрыт. Твой ци — мощен. Ты — воин, который прошёл испытание, которое не прошёл бы ни один из твоих соплеменников. Ты выстоял против Великого Зверя — одного из восьми, которые старше меня. И ты — выжил.»

Пауза. Давление усилилось. Драконы вибрировали, и Кай чувствовал, как его барьеры — ци-стены, которые он строил годами — трещат просто от присутствия этого чудовища. Но он не хотел давать волю инстинктам, он понимал, что сейчас его давят по всем фронтам для того, чтобы он даже не помыслил о сопротивлении, головой понимал, осталось объяснить это своему внутреннему зверю, напомнить тому, что он, ссука, вообще-то хищник, мать его, а не мышь-полевка.

«Я предлагаю тебе силу. Не ту, что у тебя есть, — другую. Силу, которая тебя возвысит так, что даже Великие Звери не посмеют и смотреть в твою сторону. Силу, которая позволит тебе защищать тех, кого ты любишь. Силу, которая даст тебе то, чего тебе не хватило, когда ты бился с Танараком, — и ты знаешь, что не хватало. Больше не придется рисковать родными. Я предлагаю стать моим Вестником — Войной. И в обмен — ты получишь всё.»

Кай молчал, ему просто не хватало контроля на речь. Он боролся. Давление на его ци-барьеры было таким, что «белый» дракон уже не пульсировал — он дрожал, как лист на ветру. «Чёрный» метался по руке, словно змея в мешке. Его барьеры держали, однако ощущалось, что Апокалипсис не давит на полную. «Древняя Хатонь» показывал: стоит ему захотеть, и Кай будет сломан.

«Да вот хер тебе в сумку, урод!»

— Отказываюсь. — Твердо, с вложением ци в слова, ответил и приготовился умирать…

Апокалипсис не двинулся. Но давление — пропало. Мгновенно, как выключателем щелкнули. И от этого стало хуже: Кай понял, что это значит. «Сейчас начнётся…»

— Ты думаешь, что можешь отказаться? Глупое дитя, твоё согласие мне не нужно. Мне нужно — твоё тело.

А потом — боль.

Его разрывало на кусочки как физически, так и ментально. Что-то, что Кай для себя, исходя из воспоминаний, называл «Технологией Небесных», которая вросла в Апокалипсиса и была им, потянулось к Каю. Во всех спектрах восприятия он видел, как нечто спрутообразное врывается в него через мясо, через разум и через ци. Проникает в меридианы и ползет через центры силы, через драконов. Кай почувствовал, как «чёрный» дракон — его «чёрный», который был с ним с Кунь-Луня, который хранил его техники, помогал ему и был частью его — изменился, вырос и — вспыхнул. Не его обычным чёрным пламенем, а дополнилось еще какой-то энергией. Она переплавляла энергетическую сущность во что-то техно-органическое, «черный» стал живым металлом, который врастал в его руку. Кай закричал, больно и страшно, какая-то древняя «тентакля» ползала в нем и изменяла, перестраивала его. Каналы ци, которые шли по меридианам, — расширялись, переплетались с чем-то, что было не ци, а источником энергии «целестиалов». «Почему-то именно в этот момент он вспомнил, что технология, перекраивающая его, была именно из расы местных богов — Целистиалов. Видимо, мозг то же препарируется.» Чёрный дракон врастал в его руку, формируя структуры, которых там не было: каналы, трубки, жилы, которые светились синим, как линии на теле Апокалипсиса.

Левая рука — «белый» дракон — и тот не устоял. Белый, который хранил щиты, который лечил, который был его защитой, — вспыхнул белым, а потом — погас. И вместо него — то же: техно-органические структуры, врастающие в плоть, переплетённые с ци-каналами, но уже не его «родные», а чужие, намного крепче и сильнее.

Кай упал на колени. Его трясло. Когти вышли — и он увидел, как они меняются: костяные, грубые, — покрываются слоем чего-то, что было между металлом и хитином, синеватого, мерцающего. Не адамантий. Не металл. Что-то из технологии «целестиалов», что делало их прочнее и — проводимыми для новой энергии, которая текла по его венам.

Регенерация — он чувствовал, как она меняется. Потому что прямо сейчас его тело получало огромное количество ран. Они тут же регенерировали, появлялись и снова заживали, все быстрее и быстрее. Раньше — рана закрывалась за секунды. Теперь — за доли секунды. Но не это было главным. Главное — крепость организма. Его тело, перестроенное древней технологией, теперь не просто залечивало раны — оно попросту отказывалось получать травмы. Физическая мощь так же возросла в разы, как и скорость с восприятием. Еще не «супермен», но уже рядом.

Ментальный барьер, на который Кай сейчас очень сильно надеялся, так как не хотел терять себя. Он почувствовал, как ци-стена, возводимая годами, исчезает. «Пумф» — и нету. Сознание еще пыталось что-то делать и даже делало, лихорадочно, он собрал все своё «Я» и швырнул эдакий «бэкап» в их с Эммой канал. Однако последнее, что уловил еще «Кай», — это как канал грубо разрывается и разлетается. Техно-органическая структура, вросшая в его мозг, формировала нечто, что не было ни ци, ни телепатией. Это был — купол. Постоянный, автономный, работающий без его участия. Ни один телепат не мог его пробить. Ни один — не мог его найти. Он стал ментальным призраком.

А потом — пришло спокойствие. Уже не его. Чужое. Другой Кай почувствовал, что всё, что он делал, — мелко. Что его семья, его команда, его Эмма — это все не существенно, детский сад. И единственное, что имеет значение, — сила. Потому что лишь сильные имеют право на жизнь, а сильнейшие должны править сильными. Он теперь был одним из сильнейших.

Кай закрыл глаза. И когда открыл — они горели ярко-синим пламенем, как индикатор того, что его просто распирает от внутренней мощи.

Эмма проснулась от ужаса: она почувствовала, как их связь с Каем трещит по швам. Она скользнула по ней к любимому и ощутила сумбурно собранный ком ментальной энергии, который уже начал распадаться. Она на каком-то наитии подхватила это «нечто» и подпитала, удерживая в своем внутреннем пространстве. Сама же помчалась к Каю, но… Его не было, она ощутила лишь обрывок, который распадался как ненужный придаток. Ужас охватил девушку, первая мысль: «Погиб? Нет, он не мог, только не он, невозможно.» Эмма подскочила с кровати, разрушенная связь ей дала хотя бы одно — направление. Выскочила, едва накинув пальто, и понеслась со всей возможной скоростью. Выбежав к озеру, замерла…

Берег был весь изрыт, следов боя нет, но при этом ментал бурлил. Она чувствовала отголоски: здесь был Кай, и ему было очень плохо, а потом его не стало — это чуть не ввергло девушку в истерику. Но она своей же силой себя успокоила: «Не время для соплей, это я еще успею. Нужно понять, что случилось.»

Она уловила ментальный след еще двух существ. Один не скрывался, ему явно нечего было бояться: что-то могучее, настолько что недавний «Великий Зверь» побледнел в её памяти на его фоне. Его энергии вокруг было море, она подавляла и пугала до чёртиков. Второй мелькнул на мгновение и исчез полностью, словно его стерли из реальности, как и Кая.

И это все, что она смогла ощутить. Силы и хладнокровие начали её покидать, она упала на колени прямо в снег. Слезы уже не могла сдержать, истерика приближалась, а в голове билось: «Так он всё-таки погиб?»