Воздух над равниной Кель давно перестал быть просто смесью газов — теперь это была раскаленная суспензия из пепла, молотого базальта и испарившейся человеческой крови. Небо над головой не просто затянуло тучами, его разорвало вдоль горизонта, обнажив мерзкую, пульсирующую фиолетовую изнанку чужого пространства, откуда сплошным потоком валились твари Глубины. Они падали тысячами: многоносые панцирные многоножки размером с грузовой вагон, крылатые бестии с сотнями фасеточных глаз и бесформенные комья живой протоплазмы, шипящие кислотой на камнях.

Цитадель Кель, считавшаяся неприступным щитом континента, превратилась в груду крошева. От циклопических стен из белого гранита остался лишь огрызок центрального донжона, окруженный выжженным плато. На этом пятачке, спиной к спине среди чадящих развалин, держались последние выжившие. Двадцать восемь архимагов. Всё, что осталось от двенадцати объединенных гильдий человечества, от гордых магических династий и полумиллионной армии паладинов эфира.

В самом центре этого ада, широко расставив ноги на растрескавшейся плите древнего алтаря, стоял Нико Осеев.

Его огненно-рыжие волосы, обычно собранные в аккуратный узел, сейчас свисали грязными, опаленными прядями, а по вискам и скулам бежали дорожки сажи, смываемые потом. Но в широко распахнутых серебряных глазах не было и тени паники — лишь бешеное, почти веселое остервенение бойца, которому уже нечего терять. Рукава его шелковой мантии Небесного Престола сгорели до самых плеч, открывая покрытые вздувшимися сосудами предплечья. Под бледной кожей пульсировало ослепительное белое свечение: магические каналы работали с такой запредельной перегрузкой, что казалось, мясо вот-вот сойдет с костей.

— Да пошевеливайтесь вы там, святоши недоделанные! — проорал Нико, не оборачиваясь, и его голос, подхваченный акустической волной, перекрыл оглушительный рев битвы. — У меня в резервуаре сухо, как в глотке после трехдневного запоя! Если этот купол упадет, нас даже переварить не успеют — просто размажут по брусчатке тонким слоем!

Над головами уцелевших магов гудел колоссальный купол. Это не был обычный защитный экран: барьер Нико состоял из миллионов сверхзвуковых воздушных серпов, вращавшихся на такой сумасшедшей скорости, что воздух вокруг границы светился призрачным бирюзовым гало. Любая тварь, пикировавшая из грозового разлома, при столкновении со сферой не просто погибала — ее за долю секунды перемалывало в кровавую пыль, которая тут же центробежной силой разлеталась в стороны мелким моросящим дождем.

Но цена за этот мясокомбинат была чудовищной. Владыка Небесного Престола выгребал последние крохи эфира прямо из своего жизненного источника, чувствуя, как сердце то и дело пропускает удары, а во рту стоит густой металлический привкус.

— Заткнись и держи сектор, рыжий! — огрызнулась из-за его плеча верховная заклинательница Тайны, леди Селена, утирая тыльной стороной окровавленной ладони разбитую губу. — Рунный круг Хроно-сдвига требует точнейшей калибровки матриц! Ошибемся на миллиметр в привязке — и вывалимся прямо в эпоху динозавров, если нас вообще на атомы не расщепит!

— Да хоть к динозаврам, Селена! — хохотнул Нико, хотя смех тут же перешел в сухой, лающий кашель. — С ящерицами я хотя бы смогу договориться, у них морды не такие паскудные, как у этих тварей!

Слева от них раздался гулкий треск, похожий на взрыв фугаса. Земля под ногами встала на дыбы, расколов алтарную плиту надвое.

Из бездны, пробив внешний контур обороны, вырвалась исполинская туша. Это был Первородный Титан — гора пульсирующего черного хитина высотой с десятиэтажный дом, увенчанная пастью из десятков концентрических челюстей. Чудовище рухнуло на восточную стену, и ударная волна смела сразу троих архимагов стихии Воды, швырнув их тела в бурлящую кислотную жижу за пределами периметра.

— Бруно, держи плато! — рявкнул кто-то из круга.

Архимаг Земли Бруно, кряжистый бородатый великан в искореженных латах, шагнул навстречу падающей махине. Его ладони, затянутые в толстый слой гранитной брони, врезались в каменную породу. Из земли с оглушительным скрежетом взметнулись колоссальные базальтовые колонны, пытаясь взять титана в капкан, зафиксировать его сочленения.

— Стоять, падаль!.. — прорычал старик, и из его носа хлынула темная венозная кровь. — Не пройдешь!..

Титан даже не заметил преграды. Его чудовищная лапа, усеянная костяными шипами, обрушилась сверху, сминая каменные столбы, словно сухие спагетти. Под сокрушительным весом сотен тонн оскверненного мяса фигура великана исчезла мгновенно. Земля под ним просто провалилась в тартарары, а резонансная волна выбила дух из остальных магов, разрушив сдерживающие чары земляной гильдии.

— Минус один! — крикнул Нико сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как от гибели соратника внутри все болезненно сжалось. — Земляной фланг рухнул! Шевелитесь, идиоты, нас сейчас погребет заживо!

В этот же миг арканный щит магов Тайны, защищавший магов-ритуалистов от пси-ударов из Бездны, пошел глубокими багровыми трещинами. Воздух зазвенел ультразвуком. Ментальный визг сотен тысяч тварей проник сквозь истончившуюся защиту, ударив по мозгам с силой кузнечного молота. Двое молодых чародеев позади Нико молча повалились на спину — их глаза лопнули, а из ушей потекла серая сукровица.

— Щит Тайны разваливается! — отчаянно закричал архимаг Пламени, палящий в прорыв белыми сгустками плазмы, от которых воздух плавился, превращая камни в текучее стекло. — Мы не удержим периметр! Они лезут прямо сквозь мертвую зону!

— Запускай! — взревел Нико, разворачиваясь к центру площадки и продолжая вслепую хлестать воздушными серпами по набегающим волнам мелких тварей. — Селена, запускай этот чертов сдвиг, иначе запускать будет некого! Пятьдесят лет назад, сто лет назад — плевать! Активируй круг!

Селена, стоя на коленях посреди гигантской сияющей диаграммы, вырезанной прямо на осколках древнего алтаря, ударила кинжалом по собственному запястью. Густая рубиновая кровь брызнула на центральный кристалл хрономантии — треснувший, мутный сапфир размером с человеческую голову.

— Врата Времени! — сорванным голосом выкрикнула чародейка, и в ее крике сплелись последние остатки воли и жизни. — К истоку эфирной сетки! Назад, в колыбель!

Символы на полу вспыхнули нестерпимым, выжигающим сетчатку лазурным светом. В воздухе над алтарем с влажным хрустом закрутилась гравитационная воронка, втягивая в себя пыль, обломки гранита и сам окружающий свет. Пространство вокруг площадки начало заворачиваться в спираль, звуки внешнего мира внезапно приглушились, словно на цитадель накинули сто пуховых одеял.

Но идеального спасения не вышло.

В тот самый миг, когда воронка Хроно-сдвига набрала критическую массу, барьер Нико наконец не выдержал. Напор чудовищ снаружи был слишком велик. С оглушительным звоном, похожим на крушение хрустальной люстры размером с город, вихревой купол разлетелся на миллионы бесполезных сквозняков.

— Держать строй! — успел крикнуть Нико, но было уже поздно.

С неба, пробивая остатки рассеянного ветра, лавиной хлынули твари. Острые костяные жнецы, плюющиеся черной смолой падальщики и летающие скаты Бездны врезались прямо в ряды уцелевших магов. Нико в последний момент отбил выпад зазубренного хвоста, полоснув воздушной бритвой по фасеточной морде ближайшей твари, но инерция прыжка сбила его с ног.

Чудовищная лапа с бритвенно-острыми когтями вспорола ему плечо, разорвав остатки мантии и плоть до самой кости. Боль была ослепляющей, но еще страшнее было другое: падение тварей сбило фокус ритуала. Дюжина монстров с диким клекотом и воем рухнула прямо в эпицентр закручивающегося временного портала, нарушая геометрию хроно-потока.

— Нико, помоги! — отчаянный вопль Селены оборвался бульканьем: массивная челюсть одной из тварей сомкнулась на ее хрупкой талии, перекусив женщину пополам прямо над сияющим кристаллом.

Оскверненная кровь архимага и ихор чудовищ хлынули в сердцевину Хроно-сдвига одновременно.

Свет портала мгновенно сменился с чистого лазурного на грязно-багровый, ядовитый оттенок черной меди. Воронка перестала втягивать — она начала детонировать. Гравитационные жгуты полоснули во все стороны, разрезая камни, тела защитников и нападающих чудовищ на идеально ровные геометрические куски.

Нико попытался вскочить, опереться на здоровое плечо, выбросить вперед спасительный порыв шквала, но гравитационная волна подхватила его легкое тело, словно сухой осенний лист, и швырнула спиной вперед прямо в пульсирующий зев аномалии.

Последнее, что увидел Владыка Небесного Престола перед тем, как мир окончательно раскололся — это рушащееся небо Келя, падающие вместе с ним в бездну разорванные туши чудовищ и вспышка первородной тьмы, в которой затрещали сами законы мироздания. Время, изнасилованное запретной магией и оскверненное чужой кровью, треснуло вдоль швов, увлекая двадцать восемь угасающих душ и их вечных палачей в безумный, неуправляемый полет сквозь полвека забытого прошлого.

Ржавая пружина впилась аккурат между лопаток, настойчиво напоминая, что законы притяжения и плотности материи никто не отменял.

Нико открыл глаза не сразу. Сначала в нос ударила тяжелая смесь из застарелого табачного дыма, горелого маргарина и сырой штукатурки — запахи настолько въедливые и знакомые, что на какую-то секунду показалось, будто пятидесяти лет бойни в долине Кель попросту не существовало. Снизу, с общей кухни четвертого этажа, доносился яростный шквал бабьей ругани из-за пригоревшей эмалированной кастрюли, а за тонкой перегородкой надсадно гудела водопроводная труба.

Потолок над головой украшала кривая паутина трещин, разбегавшаяся от сиротливого патрона с выкрученной лампочкой.

Попытка приподняться на локтях отозвалась глухим протестом во всем теле. Мышцы на руках были дряблыми, не привыкшими к тяжелому оружию или многодневным переходам, а ключицы торчали так остро, словно под бледной кожей натянули сухие ветки. В горле першило от дешёвого ядреного табака, легкие отзывались противной ноющей тяжестью.

Нико замер, глубоко вдохнул сквозняк, тянувший из щелястой рамы, и привычным движением сосредоточился на внутреннем источнике силы.

Картина оказалась печальной.

Там, где прежде бурлило бездонное лазурное озеро спрессованного эфира, способное в одно мгновение поднять на воздух крепостную стену, сейчас сиротливо блестела мутная лужица. Магические каналы под кожей истончились до состояния сухой паутины, слиплись и не желали пропускать энергию.

«Ладно, главное — основа на месте, остальное разработаем», — мелькнуло в голове с долей прежнего упрямства.

Нико собрал крохи рассеянной в воздухе силы, подцепил щепотку эфира и попробовал закрутить над раскрытой ладонью простейший режущий вихрь — детскую забаву, которой в прежние времена сбивали сухие ветки с яблонь. Воздух над пальцами жалобно свистнул, комната на мгновение наполнилась запахом паленой шерсти, после чего конструкция с треском схлопнулась.

Обратная отдача прилетела прямо в солнечное сплетение. Нико согнуло пополам, дыхание перехватило, а из груди вырвался тяжелый, лающий кашель. Во рту растекся отчетливый привкус ржавого железа, и на серую застиранную наволочку упало несколько темных капель.

— Ну надо же, великий повелитель бурь едва не захлебнулся собственными соплями, — пробормотал он себе под нос, утирая губы тыльной стороной дрожащей ладони.

Дверь в комнату распахнулась без стука, глухо ударившись ручкой о стену и осыпав на порог щепотку побелки.

В проеме стоял Костя. Будущий гений авторского кинематографа выглядел так, словно его только что извлекли из-под завала: на носу косо сидели затемненные очки с треснувшей дужкой, вытянутый свитер болотного цвета свисал до колен, а в правой руке он бережно, точно сосуд с нитроглицерином, держал мутную банку из-под майонеза.

— Осеев, будь человеком, не дыши в мою сторону, — замогильным тоном выдавил вошедший, прикрывая ногой дверь. — Твой оптимизм производит слишком много децибел, а у меня внутри черепной коробки сейчас работает дробильный цех.

Костя на ощупь добрался до шаткого табурета, с трудом опустился на него и только после этого аккуратно снял очки, обнажив красные опухшие белки.

— Который час? — спросил Нико, свешивая босые ноги на ледяной линолеум.

— Без двадцати десять. Это значит, что Широков уже ходит кругами по актовому залу и придумывает, какими именно изощренными способами он лишит нас стипендии. У нас же генеральный прогон отрывка из Мольера, а ты лежишь как бревно на лесоповале.

Взгляд Кости скользнул по заваленному старыми конспектами столу и намертво прилип к толстостенной полулитровой кружке с темной холодной жижей.

— Скажи, что ты туда не пепел стряхивал, — с благоговейной надеждой протянул режиссер.

— Пей, вчерашняя заварка.

Костя в два глотка осушил кружку, звучно выдохнул и прислонился затылком к шкафу, на котором болтался вырванный из журнала плакат с какой-то рок-группой.

— Живем. Горько, отдает хлоркой, но жить можно. Ты чего сидишь? Вставай давай, натягивай штаны. Если мы опоздаем на пару по фехтованию к Борису, он нам деревянные мечи плашмя о хребты поломает, чисто из педагогических соображений.

Нико поднялся, чувствуя, как мелко дрожат непривычные к нагрузке колени, и подошел к узкому платяному шкафу. В мутном треснутом зеркале на дверце отразился долговязый парень лет двадцати с растрепанной копной огненно-рыжих волос, торчащих во все стороны густыми вихрами. Но внимание привлекала не бледность и не худоба, от которой ключицы казались нарисованными углем.

Глаза.

Они не имели ничего общего с обычными человеческими оттенками: радужка переливалась чистым, холодным серебром, словно в глазницы вставили отполированные стальные монеты, схваченные тонким темным ободком.

Раньше глупый провинциальный студент страшно переживал из-за этой особенности, вечно прятал взгляд под длинной челкой и врал знакомым про редкий дефект сетчатки. Теперь же Нико смотрел в стекло и отчетливо понимал: это не мутация. Так выглядела стигмата врожденного сродства со стихией воздуха, печать первородного шторма, которую невозможно стереть ни временем, ни сменой эпох. Сила просто ждала момента, пока этот хлипкий сосуд окрепнет настолько, чтобы не лопнуть при первом же серьезном порыве ветра.

— Слушай, рыжий, — донеслось со стороны стола. Костя подозрительно сощурился, разглядывая соседа. — Ты чего там застыл? Перегаром любуешься? И вообще… взгляд у тебя какой-то дикий стал. Будто ты не вчерашний портвейн перевариваешь, а обдумываешь план ограбления инкассаторской машины.

— Прикидываю, сколько за твою режиссерскую тушку дадут в ломбарде, — усмехнулся Нико, и в голосе прорезались сухие, жесткие нотки, которых Костя раньше от него не слышал. — Сказали, цветмет нынче в цене.

— Хамишь — значит, жить будешь, — буркнул приятель, снова натягивая темные очки. — Одевайся быстрее, у нас семь минут до звонка.

На спинке продавленного кресла в углу комнаты лежали вещи.

Нико замер на секунду, скользнув взглядом по плотной матовой ткани графитового цвета. Никаких мятых застиранных треников с пузырями на коленях, которые обычно валялись под кроватью, здесь не было. Вместо них аккуратной стопкой лежал темно-серый спортивный костюм свободного кроя. Вдоль рукавов и штанин тянулись три приглушенные темно-красные полосы, а у ворота олимпийки красовалась шелковая бирка с изящными готическими буквами: «Malik Gray».

Стоило взять куртку в руки, как по пальцам пробежали легкие, покалывающие искорки, а ткань отозвалась плотным, живым теплом.

«Носи аккуратно, деревенщина, это ручная работа», — насмешливый, ленивый голос Малика де Сада прозвучал прямо под черепом, отдаваясь легким ароматом дорогого табака.

Нико усмехнулся про себя, натянул олимпийку прямо на голое тело и застегнул молнию до самого горла. Одежда легла идеально, словно сшитая по индивидуальной мерке, плечи расправились, а ноющая боль в груди мгновенно утихла, растворившись в мягкой волне тепла. Ткань жадно впитывала остатки холода из воздуха, согревая тело и незаметно отдавая крошечные капли эфира в поврежденные каналы.

— Ничего себе обновка, — присвистнул Костя, сдвинув очки на лоб и искренне изумляясь. — Это где ты такое урвал? На толкучке у вокзала опять цыгане распродажу устроили? Полоски вроде правильные, фасон блатной, только бренд какой-то нерусский. Чисто авторитет с Верхней Первомайской, тебе только кепки-восьмиклинки не хватает и четок из хлебного мякиша.

— Ограниченная серия, Костик. Знакомый портной из столицы прислал, — спокойно ответил Нико, завязывая шнурки на темных штанах. — Сказал, специально для прогулок на свежем воздухе перед большой бурей.

— Шуточки у тебя с похмелья дурацкие, — покачал головой режиссер, поднимаясь и пинком распахивая дверь в коридор. — Пошли давай, пижон. Если Борис решит проучить тебя за опоздание, твой столичный костюмчик очень быстро познакомится с половой тряпкой в раздевалке.

Нико вышел в темный, гулкий коридор следом за другом. Шаг стал легче, спина выпрямилась сама собой, а где-то на самом донышке источника слабо, но уверенно шевельнулся настоящий сквозняк.

Этот мир жил своей сонной, размеренной жизнью, не подозревая, что шестеренки апокалипсиса уже сорвались с резьбы. И Нико Осеев собирался принять в этом самое живое участие.

Актовый зал училища пах канифолью, пыльными бархатными кулисами и въедливым потом трех поколений непризнанных гениев.

Осеннее солнце пробивалось сквозь немытые стрельчатые окна, выхватывая из полумрака висящие в воздухе пылинки и исчерканный сотнями подошв паркет. Доски здесь не просто скрипели — они издавали целый спектр страдальческих звуков от сухого треска до протяжного стона всякий раз, когда на них приземлялось чье-то неловкое тело.

— Не верю! Категорически, безнадежно, беспросветно не верю! — надрывался со сцены Аркадий Семенович Широков, сухопарый мужчина неопределенного возраста с седеющим каре, в обтягивающем черном трико и вылинявшем шарфе крупной вязки. — Где надлом, господа? Где экзистенциальный ужас перед лицом надвигающегося небытия? Полина, деточка, ты изображаешь не увядающий цветок хризантемы под первыми заморозками, а замерзшую продавщицу кваса на остановке! Плечи опусти! Лопатки сведи! Костя, прекрати хрустеть позвоночником, ты на репетиции пластической драмы, а не в кабинете костоправа!

Костя, распластанный на потертом брезентовом мате в углу зала, лишь судорожно сглотнул и попытался слиться с полом. После утреннего похмелья любые резкие движения грозили обернуться немедленным визитом в туалет, поэтому будущий режиссер старался дышать через раз, натянув рукава болотного свитера до самых костяшек.

Нико стоял во второй линии у деревянного станка и изо всех сил пытался не заржать в голос.

Контраст между тем, что творилось в его голове, и тем, что происходило вокруг, был настолько диким, что граничил с сумасшествием. Еще вчера — по его субъективному восприятию времени — он отдавал приказы воздушным эскадрам Небесного Престола, рассчитывал углы падения кинетических копий и сжигал дивизии чудовищ Бездны перепадами атмосферного давления в сорок атмосфер. В его подчинении ходили закаленные ветераны, чьи шрамы не помещались под латами, а голос архимага заставлял дрожать гранитные парапеты цитадели.

А теперь от него требовали проникнуться трагедией увядающей флоры.

— Осеев! — раздался резкий, как щелчок хлыста, окрик Широкова.

Преподаватель спрыгнул с невысокого подиума, скрипнув кожаными чешками, и быстрым шагом направился прямо к рыжему студенту. Руки Аркадия Семеновича взлетели в воздух, очерчивая в пространстве трагическую дугу.

— Ты почему стоишь как телеграфный столб, вбитый в мерзлую землю? Где пластичность? Где полет фантазии? В прошлой четверти ты двигался так, будто тебе в штаны насыпали битого кирпича, но сегодня… Сегодня в тебе чувствуется какая-то возмутительная, совершенно антихудожественная монолитность! И что это за маскарад?

Тонкий палец мастера с театральным омерзением ткнулся в грудь Нико, аккурат в районе багровых полос олимпийки от Malik Gray.

— Спортивный костюм на академическом занятии по сцендвижению? Мы что, в качалке на окраине города? Или ты решил переквалифицироваться в бандита из сериалов про девяностые?

— Травма спины, Аркадий Семенович, — не моргнув глазом соврал Нико, и голос его прозвучал неожиданно низко, бархатно и спокойно, без привычной студенческой суетливости. — Врач прописал специальное компрессионное белье с фиксацией поясничного отдела. Чтобы позвонки в трусы не высыпались при резких наклонах.

В зале повисла странная тишина. Обычно Осеев при виде Широкова начинал заикаться, краснеть до корней своих огненных волос и что-то невнятно лепетать про забытую форму. Сейчас же парень смотрел преподавателю прямо в переносицу — тяжело, насмешливо и абсолютно уверенно.

Девчонки у станка, до этого вяло тянувшие носочки, зашептались.

— Слышь, Лер… — тихонько толкнула подругу локтем пухлощекая Полина с актерского курса, косясь на рыжего. — А с Осеевым что случилось? Он подстригся, что ли? Или схуднул?

— Да вроде нет, — так же шепотом отозвалась Валерия, местная прима и признанная красавица курса, с удивлением разглядывая расправившиеся плечи обычно сутулого однокурсника. — Но смотрится как-то… дико. И глаза у него разве всегда такими серебряными были? Будто линзы нацепил. Взгляд такой, словно он Аркашу сейчас не слушает, а мысленно на ремни режет.

Широков меж тем сбавил тон, явно сбитый с толку невозмутимостью подопечного. Преподаватель нервно поправил вязаный шарф на шее, прищурился и театрально вздохнул:

— Компрессионное, говоришь… Ладно, спину мы тебе проверим на практике. Выходи на середину зала. Покажи мне этюд номер четыре. «Одинокая чайка над штормовым морем, раненая дробью браконьера, встречает последний порыв северного ветра». Музыку давать не буду, хочу услышать твою внутреннюю мелодию. Пошел!

Костя на мате тихо застонал и закрыл лицо ладонями, мысленно прощаясь со стипендией друга. В прошлый раз, когда Нико пытался изобразить полет птицы, он запутался в собственных шнурках, снес картонную бутафорскую колонну и едва не выбил зубы ведущей балерине курса.

Нико медленно вышел на середину зала. Паркет под кроссовками отозвался глухим скрипом.

«Чайка, значит. Раненая. Браконьером», — усмехнулся про себя маг, глядя на выжидающие лица однокурсников.

Тело все еще оставалось слабым, мышцы ныли после утреннего приступа кашля, а координация земного студента была пригодна разве что для таскания ведер с помоями. Если двигаться обычным способом, получится именно то, чего ждет Широков — неуклюжая пародия на подстреленную курицу.

«Ну уж нет, Аркаша. Разминаться — так по-взрослому».

Нико прикрыл глаза, глубоко вдохнул застоявшийся воздух зала и потянулся к источнику.

Едва заметная капля эфира послушно сорвалась с донышка резервуара. Маг не стал форсировать события и плести боевые матрицы — тонкие, истонченные каналы этого бы не выдержали. Вместо этого он выпустил силу прямо сквозь поры ступней, заставив ее развернуться десятками микроскопических воздушных жгутиков. Нити закрутились вокруг подошв, создавая невидимую прослойку сжатого газа толщиной в пару миллиметров — технику «Зефирной поступи», которую в прошлой жизни использовали лазутчики Небесного Престола, чтобы ходить по натянутым шелковым нитям и не оставлять следов на свежем снегу.

Нико открыл глаза. Серебро в его радужках на миг вспыхнуло ледяным светом.

Он шагнул вперед.

Скрип паркета мгновенно исчез. Парень двигался абсолютно бесшумно, словно между резиной его обуви и старым деревом не существовало трения. Первое движение было обманчиво резким — корпус качнулся в сторону, имитируя удар дроби, но вместо неуклюжего падения рыжий плавно ушел в глубокий, неестественно низкий вираж.

Воздушные подушки под стопами идеально компенсировали слабость коленей. Сжатый воздух подталкивал тело в нужные моменты, гасил инерцию, превращая угловатые движения дилетанта в текучую, жутковатую грацию абсолютного баланса.

Нико сделал пируэт. Обычный человек на такой скорости на скользком паркете непременно сорвал бы связки или завалился на бок, но парень закружился с легкостью пушинки, пойманной восходящим термическим потоком. Полы графитовой олимпийки от Malik Gray хлестко щелкнули, ткань натянулась, улавливая завихрения воздуха и возвращая кинетическую энергию обратно в мышцы.

Каждое его движение казалось нарушением земного тяготения: он зависал в воздухе на долю секунды дольше, чем позволяли законы физики, плавно опускался на самый край носка и тут же взмывал вверх, разворачивая руки крыльями. В этом танце не было ничего от нелепых студенческих этюдов — в нем сквозила первобытная, пугающая мощь штормового фронта, готового сорвать крыши с домов и стереть прибрежные скалы в пыль.

Зал онемел.

Полина приоткрыла рот, забыв опустить ногу со станка. Валерия невольно подалась вперед, вцепившись пальцами в деревянную перекладину так, что побелели костяшки, и не отрывая взгляда от серебряных глаз однокурсника, в которых сейчас плясало отражение чужого, яростного неба. Костя убрал руки от лица и застыл с отвисшей челюстью, забыв про похмелье и раскалывающуюся голову.

Финал наступил внезапно. Нико замер в центре зала на одной ноге, вытянув правую руку в сторону окна, словно встречая последний, смертельный порыв бури. Воздушный жгут под подошвой мягко рассеялся, возвращая стопу на скрипучие доски.

Тишина стояла такая, что было слышно, как на подоконнике за кулисами бьется сонная осенняя муха.

Широков стоял с приоткрытым ртом. Его руки, застывшие в воздухе, мелко подрагивали, а шарф сполз на одно плечо, обнажив жилистую шею.

— Это… — выдавил наконец мастер, с трудом сглатывая ком в горле. — Это что сейчас было, Осеев?

— Одинокая чайка, Аркадий Семенович, — спокойно ответил Нико, опуская руки по швам и едва заметно выдыхая через нос, чтобы скрыть легкую одышку: непривычное к нагрузкам сердце все-таки колотилось как бешеное. — Встречает северный ветер. Как заказывали.

— Ты… ты где так двигаться научился? — Широков сделал шаг вперед, вглядываясь в лицо студента с почти суеверным ужасом. — Это же чистая вагановская школа! Нет, это даже не Вагановка, тут координация на уровне солистов Мариинки! Откуда у тебя этот баланс? Ты же три недели назад спотыкался о собственную тень!

— Дыхательная гимнастика, Аркадий Семенович, — уголком рта усмехнулся парень. — И компрессионный костюм. Говорю же, спину держит идеально. Фирма проверенная, инфернальный пошив.

В этот момент в правом нижнем углу обзора Нико воздух подернулся багровой рябью. Перед глазами четко, словно выжженные на сетчатке тиснением по коже, проступили насмешливые рубиновые строчки системного сообщения:

Нико едва заметно повел бровью, мысленно отправляя Малика де Сада и его леденцы по очень конкретному адресу в нижние круги ада.

— Осеев, — Широков наконец пришел в себя, прокашлялся и нервно одернул шарф, пытаясь вернуть утраченное педагогическое величие. — Кхм… За технику — отлично. Даже превосходно. Но над эмоциональной глубиной надо работать! Слишком много холодного высокомерия в глазах, чайка должна страдать, а ты смотрел так, будто собираешься заклевать браконьера насмерть вместе с его лодкой и собакой! Иди на место. И костюм… ладно, черт с ним, пусть пока будет этот твой костюм, раз спина болит.

Нико развернулся и неспешным шагом пошел к станку.

Когда он проходил мимо девчонок, Валерия демонстративно поправила выбившуюся из прически прядь волос и, поймав его взгляд, вызывающе улыбнулась:

— А ты, оказывается, с сюрпризом, Осеев. На перекуре угостишь сигаретой? Или великие чайки ядом не дышат?

— Только если ты выдержишь темп полета, Лера, — хмыкнул рыжий, скользнув взглядом по ее точеной фигуре и проходя мимо.

Девушка удивленно моргнула: раньше этот замухрышка от одного ее случайного взгляда готов был провалиться сквозь землю, а сейчас отшил с такой ленивой небрежностью, словно она была назойливой мухой.

Нико подошел к мату, где все еще сидел Костя. Режиссер смотрел на соседа снизу вверх круглыми, совершенно трезвыми глазами.

— Рыжий… — благоговейным шепотом произнес приятель, хватая Нико за край графитовых штанов. — Ты какую траву вчера курил, пока я за пивом бегал? Продай мне грамм. Я под этим веществом дипломный спектакль за одну ночь поставлю, нас на Венецианский фестиваль без очереди возьмут!

— Меньше пей, Костик, больше приседай, — Нико с легкой усмешкой протянул руку, помогая другу подняться на ноги. — И держись ближе. Скоро в этом городе начнется такой спектакль, что твоя Венеция от зависти утонет раньше срока.

Промзона на восточной окраине города дышала сырым бетоном, мазутом и глухой безнадежностью. Сюда редко забредали случайные прохожие: старые заводские корпуса с выбитыми окнами-бойницами давно стояли на балансе полумертвых контор, сдававших квадратные метры под склады автопокрышек, подпольные автосервисы и мутные оптовые базы.

Бывший цех механической обработки встретил Нико облупленной железной дверью, на которой кто-то размашисто, через трафарет вывел белой краской ощеренную волчью морду и надпись: «ВИК "Северный Клык"».

Стоило толкнуть тяжелую створку, как уши заложило от мерного, гулкого железистого грохота.

Звук этот был до боли знакомым, почти родным. Так звенели мечи в передовых траншеях цитадели Кель за секунду до того, как передовой строй смыкался с первой волной тварей. Но здесь, разумеется, никакой войной и не пахло. Пахло нестираными войлочными поддоспешниками, машинным маслом, которым протирали заржавевшие кольчуги, пыльной стружкой и концентрированным мужским потом двух десятков здоровых мужиков, выбивавших друг из друга остатки рабочей недели.

Пространство цеха было огромным. Половину помещения занимали сваленные в кучу автомобильные покрышки, служившие импровизированными мишенями для отработки рубящих ударов. На деревянных козлах вдоль стен лежали груды латной защиты: помятые шлемы с забралами-волчьими ребрами, набедренники, расколотые фанерные щиты, обтянутые толстой сыромятной кожей, и пучки тренировочных клинков — от тупых дюралевых фальшионов до увесистых стальных федершвертов.

В центре на расчищенной площадке, огороженной толстым пеньковым канатом, двое парней в стеганых куртках с хриплым матом охаживали друг друга текстолитовыми мечами. Удары сыпались тяжелые, без всякого намека на фехтовальное изящество — чистое ИСБ, где побеждал тот, кто быстрее собьет сопернику дыхание или опрокинет его в опилки ударом колена под щит.

Нико остановился у входа, прислонившись плечом к закопченной кирпичной кладке, и с кривой усмешкой полез в память прежнего хозяина этого тела.

Картина вырисовывалась уморительная до слез.

Оказывается, наивный студент-актер приперся в эту секцию полгода назад с одной-единственной великой целью: понравиться второкурснице с филфака, которая фанатела по эльфам, балладам и романтике менестрелей. Рыжий дурачок всерьез рассчитывал, что здесь его научат стрелять из изящного тисового лука и красиво стоять в зеленом бархатном плаще на фоне сосен.

Реальность встретила романтика со всего маха и обухом по затылку.

Никаких эльфов в «Северном Клыке» отродясь не водилось. Здесь заправляли заводские слесари, крепкие грузчики, парочка бывших десантников и матерые реконструкторы раннего Средневековья, презиравшие ролевиков за слабость духа. В первый же день бедолагу нарядили в чужой пропотевший гамбезон сорокового размера, сунули в руки тяжелую дюралевую железяку и пустили в строй пехоты, где его минут сорок с наслаждением втаптывали в грязь здоровые мужики в латных бригантинах. За прошедшие месяцы парень не пропустил ни одной тренировки — гордость не позволяла бросить, — но превратился в штатную боксерскую грушу, на которой новички отрабатывали пробитие защиты.

«Сказочный кретин, — мысленно подытожил Нико, покачав головой. — Эльфийский лучник из него, конечно, как из Кости балерина. Зато упрямства парню было не занимать, этого не отнимешь».

— Ба-а! Гляньте, кто к нам на огонек заглянул! — громовой бас, перекрывший звон стали, раздался из дальнего угла, где возле наковальни горел самодельный газовый горн.

От верстака, тяжело переваливаясь, шел вожак стаи.

Борис «Секира» выглядел так, будто его вытесали из цельного куска мореного дуба тупым топором. Широченный в плечах, с окладистой лопатообразной бородой, в которой застряли металлические опилки, и волосатыми ручищами, покрытыми старыми шрамами от ожогов и сколов стали. На мужике был надет кожаный фартук поверх засаленной майки-алкоголички, а в опущенной правой руке он непринужденно держал полуторакилограммовый слесарный молоток, словно обычную шариковую ручку.

Мужики на ристалище тут же прекратили лупить друг друга и опустили мечи, довольно скалясь и предвкушая бесплатный цирк.

— Наш штатный эльф вернулся из похода за грибами, — Борис подошел вплотную, обдав Нико густым запахом махорки, солярки и жареного сала. Маленькие цепкие глазки кузнеца уставились на студента с тяжелым прищуром. — А мы уж думали, ты после прошлого вторника в монастырь ушел грехи замаливать. Тебе ж тогда Глеб ребро знатно намял, я слышал, как ты за углом хрипел. Живой, гляжу? И даже без гипса?

— Ребро на месте, Борис Сергеевич, — спокойно ответил Нико, даже не подумав отвести взгляд. — Болеть перестало, вот и пришел. Дела не ждут.

Кузнец нахмурился. Что-то в тоне рыжего заставило его притормозить с привычной порцией подколок. Обычно Осеев при встрече начинал суетливо здороваться за руку, мямлить извинения за опоздание и втягивать голову в худые плечи, словно ожидая подзатыльника. Сейчас парень стоял ровно, руки расслабленно опущены вдоль тела, а в серебряных глазах читалось такое холодное, отстраненное спокойствие, с каким старые волкодавы смотрят на возню щенков у корыта.

Взгляд Бориса опустился ниже, и брови кузнеца полезли на лоб:

— Это че за маскарад, Осеев? Ты в чем приперся?

Остальные бойцы, окружившие площадку, дружно загоготали.

— Слышь, рыжий, тебя че, с района пацаны выгнали за плохое поведение? — выкрикнул кто-то из строя. — Где семки? Почему кепку забыл?

— Чисто реальный пацанчик пришел на турнир благородных донов, — поддакнул второй, вытирая засаленной тряпкой лезвие меча. — Ты бы еще барсетку под латные рукавицы надел, чтоб мелочь не звенела, когда тебя по полу валять будут!

Нико даже бровью не повел. Его графитовая олимпийка от Malik Gray с приглушенными темно-красными полосами на фоне средневекового железа и стеганых ватников действительно смотрелась верхом абсурда.

— Одежда для разминки, — небрежно бросил парень. — В ней дышится легче. А железо ваше на меня все равно не налезает, вы же все доспехи под медведей клепаете.

Борис сплюнул сквозь щербатые зубы на бетонный пол, переложил молоток из руки в руку и тяжело вздохнул:

— Короче, слушай сюда, Леголас недоделанный. Мне через три дня команду на «Железный град» везти. Там будут клубы из Нижнего, из Самары, из Казани. Там рубиться будут по-взрослому, сталью в полный контакт, без ваших студенческих соплей. Мне балласт в автобусе нахер не уперся. Я тебя терпел полгода, думал, ну притрется пацан, обрастет мясом, характер покажет. А ты как был рохлей, так и остался.

Кузнец ткнул мозолистым пальцем в сторону ристалища:

— Давай так. Сейчас выходишь в круг. Если продержишься против Данилы хотя бы полторы минуты и не свалишься на карачки выть от боли — берем тебя в обоз. Будешь ремни вязать, топоры точить и котлы мыть, а на обратном пути, так и быть, дадим из лука пострелять по пьяным мишеням. Но если ляжешь на первых десяти секундах — собираешь свои манатки, снимаешь эти свои пижонские треники и валишь обратно в свой драмкружок. И дорогу сюда забываешь навсегда. Усек?

Из толпы бойцов неторопливо шагнул Данила по кличке «Кабан».

Это был двадцатипятилетний детина весом под центнер, с разбитым боксерским носом и покатыми, налитыми тяжелой силой плечами грузчика речного порта. На Даниле уже была надета толстая стеганка, подпоясанная широким кожаным ремнем, а на ногах красовались тяжелые кованые наголенники. В правой руке он лениво покачивал полуторный турнирный меч со скругленным острием и толстой, безопасной кромкой. Оружие весило под два килограмма и в руках этого шкафа выглядело грозной дробящей дубиной, способной проломить ключицу даже сквозь слой войлока.

— Че, дядь Борь, прямо в этом его месить? — осклабился Данила, кивнув на костюм Нико. — Я ж ему ключицу ненароком снесу, опять потом менты приедут с училища разбираться, скажут — замучили интеллигента. Пусть хоть ватник казенный напялит.

— Сам напяливай, если продуть боишься, — спокойно отозвался Нико, делая шаг вперед и перешагивая через пеньковый канат.

В цехе повисла недоуменная тишина. Реконструкторы переглянулись. Никто не ожидал от вечной жертвы такой наглости.

Борис на секунду замер, затем криво усмехнулся в бороду:

— О как. Запел дрозд. Ладно, Данила, железо отложи, возьми дюраль. Не хватало мне еще трупа на тренировке перед выездом.

— Оставь сталь, — Нико подошел к стойке с оружием и пробежал пальцами по рукоятям.

Пальцы двигались быстро, безошибочно оценивая баланс, вес клинков и плотность посадки перекрестий. Обычный человек смотрел бы на блеск металла или красивую обмотку кожи. Магистр Небесного Престола, руководивший оружейными мануфактурами целого континента, за долю секунды видел микротрещины в полотне, смещение центра тяжести и качество закалки.

Выбор пал на длинный, узкий тренировочный клинок — стальной итальянский спадон с простой крестовиной. Меч был старым, со следами глубоких зазубрин, но клинок звенел чисто, а точка баланса находилась ровно в трех пальцах от гарды. Идеально для быстрых уколов и скоростных контратак.

Нико крутанул меч кистью. Тяжелая сталь рассекла воздух с коротким, хищным свистом, описав вокруг его корпуса безупречную восьмерку, и замерла острием в пол. Движение было настолько естественным, скупым и профессиональным, что Данила невольно подобрался, а улыбка на его физиономии слегка увяла.

Борис прищурился еще сильнее. Кузнец знал этот клинок: его привезли из Питера, он был тяжелым и неудобным для новичка из-за длинной рукояти. Но в руках щуплого студента стальная полоса казалась продолжением сухожилий.

— Шлем надень, дурак, — буркнул Кабан, натягивая на голову тяжелый глухой топфхельм с узкими смотровыми щелями. — Башку расколю — спасибо не скажешь.

— Не достанешь, — Нико встал в центр огороженного пятачка, широко расставив ноги на пыльном бетоне.

В правом нижнем углу зрения вновь мягко вспыхнула рубиновая строчка. Голос Малика де Сада в голове прозвучал с легким зевком и шелестом переворачиваемой страницы инфернального журнала:

Нико едва заметно усмехнулся углом рта, поднял клинок на уровень груди, прикрывая гардой корпус, и чуть качнул острием вперед, приглашая противника к атаке.

— Ну давай, Кабан, — негромко произнес студент. — Покажи, чему тебя тут научили, кроме как железом греметь.

Данила глухо рыкнул из-под шлема, перехватил свой тяжелый полуторник двумя руками и с тяжелым топотом ринулся вперед, занося клинок для сокрушительного диагонального удара сверху вниз. На ристалище взметнулась серая пыль.

Город засыпал неохотно, укутываясь в промозглый октябрьский туман. Оранжевые фонари вдоль пустынной улицы едва пробивали густую взвесь, отчего бетонные пятиэтажки спального района казались гигантскими серыми айсбергами, вмерзшими в растрескавшийся асфальт. Редкие машины с глухим шипением прорезали глубокие лужи, поднимая веера грязных брызг, но до окраинных дворов этот шум почти не долетал.

Нико шагал по тротуару, засунув озябшие кисти в карманы графитовой олимпийки.

После потасовки в подвале «Северного Клыка» мышцы приятно гудели, наливаясь тяжелым, здоровым теплом. Артефактная ткань от Malik Gray отрабатывала свою инфернальную родословную на все сто: стоило телу остыть после драки, как багровые полосы на рукавах принялись жадно стягивать излишки рассеянной энергии движения, мягко прогоняя ее по забитым жилам. Тонкие, слипшиеся меридианы под кожей постепенно расправлялись, в легких перестало хрипеть, а в солнечном сплетении, где спал истощенный источник, наконец перестало тянуть ледяной пустотой.

До общежития оставалось срезать через старый гаражный кооператив — бесконечный лабиринт из ржавого рифленого железа, шлакоблоков и бетонных заборов, за которыми начинался пустырь, заросший полутораметровым репейником и чертополохом. Место славилось дурной славой среди местных студентов: по вечерам здесь собирались любители дешевого крепленого пойла, а бродячие псы сбивались в свирепые стаи, облаивая каждого прохожего.

Однако сегодня пустырь встретил мага гробовой, неестественной тишиной.

Не лаяли собаки. Не слышалось привычного матерного гогота из-за углов боксов. Даже ветер, до этого шуршавший сухими ветками тополей, внезапно стих, словно воздух над землей превратился в плотный, студенистый кисель.

Нико резко затормозил. Подошвы кед замерли на битом гравии без единого звука.

Ноздри парня дрогнули, улавливая первый порыв сквозняка, выкатившегося из узкого проема между двумя двухэтажными кирпичными боксами.

Это был запах, который невозможно спутать ни с чем в подлунном мире, если ты хотя бы раз встречал рассвет на сторожевых башнях передового рубежа. Запах, от которого у любого ветерана долины Кель желудок моментально скручивался в тугой ледяной узел, а пальцы рефлекторно искали рукоять клинка.

Тухлый озон.

Тяжелая, приторно-сладкая вонь гниющего сырого мяса, смешанная с едкой серной гарью и тем самым колючим электрическим привкусом, какой бывает во рту, если лизнуть контакты девятивольтовой батарейки. Воздух в проулке словно скис, наливаясь тяжелой, давящей на барабанные перепонки плотностью.

«Разлом, — мысль обожгла сознание ледяной ясностью, смывая остатки усталости. — Неужели прямо здесь? В черте города, посреди мирного захолустья?»

Нико прижался плечом к шершавой кирпичной стене, глубоко вдохнул и мягко, по-кошачьи скользнул в полумрак между гаражами. Тончайшая воздушная прослойка под подошвами включилась сама собой: парень двигался абсолютно бесшумно, огибая раскисшую колею и груды битого бутылочного стекла.

Через тридцать шагов проход расширялся, упираясь в глухой бетонный забор с натянутой поверху ржавой колючей проволокой.

Там, в слепом тупике за кучей строительного мусора, лежало доказательство.

Нико замер, вглядываясь в темноту.

Крупный дворовый пес — судя по клочьям рыжей шерсти, местный любимец окрестных гаражников по кличке Полкан — был разорван практически пополам. Но это не походило на работу человеческого ножа или зубы других собак. Края чудовищной раны словно расплавились: шкура и плоть обуглились до черной пены, исходящей мерзким зеленоватым парком. Чуть выше, на серых бетонных плитах забора, темнели глубокие вертикальные борозды шириной в ладонь. Бетон в этих бороздах закипел, превратившись в пористый шлак, с которого медленно капала густая, фосфоресцирующая сукровица.

Кислотный след тварей Бездны. Причем свежий — пена на разорванной туше еще тихонько шипела, разъедая мерзлую землю.

В этот момент тишину тупика разорвал странный звук.

Это не было похоже на рычание зверя. Скорее это напоминало сухой, пулеметный стрекот гигантской саранчи, перетертый со скрежетом битого стекла о листовое железо. Звук доносился сверху, прямо из воздуха в двух метрах над кучей старых автомобильных покрышек.

Нико поднял взгляд. Серебряные радужки парня сузились до тонких вертикальных щелей, мгновенно адаптируясь к темноте.

Пространство над покрышками рябило и подрагивало, словно нагретый асфальт в июльский полдень. Воздух трещал мелкими, злыми ультрафиолетовыми искрами. Полотно реальности в этой точке истончилось до полупрозрачной пленки, сквозь которую проступала чужая, ядовито-сиреневая бездна.

Трещина была крошечной — едва ли шире полуметра в поперечнике, но она пульсировала, конвульсивно сокращаясь и разбрызгивая вокруг капли черной маслянистой жижи.

Хрясь!

Звук разорвавшейся материи ударил по ушам сухим хлопком. Края трещины вывернуло наружу снопом фиолетовых молний, и из светящегося зева на гору старых шин с глухим, костяным стуком вывалился бесформенный ком живого кошмара.

Пространственный разрыв за его спиной тут же схлопнулся с протяжным жалобным звоном, оставив после себя лишь тающее облачко едкой гари.

Ком шевельнулся, расправляясь, и Нико невольно сжал кулаки, чувствуя, как по затылку пробегает морозная волна первобытной ярости.

Иглобрюхий Жнец.

Тварь низшего ранга из передовых орд Разлома, пушечное мясо хтонических владык, но для неподготовленного человека — идеальная машина для свежевания заживо. Размером с откормленного кабана, чудовище напоминало уродливый гибрид богомола, клеща и панцирной многоножки. Все его сегментированное тело покрывал грязно-серый хитин, отливающий маслянистым перламутром. Из узкой, лишенной глаз головы торчали четыре зазубренных жвала, безостановочно перемалывающих воздух, а вдоль раздутого бледно-желтого брюха рядами топорщились длинные, полупрозрачные иглы толщиной в палец — органические гарпуны, которыми паразит высасывал теплокровную добычу.

Сейчас монстр выглядел помятым и дезориентированным. Переход сквозь разорванное время дался ему нелегко: часть хитиновых щитков на боку была сорвана хроно-сдвигом, оттуда сочилась темная жижа, а одна из передних серповидных лап неестественно вывернулась назад, волочась по резине.

Тварь мотнула клиновидной башкой, шумно втянула ноздрями-щелями воздух спального района и издала утробный, вибрирующий щелк, от которого у Нико заныли зубы.

Она почуяла свежее мясо.

«Они уже здесь, — тяжелая мысль обожгла рассудок мага, расставляя все точки над "i". — Де Сад не сгущал краски. Мы сами притащили этот кошмар на хвосте».

Теперь все встало на свои места с математической беспощадностью. Двадцать восемь титанических душ, обладающих колоссальным магическим весом, одновременно рухнули на полвека назад в прошлое. Этот немыслимый энергетический таран пробил хроносферу планеты, словно пушечное ядро — тонкий лед. Временной континуум не выдержал чудовищного перепада энтропии и пошел трещинами.

Эфирная сетка Земли, спавшая миллионы лет, не просто просыпалась — ее насильно выдирали из спячки. И сквозь образовавшиеся микропоры, словно черви сквозь гнилую ткань, в мир начинали просачиваться те самые отродья, что застряли во временном тоннеле вместе с беглецами из Келя.

Мирного полувека не будет. Разломы начнут распахиваться по всей планете, опережая график на десятилетия, просто потому, что двадцать восемь архимагов решили спасти свои шкуры.

В правом углу зрения воздух привычно сгустился багровым дымком.

Шелковый шепот Малика де Сада прозвучал прямо над ухом, сопровождаемый тонким перезвоном хрустального бокала:

Тварь на покрышках внезапно замерла.

Слепая голова на длинном сочлененном стебле резко повернулась в сторону Нико. Тонкие сенсорные усики на морде затрепетали, улавливая тепло человеческого тела и тончайшие эманации маны, струящиеся под кожей парня.

Жнец утробно зашипел, раздувая усеянное иглами брюхо. Три уцелевшие лапы с бритвенно-острыми костяными серпами вонзились в резину шин, готовясь к смертоносному прыжку.

Окрестности гаражного тупика постепенно возвращались к привычной ночной тишине, но воздух здесь все еще стоял тяжелый, прокисший. Серный смрад и пар от кислотных ожогов въедались в ноздри, а бетонные плиты забора выглядели так, будто по ним прошлись гигантской паяльной лампой.

Нико опустился на корточки перед кучей темной органики.

Остатки Жнеца после извлечения кристалла напоминали куски подгоревшего рубероида, перемешанные со склизким белесым студнем. Если оставить все как есть, завтра утром местная шпана или мужики, пришедшие прогревать свои «Жигули», наткнутся на располовиненную тушу Полкана, следы расплавленного камня и лужу ихора, который ни одна заводская экспертиза не сможет идентифицировать. Следом подтянутся следователи, менты оцепят район, в новостях начнется паника, а ненужное внимание — последнее, что требовалось магу с пустым резервом и хилым студенческим телом.

— Ладно, устроим субботник, — негромко пробормотал Нико, разминая затекшие пальцы.

Огненной стихией он в этой жизни не владел вовсе. Пытаться высечь пламя без нужного сродства — верный способ спалить себе кожу на ладонях и получить нулевой результат. Зато школьный курс физики в сочетании с вековым опытом управления газами давал инструмент куда более разрушительный и, главное, абсолютно стерильный.

Парень поднялся во весь рост, глубоко вдохнул сырой туман и широко развел руки в стороны.

Воздушные потоки над пустырем в радиусе двадцати шагов послушно дрогнули. Нико не стал тратить эфир на визуальные эффекты: он просто стянул весь доступный воздух в плотный, невидимый колокол прямо над останками монстра и растерзанной собакой.

Купол сомкнулся, намертво отрезая эпицентр бойни от внешнего мира.

А затем началась работа поршня.

Нико резко сжал ладони перед грудью. Воздушная масса объемом в несколько сотен кубометров под действием направленного кинетического удара схлопнулась в шар размером с футбольный мяч за десятую долю секунды.

Обычная адиабатическая компрессия. Тот самый принцип, на котором работают дизельные двигатели, только доведенный арканной волей до предела. Давление внутри замкнутого объема подскочило до сотен атмосфер, а температура сжатого воздуха мгновенно перевалила за две тысячи градусов.

Внутри невидимой сферы без единого звука полыхнула ослепительно-белая вспышка.

Не было ни копоти, ни дыма, ни вони паленой шерсти — сверхвысокая температура буквально за полсекунды расщепила органику, кислотную слизь и пропитанную ядом землю на атомы. Даже следы на закипевшем бетоне оплавились, превратившись в гладкую, словно отполированную стеклянную глазурь.

Нико плавно развел ладони, позволяя раскаленному воздуху медленно остыть и рассеяться легким теплым ветерком.

На земле, прямо посреди битого гравия, осталась лежать лишь горсть абсолютно сухого, серого порошка, который первый же утренний сквозняк развеет по округе без следа.

— Чистота — залог здоровья, — хмыкнул парень, отряхивая ладони.

— Какая вульгарная термодинамика, господи помилуй, — раздался за спиной театральный, исполненный вселенской скорби вздох.

Нико даже не вздрогнул.

Прямо на покосившейся крыше соседнего металлического гаража, свесив длинные ноги в узких лакированных штиблетах, сидел Малик де Сад. В полумраке туманной ночи его смокинг казался сотканным из чистого мрака, а тонкая сигарета в длинном мундштуке тлела ровным фиолетовым огоньком, роняя пепел прямо на ржавую жесть.

— Никакой поэзии, — демон выпустил под низкие облака замысловатое кольцо дыма. — Ни пляшущих костров, ни жертвенных завываний, ни красивых обугленных черепов на кольях. Взял и просто превратил благородную тварь Бездны в пыль для кошачьего лотка. Скучный ты человек, Осеев. Настоящий мещанин с высшим образованием.

— Черепа на кольях привлекают участковых, Малик, — Нико подошел ближе, задрав голову. — А у меня нет лишних пяти тысяч рублей, чтобы объяснять сержанту, чьи это кости торчат возле гаражей кооператива «Лада». Ты чего вылез? Пришел счет выставить за аренду воздуха?

— Если бы я брал с тебя за воздух, ты бы уже пошел на панель отрабатывать проценты, — хмыкнул куратор, легко соскальзывая с крыши вниз.

Его ноги коснулись гравия совершенно беззвучно, словно упало шелковое полотенце. Малик щелкнул пальцами в черной перчатке, и перед лицом Нико с тихим шелестом развернулся уже знакомый каталог из багрового дыма.

Только на сей раз это были не выкройки боевых мантий. Страницы пестрели бытовыми и куда более приземленными наименованиями.

— Поскольку наш маленький эксперимент грозит затянуться, а ты проявляешь трогательную заботу о сохранении тайны, Система открывает раздел хозяйственного обеспечения, — пояснил де Сад, постукивая мундштуком по светящейся строчке. — В конце концов, негоже архимагу стирать следы побоищ бабушкиной шваброй.

Нико пробежал взглядом по позициям:

«Очиститель скверны "Утренняя роса" — растворяет органику Бездны без термических вспышек. Цена: 20 очков энтропии за флакон».

«Капли "Сладкое забвение" — стирают последние пятнадцать минут памяти у любопытных свидетелей под видом внезапного алкогольного провала. Цена: 40 очков за дозу».

«Гардеробная подписка: сезон Осень-Зима. Адаптация артефактной ткани под климат северных пустошей».

— Полезный хлам, — признал Нико, вспоминая, сколько очков сейчас висит на его личном балансе.

Пятьдесят за унижение кузнечного молотобойца плюс сотня с хвостиком за дохлого Жнеца. Итого сто семьдесят единиц чистой энтропии. Негусто, но на базовые вещи вполне хватало.

— Что из этого реально нужно прямо сейчас? — спросил парень.

— Если ты не хочешь, чтобы следующая зубастая прелесть вывалилась тебе прямо на темечко, пока ты мирно пускаешь слюни в подушку, рекомендую раскошелиться на радар, — Малик ткнул когтем в раздел сенсорики. — «Пассивное эхо хроно-разрывов». Базовый навык пространственного слуха. Будешь чуять вибрацию истончающейся реальности за пару кварталов до того, как портал треснет окончательно. Стоит ровно сотню. Никаких скидок, даже не пытайся торговаться, я не на базаре.

— Берем, — не колеблясь кивнул Нико. Предупрежден — значит жив.

В глубине сознания словно повернулся тугой металлический ключ. По затылку прокатилась волна колючего холода, слух на долю секунды обострился до абсолютного предела: где-то за три километра завыла сигналка старой легковушки, в подвале соседнего дома лениво шевельнулась крыса, а прямо над городом послышался едва уловимый, зудящий ультразвуковой треск — ткань пространства действительно дрожала, медленно накапливая статическое напряжение.

— Отлично, — Нико потер виски, сбивая легкое головокружение. — Осталось семьдесят. На них что?

Малик критически оглядел фигуру студента, задержав взгляд на его огненно-рыжей шевелюре и серебряных глазах, которые в темноте туманного переулка светились, как два включенных фонарика на приборной панели.

— На них, чудовище мое неотесанное, мы купим тебе головной убор. Ты в курсе, как выглядишь со стороны? Парень в тренировочных штанах, у которого из глаз хлещет чистый свет астрала. Тебя любая патрульная машина примет за наркомана под тяжелой синтетикой еще на дальних подступах к проспекту.

Демон перевернул страницу каталога, явив изображение лаконичной темной бейсболки плотной посадки. Никаких дурацких сеточек или пряжек — матовая графитовая ткань, глубокий козырек и крошечный серебряный логотип сбоку.

— Пятьдесят очков. Артефактная кепка от «Malik Gray». Внутренняя кромка прошита экранирующей нитью: натягиваешь козырек чуть ниже бровей, и для любого постороннего взгляда твои светящиеся серебряные гляделки превращаются в обычные мутные серые глаза уставшего от жизни студента. Плюс защита от дождя, ветра и мелких осколков. Завернуть?

— Списывай, — усмехнулся Нико.

Баланс энтропии мгновенно просел до скромных двадцати единиц.

Тотчас прямо из воздуха перед лицом мага соткался тугой клубок серых теней. Материя уплотнилась, шелестнула и с мягким стуком опустилась Нико прямо в ладонь. Ткань на ощупь оказалась прохладной, плотной, пахнущей новым текстилем и слабым ароматом можжевельника.

Парень примерил обновку, натянув козырек до самой переносицы. Мир вокруг ничуть не потемнел, но внутреннее сияние стигматы Шторма словно уперлось в невидимый барьер, перестав пробиваться наружу.

— Ну вот, — довольно осклабился Малик, растворяясь в клубах сиреневого дыма. — Теперь ты выглядишь как стопроцентный маргинал с окраины. Местная фауна примет тебя за своего. Беги в свою конуру, архимаг, там тебя ждет великая битва с кулинарным безумием.

Часы на фасаде закрытой аптеки показывали начало четвертого утра, когда Нико наконец добрался до общежития.

Главный вход, разумеется, был наглухо заперт. На вахте, уронив седую голову на кипу потрепанных кроссвордов, сладко похрапывала тетя Клава — гроза всех местных жильцов, способная учуять запах спиртного сквозь три закрытые двери. Будить старуху означало подписать себе смертный приговор с занесением выговора в личное дело.

Нико свернул за угол, к пожарной лестнице.

Короткий импульс сжатого воздуха под подошвами — и тело без малейшего звука взлетело на два метра вверх, зацепившись за нижнюю перекладину металлической площадки второго этажа. Еще пара бесшумных шагов по скользким ступенькам, тонкая струйка ветра, просунутая в щель приоткрытой форточки на лестничной клетке — оконный шпингалет мягко щелкнул, распахивая створку.

Через минуту Нико уже шагал по полутемному коридору четвертого этажа.

Здесь стоял привычный ночной гул: кто-то храпел за фанерными дверями, из двадцать третьей комнаты доносились приглушенные аккорды расстроенной акустической гитары, а из общей кухни в конце крыла валил подозрительно густой, сизый чад, сопровождаемый яростным шипением раскаленного металла.

Нико заглянул в проем.

У древней четырехконфорочной электроплиты «Лысьва», покрытой вековыми слоями пригоревшего жира, стоял Костя.

Будущий великий режиссер находился в состоянии глубокого философского транса, щедро сдобренного дешевым портвейном. На парне были надеты полосатые пижамные штаны и все тот же безразмерный свитер болотного цвета, на носу сиротливо держались очки без одного стекла, а в руках он сжимал тяжелую чугунную сковороду без ручки, придерживая ее за край сложенным вчетверо кухонным полотенцем.

На раскаленном черном диске сковороды происходила форменная катастрофа.

Там, сбившись в монолитный, обугленный с одного бока комок, яростно шкворчали и трещали мороженые пельмени. Они не жарились — они медленно и мучительно умирали в собственном дыму, намертво прикипая к сухому чугуну.

— Костя, — тихо позвал Нико, прислонившись к дверному косяку. — Ты что творишь?

Режиссер вздрогнул, едва не выронив сковороду, медленно повернул голову и воззрился на соседа сквозь уцелевшее стекло очков. Глаза его были абсолютно стеклянными, но в них горел огонь фанатичной убежденности.

— Осеев… — благоговейно прошептал Костя, указывая алюминиевой вилкой на дымящуюся массу. — Не мешай. Происходит таинство. Рождение новой концепции постмодернистского натюрморта.

— Ты их без масла бросил? — Нико шагнул ближе, поморщившись от едкой гари.

— Масло — это буржуазный предрассудок, рыжий! — патетически воскликнул приятель, ткнув вилкой в обугленный бок пельменя. Тот отозвался сухим костяным стуком. — Масло нивелирует экзистенциальную сущность продукта! Они должны дойти сами. В борьбе с энтропией и сухим жаром металла! Они закаляются, понимаешь? Как характер русского интеллигента в ссылке!

— Они у тебя сгорят к чертовой матери вместе со сковородой, философ.

Нико подошел к плите, щелкнул тугим выключателем конфорки, скручивая нагрев на ноль, и ловким движением выдернул вилку из рук ошалевшего кулинара.

Костя даже не подумал сопротивляться. Он опустил сковороду на деревянную подставку, тяжело вздохнул и только сейчас сфокусировал взгляд на внешнем виде соседа.

— Слушай… — протянул режиссер, прищуриваясь. — А ты где шлялся до четырех утра? И это… кепку где спёр? Тебе идет, кстати. Реально похож на киллера из дешевого боевика, которого наняли убрать директора овощебазы.

Взгляд Кости опустился вниз, скользнув по светлым резиновым подошвам кед Нико.

На белом ранте правого ботинка темнело несколько подсохших, грязновато-бурых мазков — следы собачьей крови и уличной глины, которые Нико просто не успел оттереть на пожарной лестнице.

— Опять на стройку лазил? — лениво поинтересовался приятель, зевая во весь рот и пытаясь сковырнуть вилкой самый неповрежденный пельмень. — Или на мясокомбинате подработку нашел? Подошвы все в дряни какой-то измазал. Смотри, Клава увидит — заставит коридор зубной щеткой драить до самого цоколя.

— Собаку бродячую от шпаны отбивал, — ровным, будничным голосом ответил Нико, снимая кепку и пряча легкую усмешку. — Неудачно для шпаны.

— Гуманист хренов, — пробормотал Костя, запихивая в рот полусырой, хрустящий на зубах пельмень и блаженно зажмуриваясь от боли горячего теста. — М-м-м… Аль денте. С легким ароматом крематория. Будешь?

— Сам жри свои угли, — Нико легонько подтолкнул друга к выходу из кухни. — Сковороду замочи, пока намертво не присохло, и марш спать. Завтра на первой паре Широков из нас душу вынет, если опять опаздывать начнем.

— Широков — мелкий тиран, не способный оценить мой гений, — вяло огрызнулся Костя, но послушно поплелся в сторону комнаты, шаркая шлепанцами по вытертому линолеуму.

Нико постоял еще минуту в темной, пахнущей горелым тестом кухне, глядя в черное окно. Где-то далеко на востоке, за зубчатой стеной заводских труб, небо едва заметно начинало бледнеть, наливаясь холодным стальным предрассветным светом.

Внутри нового навыка тихо, едва слышно зудело пространство. Мир спал, но часики судного дня уже начали свой отсчет.

Утренний туман на окраине города был густым, белесым и пах сырой прелой листвой вперемешку с выхлопом древнего дизеля.

Возле ворот промзоны, надсадно кашляя разбитым глушителем и сотрясаясь всем желтым металлическим брюхом, грелся старый «ПАЗик». На его выцветшем боку сквозь слои дорожной грязи еще угадывалась гордая надпись «Заказной», а в салоне уже вовсю кипела суета, подозрительно напоминавшая эвакуацию гарнизона перед осадой.

— Куда ты его суешь, ирод?! — орал из распахнутых задних створок Борис «Секира». Кузнец был в старом ватнике нараспашку, вязаной шапке на самом затылке и яростно отбивался от здоровенного тюка. — Это же котлы медные! Если ты на них сверху фальшионы кинешь, они до монастыря не доедут, будут плоские, как твои шутки! Сюда вали, под сиденье!

В проходе между сиденьями громоздились брезентовые баулы, из которых во все стороны торчали черенки алебард, обмотанные скотчем топорища и закругленные концы турнирных клинков. В воздухе стояла гремучая смесь запахов: машинное масло, оружейный керосин, пропотевший толстый войлок поддоспешников, махорка и свежеиспеченные пирожки с капустой, которыми предусмотрительно запаслись девчонки из оргкомитета.

Нико подошел к автобусу не торопясь.

На нем была все та же графитовая олимпийка от «Malik Gray», свободные штаны и новая артефактная кепка, козырек которой надежно прикрывал холодный стальной блеск серебряных глаз. В руках парень держал лишь небольшой армейский вещмешок — никакого лишнего хлама, только пара сменного белья, брусок для правки стали и припасенный сверток с вяленым мясом.

— О, гляди-ка, элита подтянулась, — проворчал Данила «Кабан», выгружавший из багажника легковушки связку фанерных щитов.

После недавнего позора на ристалище громила держался настороженно: в открытую не лез, волком не смотрел, но в голосе сквозило глухое уважение пополам с опаской. На шее у здоровяка темнел свежий синяк от учебного клинка, однако смотрел он на Нико уже без прежней снисходительной ухмылки.

— Здорово, Даня, — Нико легко перехватил у него из рук тяжеленный мешок с кольчугами, от которого у обычного студента немедленно хрустнули бы позвонки.

Впрочем, внешне это выглядело так, будто парень поднял пакет с пуховыми подушками. Тончайший восходящий воздушный поток, пропущенный вдоль предплечий, снял добрых три четверти веса железа, превратив тридцать килограммов кованых колец в невесомый сверток.

Данила только крякнул и уставился на тонкие запястья Нико с немым изумлением:

— Ты че, в цирке грузчиком подрабатывал? Там же три полных хауберка и пара наголенников…

— Каша по утрам и правильное дыхание, — усмехнулся рыжий, закидывая мешок на плечо и легко взбегая по узким ступенькам в салон.

Внутри автобуса царил веселый кавардак.

Вся задняя площадка была забита палатками, спальниками и ящиками с провизией. На средних рядах уже расположились мужики-рубаки, громко спорившие о правилах предстоящих бугуртов, а на передних сиденьях хозяйничали девчонки — бессменные менеджеры клуба, костюмерши и хранительницы лагерного очага.

— Ой, Никочка пришел! — всплеснула руками Катя, главная казначейша «Северного Клыка», бойкая шатенка с копной кудрявых волос и круглыми карими глазами. — Пролезай давай, а то эти варвары сейчас все места своими железяками завалят!

Рядом с ней сидела Марина — высокая, фигуристая второкурсница с исторического, отвечавшая в клубе за аутентичность женского костюма раннего средневековья. Обе девушки дружно уставились на подошедшего мага, и в их взглядах Нико без труда прочитал откровенное, женское любопытство.

Прежний владелец этого тела был для них существом почти бесполым: тихий, забитый замухрышка, вечно краснеющий при попытке заговорить и пригодный разве что для того, чтобы сбегать за минералкой до ближайшего ларька.

Сейчас же перед ними стоял совершенно другой человек. Спина прямая, плечи расправлены, походка упругая и бесшумная, как у матерой рыси. Из-под темного козырька кепки виднелась четкая линия челюсти, тронутая легкой утренней щетиной, а на губах играла спокойная, чуть насмешливая улыбка мужчины, который точно знает себе цену и не собирается ни перед кем оправдываться. Да и ладно скроенный графитовый костюм с неброскими рубиновыми полосами сидел на нем так, словно его шили лучшие портные европейских столиц, выгодно подчеркивая сухую, поджарую фигуру.

— Привет, девчата, — Нико сбросил вещмешок на свободную полку над головой и легко опустился на дерматиновое сиденье прямо напротив них. — Слышал, вы тут пирогами заведуете? Готов предложить свои услуги по дегустации.

Марина стрельнула глазами из-под длинных ресниц, демонстративно поправляя воротник шерстяного свитера крупной вязки:

— А не боишься, Осеев? Они с капустой и перцем. Вдруг растаешь? Ты у нас вроде как мальчик нежный, стихи читаешь, на сцене страдаешь…

— Я страдать завязал еще в прошлый вторник, Марин, — Нико склонил голову набок, встретив ее взгляд в упор. Холодная сталь его глаз на миг заставила девушку смутиться и прикусить губу. — Теперь исключительно наслаждаюсь процессом. Особенно если процесс пахнет жареным тестом и хорошей компанией.

Катя звонко рассмеялась, толкнув подругу локтем:

— Слыхала, Машка? Наш эльф-то оперился! Держи пирожок, заслужил за храбрость. Только Борису не показывай, а то отберет, он с утра злой как черт — карбюратор чихал, еле завели эту колымагу.

Двери автобуса с протяжным шипением пневматики захлопнулись. Борис плюхнулся на переднее сиденье рядом с водителем — немолодым усатым мужиком в кепке-восьмиклинке, — звучно хлопнул широченной ладонью по торпеде и гаркнул на весь салон:

— Трогай, Михалыч! Курс на монастырь! Если к полудню лагерь не разобьем, эти козлы из Нижнего займут сухую поляну у ручья, и нам придется в болоте куковать!

«ПАЗик» вздрогнул, взревел пробитым глушителем и, тяжело переваливаясь на разбитых рессорах, выполз со стоянки на разбитое шоссе.

Поездка на «Железный град» для Нико была не просто развлечением или поводом прогулять скучные пары по актерскому мастерству. Для архимага это был стратегический маневр.

В черте города развернуться было невозможно: кругом асфальт, вездесущие камеры наблюдения, бдительные соседи по общаге и участковые, способные привязаться к любому подозрительному шороху. Чтобы разработать забитые каналы эфира и довести физическое тело до стандартов хотя бы младшего адепта Небесного Престола, требовался простор. Настоящий, дикий простор, где можно без опаски швырять сжатые вихри в вековые сосны, разгонять кровь до кипения и нащупывать границы обновленного резервуара.

Глухие леса вокруг заброшенного монастыря подходили под эту задачу идеально. Там не было связи, электричества и праздных зевак, зато имелись десятки квадратных километров глухомани, где любые аномалии можно было списать на капризы осенней непогоды или галлюцинации после крепкого лагерного медоварения.

Километров через двадцать разбитый асфальт сменился гравийкой, и в салоне начался привычный дорожный разгул.

Кто-то на задних рядах достал потертую шестиструнную гитару с наклейкой «Ария» на деке. Раздались первые, кривые, но залихватские аккорды, и полдюжины охрипших глоток дружно грянули старую ролевую переделку про крестоносцев, потерявших коней в ближайшем овраге.

Рядом, перекрывая гитару, разгорелся яростный спор об исторической достоверности лагерного скарба.

— Да я тебе говорю, клепаные они были! — надрывался рыжебородый парень по кличке Леший, тыча пальцем в засаленный журнал с археологическими раскопками. — Четырнадцатый век, Новгородчина! Какая сварка, ты белены объелся?! Ручная ковка, шов внахлест и три заклепки по венцу!

— Сам ты белены объелся! — орал ему в ответ низкорослый крепыш-оружейник. — У тебя этот котел на первом же костре по швам поползет, будешь щи из углей вылавливать! Аутентичность ему подавай! Историк хренов, ты б еще трусы себе из крапивы сшил ради исторической правды!

— А вот и сошью! Зато по уставу!

Девчонки покатывались со смеху, слушая перепалку, а Марина тем временем придвинулась к Нико чуть ближе, кокетливо поправляя упавшую на лоб прядь:

— Слушай, Нико… А ты правда в этот раз в бугурт пойдешь? Борис сказал, ты Данилу на тренировке разделал под орех. Мы сначала не поверили, думали — травит кузнец.

— В бугурт рановато, там железная масса решает, — спокойно отозвался парень, с аппетитом дожевывая пирожок. — А вот на легких клинках пофехтовать можно. Надо же показать гостям фестиваля, как правильно сталью воздух резать, чтобы пыль столбом не стояла.

— Ой, какой самоуверенный стал, прямо не узнать, — Марина прищурилась, и в ее глазах мелькнул неподдельный азарт. — Смотри, там в финале обычно самарские ребята выходят, они церемониться не любят. Если победишь… я тебе лично венок из дубовых листьев сплету. И поцелую перед всем строем.

— Замётано, — Нико весело подмигнул девушке. — Ловлю на слове. Только венок делай посвободнее, у меня кепка фирменная, снимать не люблю.

В этот момент из глубины салона послышался характерный пластиковый хруст, и по рядам поплыла пузатая двухлитровая баклажка мутно-янтарного пойла с аляповатой этикеткой «Жигулевское Специальное».

— Эй, молодежь, промочите горло! — Данила протиснулся между баулами, держа в широченной руке стопку одноразовых пластиковых стаканчиков. — За удачный выезд! Чтоб латы не гнулись и палатки не промокали!

Кабан плеснул пенной шипящей жидкости в стаканчик и протянул его Нико. Парень машинально взял пластик, чувствуя пальцами дешевую колкость углекислоты. От напитка исходил резкий дух перебродившего солода, дрожжевого осадка и спиртовых хвостов — классический продукт местного пивзавода, от которого наутро трещала голова даже у самых стойких бойцов.

И в эту самую секунду прямо в черепной коробке Нико, заглушая дорожный шум и пьяные куплеты менестрелей, раздался ледяной, полный беспредельного аристократического отвращения стон.

«О, всемогущие силы энтропии, выколите мне глаза и залейте уши расплавленным свинцом…»

Малик де Сад материализовался в мысленном взоре Нико с такой отчетливостью, будто стоял прямо в проходе автобуса. Демонический куратор зажимал нос надушенным шелковым платком, а его дымчатая маска буквально перекосилась от брезгливости.

«Ты это видишь, Осеев? Ты ЭТО собираешься залить в сосуд, на который я потратил три метра драгоценной ткани Бездны?!»

«Нормальное пиво, деревенское, — мысленно огрызнулся Нико, сдерживая улыбку. — Люди вон литрами пьют и не жужжат».

«Люди?! Это не люди, это бродячие мешки с опилками! — взвыл Малик, и в его голосе зазвенели нотки занудного профессора токсикологии. — Ты вообще представляешь, что этот химический суррогат сотворит с твоей недоразвитой эфирной сеткой?! Сивушные масла осядут на развилках меридианов, как жир на стенках немытой сковороды! Дрожжевые культуры забьют микропоры проводимости, и твой третий круг ветра схлопнется до мощности карманного фена для сушки носков! Ты превратишь тончайшие проводящие каналы в забитую ржавчиной хрущевскую канализацию!»

Демон театрально заломил тонкие руки в перчатках, призывая в свидетели пустоту:

«Я готовил тебя к величию! Я шил тебе олимпийку из сухожилий пустотных ткачей! А ты собираешься окропить мой шедевр пойлом, сваренным из гнилого ячменя и слез обманутых пролетариев?! Если ты сделаешь хотя бы один глоток этой мочи молодого вепря, я лично активирую протокол самосожжения штанов! Прямо по линии паха! Выбирай: трезвость или эпиляция шестого ранга!»

Нико едва удержался, чтобы не хмыкнуть в голос. Сарказм портного переливался через край, но рациональное зерно в его истерике было: эфирные каналы действительно восстанавливались с трудом, и лишние токсины сейчас были ни к чему.

— Спасибо, Дань, — Нико с улыбкой вернул нетронутый стаканчик удивленному Кабану. — Воздержусь. Режим держу перед турниром. Реакция должна быть чистой, а то опять меч мимо шлема просвистит.

Кабан ошарашенно моргнул, пожал плечами и без лишних слов опрокинул порцию себе в глотку:

— Ну, дело твое, профессор. Больше достанется.

«Хвалю за благоразумие, дикарь, — проворчал в голове утихающий голос Малика. — Нос цел, штаны спасены. А теперь посмотри в окно, пока твои соплеменники не заблевали обшивку. Кажется, мы въезжаем в занятную зону».

Нико повернул голову к мутному, забрызганному глиной стеклу.

Автобус свернул с гравийки на старую лесную просеку. Вековые сосны плотной стеной обступили дорогу, смыкаясь кронами высоко над крышей и погружая салон в зеленоватый полумрак.

И здесь, вдали от городских трансформаторов и гула заводов, пассивная сенсорика Нико наконец ожила в полную силу.

Где-то впереди, за полосой туманного ельника, пространство едва заметно пульсировало. Это не был прорыв — скорее старый, глубокий шрам на теле земли, оставленный еще в незапамятные времена. Воздух здесь был чистым, плотным, напоенным первородной влагой и диким, спящим эфиром, который жадно потянулся к серебряным глазам мага сквозь щели рассохшихся оконных уплотнителей.

Нико глубоко вдохнул, чувствуя, как в груди приятно расправляются невидимые крылья.

Фестиваль обещал быть очень, очень интересным.

К трем часам ночи фестивальная поляна окончательно выдохлась.

Оглушительный звон стали, пьяные здравицы и залихватские переборы гитарных струн утонули в густом, сыром тумане, выползшем из прибрежных болот. Большие костры прогорели, превратившись в кучи тлеющих, подернутых серым пеплом углей, от которых лениво тянуло горьким осиновым дымом. Воздух остыл почти до заморозка: пар изо рта вырывался плотными белыми клубами, оседая каплями росы на брезентовых скатах сотен спящих палаток.

Лагерь спал мертвецким, свинцовым сном людей, которые весь день напролет колотили друг друга железом, а затем щедро залили гудящие мышцы дешевым крепленым пойлом. Из шатра самарцев доносился натужный, басовитый храп, больше похожий на работу дизельного генератора. Где-то на дальнем краю поляны тихо тявкнула и замолкла бродячая собака.

Нико не спал.

Парень сидел на рассохшемся монастырском бревне в десяти шагах от шатра «Северного Клыка», прислонившись спиной к шершавому стволу корабельной сосны. На нем не было тяжелого гамбезона — лишь привычный темный графитовый костюм от Malik Gray, глубоко надвинутая кепка и старый верный спадон, положенный поперек колен. Пальцы медленно, машинально скользили по холодной кромке стали.

После дневного триумфа его звали пить медовуху, тянули к общему костру, а Данила трижды порывался поднять тост за «рыжего колдуна». Марина долго сидела рядом, кутаясь в его куртку и тихонько рассказывая про свои археологические раскопки под Псковом, пока сон не сморил девушку окончательно. Нико лишь улыбался, кивал, поддерживал пустой треп, но внутри него звенела натянутая до предела струна.

Взгляд незнакомца из черного внедорожника не выходил из головы.

Ментальный след Вадима Красовского в этих краях не мог быть случайностью. Архимаг Иллюзий никогда не тратил время на загородные прогулки просто так: если его ищейки крутились возле старого монастыря, значит, местный фон привлекал внимание тех, кто привык охотиться за крупной дичью.

И тишина вокруг стояла неправильная.

Она не была естественным ночным покоем осеннего леса. Это было мертвое, студенистое безмолвие, в котором растворялись любые звуки. Птицы в ветвях не ворочались, лягушки в болоте напрочь заглохли, а мелкий ночной ветерок, еще полчаса назад шевеливший рыжие пряди Нико, внезапно замер, словно наткнувшись на невидимую стеклянную стену.

А затем изменилось небо.

Низкие, рыхлые тучи над поляной вдруг потеряли свою привычную свинцово-черную окраску. Сквозь толщу облаков пробилось странное, ядовитое свечение. Оно не имело ничего общего с лунным светом или отблесками далеких городских огней — это был резкий, режущий глаза ультрафиолет, фосфоресцирующий оттенок перезревшей гнили и высоковольтной дуги.

Воздух в одно мгновение налился тяжестью, сдавив виски тупым чугунным обручем. Во рту снова появился тот самый мерзкий, проклятый привкус тухлого озона, от которого под ложечкой заныло ледяной пустотой.

Внутренний радар Нико, настроенный на эхо хроно-разрывов, не просто зазвенел — он взорвался в черепе визгом пожарной сирены.

«Внимание, примат! — голос Малика де Сада в голове прозвучал резко, потеряв привычную тягучую насмешливость. — Третья категория! Прямо над вашей скотобазой! Это не щель для тараканов, это полноценный прорыв пласта!»

Нико вскочил на ноги еще до того, как демон закончил фразу. Пальцы намертво впились в кожаную обмотку рукояти спадона.

Небо над центром поляны лопнуло.

Без грома, без свиста — с чудовищным, чавкающим звуком рвущегося сырого мяса. Пространство в пятидесяти метрах над верхушками сосен вывернуло наружу огромной воронкой цвета запекшейся черной меди. По краям разлома заплясали ветвистые сиреневые молнии, бесшумно бьющие в кроны деревьев и моментально превращающие хвою в белесый пепел.

Из черного провала на спящий лагерь хлынула тьма.

Они падали гроздьями, сплетаясь в воздухе костлявыми телами и с глухими, влажными шлепками врезаясь в мокрую траву между палатками.

Гончие Бездны.

Целая свора — не меньше полутора десятков тварей размером с матерого волка, но сложенных куда страшнее и совершеннее любого земного хищника. У них не было шерсти: гладкая, иссиня-черная кожа туго обтягивала пучки канатных сухожилий и острые, торчащие ребра. Головы тварей представляли собой сплошной клиновидный костяной панцирь, начисто лишенный глаз или ушных раковин. Вместо морды зияла вертикальная пасть, усаженная несколькими рядами игловидных зубов, а из затылочных гребней непрерывно вибрировали длинные кожистые усики-локаторы.

Они были абсолютно слепы, но видели мир лучше любого зрячего.

Гончие Бездны ориентировались на два источника: инфракрасное тепло живой плоти и тончайшие психоэмоциональные всплески. Любая вспышка страха, боли или паники светилась для них маяком в ночи, превращая жертву в легкую добычу.

Одна из тварей, приземлившаяся в трех шагах от шатра казанцев, шумно втянула ноздрями-щелями воздух. Ее усики затрепетали, уловив густое тепло пяти спящих внутри человеческих тел. Пасть монстра распахнулась, источая серую каплющую слюну, и из глотки вырвался сдавленный, щелкающий клекот, созывающий стаю на кормежку.

Нико похолодел.

Перед мысленным взором за долю секунды пронеслась картина того, что случится через минуту. Если эти бестии доберутся до спящих палаток, начнется бойня. Мужики с похмелья даже не успеют вылезти из спальников: костяные челюсти будут вскрывать брезент и перекусывать сонные артерии за секунды. Никакие кольчуги и фальшионы не спасут людей от хтонических тварей, рвущих сталь как фольгу. А к утру поляна превратится в растерзанный скотомогильник, который невозможно будет объяснить никакими нападениями диких волков или медведей.

«Не здесь, — стукнуло в висках с холодной, беспощадной яростью. — Только не здесь».

Нико глубоко вдохнул, зачерпнул из обновленного резервуара добрую треть всей доступной маны и без колебаний сорвал с себя все экранирующие плетения.

Он зажегся.

В духовном спектре рыжий парень вспыхнул посреди темной поляны ослепительным серебряным факелом. Он выпустил во все стороны хлесткую, пульсирующую волну сжатого эфира, ударившую по сенсорике тварей с мощью разорвавшейся светошумовой гранаты. Воздух вокруг Нико зазвенел, трава под ногами пригнулась от резкого перепада давления, а из глаз сквозь прорезь опущенного козырька ударил чистый, ледяной свет Первородного Шторма.

Эффект был мгновенным.

Вся свора замерла как по команде. Клиновидные слепые головы синхронно повернулись в сторону одинокой фигуры у монастырской сосны. Для тварей спящие люди в палатках были лишь тусклыми огарками свечей, а Нико сиял полуденным солнцем, концентрированным источником чистейшей арканной энергии, за которую любая порожденная Бездной тварь готова была вывернуть кишки наизнанку.

— Сюда, ублюдки! — негромко, но отчетливо бросил парень в темноту.

Он развернулся и длинным, стелющимся прыжком ушел в густую стену ельника, уводя свору за собой прочь от спящего лагеря.

Позади раздался дружный, захлебывающийся вой, больше похожий на визг циркулярных пил по живому мясу. Пятнадцать теней сорвались с места одновременно, перемахивая через кострища и коряги, взрывая влажную землю когтями и единым смертоносным клином устремляясь в ночную чащу.

Ветки хлестали по лицу, но Нико не чувствовал боли. Воздушная смазка под подошвами несла его сквозь бурелом с неестественной для человека скоростью: он перепрыгивал через полутораметровые поваленные стволы, огибал топкие ямы и проскальзывал под низкими лапами елей, не оставляя за собой даже примятого мха.

Однако Гончие были в своей стихии. Они настигали.

Тяжелое, костяное клацанье когтей по корням звучало уже в двадцати шагах за спиной. Запах тухлого мяса и серы стал невыносимым, обжигая горло при каждом вдохе.

Дистанция сократилась до предела.

Нико вылетел на небольшую поляну, зажатую между тремя вековыми соснами и замшелым валуном. Идеальный тупик для охоты — и идеальная позиция для круговой обороны.

Парень резко развернулся на пятках, вбивая стопу в мох и поднимая спадон обеими руками в высокую защитную стойку.

Он успел ровно вовремя.

Справа из темноты, пробив насквозь сухие ветви орешника, метнулась первая тварь. Она шла в затяжном бреющем прыжке, метя зазубренной пастью прямо в горло человека. Длина прыжка была чудовищной, скорость — запредельной. Увернуться или подставить клинок на такой траектории Нико банально не успевал: слабые человеческие связки снова подвели, не дав телу крутануться на нужный градус.

— Держись, швея! — успел выдохнуть маг, подставляя под удар левое предплечье.

И в этот миг костюм ожил.

«Протокол инфернальной защиты активирован! — рявкнул голос Системы, потерявший всякий налет иронии. — Пожирай, ткань!»

Графитовая олимпийка от Malik Gray полыхнула изнутри яростным, кроваво-красным огнем.

Вдоль рукавов и на груди прямо сквозь матовую материю проступили сложные, сплетенные из древних символов руны энтропии. Ткань на левой руке Нико мгновенно затвердела, наливаясь тяжестью и превращаясь в монолитную пластину из демонической кости, покрытой чешуйчатым черным хитином.

Челюсти Гончей с оглушительным треском сомкнулись на предплечье парня.

Силы сжатия этих зубов хватило бы, чтобы перекусить рельс или раздробить лосиную ногу. Но сейчас раздался лишь сухой, противный скрежет крошащейся кости. Иглы чудовища скользнули по пылающим багровым рунам, не оставив на артефактной материи даже царапины. Десяток тонких зубов твари брызнул в стороны белыми осколками, а сама бестия от дикой отдачи захлебнулась собственной черной сукровицей.

Ударная волна от броска монстра качнула Нико назад, но ноги, напитанные тяжестью земляного присоса, выдержали.

Серебряные глаза мага вспыхнули ледяным торжеством.

— Не прожевал, убогий? — прошипел Нико прямо в слепую, сочащуюся ихором морду застрявшей твари. — Теперь моя очередь угощать.

Правая рука со спадоном пошла по короткой, нисходящей дуге. Воздушное лезвие на кромке клинка взвизгнуло, разрезая ночную тьму первым ударом начинающейся бойни.

Сознание уплывало толчками, в такт тяжелым ударам сердца, отзывавшимся в затылке глухим набатом. Земля под ладонями казалась ледяной, но пальцы уже почти не чувствовали холода — лишь мерзкую, маслянистую слизь чудовищного ихора, медленно просачивавшегося сквозь мох.

Каждый судорожный вдох раздирал грудину изнутри, словно туда щедрой рукой плеснули битого бутылочного стекла вперемешку с каустической содой. Магические каналы не просто опустели — от запредельного кинетического удара они пошли продольными микротрещинами, из которых в окружающие ткани сочилась чистая разрушительная энтропия. Правое колено раздувалось на глазах, порванные связки горели белым пламенем, а перед глазами плыли тяжелые багровые круги, сквозь которые сосны казались обугленными ребрами гигантского скелета.

Парень снова глухо кашлянул, пачкая мерзлые листья темными сгустками, и уткнулся лбом в холодный гранит расколотого валуна.

— Ну и свинарник, — раздался сверху протяжный, исполненный глубочайшей экзистенциальной тоски голос. — Варварство. Первобытное, неизлечимое плебейское варварство. Ни чувства композиции, ни элементарного уважения к материалу. Просто взял и расковырял тушу кованым топором, как пьяный лесоруб консервную банку.

Воздух в паре шагов от Нико подернулся маслянистой фиолетовой рябью, пахнувшей дорогим бергамотовым одеколоном, трубочным табаком и горьким миндалем.

Малик де Сад ступил на поляну так, будто сходил с подножки лакированного экипажа у парадного подъезда оперного театра. На кураторе красовался угольно-черный фрак с атласными лацканами, белоснежная манишка с жемчужными запонками и трость с набалдашником из полированного обсидиана. Демон брезгливо приподнял полу фрака, аккуратно обходя дымящуюся лужу черной жижи, и кончиком трости с отвращением отодвинул в сторону оторванное сухожилие вожака.

— Ты еще… поучи меня… скотину разделывать… — с трудом ворочая пересохшим языком, прохрипел Нико в землю. — Сам бы… попробовал… зубочисткой против товарняка…

— Я, мой юный мясник, предпочитаю тонкую работу скальпелем и ножницами, а не этот припадочный гладиаторский цирк, — Малик остановился над распростертым телом мага, оперся обеими руками на трость и склонил голову набок. Сквозь дымчатую ткань его маски насмешливо полыхнули два ядовито-алых уголька. — Погляди на себя. Грандмастер Небесного Престола, гроза воздушных просторов, покоритель тайфунов… Валяется на брюхе в луже собственных соплей и собачьего помета, харкает кровью и готовится испустить дух от банального разрыва мениска. Какая поэзия, я сейчас разрыдаюсь.

— Кончай трепаться, — Нико попытался приподняться на локтях, но руки предательски подломились, и он снова рухнул в мох, заскрипев зубами от вспышки дикой боли в бедре. — Либо добивай… либо открывай лавку. Очков за эту стаю… должно хватить…

— Очков? — Малик тихо, утробно рассмеялся, и от этого звука туман вокруг поляны пришел в движение, закручиваясь в спирали. — Очки, мой дорогой самоубийца, нужны живым. А ты сейчас находишься в двух миллиметрах от того, чтобы твое сердце встало окончательно. Человеческий сосуд — до чего же хлипкая, убогая конструкция! Стоило разогнать кровоток до двухсот ударов и пропустить через незрелые меридианы десяток сырых импульсов, как вся эта хваленая биология приказала долго жить. Ты сломал игрушку в первый же вечер, Нико.

Демон вздохнул, медленно снял с рук тонкие лайковые перчатки и небрежно бросил их на спину мертвого вожака:

— Придется брать в руки иглу. Терпеть не могу штопать дешевую ветошь, но контракт есть контракт. Лежи смирно и постарайся не сдохнуть от болевого шока — анестезия в базовый пакет медицинского страхования Бездны не входит.

Малик резко крутанул трость в воздухе. Обсидиановый набалдашник с сухим щелчком раскололся, выпустив наружу сноп тончайших, светящихся кроваво-рубиновым светом нитей.

Они не были сделаны из шелка или металла — это были чистые жгуты концентрированной энтропии, пульсирующие в такт угасающему пульсу мага.

Демон взмахнул рукой, и поляна вокруг пришла в движение. Огромная туша Альфа-вожака и останки полутора десятков гончих внезапно задрожали. Из разорванного хитина, из луж ихора, из разрубленных черепов вверх потянулись тысячи светящихся фиолетовых пылинок. Пространственная энергия, которую твари протащили сквозь разорванное время, освобождалась, повинуясь воле инфернального портного.

Малик закрутил этот поток над головой, сплетая сырую хтоническую мощь монстров с алыми нитями в единый ослепительный клубок.

— Внимание, пациент, начинаем полостную реконструкцию, — в голосе де Сада зазвенела жесткая, металлическая сталь, начисто смывшая паясничанье. — Переплавка остаточного ядра альфы. Синтез пространственной ткани. Посмотрим, выдержит ли твой хваленый северный дух настоящую прививку Бездны.

Тонкие когтистые пальцы Малика с силой опустились на спину Нико, прямо между лопаток.

Боль, накрывшая парня в следующую секунду, заставила его выгнуться дугой, сорвав голос в беззвучном, немом крике.

Это не шло ни в какое сравнение с обычными физическими травмами. Казалось, что в позвоночник загнали раскаленный добела рельс, по которому пустили жидкий свинец. Рубиновые нити энтропии вонзились под кожу, вспарывая поврежденные каналы и насильно заталкивая в них переработанную энергию растерзанной стаи.

Нико чувствовал каждое движение чужой воли с пугающей анатомической четкостью.

Порванные связки в правом колене не просто срастались — их сшивали заново, волокно за волокном, заменяя слабую человеческую органику тугими, эластичными жгутами из мышечной ткани пустотных ткачей. Кости покрывались тончайшей микросеткой из уплотненного кальция и графеновых решеток, выдерживающих многотонные перегрузки.

Но самое страшное творилось с магическим резервуаром.

— Дыши, червь! — гремел над ухом голос куратора, пока вокруг них бушевал ураган из черного дыма и багровых искр. — Дыши глубже! Ты хотел чистого ветра? Чистый ветерок остался в твоем мертвом Келе! Этот мир прогнил, эфир здесь отравлен хроно-сдвигом! Если ты хочешь резать титанов, твой воздух должен не просто дуть — он должен пожирать!

Энергия Бездны, выкачанная из туши Альфы, хлынула в пересохший источник в солнечном сплетении.

Чистый, прозрачный лазурный вихрь Небесного Престола, бережно хранимый в памяти Нико, встретился с ядовитым, голодным пламенем первородной тьмы. Две несовместимые стихии схлестнулись внутри тела, готовые разорвать бренную плоть на куски. Сердце замерло. Воздух в легких закипел.

«Удержать… — звенело в гаснущем рассудке мага, пока зубы крошились от дикого напряжения. — Сжать в фокус… Подчинить давление…»

Вековой опыт великого магистра взял свое. Нико не стал бороться с тьмой — он поступил так, как поступал всегда со стихией шторма. Он закрутил чужеродное пламя в воронку, заставив его вращаться вокруг холодного центра своей несгибаемой воли.

Стихии начали сплавляться.

Воздух не угас — он впитал в себя энтропию. Ветер стал тяжелым, хищным, пропитанным жаждой разрушения материи.

В правом углу зрения, пробивая агонию, вспыхнула череда системных уведомлений, заливших сетчатку ослепительным рубиновым светом:

Волна жара схлынула так же внезапно, как и накатила.

Нико рухнул лицом в мох, тяжело и жадно глотая холодный ночной воздух. Боль ушла. Не притупилась, а исчезла начисто, оставив после себя лишь странное, пьянящее ощущение абсолютной, звериной мощи во всем теле.

Парень медленно поднялся на ноги.

Колено, еще десять минут назад представлявшее собой месиво из порванных сухожилий, работало идеально — сустав двигался с неестественной, маслянистой плавностью. Мышцы спины и плеч расправились, налившись сухой, упругой силой. В груди мерно, мощно стучало обновленное сердце, перегоняя обогащенную кислородом кровь, а в солнечном сплетении ровно гудел тяжелый, темно-бирюзовый с багровыми прожилками шар концентрированного вихря.

Второй ранг. Уровень, на достижение которого в тепличных условиях академий уходили годы изнурительных медитаций, был взят за одну кровавую ночь посреди глухого сосняка.

Нико поднял голову и открыл глаза.

Мир изменился навсегда.

Привычная ночная темнота отступила, распавшись на тысячи тончайших информационных слоев. Нико видел тепловые контуры остывающих туш монстров, сквозь стволы сосен просвечивали спящие птицы на ветвях, а над самой поляной медленно таяли грязные, лиловые следы пространственного шва. Но главное — он видел ауры. Тонкие, мерцающие оболочки жизненной силы, пронизывающие каждую травинку, каждый лист и каждый камень.

Его собственные серебряные радужки теперь пульсировали едва заметным черным ободком по краю, в глубине которого плясали крошечные искры потустороннего пламени.

Малик де Сад стоял в паре шагов, неторопливо натягивая чистые белые перчатки и критически оглядывая результат своей работы.

— Ну надо же, — протянул демон, поправляя галстук-бабочку. — Пациент скорее жив, чем мертв. И даже на ногах стоит без посторонней помощи. Какая досада, а я уже приготовил пару прекрасных траурных речей для твоего некролога.

— Рано хоронишь, портняжка, — голос Нико изменился. В нем больше не было юношеской ломкости — теперь он звучал низко, с вибрирующим металлическим подтоном, от которого сухие ветки под ногами слегка завибрировали. — Работа выполнена сносно. Костюм цел?

— Ткань от «Malik Gray» бессмертна, в отличие от твоих мозгов, — фыркнул куратор, пряча трость за спину. — Скажи спасибо, что я списал за эту операцию всего четыре сотни очков с твоего счета за поверженного вожака. Считай это скидкой постоянному клиенту за вредность условий труда.

Демон подошел вплотную, заглянув своими горящими углями прямо в преображенные серебряные глаза мага:

— Ты получил второй ранг, Осеев. И силу, о которой твои напыщенные коллеги по гильдиям даже не мечтали. Но запомни: демонический ветер не терпит слабости. Дашь слабину, потеряешь контроль над гневом — и энтропия сожрет твои новые связки быстрее, чем ты успеешь сказать «мама». А теперь подбери свою железяку и приведи поляну в порядок. Скоро рассвет, а твои друзья в лагере уже начинают ворочаться в спальниках.

Силуэт Малика растаял в воздухе, оставив после себя лишь легкий запах полыни и растаявшую в тумане усмешку:

— И не забудь поцеловать ту блондинку с исторического. Она заслужила увидеть победителя во всей красе.

Нико усмехнулся, подошел к туше мертвого вожака и одним легким, почти небрежным движением выдернул тяжелый фальшион из расколотого черепа монстра.

На лезвии не осталось ни капли грязи: темный ветер, послушный малейшему импульсу мысли, мгновенно слизал черный ихор, превратив его в горстку сухого пепла.

Впереди было утро. Новая сила требовала обкатки, а в лагере реконструкторов рыжего победителя бугуртов ждали живые люди, понятия не имевшие, какая бездна только что прошла в полукилометре от их палаток.

Пыльный «ПАЗик» высадил команду на привокзальной площади во второй половине дня, когда над серыми пятиэтажками уже сгущались ранние сумерки.

Город встретил привычным гулом: в воздухе висела влажная взвесь выхлопных газов, у привокзальных ларьков пахло горелым подсолнечным маслом и чебуреками, а по разбитому асфальту грохотали переполненные троллейбусы, собирая вечерние очереди на остановках. Борис с Данилой и парнями остались разгружать железный скарб возле цеха в промзоне, Марина на прощание украдкой пожала Нико ладонь, пообещав занести конспекты по истории искусств, и рыжий зашагал в сторону студенческого городка в полном одиночестве.

После глухих монастырских лесов с их первородной тишиной городские улицы казались слишком шумными, суетливыми и тесными. Зато тело внутри графитового костюма от Malik Gray работало безупречно. Обновленные связки второго ранга мягко перекатывались под кожей, каждый шаг давался без малейших усилий, а расширенный резервуар в груди мерно перекачивал плотный, темный вихрь, вобравший в себя хтоническую мощь ночной охоты.

До общежития оставалось пройти мимо старого парка и свернуть в глухой сквозной проезд между учебным корпусом театрального училища и глухой кирпичной стеной районной котельной. Однако стоило подойти к кованым воротам двора, как внутренняя сенсорика мага резко подала сигнал тревоги.

У парадного крыльца учебного корпуса стояли две тяжелые черные иномарки — новенькие, с наглухо тонированными стеклами, без номеров и с включенными габаритами, зловеще мерцавшими в полумраке.

Возле машин переминались с ноги на ногу четверо плечистых парней в коротких кожаных куртках и тяжелых армейских ботинках. В их повадках не было ничего от дворовой шпаны или пьяных завсегдатаев гаражей: крепкие стриженые затылки, рации с витыми проводками за ухом, цепкие, сканирующие взгляды и набитые костяшки кулаков. Чистая служба безопасности крупной корпорации, привыкшая решать вопросы быстро, жестко и без лишних свидетелей.

Слухи о том, что историческое здание училища вместе с прилегающим парком и общагой приглянулось крупным застройщикам из столицы под снос и возведение элитного жилого комплекса, ходили по коридорам еще с прошлого месяца. Директор, старый заслуженный артист с больным сердцем, трижды отказывался подписывать бумаги о передаче земли на баланс города. Видимо, у инвесторов лопнуло терпение, и в ход пошли проверенные аргументы эпохи первоначального накопления капитала.

Нико надвинул козырек кепки чуть ниже, пряча серебряные глаза, и собирался спокойно обойти кортеж по широкой дуге, как вдруг из узкого кирпичного тупика за котельной донесся глухой звук удара и сдавленный, до боли знакомый всхлип.

— Да я же говорю вам, дяди, это для курсовой!.. — надрывался сорванный голос Кости, в котором паника отчаянно боролась с остатками режиссерской гордости. — Чистая авторская документалистика! «Контрасты спального района»! Я машины ваши вообще случайно в кадр взял, мне фасад котельной нужен был для композиции!

— Слышь, режиссер хренов, — раздался в ответ хриплый, прокуренный бас. — Ты мне тут зубы не заговаривай. Пленку доставай или флешку выщелкивай, пока я тебе этот объектив в глотку вдоль резьбы не утрамбовал.

Нико бесшумно скользнул за угол кирпичной кладки.

Картина в сыром, пропахшем прелыми картонными коробками тупике открывалась предельно банальная.

Костя стоял, вжавшись спиной в облупленную стену возле мусорного контейнера. Очки с разбитой дужкой сиротливо валялись в луже у ног, по рассеченной броне парня текла тонкая струйка крови, пачкая воротник неизменного болотного свитера, а в дрожащих руках он до побелевших пальцев сжимал старенькую цифровую камеру.

Перед ним полукругом стояли трое амбалов из охраны кортежа. Старший — квадратный детина с бульдожьей челюстью и золотой цепью в палец толщиной поверх водолазки — лениво поигрывал складным ножом, пощелкивая лезвием у самого носа студента. Двое других, невысокие крепыши со сломанными боксерскими носами, глумливо скалились, отрезая путь к проезду.

— Телефон давай сюда, быстро, — бульдожий шагнул ближе, протягивая широкую, как совковая лопата, ладонь. — И камеру на асфальт бросил. Разбить не забудь, чтоб мы время не тратили. Иначе пальцы тебе поломаем прямо сейчас, чтоб снимать неповадно было.

Костя судорожно сглотнул, прижав аппарат к груди, словно ребенка:

— Не имеете права… Это частная собственность…

— Че он вякнул? — заржал правый подручный. — Вася, врежь ему по ребрам, а то больно разговорчивый интеллигент попался.

Нико не стал кричать, окликать бандитов или сыпать пафосными цитатами древних мудрецов. Времени на дешевые спецэффекты не было. Внутри мага зажглась холодная, кристально чистая ярость хищника, чей покой посмели нарушить жалкие падальщики.

Шаг вперед. Длинный, стелющийся, абсолютно бесшумный благодаря воздушной пленке под подошвами кед.

Тот, что стоял ближе всех к выходу из тупика, уловил движение боковым зрением и начал неторопливо разворачиваться, уже открывая рот для привычного окрика:

— Эй, обсос в трениках, свалил отсю…

Договорить громила не успел.

Первая секунда.

Нико сократил дистанцию в три метра за долю мгновения, смазавшись в воздухе серым силуэтом. Его кулак, окутанный тугой, вибрирующей подушкой спрессованного воздуха, врезался парню в солнечное сплетение еще до того, как чужой мозг успел послать сигнал к защите.

Удар обладал мощью гидравлического молота: кинетическая волна ветра пробила кожаную куртку, сломала два нижних ребра и вышибла весь воздух из легких амбала с сухим хлопком. Глаза громилы полезли на лоб, ноги подкосились, и он без единого звука рухнул лицом в мокрый гравий, захлебываясь рвотой.

Вторая секунда.

Второй боксер отреагировал быстро — сказались годы рефлексов на ринге. Мужик коротко матюкнулся, качнулся влево и выбросил тяжелый правый хук снизу, метя рыжему в челюсть.

Нико даже не стал уклоняться. Он лишь чуть сместил корпус, пропуская кулак в сантиметре от подбородка, и коротким, жестким движением стопы вбил носок кеда прямо в коленную чашечку нападающего. Одновременно с этим ладонь мага, напитанная темным ветром энтропии, хлестко ударила амбала ребром по ключице.

Раздался сухой, омерзительный хруст ломающегося дерева: коленный сустав вывернуло неестественным углом наружу, ключица распалась на два осколка, пробив кожу, и боевик с истошным, захлебывающимся визгом повалился на спину, судорожно зажимая сломанную ногу.

Третья секунда.

Главарь с бульдожьей мордой успел только перехватить нож прямым хватом и сделать судорожный выпад вперед, целясь Нико в живот.

Маг перехватил вооруженную кисть левой рукой. Воздушный замок намертво зафиксировал пальцы бандита, лишив его малейшей возможности вырваться, а правая рука Нико сжалась в щепоть и коротким, поршневым тычком вошла амбалу в основание шеи — точно в уязвимый нервный узел под кадыком.

Челюсти главаря лязгнули, нож со звоном выпал из онемевших пальцев в лужу. Нико развернул руку ублюдка за спину, с легким хрустом выламывая плечевой сустав, и с размаху приложил его широким лбом о шершавую кирпичную стену котельной.

Штукатурка брызнула мелкой белой крошкой. Тело верзилы обмякло, и он мешком осел на мерзлую землю, пуская кровавые пузыри из разбитого носа.

Три секунды. Ни одного лишнего движения, ни одной потраченной капли маны — чистая, хирургическая геометрия ближнего боя высшего круга, помноженная на физику уплотненных воздушных масс.

В тупике повисла мертвая тишина, нарушаемая лишь хриплыми стонами парня со сломанным коленом и тяжелым, прерывистым дыханием Кости.

Режиссер сполз по кирпичной кладке на корточки, прижимая камеру к груди и круглыми, совершенно безумными глазами глядя на своего соседа по комнате. Очки валялись в грязи, кровь заливала бровь, но парень, казалось, начисто забыл о боли.

— Осеев… — прошептал он пересохшими губами, заикаясь на каждом слоге. — Ты… ты их убил?

— Живые, — спокойно отозвался Нико, даже не сбив дыхания. Парень брезгливо вытер ладонь о штанину поверженного главаря, убирая следы чужой крови. — Полежат пару месяцев в травматологии, подумают о вреде курения в общественных местах. Цел?

— Кажется… да, — Костя попытался встать, но ноги предательски дрожали, и он снова оперся рукой о стену. — Они… они из «Апекса». Сказали, если директор до завтра не подпишет отказ от здания училища, они спалят актовый зал вместе с архивом. А меня прижали, потому что я их номера на камеру снял…

— Камеру спрячь и молчи в тряпочку, — жестко бросил Нико, присаживаясь на корточки перед лежащим без сознания главарем.

Пальцы мага сноровисто обшарили карманы кожаной куртки громилы.

Никаких документов, кошельков или мелочи — профессионалы такого уровня не таскали с собой лишнего. Зато во внутреннем кармане обнаружился тяжелый защищенный смартфон в матовом противоударном корпусе черного цвета. На задней крышке аппарата под слоем бронестекла тускло мерцала знакомая золотая гравировка: треугольник с двумя змеями, вгрызающимися в собственные хвосты.

Нико взял палец отключившегося бандита, прижал к сканеру отпечатков на боковой панели и снял блокировку.

Интерфейс аппарата был модифицирован: никаких лишних приложений, только зашифрованный мессенджер с закрытым каналом связи. В списке контактов значилось всего три номера. Первые два — водители машин у крыльца, а третий…

Третий контакт был подписан коротко: «Куратор. Башня».

Номер начинался с закрытого московского префикса спецсвязи, а статус в профиле гласил: «Управление рисками. Красовский В.С.».

Нико медленно усмехнулся. В уголках его серебряных глаз заплясали опасные, холодные искры.

Змееныш сидел в столице, управлял потоками теневых миллиардов и искренне верил, что держит этот жалкий мирок за горло своими ментальными сетями. Он рассылал шестерок по регионам, скупал недвижимость, прессовал нищих директоров училищ и даже не подозревал, что его время истекает с каждой секундой.

Парень большим пальцем нажал на иконку аудиосообщения в диалоге с «Куратором».

На экране побежала звуковая дорожка, отсчитывая секунды записи.

Нико поднес микрофон к самым губам. Его голос внезапно изменился, потеряв всякий намек на человеческие интонации. Воздух в переулке вокруг мага мгновенно остыл на десяток градусов, по кирпичной стене побежала тонкая сеточка инея, а из гортани парня полились тяжелые, вибрирующие звуки древне-арканного наречия — языка, на котором говорили лишь двадцать восемь архимагов высшей коллегии Келя:

— «Vael'tresh khor-dur ash'karan, Vadim. Небесный Престол помнит пепел Дамаска. Спрячь свою змеиную шею глубже в воротник, ростовщик. Буря уже вошла в город».

Нико отпустил кнопку. Сообщение со статусом «Отправлено» мгновенно ушло по закрытому спутниковому каналу прямо в сердце делового комплекса столицы.

После этого маг положил смартфон на асфальт, наступил на него пяткой кеда и пропустил сквозь подошву короткий кинетический импульс. Микросхемы и бронестекло аппарата с тихим щелчком превратились в тонкую крошку из пластика и кремния, исключая любую возможность отслеживания сигнала.

Нико повернулся к ошалевшему Косте, протянул руку и легко, одним движением вздернул приятеля на ноги:

— Подъем, режиссер. Пошли в общагу.

— Рыжий… — пролепетал Костя, щурясь без очков и пытаясь удержать равновесие на ватных ногах. — Ты… ты на каком языке сейчас говорил? Это что вообще за слова были? На латынь не похоже…

— Финно-угорский фольклор, Костик, — Нико поднял из лужи его разбитые очки, стряхнул капли и сунул другу в карман. — Заговоры на хорошую погоду и отпугивание крупного рогатого скота. Пошли быстрее, пока те двое из машин не сообразили, куда пропали их приятели. У нас еще есть дела на вечер, а у тебя брови не зашиты.

Схватив друга за плечо, Нико вывел его из тупика через запасную калитку забора, растворяясь в сырых осенних сумерках провинциального города.

Первый камень в огород старого врага был брошен. И ответный шторм не заставит себя долго ждать.

Осенний ливень лупил по ржавой жести ангара с такой яростью, будто на небесах прорвало водопроводный коллектор. Вода хлестала в щели между плитами перекрытия, шипела на остывающих обрезках уголков и стекала по закопченным кирпичным стенам жирными черными ручьями.

В кузнице «Северного Клыка» стоял тяжелый, вековой дух: смесь жженого коровьего рога, которым по старинке цементировали мелкие поковки, сырого древесного угля, кислой окалины и отработанного дизельного масла. Этот запах намертво въедался в поры, в одежду и в легкие, вытесняя любой намек на уличную свежесть.

Борис сидел на низкой дубовой колоде возле верстака, неторопливо натирая куском засаленного войлока массивный кованый топор. На мужике был все тот же просмоленный кожаный фартук поверх полинявшей майки, волосатые плечи лоснились от въевшейся сажи, а в зубах дымила дешевая папироса, роняя пепел прямо между широко расставленных растоптанных кирзовых сапог.

Когда тяжелая створка ворот скрипнула, впуская внутрь порцию ледяной мороси, кузнец даже не поднял головы.

— Закрой, сквозит, — прохрипел мужик сквозь зубы, не вынимая папиросы. — Сказал же днем: тренировок до понедельника не будет, народ по домам отлеживается после монастыря. Если за забытыми перчатками приперся, вон в том углу пошарь, под брезентом.

— Не за перчатками, дядь Борь, — раздался спокойный голос от входа.

Борис замер. Тряпка в его широкой ладони остановилась.

Кузнец медленно поднял тяжелый взгляд из-под кустистых, тронутых сединой бровей. У порога стоял Нико. С капюшона его темной графитовой олимпийки на битый бетон падали редкие капли, но сама ткань странным образом оставалась сухой, сбрасывая влагу, словно жирная гусиная спина. Под мышкой юноша держал продолговатый сверток, грубо замотанный в кусок старой мешковины и перетянутый пеньковой бечевкой.

— Ты время видел, студент? — Борис прищурился, сплюнув табачную крошку на пол. — Три часа ночи. Нормальные пацаны в твоем возрасте сейчас девок по общагам щупают или пиво в ларьках стреляют. А ты по промзонам шастаешь, как кот помойный. Случилось чего?

— Случилось, — Нико подошел к наковальне, положил сверток на холодное зеркало металла и одним движением распустил узел.

Ткань разошлась в стороны.

На верстаке тускло блеснули останки недавних сражений. Сверху лежал широкий, грубо срубленный фальшион из рессорной стали — тот самый тесак, которым Нико в сосновом бору расколол черепную коробку шестиногого вожака. Металл возле острия пошел сизыми и фиолетовыми разводами побежалости от чудовищного кинетического удара, а на обухе виднелась глубокая продольная трещина. Рядом сиротливо покоились два куска турнирного спадона, переломленного пополам.

Борис нахмурился. Он неторопливо поднялся с колоды, подошел к наковальне и взял в руки обломок легкого меча.

Пальцы мастера, привыкшие чувствовать скрытые пороки железа, медленно прошлись по линии излома.

— Высокоуглеродистая рессора, зонная закалка… — пробормотал кузнец, и голос его потерял привычную напускную грубость. — Сталь лопнула не по раковине. Ее скрутило. Будто клинок зажали в гидравлический пресс и крутанули на девяносто градусов за долю секунды. А с тесаком моим что сотворил? Я его из рессоры товарного вагона ковал, им рельсы рубить можно! Обух по шву пошел… Осеев, ты куда этот фальшион засовывал? В карьерный экскаватор на полном ходу?

— Почти, — не стал спорить Нико, глядя кузнецу прямо в переносицу. — Встретил в лесу очень упрямое препятствие. Мне нужен новый инструмент, Борис. И нужен прямо сейчас.

— До утра не подождет? — хмыкнул мужик, но в глазах его промелькнуло что-то новое.

Кузнец давно подметил, что за последние дни этот щуплый рыжий парень изменился до неузнаваемости. Дело было не в плечах, которые расправились, и не в походке, ставшей бесшумной, как у сытого волка. Изменился сам стержень. Перед Борисом стоял не мальчишка-актер, мечтавший об эльфийских луках, а человек, знающий точную цену выпущенным кишкам и расколотым черепам. Так смотрели старые штрафники и каторжане, повидавшие такую грязь, о которой приличным людям вслух не рассказывают.

В голове у Нико тем временем тикал безжалостный хронометр. До того момента, как передовой отряд карателей Красовского въедет в городские предместья, оставалось чуть меньше сорока часов. Встречать профессионалов с огнестрелом и пси-оберегами с голыми руками или обломком кухонного ножа было верхом глупости.

— До утра не подождет, — отрезал Нико. — У меня цейтнот. За работу заплачу.

— Да пошел ты со своими копейками, — поморщился Борис, махнув мозолистой ручищей. — Я ночью заказы не беру, чай не артель инвалидов. Но железку эту… черт ее дери, мне самому интересно стало. Нормальный человек такой слом руками сделать не сможет. Тут либо дурь несусветная, либо сталь бракованная попалась, а я за свое клеймо перед предками отвечаю. Ладно. Показывай, чего задумал.

— Спадон в топку, там углерод выгорел, — Нико пальцем очертил контур тяжелого фальшиона. — Берем основу от тесака. Но клинок надо перетянуть. Обух сделать толще в полтора раза, спуск оставить прямой от трети полотна. И главное: мне нужна слоистая вязкость. Чтобы держал кинетический удар в пять раз сильнее прежнего и не крошился на морозе.

Борис присвистнул, почесав заросший подбородок:

— В пять раз? Ты из него противотанковую секиру лепишь, что ли? Ладно, есть у меня одна заготовка в закромах. Старая кованая пластина от рессорного пакета тяжелого тягача, еще советской плавки, с правильным легированием. Только в одно рыло мы ее до утра не осадим. Готов кувалдой махать, интеллигент? Это тебе не чайку над морем изображать. Руки отвалятся через двадцать ударов.

— Разжигай горн, дядь Борь. Руки не отвалятся.

Через десять минут меха взревели низким, утробным басом.

Антрацитовый уголь в очаге неохотно занялся темно-красными искрами, затем зашипел, разгораясь яростным, слепящим оранжевым пламенем. Запахло раскаленным коксом и серой. Борис клещами сунул массивную стальную полосу в самое сердце жара, засыпая заготовку свежей угольной пылью.

— Гляди сюда, — кузнец сунул Нико в руки тяжелую четырехкилограммовую кувалду на гладкой ясеневой рукояти. — Я веду малым молотком, указываю точку. Куда мой носок звякнет — туда бьешь со всей дури, плоскостью, без завала кромки. Смажешь по наковальне — руки по локоть отсушишь, сам виноват будешь. Понял?

— Погнали, — Нико перехватил рукоять.

Пальцы легли на полированное дерево привычно и плотно. В прошлой жизни великий магистр лично выковал не один десяток ритуальных клинков для стражей Престола, зная природу металла куда глубже любого земного ремесленника.

Борис выдернул полосу из горна.

Сталь горела ровным, густым соломенным цветом, осыпая наковальню хлопьями черной окалины. Кузнец положил заготовку на наковальню и дважды коротко, звонко цокнул ручником по краю:

Тук-тук.

Нико выдохнул сквозь зубы и обрушил кувалду вниз.

Удар лег с оглушительным, сочным грохотом, заставившим бетонный пол под ногами слабо вздрогнуть. Окалина веером брызнула во все стороны, впиваясь в брезент фартуков. Борис ожидал неловкого, кривого замаха, от которого новичков обычно закручивает вокруг собственной оси, но парень ударил идеально: всем корпусом, от пятки через бедро и скручивание спины, впечатав боек точно в середину нагретой полосы.

Тук — бам! Тук — бам!

В цеху установился размеренный, первобытный ритм. Звон ручника задавал такт, тяжелый бас кувалды дробил раскаленный металл, вытягивая спуски будущего клинка. Борис только крякал от удивления: рыжий работал как заведенный заводской пневмомолот, не сбивая дыхания, опуская четыре килограмма стали каждую секунду с пугающей, механической точностью.

Но старый мастер не видел главного.

Прикрываясь оглушительным грохотом железа и искрами, Нико вбивал в рессору не только механическую силу. С каждым ударом, когда металл бойка касался раскаленной заготовки, сквозь пальцы юноши в глубь кристаллической решетки устремлялся тончайший, невидимый человеческому глазу импульс.

Нико задействовал свой обновленный «Ветряной Демонизм».

Он формировал внутри остывающего металла продольные микропоры — капиллярную сеть сверхсжатого вакуума, стабилизированную каплями энтропии. В обычной кузнице это назвали бы внутренним браком, пустотами, ослабляющими клинок. Но под контролем архимага эти пустоты выстраивались в строгие геометрические матрицы, повторяющие меридианы человеческого тела. Металл переставал быть просто куском железа: он превращался в волновод, способный пропускать сквозь себя запредельные объемы стихийного шторма, не нагреваясь и не распадаясь на куски от резонанса.

На сороковом ударе полоса начала остывать до темно-вишневого цвета.

— В горн ее! — рявкнул Борис, перехватывая заготовку клещами. — Осаживать надо! Дыши пока, парень, сейчас второй круг пойдем.

Кузнец отвернулся к горну, орудуя кочергой и подгребая угли, а затем шагнул в дальний угол цеха, чтобы проверить уровень масла в закалочном баке.

И в эту же секунду воздух над кучей отборного антрацита дрогнул, подернувшись сизым маслянистым чадом.

— Фу, какая деревенщина, — раздался манерный, до зубной боли знакомый шепот. — Какая невыносимая, первобытная антисанитария.

Малик де Сад сидел прямо на пыльной куче каменного угля, закинув ногу на ногу и брезгливо придерживая полы своего угольно-черного фрака кончиками пальцев в безупречно белых перчатках. Трость с обсидиановым набалдашником лежала поперек его колен, а в правой руке демон лениво вертел тонкую сигарету с фиолетовым огоньком на конце, роняя пепел прямо на раскаленные угли.

— Ты бы еще в навозе этот тесак вымочил для пущей аутентичности, Осеев, — куратор театрально поморщился, окинув взглядом потного, закопченного Нико. — Великий магистр Небесного Престола стучит железкой по железке в сарае на краю географии. Какое падение нравов! Мои поставщики в Бездне сейчас хохочут так, что рушатся базальтовые своды.

— Поговори мне еще, — не разжимая губ, мысленно огрызнулся Нико, утирая пот со лба грязным предплечьем. — Если твоя хваленая ткань умеет только держать пули, то резать врагов мне приходится земной сталью. Забыл, сколько стоит приличный артефактный клинок в твоем каталоге?

— Качество требует жертв, нищеброд, — фыркнул де Сад, выпустив под закопченный потолок ангара аккуратное кольцо дыма. — Твой кусок рессоры, конечно, получит зачатки проводимости благодаря твоим шаманским потугам. Но ты забыл про механику, светлая ты голова. Когда ты напитаешь этот тесак вторым рангом демонического вихря, его баланс сместится к острию на добрых пятнадцать сантиметров. Ты просто оторвешь себе кисть при первом же глубоком замахе. Мышцы я тебе сшил на славу, но законы рычага никто не отменял.

Нико нахмурился, косясь на нагревающуюся в огне полосу:

— И что ты предлагаешь, благодетель?

— Всего тридцать очков энтропии, мой чумазый друг, — Малик хищно осклабился, и угли под его маской вспыхнули рубиновым жаром. — Смешная цена за спасение твоих драгоценных сухожилий. Интеграция гравитационного стабилизатора прямо в полость хвостовика. Рукоять получит динамический противовес: сколько бы маны ты ни вкачал в режущую кромку, точка баланса всегда будет оставаться ровно в двух пальцах от гарды. Оружие станет продолжением твоей собственной кости. Ну что, списываем со счета?

— Списывай, торгаш, — буркнул Нико. — Только сделай так, чтобы старик ничего не заметил.

— Обижаешь, я мастер деликатного сервиса, — демон щелкнул пальцами в перчатке.

В глубине сознания тихо звякнул системный счетчик, уменьшая скромный баланс очков на тридцать единиц.

В тот же миг из трости Малика выскользнула тонкая багровая искра. Она бесшумно юркнула в пламя горна, обвилась вокруг хвостовика раскаленной полосы и с легким шипением растворилась в толще металла, оставив на темнеющей стали едва заметный рисунок, похожий на след древесного листа.

— Готово, — Борис вернулся от масляного бака, громыхнув жестяным ведром. — Доставай, рыжий! Тянем спуск и на закалку!

Следующие сорок минут превратились в непрерывную череду грохота, пота и жара.

Нико работал без устали. С каждым новым нагревом фальшион обретал свою окончательную, хищную форму. Это больше не был бесформенный тесак для рубки кустарника. Полоса длиной в семьдесят сантиметров стала чуть шире к острию, обух набрал солидную шестимиллиметровую толщину, а спуски сошлись в ровную, бритвенно-острую грань.

Финальным аккордом стала закалка.

Борис щипцами подхватил раскаленный до вишневого свечения клинок и с глухим ревом погрузил его в чан с темным отработанным маслом.

Масло мгновенно закипело с яростным шипением. Из бака взметнулся столб густого сизого дыма и яркое, коптящее желтое пламя, озарившее все углы ангара. Мастер мерно покачивал клинок в глубине чана, не давая металлу повестись от неравномерного остывания.

Когда огонь угас и кузнец вытащил клинок на воздух, в цеху повисла гулкая тишина, нарушаемая лишь шумом непрекращающегося дождя за воротами.

Сталь остыла до матового темно-серого оттенка.

Борис взял с верстака старый драчевый напильник с крупной насечкой и с силой провел им по свежей кромке фальшиона. Раздался не противный скрежет снимаемой стружки, а чистый, хрустальный звон: закаленный инструмент просто соскользнул с лезвия, не оставив на нем даже микроскопической царапины.

— Твою же дивизию через коромысло… — ошарашенно выдохнул старик, роняя напильник на верстак.

Кузнец взял клинок за хвостовик голой рукой, взвесил его на ладони и медленно покачал головой:

— Три с половиной килограмма чистого веса… А в руке лежит, будто в нем и полкило нет. Баланс идеальный. Как ты его так вытянул, пацан? Я сорок лет у наковальни стою, но чтобы рессора легла с такой развесовкой… Это чертовщина какая-то.

— Секрет фирмы, дядь Борь, — Нико сдержанно улыбнулся, принимая тяжелое оружие из рук мастера.

Пальцы легли на холодную сталь хвостовика, и юноша почувствовал, как металл радостно отозвался на прикосновение. Внутренние вакуумные каналы внутри лезвия мягко завибрировали, жадно впитывая тепло его руки. Гравитационный узел в рукояти работал безупречно: тяжелый рубящий тесак ощущался легким фехтовальным спадоном, готовым сорваться в удар по первому движению мысли.

— Рукоять сам намотаешь? — глухо спросил Борис, вытирая лицо засаленной ветошью.

— Сам. Кожа есть, шнур найдется, — Нико завернул готовый клинок обратно в мешковину. — Спасибо за работу, мастер. Ты мне жизнь спас, сам того не зная.

— Иди уже, спасатель, — проворчал кузнец, отворачиваясь к потухающему горну. — И смотри, чтоб я этот тесак в криминальных хрониках по телевизору не увидел. Менты придут — скажу, что ты его у меня спер, понял?

— Договорились.

Нико шагнул за порог ангара, плотно притворив за собой тяжелую железную дверь.

Ледяной дождь мгновенно обрушился на плечи, но ткань олимпийки от «Malik Gray» привычно отсекла сырость.

Парень закинул тяжелый сверток за спину и поднял голову к черному, затянутому свинцовыми тучами небу. До рассвета оставалось пару часов. До появления людей Красовского — тридцать восемь.

Оружие было готово. Впереди лежала ночная трасса, и Нико собирался устроить столичным гостям такую встречу, которую они не забудут до самой могилы.

Приземление с пятиметрового глинистого откоса на мокрое асфальтовое полотно вышло мягким, без единого глухого удара или хруста подметки: спрессованный под подошвами воздух принял на себя весь вес падающего тела.

В низине творился кромешный, дерганый ад.

Оранжевые всполохи аварийных огней второго микроавтобуса вперемешку с ядовитыми искрами горящей проводки кромсали туман на рваные куски, бросая длинные изломанные тени на влажный асфальт и искореженную жесть. Из перевернутого в кювет фургона густыми белыми клубами валил кипящий тосол, заливая глину и шипя на раскаленном блоке цилиндров, а в воздухе стояла едкая смесь из гари, горелой резины и запаха разогнанного амфетаминами человеческого пота.

Бойцы фонда «Апекс» не дрогнули, увидев, как их свинцовый шквал осыпается на обочину сплющенными лепешками. Воля наемников, наглухо перекрытая ментальными печатями Красовского, попросту не содержала в себе страха.

— Гранаты! Отрезай сектор! — хриплый, лишенный эмоций голос командира разорвал эфир раций.

Шестерка стрелков мгновенно разбилась на две слаженные тройки. Первая двойка укрылась за массивным капотом уцелевшей машины, продолжая отсекать пространство короткими очередями из автоматов, пока замыкающий слитным, заученным до автоматизма движением сорвал с разгрузочного жилета две цилиндрические банки.

В сторону Нико по пологой дуге полетели светошумовая граната и армейский баллон слезоточивого газа высокой концентрации.

Обычного человека этот дуплет превратил бы в беспомощное слепое бревно за полторы секунды: взрыв дезориентировал слуховые каналы намертво, а хлорпикринная взвесь сжигала слизистые оболочки до мяса даже сквозь неплотно затянутый респиратор.

Нико даже не замедлил шаг.

— Дешевый трюк, служивые, — негромко бросил парень сквозь зубы.

Серебряные радужки под козырьком артефактной кепки полыхнули ледяным светом. Маг не стал дожидаться, пока пиротехнический замедлитель сработает у его ног.

Вытянув левую руку вперед, Нико резко сжал пальцы в щепоть и крутанул запястье против часовой стрелки.

Воздушное пространство вокруг летящих зарядов взвыло, закручиваясь в плотную воронку диаметром не шире ведра. Светошумовой снаряд сдетонировал прямо внутри воздушного поршня: вместо ослепительной вспышки и громоподобного удара наружу вырвался лишь глухой, утробный хлопок, погашенный вакуумными стенками ловушки. А струя едкого белого дыма, вырвавшаяся из пробитой банки газа, не рассеялась по обочине, а повинуясь чужой воле, развернулась тугой спиралью и на бешеной скорости полетела обратно в лица стрелкам.

Газовый жгут хлестнул по смотровым стеклам шлемов и вентиляционным клапанам наемников. Двое бойцов первой тройки судорожно закашлялись, теряя ориентацию и пытаясь сбить с фильтров едкую жижу, но Нико уже перешел в атаку.

Пришло время показать, что такое «Ветряной Демонизм» в руках магистра, не скованного рамками академических приличий.

Парень перехватил тяжелый фальшион обеими руками, уходя в низкое, стелющееся скольжение по мокрому асфальту. Он не тратил силы на длинные замахи. Его взгляд, обостренный «Оком Бездны», впился в ствольные коробки автоматов второй тройки, которая как раз вскидывала оружие для перекрестного залпа.

Вместо удара сталью по броне Нико ударил по дыханию самого оружия.

Короткий кинетический импульс темного ветра ударил в патронники и вентиляционные отверстия стволов нападающих. Парень резко откачал кислород из узких затворных полостей, создавая там критический перепад давления, а следом плеснул микроскопическую искру энтропийного жара.

Порох в досланных патронах среагировал мгновенно, не дожидаясь удара бойка.

Хлоп! Бах! Хрясь!

Раздался металлический визг рвущегося оружейного сплава. Пороховые газы детонировали одновременно во всех трех автоматах прямо внутри ствольных коробок. Крышки затворов сорвало с пазов, осколки каленой стали брызнули в лица стрелкам, вспарывая перчатки и тактические очки, а раскаленные гильзы разлетелись веером, заставив наемников отшатнуться с хриплыми криками боли.

— Один готов, второй на подходе, — усмехнулся Нико, сокращая последние три метра дистанции.

Тяжелая рессора в его руках ожила.

Модифицированный в кузнице фальшион шел сквозь ночной воздух с тонким, вибрирующим свистом, игнорируя сопротивление влаги. Первый боец, ослепленный газом, попытался выбросить вперед руку с пистолетом, но клинок Нико снес предплечье вместе с оружием одним скупым, восходящим движением. Черная артефактная полоса разрезала кевларовый наруч и кость с пугающей легкостью, словно под лезвием оказался кусок сыра.

Второй номер тройки рухнул от хлесткого бокового удара обухом по шейным позвонкам. Кости хрустнули, наемник кулем повалился на мокрую разделительную полосу, а Нико, крутанувшись на пятке, уже вогнал кончик фальшиона в бедро третьего, пригвоздив того к асфальту и мгновенно выведя из строя.

Вся стычка заняла не больше четырех секунд. На площадке перед уцелевшим фургоном на ногах оставался лишь один человек.

Громов.

Командир карательного отряда выбрался из покореженного нутра перевернутой машины через разбитое лобовое стекло. Мужчина был без шлема: короткий седой ежик волос, хищное лицо, исполосованное свежими порезами от триплекса, и абсолютно пустые, остекленевшие серые глаза с расширенными во всю радужку зрачками.

На его шее и ключице, просвечивая сквозь разорванную ткань полевой куртки, тускло пульсировал мерзким фиолетовым светом имплантированный прямо под кожу амулет. Тонкие серебряные лапки артефакта впивались в мясо, накачивая центральную нервную систему офицера дикой смесью адреналина и чужой ментальной воли. Из левого плеча Громова торчал рваный кусок железа от стойки фургона, но мужчина даже не смотрел на рану: болевые рецепторы были отключены начисто.

В правой руке командира тускло блеснул массивный тактический нож из матовой инструментальной стали с зубьями серрейтора на обухе.

— Ликвидировать угрозу, — голос офицера звучал монотонно, как у сломанного автоответчика. — Приказ председателя правления.

Громов сорвался с места без замаха и без предупреждения.

Скорость броска оказалась поразительной даже для магистра: боевая химия и пси-стимуляция разгоняли мышечные волокна смертного за пределы анатомических норм, выжимая ресурс организма без остатка. Офицер преодолел разделявшие их пять шагов за треть секунды, выбросив нож коротким, поршневым тычком, целясь ровно в уязвимый стык шеи и ключицы.

Нико едва успел поставить клинок на жесткий блок.

Дзинь!

Сталь ударила в сталь с такой чудовищной кинетической силой, что по кромке фальшиона потекли белые искры, а самого юношу протащило назад по мокрому асфальту на добрых полметра.

Громов не стал разрывать дистанцию. Не обращая внимания на хлещущую из разорванного плеча кровь, наемник обрушил на Нико шквал яростных, точных атак. Нож мелькал смазанной серой полосой: подсечка под колено, перевод в горло, скользящий выпад в глазницу, добивающий удар рукоятью в висок. Каждое движение было выверено годами армейского рукопашного боя, помноженными на полное пренебрежение к собственной сохранности. Офицер даже не пытался защищаться — он просто шел напролом, готовый насадиться на встречный клинок, лишь бы достать лезвием артерию врага.

— Настырный какой, — сквозь зубы выдохнул Нико, парируя очередной выпад и чувствуя, как мышцы рук приятно гудят от плотной отдачи.

Фальшион Бориса с гравитационным стабилизатором работал как часы. Баланс не плавал, тяжелая рессора легко отводила бешеные уколы наемника в сторону, но рубить тело на куски Нико пока не спешил: мертвый командир не ответит на вопросы.

Нужно было ломать сам источник кукольного бешенства.

Очередной колющий выпад ножа Нико встретил не железом, а встречным вихревым потоком. Сжатый воздух под левой ладонью мага резко толкнул предплечье Громова вверх, уводя клинок в молоко, а правая нога парня хлестко зацепила берцы нападающего в низком подсекающем рывке.

Баланс офицера рухнул.

В ту самую долю секунды, когда тело Громова по инерции качнулось вперед, Нико шагнул в слепую зону за его левое плечо. Пальцы левой руки мага, укрепленные тонкой пленкой спрессованного вакуума, хищно сомкнулись прямо на пульсирующем узле под ключицей офицера.

Ногти вонзились в окровавленную ткань и плоть, нащупав холодный металл артефакта.

— Хватит плясать под чужую дудку, служивый, — прорычал Нико.

Рывок был безжалостным. Юноша выдернул пси-амулет из разорванного мяса вместе с серебряными контактами и каплями черной запекшейся крови. Тонкие фиолетовые нити ментальной связи с сухим электрическим треском лопнули прямо в воздухе, обдав пальцы искрами статического разряда.

Тело Громова мгновенно одеревенело.

Чудовищный откат от резко оборванной стимуляции и внезапно нахлынувший болевой шок ударили по мозгам офицера с силой парового молота. Мужчина захлебнулся собственным криком, выронил боевой нож и покачнулся, теряя ориентацию в пространстве.

Нико не дал ему упасть.

Схватив офицера за шиворот разгрузочного жилета, парень сделал шаг вперед и с глухим металлическим грохотом впечатал обмякшее тело командира в массивный диск погнутого колеса перевернутого фургона.

Бам!

Громов судорожно втянул ртом сырой воздух, ударившись затылком о покрышку, и замер, не в силах пошевелить даже пальцем.

Широкое, дымящееся острие фальшиона застыло ровно в двух миллиметрах от его кадыка, вдавив кожу на шее и заставляя кровь запекаться от остаточного энтропийного жара.

Вокруг снова воцарилась тяжелая тишина загородной трассы, нарушаемая лишь шипением вытекающего тосола и мерным потрескиванием остывающего асфальта.

Нико чуть наклонил голову, и из-под козырька кепки прямо в мутные, возвращающие остатки человеческого разума глаза наемника уставились две холодные серебряные монеты.

— Ну что, командир, — ровным, почти ласковым тоном произнес рыжий маг. — Связь с Москвой временно оборвалась. Давай-ка поговорим о твоем пенсионном фонде.

За распахнутыми высокими окнами репетиционного зала моросил мелкий, липкий дождь, размывая контуры облетевших кленов во внутреннем дворе училища.

Внутри же воздух казался почти осязаемым, густым и душным. Здесь десятилетиями копился въедливый, специфический театральный дух: сухая пыль тяжелых бархатных кулис, терпкий, химозный запах дешевого лака для волос «Прелесть», запах канифоли, которой натирали подошвы балеток, и кислый пот десятка взвинченных до предела студентов. Старый «елочный» паркет, давно потерявший лаковое покрытие, жалобно и скрипуче взвизгивал под каждым шагом, отзываясь на малейшее движение. Вдоль дальней стены выстроились второкурсницы в черных трико: прижавшись к балетному станку, они наспех поправляли шпильки в растрепанных пучках и напряженно переглядывались. До распределения ролей на городской молодежный смотр оставалось меньше часа, и градус нервозности в помещении легко мог соревноваться с давлением в паровом котле.

Нико стоял посреди зала, удерживая перед грудью круглый бутафорский поднос из крашеной фанеры.

Контраст между тем, что происходило вокруг, и тем, чем закончилась эта ночь на загородной трассе, едва не вызывал у мага глухую усмешку. Меньше четырех часов назад он вжимал наемника в помятый колесный диск микроавтобуса, срывал с чужой плоти пси-амулеты Вадима и вгонял тонны искореженного свинца и стали в сингулярность раскаленного вакуума. Его ноздри все еще помнили терпкий, кислотный привкус тухлого озона и гари.

А сейчас юноша изображал слугу в классической итальянской комедии масок, стараясь не раздавить хлипкое деревянное блюдо пальцами, способными ломать бронированные пластины.

— Осеев! Ради всего святого, опусти плечи! — Аркадий Семенович Широков метался перед строем студентов, нервно подергивая концы широкого шелкового шарфа брусничного цвета. Педагог по сцендвижению был сегодня похож на взвинченную цаплю: узкие трикотажные брюки подчеркивали чрезмерную сухопарость ног, а в залысинах на висках блестели капли пота. — Ты несешь поднос так, будто там лежит отрубленная голова твоего кровного врага! Где легкость в коленях? Где лукавство плебейского ума, где полет комедии дель арте?! Ты же слуга! Ловкий, вертлявый, голодный пройдоха! А в тебе сейчас столько тяжести, будто ты только что лично зарыл взвод солдат на полковом кладбище!

— Пытаюсь прочувствовать классовую ненависть к господину, Аркадий Семенович, — ровным тоном отозвался Нико, чуть смещая центр тяжести и удерживая поднос на кончиках трех пальцев.

— Не надо ее чувствовать, ее надо играть! — взвизгнул Широков, картинно всплеснув руками с длинными тонкими пальцами. — Легче, Нико, легче! Шаг с носка, бедро расслаблено, поклон с полуоборота! Посмотри на своего товарища! Вот где порыв, вот где внутренняя трагедия угнетенного сословия!

«Товарищ» стоял у картонной ширмы, изображавшей фасад венецианского трактира, и представлял собой зрелище поистине душераздирающее.

Костя явился на репетицию в своем неизменном, свисающем почти до колен болотном свитере, на переносице сиротливо держались очки, перемотанные синей изолентой, а под левым глазом наливался всеми оттенками спелой сливы грандиозный, выпуклый фингал. Рассеченная накануне бровь была неровно стянута белым аптечным пластырем, из-под которого виднелась бурая корка запекшейся крови.

Почувствовав внимание мэтра, будущий режиссер мгновенно выпрямился, поправил сползающую оправу и трагически выкатил вперед челюсть:

— Аркадий Семенович, вы совершенно напрасно требуете от Осеева мещанского порхания! — патетически провозгласил Костя, взмахнув засаленным блокнотом. — Гольдони в двадцать первом веке не может быть просто водевилем про жареную куропатку и чаевые! Это пошлость! Слуга — это персонификация экзистенциального ужаса перед грядущей энтропией! Поднос в его руках — не посуда, это метафора крышки гроба, на которой общество потребления несет свои последние иллюзии! Мы должны ломать форму! Ритм должен быть рваным, агонизирующим, как пульс умирающего титана!

В зале повисла звенящая, неловкая тишина. Девчонки у станка прыснули в кулаки, а Широков медленно, с пугающей театральной грацией замер на одной ноге. Лицо преподавателя начало медленно наливаться нездоровым багровым румянцем, поднимавшимся от шелкового шарфа к корням поредевших волос.

— Метафора… чего? — раздельно, зловещим шепотом переспросил Аркадий Семенович.

— Энтропии, — уверенно повторил Костя, не заметив опасности. — Я набросал режиссерскую экспликацию к смотру. Нико должен выходить не с улыбкой, а под скрежет ржавого железа, босиком, с перебинтованными кистями…

— Вон, — тихо уронил Широков.

— Что?..

— Вон отсюда, Птицын! — взорвался педагог, сорвав с шеи шарф и яростно хлестнув им по воздуху. — Вон из зала! Вон из училища! Ты посмотри на свою физиономию, режиссер недоделанный! Ты в зеркало сегодня заглядывал?! Я тридцать лет выпускаю артистов на сцену, но такого бандитского притона на репетициях классического репертуара не потерплю! Вы думаете, дирекция не в курсе ваших ночных похождений возле котельной?! До меня уже дошли слухи! Сломанные челюсти, разбитые бутылки, потасовки с городскими отморозками за гаражами!

Широков сделал два быстрых, шипящих шага в сторону оцепеневшего Кости, тыча в него сухим пальцем:

— Петр Сергеевич в реанимации с обширным инфарктом, здание собираются сносить под чертову коммерческую застройку, комиссия из министерства сидит на чемоданах, а студенты второго курса устраивают гладиаторские бои в спальных районах! Да я вас обоих к вечеру представлю на отчисление с волчьим билетом! Без права восстановления! Марш отсюда, пока я лично не вызвал охрану!

Костя судорожно сглотнул, прижав блокнот к груди, и растерянно посмотрел на соседа.

Нико понял, что градус истерики преподавателя преодолел черту, за которой обычные студенческие оправдания уже не работают. Потерять статус студента прямо сейчас означало лишиться общаги, привычного прикрытия и привлечь к себе лишнее внимание местных органов раньше, чем удастся добраться до филиала «Апекса».

Архимаг сделал плавный, абсолютно неслышный шаг вперед.

Тончайшая воздушная подушка под подошвами кед погасила привычный скрип рассохшихся половиц. Нико не стал повышать голос или спорить. Он мягко развернул плечи, перехватил фанерный поднос левой рукой, заведя правое запястье за спину, и скользнул в полупоклон.

Движение вышло настолько выверенным, текучим и неестественно точным, словно в теле юноши не было суставов — лишь упругие стальные пружины. Направляя потоки воздуха вдоль лопаток, Нико сымитировал идеальный, математически безупречный поклон флорентийского придворного слуги шестнадцатого века, зафиксировав наклон корпуса ровно на сорок пять градусов. Бутафорское блюдо замерло в воздухе параллельно полу без малейшего колебания, будто лежало на мраморном столе.

Широков осекся на полуслове. Крик застрял у него в гортани, глаза педагога округлились, а рука с зажатым шарфом так и осталась висеть в воздухе.

Взгляд мастера сцендвижения, наметанный на тысячи чужих ошибок, не мог не оценить чудовищную сложность этой связки: такое распределение веса при расслабленных икроножных мышцах было доступно разве что премьерам Мариинского театра после пятнадцати лет ежедневной муштры.

— Прошу прощения за пылкость Константина, Аркадий Семенович, — не поднимая головы, негромко и бархатно произнес Нико. — Он слишком буквально воспринял ваши слова о поиске внутреннего конфликта персонажа. Синяк — досадная случайность на темной лестнице, не более. Мы исправим подачу. Слуга будет легким. Обещаю.

Педагог несколько секунд тяжело дышал через нос, пытаясь вернуть утраченное душевное равновесие. Пальцы мужчины судорожно сжали шелковую ткань, затем он медленно выдохнул, оправил жилетку и смерил рыжего студента сложным, подозрительным взглядом:

— Центровка… Боже мой, какая идеальная центровка поясничного отдела… Где ты это взял, Осеев? Тебя словно подменили за эти выходные.

Широков нервно дернул щекой, махнул рукой в сторону кулис и отвернулся к зеркалам:

— Перерыв пятнадцать минут. Птицын — приложи к глазу что-нибудь холодное и не попадайся мне на глаза в этом нелепом рубище. Осеев — закрепи связку в ногах. Если на контрольном прогоне собьешь дыхание, лично вышвырну со смотра. Все, свободны.

Студенты облегченно выдохнули. Девушки у станка зашептались, торопливо обуваясь в уличную обувь и направляясь к выходу в коридор, чтобы успеть покурить на пожарной лестнице до звонка.

Костя, понурив голову и шмыгая носом, поплелся в сторону буфета на поиски льда.

Нико положил фанерный поднос на подоконник, стянул кепку, пригладив влажные от духоты рыжие волосы, и вышел в полутемный коридор второго этажа. Здесь пахло сыростью, старыми обоями и заваренным в учительской чаем. Вдоль стен выстроились гипсовые бюсты античных драматургов, исписанные мелким студенческим почерком, а под потолком тускло мигала длинная люминесцентная лампа, роняя холодный свет на потертый коричневый линолеум.

— Далеко собрался, герой подпольного партера? — раздался тихий, насмешливый, но напряженный голос из-за массивной колонны у запасного выхода.

Нико обернулся.

У окна, прислонившись бедром к широкому деревянному подоконнику, стояла Марина. Девушка уже успела переодеться после утренней лекции по истории искусств: на ней был теплый шерстяной кардиган крупной вязки цвета топленого молока, темные джинсы и мягкие замшевые ботильоны. Густые каштановые волосы падали на плечи тяжелыми волнами, а в руках она держала небольшую холщовую сумку с конспектами.

Но лицо Марины было совсем не тем беззаботным, каким оно казалось в лагере у монастырского костра. Тонкие брови сошлись к переносице, карие глаза смотрели на юношу в упор — цепко, внимательно и с неприкрытой, затаенной тревогой.

— Воздухом выйти подышать, — Нико чуть улыбнулся одними уголками губ, подходя ближе. — Аркадий Семенович сегодня в ударе. Еще немного, и начал бы вещать стихами.

— Перестань зубы заговаривать, Нико, — девушка шагнула навстречу, сокращая дистанцию, и решительно перехватила его правую руку за запястье.

Ее пальцы были теплыми, сухими и удивительно сильными для студентки истфака. Марина развернула ладонь юноши тыльной стороной вверх.

Несмотря на регенерацию и защитную ткань олимпийки, грубая ночная работа по выбиванию автоматического оружия и детонации патронников оставила свои следы. Кожа на костяшках указательного и среднего пальцев была сбита до темно-багровой корки, а в складках возле ногтей еще виднелись мелкие серые точки въевшейся пороховой копоти, которую не успело смыть мыло в общажном умывальнике.

— Это что такое? — тихо спросила она, проводя подушечкой пальца по свежей ссадине.

— Спортивный инвентарь в кузнице таскал, — не моргнув глазом, соврал Нико. — Уголок сорвался, железо старое, ржавое. Ерунда, за пару дней затянется.

— В кузнице, значит, — Марина подняла на него взгляд, и в ее глазах блеснула неподдельная горечь. — А Костя, видимо, о наковальню глазом приложился? Нико, ты за кого меня принимаешь? За дурочку с первого курса, которая дальше своих черепков на раскопках ничего не видит?

Девушка отпустила его руку, но не отступила ни на шаг, вглядываясь в черты его лица с пугающей проницательностью:

— Ты изменился. Не просто подкачался или прическу сменил. Ты ходишь так, будто вокруг тебя минное поле. Взгляд… У тебя глаза стали другими, Нико. На фестивале, когда этот жуткий мужик в кашемировом пальто стоял у джипа, ты смотрел на него не со страхом — ты смотрел на него как зверь, который прикидывает, куда вцепиться. А сегодня утром Костик приполз в училище белый как полотно, шарахается от собственной тени и твердит, что вы просто упали на лестнице!

Марина нервно перевела дыхание, понизив голос почти до шепота, в котором зазвенели слезы:

— Борис в мастерской трубку не берет, скидывает. По городу слухи ползут, что училище на днях силой оцепят. Скажи мне правду, Осеев. Во что ты влез? Это криминал? Тебя заставляют? Если у тебя долги или проблемы с теми типами из Москвы…

«О, какая драма, какие надрывные интонации провинциального театра! — мгновенно прорезался в сознании ленивый, притворно всхлипывающий голос Малика де Сада. — Я прямо вижу эту афишу: "Любовь и арматура: трагедия в двух действиях". Сотри ей память, Нико. Тридцать очков за каплю "Сладкого забвения", и барышня пойдет сушить гербарий с блаженной улыбкой на устах. Зачем тебе эта сентиментальная обуза?»

«Заткнись, Малик», — холодно оборвал парень демона в мыслях.

Нико смотрел на стоящую перед ним девушку.

В прошлой жизни сотни лет пролетели в ледяном вакууме цитадели Кель. Вокруг великого магистра Небесного Престола всегда кружились тысячи существ: могущественные архимаги, вассальные лорды, фанатичные послушники ордена, наемные клинки и наложницы. Но вся эта масса плоти держалась исключительно на трех столпах: страхе, выгоде и нерушимых арканных клятвах, запечатанных кровью на пергаменте. Никому и никогда за целый век не пришло в голову просто подойти к нему, взять за сбитые в кровь пальцы и спросить, почему ему больно.

Там он был несокрушимым титаном, стихийным тараном, от которого ждали лишь победы над чудовищами. Слабость или сомнение означали гибель всего фронта.

А здесь, на обшарпанном линолеуме провинциального училища, обычная девчонка дрожала от холода и страха за его жизнь, не требуя взамен ни золота, ни защиты от прорыва Бездны.

В груди, под тяжелой броней артефактной олимпийки, где мерно гудел темный вихрь второго ранга, что-то дрогнуло. Старая ледяная корка, сковывавшая душу столетнего полководца, дала тонкую, едва заметную трещину, сквозь которую пробилось простое, забытое человеческое тепло.

Нико медленно поднял руку и аккуратно, кончиками пальцев коснулся пряди темных волос у виска девушки, заправляя ее за ухо.

Прикосновение вышло неожиданно мягким, бережным, лишенным всякой магии. Марина вздрогнула от неожиданности, но не отшатнулась, лишь замерла, задержав дыхание и глядя ему прямо в глаза.

— Никаких долгов нет, Марин, — негромко, но предельно спокойно произнес парень. — И криминала тоже. Никто меня ни к чему не принуждает.

— Тогда почему у тебя руки разбиты? — тихо, с упрямством спросила она.

— Потому что мир вокруг нас устроен чуть сложнее, чем пишут в твоих учебниках по средневековью, — Нико опустил руку, спрятав ладонь в карман свободных штанов. — Есть люди, которые считают, что могут прийти сюда, забрать все, что им понравится, а остальных выбросить на мороз, как мусор. Директора, училище, наш зал, кузницу Бориса… Тебя. Костю.

В серебряных радужках юноши на миг промелькнула стальная, беспощадная глубина, от которой у Марины перехватило дух:

— Я просто объясняю им, что они ошиблись адресом. Очень доходчиво объясняю, на пальцах.

— Ты один против них не выстоишь, Нико, — покачала она головой, вцепившись пальцами в ремень своей сумки. — У них деньги, связи, полиция… Ты видел те машины? Это не шпана с окраины.

— Один в поле воин, если он знает, как дует ветер, — усмехнулся парень, и в его усмешке впервые за утро проглянула та самая мальчишеская дерзость, которая так зацепила ее еще в автобусе по дороге на фестиваль. — Не переживай за меня. И за Костика не бойся. Никто сюда больше не сунется. А с Борисом все в порядке, он просто металл новый отбирает, связь в ангаре глухая.

Марина вздохнула, понимая, что до конца правды он ей все равно не откроет. Но ледяное оцепенение, висевшее между ними, рассеялось. Девушка полезла в свою холщовую сумку, пошарила на дне среди связок ключей и конспектов и достала небольшой пластиковый тюбик с помятой этикеткой.

— Держи, воин ветра, — она сердито, но с явным облегчением всунула мазь ему в ладонь. — Спасатель с календулой. Два раза в день мазать, особенно на ночь. И если к смотру твои пальцы не заживут, я лично пожалуюсь Аркадию Семеновичу, что ты нарушаешь режим.

Нико посмотрел на тюбик аптечного крема за сорок рублей, лежащий на ладони, способной генерировать расщепляющие заклинания высшей школы, и искренне, тепло рассмеялся.

— Слушаюсь, товарищ куратор. Буду мазать по расписанию.

— Смотри у меня, Осеев, — Марина слабо улыбнулась в ответ, развернулась и пошла по коридору в сторону лестницы, бросив через плечо: — И кепку свою дурацкую на парах сними, пока Широков тебя за нее окончательно не проклял!

Нико проводил ее взглядом, пока стук каблучков не стих за поворотом на лестничную клетку.

Юноша сжал копеечный тюбик в кулаке и убрал его во внутренний карман олимпийки, прямо по соседству с гравитационным фальшионом, спрятанным за пологом пространственной складки.

«Сентиментальный идиот, — беззлобно пробурчал Малик в глубине черепа, потягивая невидимый бренди. — Календула. Против следов отдачи второго ранга. Какая тонкая медицинская мысль. Впрочем… признаю, девчонка с характером. Будет чертовски жаль, если наши друзья из ЧОПа разнесут это уютное заведение на куски».

— Не разнесут, — Нико поправил козырек кепки, натягивая его до самых бровей.

Взгляд мага снова стал холодным, расчетливым и предельно собранным. Передышка закончилась. Впереди был вечер, промзона и серые бетонные корпуса ЧОП «Цитадель-Гарант», где пришло время провести генеральную ревизию чужих сокровищ.

Оцинкованное железо вентиляционного короба отдавало стылым, колючим холодом, пахло залежалой мелкой пылью, машинным маслом и сыростью осенней ночи.

Внутри узкой шахты стоял мерный, басовитый гул: где-то тремя уровнями ниже вращались тяжелые лопасти приточного вентилятора, разгоняя спертый воздух по кабинетам. Пространство здесь было настолько тесным, что обычному взрослому мужчине пришлось бы протискиваться вперед с ободранными локтями, рискуя застрять на первой же перемычке.

Нико двигался вперед с пугающей, почти жидкой текучестью.

Новые тактические перчатки от «Malik Gray» отрабатывали каждую потраченную единицу энтропии. Стоило юноше коснуться гладкого металла, как микроструктура аспидовой кожи на ладонях мгновенно подстраивала сцепление: руки не скользили, не скребли ногтями по жести и не оставляли за собой жирных следов. Самое главное — перчатки намертво гасили любые акустические колебания. Под весом натренированного тела тонкое листовое железо короба должно было прогибаться с характерным жестяным грохотом, разносящимся по всему стояку, но направленные воздушные подушки под коленями и локтями Нико равномерно распределяли нагрузку, превращая каждое движение в бесшумное скольжение.

Через тридцать метров горизонтальный ствол уперся в развилку над вторым этажом.

Сквозь узкие прорези жалюзийной решетки вниз падали бледные полосы дежурного освещения. В коридоре под потолком тускло подмигивали зеленые светодиоды объемных датчиков движения: охранная система держала сектор под перекрестным контролем ультразвуковых и инфракрасных сенсоров. Любое смещение теплового пятна или колебание плотности среды тут же замкнуло бы тревожную группу на центральный пульт.

Нико завис прямо над решеткой, зафиксировав тело на распорках короба.

Глаза мага подернулись серебряной поволокой: «Око Бездны» четко высветило невидимые конусы излучения. Юноша не стал ломать электронику — это вызвало бы аппаратный сбой на пульте. Вместо этого парень выпустил сквозь прорези решетки тончайшую, едва различимую пленку спрессованного воздуха.

Стихийная линза накрыла датчики локальным куполом с абсолютно однородной температурой и давлением. Для ультразвуковых волн сенсора пространство застыло монолитной стеной: отраженный сигнал возвращался на приемник с точностью до десятой доли герца, создавая на мониторах охраны полную иллюзию мертвого штиля.

Миновав коридорный узел, Нико добрался до массивной решетки, выходящей прямо в караульное помещение дежурной смены.

Внизу царил привычный для ночных дежурств казенный уют.

Комната охраны утопала в синеватом полумраке, разгоняемом лишь мерцанием восьми больших мониторов на центральной консоли. На экранах дергались картинки с камер внешнего периметра: мокрый гравий, пустые заборы с колючей лентой и разгрузочный дебаркадер. В углу мерно, с сухим электронным шелестом мигал зелеными огнями серверный шкаф, перегоняя гигабайты зашифрованного трафика. В воздухе стояла густая смесь запахов: растворимый кофе из пластиковых стаканчиков, чесночная колбаса, оставленная на газете, въедливый табачный перегар и несвежее армейское обмундирование.

Дежурная смена состояла из четырех человек.

Двое сидели за пультом: один клевал носом, подперев щеку тяжелым кулаком, второй лениво раскладывал пасьянс на служебном компьютере. Еще двое бойцов в расстегнутых разгрузках дремали на продавленном дерматиновом диване у дальней стены, положив короткие автоматы рядом с подушками. Все четверо были крепкими, тертыми мужиками с армейской выправкой, но монотонность ночи и ложное чувство защищенности за трехметровым бетонным забором сделали свое дело — реакция притупилась.

Нико прижался лицом к вентиляционной решетке, оценивая объем комнаты.

Примерно шестьдесят кубических метров. Принудительная вытяжка работает слабо, приток через форточку перекрыт. Идеальная замкнутая камера.

Убивать этих людей или устраивать кровавую баню с выбиванием дверей не имело никакого смысла: шум мог спровоцировать автоматическую блокировку подземных хранилищ. Архимаг выбрал метод куда более элегантный и абсолютно физиологичный.

Пальцы в аспидовых перчатках бесшумно коснулись металлической рамки воздуховода.

В солнечном сплетении Нико тяжело, беззвучно провернулся вихрь второго круга. Парень не стал вгонять в помещение ядовитые испарения или усыпляющие чары. Он просто начал плавно, сантиметр за сантиметром стягивать воздух из объема дежурки обратно в вентиляционную шахту, избирательно понижая парциальное давление чистого кислорода.

Это была тонкая, ювелирная работа стихийной сепарации газов. Азот и углекислота оставались на месте, но концентрация кислорода в воздухе комнаты начала стремительно падать: двадцать один процент… шестнадцать… двенадцать… девять.

Человеческий мозг устроен так, что не чувствует падения уровня кислорода, если в легких не накапливается избыток углекислого газа. Наступает так называемая «тихая гипоксия» — состояние мягкой, обманчивой эйфории, за которой мгновенно следует отключение коры.

Охранник за пультом, раскладывавший карты, вдруг сладко, широко зевнул, потянулся всем телом и с глупой, расслабленной улыбкой уронил локти на клавиатуру. Мышка выскользнула из его пальцев. Мужчина попытался проморгаться, но веки налились свинцовой тяжестью, зрачки расширились, и голова наемника мягко опустилась на столешницу прямо рядом с кружкой остывшего кофе.

Второй дежурный даже не успел повернуть голову: обмяк в кресле, запрокинув подбородок к потолку и тихо, размеренно захрапел.

Двое на диване просто перешли из поверхностного сна в глубокую кому без единого стона или конвульсии. Организм каждого бойца получил порцию чистого кислородного голодания, достаточную для того, чтобы намертво выключить сознание минимум на два часа.

— Спокойной ночи, сторожа, — одними губами произнес Нико.

Парень слегка нажал на края вентиляционной решетки. Шурупы крепления срезало микро-серпами сжатого воздуха без малейшего скрипа, и юноша плавно, точно кошка, соскользнул из шахты вниз.

Подошвы кед коснулись линолеума с абсолютным нулем децибел: кинетический гаситель ветровки сработал безупречно. Нико быстро подошел к пульту, выдернул провод тревожной педали из гнезда под столом и бросил беглый взгляд на экраны. Никаких следов паники. Внешний периметр был чист.

Кабинет начальника филиала располагался в конце коридора на третьем этаже.

Дверь из цельного массива дуба с электронным замком шестого класса взломостойкости не стала преградой. Нико приложил ладонь к щели между полотном и косяком: тонкая воздушная струя, спрессованная до плотности стального щупа, вошла в запорный механизм, аккуратно отодвинула ригели и мягко щелкнула язычком замка.

В кабинете директора филиала пахло дорогой кожей, коньяком и кубинским табаком.

Обстановка кричала о провинциальном представлении о богатстве: массивный стол из мореного дуба, тяжелые кожаные диваны, на стенах — коллекционное холодное оружие в застекленных витринах и пафосные портреты основателей фонда «Апекс».

Но Нико интересовали не картины.

Взгляд «Ока Бездны» сразу зацепился за стену за креслом директора. Под фальшивой деревянной панелью, закрытой огромным полотном с изображением охоты на кабана, скрывался тяжелый встраиваемый сейф швейцарского производства. Бронированная дверца толщиной в ладонь, многослойная композитная броня с керамическими вставками против сверления и сложнейший кодовый замок с дисковой механикой.

— Ну и саркофаг, — Нико отодвинул картину в сторону, обнажив матовую стальную плиту сейфа.

— О, признай, это классика жанра! — раздался из темноты угла знакомый, елейный голос.

Малик де Сад сидел прямо на полированной столешнице директорского стола, закинув ногу на ногу и листая тяжелую золотую зажигалку. Демон с интересом разглядывал сейф сквозь прорези своей маски:

— Кодовая комбинация на шесть дисков, защита от термического прожига, ригели из закаленного титана… Красовский явно заботится о сохранности своих мелких провинциальных секретов. Будешь ковырять отмычкой до второго пришествия, рыжий. Хочешь, я продам тебе универсальный инфернальный резак? Всего восемьдесят очков — и эта консервная банка лопнет по швам.

— Обойдусь без кредитов, ростовщик, — Нико усмехнулся, стягивая правую перчатку.

Юноша прижал голую ладонь к стальной плите сейфа прямо в районе замочной скважины.

Внутренние каналы руки зазвенели от напряжения. «Бритва Зефира» ожила, но на сей раз Нико не стал формировать широкое лезвие. Он вдавил эфир в металл тончайшими, микроскопическими волокнами сжатого воздуха толщиной в несколько молекул.

Воздушные иглы зазмеились сквозь зазоры запорного механизма. Нико кожей, нервами и слухом чувствовал каждый диск, каждую пружину и каждый стопор внутри стального монолита. Легкий импульс кинетической волны повернул первый диск… второй… четвертый…

А затем парень резко подал в каналы порцию энтропийного давления.

Внутри замка беззвучно, словно кусок подтаявшего масла, срезало опорные каленые пальцы ригельной системы. Раздался глухой, едва слышный щелчок, и тяжелая бронированная дверь весом в два центнера плавно, на удивление легко подалась вперед, приоткрываясь на пару сантиметров.

— Варвар с отмычкой из сквозняка, — с легким разочарованием хмыкнул Малик, пряча зажигалку в карман фрака. — Никакого уважения к швейцарским часовщикам.

Нико распахнул дверцу сейфа настежь.

Внутри лежало то, ради чего стоило затевать весь этот ночной рейд.

На верхней полке ровной стопкой лежали пластиковые папки с грифом строгой конфиденциальности. Нико перелистал первые страницы: документы на отчуждение исторического здания училища искусств, фальсифицированные акты аварийности фундамента, долговые расписки от имени дирекции и самое главное — толстый блокнот в кожаном переплете.

В блокноте ровным, убористым почерком полковника Зубова были зафиксированы фамилии чиновников городской администрации, судей арбитража, начальников районных отделов милиции с суммами взяток, датами выплат и номерами закрытых офшорных счетов. Полная финансовая анатомия рейдерского спрута, готовая отправить всю верхушку местного криминалитета и власти на нары при первой же грамотной подаче.

Парень сгреб бумаги во внутренний пространственный карман ветровки.

Но главное сокровище ждало его на нижней полке.

Там, в глубокой нише, стоял небольшой свинцовый кейс с массивными защелками. Нико откинул замки и снял тяжелую крышку.

На черном бархатном ложементе, мягко мерцая холодным ультрафиолетовым светом, лежали три граненых кристалла. Они были размером с грецкий орех каждый, с неровными, словно оплавленными гранями, внутри которых медленно кружились сиреневые галактические спирали.

Малые Кристаллы Искажения. Чистейшая пространственная эссенция, выкачанная псами Вадима из свежих микро-разломов в глухих углах области.

От камней исходил такой плотный, пьянящий запах горного озона и ледяного первородного эфира, что у Нико перехватило дыхание.

— Ого, — оживился де Сад, подавшись вперед и жадно вглядываясь в камни сквозь прорези маски. — А вот это уже приличная добыча. Наш банковский червь умеет собирать крохи со стола вечности. Будешь мариновать их в банке или пустишь в дело прямо сейчас?

— В этом мире выживают только быстрые, — Нико не колебался ни секунды.

Парень взял первый кристалл голой рукой. Камень обжег пальцы сухим, космическим холодом. Нико поднес кристалл к груди, прижал к солнечному сплетению и с силой сжал кулак, вливая в структуру минерала встречный кинетический импульс.

Кристалл лопнул с хрустальным перезвоном.

Ослепительная волна фиолетовой энергии хлынула сквозь кожу прямо в энергетический каркас юноши. Следом Нико раздавил второй, затем третий камень, не давая эфиру рассеяться в окружающее пространство ни на йоту.

Ощущение было диким, на грани экстаза и невыносимого внутреннего пожара.

Концентрированная пространственная материя трех кристаллов ударила по меридианам второго ранга подобно гидравлическому удару. Каналы внутри тела загудели, натягиваясь, как корабельные тросы под штормовым ветром. Места прежних спаек и микротрещин, оставшихся после лесного боя с Альфой, мгновенно выжигались и заполнялись новой, кристально чистой проводящей структурой. Резервуар в солнечном сплетении расширялся толчками, вбирая в себя сырую силу и сплавляя ее с темным демоническим ветром.

Стенки источника уплотнились, наливаясь тяжелой, базальтовой прочностью. Объем доступной маны подскочил еще на добрую треть, приблизившись к верхнему порогу стабильности второго круга.

В правом углу зрения воздух привычно взорвался каскадом рубиновых системных сообщений, сопровождаемых тонким звоном серебряных колокольчиков:

Нико шумно выдохнул сквозь зубы. Глаза юноши на миг полыхнули чистым, ослепительным серебром с широким черным ободком Бездны, после чего свет мягко погас, подчиняясь железной воле хозяина. Дыхание стало глубоким, в пальцах появилась та самая звенящая, несокрушимая легкость, с которой архимаги древности выходили против драконов.

— Отлично, — парень опустил пустой кейс обратно в сейф. — Первый пункт закрыт. Остался сервер.

Нико подошел к рабочему столу, нажал кнопку питания моноблока и достал из кармана ветровки подготовленную заранее артефактную флеш-карту — крошечный черный чип с рунической гравировкой, купленный у де Сада еще перед вылазкой.

Экран компьютера ожил, требуя пароль администратора. Нико просто прижал пальцы к разъему USB: микропоток воздуха закоротил нужные контакты контроллера, пробивая аппаратную защиту за секунду.

Интерфейс закрытой сети ЧОПа развернулся во всей красе.

Флешка жадно, с легким ультразвуковым писком начала выкачивать архивы оперативных донесений, маршруты патрулей, координаты полевых баз фонда и самое сладкое — прямой канал защищенной спецсвязи с центральным сервером Красовского в деловом комплексе «Москва-Сити».

Индикатор загрузки перевалил за восемьдесят процентов, когда на экране внезапно всплыло системное диалоговое окно с красной рамкой:

Нико медленно поднял голову от монитора.

Через «Око Бездны» он отчетливо увидел, как сквозь толщу железобетонного пола из глубокого подвала здания вверх потянулись тяжелые, липкие жгуты грязно-фиолетовой пси-энергии.

Внизу, в подземном тире, кто-то проснулся. И этот «кто-то» обладал силой, способной выворачивать человеческий разум наизнанку.

— Кажется, хозяева оставили сторожевого пса на цепи, — Нико выдернул флешку из разъема и спрятал ее в карман.

— И не просто пса, мой дорогой грабитель, — Малик де Сад осклабился, медленно растворяясь в воздухе. — Там внизу сидит нечто куда более изысканное, чем эти сонные увальни с автоматами. Спустись в подвал, Нико. Пора познакомиться с местной интеллигенцией.

Западная окраина города умирала медленно, сползая в песчаные овраги и сырые березовые перелески.

Старый песчано-гравийный карьер, заброшенный еще в конце девяностых, напоминал циклопическую воронку от падения метеорита. Отвесные песчаные откосы, изрезанные глубокими промоинами и поросшие цепким ивняком, обрывались в тридцатиметровую чашу, до краев наполненную тяжелой, темной стоячей водой.

Здесь не было ветра. Воздух на дне котлована застыл студенистой, стылой массой, пахнущей болотным метаном, прелой тиной, сырой глиной и окисью железа.

Над зеркалом водоема неподвижно висел густой, белесый придонный туман, скрывавший противоположный берег. Из этой мутной взвеси, словно скелеты вымерших ящеров, торчали полузатопленные остовы гигантских шагающих экскаваторов. Их стрелы, оплетенные лохмотьями ржавых стальных тросов, косо целились в низкое небо, а массивные зубчатые ковши наполовину ушли в донный ил, покрывшись бурой коркой многолетней окалины.

Нико стоял на песчаной косе у самой кромки темной воды, засунув руки в карманы графитовой ветровки от «Malik Gray».

Под подошвами кед чавкал мокрый, крупнозернистый кварцевый песок. Парень не шевелился, но внутри его черепной коробки пассивный радар пространственного эха бился в затяжном, надсадном припадке. Звук не походил на прежнее комариное зудение, сопровождавшее мелких паразитов вроде Жнеца или лесных Гончих. Сейчас в висках звенел низкий, тяжелый набат, от которого челюсти сводило тупой оскоминой.

Разлом четвертой категории.

Аномалия назревала прямо на дне затопленного котлована, под тридцатиметровой толщей ледяной воды.

Сквозь муть придонных слоев уже пробивалось странное свечение. Вода на глубине едва заметно фосфоресцировала ядовитым, ультрафиолетовым маревом, а на гладкую поверхность озера то и дело всплывали крупные пузыри. Достигая воздуха, они лопались с сухим щелчком, выпуская струйки сиреневого пара, пахнущего прокисшей серной кислотой и тухлым озоном.

Нико помрачнел, глядя на маслянистые разводы у своих ног.

После ночного разгрома офиса «Цитадель-Гарант» в его памяти четко отпечатались гидрогеологические схемы, найденные в сейфе полковника Зубова.

Этот затопленный карьер не был изолированной лужей. В процессе взрывных работ тридцать лет назад строители пробили глиняный замок, и дно чаши намертво связалось с глубоким карстовым горизонтом — тем самым водоносным пластом, откуда брали чистую воду насосные станции южного городского водозабора.

Если пространственный шов лопнет и твари хлынут в воду, их едкий, разъедающий даже бетон ихор мгновенно растворится в стоячем объеме. А затем насосы погонят эту отраву по чугунным магистралям прямо в жилые дома.

К утреннему чаю тысячи людей в спальных районах получат из водопроводных кранов концентрированный кислотный раствор, от которого эмаль раковин закипала пеной, а человеческая кожа слезала чулком за секунды. Никакие хлораторы и песчаные фильтры муниципальных станций не способны нейтрализовать первородный яд Бездны.

«Времени нет, — Нико стянул с плеч ремень с тяжелым фальшионом, взвесив клинок на ладони. — Бориса с ребятами сюда тащить бессмысленно. Обычный человек в этой жиже сварится за минуту. Придется лезть на дно самому».

Но здравый смысл архимага протестовал.

В стихии воздуха он был богом. Он мог резать сталь невидимыми серпами, гасить кинетическую энергию пуль и летать на микропотоках давления.

Но вода — это принципиально иная среда. Плотность воды почти в восемьсот раз выше плотности воздуха. Любой рубящий взмах трехкилограммового фальшиона на трехметровой глубине превратится в вязкое, неуклюжее движение, застревающее в гидродинамическом сопротивлении. А если применить вакуумный взрыв или кинетический таран под водой, направленная гидроударная волна ударит не только по монстрам, но и отразится от песчаного дна, разорвав легкие самого заклинателя в кровавую кашу.

Не говоря уже о банальной физиологии: на втором круге магии его тело оставалось биологическим. Жабер у студента актерского училища отродясь не водилось, а задержки дыхания даже с модифицированными легкими хватило бы от силы минут на шесть активного боя.

— О, я вижу этот трагический мыслительный процесс! — раздался сверху манерный, до зубной боли сладкий голос.

На огромном ржавом зубчатом колесе экскаватора, торчавшем из воды в трех шагах от берега, непринужденно устроился Малик де Сад.

Демон сидел, элегантно закинув ногу на ногу и опершись подбородком на рукоять своей обсидиановой трости. На кураторе красовался безупречно отглаженный темно-бирюзовый двубортный блейзер морского кроя с золотыми пуговицами в виде якорей, белый шелковый шейный платок и белоснежные брюки, штанины которых висели в сантиметре над маслянистой жижей, не касаясь ее ни единой нитью.

— Великий магистр Небесного Престола, владыка небес, рассекатель тайфунов… — де Сад выпустил тонкую струйку фиолетового дыма прямо в туман, насмешливо щурясь сквозь дымчатую маску. — И стоит перед глубокой лужей, растерянно моргая серебряными глазками. Какая драма! Какая ирония судьбы! Где же твои благородные воздушные замки, Нико? Ты собираешься разогнать эту тухлую заводь карманным вентилятором или просто утопишься от безысходности, избавив меня от лишней писанины в отчетности?

— Ты закончил паясничать, мореход недоделанный? — Нико даже не повернул головы, продолжая всматриваться в мерцающую пучину. — Если этот котлован прорвет, твои драгоценные наряды будут вонять тухлым озоном до конца времен.

— Мои наряды, деревенщина, обладают абсолютным иммунитетом к провинциальным запахам, — фыркнул Малик, стряхнув пепел с сигареты прямо на затопленный ковш. — Но твое трогательное нежелание превращаться в корм для придонных червей меня умиляет. Ты ведь понимаешь, что твоя любимая железка на дне будет полезна не больше, чем чайная ложка? Вода не прощает суеты, рыжий. Вода требует дыхания.

— Ближе к делу, Малик. Что у тебя есть в каталоге?

— О, теперь мы заговорили как цивилизованный клиент! — демон довольно осклабился, обнажив ряд острых, как бритвы, рубиновых зубов.

Де Сад щелкнул пальцами в лайковой перчатке, и прямо над гладью темной воды с тихим шорохом развернулась витрина инфернального модного дома. На черном шелке проекции всплыло изображение тончайшей, прозрачной пленки, напоминающей лепесток экзотического цветка, переливающийся сизыми искрами:

Нико скривился:

— Сотня очков? За час аренды куска слизи? Ты совсем берега попутал, спекулянт? Я за очистку филиала ЧОПа получил меньше пяти сотен, а ты сдираешь пятую часть за право подышать гнилой водой?

— Качество стоит дорого, мой прижимистый друг! — наставительно произнес куратор, постучав кончиком трости по ржавой шестерне. — Это не дешевая китайская трубка для ныряния с поролоновым загубником! Это ручная работа демонов глубинного круга! В ней ты сможешь не просто дышать — ты сможешь говорить под водой, сохраняя дикцию актера драматического театра. К тому же я делаю тебе царскую скидку: доставка прямо на лицо, без примерки и очередей. Либо плати, либо отращивай жабры самостоятельно с помощью курса школьной биологии. Выбирай быстрее, твоя лужа уже закипает.

Вода в центре карьера действительно пошла крупной, дрожащей рябью.

Ультрафиолетовое свечение на глубине резко усилилось, наливаясь тяжелым, ядовито-синим огнем. По поверхности озера разошлась короткая приливная волна, с глухим плеском ударившая в песчаный берег и оставившая после себя дорожку шипящей пены. Внутренний радар в сознании Нико завыл на ультразвуке: таймер пространственного шва отсчитывал последние секунды до полного раскрытия зева.

— Списывай сотню, кровопийца, — процедил Нико сквозь зубы.

— Всегда к вашим услугам, господин главнокомандующий, — Малик театрально приподнял невидимую шляпу.

Системный счетчик в углу зрения моргнул, уменьшая баланс очков.

В тот же миг из проекции каталога выскользнул полупрозрачный сизый сгусток, больше похожий на каплю живого жидкого хрусталя. Не успел парень моргнуть, как субстанция мягко метнулась ему в лицо, скользнула под воротник ветровки и мгновенно впиталась в кожу на шее в районе кадыка.

Ощущение было странным: гортань обожгло сухим ментоловым холодом, дыхательные пути на мгновение перехватило, а затем под челюстью словно раскрылись невидимые, тончайшие лепестки. Воздух в легких стал плотным, звонким и удивительно легким, словно Нико вдохнул высокогорный озон после грозы. Барометрическое давление вокруг тела выровнялось: тяжесть тридцатиметровой толщи карьера перестала давить на барабанные перепонки.

— Пятьдесят девять минут пошли, — раздался удаляющийся голос де Сада. Демон уже растворялся в воздухе, поднимая бокал с абсентом: — Постарайся не захлебнуться собственным величием, ихтиандр. И не вздумай испортить брюки тиной — стирка в тариф не входит!

Нико стряхнул наваждение и перехватил фальшион поудобнее.

Клинок под водой будет тяжелым, но в ближней свалке без стали не обойтись. Главной ударной силой должны были стать не размашистые удары, а кавитационные гидроструи и сверхсжатые воздушные клинья, которые парень уже прокручивал в голове, адаптируя законы аэродинамики под водную плотность.

Парень глубоко вдохнул, опустил козырек кепки и шагнул с песчаной косы прямо в черную, ледяную воду заброшенного карьера.

Глубина приняла его мгновенно. Водная толща сомкнулась над головой тяжелым, глухим куполом, отрезая мир осенней ночи и погружая мага во тьму, где на самом дне уже распахивалась пасть чужого пространственного кошмара.

Водная толща за спиной взорвалась таким сокрушительным гидроударом, будто на дне котлована сдетонировал эшелон с тротилом.

Нико едва успел выставить за спину пружинящий вакуумный клин, когда его сорвало с донных плит и с бешеной скоростью швырнуло вверх. Кипящий водоворот из мутной взвеси, разорванных амфибий и сорванных с креплений кусков листового железа вытолкнул мага на поверхность за считанные секунды.

Юноша кубарем вылетел из пенного буруна, перемахнул через полузатопленную стрелу экскаватора и с глухим хрустом гравия приземлился на каменистую отмель карьера, куда тяжелыми, пенящимися бурунами накатывали мутные глинистые волны.

Слизистый фильтр «Gills of Abyss» на шее с легким шипением отслоился от гортани, отработав остаток своего времени и растаяв в воздухе липкими сизыми каплями. Нико жадно, судорожно втянул ночной воздух, сплевывая на мокрые камни горьковатую тину.

В небесах над чашей котлована разверзся настоящий погодный ад.

Низкие свинцовые тучи окончательно сомкнулись над промзоной, а ночная мгла трещала и озарялась ветвистыми грозовыми разрядами, беспрерывно хлеставшими в противоположный песчаный гребень. Сиреневые вспышки молний выхватывали из темноты пляшущие тени затопленных механизмов и вскипающее озеро, центр которого стремительно превращался в гигантскую сливную воронку.

И из этой кипящей черной бездны, вздымая трехметровые буруны и ломая вековые пласты песчаника, на сушу начала выползать Хозяйка Глубины.

Зрелище заставило бы любого бывалого ликвидатора покрыться холодным потом.

Чудовище по габаритам легко могло соперничать с груженым вагоном товарного поезда. Ее бесформенное, приплюснутое туловище обтягивала толстая, иссиня-черная бугристая шкура, сочащаяся едкой сукровицей и усеянная колониями паразитических ракушек Бездны. Всю переднюю половину монстра прикрывал массивный монолитный щит из серо-зеленой кости полуметровой толщины, похожий на носовой таран броненосца. Из-под этого панциря веером расходился десяток толстых шипастых щупалец, каждое толщиной со столетний дубовый ствол. Они были усеяны костяными крючьями и присосками с бритвенно-острыми венчиками, способными дробить гранитные валуны в мелкий щебень.

Монстр с мерзким, чавкающим ревом вгрызся передними щупальцами в береговую кромку и потащил многотонную тушу вверх по насыпи.

На пути твари стоял брошенный строителями гусеничный бульдозер с оторванным отвалом. Для Хозяйки Глубины эта груда железа оказалась не сложнее пустой пивной банки: одно из центральных щупалец лениво обвило кабину тягача, сжалось с чудовищным металлическим скрежетом, сминая стойки и выдавливая каленые стекла мелкой крошкой, после чего просто отшвырнуло разорванный остов в глубь карьера. Следом под тяжестью выползающего брюха с сухим треском лопнул брошенный вагончик-бытовка, превратившись в груду мятого профнастила.

— Ну и туша, — процедил Нико, перехватывая фальшион обеими руками.

Ноги в кедах прочно уперлись в мокрый щебень. Напитавшись воздухом, юноша сорвался вперед, смазавшись в воздухе неровной серой полосой.

План был прост и привычен: зайти в мертвую зону под прикрытием громового раската, рассечь основание ведущего щупальца и добраться до сочленений шейных позвонков.

Нико ушел под косой хлесткий удар левого отростка, вспахавшего гравий в полуметре от его бедра, взлетел на воздушной подушке на два метра вверх и обрушил тяжелую рессору Бориса точно на стык боковой складки шкуры монстра.

Удар был нанесен по всем канонам фехтовальной школы Небесного Престола, с полной отдачей мышц и поддержкой гравитационного стабилизатора. Но результат заставил мага заскрежетать зубами.

Вяз-з-зь…

Клинок не разрубил плоть. Лезвие фальшиона глубоко рассекло внешний слой ослизлой кожи, но тут же намертво увязло в плотной, резиноподобной волокнистой массе подкожной брони. Жир и запекшаяся смола Бездны сомкнулись вокруг стали, словно расплавленный битум, гася кинетический импульс без остатка. Тварь даже не вздрогнула от раны: для ее циклопических масштабов этот порез был не опаснее укуса слепня.

В следующее мгновение Нико едва успел дернуть рукоять на себя, высвобождая клинок встречным микровзрывом сжатого воздуха.

Над головой со свистом пронесся второй шипастый жгут, сорвавший капюшон ветровки и снесший за спиной парня двухтонный гранитный валун. Каменные осколки брызнули во все стороны, исхлестав артефактную ткань костюма.

Юноша отлетел назад на десять шагов, тяжело приземлившись на одно колено и чувствуя, как отдача от удара отдается ноющей болью в правом плече.

— Ты бы еще вилкой ее пощекотал, великий полководец! — раздался прямо над ухом язвительный, полный неподдельного сарказма вопль.

Малик де Сад материализовался на верхушке покосившегося столба линии электропередач, балансируя на узкой металлической траверсе с хрустальным бокалом в руке. Ветер трепал полы его темно-бирюзового блейзера, но маска из дыма оставалась совершенно невозмутимой:

— Погляди на нее! Это же ходячий мясокомбинат на самоходном шасси! Твоя карманная железяка для нее — чистая зубочистка! Она сейчас доползет до водоносного пласта, пустит туда свой вонючий рассол, и весь твой уютный городишко покроется язвами величиной с кулак! Либо включи мозги, архимаг, либо я прямо сейчас начинаю оформлять заказ на твой надгробный памятник из дешевого гипса!

— Заткнись и не отсвечивай, Малик! — прорычал Нико, поднимаясь на ноги.

Голова работала кристально чисто, отсекая боль и усталость. Старый магистр внутри него уже провел мгновенный тактический расчет.

Внешняя броня чудовища была неуязвима для поверхностных ударов второго круга. Костяной панцирь держал прямое попадание артиллерийского снаряда, а резиновая шкура гасила кинетику любых клинков. Рубить щупальца по одному — чистое самоубийство: у твари их десять, и каждое восстанавливалось за счет перекачки эфира из разлома.

Оставался лишь один уязвимый узел. Тот самый, через который хтонические бестии поглощали органику и выбрасывали ядовитый пар наружу.

Пасть.

Но чтобы достать сердце чудовища сквозь многослойный лабиринт глотки, обычного воздушного лезвия не хватит. Нужен был инструмент чудовищной плотности и пробивной силы.

Нико опустил фальшион, вонзив его острием глубоко в мокрый гравий у своих ног, и выставил вперед обе руки, широко расставив пальцы в аспидовых перчатках.

В солнечном сплетении юноши закипел настоящий шторм.

Он не стал раздувать вихрь в стороны. Вместо этого парень начал стягивать всю доступную ману, весь запас энтропии, полученный за ночной разгром ЧОПа, в одну-единственную точку прямо перед своими ладонями.

Это была принципиально новая форма стихийного синтеза. Нико соединил дикую, центробежную скорость сжатого атмосферного вихря с тяжелым, всепожирающим распадом темного пламени Бездны. Воздух между его руками сжался до плотности базальта, закручиваясь в узкий, вытянутый конус диаметром едва ли в полметра.

Пространство запело на такой высокой, ультразвуковой ноте, что мелкие камни под ногами начали мелко подпрыгивать и крошиться в песок.

«Черный Смерч».

Режущий бур абсолютной энтропии. Стенки воздушного конуса состояли из миллионов микроскопических лезвий вакуума, вращающихся со скоростью в несколько десятков тысяч оборотов в минуту, а острие сверкало ядовитой, маслянисто-черной пустотой, жадно расщепляющей сами молекулы окружающего газа.

Хозяйка Глубины почуяла угрозу.

Ее костяной щит на миг приподнялся, обнажая гигантскую, похожую на железнодорожный тоннель пасть. Внутри этой бездны, освещаемой фиолетовым светом внутренних органов, завращались три концентрических ряда метровых костяных клыков, перемалывающих гравий. Из глубины брюха чудовища с оглушительным хрипом поднялся столб удушливой кислоты, готовый накрыть всю отмель смертоносным дождем.

Это было окно возможностей шириной ровно в две секунды.

Нико не стал метать бур вперед — сопротивление набегающего кислотного потока неизбежно размыло бы геометрию заклинания на дистанции.

Маг сделал то, на что решился бы только абсолютный безумец или ветеран, потерявший страх перед смертью сотни лет назад.

Юноша сорвался с места навстречу чудовищу.

Вся инерция движения, вся кинетическая подушка «Зефирной поступи» и мощь перестроенных связок толкнули его вперед с ускорением истребителя на форсаже. Серая тень прочертила гравийную насыпь, уходя из-под падающих щупалец, взмыла над кипящей лужей кислоты и на предельной скорости, выставив вперед ревущий бур «Черного Смерча», врезалась прямо в распахнутую глотку монстра.

ВЖ-Ж-Ж-Ж-ИХ!

Звук входа был похож на то, как работающая циркулярная пила на полном ходу входит в кусок мерзлого мяса.

Нико влетел в пищевод твари на три метра в глубь туловища, запертый в собственном вакуумном коконе. Вокруг смыкались тонны живой, пульсирующей плоти, клыки-жернова скрежетали по внешнему контуру артефактной ткани олимпийки, а едкий желудочный сок пытался прожечь графитовую материю, шипя и закипая бурыми пузырями.

Но внутри этого кошмара глаза юноши горели чистым, ослепительным серебром с черным венцом Бездны.

— Жри, падаль, — прохрипел Нико прямо в пульсирующее нёбо чудовища.

И разжал руки, отпуская контроль над сжатым вихрем.

Энтропийный бур «Черного Смерча», лишившись удерживающего поля заклинателя, сдетонировал изнутри наружу.

Сжатый до предела вихрь развернулся в замкнутом объеме внутренних органов левиафана с чудовищной, запредельной яростью. Миллионы вакуумных серпов рванули во все стороны, разрезая внутренности, кости, желудочные мешки и кровеносные магистрали монстра на молекулярном уровне. Давление внутри туши подскочило до сотен атмосфер за долю мгновения.

Снаружи это выглядело так, будто гигантская туша чудовища внезапно надулась, словно резиновый мяч, ее костяной панцирь пошел ветвистыми трещинами, а затем многотонное тело просто разорвало на куски с глухим, потрясшим весь карьер громоподобным ударом.

БА-А-А-Х-Х-Х!

Взрывная волна разметала останки Хозяйки Глубины по всей отмели. Тонны черного ихора, куски разорванной шкуры, ошметки щупалец и осколки костяного щита дождем обрушились на прибрежные камни, зашипев на мокром гравии едкой серой пеной.

Ударной волной выбило остатки стекол в брошенной технике, а воду в котловане отбросило от берега трехметровым приливным валом.

В центре кровавого кратера, посреди дымящихся внутренностей и оседающей черной копоти, тяжело опустился на колени Нико.

Олимпийка от «Malik Gray» была сплошь покрыта шипящей слизью, но артефактные волокна уже жадно впитывали остаточное тепло химической реакции, сбрасывая грязь хлопьями сухого пепла. Правая рука юноши мелко подрагивала от перегрузки, дыхание вырывалось из груди хриплыми, рваными толчками, а в солнечном сплетении царила звенящая, холодная пустота.

Мана была выжжена до самого донышка. Но тварь была мертва.

Над растерзанной тушей в ночном воздухе медленно кристаллизовалась темно-синяя, глубокая пространственная искра размером с человеческую голову.

Сердце Разлома. Главная добыча этой ночи.

Сверху, плавно планируя на полах своего темно-бирюзового блейзера, прямо на дымящийся обломок костяного щита опустился Малик де Сад. Демон отряхнул невидимую пылинку с манжеты и сдержанно, с явным удовольствием похлопал в ладоши в белых перчатках:

— Ну надо же. Варварство, конечно, чистейшей воды. Никакой грации, залез чудовищу в брюхо, как глист-переросток… Но признаю, Осеев: разнести эту гору сала на атомы изнутри — это было эффектно. Наша публика в преисподней аплодирует стоя.

Нико поднял голову, тяжело усмехнувшись сквозь кровавую слюну на губах:

— Заткнись… и помоги достать камень…

Впереди был Третий круг магии, и отступать назад маг не собирался.

Старая розетка над плинтусом тихо зудела, выплевывая в стылый полумрак комнаты тяжелый, въедливый дух горелого винила и паленой канифоли.

Чугунная батарея под подоконником едва теплилась, не справляясь с сырым сквозняком, который тянуло сквозь рассохшиеся рамы вместе с первыми хлопьями мокрого снега. Общежитие еще спало, за тонкими фанерными перегородками слышался монотонный перестук капель в умывальнике, а в углу сорок седьмой комнаты царила духота, замешанная на остывшем черном чае и затянувшемся молчании.

Костя сидел на самом краю продавленной панцирной койки, поджав под себя босые ноги и вцепившись побелевшими пальцами в края застиранного шерстяного одеяла.

Очки с перемотанной синей изолентой дужкой сползли на кончик носа, открывая налившийся багровой синевой фингал, но парень даже не пытался их поправить. Его широкий лоб блестел от липкой испарины, дыхание срывалось на прерывистый свист, а взгляд остекленевших глаз был намертво прикован к мерцающему экрану мобильного телефона, лежащего на газете посреди крошечного столика.

Нико стоял у окна, накинув на плечи полы нового угольно-черного пальто-кейпа.

После ночной бойни на песчаном карьере обновленное тело магистра третьего круга звенело плотной, густой силой: кости, перестроенные пространственной эссенцией, не знали усталости, а в солнечном сплетении ровно ворочался тяжелый штормовой вихрь. Магия грела кровь лучше любого камина, но от тишины, повисшей в комнате, веяло холодом совершенно иного рода.

— Чайник выключи, проводка полыхнет, — негромко произнес Нико, кивнув на чадящий шнур.

Костя вздрогнул всем телом, словно его огрели мокрым полотенцем по шее, медленно поднял голову и посмотрел на соседа мутным, не видящим взглядом:

— Осеев… Всё. Это конец. Нас просто закатали в асфальт.

— Выкладывай толком, — Нико подошел к столу, выдернул вилку из искрящей розетки и опустился на табурет напротив. — Без драматургии и метафор. Что там стряслось, пока я ходил за сигаретами?

Костя судорожно сглотнул, ткнул дрожащим пальцем в экран смартфона и придвинул аппарат к руке мага.

Общий чат второго курса театрального училища буквально разрывался от сотен истеричных сообщений. Студенты сыпали восклицательными знаками, пересылали смазанные фотографии с крыльца главного корпуса и короткие голосовые сообщения, сквозь которые пробивался плач старосты курса:

— В семь утра приехали, Нико… — голос режиссера дрожал мелкой, противной дрожью. — Три уазика и две гражданские иномарки с мигалками. Пожарный надзор, налоговая инспекция, ОБЭП и городская прокуратура. Никаких предупреждений, сразу взломали кабинет директора ломом, изъяли все бухгалтерские книги, компьютеры опечатали, а архив на первом этаже залили пеной под предлогом нарушения норм безопасности. Петр Сергеевич пытался им постановление суда показать… Они его даже слушать не стали. Следователь швырнул старику под ноги бумагу об аресте имущества и предписание на снос здания.

Костя перевел дух, зажмурился и с силой провел ладонью по лицу, сдирая пластырь со сломанной брови:

— Сердце не выдержало. Упал прямо на ковер у себя в приемной, скорая сорок минут откачивала во дворе под дождем. Увезли в областную кардиологию, обширный инфаркт. Врачи говорят, шансов дотянуть до вечера почти нет. А на парадные двери училища уже повесили цепи и сваркой прихватили. Всё, приехали. Нет больше училища.

Нико молча слушал, и лицо его постепенно каменело, превращаясь в бесстрастную мраморную маску.

Вадим Красовский не стал тратить время на повторную отправку наемников с пистолетами. Получив отпор на шоссе и потеряв базу с кристаллами, архимаг Иллюзий пустил в ход то оружие, против которого бессильны воздушные клинки и кинетические щиты: государственную машину, штампы чиновников и продажных силовиков.

— Это еще не всё, — выдавил Костя, роняя руки на колени. — Полчаса назад Данила из порта звонил. Орал в трубку так, что динамик хрипел… В мастерскую «Северного Клыка» вломился ОМОН в масках.

Нико чуть прищурился, и в глубине его зрачков блеснула серебряная искра:

— Борис?

— В изоляторе временного содержания на Гагарина, — прошептал Костя. — Двери ангара срезали автогеном, ребят положили мордами в бетон прямо в грязь, у Данилы ребра трещат. Нашли в дальнем углу кузницы три незарегистрированных охотничьих карабина со спиленными номерами, две гранаты и ящик патронов. Боря орал, что ему эту дрянь менты сами под верстак подкинули, когда свет вырубили, но кто его слушать станет? Шьют незаконный оборот оружия группой лиц по предварительному сговору и подготовку диверсии. Следователь прямым текстом сказал: дед сядет лет на десять, если не подпишет признание, что клуб готовил боевиков для криминальных разборок.

Нико медленно барабанил пальцами в аспидовых перчатках по столешнице.

Каждый удар отдавался глухим, мягким щелчком, поглощаемым артефактной кожей. Схема читалась предельно ясно, словно страница из древнего трактата по осадной войне: Вадим выбивал из-под ног противника все точки опоры, перекрывал кислород и лишал любого прикрытия. Он бил не по Нико, он методично выжигал пространство вокруг него, заставляя корчиться тех, кто случайно оказался рядом.

Внезапно телефон на столе коротко, сухо пискнул, принимая входящее мультимедийное сообщение с неизвестного цифрового номера.

Костя машинально потянулся к аппарату, коснулся сенсора, и лицо парня в ту же секунду помертвело, налившись серым, пепельным оттенком. Глаза режиссера расширились от дикого, животного ужаса, нижняя челюсть затряслась, а из горла вырвался нечеловеческий, задушенный хрип.

Телефон выскользнул из его одеревеневших пальцев, звякнув стеклом об эмалированную кружку.

Нико перехватил трубку, повернув экран к себе.

На дисплее висели три четкие, сделанные с длиннофокусного объектива фотографии высокого разрешения.

На первом снимке пожилая усталая женщина в простом бежевом пальто и вязаной шапке выходила из обшарпанного панельного подъезда с сеткой, в которой лежали буханка серого хлеба и пакет молока. На втором — та же женщина переходила узкую дорогу провинциального райцентра, а в двух метрах от нее в кадр попал бампер тяжелого черного джипа с тонированными стеклами. На третьем снимке объектив приблизил ее лицо крупным планом: женщина улыбалась кому-то за кадром, совершенно не подозревая, что на ее груди сфокусирована оптическая сетка наблюдения.

Внизу под фотографиями красовалась лаконичная строчка текста, набранная ровным машинным шрифтом:

— Это мама… — Костя сполз с кровати на колени прямо на холодный линолеум, схватившись руками за голову и раскачиваясь из стороны в сторону. Сквозь его пальцы закапали крупные, тяжелые слезы. — Нико, это же мама… Она в Каменске живет, за триста километров отсюда… Она вообще ни при чем! Господи, откуда они знают адрес? Откуда у них мой номер?! Что им нужно от нас?!

Режиссер задрал заплаканное лицо, с отчаянием глядя на стоящего перед ним рыжего юношу:

— Скажи мне, что происходит! Те машины у котельной, этот разгром… Они же убьют ее, Нико! Просто собьют во дворе и свалят на гололед! Надо в милицию бежать, надо звонить в область, надо…

— Заткнись, — негромко, но с такой ледяной, сокрушительной тяжестью произнес Нико, что Костя мгновенно захлебнулся собственным криком, осекшись на полуслове.

Воздух в тесной комнате общежития застыл, налившись тяжестью свинцовой плиты.

Оконные стекла тихо, жалобно задребезжали в пазах: невидимый вихрь третьего круга, повинуясь воле хозяина, на долю секунды прижал атмосферное давление к полу, выжигая остатки паники. Нико стоял над дрожащим приятелем, глядя сквозь него с той пугающей высоты, с которой древние полководцы смотрели на горящие переправы.

Столетний опыт войны с Бездной разложил партию на простые, ясные слагаемые.

Вадим Красовский не просто запугивал. Старый ростовщик и манипулятор сознательно выстраивал капкан. Он знал, что Нико не станет сидеть сложа руки. Он ждал, что разъяренный маг ветра, движимый благородной яростью, сорвется с катушек, ворвется в здание районного отдела полиции с оружием в руках, разметет дежурную часть воздушными таранами и попытается отбить Бориса силой.

И в эту самую секунду захлопнется настоящая ловушка.

У входа будут дежурить телевизионные группы центральных каналов, спецназ ФСБ и десятки скрытых камер. Красовскому не нужно было убивать Нико лично на улице города: ему было достаточно выставить его безумным вооруженным террористом, психопатом-одиночкой, объявив на всю страну план «Перехват» и задействовав армейские части. А пока Нико будет отбиваться от пуль регулярных войск, верховный архимаг Иллюзий спокойно снесет училище, заберет монастырский разлом и выпьет души оставшихся заложников без единого свидетеля.

«Дешевый трюк, ростовщик, — подумал Нико, глядя на экран с фотографией чужой матери. — Ты привык играть жизнями смертных, как фигурами на доске. Но ты забыл главное правило нашей старой коллегии: буря никогда не бьет туда, где ее ждут».

Парень медленно опустился на корточки перед Костей, протянул руку и крепко, до хруста сжал плечо дрожащего режиссера сквозь болотный свитер:

— Слушай меня внимательно, Птицын. Смотри мне в глаза.

Костя судорожно поднял мокрый, перепуганный взгляд.

В серебряных радужках Нико не было страха, злости или суеты. Там царил лишь холодный, расчетливый покой глубокого колодца, заглянув в который, парень внезапно почувствовал, как первобытная паника внутри отступает, уступая место тяжелому оцепенению.

— С твоей матерью ничего не случится, — раздельно, вбивая каждое слово прямо в сознание друга, произнес Нико. — Им не нужна пожилая женщина в Каменске. Она — наживка, чтобы ты визжал, а я побежал ломать двери вслепую. Если они тронут ее сейчас, они потеряют рычаг давления. У нас есть время.

— С-сколько?.. — заикаясь, выдохнул Костя.

— До вечера. Ты сейчас встаешь, умываешься ледяной водой и садишься на кровать. Запираешь дверь на оба оборота и цепочку. Никому не открываешь, к окнам не подходишь, на звонки с незнакомых номеров не отвечаешь. Если кто-то начнет ломать замок — вылезаешь через форточку на пожарную лестницу и бежишь к коменданту. Ты понял меня?

— А ты… ты куда? — Костя вцепился в рукав его черного кейпа. — Нико, не делай глупостей! Там ОМОН, там полиция, тебя убьют!

— Меня трудно убить, Костик, — Нико чуть заметно усмехнулся краешком губ, поднимаясь во весь рост и одергивая полы пальто. — Особенно тем, кто привык воевать чужими руками. Я иду вытаскивать дядю Борю.

— Как?! Ты собрался штурмовать райотдел?!

— Зачем штурмовать, если можно просто зайти в гости и вежливо побеседовать со следователем? — парень достал из кармана артефактную кепку и привычным движением натянул ее до самых бровей, скрывая серебряный блеск глаз. — Закон у нас суров, режиссер. Но в руках грамотного постановщика любая казенная трагедия легко превращается в фарс. Сиди тихо. Я скоро вернусь.

Нико шагнул к двери, повернул ключ в замке и выскользнул в полутемный коридор общежития, растворяясь в утренней серости.

В кармане его нового пальто ровно гудела защищенная флешка с компроматом из сейфа полковника Зубова, а в груди звенел Третий круг магии. Партия переходила в эндшпиль, и Нико собирался поставить столичным кукловодам шах на их собственном поле.

Длинная люминесцентная лампа под закопченным потолком четвертого этажа билась в затяжном предсмертном припадке.

Стеклянная трубка то вспыхивала мертвенным белесым огнем, выхватывая из темноты облупленные панели стен, то с треском гасла, погружая коридор в мутную синеву октябрьской ночи. На улице давно перевалило за полночь. За тонкими фанерными дверями студенческих комнат царила та глухая, обманчивая тишина, которая бывает в общежитиях только перед сессией: редкий храп за переборками, монотонное бульканье воды в стояке да протяжный скрип рассохшихся ступеней на лестничных маршах, остывающих после дневной беготни.

В сорок седьмой комнате пахло аптечной валерьянкой, крепким остывшим чаем и железом.

Марина сидела на табурете возле окна, зябко кутаясь в свой объемный светлый кардиган. Девушка прибежала в общежитие еще в девять вечера, проскользнув мимо дремавшей на вахте тети Клавы, едва городские новостные каналы взорвались первыми сообщениями о скандале в районном отделе милиции и освобождении Бориса. Услышав от Кости про утренний обыск, угрозы матери и разбитый параличом директора, студентка наотрез отказалась уходить в свой корпус. Теперь она молча грела озябшие пальцы о граненый стакан, тревожно вглядываясь в темные силуэты деревьев за стеклом.

Костя лежал на койке лицом к стене, натянув одеяло до самого затылка. Парня все еще била мелкая, нервная дрожь: приступ дикой паники после звонка с угрозами матери отпустил, но на смену ему пришла тупая, свинцовая апатия.

Нико стоял посреди комнаты, не снимая своего нового темного пальто-кейпа.

Материал из шерсти Бездны лежал на плечах плотно, отсекая промозглый сквозняк из щелей в раме. С тех пор как юноша вернулся из райотдела, он почти не произнес ни слова, лишь методично слушал ночной город.

После прорыва на Третий круг магии мир вокруг него перестал быть глухим набором случайных шумов. Нико кожей чувствовал циркуляцию атмосферных пластов над районом, слышал шелест шин на дальнем проспекте и вибрацию трансформаторной будки во дворе. И среди этого привычного фона все отчетливее проступала вязкая, чужая статика.

Красовский не стал бы ждать утра.

Потеряв юридический рычаг давления и получив позорную огласку взятки в кабинете следователя, архимаг Иллюзий лишился возможности действовать под прикрытием милицейских погон. Для столичного хищника такого калибра это означало лишь одно: маски сброшены, правила отменены, а свидетелей нужно зачищать самым грязным и быстрым способом.

— Нико… — тихо позвала Марина, не оборачиваясь от окна. — Может, закроем форточку? Тянет холодом. И снег пошел сильнее.

— Не надо, — негромко отозвался парень. — Воздух должен двигаться.

И в эту секунду где-то далеко внизу, у главного входа в жилой корпус, тонкая нить сквозняка дернулась и оборвалась.

Нико медленно прикрыл веки.

В глубине черепа серебряные радужки провернулись, запуская «Око Бездны» на максимальную глубину восприятия. Стены общежития потеряли плотность, превратившись в полупрозрачные клети из серого камня и арматуры. Взгляд мага прошил четыре железобетонных перекрытия, устремляясь в крошечный вестибюль первого этажа.

В застекленной вахтерской будке горел тусклый ночник.

Тетя Клава — бессменная шестидесятилетняя стражница общежития в пуховом платке — еще минуту назад вязала носок, поглядывая в маленький переносной телевизор. Но сейчас спицы выпали из ее застывших рук.

Сквозь замочную щель входной двери внутрь помещения просочился тяжелый, маслянистый сгусток фиолетового тумана. Психотропный импульс чудовищной плотности ударил пожилой женщине точно в основание продолговатого мозга. Вахтерша даже не успела вскрикнуть: голова в платке тяжело опустилась на журнал дежурств, дыхание выровнялось, замедляясь до трех ударов в минуту. Ментальный блок запечатал ее сознание в глубокий летаргический сон, разорвать который обычный человек не смог бы в течение суток.

Входная вертушка турникета провернулась без единого звука.

В холл скользнули трое.

Они были одеты в глухие комбинезоны из матовой графитовой синтетики, не шуршащей при движении, высокие штурмовые ботинки с мягкой каучуковой подошвой и черные балаклавы, оставляющие открытыми лишь узкие прорези глазниц. На предплечьях нападающих тускло поблескивали наручные блоки пси-стимуляторов, а на бедрах висели короткие пистолеты-пулеметы с толстыми цилиндрами интегральных глушителей.

Но это были не простые наемники, какими Красовский набивал свои фургоны на трассе.

Сквозь духовное зрение Нико видел ауры гостей: плотные, тренированные ментальные ядра, оплетенные рунами школы Разума. Вадим прислал личную группу захвата — профессиональных ликвидаторов, способных ломать волю жертвы на расстоянии, стирать воспоминания и заставлять людей выходить из окон с улыбкой на лице.

Троица двигалась по лестнице идеально синхронно, прижимаясь к краям ступеней, где бетон не издавал предательского скрипа. Их мысли текли в закрытом телепатическом канале, который Нико перехватил краем восприятия:

«Объект в сорок седьмой. С ним двое гражданских: девчонка и режиссер. Режиссера упаковать живым для давления на родню, девку использовать как щит. Осеева брать только с повреждением опорно-двигательного аппарата, колени прострелить сразу. Работаем чисто, без шума».

Первый этаж. Второй. Третий.

Ликвидаторы поднимались наверх с пугающей скоростью тренированных хищников. До выхода на четвертый этаж оставалось меньше двадцати секунд.

Нико открыл глаза. Серебро в его зрачках горело ровным, безжалостным огнем.

— Сидите здесь, — голос юноши прозвучал негромко, но с такой тяжелой, металлической силой, что Марина мгновенно застыла с поднятой рукой, а Костя на кровати замер, боясь пошевелиться. — Дверь за мной закрыть на засов. Что бы вы ни услышали, нос в коридор не высовывать.

— Нико, что там?.. — Марина побледнела, вскакивая с табурета.

— Гости из столицы, — бросил он через плечо, шагнув к выходу. — Приехали забирать долги.

Дверь сорок седьмой комнаты приоткрылась ровно настолько, чтобы юноша успел выскользнуть наружу, и тут же мягко захлопнулась. Изнутри сухо щелкнул стальной засов.

Нико остался один в длинном, полутемном коридоре четвертого этажа.

Люминесцентная лампа под потолком продолжала дергано мигать, роняя сизые блики на потертый линолеум и ряды одинаковых фанерных дверей, за которыми спали ничего не подозревающие студенты. Из дальнего конца лестничной клетки донесся первый, едва слышный щелчок: пружина противопожарной двери натянулась, впуская гостей на этаж.

Маг медленно расставил ноги на ширину плеч, поправляя полы кейпа.

Устраивать перестрелку или шумную резню посреди жилого общежития было нельзя. Шальная пуля калибра девять миллиметров прошьет фанерную дверь любой комнаты насквозь, убив спящего второкурсника на матрасе. Крик боли или звук взрыва поднимет на ноги все четыре этажа за полминуты, превратив узкий коридор в давку перепуганной толпы.

Пришло время пустить в дело главное оружие Магистра Бури.

Нико глубоко вздохнул и плавно, без единого лишнего жеста раскрыл обе ладони в стороны, опустив пальцы к полу.

В солнечном сплетении ровно, с утробным гулом провернулось обновленное ядро Третьего круга.

Абсолютный домен «Вакуумное поле» развернулся во всю длину коридора за сотую долю секунды.

Невидимая граница купола охватила пространство от лестничной площадки до запасного выхода, намертво запечатав объем между полом и потолком.

Эффект наступил мгновенно: коридор словно вырезали из ткани реальности. Воздух внутри поля потерял способность проводить акустические вибрации — в замкнутом пространстве воцарилась абсолютная, противоестественная глухота, в которой исчез даже шум дыхания самого мага. Любой звук, рожденный внутри купола, гасился на молекулярном уровне, не имея ни единого шанса пробиться сквозь фанерные двери соседних комнат наружу.

В этот миг из-за угла лестничного пролета показался головной боевик группы захвата.

Наемник двигался в низком приседе, ведя стволом пистолета-пулемета сектор перед собой. Увидев стоящую прямо посреди коридора одинокую фигуру в черном длинном пальто, оперативник среагировал с безупречным профессионализмом: никаких окликов, никаких предупреждений.

Оружие в его руках мгновенно вскинулось к плечу, целясь ровно в правое колено Нико. Палец плавно выбрал свободный ход спускового крючка.

Щелк.

Боек ударил по капсюлю, но ожидаемой очереди не последовало.

Внутри вакуумного поля пороховой заряд в патроне не нашел кислорода для полноценного расширения газов, а воздух внутри канала ствола просто отсутствовал, сорвав компрессию. Из глушителя вырвался лишь жалкий сноп бледных искр, пуля выплюнулась из нареза с глухим хлопком и, потеряв всю кинетическую энергию в плотном фронте сопротивления, бессильно стукнулась о носок ботинка Нико, упав на линолеум.

Глаза наемника за прорезями балаклавы расширились от шока.

Двое идущих следом боевиков уже выскочили на этаж, мгновенно оценив ситуацию. Поняв, что огнестрел выведен из строя неизвестной аномалией, командир тройки отбросил оружие на ремне за спину и выбросил вперед обе руки, активируя наручные пси-контуры.

Воздух перед нападающими вспыхнул ядовитым, сиреневым свечением.

Трое менталистов объединили свои ядра в единую ударную цепь, выстреливая по коридору скоординированным ментальным тараном. Волна концентрированной психической боли, способная расплющить рассудок слона и вызвать мгновенное кровоизлияние в мозг, метнулась к стоящему юноше.

Нико даже не шелохнулся.

На уровне Третьего круга его сознание, закаленное веком войны в цитадели Кель и сплавленное с ледяной энтропией Бездны, напоминало гранитный волнорез. Психический удар наемников с сухим звоном разбился о ментальный щит мага, словно горсть мелких брызг о броню линкора, не оставив на нем даже царапины.

— Моя очередь, — одними губами произнес Нико.

Слов не было слышно — вакуум поглотил звук начисто.

Из широких пространственных складок кейпа в правую руку юноши скользнула тяжелая, матовая рукоять фальшиона Бориса. Гравитационный узел в металле отозвался мягким толчком, и трехкилограммовая закаленная рессора сорвалась в смертоносный танец.

Нико сократил дистанцию в десять метров за один неуловимый скользящий шаг.

«Зефирная поступь» под подошвами кед не оставила на линолеуме ни единого следа. Головной ликвидатор только начал выхватывать из набедренной кобуры тактический нож, когда черное лезвие фальшиона вошло ему под подбородок.

Удар был нанесен с хирургической, беспощадной точностью: клинок рассек гортань и основание черепа без единого звука. Наемник даже не успел осознать смерть — тело бойца обмякло, и Нико встречным потоком сжатого воздуха мягко уложил труп на пол, не позволив костям стукнуть о бетон.

Второй номер попытался отпрянуть назад к лестнице, выставляя перед собой защитный пси-купол.

Нико не стал рубить барьер сталью. Маг просто сжал кулак левой руки, схлопывая атмосферное давление вокруг головы противника до отрицательных величин.

Внутри шлема оперативника мгновенно лопнули барабанные перепонки и сосуды глазных яблок. Мужчина судорожно вцепился пальцами в ткань балаклавы, из-под которой хлынула темная кровь, согнулся пополам от невыносимого болевого шока, и в следующее мгновение тяжелый обух фальшиона снес ему шейные позвонки одним коротким, поршневым ударом.

Оставался командир группы.

Осознав, что перед ним не студент, а чудовище высшего ранга, последний псионик в панике дернулся к пожарному выходу, пытаясь выбить плечом железную створку и спрыгнуть в лестничный пролет.

Нико повел кончиком клинка снизу вверх.

Узкий серп темного ветра толщиной в бритвенное лезвие прочертил воздух коридора, рассекая сухожилия под коленями беглеца. Наемник с глухим стуком рухнул на четвереньки, зажимая растерзанные ноги руками и с ужасом глядя через плечо на приближающегося юношу.

Коридор тонул в абсолютном, мертвом безмолвии.

Под мерцающей трубкой дневного света Нико подошел к поверженному командиру, наступил подошвой кеда на его правую кисть, намертво прижимая пальцы к полу, и опустил дымящееся острие фальшиона ровно между глазницами черной маски.

Вся схватка заняла ровно двенадцать секунд. Ни один спящий студент за фанерными перегородками так и не проснулся.

Под козырьком кепки Нико холодно блеснули две серебряные монеты глаз, а на губах мага застыла тонкая, хищная усмешка:

— Ну что, переговорщики… Теперь поговорим о том, как устроен пентхаус вашего хозяина в Москве.

В полуподвале кузницы «Северного Клыка» стояла плотная, сосредоточенная тишина, сквозь которую ровно и басовито гудело раздуваемое пламя большого горна.

Здесь пахло прокаливаемым песком, едкой бурой, машинной смазкой и сырым осенним сквозняком, изредка пробивавшимся сквозь низкие забранные решетками продухи под самым потолком. После утреннего штурма ОМОНа и разгрома в райотделе входная дверь ангара была временно прихвачена толстыми стальными уголками на мощных болтах, а вдоль кирпичных стен выстроились массивные ящики с инструментом.

Звон молотков по наковальням звучал размеренно, без суеты. Удар, короткая пауза, глухое шипение остужаемого металла.

Борис стоял у верстака, орудуя тяжелыми слесарными клещами. Кузнец успел переодеться в плотную брезентовую куртку, из-под которой виднелся темный шерстяной воротник, а на широком закопченном лице застыло суровое, хмурое выражение. Мужик периодически поглядывал на расстеленную на верстаке грубую холщовую ветошь, где ровным рядком лежали толстые полосы электротехнической меди.

Нико сидел на высокой деревянной колоде напротив, не снимая своего длинного темного пальто-кейпа.

Юноша держал на коленях стальную плиту, аккуратно выводя на заготовках сложную вязь арканных знаков с помощью тонкого каленого зубила. Каждый удар маленького молотка по бойку сопровождался не просто механическим нажимом: в мягкий податливый металл вливалась тугая струя спрессованного воздуха третьего круга, намертво связывающаяся с кристаллической решеткой меди.

— Сидеть на заднице в этой норе и ждать гостей больше нельзя, дядь Борь, — не отрывая взгляда от серебрящейся под резцом полосы, произнес Нико. — Ночные жмурики на общажной кухне — только первая ласточка. Вадим понял, что ментами меня не взять, а значит, следующий удар будет без предупреждений и без судебных приставов. Он может просто прислать пару фургонов с баллонами хлора под окна или заложить заряд в подвал жилого корпуса.

Борис сплюнул под ноги, шумно выдохнув сквозь прокуренные усы:

— Знаю я такие методы. В девяностые на карьерах похожие деятели целые бригады в бетон закатывали, глазом не моргнув. Только куда ты дернешься против такой махины, студент? У него за спиной миллиарды, ЧОПы по всей стране и половина министерств на коротком поводке.

— Вот именно поэтому глухая оборона — прямой путь на кладбище, — Нико отложил зубило, подняв готовую медную полосу на уровень глаз. — На его территории правила диктует он, пока мы сидим по углам и отбиваемся от мелких сошек. Чтобы перекрыть вентиль, нужно отрезать змее голову прямо в ее гнезде. Я еду в Москву. Завтра утром он должен думать не о том, как снести училище, а о том, как спасти собственную шкуру.

Кузнец на секунду замер, затем опустил клещи на наковальню и тяжело посмотрел на парня из-под седеющих бровей.

В глазах старого мастера не было страха — лишь глубокое, мрачное понимание того, какую цену обычно платят за подобные вылазки.

— Один пойдешь? — коротко спросил Борис.

— В столице толпа только мешает. Один вход, один удар, один выход. Но мне нужно быть уверенным, что за спиной не останется пепелища. Пока меня не будет, этот город должен превратиться в закрытую крепость.

Нико протянул кузнецу заготовку:

— Грей в горне до вишневого, дядь Борь. Только не пережги, медь поплывет. Нужно посадить на круг и свести концы внахлест.

Работа закипела слаженно, точно по отработанной армейской схеме.

Медь была выбрана не случайно: чистый металл обладал наивысшей проводимостью не только для электрического тока, но и для тонких эфирных вибраций. Нико наносил на внешнюю сторону каждого браслета защитные глифы Небесного Престола — замкнутый ветряной контур, работающий по принципу клетки Фарадея для человеческого сознания.

Когда раскаленный обруч погружался в чан с мыльной водой, парень накрывал пар ладонью, вбивая в остывающую структуру микроскопические капли сжатого вакуума. Любая ментальная атака, любая попытка внушения или пси-сканирования со стороны Красовского при контакте с таким экраном должна была разбиваться о встречный вихревой резонанс, вызывая обратный удар в голову нападающего.

К полудню на верстаке тускло поблескивали четыре массивных, идеально подогнанных браслета.

Тяжелые медные кольца с глубокой чеканкой напоминали древние воинские наручи, но легко прятались под манжетами обычных курток или свитеров.

Тяжелая железная створка полуподвала глухо стукнула, и по винтовой лестнице торопливо спустились трое.

Впереди шел Данила «Кабан» — огромный, широкоплечий парень с портовым загаром и свежим желто-зеленым кровоподтеком на скуле, заработанным во время утренней облавы ОМОНа. За ним следовали Марина в своем светлом кардигане, накинутом поверх теплой фланелевой рубашки, и бледный, осунувшийся Костя, судорожно сжимавший ремень чехла с видеокамерой.

— Боря, мы на связи с ребятами из речного порта, — с порога басовито загудел Данила, стряхивая с шапки мокрый снег. — Водилы с автобазы готовы подогнать пару самосвалов, если менты опять начнут мудрить с оцеплением. Нас просто так в асфальт не закатаешь, мы им устроим забастовку на путях!

— Уймись, Кабан, митинговать он собрался, — оборвал его кузнец, вытирая засаленные руки ветошью. — Ломы и плакаты оставь для демонстраций. Дело серьезнее, чем тебе кажется.

Нико поднялся навстречу вошедшим, сгреб с верстака медные браслеты и подошел к друзьям.

— Надевайте, — парень протянул по кольцу Марине и Косте, затем вложил широкий обруч в здоровенную лапу Данилы. — На левое запястье, прямо к коже. Снимать запрещаю. Даже в душе.

Марина взяла тяжелый металл, повертела его в тонких пальцах, вглядываясь в странные спиралевидные насечки, и подняла на Нико серьезный, спокойный взгляд:

— Это то, о чем ты говорил ночью на кухне?

— Защита от ментального внушения, — коротко подтвердил Нико. — Если кто-то из людей Вадима попытается покопаться в ваших мозгах, внушить панику или заставить открыть дверь, браслет перехватит импульс и сожжет чужой канал связи. Больше никаких фокусов со снотворным туманом и гипнозом.

Костя торопливо натянул медь на сухое запястье, задвинув кольцо под рукав своего растянутого свитера, и нервно поправил очки, перемотанные изолентой:

— А оно… током не дернет?

— Если не будешь совать пальцы в распределительный щит, не дернет, — усмехнулся Нико, но тут же помрачнел, повернувшись к Борису и Даниле. — Теперь главное. Училище закрыто, но фундамент монастыря под актовым залом остается главной целью «Апекса». Им нужна земля. Общежитие — вторая точка. Там студенты, там Костя, там архив. Борис, бери ребят из клуба.

Кузнец молча кивнул, подошел к дальней стене мастерской и сорвал с тяжелого фанерного шкафа навесной замок.

Дверцы распахнулись со скрипом. Внутри на деревянных ложементах стройными рядами стояли вовсе не турнирные затупленные спадоны для фестивалей. Там тускло блестели закаленной сталью боевые топоры на длинных топорищах, кованые клевцы, массивные фальшионы из рессорной стали с бритвенной заточкой, тяжелые щиты, обитые полумиллиметровым железом, и несколько охотничьих гладкоствольных ружей двенадцатого калибра в промасленных чехлах.

— Спортивные танцы закончились, — глухо произнес Борис, доставая из шкафа массивную секиру и протягивая Даниле полуторный меч с тяжелым яблоком. — Клуб «Северный Клык» переходит на казарменное положение. Десять человек дежурят в фойе общаги вместе с вахтой. Еще восемь сажаем по периметру училища под видом ночной охраны здания от мародеров. Если кто-то без погон или в масках сунется через забор — рубим сухожилия на месте, потом вызываем городскую скорую.

Данила хищно осклабился, взвесив клинок на ладони:

— Давно пора было это железо в дело пустить. Пусть только сунутся, столичные хлыщи. Мы им быстро географию напомним.

Марина подошла к Нико почти вплотную. Девушка не стала задавать лишних вопросов и устраивать сцен прощания — вчерашняя уборка крови на полу кухни окончательно выжгла из нее наивную студенческую мягкость.

Она поправила воротник его темного кейпа, коснувшись пальцами плотного сукна, и негромко произнесла:

— Поезд в одиннадцать сорок?

— Да. Скорый, через пару часов буду на перроне.

— Не смей там геройствовать попусту, Осеев, — Марина посмотрела ему прямо в серебряные глаза, и в ее голосе прорезалась едва уловимая дрожь, которую она тут же подавила усилием воли. — Сделай то, зачем едешь, и возвращайся живым. Мы удержим это место. Обещаю.

— Я знаю, Марин, — Нико чуть улыбнулся одними уголками губ, мягко сжав ее ладонь в своей черной аспидовой перчатке. — Берегите себя.

К полуночи вокзальная площадь провинциального узла почти вымерла.

С низкого неба валил густой, мокрый снег, налипая на ржавые стрелочные переводы и превращая перрон в темное, скользкое месиво. Из репродуктора на столбе монотонно доносились хриплые объявления о задержках товарных составов, а в воздухе стояла привычная железнодорожная смесь из запаха сырого антрацитового дыма, мазута, шпального креозота и стылой осенней сырости.

Нико шел по дальнему краю платформы, надвинув артефактную кепку до самых бровей.

Полы пальто-кейпа мягко колыхались в такт шагам, отсекая ледяной ветер, а за плечами под тканью надежно прятался чехол с тяжелым рессорным фальшионом. Тело третьего круга двигалось легко, неслышно, игнорируя холод и слякоть под ногами.

У девятого тупика уже пыхтел длинный скорый поезд «Новокузнецк — Москва».

Темно-зеленые вагоны были покрыты ледяной коркой, из труб титанов валил сизый дымок, а редкие сонные пассажиры торопливо втягивались в тамбуры, показывая билеты хмурым проводникам в форменных шинелях.

Нико остановился под тусклым светом фонаря возле заколоченного багажного отделения, размышляя, как проще миновать контроль без паспорта на чужое имя.

— Ну и трущобы, святые угодники преисподней, — раздался из тени за штабелем ящиков знакомый, приторно-сладкий голос, пахнущий горьким миндалем и трубочным табаком.

Воздух дрогнул, и прямо на деревянном ящике из-под тормозных колодок материализовался Малик де Сад.

Демон был великолепен: угольно-черная шуба из меха адских горностаев с широким воротником, цилиндр, сдвинутый набекрень, дымчатая маска с мерцающими углями глаз и неизменная обсидиановая трость, на которую куратор опирался обеими руками в белоснежных лайковых перчатках.

— Осеев, твоя тяга к провинциальной романтике когда-нибудь сведет меня в могилу во второй раз, — де Сад брезгливо приподнял трость, стряхивая с нее налипший комок мокрого снега. — Шпалы, чад угля, пьяные путейцы с ломами… И этот человек собирается штурмовать цитадель верховного магистра Разума! Ты бы еще на дрезине в столицу покатил, для пущего драматизма.

— У тебя есть предложения получше, портной? — Нико даже не повернул головы, глядя на запотевшие окна спального вагона. — До Москвы семьсот километров. Бегом по шпалам я доберусь как раз к тому моменту, когда Вадим допьет утренний кофе и отдаст приказ снести город.

— Разумеется, у меня есть предложения получше! Я же профессионал, а не проводник плацкартного вагона, — демон самодовольно осклабился и щелкнул пальцами.

Прямо из морозного воздуха, рассыпая мелкие сиреневые искры, выскользнул тонкий прямоугольник из плотного бархатистого картона цвета темного золота. Билет мягко спланировал в раскрытую ладонь Нико.

Нико усмехнулся, убирая золотистый картон во внутренний карман кейпа:

— Не пожалел казенных очков на первый класс?

— Исключительно из заботы о собственном эстетическом комфорте, — фыркнул Малик, грациозно спрыгивая с ящика и взмахивая полами горностаевой шубы. — В общем вагоне тебя бы всю ночь пинали по коленям вахтовики с чемоданами, а твое пальто пропахло бы вареной курицей и дешевым пивом. А так ты сможешь выспаться… Если, конечно, наш дорогой столичный банкир позволит тебе сомкнуть глаза.

Демон склонил голову набок, и угли под его маской полыхнули ядовитым, предвкушающим жаром:

— Проводники уже получили особые инструкции, мой дорогой мясник. Вадим прекрасно знает расписание всех поездов с востока. Ночь обещает быть удивительно насыщенной. Готовься к теплой встрече прямо на рельсах.

— Я и не рассчитывал на спокойный сон, — спокойно отозвался юноша.

Нико шагнул к светлеющему тамбуру первого вагона, не оглядываясь назад.

Тепловоз на путях издал протяжный, глухой гудок, сотрясший мокрый перрон, и состав, скрипнув тормозными колодками, медленно тронулся с места, унося мага в ночь, навстречу главному бою этой осени.

Острия гигантских стеклянных игл Делового комплекса «Москва-Сити» уходили прямо в низкое свинцовое брюхо туч, словно пытаясь распороть хмурое столичное небо.

Внизу, в глубоких бетонных каньонах между высотками, кружил злой, колючий сквозняк, швыряя в лица прохожих заряды мелкой снежной крупы вперемешку с дорожной пылью. Гигантские медиафасады башен непрерывно заливали гранитные площади холодным, мертвенным светом: котировки акций, неоновые графики инвестиционных фондов и огромные рекламные ролики элитного жилья сменяли друг друга с мерцающей, бездушной частотой.

Был разгар обычного будничного дня. По широким гранитным переходам нескончаемым потоком текли сотни людей: клерки в приталенных пальто, спешащие курьеры с термосумками, взмыленные аналитики со стаканчиками дорогого кофе и вальяжные топ-менеджеры, исчезающие за тяжелыми дверями крутящихся стеклянных шлюзов.

Нико шел среди этой пестрой толпы не торопясь, засунув руки в глубокие карманы пальто-кейпа от «Malik Gray».

Угольно-черное плотное сукно надежно глушило колючий ветер, а за плечами юноши под пространственной складкой ткани покоился модифицированный рессорный фальшион Бориса. Парень выглядел как молодой столичный пижон из богемы, если бы не надвинутая на самые брови кепка и серебряный холод глаз, спрятанный в тени козырька.

Перед ним высилась башня «Федерация» — главная цитадель империи Вадима Красовского. Стеклянный монолит взмывал на сотни метров вверх, а на девяносто пятом этаже, прямо под облаками, духовное зрение мага четко различало пульсирующее, налитое сытой силой фиолетовое ядро Архимага Разума.

— Никаких чердаков, никаких вентиляционных труб, — негромко пробормотал Нико, поднимаясь по широким гранитным ступеням к главному входу. — Время прятаться по помойкам вышло.

— Какая вопиющая вульгарность, — тут же прорезался в сознании ленивый, тягучий голос Малика де Сада. Демон материализовался на перилах гранитной лестницы, поправляя тростью свой цилиндр и стряхивая крупицу снега с лацкана: — Зайти через парадный подъезд посреди бела дня, растолкав локтями офисный планктон… Осеев, в тебе окончательно умерло чувство такта. Ты бы еще в бубен ударил перед входом.

— Чтобы голубь в своем гнезде успел причесаться? Обойдется, — усмехнулся парень.

Нико шагнул в гигантский вращающийся стеклянный барабан центрального вестибюля.

Холл первого этажа поражал циклопическим, стерильным размахом. Белый каррарский мрамор на полу, панорамные окна в три этажа, гигантские живые пальмы в кадках и длинный полукруглый ресепшен из черного гранита, за которым дежурили четверо администраторов с вышколенными улыбками. По периметру турникетов стояли рослые охранники в строгих костюмах-тройках с микрофонами скрытой связи в ушах.

Осеев сделал ровно три шага по мраморным плитам, направляясь к центральной линейке пропускных стоек.

В эту же секунду под потолком вестибюля тонко, надсадно щелкнули оптические сканеры системы распознавания лиц. Картинка с камеры мгновенно ушла на центральный сервер службы безопасности, сопоставилась с ориентировкой, переданной из разгромленного ночного поезда, и выдала высший приоритет опасности.

Реакция системы оказалась мгновенной.

Гулкие удары тяжелых гидроприводов сотрясли вестибюль.

Все входы и выходы из башни за доли секунды перекрыли массивные бронированные шторы из закаленной легированной стали, с грохотом опустившиеся из потолочных ниш. Вспыхнули ослепительно-красные стробоскопы аварийной тревоги, а динамики под сводами взвыли протяжной сиреной гражданской обороны:

Среди сотен посетителей и сотрудников началась дикая, слепая паника.

Женщины визжали, роняя сумочки и папки с отчетами, мужчины в дорогих пиджаках в слепом ужасе ломились в заблокированные бронешторами двери, сбивая с ног стеклянные столики и опрокидывая кадки с растениями.

Из скрытых потолочных люков над зоной турникетов с сухим жужжанием сервоприводов опустились четыре автоматические турели скорострельных пулеметов, наводя спаренные стволы на центр холла. Следом на служебных балконах второго яруса защелкали тяжелые затворы: частная армия «Апекса» мгновенно занимала стрелковые позиции, прикрывая периметр кевларовыми щитами.

Одновременно с этим стены вестибюля мелко завибрировали, наливаясь мерзким ультразвуковым звоном: на этажах включились стационарные пси-излучатели, накачивая замкнутый объем тяжелой волной паники и ментального подавления. Обычные клерки десятками оседали на мраморный пол, зажимая уши и корчась от невыносимой головной боли.

Нико даже не сбавил шаг.

Магистр Бури третьего круга просто развел ладони в стороны, не вынимая кистей из рукавов пальто-кейпа.

— Шумите много, служивые, — тихо произнес юноша.

Абсолютный домен «Вакуумного поля» сорвался с кончиков пальцев, накрыв нижний уровень вестибюля за сотую долю мгновения.

Давление в радиусе сорока метров рухнуло. Сирены мгновенно заткнулись, не найдя воздуха для звуковой волны, крики паникующей толпы погасли, а мерзкий гул пси-излучателей разбился о безвоздушную пустоту, не сумев замкнуть волну на мозги людей.

Охранники у турникетов потащили из кобур автоматические пистолеты, но пороховые газы в патронниках просто отказались воспламеняться в вакууме.

Автоматические турели под потолком успели повести стволами, выбирая цель, но Нико коротко крутанул правое запястье.

Четыре встречных серпа сжатого воздуха, тонкие и острые, как хирургические скальпели, прочертили воздух под сводами холла. Опорные стойки пулеметных установок срезало наискось одним чистым движением: тяжелые механизмы с искрами сорвались с креплений и с глухим металлическим грохотом рухнули на мрамор, разлетаясь на шестерни и куски пластика.

Стрелков на балконах второго яруса юноша даже не стал трогать сталью.

Широкий взмах левой руки породил направленный шквал плотного ветра, который смел шестерых наемников вместе с их кевларовыми щитами в глубь служебного коридора, аккуратно впечатав бойцов в гипсокартонную перегородку и выбив у них оружие. Ни капли лишней крови — опытный полководец не тратил силы на пешек, когда на вершине доски ждал ферзь.

Нико перешагнул через покореженную стойку турникета и вышел к центральному лифтовому холлу.

Высокоскоростные панорамные лифты, разумеется, были наглухо заблокированы автоматикой здания. Стальные двери кабин застыли на первом этаже, экраны вызова погасли, а противовесы висели на мертвых тормозах где-то под самой крышей.

— Ну и как ты собираешься подниматься на сотый этаж, пешеход? — Малик материализовался рядом с шахтой, брезгливо разглядывая закрытые створки. — Пешком по лестнице? Триста пятьдесят метров по вертикали, две тысячи ступеней… Ты приползешь к Вадиму на карачках с высунутым языком и одышкой провинциального астматика.

— Лифты для слабаков, Малик, — Нико подошел вплотную к центральным створкам экспресс-шахты.

Пальцы в черных перчатках из аспидовой кожи легко, словно в кусок сырой глины, вошли в стык между бронированными дверями лифта.

Маг резко подал в каналы импульс Третьего круга, и створки с оглушительным скрежетом рвущегося металла разошлись в стороны, обнажив зияющую черную пропасть центрального ствола.

Внизу, в сотне метров под землей, шумели дренажные насосы подземного паркинга. А прямо над головой уходила в бесконечную темную высь вертикальная бетонная труба, пронзающая весь небоскреб насквозь. По ее стенам тянулись стальные направляющие рельсы, гирлянды толстых силовых кабелей и тросы скоростных кабин.

Нико шагнул прямо в пустоту шахты.

Но падения не произошло.

Едва подошвы кед оторвались от порога, как юноша глубоко, жадно вдохнул сырой воздух лифтового ствола. В солнечном сплетении яростно взревел первородный штормовой циклон, вобравший в себя всю мощь поглощенного на карьере Сердца Разлома.

Магистр Бури оседлал стихию в ее самом диком, первозданном проявлении.

Вся колоссальная масса воздуха внутри километровой вертикальной трубы пришла в движение. Снизу, из глубоких подвалов здания, с оглушительным басовитым гулом поднялся мощнейший, циклопический восходящий поток. Тяга была настолько чудовищной, что с направляющих рельсов сорвало многолетнюю смазку, а кабели забились о бетонные стены, словно гигантские струны.

Нико взмыл вертикально вверх, точно ракета, сорвавшаяся со стартового стола.

Полы черного пальто-кейпа расправились, превратившись в идеальное аэродинамическое крыло. Скорость подъема перевалила за двести километров в час за пару секунд. Мимо глаз с бешеной скоростью мелькали этажи: двадцатый… сороковой… шестидесятый… Технические платформы, герметичные шлюзы и противовесы проносились смазанными серыми полосами. Воздух свистел в ушах, встречное давление пыталось расплющить грудную клетку, но графеновая сетка костей и вакуумный клин перед лицом рассекали поток с легкостью наконечника копья.

На девяностом этаже шахта внезапно вспыхнула ядовитыми багровыми сполохами.

Служба безопасности «Апекса» поняла, как именно движется цель.

На техническом ярусе створки шахты выбило внутрь, и навстречу летящему магу из темноты ударили три автоматические платформы с тяжелыми пулеметами «Корд» и направленными микроволновыми излучателями. Плотный свинцовый шквал крупного калибра обрушился вниз, готовый превратить любое живое тело в фарш еще на подлете.

— С дороги! — прорычал Нико сквозь зубы.

Юноша не стал тормозить. На скорости в сотни километров в час маг выбросил вперед обе ладони, концентрируя восходящий шторм в единый кинетический таран.

Удар спрессованного воздуха снес пулеметные платформы вместе со стальными рамами и бетонными перекрытиями этажа. Обломки оружия и куски швеллеров веером брызнули в стороны, а Нико, пробив заслон насквозь, резко заложил вираж и с размаху вогнал подошвы в бронированные двери лифтового выхода девяносто шестого этажа.

БА-А-АХ!

Двухсантиметровые стальные плиты вынесло наружу вместе с коробкой.

Нико выкатился из дымящейся шахты на полированный паркет представительского этажа, плавно погасив инерцию скольжением на воздушной подушке.

Здесь начиналась внутренняя цитадель руководства корпорации.

Никаких клерков и прозрачных перегородок — коридор был превращен в настоящий войсковой укрепрайон. Вдоль стен стояли тяжелые мешки с песком, проходы перекрывали бронещиты на колесных лафетах, а за ними заняли оборону два десятка элитных оперативников фонда в тяжелой штурмовой броне с экзоскелетными сервоприводами. На головах бойцов блестели пси-шлемы с закрытыми щитками, полностью экранирующими мозг от ментальных помех, а в руках замерли штурмовые карабины с барабанными магазинами.

— Огонь на поражение! — скомандовал офицер за центральным щитом.

Но закончить фразу командир не успел.

Из пространственной складки кейпа в правую руку Нико с хищным лязгом скользнул фальшион Бориса.

Тяжелая рессорная сталь, напитавшись энтропией Третьего круга, полыхнула густым, маслянистым темно-бирюзовым пламенем.

Нико сорвался в смертоносный слалом.

«Зефирная поступь» разгоняла юношу до нечеловеческой резкости: он не шел напролом, он просачивался сквозь сектора обстрела, словно живой призрак. Свинцовые очереди рвали воздух позади его спины, кроша декоративные панели из красного дерева и выбивая фонтаны бетонной крошки, но сам маг уже был внутри стрелковой цепи.

Первый бронещит разлетелся пополам от одного восходящего удара фальшиона: закаленная сталь клинка, одетая в молекулярную бритву вакуума, разрезала титановый лист вместе с руками стрелка.

Следом Нико крутанулся на пятке, обрушив на вторую двойку нападающих локальный барический удар. Воздух перед лицами бойцов сжался до плотности гранита, сминая пси-шлемы и ломая шейные позвонки наемников без единого выстрела.

Оперативники в экзоскелетах попытались перейти в ближний бой, выбрасывая вперед гидравлические кулаки, но Осеев двигался быстрее механизмов.

Клинок в руках юноши вычерчивал идеальные, математически выверенные траектории смерти. Отрезанные стволы автоматов падали на паркет, экзоскелеты лопались по гидравлическим швам от встречного кинетического давления, а тяжелые наемники валились на пол один за другим, выведенные из строя скупыми, безжалостными ударами рукояти и обуха.

Заслон был смят ровно за сорок секунд.

Два десятка элитных бойцов остались лежать на разбитом паркете длинного коридора, стоная от переломов и контузий. Нико даже не сбил дыхание. Парень стряхнул с лезвия фальшиона каплю машинного масла и спрятал оружие обратно в пространственный карман кейпа.

Коридор упирался в массивные, украшенные золоченой ковкой двустворчатые двери из черного мореного дуба. За ними чувствовалось абсолютное, ледяное спокойствие и тяжелый, удушливый запах концентрированного эфира Разума.

Пентхаус председателя правления.

Нико подошел к дверям, поправил козырек кепки и спокойно положил ладонь на массивную бронзовую ручку.

— Пора платить по счетам, Вадим, — негромко произнес юноша, толкая створки вперед.