Я умер во вторник вечером, за кухонным столом.

Ничего подходящего для последнего вечера в моей жизни в нём не было. На столе стояла сковорода с остывшей картошкой, рядом — кружка с чаем, который я уже два раза подогревал и всё равно забывал пить. Ноутбук я притащил на кухню только потому, что в комнате было душно. На экране висела рабочая таблица. Я обещал себе закрыть её ещё в семь.

Было без четверти десять.

Я ткнул вилкой в край котлеты, посмотрел на одну строку в таблице и подумал, что Пашка опять округлил коэффициент вверх — так расчётный расход лучше сходился с фактическим. Не катастрофа. Утром надо будет спросить, откуда он взял коэффициент. Если из старого расчёта, пересчитать. Если из головы — заставить пересчитать его.

Телефон коротко дрогнул у локтя.

Мама прислала фотографию банки с огурцами и подпись: «Эти нормальные. Те не бери».

Я усмехнулся, написал «понял» и не отправил. Решил сначала доесть.

Вилка выпала из правой руки.

Вилка ударилась о тарелку, соскользнула на стол и оставила тонкую масляную полоску возле ноутбука. Я сжал пальцы правой руки. Не получилось.

Попытался поднять руку.

Рука не поднялась.

Так.

Я отодвинул стул левой ногой, хотел встать и сразу понял, что с ногой тоже что-то не то. Не боль. Хуже. Она была моей, я это знал, но команда до неё как будто не дошла.

Инсульт.

Мысль появилась неуместно спокойно. Я успел даже этому удивиться.

Телефон лежал в двадцати сантиметрах.

Я потянулся к нему левой рукой. Стол поехал куда-то вбок. Или я поехал. Край столешницы ударил в плечо. В голове резко стало тесно, будто кто-то изнутри вбил между костями горячий клин.

До телефона я не достал.

Потом не стало ни стола, ни кухни, ни боли.

Сознание вернулось без света.

Сначала я решил, что не умер.

Вариант был настолько очевидный, что я ухватился за него сразу: больница, реанимация, кома, какая-нибудь глубокая седация. Глаза не открываются, тело отключено, мозг собирается по кускам. Я слышал истории, как люди потом вспоминали голоса врачей. Вполне могло быть что-то такое.

Я попробовал открыть глаза.

Ничего.

Попробовал пошевелить пальцами.

Что-то дёрнулось. Не там, где я ждал. Слишком близко, слишком слабо, и я даже не был уверен, что это сделал я.

Вокруг было тепло. Не комнатное тепло — плотное, одинаковое со всех сторон. На тело постоянно что-то давило, но не больно. Звуки приходили глухими толчками. Один повторялся всё время: тук-тук, тук-тук, тук-тук. Не мой пульс. Слишком далеко и слишком огромно.

Я начал считать.

Сбился на двадцати семи.

Начал снова.

Сбился раньше.

Сон навалился внезапно, без нормального перехода. Я ещё пытался удержать число, потом числа не стало.

Следующее пробуждение могло наступить через минуту. Через сутки. Через неделю. Понятия не имею.

Я снова проверил руки. Потом ноги. По крайней мере, то, что считал руками и ногами. Движения получались беспорядочными, слабенькими. Пространства вокруг почти не было. Я упирался во что-то мягкое, скользкое, живое. Иногда весь мир медленно переворачивался, и меня тащило вместе с ним.

Больница становилась плохой версией.

Аппарат жизнеобеспечения? Можно было придумать. Ванна с жидкостью? Уже хуже. Полная сенсорная изоляция, паралич, искусственная вентиляция — я перебирал объяснения, а потом сам же в них лез с отвёрткой.

Если вентиляция, где дыхание?

Я попробовал вдохнуть глубже.

Ничего не получилось. Не потому, что не хватало воздуха. Само действие как будто не существовало. Грудь не слушалась или ещё не умела делать то, чего я от неё требовал.

Вот тогда мне стало по-настоящему страшно.

Собственное сердце я всё равно толком не отличал от того большого ритма за стенкой. Появилось животное желание вырваться, и тело ответило на него несколькими жалкими судорогами.

Места больше не стало.

Я устал почти сразу.

— Да что за хрень, — сказал я.

Конечно, не сказал. Я услышал фразу только у себя в голове.

Потом снова уснул.

Так продолжалось долго. Я пытался оценивать время по пробуждениям, потом бросил. Сон не приходил по расписанию и не оставлял после себя нормального ощущения прошедших часов. Иногда снаружи было шумнее. Иногда тот огромный пульс ускорялся. Доносились низкие раскаты голосов — не слова, даже не речь, скорее ритм и вибрация. Один голос встречался чаще других.

Я не мог разобрать ни звука.

В какой-то момент я перестал ждать врачей.

Не в один конкретный день. Просто однажды поймал себя на том, что уже несколько пробуждений подряд не представлял потолок реанимации и трубку в горле.

Оставалась версия, от которой я каждый раз старался уйти к чему-нибудь менее идиотскому.

Маленькое тело.

Нет дыхания.

Чужой пульс рядом.

Теснота, жидкость, движения большого тела вокруг.

Я знал, как это выглядит на картинках. Все знают. Не надо быть врачом.

— Нет, — подумал я.

Через какое-то время повторил:

— Нет. Ну нет же.

Я повторил это ещё несколько раз, уже без особой надежды, что от повторения появится другая версия.

Я стал проверять память.

Мне просто нужно было за что-то держаться, а кроме головы у меня ничего не осталось.

Артём Ковалёв. Тридцать восемь лет. Инженер-технолог. Теплообменники. Дальний Восток. Отец умер, когда мне было двадцать шесть. Мама жива. Лена — шесть лет вместе, полтора года как разошлись. На работе с утра проверить Пашкин коэффициент.

Последний пункт был уже бессмысленным, но я всё равно повторял его дольше остальных.

Иногда между этими словами всплывала кухня: стол, ноутбук, остывшая картошка.

Потом становилось тесно, сонно или просто неудобно, и мысль распадалась.

Рождение я помню хуже, чем смерть.

Смерть заняла несколько секунд и оставила чистый след. Рождение тянулось, давило, останавливалось, начиналось снова. Пространство, которого и так почти не было, вдруг стало сжиматься со всех сторон. Меня толкало туда, куда я не собирался. Тело работало само. Иногда казалось, что меня сейчас просто раздавит, потом давление отпускало, и я успевал провалиться в мутную полудрёму.

Я ничего не мог сделать, потому что от меня ничего не зависело.

Это бесило больше всего.

Потом мир кончился ещё раз.

Холод.

Свет — даже через закрытые веки такой яркий, что я попытался отвернуться.

Воздух ворвался в грудь, ободрал её изнутри, тело выгнулось и закричало.

Я не собирался кричать.

Крик вышел сам, длинный, сиплый, унизительно высокий.

Кто-то быстро говорил рядом. Слова были чужими. Совсем. Не английский, не что-то европейское, не набор терминов, который можно ухватить по корням. Я слышал интонацию, но смысл не цеплялся ни за что.

Меня вытерли, завернули, прижали к тёплой коже.

Женщина.

Я ещё не знал, что её зовут Иса.

Её сердце я узнал сразу.

Никакой мистики: тот самый ритм месяцами — если это были месяцы — бил через весь мой прежний мир.

От узнавания стало странно. Почти спокойно, потом сразу нет.

Она говорила. Я не понимал. В голосе была усталость, и ещё она несколько раз повторила один короткий набор звуков.

Ка-эл.

Каэл.

Каэл.

Тогда я не понял, что это моё имя.

Я вообще мало что понимал в следующие дни.

Первые ночи я всё ещё ждал, что проснусь по-настоящему. Не то чтобы верил в это. Скорее мозг продолжал делать привычную вещь: если текущая версия не нравится, ищи следующую. Может, всё это галлюцинация после кровоизлияния. Может, я лежу в реанимации и собираю из обрывков звука какой-то особенно убедительный бред. Может, завтра открою глаза и увижу белый потолок, а медсестра скажет не дёргаться.

Я проверял эту версию каждый раз после сна.

Свет другой. Голоса те же чужие. Тело маленькое. Женщина рядом.

Не сходилось.

Однажды ночью меня уложили в узкую кроватку возле большой кровати. В комнате горел слабый тёплый свет у пола. Иса заснула почти сразу, отвернувшись от меня, и впервые за долгое время вокруг стало тихо. Не абсолютно: где-то в стене еле слышно шёл воздух, за окном что-то постукивало, сама Иса дышала. Но никто меня не трогал, не кормил, не перекладывал.

Я лежал и вспоминал свою кухню.

Не смерть. До смерти.

Стол был дешёвый, с покрытием под серое дерево. Один угол снизу вздулся после того, как я зимой оставил возле него мокрый пакет. На холодильнике висел магнит из Хабаровска, хотя покупал его не я, а мать. В шкафу над мойкой год лежала пачка гречки, которую я всё время отодвигал, потому что сначала надо доесть другую.

Абсолютно ненужные вещи.

Я вспоминал их одну за другой, пока не добрался до телефона на столе. До сообщения. До неотправленного «понял».

Вот тут я застрял.

Мама.

Я старался не представлять, кто меня найдёт и когда ей позвонят. Не получилось. Я увидел её на кухне у себя дома — не у меня, у неё, — с телефоном в руке. Потом картинка почему-то сменилась на подъезд, хотя она жила не там, и я разозлился на собственную голову за бессмысленную подмену.

Лена всплыла следом. Полтора года мы почти не общались, и всё равно мне вдруг захотелось знать, кто ей скажет. Может, никто. Может, через месяц услышит от общего знакомого и скажет: «Вот же». Может, сядет. Может, не сядет. Я не имел права дописывать за неё эту сцену. При жизни у меня это тоже плохо получалось.

Я попытался повернуть голову к Исе.

Получилось сантиметра на два.

Она спала. Лицо в полумраке я видел плохо, только тёмный силуэт волос на подушке. Чужая женщина. Живая. Настолько близко, что я слышал её дыхание.

Меня накрыло простой, неприятной мыслью: даже если завтра я всё-таки проснусь в больнице, сейчас мне от неё зависит всё. Если я замёрзну, она укроет. Если захлебнусь, она поднимет. Если захочу есть, я не добуду себе еду, как бы хорошо ни помнил устройство теплообменника.

Я решил не орать. Не потому что хотел дать ей поспать — хотя, наверное, и поэтому тоже. Просто в тот момент мне нужно было сделать хоть что-то самому.

Минуты через три я проголодался и заорал.

Иса открыла глаза сразу.

Никакого достоинства в младенчестве не оказалось.

Тело требовало есть, спать, орать и портить пелёнки с такой уверенностью, будто вопрос моего мнения никогда не стоял. Я мог рассуждать о случившемся сколько угодно, но стоило проголодаться — все версии мира уступали одному тупому требованию. Хотелось есть. Сейчас. Не через пять минут, не после проверки гипотезы.

Зрение было отвратительным. Всё, что было дальше вытянутой руки, расплывалось. Лица появлялись слишком близко, исчезали, возвращались. У женщины были тёмные волосы и привычка убирать их за ухо одним и тем же движением, когда держала меня одной рукой. Второй взрослый — мужчина — держал меня так, будто ему выдали изделие без инструкции и предупредили, что уронить нельзя.

Его звали Даррен. Это я понял позже, когда начал различать повторяющиеся слова.

В первые дни он чаще стоял рядом, чем брал меня. Зато когда всё-таки брал, обязательно проверял ладонью затылок, потом переставлял вторую руку, потом ещё раз первую. Женщина однажды сказала ему что-то длинное, усталое. Он ответил. Она засмеялась — коротко и зло не настолько, чтобы это было ссорой.

Дом я начал запоминать кусками.

Сначала потолок. Светлая панель с тонким тёмным швом поперёк. Потом окно, которое утром бывало прозрачным, а когда на него падало яркое солнце, постепенно темнело само. Потом угол шкафа возле двери — на нём была вмятина, очень обычная.

Дом не выглядел космическим. Это стало одной из первых вещей, которые меня всерьёз озадачили.

Кухня была кухней. Стол. Стулья. Посуда. Кастрюля, которую Иса однажды оставила на плите и вернулась к ней через десять минут, не обнаружив ни пожара, ни пригоревшего дна. Дверь в кладовую иногда заедала, и Даррен открывал её коротким движением вверх и на себя. У входа стояли грязные ботинки. На полке лежала куча мелочи, которую никто не удосуживался разобрать.

При этом свет сам становился тише к вечеру. Воздух никогда не был душным, хотя окон зимой — я тогда ещё не знал, что это зима, — не открывали. Один раз Даррен пролил на пол густой тёмный соус, вытер только то, во что мог наступить, и ушёл. Через несколько минут из-под нижнего шкафа выехала плоская машинка и принялась методично собирать остатки.

Я смотрел на неё, пока она не уехала обратно под шкаф.

Я тогда вообще был занят другими задачами.

Например, рукой.

Между желанием схватить предмет и самим хватанием лежала пропасть. Я смотрел на край одеяла, приказывал пальцам закрыться — и они закрывались где-то рядом, иногда через секунду, иногда вообще не те. Если удавалось зацепиться, рука уставала почти сразу. От злости я напрягался сильнее, движение становилось ещё хуже, и всё заканчивалось тем, что я орал.

Иса приходила, брала меня на руки и начинала искать причину.

Голоден? Нет. Мокрый? Нет. Жарко? Нет. Живот? Возможно. Сонный? Точно.

Последний вариант меня оскорблял, пока я не засыпал у неё на плече.

Месяца через два — оценка очень приблизительная — я уже мог попасть ладонью по нужному месту чаще, чем случайно. Ещё через какое-то время научился удерживать мягкий край её рукава. Это не давало ничего полезного. Просто ткань шуршала между пальцами, а я мог её держать.

Несколько дней я занимался этим с упорством человека, которому больше нечем заняться.

Мир за пределами комнаты существовал пока в виде чужих рук и коротких поездок по дому. Иса носила меня на кухню, в общую комнату, иногда к двери, когда кто-то приходил. Пару раз меня заворачивали так основательно, что оставался один нос, и выносили наружу.

Первый такой выход я почти проспал. Во второй раз успел посмотреть.

Над крыльцом было очень светло. Снег — по крайней мере, это точно был снег — лежал на крыше соседнего дома и на низкой ограде. Дальше, за постройками, темнели деревья. Не голые зимние стволы, которых я ожидал, а густые почти чёрные кроны. Я решил, что это хвойные и что странный цвет даёт освещение. Сам свет тоже казался теплее земного, чуть оранжевым. Я моргнул, посмотрел снова. Не изменилось.

Я запомнил это как вопрос и ничего с ним не сделал.

В тот период таких вопросов становилось много. Почему ночью за окном иногда светлее, чем должно? Как тонкая пластинка на кухонной стене успевает показывать движущуюся схему улицы, а потом снова становится обычной серой поверхностью? Почему некоторые знакомые на вид вещи ведут себя чуть-чуть не так?

Я мог только смотреть.

Через минуту меня обычно интересовало уже другое: мокрый рукав, зуд под воротом, сон.

Это даже немного спасало. Если бы я мог сутками без перерыва думать о Земле, наверное, свихнулся бы. А так я вспоминал мать, потом начинал икать; пытался понять, где нахожусь, потом видел собственную ногу и полминуты добивался, чтобы она перестала махать. Жизнь всё время перебивала меня каким-нибудь мелким телесным хамством.

Язык приходил медленнее, чем мне хотелось, и быстрее, чем, наверное, должен был.

Сначала отделились имена.

«Каэл» звучало, когда смотрели на меня, брали меня, ругались из-за меня, смеялись надо мной и среди ночи уговаривали меня прекратить делать то, что я делал. Значит, Каэл — я. Неприятно, но неоспоримо.

«Иса» Даррен произносил одним способом, а посторонние голоса у двери — другим. «Даррен» Иса могла сказать так, что без перевода было ясно: человек опять сделал что-то, чего делать не следовало.

Потом полезли простые глаголы, предметы, время, бытовая ругань. Грамматика долго оставалась кашей. Я ловил повтор, привязывал к ситуации, потом обнаруживал, что привязал неправильно, и начинал заново.

Очень помогало то, что взрослые не имели ни малейшего намерения меня учить.

Они просто жили рядом.

Однажды вечером Иса готовила что-то у стола, удерживая меня левой рукой и прижимая к боку. Я уже не помещался у неё на одной руке так удобно, как раньше, и она всё время пересаживала меня выше. Даррен вошёл с улицы, бросил на пол у двери тяжёлую куртку и сразу получил замечание.

— Не там, — сказала Иса через плечо.

Он посмотрел на куртку, потом на неё.

— Она мокрая.

— Повесь к тёплой стене.

Даррен поднял куртку и повесил её. С неё сразу закапало на пол.

— В сарае опять заклинило вторую створку, — сказал он уже оттуда. — Я её дожал, но завтра всё равно полезу. Если оставить, кто-нибудь встанет с грузом посреди проезда.

Иса положила нож на доску и повернулась к нему.

— Завтра ты обещал закончить теплообменник у соседей в пристройке.

Даррен уже потянулся ко мне, но после её слов остановился и посмотрел куда-то поверх моей головы.

— Я помню.

Иса снова повернулась к доске.

— Нет, ты сейчас вспомнил.

Даррен усмехнулся и подошёл ко мне. От него пахло холодом, металлом и чем-то горьким, похожим на машинное масло, хотя я уже понял, что местные жидкости пахнут не совсем так, как земные.

Он протянул руки.

Иса не отдала меня сразу.

— Они чистые?

Даррен молча показал ладони.

— Я вижу, что чистые. Холодные.

Он потер руки друг о друга, потом сунул их себе под мышки. Иса вернулась к зелени.

Даррен через несколько секунд вынул руки из-под мышек.

— И не оставайся там до ночи, — сказала Иса.

— Один раз было.

Иса подняла на него глаза.

— Я не про тот раз.

Через минуту он всё-таки забрал меня. Прижал к груди осторожно, но слишком высоко, так что подбородок упёрся мне в край его плеча. Я попробовал оттолкнуться, промахнулся и ткнул его пальцами в шею.

— Эй, спокойно, — сказал Даррен мне.

Иса подошла, поправила его руку под моей спиной и сразу ушла к плите. Разговор переключился на соседей, у которых кто-то снова не забрал заказ, потом на какой-то длинный список продуктов. Половину слов я не понимал, остальная половина была мне безразлична.

Я заснул раньше, чем Даррен договорил историю про створку.

Первый раз я услышал Весту в ванной.

К этому времени я уже понимал достаточно, чтобы слова не были сплошным шумом. Не всё. Иногда речь Исы распадалась на знакомые куски с дырами между ними. Даррен, когда говорил быстро, был хуже. Особенно если начинал с середины мысли, что он делал постоянно.

В тот вечер Иса купала меня в обычной маленькой ванне. Вода остывала, я был сытый и поэтому относился к происходящему терпимо. На полке рядом лежало полотенце, на краю раковины — её заколка. Даррен из другой комнаты что-то спросил. Иса не ответила сразу, потому что намыливала мне волосы.

Потом сказала, не повышая голоса:

— Веста, здесь на два градуса теплее.

Я повернул голову к двери.

Женщина ответила почти сразу.

— Ванная: двадцать пять градусов. Возврат к общему режиму через сорок минут.

Голос был женский, ровный, чуть глухой. Без шагов в коридоре. Без скрипа двери. Без вдоха перед фразой.

Я уставился на пустой проём.

Иса тем временем смывала пену с моей головы и вообще не смотрела туда.

— И свет убавь.

Освещение стало мягче.

— Освещение снижено, — сказала женщина, которой нигде не было.

Я дёрнулся так резко, что хлебнул воды.

Иса тут же подхватила меня под грудь, посадила выше и несколько раз провела ладонью по спине.

— Эй, эй. Всё. Сам полез, сам недоволен.

Я закашлялся. Получилось жалко и очень громко.

Даррен заглянул в дверь.

— Что?

Иса уже заворачивала меня в полотенце.

— Ничего. Нырнул.

— Сам?

Она посмотрела на него.

Даррен поднял обе руки.

— Я просто спросил.

Он ушёл, не дожидаясь ответа.

Меня вытерли, одели и унесли в комнату. Я всё это время ждал, что та женщина всё-таки появится. Может, динамик. Может, связь. Может, кто-то говорил из соседней комнаты.

Никто не появился.

Через пару дней я услышал её снова.

Даррен, стоя на кухне с кружкой, сказал в пространство:

— Веста, температура снаружи к утру.

— Минимум минус двенадцать. После третьего часа — усиление северо-западного ветра. Вероятность осадков — семьдесят два процента.

Даррен хмыкнул, открыл шкаф и полез искать что-то на верхней полке.

Позже я слышал Весту ещё несколько раз. Обычно взрослые обращались к ней сами, но однажды она первой сказала Исе, что вода для смеси перегрета.

Человек на связи быстро отпал: голос оставался одинаковым — те же паузы, та же громкость, ни кашля, ни вдоха.

Однажды Иса сказала:

— Веста, кухня — свет до моего возвращения.

— Свет останется включён. Отключение — после твоего возвращения или в шестом часу.

Иса ушла в ванную со стопкой белья.

Я лежал в своей кровати в общей комнате и смотрел в коридор. Кухонный свет резал полосой по полу. Никто со мной не разговаривал. Даррен ещё не вернулся.

Я попытался перевернуться на бок.

С первого раза не получилось. Со второго тоже. На третьем я слишком сильно дёрнул ногой, завалился, испугался собственного успеха и откатился обратно.

Полежал.

Попробовал ещё раз.

На этот раз медленнее.

Где-то в ванной шумела вода. Иса что-то уронила и выругалась. Веста не вмешалась.

Я почти перевернулся, застрял на руке и устал.

Через несколько минут Иса вернулась. Свет на кухне погас не сразу, а когда она прошла через дверной проём и поставила бельё на стул.

Она подошла ко мне, увидела, как я лежу, наполовину завалившись набок, и поправила подо мной руку.

— Ну куда ты опять собрался?

Я знал уже достаточно слов, чтобы понять вопрос.

Ответить всё равно не мог.

Иса подождала секунду, будто я мог, потом поправила одеяло и пошла разбирать бельё.

Я остался лежать на спине и смотреть, как она складывает чужие для меня вещи в чужом доме.

Потом захотел спать.

И уснул.

К четырём годам я уже знал, что за нашей улицей есть ещё три, за ними площадь, склад, мастерские, теплицы, поля, река и лес, который издали казался почти чёрным. Я видел всё это не раз. С Исой ходил в лавку и к соседям, с Дарреном — до мастерской, если он забывал дома что-нибудь нужное и не хотел возвращаться один. Мир успел разрастись до размеров посёлка и перестал помещаться в окне.

— Сорок восемь.

Тоф постучал не в дверь, а в окно.

Я как раз сидел за столом и пытался понять, зачем в учебном блоке по структуре твёрдых сред сначала понадобилось почти двадцать страниц про колебания решётки, если до интересовавшего меня материала оставалось ещё неизвестно сколько таких же страниц.

Стук повторился.

Я поднял голову.

За стеклом торчала макушка Тофа. Потом он подпрыгнул, и появилось всё лицо — мокрое, довольное и испачканное чем-то тёмным по щеке.

Он помахал рукой.

Я закрыл учебный блок.

— Куда? — спросила Иса из соседней комнаты.

Я ещё ничего не сказал.

— С Тофом.

— Я вижу. Куда?

За окном Тоф снова подпрыгнул и беззвучно произнёс что-то длинное.

— Сейчас узнаю.

Иса вышла в коридор, на ходу собирая волосы. На ней была рабочая рубашка, одна манжета застёгнута, вторая нет. Сегодня она собиралась к Ларе через две улицы и уже два раза говорила, что выйдет пять минут назад.

Я открыл дверь.

— Там вода пошла, — сказал Тоф.

— Где?

— За теплицами.

— И?

Он посмотрел на меня так, будто дальше всё было очевидно.

— Мы колесо поставили.

— Какое колесо?

— Маленькое.

Иса опёрлась плечом о косяк.

— Река?

— Нет, — быстро сказал Тоф. — Канавка.

— Какая канавка?

— За третьей теплицей.

Иса знала её. Я тоже. Неглубокий отводной канал шёл вдоль задней стороны агрозоны и большую часть времени был почти сухим. После сильного дождя по нему уходила вода с дорожек и крыш.

Ночью лило часа три.

— На большую реку не ходить, — сказала Иса. — За ограждение агрозоны не выходить. Если вода выше колена — вообще не лезть.

— Она по щиколотку, — сказал Тоф.

— У тебя или у Каэла?

Тоф посмотрел на мои ноги.

— У меня.

— Значит, Каэлу будет выше.

Я уже тянул ботинки.

Иса вздохнула.

— Резиновые.

— Эти быстрее.

— А потом быстрее будешь сушить носки. Резиновые.

Я переобулся.

Тоф ждал в дверях, переступая с ноги на ногу. Через минуту ему надоело, и он ушёл к краю дорожки. Когда я наконец вышел, он уже ковырял носком землю возле водостока.

Иса поймала меня за плечо.

— Куртка.

— Тепло.

— Мокро.

Я вернулся за курткой.

Тоф стоял там же, только теперь рядом с ним лежала выковырянная из земли плоская каменная пластинка.

— Она тебе зачем?

— Не знаю.

Он сунул её в карман.

После дождя Тихая Гряда пахла совсем иначе.

Обычно летом пыль держалась на дорожках тонким серым слоем, а трава у домов пахла сухо и почти ничем. Теперь всё намокло сразу: дерево, земля, крыши, старые ограждения, нагретый днём камень. С водостоков ещё капало. В углублениях на дороге стояли лужи, по которым Тоф обязательно проходил посередине.

Я первые две обошёл.

В третью вошёл сам.

Нел ждала нас у задней стены третьей теплицы.

Канава действительно ожила. По ней шла мутноватая вода — не быстро, но достаточно, чтобы нести листья, мелкие ветки и серые семенные коробочки, которые падали с кустов вдоль ограды. Там, где канал делал поворот, Тоф и Нел уже сложили из камней кривую стенку.

Вода переливалась через неё в трёх местах.

Ниже по течению стояло колесо.

Я остановился.

— Это не колесо.

— Колесо, — сказал Тоф.

— Оно квадратное.

— Пока не крутится, квадратное.

Нел сидела на корточках возле конструкции и удерживала пальцем тонкую ось.

Колесо Тоф собрал из четырёх узких планок, соединённых крестом. На концах он прикрепил маленькие лопатки, вырезанные из мягкого упаковочного пластика. Ось проходила через две деревянные стойки, воткнутые в грязь по краям канала.

Выглядело плохо, но работать должно было.

— Почему не крутится? — спросил я.

— Поэтому тебя и позвали, — сказала Нел.

Я присел рядом.

Вода била в нижнюю лопатку, та немного отклонялась, вся конструкция дёргалась и возвращалась назад.

Ось была слишком толстая. Отверстие в стойке — кривое. Одна лопатка стояла под другим углом. Правый конец оси ещё и упирался в мокрое дерево.

— Тут всё трётся.

— Я мазал, — сказал Тоф.

— Чем?

Он показал на берег.

На камне лежал комок чего-то жирного.

Я понюхал.

— Это что?

— С кухни.

Нел сказала:

— Его мать сказала не брать.

— Она сказала не брать новый.

— Она сказала вообще не брать.

— Уже поздно.

Я взял колесо за ось и осторожно повернул. Оно прошло четверть оборота и застряло.

— Снимать надо.

— Только не ломай, — сказал Тоф.

— Ты его сам уже почти сломал.

— Оно целое.

Я вытащил правую стойку из грязи. Тоф сразу сел рядом и начал очищать отверстие пальцем.

— Не пальцем. Там заноза.

Он убрал палец, посмотрел на меня и снова полез пальцем, только с другой стороны.

Нел протянула мне тонкую металлическую спицу.

— Вот.

— Откуда?

— Из коробки.

— Какой коробки?

Она показала на свой рюкзак.

Я уже открыл рот.

— Не спрашивай, — сказала Нел.

Я не спросил.

Спица оказалась ровной и заметно тоньше деревянной оси. Мы продели её через центр колеса, подложили по маленькому пластиковому кольцу с двух сторон и вернули стойки.

Тоф сразу толкнул колесо пальцем.

Оно сделало два оборота.

Он просиял.

— Всё.

— Не всё.

— Крутится.

— Рукой.

— Вода тоже толкает.

Мы поставили его обратно.

Вода ударила в лопатку.

Колесо повернулось на пол-оборота и замерло.

Тоф посмотрел на меня.

Я посмотрел на воду.

— Мало момента.

— Чего мало?

Я махнул рукой.

— Слабо толкает.

— Так воды много.

— Воды много. Скорости здесь мало.

Нел ткнула пальцем в нашу каменную стенку.

— Потому что вы её тормозите?

Я посмотрел выше по канаве.

Перед плотиной вода растеклась шире, поднялась примерно на ладонь и спокойно переливалась через камни.

— Да.

Тоф нахмурился.

— Мы плотину специально делали.

— Зачем?

— Чтобы воды стало больше.

— Её и стало больше. Только она стала медленнее.

Он некоторое время смотрел на плотину так, будто она его предала.

— А если дырку?

— Где?

Тоф уже полез в воду.

— Здесь.

Он вытащил один камень из середины.

Вода сразу пошла через щель узкой струёй.

Колесо дёрнулось.

Ещё раз.

Провернулось почти полностью и снова остановилось.

Тоф вытащил второй камень.

Струя стала сильнее.

Колесо завертелось.

— Есть!

Он вскочил так резко, что сапог ушёл в грязь глубже, и вода перелилась через край.

Нел отодвинулась.

— Ты на меня брызнул.

— Оно крутится!

— Я вижу.

— Каэл, смотри!

Я смотрел.

Пластиковые лопатки мелькали неровно. Одна цепляла воду лучше других, поэтому колесо то ускорялось, то слегка проваливалось. Спица дрожала в стойках. Правая стойка уже начинала крениться.

Колесо крутилось.

Тоф сидел рядом, мокрый по локти, и выглядел так, будто только что запустил реактор.

Мне стало смешно.

— Что?

— Ничего.

— Ты смеёшься.

— Немного.

— Почему?

Я показал на колесо.

— Потому что оно ужасное.

Тоф посмотрел на него.

— Но крутится.

— Именно.

Он подумал и тоже засмеялся.

Нел не засмеялась.

Она уже смотрела выше по канаве.

— Вода опять идёт сбоку.

Плотина пропускала по краю. Пока мы занимались колесом, поток размыл землю между крайним камнем и берегом. Тонкая струйка уходила в сторону, собиралась в маленькую канавку и тянулась к дорожке.

Тоф полез закрывать её руками.

— Подожди.

— Что?

— Землёй не надо. Смоет.

— А чем?

Я оглянулся.

Возле теплицы лежали несколько плоских обломков старой облицовки. Не мусор — их явно сложили отдельно после ремонта.

— Этим нельзя, — сказала Нел раньше меня.

— Почему?

— Там сложено.

Я посмотрел ещё раз.

Да.

Тоф уже встал.

— Возьмём один и вернём.

— Нет.

— Почему?

— Потому что это не наше.

— Камни тоже не наши.

— Камни лежали в канаве.

Он посмотрел на камни.

— Теперь наши.

Нел закатила глаза.

Пришлось искать другое.

Вдоль ограды валялись ветки после ночного ветра. Мы наломали несколько коротких, уложили поперёк размытого края и прижали сверху камнями.

Минуту держалось.

Потом вода нашла щель левее.

Тоф захохотал.

— Она специально.

— Вода ничего специально не делает.

— Эта делает.

Я полез закрывать новый проход.

Через полчаса вокруг колеса успело появиться всё остальное.

Само колесо стояло в узком проходе посередине плотины. Слева мы оставили сброс для лишней воды, чтобы она не полезла через берег. Справа Нел отвела вдоль кромки отдельный узкий рукав для семенных коробочек.

Тоф уже называл всё это системой, потому что услышал это слово от меня.

Это было её условие.

— Они в колесо попадают.

— Ну и что?

— Застревают.

— Вытащим.

— Я хочу, чтобы они доплывали.

— Куда?

Она показала вниз.

Через двадцать метров канава уходила под узкий деревянный мостик.

— До туда.

Тоф пожал плечами.

— Ладно.

Я тоже.

Потом выяснилось, что её канал забирает слишком много воды у колеса.

— У тебя всё стоит, — сказал Тоф.

— Потому что вы высоко поставили вход.

— Если ниже, вода уйдёт туда.

— Мне и надо, чтобы ушла.

— А мне надо, чтобы сюда.

Они посмотрели друг на друга.

Я сидел между ними по щиколотку в воде.

— Можно сделать заслонку.

— Не надо, — сказала Нел.

— Почему?

— Потому что ты опять будешь делать долго.

Я хотел возразить, но она была не совсем неправа.

— Тогда делим поток.

— Как?

Я начал объяснять.

На второй фразе Тоф уже переставлял камень.

— Не туда.

— А куда?

— Дай.

Я наклонился, поскользнулся на мокрой глине и сел прямо в воду.

На секунду стало тихо.

Потом Тоф согнулся пополам.

Нел закрыла рот рукой, но это не помогло.

Вода была холоднее, чем казалась ногами.

Я встал.

Куртка сзади промокла сразу. Штаны тоже.

— Очень смешно.

— Да, — сказал Тоф.

Нел кивнула.

Я посмотрел на них.

Потом зачерпнул ладонью воду и плеснул в Тофа.

Он даже не попытался увернуться.

Через минуту техническая работа прекратилась совсем.

Тоф брызгался обеими руками. Нел сначала отошла на берег, потом получила случайной струёй по ногам и вернулась мстить. Я пытался использовать каменную стенку как укрытие, пока Тоф не разрушил половину плотины коленом.

Колесо остановилось.

Нел увидела первой.

— Вы сломали.

— Он сломал, — сказал я.

— Ты тоже.

— Я стоял с другой стороны.

— Ты в него водой кидал.

— Это не связано.

— Связано.

Тоф уже снова ставил камни.

— Сейчас починим.

Мы починили.

Потом опять сломали.

В третий раз колесо вообще унесло вниз по канаве.

Тоф рванул за ним.

— Стой! — крикнул я.

Он остановился у поворота.

Дальше канал становился глубже и проходил под защитной решёткой возле служебной дорожки. Колесо ударилось в прутья и застряло.

Тоф дошёл до решётки по берегу и достал его сверху.

— Целое!

— Стойки нет, — сказала Нел.

Одну деревянную стойку действительно унесло.

Мы нашли её метров через пять в траве.

Когда вернулись, возле нашей плотины стоял взрослый мужчина в рабочем комбинезоне агрозоны.

Я его видел раньше, но имени не помнил.

Он смотрел на канал.

Потом на нас.

Потом снова на канал.

— Это вы?

Тоф сразу сказал:

— Да.

Я сказал:

— В основном.

Нел сказала:

— Сначала он.

И показала на Тофа.

Мужчина присел возле плотины и посмотрел на боковой отвод.

— Красиво.

Тоф расправил плечи.

— Спасибо.

— Разбирайте.

Плечи опустились.

— Почему?

Мужчина ткнул пальцем в воду.

— Через час откроют верхний сброс. Если здесь оставите подпор, всё это пойдёт через дорожку.

Я посмотрел на уровень.

— Насколько поднимется?

— Достаточно.

— А если увеличить проход?

Он посмотрел на меня.

— А если не превращать мой дренаж в исследовательский стенд?

Тоф вздохнул так тяжело, будто у него отобрали завод.

— Колесо можно?

— Колесо можете хоть домой унести. Камни вернуть примерно туда, откуда взяли. Решётку не забивать. И вот это уберите.

Он поднял из воды маленькую красную крышку.

Ни я, ни Тоф, ни Нел не признались, откуда она.

Мужчина тоже не стал спрашивать.

Он ушёл вдоль теплиц, на ходу проверяя что-то на браслете.

Мы остались перед плотиной.

— Жалко, — сказал Тоф.

Нел уже разбирала боковой канал.

— Всё равно бы смыло.

— Не смыло бы.

— Он сказал, вода будет выше.

— Мы бы сделали выше.

— Потом ещё выше?

— Да.

Я начал вытаскивать камни.

Тоф помог.

Минут через десять от нашей постройки почти ничего не осталось.

Вода снова шла по обычному руслу. Мы разровняли край, где сами его размыли, вытащили ветки и собрали пластиковые лопатки, потерянную шайбу и кусок шнура.

У колеса треснула одна лопатка.

— Дома заменю, — сказал Тоф.

— Только сделай все одинаковые.

— Они одинаковые.

Я приложил две лопатки друг к другу.

Разница была почти в палец.

Тоф помолчал.

— Это ножницы.

Нел тем временем запустила по воде серую семенную коробочку. Без плотины её понесло быстрее; на повороте она задела ветку, развернулась и всё-таки ушла под мостик.

— Дошла, — сказала Нел.

Вторую Тоф незаметно подтолкнул пальцем.

— Так нечестно.

— Поздно, — сказал он.

Домой я вернулся мокрый до пояса.

Иса встретила меня в коридоре.

Сначала посмотрела на сапоги.

Потом на штаны.

Потом на куртку.

— Вода была по щиколотку?

— Вначале.

— Каэл.

— Я упал.

— Один раз?

Я снял куртку.

— Не совсем.

Она закрыла глаза.

— В ванную.

— Я могу сначала…

— В ванную!

Спорить было бессмысленно.

Горячая вода показалась почти обжигающей. Пока я отмывал грязь с коленей, Веста сообщила, что Иса оставила сухую одежду за дверью.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Я вытер волосы и оделся.

На кухне Даррен уже был дома и резал хлеб.

Рядом на столе лежало Тофово колесо.

Я остановился.

— Откуда?

— Он занёс.

Даррен поднял конструкцию за спицу.

— Сказал, у меня есть тонкие шайбы.

Он крутанул колесо пальцем. Одна лопатка прошла слишком близко к стойке.

— Цепляет.

— В воде не цепляло.

— Значит, стойку повело, когда высохла.

— Она ещё мокрая.

Даррен потрогал дерево большим пальцем.

— Тогда просто криво собрали.

— Тоже вариант.

Иса поставила передо мной тарелку.

— Сначала еда. Потом чужие инженерные катастрофы.

— Она не катастрофа, — сказал я.

Даррен ещё раз крутанул колесо.

— Пока нет.

Тоф пришёл за ним уже в темноте. Мы вышли к калитке, и он показал кусок тонкого пластика, который собирался пустить на новую лопатку.

— Мягкий, — сказал я.

— Зато режется.

— Его выгнет.

— Посмотрим.

Он сунул пластик под мышку вместе с колесом и пошёл домой.

Через четыре дня после учебного центра я снова добрался до серой пластины.

Не до самой пластины — её мне домой, разумеется, никто не выдал. Веста открыла запись занятия на стеновом экране, и там появился тот же график: одна сторона образца нагревалась, потом Сена меняла управляющее состояние, и направление переноса тепла поворачивалось вместе с ним.

В первый раз я смотрел на это как инженер: температура здесь, поток туда; условия меняются — поток идёт иначе. Что внутри? Каналы? Фазовый переход? Активная перекачка? Что-нибудь ещё, чего я не знаю?

За четыре дня ответ не появился. Зато рекомендованный Сеной раздел по строению твёрдых тел успел показать неприятную вещь: почти каждое слово по отдельности я понимал, а вместе они переставали быть понятными.

— Веста, верни предыдущий абзац.

Текст сдвинулся назад. Перечитав предложение про колебательные состояния решётки, я ткнул в одно слово.

— Здесь «моды». Что именно имеется в виду?

Веста ответила. Прослушал до конца, вернулся к началу и обнаружил, что теперь мешают уже два других слова.

— Стоп. Не продолжай.

Веста замолчала. Я откинулся на спинку стула.

На заводе всё было проще. Не вообще проще — это было бы смешно говорить о производстве. Но теплопроводность для меня большую часть жизни оставалась величиной из таблицы: материал такой-то, температура такая-то, коэффициент такой-то. Если нужен расчёт — подставляешь число, проверяешь диапазон, учитываешь контакт, загрязнение, толщину стенки и идёшь дальше. Почему у конкретного сплава коэффициент именно такой, а не в полтора раза выше, обычно интересовало материаловеда, а не технолога, которому к пятнице нужно было выпустить партию теплообменников.

Свойством я умел пользоваться. Теперь пришлось разбираться, откуда оно вообще берётся.

— Веста.

— Да, Каэл.

— Мне не нужно ещё одно определение. Покажи, что я должен понимать до этого раздела. Не по возрасту. По зависимости.

Ответ пришёл не сразу. Текст учебного блока исчез, а вместо него появились прямоугольники, соединённые тонкими линиями. Сверху стояло то, ради чего я полез сюда: перенос энергии в твёрдом теле. Ниже расходились ветви.

Структура кристалла.

Колебания решётки.

Термодинамика.

Статистическое описание.

Электронные состояния.

Математический аппарат.

От некоторых прямоугольников уходило ещё по три-четыре линии, потом ещё. Я прокрутил схему ниже. Она тянулась дальше — ещё на несколько экранов.

— Это обязательные разделы?

— Нет. Показаны зависимости для полного курса. Для выбранного тобой фрагмента часть узлов можно проходить на прикладном уровне.

— Какие?

Часть прямоугольников потускнела. Оставшихся всё равно было много.

До этого незнание казалось отдельными дырками: вот термин, которого я не понимаю, вот формула, которую забыл. Теперь передо мной впервые лежал сам размер одной такой дырки — с ветвями, уходившими в области, о существовании которых я ещё вчера не думал. Это раздражало куда сильнее.

Я взял лист и карандаш.

Лист кончился в тот же вечер, второй — на следующий день. К концу недели Иса запретила раскладывать записи на полу возле двери после того, как сама наступила на страницу с кристаллическими решётками и чуть не уехала на ней в коридор. Пришлось перенести всё на стеновой экран.

Схему Весты я не копировал: она показывала учебную программу, а мне нужна была своя. Начал с того, что уже умел — теплопередачи, теплообменников, гидравлики, базовой механики и институтской математики, в которой после стольких лет без практики обнаружилось больше дыр, чем хотелось признавать.

Возле каждого раздела сначала хотелось написать «знаю» или «не знаю», но такое деление быстро перестало работать. Формулу можно помнить и не понимать, откуда она взялась; вывод — понимать, но не уметь применить; зависимость — использовать десять лет и ни разу не спросить, где она перестаёт работать.

Поэтому пометки получились другие:

могу вывести;

могу применить;

узнаю;

слышал слово.

Последняя категория разрослась первой.

Веста мою схему не комментировала. Если просил материал — давала материал. Если вопрос был слишком широким, отвечала на ту часть, которую можно было определить, или сообщала, чего не хватает в формулировке.

Люди делали иначе.

Сена однажды остановилась возле моей схемы в центре. До этого она проверяла работу другого ребёнка и всё ещё держала его стилус. Пока я пытался объяснить, зачем полез к серой пластине через столько промежуточных разделов, она ткнула стилусом в несколько соседних узлов.

— Этот проходил?

— Да.

— Этот?

— Частично.

Она сместила стилус выше, туда, где от моей линии отходили ещё три ветки.

— А сюда уже зачем залез?

— Мне нужно понять, что там.

Сена посмотрела на стену, потом через плечо — ребёнок за соседним столом уже поднял руку.

— Смотреть можно сколько хочешь. Но ты сейчас на каждом незнакомом слове уходишь вниз за основанием. Там находишь ещё три слова и уходишь ещё глубже. Если так продолжать, через месяц карта станет огромной, а пройти ты успеешь мало. Иногда достаточно пометить, чего именно не понимаешь, принять промежуточный результат как рабочий и идти дальше. Вернёшься к основанию, когда без него действительно упрёшься.

— То есть просто пропускать?

— Нет. Не делать вид, что понял. Это другое.

Она вернула стилус ребёнку за соседним столом и ушла разбираться с его задачей. Ответ мне всё равно не понравился, но через пару недель на карте уже появилось несколько ветвей, которые я впервые оставил помеченными и не стал разбирать немедленно.

Сначала пришлось разбираться с математикой. На Земле я неплохо считал; для работы этого хватало с запасом. Дифференциальные уравнения, численные методы, матрицы — ничего мистического. Проблема была не в полном забвении, а в том, что память сохранила всё кусками.

Как пользоваться — помнил. Почему некоторые операции допустимы — уже хуже. Доказательства, которые когда-то сдавал преподавателю и тут же с облегчением выбросил из головы, исчезли почти целиком. Местная запись вдобавок отличалась от земной.

Первые дни знакомая вещь регулярно узнавалась через несколько строк после того, как я уже решил, что встретил что-то новое. Сначала это бесило, потом стало смешно, потом снова начало бесить. Отдельный экран с соответствиями обозначений прожил около месяца и почти перестал быть нужен.

За математикой пошла структура вещества, и там оказалось хуже. С устройством атома я был знаком, с кристаллической решёткой тоже. Про дефекты, дислокации, зерно, примеси и анизотропию слышал и кое с чем сталкивался на производстве. Но между «знаю, что в металле есть зерно» и «могу объяснить, как микроскопическая структура меняет перенос энергии» лежал целый пласт физики, который Артём когда-то благополучно оставил материаловедам.

Теперь оставлять было некому, поэтому я читал. Иногда за вечер проходил целый блок; иногда час сидел над двумя страницами и в конце понимал только то, что в начале понял их неправильно. Несколько раз бросал всё и уходил к Тофу.

Однажды Нел пришла сама. Увидела стену в моей комнате и минуту молча читала подписи.

— Ты это всё учишь?

— Не всё сразу.

— А зачем столько написал?

— Чтобы видеть.

Она ещё раз посмотрела на схему, потом опустила взгляд на полку под экраном.

— Я бы убрала.

— Что?

— Это. Мешает.

Она показывала не на карту, а на стопку листов и коробку карандашей, занявшие полку, куда собиралась поставить кружку. Пришлось освободить место. На схему Нел больше не смотрела.

Перелом случился из-за теплопроводности — самого знакомого слова на всей стене.

В тот день я разбирал простую модель переноса тепла в неметаллическом кристалле. Не серую пластину и даже не материал Федерации — обычный учебный пример, построенный на физике, которую человечество знало ещё до моего рождения на Земле.

На заводе коэффициент теплопроводности был числом. Здесь это число вдруг разобрали на части: способность решётки запасать энергию, скорость распространения возбуждений и эффективную длину свободного пробега до рассеяния. Последний кусок я перечитал трижды.

— Веста, покажи зависимость ещё раз.

На экране вернулась короткая формула кинетического приближения. Я переводил её обратно в привычный язык: если сокращается свободный пробег, падает теплопроводность. Ладно. А что сокращает пробег? Дефекты, границы, другие колебания, примеси.

Прокрутил страницу ниже. Там было ещё одно: различие масс атомов одного элемента.

Химически атомы оставались тем же элементом, электронная структура почти не менялась, а масса ядра была другой. Этого хватало, чтобы колебания решётки рассеивались иначе.

— Подожди.

Веста замолчала. Я вернулся выше, потом ещё выше.

Изотопный состав раньше существовал у меня в голове в основном рядом с ядерной физикой, радиацией и вещами, к теплообменникам отношения почти не имевшими. Теперь имел.

В упрощённой картинке всё складывалось просто: если в одинаковой решётке атомы одного элемента различаются массой, эта неоднородность сильнее рассеивает колебания. При прочих равных свободный пробег становится короче, а теплопроводность — ниже.

Я открыл данные к учебному примеру. Два образца одного кристалла, одинаковая геометрия и одинаковая химическая чистота в обычном смысле. В первом разброс масс из-за смеси изотопов был меньше, во втором — больше. Второй проводил тепло хуже, и разница явно не укладывалась в погрешность.

Таблицу закрыл.

— Веста, не показывай результат для третьего образца.

— Данные скрыты.

— Оставь состав и температуру.

На экране осталось условие. По степени изотопной неоднородности третий образец находился между первыми двумя; температура была той же.

Если моя картинка верна хотя бы в первом приближении, его теплопроводность тоже должна была оказаться между ними. Точной цифры я получить не мог — не хватало параметров и полноценной модели рассеяния, — но направление изменения предсказать мог.

Через пару минут выяснилось, что начал слишком просто. Изотопная неоднородность была только одним механизмом рассеяния; даже если её влияние ослабевало, оставались другие, а их вклад менялся с температурой. Пришлось вернуться к графикам температурной зависимости, сравнить участки и один раз пересчитать всё заново после того, как взял не тот температурный диапазон.

В конце записал диапазон.

— Показывай.

Веста вернула экспериментальные данные. Реальное значение оказалось у самой границы записанного диапазона. Попал я неважно, но направление изменения и примерный интервал уже не взял с потолка.

На цифру смотрел дольше, чем она заслуживала. Потом попытался вспомнить, знал ли это Артём. Не забыл ли? Не встречал ли где-нибудь в институте?

Нет.

Я не знал.

Эту мысль пришлось проверить почти так же тщательно, как расчёт. О теплопроводности я знал больше, чем большинство людей, с которыми учился, и двенадцать лет зарабатывал на ней деньги. Мог по расходу и температурам заметить, что теплообменник начал зарастать раньше, чем это становилось очевидно из обычного осмотра. Мог объяснить молодому технологу, почему красивый расчёт не переживёт грязный цех.

Но вот этого я не знал. Утром — точно не знал. Теперь знал.

Снова открыл третий образец и начал разбираться, почему промахнулся к нижней границе.

После этого стало хуже.

До сих пор я хотя бы мог обманывать себя, что прохожу программу ради серой пластины.

Теперь мне стало интересно без неё.

Почему один дефект сильнее влияет на перенос при одной температуре и почти исчезает на фоне другого механизма при другой? Почему в одном кристалле теплопроводность растёт при охлаждении, а потом снова начинает падать? Когда классического описания ещё достаточно, а где без квантовой модели уже ничего не собрать?

Вопросы размножались быстрее ответов. Веста не уставала, и в этом было опасное преимущество: человек на двадцатом «почему» начинает смотреть на тебя с ненавистью, учебник вообще не отвечает, если вопрос возник не там, где его предусмотрел автор, а преподаватель может сказать «это позже» и иногда будет совершенно прав.

Веста просто продолжала, хотя не всегда так, как мне хотелось.

Однажды я спросил, почему в конкретной модели времени жизни колебательного состояния хватает для расчёта теплопроводности, если само состояние не похоже на маленькую частицу, летящую между столкновениями. Первый ответ понял только наполовину. Переформулировал — не помогло. На третьей попытке Веста остановилась на самой формулировке.

— В первой части вопроса перенос описан как распространение колебания. Во второй — как движение отдельного объекта. Для этой модели они не равнозначны.

— Покажи.

Она выделила мои собственные слова. И тут дошло: удобную картинку я сам незаметно превратил в буквальную физику. Полвечера ушло не на новый материал, а на исправление одной ошибки в голове.

Это тоже начало мне нравиться.

Число двести шестнадцать появилось в пятницу. Ничего особенного в тот день не произошло.

Утром я занимался математикой, потом ушёл в центр и полтора часа разбирался с задачами по строению кристалла. После обеда мы с Тофом и Нел таскали доски для его очередной конструкции, к физике твёрдого тела отношения не имевшей. Вернувшись домой, я снова открыл учебный блок.

За ужином Даррен рассказывал Исе про привод на зерновом сепараторе. Слушал я не очень внимательно: в голове всё ещё крутился один график.

— Веста, если уменьшить—

Иса подняла ладонь, не отрывая взгляда от тарелки. Я замолчал.

— Подожди хотя бы пока я жую.

— Я не тебе.

— Я знаю.

Даррен усмехнулся, но в разговор не полез. Иса проглотила, положила ложку и посмотрела куда-то над моим плечом.

— Веста, сколько вопросов Каэл задал тебе сегодня?

Сначала решил, что она шутит.

— С начала суток — двести шестнадцать, — ответила Веста.

Даррен перестал резать хлеб. Иса моргнула.

— Сколько?

Веста повторила число. Быстро прикинул день — не сходилось.

— Ты считаешь уточнения отдельно?

— Если запрос требует отдельного ответа — да.

— А если я прошу вернуть страницу?

— Нет.

— Если спрашиваю значение символа?

— Да.

Иса снова взяла ложку.

— Не продолжай. Я уже поняла.

Даррен покачал головой, снова взял хлеб и вернулся к рассказу про сепаратор. Иса — к ужину. Через минуту разговор уже шёл о том, когда завтра привезут муку.

До того дня мне ни разу не приходило в голову считать, сколько раз за сутки я начинаю фразу с «Веста».

К середине зимы карта на стене стала бесполезной — не потому, что я всё выучил. Наоборот. Она разрослась так, что связи перестали помещаться на одном экране. Некоторые ветви уже можно было убрать, но почти каждый раз рядом успевало появиться что-нибудь новое.

В конце концов я сохранил карту в архив и оставил перед собой только ближайший кусок. Так оказалось полезнее: разбирал одну область, потом соседнюю; если для следующего шага требовалось отступить назад — отступал, а если промежуточного понимания пока хватало, шёл дальше и оставлял пометку вернуться.

Через несколько месяцев снова открыл запись с серой пластиной. На экране шёл тот же опыт: нагрев, переключение управляющего состояния, поворот направления эффективного переноса.

Как именно это происходило, я всё ещё не понимал. Но сам вопрос выглядел иначе. Раньше у меня было три привычные инженерные версии и пустота за ними; теперь вариантов стало слишком много: изменение спектра колебаний, перестройка доступных состояний, управляемая анизотропия, связь нескольких механизмов сразу — или что-то, чего в пройденных разделах вообще ещё не было.

Доказывать любой из вариантов было пока нечем, поэтому запись я закрыл и открыл другой файл — данные по обычному кристаллу, с которым возился последние два дня. Там как раз была версия, которую можно было проверить.

В этот момент в окно постучали — один раз, потом ещё два. Я повернул голову. За стеклом показалась макушка Тофа; через секунду он подпрыгнул выше и махнул рукой.

Расчёт пришлось сохранить.

— Веста, оставь всё как есть.

— Состояние рабочей области сохранено.

Пока она договаривала, я уже натягивал ботинки.

Двадцать третья пластинка вышла из синтезатора тёплой.

Я подхватил кассету обеими руками, снял с неё пластинку и положил на низкую стойку возле окна. Почти невесомый гладкий серый прямоугольник, две чёрные точки на торце — ничего такого, ради чего стоило бы сидеть в учебном центре с самого утра. За стеной кто-то возился с учебным приводом; время от времени оттуда доносился короткий металлический стук, и каждый раз стол едва заметно отзывался под ладонями. Сена проходила мимо дважды. Во второй раз заглянула в комнату, увидела меня на табурете и спросила только, не занял ли я большой сканер. Он пока был свободен.

Двадцать второй образец лежал рядом. Одна точка вместо двух, иначе я бы их перепутал: основа одинаковая, размер одинаковый, цвет одинаковый. В двадцать втором внутренняя текстура шла почти вдоль длинной стороны пластинки. В двадцать третьем я развернул её примерно на тридцать градусов. На экране различие выглядело убедительнее, чем в руках: сотни вытянутых зёрен, все с небольшим разбросом, но в среднем направленные туда, куда я их задал.

Температура опускалась медленно. Я успел проверить крепление датчиков и ещё раз открыть проект. Левый контакт должен был греть, правый — отводить тепло; две точки измерения стояли у холодной кромки, одна чуть выше оси, другая ниже. На двадцать втором разница между ними должна была оставаться небольшой. На двадцать третьем поток должен был сместиться к верхней части холодной кромки, поэтому верхняя точка должна была начать прогреваться раньше нижней.

На контрольной пластинке верхний датчик перед запуском показывал лишние две десятых. Я снял его, протёр площадку и поставил обратно. Разница почти ушла. Только после этого включил нагрев.

Красная область на карте медленно вытянулась от левого края к правому. Карта была красивее цифр и поэтому отвлекала; я убрал её на второй экран. Контрольный образец сделал ровно то, что делал вчера: верх и низ возле охлаждаемой кромки шли почти вместе. Я дождался устойчивого режима, сохранил запись и снял пластинку щипцами.

К этому времени двадцать третья уже остыла.

Я поставил её в раму, сверил две точки на торце и, уже закрыв прижим, всё равно открыл его обратно. Посмотрел ещё раз. Две точки были с нужной стороны.

На Земле я однажды наблюдал, как трое взрослых инженеров минут десять спорили над двумя одинаковыми уплотнениями, пока не выяснилось, что никто не помнит, какое сняли с аварийного узла. Закончилось всё повторной разборкой. С тех пор маркировка казалась мне одной из тех скучных вещей, которые становятся смешными только до первой собственной ошибки.

Я снова закрыл прижим.

Первые секунды обе строки росли почти одинаково, затем верхняя начала уходить вперёд — сначала на сотые, потом заметнее. Я придвинулся к экрану. Поворот текстуры давал именно тот ранний перекос, который я рассчитывал увидеть, и ещё через несколько обновлений разница стала устойчивой.

На двадцатой секунде нижняя строка прибавила быстрее.

Я сначала решил, что верхняя просто вышла на более пологий участок. Но нижняя продолжала догонять. Разрыв сократился, исчез, а затем знак поменялся: теперь нижняя точка была теплее.

Я досмотрел до плато. Никакого скачка, провала сигнала или очевидного срыва контакта не было; только нижний датчик к концу упорно оказывался выше верхнего, хотя в моей простой модели этого взяться было неоткуда.

Повтор дал почти ту же картину.

На третьем запуске я поменял датчики местами, не трогая точки измерения. Странность осталась привязана к пластинке: сначала вперёд уходила верхняя точка, потом её догоняла нижняя, хотя приборы теперь стояли наоборот.

После этого пришлось переставлять уже сам опыт. Нагрев ушёл вправо, охлаждение — влево; датчики я перенёс к новой холодной кромке и долго выравнивал их по координатам. Табурет мешал подойти сбоку, я оттолкнул его ногой, тот проехал дальше, чем ожидалось, и стукнулся о шкаф. Из соседней комнаты кто-то крикнул, всё ли у меня цело. Я ответил, что да, и снова проверил расстояние до кромки.

Если моя первая модель была верна хотя бы в этой части, ранний перекос должен был сменить знак вместе с направлением градиента.

Он сменил.

Теперь первой прогревалась нижняя точка.

Я успел обрадоваться ровно настолько, чтобы следующие полминуты стали неприятнее. Позднее пересечение появилось опять. Не на том же месте и не с той же величиной, но оно осталось. Раннее поведение послушно перевернулось вместе с опытом; позднее не захотело стать его зеркалом.

Я остановил нагрев, снял пластинку и понёс к сканеру.

У нашего учебного блока разрешения хватало, чтобы увидеть общую текстуру и крупные неоднородности. На Земле возможность после завтрака заглянуть внутрь собственного образца с точностью в несколько микрометров показалась бы мне роскошью. Здесь через пару лет я уже был недоволен тем, что нескольких микрометров мало.

Объём собирался на экране слоями. Я наложил проектную ориентацию на измеренную и сначала не увидел ничего особенного: в центре они почти совпадали. У краёв линии начинали расходиться. Чем ближе к верхней и нижней стороне, тем заметнее структура уходила от заданного направления.

— Веста, сравнение по областям.

На экране появились три зоны и значения отклонения. В центре оно укладывалось в обычный разброс, у верхнего и нижнего края росло почти до десяти градусов.

Крупных пор, способных дать такой эффект, сканер не показывал. Внешняя геометрия не поплыла, заметной неоднородности плотности тоже не было. Я увеличил край до зернистого серого пятна, за которым уже не было достоверных деталей.

— Чем здесь можно посмотреть сами зёрна и границы?

Веста вывела доступные методы местного центра. Два мне были знакомы, один я встречал в материалах Сены, остальные пришлось открывать по очереди. Через несколько минут стало понятно, что проблема не в названии метода: нужного оборудования в Тихой Гряде просто не было.

Я уточнил, что именно хочу увидеть — ориентацию отдельных зёрен, состояние границ и локальный состав в той области, где проект начинал расходиться с образцом.

— В Тихой Гряде подходящего оборудования нет. Нужные методы доступны в региональном материаловедческом комплексе Хейра. Физические образцы без приоритета обрабатываются через девять — четырнадцать суток.

Девять суток для серой пластинки, которую можно было изготовить заново за ночь, звучали нелепо.

Я открыл журнал синтеза. В нём уже лежало почти всё: проект, температурный профиль, давление, скорость изменения режима, контрольные значения по стадиям.

— Они могут воспроизвести образец по этому журналу?

— В пределах совместимости установок. Для стандартных учебных составов удалённое воспроизведение входит в образовательную квоту.

Я перечитал последнюю строку на экране. На Земле между такой пластинкой и оборудованием классом выше стояли бы лаборатория, люди, очередь и обычно ещё человек, который знает человека. Здесь восьмилетнему ребёнку на фронтире достаточно было передать цифровой процесс в другой город, если местная установка уже не видела нужного масштаба. За последние два года подобные вещи не перестали меня поражать; я только научился не замирать над каждой такой.

В запрос добавил сравнение проектной и реальной текстуры, состояние границ и карту локального состава. Веста предложила готовое заключение, расширенный набор или исходные измерения. Я выбрал исходные.

— В исходный пакет войдут измерения по методам, которых нет в твоём текущем учебном профиле.

— Пусть входят.

— Добавляю.

После отправки на экране осталась строка с принятым заданием и расчётным началом синтеза через несколько часов.

Я вернул двадцать третий образец на испытательный стол: до ответа из Хейра с ним ещё можно было поработать.

К полудню на столе лежали четыре записи одного и того же образца при разных режимах нагрева. Я собирался сделать две.

На слабом режиме позднее пересечение отодвигалось почти к самому плато. На более горячем нижняя точка догоняла верхнюю гораздо раньше. Это уже было не похоже на случайную особенность одного запуска: что-то в материале меняло вклад с температурой.

Я открыл справочные зависимости для исходной керамики и некоторое время ругался на обозначения. В учебных материалах одно и то же направление можно было описать через ось текстуры, локальную систему координат или индексы кристаллической решётки; все три варианта были правильными и все три прекрасно мешали друг другу, если переключаться между источниками слишком быстро.

Кривые теплопроводности наконец легли рядом. С температурой они действительно сближались — не настолько, чтобы одной этой зависимостью получить мой разворот, но достаточно, чтобы простая постоянная анизотропия уже выглядела подозрительно.

Я добавил в расчёт три области — центр и два края — и подставил туда ориентации, которые действительно показывал сканер. На среднем режиме расчёт сразу приблизился к эксперименту. Стоило чуть сдвинуть температурную зависимость одного края, затем другого, и линия стала ещё лучше.

Палец уже лежал над следующим параметром, когда я посмотрел на список значений слева. Четыре из них никто не измерял: я просто двигал их внутри правдоподобного диапазона и радовался, что график становился красивее.

На Земле таким способом можно было объяснить почти всё, если заказчик достаточно устал, а график достаточно цветной.

Последние изменения я откатил и отдельно пометил оценочные параметры. Совпадение стало хуже, но теперь было видно, какая его часть действительно следовала из измерений.

Дверь открылась, ударившись о стопор.

Тоф вошёл боком: обе руки у него были заняты небольшим колесом и куском оси. Колесо оставило на футболке чёрный след ещё до того, как он дошёл до стола.

— У тебя тонкая линейка есть?

Я показал на нижний ящик.

Он полез туда сам, сначала достал щупы, потом короткий угольник, только с третьей попытки нашёл линейку. Всё это время колесо лежало на краю моего стола, и я дважды сдвигал его подальше от проводов.

— Нел говорит, ось кривая, — сообщил Тоф, приложив линейку к детали. — А она ровная.

— Если она, по-твоему, ровная, зачем линейка?

— Чтобы Нел показать.

Я приложил линейку к оси. У самого конца между металлом и кромкой остался тонкий просвет. Тоф наклонился ниже, прищурился, потом забрал ось и прокатил её по столу. Один конец едва заметно поднялся и снова стукнул по поверхности.

— Кривая.

Тоф прокатил ещё раз, уже медленнее.

— Вчера не качалась.

— Вчера ты её так же проверял?

Тоф вместо ответа снова прокатил ось.

За дверью кто-то позвал Сену; из коридора потянуло запахом горячего хлеба. Я впервые за несколько часов вспомнил, что скоро обед.

Тоф всё ещё смотрел на ось.

— А если молотком?

— Можно. Только согнёшь в другую сторону — лучше не станет.

— Нел сказала не бить.

— Тогда зачем спрашиваешь меня?

Он пожал плечами и сунул ось в карман.

— Потому что ты иногда разрешаешь.

Уже у двери Тоф вспомнил про колесо, вернулся, схватил его и оставил на столе две чёрные дуги. Линейка так и лежала рядом с ящиком.

— Вы её сегодня доделываете?

— Она едет. Только боком.

— Тогда не доделали.

— Едет же.

Тоф ушёл.

Я посмотрел на чёрные следы, нашёл тряпку и стёр их, пока не засохли. На экране всё ещё лежали мои три области, четыре оценочных параметра и график, который перестал красиво совпадать с опытом после того, как я убрал подгонку.

Я сделал ещё один запуск, уже не ради новой кривой, а чтобы проверить зависимость на промежуточной температуре. Пересечение встало между предыдущими режимами, после чего я оставил расчёт и открыл другой учебный блок.

К вечеру я ещё раз вернулся к пластинке и снова закрыл модель, поймав себя на желании «чуть-чуть поправить» один из неизвестных коэффициентов. Хейр всё равно не ответил бы раньше утра. Перед уходом сунул забытую Тофом линейку в карман, чтобы вернуть завтра, и к ужину успел о ней забыть.

Вспомнил, когда полез за салфеткой и вытащил металлическую полоску вместо неё.

Иса посмотрела на линейку, на меня и ничего не спросила. Просто подвинула салфетки ближе.

Утром линейку пришлось занести Тофу до учебного центра. Его дома не оказалось; Нел сидела на ступеньке у мастерской и очищала старую втулку тонкой проволокой.

— Это ваше.

Она положила проволоку на колено и взяла линейку.

— Мы новую ось сделали.

Тележка стояла возле стены. Переднее колесо всё ещё смотрело чуть в сторону, но заметно меньше, чем вчера.

— Старую выпрямить не получилось?

— Получилось. Потом опять повело.

Нел вернулась к втулке. На дне тележки лежали два камня, к борту была привязана длинная верёвка; зачем всё это им понадобилось, я так и не спросил.

В учебном центре меня уже ждал пакет из Хейра: журнал воспроизведения, несколько реконструкций, отдельная карта состава и исходные файлы измерений. Их установка отличалась от нашей, поэтому первые страницы занимало скучное и необходимое сравнение режимов — какие параметры воспроизведены напрямую, какие пересчитаны, где остался допустимый разброс.

Я сначала прочитал эти страницы и только потом открыл реконструкцию.

На грубом масштабе всё выглядело знакомо. Центр держал проектную ориентацию; у верхнего и нижнего краёв структура начинала уходить. Почти то же видел наш сканер.

На более высоком разрешении отдельные зёрна у края были не только повернуты иначе. Их размер менялся по мере приближения к переходной области, несколько границ заметно изгибались. Я увеличил один участок и открыл соседний слой. Ровной краевой полосы, которую я вчера подставлял в модель, в реальном образце не было.

Карта состава лежала отдельным файлом.

Я совместил координаты.

Тонкая область, где структура менялась сильнее всего, совпадала с небольшим перераспределением одного из компонентов: всего несколько процентов, плавный переход, поэтому средний состав всего образца оставался ровно тем, который я задал.

Но теплопроводность локально от этого менялась.

В отчёте Хейра это связывали с перераспределением компонента в области повышенного температурного градиента на поздней стадии синтеза. Формулировка была осторожной: их образец показал связь, совместимую с известным поведением этого состава; моего двадцать третьего они не видели.

Я открыл вчерашнюю модель, заменил оценочные значения теми, которые Хейр действительно измерил на своём образце, и, больше ничего не трогая, запустил пересчёт.

На слабом режиме позднее сближение встало почти на место. На среднем появилось пересечение — не точка в точку, но там, где вчера ручная подгонка только начинала его вытягивать. На горячем расчёт всё ещё расходился с экспериментом сильнее, однако направление ошибки стало тем же.

Я прогнал вычисление ещё раз, проверяя, не оставил ли где-нибудь старый коэффициент, и открыл второй набор. Там картина повторилась.

Я убрал руки от панели и ещё раз посмотрел на три режима. Хейр исследовал другой образец. Часть режима пришлось пересчитать под их установку. Даже если причина совпадала, это не означало, что моя пластинка имела точно такую же микроструктуру. Но параметры, которых вчера у меня не было, улучшали модель сами — без того, чтобы я двигал их до красивой линии.

Теперь двадцать четвёртый можно было менять, опираясь хотя бы на измеренные значения.

Я открыл исходный проект двадцать третьего и пошёл по требованиям, которые сам задал синтезатору.

Размеры — есть. Геометрия — есть. Средний состав. Пористость. Ориентация текстуры. Допуски по отклонению формы. Несколько технологических ограничений, которые добавила сама система.

Локального состава не было.

Я сначала решил, что параметр спрятан глубже, раскрыл требования к материалу и просмотрел их ещё раз. Нет. Я задал, из чего должен состоять образец в среднем, но нигде не потребовал, чтобы нужное соотношение сохранялось у края в пределах какого-то допуска.

Синтезатор сделал то, что от него требовали. Локальный состав в требования просто не входил.

Двадцать четвёртый я начал с копии двадцать третьего.

У краёв сделал переход ориентации мягче, чтобы не требовать резкой перестройки текстуры возле стенки. На заключительной стадии снизил температурный градиент — процесс сразу растянулся. Потом добавил локальный состав в контролируемые требования.

Первый допуск я поставил слишком жёсткий.

Интерфейс подсветил ограничение установки и показал диапазон, который она реально могла гарантировать для такого объёма и режима. Я попробовал сделать допуск чуть жёстче гарантируемого — предупреждение осталось.

Пришлось отступить до значения, которое установка действительно гарантировала.

Я поставил его, ещё раз просмотрел процесс и отправил проект в изготовление.

Синтезатор принял двадцать четвёртый. Кассета уйдёт в камеру после текущего учебного задания и вернётся через несколько часов.

Я закрыл проект. На соседнем столе уже разбирали тот самый привод, который вчера стучал за стеной; Сена спорила с двумя старшими учениками о потерянной дистанционной шайбе. До первого занятия оставалось двадцать минут.

Я вернулся к пакету Хейра и открыл пояснения к реконструкции границ. На первой странице встретился термин, который я вчера пропустил, за ним — ссылка на отдельный раздел. Я успел открыть её и дочитать первое определение, когда Сена позвала всех в соседнюю комнату.

Закладки я сохранил и пошёл вместе с остальными.

На четвёртой минуте трещина стала белой.

До этого она выглядела как обычная царапина на серой пластинке — тонкая чёрная нитка от края почти до середины. Под увеличением всё было интереснее. В толще композита, между волокнами основы, сидели маленькие круглые капсулы двух видов. В одних хранилась жидкая смола, в других — отвердитель. Пока материал цел, оболочки держат их раздельно; когда через капсулу проходит трещина, оболочка лопается, содержимое выходит в узкую щель и там встречается со вторым компонентом.

Течь ему особенно некуда. Между двумя поверхностями трещины расстояние в десятки микрометров, и жидкость сама затягивает туда капиллярным давлением — тем же эффектом, из-за которого вода забирается вверх по тонкой трубке или масло расползается по зазору, куда его никто не приглашал. На Земле я чаще видел вторую разновидность этого явления и обычно не радовался.

Здесь радоваться было можно.

На прозрачной учебной кромке три капсулы раскрылись почти одновременно. Светлая смола выступила из одной, тёмная капля отвердителя — из соседней; они растеклись вдоль разрыва, встретились, и через несколько минут линия на экране начала светлеть. Реакция шла с выделением тепла, совсем небольшим, но датчик видел и его. Потом температура вернулась к исходной, а жидкая полоска между краями стала твёрдой.

Я снял пластинку с оптического столика и поставил в испытательную рамку.

До повреждения она выдерживала стандартный изгиб с большим запасом. Теперь стенд осторожно поднял нагрузку, остановился на контрольном значении, ещё немного прибавил. Трещина не раскрылась. Только белая полоска стала заметнее.

— Восемьдесят семь процентов исходной жёсткости, — сообщила Веста.

Я открыл снимок разреза. Внешне пластинка снова была целой, но прежнего материала на месте трещины не появилось. Между двумя сторонами лежала узкая прослойка затвердевшей смолы, без армирующих волокон и без новых капсул. Это и объясняло потерянные тринадцать процентов лучше любой надписи «самовосстанавливающийся».

Второй надрез я сделал почти по тому же месту.

На этот раз заранее было понятно, что должно произойти. Несколько капсул вокруг первого разрыва уже пусты; часть оставшихся окажется за пределами новой трещины, и ремонтной смеси в щель попадёт меньше. Я всё равно сидел перед экраном до конца. Одна капсула вскрылась сразу, ещё одна — с запозданием, отвердителя хватило только на часть длины. При изгибе белая линия разошлась раньше, чем в первом опыте.

В журнале рядом с прогнозом я поставил короткое «совпало». Двадцать четвёртый образец из предыдущей серии к этому времени уже обзавёлся несколькими потомками; после данных Хейра краевой состав у них удавалось держать заметно ровнее, и позднее пересечение на тепловом стенде почти исчезло. С пластинкой оставался ещё один стандартный опыт. Вместо трещины стенд предлагал скол кромки.

На цифровой модели красным подсветился прямоугольник шириной чуть больше миллиметра. Режущий модуль должен был удалить его целиком. При трещине обе половины детали остаются на месте, и ремонтной смеси достаточно соединить их обратно. Здесь одной половины будущего разрыва не будет вообще.

Я подтвердил списание образца.

Резец прошёл по двум сторонам, маленький серый кусок упал в приёмный лоток. На пластинке осталась выемка с ровным дном и почти вертикальными стенками. Несколько капсул по краям вскрылись от самого реза. Смола выступила блестящими точками, отвердитель — рядом; обе жидкости стекли вниз, смешались в нижнем углу и там же начали твердеть.

Через десять минут в выемке сидел неровный комок. Через двадцать он стал прочнее. На этом всё.

Стенд позволял наложить контур неповреждённой пластинки на нынешний. Светлая линия висела в пустоте, обозначая срезанный угол. Ремонтная смесь даже не пыталась к ней приблизиться: она затвердела там, куда могла физически дотечь.

Я увеличил количество капсул на цифровой копии. Наплыв вырос. Ещё увеличил — выемка почти заполнилась, зато исходная пластинка начала терять жёсткость: капсулы вытесняли несущий материал. Даже если не считать это проблемой, получался всё равно не угол, а более-менее подходящий по объёму кусок смолы.

Трещину система ремонтировала потому, что повреждение само оставляло ей форму будущего шва. Срезанный угол никакой формы не оставлял.

Я открыл справочный раздел про активные материалы и стал искать системы, которые умеют восстанавливать не только связь между сохранившимися частями, но и потерянную пространственную структуру. Попадались конструкции с резервными каналами, сетками подачи, локальными нагревателями, потом целые ремонтные комплексы: сканер определяет, что исчезло, внешний контроллер сравнивает повреждение с сохранённой моделью, исполнитель добавляет материал туда, где его не хватает. Работало это куда лучше моей пластинки, только собственно «самовосстановления» здесь оставалось немного. Форму помнила не деталь — форму помнил внешний чертёж.

Ниже в обзоре стояла ссылка на регенерацию живых тканей.

Я открыл её не сразу. К биологии у меня до сих пор было примерно такое же отношение, как когда-то к электронике: полезная область, в которой множество людей каким-то образом умудряются понимать то, что я предпочитаю не трогать без необходимости.

На заставке был обычный видеоряд с микроскопа. Сплошной слой клеток, уложенных так тесно, что границы между ними напоминали неправильную мозаику. По центру проходила светлая полоса — там клетки удалили, оставив голую подложку. Запись была ускоренной.

Я прочитал подпись ещё раз: «закрытие стандартного дефекта эпителиального монослоя».

Слово «эпителий» я, конечно, знал. Кожа, слизистые, внутренние поверхности органов. А вот «монослой» оказался буквально тем, чем звучал: один сплошной слой клеток толщиной в одну клетку. В учебной модели его выращивали на прозрачной мембране, чтобы отдельно видеть движение каждой клетки и отдельно проверять, выполняет ли весь слой свою работу как барьер.

Я запустил запись сначала.

В первые минуты ничего заметного не происходило. Потом несколько клеток у светлой полосы изменили форму. Одна вытянулась в сторону пустого места, соседняя стала шире, ещё у двух перекосились границы. Через некоторое время весь край начал медленно двигаться вперёд.

Я остановил видео.

Если из слоя убрали клетки, проще всего было предположить, что соседние начнут делиться, число клеток вырастет и потомки заполнят свободное место. Но на записи края уже ползли навстречу друг другу, а делений я почти не видел.

У ролика был счётчик. Я вывел рядом площадь пустой полосы и количество клеток в поле.

За первый час свободное место заметно уменьшилось. Клеток стало лишь немного больше.

Пришлось смотреть ещё раз, теперь с траекториями.

Клетки действительно ехали. Не плавали в среде и не отрывались по одной: передний ряд вытягивался в свободную область, за ним смещались соседи, а те — тянули следующие. Через несколько часов делений стало больше, но к этому времени края уже проделали значительную часть пути.

Я открыл пояснение к записи.

Первым новым словом была «поляризация».

Здесь поляризация означала, что у клетки появляется направление движения. Пока она сидит внутри сплошного слоя, выраженного «переда» у неё может не быть; возле свободного края одна сторона начинает работать иначе другой. К ране выдвигается широкий плоский выступ, внутренняя структура перестраивается под движение, новые контакты с основанием собираются прежде всего впереди, старые разбираются сзади. Перед и зад возникали не только геометрически — клетка по-разному организовывала эти две стороны.

Широкий передний выступ назывался ламеллиподией.

На схеме он выглядел как тонкая пластинка цитоплазмы, растянутая по поверхности перед клеткой. Под передней мембраной быстро перестраивалась сеть актиновых нитей; по мере её сборки мембрана выдвигалась вперёд. Одного толчка, правда, было мало: если выпустить руку в воздух и не ухватиться ни за что, тело за ней не поедет.

Под клетками лежал внеклеточный матрикс — сеть белков, к которой клетки крепились снизу. Через мембрану проходили интегрины: наружной частью они связывались с белками матрикса, а внутри клетки через другие белки соединялись с актиновым каркасом. В таком месте собирался целый узел сцепления — фокальный адгезионный контакт. Передний край создавал новые контакты, клетка подтягивала к ним тело, старые контакты сзади разбирались.

Я вернулся к видео и нашёл увеличенный участок края. Отдельную ламеллиподию на этом масштабе было видно плохо, зато направление клетки стало очевидным: со стороны пустоты она распластывалась, а сзади оставалась связана с соседями.

Если каждая клетка просто поползёт сама по себе, плотный слой должен развалиться на отдельные клетки. На записи он не разваливался.

В пояснении появился второй тип адгезии — уже не к подложке, а между соседними клетками. Мембраны эпителиальных клеток соединяли кадгерины: белки на поверхности одной клетки связывались с такими же белками соседней, а изнутри эти контакты опять были связаны с цитоскелетом. Поэтому передний ряд мог двигаться, не бросая тех, кто находился позади; силы передавались через весь слой, и миграция получалась коллективной.

У ремонтной пластинки были запас смолы и готовая щель. Здесь уже сами клетки меняли форму, цеплялись за основание, перестраивали связи с соседями и реагировали на свободный край. И это всё ещё был лабораторный монослой одинаковых клеток, без сосудов, иммунной системы и остальных тканей организма.

Статья уходила дальше — в сигнальные пути, кальциевые волны, механическое натяжение, факторы роста. Я пролистал несколько схем и закрыл. Пока мне хватало вопроса попроще: если клетки могут сдвинуться в пустоту без немедленного деления, что именно восстанавливается первым — форма слоя или его функция?

В записи к этому был отдельный тест.

Я открыл его и понял, что без собственной культуры всё равно не разберусь.

Доступ к клеточной камере мне не дали в тот же день.

Сначала пришлось пройти вводный модуль: стерильная работа, устройство инкубатора, признаки загрязнения, допустимые режимы для учебной линии. На втором занятии я перепутал последовательность промывки. Симулятор остановил процедуру, подсветил ошибку и вернул меня на начало этапа. Возражать было некому и не о чем.

Через два вечера порядок перестал казаться набором бессмысленных запретов. Если в культуре появлялась чужая бактерия или грибок, опыт превращался в исследование уже совсем другой жизни, причём гораздо более прожорливой. На настоящую камеру меня допустили только после чистого контрольного прохода.

Учебная культура была проще той, что я смотрел в записи. Одинаковые эпителиальные клетки росли одним слоем на прозрачной пористой мембране, которая делила маленькую камеру на верхнюю и нижнюю половины. Питательная среда была с обеих сторон; температура, газовый состав и кислотность поддерживались автоматически.

Перед повреждением система предложила проверить барьер.

Я выбрал флуоресцентную метку — небольшие молекулы, которые легко обнаружить по свечению. Их добавили в верхнюю половину камеры. Сама мембрана была для них проницаема, поэтому без клеток метка довольно быстро появилась бы снизу. Но сплошной эпителий перекрывал путь между клетками, и через двадцать минут снизу обнаружилось совсем немного вещества.

Почему именно между клетками — пришлось открыть ещё одну схему.

Соседние эпителиальные клетки не просто прижимаются боками. Ближе к их верхней поверхности проходит пояс так называемых плотных контактов. Белковые комплексы двух соседних мембран сходятся в почти непрерывную линию и ограничивают проход воды и растворённых веществ через щель между клетками. Для барьерной ткани это одна из главных функций: разделять две среды и решать, что может пройти между ними, а что нет.

Теперь контроль с меткой имел смысл. Пока слой цел и плотные контакты собраны нормально, снизу мало свечения. Если слой разорвать или контакты ещё не восстановились, метка пройдёт легче.

Я сохранил исходное значение и перешёл к повреждению.

Автоматика провела по монослою тонким наконечником и убрала узкую дорожку клеток. На экране появилась пустая полоса шириной примерно в четыре клетки. Края были неровными: где-то выступала одна клетка, где-то оставалось небольшое углубление.

Я отметил двадцать клеток вдоль обеих сторон, включил отслеживание и поставил рядом три показателя: ширину разрыва, общее количество клеток и проницаемость барьера. Последнюю система всё равно будет измерять только в контрольные моменты, чтобы лишний раз не менять среду.

Если моя первая модель верна, сначала должно заметно вырасти число клеток. Если запись из учебника верна, полоса начнёт сужаться раньше.

Первые минут двадцать свободная полоса почти не менялась. Клетки чуть двигались и меняли форму, но по этим мелким сдвигам ещё нельзя было понять, какое из двух объяснений окажется важнее.

Потом одна из отмеченных клеток у верхнего края распласталась в сторону пустоты. Её передняя часть стала шире, задняя почти не сдвинулась. Через несколько кадров сместился центр клетки, а соседняя за ней вытянулась так, будто первая потянула край одеяла.

Снизу происходило то же самое, только не в том же месте и не одновременно.

Я ускорил запись в четыре раза.

Через час полоса была уже примерно на пятую часть. Число клеток изменилось всего на несколько процентов; деления уже начались, но новых клеток пока было слишком мало, чтобы ими объяснить исчезнувшую площадь.

Траектории показывали остальное. Передние клетки двигались в свободную область, соседние перестраивали форму и следовали за ними. Некоторые клетки в глубине слоя тоже смещались, хотя до самой раны им было далеко.

Я включил канал с маркером актина. В учебной линии часть актинового каркаса была помечена слабой флуоресцентной меткой, поэтому у переднего края можно было видеть, как широкие выступы появляются, исчезают и снова возникают чуть в стороне. На карте адгезионных контактов под ними загорались небольшие точки — новые места сцепления с матриксом.

Клетка сначала распластывала ламеллиподию по матриксу, цеплялась за него интегриновыми контактами, затем подтягивала тело вперёд. Соседей она при этом не отпускала полностью: кадгериновые соединения перестраивались, но край оставался связанным. Отдельные движения складывались в движение слоя.

Ко второму часу делений стало заметно больше. Я отметил несколько вручную и быстро перестал: автоматика считала лучше. Деление не заменяло миграцию, а догоняло её — слой, растянутый на большую площадь, должен был вернуть нормальную плотность клеток.

К вечеру свободная полоса стала совсем узкой. Две стороны соприкоснулись сначала в одном месте, потом ещё в нескольких, а между ними оставались маленькие карманы. Я дождался, пока исчез последний видимый просвет.

На изображении культура снова выглядела сплошной.

Проницаемость была почти в четыре раза выше исходной.

Я перепроверил значение, потому что это уже не укладывалось в простое «дырка закрылась — барьер восстановлен». Второй замер дал почти то же самое.

При большом увеличении причина была видна хотя бы частично. Клетки вдоль бывшего разрыва соприкасались, но линия контактов между ними ещё выглядела иначе: границы были неровнее, некоторые клетки сохраняли вытянутую форму, а маркеры белков плотного контакта лежали прерывистыми участками вместо ровного пояса.

То есть физически клетки уже встретились, но герметичный шов между ними ещё не был собран.

Я оставил культуру в камере на ночь.

Утром свободного пространства по-прежнему не было, зато проницаемость заметно упала. Через несколько часов она почти вернулась к исходной. Белки плотных контактов вдоль бывшей раны снова собирались в непрерывный пояс, клетки становились менее вытянутыми. На дополнительной карте постепенно возвращалось и нормальное распределение маркеров по верхней и нижней сторонам клеток.

Это относилось уже к апикально-базальной полярности. У клетки эпителия есть верхняя поверхность, обращённая к одной среде, и нижняя, прикреплённая к базальной мембране и внеклеточному матриксу. На этих сторонах находятся разные белки и транспортные системы; потерять такое разделение для барьерной клетки — примерно как развернуть насос в трубопроводе наоборот: деталь та же, а потоки уже организованы неправильно. Во время миграции привычная организация частично перестраивалась, а после закрытия разрыва её приходилось приводить обратно в рабочее состояние.

Я открыл вчерашнюю заметку. Там стояла одна строка: «момент закрытия разрыва».

Пришлось добавить ещё две: «восстановление плотных контактов» и «возврат барьерной проницаемости».

В журнале рядом стояли три времени: исчезновение последнего просвета, восстановление непрерывного пояса плотных контактов и возвращение проницаемости в исходный диапазон.

Сена пришла ближе к обеду за своей очередью на камеру. Я уже выгрузил основные записи и просматривал последние часы.

— Ты сегодня освобождаешь её?

— Через десять минут.

Она поставила контейнер на соседний стол и открыла своё задание. На экране мелькнул разрез стенки сосуда: несколько слоёв, круглый просвет и стрелки потока.

Я задержался взглядом на самом внутреннем слое. Он состоял из одного ряда плоских клеток, вытянутых вдоль сосуда.

— Это тоже эпителий?

Сена покачала головой, не отрываясь от настройки контейнера.

— Эндотелий. Похожий принцип барьера, другое место и другая работа.

Я открыл справку на своём экране. Эндотелий выстилал сосуды изнутри — один клеточный слой между кровью и остальной стенкой. Через него проходила часть веществ из крови и обратно, он менял проницаемость и состояние сосудистой стенки, а главное для меня сейчас — жил под непрерывным потоком. Кровь не только давила поперёк стенки; двигаясь вдоль неё, она тянула поверхность клеток. В справке это называлось сдвиговым напряжением. Рядом шли разделы о том, как эндотелий перестраивает контакты и восстанавливается после повреждения.

Одного рисунка хватило, чтобы моя вчерашняя культура внезапно стала выглядеть игрушечной. Там под клетками была плоская мембрана, вокруг — спокойная питательная среда, а повреждение сводилось к аккуратной пустой полоске. Здесь по внутренней поверхности всё время шла жидкость, давила на стенку и тянула клетки вдоль потока; за одним слоем начинались другие ткани, рядом работали клетки крови.

Сена уже переносила образец в камеру, поэтому я закрыл справку и убрал свои данные.

Дома ссылка на эндотелий всё-таки открылась снова.

Я дошёл до схемы, где отдельно показывались силы от потока крови, контакты между соседними клетками и сцепление с базальной мембраной, и понял, что сегодня дальше не продвинусь. Для начала стоило хотя бы разобраться, откуда клетка у свободного края получает направление и как отличает сигнал «двигайся» от сигнала «делись».

За стеной Тоф что-то уронил, потом ещё раз, уже громче. Иса позвала его по имени. Я свернул схему, чтобы не потерять место, и только тогда заметил, что снова сижу в домашней кофте с рукавами выше запястий.

На следующий день я вернулся не к эндотелию, а к той же простой культуре. В журнале оставался второй чистый образец. Я вынес в отдельные строки скорость закрытия разрыва и время, за которое проницаемость возвращалась в исходный диапазон. Неделю назад я записал бы всё это одним словом — «восстановилось». Теперь хотелось развести два процесса специально: изменить один и посмотреть, обязан ли следом измениться другой.

Список разрешённых воздействий на учебную культуру занял полэкрана. Я начал с тех, которые влияли на движение клеток, не останавливая их деление полностью.

К утру клеточный слой почти закрыл разрыв, а я этого не видел.

Я открыл запись сразу после завтрака и прокрутил последние два часа в ускорении. Две линии, за которыми я следил со вчерашнего вечера, разошлись сильнее, чем в предыдущей серии: свободная полоска между клетками закрывалась почти с той же скоростью, а проницаемость возвращалась медленнее. В прошлый раз я специально выбрал воздействие, которое должно было ослабить движение клеток, не останавливая их деление. Получилось не совсем то, что я ожидал, но разбираться уже не было времени.

До живого подключения к региональному материаловедческому комплексу Хейра оставалось двенадцать минут.

Я сохранил участок записи, где края уже соприкоснулись, а флуоресцентная метка всё ещё заметно проходила через слой, и поставил пометку вернуться после занятия. В соседнем окне был открыт совсем другой пакет — Т-18, тридцать семь файлов, из которых я за три вечера успел нормально разобрать меньше половины.

Т-18 делали для узлов, которые много раз проходят через быстрый нагрев и охлаждение. В основе была керамическая матрица: твёрдая, жаростойкая, хорошо сохраняющая форму. В ней проходило ориентированное армирование — вытянутые элементы второй фазы, которые принимали часть механической нагрузки и заодно меняли путь тепла через композит. Между ними выращивали тонкую переходную область, межфазную прослойку с собственным составом и структурой.

На разрезе она выглядела почти несущественной: узкая полоса между двумя гораздо более массивными фазами. Но матрица и армирование при нагреве расширялись неодинаково. Если связать их напрямую, каждый цикл будет растягивать и сжимать границу по-разному; через несколько тысяч таких циклов там легко получить трещины или отслоение. Прослойку и проектировали так, чтобы она немного перестраивалась при нагреве, принимала часть разницы деформаций на себя, а после охлаждения возвращалась близко к исходному состоянию.

В пакете были две группы образцов. Контрольные прошли только несколько термоциклов. Основные гоняли несколько тысяч раз: нагрев, выдержка, охлаждение — и снова сначала. После этих тысяч циклов жёсткость упала совсем немного, а теплопроводность — заметно. Крупных трещин томография не показывала. Изменились и остаточные напряжения — внутренние растяжения и сжатия, которые остаются в материале после охлаждения даже без внешней нагрузки, — но по тем данным, которые я видел, одного этого тоже не хватало, чтобы объяснить весь тепловой провал.

Если бы такое принесли мне на Земле, я почти наверняка начал бы с поиска дефекта. Расслоение, трещина, пустота, плохо сформировавшаяся прослойка — что-нибудь физическое, что можно увидеть и ткнуть пальцем. Здесь томография уже была в пакете, но разрешение у неё оставалось обычным для объёмной съёмки. На одном снимке я увеличил границу между фазами до предела; изображение распалось на серое зерно раньше, чем я увидел что-нибудь убедительное.

Веста напомнила о подключении.

Я закрыл биологическую запись, оставил Т-18 открытым и вошёл в сеанс.

Вместо лица преподавателя на весь экран развернулась лаборатория.

Сначала я увидел спину человека в сером комбинезоне. Он стоял почти вплотную к камере и обеими руками держал длинный держатель образца. За ним женщина с короткими тёмными волосами что-то говорила, не глядя в нашу сторону; слов я не разобрал — звук подключился на несколько секунд позже изображения. Справа мигала жёлтая полоса на стойке. Ещё дальше кто-то сидел на полу возле открытой нижней панели установки и светил внутрь переносной лампой.

Карточки остальных участников появились в углу только через несколько секунд: пятеро, включая меня. Один подключился из учебного центра Хейра, двое — с других поселений, ещё одна девушка была, судя по фону, в небольшой лаборатории вроде нашей. Никто не разговаривал.

— Нет, не так, — сказала женщина в лаборатории. — Сначала выведи захват из паза. Если сейчас потянешь вверх, опять сорвёшь кромку.

Мужчина перед ней что-то ответил. Они вместе опустили держатель на стол.

Жёлтая полоса перестала мигать.

Женщина наконец повернулась к камере.

— Доброе утро. У нас третья камера решила, что сегодня у неё выходной. Пока Нор с ней спорит, начнём здесь.

Она отодвинула с края стола коробку с образцами, села на высокий стул и вывела рядом с собой схему Т-18.

В карточке над её плечом появилось имя: Сара Холт.

Она просмотрела список подключённых и на моей строке задержалась чуть дольше.

— У тебя в карточке одиннадцать. Это не ошибка?

— Нет.

Сара кивнула, открыла общий пакет и попросила всех свернуть собственные разборы. Не закрыть совсем — просто не читать по ним. Пока остальные перестраивали окна, она снова отвернулась к лаборатории.

— Нор, если кассета ещё сидит в пазу, не запускай продувку. Я серьёзно.

Из-за стойки поднялась рука с большим пальцем.

Сара вернулась к нам.

— В пакете есть всё, что группа получила к вчерашнему вечеру. Мне не нужен пересказ. Скажите, чего там не хватает, чтобы решить, что делать дальше.

Первым заговорил парень с карточкой «Элван». Он сказал, что не хватает данных по акустическому отклику: если граница между фазами начала отслаиваться, волна должна проходить иначе. Девушка из маленькой лаборатории предложила повторить томографию на другом диапазоне энергии, чтобы лучше различить плотность прослойки. Ещё один участник хотел измерить локальную теплопроводность по срезу.

Томография всё ещё казалась мне самым прямым ходом. Не та, что уже была, а высокоразрешающая, с меньшим полем и более долгой экспозицией. Если межфазная прослойка растрескалась или в ней появились пустоты, можно попытаться увидеть их непосредственно.

Когда очередь дошла до меня, я предложил именно её.

Сара не ответила сразу. Она открыла каталог установок и поставила рядом два числа.

— Какого размера дефект этот режим ещё уверенно отличит от фона?

Я нашёл параметр. Несколько микрометров, если повезёт с ориентацией и контрастом.

— А с какого размера такая трещина уже заметно добавит теплового сопротивления?

На схеме она ткнула не в саму матрицу, а в тонкую прослойку вокруг армирующего элемента.

Я снова полез в пакет. Там был расчёт чувствительности: не готовый ответ, а диапазон. Если узкая трещина тянулась вдоль заметной части интерфейса, даже раскрытие меньше микрометра уже давало измеримый вклад в тепловое сопротивление.

Несколько секунд я просто смотрел на эти два диапазона.

Если новая томография найдёт большую трещину, мы действительно получим полезный результат. Но если снимок снова окажется чистым, мелкие дефекты всё равно останутся возможными. Мы потратим часы установки и в худшем случае почти ничего не исключим.

Я сказал, что высокоразрешающую томографию первым измерением уже не ставил бы. Элван возразил: крупное расслоение она всё равно поймает и даст верхнюю границу для размера дефектов. Девушка из маленькой лаборатории согласилась только наполовину: верхнюю границу — да, но чистый снимок всё равно не уберёт версию с гораздо более мелкими трещинами.

Сара тем временем уже не смотрела на нас. Нор снова включил третью камеру, и на её панели тут же загорелся тот же жёлтый сигнал. Сара встала, подошла к стойке, открыла журнал ошибок и несколько секунд читала молча.

— Захват теперь сел нормально, — сказал Нор.

— Вижу. Температурный канал всё ещё прыгает. Перекинь на второй датчик и не выбрасывай первый из журнала.

Она вернулась к столу, только когда камера снова начала откачку.

— Продолжайте. У вас есть ещё варианты.

Я открыл свои заметки, но читать не стал. Вторым вариантом у меня стояла фазоразрешённая дифракция под нагрузкой.

На Земле я знал дифракцию в основном как способ узнать, какие кристаллические фазы вообще есть в материале и как устроена решётка. Здесь установка могла делать больше. Если слегка растягивать образец прямо во время измерения, дифракционные пики каждой фазы сдвигаются: расстояния между атомными плоскостями меняются вместе с упругой деформацией. По величине сдвига можно рассчитать упругую деформацию каждой фазы и увидеть, как нагрузка в действительности делится между матрицей и армированием.

Если межфазная связь ослабла механически, матрица и армирование должны были начать делить внешнюю нагрузку иначе, чем в свежем Т-18.

Я объяснил это группе.

Элвану этот вариант понравился больше: при слабом интерфейсе нагрузка должна перераспределиться. Девушка из маленькой лаборатории, Марис, сразу добавила, что это проверит прежде всего механическую сторону связи, тогда как исходный симптом у Т-18 тепловой.

Сара как раз вернулась на стул.

— Дифракционный слот сегодня один. Пара образцов съест почти час подготовки. Если распределение нагрузки окажется нормальным, куда мы пойдём после него?

При нормальном результате грубое механическое разрушение интерфейса станет менее вероятным, но падение теплопроводности никуда не денется. Всё равно придётся искать, где именно появляется дополнительное тепловое сопротивление. Если же распределение нагрузки заметно изменится, мы узнаем, что межфазная связь задета ещё и механически, — полезно, но тепловой эффект этим автоматически не объясняется.

Марис тем временем открыла локальную тепловую методику, которую упоминала раньше.

— А если сначала не трогать механику? У нас же уже есть сам симптом.

Сара придвинула её окно ближе.

Метод оказался не тем, что я представил по словам «локальная теплопроводность». Образец не резали на мелкие куски. На его поверхность наносили тонкий поглощающий слой, затем грели слабым модулированным лучом — не настолько, чтобы изменить материал, только чтобы создать небольшую тепловую волну. Второй канал следил, как быстро поверхность отвечает по температуре и с каким запаздыванием относительно нагрева.

Частоту можно было менять.

На высокой частоте тепло не успевало уйти далеко за один цикл нагрева: измерение сильнее чувствовало ближайший к поверхности объём. На низкой тепловая волна проникала глубже и успевала пересечь больше внутренних границ.

Я открыл модель Т-18. Если поставить армирующие элементы под нужным углом к поверхности, один режим будет в основном чувствителен к матрице рядом с поверхностью, а другой — заметнее к пути через матрицу, межфазную прослойку и армирование.

— У нас есть контроль? — спросил я.

Марис нашла в пакете две свежие пластины из той же партии.

— И две после полного цикла, — сказала она.

Сара посмотрела на часы установки.

— Этот прогон влезает до окна дифракции. Подготовка проще. Если результат ничего не даст, дифракционный слот всё ещё наш.

Она перевела взгляд на Марис.

— Сможешь до запуска посчитать, к каким участкам будет чувствителен каждый режим при этой геометрии?

— Да.

— Тогда делай. Элван, проверь, не получим ли мы тот же отклик от изменения толщины поглощающего слоя. Каэл, возьми кривые матрицы до и после термоциклирования. Мне нужно знать, сколько из общего падения она способна дать сама, без интерфейса.

Марис уткнулась в расчёт чувствительности, Элван открыл допуски покрытия, а я открыл четыре температурные зависимости матрицы. Две были сняты на свежих образцах, две — после разных стадий термоциклирования.

Сара снова ушла к третьей камере.

Следующие сорок минут я почти не видел лабораторию целиком. Она распалась на куски: окно с данными матрицы, общий чат, край стола Сары, рука Нора, который дважды проходил мимо с держателем, и маленькое видео, где Марис показывала, как ориентировать образец относительно луча.

Сама матрица действительно менялась после термоциклирования, но не драматически. В нужном температурном диапазоне её теплопроводность падала, однако расчёт не дотягивал даже до половины общего ухудшения Т-18. Если измерение покажет, что на малой глубине старый и новый образцы почти одинаковы, а на большей разница резко вырастает, версия «всё происходит в матрице» станет ещё слабее.

Я отправил расчёт группе.

Сара открыла его только минут через десять. Третья камера наконец вышла в режим, но теперь Нор ругался на нестабильный фон по одному из каналов. Сара просмотрела мои кривые, пометила их для общего пакета и вернулась к журналу камеры.

Первые образцы подготовили к концу часа.

Мы смотрели запуск через обычный рабочий интерфейс: две кривые, частота модуляции, мощность нагрева, температура поверхности и остаток подгонки — величину, показывающую, насколько расчётная кривая не совпадает с измеренной. Контрольный образец шёл первым. На высоких частотах отклик хорошо совпадал с моделью матрицы и свежего интерфейса. На более низких начинал сильнее зависеть от того, как тепло проходит через внутреннюю структуру.

Потом поставили термоциклированный образец.

На высокой частоте его кривая легла почти поверх контрольной.

Марис увеличила участок.

— Разница есть, но маленькая.

Я сравнил с диапазоном, который давала деградация самой матрицы. Примерно туда и попадало.

Частоту снизили.

Запаздывание температурного отклика стало больше. Не скачком — кривые расходились постепенно, по мере того как измерение становилось чувствительнее к более глубокому пути. На самом низком режиме разница уже явно выходила за то, что могла объяснить только матрица.

Элван первым сказал:

— Покрытие?

Марис открыла его проверку. Изменение толщины поглощающего слоя давало другой характер сдвига и не совпадало с тем, что мы видели.

Нор в лаборатории что-то спросил у Сары. Она ответила ему, затем подвинула к себе общий график и несколько секунд смотрела на него молча.

— Повторите старый на средней частоте, — сказала она. — И поменяйте местами позиции образцов. Я не хочу потом выяснять, что левая площадка у нас теплее правой.

Повтор занял ещё двадцать минут.

Разница осталась.

На высокой частоте, когда тепловая волна захватывала в основном ближайший к поверхности объём, старый Т-18 почти не отличался от свежего. Чем глубже проникало тепло и чем больше межфазных границ оно пересекало за цикл, тем сильнее отклик старого образца расходился с контрольным. Это не говорило, что межфазная прослойка обязательно растрескалась или изменила состав. Но вариант, в котором весь эффект сидел только внутри матрицы, теперь выглядел гораздо хуже.

Сара сохранила серию в рабочий проект и посмотрела на расписание.

— Дифракция через тридцать пять минут. Образцы готовы?

Нор поднял два тонких бруска в прозрачных кассетах.

— Один контрольный, один после полного цикла. Геометрия совпадает.

— Тогда не отменяем.

После теплового прогона дифракцию уже можно было ставить не «на всякий случай». Вопрос стал узким: пострадала ли та же межфазная область как механическая связь? Если да, при небольшой нагрузке армирование и матрица должны были начать растягиваться не так, как в свежем образце.

Пока Нор переносил кассеты, практикум формально закончился. Двое участников отключились сразу; Элван остался, потому что его расчёт по покрытию уже вошёл в рабочий пакет. Марис тоже не уходила. Я посмотрел на своё расписание. До следующего занятия в Тихой Гряде оставалось больше часа.

Сара заметила оставшиеся карточки.

— Дальше можете смотреть, если у вас есть время. Только это уже не учебная часть, и ждать ваших ответов никто не будет.

Дифракционная установка стояла в другой части лаборатории, поэтому изображение переключилось на вторую камеру. Сам прибор снаружи выглядел скучно: массивный корпус, держатель образца, силовая рамка. На экран вывели дифракционные пики двух основных фаз.

Сначала совсем немного нагрузили контрольный образец. Дифракционные пики обеих фаз сдвинулись, и система отдельно рассчитала деформацию матрицы и армирования. По мере роста нагрузки обе величины менялись плавно; модель исправного интерфейса хорошо совпадала с данными.

Потом поставили старый образец.

Я ожидал заметного расхождения почти сразу. После теплового результата хотелось, чтобы граница оказалась испорчена целиком и задача стала простой, но первые ступени нагрузки прошли почти так же, как у контроля. Распределение деформации между фазами отличалось, но не настолько, чтобы говорить о серьёзной потере механической связи. Только ближе к верхней границе рабочего диапазона появилась небольшая систематическая разница.

Марис увеличила её.

— Вот это уже настоящее или фон?

Сара попросила Нора повторить последнюю ступень после разгрузки. Первый пик вернулся почти на место, второй — с небольшим остаточным сдвигом. Нор сверился с предыдущей серией и сказал, что остаточный сдвиг чуть выше обычного разброса, но одной такой ступени нагрузки мало, чтобы считать его устойчивым эффектом.

— Тогда не называем его эффектом, — сказала Сара. — В пакет — как наблюдение для повтора.

Она сняла нагрузку и вернула общий график.

Я поставил оба результата рядом. На тепловом графике старый Т-18 расходился с контролем именно в режимах, где тепло сильнее зависело от прохождения через межфазные области. На дифракционном графике матрица и армирование при той же нагрузке пока деформировались почти как в свежем образце. Межфазная область уже мешала переносу тепла, но механическую нагрузку всё ещё передавала достаточно хорошо.

Трещина на томографии была бы удобнее. Её можно измерить, посмотреть, куда она растёт, и дальше спорить уже о причине появления. Здесь межфазная область оставалась внешне целой и механически в основном работоспособной, а тепло через неё проходило хуже. В рабочем списке остались изменения состава прослойки, дефекты ниже разрешения томографии и изменения того, как колебания кристаллической решётки переходят из одной фазы в другую. Отдельно оставались локальные напряжения: они могли заметно ухудшать тепловой контакт, почти не меняя передачу механической нагрузки.

Сара уже разговаривала с Нором о следующей серии. Они решили подготовить два среза для спектральной карты состава и отдельно повторить дифракцию на верхней ступени с большим числом циклов измерения. Марис отправила в рабочий проект расчёт чувствительности теплового метода. Элван спорил в чате с кем-то из группы, не участвовавшим в практикуме, о том, нужно ли всё-таки бронировать высокоразрешающую томографию для наиболее старого образца.

Я открыл общий проект и увидел возле своей строки доступ к исходным данным сегодняшней серии. Не учебную выжимку — те же файлы, которыми сейчас пользовалась группа.

Сара заметила, что я ещё подключён.

— Каэл.

— Да?

— У тебя в предварительном разборе была оценка по остаточным напряжениям в матрице. Добавь её к сегодняшнему тепловому прогону. Не сейчас. Когда доберёшься.

— Добавлю.

Она кивнула и тут же повернулась к Нору, который принёс ей новую кассету.

Я вышел из сеанса через несколько минут, когда в Хейре уже обсуждали следующий чужой образец.

В Тихой Гряде всё это время было тихо. Большой экран погас, и в стекле на секунду отразилось окно учебного центра, мой стол и две коробки, которые Сена оставила утром у стены. На соседней панели мигала отложенная запись клеточной культуры.

Я открыл её.

За время Хейра свободная полоска давно закрылась. Проницаемость всё ещё не вернулась к исходной, хотя на обычном изображении слой выглядел целым. Я промотал запись назад до момента соприкосновения краёв и поставил рядом вчерашнюю серию.

Я снова открыл Хейр и закрепил тепловой прогон сбоку. На одном экране клетки уже сомкнулись, но ещё не восстановили барьер; на другом межфазная прослойка Т-18 всё ещё передавала механическую нагрузку почти нормально, хотя тепло через неё проходило хуже.

Через минуту я убрал Т-18 в отдельное окно. В пакете Сары меня всё ещё ждали остаточные напряжения, но до занятия оставалось двадцать минут, а ночная культура уже ушла дальше того места, которое я видел утром.

Я вернулся к клеточной культуре и начал с того места, где проницаемость перестала падать вместе со скоростью закрытия.

В моей первой жизни, когда я ещё был на Земле, я увлекался разными фильмами и сериалами по sci-fi-тематике. Роботы, звездолёты, разные виды оружия — мне всегда было интересно, из чего всё это состоит, как собирается и какие материалы там используются. Хотелось самому покопаться внутри, изучить и собрать что-нибудь подобное по частям. В теле Каэла такая возможность наконец появилась.

Однажды, бороздя просторы местной сети, я наткнулся на статью о робототехнике. Простенькую, скорее даже уровня популярного журнала: разные виды роботов, их устройство, основные характеристики — всё в форме, рассчитанной на человека, который раньше этой областью не занимался. Я прочитал её от корки до корки и вспомнил одну из старых хотелок ещё с Земли. Захотелось спроектировать собственного робота.

Референсы у меня были. Ещё Артёмом я интересовался «Звёздными войнами»: смотрел первую и вторую трилогии, какой-то сериал про войну — название уже давно выветрилось из памяти. Комиксы читать времени не было. Была ещё одна игра. Ни сюжет, ни персонажей я уже толком не помнил, зато маленький дроид из неё засел в памяти намертво — BD-1. При своих размерах он умел слишком много: подключался к устройствам щупом, что-то проецировал, освещал дорогу, носил полезную мелочёвку и вообще постоянно болтался рядом с хозяином.

Копировать его один в один мне не хотелось. Всё-таки я руководствовался уже не только детской мечтой. Мне нужен был компаньон, который мог бы сопровождать меня почти везде, собирать и хранить информацию, помогать на экспериментах, держать камеру или щуп, подавать инструменты и забирать на себя часть рутины.

Тем более эпоха позволяла. В открытой сети лежало огромное количество материалов по гражданской робототехнике: типовые схемы приводов, системы восприятия, стандарты связи, требования к безопасности, примеры управляющих систем и документация на серийные компоненты. Разумеется, не всё существующее человечество выкладывало в свободный доступ. Военные разработки, опасные промышленные системы и часть продвинутых технологий требовали соответствующих прав. Но для того, что собирался делать я, открытых материалов хватало с головой.

Так началось моё новое исследование. Веста находила статьи, учебные материалы и техническую документацию по приводам, сенсорным системам, управлению движением, машинному зрению и прикладному программированию. Я тем временем конспектировал всё нужное в свою серую тетрадь, что-то зарисовывал, важные места помечал маркерами.

Не знаю почему, но при изучении собственных разработок конспектирование оказалось первым, что пришло мне в голову. Ещё в школе учителя годами твердили, что так материал лучше запоминается. Я записывал и тогда, продолжил записывать и сейчас. Как оказалось — не зря.

Мне, конечно, было проще, чем обычному подростку. Я уже умел читать техническую документацию, понимал, как разбивать большую задачу на части, что записывать и где искать противоречия. Новое укладывалось быстрее. Но чем дальше я уходил от знакомой механики, производства и теплотехники, тем чаще приходилось разбираться почти с нуля. Особенно это чувствовалось в программировании.

На практике всё оказалось куда менее радужно, чем на бумаге. Первые прототипы выходили, прямо говоря, из рук вон плохо. Одни были слишком тяжёлыми для тех задач, которые я на них вешал. У других вычислительный блок быстро перегревался. С управлением движением приходилось разбираться отдельно, а программирование я до этого трогал только поверхностно.

Языков программирования в этой реальности было столько, что сначала глаза разбегались. Впрочем, на Земле их тоже хватало. Гайдов — ещё больше. В итоге я выбрал три направления, которые казались полезнее всего для моего проекта, решив потом оставить только действительно нужное.

Месяц проходил за месяцем, а я всё занимался одним и тем же — проектировал своего робота. Занятие интересное. Единственный минус: если очередной прототип решит подкоптить мне комнату, мама обещала отделать так, что на стуле будет сидеть сложно. Насколько это правда, проверять я не хотел. Даррен действовал проще: забирал инструменты и закрывал мастерскую вместе с ними и роботом.

— Наконец-то. Наконец-то! Так… вроде горелым не пахнет, — сказал я, глядя на очередную сборку.

После того как мне вернули инструменты, мы с Вестой всерьёз разобрали предыдущие неудачи. До этого я всё пытался найти одну конкретную ошибку. Перегрелся вычислительный блок — значит, плохо рассчитал охлаждение. Начали сбоить приводы — значит, проблема в управлении. Но когда несколько провальных сборок разобрали целиком, выяснилось, что всё было веселее.

Отдельно каждая система могла работать нормально, а вместе они начинали мешать друг другу. При резком движении манипуляторов проседало питание, вычислительный блок ловил ошибки, охлаждение с запозданием реагировало на скачок нагрузки, а управление начинало исправлять уже последствия собственных сбоев.

После этого я перестал проверять узлы только по отдельности. Мы с Вестой составили нормальную последовательность испытаний: сначала компоненты, потом подсистемы, потом их совместную работу и только после этого всю машину целиком.

В конце концов основная платформа заработала стабильно. Осталось проверить внешние компоненты: камеры и распознавание объектов, движение манипуляторов, работу щупов и несколько других вещей, после чего можно было расширять набор доступных команд и задач.

Больше всего пришлось возиться с восприятием. Сначала я рассчитывал, что достаточно загрузить нормальную базу примеров — и готово. Не получилось. Робот путал похожие предметы, ошибался с положением вещей и иногда выбирал совсем не то, что я от него хотел. Приходилось указывать правильный объект, исправлять ошибку и сохранять новый пример. После нескольких десятков таких случаев становилось заметно лучше. В каком-то смысле я действительно учил его смотреть на мир.

Первое время из комнаты я его почти не выпускал. Работы и без этого хватало. Нужно было дочистить программную часть, убрать лишнее, привести в порядок базу знаний и пройтись по тем местам, которые я сначала сделал по принципу «лишь бы заработало». Через неделю он уже более-менее стабильно выполнял то, что я от него хотел.

Финальный результат своими габаритами меня всё равно не радовал. Маленького аккуратного BD-1 не получилось. Получилась тяжёлая машина, которую на плече вряд ли поносишь. Слишком уж я перестарался с функционалом. Но пока он работал нормально, к уменьшению можно было вернуться позже, когда появятся ресурсы.

— Папа, смотри, что покажу. Пошли быстрее, — сказал я Даррену. — Ты удивишься.

Даррен всё-таки пошёл за мной.

В комнате робот стоял у стены. Почти метр высотой, тяжёлый корпус, камерный блок спереди, сложенные вдоль боков манипуляторы. Вживую он выглядел ещё массивнее, чем на моих рисунках.

Даррен остановился в дверях.

— Так вот зачем ты донимал меня и мужиков… Это ты сам его собрал? — сказал Даррен, шагнув поближе к роботу. — Я, конечно, понимал, что ты чем-то серьёзным занимаешься, но такого… Вот вообще не ожидал.

— Да, я его сам собирал. Скажу тебе, задача не из весёлых. И если бы кто-то не забирал у меня инструменты…

После этих слов Даррен зло посмотрел на меня.

— Если бы кто-то не пытался сжечь хату, то не было бы и наказания, — сказал Даррен, снова переключившись на дроида.

Он обошёл робота сбоку и провёл пальцем по одному из креплений. Из-за какого-то волнения сразу хотелось рассказать всю историю о нём, но потом подумал — лучше покажу.

— Это ещё не всё, что я приготовил. Смотри внимательно, — сказал я, повернувшись к роботу. — Найди мой серый мультитул и дай его мне.

Камерный блок повернулся в мою сторону, потом медленно прошёлся по комнате. Несколько секунд ничего не происходило. Хотя я гонял этот тест весь предыдущий день, при Даррене почему-то снова напрягся.

Робот двинулся к столу.

На краю лежали два отвёрточных блока, щуп, коробка с крепежом и мультитул, который я специально не убирал после утренней работы. Камера задержалась на каждом предмете. Манипулятор поднялся, сначала прошёл мимо мультитула сантиметров на пять, вернулся и захватил его за середину.

Потом робот развернулся и подошёл ко мне.

Манипулятор вытянулся.

Я забрал мультитул.

— Вот. Смотри. Как тебе?

Лицо Даррена нужно было видеть. Он несколько секунд переводил взгляд с мультитула на робота, потом на меня.

— Ты ещё ему и алгоритмы прописал? — сказал Даррен, смотря округлившимися глазами сначала на робота, потом на меня.

— Да. Правда, логика пока составлена простая, поэтому нужно его дорабатывать, но для первого работающего прототипа сойдёт. Потом, как появится возможность, буду модифицировать его.

Даррен молча смотрел на робота, уже с серьёзным видом.

— А ты знаешь, что я видел роботов, похожих на людей, причём не только телом, но и манерой речи и поведением? Очень много времени проработал с ними.

Тут уже я широкими глазами смотрел на отца.

— Что? Ты с ними работал!?

Даррен повернулся ко мне лицом.

— Да, а что такого. — Он ехидно улыбнулся моей реакции. — По молодости я часто работал инженером на огромных предприятиях, даже иногда руководителем назначался на участке. Там и работал с ними.

— И каково это, работать с ними? — спросил я, смотря на своё творение.

— Поначалу непривычно было, — сказал Даррен. — А потом перестаёшь постоянно думать, что рядом с тобой машина. Они разговаривали, понимали обычную речь, сами занимались своей работой. Некоторые вообще характером отличались друг от друга. Через пару месяцев уже только по привычке вспоминал, что они не люди.

— Характер? В смысле характер?

— Да, именно характером. Не знаю, как это может быть, не смогу объяснить, но как будто у каждого были свои привычки. Один почти всегда отвечал коротко и только по делу. Другой мог начать спорить, если считал, что ты неправильно выбрал порядок работы. Был ещё один, который постоянно задавал уточняющие вопросы, даже когда и так всё было понятно.

Даррен ненадолго замолчал, вспоминая.

— Я тогда особо не задумывался, настоящий это у них характер или просто очень сложная программа. Для нас они были частью работы. Каждый занимался своим делом, разговаривал с людьми, мог что-то предложить сам. Через какое-то время уже начинал различать их почти как обычных работников.

— То есть они могли сами что-то решать?

— В рамках своей работы — да. Насколько далеко это заходило, не знаю. Мне было достаточно того, что скажешь ему проверить линию или помочь с ремонтом, и он понимал, что от него хотят.

Я снова посмотрел на своего робота. О таких машинах я уже читал, но одно дело — статьи и записи в сети, и совсем другое — узнать, что отец когда-то работал рядом с ними каждый день.

— А почему ты ушёл со своей работы? — сказал я, обернувшись на него. — По твоим словам, ты был не последним человеком там.

На последних словах Даррен чуть улыбнулся и ненадолго отвёл взгляд, будто вспомнил что-то своё.

— Появилась твоя мама.

— И всё?

— А этого мало? — усмехнулся он. — До неё мне нравилось мотаться с места на место. Предприятия, новые участки, новые люди. А потом как-то надоело.

Он ненадолго замолчал.

— Мы с ней решили найти место поспокойнее. Без всей этой суеты. Потом появился ты, и вопрос оказался решён, — сказал он, на последней фразе улыбнувшись.

— Не жалел?

— Ни разу.

Так мы стояли, и каждый думал о своём.

— А что он ещё умеет у тебя?

— Пока не так много. Может идти за мной, искать знакомые предметы, подавать инструменты, держать камеру или щуп, следить за показаниями. Вообще, я его создавал как ещё одну пару рук для моих исследований.

— Мм, понял. А как он реагирует на неопределённые команды или на те, которые ему невозможно выполнить?

— В программу вшиты специальные границы. Если команда непонятна — не выполняет и просит уточнить. Если же действие невозможно или нарушает ограничения — останавливается.

Даррен хмыкнул и ещё раз посмотрел на тяжёлый корпус.

— Хмм, понятно. А с ходовой у него как?

— Хорошо, не сказал бы, что без косяков. В первые дни практики чуть мой стол в комнате не снёс и окно не вынес.

Даррен усмехнулся.

— Маме про это не говори.

— Естественно, я же не самоубийца.

Он тихо рассмеялся и снова повернулся к роботу.

— Ладно. Показывай дальше, что он может.

Прошло довольно много времени с того момента, как я закончил первую рабочую версию своего дроида. Сейчас мне уже четырнадцать.

После перерождения я стал ещё более замкнутым, хотя и в прошлой жизни душой компании никогда не был. В этой жизни заводить новых товарищей мне тоже давалось не особенно хорошо. Самое интересное — меня это почти не беспокоило. С Нел и Тофом из-за своих экспериментов я постепенно стал видеться всё реже, а потом почти перестал общаться совсем. Сожаления почему-то по этому поводу не чувствовал, что было странно.

Мне нравилось, как устроена моя жизнь. Никто не мешал заниматься своими делами, разве что мама могла загнать спать, если я засиживался слишком долго. Я всё ещё скучал по первым родителям, по своей квартире, иногда вспоминал Пашку-напарника. Но новая жизнь мне всё равно нравилась. В ней было какое-то ощущение свободы и почти безграничных возможностей впереди.

Через некоторое время я снова вернулся к своему дроиду — уже с другой целью. Сорок килограммов были совсем не тем результатом, который я представлял, когда рисовал в серой тетради маленького аккуратного помощника. Я прошёлся по конструкции целиком: что можно уменьшить, что вообще оказалось ненужным, какие детали я добавил слишком поспешно и чем их можно заменить.

Первую версию я собирал буквально из того, что удавалось достать. Какие-то платы дал Даррен, часть деталей нашлась среди старого барахла в мастерской, что-то принесли его коллеги. Когда же я начал искать компактные современные компоненты специально под новую сборку, впервые всерьёз посмотрел на цены.

До этого деньги меня почти не интересовали. В Тихой Гряде значительная часть повседневных вещей решалась проще: кто-то помогал Даррену сегодня, Даррен помогал ему через неделю; часть необходимого оборудования поселение получало централизованно. Я жил с родителями и никогда особо не задумывался, сколько стоят отдельные компоненты за пределами нашей маленькой жизни.

А потом открыл местный маркетплейс.

И немного охренел.

Хорошие приводы, компактные вычислительные модули, новые сенсоры — всё то, чем я хотел заменить половину внутренностей робота, стоило вполне настоящих денег. Просить их у родителей мне не хотелось. Значит, либо ждать, либо каким-то образом начать зарабатывать самому.

Пока я решил оставить робота таким, какой он есть. Но вопрос с деньгами никуда не делся. Нужно что-то придумать.

Через несколько дней я снова вернулся к этой мысли. После месяцев работы над роботом было непривычно проснуться и понимать, что передо мной не лежит очередная сборка, которую срочно нужно переделывать. Одновременно чувствовались и удовлетворение, и какая-то пустота.

Я сделал домашние дела, открыл серую тетрадь и начал листать старые записи. Вдруг среди них найдётся что-нибудь полезное. Вспоминал разные штуки из фильмов и сериалов, перебирал немногочисленные игры, которые проходил ещё Артёмом, пытался вытащить из памяти всё, что когда-то казалось интересным. Может, заодно и мысль о том, как заработать, за что-нибудь зацепится.

В очередной раз листая что-то в сети на настенном экране, я наткнулся на рекламу умных браслетов. Ничего особенного: связь, навигация, сообщения, куча бытовых функций.

Уже хотел пролистать дальше, но задержался на рекламе. Во время работы с роботом мне постоянно приходилось держать рядом сразу несколько вещей: на одном терминале была документация, отдельно лежали мои записи, состояние самого робота открывалось через другой интерфейс. Если я работал с каким-нибудь оборудованием, к этому добавлялись ещё его диагностика и сервисная информация.

А почему, собственно, не создать браслет специально только для инженера?

Я ещё какое-то время покопался в сети. Похожие вещи, конечно, существовали. Были сервисные терминалы для конкретного оборудования, профессиональные браслеты, диагностические модули и куча специализированных систем. Но почти везде повторялась одна и та же проблема: каждое устройство хорошо умело что-то своё, но не было устройства, которое объединяло бы всё вместе.

Документация по тому, с чем я сейчас работаю. Схемы и история обслуживания. Мои заметки рядом с официальными данными. Состояние подключённого дроида или стенда. Списки компонентов, карты, камера, доступ к ИИ, по возможности. И всё это не на домашнем терминале, а прямо на руке.

Первым делом я открыл тетрадь и начал делать первые наброски, какие компоненты нужны и как их достать. Также расписал, чем тот или иной элемент можно заменить.

Из наброска получался уже не аккуратный браслет, а достаточно огромная бандурина, которая, по моим подсчётам, весила около кило. Хмм, теперь вопрос: если это уже не браслет, то как теперь это назвать? Не просто же экран на руке. Это уже терминал, инженерный терминал, персональный инженерный терминал.

ПИТ.

С названиями у меня, как всегда, было великолепно.

Дальше началось проектирование самого устройства: вычислительный модуль, питание, экран, корпус, связь, сенсорный блок, сервисные интерфейсы. Приходилось отдельно считать, что я могу достать прямо сейчас, а что лучше вообще не пытаться впихнуть в первую версию.

С ПИТом оказалось значительно проще, чем с роботом. Большинство необходимых технологий уже существовало в готовом виде. Мне не нужно было учить устройство ходить, удерживать равновесие или понимать окружающий мир. Основная работа заключалась в другом: подобрать компоненты, уместить их в корпусе и заставить десяток отдельных программ нормально работать как одну систему.

Первая версия даже заработала почти сразу.

Вот только носить её было очень уж неудобно.

Корпус получился слишком толстым, аккумулятор ощутимо тянул руку вниз, меню я перегрузил функциями, а несколько вещей, которые казались удобными за столом, на ходу требовали слишком много нажатий. Пришлось переделывать уже не потому, что ПИТ не работал, а потому что пользоваться им нормально было невозможно.

После нескольких переделок ПИТ наконец стал таким, каким я его задумывал. Им уже можно было нормально пользоваться на ходу, не таская за собой несколько отдельных устройств и не прыгая между разными интерфейсами.

Тогда мне и пришла в голову простая мысль: показать ПИТ Даррену. Не как будущий товар и не как какой-то великий проект. Мне просто хотелось посмотреть, что скажет человек, который каждый день работает с реальным оборудованием.

Даррена я поймал не дома, а в мастерской. Он как раз собирался проверить старый насосный блок у северной линии и, увидев терминал у меня на руке, только кивнул на дверь.

— Снова что-то изобрёл? Пошли, покажешь.

У насоса верхний кожух уже был снят. Даррен огляделся, подтянул к корпусу низкий сервисный ящик и сел на него так, чтобы удобно было дотянуться до кабелей. Только после этого посмотрел на меня.

— Ну давай показывай, что там у тебя?

Я поднял руку с ПИТом.

— У тебя есть с собой рабочий идентификатор? — Даррен кивнул головой в знак согласия. — Дай его мне на секунду.

Я приложил идентификатор к боковому модулю. ПИТ связался с местной сервисной сетью, подтвердил профиль Даррена и через пару секунд показал, что доступ получен.

Я навёл камеру на маркировку насоса.

ПИТ считал сервисный номер и открыл карточку узла: модель, текущую конфигурацию, документацию и историю обслуживания — всё в пределах прав Даррена.

— Вот, смотри. Тут документация, схемы, журналы обслуживания, совместимые детали. Можно посмотреть, что вообще делали с этим насосом, — сказал я, листая и показывая интерфейс ПИТа Даррену. — Можно не искать отдельно по каждому пункту инфу. Всё в одном месте.

— Открой-ка историю.

Я её открыл. В карточке по датам хранились ремонты, замены компонентов и короткие сервисные записи техников. Ничего секретного: обычная история обслуживания, доступная человеку с нужными правами.

Даррен наклонился ближе. Последняя запись была короткой: несколько месяцев назад здесь меняли датчик температуры и вместе с ним ставили переходной разъём другой серии.

— Так, понятно. А покажи-ка схему питания.

Я вывел схему.

Он взял меня за запястье и повернул экран к себе.

— А назад как выйти?

— В главное меню интерфейса или обратно к сканированию?

— Давай в главное меню.

— Проведи пальцем от правого края экрана.

Даррен провёл пальцем. Документ закрылся и появился главный интерфейс.

— А если хочу опять что-то отсканить, то что?

— Тогда так же проведи пальцем, только от левого края.

— Так, понял. Надо немного покопаться в нём, чтобы понять все тонкости, — сказал Даррен, обращая внимание на главное меню. — А тут, получается, все его функции, да?

— Почти. Тут основные разделы: мои проекты, подключённые устройства, заметки, карта, камера и Веста, — сказал я, нажимая поочерёдно на кнопки в главном меню. — Через устройства уже можно открыть документацию, диагностику и всё остальное, как сейчас с насосом.

— Хмм, если не обращать внимания на навигацию по системе, — сказал Даррен, — по функционалу он очень помогает. Не знаю, как по удобству, правда, будет.

— Я прежде всего её делал как раз под себя, в том числе навигацию, — сказал я. — Кстати, хочешь попробовать? У меня как раз нет тестировщиков.

— Ну давай попробуем, что там у тебя.

Я расстегнул крепления и протянул ПИТ Даррену.

Ремни пришлось почти полностью распустить, но на его предплечье терминал сел нормально. Даррен снова открыл историю обслуживания, потом схему.

Он работал ещё минут десять. ПИТ оставался на руке, пока Даррен снимал показания с контроллера, сверял номер датчика и проверял кабель. Я почти не вмешивался. Только один раз показал, где открыть список совместимых компонентов.

— А свою заметку сюда оставить можно? — сказал он, а потом продолжил. — Именно себе, а не в общий журнал.

— Да, можно. Я так обычно и ставлю разные подсказки под свои проекты.

Даррен нажал на поле заметки и написал короткую фразу про нижний кабель и следующую проверку. ПИТ сохранил её рядом с карточкой насоса.

— И когда я в следующий раз этот насос открою, она здесь будет?

— Если войдёшь под своим профилем, то да.

Он ещё раз пролистал карточку, снял терминал и вернул мне.

Я снова закрепил ПИТ на руке. После Даррена ремни пришлось подтянуть почти вдвое.

Он уже вернулся к насосу, потом остановился и посмотрел на терминал ещё раз.

— Ты только один делал?

— Ну да. Я его под свои нужды делал.

Даррен ещё раз посмотрел на экран.

— А почему бы тебе их не продавать?

— «А почему бы тебе их не продавать?». — саркастически сказал я самому себе, скривив лицо. — Потому что я еле наскреб материалы для него. Я просто не знаю, где еще их брать.

Сидел я в своей комнате и в тетрадь выписал все варианты, которые помогли бы мне так или иначе заработать. Вариантов было несколько. Самый сложный — это наладить каким-то образом производство ПИТов, пусть небольшое, но произвожство. Самый простой — брать разовые инженерные заказы: диагностика, настройка оборудования, мелкий ремонт, правка управляющей логики. У всех были свои положительные и отрицательные стороны, вопрос лишь в том, перевешивают положительные.

Уже два дня прошло после моего показа Даррену моего нового устройства. И я пытаюсь придумать способ заработать денег на модификацию моего дроида.

Лавры — так называется валюта государства, в котором живу, также я знаю, что государств несколько, но пока вопроса этого вообще не касался — просто не интересно. Так вот, немного математики. Самый дешёвый из компонентов, которые я присмотрел для переделки дроида, компактный приводной модуль, стоил около 40 лавров. За простую подработку моего уровня можно было получить примерно 3 лавра за две недели. Даже если вообще ничего не тратить, на одну самую дешёвую деталь ушло бы около полугода. На одну. А мне нужны ещё платы управления, датчики нагрузки, камеры, аккумуляторы, вычислительный модуль и куча другой мелочи. В итоге этот вариант я почти сразу отбросил. Нужен другой. Но с другим другие проблемы — нехватка компонентов для сборки. С самой сборкой и программированием справлюсь, но именно отсутствие нужных плат, датчиков и приводов ломает всё.

Я знал, что в моем прошлом мире были сайты по сбору средств для каких-то проектов, просто не знаю есть ли они здесь. И как раз, когда мысль об этих организациях пришла в голову, хлопнул себя по лбу.

— Точно, Каэл, сбор средств. — сказал я самому себе невольно поморщив лицо от боли.

Начал искать информацию об этих организациях, есть ли они, на какие именно проекты выделяются деньги, каким стоит доверять, каким нет. Даже Весту запрег. Собрав всю информацию, я понял, что все равно до конца не доверяю интернету, мне нужен человек, который хотя бы как-то взаимодействовал с организацией.

— Каэл! Пора ужинать! — сказала мама из кухни. — Хватит заниматься своей исследовательской ерундой, иначе все остынет.

Этим вопросом пожалуй займусь после ужина.

Обычно, ужин я быстро пролетаю и иду заниматься своими делами, но не в этот раз. Из-за накопившегося разочарования, что не удается найти подработку с более менее нормальной оплатой, с материалами для ПИТа, тупиковой ситуацией с возмоджным финансированием, я решил этим поделиться с родителями.

— Эх, мам, пап, — после это они оба на меня посмотрели. — Хочу посоветоваться с вами, у меня небольшая проблема. Мне нужны деньги для производства моего устройства, но где взять их — ума не приложу, есть какие-то фонды, гранты, сервисы по этой теме, но не знаю насколько можно им доверять. Может вы что-то знаете, пользовались или хотя бы что-то слышали про какой-то.

— Каэл — сказала мама. — Сказать про нас, что мы пользовались им — я не могу, но вероятно есть человек, который тебе подскажет по этому вопросу что-то. И ты его даже знаешь.

— Не понимаю, о ком вообще речь, чтобы в нашей деревне кто-то пользовался этим — представить не могу — сказал я, в уме перебирая список возможных людей.

— Я тебе больше скажу, ты не только с ней знаком, она тебя даже учила и помогала с экспериментами.

Только один человек пришел мне в голову.

— Сена? Подожди, что Сена!? А почему именно она?

— Ну как я слышала она была ведущим специалистом по какой-то биологии и не раз номинировалась на грант. Также, она мне рассказывала, что у нее даже была небольшая лаборатория где-то в Аварите.

— Ведущий специалист!? Не раз номинировалась на грант!? Имелась небольшая лаборатория!? А Аварита — это что за город?.

— Да, да, все да, а к твоему сведению, неуч, Аварита — это планетарная столица. — сказала мама, с усмешкой глядя на меня. — Представляешь теперь какой это специалист.

Я с ошарашенными глазами на нее уставился, не только потому что у нас под боком жил не просто какой-то ученый-биолог, а ведущий в этом специалист, Также меня удивил еще один факт.

— А откуда ты, мам, знаешь про все это?

— Хм, вообще-то я ее сюда и позвала. — сказала она, хмыкнув и задернув нос от гордости. — Она мне все время жаловалась на свою жизнь в четырех стенах, что она там как белка в колесе. Вот я ее пригласила к нам, сказала, что учителей немного и она была бы кстати тут. Мы же подруги и дружили даже до того как познакомилась с твоим отцом. Она уже тут как десять лет. Когда она мне написала о своей проблеме, сказала, что пусть приезжает к нам, сюда, погостить, что тут тихо и все в таком духе. Ей будет полезно.

Я слушал и думал, что нужно с ней все таки с ней нужно встретиться как можно скорей.

— Я знаю о чем ты думаешь уже, ешь и ложись отдыхать. — сказала мама, строго на меня посмотрев. — Сена никуда не убежит, а завтра, на свежую голову всю голову ей проешь своими вопросами, но сегодня никуда не пущу.

Я покорно доел свой ужин и пошел в свою комнату. Хотел проверить кое-что.

— Ма, а какая фамилия у Сены? — спросил я у мамы.

— Халтерон. — послышалось с кухни

— Спасибо

— Итак. Сена Халтерон, кто ты у нас такая и что у тебя там за гранты. — сказал я про себя

Нашёл достаточно много информации о ней, и то, что мама рассказывала про гранты и работу в Аварите, оказалось ещё очень мягким описанием. Сена была одним из ведущих специалистов сектора по биоинженерии замкнутых экосистем — направлению, которое занималось устойчивыми живыми системами для колоний, станций и других искусственных сред. До переезда на Веспер она руководила небольшой лабораторией в Аварите, несколько раз получала крупное исследовательское финансирование и участвовала в межсистемных программах. Одна из её работ даже дошла до финального отбора научной премии на Терре, куда Сена ездила лично. Стоп, Терра. Не знаю почему это слово так привлекло меня, но знакомое что-то в нём было, только понять не могу, что именно. Решил пока записать его в свою серую тетрадь, вдруг вспомню, а пока продолжу просмотр.

Утром, проснувшись, позавтракал и сразу пошёл в школу. Основную программу я закрыл к двенадцати годам и дальше учился по индивидуальной траектории, но всё равно приходил сюда на практические занятия, за оборудованием или к преподавателям. Сегодня шёл именно как посетитель.

Уже в школе начал искать Сену, нашёл в итоге в учительской. Она за три года почти не изменилась: всё такая же невысокая, с очень короткими светлыми волосами. Она сидела и что-то пыталась разглядеть в микроскопе.

— Здравствуте, миссис Сена, надеюсь еще не забыли меня? — сказал я

Она аж вздрогнула от испуга.

— Блин, Каэл, ты чего так подкрадываешься. — сказал Сена, повернувшись ко мне с небольшим раздражением. — Чего тебе?

— Извините, что напугал, я не хотел.

— Ладно, проехали, чего тебе.

Я объяснил, зачем пришёл: рассказал о ПИТе, о том, что упёрся не в сборку и программирование, а в стоимость компонентов, и о найденных способах финансирования. Сена слушала, время от времени перебивая меня уточняющими вопросами. Её в первую очередь интересовало, насколько готово устройство и на что именно мне нужны деньги.

С грантами, как оказалось, всё было не так просто. Когда Сена получила своё первое серьёзное финансирование, она уже успела зарекомендовать себя как учёного, а мой случай был совсем другим. Самой помочь она не могла, зато после недолгого раздумья вспомнила человека, который мог хотя бы подсказать, куда мне с этим идти.

— Подождёшь? Я попробую с ним связаться.

— Конечно. Куда мне деваться.

Сена вышла в коридор и вернулась примерно через полчаса. Почти сразу мне пришло сообщение с контактом.

— Зовут его Сколл Тайлон. Я ему уже сказала, что ты позвонишь. Но ничего не обещаю, понял?

— Понял. Спасибо.

— Благодарить будешь, если он действительно поможет. А теперь иди, пока я не передумала.

Уже дома я нашёл сообщение Сены с номером Сколла и сразу позвонил. Она успела предупредить его обо мне, поэтому объяснять всё с самого начала не пришлось.

Разговор занял всего несколько минут. Сколл попросил прислать документацию и, если местная курьерская сеть позволяла, сам ПИТ. Он хотел посмотреть устройство лично и показать его нескольким коллегам. Договорились, что примерно через три дня он свяжется со мной снова.

Документацию я отправил сразу после разговора. С самим устройством пришлось повозиться: убрать личные записи, отвязать доступы, которые нужны были только мне, и оставить чистую рабочую версию, которую можно было спокойно отдавать посторонним.

Закончив с этим, я отнёс ПИТ в местный курьерский узел и отправил Сколлу.

Спустя три дня пришел звонок с опевещением Весты. Это звонил тот самый номер.

— Привет, Каэл, как у тебя дела. — сказал тот самый бассистый голос.

— Здравствуйте, у меня все пока все хорошо, у вас как. — сказал я, немного взволновано.

— У меня тоже все отлично. Так ладно, обменялись любезностями теперь о деле. На отдельное финансирование твое устойство не тянет. Я посмотрел его лично, также посовещался с коллегами, в общем оно не подходит ни под один из наших критериев, чтобы выделить тебе грант

После того как он это сказал, я сразу почувствовал, что как будто земля подо мной ушла.

Моментально бросило в пот и было ощущение, что поднялась температура. Сразу начал вспоминать, что сделал не так в своем устройстве. Что нужно было улучшить. Много мыслей в голове вертелось.

— Но. Это не значит, что твоим устройством не заинтересовались, все как раз наоборот. Есть компания, которая заинтересовалась втоей разработкой. И скажу тебе так, она хотела бы выкупить полностью идею и патент на изготовление, в общем-то все права на него. Также еще двое моих коллег хотели бы устройство только для их задач. Они даже могут заплатить за само изготовление устроства, покрыв стоимость материалов и других мелочей.

Я, наверное, не могу придти в себя минут пять. Эти эмоциональные качели…. Сколл — ты мудак. Зачем так травмировать мое уже старое сердце. Но, если без шуток, я думаю, что можно согласиться, естественно сторгаваться, где-то выпросить проценты, где-то немного повысить цену, но в общем предложение знатное и мне оно нравится.

— Вы чего так пугаете. Я уже подумал тут, что все. — сказал я, как только пришел в себя.

— Ха-ха-ха, извини меня, профессиональная деформация. Но твое устройство по истине нужное, не твоим интерфейсом инженерным, оно полное хрень. Именно сама форма, универсальности, чтобы можно будет настроить все под себя в этом маленьком экранчике отлична.

— Спасибо вам.

— Не за что, серьезно, в этом моего участия не было. Все твое.

— А что мне дальше делать, ждать звонки или что?

— Да, тебе должны позвонить, первый позвонит Элси Стрикленд — он представитель той самой компании. Так что будь готов. И удачи тебе, Каэл.

— Спасибо, вам того же.

Через неделю в обед мне позвонил Элси Стрикленд, представитель компании «Тессера Инжиниринг». Он подтвердил, что речь идёт о покупке прав на ПИТ, но прежде чем обсуждать условия, попросил позвать родителей: мне было пятнадцать, и без них такую сделку всё равно не оформить.

Я попросил подождать несколько минут, собрал маму с отцом и вернулся к звонку.

— Всё, они здесь.

Стрикленд ещё раз представился и сообщил, что его компания хочет купить права на производство ПИТа. Договор уже был подготовлен, оставалось только прислать его нам и обсудить спорные пункты.

Несколько секунд родители молчали.

— Подожди, — первым ожил Даррен. — Это тот терминал, который ты мне давал попробовать?

— Он самый.

Мама перевела взгляд с него на меня.

— Стоп. Это то самое устройство, ради которого ты искал деньги?

— Да.

— И Даррен его уже видел?

Мы с отцом переглянулись.

— Видел, — признался он. — Каэл давал мне им попользоваться.

— Замечательно. Значит, я одна узнаю всё последней.

Пришлось коротко объяснить маме, что такое ПИТ, зачем я его делал и как вообще дошёл от поиска финансирования до предложения о продаже прав. Основную часть рассказывал я, Даррен лишь иногда добавлял что-нибудь из собственного опыта использования терминала.

Стрикленд спокойно дождался, пока мы закончим, затем повторил, что все условия будут в договоре и никакого решения прямо во время звонка от нас не требуется.

— Хорошо, — сказал Даррен. — Присылайте. Мы спокойно всё посмотрим и потом свяжемся.

— Уже отправил. Буду ждать.

На этом разговор закончился.

Через несколько дней мне позвонили другие двое коллег, о которых предупреждал Сколл, и попросили собрать им лично сделать на заказ такие ПИТы. Я и не отказывался.

Дальше всё завертелось. Одно дело сменяло другое. Сначала мы обсудили с родителями договор, который мне прислал Элси. Проверяли его, спорили по итогу все сошлись во мнение, что мое изделие и мне решать. Решил полностью продать все таки права, единственное выторговал небольшой процент с продаж на 10 лет, для этого даже завели мне отдельные счет. Также мне выплатили сразу деньги за саму идею. Примерно посчитал и понял, что на апгрейд моего робота будет за глаза, даже останется. Также по поводу тех двух коллег Сколла, я им все собрал. Им помогли составить техническое задание и по нему я полностью собрал и интерфейс, и само устройство. Естественно они все это профинансировали, даже мою работу. Вышла немаленькая сумма. По поводу договора не парился, это все обсуждалось и компанию все устроило.

В итоге я оказался в ситуации, когда наконец-то меня ничего не сдерживает от моей мечты — собрать BD-1. Естественно, он не получится прям в точь точь, но он будет уже гораздо полезнее его прототипа и компактнее, что не могло радовать.

Дни проходили за днями, месяцы за месяцами. Как только получил всю сумму и договор уже вступил в силу, то я сразу же заказал все, что нужно для моего дроида. Список оказался немаленьким, очень немаленьким, надо было менять абсолютно все, если я хотел, чтобы он меня устраивал по всем параметрам.

Ждал все материалы около 3-х месяцев, за это время я дописал программу самого Атома, да я решил его так назвать, уже устал называть, то дроидом, то роботом, все, Атом. Проводил тесты этой программы. Учил в многих симуляторах и средах, благо время, когда такое не проблема.

Вот когда наконец пришло все, что я заказывал ощутил восторг. Это было такое же чувство, когда я собирал свой ПК, да это я помню отчетливо, вероятно, ощущения были яркие, тогда был горд за себя. Эх прекрасное время. Ну ладно, не будем о грустном.

Разложил всё на верстаке и минут десять просто смотрел. Отдельно лежали приводы, суставные узлы, платы, аккумуляторы, сенсоры, проводка, крепёж и детали нового каркаса. Рядом стоял старый прототип, огромный на фоне всего этого добра. Я специально не стал сразу его разбирать. Хотел сначала ещё раз посмотреть, с чего вообще начинал.

Родителям сказал сразу, что буду хоть ночевать в мастерской, но меня не беспокоить. Когда захочу есть, сам выйду.

Потом взялся за работу. Первым делом снял с прототипа внешние панели, отключил питание и начал разбирать его по узлам. Что-то сразу уходило в коробку с ненужным, что-то я откладывал в сторону. Несколько деталей решил оставить: они меня устраивали и менять их только ради того, чтобы всё было новым, смысла не было. К концу дня от прежнего робота на столе остались отдельные части, провода и пустой каркас.

Нового Атома начал собирать с центральной рамы. На неё потом должно было навешиваться почти всё остальное, поэтому здесь торопиться не хотелось. Несколько раз проверил размеры, выставил крепления и только после этого затянул их окончательно. Следом поставил тазовый узел и начал собирать ноги: привод, редуктор, датчик положения, сустав, следующая секция. Собрал одну, вручную прогнал по всему диапазону движения, разобрал часть колена, потому что кабель при полном сгибе неприятно натягивался, переложил его и только потом взялся за вторую.

В стопы поставил датчики нагрузки. Они были нужны не только для того, чтобы Атом понимал, коснулся ли пола. По ним система должна была видеть, куда реально ушёл вес и насколько расчётное положение совпадает с настоящим. В симуляции всё было прекрасно. Там пол всегда ровный, детали имеют ровно ту массу, которую им написал, а суставы почему-то не вспоминают внезапно о существовании люфта.

С реальным железом такие чудеса почему-то не происходили.

Когда ноги были готовы, закрепил корпус на страховочной раме. Пока без рук, без большей части обшивки и даже без нормальной головы он выглядел скорее как разобранный манекен, чем как тот самый BD-1 из воспоминаний. Но это уже был манекен.

Подключил нижний контроллер и впервые подал питание только на систему движения. Никакой логики я не подсоединял. Сначала каждый сустав отдельно. Небольшой поворот правой стопы. Колено. Таз. То же самое слева.

Но вот левое колено повело куда-то не туда. Дал команду согнуться на несколько градусов, а оно дёрнулось в противоположную сторону. Аварийное ограничение сработало раньше меня и тут же сняло питание с привода.

— Охрененное начало. — сказал я самому себе.

Минут через пять нашёл первопричину. Контроллер правильно видел положение сустава, но направление отсчёта у нового датчика оказалось обратным тому, которое стояло в моей модели. Исправил параметр, снова прогнал движение, потом ещё раз. Теперь колено послушно остановилось там, где и должно было.

После этого уже не поленился проверить направление каждого датчика отдельно.

На следующий день дошёл до первой попытки поставить Атома на ноги. Точнее, позволить ему самому удержать себя на них. Страховочная рама всё ещё висела сверху, так что разбить половину только что купленных деталей одним красивым падением я ему не позволял.

Запустил программу удержания равновесия.

Атом выпрямился, замер и почти сразу начал мелко подрагивать в коленях.

— Ну да. Было бы слишком просто.

По журналам команды на приводы шли именно те, которые я ожидал. Датчики тоже не врали. Проблема оказалась в самой настройке управления: в симуляторе реакция суставов была практически идеальной, а реальные приводы отвечали чуть позже. Система замечала отклонение, слишком резко его исправляла, перелетала через нужное положение и тут же пыталась исправить уже собственную поправку.

Уменьшил резкость коррекции, добавил реальные задержки в модель и снова запустил.

Дрожь стала меньше.

Ещё раз.

Почти исчезла.

Потом я слегка толкнул его в бок. Атом качнулся, переставил стопу и удержался.

Вот тут я уже не смог удержать улыбку.

Дальше пошло веселее. Поставил небольшие манипуляторы, проложил силовые линии и отдельную проводку для сенсоров. Вычислительный модуль занял смешное количество места по сравнению со старой системой. За это он столько стоил. Правда, освободившееся пространство тут же попытались съесть аккумуляторы, преобразователи питания и охлаждение.

С охлаждением пришлось повозиться отдельно. Я сначала слишком плотно упаковал электронику в корпус, и во время длинного теста температура вычислительного блока поползла вверх. Ничего опасного, защита бы всё равно его придушила, но мне не нужен робот, который через полчаса работы решает, что ему пора отдохнуть. Пришлось разнести самые горячие узлы и переделать каналы отвода тепла.

Только после этого занялся головой. Две основные камеры, дальномерный модуль, микрофоны, инерциальные датчики и ещё несколько мелочей. Всё это пришлось калибровать уже на собранном корпусе. Камеры должны были смотреть туда, куда, по мнению программы, они смотрят, а положение головы — совпадать с тем, что видел контроллер. Даже небольшой перекос потом превращался в весёлую ситуацию, когда Атом тянулся рукой немного левее предмета и искренне считал, что всё делает правильно.

Первые шаги я снова проводил со страховкой.

Один шаг. Остановка. Проверка журналов.

Второй.

На третьем он слишком рано перенёс вес и повис на страховочном креплении.

Я вернул его в исходное положение, поправил модель распределения массы и попробовал ещё раз. Потом ещё. Потом заставил пройти метр. Развернуться. Обойти ящик. Остановиться, когда перед ним неожиданно выставлял ногу.

Через несколько дней я уже специально таскал по мастерской всякий мусор и менял положение предметов, чтобы не позволять программе привыкнуть к одному идеальному маршруту.

Самым странным было то, насколько сильно отличалось обучение в симуляторе от того, что происходило здесь. За три месяца я прогнал программу через огромное количество ситуаций. В виртуальной среде Атом ходил, поднимал предметы, распознавал инструменты и выполнял простые задания почти без ошибок. В мастерской хватило криво лежащего кабеля, блика на металлической поверхности и чуть скользкого пола, чтобы сразу вылезло то, о чём я вообще не думал.

Мне это даже нравилось.

Речь подключил одной из последних. Распознавание голоса уже работало в симуляции, но живые микрофоны быстро напомнили, что в настоящей мастерской есть приводы, вентиляция, инструменты и я сам имею привычку говорить, отвернувшись в другую сторону. Пришлось отдельно настраивать очистку звука и несколько раз переучивать систему на моём голосе в разных условиях.

Когда основные тесты наконец перестали находить что-нибудь критичное каждые пять минут, снял страховку совсем.

Атом стоял передо мной уже полностью собранный. Не точная копия BD-1 — да и не нужна она мне была. Корпус получился крупнее, ноги массивнее, а манипуляторы вообще были моей отсебятиной. Зато теперь это был не сорокакилограммовый шкаф с ногами, который я когда-то собрал из желания впихнуть в него всё сразу.

Я отошёл к верстаку и положил среди инструментов несколько разных ключей, отвёртку, измерительный щуп и пару совершенно посторонних деталей.

— Атом.

Голова повернулась ко мне.

От одного этого движения по спине уже пробежали мурашки.

— Найди малый калибровочный ключ и принеси мне.

Он посмотрел на верстак. Камеры несколько раз сменили направление, задерживаясь на предметах. Потом Атом подошёл ближе, протянул манипулятор и остановился над двумя похожими ключами.

— Уточнение. Короткий или длинный? — раздался из динамика голос.

Немного непривычно мне. Да, я сам написал эту логику. Сам настраивал голосовой модуль. Сам несколько десятков раз слышал ответы в симуляции.

Но одно дело — окно на экране. И совсем другое, когда перед тобой стоит собранная собственными руками железяка, поворачивает к тебе голову и спрашивает, какой именно ключ тебе нужен.

— Давай, Короткий, — ответил я, невольно улыбнувшись.

Атом взял нужный инструмент, развернулся и подошёл ко мне. Я протянул руку. Он положил ключ точно в ладонь.

— Ещё что-нибудь?

Несколько секунд я просто смотрел на него.

— Нет. Пока хватит.

Атом отошёл в сторону и остановился.

Я покрутил ключ в пальцах и снова посмотрел на него.

Недостатков было ещё море. На разворотах он иногда ставил ногу слишком широко. Один из манипуляторов работал медленнее второго. Голос звучал слишком ровно. Распознавание предметов всё ещё путалось в плохом освещении, а список того, что я хотел переделать, уже успел занять почти страницу.

Но сейчас мне было всё равно.

Когда-то это была просто детская мечта из прошлой жизни — собрать себе собственного робота.

Теперь он стоял в моей мастерской.

Прошел год. Мне уже 16. Каких-то интеренсных событий за этот год не произошло. На деyьги с процентов по немногу допиливаю до идеала Атома. Также уже как полгода выбираюсь на прогулу с моим дроидом. Решение на самом деле принятое нисколько из-за робота, просто реально оказалось полезным такой вид тренировок для него, сколько из-за собственного ментального здоровья. После создания Атома моя жизнь потеряла какой-то вектор что ли, то есть вроде перед тобой просторы всякого неизведанного, но не знаешь за что взяться. Я просто сидел дома двадцать четыре на семь и листал научные статьи. Читал очень много. Захватывал все, от биологии до математики, от робототехники до анатомии. То ли переходный ворзраст, то ли еще что-то, но в общем-то сидел дома. Понял, что пора с этим что-то делать, когда Атом подошел ко мне и сказал, что процесс отработки движения настроен только на 10 %. За полгода… Да и сам я не заметил, как заплыл жирком, сидя за настенным экраном. Видел волнения родителей, но ничего с собой не мог поделать. Вроде столько всего, а заняться нечем. Благо мама с папой, кажется, понимали меня и не вмешивались особо. Ждали. Как ждал и я. Не знаю чего, но ждал. С Тофом и Нел вообще давно не пересекались. Тоф, как слышал, перенял отцовское дело и работал в отцовской кузнице. Нел же уехала учиться в другой планетарный город, Дактиль, по-моему.

В итоге задолбался ждать чего-то. Просто взял, собрал вещи и ушел в близжайший лес на кемпинг. Родителей предупредил естественно. Мама, конечно, волновалась, но особо против они не были. Папа даже поддержал это решение. Не знаю почему именно кемпинг, просто так захотелось попробовать

И так, взяв Атома и всего съестного на примерно неделю впервые нормально вышли из дома за последнее время.

Если честно, чуство — новое для меня. Я не выбирался вот так никуда ни прошлой, ни в этой жизни.

Первое впечатление было хорошее от такого вида отдыха. Как-то можешь побыть с собой наедине и подумать о чем-то, а не только о том, почему Атом опять дёргает корпус на развороте и где я в очередной раз накосячил в расчётах. Мне стало это нравится. И вот так мы с Атомом стали частенько так выбираться из пещеры на улицу.

Я не забывал о своем увлечение, благо сеть ловила везде и интернет был стабильным и скоростным. С помощью Атома все равно лазил по всяким сайтам с научной литературой и читал, правда уже не просто один, а рассказывал все Атому, обсуждал с ним каждый прочитанный материал. Иногда мне Атом что-то отвечал, но это все заканчивалось односложным «Понял», «Возможно» или «Недостаточно данных». Знаю из-за чего такая проблема, просто сам, так сказать «мозг» Атома, еще не до конца сформировался. Он обучен разговору, но не обрел способность мыслить более сложно, это я неосознанно практиковал.

В тот день никуда далеко не пошли. Нашёл небольшое место у ручья, разложил вещи, а Атом, пока я возился с едой, как обычно, полез в сохранённые мной статьи.

Последние пару дней меня потянуло на биологию, а именно на регенеративную биологию, было интересно узнать как в этом плане мир продвинулся в плане человека. Началось всё с работы по восстановлению повреждённых тканей, потом я перешёл на регенерацию органов, оттуда на клеточное старение и в итоге уже сам не понял, как оказался среди материалов о продлении жизни.

— Атом, ну-ка, открой последнюю статью, пожалуйста. — сказал я

Он повернул голову в мою сторону и сказал:

— Работа о накоплении клеточных повреждений?

— Да, она самая.

Передо мной развернулось небольшое окно с текстом. Я уже прочитал статью полностью, поэтому сейчас просто пролистывал отдельные места.

— Смотри что у нас получается. Организм — это место, где происходит огромная куча процессов одновременно. Повреждения клеток, ошибки при делении, изменение работы иммунной системы, накопление всякого мусора, проблемы с восстановлением тканей… — говорил я смотря то на Атома, то обратно на статью. — Короче. Самое интересное в другом. По отдельности со многими такими проблемами люди уже умеют что-то делать. Здесь восстанавливают ткань. Здесь заменяют повреждённые клетки. Здесь корректируют работу иммунной системы. Здесь вообще выращивают новый орган. И это даже сейчас далеко не предел.

— Понял. — получил я ответ от Атома.

Закрыл статью и откинулся назад, опираясь руками о землю.

Несколько секунд слышно было только воду.

Атом стоял рядом и смотрел куда-то в сторону леса. Хотя «смотрел» — громко сказано. Скорее камеры были направлены туда.

— Каэл. — сказал резко Атом. — Обнаружено несоответствие.

— Мм? — Я вопросительно приподнял бровь и повернул к нему голову. — Какое ещё несоответствие?

— Вы утверждаете, что старение состоит из множества процессов. Также вы утверждаете, что часть этих процессов возможно исправлять.

— Ну, что дальше?

— Почему тогда процесс старения считается необратимым?

Я опешил. Не потому что вопрос был какой-то гениальный. Совсем нет. Скорее наоборот. Он был слишком простой.

— Потому что исправить часть проблем и полностью остановить старение — немного разные вещи.

— Почему?

— Потому что организм — это хрупкий и сложный механизм.

— Можете уточнить? Что значит «хрупки и сложный механизм»?

Я хмыкнул и подтянул к себе терминал и снова открыл несколько материалов.

— Сммотри, вот мы научимся нормально восстанавливать мышцы. Хорошо. А что делать с тем же мозгом? Допустим, умеем восстанавливать мозг. А что тогда делать с накоплением мутаций? Отлично, и их решили, но потом после них вылезет ещё какая-нибудь херь и что дальше делать. Организм — это не робот, где я могу снять старый привод и поставить новый.

— Хотя и ты не так прост. — сказал я, посмотрев на Атома.

— Согласен.

Полистал ещё немного и продолжил:

— Даже если убрать старение, остаются много всякого по типу болезней, скрытых травм и несчастных случаев. Потом встаёт вопрос, насколько далеко вообще можно вмешиваться во все это. Если заменять органы, клетки, потом части нервной системы… где заканчивается ремонт и начинается уже кардинально другое?

— Не понимаю вопрос. Уточните.

— Я тоже пока не понимаю.

Вот это, наверное, и нравилось мне в разговорах с Атомом. С одной стороны он не понимал половину того, что я ему говорил. Не мог нормально поспорить, не мог предложить какую-нибудь неожиданную научную теорию. Но он умел внимательно слушать и в нужные моменты задавать вопросы.

Атом снова заговорил:

— Какая продолжительность для вас оптимальна?

— Что? — сказал я, немного отвлекшись на красивое звездное небо.

— Вы обсуждаете увеличение продолжительности жизни. Какова продолжительность оптимальна для вас?

Я усмехнулся и посмотрел снова на небо. Все же невероятно красивое.

— Честно говоря не знаю. Никогда не задумывался. Может лет сто пятьдесят? — Ответил первое, что пришло в голову. Потом подзадумался — Хотя…

Сто пятьдесят.

Мне шестнадцать сейчас. До ста пятидесяти кажется целая вечность.

Потом вспоминается моя прошлая жизнь.

Там мне было почти тридцать восемь. Прошлая жизнь казалась мне понастоящему длинной. Школа, институт, работа. Один год. Второй. Пятый. Просыпаешься утром, занимаешься своими делами, ждёшь выходных, отпуска, чего-нибудь ещё — а потом внезапно понимаешь, что время летит незаметно.

Я один раз уже умер.

Причём совершенно не в том возрасте, когда хотел чтобы это произошло. Не так я себе представлял свою жизнь после всех тех лишений, что вытерпел на пути. Учеба, еще учеба, смерть близкого, работа, которая изводила меня всего. Я всегда хотел после всей этой тяжелой жизни заняться тем, что мне нравилось. Хотел опробовать игру на гитаре, может слетать в отпуск, начать коллекционировать никому не нужную херню. А потом раз и все это резко у меня отняли. Справедливо или нет, но отняли.

— Нет! — сказал я себе, сам испугавшись от своего резкого крика.

Атом направил на меня свою оптику

— Сто пятьдесят мало?

— Недостаточно.

— Может двести?

— Недостаточно.

— Може…

— Атом, ты сейчас будешь просто увеличивать число?

— Да.

Я успокоился.

— Тогда может начнем с тысячи?

— А тысяча лет удовлетворит ваше требование?

Я хотел автоматически сказать «да», но оссекся.

Тысяча лет.

Много. Очень много. Это десятки поколений людей. В моем мире государства остраивались и разрушивались за столько лет.

Можно ли изучить робототехнику нормально? Может быть. А на отлично? А Физику. Биологию. Химию. Математику. Может уже и не хватить. Уже на одной физике можно потеряться так, что жизни не хватит.

А ещё межзвездные путтешествия.

Другие звёздные системы. Галактики

Я практически ничего не знал даже о собственном государстве, не говоря уже обо всём человечестве. Я ни разу не покидал Веспер. Не видел других разумных существ, хотя видел в интернете, что они существуют. Не знал, что появится через сто лет, двести, пятьсот, тысячу.

И ведь самое смешное — чем больше я узнавал, тем больше становился список того, чего я не знаю. Но хочу узнать.

— Каэл?

Я понял, что молчу уже довольно долго.

— Думаю о вечном.

Дроид склонил голову в бок от недумения

Поднял с земли небольшую ветку и покрутил её между пальцами.

— Наверное, мне сам вопрос не нравится.

— Попрошу уточнить.

— Ты спрашиваешь, о том сколько я хочу прожить. Спрашиваешь какой-то срок. А почему обязательно должен быть какой-то срок?

Атом опять склонил голову набок.

Ну да. Тут уже от него ответа ждать было бесполезно.

— Вот представь, — продолжил я. — Мне дают тысячу лет. Отлично. Я живу тысячу лет, что-то изучаю, что-то создаю. И через девятьсот девяносто девять всё равно получается та же ситуация. Только теперь у меня наверняка будет ещё больше вещей, которые я хочу сделать. Хочу изучить. Исследовать

— Тогда требуется увеличить срок.

— До какого именно?

— Может еще тысячу?

— Нет, Атом. Так дело не пойдет. Мы будем двигаться по такому же направлению. Раз за разом.

Я приподнялся и бросил ветку в сторону.

Раньше я как-то особо не думал о смерти. Точнее, после того как уже один раз умер, думал, конечно. Но скорее как о факте.

Когда-нибудь настанет смерть, но не сейчас. У меня еще вся жизнь впереди. Обычная удобная ложь, которой люди успокаивали себя ещё в моё время. Только сейчас меня впервые зацепило другое.

Не сам момент смерти.

Меня вдруг начало раздражать то, что она вообще должна когда-нибудь прийти и сказать: всё. Хватит.

Хватит жить.

Хватит создавать.

Хватит исследовать.

Хватит наслаждаться жизнью.

Просто потому что моё тело решило, что ему достаточно.

— Хрень, — пробормотал я. — Не хочу закончить также как в прошлой жизни. Не сейчас. Не в этой жизни. Если этот мир столько мне всего предлагает, то я возьму все, без остатка.

Атом просто смотрел на меня, направив оптику в мою сторону.

Я открыл статью и некоторое время смотрел на неё, уже почти не читая. Вышел из нее и создал отдельную папку. Назвал просто: «Продление жизни». Подумал. Стер. Написал другое: «Бессмертие».

Сам посмотрел на название и усмехнулся.

Может быть черезчур вычурно и пафосно, но как говорили в моем прошлом мире: «как корабль назовешь, так он и поплывет.»

Я понятия не имел, возможно ли это вообще. Тем более не понимал, как к этому подступиться. Что меня может ждать на этом пути. Какие последствия этого решения.

Одной биологией здесь явно не отделаешься. Если когда-нибудь действительно заниматься таким всерьёз, придётся лезть куда глубже — медицина, генетика, нейробиология, материалы, кибернетика, вычислительные системы. Наверняка ещё десяток областей, о существовании которых я пока даже не знаю.

Забавно.

Несколько минут назад я просто читал статью.

Теперь передо мной появилась задача, на которую можно потратить…

Я снова посмотрел на название папки.

…сколько угодно времени.

И впервые за последний год эта мысль меня не пугала.

Наоборот.

— Атом. — сказал я, повернувшись к нему.

— Да? — ответил он.

— Добавь эту тему в список приоритетных.

— Какой приоритет.

Я немного подумал.

— Высокий.

— Выполнено.

Я снова откинулся назад и посмотрел наверх, сквозь ветви.

Смешно.

Кажется, впервые за долгое время я опять нашёл что-то, чего мне действительно хотелось добиться.

Только вот теперь задача была чуть посложнее робота. Совсем немного сложнее.

Вернувшись с кемпинга, сразу показался родителям. Мы немного поговорили, а потом я пошел в свою комнату. Работу никто не отменял. Тем более когда появилась цель.

Но, как оказалась, прям очень неожиданно, поставить себе цель — не значит знать, как идти до нее.

Сначала я очень много прочитал статей о том, что сейчас доступно человеку. Раз время технологий, то и в этом плане тоже должно быть какое-то продвижение. Из прочитанного я ничего не понял. Если честно, неудивительно, ведь в прошлой жизни биологию и химию я учил, точнее делал вид, что учил. Они мне не особо импонировали, ну разве, что малость биология. Но чаще я их прогуливал с завидной регулярностью. Не потому, что мне нужно там попить пива или покурить за гаражами, нет. У меня была страсть к физике. Я постоянно просиживал в библиотеке, таская с полок всё, что было связано с физикой. Больше всего меня затягивали механика, термодинамика, электричество и магнетизм, оптика, а потом я добрался и до астрофизики. Меня, конечно, ругали, но всё равно делал так, как сам того хотел.

Ну ладно, все, хватит о грустном. В общем с химией и биологией я не дружил, не дружу и надеюсь задружу.

Из-за огромной разницы в технологиях, я не знал, а есть ли вообще какие-то сходство между той же биологией здесь и на Земле или той же химией. Ну может, что касаемо человека — да, и то не факт.

Из-за этих соображений прежний план изучения — цепляться за интересную статью, а потом точечно разбираться только с тем, на чём споткнулся, — больше не годился. Раньше у меня была хоть какая-то база по знакомым техническим темам, а здесь её почти не было. Какой-нибудь местный школьник вполне мог знать современную биологию лучше меня, да и на Земле тоже. Поэтому основы и только основы, пока не начну понимать, на чём вообще стоят все эти сложные темы.

Из-за этих соображений окликнул Весту:

— Веста, можешь мне найти обучающие материалы по биологии и химии, чисто основы, без углубленного изучения.

— Есть ли еще какие-то пожелания? — ответила она мне.

— И ещё отсортируй их в порядке важности. Что лучше изучить сначала, чтобы постепенно построить общее понимание.

Передо мной появился список.

Веста удобно разбила весь материал на небольшие блоки. Сначала шли общая биология и основы химии. Потом клетка, наследственность, обмен веществ, устройство тканей, базовая физиология. Дальше начинались уже более узкие направления.

Теперь хотя бы стало понятно, с чего начинать.

Первые несколько дней прошли даже легче, чем ожидал.

Большая часть начальных тем не была для меня совершенно новой. Что-то осталось ещё со школы, что-то попадалось в прочитанных статьях.

Конечно, местами приходилось останавливаться.

Веста постоянно подсовывала модели, схемы и небольшие задачи. Можно было посмотреть на процесс целиком, замедлить его, убрать какой-нибудь элемент или изменить условия и посмотреть, что произойдёт.

Мне такой способ понравился куда больше обычного чтения.

Если что-то было понятно — двигался дальше.

Если нет — разбирал.

Постепенно отдельные слова из статей начали превращаться хотя бы в какую-то связанную картину.

Клетка перестала быть чем-то непонятным. Химические процессы уже не выглядели набором непонятных букв и символов. Стало понятно, почему одни вещи происходят, а другие нет и как одно связано с другим.

Через пару недель я уже начал возвращаться к тем материалам, с которых всё началось.

Статьи действительно стали понятнее.

Только ненамного.

Теперь я хотя бы понимал, о чём там вообще идёт речь. Мог проследить общую мысль, узнавал процессы, понимал часть терминов. Но стоило авторам перейти от объяснения самого явления к тому, как они его исследовали, как всё снова начинало разваливаться.

Методы анализа. Модели. Расчёты. Обработка результатов.

Какие-то способы измерений, название которых мне уже ничего не говорило.

Я открыл описание одного метода.

Через несколько минут открыл ещё два материала, чтобы понять его принцип. Потом ещё один.

На этом я остановился. Уже знакомый паттерн.

Только теперь проблема была уже не в том, что я полез в сложную тему совсем без базы.

База постепенно появлялась. Просто одной базы оказалось недостаточно.

— Веста. Это всё ещё считается обычной подготовкой по биологии?

— Уточните уровень подготовки.

Я посмотрел на открытую статью.

— Я бы хотел не только понимать, что здесь написано. Хотелось бы уметь делать такое самому.

Последовала небольшая пауза.

— Для этого требуется профессиональная подготовка.

Город появился впереди ещё задолго до посадки.

Сначала я заметил только отдельные высокие башни, торчащие над горизонтом. Потом транспорт начал постепенно снижаться, облака ушли выше, и под нами показался уже весь город.

Я невольно придвинулся ближе к окну.

Первое, что бросалось в глаза — масштаб. Город действительно был огромным. Он растягивался в стороны почти до самого горизонта. Большинство зданий были относительно невысокими, зато огромными по площади. Светлые корпуса тянулись на сотни метров, соединялись между собой переходами, расходились террасами и иногда будто складывались один поверх другого.

Конечно, неожиданно, не таким я ожидал увидеть большой город этого времени. Думал, что увижу сплошной лес из небоскрёбов, где между зданиями ещё нужно постараться разглядеть землю. Здесь же было всё наоборот.

Местами между ними поднимались отдельные башни. Некоторые настолько высокие, что даже с нашей высоты хорошо выделялись на фоне всего остального, но их было немного. Скорее ориентиры, чем основа города.

Чем ниже мы спускались, тем лучше становилась заметна ещё одна странность.

У города будто вообще не было одного уровня.

Между зданиями проходили широкие транспортные линии, выше тянулись переходы, где-то целые площади находились на крышах нижних комплексов. На террасах росли деревья, а между отдельными районами оставались широкие зелёные полосы.

При этом всё почему-то не выглядело нагромождением.

Даже наоборот.

Будто город не строили постепенно, добавляя новый квартал туда, где нашлось свободное место, а когда-то сразу спроектировали огромными кусками.

Большая часть зданий была светлой. Белые, серые, иногда немного бежевые поверхности, тёмные углубления окон, металлические вставки. Стекло тоже встречалось, но далеко не в тех количествах, каких я ожидал.

Выглядело всё это непривычно.

И очень красиво.

Я ещё несколько секунд смотрел вниз, пока под нами медленно проплывали очередные кварталы.

После Тихой Гряды особенно сильно чувствовалось, насколько маленькой была та часть Веспера, в которой я прожил почти всю эту жизнь.

Транспорт начал заходить на посадку.

Посадка прошла почти незаметно.

Через несколько минут я уже шёл по пассажирскому комплексу, сверяясь с маршрутом на терминале.

Народу вокруг было столько, сколько в Тихой Гряде я, наверное, никогда одновременно не видел. Несколько уровней переходов, потоки людей в разные стороны, транспортные линии прямо внутри комплекса. Приходилось чаще смотреть на указатели, но ничего особенно сложного в этом не было.

Главное сейчас — забрать вещи, добраться до квартиры и хотя бы примерно разобраться с районом. Остальное потом.

Большую часть вопросов я закрыл ещё до вылета. После зачисления Кастор прислал список необходимых действий, часть документов оформилась автоматически, оставалось подтвердить данные, выбрать программу, жильё и дату прибытия.

С квартирой тоже долго не возился. Университет предлагал несколько вариантов для студентов, плюс можно было искать самому. Я выбрал небольшую квартиру недалеко от транспортной линии, ведущей к учебному комплексу.

Для одного человека хватит с головой.

Вещей взял немного. Одежда, терминал, некоторые мелочи. Тащить через полпланеты всё, что накопилось дома, смысла не видел. Если что-нибудь понадобится — куплю здесь.

Единственной вещью, с которой пришлось повозиться, оказался Атом.

Оставлять его на Веспере я не собирался, поэтому перевозку пришлось оформлять отдельно и заранее передавать данные о конструкции.

Получить его вместе с остальным грузом я должен был уже здесь. Я ещё раз посмотрел на маршрут и свернул к нужному переходу.

Пока всё шло примерно так, как и должно было.

До нужной платформы добрался минут за десять.

Транспорт уже стоял на месте, так что я закинул вещи внутрь, сел у окна и только тогда заметил сообщение от мамы.

«Прилетел?»

Я улюбнулся.

Она знала время посадки лучше меня самого.

«Да. Уже еду к квартире.» — ответил я в сообщении

Ответ пришёл почти сразу.

«Хорошо. Напиши, когда доберёшься.»

«Напишу.»

Убрал терминал и посмотрел в окно.

Последние дни дома она вела себя примерно так же. Постоянно спрашивала, всё ли я собрал, не забыл ли документы, точно ли договорился насчёт жилья, когда буду на месте и кому звонить, если что-нибудь случится.

Я несколько раз напоминал, что уезжаю не на необитаемую планету.

Всё равно не помогло.

Папа переживал заметно спокойнее. В основном помогал с вещами и несколько раз проверял крепления транспортного контейнера Атома, хотя я и сам всё перепроверял до него.

В день вылета они оба поехали со мной.

Какого-то длинного прощания не получилось. Мама обняла меня, потом ещё раз спросила, всё ли взял. Папа пожал руку, после чего тоже притянул к себе и несколько раз хлопнул по спине.

А потом уже пришлось идти.

Я снова достал терминал.

Сообщение от мамы всё ещё висело сверху.

Несколько секунд посмотрел на него, после чего проверил через терминал, готова ли квартира к заселению.

Транспорт тронулся почти бесшумно. Сначала мы ещё шли через терминальный комплекс, а потом за окнами снова открылся город.

Вблизи он воспринимался немного иначе, чем с воздуха. Некоторые здания занимали целые кварталы, расходились в стороны отдельными секциями и соединялись переходами на нескольких уровнях. При этом улицы не казались зажатыми: между корпусами оставалось много открытого пространства, деревьев, небольших площадей и зелёных полос.

Я почти всё время смотрел в окно. После Тихой Гряды особенно бросалось в глаза количество людей и сам масштаб всего вокруг. Иногда попадались здания, назначение которых вообще невозможно было определить с первого взгляда. Огромные светлые комплексы, несколько соединённых между собой башен, широкие мосты прямо над улицами.

Через некоторое время на карте появился большой отмеченный участок впереди.

Кастор.

Я сразу повернул голову к окну и сначала даже не понял, куда именно смотреть. Подсветка на карте занимала целый район.

— Это всё?

Я ещё несколько секунд молча смотрел вперёд.

Университет оказался не одним зданием и даже не небольшим комплексом. Передо мной был целый район: десятки корпусов разной высоты, открытые площадки, переходы и несколько крупных зданий, заметных даже на фоне окружающего города.

— Нихрена себе…

Я придвинулся ближе к окну, пытаясь хотя бы примерно понять, где всё это заканчивается. С одного края территория уже уходила за соседние кварталы, с другого продолжалась ещё дальше по маршруту.

В прошлой жизни мой университет можно было спокойно обойти пешком.

Здесь, похоже, сначала придётся научиться хотя бы не теряться.

Я открыл схему и попробовал найти нужные корпуса.

Учебные корпуса, лаборатории, исследовательские комплексы, библиотеки, медицинский сектор и ещё куча объектов, назначение которых мне пока ничего не говорило.

Я несколько секунд посмотрел на всё это.

— Ладно. Это позже.

Схема закрылась.

До начала занятий оставалось ещё несколько дней, так что времени разобраться хватит. Сначала квартира, потом получить Атома и вещи, а уже после можно будет спокойно приехать сюда и посмотреть всё самому.

Через несколько остановок Кастор постепенно остался позади. Навигация показывала, что до нужного района осталось около пятнадцати минут, и я наконец откинулся на спинку сиденья.

За окном снова потянулись жилые кварталы.

Теперь уже родные.

До нужной остановки добрался без приключений. От неё до дома оказалось всего несколько минут пешком, так что транспорт дальше брать не стал.

Район здесь был заметно спокойнее. Большую часть занимали жилые здания, магазины и всякая бытовая инфраструктура. Дом, который я выбрал, ничем особенно не выделялся: широкий светлый корпус этажей на пятнадцать, несколько отдельных секций и небольшой внутренний двор.

Доступ к квартире оформил ещё до прилёта, поэтому внутрь попал без проблем. Поднялся на нужный этаж, нашёл квартиру и наконец поставил сумку на пол.

— Ну вот.

Жильё оказалось примерно таким, каким выглядело на фотографиях. Небольшая гостиная, отдельная спальня, кухня и ванная. Мебели минимум, зато всё необходимое уже было. Для одного человека более чем достаточно.

Я быстро прошёлся по комнатам, проверил, что всё работает, после чего вернулся к вещам. Раскладывать особо было нечего. Одежду убрал в шкаф, терминал положил на стол, остальное пока просто оставил в сумке.

С Атомом придётся подождать до завтра. Его вместе с частью вещей отправили отдельно, а получить всё сегодня я уже не успевал.

Терминал напомнил о сообщении маме, и я написал, что добрался и с квартирой всё нормально. Ответ пришёл почти сразу, следом ещё несколько вопросов, на которые пришлось отвечать уже по порядку.

Когда закончил, подошёл к окну.

Отсюда город выглядел совсем иначе. Никакого огромного панорамного вида, только несколько соседних корпусов, зелёная полоса между ними и кусок транспортной линии вдали.

Обычный жилой район.

И теперь здесь предстояло жить мне.

Я ещё немного постоял у окна, посмотрел на оставшиеся вещи, потом открыл расписание ближайших дней и выключил терминал.

Через несколько дней начиналась учёба.

Впереди были годы работы, куча вещей, о которых я пока даже не подозревал, и цель, до которой я понятия не имел, сколько ещё идти.

Но меня это совсем не пугало. Я больше ничего не ждал. Теперь я сам шёл навстречу тому, чего хотел.

----------------------------------------------------------------------

Доброго утра, дня, вечера или ночи. Хочу поблагодарить за вас за то, что прошли этот путь вместе со мной. Я, писал, что не являюсь автором и это даже не близко к моей деятельности в жизни. Это было просто не закрытым гештальтом, который я хотел закрыть. Опыт достаточно специфичный для меня. Вот ты днями, а может неделями переписываешь одну и ту же главу раз за разом, стараешься довести ее до идеала, меняешь сюжетные линии примерно на середине написанном, потому что тебя они не устраивают. Странное для меня ощущение, но не скажу, что не было весело или сам опыт негативный. Мне понравилось писательство, несмотря на все минусы. Я знаю, что пишу не очень хорошо, иногда с нейронками, иногда сам, но все же, еще раз спасибо, что прочитали. Был бы рад, чтобы вы написали, что вам не понравилось, что понравилось, где недокрутил, где перекрутил, буду благодарен. Также признаю, что вархаммера вы особо не увидели. Я старался написать историю, которая охватывала бы все времена вахи, от темной эры и до актуальной даты. Первая книга скорее была небольшим вступлением перед большой историей. Привычную ваху с Императорам, космодесами и примархами вы еще не скоро увидете, ведь я думаю показать времена той же темной эры технологии, как зарождался кризис и так далее.