Резкий, выдирающий с корнем рывок из вязкого небытия. Воздух с пронзительным свистом врывается в разорванные легкие, обжигая внутренности первобытным исландским холодом. Голая спина ощущает мертвенный укус промерзшего базальта, скользкого от инея и свежей требухи. Жертвенник. Опять. Пальцы рефлекторно скребут по грубому камню, сдирая ногти о запекшуюся кровь, пока сознание рывками загружает окружающую реальность.

Внутри грудной клетки запускается знакомая, выворачивающая наизнанку мясная агония. Раздробленные ребра с тошнотворным, влажным хрустом пробивают себе путь обратно под кожу, сцепляясь в монолитный каркас. Рваная дыра прямо над сердцем — след от удара то ли освященного копья, то ли банального кузнечного молота — стягивается с мерзким чавканьем. Мышечные волокна сплетаются заново, наживую сшивая изувеченную плоть. Боль никуда не уходит. Она прошивает спинной мозг раскаленной иглой, заставляя до зубовного скрежета стиснуть тяжелую челюсть и глухо, по-звериному зарычать сквозь плотно сжатые губы. Смерть в очередной раз брезгливо выплевывает обратно самую неудобоваримую добычу.

В нос бьет омерзительный коктейль запахов, от которого мутит заново собранный желудок. Воняет прогорклым тюленьим жиром, кислым потом сотен немытых тел, удушливым сладким дымом дешевых благовоний и густой, железистой вонью свежевыпущенной крови. Вокруг, перекрывая монотонный вой океанского ветра, надрываются десятки глоток. Нестройный, экстатический хор, мешающий исковерканную храмовую латынь с грубым северным лаем, бьется о циклопические каменные столбы капища.

Вместо привычных звезд тяжелое исландское небо затянуто саваном из грязно-серого пепла. Далеко на юге догорает Европа. Драконье пламя сжирает материк до стеклянных кратеров, и даже сюда, на край света, долетают мертвые отголоски этого колоссального костра, оседая на языке едким привкусом гари и конца света. Исландский Стоунхендж служит отличной декорацией для локального безумия. Факелы плюются искрами, выхватывая из темноты рваные багровые тени и перекошенные от религиозного экстаза лица. Толпа ублюдков в грязных шкурах, рваных рясах и ржавой кольчуге раскачивается в трансе, вбивая колени в промерзшую землю. Очередная паства, свято уверовавшая, что вечность можно приручить молитвами и чужими перерезанными глотками.

Широкие ладони сгребают липкую грязь алтаря, пальцы жестко впиваются в выбоины на камне. Медленный. Тяжелый. Неотвратимый подъем. Фигура, вытесанная из первобытного гранита и покрытая паутиной бледных старых шрамов, отрывается от жертвенной плиты. Мышцы бугрятся, стряхивая налипшую ледяную крошку и сгустки жертвенной крови. Босые ступни с глухим стуком опускаются на камни, раздавливая хрупкую корку льда. Встать в полный рост, возвышаясь над молящимся стадом. Расправить широкие плечи — позвоночник отзывается сухой пулеметной очередью щелчков. Голова, обритая под короткий жесткий ежик, за который не ухватиться ни одному врагу, хищно склоняется набок. Хруст шейных позвонков звучит громче треска костров.

Взгляд двух осколков голубого льда тяжело падает на беснующуюся толпу. Никаких иллюзий. Никакого божественного всепрощения или трепета. Только предельный, циничный прагматизм уставшего мясника. Глаза сканируют ряды фанатиков, безошибочно выхватывая детали: прорехи в доспехах, спрятанное за пазухой оружие, степень физического истощения, пульсирующий в расширенных зрачках животный страх. Отличный строительный материал. Немного грязный, но это легко исправить.

Песнопения начинают захлебываться соплями и паникой. Одно за другим грязные лица вытягиваются, глаза выкатываются из орбит от первобытного ужаса, смешанного с обожанием. Слова молитв превращаются в невнятное бульканье и навсегда застревают в луженых глотках. Гул голосов стремительно стихает, словно невидимый клинок разом перерезал толпе глотки. На капище опускается звенящая, мертвая тишина, в которой отчетливо слышен лишь свист ветра в каменных арках да мерный, тяжелый стук заново запущенного сердца в широкой груди. Ритуал окончен. Время брать свое.

Тишина давит на барабанные перепонки, плотная и липкая, как остывающая кровь. Из парализованной благоговением толпы выныривает сухопарая фигура. Верховный жрец. На худых плечах — роскошная, но засаленная медвежья шкура, на впалой груди болтается тяжелая золотая цепь с массивным, грубо выкованным медальоном. Глаза безумца лихорадочно блестят, тонкие губы кривятся в экстатической улыбке, обнажая гнилые пеньки зубов.

— Воскрес! — фанатичный визг разрывает оцепенение, бьет по ушам. — Воистину, Аватар восстал из пепла! О, Великий…

Костлявые руки вскидываются для благословения. Жрец делает широкий, торжественный шаг к жертвеннику, готовый приложиться губами к босым ногам.

Слова обрываются с тошнотворным влажным хрустом.

Короткий, лишенный всякого замаха тычок сжатыми в монолит костяшками влетает точно в хрящи кадыка. Никакой театральности, чистая физика и предельная, выверенная жестокость. Жрец издает сдавленный, мокрый сип. Руки безвольно опадают, глаза выкатываются из орбит. Тело в медвежьей шкуре кулем валится на промерзшие камни, судорожно скребя грязными ногтями базальт. Из прокушенной губы пузырится розовая пена.

— Заткнись.

Слово падает тяжело, как надгробная плита. Голос хриплый после небытия, царапающий пересохшее горло, похожий на скрежет точильного камня по ржавой стали.

Повисает секундная пауза. Толпа не дышит. А затем происходит неизбежное — у двух храмовых стражей, стоявших по бокам алтаря, сдают нервы. Слепой инстинкт самосохранения перевешивает религиозный трепет. Два здоровых бородатых ублюдка в клепаных куртках с рыком бросаются вперед, выхватывая из ножен широкие саксы.

Дистанция сокращается мгновенно. Ржавое лезвие первого стража со свистом распарывает морозный воздух и глубоко вгрызается в левое плечо. Горячая кровь щедро брызжет на серый снег. Острая, пульсирующая боль вспыхивает в разрубленных мышцах, заставляя лишь хищно оскалиться. Сухой, лающий смешок слетает с губ. Правила игры неизменны: честные бойцы давно гниют в земле.

Резкий шаг навстречу удару, сокращая дистанцию до минимума. Жесткий перехват вооруженной руки. Безжалостный рывок на себя с одновременным ударом свободной ладони прямо под локтевой сустав. Громкий, сухой треск ломаемой кости разносится над капищем. Страж истошно вопит, роняя клинок из онемевших пальцев. Вопль тут же захлебывается — тяжелое колено с размаху впечатывается в пах, сгибая здоровяка пополам, а обрушившийся сверху удар локтем по затылку отправляет лицо стражника на свидание со льдом.

Второй нападающий оказывается слишком близко. Взмах клинка скользит по ребрам, оставляя неглубокий порез. Шаг в сторону, уход с линии атаки. Растопыренные пальцы молниеносно взмывают вверх и с силой впечатываются прямо в лицо ублюдка. Большие пальцы безошибочно находят глазницы и с мерзким хрустом погружаются в мягкое. Дикий вопль перекрывает завывания ветра. Тело с хрипом оседает на землю, судорожно зажимая кровоточащие глазницы обеими ладонями.

Два трупа и один калека за три удара сердца. Неплохая разминка.

Дыхание выравнивается, вырываясь изо рта густыми облаками пара. Взгляд равнодушно скользит по корчащемуся на земле слепцу. Ничего личного. Просто профилактика субординации.

Тем временем глубокая рубленая рана на плече начинает вести себя неестественно. Края рассеченной плоти подрагивают. Прямо на глазах сотен парализованных ужасом свидетелей мышечные волокна начинают тянуться друг к другу, сплетаясь в кровавую паутину. Кожа с тихим чавканьем стягивается, запечатывая разрез. Секунда — и на месте смертельного удара остается лишь тусклый багровый рубец, который стремительно бледнеет на холоде.

В толпе кто-то начинает скулить. Тонко, жалобно, по-собачьи.

Первый ряд сектантов рушится на колени, с размаху впечатывая лбы в промерзшую землю и острые камни. За ними, как подкошенные, падают остальные. Глухой стук сотен голов об лед разносится по капищу. Никто не смеет поднять глаз. Никто не смеет произнести ни звука. Свежий морозный ветер приносит отчетливую вонь дерьма — кто-то из послушников не справился со сфинктерами от первобытного ужаса.

Босые ноги неспешно ступают прямо по кровавому следу, оставленному поверженной стражей.

— Вы ждали спасителя? — язвительный, хлесткий голос разносится над капищем, легко перекрывая шум океана. — Вы просили милосердия и благодати? Какая жалость. Небеса пусты. Там только пепел.

Сплюнув сгусток горькой слюны на заиндевевший камень, взгляд холодных голубых глаз тяжело проходится по скорченным спинам.

— Поднимайтесь, ублюдки. Молитвы отменяются. У нас много работы.

Толпа замирает. Никто не шевелится, распластавшись по обледенелой земле. Холодный исландский ветер продолжает монотонно выстуживать голую плоть, напоминая о банальной физиологии. Регенерация регенерацией, но стоять голышом на пронизывающем морозе — сомнительное удовольствие.

— Шкуру, — коротко, как удар кнута. И следом, уже тише: — И пожрать.

Из сбившейся в кучу серой биомассы выныривает тощая фигура. Молодой послушник, бледный до синевы, с трясущимися руками и абсолютно безумным обожанием во взгляде. Вцепившись в снятую с собственных плеч тяжелую, пропахшую псиной, застарелым потом и дымом волчью шкуру, фанатик подползает на коленях, оставляя на снегу кровавый след от содранных о базальт ног.

Грубый мех с глухим шелестом ложится на широкие плечи, принося долгожданное, пусть и вонючее, тепло. Жесткий воротник привычно царапает подбородок.

Послушник, не смея поднять глаз, судорожно шарит за пазухой. Вытягивает рог, окованный потемневшим от времени серебром, и ломоть вяленого мяса, небрежно завернутый в грязную тряпицу. Подношение возносится над головой на вытянутых, мелко дрожащих руках.

Пальцы перехватывают рог. Короткий глоток. Горло мгновенно обжигает кислая, отдающая закисшим уксусом дрянь, которую местные по какому-то нелепому недоразумению называют вином. Желудок недовольно сжимается, но без протеста принимает топливо. Кусок мяса оказывается жестким, как подметочная кожа, требуя агрессивных усилий челюстей. Вкус соли и застарелого костра быстро перебивает трупную вонь капища, осевшую на языке.

— Как зовут? — холодный взгляд сверху вниз буравит вшивую макушку послушника.

Тот вздрагивает, словно от удара хлыстом, и начинает торопливо бормотать прямо в ледяную крошку:

— Брат Торстейн, о Лучезарный… Твой покорный раб и пустой сосуд для…

Глухой стук костяшек по серебряной оковке рога обрывает словесный понос.

— Забудь эти слова, Торстейн. «Лучезарный», «аватар», «божество» — оставьте это высокопарное дерьмо для дешевых шлюх в тавернах. Отныне я для вас — Капитан. А вы все — моя команда. Или корм для рыб. Выбор за вами.

Торстейн сглатывает так громко, что звук отчетливо слышен сквозь завывания ветра. Медленно, преодолевая вбитый намертво страх, поднимает глаза, полные осколков сломанных догматов.

— Но… ритуалы… Утренняя месса во славу Твоей вечной жизни…

Губы кривит злая, хищная ухмылка.

— Моя вечная жизнь не нуждается в ваших завываниях. От ваших песнопений у меня болит голова, а от благовоний тянет блевать.

Тяжелый шаг к самому краю каменного помоста. Факелы в руках застывших стражников плюются искрами, выхватывая из мрака сотни вжавшихся в грязь тел. Голос набирает силу, разлетаясь над побережьем звоном бьющегося стекла, врезаясь в каждое ухо.

— Слушать внимательно! Правила меняются здесь и сейчас. Любой, кто будет пойман за молитвой в рабочее время — лишится кисти правой руки. Любой, кто потратит медь на свечи, а не на гвозди — пойдет кормить крабов. Мы здесь не для того, чтобы замаливать грехи сгорающего мира. Мы здесь, чтобы выпотрошить его остатки.

Последний кусок жесткого мяса проглочен. Пустой рог небрежным броском отправляется прямо в толпу, глухо ударившись о чью-то съежившуюся спину.

— Торстейн, поздравляю с повышением. Теперь ты — мой первый помощник в этом дурдоме. Твоя задача: поднять стадо с колен, выдать каждому топор, пилу или молот. И чтобы к рассвету здесь пахло не ладаном, а смолой и свежей стружкой. Кто откажется работать — повесить вон на тех красивых каменных арках. Вопросы есть?

Новоиспеченный помощник, всё еще стоя на четвереньках, судорожно кивает, пытаясь совместить в трещащей по швам картине мира образ священного идола и манеры портового бандита.

— Н-нет, Капитан. Всё исполним. Но… как же благословение? В дорогу… на новый путь…

Тяжелый вздох заставляет грудную клетку угрожающе расшириться под волчьей шкурой. Присесть на корточки, оказавшись лицом к лицу с трясущимся фанатиком. Взгляд двух осколков льда прошивает насквозь, вымораживая остатки воли.

— Мое благословение в том, Торстейн, что вы все до сих пор дышите. Не разочаруй меня, иначе я заберу его обратно.

Выпрямиться в полный рост, плотнее запахивая полы чужой шкуры. Ветер с океана приносит резкий, бодрящий запах соли и грядущей бури. С теологией на сегодня покончено. Пора спуститься с алтаря, осмотреть наследство и понять, из какого именно дерьма придется строить флот.

Тяжелые босые ступни с хрустом ломают ледяную корку, покрывшую базальтовые ступени. Спуск с алтаря дается легко — заново сшитые мышцы гудят от переизбытка мрачной энергии, требуя действия. Холодный ветер с океана остервенело рвет грубый мех волчьей шкуры, норовя пробраться до самых костей, но мороз лишь выветривает из легких остатки трупной вони и проясняет мысли.

Взгляд методично, словно оценивая скот на невольничьем рынке, ощупывает раскинувшееся вокруг «божественное» наследство. Капище возвышается над убогим, вросшим в промерзшую землю поселением. Десятки землянок, кривые срубы из почерневшего плавника, жалкие навесы из рваных парусов — архитектура тотального отчаяния.

Сюда, на край света, стеклась самая разношерстная дрянь. Беженцы с выжженного материка, дезертиры, беглые каторжники, чье прошлое сгорело в драконьем пламени вместе со Священной Римской Империей. На изможденных лицах многих застыли уродливые, багровые шрамы от ожогов — вечные отметины апокалипсиса. Зрачки фиксируют детали: истощенные, но жилистые тела; зажатые в трясущихся руках ржавые топоры; фанатичный, лихорадочный блеск в глазах. Отличный, пусть и грязный, строительный материал. Пушечное мясо, готовое сдохнуть за одно лишь слово. Вопрос лишь в том, куда это мясо направить.

Оценка ресурсов внутри черепной коробки суха и лишена сантиментов. Людей достаточно, чтобы заложить первые верфи, но голыми руками корабли не строят. Исландия начала четырнадцатого века — это голый камень, лед и перманентный голод. Требуется железо. Взгляд скользит к далеким холмам, где, по обрывкам старых донесений, коптят серое небо длинные дома местных исландских ярлов. У этих ублюдков есть сталь, наковальни и запасы провизии. Придется нанести визит вежливости и пустить под нож пару слишком гордых кланов. Жесткое, но необходимое слияние капиталов.

Древесина — проблема посерьезнее. Мелкий местный кустарник не годится даже на весла, а собирать плавник вдоль берега — удел нищих стервятников. Придется прокладывать кровавый маршрут к берегам Скандинавии. Норвежцы любят сказки про Огненных Великанов и гнев Одина. Что ж, скоро миф обзаведется плотью, высадится на их берега и заберет лучшие корабельные сосны в качестве церковной десятины.

Шаг сквозь расступающуюся толпу. Люди шарахаются в стороны, падая в жидкую грязь, лишь бы не коснуться края волчьей шкуры. Воздух вокруг пропитан застарелым животным страхом и кислой вонью немытых тел. Губы трогает едва заметная ухмылка. Идеальное место. Абсолютная изоляция от итальянских интриг культа и железных легионов Франции. Суровый, не прощающий слабости кусок гранита в океане, где выживают только самые злые.

Остановка у края скалистого обрыва. Внизу, разбиваясь о черные камни, глухо ревет свинцовый океан, разбрасывая брызги соли. Широкая ладонь ложится на рукоять трофейного ножа, небрежно выдернутого из-за пояса убитого стражника. Здесь, среди льда, грязи и фанатиков, будет заложен фундамент. База, до которой не дотянется ни драконье пламя, ни религиозное безумие агонизирующего старого мира.

Размышления под рев океана прерывает назойливое бряцание металла. Тяжелый поворот головы. Взгляд выхватывает из толпы делегацию, брезгливо расталкивающую стоящих на коленях оборванцев. Пятеро старых жрецов-ортодоксов. На их плечах лежат тяжелые бархатные рясы, нелепо расшитые золотой нитью, на шеях болтаются массивные цепи. Откормленные, краснощекие лица искажены праведным гневом — разительный контраст с ввалившимися глазами остальной паствы.

Самый седой и грузный из них, потрясая резным посохом, набирает в грудь побольше морозного воздуха.

— Святотатство! — визгливый старческий тенор срывается на сип. — Ты попираешь древние заветы! Сия долина омыта кровью мучеников и отдана для бесед с вечностью! Гнев небесный падет на того, кто осквернит алтари стуком плотницких топоров!

Короткий шаг навстречу стирает дистанцию. Никаких богословских диспутов. Рукоять трофейного ножа привычно, как влитая, ложится в ладонь. Короткий, выверенный тысячами смертей замах снизу вверх. Ржавое лезвие с противным скрежетом пробивает слои дорогой ткани, вспарывает живот и глубоко погружается под ребра. Быстрый проворот кисти.

Жрец давится собственным криком, выплевывая на подбородок сгусток черной крови. Широкий взмах ножом в сторону — и скользкие, дымящиеся на морозе сизые кишки с влажным, тяжелым шлепком вываливаются прямо на серый снег. Резкий запах вскрытых внутренностей мгновенно перебивает вонь благовоний. Грузное тело в бархате тяжело оседает в грязную жижу. Теологический спор блестяще разрешен.

Четверо оставшихся ортодоксов замирают, судорожно хватая ртом ледяной воздух. Лица мгновенно теряют краску, превращаясь в маски из белой глины.

Ржавое лезвие брезгливо вытирается о бархатный рукав бьющегося в конвульсиях жреца.

— Вечность обойдется без ваших бесед, — хриплый голос звучит ровно, звонко отсекая каждое слово на морозе. — А небеса уже рухнули. С этой секунды святая земля становится верфью.

Жесткий взгляд голубых глаз пригвождает к месту трясущихся стариков.

— Сдерите с этого куска мяса всё золото. И с себя тоже. Ваши кресты, идолы, кубки и кадила к закату отправить в горн на переплавку. Мне нужны гвозди, скобы и заклепки, а не ваши побрякушки. А этот бархат… — острие ножа презрительно поддевает край роскошной рясы, — пустить на ветошь и фартуки для кузнецов.

Из толпы бесшумно, как побитая собака, выныривает Торстейн. Глаза новоиспеченного первого помощника округлены от ужаса, но в них уже разгорается маниакальный огонек преданности новой, предельно понятной догме.

— Т-торстейн слушает, Капитан, — голос срывается, но спина держится ровно.

— Собери три сотни самых злых ублюдков, способных держать топор. Выдайте им копья, вилы, дубины — всё, что может проломить череп.

Тяжелая ладонь опускается на плечо Торстейна, заставляя того вздрогнуть.

— В паре лиг отсюда коптят небо длинные дома местных ярлов. У них есть железо, наковальни и жратва. Идем в гости. Выбор у северян простой: либо отдают сталь и встают к печам ковать флот добром, либо мы заберем всё сами, а их костями укрепим причал. Собирай людей. Время песнопений вышло. Пора собирать дань.

Тяжелый шаг по промерзшей грязи в сторону обрыва. Копошащийся, воняющий кровью и испражнениями муравейник остается за спиной. Свинцовые океанские волны с глухим, утробным рыком разбиваются о черные базальтовые скалы внизу. В морозном воздухе плотной пеленой висит ледяная водяная пыль, мгновенно оседая на коже колкой, колючей изморозью. Ветер бьет наотмашь, принося резкий, бескомпромиссный запах соли, гниющих водорослей и надвигающегося шторма.

У самого края скалы, кутаясь в дырявые лохмотья, переминается с ноги на ногу изможденный разведчик — один из немногих беглецов, сумевших пересечь кипящее море с юга. Сбивчивый, хриплый доклад впитывается жадно и предельно прагматично. Старый мир исправно пожирает сам себя. Европа медленно превращается в стекло и пепел под яростью драконьего пламени. А далеко на юге, в залитой солнцем Италии, фанатичные фракции режут друг другу глотки, захлебываясь в гражданской войне за право правильнее молиться своему бессмертному кумиру. Шелковые знамена втаптываются в грязь, а порох, сталь и золото тысячами пудов тратятся на братоубийство во имя пустоты.

Губы сами собой расползаются в сухой, хищной ухмылке, обнажая зубы. Идеальный расклад. Пока материк бьется в предсмертных судорогах, задыхаясь от дыма и религиозного экстаза, здесь, на всеми забытом ледяном куске гранита, закладывается фундамент настоящей империи. Империи, до которой не дотянутся ни чешуйчатые левиафаны, ни полоумные итальянские кардиналы в окровавленных сутанах.

Медленный разворот к замершей в ожидании толпе. Сотни пар глаз, полных животного страха и лихорадочной решимости, неотрывно следят за каждым движением волчьей шкуры.

— Расчистить берег! — команда бьет хлестко, как лопнувший такелаж, легко перекрывая гул прибоя. — Снести эти убогие халупы к чертовой матери. Весь камень тащить к воде, строим дамбу и стапели!

Торстейн с истошным, заливистым воплем бросается исполнять приказ, щедро раздавая пинки и удары древком копья оцепеневшим послушникам. Стадо наконец-то срывается с места. Молящиеся овцы на глазах превращаются в свору голодных, обозленных строителей. Грязь летит из-под десятков ног, землянки с треском оседают под ударами кувалд. Эра смиренных молитв официально подошла к концу.

Тяжелый плотницкий топор, небрежно вырванный из рук пробегающего мимо сектанта, с силой обрушивается на вкопанный опорный столб ближайшей часовни. Громкий, сухой треск расколотого дерева звонким эхом разносится над побережьем, гармонично сплетаясь с монотонным шумом океана. В холодном воздухе отчетливо и терпко пахнет смолистой стружкой. Отсчет времени Черного Флота запущен.

Сапоги, стянутые с остывающего трупа храмового стражника, тяжело вминают промерзшую грязь. Под подошвами с сухим треском лопается тонкая корка льда. За спиной глухо, вразнобой топает по базальтовой крошке разношерстная свора — три сотни оборванцев, вооруженных заточенными кольями, ржавыми тесаками и просто тяжелыми камнями. Воздух полнится их сиплым дыханием, звериной злобой и застарелым страхом, который теперь выплескивается наружу жаждой чужой крови.

Впереди сквозь низкую пелену сизого тумана проступают очертания первого исландского поселения. Длинный дом местного ярла, выстроенный из почерневших бревен, напоминает выброшенного на берег кита. Вокруг жмутся постройки поменьше, обнесенные кривым, наспех сколоченным частоколом. Ветер доносит запахи навозного дыма, прелой соломы, кислого молока и сытого человеческого жилья. Резкий контраст с продуваемым насквозь жертвенником, где люди жрали мох и собственное безумие.

У ворот уже ждет встреча. Полтора десятка крепких северян в кожаных доспехах, с тяжелыми щитами из липы и дуба, ощетинились короткими копьями. Во главе дружины стоит сам ярл — тучный, но жилистый бородач, чьи плечи укрыты медвежьей шкурой, не чета драной волчьей. На широком поясе висит длинный меч в богатых ножнах. Глаза северянина щурятся от ледяного ветра, губы кривит презрительная усмешка.

Тяжелый шаг замирает в десяти шагах от строя. Три сотни фанатиков останавливаются следом, нестройно лязгая железом.

— Дальше ходу нет, оборванец! — голос ярла рокочет, как валуны, перекатываемые прибоем. Кулак в кожаной рукавице властно ложится на рукоять меча. — Ты привел к моему порогу стадо смердов и больных собак. Мои амбары не для нищих. Убирайтесь к своим камням, покуда мы не скормили ваши кишки воронам, как велит древний закон!

Холодный взгляд осколков льда равнодушно скользит по вооруженной шеренге. Кожаные куртки, железные наконечники копий, добротные топоры за поясами, цепи на шее вождя. Столько полезного металла пропадает зря.

— Закон сгорел, — хриплый, царапающий горло голос легко перекрывает завывания ветра. — Законы кончились там, на юге, где сейчас пепел засыпает мертвые города. Мне не нужны твои амбары, хёвдинг. Мне нужна твоя сталь, твои наковальни и твои люди. Вы отдадите всё железо до последнего ржавого гвоздя и пойдете рубить лес.

Ярл запрокидывает голову и раскатисто хохочет. Дружинники вторят предводителю грубым, лающим смехом, стуча древками копий о деревянные щиты.

— Безумец! — северянин сплевывает бурую от жевательного табака слюну прямо под ноги. — Ты сдохнешь здесь, а бабы будут вышивать паруса из твоей драной шкуры!

Короткий рывок вперед стирает пространство между шеренгами. Никаких прелюдий, никаких боевых кличей. Смех ярла обрывается. Северянин рефлекторно вскидывает окованный железом щит, готовясь принять удар неведомого оружия.

Но оружия нет. Широкие ладони с размаху, намертво впиваются в деревянный край чужого щита. Пальцы сжимаются так, что трещат волокна древесины. Звериный, выламывающий суставы рывок на себя и вниз. Ярл, не ожидавший такой нечеловеческой дури, теряет равновесие и валится вперед, увлекаемый весом собственного защитного снаряжения.

Резкий шаг навстречу падающему телу. Вывернутый из рук противника щит превращается в тяжеленный таран. Стальной умбон — массивная бляха в самом центре — с тошнотворным, влажным хрустом впечатывается прямо в лицо северянина. Хрящи носа разлетаются в крошку, ломаются скулы, зубы крошатся в кровавое крошево. Ярл даже не успевает вскрикнуть. Тяжелое тело безвольно рушится в ледяную грязь.

Строй дружинников цепенеет на долю секунды. Этого хватает, чтобы тяжелый сапог брезгливо отшвырнул залитый кровью щит в сторону.

— За хёвдинга! — истошный вопль ближайшего стражника разрывает тишину.

Широкое листовидное лезвие копья делает стремительный выпад. Увернуться невозможно. Холодная сталь с мерзким чавканьем вспарывает волчью шкуру, пробивает грудную клетку прямо под ключицей и выходит между лопаток, раздробив кость.

Удар вышибает дух. Легкие мгновенно наполняются горячей, пузырящейся кровью. Губы расползаются в жутком, багровом оскале. Боль вспыхивает сверхновой, прожигая нервы до самого затылка, но тело не делает ни шагу назад.

Стражник бледнеет, пытаясь выдернуть копье, но широкие ладони намертво перехватывают окровавленное древко прямо у собственной пробитой груди. Медленный, неотвратимый рывок вперед, насаживая себя еще глубже на лезвие, заставляет северянина с ужасом выпустить оружие.

Левая рука перехватывает копье за спиной, правая тянет спереди. Короткое, резкое усилие — и кусок дерева со стальным наконечником с тошным звуком покидает тело. Кровь хлещет на снег густой черной струей. Копье летит в грязь.

А затем наступает тишина, в которой слышен лишь треск разрываемой и сшиваемой заново плоти. Раздробленные кости встают на место, мышечные волокна сплетаются на глазах у онемевших от первобытного ужаса северян. Рана затягивается, превращаясь в багровый рубец, дымящийся на морозе. Сплюнув на землю сгусток собственной крови, ледяной взгляд обводит замершую дружину.

Оружие с лязгом начинает выпадать из ослабевших рук. Суровые воины падают на колени прямо в стылую жижу, пряча глаза от восставшего из мертвых чудовища.

— Выбор простой, — тяжелый голос бьет по барабанным перепонкам, как кузнечный молот. — Либо вы прямо сейчас бросаете в телеги всё железо, что есть в этом свинарнике, и идете к наковальням сковывать скобы для кораблей. Либо к вечеру ваши кишки будут украшать этот жалкий частокол, а ваши бабы будут таскать камни для моих верфей. Кто хочет поспорить с законом — поднимите копья.

Копья остались лежать в грязи. Ультиматум принят единогласно.

Ступени длинного дома скрипят под тяжестью сапог. Широкая спина разворачивается к замерзшей площади, где теперь сбились в одну серую, дрожащую массу и поверженные северяне, и пришедшие с побережья фанатики. Ледяной ветер безжалостно треплет драную волчью шкуру, но мороз давно перестал иметь значение. В ноздри бьет густой запах пролитой крови мертвого ярла, смешанный с вонью мокрых шерстяных рубах, навоза и животного страха.

Взгляд двух осколков синего льда медленно, как лезвие палача, проходится по лицам. Исландцы, еще утром считавшие себя свободными людьми, жмутся к земле, не смея поднять глаз на окровавленную, но уже затянувшуюся грудную клетку нового хозяина. Сектанты же пялятся с лихорадочным, голодным обожанием.

— Посмотрите на себя, — голос звучит хрипло, но разносится над площадью так отчетливо, словно бьет набатом в каждый череп. — Вы ковыряете промерзшую землю, чтобы вырастить чахлую репу. Вы жрете древесную кору в голодные зимы и молитесь своим идолам, чтобы они не забрали ваших выродков до весны. Вы — скот, покорно ждущий забоя в этом ледяном хлеву.

Короткая пауза. Тишина нарушается лишь свистом ветра да стуком зубов.

— А там, на юге, мир захлебывается собственным жиром и драконьим пламенем. Там короли жрут на золоте, пока огонь плавит их замки в стекло. Там Папы и кардиналы кутаются в шелка, вырезая друг друга за право правильнее произносить мое имя.

Плевок темной слюной прямо на промерзшие доски крыльца.

— Мне не нужны ваши молитвы. Мне не нужны ваши гимны. И мне плевать, каким богам вы резали баранов вчера. Я даю вам новую веру. Веру в черное дерево, кипящую смолу, парусину и сталь.

Тяжелый шаг к самому краю помоста. Нависая над толпой, словно гранитный утес.

— Мы построим флот. Корабли, каких еще не видели эти проклятые воды. И мы пойдем на юг. Туда, где море не замерзает, а трюмы торговых галиотов ломятся от серебра, пряностей и вина. Мы выпотрошим этот агонизирующий мир, как жирную свинью!

В толпе кто-то судорожно сглатывает. Глаза нескольких северян, еще недавно полных отчаяния, вдруг вспыхивают жадным, первобытным огнем. Золото. Теплые моря. Добыча. Понятный каждому викингу язык, не требующий долгих переводов и теологических диспутов.

— Тот, кто возьмет в руки плотницкий топор сегодня, завтра получит свою долю добычи и кусок новой империи на краю света. Равную долю. Каждый, кто переживет спуск кораблей на воду, будет пить из золотых кубков. Но до этого дня… — голос падает до угрожающего, рычащего шепота, заставляя толпу еще сильнее вжаться в грязь. — Вы будете работать так, как никогда в жизни. Вы будете жрать опилки, спать в грязи и ссать кровью. Кто сломается — пойдет на дно залива с камнем на шее. Кто украдет гвоздь — лишится рук.

Широкая ладонь выхватывает из-за пояса ржавый нож. Короткий взмах — и лезвие неглубоко вспарывает собственную ладонь. Горячая, темная кровь тяжело капает на истоптанный снег. Запах железа смешивается с соленым дыханием океана.

— Это моя клятва. Вы не получите царства небесного. Но вы получите весь этот мир, если не сдохнете по пути. Торстейн!

Первый помощник тут же вырастает из толпы, вытягиваясь в струну, забыв про холод и усталость.

— Поднимай это стадо. Забирайте из длинного дома всю жратву, выгоняйте баб и детей. Вывозите кузни, собирайте все топоры, гвозди, скобы и цепи. К утру здесь не должно остаться ни одного куска железа, а на берегу обязаны дымить наковальни. За работу, ублюдки! Время пошло.

Вязкая прибрежная жижа, щедро сдобренная пеплом, снегом и конским навозом, мерзко чавкает под подошвами сапог. Ветер с океана с остервенением швыряет в лицо колючую ледяную пыль. На черном базальтовом пляже, куда согнали исландцев и сектантов, кипит первобытный хаос. Сотни грязных, истощенных людей мечутся среди выгруженных телег и наваленного плавника.

У наспех сложенных из дикого камня очагов, где над чугунными котлами поднимается густой пар, вспыхивает возня. Резкий, бьющий по рецепторам запах вареной трески, старой капусты и прелого дерева мешается с вонью пота. Пятеро здоровенных бородачей — из бывшей дружины убитого ярла — грубо, с глухим рыком отшвыривают от котлов тощего, трясущегося старика и пару закутанных в драное сукно женщин. Женщины падают прямо в обледенелую грязь, расплескивая драгоценную похлебку из деревянных плошек.

— Сгинь, падаль! — рявкает самый плечистый из северян, занося тяжелый кулак над скулящим стариком. — Сперва жрут воины, а после — бабы и калеки! Таков обычай!

Дистанция сокращается в несколько широких, абсолютно бесшумных шагов. Никаких окриков или предупреждений. Тяжелая, закоревшая в чужой крови ладонь железной хваткой опускается прямо на загривок горластого северянина. Пальцы до боли впиваются в плотную кожу куртки и узлы мышц под ней. Короткий, звериный рывок на себя и вниз.

Лицо воина с тошнотворным, влажным хрустом встречается с раскаленным краем чугунного котла. Горячая рыбная похлебка с шипением плещется на камни, смешиваясь с выбитыми зубами, ошметками обожженной кожи и густой юшкой из разбитого носа. Вопль боли тонет в бульканье кипятка. Тело мешком оседает на землю, судорожно зажимая руками ошпаренную, кровоточащую морду.

Остальные четверо инстинктивно хватаются за топоры и ножи, но замирают на месте, словно налетев на невидимую стену. Два осколка ледяных глаз буравят их насквозь, вымораживая остатки спеси. Трофейный клинок уже скользнул в ладонь, поигрывая тусклым бликом ржавой стали на фоне серого неба.

— Воины? — хриплый, лающий смех скрежетом проходится по барабанным перепонкам всей очереди у котлов. — Кого вы собрались рубить своими железяками? Волны? Базальт? Ветер? Мне здесь не нужны воины. Мне нужны плотники.

Острие ножа медленно, хищно обводит сжавшуюся от страха толпу.

— Слушать внимательно, — ледяной тон режет не хуже стали. — И запомнить раз и навсегда. Старые обычаи издохли. Здесь нет ярлов и смердов. Нет мужчин и женщин. Нет сильных и немощных. Есть только полезные. И кусок рыбы получит лишь тот, кто принес пользу верфи.

Жесткий кивок в сторону барахтающихся в грязи женщин и старика.

— Безногий может сучить канаты. Слепой может крутить жернова. Бабы будут варить смолу, тесать колышки и шить паруса наравне с мужиками. Старики будут стругать доски. Сопляки — таскать скобы и гвозди. Тот, кто дышит — обязан работать. Если у тебя есть две руки, ты берешь пилу. Если осталась одна — берешь молот.

Ботинок брезгливо пинает скулящего на земле ошпаренного северянина в бок, заставляя того свернуться клубком.

— Кто решит, что у него есть особые права или между ног болтается лишняя гордость — пойдет на дно залива с привязанным к шее валуном. Жратва выдается за вбитые гвозди и обтесанные бревна, а не за былые заслуги. В очередь, мрази. И чтобы я больше не слышал про ваши обычаи.

Нож с сухим щелчком возвращается за пояс. Очередь у котлов мгновенно перестраивается. Бородатые северяне, пряча глаза, молча отступают назад, пропуская вперед поднимающихся из грязи женщин и трясущегося старика. Тотальная, безжалостная уравниловка перед лицом корабельной повинности вступила в свои права. На стройке Черного Флота все равны — одинаково бесправны, одинаково грязны и одинаково полезны. Пора раздувать кузнечные меха.

Ледяной ветер сдает позиции перед ревущим жаром. На черном базальтовом берегу стремительно разрастается филиал преисподней. Десятки наспех сложенных из дикого камня и глины печей жадно жрут уголь и сухой плавник. Воздух дрожит, плотный, тяжелый, пропитанный едким запахом раскаленного шлака, угольной пыли, жженого волоса и кислого пота. Монотонный, оглушающий перезвон кузнечных молотов глушит даже рев океанского прибоя.

К импровизированной кузне тянется бесконечная вереница телег и деревянных волокуш, которые тянут истощенные, оборванные люди, заменившие собой тягловый скот. Идет масштабная конфискация. Со всего острова, из самых дальних хуторов и разоренных землянок сюда свозится всё, что способно звенеть и плавиться. В общие кучи с грохотом валятся ржавые лемеха плугов, погнутые дверные петли, котлы, вилы и гвозди, выдранные из старых срубов с мясом.

Широкая ладонь выхватывает из проезжающей мимо телеги массивный меч. Клинок усеян щербинами, деревянная рукоять намертво пропитана застарелым потом и кровью поколений воинов. Настоящая реликвия какого-нибудь гордого северного рода. Тяжелый металл привычно ложится в руку, проверяя баланс. Короткий замах — и древняя сталь с тупым лязгом летит в гору металлолома у главного горна.

Старший кузнец, здоровенный рыжий исландец с лицом, обезображенным шрамами от ожогов, замирает с поднятыми клещами. В его красных от жара глазах мелькает суеверный ужас при виде того, как фамильное оружие отправляется в переплавку наравне с дырявыми ночными горшками.

— Это же клинок конунга Харальда… — хрипит мастер, судорожно утирая лоб грязным кожаным фартуком. — Ему три сотни зим. В этой стали живет дух былых побед и кровь великих врагов. Негоже пускать его на гвозди.

— Дух побед не удержит грот-мачту в шторм, — ровный, лишенный любых сантиментов голос режет гул пламени не хуже клинка. — Бросай в тигель. Мне нужны цепи и толстые скобы, а не ваши заплесневелые сказки.

Следом за наследием викингов в раскаленную пасть печи отправляется имущество культа. Торстейн, надрывно хрипя под тяжестью мешка, вываливает прямо на почерневший от копоти камень сокровища мертвой веры. Золотые распятия, тяжелые серебряные кубки, инкрустированные мутным жемчугом кадила и массивные оклады священных писаний со звоном рассыпаются под ногами. То, ради чего на юге прямо сейчас десятками тысяч вырезают целые города, здесь превращается в банальный расходный материал.

Тяжелый сапог брезгливо поддевает носком массивный золотой крест. Фигура мученика на нем искусно вылита из чистейшего золота, глаза инкрустированы крошечными сапфирами. Произведение искусства, стоившее жизней сотням рудокопов. Короткий пинок — и святыня летит прямо в кипящий расплав. Золото плавится быстро, оседая тяжелыми, густыми каплями на дне чугунного тигля, теряя свою святость и превращаясь в безымянный капитал.

— Золото и серебро лить в мерные слитки. Железо ковать в корабельные гвозди, заклепки и полосы для обшивки, — жесткий приказ заставляет кузнеца вздрогнуть и крепче перехватить клещи. — Не жалеть меха. Пока луна не встанет над скалами, у этих очагов должна вырасти гора скоб. Кто уснет у наковальни — проснется в огне.

Кузнец торопливо кивает, отправляя в горн очередную порцию дедовской гордости. Огромные кожаные меха со стоном втягивают морозный воздух и с ревом выплевывают его в угли. Пламя с новой силой взмывает вверх, озаряя багровыми отблесками искаженные усталостью и жаром лица рабочих. Старый мир с шипением и треском переплавляется в детали нового, чудовищного механизма. Будущий пиратский флот медленно обрастает железными зубами.

Тяжелые дубовые створки с глухим скрипом поддаются под напором плеча. Внутри длинного дома полумрак, густо замешанный на едком дыме очага, запахе мокрой шерсти и кислого пота. На скамьях вдоль стен замерли десятки суровых воинов. Пальцы до белизны костяшек стискивают топорища и рукояти мечей. На возвышении в центре зала, за грубо сколоченным столом, восседает пятерка старейшин — коалиция дальних ярлов, собравшаяся на тинг, чтобы решить судьбу разрастающейся на побережье черной опухоли.

Шаг вперед. Двери с лязгом захлопываются за спиной, отрезая путь к отступлению. Взгляд осколков синего льда неторопливо, почти лениво ощупывает хмурые, изрезанные морщинами лица вождей. Резать их сейчас — непозволительная роскошь. Мертвецы не валят лес и не таскают бревна. Для этой битвы потребуется куда более тонкое и ядовитое оружие.

Медленный подход к столу. Деревянная скамья жалобно скрипит под тяжестью опустившегося тела. Широкая ладонь без спроса тянется к пузатому кувшину, бесцеремонно перехватывает рог у ближайшего ярла и щедро льет до краев мутный, воняющий дрожжами эль. Короткий глоток. Кислятина обжигает горло, заставляя презрительно скривить губы. Рог с тяжелым стуком опускается на доски.

— Вы собрали людей, чтобы сбросить меня в море, — ровный, лишенный эмоций голос легко прорезает напряженную тишину зала. — Глупая затея. Половина ваших хирдманов ляжет в землю, прежде чем до вас дойдет, что железо меня не берет. А те, кто выживет, сдохнут зимой от голода, потому что некому будет чинить сети.

Седой вождь с глубоким шрамом через всю щеку с глухим рычанием подается вперед, упираясь пудовыми кулаками в стол.

— Ты явился на наш тинг, чужак, чтобы грозить? — голос старика дрожит от еле сдерживаемой ярости. — Твои псы жгут наши лодки и уводят людей в рабство! Мои секиры быстрее твоих речей!

— Мои речи — это единственное, что отделяет ваши жалкие жизни от пепла, — холодный, давящий тон гасит вспышку гнева, как ушат ледяной воды. Взгляд буравит переносицу старика, заставляя того моргнуть первым. — На юге мир сгорает дотла. Драконье пламя обращает в стекло замки Империи. Вы думаете, холодный океан вас спасет? Когда Франция дожует остатки материка, легионы франков придут сюда за пушечным мясом. И секиры северян против арбалетных болтов будут стоить не больше гнилой щепки.

В зале становится еще тише. Только сухо трещат поленья в очаге. Первобытный страх перед неумолимо надвигающимся апокалипсисом — лучший союзник любой дипломатии.

— У вас есть корабельный лес и люди, умеющие держать руль, — хриплый шепот пробирается в самые уши северян, пуская ядовитые корни в жадных умах. — У меня есть цель. Мы строим Черный Флот. Отдайте древесину и отправьте лучших людей на верфи добровольно. Взамен вы получите власть, о которой не смели просить своих идолов.

Широкий жест рукой в сторону двери, за которой ревет океан.

— Когда корабли выйдут в море, ваши сыновья будут стоять на капитанских мостиках. Ваша казна будет ломиться от золота Балтики и шелков разоренной Италии. Вы станете хозяевами новых торговых путей. Выбор прост: либо гнить здесь, сжимая в руках ржавые железки в ожидании конца света, либо встать под черные знамена и забрать себе весь мир.

Остатки эля из рога небрежным жестом выплескиваются прямо на угли очага. Пламя с яростным шипением взмывает вверх, озаряя багровыми отблесками глубоко задумавшиеся лица. Яд правильных слов сделал свое дело. Жадность и страх перевесили уязвленную гордость.

Спустя несколько долгих, тяжелых мгновений седой вождь медленно разжимает кулаки. Тяжелый вздох, полный обреченности и затаенной надежды, вырывается из груди старого викинга. Мозолистая рука тянется к поясу, отстегивает тяжелую боевую секиру и с глухим стуком кладет ее на стол рукоятью вперед. Остальные ярлы, мрачно переглянувшись, покорно повторяют жест. Коалиция рассыпалась в прах, не успев нанести ни одного удара. Исландия взята без единого вспоротого живота.

Тяжелый спуск с обледенелых холмов выводит прямо к черному базальтовому побережью. Берег встречает оглушающей какофонией. Еще вчера пустынная полоса вулканического камня сегодня превратилась в единый, содрогающийся от натуги первобытный механизм. В морозном воздухе, разорванном хриплыми криками десятков новоиспеченных надсмотрщиков, густо висит едкий смрад кипящей смолы, свежей сосновой стружки и жгучего лошадиного пота.

Разношерстная, готовая еще утром перегрызть друг другу глотки толпа теперь слилась в безликую, послушную массу рвущихся мышечных волокон. Итальянские фанатики, сбросившие остатки рваных сутан, по пояс в ледяной воде тянут толстые пеньковые канаты бок о бок с угрюмыми северными рыбаками. Рядом барахтаются в грязи беглые каторжники с клеймеными лицами, налегая сбитыми в кровь плечами на неподъемные деревянные катки. Женщины, замотанные в мокрое сукно, вместе с калеками бесперебойно таскают от раскаленных горнов тяжелые корзины, полные еще обжигающих кованых гвоздей и массивных железных скоб. Тотальное, безжалостное равенство, выкованное страхом и звериной жаждой выжить.

В самом центре этого рукотворного ада, прямо на стыке промерзшей земли и свинцового океана, закладывается стапель. Сотни пар изодранных рук под монотонный, задающий рваный ритм бой деревянного барабана втаскивают на каменные опоры циклопический киль первого флагмана. Исполинский остов из мореного темного дерева медленно, с утробным скрипом возвышается над пляжем на фоне затянутого грязно-серым пеплом исландского неба. Загнутые кверху, хищные шпангоуты тянутся к низким тучам, до одури напоминая обглоданные ребра выброшенного на берег морского чудовища.

Сапоги тяжело ступают прямо в перемешанную с угольной пылью прибрежную пену. Ледяная вода жадно впивается в лодыжки, прошивая плоть вымораживающим холодом, но это лишь бодрит, разгоняя застоявшуюся кровь. Широкая ладонь медленно ложится на влажную, грубо оструганную древесину главного шпангоута, ощущая под загрубевшей кожей мертвую мощь корабельного леса. Громадный скелет Левиафана отбрасывает длинную, черную тень на копошащихся внизу людей. Губы расползаются в жесткой, лишенной малейшего намека на тепло ухмылке. Старый мир на юге может догорать сколько угодно. Будущая пиратская империя только что обрела свой первый, нерушимый хребет.

Низкое исландское небо прорвало ледяным крошевом. Стылый, пронизывающий до самых костей ливень щедро поливает черную грязь верфи, превращая базальтовый берег в непролазное, чавкающее месиво. Холод вымораживает суставы, вода заливает глаза и тяжелым грузом пропитывает суконные лохмотья работяг, но рев прибоя тонет в монотонном, надрывном скрипе деревянных воротов.

Установка исполинских дубовых шпангоутов — ребер будущего Левиафана — превратилась в пытку. Мокрое дерево скользит, как намыленная веревка висельника. Толстые пеньковые канаты, покрытые коркой льда, сдирают кожу с ладоней до кровавого мяса, оставляя на снастях бурые, дымящиеся на морозе следы. Воздух пропитан едким запахом мокрой шерсти, прокисшего пота и сырой древесины.

Широкие ладони намертво впиваются в ледяной канат, разделяя общую лямку с десятком тяжело дышащих, похожих на оживших мертвецов людей. Каждое мышечное волокно натягивается до предела, превращаясь в тугую стальную струну. Раздробленная ранее грудная клетка отзывается тупой, ноющей болью на каждом вдохе, но хватка не ослабевает ни на дюйм. Многотонная дубовая балка, покачиваясь на талях, медленно, по пяди отрывается от земли, зависая над глубокой траншеей килевого основания.

Внезапно ритм ломается.

Громкий, резкий треск лопнувших волокон звучит, как выстрел из арбалета над самым ухом. Перемерзший канат на левом вороте не выдерживает чудовищного напряжения и лопается, хлестнув с такой силой, что двоих послушников отбрасывает в грязь с переломанными ребрами.

Равновесие потеряно. Исполинское бревно с утробным гулом кренится, срывается с талей и рушится вниз.

Время сжимается. Под летящим шпангоутом в траншее оказывается один из итальянских сектантов — тощий, вымотанный до предела крестьянин, не успевший отскочить в скользкой жиже. Удар приходится точно на нижнюю часть тела. Влажный, тошнотворный хруст перемалываемого таза и бедренных костей легко перекрывает шум ливня. Балка намертво впечатывает человека в каменную крошку, превращая половину тела в кровавое крошево.

Крестьянин широко открывает рот, выплевывая сгусток черной крови, и над верфью взмывает истошный, пронзительный визг. Животный вопль абсолютной, невыносимой боли. Этот звук парализует стройку. Люди бросают канаты, в ужасе пятясь от барахтающегося под бревном обрубка. Ритм работы разорван в клочья, первобытный страх мгновенно заражает толпу, грозя остановить механизм.

Тяжелые сапоги уверенно ступают в залитую кровью и дождевой водой траншею. Никакой суеты. Никаких причитаний или попыток сдвинуть многотонное дерево голыми руками. Осколки ледяных глаз равнодушно фиксируют бьющееся в конвульсиях тело. Итальянец скребет ногтями грязь, его глаза выкатились из орбит, а из глотки продолжает рваться непрерывный, визгливый вой, срывающийся на бульканье.

Трофейный нож с сухим шелестом покидает ножны и привычно ложится в ладонь. Жесткий захват за грязные, слипшиеся волосы намертво фиксирует дергающуюся голову крестьянина, прижимая затылок к обледенелому камню.

— Тихо, — скрежещущий голос звучит ровно и буднично.

Короткий, выверенный удар снизу вверх. Ржавое лезвие мягко, как в масло, входит точно под челюсть, пробивая гортань и рассекая сонную артерию. Горячий, тугой фонтан крови бьет прямо в грязь. Визг мгновенно захлебывается, сменяясь мокрым, булькающим хрипом. Тело под бревном в последний раз судорожно выгибается и безвольно обмякает, глядя в серое небо стекленеющими глазами.

Лезвие ножа небрежно вытирается о мокрую сутану мертвеца. Подъем из траншеи дается так же легко, как и спуск. Взгляд тяжело обводит сотни замерших, оцепеневших от ужаса работяг. Дождь смывает кровь с широких плеч, затянутых в волчью шкуру.

— Морским дьяволам нужна дань, чтобы не топить наши корабли в шторм, — голос бьет по барабанным перепонкам, заставляя толпу вздрогнуть. — Этот слабак стал первым взносом. Оставьте падаль в траншее. Завалите камнями и залейте смолой прямо поверх киля.

Жесткий кивок в сторону сорвавшейся балки.

— Левиафан не строится на молитвах. Он строится на костях и кровавом цементе. Одно неверное движение, одна гнилая веревка — и ваше место под этим деревом. Смерть не выбирает, на каком языке вы скулите. Здесь каждый отвечает за жизнь стоящего рядом, потому что его ошибка убьет вас обоих.

Пауза, во время которой слышен лишь шум океана да тяжелое дыхание сотен глоток.

— Живо завели новые канаты на тали! Шпангоут должен стоять до заката!

Страх перед мертвецом в траншее меркнет перед первобытным ужасом перед тем, кто только что перерезал ему глотку. Толпа с рычанием бросается к снастям. Исландские рыбаки, дезертиры и итальянские фанатики, забыв о распрях и усталости, в едином порыве наваливаются на ворот. В этот момент, над разорванным трупом неудачника, под ледяным дождем, разрозненное стадо делает первый шаг к тому, чтобы стать единым, безжалостным экипажем. Слабость вырезана с корнем. Работа продолжается.

Едкий, удушливый дым кипящей смолы густым саваном стелется над каменистым берегом. Черная копоть въедается в поры, оседает на зубах горьким налетом и забивает легкие, заставляя людей надсадно, по-собачьи кашлять. Огромные чугунные котлы бурлят, выплевывая обжигающие капли дегтя прямо на промерзший базальт. Герметизация корпуса Левиафана — грязная, адская работа, не оставляющая места для чистого дыхания.

Никаких жреческих возвышений. Никаких сухих навесов, под которыми благородные лорды обычно прячутся от черни. Руки по самые плечи покрыты блестящей, обжигающей коркой липкой смолы. Тяжелая деревянная кисть с жесткой щетиной с размаху впечатывается в дубовый борт, втирая кипящую жижу в пазы, плотно набитые пенькой. Мышцы спины горят от многочасового, монотонного напряжения, работая в едином рваном ритме со стоящими рядом бывшими смердами и каторжниками. Чужой пот капает на доски, смешиваясь со смолой. Горячие брызги обжигают лицо, оставляя волдыри, но ладони продолжают методично, дюйм за дюймом, запечатывать деревянное брюхо корабля.

Короткая передышка. Деревянная кисть с глухим стуком летит в ведро. Плевок густой, черной от копоти слюной на камни. Дыхание вырывается изо рта хриплыми облаками пара, разгоняя ядовитый дым.

Вокруг, тяжело опираясь на леса и оседая прямо в грязь, замирают изможденные люди. Лица превратились в черные маски, на которых лихорадочно блестят лишь белки глаз. Бывшие пахари, послушники, рыбаки. Всю свою жизнь они гнули спины за горсть гнилого зерна или обещание небесной благодати, боясь поднять взгляд от земли.

— Вы привыкли кормить жирных свиней в замках и аббатствах, — хриплый, прокуренный голос врезается в шум прибоя, заставляя уставшие головы оторваться от колен. — Привыкли отдавать десятину с каждого колоса и каждого улова. Вас учили, что покорность — добродетель, а страдание угодливо небесам.

Взгляд холодных, пронзительных глаз медленно скользит по чумазым лицам. Никакого сочувствия. Только жесткая, препарирующая реальность.

— Забудьте этот бред. Небесам на вас плевать. А короли и епископы помнят о вас только тогда, когда им нужно свежее мясо для войны или медь на новые кубки.

Тяжелый сапог упирается в просмоленный шпангоут.

— Мы идем на юг. Туда, где нет зимней стужи, от которой чернеют и отваливаются пальцы. Туда, где по волнам ползают пузатые торговые когги и галеоны, набитые шелком, серебром и пряностями. Мы заберем всё это себе.

Среди рабочих проносится тихий, недоверчивый ропот. Бывший итальянский крестьянин, чье плечо украшает свежий багровый ожог от дегтя, робко подается вперед, комкая в руках грязную ветошь.

— Но… как же закон? Суда с золотом ходят под флагами королей и Папы… За такое вздернут на рее быстрее, чем успеешь прочесть «Отче наш».

Короткий, лающий смех бьет хлестко, как удар плети.

— Закон? Твой закон остался там, в выжженных деревнях Империи. Единственный закон, который будет иметь вес на этой палубе — корабельный устав. Наш устав. Папские буллы и королевские грамоты годятся лишь на то, чтобы подтирать ими задницу во время шторма.

Широкий жест измазанной в дегте рукой охватывает строящийся остов Левиафана и бескрайний, свинцовый горизонт океана.

— Мы заложим новую республику. На островах, до которых не дотянется ни одна корона. Там не будет лордов, требующих оброк за право дышать. Не будет жрецов, продающих спасение за звонкую монету. Там будет Либерталия. Вольница, купленная сталью и кровью. Вашей кровью и вашими клинками. Доля в добыче будет делиться по справедливости, от юнги до кормчего. Тот, кто проливает кровь за брата по оружию, получит золото. Кто потеряет ногу в бою — получит содержание до конца своих дней.

Слова, страшные в своей первобытной, еретической простоте, падают в уставшие умы, как искры в сухую солому. Страх перед виселицей бледнеет перед дикой, алчной надеждой. В глазах забитых смердов, привыкших считать себя грязью под сапогами рыцарей, начинает разгораться хищный, плотоядный огонь. Идея вольного братства пускает ядовитые, неискоренимые корни.

— А теперь берите кисти, ублюдки, — голос возвращает стальную жесткость, обрывая мечты. — Либерталия сама себя не построит. Если к полуночи борта не будут запечатаны, спать ляжете прямо в котлы со смолой!

Люди бросаются к ведрам с совершенно иной яростью. Это уже не покорные рабы, боящиеся удара хозяйской плети. Это обозленные, голодные волки, почуявшие запах добычи. Промывка мозгов прошла успешно. Корабль обретает не только броню из дегтя, но и команду, готовую перегрызть глотки всему старому миру.

Ночная мгла накрывает Исландию удушливым, ледяным саваном. В наспех вырытых землянках и под худыми навесами из парусины стоит густой, тошнотворный смрад немытых тел, прелой шерсти, рыбьих потрохов и застарелого дыма. Измотанные до предела люди проваливаются в тяжелое, черное забытье, едва коснувшись спиной промерзшей земли.

Короткий, тревожный сон прерывается гортанным криком и глухими звуками ударов.

Рывок из полудремы. Холодный воздух со свистом врывается в легкие. Тяжелые шаги по хрустящей ледяной корке в сторону центрального костра, где во мраке уже начинает собираться толпа разбуженных работяг.

У чадящего огня катается клубок из двух тел. Исландский рыбак, свирепо рыча, вбивает пудовые кулаки в лицо бывшего послушника-итальянца. Крестьянин, захлебываясь юшкой из разбитого носа, судорожно цепляется перемазанными в грязи пальцами за кусок жесткого вяленого мяса, не желая разжимать хватку даже под градом тяжелых ударов.

Стальная, выламывающая суставы хватка за шкирки мгновенно разрывает драку. Исландец с утробным кряхтением отлетает в одну сторону, сектант — в другую.

Взгляд холодных, поблескивающих в свете пламени глаз оценивает картину. Всё предельно ясно. Жалкий кусок гниющей плоти — цена человеческой жизни в этом вымороженном аду.

Тяжелый шаг к скулящему на четвереньках итальянцу. Жесткий захват за запястье, похожий на смыкание железного капкана. Тело вора волоком тащат к массивной дубовой колоде, служившей днем опорой для распила бревен. Пленник, поняв, к чему идет дело, начинает истошно визжать на исковерканной латыни, пуская кровавые пузыри и пытаясь упереться ногами в землю.

Свободная ладонь выхватывает тяжелый плотницкий топор, небрежно воткнутый в соседний пень. Грязная рука итальянца с силой впечатывается в шершавое дерево колоды. Пальцы вора рефлекторно разжимаются, роняя украденное мясо прямо в прибрежную грязь.

Никаких допросов. Никаких причитаний о милосердии или долгих разбирательств.

Короткий, безжалостный взмах.

Тяжелое лезвие с мерзким, влажным хрустом перерубает кости предплечья. Фонтан горячей, почти черной в неверном свете костра крови бьет прямо на серый снег. Отрезанная кисть, всё еще судорожно сжимаясь, с глухим шлепком падает к сапогам.

Животный вопль разрывает ночную тишину, заглушая шум океана. Итальянец валится на спину, баюкая хлещущий кровью обрубок и срывая глотку в предсмертном визге. Топор с влажным стуком вгоняется обратно в колоду.

Медленный поворот головы в сторону тяжело дышащего рыбака. Исландец стоит, потирая отбитые костяшки и победно ухмыляясь, абсолютно уверенный в своей правоте. Эта ухмылка стирается с лица мгновенно. Широкий шаг сокращает дистанцию, и тяжелый кулак с разворота влетает точно в челюсть северянина. Хруст сломанной кости разносится над костром, и здоровяк мешком оседает в ледяную жижу, выплевывая выбитые зубы.

— Торстейн! — хриплый, скрежещущий рык эхом отскакивает от черных скал.

Первый помощник тут же вырастает из мрака, сжимая в руках скрученный сыромятный ремень.

— За что⁈ — булькает кровью исландец, пытаясь отползти от костра. — Он украл мою жратву! По древнему закону…

Тяжелый сапог опускается прямо на грудь рыбака, намертво вжимая его в грязь и обрывая слова.

— Слушать всем! — голос режет ночной воздух, как битое стекло. Из землянок высовываются сотни испуганных, чумазых лиц. — Запомнить раз и навсегда. На этом берегу больше нет исландцев. Нет итальянцев. Нет культистов, нет дезертиров, нет благородных и нет смердов. Ваши старые законы гниют в земле. Вы — экипаж. Вы — плоть одного корабля.

Жесткий кивок в сторону воющего безрукого калеки.

— Тот, кто крадет у своего — обворовывает весь Черный Флот. Крысам на корабле рубят лапы. Это первый закон.

Сапог сильнее давит на грудь исландца, заставляя того захрипеть от боли в трещащих ребрах. Взгляд голубых глаз прожигает рыбака насквозь.

— А тот, кто не способен уследить за своим куском мяса у костра — не уследит за своей спиной в бою. И подставит под удар стоящего рядом товарища. Расслабленность стоит жизней. Торстейн! Всыпать этому ротозею двадцать плетей. Пусть шрамы на его спине станут учебником по бдительности для остальных.

Свист тяжелого ремня и первый истошный вопль северянина сливаются с треском дров. Толпа вокруг костров цепенеет. В глазах сотен людей первобытная, племенная ненависть друг к другу медленно сменяется ледяным осознанием новой, непререкаемой реальности. Абсолютной, жестокой и пугающе справедливой уравниловки. Корабельное братство куется прямо сейчас — не в молитвах и не в застольных клятвах, а в крови, оторванных конечностях и железной, безжалостной дисциплине, где нет места ни ворам, ни слепцам.

Духота длинного дома сбивает с ног плотной стеной запахов. Воздух густо замешан на рыбьем жире, кислом поте, прелой соломе и ржавом железе. На массивных столах, сколоченных из неструганых досок, расстелены необъятные полотнища грубой парусины, выкрашенной в глухой, поглощающий свет черный цвет. Сотни скрюченных, изуродованных тяжелым трудом рук методично проталкивают толстые костяные и железные иглы сквозь жесткую, неподатливую ткань.

Женщины с ввалившимися щеками, одноглазые калеки, старики, чьи суставы вывернуты подагрой — весь этот человеческий шлак, списанный старым миром в расход, работает на пределе сил. Суровая, пропитанная воском нить со свистом проходит сквозь парусину. Раз за разом иглы врываются в огрубевшие подушечки пальцев, срываясь на скользких швах. Темные, бурые капли крови тяжело падают на черное сукно, навсегда впитываясь в будущие крылья Черного Флота.

Тяжелые, размеренные шаги гулко отдаются на деревянном настиле. Проход между рядами швей. Широкая ладонь ложится на край грубой ткани, натягивая ее, чтобы проверить плотность шва. Крепко. На совесть. Кровь цементирует нити лучше любой смолы.

— Ваши лорды и епископы обещали вам райские кущи после смерти, — низкий, рокочущий голос неспешно плывет над склоненными головами, без труда перекрывая скрип игл. — Они заставляли вас отдавать последнюю репу и целовать кресты, чтобы выкупить место на небесах. А сами жрали кабанов с золота и кутались в шелка.

Остановка у стола, где слепой на один глаз старик дрожащими, исколотыми в мясо пальцами накладывает тяжелый заплаточный шов. Жесткий взгляд фиксирует упрямство в единственном уцелевшем оке калеки.

— Небеса пусты. Там только пепел. Но далеко на юге есть места, где рай можно взять силой.

Слова медленно, капля за каплей, вливаются в уставшие умы, отравляя их дикой, невиданной доселе надеждой.

— Там море не заковывает суда во лед. Там по воде ползают пузатые торговые когги и нефы, чьи трюмы ломятся от мускатного ореха, черного перца, арабского серебра и тонкого сукна. Венецианские купцы жиреют на этом золоте. Египетские султаны купаются в нем. Весь этот сгорающий мир продолжает торговать и копить богатства, пока вы грызете здесь мерзлую кору.

Тяжелый сапог упирается в край деревянной скамьи. Голос становится тише, проникновеннее, пробираясь под самую кожу слушателей.

— Мои корабли, — широкий жест обведенной шрамами руки охватывает бесконечное черное полотнище, — заберут это всё. Каждый стежок, каждая капля вашей крови на этих парусах — это плата за право взять свое. Мы разорвем глотки торговым гильдиям. Мы выпотрошим их галеи. И когда трюмы Левиафана наполнятся добычей, каждая баба, шившая этот парус, каждый калека, крутивший ворот, получит столько серебра, что сможет купить себе собственный надел и рабов.

Шитье на мгновение замирает. Сотни воспаленных, обведенных черными тенями глаз поднимаются от сукна. Взгляды, в которых еще вчера плескалось лишь тупое, покорное отчаяние забитого скота, теперь разгораются плотоядным огнем. Нищие и увечные, привыкшие спать в грязи с собаками, жадно глотают яд этих сказок.

— Вы больше не грязь под ногами благородных ублюдков! — слова бьют, как удары кузнечного молота, заставляя вздрагивать плечи. — Вы — хозяева океанов. Новая знать, выкованная в ледяном аду! Сшейте мне крепкие паруса, и я подарю вам весь этот мир на блюде. А теперь за работу! Шторма не будут ждать, пока вы залижете свои мозоли!

Гул голосов взрывается с новой, яростной силой, напоминающей рычание стаи. Иглы пробивают толстое сукно с остервенением изголодавшихся хищников. Кровь продолжает капать на черные паруса, но теперь это не кровь покорных смердов, ждущих бойни. Это первые инвестиции тех, кто уверовал в Либерталию. Промывка мозгов завершена успешно — стадо обрело клыки.

Ледяной ветер рвет свинцовые тучи, швыряя в лица колючую изморозь. На базальтовом берегу возвышается черная, просмоленная туша Левиафана. Первый корабль Черного Флота. Исполинский остов больше не похож на скелет мертвого чудовища — теперь это готовый хищник, ждущий своей стихии. В воздухе густо висит запах свежего дегтя, животного пота и напряженного ожидания.

Сотни людей впряжены в толстые пеньковые канаты, словно тягловые волы. Итальянские фанатики, суровые исландские рыбаки, беглые воры с клеймеными лбами и даже подросшие сопляки — все слились в единый живой механизм. Под массивным днищем уложены гладкие, щедро смазанные тюленьим жиром бревна-катки.

Широкие ладони намертво впиваются в центральный, самый толстый канат, пропуская грубую пеньку над плечом. Волчья шкура отброшена в грязь за ненадобностью. Голая спина мгновенно покрывается мурашками от ледяного ветра, но внутренний жар разгоняет кровь быстрее любого костра. Подошвы сапог жестко упираются в промерзший камень, выискивая надежную точку опоры.

— Натянуть лямки! — хриплый рев перекрывает гул прибоя.

Сотни спин синхронно выгибаются. Канаты с протяжным скрипом натягиваются, превращаясь в звенящие струны. Люди кряхтят, их сапоги и босые, стертые в кровь ноги скользят по ледяной жиже.

— Взяли!

Рывок. Чудовищное напряжение обрушивается на мышцы. Раздробленные и заново сросшиеся кости жалобно скрипят под невыносимой тяжестью. Вены на шее вздуваются толстыми жгутами, грозя лопнуть от давления. Вокруг, багровея от натуги, хрипят и плюются кровью вчерашние враги. Итальянец и исландец тянут один канат, впиваясь плечами друг в друга, забыв про старые счеты и языковые барьеры. Их объединяет лишь первобытное желание сдвинуть с места черную гору дерева.

Многотонный корабль издает протяжный, утробный стон. Дерево трещит, сопротивляясь.

— Еще! Рвите жилы, ублюдки, или этот берег станет вашей могилой!

Новый, звериный рывок. Легкие горят огнем, выплевывая в морозный воздух густые облака пара. И вдруг под ногами раздается глухой раскат. Первый смазанный жиром каток проворачивается с мерзким, чавкающим звуком. Левиафан вздрагивает и нехотя, дюйм за дюймом, начинает сползать по наклонному стапелю.

Движение ускоряется. Черная туша набирает ход, с грохотом перемалывая деревянные направляющие. Люди в панике бросают канаты, отпрыгивая в грязь, чтобы не попасть под сокрушительную массу. Корабль с оглушительным ревом проносится мимо, оставляя за собой глубокие борозды в прибрежном гравии.

Тяжелый удар вспарывает поверхность океана. Левиафан с размаху врезается в свинцовые воды залива. Гигантская волна ледяной воды и белой пены взмывает в серое небо, обрушиваясь на берег и щедро окатывая замерших работяг с ног до головы. Черный борт глубоко оседает в воду, затем выныривает, тяжело переваливаясь на волнах. Он держится. Не течет, не кренится — хищник вошел в свою родную стихию.

Над базальтовым пляжем повисает звенящая тишина, нарушаемая лишь плеском воды о просмоленные борта. А затем берег взрывается.

Это не крики радости и не религиозные песнопения. Это дикий, первобытный рев сотен глоток, в котором смешались слезы, сопли, кровь из стертых ладоней и абсолютный триумф созидания. Люди, еще месяц назад готовые резать друг другу глотки за кусок гнилого мяса, валятся в ледяную жижу. Бывший послушник обнимает хмурого северянина, бабы, мажущие деготь, рыдают, целуя перепачканные грязью руки калек.

Грудь тяжело вздымается, втягивая морозный воздух, смешанный с запахом соленой воды и триумфа. Губы расползаются в хищной, удовлетворенной ухмылке. Горнило общего, нечеловеческого преодоления сделало то, что не смогла бы сделать ни одна проповедь и ни один удар плети. Исландия превратилась в верфь. А эта грязная, воняющая потом и кровью толпа только что стала командой. Черный Флот родился.

Грубый, наспех сколоченный из горбыля сходень глухо пружинит под тяжелыми шагами. Подошвы сапог с глухим стуком опускаются на свежие, густо пахнущие дегтем и сырой древесиной доски палубы. Левиафан мерно покачивается на свинцовых волнах залива, словно огромный зверь, принюхивающийся к своей новой стихии. Каждый шаг отзывается в ногах живой, упругой вибрацией корабельного леса.

Взгляд холодных глаз скользит по паутине туго натянутого, пропитанного смолой такелажа, по мощным столбам мачт, хищно уходящим в низкое серое небо. Пальцы ложатся на край открытого люка, заглядывая в черную, отдающую морской сыростью пасть трюма. Пока в этом бездонном брюхе гуляет лишь сквозняк да пищат крысы, успевшие перебраться с берега. Но очень скоро пустота заполнится. Трюмы будут лопаться от награбленного серебра, венецианского шелка, специй и бочонков с порохом.

Медленный разворот к борту. Широкие ладони ложатся на холодный, влажный от морских брызг планширь. Внизу, на истоптанном в грязь базальтовом пляже, замерла толпа. Сотни изможденных, перемазанных копотью и кровью людей стоят молча, задрав головы. В их ввалившихся глазах больше нет ни религиозного фанатизма, ни племенной ненависти, ни тупого отчаяния смердов. Огонь кузниц, ледяная вода залива и беспощадный труд выжгли и вымыли из них всё лишнее. Разрозненный сброд остался гнить под стапелями. У кромки воды стоит единый, настороженный монолит, ожидающий приказа своей новой головы.

Голос, усиленный морозным ветром, бьет наотмашь, легко перекрывая рокот прибоя:

— Вы выковали себе дом! — слова падают на толпу тяжелыми кузнечными молотами. — И вы построили себе оружие. С этой минуты каждый из вас — часть Левиафана. Торстейн!

Бывший послушник, а ныне первый помощник, вытягивается в струну у самого уреза воды, сжимая в руках счетную доску.

— Ты — квартирмейстер. На тебе жратва, вода и дележ добычи. За каждую утаенную медную монету или глоток эля сверх меры — будешь лично рубить крысам руки на этой самой палубе!

Взгляд выхватывает из первых рядов здоровенного, покрытого шрамами от недавних плетей исландца.

— Хальвдан! Возьмешь кормило. Разобьешь корабль о рифы — твои кишки намотают на якорный ворот. Остальные — матросы, абордажники и пушечное мясо. Забудьте свои старые имена, племена и обиды. Ваш бог теперь — корабельный устав, а ваши молитвы — звон сабель!

Ветер с океана крепчает, раздувая полы одежды и неся в себе пьянящий, резкий привкус надвигающегося шторма. Привкус грядущей крови и абсолютной свободы.

— На борт, ублюдки! Живо! Курс на юг! Туда, где тепло, золото и чужой страх! Ставить грот!

Деревянные блоки надсадно скрипят, перемалывая мерзлую пеньку. Толпа с диким, гортанным ревом бросается к сходням, заполняя палубу топотом сотен ног. Тяжелое, сшитое из кусков грубого сукна и окропленное кровью калек черное полотно медленно, тяжело ползет вверх по мачте. Парус расправляется под мощным ударом океанского ветра, с оглушительным хлопком накрывая палубу глухой, беспросветной тенью.

Эта тень заслоняет умирающее исландское небо. Остров остается позади — превращенный из святилища в покорную, дымящую кузницами верфь. Стадо окончательно переродилось в экипаж. Оставшийся без руля и ветрил старый мир еще не знает, что из ледяного северного ада за ним уже вышли. Черный Флот сделал свой первый вдох. Океан ждет.

Густой, серый, как старый свинец, туман тяжело лежит на мертвых волнах. «Левиафан» бесшумно, словно гигантская доисторическая акула, вспарывает липкую пелену, оставляя за кормой лишь тихий, змеиный шелест рассекаемой воды. Морозный воздух обжигает легкие с каждым вдохом. С невидимого пока берега тянет резким, терпким запахом тлеющего торфа, мокрого вереска и размокшей от долгих дождей земли. Туманные берега Шотландии встречают Черный Флот абсолютной, глухой тишиной.

На палубе звенящей струной натянуто первобытное напряжение. Вчерашние исландские рыбаки, в чьих жилах от близости чужой земли вновь закипела дурная, густая кровь дедов-викингов, нетерпеливо переминаются с ноги на ногу. Пальцы до побелевших костяшек стискивают рукояти топоров и коротких мечей. Запах дыма раздувает ноздри, будя древние инстинкты. Кто-то у грот-мачты начинает глухо, в ритм биения сердца, постукивать древком копья о деревянный щит, готовясь разорвать тишину диким, гортанным воем берсерка. Стая почуяла кровь и жаждет хаотичной, пьяной резни.

Тяжелый сапог с глухим, давящим стуком опускается на палубную доску.

Взгляд двух осколков синего льда медленно, как лезвие гильотины, отсекает зарождающийся боевой транс. Стук копья о щит тут же захлебывается, оборвавшись на полутакте. Северянин судорожно сглатывает, опуская глаза в просмоленные доски.

— Пасти закрыть, — голос звучит тихо, но скрежетом проходится по барабанным перепонкам всей команды. Слова падают в туман, как пудовые валуны.

Шаг к фальшборту. Широкая ладонь ложится на влажное, покрытое крупными каплями конденсата дерево.

— Мы здесь не ради старых сказок про Одина. Не ради хмельного меда, девок и дешевой славы. Здесь нет места вашей дикой, бездумной резне.

Жесткий, препарирующий взгляд обводит притихших абордажников. Итальянские фанатики жмутся к мачтам, северяне хмуро скалят зубы, но перечить не смеют.

— Это жатва, — каждое слово вколачивается в головы матросов словно ржавый гвоздь. — Мы пришли за серебром, сталью и рабочим скотом для наших верфей. Те, кто впадет в безумие и перережет здоровых рабов, сгниют в трюме вместе с крысами. За каждую испорченную пару рабочих рук будете отвечать своей шкурой. Убивать только тех, кто держит оружие. Остальных вязать и гнать в цепи.

Впереди, сквозь медленно расступающиеся клочья тумана, начинают проступать темные, монументальные очертания. На высоком скалистом утесе высится богатая каменная громада прибрежного аббатства, ощетинившаяся шпилями часовен. Чуть ниже, у самой воды, жмутся друг к другу кривые соломенные крыши рыбацких деревень. Ожидающая забоя паства. Золото на заклепки, провизия на обратный путь и сотни свежих, еще не сломленных спин, готовых таскать базальт на исландских стапелях.

Широкая ладонь привычным, скупым движением проверяет легкость хода трофейного клинка в ножнах. Короткий, беззвучный кивок Хальвдану, стоящему у рулевого весла.

Огромный черный нос Левиафана плавно доворачивает прямо к широкому галечному пляжу. Никаких боевых кличей. Никакого бряцания железом. Только холодный туман, запах торфа и неотвратимая, предельно прагматичная смерть, бесшумно скользящая к Туманным берегам. Высадка начинается.

Тяжелое, просмоленное днище Левиафана с утробным, перемалывающим камни скрежетом вспарывает галечную отмель. Ледяная вода вскипает белой пеной под ударами сбрасываемых сходен. Никаких звериных воплей, которыми славились древние набеги северян. Лишь мерный скрип дерева, тяжелый плеск воды да глухой, ритмичный топот десятков сапог.

Прыжок через низкий фальшборт. Вода соленой, вымораживающей кости плетью обжигает ноги выше колен. Подошвы с хрустом вминают мокрую гальку.

Впереди, сквозь редеющие клочья тумана, вырисовывается жалкая преграда. Местное ополчение, поднятое по тревоге истеричным звоном церковных колоколов. Три десятка мужиков в худых стеганых куртках, вооруженных вилами, косами и ржавыми лесорубными топорами. Они пытаются выстроить подобие стены щитов прямо в полосе прибоя. Колени защитников трясутся, в расширенных глазах плещется животный ужас перед безмолвным черным чудовищем, вынырнувшим из мглы.

Широкие, неумолимые шаги, с силой взрезающие сопротивление воды, стремительно сокращают дистанцию. Тяжелый плотницкий топор, намертво зажатый в правой руке, описывает короткую, безжалостную дугу.

Первый удар вминает кривой, сколоченный из досок щит прямо в лицо молодого ополченца. Влажный хруст ломающихся лицевых костей гармонично вплетается в шум волн. Лезвие легко, без заминки выпрастывается из преграды. Следующий взмах — перебитые ключицы, разорванные легкие. Горячая, густая кровь щедро брызжет в ледяную воду, мгновенно окрашивая пену прибоя в ржаво-багровый цвет.

За спиной, всё так же без единого крика, в бой вступает команда. Вчерашние итальянские фанатики и угрюмые исландские рыбаки больше не дерутся как нестройная базарная толпа. Они работают как единый, отлаженный механизм, как огромный мясницкий нож. Короткие, выверенные выпады копий, удары топорами под колено, широкие ножи, деловито вспарывающие глотки. Защитники берега не успевают даже завопить, захлебываясь собственной кровью и соленой водой.

Один из ополченцев, седой старик с безумным от отчаяния взглядом, бросается наперерез. Ржавые зубья его вил скользят по грубой коже куртки, глубоко пропарывая плоть на ребрах. Никакой реакции на боль. Левая рука молниеносно, как железный капкан, перехватывает древко. Звериный рывок на себя. Тяжелый сапог с размаху впечатывается прямо в колено старика, ломая сустав в обратную сторону. Топор сухо опускается на открытую шею. Тело мешком валится в набегающую волну, обильно удобряя гальку.

Короткая, предельно жестокая мясорубка длится меньше времени, чем требуется монаху на прочтение молитвы.

Берег затихает. Красный прибой лениво лижет искромсанные трупы. Взгляд холодных глаз равнодушно скользит по полю бойни. Никакого упоения победой, только сухая констатация факта: помеха устранена. Грудь мерно вздымается, втягивая морозный воздух и густой металлический запах свежей крови. Разорванная вилами рана на ребрах уже стянулась, оставив под одеждой лишь легкий зуд свежего рубца.

Ржавое лезвие топора брезгливо вытирается о сукно убитого ополченца. Короткий кивок в сторону возвышающихся в тумане дубовых ворот аббатства, за которыми продолжают надрываться колокола.

— Оставить падаль крабам, — ровный, лишенный эмоций приказ бьет по ушам замершей команды. — Выносите ворота. Нам нужно их серебро и злато.

Тяжелое, просмоленное штормами сосновое бревно, подхваченное десятком мускулистых рук, с пушечным грохотом врезается в кованые дубовые створки. Древнее дерево жалобно стонет, пуская длинные трещины. Еще один синхронный, звериный рывок. Оглушительный треск разорванных петель — и массивные двери аббатства с лязгом рушатся внутрь, поднимая облако многовековой пыли.

Сапоги тяжело переступают через расколотые доски, оставляя на гладких каменных плитах притвора грязные, кроваво-соленые следы. В нос мгновенно бьет густой, удушливый коктейль запахов: плавящийся пчелиный воск сотен свечей, приторный дым дорогого ладана и едкий, кислый смрад тотальной человеческой паники.

Под высокими стрельчатыми сводами мечется перепуганное стадо. Истеричный визг послушников сливается с надрывным звоном набатных колоколов. Монахи в суконных рясах спотыкаются, падая на колени перед алтарями, судорожно сжимая в руках деревянные кресты, словно те способны остановить холодную сталь.

— Брать только металл и камни! — ровный, безжалостный голос режет храмовую акустику лучше любого клинка. — Ничего не ломать без нужды. За каждую просыпанную мимо мешка монету — вырву ноздри.

Абордажники Черного Флота рассыпаются по нефу с деловитостью саранчи, дорвавшейся до спелого поля. Никакого религиозного трепета, свойственного крестьянам. Только холодная, отработанная на верфях эффективность. Тяжелые холщовые мешки с глухим звоном наполняются золотыми потирами, массивными серебряными подсвечниками и драгоценными окладами древних фолиантов. То, на что поколения прихожан молились веками, безжалостно сгребается в кучу грязными, мозолистыми руками, превращаясь в банальный расходный материал.

Навстречу, загораживая проход к главному алтарю, выбегает грузный настоятель. В его трясущихся руках зажато массивное, инкрустированное рубинами распятие. Лицо багровое от гнева и страха.

— Изыйдите, демоны! — срывающийся старческий голос эхом отскакивает от каменных стен. — Прокляну! Вы попираете дом Господень, дикие варвары! Кара небесная падет на ваши нечестивые головы…

Широкий, ленивый шаг стирает дистанцию. Тяжелая ладонь в кожаной перчатке даже не тянется к оружию — она просто, буднично и жестко впечатывается старику прямо в лицо. Влажный хруст сломанного носа обрывает анафему на полуслове. Настоятель кулем оседает на отполированные плиты, роняя святыню из обмякших пальцев и заливая мрамор густой, темной кровью. Богословский диспут завершен.

Ботинок брезгливо перешагивает через скулящее в луже собственной крови тело. Взгляд двух ледяных осколков поднимается к главному алтарю. Там, в мерцающем свете лампад, возвышается шедевр ювелирного искусства — гигантский серебряный ковчег, усыпанный жемчугом и изумрудами. Вместилище каких-то высохших костей очередного мученика.

Руки уверенно ложатся на холодный, чеканный металл. Вес приличный. Пудов пять чистого серебра, не меньше. Отличная основа для закупки корабельных сосен у жадных скандинавских ярлов.

Короткий, выламывающий рывок на себя. Ковчег с противным скрежетом отрывается от мраморного постамента, вырывая бронзовые крепежи с мясом. Крышка с лязгом отлетает в сторону, вываливая на пол серые, истлевшие мощи.

— Торстейн! — хриплый оклик заставляет квартирмейстера материализоваться из полумрака почти мгновенно, волоча за собой два огромных пустых мешка. — Сгребай это всё. Камни выковырять ножом, металл — в общую кучу. И спуститесь в крипту. Там должны быть сундуки с десятиной. Ищите замки и ломайте всё, что заперто.

Торстейн послушно кивает, с маниакальным блеском в глазах принимаясь орудовать тесаком, безжалостно выламывая изумруды из святыни.

Взгляд медленно обводит разоренный неф. Статуи святых со сколотыми лицами. Распоротые алтарные покровы. Плачущие послушники, сбившиеся в кучу под прицелом тяжелых арбалетов. Вся эта былая роскошь не имеет ни капли божественной ценности. Это лишь топливо. Звонкая валюта, которая оплатит новые кили, сотни бочонков смолы и горы железа для кузниц. Идеальная, лишенная сантиментов жатва.

— На выход, — приказ бьет хлестко, перекрывая стоны раненых. — Выгоняйте стадо во двор. Пора заняться живым товаром. Трюмы слишком просторны, чтобы возвращаться на север с одним лишь металлом.

Внутренний двор аббатства тонет в серой, промозглой хмари. Под сапогами сухо хрустит битая черепица и ледяная корка замерзших луж. Вдоль высокой каменной стены, вздрагивая от холодного ветра и пережитого ужаса, жмется живой товар. Более двух сотен душ, выгнанных пинками из крипты и полыхающих амбаров. Монахи в изодранных рясах, крепкие деревенские бабы с перепачканными сажей лицами, подростки и хмурые, сбитые в кровь мужики.

Тяжелый взгляд осколков льда неспешно скользит по рядам, оценивая добычу с холодным, выверенным расчетом барышника на скотном рынке.

— Хальвдан, Торстейн! — хриплый голос легко прорезает стоны и всхлипы. — Начинайте отбраковку. Стариков, калек и сопляков, не способных поднять кувалду — в расход. Трюмы не резиновые, чтобы кормить бесполезное мясо.

Здоровенный исландец с кровожадным оскалом вытаскивает из толпы сухонького, сгорбленного старца в сутане. Монах мелко трясется, перебирая костяшки четок сизыми от холода пальцами.

— Помилосердствуйте… — дребезжит старик, в ужасе глядя на залитую кровью кольчугу Хальвдана. — Я переписывал священные тексты полвека… Моя мудрость послужит…

Жесткий перехват за шиворот рясы. Старика рывком ставят на колени прямо в стылую грязь. Взгляд равнодушно изучает узкие, покрытые старческой гречкой плечи и узловатые пальцы в несмываемых чернильных пятнах.

— Твоя мудрость не удержит топорище, — слова падают тяжело и безжалостно. — А пергамента в Исландии нет. Зато есть жуткий мороз и цинга. Ты сдохнешь на третий день пути и только переведешь пресную воду. Хальвдан. Режь.

Короткий взмах широкого ножа. Булькающий хрип, густые брызги крови на серых камнях. Старик валится ничком. Толпа заходится в новом, истеричном визге, но пара предупредительных выстрелов из тяжелых арбалетов поверх голов мгновенно затыкает пасти.

Следующим из строя выталкивают широкоплечего мужика в прожженном, задубевшем от времени кожаном фартуке. Кузнец. Лицо залито кровью из глубоко рассеченной брови, но в глазах плещется не страх, а дикая, животная ярость. Мужик с рычанием вырывается из рук Торстейна и плюет густой красной слюной прямо на носок тяжелого сапога.

— Горите в пекле, северные псы! — ревет мастеровой, сжимая пудовые кулаки. — К закату сюда прискачет лорд со своей дружиной! Они пустят вам кишки на храмовых вратах!

Шаг навстречу. Никакого гнева или оскорбленной гордости, лишь холодный, препарирующий интерес. Широкая ладонь молниеносно, как стальные тиски, впивается в шею горластого ополченца, сдавливая гортань и играючи отрывая его от земли. Кузнец сипит, судорожно суча ногами и тщетно пытаясь разжать удушающий захват.

Свободная рука жестко перехватывает запястье пленника. Большой палец с силой проходится по чужой ладони, натыкаясь на твердые, как камень, мозоли от молота и застарелые шрамы от раскаленной окалины. Отличный инструмент. То, что нужно для верфи.

— Лордовы люди будут кормить ворон, — ровный шепот врывается прямо в ухо задыхающемуся здоровяку. — А пекло уже давно переполнено. Поэтому мы строим свое собственное. Там, на ледяных скалах, ты будешь ковать скобы и корабельные цепи, пока не сотрешься в пыль.

Разжатые пальцы швыряют хватающего ртом воздух кузнеца прямо в руки абордажников.

— В кандалы его. И беречь. Такие руки стоят дюжины золотых потиров.

Тяжелый разворот к оставшейся толпе. Мерный, зловещий звон железа перекрывает завывания ветра — команда деловито сковывает отобранных рабов тяжелыми цепями по пять человек в связке.

— Слушать всем! — голос набирает силу, раскатываясь по двору громовым эхом. — Ваши прошлые жизни сгнили в этой грязи. Забудьте свои имена, забудьте свои семьи и свои проклятые молитвы. Теперь вы — собственность Черного Флота.

Ледяной взгляд вбивает слова в каждую опущенную голову.

— Ваша ценность измеряется лишь в количестве сваренной смолы, перетасканного базальта и спиленного корабельного леса. Тот, кто будет усердно гнуть спину — получит пайку трески и место у костра. Тот, кто решит взбунтоваться или упадет от слабости — пойдет на корм крабам с камнем на шее. Уяснили?

Тяжелый сапог брезгливо перешагивает через труп переписчика. Ветер с океана доносит запах гари и крики чаек.

— Плакать будете в трюме. На борту Левиафана нет места для слез. Гоните этот скот на сходни! Пора убираться с Туманных берегов, пока нас не нагнали те, чьи шеи еще не свернуты.

Колонна невольников, надрывно звеня кандалами, тянется по скользкой гальке к спасительным черным бортам Левиафана. Холодный ветер наконец-то разрывает плотную пелену тумана, открывая пологие склоны холмов. Земля под сапогами начинает глухо, ритмично подрагивать. Этот звук не спутать ни с чем — тяжелый галоп. Запах торфа и крови мгновенно перекрывается едкой вонью конского пота и разогретого железа.

На гребне холма, сверкая в тусклом утреннем свете полированными кирасами, вырастает отряд тяжелой конницы. Закованный в сталь местный лорд, решивший поиграть в спасителя христианских душ, и три десятка его закованных в броню цепных псов. За ними, тяжело дыша, подтягиваются остатки уцелевшего ополчения.

— Стоять, языческая мразь! — надрывается аристократ из-под опущенного забрала, потрясая длинным полуторным мечом. Гортанный голос срывается от праведного гнева. — Именем короля и Господа, вы захлебнетесь в собственной крови за осквернение святынь! Бросайте оружие, и, быть может, вас повесят быстро!

Холодная, издевательская ухмылка трогает обветренные губы. Короли и боги — отличный повод сдохнуть, не дожив до седин.

— Сомкнуть щиты! — хриплый, лающий приказ бьет по ушам команды хлестче любого кнута. — Арбалетчики, болты в пазы! По железу не стрелять, бить по коням! Рабов на колени, кто дернется — резать глотки!

Исландцы и итальянцы, вышколенные жестокой дисциплиной верфей, мгновенно сбиваются в плотную фалангу. Дубовые щиты сшибаются краями, образуя монолитную стену из дерева и стали. Тяжелые арбалеты с сухим щелчком натягивают тетиву. Никто не бежит. Стая знает, что отступать некуда — позади только ледяной океан.

Лорд пришпоривает массивного боевого коня. Конница с оглушительным, сотрясающим землю ревом срывается в галоп, рассчитывая одним ударом растоптать жалкую кучку пеших оборванцев. Дистанция стремительно сокращается. Триста шагов. Двести. Сто.

— Залп!

Тяжелые арбалетные болты со свистом вспарывают морозный воздух. Никаких попыток пробить дорогие рыцарские кирасы. Граненые наконечники с мерзким чавканьем впиваются в незащищенные конские шеи и груди. Животные истошно, по-человечьи визжат, спотыкаются на полном скаку и кубарем летят в грязь, ломая ноги себе и сминая под броней собственных всадников. Строй конницы ломается, превращаясь в кровавую свалку.

Но лорд на огромном вороном жеребце прорывается сквозь хаос. Конь с размаху влетает в стену щитов. Доски трещат, двоих абордажников отбрасывает в прибой со смятыми грудными клетками. Рыцарь осаживает скакуна прямо в центре строя. Тяжелый полуторный клинок со свистом рассекает воздух, целясь в единственного человека без шлема и доспехов.

Уклоняться поздно. Да и незачем.

Холодная, отточенная сталь с тошнотворным хрустом пробивает ребра, прошивая грудную клетку насквозь. Острие со звоном выходит между лопаток. Боль вспыхивает ослепительной, белой сверхновой, прожигая нервы до самого позвоночника. Из пробитого легкого вместе с хрипом вырывается кровавый кашель. Горячая юшка щедро заливает волчью шкуру.

Лорд победно, утробно рычит, пытаясь выдернуть клинок для нового, добивающего удара.

Но оружие не поддается.

Широкие ладони намертво перехватывают окровавленное лезвие, не обращая внимания на разрезанную кожу пальцев. Раздробленные кости и разорванные мышцы груди прямо на глазах стягиваются, с мерзким, влажным чавканьем оплетая вражескую сталь. Тело превращается в живые ножны, намертво блокируя меч.

Рыцарь замирает. В прорезях его забрала вспыхивает абсолютный, парализующий ужас. Он отчаянно дергает рукоять обеими руками, но с таким же успехом мог бы пытаться вытащить клинок из монолитной скалы.

— Ты забыл помолиться перед боем, благородный ублюдок, — хриплый, булькающий кровью шепот сопровождается густым красным плевком прямо на полированный нагрудник.

Шаг вперед, насаживаясь на меч еще глубже. Расстояние сокращается вплотную. Руки в кожаных перчатках мертвой хваткой впиваются в вентиляционные щели забрала лорда. Пальцы сжимаются с чудовищной, выламывающей суставы силой. Звериный рывок на себя и резко в сторону.

Железный шлем жалобно скрежещет. Шейные позвонки аристократа лопаются с оглушительным, сухим треском, похожим на лопнувший якорный канат. Голова неестественно запрокидывается на спину. Бездыханное тело в дорогих доспехах кулем валится с седла прямо под копыта беснующегося коня.

Обеими руками взявшись за эфес, застрявший в груди клинок выдергивается с громким, мокрым хлюпаньем. Тяжелый кусок стали небрежно отбрасывается на гальку. Рваная сквозная дыра начинает стремительно зарастать, стягивая края раны. Через пару секунд от смертельного удара остается лишь дымящийся на морозе багровый рубец.

Взгляд осколков синего льда тяжело поднимается на уцелевших всадников и ополчение. Те, кто еще секунду назад жаждал праведной мести, теперь с первобытным ужасом смотрят на окровавленного мертвеца, только что голыми руками сломавшего шею их господину.

Никто не произносит ни слова. Оружие с лязгом сыплется на камни. Остатки воинства лорда разворачиваются и в панике, давя друг друга, бегут прочь по скользкой гальке, подальше от проклятого черного корабля и его демонической команды. Ополчение сломлено. Берег окончательно принадлежит Черному Флоту. Жатва завершена.

Тяжелые, свинцовые тучи окончательно рвутся, окатывая пропитанный кровью берег колючим, ледяным ливнем. Вода смывает с гальки багровые лужи, но не может смыть въевшийся в воздух терпкий запах вспоротых кишок и паленого мяса. Команда «Левиафана», тяжело дыша, молча провожает взглядами спины бегущих англичан.

Даже вышколенные жестокостью верфи абордажники сейчас косятся на фигуру своего вожака с первобытным, суеверным ужасом. Одно дело — шепотом травить у костра байки о бессмертии, и совсем другое — видеть своими глазами, как пробитая насквозь полуторным мечом грудь зарастает плотью за считанные мгновения, выплевывая чужую сталь.

— Чего застыли, псы? — скрежещущий рык перекрывает шум усиливающегося прибоя, мгновенно выводя пиратов из оцепенения. — Ждете, пока они вернутся с подмогой и требушетами? Грузите живой товар и серебро! Живо!

Палуба черного монстра содрогается от топота сотен ног. Рабов, скованных по пятеро толстыми, ржавыми цепями, грубо и деловито заталкивают на скрипящие сходни. Удары древками копий по сгорбленным спинам, скулеж, хруст выбитых зубов. Их загоняют в бездонное брюхо корабля, словно рабочий скот в загон.

В нижних трюмах царит кромешная тьма, густо замешанная на удушливой вони дегтя, немытых тел, мокрой шерсти и животного страха. Людей безжалостно трамбуют на голых, промерзших досках, приковывая кандалы к массивным железным кольцам, вбитым прямо в дубовые шпангоуты. Места оставляют ровно столько, чтобы сидеть, поджав колени. Никаких гамаков, никакой соломы или поблажек.

— Добро пожаловать в преисподнюю, святые отцы, — мрачно скалится Торстейн, с лязгом задвигая тяжелый засов на решетке люка. Визг, проклятия и молитвы пленников тут же тонут во мраке, становясь лишь глухим фоновым шумом для шагающего по палубе экипажа.

Наверху кипит слаженная работа. В просторную, лишенную любых украшений капитанскую каюту с непрерывным звоном сваливаются холщовые мешки. Золотые потиры, инкрустированные рубинами кресты, массивные серебряные оклады и россыпи старинных монет. Все это благочестивое богатство, веками копившееся в монастырских подвалах за счет крестьянского пота, теперь небрежно свалено в углу, как мешки с гнилой репой.

Квартирмейстер, отдуваясь, сбрасывает с плеча последнюю ношу. Гнилая ткань не выдерживает веса, рвется, и по просмоленным доскам со звоном раскатываются крупные сапфиры и изумруды, выдранные из алтаря.

— Добрый улов, шкипер, — Торстейн утирает грязный лоб рукавом, стараясь не смотреть на окровавленную дыру в волчьей шкуре капитана. — Металла хватит, чтобы скупить половину строевого леса в Норвегии. И сотня крепких рабов в придачу. Но… этот клинок. Я же видел, как он прошел насквозь. Дьявольщина…

— Меньше думай о дьяволах, Торстейн, и больше о цифрах, — обветренные губы кривятся в жесткой, хищной усмешке. Широкая ладонь подхватывает с пола тяжелый золотой кубок, оценивающе взвешивая его. — Мои шрамы — не твоя забота. Твоя забота — чтобы это мертвое золото как можно быстрее превратилось в каленые гвозди, кипящую смолу и новые кили. Мы выпотрошили одну церковь, но на юге их тысячи. И каждая набита жиром, который по праву принадлежит Черному Флоту.

Тяжелый сапог брезгливо поддевает откатившийся к двери сапфир, отправляя его в общую кучу.

— Поднимай якорь. И прикажи абордажникам щедро плеснуть масла на амбары и часовни. Пусть этот костер станет отличным маяком для тех идиотов, что рискнут пойти за нами следом.

Спустя четверть часа тяжелые канаты сброшены в воду. Черный исполин нехотя отрывается от разграбленных шотландских берегов. За кормой, прорывая серую пелену ледяного ливня, яростно и жадно полыхает аббатство, окрашивая низкие тучи в апокалиптичные, багровые тона. Очередной кусок старого, погрязшего в чужих налогах мира переварен и превращен в топливо для грядущей империи.

«Левиафан» тяжело кренится под ударом крепчающего штормового ветра. Гигантский черный парус со звоном натягивается на реях, пожирая порывы. Корабль ложится на обратный курс. Впереди — только ревущие свинцовые волны. Там, в царстве базальта и вечного холода, ненасытные кузни ждут свежее серебро, а недостроенные верфи — новую, еще не сломленную кровь. Жатва удалась, но для настоящей Либерталии это лишь капля в море.

Черные, тяжелые валы с утробным ревом разбиваются о просмоленные борта «Левиафана». Корабль, словно вырвавшийся из бездны морской дьявол, прошибает стену колючего шторма и с первобытным триумфом вваливается в родную бухту. Базальтовый берег Исландии встречает свой первый флагман не белым безмолвием, а густым, маслянистым дымом десятков кузнечных печей. Остров коптит низкое свинцовое небо, оглашая окрестности мерным, оглушающим перезвоном молотов. Ледяная кузница работает без остановок, пожирая человеческие силы и выплевывая железные скобы.

Тяжелые якорные цепи с визгом уходят в воду. С глухим, отдающимся в груди стуком на промерзший камень падают широкие сходни.

Торстейн, обветренный, пропахший солью и чужой кровью, с победным рыком скидывает на берег первый холщовый мешок. Гнилая ткань не выдерживает веса, и по черному базальту со звоном рассыпаются золотые потиры, смятые серебряные оклады и инкрустированные рубинами кресты.

— А ну, шевелите поршнями, морские крысы! — надрывается квартирмейстер, щедро раздавая пинки замешкавшимся абордажникам. — Выгружайте божью благодать! Шкипер, ты только глянь! Верфь-то разрослась! Вон там, правее, бабы новые стапеля заложили, а кузня дымит так, что в самой преисподней завидуют! Аж душа радуется!

— Душа радуется, когда трюмы звенят золотом, а не пустыми надеждами, Торстейн, — ровный, лишенный суеты голос легко гасит излишний восторг, хотя взгляд ледяных глаз с прагматичным удовлетворением отмечает масштаб проделанной на берегу работы. — Выгребайте добычу до последней медной бляшки. Команда должна видеть, ради чего грызла глотки английскому ополчению.

Вслед за золотом из темного, провонявшего нечистотами, страхом и рвотой брюха корабля начинают вытягивать живой товар. Сотня изможденных, кашляющих от резкого морозного воздуха шотландцев и английских монахов, спотыкаясь, бредет по сходням. Звон тяжелых ржавых кандалов сливается со стуком плотницких топоров на берегу.

Пленники, судорожно кутаясь в изодранные рясы и лохмотья, щурятся от слепящего света раскаленных горнов и в первобытном ужасе озираются по сторонам. Вместо божьего суда они попали в рукотворный, грязный ад. Почерневшие от копоти калеки тянут неподъемные волокуши с бревнами, женщины с маниакальным остервенением варят кипящую смолу, а над всем этим висит тяжелый, удушливый запах серы, дегтя и паленого мяса.

Здоровенный Хальвдан, поигрывая трофейным топором с запекшейся на лезвии кровью, с издевательской ухмылкой подталкивает в спину замершего от шока бритоголового аббата.

— Что, святой отец, не шибко похожи наши края на райские кущи? — гогочет рулевой, обнажая в улыбке гнилые зубы и хлопая монаха по плечу так, что тот едва не валится в грязь. — Ничего, здесь климат бодрящий! Мороз и таскание базальтовых глыб махом вылечат ваши жирные телеса от чревоугодия и подагры! Шагай давай, не задерживай очередь к наковальням!

Вокруг растущей горы награбленного церковного серебра уже собирается плотная толпа работяг с верфи. Вчерашние итальянские фанатики, беглые каторжники, женщины с исколотыми иглами пальцами и местные рыбаки завороженно смотрят на сокровища. В их воспаленных, обведенных черной сажей глазах вспыхивает дикий, алчный огонь.

Широкий, уверенный шаг к горе трофеев. Тяжелый сапог небрежно, с подчеркнутым пренебрежением опирается на перевернутый золотой крест, вдавливая его в стылую жижу.

— Вы жрали лед! Вы спали в грязи и харкали черной смолой! — голос раскатывается над притихшим берегом, легко перекрывая гул океана. — Многие из вас думали, что я кормлю вас пустыми сказками о чужом богатстве, заставляя гнуть спины ради бредовых идей. Смотрите внимательно!

Рука в кожаной перчатке зачерпывает тяжелую горсть старинных серебряных монет и с размахом швыряет их прямо в толпу. Металл со звоном бьет по чумазым лицам, падает под ноги, заставляя людей с жадным, животным рычанием падать на колени, выковыривая серебро из промерзшей земли.

— Туманные берега умылись кровью, чтобы оплатить ваш труд! — слова вбиваются в умы, как раскаленные гвозди в корабельную обшивку. — Черный Флот привез первую дань. Это золото — не для королей и не для Папы. Оно ваше! Каждый, кто держит пилу, кто варит смолу и не скулит от усталости — получит свою долю! Обещания Либерталии — это не молитвы, это звонкая сталь!

Короткая пауза позволяет толпе осознать реальность происходящего. Сомнения, страх и усталость сгорают в горниле вспыхнувшей жадности.

— Мы выкуем из этого серебра новые гвозди и купим лучший строевой лес! В следующий раз мы вернемся на юг не одним кораблем, а волчьей стаей, которая вырвет глотку торговым империям! Вы со мной⁈

Толпа взрывается первобытным, оглушающим ревом. Сотни глоток орут в едином порыве, потрясая топорами и молотками. Обещания сытой, вольной жизни, казавшиеся уделом безумцев, прямо сейчас лежали перед ними осязаемой, тяжелой кучей драгоценного металла. Пиратская республика только что окончательно и бесповоротно купила их души, доказав, что верность Черному Флоту окупается сполна. Исландия готовилась строить новые корабли.

Черное, усыпанное колючими звездами небо Исландии распороли снопы рыжих искр. Базальтовый берег, еще утром напоминавший преддверие ледяного ада, к ночи превратился в громогласный пир хищников. Огромные костры из плавника и обломков старых лодок жадно лижут темноту. На наспех сколоченных вертелах шипят, истекая густым жиром, туши морских львов и диких баранов. Едкий запах дыма и жареного мяса намертво перебивает привычную вонь дегтя и рыбьих потрохов.

Никаких изысканных манер. Никаких чинных тостов во славу королей. Это пир стервятников, дорвавшихся до первой по-настоящему крупной добычи. Итальянцы, исландцы, беглые каторжники и местные бабы, еще недавно готовые перегрызть друг другу глотки за гнилую репу, теперь сидят вперемешку, братаясь в пьяном, животном угаре. Кислый эль льется рекой прямо из выбитых днищ бочонков в изящные церковные кубки.

— Эй, Торстейн! — дурным голосом ревет Хальвдан, размахивая пудовым куском сочащейся кровью моржовины. В его огромной, похожей на медвежью лапу руке сиротливо зажат тонкий золотой потир, обильно усыпанный изумрудами. — Эта божья посудина слишком мелкая для нормального глотка! Я только усы намочил, а выпивка уже кончилась! Прикажи выкатить еще бочонок!

— Заткни пасть и не погни края, туша моржовая! — весело, но с угрозой огрызается бывший послушник, ловко уворачиваясь от летящей в него обглоданной кости. Торстейн сидит на перевернутом ящике, прижимая к груди пухлую амбарную книгу, но его глаза блестят от выпитого не меньше, чем у остальных. — Это чистое золото! Оставишь вмятину — я из твоего черепа личный черпак для смолы сделаю! Квартирмейстер я или кто⁈

— Ты зануда, Торстейн! — громогласно хохочет одноглазый калека, еще вчера плевший канаты до кровавых мозолей. Сейчас он сидит в обнимку с молодой девкой-швеей, щедро наливая ей эль из серебряного кувшина. — Да пусть хоть в лепешку этот кубок сплющит! На юге таких побрякушек еще на десять жизней припасено! За Черный Флот!

— За Либерталию! — подхватывает толпа, взрываясь оглушительным, диким ревом, от которого, кажется, содрогаются скалы. Золото и серебро со звоном бьются друг о друга.

В стороне от главного костра, скрытая в густой тени стапелей, за этой вакханалией наблюдает пара холодных, расчетливых глаз. Никакого опьянения. Никакой потери контроля. Пир — это не просто отдых после кровавой резни на Туманных берегах. Это такой же инструмент, как кузнечный молот или плотницкий топор. Это выверенная, циничная ковка абсолютной лояльности.

Широкий шаг выводит из мрака прямо в круг пляшущего света. Гул голосов на мгновение стихает. Матросы и рабочие верфи, тяжело дыша и вытирая сальные губы рукавами, почтительно расступаются. В их взглядах больше нет того забитого страха, с которым они смотрели на своего вожака в первые дни. Теперь там плещется фанатичная, почти религиозная преданность стаи своему вожаку.

Тяжелая рука в кожаной перчатке бесцеремонно выхватывает из пальцев зазевавшегося итальянца массивный кубок, до краев наполненный пенным элем.

— Пейте! Жрите! — рокочущий голос накрывает толпу, заставляя пламя костров тревожно метнуться. — Вы заслужили каждый глоток и каждый кусок мяса на этих костях! Сегодня вы стервятники, вырвавшие самый жирный кусок прямо из глотки старого мира!

Одобрительный гул прокатывается по рядам пирующих. Хальвдан победно стучит кулаком по груди.

— Помните этот вкус, — ледяной взгляд обводит чумазые, разгоряченные лица, вбивая слова прямо в подкорку. — Это вкус вашей новой жизни. Английские лорды думали, что вы — грязь. Монахи думали, что вы рождены лишь для того, чтобы подставлять вторые щеки под их плети. Мы доказали им обратное! Мы заставили их жрать собственную кровь! И так будет с каждым, кто встанет на пути Левиафана!

Кубок медленно поднимается над головой, ловя тусклыми боками отблески огня.

— Эта ночь принадлежит вам. Завтра это золото пойдет в плавильные печи. Завтра мы заложим новые кили, и ваши руки снова покроются кровавыми мозолями. Но сегодня… Сегодня гуляй, Либерталия!

Холодный эль залпом отправляется в горло. Пустой золотой кубок с небрежной силой летит прямо в толпу. Двое бывших дезертиров со смехом кидаются ловить драгоценную посудину, сталкиваясь лбами.

Берег вновь взрывается гортанными криками, песнями и звоном металла. Работяги рвут мясо зубами, пьют до одури и хвастаются шрамами, полученными в недавнем рейде. Вожак стаи медленно отступает обратно в спасительную тень, с мрачным удовлетворением наблюдая за результатами своей работы.

Яд свободы, щедро сдобренный чужим золотом и пролитой кровью, окончательно отравил этих людей. Они больше никогда не вернутся к сохе. Они больше не встанут на колени перед крестом. Идея пиратской республики пустила нерушимые, железные корни в их захмелевших умах. Стадо мертвецов переродилось в армию, готовую по первому слову разорвать в клочья любого врага. А в темных трюмах стоящего на рейде корабля, вслушиваясь в дикие вопли победителей, дрожали от ужаса те, кому завтра предстоит стать новым топливом для этой ненасытной машины. Праздник заканчивался. Впереди ждал базальт.

Свинцовый рассвет безжалостно рвет похмельный туман. Вчерашний праздник закончился, оставив после себя лишь горы обглоданных костей, потухшие угли костров да коллективную, раскалывающую черепа головную боль. Но Исландия не терпит слабости, даже если эта слабость вызвана триумфом.

Резкий, пронзительный рев рога разрывает стылую тишину. Торстейн, морщась от звона в ушах, уже прохаживается между спящими телами, щедро раздавая отрезвляющие пинки.

— Подъем, пьяная рвань! — орет квартирмейстер, хотя голос его слегка срывается. — Либерталия сама себя не построит! Солнце встало, а значит, пора варить деготь!

Тяжелый сапог с хрустом давит ледяную корку замерзшей лужи. Никакого похмелья. Регенерация легко справляется с кислым элем, оставляя разум кристально чистым, а взгляд — по-звериному острым. Пора интегрировать свежую кровь в кровеносную систему верфи.

Из трюмов «Левиафана», подгоняемая ударами древков копий, на берег вываливается сотня пленников. Английские монахи и шотландские крестьяне, продрогшие до костей, щурятся от холодного утреннего света.

— Сорвать с них эти балахоны, — ровный, лишенный эмоций приказ звучит над толпой. — Оставить только портки. Рясы пустить на ветошь для полировки пушек.

Абордажники с гоготом бросаются выполнять команду. Грубая шерсть и сукно с треском летят в грязь. Пленники жалко жмутся друг к другу, синея от пронизывающего морозного ветра. Их лишают не просто одежды — их лишают прошлого, статуса и последних иллюзий о спасении.

Взгляд выхватывает из толпы того самого кузнеца из аббатства. Мужик тяжело дышит, его широкая грудь покрылась гусиной кожей, но в глазах все еще тлеет упрямый уголек.

Тяжелая ладонь ложится на плечо мастерового и грубо толкает его к ближайшему пылающему горну. В руки опешившему кузнецу впихивают тяжелый, закопченный молот.

— Вот твой новый алтарь, — хриплый шепот обжигает ухо пленника. — Твои молитвы теперь — это звон наковальни. Скуешь сотню скоб до заката — получишь двойную пайку мяса и теплое одеяло. Схалтуришь или сломаешь инструмент — я лично засуну твои руки в угли. Работай!

Кузнец судорожно сглатывает, переводит взгляд с ледяных глаз вожака на раскаленное нутро печи, сжимает черен молота и, глухо рыкнув, с размаху бьет по заготовке. Уголек бунта гаснет под давлением животного желания выжить.

Остальных пленников деловито впрягают в сыромятные ремни тяжело нагруженных базальтом волокуш. Бывшие переписчики священных текстов, чьи руки привыкли лишь к гусиным перьям, теперь должны рвать жилы, заменяя собой тягловых волов.

Внезапно ритм нарушается. Молодой послушник, совсем еще мальчишка с фанатичным блеском в глазах, падает на колени прямо в грязь. Он отказывается тянуть лямку, складывает руки на груди и начинает истошно, с надрывом выкрикивать латинские молитвы.

— Exsurge, Domine, et judica causam tuam! Господь покарает вас! — визжит он, зажмурившись, ожидая удара плети или меча, готовясь принять мученический венец.

Но удара не следует.

Холодная, почти скучающая усмешка трогает обветренные губы. Мученики питают веру. А Черному Флоту нужен лишь животный, парализующий страх.

— Хальвдан, — небрежный жест рукой в сторону привязанных у кузни здоровенных, одичавших лагерных псов, которых кормили в основном требухой. — Спусти собак. Они со вчерашнего дня не жрали.

Рулевой с кровожадным оскалом рубит топором веревки. Тройка свирепых, голодных волкодавов с глухим рычанием срывается с места.

Послушник успевает лишь открыть глаза. Молитва обрывается диким, захлебывающимся визгом, когда стофунтовые псины сбивают его в грязь. Клыки с мерзким хрустом рвут худую плоть, ломают ключицы, вспарывают живот. Кровь фонтаном брызжет на серый камень, щедро окропляя стоящих рядом, онемевших от ужаса рабов. Смерть наступает быстро, но мучительно и абсолютно не возвышенно.

Спустя минуту вопли стихают. Слышен лишь чавкающий звук рвущегося мяса да хриплое дыхание псов.

Ботинок брезгливо отпихивает окровавленный обрывок веревки.

— Кто еще хочет поговорить с богом? — голос падает до угрожающего шепота, который в звенящей тишине слышен каждому. — Билетов на небеса больше нет. Остались только места у наковальни и на лесах. Взялись за лямки! Живо!

Толпа рабов вздрагивает, как от удара кнутом. Монахи, отворачиваясь от растерзанного товарища, с отчаянным мычанием наваливаются на ремни. Тяжелые волокуши со скрипом сдвигаются с места. Исландия приняла новую жертву, переварила ее и заставила механизм крутиться быстрее. Крещение базальтом завершилось — старые иллюзии сдохли, уступив место тотальному, первобытному подчинению.

Утробный гул плавильных печей заглушает даже рев океанского прибоя. Награбленное на Туманных берегах наследие веков с шипением превращается в безликий, но осязаемо тяжелый капитал. Изящные потиры, оклады святых писаний и кресты с равнодушной жестокостью швыряются в раскаленные тигли. Благочестивое серебро и золото плавятся, навсегда теряя свою святость, чтобы вылиться в стандартные, удобные для транспортировки и подсчета мерные слитки.

Торстейн, обмотав лицо мокрой тряпкой от невыносимого жара и копоти, деловито орудует длинными клещами. Горячие, светящиеся во мраке кузни прямоугольники с глухим стуком падают в железные ящики, остывая и покрываясь тусклой коркой. Квартирмейстер педантично сверяет вес, занося новые цифры в свою пухлую амбарную книгу куском угля. Казна будущей империи стремительно обрастает жирком.

— Хватит на строевой лес, шкипер! — надрывно хрипит Торстейн, утирая пот свободной рукой. — И на железо, и на пеньку с лихвой. Если португальские барыги не задерут цены до небес, мы сможем купить пушек и пороха на целую эскадру.

Взгляд двух осколков льда отрывается от мерцающего металла и устремляется вдаль, туда, где на освободившихся от «Левиафана» стапелях уже кипит новая жизнь. Базальтовый берег неузнаваемо преобразился. Временный лагерь из грязных землянок и навесов медленно, но верно мутировал в настоящую столицу Либерталии. Появились длинные, прочные бараки для рабочих, склады, крытые сухие помещения для провизии и огромные деревянные шатры, под которыми бабы сутками напролет сшивали новые мили черной парусины.

Широкие шаги уверенно меряют истоптанную землю верфи. Прямо у кромки воды, там, где еще недавно возвышались одинокие ребра первого флагмана, теперь закладывались сразу три новых киля. Исландские мастера, подгоняя невольников угрозами и тумаками, мастерски укладывали длинные сосновые стволы.

Эти остовы были изящнее, тоньше и хищнее неповоротливого, пузатого флагмана.

— Фрегаты и бригантина, — тяжелая ладонь с явным удовлетворением ложится на свежий, липкий от смолы шпангоут. Старший плотник, рыжий северянин с обветренным до состояния дубленой кожи лицом, почтительно замирает рядом. — Они не должны таскать тяжелые пушки. Они должны летать по волнам, как пущенные из арбалета болты.

— Сделаем их узкими, вождь, — кивает плотник, любовно поглаживая гладкое дерево. — Осадка будет небольшой, но парусов навесим столько, что они штормовой ветер обгонят. Догнать смогут любой галеон Империи, даже если тот скинет балласт.

— Мне не нужно, чтобы они просто догоняли, — ледяной тон режет морозный воздух. — Они — гончие псы. Волчья стая. Их задача — выслеживать жирную добычу, вгрызаться в лодыжки, рвать такелаж книппелями и загонять дичь прямо под чугунные жерла «Левиафана». А если торговец в панике попытается уйти на мелководье — эти малыши достанут его и там, где мой корабль сядет на мель.

Вокруг кипит яростная, неумолимая стройка. Сотни топоров вгрызаются в сосновые бревна, светлая стружка летит во все стороны, смешиваясь с мокрым снегом. Надсадный звон цепей английских монахов и шотландцев задает ритм этому первобытному оркестру. Вчерашние фанатики и пираты теперь превратились в надсмотрщиков, десятников и уважаемых мастеров. Иерархия выстроилась, кровавый механизм заработал без сбоев.

Грудь мерно вздымается, втягивая холодный океанский бриз пополам с едким дегтярным дымом. Черная база пульсирует, разрастается, словно неудержимая опухоль на теле старого мира. Золото переплавлено, новые кили заложены, рабы укрощены. Остров больше не был просто холодным убежищем. Он стал полноценной пиратской республикой, ощетинившейся стапелями и наковальнями.

Но для того, чтобы корабли стали настоящей угрозой, им нужны были стальные клыки. Дерево, злоба и люди есть. Не хватало лишь пороха и качественного чугуна, который невозможно отлить в этих первобытных условиях.

Трофейный нож со щелчком выходит из ножен, машинально срезая лишнюю щепку с борта строящегося фрегата. Пора было навестить теплые южные моря и тех благородных господ, кто готов продать родную мать и корону за звонкое церковное серебро. Португалия ждала покупателей.

Тяжелый, липкий зной южных широт обрушивается на плечи плотным, удушливым покрывалом. После вымораживающих ветров Исландии воздух португальского побережья кажется густым сиропом, в котором смешались запахи цветущих апельсинов, морской соли и гниющей на солнце рыбы. «Левиафан» замер в скрытой скалистой бухте, подальше от оживленных торговых путей и глаз королевской армады. Черный исполин, бросивший якоря на мелководье, выглядит здесь чужеродным, хищным пятном на фоне лазурной воды.

Внутри полуразрушенного каменного форта на берегу царит душный полумрак. Сюда не проникает бриз, зато здесь не видны чужие флаги. По одну сторону грубо сколоченного стола мнется португальская делегация. Местный губернатор — тучный, рыхлый мужчина в расшитом золотом бархатном камзоле — непрерывно утирает обильно потеющую лысину кружевным платком. За его спиной жмутся двое купцов с бегающими глазками и десяток гвардейцев, чьи руки откровенно дрожат на ложах тяжелых мушкетов.

Контраст разителен. Напротив расфуфыренных южан возвышается фигура, от которой даже в это пекло веет могильным холодом. Волчья шкура отброшена за ненадобностью, обнажая бугристые шрамы на широкой груди. Сапоги, еще помнящие серую исландскую грязь, беззастенчиво топчут старинный ковер, брошенный на каменный пол для уюта высоких гостей.

Хальвдан, кряхтя от натуги, сбрасывает с плеча массивный кованый сундук. Дерево с оглушительным треском бьет по камням. Тяжелый ботинок небрежно бьет под крышку, откидывая ее назад.

В полумраке форта вспыхивает тусклое, гипнотическое сияние. Мерные слитки переплавленного церковного серебра и горсти не ограненных изумрудов заставляют португальцев дружно сглотнуть. Алчность на их лицах мгновенно перебарывает страх.

— Святая Дева… — бормочет один из купцов, подаваясь вперед.

— Риск… кхм… риск неимоверно велик, сеньор, — губернатор пытается напустить на себя важный вид, хотя его голос предательски дрожит. — Торговать с… неофициальными лицами. Королевские инквизиторы рыщут повсюду. К тому же, за этот металл вы просите слишком много. Сто чугунных пушек, порох, селитра, зерно, медикаменты… Это опустошит наши арсеналы. Мы могли бы предложить вам половину, а за остальное…

— Ты, кажется, не понял, с кем ведешь беседу, жирный боров, — скрежещущий, лишенный малейших интонаций торга голос обрывает португальца на полуслове. Ледяной взгляд пригвождает чиновника к месту, заставляя того вжать голову в плечи.

Широкий шаг к столу. Пальцы в кожаной перчатке берут один тяжелый серебряный слиток и с размаху, так что жалобно скрипят доски, впечатывают его прямо перед носом губернатора.

— Это не рынок в Лиссабоне. А я не торговец пряностями, чтобы выслушивать твое блеяние про риск и инквизиторов. Я пришел не просить. Я пришел обменять мертвый металл на порох, чтобы мне не пришлось забирать его силой.

Наместник судорожно обмахивается платком, косясь на свою охрану. Но гвардейцы, разглядывая жуткие, стянутые багровыми рубцами раны на теле северного гостя и свирепую физиономию Хальвдана за его спиной, лишь крепче вцепляются в мушкеты, явно не желая умирать за хозяйские барыши.

— Но послушайте… цены на качественный чугун возросли…

Нож с тихим, зловещим шелестом покидает ножны. Острие молниеносно впивается в столешницу, намертво прибивая кружевной платок, который португалец неосторожно уронил на доски.

— Если до заката трюмы моего корабля не будут забиты пушками, отборным порохом, зерном и сукном, — слова падают медленно, тяжело, как капли расплавленного свинца, — я переплавлю это серебро в картечь. А ночью выгружу ее прямо в ваш цветущий городок из всех бортовых орудий. К утру от твоей резиденции останется лишь дымящаяся воронка, а твои кишки будут украшать мачту того самого королевского патруля, которым ты меня пугаешь. Условия ясны?

В повисшей тишине слышно лишь, как тяжело, со свистом дышит побледневший южанин. Взгляд ледяных глаз не оставляет ему ни единой лазейки для маневра. Жадность купцов и коррупционеров всегда была предсказуема, но животный страх за собственную шкуру работал куда надежнее любых дипломатических уловок.

— Д-да, сеньор… — наконец выдавливает губернатор, покорно опуская глаза. — Все будет доставлено в бухту к вечернему отливу. Лучшие орудия. И зерно.

— Мудрое решение, — лезвие с сухим щелчком возвращается на пояс. — Хальвдан, останься здесь и проследи, чтобы эти кабинетные крысы не подмешали в порох толченого угля. Если хоть один бочонок окажется отсыревшим — ломай им пальцы по одному.

Тяжелый разворот к выходу. Яркое южное солнце бьет по глазам после мрака форта, но на обветренных губах уже играет жесткая, хищная ухмылка. Цивилизованный мир оказался таким же гнилым, как и дикий север. Португальский гамбит разыгран идеально: расфуфыренные лорды сами, своими дрожащими руками продавали Черному Флоту стальные зубы, которыми их вскоре разорвут на куски. Оставалось забрать груз и ложиться на обратный курс. Холодные шторма севера ждали свое чудовище.

Тяжелый, забитый под самую завязку «Левиафан» с утробным, надсадным гулом прорывался сквозь бешеные валы Бискайского залива. Осадка черного флагмана увеличилась на добрых полтора метра. Еще бы — в бездонном брюхе корабля, там, где совсем недавно тряслись от ужаса шотландские рабы, теперь покоились сотня литых чугунных пушек, горы ядер, десятки засмоленных бочонков с отборным порохом, мешки с зерном и тюки с качественным сукном для парусов. Корабль тяжело зарывался носом в свинцовую воду, принимая на палубу тонны ледяной пены, но упрямо полз на север.

Теплые, расслабляющие ветра Португалии остались далеко за кормой. Воздух стремительно вымораживался, покрывая ванты и такелаж тонкой, колючей коркой льда. Но команда не замечала холода. Люди, вырвавшие у благородных южан целый арсенал в обмен на краденое церковное серебро, находились в состоянии перманентной, хищной эйфории.

На главной палубе, надежно зафиксированная системой талей и толстых канатов, красовалась пара двенадцатифунтовых орудий — образцы того, что лежало в трюме.

Хальвдан, не обращая внимания на хлещущие в лицо соленые брызги, с маниакальной нежностью поглаживал черное, густо смазанное пушечным салом жерло.

— Ты только погляди на эту южную красотку, шкипер! — довольно скалился здоровяк, обнажая в улыбке гнилые зубы. — Черная, толстая, холодная… Прямо как моя первая баба! Только эта орет громче, а когда плюется — разносит в щепки королевские галеоны!

— Твоя баба весила поменьше, Хальвдан, и жрала в основном вяленую треску да кислую капусту, — сварливо отозвался Торстейн, кутаясь в трофейный шерстяной плащ и недоверчиво косясь на чугунную махину. — А эта прожорливая дрянь жрет порох, который стоит дороже золота. Если твои криворукие канониры начнут палить в белый свет как в копеечку, я вас самих ядрами заряжать буду!

— Не нуди, счетовод! — гоготнул рулевой, любовно похлопывая пушку по казеннику. — С такими игрушками мы не то что купцов, мы испанскую армаду на дно пустим! Дай только до базы добраться да на новые кили этих крошек поставить.

Взгляд осколков синего льда с прагматичным удовлетворением скользил по слаженно работающей команде. Матросы сноровисто травили шкоты, удерживая перегруженный корабль на курсе. Страх перед стихией и штормами давно выветрился из их голов, уступив место абсолютной уверенности в своем бессмертном вожаке и мощи черного судна.

— Порох держать в сухости, Торстейн. Если хоть одна капля попадет в крюйт-камеру — лично шкуру спущу и на барабан натяну, — ровный, прорезающий шум ветра голос мгновенно прекратил перепалку. — Нам нужна каждая унция. Исландия ждет зубы.

Спустя две недели изматывающего перехода сквозь стылую мглу, ледяная пелена наконец расступилась. Океан выбросил черного монстра прямо к родным базальтовым берегам.

Даже издали, сквозь клочья серого тумана, было видно, как сильно изменилась база за время их отсутствия. Остров не просто жил — он пульсировал, изрыгая в низкое небо клубы угольного дыма. Звук десятков кузнечных молотов разносился над заливом непрерывным, яростным набатом.

Но главное зрелище открылось, когда «Левиафан» вошел в бухту и с грохотом бросил тяжелые якоря на мелководье.

На берегу, там, где раньше лежали лишь груды плавника, теперь гордо возвышались три новых остова. Изящные, стремительные шпангоуты двух фрегатов и одной бригантины уже были обшиты свежими сосновыми досками. Женщины и рабы, похожие издали на копошащихся муравьев, деловито заливали пазы кипящей смолой. Новые корабли были меньше флагмана, но в их обводах читалась хищная, волчья скорость. Это были настоящие гончие псы будущей пиратской эскадры.

Спуск сходен сопровождался оглушительным ревом толпы, высыпавшей к кромке воды. Работяги верфи, кузнецы, бабы с перемазанными дегтем лицами — все орали, приветствуя вернувшегося вожака. Островная кузница сожрала все ресурсы и отчаянно нуждалась во вливании свежей крови и железа.

Ступив на промерзший камень, широкая ладонь привычным жестом взметнулась вверх, требуя тишины. Рев мгновенно стих, оставив лишь шипение прибоя да треск плавильных печей.

— Вы заложили крепкие кости! — слова, усиленные ледяным эхом, ударили по ушам замершей толпы. — Вы обшили их деревом и залили смолой! Но корабль без пушек — это просто плавучее бревно, годное лишь на то, чтобы возить навоз!

Жесткий кивок Торстейну. Квартирмейстер, надрываясь от натуги вместе с десятком матросов, подтащил к краю палубы и сбросил вниз по специальным направляющим первую двенадцатифунтовую пушку. Чугунная громадина с тяжелым, сотрясающим землю ударом выкатилась на базальтовый пляж. Следом полетели пузатые бочонки, помеченные клеймом королевских пороховых заводов Португалии.

— Юг оплатил наши стальные клыки! — скрежещущий голос разносился над рядами пораженных работяг. В глазах вчерашних крестьян вспыхивал первобытный восторг при виде настоящего, разрушительного оружия. — В этих трюмах сотня стволов и смерть для любого, кто посмеет встать на нашем пути!

Тяжелый сапог опустился на ствол трофейного орудия.

— Ставьте эти пушки на новые палубы! Закатывайте порох в сухие погреба! Заканчивайте обшивку и готовьте паруса! Время прятаться по шхерам прошло. Теперь Черный Флот будет диктовать свои законы. Либерталия вооружена!

Берег взорвался. Исландцы били обухами топоров в грудь, итальянские фанатики выли, потрясая кулаками. Толпа бросилась к сходням, чтобы своими руками вытащить на берег драгоценный чугун. Механизм пиратской империи, получив последнюю недостающую деталь, со скрежетом и ревом набирал обороты. Волчья стая обзавелась стальными зубами, и теперь старый мир на юге был обречен стать ее кормовой базой. Война перешла в новую фазу.

В прокуренной, пропахшей кислым элем, плавящимся воском и сырой овечьей шерстью капитанской каюте «Левиафана» повисла тяжелая, задумчивая тишина. Свет одинокой масляной лампы выхватывал из полумрака грубый дубовый стол, сплошь заваленный трофейными пергаментами и картами, снятыми с убитых английских шкиперов.

Торстейн, щуря воспаленные от недосыпа глаза, водил измазанным в чернилах пальцем по пожелтевшему краю пергамента, где чудаковатый южный картограф нарисовал морских чудовищ.

— Мелкие набеги — это, конечно, весело, — прервал тишину Хальвдан. Рулевой сидел на перевернутом бочонке, небрежно ковыряясь кинжалом под ногтями. — Мы пощипали аббатства, распотрошили пару нефов у побережья Шотландии. Исландия забита рабами и серебром. Бабы шьют паруса, кузни дымят. Чего тебе еще не хватает, шкипер? Зачем мы пялимся на эти бумажки?

Взгляд холодных, поблескивающих в неверном свете глаз оторвался от карты и тяжело уперся в исландца.

— Мне не хватает целого мира, Хальвдан, — голос прозвучал тихо, но от этого ледяного спокойствия в каюте словно стало еще холоднее. — Исландия — отличная кузница. Это неприступная крепость, окруженная льдами. Но там ничего не растет. Черный Флот разрастается каждый день. Нам нужно зерно, мясо, строевой дуб и глубокие порты, которые не замерзают по полгода. Остров прокормит шайку пиратов, но он не прокормит империю.

Широкая ладонь, испещренная белесыми шрамами, с силой опустилась на карту, накрывая собой большое изумрудное пятно, лежащее к западу от Англии.

— Иберния, — со знанием дела подал голос Торстейн, постучав костяшками по столу. — Зеленый остров. Ирландия, как ее называют эти напыщенные лорды.

— Именно, — кивнул вожак Либерталии, убирая руку. — Это не просто кусок земли. Это идеальная кормовая база. Там полно лесов, полно скота и чистой воды. И самое главное — этот остров гниет изнутри.

Хальвдан перестал ковырять кинжалом и заинтересованно подался вперед, положив пудовые локти на колени.

— Ирландцы — дикий народ, вождь, — пробасил он. — Мой дед ходил туда в набеги. Они живут кланами, режут друг другу глотки за лишнюю корову и дерутся до последнего вздоха. У них там свои мелкие корольки чуть ли не в каждой деревне. Плюс англичане отхватили кусок на востоке и настроили там каменных замков. Сунешься — увязнешь в крови по самое горло.

— В этом и есть их главная слабость, — губы Крида тронула жесткая, расчетливая усмешка. Он придвинул лампу ближе к карте Ирландии. — Они разрознены. Пока местные короли Коннахта и Ольстера грызутся между собой и пытаются выбить английских баронов из Дублина, они не видят угрозы извне. Они истощили друг друга в бесконечной междоусобице.

Квартирмейстер задумчиво потер небритый подбородок.

— Значит, мы пойдем туда не просто грабить монастыри? — Торстейн поднял взгляд на капитана, и в глазах бывшего послушника заплясали алчные огоньки.

— Грабить — удел мелких шаек, — отрезал Крид, вытаскивая из ножен нож и с глухим стуком вгоняя острие прямо в центр нарисованного острова. — Мы придем туда как новая власть. Мы не станем осаждать их замки годами. Мы выберем самого слабого и самого жадного из их корольков, предложим ему наши мечи и арбалеты, поможем вырезать конкурентов, а когда он решит, что стал править островом… Черный Флот наденет ему на шею строгий ошейник.

В каюте повисло молчание. Одно дело — нападать на беззащитные деревни, и совсем другое — спланировать захват огромной, густонаселенной территории, поделенной между суровыми кланами и тяжеловооруженными английскими лордами. План звучал безумно, но Исландия уже доказала Хальвдану и Торстейну, что для этого человека нет ничего невозможного.

— Нам нужно больше людей, шкипер, — наконец произнес Торстейн, раскрывая свою пухлую амбарную книгу. — Чтобы удержать такой кусок земли, одной команды «Левиафана» не хватит.

— Люди у нас есть, — холодно отозвался Крид. — Новые когги уже на воде. Верфи работают. Но прежде чем мы бросим якоря у их берегов и начнем высаживать десант, я должен знать об этом острове всё. Каждую мель, каждый брод, каждую обиду между их кланами.

— И где мы возьмем такие сказки? — хмыкнул Хальвдан. — Мой дед давно сгнил, а торговцы туда суются редко.

— Мы спросим у того, кто там жил, — вожак кивнул на тяжелую дубовую дверь. — В последнем рейде мы взяли в плен жирного аббата. Он плел что-то о том, что родом из Манстера. Притащите его сюда. Посмотрим, насколько крепка его вера, когда дело дойдет до спасения собственной шкуры. И захватите пару кружек эля… для развязки языка.

Тяжелая дубовая дверь с жалобным скрипом отворилась, впуская в каюту сырой сквозняк и густой запах немытого тела. Хальвдан, довольно скалясь, вволок внутрь упирающегося пленника и небрежным тычком швырнул его прямо на застеленный ковром пол.

Бывший аббат, а ныне просто грязный, истощенный раб в рваных портах, жалко съежился у ног рулевого. От его былой спеси не осталось и следа. Месяц таскания базальтовых глыб на ледяном ветру выбил из святого отца всю дурь, оставив лишь животный страх и крупную дрожь в сбитых в кровь коленях.

Вожак Черного Флота даже не обернулся на шум. Сидя за столом, капитан неспешно, с садистской аккуратностью наливал густой темный эль из кувшина в деревянную кружку. Звук льющейся жидкости в повисшей тишине казался оглушительным. Пленник судорожно сглотнул, не отрывая воспаленных глаз от пенной шапки.

— Пей, — кружка с глухим стуком опустилась на край стола, в опасной близости от лица монаха.

Ирландец затравленно покосился на возвышающегося рядом Хальвдана, ожидая подвоха, но жажда взяла свое. Дрожащие, покрытые въевшейся копотью и ссадинами руки вцепились в дерево. Святой отец припал к краю и начал жадно, захлебываясь и проливая эль на впалую грудь, глотать хмельной напиток.

— Хороший эль, правда? — ледяной, вкрадчивый голос заставил монаха поперхнуться и в ужасе отшатнуться от стола. — Португальский солод. Гораздо лучше той тухлой воды, которую вам дают в бараках.

Крид медленно поднялся, нависая над пленником темной, давящей скалой. Взгляд синих глаз сверлил ирландца насквозь.

— В Исландии холодно, святой отец. И голодно. Мои собаки, например, вечно недоедают. Буквально вчера они сожрали одного упрямца из Уэльса, который забыл, как держать язык за зубами. Но у тебя есть шанс получить теплое место на камбузе и полную миску каждый вечер.

Монах затрясся, судорожно прижимая к груди пустую кружку, словно спасательный круг.

— Ч-что… что вам нужно, господин? — выдавил из себя пленник, окончательно переходя с церковной латыни на ломаный английский.

— Мне нужна твоя родина, — Крид оперся кулаками о стол, вглядываясь в съежившегося аббата. — Манстер. Лейнстер. Коннахт. Расскажи мне всё о Зеленом острове. Кто с кем спит, кто кого режет. Кому из ваших мелких лордов не хватает серебра, а кому — мозгов.

Святой отец затравленно заморгал. Выдавать секреты родной земли язычникам и пиратам было страшным грехом, но холодный блеск в глазах дознавателя и перспектива быть разорванным заживо работали лучше любых пыточных клещей. К тому же, крепкий эль уже ударил в истощенную голову, развязывая язык.

— Там… там всё в крови, господин, — запинаясь, начал монах, утирая губы тыльной стороной ладони. — Английские бароны сидят в Дублине. У них каменные замки, кольчужная конница, длинные луки… Они обложили восточный берег налогами. Но за пределами их Пейла, на западе и севере, правят старые кланы. О’Нилы, О’Брайены, Маккарти…

Торстейн мгновенно пододвинул к себе чистый кусок трофейного пергамента и принялся яростно скрипеть пером, записывая каждое незнакомое имя.

— Они ненавидят англичан? — вклинился в разговор Хальвдан, поигрывая кинжалом.

— Они ненавидят всех! — нервно хихикнул монах, окончательно хмелея. — О’Нилы бьются с О’Доннелами в Ольстере за каждый клочок торфяника. На юге, в моем родном Манстере, Маккарти готовы глотки перегрызть соседям за контроль над гаванями. Они ослабли. У них нет единого верховного короля. У каждого вождя своя жалкая дружина из босоногих кернов да парочки наемников-галлогласов с тяжелыми топорами.

Тонкие губы Крида растянулись в жесткой, удовлетворенной ухмылке. Гнилое яблоко действительно висело на ветке, ожидая, когда его сорвут.

— Отлично. А теперь подробнее, святой отец. Где самые глубокие скрытые бухты на западном побережье? Куда может незаметно подойти осадистый когг? Кто из лордов Манстера самый амбициозный, но при этом бедный? Кого мы сможем купить за сундук португальского железа и горсть церковного серебра?

Допрос длился несколько часов. Кружка с элем наполнялась еще дважды, а угрозы сменились деловитым, сухим обсуждением географии и местной политики. Монах чертил дрожащим пальцем прямо на столе изгибы рек, указывал тайные броды в непролазных болотах Коннахта и сдавал с потрохами все застарелые обиды гордых ирландских вождей.

К утру Торстейн сдувал песок с четвертого исписанного листа, а святой отец, вконец обессилевший от выпивки и собственного предательства, спал прямо на ковре, пуская слюни.

— Уведите это дерьмо на камбуз, — брезгливо бросил капитан, отворачиваясь к мутному окну, за которым занимался серый исландский рассвет. — И пусть ему дадут горячей похлебки. Он заслужил.

Хальвдан без лишних слов взвалил спящего монаха на плечо и вышел вон.

Предводитель Либерталии повернулся к столу, усеянному новыми данными. Зеленый остров больше не был загадочным пятном на пергаменте. Теперь это была подробная анатомическая схема жертвы с указанием всех уязвимых артерий. Остров оказался раздроблен, его короли были слепы и жадны. Идеальная почва для того, чтобы пустить корни новой, безжалостной империи. Шахматная доска расставлена. Оставалось лишь сделать первый ход.

Тяжелый железный засов с сухим щелчком отсек капитанскую каюту от палубной суеты. Внутри остался лишь густой запах плавящегося пчелиного воска, едких чернил и старой пергаментной кожи. На широком дубовом столе больше не было места кружкам с элем или недоеденной солонине. Поверхность занимал огромный, тщательно выскобленный кусок овечьей шкуры, придавленный по краям массивными свинцовыми грузилами.

В свете четырех толстых свечей рождалась геометрия грядущей бойни. Тонкое гусиное перо с легким скрипом выводило изрезанные контуры Зеленого острова. Пьяный бред и скулеж ирландского монаха сейчас кристаллизовались в пугающе точную, безжалостную схему.

Широкая ладонь уверенно сжимала тяжелый латунный циркуль, отмеряя лиги морских переходов. Острие иглы методично впивалось в пергамент, оставляя крошечные, как укусы насекомых, дыры в тех местах, где суждено было пролиться большой крови.

Это был не хаотичный набросок дикаря, жаждущего грабежа. Это была шахматная доска.

Черные кресты легли на восточное побережье — Пейл, зона английского влияния. Там высятся каменные замки и гарнизоны закованной в кольчуги тяжелой конницы лордов. Опасная зона, куда лезть в лоб — чистой воды самоубийство. Густая штриховка обозначила непролазные топи Коннахта, где сгинет в грязи любой рыцарский отряд, но легко пройдут легковооруженные пираты Либерталии.

Глухой стук в дверь нарушил сосредоточенную тишину. Засов скользнул в сторону, впуская Торстейна. Квартирмейстер ввалился в каюту, волоча под мышкой свежую стопку пергаментов и пузатую глиняную чернильницу.

— Верфи требуют еще смолы, шкипер, — с порога начал бывший послушник, но осекся, бросив взгляд на стол. Его глаза округлились. — Матерь божья… Ты разрисовал этот остров так, словно мы там уже лет десять налоги собираем.

— Мы будем собирать там нечто более ценное, чем их жалкие налоги, — ровный, отстраненный голос легко перекрыл скрип мачт за переборкой. Капитан небрежным жестом подозвал Торстейна ближе, указывая кончиком пера на извилистое устье реки на юго-западе. — Смотри сюда. Манстер. Земли клана Маккарти.

Торстейн сглотнул, вглядываясь в сеть обозначений: отметки глубин, тайные фарватеры, точки якорных стоянок.

— Монах сказал, что Маккарти грызутся с соседями за контроль над торговлей, — продолжил предводитель Черного Флота, обводя устье реки жирным чернильным овалом. — Мы не станем жечь их деревни. Мы войдем в эту бухту. Новые косые паруса позволят нашим легким коггам подняться вверх по течению, невзирая на встречный ветер. Мы наглухо перекроем реку. Ни один рыбак, ни один купеческий неф не пройдет мимо наших бортов.

— Они попытаются нас выбить, — нахмурился Торстейн, прикидывая логистику. — У них есть пехота. Дикая, голожопая, но ее много. Эти керны закидают нас дротиками с берега. А для «Левиафана» там слишком мелко, он сядет на брюхо!

Холодная, почти издевательская ухмылка коснулась обветренных губ.

— «Левиафану» не нужно лезть в реку. Он встанет на якорь прямо в заливе, держа устье под прицелом тяжелых португальских бомбард. Если местные лорды сунутся на лодках — мы разнесем их в щепки каменными ядрами. Когги задушат их торговлю. Голод и бунты сделают всё за нас.

Перо макнули в чернильницу, стряхивая лишнюю черную каплю.

— Маккарти быстро поймет, что его клан на грани выживания. И тогда мы предложим ему сделку. Нашу сталь, наши арбалеты против его заклятых врагов О’Брайенов. В обмен на глубоководный порт, древесину и провизию для верфи. Мы своими руками сделаем его королем Манстера. А потом накинем на его шею строгий ошейник.

Квартирмейстер завороженно смотрел на карту. Идеи простых набегов, с которыми он вырос в Исландии, сейчас казались бессмысленной детской возней в грязи. Этот человек, стоящий рядом с ним, мыслил масштабами империй. Он не просто хотел украсть золото, он хотел выпотрошить целую страну, используя жадность ее собственных правителей.

— Значит, мы пустим их же кровь их же руками, — пробормотал Торстейн, невольно проводя мозолистой рукой по своему засаленному воротнику. — Дьявольский расчет.

— Прагматичный, Торстейн. Прагматичный, — поправил его вожак, откладывая перо и потирая уставшую переносицу. — Кровь северян слишком ценна, чтобы проливать ее в стычках с дикарями в болотах. Пусть ирландцы сами вырежут друг друга нашим железом. А мы заберем трофеи. Но прежде чем захлопнуть капкан, нужно убедиться, что пьяный аббат не соврал о глубинах. Отправляй людей на дальний рейд. Мне нужны наши шпионы на их рынках.

Свечи затрещали, роняя горячие капли воска на дубовые доски. Чернила на пергаменте медленно подсыхали, намертво скрепляя смертный приговор, вынесенный Зеленому острову в холодной, продуваемой ветрами Исландии. Угроза обрела математическую форму.

Грязные, пропахшие рыбой и тухлой капустой воды гавани неторопливо лизали пузатые борта старого торгового нефа. На его мачте лениво трепыхался выцветший флаг вольного ганзейского порта — отличная ширма для тех, кто пришел красть чужие секреты.

Худощавый, проворный итальянец Сильвио, еще год назад резавший кошельки в переулках Неаполя, а ныне — доверенный разведчик Черного Флота, деловито перегнулся через фальшборт. В его руках быстро скользила неприметная пеньковая веревка с тяжелым свинцовым лотом на конце.

— Три сажени с четвертью, — едва слышно пробормотал бывший вор, быстро вытягивая мокрую снасть и перебирая пальцами завязанные на ней узелки. — Во время отлива здесь будет мелковато даже для наших новых коггов. Запиши, Свен. Мель по левому борту от старой часовни.

Сидящий на палубе угрюмый исландец, старательно изображающий туповатого матроса, кивнул и коряво нацарапал умыкнутым у Торстейна куском угля новые каракули на куске бересты. Операция шла по плану.

Ирландия встретила «мирных торговцев» моросящим дождем и жадностью портовых чиновников. Сильвио, наряженный в добротное, хоть и побитое солью сукно, весь день ломал комедию. Он подобострастно кланялся местному мытарю, расхваливая качество северной шерсти и моржовой кости, втихую суя тому в рукав тусклые монеты. Подкуп работал безотказно. Пока чиновник щупал меха, зоркие глаза лазутчика цепко сканировали берег. Высота деревянного частокола. Количество бойниц. Расположение складов с провизией.

Но самые ценные тайны, как известно, хранятся не в портовых книгах, а на дне пивных кружек.

Вечером таверна Манстера гудела, словно растревоженный осиный рой. Воздух здесь можно было резать кинжалом — так густо он был замешан на торфяном дыме, запахе мокрой псины, пролитого пива и немытых тел.

Сильвио по-хозяйски раскинулся за грубым столом, щедро швыряя на залитые элем доски медные кругляши. Вокруг разведчиков плотным кольцом сгрудились бойцы местного лорда Маккарти. Босоногие, патлатые керны в длинных желтых рубахах и парочка угрюмых, тяжеловооруженных галлогласов с двуручными секирами за спиной. Выпивка за чужой счет быстро стирала границы между диковатыми хозяевами и заезжими барыгами.

— Пейте, парни, пейте! — ослепительно улыбался итальянец, подливая мутную брагу в подставленные кубки. — У нас на севере от такого пойла слепнут, а вам хоть бы хны! Луженые глотки! Слыхал я, англичане в Дублине только разбавленное винцо хлещут, как девицы на выданье!

— Англичане — трусливые псы! — радостно рыкнул рыжебородый керн, хлопнув Сильвио по плечу так, что тот едва не подавился. — Они прячутся за своими каменными стенами! Сунулись бы они в наши болота — мы бы их кишками дубы обмотали!

— Да куда им! — поддакнул шпион, восхищенно всплеснув руками. — С такими-то богатырями! Только вот… — бывший наемник нарочито огляделся, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Смотрю я на вашу гавань и диву даюсь. Залив богатый, корабли ходят, а крепость-то… деревянная. Пара искр — и полыхнет, как сухая солома. Неужто лорд Маккарти не боится, что соседи ночью нагрянут? У тех же О’Брайенов, болтают бабы на базаре, людей поболе будет.

Галлоглас, до этого мрачно цедивший эль, презрительно сплюнул на усыпанный опилками пол.

— О’Брайены — падальщики. У них людей много, да жрать им нечего. А наш частокол только с виду гнилой, — громила ткнул толстым пальцем в сторону заляпанного грязью окна. — За холмом у нас три сотни кернов стоит. И ров выкопан такой, что конный в доспехах сразу шею свернет. Пусть только сунутся, ублюдки. Наш лорд хоть и скуп на серебро, но секиры нам точить разрешает исправно.

— Три сотни… — задумчиво протянул итальянец, делая восхищенное лицо, а сам мысленно проставляя новую, жирную отметку на невидимой карте в голове. — Мощь! С такой армией и самим королями стать недолго. А что же, арбалеты у вас имеются? Или, упаси господь, эти новые пороховые бомбарды, о которых купцы на юге судачат?

— Порох? — заржал рыжий керн, утирая пену с усов. — Бесовская игрушка! От нее грохота много, а толку ноль, только руки своим же отрывает. Мы по старинке работаем. Дротики да секиры. Ближний бой, глаза в глаза!

Сильвио растянул губы в еще более широкой улыбке, поднимая свою кружку. Отсутствие тяжелых дальнобойных арбалетов и пушек у местного гарнизона было лучшей новостью за весь вечер. Тяжелая пехота Черного Флота пройдет сквозь этих отважных, но легковооруженных дикарей, как раскаленный нож сквозь масло.

— За старые добрые секиры! — звонко провозгласил разведчик, чокаясь с ирландцами. — Пусть они всегда будут острыми!

До глубокой ночи «торговцы» поили местную стражу, впитывая, словно губка, пьяные бахвальства, жалобы на скупость лорда и сплетни о расстановке сил. К рассвету, когда половина гарнизона мирно храпела прямо под столами, волки в овечьих шкурах незаметно покинули таверну.

Спустя пару часов старый неф, скрипя натянутыми снастями, уже выходил из устья реки, направляясь обратно в холодные, свинцовые объятия севера. Трюмы были пусты, но капитанская каюта везла груз куда более ценный, чем все пушные запасы мира. Идеально выверенные глубины, точная численность гарнизона и слабые места обороны. Ирландия, сама того не ведая, только что продала ключи от своих ворот за пару бочонков кислого эля. Вся нужная информация была собрана, и теперь базальтовые верфи должны были выковать из нее оружие победы.

Холодный ветер гнал по черному базальтовому плацу мелкую ледяную крупу, больно секущую по изможденным лицам. Здесь, в стороне от дымящих кузен и остовов новых коггов, выковывалось самое страшное оружие Черного Флота. Не из сосны и португальского чугуна, а из плоти, крови и вбитой намертво, железной дисциплины. Часть побережья Исландии превратилась в безжалостный тренировочный лагерь.

Крид стоял на небольшом каменистом возвышении, скрестив руки на груди. Ветер яростно трепал полы его плаща, но взгляд синих осколков льда оставался неподвижным и расчетливым. Перед ним в стылой грязи тяжело дышали почти три сотни человек. Отборное, первосортное мясо. Самые широкие плечи, самые свирепые нравы, вырванные из рядов абордажников, беглых каторжников и даже бывших пленных шотландцев, решивших, что проливать кровь врага приятнее, чем таскать камни.

— Строй! — дурным, сорванным голосом рявкнул Хальвдан, вышагивая перед неровной шеренгой. В руках рулевого, ныне исполняющего роль главного надсмотрщика, зловеще свистел толстый сыромятный ремень. — Сомкнуть щиты, ублюдки! Вы не на ярмарке девок за подолы щупаете! Края внахлест!

Бывшие пираты, привыкшие к хаотичной корабельной резне один на один, неуклюже попытались сдвинуть тяжелые, окованные железом дубовые щиты-капли. Получилось криво. Худощавый итальянец в центре строя замешкался, оставив брешь в ширину ладони.

Ремень Хальвдана мгновенно, как бросок гадюки, впился в открытое бедро нерасторопного бойца. Тот взвыл, роняя щит в лужу.

— Держишь линию, макаронник! — зарычал северянин, нависая над скорчившимся рекрутом. — В эту дыру ирландский керн засунет свое копье и выпотрошит твоего соседа! А потом и тебя!

— Оставьте старые привычки, — спокойный, но многократно усиленный ледяным эхом голос капитана легко перекрыл гул прибоя и стоны ушибленного итальянца. Шаги по хрустящему гравию приблизили его вплотную к строю. — Вы привыкли прыгать на вражескую палубу и резать глотки с диким воем. Это годится для испуганных торгашей. Но в Ирландии вас встретят сотни злых, привыкших к резне дикарей. У них длинные секиры-спарты и дротики. Сунетесь туда поодиночке, как базарная толпа — вас порубят на куски и скормят болотным свиньям.

Взгляд Крида прошелся по суровым, покрытым грязью и потом лицам.

— Единственное, что спасет вас от смерти — это плечо товарища. Монолит. Стальная фаланга, которая сойдет с лодок прямо в прибой и не дрогнет под градом камней. Вы не шайка викингов. Вы — морская пехота Либерталии. Мой ударный кулак. И он должен бить точно и проламывать любую оборону.

— Арбалетчики, вперед! — скомандовал Торстейн, стоящий сбоку с неизменной счетной доской.

Из-за спин щитоносцев проворно вынырнули пятьдесят стрелков, на ходу взводя тяжелые стальные дуги с помощью поясных крюков и «козьих ножек». Глухой, синхронный щелчок тетивы. Болты со свистом ушли в сторону наспех сколоченных из горбыля мишеней, разрывая их в щепки.

— Отход! За укрытие!

Стрелки мгновенно нырнули обратно за деревянную стену. Но строй снова дрогнул. Несколько человек с фланга, оступившись в скользкой грязи под тяжестью снаряжения, подались назад, ломая линию.

Один из бывших каторжников, здоровенный бритоголовый детина с рваным шрамом через всю щеку, со злостью швырнул свой щит на камни.

— Да пошло оно всё в пекло! — рыкнул он, тяжело дыша и сплевывая густую слюну на землю. — Я пришел сюда убивать лордов и брать серебро, а не топтать грязь, как дрессированный цирковой медведь! Хотите строем ходить — нанимайте английскую гвардию! Я буду драться так, как привык! С топором в каждой руке!

Над плацем повисла звенящая тишина. Слышно было лишь, как бьются о берег свинцовые волны. Хальвдан угрожающе перехватил ремень, собираясь броситься на бунтовщика, но Крид коротким, скупым жестом остановил его.

Капитан неспешно подошел к недовольному детине. Никакого гнева или раздражения на лице. Только холодный, препарирующий интерес биолога, разглядывающего вредное, назойливое насекомое.

— Ты пришел грабить, — тихо, почти ласково повторил вожак, останавливаясь в шаге от каторжника. — И как успехи? Много награбил, пока гнил в кандалах или прятался по лесам от королевских ловчих?

Здоровяк насупился, сжимая пудовые кулаки, но отступать под ледяным взглядом не собирался.

— Мой закон предельно прост, — голос Крида упал до шепота, который в напряженной тишине казался громче грома. — Либо ты часть моего механизма, либо ты — мусор, который этот механизм перемалывает.

Молниеносный, едва уловимый глазом бросок. Широкая ладонь стальным капканом сомкнулась на горле бунтовщика, без видимых усилий отрывая стокилограммовую тушу от земли. Здоровяк захрипел, судорожно пытаясь разжать железные пальцы, его лицо мгновенно налилось дурной багровой кровью.

Вторая рука капитана легко выхватила из ножен кинжал. Короткий, деловитый взмах — и лезвие с влажным хрустом вошло точно под ребра, безошибочно пробивая печень.

Пальцы разжались. Тело каторжника тяжелым мешком рухнуло в грязь. Кровь густой темной лужей стала стремительно расползаться по ледяной корке, смешиваясь с базальтовой крошкой.

— Убрать падаль крабам, — ровно произнес Крид, брезгливо вытирая лезвие о сукно убитого, после чего лезвие со щелчком вернулось в ножны. Он медленно повернулся к замершему строю. В глазах новоиспеченных морпехов плескался первобытный ужас, смешанный с осознанием абсолютной, непререкаемой власти этого человека. — Кого еще не устраивает моя тактика? У кого еще чешутся руки помахать топорами в одиночку?

Ни один мускул не дрогнул на грязных лицах бойцов. Даже самые отбитые головорезы окончательно усвоили урок: здесь нет места анархии и личному героизму.

— Щиты поднять! — рявкнул Хальвдан, мгновенно воспользовавшись моментом. — Шаг вперед! Держим линию, сухопутные крысы, или я вас сам в этом базальте живьем закопаю!

Почти три сотни дубовых щитов с оглушительным, синхронным треском сомкнулись, образовав идеальную, непроницаемую стену. Фаланга единым, монолитным механизмом сделала шаг, слаженно вминая сапогами ледяную грязь.

Крид мрачно усмехнулся, глядя на ощетинившийся сталью строй. Жестокость — всегда лучший учитель. Дикая орда прямо на глазах перерождалась в регулярную, безжалостную армию. Тяжелая пехота Черного Флота делала свои первые, пока еще тяжелые, но уже смертоносные шаги на плацу. Зеленый остров еще не догадывался, какая дисциплинированная, холодная сила вскоре высадится на его берега. Исландия продолжала ковать монстров.

Гул исландских кузен перерос в сплошной, оглушающий рев укрощенного преисподней пламени. Португальский чугун и железо, купленные на краденое церковное серебро, с шипением плавились в огромных тиглях, чтобы тут же обрести новую, смертоносную форму. Базальтовый берег окончательно превратился в гигантский военный завод, работающий на костях, поте и первобытном страхе.

Бывший английский кузнец, вывезенный из разграбленного аббатства, зло оскалился сквозь густую сажу на лице. Его тяжелый молот с пулеметной скоростью вбивал раскаленные заклепки в плотную кожу. Вокруг него суетились десятки подмастерьев из числа рабов и местных рыбаков. Никаких разношерстных обносков, в которых обычно щеголяли морские разбойники и мелкие ярлы. Либерталия одевала свою новую пехоту в единообразную сталь.

Широкая ладонь капитана легла на остывающий доспех, разложенный на грубом деревянном столе. Это была ранняя бригантина — десятки железных пластин, надежно наклепанных внахлест под слой толстой, проваренной в воске черной парусины. Дешево в производстве, невероятно надежно против арбалетных болтов и рубящих ударов, и главное — такая броня не стесняет движений при высадке на скользкий берег.

— Хорошая работа, мастеровой, — ровный голос прорезал звон наковален. Пальцы в кожаной перчатке с силой потянули за край ткани, проверяя прочность клепки. — Выдержит болт на излете?

— С полсотни шагов — лишь синяк оставит, господин, — хрипло отозвался кузнец, утирая пот грязной тряпкой. От былой спеси не осталось и следа, ее полностью заменила профессиональная гордость выжившего. — Пластины клали с перекрытием. Если ирландские дикари ткнут своими легкими дротиками — острие просто соскользнет по дуге.

— А это что за ухваты для дьявола? — раздался густой бас Хальвдана. Рулевой с детским восторгом потянул из стойки длинное, в человеческий рост, толстое ясеневое древко. На его конце хищно поблескивало широкое лезвие, похожее на секиру, увенчанную граненым шипом и загнутым крюком.

— Алебарда, — Крид небрежно забрал тяжелое оружие из рук северянина, крутанув его в воздухе и проверяя баланс. — Мечи оставьте лордам для их благородных турниров. Ирландские керны быстры и нападают толпой, а их галлогласы машут двуручными топорами, от которых трещат щиты. С этой игрушкой монолитный строй морпехов будет держать их на расстоянии укола. А крюк сгодится, чтобы стаскивать самых ретивых лордов с седел прямо в грязь. Раздать это оружие первой и второй шеренге фаланги. Всем выдать стальные шлемы.

Предводитель Черного Флота швырнул алебарду обратно в стойку и развернулся к пирсам. Там, в свинцовых водах залива, тяжело покачивалась готовая к броску армада.

Огромная, просмоленная туша «Левиафана» щетинилась черными жерлами португальских бомбард. Рядом с флагманом хищно скалились три новых когга. Плотники изрядно поколдовали над их классическими обводами: сделали носы более острыми, убрали громоздкие надстройки, а на мачты добавили косые паруса, чтобы суда могли идти круто к ветру и ловко маневрировать в узких устьях ирландских рек.

На причале, словно наседка над золотыми яйцами, суетился Торстейн. Квартирмейстер отчаянно орал на грузчиков, размахивая своей неизменной пухлой книгой.

— Сухари — в сухой трюм, безмозглые вы камбалы! Если хоть одна бочка с солониной протечет на пороховые запасы — я вас самих на куски порублю и заряжу вместо картечи! Левее бери, кретины, это же запасные тетивы для арбалетов, они влаги боятся!

— Как успехи, счетовод? — бесшумные шаги капитана заставили бывшего послушника вздрогнуть и вытянуться в струну.

— Всё по списку, шкипер! — Торстейн судорожно сглотнул, прижимая амбарную книгу к груди. — Провизии на полтора месяца. Пороха — двадцать пудов, укрыт в промасленных шкурах. Арбалетных болтов наковано столько, что можно замостить ими дорогу до самого Рима. Три сотни тяжелой пехоты и стрелков уже распределены по коггам. Мы сожрали почти все запасы острова, вождь. На складах гуляет ветер.

— Остров получит свое сторицей, — ледяной взгляд скользнул по суровым, закованным в черные бригантины бойцам, которые организованными, молчаливыми шеренгами поднимались по сходням. Никакой базарной толчеи, мата и пьяных драк за лучшее место на палубе. Дисциплина, вбитая кнутом и чужой кровью на плацу, работала безупречно.

Тяжелый сапог опустился на промерзшие доски флагмана. Воздух гудел от напряжения, густо пах дегтем, мокрой шерстью и надвигающейся экспансией. Стая голодных, вооруженных до зубов и вышколенных волков изготовилась к прыжку. Это был уже не пиратский сброд. Это был экспедиционный корпус Либерталии.

— Поднимай якоря, Хальвдан! — слова хлестнули над заливом, как выстрел из бомбарды. — Пусть бабы на берегу молятся своим богам, если им так хочется. А мы идем забирать Зеленый остров!

Ветер яростно взвыл, подхватывая огромное черное полотнище на грот-мачте «Левиафана». Корабли, надсадно скрипя новыми шпангоутами, тяжело оторвались от базальтовых берегов кузницы, ложась на южный курс. Тень над Ирландией начала стремительно сгущаться.

Свинцовые воды залива у побережья Манстера лениво перекатывали обломки просмоленных досок и пустые бочонки. Гордость местного купечества, пузатый неф, попытавшийся проскользнуть под покровом утреннего тумана в открытое море, теперь догорал на отмели. Хватило одного предупредительного выстрела из тяжелой португальской бомбарды «Левиафана», чтобы каменное ядро разнесло руль непокорного торговца в щепки, заставив экипаж в панике бросаться за борт.

Устье реки было наглухо перекрыто. Три легких когга Черного Флота, маневрируя под косыми парусами, словно хищные косатки, отрезали городу Маккарти выход к океану. Капкан захлопнулся с оглушительным, лязгающим звуком.

На палубе черного флагмана, облокотившись на фальшборт, Торстейн с довольным видом вычеркивал углем строки в своей книге.

— Три нефа за два дня, шкипер! — бывший послушник радостно потер озябшие руки. — И это мы еще даже на берег не высадились! Эти ирландские олухи сами везут нам овечью шерсть, соленую рыбу и серебро прямо в трюмы. Торговля встала намертво. Еще неделя, и они там в своем деревянном городишке начнут жрать собственных собак!

— Ждать неделю мы не будем, счетовод, — раздался за его спиной густой, рокочущий смешок Хальвдана. Здоровяк с наслаждением вгонял точильный камень в широкое лезвие своей алебарды. Искры так и сыпались на мокрые доски. — Собаки жесткие и жилистые, пусть лорды сами их грызут. У меня у самого кишки марш играют, так хочется размяться! Земля близко, чую запах торфа и чужого страха.

Ледяной взгляд вожака оторвался от линии берега, где за деревянным частоколом тревожно гудел растревоженный город.

— Твоя алебарда сегодня напьется, Хальвдан, — спокойно произнес капитан. — Маккарти стянул к пляжу своих кернов. Видишь желтые рубахи на холме? Они думают, что мы — обычная ватага диких северян, пришедшая за их свиньями и бабами. Они ждут, что мы с криками бросимся на них толпой, увязая в гальке.

— Ох, и сюрприз же ждет этих голожопых плясунов! — заржал рулевой, любовно поглаживая древко. — Мы им такую кадриль устроим, что их святой Патрик в гробу перевернется!

— Шлюпки на воду, — ровный, лишенный эмоций приказ мгновенно стер улыбки с лиц и запустил отлаженный механизм. — Арбалетчикам держать строй до последнего. Запрещаю использовать зажигательные болты. Мне нужны целые склады и доки, а не куча дымящегося пепла. Тот, кто спалит портовый кран или верфь, будет сам зубами таскать бревна.

Спуск на воду прошел с пугающей, механической тишиной. Никаких боевых кличей, никаких ударов мечами о щиты. Лишь мерный скрип уключин да плеск тяжелых весел. Тридцать длинных баркасов, доверху набитых закованными в черные бригантины бойцами, устремились к широкому галечному пляжу.

Как только кили шлюпок с мерзким хрустом врезались в прибрежные камни, морская пехота Либерталии хлынула в воду. Волна едва доставала до колен, когда первый ряд тяжелых дубовых щитов со щелчком сомкнулся, образуя сплошную деревянную стену. Вторая шеренга деловито ощетинилась длинными ясеневыми древками алебард, чьи крючья и лезвия хищно блеснули в тусклом свете пробивающегося солнца.

С холма, отделяющего пляж от портового городка, раздался пронзительный, дикий вой. Ирландские керны, размахивая короткими спартами и дротиками, хлынули вниз пестрой, неорганизованной лавиной. Триста разъяренных горцев, уверенных в своей ярости и подавляющем численном превосходстве.

Предводитель Черного Флота стоял в центре фаланги, возвышаясь над строем. Ни шлема, ни щита. Только трофейный клинок в руке и ледяное, расчетливое спокойствие в глазах.

— Держать линию! — скомандовал он, не повышая голоса, но его слова передались по рядам мгновенно.

Горцы неслись по гальке, спотыкаясь, бранясь и вопя проклятия. В пятидесяти шагах от фаланги они дружно метнули дротики. Десятки легких копий со стуком обрушились на строй северян. Большинство просто отскочило от обитых железом щитов, парочка застряла в толстом дубе, не причинив вреда. Лишь один итальянский наемник глухо вскрикнул, когда острие чудом нашло брешь над его плечом, но товарищи тут же сомкнули ряд, не дав стене рухнуть.

— Арбалеты! — рявкнул Хальвдан, перекрывая шум прибоя.

Из-за спин щитоносцев синхронно поднялись десятки стальных дуг. Короткий, сухой треск тетивы прозвучал как единый хлопок гигантского бича.

Тяжелые граненые болты врезались в плотную толпу бегущих ирландцев. Дистанция была смехотворной. Снаряды прошивали желтые льняные рубахи и тела насквозь, валя горцев десятками. На гальке мгновенно выросла стена из бьющихся в агонии, хрипящих тел. Атака захлебнулась кровью, керны в ужасе спотыкались о собственных мертвецов.

Но задние ряды, подгоняемые криками своих вождей, напирали, выталкивая передовых прямо на ощетинившуюся сталь Либерталии.

— Коли!

Фаланга сделала шаг вперед. Длинные алебарды вырвались из-за щитов, как жала гигантских ос. Широкие лезвия с чавкающим звуком вспарывали незащищенные животы, тяжелые крючья подсекали ноги, валя ирландцев в кровавую пену прибоя. Это была не битва. Это была методичная, индустриальная бойня, отработанная на базальтовых плацах до автоматизма.

Местные дикари пытались рубить щиты своими топориками, но в ответ получали лишь безжалостный удар стального шипа в лицо. Хальвдан, находясь на правом фланге, орудовал своей алебардой с маниакальным восторгом, разрубая хлипкие кожаные куртки вместе с ребрами, обильно орошая гальку горячей красной юшкой.

— Давай, рыжие! Подходи по одному! — весело ревел рулевой, стряхивая с лезвия чьи-то кишки. — Кто еще хочет попробовать исландской стали⁈

Ирландцы дрогнули. Животный ужас перед этим неумолимым, закованным в черное сукно и железо монолитом оказался сильнее племенной гордости. Бросая оружие и истошно вопя, остатки гарнизона развернулись и бросились наутек к спасительным деревянным воротам городка.

— Шаг строем! Не ломать линию! — холодный голос капитана тут же остудил пыл тех морпехов, кто попытался было выскочить из фаланги для преследования. — Дайте им бежать. Пусть несут свой страх в город.

Тяжелая пехота, хрустя сапогами по костям и брошенному оружию, неумолимо двинулась вверх по склону. Портовые ворота оказались распахнуты настежь — бегущая стража даже не успела их запереть.

Улицы встретили захватчиков звенящей пустотой. Ремесленники, рыбаки и торговцы в ужасе забаррикадировались в своих домах, ожидая начала пожаров, грабежей и насилия. Но Черный Флот не спешил вести себя как типичная пиратская орда.

Повинуясь коротким жестам командиров, отряды деловито рассыпались по ключевым точкам. Десяток арбалетчиков взял под контроль портовые краны. Еще полсотни бойцов оцепили каменные склады с провизией и шерстью, выставив охрану.

Предводитель Либерталии неспешно шагал по центральной улице, брезгливо переступая через лужи грязи. Его ледяной взгляд хозяйски скользил по добротным деревянным домам, просторным докам и крепким мачтам купеческих судов, запертых в гавани.

Рядом, тяжело дыша и вытирая окровавленное лицо рукавом, вышагивал Хальвдан.

— Ни одной искры, Хальвдан, — не поворачивая головы, произнес капитан, останавливаясь у входа в самую большую таверну. — Передай всем десятникам. Того, кто начнет мародерствовать без приказа, я лично повешу на портовом кране.

— Обижаешь, вождь, — хохотнул северянин, закидывая алебарду на плечо. — Мы свои уроки усвоили. На кой ляд нам жечь эту красоту? Тут отличные доски, полно рыбы, а в подвалах наверняка спрятано пиво. Это теперь наше. А кто же в здравом уме гадит в собственном доме?

— Иди к замку лорда Маккарти, — уголки губ капитана дрогнули в жесткой усмешке. — Окружите его, но на штурм не идти. Дичь загнана в клетку. Пора предложить местному корольку сделку, от которой он не посмеет отказаться. Железный прибой сделал свое дело, теперь в ход пойдут слова. И поверь, они сломают этого дикаря быстрее любой бомбарды.

Деревянный чертог лорда Маккарти, обнесенный высоким земляным валом и глубоким рвом, выглядел внушительно лишь для соседних кланов. Для морской пехоты Либерталии, ощетинившейся тяжелыми португальскими бомбардами и арбалетами, эта крепость была не более чем кучей растопки.

Двор перед запертыми воротами зала был плотно оцеплен закованными в черные бригантины бойцами. Никто не пытался лезть на стены или метать факелы. Осаждающие просто ждали, монолитные и безмолвные, как сама смерть.

Тяжелые створки со скрипом приоткрылись, впуская внутрь лишь троих: предводителя Черного Флота, рулевого с окровавленной алебардой на плече и неизменного Торстейна, сжимающего под мышкой свою амбарную книгу.

Внутри просторного, прокопченного торфяным дымом зала царил полумрак и удушливое напряжение. Вдоль стен, нервно переминаясь с ноги на ногу, жались уцелевшие гвардейцы-галлогласы. В центре, на резном дубовом кресле, восседал сам владыка Манстера. Лорд Маккарти оказался немолодым, жилистым мужчиной с густой седой бородой и глазами загнанного в угол волка. Его пальцы до побелевших костяшек вцепились в подлокотники.

Капитан неспешно прошел к центру зала, не обращая ни малейшего внимания на выставленные в его сторону лезвия секир. Его сапоги оставляли на усыпанном тростником полу грязные, кровавые следы.

— Ты пришел перерезать мне глотку в моем собственном доме, северный демон? — голос ирландца слегка дрогнул, но он попытался сохранить жалкие остатки гордости. — Мой клан отомстит. Каждая травинка на этой земле будет пить вашу кровь!

— Если бы мне нужна была твоя глотка, Маккарти, моя пехота уже играла бы твоей головой в кости на площади, — холодный, лишенный эмоций тон мгновенно сбил пафос местного владыки. Взгляд синих осколков льда равнодушно скользнул по жалкому убранству зала. — Я здесь не для того, чтобы умножать трупы. Я здесь, чтобы вести дела.

Хальвдан, стоящий за левым плечом вожака, угрожающе рыкнул и демонстративно крутанул алебарду, заставив пару ближайших гвардейцев вздрогнуть и отступить.

— Дела? — лорд нервно сглотнул, неверяще глядя на незваных гостей. — Вы потопили мой корабль, перебили половину гарнизона на пляже, а теперь говорите о делах?

— Я потопил одно старое корыто, чтобы преподать тебе урок вежливости, — предводитель Либерталии сделал еще один шаг, нависая над креслом ирландца. — И я сохранил твои склады, твои верфи и твой город целыми. Потому что отныне это мой порт. А ты — мой должник.

Маккарти побагровел от ярости, подавшись вперед.

— Твой порт⁈ По какому праву…

— По праву стали, которая сейчас держит тебя за горло, — отрезал капитан. Тонкие губы растянулись в жесткой, расчетливой усмешке. — Но я могу предложить тебе сделку. Я знаю всё о твоих проблемах, Маккарти. Я знаю, что твоя казна пуста. Знаю, что клан О’Брайенов отжал у тебя северные пастбища и перехватывает торговые когги. Вы грызетесь, как слепые щенки из-за обглоданной кости.

В глазах ирландского лорда мелькнуло неподдельное изумление. Откуда этот жестокий северянин в волчьей шкуре знает о его застарелой кровной вражде?

— О’Брайены — бесчестные псы, — сквозь зубы процедил Маккарти, инстинктивно хватаясь за рукоять кинжала на поясе. Одно лишь упоминание врагов заставило его забыть о недавней резне. — Они убили моего брата в прошлом году.

— И ты ничего не смог с этим сделать, потому что у тебя нет ни людей, ни железа, — капитан ударил в самую больную точку, безжалостно проворачивая нож в ране чужого самолюбия. — Мой флот раздавит их. Мои арбалетчики прошьют их хваленую стражу насквозь, а португальские бомбарды разнесут их частоколы в щепки. Я принесу тебе головы всех вождей клана О’Брайенов на серебряном блюде. Твои люди пройдут по их землям и заберут всё, что пожелают. Ты станешь единственным, полноправным королем Манстера.

Зал погрузился в звенящую тишину. Предложение было настолько дерзким и дьявольски соблазнительным, что лорд на мгновение забыл, как дышать.

— А что взамен? — хрипло спросил Маккарти, щурясь. В его голове уже заработали шестеренки местечковых интриг. Он решил, что сможет использовать этих отлично вооруженных наемников как слепое орудие, а потом, когда враг будет повержен, избавиться от них.

Крид прекрасно читал эти наивные мысли на лице дикаря, но его это лишь позабавило.

— Взамен этот город, доки и река переходят под прямой контроль Черного Флота, — ледяной голос забивал гвозди в крышку гроба ирландской независимости. — Ты будешь править землями, но платить налог мне. Зерном, лесом, мясом и серебром. Мои корабли будут стоять в твоей гавани, мои люди будут ходить по твоим улицам. Ты сохранишь свой титул, свои застолья и свои земли, но хозяином здесь буду я. Соглашайся, и завтра мы выступим на север. Откажешься — и к вечеру О’Брайенам даже не с кем будет враждовать.

Выбор между гордой смертью в луже собственной крови и властью, пусть и купленной ценой подчинения, для уставшего от нищеты лорда был очевиден. Маккарти медленно поднялся с кресла и, скрипя зубами, склонил голову. Кукловод успешно накинул нити на свою первую марионетку.

К полудню городская площадь неузнаваемо преобразилась. Страх местных жителей перед захватчиками стремительно сменялся жадным любопытством. Слух о том, что жестокие чужеземцы не собираются никого жечь, а вместо этого заключили союз с лордом против ненавистных О’Брайенов, разлетелся по улицам быстрее чумы.

Торстейн, восседая за массивным дубовым столом, вытащенным прямо из таверны, деловито раскладывал на сукне серебряные португальские монеты. Рядом громоздилась стопка свежего пергамента. Хальвдан, опираясь на алебарду, поигрывал тугим кошелем.

— Подходи, не толпись! — надрывался квартирмейстер, стуча пером по столу. — Кто хочет поквитаться с соседями и получить за это полновесное серебро⁈ Либерталии нужны крепкие руки и злое сердце!

К столу робко потянулись первые добровольцы. В основном это были младшие сыновья, которым не досталось наследства, беглые преступники, обозленные на весь свет крестьяне и керны, желающие сменить драные рубахи на звонкую монету.

Молодой, рыжеволосый ирландец со злым, колючим взглядом и старым шрамом на шее шагнул вперед, сжимая в руках ржавый тесак.

— О’Брайены спалили мою ферму три зимы назад, — глухо произнес парень, глядя прямо в глаза Хальвдану. — Я хочу пустить им кровь. Но у меня нет доспехов.

Северянин гоготнул, обнажив гнилые зубы, и метким щелчком отправил серебряную монету прямо в грудь парню. Тот ловко поймал ее на лету.

— Будут тебе доспехи, рыжий! — пробасил рулевой. — У нас на коггах отличные бригантины припасены! Впиши его, Торстейн. Как звать-то тебя, воин?

— Коннор, — парень крепко сжал серебро, и на его лице расплылась кровожадная улыбка.

За спинами вербовщиков, не вмешиваясь в процесс, стоял предводитель Черного Флота. Он с холодным удовлетворением наблюдал, как очередь к столу Торстейна становится всё длиннее. Междоусобица и старые обиды работали на Либерталию лучше любых осадных машин.

Возможность безнаказанно грабить своих давних врагов под прикрытием тяжелой пехоты и бомбард оказалась непреодолимым искушением. Вчерашние землепашцы и пастухи с радостью продавали свои души пиратской республике. Армия разрасталась, впитывая в себя местную злобу. Остров сам давал в руки кукловоду веревки, на которых вскоре будет повешена его независимость. Экспансия набирала обороты. Ирландия начала пожирать саму себя, с радостью прислуживая новым хозяевам из ледяного ада.

Тяжелое каменное ядро с оглушительным, утробным гулом вылетело из жерла корабельной бомбарды, оставляя за собой густой шлейф сизого порохового дыма. Спустя мгновение снаряд с тошнотворным хрустом проломил дубовый частокол очередной крепости клана О’Брайенов, разбрасывая вокруг смертоносную шрапнель из острых щепок.

Покорение южных и западных земель Ирландии перестало быть войной в привычном понимании местных лордов. Оно превратилось в пугающе методичную, холодную рутину. Стальной каток Либерталии, усиленный сотнями жаждущих мести перебежчиков, перемалывал клан за кланом по отработанной схеме.

Бомбарды с мелководья в щепки разносили деревянные укрепления непокорных вождей. Затем на берег выплескивалась тяжелая морская пехота. Черная фаланга, ощетинившаяся алебардами и прикрытая непрерывным огнем арбалетчиков, безжалостно зачищала улицы, не оставляя диковатым, голосящим кернам ни единого шанса на победу в ближнем бою.

Однако настоящий ужас для ирландских королей крылся не в исландской стали, а в том, что происходило после того, как оседал дым пожарищ.

Площадь только что захваченного прибрежного городка в Лейнстере была забита испуганными местными жителями. Кузнецы, плотники, рыбаки и их перемазанные сажей семьи жались друг к другу, со страхом глядя на выстроившихся по периметру закованных в железо северян. Люди ждали привычного: грабежей, насилия и угона в рабство. Ведь так испокон веков поступали победители на Зеленом острове.

Широкие, уверенные шаги вожака Черного Флота гулко отдавались от булыжников мостовой. Крид остановился на ступенях полуразрушенной местной ратуши, окинув толпу проницательным, ледяным взглядом.

— Ваш лорд мертв! — голос капитана легко перекрыл тревожный шепот толпы. — Он сбежал в болота, бросив вас защищать его сундуки, и мои люди вспороли ему брюхо. Его время вышло. Как и время безумных поборов, когда у вас отбирали последнюю корову ради того, чтобы вождь мог закатить пир для своей дружины.

Толпа недоуменно замерла. В словах жестокого завоевателя не было привычной кровожадности.

— Я не собираюсь жечь ваши дома и пускать вас по миру, — продолжил Крид, спускаясь на одну ступеньку ниже. — Мертвецы не строят корабли и не куют гвозди. А мне нужна крепкая, работающая провинция. С сегодняшнего дня этот город принадлежит Либерталии. Налог составит ровно одну десятую часть от вашего улова, урожая и заработка. Ни больше, ни меньше. Тот, кто попытается утаить серебро — лишится руки. Тот из моих людей, кто попытается взять больше положенного — лишится головы.

Предводитель сделал короткий жест рукой. Торстейн, кряхтя под тяжестью увесистого кованого сундука, выступил вперед. Квартирмейстер с наслаждением откинул крышку, являя изумленной толпе россыпи сверкающих португальских монет и чистых серебряных слитков.

Ирландцы судорожно ахнули. Многие из этих людей всю жизнь обменивали рыбу на шерсть, годами не видя настоящего полновесного серебра.

— Либерталия не только забирает, но и платит! — рявкнул Торстейн, доставая свою пухлую амбарную книгу и чернильницу. — Нам нужны мастера! Кузнецы, плотники, бондари и ткачихи! Прямо здесь, в вашей гавани, мы закладываем новые верфи! Кто умеет держать в руках топор или молот — получит работу и плату, о которой ваши сгнившие лорды даже не мечтали!

Из толпы, нерешительно озираясь, вышел дюжий, широкоплечий мужчина в прожженном кожаном фартуке. Местный кузнец. Он с опаской подошел к столу, ожидая подвоха.

— Я… я умею ковать скобы и якоря, господин, — хрипло произнес мастеровой, теребя грязные руки. — Но прежний лорд забирал все мои поделки за пару мешков гнилой репы.

Хальвдан, стоявший рядом с алебардой наперевес, оглушительно заржал и хлопнул кузнеца по плечу так, что у того клацнули зубы.

— Гнилую репу мы скормим свиньям, рыжий! — пробасил исландец. — У нас тут куют железо для Империи!

Торстейн деловито зачерпнул из сундука горсть серебряных монет и с громким звоном высыпал их прямо в мозолистые ладони опешившего ирландца.

— Это задаток, мастер, — сухо пояснил квартирмейстер, макая перо в чернила. — Твое имя в реестре. Завтра на рассвете жду тебя у доков. Начнешь ковать гвозди для обшивки. Если металл будет хорошим — получишь еще столько же к концу седмицы.

Кузнец завороженно уставился на серебро в своих руках. Он попробовал одну монету на зуб, и его глаза расширились от потрясения. Это был не обман. Северные демоны, убившие его короля, только что заплатили ему за будущую работу больше, чем он заработал за последние три года.

— Да хранит вас Господь, щедрые господа! — выдохнул мастеровой, поспешно пряча монеты за пазуху и бросаясь обратно к своей семье.

Этот звон металла стал переломным моментом. Страх окончательно уступил место прагматизму и животной жажде нормальной жизни. К столу Торстейна выстроилась целая очередь из крепких, рукастых ирландцев. Плотники, лесорубы, изготовители парусины — все они спешили продать свои навыки новой власти.

Крид с мрачным удовлетворением наблюдал за тем, как быстро перестраивается психика побежденных. Никакая идеология не работает так же безотказно, как полный желудок и уверенность в завтрашнем дне.

Жесткий, но предсказуемый порядок Либерталии оказался для простого народа гораздо привлекательнее хаоса и бесконечной резни, которую устраивали их законные правители. На местах сгоревших деревянных фортов тут же закладывались каменные склады. Местные порты углублялись, расчищались от мусора и готовились к приему новых кораблей. Ирландия, сбросив ярмо междоусобиц, на глазах превращалась в гигантскую, слаженно работающую промышленную базу пиратской республики. Архитектура нового мирового порядка пускала глубокие корни в Изумрудный остров.

Тяжелые, широкие колеса осадных повозок со смачным, утробным чавканьем вгрызались в торфяную жижу Коннахта. Стальной каток Либерталии, покинув гостеприимные южные гавани, неумолимо полз на север и запад, вглубь Изумрудного острова. Это была уже не просто армия вторжения, а гигантская, ощетинившаяся пиками и арбалетами многоножка, пожирающая всё на своем пути.

В авангарде, не ломая идеального строя даже по колено в грязи, глухо чеканила шаг тяжелая морская пехота. За черной фалангой, надрывая жилы и охая под бодрящие окрики надсмотрщиков, сотни завербованных ирландцев тянули по гати массивные португальские бомбарды. Вчерашние кровные враги теперь вместе толкали пушки, объединенные звонким серебром и животным страхом перед своими новыми, безжалостными хозяевами.

Очередной клановый замок, возвышающийся на холме посреди болот, ощетинился копьями. Гордый местный вождь, решивший, что толстые каменные стены и глубокий ров спасут его от пришельцев, ответил на предложение о сдаче градом стрел.

Ошибка, стоившая ему всего.

— Огонь! — лениво махнул рукой Хальвдан, восседающий на трофейном мерине.

Жерла трех развернутых батарей изрыгнули снопы пламени. Земля содрогнулась. Тяжелые каменные ядра с оглушительным треском ударили в старую кладку. Вековая башня, помнившая еще дедов нынешнего лорда, жалобно застонала и, выплюнув облако известковой пыли, начала медленно, неотвратимо оседать, погребая под обломками гордых защитников.

Крид, стоя на небольшом возвышении, с холодным равнодушием наблюдал за тем, как в пролом хлынули закованные в черное сукно штурмовые отряды. Никакой ярости берсерков, лишь методичная, ремесленная зачистка. Через четверть часа над руинами донжона взвилось огромное черное полотнище. Сопротивление было сломлено, так толком и не начавшись.

— Еще один кусок земли наш, шкипер, — Торстейн, кутаясь в теплый плащ, подошел к капитану. Квартирмейстер брезгливо отряхнул сапоги от болотной жижи. — Опись складов уже идет. Пленных сортируем. Те, кто бросил оружие — пойдут рубить лес. Кто артачился — в кандалы и на строительство дорог. Только вот… земли-то мы берем много. Кто за всем этим следить будет? Нас не хватит, чтобы в каждом замке по гарнизону сидеть.

Вожак Либерталии не отрывал взгляда от разворачивающейся внизу суеты, где пленных уже выстраивали в рабочие колонны.

— Нам не нужно сидеть везде, Торстейн, — ровно произнес капитан. — Нам нужно, чтобы везде сидели наши люди. Позови Сильвио.

Спустя минуту бывший неаполитанский вор, а ныне главный разведчик флота, стоял перед предводителем. Итальянец изрядно запыхался, на его дорогом суконном камзоле виднелись брызги чужой крови.

— Звали, господин? — Сильвио попытался изобразить изящный поклон, что в болотных сапогах выглядело довольно комично.

— Этот замок и три окрестные деревни теперь твои, — буднично сообщил Крид, даже не повернув головы.

Итальянец поперхнулся воздухом. Его глаза округлились до размеров тех самых португальских монет, которыми он совсем недавно подкупал портовых стражников.

— Мои? — слабо переспросил Сильвио. — В каком смысле… мои? Вы оставляете меня здесь за старшего?

— Я назначаю тебя наместником, — предводитель Черного Флота наконец перевел ледяной, пронизывающий взгляд на своего разведчика. — Ты больше не режешь кошельки в подворотнях, Сильвио. Ты — власть. Твоя задача проста: восстановить стену, но не выше моего колена, чтобы я мог перешагнуть ее, если ты забудешь, кому служишь. Организовать вырубку дуба для верфей. Собирать десятину. Раз в месяц сюда будет приходить обоз из Манстера. Если телеги будут полупустыми, или если местные снова возьмутся за вилы — я сдеру с тебя кожу и повешу ее сушиться на твоей же надвратной башне. Вопросы?

Неаполитанец судорожно сглотнул, осознавая свалившуюся на него чудовищную ответственность и грандиозную власть. Угроза прозвучала обыденно, но Сильвио знал, что капитан слов на ветер не бросает. Бывший вор выпрямился, и в его глазах вспыхнул фанатичный огонь преданности.

— Никаких вопросов, мой лорд! — гаркнул итальянец, прижимая руку к груди. — Здесь будет такой порядок, что даже птицы начнут летать строем!

— Выполняй, — коротко кивнул капитан.

Подобные сцены разыгрывались по всему пройденному маршруту. Вчерашние пираты, абордажники и рулевые, проявившие смекалку и верность, превращались в баронов новой империи. Черный Флот перерастал стадию грабежа.

Ирландия стремительно покрывалась сетью широких, мощеных камнем и бревнами гатей — дорог, по которым можно было в любую погоду перебрасывать пушки и войска. В узловых точках вырастали приземистые, неприступные форты с черными флагами на флагштоках. Местная экономика, вырванная из хаоса клановых войн, заработала как единый, хорошо смазанный часовой механизм. На юге день и ночь стучали топоры, собирая новые когги. На западе крестьяне сеяли зерно, точно зная, что его не сожгут соседи.

Пиратская республика пускала стальные корни. Государственность строилась не на божественном праве монархов и не на пустых клятвах, а на жесткой дисциплине, справедливых налогах и страхе перед неотвратимым возмездием. Старый мир Зеленого острова стремительно умирал под тяжелыми сапогами пехоты Либерталии, уступая место холодному, прагматичному порядку севера. Оставался лишь один, последний рывок. Ольстер ждал своей участи.

Холодный, пронизывающий до костей дождь щедро поливал бурые торфяники Ольстера, превращая поле грядущей битвы в чавкающее, зловонное месиво. Здесь, на севере, Зеленый остров вовсе не казался изумрудным. Он был серым, угрюмым и смертельно опасным.

На широком, относительно сухом каменном гребне выстроилось последнее воинство свободного Ирландского королевства. Верховный владыка Ольстера, О’Нил, собрал под свои знамена всех, кто еще мог держать оружие. Тысячи диких кернов с раскрашенными грязью лицами яростно били древками копий о деревянные щиты. Но главную угрозу представляла элита — несколько сотен наемников-галлогласов. Закованные в длинные, до колен, кольчужные рубахи, эти суровые гиганты молча сжимали в руках страшные двуручные спарты, способные одним ударом разрубить всадника вместе с конем.

Внизу, в лощине, по щиколотку в ржавой воде стояла армия Либерталии. На этот раз обошлись без пушек. Тяжелые португальские бомбарды безнадежно увязли в болотах еще в дне пути отсюда, поэтому исход кампании должна была решить исключительно пехота.

Хальвдан, щурясь от секущих капель дождя, с уважением оглядел ряды противника.

— Смотри-ка, вождь, эти парни принарядились на собственные похороны! — гоготнул северянин, с хлюпаньем переступая тяжелыми сапогами. — Кольчуги у них знатные, да и топоры не для рубки дров. Даже жалко такую красоту в это дерьмо топтать.

— Твоя жалость закончится, когда такая секира проломит твой шлем, — равнодушно отозвался Крид. Капитан не сводил ледяного взгляда с фигуры ирландского короля, который гарцевал на невысоком коньке вдоль своих рядов, ободряя воинов гортанными криками. На правителе блестел великолепный стальной панцирь — редкость для этих диких мест.

Вожак Черного Флота медленно поднял руку в кожаной перчатке.

— Они стоят высоко и думают, что мы поползем на них по этой грязи, выматывая силы, — ровный голос легко перекрыл шум дождя, разносясь над черным строем. — Огорчим их. Фаланга, сомкнуть щиты! Копья в землю! Стоять насмерть!

Триста дубовых щитов с оглушительным лязгом ударились друг о друга, образовав непреодолимую стену. Задние шеренги уперли в торф тупые концы алебард, выставив вперед хищный лес острых лезвий. Строй превратился в ощетинившегося железом стального ежа.

Король Ольстера, поняв, что северные захватчики не собираются лезть в ловушку, впал в ярость. Гордость не позволила ему отступить. Пронзительно запели рога. Дикая орда, издав первобытный, леденящий душу вой, сорвалась с гребня холма и лавиной покатилась вниз.

Ирландцы неслись прямо по раскисшему торфянику. Первые ряды кернов, поскользнувшись, падали под ноги своим же товарищам, но масса людей неумолимо приближалась.

— Арбалеты… — процедил сквозь зубы предводитель Либерталии, выжидая момент, когда враг подойдет на убойную дистанцию. — Залп!

Семьдесят тяжелых арбалетов сухо щелкнули тетивами. Рой граненых стальных болтов с мерзким свистом врезался в толпу горцев на дистанции в тридцать шагов. Снаряды играючи прошивали небронированные тела, сбивая ирландцев десятками. На скользком склоне мгновенно выросла пульсирующая, хрипящая гора трупов, через которую с проклятиями перебирались задние ряды.

Но галлогласов это не остановило. Элитные наемники, тяжело дыша, с разбегу врубились в черную фалангу.

Раздался оглушительный треск дерева и звон металла. Двуручные секиры с чудовищной силой опускались на щиты. Несколько итальянских пехотинцев с криком повалились в грязь со смятыми шлемами и переломанными руками, открывая бреши в строю.

— Коли! Не давать им замахнуться! — рявкнул Торстейн, отбрасывая свою книгу и выхватывая короткий палаш.

Из-за уцелевших щитов змеями метнулись алебарды. Широкие лезвия вспарывали кольчуги наемников, тяжелые крючья безжалостно подсекали им ноги, валя гигантов в ржавую лужу, где их тут же добивали короткими кинжалами. Бойня превратилась в тесную, задыхающуюся от запаха крови и пота свалку.

Хальвдан ревел от восторга, орудуя своим древковым оружием как простой дубиной, дробя кости и проламывая черепа.

Внезапно строй ирландцев расступился. В образовавшийся коридор на полном скаку, разбрызгивая грязь, влетел сам король О’Нил в сопровождении личной гвардии. Его меч с лету снес голову одному из арбалетчиков, а конь грудью смял сразу двоих щитоносцев. Король жаждал прорвать центр и добраться до вожака захватчиков.

Но Крид лишь холодно усмехнулся. Героизм — это красиво, но он всегда проигрывает расчету.

Предводитель шагнул в сторону, позволяя королевскому коню прорваться глубже в строй, прямо в заготовленный капкан.

— Бей в короля! — скомандовал вожак.

Десяток лучших стрелков, заранее державших болты на тетиве именно для этой цели, синхронно вскинули тяжелые арбалеты. Спуск.

Короткая дистанция не оставила шансов ни дорогой кольчуге, ни стальному панцирю. Три тяжелых, бронебойных снаряда с тошнотворным чавканьем пробили грудь правителя Ольстера. О’Нил глухо, коротко вскрикнул, выронил меч из ослабевших пальцев и медленно, словно не веря в происходящее, завалился набок, с тяжелым плеском рухнув в торфяную жижу.

Смерть вождя стала последней каплей. Элитная гвардия в ужасе замерла, глядя на то, как их непобедимый сюзерен харкает кровью в грязь, пробитый насквозь чужеземными стрелами. Дикие керны, лишившись предводителя, дрогнули. Их ярость испарилась, сменившись паникой.

— Вперед! Раздавить их! — безжалостный приказ ударил по ушам морпехов.

Черная фаланга, хрустя сапогами по трупам и брошенному оружию, единым монолитом двинулась вперед, окончательно ломая сопротивление. Ирландцы бежали, давя друг друга, бросая тяжелые кольчуги и секиры, лишь бы спастись от неумолимого стального катка севера.

Крид неспешно подошел к телу поверженного короля. О’Нил был еще жив, его губы шевелились, пуская кровавые пузыри, а глаза с ненавистью смотрели на возвышающегося над ним завоевателя.

Тяжелый сапог капитана безжалостно опустился на гордое знамя Ольстера, вдавливая зеленое сукно в грязь.

— Твое время вышло, старик, — тихо произнес предводитель Либерталии, глядя в угасающие глаза ирландца. — Этот остров теперь принадлежит Черному Флоту.

Короткий взмах трофейного клинка оборвал хрип последнего независимого правителя Зеленого острова.

Спустя час над полем брани повисла звенящая, мертвая тишина, нарушаемая лишь стонами раненых да шорохом непрекращающегося дождя. Огромные северные территории пали. Сопротивление было окончательно, физически истреблено. Пиратская республика только что проглотила целую страну, и теперь Ирландия, от южных гаваней Манстера до суровых торфяников Ольстера, была полностью и безоговорочно подчинена новой, ледяной воле. Жатва завершилась триумфом.

Огромный, сводчатый зал бывшего королевского чертога в Ольстере гудел, словно растревоженный улей. Но это больше не была дикая, первобытная вакханалия стервятников на промерзшем исландском берегу, где оборванцы рвали зубами полусырое мясо. Сегодня здесь праздновала свой триумф новая, выкованная в крови и пепле аристократия Либерталии. Времени с первых набегов прошло не так много, быть может, пара лет, но для старого мира эта пара лет обернулась вечностью.

В гигантских, почерневших от копоти каминах яростно ревело пламя, пожирая целые дубовые стволы. Древние гобелены с кельтскими узорами были безжалостно сорваны со стен, а на их месте теперь зловеще трепыхались черные парусиновые полотнища. Длинные столы буквально ломились от добычи: зажаренные целиком вепри, истекающие жиром оленьи окорока, горы свежего хлеба и пузатые кувшины с трофейным гасконским вином, отбитым у английских купцов.

Вчерашние каторжники, наемники и шпионы, еще недавно носившие рваные порты и драные кольчуги, теперь восседали на резных стульях, облаченные в добротное сукно, бархат и меха. Они стали полновластными наместниками, баронами и комендантами крепостей покоренного острова.

Хальвдан, напялив поверх своей неизменной черной бригантины невероятно дорогой, расшитый золотой нитью пурпурный дублет, который угрожающе трещал на его пудовых плечах, довольно отрыгнул и хлопнул по столу тяжелым серебряным кубком.

— Клянусь всеми морскими чертями, Сильвио! — громогласно заржал здоровяк, утирая пропитанные вином усы. — Мой дед сгнил в дырявой лодке, выменивая моржовый клык на горсть гнилой муки, а я теперь сижу в кресле ирландского короля и жру его кабана! Эй, прислужник! — северянин небрежно щелкнул пальцами, подзывая бледного, трясущегося юношу из числа бывших благородных пленников. — Налей-ка мне еще этой красной кислятины!

Неаполитанец, облаченный по последней южной моде, изящно покрутил в руках тонкий бокал, наслаждаясь рубиновым цветом вина.

— Это лучшее бургундское, неотесанный ты варвар, — снисходительно усмехнулся разведчик. — К нему нужно относиться с почтением, а не хлестать ведрами, как ваш кислый эль. Мы теперь солидные люди, Хальвдан. Наместники! Завтра мне нужно утверждать у старост план постройки новой мощеной дороги к верфям Лейнстера, а ты ведешь себя, как портовый грузчик в Неаполе.

— Да плевать я хотел на твои дороги, южанин! — гоготнул рулевой, щедро расплескивая вино. — Моя дорога — это палуба когга! Но жратва здесь отменная, этого у мертвых лордов не отнять.

Над шумной застольной беседой возвышалась фигура того, кто своими руками вылепил эту империю из грязи и страха. Крид сидел во главе стола, откинувшись на высокую спинку трона. Никаких золотых корон или вычурных мантий. Лишь потертая волчья шкура на плечах да ледяной, пронизывающий взгляд, медленно скользящий по залу.

Капитан наблюдал за своими цепными псами, которые на глазах обрастали жиром власти. Ирландия была сломлена, пережевана и переварена.

Из-за соседнего стола, кряхтя и прижимая к груди пухлые, перевязанные бечевкой пергаментные свитки, вынырнул Торстейн. Квартирмейстер выглядел не выспавшимся, но его глаза лихорадочно блестели от избытка подсчетов и восторга.

— Шкипер… то есть, мой лорд… тьфу ты, вождь! — Торстейн сбился, не зная, как теперь подобает обращаться к правителю целой страны, и с грохотом свалил счетные книги на стол перед капитаном. — Я только что свел приход с расходом по Манстеру и Коннахту. Это уму непостижимо!

Бывший послушник судорожно развернул свиток, исписанный мелким, убористым почерком.

— Десятина работает как часы! — затараторил он, тыча перемазанным в чернилах пальцем в бумагу. — Местные сами везут зерно, лен и шерсть, лишь бы мы их не трогали. В гаванях заложено еще пять новых хищных коггов, а португальское железо бесперебойно идет прямо в кузни Ольстера. Мы богаче короля Англии! Наши амбары забиты солониной и сухарями на годы вперед. Мы можем вооружить и прокормить армию в десять тысяч стальных арбалетов и тяжелых алебард!

Предводитель Либерталии медленно перевел взгляд с суетливого Торстейна на притихший зал. Гул голосов мгновенно стих. Даже пьяный Хальвдан замер, опустив свой кубок. Каждый человек в этом чертоге кожей чувствовал, что сейчас произойдет нечто важное.

Крид неспешно поднялся. В звенящей тишине треск каминных поленьев казался оглушительным. Широкая ладонь обхватила тяжелый золотой потир, до краев наполненный вином.

— Вы помните холодную гальку Исландии, — ровный, лишенный пафоса голос легко заполнил огромное помещение, проникая в каждый угол. — Вы помните вкус тухлой воды и крысиного мяса в трюмах. Старый мир выбросил вас на помойку. Короли и епископы заклеймили вас ворами, еретиками и висельниками.

Капитан сделал паузу, обводя взглядом суровые, покрытые шрамами лица своих командиров.

— Они думали, что мы сдохнем во льдах. Или перережем друг другу глотки за лишнюю пайку. Но мы выковали из этого холода сталь. Мы вернулись и забрали у них Зеленый остров. Не разграбили деревни, чтобы трусливо сбежать в туман, а забрали насовсем.

Потир медленно поднялся над головой.

— В этих счетных книгах — не просто цифры. Это наша независимость. У нас есть свои верфи, свои кузни, своя тяжелая пехота и хлеб, чтобы ее кормить. Мы больше не кучка пиратов, прячущихся по шхерам. Либерталия стала государством. Жестоким, холодным и вечно голодным государством. И этот остров — лишь наш первый плацдарм.

В глазах вожака вспыхнул темный, пугающий огонь хищника, который только что почувствовал настоящий вкус крови и понял, что может сожрать весь мир.

— Пусть английские бароны в Дублине трясутся от страха за своими каменными стенами! Пусть Папа Римский давится своими проповедями! Черный Флот только начал поднимать паруса! За Либерталию! За нашу империю!

— ЗА ЛИБЕРТАЛИЮ! — единый, оглушительный рев сотен глоток сотряс каменные своды королевского чертога.

Кубки со звоном сшиблись в воздухе, проливая красное вино на белые скатерти, словно свежую кровь. Торжество новой, безжалостной эпохи было окончательно скреплено. Монстр, зародившийся на мертвых базальтовых скалах севера, вырос, отрастил стальные клыки и надел изумрудную корону. И теперь его взгляд был устремлен дальше, за узкий пролив, туда, где в ложном чувстве безопасности спала старая Европа. Пиратская республика готовилась диктовать истории свои суровые законы.

Стылый, пробирающий до самых костей туман полз по извилистому лесному тракту Пейла, цепляясь за скрюченные ветви вековых дубов. Восточная Ирландия, некогда надежный оплот английской короны, теперь напоминала преддверие преисподней.

Сэр Реджинальд, рыцарь с двадцатилетним стажем и командир тяжелого конного дозора, нервно поправил забрало своего топфхельма. Закованный в кольчугу дестриэ под ним тревожно прял ушами и косил налитым кровью глазом на густые заросли папоротника. За спиной командира угрюмо месили грязь полсотни пехотинцев, охраняющих две скрипучие телеги с собранным налоговым серебром.

Лес казался неестественно, пугающе мертвым. Ни птичьего щебета, ни шороха мелкой дичи.

— Не нравится мне эта тишина, милорд, — хрипло пробасил едущий рядом десятник, кутаясь в промокший плащ. — Раньше эти рыжие голодранцы хотя бы орали свои дурацкие песни перед тем, как броситься на копья. А теперь… словно тени бродят.

— Помалкивай и держи строй! — огрызнулся рыцарь, хотя его собственная ладонь до побелевших костяшек вцепилась в эфес меча. — Дикари остаются дикарями. Просто затаились, выжидают.

Но в глубине души старый вояка знал, что лжет самому себе. Правила игры изменились. Последние несколько недель патрули короны исчезали один за другим, а налоговых сборщиков находили подвешенными за ноги на придорожных столбах с вырезанными на груди черными крестами.

Сухой, короткий щелчок со стороны густого кустарника прозвучал хлестко, как сломавшаяся надвое толстая ветка.

Едущий по левую руку от Реджинальда молодой оруженосец даже не успел издать ни звука. Тяжелый, с палец толщиной арбалетный болт с тошнотворным влажным хрустом пробил стальную пластину на его груди, вырвав кусок сукна на спине, и вышиб юношу из седла прямо под тяжелые копыта лошадей.

— Засада! Щиты к бою! Копейщики, в круг! — истошно завопил сэр Реджинальд, обнажая клинок.

Но привычного сумбурного боя не последовало. Из тумана не выскочила вопящая толпа босоногих кернов в желтых рубахах. Вместо этого из серых теней ударил слаженный, безжалостный и математически точный залп.

Стальные жала с мерзким чавканьем вспарывали плотные стеганые куртки, дробили челюсти и пробивали шлемы английских пехотинцев. Солдаты короны валились в торфяную жижу целыми десятками, так и не увидев лиц своих убийц.

Лошадь командира пронзительно завизжала, получив болт в незащищенную шею. Рыцарь кубарем полетел в грязь, чудом не сломав ключицу. С трудом приподнявшись на коленях, ветеран увидел, как из тумана наконец проступают силуэты атакующих.

Это действительно были ирландцы. Но их было не узнать. Закованные в черные клепаные бригантины Либерталии, они двигались слаженно, как единый смертоносный механизм, прикрываясь широкими дубовыми щитами. Ими руководили высокие, мрачные северяне с короткими широкими палашами.

Рыжеволосый парень с кривой, издевательской ухмылкой деловито перешагнул через хрипящего английского стражника. В его руках хищно поблескивала тяжелая исландская алебарда.

— Ну что, благородный господин, приехали? — весело оскалился бывший фермер, а ныне десятник новой армии, поигрывая древком. — А мы уж заждались! Костер стынет, эль греется. Думали, вы заблудились со своим серебром.

— Выродки языческие! — выплюнул сгусток крови сэр Реджинальд, пытаясь поднять тяжелый меч. — Король Эдуард вздернет вас всех на лондонских стенах!

— Ой, боюсь-боюсь! — картинно схватился за сердце ирландец, а затем с холодной, прагматичной жестокостью опустил лезвие алебарды на шею пытающегося подняться рыцаря. Хруст позвонков поставил жирную точку в существовании очередного королевского патруля.

Из тумана бесшумно вынырнул Хальвдан. Северянин брезгливо отер лезвие своего топора о плащ убитого десятника и смачно сплюнул в лужу.

— Хорош болтать, рыжий, — пробасил рулевой Черного Флота. — Серебро — в наши мешки. Лошадей прирезать, телеги в костер. И не забудьте щедро насыпать крысиного яда в колодец у старой мельницы. Пусть эти английские крысы дохнут от кровавого поноса, если вздумают напиться. Работаем живо, парни, до заката нам нужно успеть перерезать глотки еще одному дозору!

Тем временем в Дублинском замке, самом сердце английского Пейла, царила атмосфера удушливого, парализующего страха.

Лорд-наместник Ирландии, седой и осунувшийся барон Фицджеральд, устало скомкал очередной пергамент с донесением и швырнул его в пылающий камин. В просторном каменном зале, где обычно звучали гордые тосты за здоровье короля и обсуждались рыцарские турниры, сейчас пахло лишь мокрой шерстью, немытыми телами гонцов и беспросветным отчаянием. За тяжелым дубовым столом собрались жалкие остатки высшего командования.

— Еще два обоза пропали на южном тракте, — глухо произнес наместник, массируя пульсирующие виски. — Мы полностью потеряли контроль над лесами. Эти твари не идут на открытый штурм крепостей. Они режут наши артерии. Налоговые сборщики исчезают. Мосты сожжены. Наши солдаты боятся выходить за ворота даже по нужде! Кто руководит этими проклятыми дикарями⁈

— Это больше не дикари, милорд, — подал голос бледный рыцарь с рукой на тугой перевязи, чудом уцелевший в недавней стычке. — Ирландцы отродясь не умели строиться в фалангу. И у них никогда не было тяжелых стальных арбалетов. Это наемники севера. Черный Флот. Говорят, они уже подмяли под себя Ольстер и Манстер, скупив местных лордов.

Молодой, горячий аристократ в дальнем конце стола яростно ударил кулаком по столешнице, заставив подпрыгнуть серебряные кубки.

— Какая к черту разница, кто они⁈ Нам нужны подкрепления! Нужно немедленно послать быстрый корабль к королю Эдуарду! Или просить помощи у Рима! Святой Престол должен объявить крестовый поход против этих языческих выродков! Мы же христиане, в конце концов!

Фицджеральд поднял на юношу тяжелый, абсолютно потухший взгляд. В этих старых глазах читалась бездна безысходности человека, заглянувшего в Бездну.

— Быстрый корабль? — наместник издал сухой, лающий смешок, больше похожий на кашель. — Море кишит их быстрыми коггами. Ни одна лодка не может прорваться через блокаду, они топят всё, что выходит из гавани. А что касается Рима… Вы слепы, юноша. Вы живете во вчерашнем дне.

Старый лорд тяжело оперся обеими руками о стол, нависая над раскинутой картой Ирландии.

— Рима больше нет. Священная Римская Империя сожжена дотла, обращена в пепел драконьим огнем. Там не осталось ни армий, ни императоров. А благословенная Италия… — Фицджеральд судорожно сглотнул, словно ему не хватало воздуха. — Там бушует гражданская война. Империя того исчезнувшего дьявола с севера раскололась надвое. Обезумевшие от жажды власти фанатики, провозгласившие своего вожака новым божеством, топчут Ватикан и режут друг друга прямо на ступенях соборов. Папы Римского не существует. Континент утопает в крови и первобытном хаосе. Нам неоткуда ждать спасения.

В зале повисла могильная, звенящая тишина, нарушаемая лишь треском пожирающих поленья языков пламени. Осознание того, что старый мир рухнул, медленно, словно смертельный яд, проникало в умы английских аристократов. Гордые, непобедимые львы вдруг поняли, что они заперты в тесной клетке, а ключи от нее навсегда выброшены в океан.

Король Эдуард Длинноногий был далеко, увязнув в собственных проблемах, а на пороге Дублина стояла безжалостная, выкованная во льдах машина смерти, не знающая ни пощады, ни страха.

— Значит… мы одни, — прошептал молодой рыцарь, стремительно бледнея и опускаясь обратно на стул.

— Мы абсолютно одни, — кивнул Фицджеральд, вглядываясь в черные кресты, разбросанные по карте Пейла. — И тени в наших лесах сжимают петлю с каждым часом. Они хотят вымотать нас голодом, паранойей и страхом, прежде чем нанести последний, милосердный удар.

В этот самый момент за толстыми каменными стенами замка тоскливо и протяжно завыл тревожный рог дозорного. Невидимая петля Либерталии затянулась еще на один оборот.

Серый утренний туман над задыхающейся столицей Пейла разорвал оглушительный, утробный рев. Твердь земная содрогнулась, аки в преддверии Страшного суда. Тяжелые португальские бомбарды, кои ратники Либерталии под покровом ночи подкатили на верный выстрел, изрыгнули снопы слепящего пламени и густого сизого дыма.

Каменные ядра весом в добрый пуд с жутким, леденящим душу воем врезались в старые нормандские врата, коими так кичились английские наместники. Вековой дуб, щедро окованный железом, брызнул во все стороны смертоносной щепой, а древняя каменная кладка надвратной башни осыпалась внутрь града дождем из острых осколков, заживо погребая под собой изможденных дозорных.

— Еще залп! Пущай подавятся своей спесью, крысы островные! — зычно рявкнул Хальвдан, утирая закопченное лицо тыльной стороной ладони. Рулевой призывно взмахнул своей чудовищной алебардой. — Отворяйте, милорды! Гости незваные пожаловали, да со своими гостинцами!

Второй залп окончательно смел остатки барбакана. Зияющая брешь обнажила узкие улочки Дублина, источающие смрад нечистот и смерти.

— Фаланга, сомкнуть щиты! Пики к бою! — голос вожака Черного Флота ударил хлестко, безжалостно рассекая грохот орудий. — Пленных не брать, покуда сами на колени не падут. Вперед!

Стальная многоножка северян, ощетинившись лесом смертоносных жал, неумолимо вползла в город. Закованные в черные бригантины бойцы двигались слаженно, шаг в шаг, перемалывая всё на своем пути.

Английский гарнизон, неделями жравший вареную кожу и дохлых крыс, попытался дать отпор. Отчаявшиеся наемники с истошными криками бросались на щиты Либерталии, тщась достать завоевателей короткими мечами. Но истощенные гладом руки не могли пробить исландскую броню. Тяжелые арбалетные болты били в упор, прошивая хлипкие кольчуги защитников насквозь, а широкие лезвия алебард методично, без всякого боевого безумия, рубили руки, проламывали грудные клетки и дробили черепа.

Сеча была короткой и лишенной всякого рыцарского благородства. Это походило на работу мясника на бойне.

Лорд-наместник Фицджеральд, облаченный в парадные, но изрядно помятые латы, встретил свою погибель на ступенях замкового донжона. Старый ветеран, едва держась на ногах от слабости, вскинул фамильный клинок, загораживая вход.

Из расступившегося строя неспешно вышел предводитель пиратской республики. В синих очах северянина не было ни злобы, ни торжества — токмо всепоглощающий лед.

— Именем короля Эдуарда… — прохрипел наместник, пуская кровавые пузыри на седую бороду. — Будьте вы прокляты, исчадия Ада…

Капитан даже не стал обнажать меч. Он сделал неуловимо быстрый шаг вперед, перехватил запястье лорда закованной в сталь перчаткой и с сухим хрустом вывернул его. Дорогой клинок со звоном покатился по каменным ступеням. Короткий, прагматичный удар тяжелым сапогом в колено заставил Фицджеральда рухнуть на брусчатку.

— Твой король тебя не слышит, старик, — ровно изрек завоеватель, глядя на поверженного врага сверху вниз. — Дублин наш.

Обезглавленная столица Пейла пала к ногам Черного Флота, умывшись собственной кровью. Спустя час над самой высокой башней замка взмыло огромное, трепещущее на стылом ветру черное полотнище. Ирландия была поглощена целиком.

Тем часом, за многие сотни лиг от разоренной Изумрудной земли, под сводами Вестминстерского дворца в Лондоне царила могильная тишина.

Эдуард Первый, прозванный в народе Длинноногим, Молот шотландцев и безжалостный покоритель Уэльса, восседал на резном троне, сжимая в сухих, покрытых старческими пигментными пятнами дланях измятый пергамент. Высокий, поджарый монарх, чей острый взор некогда заставлял трепетать целые армии, сейчас походил на изваяние гнева, высеченное из гранита.

У подножия трона, не смея поднять глаз, распластался в поклоне изможденный гонец. Юноша был покрыт дорожной грязью и соленой морской коркой — он чудом прорвался сквозь пиратскую блокаду на утлом рыбацком челне.

— Изволь повторить, смерд, — голос короля был тих, но от этого шепота у присутствующих в зале баронов кровь стыла в жилах. — Повтори то, что ты только что изрыгнул.

— М-милорд… — заикаясь, пролепетал гонец, вжимаясь лицом в холодный мрамор пола. — Дублин взят. Лорд Фицджеральд мертв. Обоз с королевской казной попал в засаду в горах Уиклоу… Вся ваша гвардия, сотня лучших рыцарей, истреблена до единого мужа. Золото похищено демонами севера… Ирландия потеряна, Ваше Величество.

Свиток в руках государя жалобно хрустнул, порвавшись надвое.

Король медленно поднялся. Его длинная тень, отбрасываемая светом очага, зловеще накрыла притихших придворных. Эдуард не стал метать кубки в стены или истошно вопить, как то делали слабовольные юнцы. Его ярость была иной — холодной, всепоглощающей и глубокой, словно океанская бездна.

Монарх обернулся к большому столу, где были свалены донесения с континента. Вести, от коих седели епископы.

Священной Римской Империи более не существовало. Вместо нее раскинулось обугленное, выжженное драконьим пламенем пепелище. В Италии творилось сущее непотребство: обезумевшие язычники резали глотки кардиналам, а Святой Престол захлебнулся в собственной крови. Рим пал.

Эдуард осознал страшную, непреложную истину. Он остался один. Никаких папских булл, призывающих к крестовому походу. Никаких наемников из Фландрии или германских земель. Никакого золота от ломбардских банкиров. Английский лев оказался в изоляции, окруженный лишь стылым морем и безжалостным врагом, что уже вгрызся в его плоть.

— Демоны севера, говоришь? — криво усмехнулся Длинноногий, и в его глазах вспыхнул фанатичный огонь старого воителя, почуявшего достойную сечу. — Пусть так. Коли Бог отвернулся от сего мира, и континент обратился в прах, мы сами станем карающим мечом Господним.

Владыка резко развернулся к своим оцепеневшим лордам.

— Созвать знамена! — громовой рык короля потряс своды Вестминстера, стряхивая вековую пыль с гобеленов. — Шлите гонцов в каждое графство, в каждое баронство от Корнуолла до Нортумбрии! Собирайте тяжелую конницу! Собирайте лучников! Каждого йомена, что способен натянуть тисовый лук, поставить под ружье!

Эдуард шагнул вперед, сжав кулаки так, что костяшки побелели.

— Они мнят, что укрылись за каменными стенами моего же града, нажравшись моим же златом? Они думают, что Англия слаба? Я утопил Шотландию в крови за меньшую дерзость! Я соберу армаду, коей не видывали сии воды, и я лично поведу ее на запад! Мы выжжем Зеленый остров до самого камня, а их предводителя я повешу в железной клетке на Лондонском мосту, дабы вороны клевали его пустые очи!

Английская военная машина, спавшая долгие годы, начала со скрежетом пробуждаться. Король готовил сокрушительный удар возмездия, не ведая о том, что в глубоких пещерах Уэльса, щедро удобренных его же украденным серебром, уже занялось пламя второго, куда более страшного пожара. Закат Плантагенетов начался не с грохота пушек в Дублине, он начался с абсолютной, звенящей слепоты гордого монарха.

Слухи, аки лесной пожар в сушь, расползались по растерзанным землям быстрее чумного поветрия. Весть о том, что непобедимый Эдуард Длинноногий, грозный Молот шотландцев и покоритель Уэльса, униженно преклонил выю пред пиратским вожаком и обязался платить дань серебром, потрясла издыхающий мир до самого основания.

Для тех, кто уцелел в драконьем пламени, пожравшем Священную Римскую Империю, и для тех, кто спасался от кровавой религиозной резни в Италии, сия весть стала путеводной звездой. Либерталия предстала в умах людских не сборищем татей, а единственным оплотом твердого порядка и неисчислимого богатства. Государством, где не спрашивали о знатности рода, а платили полновесной монетой за крепость рук и отсутствие страха.

В Дублинских гаванях, кои Черный Флот днесь обратил в свой главный вербовочный стан, творилось сущее, первобытное столпотворение. Воздух густо смердел потом, дешевым элем, просмоленными канатами и жареной рыбой.

Хальвдан, накинув поверх своей черной бригантины трофейный бархатный плащ, восседал на перевернутой винной бочке, аки самопровозглашенный король доков. В одной ручище рулевой сжимал недоеденную баранью ногу, другой небрежно опирался на рукоять чудовищной алебарды.

— Подходи, рвань подзаборная! — зычно рычал северянин, весело скаля зубы. Его луженый глас легко перекрывал гомон тысячной толпы. — Кто не страшится черту рога обломать и желает полновесным серебром мошну набить — вставай в очередь! Хилых, хворых да убогих духом враз за борт вышвырну, крабам на потеху!

К широкому дубовому столу, за коим восседал взмокший от усердия Торстейн, тянулась нескончаемая, пестрая вереница людского сброда.

— Следующий! — рявкнул здоровяк, откусывая изрядный кусок мяса. — Чего переминаешься, аки красна девица на сеновале? Кто таков будешь?

Перед рулевым предстал кряжистый, заросший густой щетиной мужик в потертой, но добротной кожаной куртке. В руках он бережно, аки дитя малое, сжимал длинный тисовый лук.

— Уиллом кличут. Из-под Ноттингема я, — хмуро, исподлобья зыркнув на исландца, буркнул мужик. — Всю жизнь на лордов батрачил, аки вол. А намедни бейлиф последнюю корову со двора свел на королевские нужды. Сказывают, у вас тут серебром платят, и плетей за косой взгляд не дают.

— Английский стрелок, стало быть? — Хальвдан издевательски прищурился, вытирая жирные пальцы о бархат плаща. — А коли прикажем в твоих же бывших хозяев стрелы пускать? Рука-то не дрогнет, йомен?

Уилл смачно сплюнул себе под ноги. В его очах полыхнула такая неприкрытая, лютая классовая ненависть, что даже бывалый рулевой одобрительно крякнул.

— Мой лорд моих детей голодом морил, — процедил стрелок сквозь зубы. — Дайте токмо стрел бронебойных вдосталь. Я ему, собаке спесивой, глаз через смотровую щель шлема выбью со ста шагов.

— Наш человек! Зело лют! — громогласно заржал северянин, хлопнув по бочке так, что дерево жалобно застонало. — Пиши его, Торстейн! В третью стрелковую центурию!

Квартирмейстер, чьи пальцы по самый локоть были измазаны в чернилах, споро заскрипел пером по пергаменту.

— Имя в реестре, — сухо отчеканил казначей, не поднимая головы. Бывший послушник зачерпнул из открытого сундука горсть серебряных гроутов и ссыпал их в подставленные, огрубевшие ладони англичанина. — Сие задаток. Портки себе купи новые да пожри в харчевне. Завтра на рассвете явишься к казармам, выдадут броню черную. Следующий!

К столу неспешно, прихрамывая на левую ногу, подошел высокий, иссеченный шрамами воин. Его доспех, некогда бывший дорогим миланским панцирем, днесь представлял собой закопченную, помятую железяку, а на плече покоился тяжелый двуручный эсток.

— Генрих из Швабии, — глухо, с сильным гортанным акцентом представился немец. — Бывший десятник имперской пехоты.

— Имперской? — Сильвио, доселе молча наблюдавший за вербовкой из тени навеса, изящно шагнул вперед, с интересом разглядывая наемника. — Твоей империи более нет, германец. Дракон обратил ее в пепел.

— Знаю, южанин, — мрачно кивнул Генрих, и в его взоре промелькнула тень пережитого Апокалипсиса. — Я зрел, как плавятся каменные замки, аки восковые свечи. У меня не осталось ни родины, ни сюзерена, ни дома. Токмо сей клинок да умение убивать. Сказывают, Черный Флот собирает рать, коей сей мир еще не видывал. Я желаю стать частью сей силы.

— И станешь, клянусь Одином! — проревел Хальвдан, отбрасывая обглоданную кость. — Мечникам у нас завсегда почет! Иди к Торстейну, бери серебро!

Подобные сцены разыгрывались от рассвета до заката. Беглые английские крестьяне, дикие ирландские керны, мрачные валлийские горцы, жаждущие резать лордов, и потерявшие веру наемники с растерзанного континента — все они непрерывным, многоликим потоком вливались во чрево пиратской республики.

Тем часом, покуда Торстейн исправно пополнял реестры свежей кровью, на стапелях кипела иная, не менее грандиозная работа.

Захваченные дублинские верфи трудились денно и нощно. Звон молотов о наковальни и визг пил сливались в единую индустриальную симфонию. На воду с глухим, радостным плеском один за другим сходили новые, усовершенствованные когги. Обшитые толстыми дубовыми досками, щедро просмоленные и оснащенные косыми парусами, сии корабли хищно скалили чугунные зевы португальских бомбард, предвкушая грядущую великую бойню.

С высоты каменного донжона, возвышающегося над суетой порта, за сим грандиозным действом наблюдал предводитель Либерталии.

Виктор Крид стоял неподвижно, сложив руки на груди, аки изваяние из темного льда. Стылый морской ветер трепал его волчью шкуру, но капитан не ощущал холода. Его проницательный, холодный взор охватывал весь масштаб происходящего.

Внизу, в грязи и копоти портовых улиц, рождалось нечто невиданное. Сие больше не была ватага оборванных пиратов, ютящихся в ледяных шхерах. Сие была исполинская, мультиэтническая машина смерти, не скованная ни благородным происхождением, ни религией, ни ложными клятвами. Разные языки, разные боги и разные судьбы сплавлялись в единый монолит в горниле жесточайшей, спартанской дисциплины, щедро скрепленной звонким английским серебром и пороховой гарью.

Монстр, зародившийся на мертвых базальтовых скалах севера, стремительно обрастал железными мускулами и наливался свежей кровью. Левиафан жадно разевал свою чудовищную пасть, и капитан прекрасно ведал: днесь этому зверю уже не хватит одной лишь вассальной дани. Океанский хищник готовился пожрать весь Архипелаг целиком, дабы на его костях воздвигнуть свою неприступную, вечную Империю.

Пепел старого Лондона еще не успел окончательно остыть, смытый стылыми осенними ливнями, когда на обугленных руинах Вестминстера закипела невиданная доселе, воистину муравьиная работа. Черный Левиафан, пожравший тысячелетнюю корону Плантагенетов, приступил к перевариванию своей исполинской добычи.

Виктор Крид не терпел королевской роскоши. Для предводителя Либерталии золотые канделябры, тонкие витражи и вычурные гобелены были не более чем бесполезной мишурой, кричащей о слабости и тщеславии своих бывших владельцев. Посему зодчим, согнанным со всех концов покоренного Альбиона, был отдан предельно жесткий приказ: никаких дворцов.

На месте разоренного обиталища монархов начал стремительно возводиться Центральный Штаб Республики — колоссальная, мрачная цитадель из тесаного темного гранита и чугуна. Сей чертог более походил на неприступный бастион или исполинскую фабрику, нежели на обитель правителя. Окна узки, аки бойницы; стены толсты, дабы выдержать любой пушечный обстрел; а вместо статуй святых на широких парапетах хищно оскалились жерла тяжелых португальских бомбард.

На просторном внутреннем дворе, где сотни работяг, надсадно кряхтя, ворочали каменные блоки, властвовал Хальвдан. Исландец, скинув тяжелый плащ и оставшись в одной холщовой рубахе, самолично орудовал пудовой кувалдой, вбивая железные сваи в промерзлую землю.

— Экая благодать, вождь! — громогласно заржал рулевой, утирая пот со лба и опираясь на длинную рукоять своего инструмента. Завидев Крида, инспектирующего стройку, здоровяк радостно оскалился. — Никаких тебе расписных потолков да хлипких резных колонн, кои от хорошего пинка рушатся! Истинно мужская берлога выходит! Тут, коли кто буянить вздумает, его можно прям о стену головой приложить, и стене той хоть бы хны!

Капитан невозмутимо обвел взором кипящую стройку. В его синих, льдистых очах читался холодный, выверенный расчет архитектора, закладывающего фундамент на века.

— Дворцы строят трусы, Хальвдан, дабы укрыться за позолотой от собственного животного страха, — сухо изрек северянин. — Сия же твердыня должна стать стальным сердцем нашего государства. В этих стенах мы не пиры закатывать станем, а ковать шестерни грядущих войн. Каждый камень здесь вопиет не о божественном праве, а о неумолимой, прагматичной дисциплине.

Покуда Центральный Штаб прирастал гранитными ярусами, в другом конце покоренной столицы, в бывшем епископском аббатстве, свершалась куда более радикальная и пугающая для старого мира ломка устоев.

В просторной, выстуженной зале, где некогда тучные прелаты лениво бормотали латынь, днесь стоял оглушительный гул сотен детских голосов. Торстейн, облаченный в добротный суконный дублет, деловито расхаживал между длинными деревянными скамьями, на коих жались друг к другу сироты, беспризорники и дети столичных простолюдинов.

Бывший послушник грозно хлопнул тяжелой дубовой линейкой по столу, призывая сорванцов к тишине.

— А ну, пасти захлопнули, чертенята чумазые! — звонко гаркнул квартирмейстер. — Кто будет галдеть, останется нынче без мясной похлебки!

Гул мгновенно стих. Голодные, изможденные войной дети завороженно уставились на пузатого счетовода, для коих обещание сытной еды звучало громче любых господних заповедей.

— Отныне сие не монастырь, а первая Государственная Школа Либерталии! — торжественно возвестил Торстейн, потрясая зажатым в руке свитком. — Вы не станете боле зубрить бесполезные псалмы и кланяться невидимым духам! Мы выбьем из ваших голов дурь и вложим в них истинное сокровище! Вы будете изучать грамоту, счет, навигацию и черчение!

У дверей залы, нервно теребя потертый деревянный крест, переминался с ноги на ногу седой приходской священник — один из немногих клириков, коим новые хозяева дозволили остаться в граде ради усмирения паствы. Старик с неподдельным ужасом взирал на творящееся кощунство.

— Да помилует нас Господь… — истошно прошамкал священник, в праведном гневе шагнув вперед. — Что вы творите, ироды⁈ Вы губите их бессмертные души! Зачем смерду, рожденному ковыряться в навозе, разуметь счет и письмена⁈ Их удел — покорность и молитва!

Из густой тени колоннады, изящно поигрывая серебряным стиласом, неслышно выскользнул Сильвио. Неаполитанец брезгливо поморщился, оглядывая клирика с головы до ног.

— Смерду грамота, быть может, и ни к чему, святой отец, — елейным, источающим сладкий яд гласом пропел разведчик. — А вот будущему штурману Черного Флота, главному интенданту мануфактуры или инженеру-баллистику она жизненно необходима.

Итальянец подошел вплотную к священнику, и в его черных очах мелькнуло нечто такое, от чего старик испуганно попятился.

— Ваш Бог, преподобный, весьма скуп на чудеса, — продолжил Сильвио, издевательски похлопав клирика по плечу. — Он не снабжает наши пушки порохом и не прокладывает курс коггам сквозь туман. Посему нам нужны не плакальщики, покорно ждущие манны небесной, а грамотные, расчетливые умы. Республика кует не рабов. Республика кует свои собственные, острые клыки. И сии отроки — наша самая надежная инвестиция.

Торстейн согласно ухмыльнулся, раскрывая толстую амбарную книгу.

— Истинно так! — рявкнул казначей. — Эдуард гнал ваших отцов на убой за свое тщеславие, оставляя вас пухнуть с голоду! Либерталия же даст вам ремесло, сытное жалование и место в новом мире! Но токмо тем, кто проявит усердие! А лодырей и тупиц мы безжалостно отправим драить палубы и таскать ядра!

Внезапно в дверях школы возникла высокая, затянутая в черную кожу и сталь фигура. Виктор Крид переступил порог, принеся с собой запах оружейной смазки и соленого ветра. Дети, наслышанные жутких сказок о северном демоне, в страхе вжали головы в плечи.

Капитан неспешно прошел меж рядов. Его взгляд, обычно не ведающий пощады к врагам, днесь был задумчив и цепок. Завоеватель не видел пред собой грязных, перепуганных оборвышей. Он зрел материал. Сырую, неокрепшую глину, из коей надлежало вылепить фундамент тысячелетней Империи.

Вожак остановился возле худенького, вихрастого мальчишки с разбитым носом, коий, вопреки всеобщему страху, исподлобья, зло и дерзко глазел на повелителя Альбиона.

— Как кличут? — ровно вопросил северянин.

— Том, — огрызнулся пацан, судорожно сжимая кулачонки. — Моего батьку ваши люди в Мидлендсе положили.

В зале повисла мертвая, звенящая тишина. Торстейн побледнел, а священник судорожно перекрестился, ожидая, что сейчас чудовище снесет дерзнецу голову.

Но предводитель Либерталии лишь скупо, хищно улыбнулся.

— Твой отец был глупцом, раз пошел подыхать за чужое золото, коим с ним даже не делились, — безжалостно отчеканил Крид, глядя прямо в глаза мальчишке. — Учись прилежно, Том. Освой математику, научись читать морские карты, докажи свою пользу Республике. И тогда, через десяток лет, ты не станешь гнить в грязи по чужой указке. Ты сам поведешь в бой стальной неф и будешь брать города.

Капитан резко развернулся к своему ближнему кругу.

— Вдалбливайте в них дисциплину розгами, коли понадобится. Кормите досыта. Вычистите из их умов яд старых сказок о знатности крови и божественном предназначении. Верность не дается от рождения, верность воспитывается общим делом и справедливой платой, — бросил вожак, направляясь к выходу. — Замки рано или поздно рушатся от тяжелых ядер. Короли позорно гниют в земле, а боги молчат, когда им режут глотки. Лишь холодный разум, скованный железным порядком, способен воздвигнуть государство, коему не страшны ни время, ни чужие армии.

Новое поколение замерло, вслушиваясь в гулкие шаги удаляющегося повелителя. Зерно абсолютного, прагматичного порядка было брошено в благодатную, истерзанную разрухой почву. Центральный Штаб обретал свои каменные своды, но истинное, несокрушимое сердце Левиафана начало биться именно здесь, в этих выстуженных залах, где из пепла старого мира ковалась слепая, фанатичная и безжалостно образованная преданность Пиратской Республике.

Свинцовые, неспокойные воды Ла-Манша веками служили надежным щитом для французской короны, оберегая цветущие берега Континента от островных дикарей. Но днесь сие море обратилось в широкую, беспрепятственную дорогу для самого страшного хищника, коего когда-либо рождала людская история.

Из утренней, пронизанной соленой сыростью мглы бесшумно вынырнула исполинская армада Либерталии. Сотни пузатых, маневренных коггов под черными косыми парусами неумолимо надвигались на богатый портовый град Дьеп. Сия жемчужина Нормандии, чьи склады ломились от тонких вин, руанского сукна и звонкой монеты, еще досматривала сладкие предрассветные сны, не ведая, что приговор ее беспечности уже подписан.

Капитан Виктор Крид стоял на юте флагманского «Левиафана», взирая на приближающиеся каменные бастионы. Взор завоевателя был лишен всякого предвкушения славы — токмо ледяной, математический расчет прагматика, оценивающего уязвимость вражеских стен.

— Подойдите на мушкетный выстрел, — ровно скомандовал владыка Альбиона, не оборачиваясь. — Бронебойными ядрами по береговым башням. Картечью по пирсам. Стереть их дозорных в пыль прежде, чем они успеют ударить в набат.

Тяжелые португальские бомбарды, коими были щедро уставлены палубы, рявкнули в один голос. Воздух разорвал чудовищный, визгливый гул летящего чугуна.

Нормандская кладка, рассчитанная на попадания камней из катапульт, брызнула во все стороны смертоносным крошевом под ударами нового, безжалостного века. Надвратные башни Дьепа сложились внутрь себя аки карточные домики, погребая под обломками сонную стражу. Второй залп, густо сдобренный свинцом и рублеными гвоздями, превратил причалы в кровавое месиво, сметая таможенных чиновников и грузчиков.

Едва дым от пушечной пальбы начал рассеиваться, как в борта разбитых французских галер впились абордажные крючья. С плоскодонных баркасов прямо на усыпанную щебнем брусчатку хлынула тяжелая морская пехота Республики.

Хальвдан, кровожадно скаля зубы, первым спрыгнул на берег. Исландец с наслаждением втянул ноздрями запах горящего дерева и чужой паники.

— Ну что, лягушатники! — громогласно заржал рулевой, с хрустом разрубая пополам растерявшегося арбалетчика своей чудовищной секирой. — Слыхал я, вино у вас тут зело знатное, да девки ласковые! Принимайте гостей с севера! Фаланга, сомкнуть щиты! Жгите всё, что к палубе гвоздями не прибито!

Сие не было обычным пиратским набегом. Черный Флот действовал с пугающей, механической методичностью. Ратники в клепаных бригантинах не носились по улицам в поисках случайной наживы. Специальные штурмовые тройки планомерно выбивали двери купеческих контор, вырезали сопротивляющихся и брали под контроль склады. Огонь предавал забвению лишь то, что Пиратская Империя не могла унести в своих ненасытных трюмах.

Тем часом весть о нападении чужеземцев успела разлететься по окрестностям. Гордое французское рыцарство, веками кичившееся своей непобедимостью, не замедлило явиться на зов войны.

Спустя пару часов на пологих холмах за портовым градом выросла поистине великолепная рать. Граф де Танкарвиль, местный сюзерен, привел за собой цвет нормандской знати. Около двух тысяч тяжелых всадников выстроились в идеальную линию. Ослепительно сверкали на солнце начищенные миланские латы, гордо реяли шелковые стяги с золотыми лилиями и львами. Жандармерия Континента предвкушала легкую расправу над выскочками.

— Вы токмо поглядите на этих спесивых индюков, — презрительно фыркнул генерал Клиффорд.

Старый английский ветеран сидел в седле, наблюдая за строящимся врагом. За его спиной замерли три тысячи новоиспеченных драгун Либерталии — бывшая рыцарская кавалерия Альбиона, перекованная в жестокую, прагматичную силу.

— Они мнят, что война всё еще похожа на турнир, — отозвался подъехавший Виктор Крид. Предводитель Республики окинул взором французские шеренги. — Преподай им урок, Клиффорд. Измотай и подведи под картечь.

— Слушаюсь, капитан, — хищно оскалился генерал. Англичанин вскинул руку, отдавая резкий приказ. — Драгуны! Спешиться через одного! Арбалеты к бою! Каре, в три шеренги! Пушкари, выкатывайте полевые орудия на фланги!

Черная армия перестроилась с немыслимой скоростью. Мобильная конница спешилась, образовав смертоносные ощетинившиеся квадраты, за коими укрылись стрелки. Между пехотными порядками хищно задрали рыла колесные бомбарды мастера Готье.

Граф де Танкарвиль, узрев, что супостат не собирается бежать, с презрением опустил забрало своего украшенного золотом шлема.

— Смерды возжелали отведать господского железа! — звонко крикнул французский лорд, выхватывая длинный меч. — Сомкнуть ряды! За Бога и Короля! Втопчем их в нормандскую грязь!

Земля застонала под тяжестью закованной в сталь лавины. Французская кавалерия неслась в лобовую атаку, слитная и прекрасная в своем убийственном порыве. Плюмажи развевались на ветру, а длинные копья образовали монолитную стену смерти.

Клиффорд ждал до последнего, хладнокровно отмеряя дистанцию шагами. Когда до передовых рядов Республики оставалось не более восьмидесяти шагов, а грохот копыт заглушил все прочие звуки, генерал резко опустил клинок.

— Огонь! — рявкнул ветеран.

То, что последовало за этим, не имело ничего общего с рыцарской честью. Это была индустриальная бойня.

Слитный залп тысяч тяжелых арбалетов ударил по коннице подобно рою стальных ос. Бронебойные болты играючи прошивали конские доспехи и щегольские кирасы. Передние ряды атакующих с жутким визгом обрушились в траву, ломая шеи и сминая тех, кто скакал позади.

Но сие было лишь прелюдией. На флангах гулко ухнули батареи.

Картечь, выплеснутая из короткоствольных пушек в упор, прошлась по сбившемуся в кучу рыцарству аки исполинская коса по спелым колосьям. Свинцовые пули и рубленое железо отрывали конечности, проламывали шлемы и превращали благородную знать Континента в кровавое, вопящее месиво. Гордость Франции издыхала, захлебываясь в собственной крови, так и не доскакав до вражеского строя.

— Фаланга! Добить уцелевших! — радостно проревел Хальвдан, перемахивая через защитные рогатки.

Морская пехота, вооруженная короткими палашами и алебардами, деловито принялась за работу. Исландцы и валлийцы хладнокровно вскрывали помятые рыцарские панцири, не обращая внимания на мольбы о пощаде и предложения богатого выкупа.

Граф де Танкарвиль, оглушенный и придавленный тушей своего мертвого скакуна, с ужасом взирал, как свирепый рыжебородый гигант сносит голову его родному брату.

— Вы… вы демоны из Преисподней… — прохрипел граф, выплевывая кровавую юшку, когда тень Виктора Крида накрыла его лицо.

Владыка Левиафана небрежно откинул носком сапога сломанное французское копье. В его синих глазах не было торжества — лишь холодное констатирование факта.

— Вы опоздали на целую эпоху, граф, — ровно произнес завоеватель. — Ваши турниры закончились. Добро пожаловать в эру пороха.

Короткий, небрежный взмах мизерикорда оборвал страдания нормандского лорда.

К вечеру побережье представляло собой пугающую, апокалиптическую картину. Богатый порт был выпотрошен дочиста. Густой, маслянисто-черный саван дыма поднимался над горящими амбарами Дьепа, застилая солнце. Поля были устланы тысячами истерзанных тел в блестящих доспехах, кои сноровистые интенданты Торстейна уже деловито освобождали от ценностей и оружия.

Черный Флот не просто одержал победу в очередной битве. Пиратская Республика ясно дала понять Континенту: Левиафан пришел не ради мимолетной наживы. Он пришел, дабы планомерно, безжалостно и методично сожрать саму основу старого мира, оставляя за собой лишь пепел, скорбь и непоколебимый, железный порядок новой Империи. Кровавая жатва Атлантики только начиналась.

Холодное, свинцовое небо над островом Готланд беспрестанно кровоточило мелким, колючим дождем. Земля пред гордыми стенами Висбю давно превратилась в непролазное, чавкающее месиво, изуродованное глубокими оспинами от артиллерийских перелетов.

Днесь сия промерзлая пустошь служила холстом для чудовищного, грохочущего искусства мастера Готье. Фламандский инженер, перепачканный пороховой гарью по самые уши, аки чумазый бес, носился меж высоких земляных редутов, за коими хищно задрали свои толстые, чугунные зевы новенькие осадные мортиры.

— Правее бери, олух косорукий! Правее! — истошно вопил Готье, отвешивая звонкий подзатыльник зазевавшемуся пушкарю. — Ты мне в надвратную башню цель, а не чаек в небесах глуши! Поднимай лафет! Клин вбивай, кому говорю!

Земля содрогнулась от слитного, выворачивающего нутро рыка трех десятков исполинских орудий. Тяжелые чугунные сферы, описав в сером небе высокую дугу, со страшным грохотом обрушились на многовековую известняковую кладку. Висбю жалобно застонал: от стен откололись здоровенные каменные глыбы, увлекая за собой в крепостной ров визжащих ганзейских арбалетчиков.

Подле артиллерийской батареи, укрывшись от сырости под широким парусиновым навесом, за ходом осады наблюдали вожаки Либерталии.

Торстейн, нервно кутаясь в подбитый мехом плащ, болезненно морщился при каждом залпе, торопливо щелкая костяшками счет.

— Вождь, сие есть сущее разорение! — взвыл казначей, потрясая перед носом Крида исписанным пергаментом. — Каждая эдакая чугунная болванка — сие полновесный серебряный талер! А порох⁈ Мы жжем португальскую селитру пудами! Неделю уже долбим сию проклятую стену, а она всё стоит, аки заговоренная! Может, ну ее к бесу, осаду эту? Возьмем измором!

Виктор Крид, облаченный во влажную от дождя вороненую кирасу, даже не повернул головы в сторону скулящего счетовода. Его льдистый взор был неотрывно прикован к иззубренной, израненной язвами попаданий центральной башне Висбю.

— Измор требует времени. А время в нашей науке стоит куда дороже селитры, Торстейн, — сухо, не повышая голоса, изрек предводитель Республики. — Ганза шлет гонцов к датскому королю и шведам. Коли мы застрянем здесь на зиму, по весне в проливах нас будет ждать объединенный флот Севера. Мы должны вскрыть сей град до первых заморозков.

Внезапно со стороны дозорных вышек, возведенных северянами на холмах, раздался протяжный вой рога.

Хальвдан, до сего мига меланхолично дремавший опершись на древко секиры, мгновенно встрепенулся. Исландец втянул ноздрями стылый воздух, и его лицо озарилось поистине сатанинской, плотоядной улыбкой.

— Клянусь волками Одина… — радостно прохрипел рулевой, указывая мозолистым перстом на крепость. — Никак ворота отворяют! Не выдержали нервишки у торгашей!

Тяжелые, окованные медью створки главных врат Висбю со скрежетом распахнулись. Ганзейский совет, не в силах боле терпеть методичное разрушение своих драгоценных стен, решился на отчаянный, безумный шаг. Купцы швырнули в бой свой самый дорогой козырь.

Из зева крепости на раскисшую равнину хлынула пестрая, пугающая лавина. Три тысячи отборных немецких ландскнехтов. Сии псы войны, нанятые за баснословное золото, являли собой зрелище воистину жуткое и величественное. Несмотря на грязь, наемники щеголяли широкими шляпами со страусиными перьями, их камзолы с разрезанными рукавами пестрели желтым и алым сукном, а в руках грозные воители сжимали исполинские, волнистые двуручные мечи — фламберги.

Ландскнехты с диким ревом, под бой своих барабанов, ринулись прямо на позиции осадных мортир, намереваясь изрубить пушкарей и заклепать чертовы орудия, изрыгающие смерть.

— Матерь Божья, ну и павлины… — презрительно скривился Сильвио, изящно поправляя кружевной воротник. — Идут на верную гибель, а нарядились, аки на ярмарку.

Крид холодно улыбнулся. Завоеватель ждал этой ошибки.

— Хальвдан. Твой выход, — бросил капитан. — Прими их на копья. Клиффорд знает, что делать.

Берсерк радостно взревел, срываясь с места. Рулевой огромными прыжками понесся к выстроившейся в низине черной фаланге морской пехоты.

— Сомкнуть щиты, братие! — громовой бас исландца перекрыл даже рев наступающих немцев. — Копья к бою! Покажем сим ряженым петухам, как бьет истинное железо! Ни шагу назад!

Черный монолит Левиафана лязгнул, ощетинившись непроницаемым лесом алебард. Ландскнехты с разбегу врезались в строй северян. Закипела страшная, кровавая сеча. Исполинские двуручники со свистом опускались на дубовые щиты пиратов, раскалывая их в щепки. Немцы бились с отчаянием обреченных, их фламберги отрубали конечности и прорубали клепаную броню, но фаланга, воспитанная в жесточайшей дисциплине, не дрогнула. На место павшего тут же вставал другой, хладнокровно вонзая копье в живот пестрому супостату.

Тем часом, покуда всё внимание ганзейцев было приковано к лобовой мясорубке, генерал Клиффорд привел в действие свой безжалостный капкан.

С флангов, вынырнув из-за прибрежных холмов, бесшумно выкатились полки драгун. Бывшая английская конница, днесь ставшая идеальным инструментом мобильной смерти, стремительно отрезала ландскнехтам путь к отступлению. Полторы тысячи всадников по короткой команде спешились, образовав смертоносные каре прямо между сражающимися и открытыми воротами Висбю.

— Арбалеты к бою! — звонко скомандовал седой ветеран, неспешно расхаживая перед строем стрелков. — Целься по плюмажам! Огонь!

Туча бронебойных болтов ударила в спины наемникам. Тяжелые снаряды с хрустом прошивали цветастые камзолы и кольчуги, валя с ног дюжих немцев целыми рядами.

Капитан наемников, здоровенный баварец с рассеченной губой, оглянулся и в ужасе осознал, что оказался в капкане.

— Проклятье! Нас обложили! — истошно завопил баварец, перекрывая лязг стали. — Назад! К воротам! Прорубаемся!

Ландскнехты дрогнули. Их строй смешался, они развернулись, пытаясь спастись за спасительными стенами града. Но драгуны Клиффорда хладнокровно, методично перезаряжали арбалеты, раз за разом осыпая отступающих градом железа.

— Куда⁈ А ну стоять, собачье семя! — взревел Хальвдан, прорубая просеку в рядах врага своей секирой. Исландец был покрыт чужой кровью с ног до головы, его глаза горели диким, первобытным огнем. — Фаланга, в наступление! Добить бегущих!

Немцы в панике бросали свои тяжелые фламберги, увязая в раскисшей грязи и пытаясь добраться до ворот. Но тут слово вновь взял мастер Готье. Фламандец, выждав момент, когда супостат сгрудится у самого моста, истерично взмахнул горящим фитилем.

— Картечью по воротам! Огоооонь!

Короткоствольные орудия на флангах рыгнули адским пламенем. Смертоносный шквал рубленого свинца и гвоздей ударил в плотную толпу отступающих ландскнехтов. Стоны и крики слились в единый, немыслимый вой. Лучшая наемная пехота Европы была стерта в кровавую кашу за считанные минуты. Грязь пред стенами Висбю окрасилась в густой, багровый цвет.

— Вождь… — сипло выдохнул Торстейн, выронив счеты в лужу. Казначей завороженно взирал на то, что токмо что было армией. — Они же… их там тысячи полегли…

— Сие есть математика войны, счетовод, — равнодушно отозвался Крид. — Гордыня губит вернее чумы. Они вышли в поле против индустрии.

Не успел дым от картечного залпа рассеяться, как центральная надвратная башня, давно изъеденная ядрами, издала долгий, надрывный каменный стон. Опоры, ослабленные многодневной бомбардировкой, не выдержали. Исполинское сооружение медленно, аки поверженный великан, начало крениться вперед.

С чудовищным, оглушающим грохотом, от коего заложило уши даже у бывалых пушкарей, башня обрушилась прямо в ров, поднимая до самых небес густое облако серой известняковой пыли.

Владыка Левиафана медленно извлек из ножен свой палаш. Неприступный сейф севера был вскрыт. Пролом, зияющий на месте рухнувших врат, манил своей беззащитностью.

— Прикажите трубить наступление, — холодно скомандовал Виктор Крид, обращаясь к Сильвио. — Пехоте войти в град. Но предупреди Хальвдана: коли хоть один склад с пушниной полыхнет из-за неосторожности его оболтусов — я лично скормлю его рыбам. Мы пришли забирать свое, а не портить товар.

Балтийская удавка начала затягиваться. Черный Флот Либерталии, перешагивая через изувеченные трупы в пестрых камзолах, неумолимой стальной рекой потек в пролом, дабы навсегда погасить гордыню купеческой столицы Севера.

Стылые ветра Северного моря остались далеко позади. Здесь, у Геркулесовых столбов, где узкий пролив зажимал в тиски бирюзовые воды, солнце палило нещадно, а воздух был густым и липким от крови, пота и сгоревшего пороха.

Гибралтар кипел. Вековая, непримиримая ненависть днесь выплеснулась на морскую гладь во всем своем безобразном, фанатичном великолепии.

С севера в пролив втянулась тяжелая эскадра иберийцев. Неповоротливые, пузатые испанские каракки и португальские галеоны, чьи надстройки возвышались над водой аки плавучие замки, щетинились лесом копий и аркебуз. На их мачтах гордо реяли стяги с католическими крестами. Им навстречу, подобно стае разъяренных ос, вырвались маневренные, хищные галеры мавританских эмиров и берберских пиратов. Сотни рабов надсадно рвали жилы на веслах под свист надсмотрщицких бичей, устремляя корабли с полумесяцами на парусах прямо на христианские твердыни.

Обе стороны сошлись в чудовищной, хаотичной свалке. Затрещали ломаемые весла, с глухим стуком впились в борта абордажные крючья. Воздух разорвали гортанные крики «Аллах акбар!» и исступленные вопли «Santiago!». Иберийцы поливали палубы мавров кипящей смолой, а берберы, зажав в зубах кривые ятаганы, карабкались по канатам, дабы перерезать глотки неверным.

С высоты шканцев исполинского «Левиафана», замершего в миле от сего побоища, за резней наблюдали вожаки Либерталии.

Армада Республики подошла абсолютно бесшумно. Обшитые медью ниже ватерлинии, усовершенствованные когги и фрегаты нового образца не зависели от капризов розы ветров — хитроумная система косых парусов и блоков позволяла им идти почти против ветра.

— Вы токмо полюбуйтесь на сих пылких юношей, — изящно прикрывая рот надушенным батистовым платком, промурлыкал Сильвио. Неаполитанец с ленивым пренебрежением взирал на то, как испанский гранд и мавританский бей с упоением рубят друг друга на горящей палубе. — Они готовы сжечь собственные флотилии и пойти на корм акулам ради того, дабы доказать, чей невидимый бог милосерднее. Какая расточительность.

Хальвдан, скинув тяжелый колет и оставшись в одной холщовой рубахе, радостно скалил зубы, переминаясь с ноги на ногу. Гигантская секира в его руках так и ходила ходуном.

— Знатная потасовка! Воистину знатная! — пробасил рулевой, утирая пот с рыжей бороды. Исландец вопрошающе уставился на предводителя. — Ну что, вождь? К кому примкнем? Испанцы больно спесивы, да и золотишко у них водится… А мавры зело верткие, их бы на абордаж взять — одно удовольствие! Кого на дно пускать будем?

Виктор Крид медленно опустил подзорную трубу. Его лицо, высеченное из холодного северного мрамора, не выражало ни азарта, ни злобы. Владыка Альбиона зрел пред собой не религиозную войну, а досадную пробку на торговом тракте.

— Никого мы на абордаж брать не станем, мясоруб, — ровно, чеканя каждое слово, изрек северянин. — Они загородили нам пролив. Пустим на дно всех.

Торстейн, примостившийся на бухте каната с неизменным гроссбухом на коленях, истошно охнул, едва не выронив стеклышки.

— Всех⁈ Вождь, помилосердствуй! — взвыл казначей, потрясая пером. — Там же на галеонах специи наверняка! Шелк мавританский! Если мы их утопим, казна лишится барыша!

— Казна лишится куда большего, Торстейн, коли мы увязнем в их фанатичных разборках, — жестко оборвал его капитан. — Нам не нужны их жалкие специи на чужих кораблях. Нам нужен ключ от Средиземного моря.

Крид повернулся к стоящему поодаль генералу Клиффорду. Седой ветеран, сменивший медвежий тулуп на легкую вороненую кирасу, вытянулся во фрунт.

— Выводите армаду в линию баталии, генерал, — скомандовал завоеватель. — Разделите флотилию надвое. Зажмите их с флангов. И передайте Готье, дабы не жалел двойных зарядов. Я желаю показать югу, что эра молебнов пред битвой подошла к концу.

Над флагманом взвился сигнальный флаг. Армада Левиафана, подчиняясь неслышному приказу, начала грандиозный, математически выверенный маневр. Сотни черных кораблей, двигаясь с синхронностью шестеренок в часовом механизме, стали огибать сцепившийся в смертельной схватке клубок иберийских и берберских судов.

Испанский адмирал дон Альваро, токмо что лично зарубивший мавританского капитана, тяжело оперся на окровавленную шпагу и победоносно оглядел залив. И тут же его победная улыбка сползла с лица, сменившись маской первобытного, парализующего ужаса.

Из-за мыса, застилая горизонт своими огромными черными парусами, безмолвно и неотвратимо надвигалась гигантская эскадра. На их мачтах не было ни крестов, ни полумесяцев. Токмо белый, оскалившийся череп Левиафана на аспидно-черном фоне.

— Пресвятая Дева… — прохрипел адмирал, крестясь дрожащей рукой. — Что сие за демоны? Поднимайте паруса! Рубите абордажные концы! Разворачивайте носовые орудия!

Берберы, в свою очередь узрев надвигающуюся стальную стену, в панике бросились к веслам, забыв про недобитых христиан.

Но было поздно. Пиратская Империя взяла сражающихся в идеальные клещи.

Хальвдан, разочарованно сплюнув, оперся на фальшборт, понимая, что сегодня секира не изведает крови.

— Ну вот, опять мастер Готье всю забаву испортит, — проворчал берсерк, затыкая уши пальцами.

Борта черных нефов синхронно распахнулись. Сотни тяжелых, короткоствольных португальских бомбард, установленных на усовершенствованных откатных лафетах, хищно высунули свои чугунные рыла.

— Огонь! — рявкнул Клиффорд.

Залп содрогнул сами своды небесные. Вода в Гибралтарском проливе вскипела.

Двойные заряды тяжелых чугунных ядер ударили по смешавшемуся флоту южан с чудовищной, сокрушительной силой. Иберийские галеоны, гордость католических монархов, с треском лопались пополам, аки гнилые орехи. Их высоченные надстройки разлетались в щепки, погребая под собой закованных в сталь грандов.

Мавританские галеры, коим достался залп с противоположного фланга, вспыхнули как солома. Картечь выкашивала рабов на веслах сотнями, превращая легкие суда в кровавое решето.

В рядах сражающихся воцарилась паника, граничащая с безумием. Те, кто токмо что рвал друг другу глотки за истинную веру, днесь с воплями бросались в бирюзовую воду, спасаясь от летящего с двух сторон индустриального ада.

Ни один пиратский корабль не сбавил хода, ни одна абордажная кошка не была брошена. Канониры Готье действовали с пугающей, механической отлаженностью. Откат, банник, порох, ядро, пыж. И новый, сокрушительный залп. Орудия изрыгали смерть хладнокровно, методично, не слушая ни стонов, ни проклятий, ни молитв.

Сильвио изящно пригубил вино из серебряного кубка, взирая на то, как передовой галеон испанцев, объятый пламенем, с шипением уходит на дно.

— Какая ирония, — мелодично произнес разведчик, обращаясь к Криду. — Веками они спорили, чья кровь краснее, а вера тверже. И понадобился один залп из наших пушек, дабы помирить их на морском дне.

Виктор Крид холодно наблюдал, как черные корабли смыкают кольцо, добивая уцелевших.

— Они пытались решить вопрос контроля над торговыми путями с помощью молитв и чести, — сухо отозвался владыка Альбиона, поправляя перчатку. — Но торговля не верит в богов. Торговля верит в монополию. А монополию обеспечивает лишь абсолютное, неоспоримое превосходство в огневой мощи.

Менее чем за час кровавый треугольник Гибралтара перестал существовать. От могучих флотилий христиан и мусульман остались лишь дымящиеся обломки, усеявшие поверхность пролива, да багровые пятна на бирюзовых волнах.

Предводитель Республики отвернулся от зрелища бойни и перевел свой льдистый взор на исполинскую, вздымающуюся к небесам скалу, коя охраняла вход в Средиземное море.

— Уберите этот мусор с нашего пути, — бросил капитан Клиффорду, указывая на тонущие остатки галер. — Хальвдан, Готье. Готовьте десантные баркасы и осадные мортиры. Мы берем скалу. Юг слишком долго жил в иллюзиях. Пора познакомить их с нашими таможенными пошлинами.

Армада Левиафана, не потеряв ни единого человека и не пролив ни капли собственной крови, триумфально двинулась вперед. Тотальное, индустриальное доминирование севера безжалостно раздавило горячий религиозный фанатизм южан, оставляя за собой лишь прагматичный, железный порядок новой Империи. Врата Средиземноморья были сорваны с петель.

Исполинская Гибралтарская скала, веками служившая немым свидетелем кровавых распрей меж крестом и полумесяцем, содрогалась от мерных, глухих взрывов. Мастер Готье не стал утруждать своих инженеров долгим строительством внешних бастионов. Фламандец, чей гений подогревался бездонной казной Либерталии, решил проблему с присущим ему пугающим размахом: он приказал вгрызаться прямо в каменную плоть горы.

Сотни каторжан, оглушенные грохотом пороховых зарядов, вырубали в известняке колоссальные пещеры-казематы. В сии неприступные, укрытые толщей камня гнезда тут же втаскивали тяжелые португальские бомбарды. Их чугунные зевы хищно высовывались наружу сквозь узкие амбразуры, намертво перекрывая пролив перекрестным огнем.

Хальвдан, изнывая от палящего андалузского солнца, сидел на краю обрыва и меланхолично цедил теплое пиво из глиняной кружки. Рулевой скинул даже рубаху, подставив морскому бризу широкую, покрытую шрамами грудь.

— Жара — чистое пекло, — уныло пробасил берсерк, утирая мокрый лоб тыльной стороной ладони. — Клянусь Хель, я бы днесь променял весь этот хваленый юг на добрую снежную бурю где-нибудь под Йорком. И повоевать не дали, и шкуру палят… Мы тут не ратники, а какие-то кроты-каменотесы!

— Ты не зришь истинного величия, сухопутный кит! — восторженно взвизгнул пробегавший мимо Готье, с ног до головы покрытый белой каменной пылью. Инженер любовно погладил ствол свежеустановленной пушки. — Мы не просто строим форт! Мы воздвигаем замок, коий нельзя ни пробить ядрами, ни взять измором! Отсюда сии «красотки» способны достать до самого африканского берега! Средиземное море отныне — закупоренная бочка!

Тем часом у подножия покоренной скалы, в наспех переоборудованном губернаторском дворце, уже вовсю кипела бюрократическая магия Республики.

Торстейн, коему пришлось сменить свой любимый подбитый мехом плащ на легкий шелковый халат, восседал за широким столом из ливанского кедра. Казначей Либерталии был красен аки вареный рак, обильно потел, но его глаза горели фанатичным, неугасимым огнем истинного стяжателя.

Пред бывшим монахом, нервно переминаясь с ноги на ногу, стояла весьма живописная делегация. По правую руку хмурился надменный испанский гранд в черном бархате, по левую — сжимал зубы мавританский визирь в белоснежной чалме. Еще вчера их народы рвали друг другу глотки в проливе, но днесь, лишившись своих флотилий, они были вынуждены стоять плечом к плечу пред лицом куда более страшной угрозы.

— Десятая часть⁈ — возмущенно воскликнул испанский посланник, гордо вскинув подбородок. Достопочтенный дон тщился сохранить лицо, хотя пушки Левиафана за окном весьма недвусмысленно намекали на тщетность его потуг. — Вы требуете десятую часть от любого груза, проходящего Геркулесовы столбы⁈ Сие неслыханная дерзость! Это грабеж короны!

— Воистину, ваше бесстыдство не ведает границ, — процедил сквозь зубы мавританец, злобно сверкая черными очами. — Вы закрываете пути, кои сотворил сам Аллах для всех правоверных! Мы не станем платить северным дикарям за ветер в наших парусах!

В дальнем углу залы, изящно обмахиваясь веером из павлиньих перьев, мелодично рассмеялся Сильвио. Неаполитанец грациозно поднялся из кресла и медленно, по-кошачьи, подошел к посланникам.

— Дикарям? — елейным гласом переспросил лазутчик, останавливаясь в шаге от визиря. — Мой дорогой друг, дикари днесь кормят крабов на дне пролива вместе с остатками ваших драгоценных галер. А мы — цивилизованная, прагматичная Империя, коя токмо что оказала вам неоценимую услугу.

Разведчик изящно обвел веером обоих послов.

— Мы прекратили вашу бессмысленную, кровопролитную войну. Отныне в сих водах воцарится абсолютный, железный мир. Ни один пират из Алжира не тронет испанский галеон, и ни одна католическая каракка не возьмет на абордаж мавританскую шебеку. Ибо любой, кто осмелится нарушить порядок Республики, познакомится с нашими орудиями. Десятая часть, господа, сие не грабеж. Сие зело умеренная плата за безопасность.

— Стабильность, навязанная под жерлами пушек! — выплюнул испанец.

В этот миг дубовые двери залы беззвучно распахнулись. Тяжелые, размеренные шаги Виктора Крида заставили спорщиков мгновенно умолкнуть.

Владыка Левиафана вошел в помещение, принеся с собой ледяной холод северного расчета, коий мгновенно остудил жаркий андалузский воздух. Завоеватель прошел прямиком к распахнутому окну, за коим раскинулась синева запертого моря.

— Мой советник излагает суть излишне поэтично, — сухо изрек северянин. — Истина куда прозаичнее. Средиземное море — сие лужа. Большая, теплая лужа, берега коей усеяны богатыми, но слабыми и раздробленными государствами. Я уже доказал это, когда прошелся железным маршем по Италии. Светлейшая Венеция, коя мнила себя владычицей морей, давно стерта мной в порошок, а ее дожи сгнили в земле еще в те времена, когда я правил Вероной.

Крид медленно повернулся к посланникам. В его синих очах не было ни ненависти, ни жажды признания. Токмо абсолютная, математическая уверенность архитектора нового мира.

— Я вырвал сердце у их торговой империи еще тогда, — отчеканил капитан. — А днесь я держу в руке единственную пробку, коя затыкает выход из этой лужи в большой океан. Левантийский шелк, кипрское вино и египетские пряности… Вы жаждете сбывать всё это на севере и в Атлантике. И вы будете платить Черную десятину не потому, что признаете мою власть. А потому, что в противном случае ваши товары сгниют в портах, ваши купцы разорятся, а ваши короли останутся без золота на наемников.

Мавританский визирь обреченно опустил голову, признавая страшную правоту завоевателя. Испанец судорожно сжал эфес шпаги, но тут же отпустил его, осознав, что сей жест лишь насмешит хозяев положения.

— Золотом али натурой брать будете? — хрипло вопросил дон, переступая через многовековую гордость Иберии.

Торстейн аж подпрыгнул в кресле, радостно хлопнув пухлыми ладонями по столешнице.

— А вот сие уже деловой разговор! — жизнерадостно рявкнул бывший послушник, придвигая к послам толстенную стопку чистых пергаментов. — Берем всем! Золотыми эскудо, серебряными реалами, шелком, перцем! Оценщики у нас свои, честные, не обвесят! За каждую пройденную лоханку получаете свинцовую пломбу Республики. Кого поймаем без пломбы — судно на дно, команду в каменоломни! Подписывайте, господа хорошие, у меня еще очередь из генуэзских и арагонских недобитков в коридоре томится!

Послы, обменявшись полными бессильной ярости взглядами, покорно склонились над столом. Их имена легли на бумагу, навсегда закрепляя новую, унизительную реальность. Ключ от Средиземноморья официально перешел в стальные руки Левиафана.

Покуда Торстейн с упоением ставил сургучные печати, Виктор Крид неслышно покинул залу, направившись на самый край скалы, где его уже дожидался Сильвио.

Владыка Альбиона обозревал раскинувшийся пред ним необъятный простор Атлантики, уходящий далеко на знойный, неизведанный юг.

— Мы повесили пудовый замок на их внутреннее море, капитан, — вкрадчиво произнес разведчик, опираясь на свою трость. — Наш контроль абсолютен. Италия давно ваша, гордыня дожей сломлена, а днесь и иберийцы встали на колени. Но я вижу, что ваш взор устремлен отнюдь не на восток.

— Средиземноморье — сие лишь перевалочный пункт, ловец душ, — ровно ответил завоеватель, и в его голосе прозвучала темная, ненасытная алчность хищника. — Они перепродают то, что привозят с Востока. Специи, кои ценятся на вес золота. Пряности, за кои европейские монархи готовы закладывать свои короны. Зачем нам забирать десятину у посредников, если мы можем забрать всё у самого истока?

Северянин указал закованной в вороненую сталь десницей вдоль изрезанного, желтого побережья Африки, уходящего за горизонт.

— Португальцы тщились проложить путь в Индию, строя свои жалкие фактории на берегах этого дикого континента, — процедил предводитель Либерталии. — Они мнили, что могут монополизировать Пряный путь. Мы пойдем по их следам. Мы выжжем их гарнизоны, заберем их карты и прорубим широкую, залитую кровью дорогу к самому источнику мирового богатства.

На губах капитана заиграла скупая, безжалостная улыбка.

— Пусть Торстейн обустраивает здесь свою таможню. Пусть Готье цементирует скалу. Но Черный Флот не станет гнить в теплых водах, пересчитывая медяки. Прикажи Клиффорду готовить экспедиционные эскадры. Загрузить трюмы двойным запасом пресной воды, пороха и противоцинготных припасов. Левиафан алчет новых горизонтов. И мы сожрем их, миля за милей.

Африканское солнце жгло так, словно вознамерилось испепелить самый океан. За кормой тяжелых нефов Республики остались привычные, холодные ветры севера. Днесь армада Левиафана неумолимо вгрызалась в знойное, неизведанное марево южных широт, оставляя за собой пенный, кровавый след вдоль бесконечного Желтого берега.

Португальцы столетиями прощупывали сей путь, словно слепые котята. Они воздвигали хлипкие деревянные форты, заискивали перед местными царьками и гибли тысячами от малярии да отравленных стрел, дабы вывезти жалкую горстку золотого песка.

Виктор Крид подобной возни не терпел. Владыка Альбиона явился сюда не с крестом и бусами для обмена. Северянин привел с собой безжалостную, изрыгающую чугун индустрию.

Очередная португальская фактория, гордо именовавшаяся фортом Сан-Жоржи, прилепилась к скалистому мысу у самого устья мутной тропической реки. Гарнизон крепости, изможденный лихорадкой и скукой, привык гонять голых дикарей мушкетами. Потому, когда на горизонте вырос лес черных мачт, комендант форта решил, что у него началась горячка.

Спустя четверть часа иллюзии развеялись вместе с восточной стеной фактории.

Сдвоенный залп тяжелых бортовых бомбард «Левиафана» превратил каменную кладку в облако белесой пыли. Иберийцы даже не успели развернуть свои немногочисленные кулеврины, как к изувеченному берегу причалили десятки плоскодонных баркасов.

Хальвдан с диким, первобытным ревом выпрыгнул в кипящую пену прибоя. Исландец, презрев палящий зной, облачился в легкую кольчугу, коя днесь раскалилась аки сковорода.

— Шевелите поршнями, морские псы! — громогласно заржал рулевой, взмахом секиры разрубая пополам перепуганного португальского алебардщика. — Покажем сим южным недобиткам, как бьют северные льды! Пленных не брать, коли сами оружие не бросят!

Морская пехота Республики хлынула в пролом. Закованные в сталь ратники, не обращая внимания на редкие хлопки мушкетов, действовали с пугающей, механической слаженностью. Фаланга хладнокровно, шаг за шагом, зачищала узкие улочки фактории. Сопротивление было смято в единый миг. Португальские колонизаторы, мнившие себя непобедимыми хозяевами этих диких земель, были растоптаны закованным в железо сапогом.

Следом за авангардом на берег, надсадно отдуваясь и вытирая шелковым платком багровую шею, выкатился Торстейн. Бывший монах страдал от жары пуще остальных, но запах легкой наживы придавал ему сил, коим позавидовал бы и молодой жеребец.

Казначей прямиком устремился к уцелевшим складским баракам. Едва распахнув тяжелые двери, счетовод замер, аки громом пораженный.

— Матерь Божья… — благоговейно выдохнул Торстейн, роняя платок в пыль.

В полумраке склада, громоздясь высоченными горами, лежали исполинские слоновые бивни. Рядом тускло поблескивали пузатые глиняные кувшины, доверху набитые чистым золотым песком.

Хальвдан, подошедший сзади и деловито отиравший кровь с лезвия секиры пучком жухлой травы, присвистнул.

— Знатная кость, — оценил берсерк. — Из таких бивней можно славные рукояти для мечей выточить. Али кружки для эля.

— Кружки⁈ — истошно взвизгнул Торстейн, вцепляясь пухлыми пальцами в гладкую кость. — Олух ты неотесанный! Сие же белое золото! В Париже иль Риме за один такой бивень можно скупить целую улицу! А песок⁈ Они тут золото черпают пригоршнями, аки грязь!

— Успокой свой пыл, счетовод, — раздался от дверей холодный, размеренный глас.

Виктор Крид переступил порог склада. Владыка Левиафана, в отличие от своих спутников, казался абсолютно невосприимчивым к удушающему зною. На нем по-прежнему был застегнутый на все пуговицы черный колет. За спиной предводителя, изящно обмахиваясь веером, маячил Сильвио.

Завоеватель равнодушно скользнул взглядом по горам сокровищ.

— Грузите кость и золото в трюмы. Но сие не есть наша главная цель, — сухо отчеканил северянин. Крид подошел к тяжелому дубовому столу коменданта и смахнул с него карты португальцев. — Мы здесь не ради разового грабежа.

Капитан развернул свой собственный, девственно чистый пергамент.

— Португальцы строили фактории, дабы прятаться в них от туземцев. Глупцы. Мы разрушим до основания сей деревянный курятник. Готье возведет здесь капитальный форт с береговыми батареями, сухим доком для ремонта нефов и огромными угольными ямами.

— Угольными, вождь? — удивленно почесал затылок Хальвдан. — На кой ляд нам тут уголь? Дерева же кругом навалом.

— Потому что дерево гниет, а наши новые паровые помпы и печи для литья ядер жрут топливо не в пример прочему, — пояснил Сильвио, изящно захлопывая веер. Разведчик подошел к столу, опершись на трость. — Наш капитан прокладывает не просто торговый маршрут. Он строит бесперебойную, бронированную дорогу к Индии. Каждые пять сотен лиг вдоль этого проклятого берега должна стоять наша база. Дабы любой корабль Республики мог пополнить запас воды, пороха и провианта, не боясь ни штормов, ни дикарей.

— А дикарей куда девать? — хмыкнул исландец, кивая в сторону джунглей, откуда за захватчиками уже взирали сотни испуганных глаз местных племен. — Местные царьки наверняка возбухнут. Они с португальцами договор имели.

На губах предводителя заиграла ледяная, безжалостная полуулыбка зодчего.

— Дикари уважают силу, — отрезал владыка Альбиона. — Португальцы выменивали у них золото на стеклянные бусы. Мы предложим им железо. Отменные стальные топоры и ножи с наших мануфактур. Взамен они сами будут приносить Торстейну бивни и пресную воду. Коли же какой-нибудь местный вождь возжелает проверить нашу броню на прочность…

Крид выразительно посмотрел на берсерка.

— … то ты, Хальвдан, наглядно объяснишь им разницу между мушкетом и залпом картечи. Я хочу, чтобы страх пред черным флагом въелся в их подкорку на века. Отныне сей берег — наша вотчина.

Африканская кампания Левиафана обернулась пугающим, безостановочным маршем. Армада ползла вдоль континента, аки исполинская гусеница, пожирающая всё на своем пути и оставляющая после себя монолитные, ощетинившиеся пушками стоянки.

Иберийские гарнизоны вырезались под корень. Местные племена, попытавшиеся было атаковать чужаков своими отравленными копьями, были стерты в кровавую пыль огневой мощью драгун Клиффорда. Бывшие английские рыцари хладнокровно расстреливали туземцев из тяжелых арбалетов, не позволяя тем подойти даже на расстояние броска.

Торстейн скупал золото за бесценок, меняя его на дешевые железные поделки, отчего казна Республики пухла с непристойной скоростью.

Пожиратели горизонтов продвигались всё дальше на юг, туда, где звезды на ночном небе выстраивались в чужие, неведомые созвездия. Океан раскрывал пред ними свои бездонные просторы, но Виктор Крид не ведал сомнений. Индустриальная удавка Либерталии методично, неумолимо обвивалась вокруг черного континента, дабы вскоре захлестнуться на самом горле сказочного, пряного Востока.

Густой, прокопченный углем зной Истинной Либерталии висел над кабинетом Виктора Крида, аки тяжелый бархатный занавес. Владыка Левиафана, не обращая внимания на струящийся по вискам пот, неотрывно изучал гигантский глобус, самолично выточенный для него из цельного куска красного дерева лучшими мастерами покоренного Мадагаскара.

Дверь беззвучно отворилась, впустив в помещение легкий аромат пачули и сандала. Сильвио, облаченный в безупречно белый льняной камзол, грациозно переступил порог. Итальянец опирался на трость, а в левой руке сжимал странный, покрытый затейливой резьбой кусок высушенной коры.

— Вы заперли Средиземноморье, выпотрошили Атлантику и накинули удавку на Индийский океан, мой капитан, — вкрадчиво промурлыкал лазутчик, подходя к столу. — Наши кассы на Мадагаскаре ломятся от дани. Мы неуязвимы.

— Неуязвимость — сие иллюзия для ленивых умов, ловец душ, — холодно отозвался северянин, раскручивая глобус. — Покуда короли старого мира имеют верфи и золото, они будут ковать мечи в темноте. Рано или поздно, через десяток лет али через век, они соберут армаду, способную бросить вызов нашим пушкам. Империя не может вечно полагаться на один лишь форпост, коий можно взять в осаду.

Разведчик лукаво прищурился и положил резную кору на стол, прямо поверх карт Ост-Индии.

— Именно поэтому я здесь, господин, — елейно произнес неаполитанец. — Мои шпионы, кои днесь пьют ром с яванскими пиратами и полинезийскими ныряльщиками, принесли весьма прелюбопытные байки. Они клянутся всеми своими многорукими божками, что далеко на юге, за пределами всех известных путей, лежит Призрачный материк.

Крид остановил вращение глобуса. Закованный в сталь перст предводителя лег на девственно чистое, неразмеченное пространство южного полушария.

— Неведомая Южная Земля, — задумчиво протянул завоеватель. — Португальцы мнят сие мифом. Сказкой для матросов.

— Португальцы мнили мифом и нашу огневую мощь, покуда не пошли на дно, — изящно парировал Сильвио. — Дикари кличут ту твердь краем красного песка. Говорят, она колоссальна. Больше всей вашей старой Европы. Там нет королей. Нет армий. Нет даже городов. Сие абсолютная, никем не тронутая пустота. Но главное…

Итальянец выдержал театральную паузу, наклонившись ближе к вожаку.

— Ни один европейский неф никогда не найдет туда дорогу. Материк окружен первобытным океанским капканом. Рифами столь коварными, что они распарывают брюхо любому судну, дерзнувшему приблизиться. Сие идеальный, сотворенный самой природой сейф.

В очах Виктора Крида вспыхнул ледяной, всепоглощающий огонь истинного зодчего. Твердыня, недосягаемая для континентальных монархов. Бесконечные просторы для новых мануфактур. Место, где Левиафан сможет пустить корни столь глубоко, что ни одна сила в мироздании не сумеет их выкорчевать.

— Прикажи Клиффорду и Готье готовить передовую эскадру тяжелых фрегатов, — отчеканил владыка Альбиона, сметая старые карты на пол. — Мадагаскар останется нашей таможенной заставой. Но Истинная Империя будет воздвигнута там, где нас никто не достанет.

Спустя три седмицы изматывающего плавания под палящим южным солнцем, когда вода в бочках начала отдавать гнилью, а океан приобрел пугающий, пронзительно-бирюзовый оттенок, дозорный на грот-мачте флагмана истошно завопил.

— Буруны по курсу! Вода кипит!

Виктор Крид стремительно поднялся на шканцы, вскинув подзорную трубу. Взор предводителя уперся в поистине апокалиптическую картину.

Прямо по курсу, растянувшись от горизонта до горизонта, океан в буквальном смысле скалил зубы. Бесконечная, изломанная линия белоснежной пены отмечала границу колоссального подводного лабиринта. Острые, аки бритвы, коралловые наросты вздымались из глубин, образуя непроходимую, зазубренную стену.

— Матерь Божья… — выдохнул Торстейн, вцепившись побелевшими пальцами в фальшборт. Казначей с ужасом взирал на бурлящий хаос. — Сие же верная смерть! Океан отрастил клыки!

Словно в подтверждение его слов, шедший в авангарде легкий разведывательный когг не успел заложить вираж. Судно с омерзительным, выворачивающим душу скрежетом налетело на скрытый под волнами риф. Коралл вспорол толстое дубовое днище, аки гнилую тыкву. Когг дернулся, мачты с жутким треском рухнули, и корабль начал стремительно крениться, увлекая вопящих матросов в водоворот кипящей пены.

— Стоп машина! Якоря в воду! Убрать паруса! — громовым басом рявкнул Клиффорд, перекрывая шум прибоя.

Эскадра с трудом остановилась в жалком кабельтове от смертоносной преграды. Тяжелые фрегаты тяжело покачивались на волнах, оказавшись в тупике.

Хальвдан, облаченный в легкую кольчугу, в бессильной ярости ударил кулаком по дубовым перилам, оставив на них глубокую вмятину.

— Клянусь всеми демонами, да что ж это за паскудство! — взревел исландец, потрясая секирой в сторону рифа. — Была бы тут живая плоть, я бы прорубил дорогу! Была бы тут деревянная стена, мы бы разнесли ее в щепки! А как, скажи на милость, воевать с морским дном⁈

— С дном воевать не надобно, мясоруб. Его надобно чуток перепланировать! — раздался за спиной берсерка жизнерадостный, истеричный вопль.

Мастер Готье, перепачканный в селитре и смоле по самые брови, выскочил на палубу, аки черт из табакерки. Фламандец тащил за собой тяжеленный дубовый бочонок, густо обмазанный воском и дегтем. Из верхней части бочонка торчала длинная, пропитанная специальным составом трубка.

Инженер подбежал к Криду, сияя от гордости.

— Мой капитан! Я ждал сего мига всю экспедицию! — захлебываясь от восторга, выпалил Готье, хлопая ладонью по дегтярному боку бочонка. — Обычные ядра от кораллов отскочат, токмо рыб насмешим. Но сия «крошка» — дело иное! Подводная пороховая мина! Внутри три пуда чистейшего кордита, герметично запечатанного!

Предводитель Республики холодным, оценивающим взором осмотрел изобретение.

— И как ты намерен доставить сие под воду, не замочив фитиль? — сухо вопросил северянин.

— Трубка! Она начинена медленногорящим составом, коий не гаснет даже в воде, ибо сам выделяет воздух для горения! — фламандец запрыгал на месте от нетерпения. — Хальвдан, бери своих самых крепких головорезов! Грузите мины на баркасы! Подходите к рифу сколь возможно близко, сбрасывайте бочонки прямо на кораллы, поджигайте трубки и гребите обратно так, словно за вами сам Люцифер гонится!

Берсерк, осознав, что ему предстоит не просто рубить, а взрывать само море, радостно загоготал.

— Вот это по-нашему! — прорычал здоровяк, сгребая сразу два пудовых бочонка под мышки. — А ну, шевелитесь, ленивые каракатицы! Понесли гостинцы Нептуну!

Спустя полчаса десяток шлюпок, битком набитых смертоносным грузом, осторожно приблизился к бурлящей границе рифа. Под прикрытием метких выстрелов драгун, отгонявших кружащих в пене исполинских акул, пираты швыряли тяжелые мины прямо в хищные коралловые челюсти. Запалы с шипением задымились, испуская густой белый дым, и шлюпки спешно бросились наутек.

Готье, взобравшись на фальшборт флагмана, зажал уши и зажмурился.

— Сейчас рванет! — истошно провизжал инженер.

Океан содрогнулся.

Глухой, утробный толчок ударил по днищам кораблей, едва не сбив матросов с ног. А в следующее мгновение линия Великого Барьерного рифа взорвалась. Гигантские, ослепительно белые столбы воды вперемешку с кусками раздробленных кораллов, водорослями и оглушенной рыбой взмыли в небеса на добрую сотню футов. Воздух наполнился густым запахом серы и соленой пыли. Серия последовательных подводных взрывов вспорола каменную плоть морского дна с безжалостностью стального скальпеля.

Когда вода, бурлящая аки кипяток в котле, начала медленно оседать, взорам команды Либерталии предстало поистине рукотворное чудо.

В непроходимой стене рифов днесь зиял широкий, ровный фарватер. Океанский капкан был разорван в клочья математическим гением фламандского инженера.

— Путь свободен, мой капитан, — мелодично произнес Сильвио, изящно смахивая коралловую пыль с плеча своего камзола.

Виктор Крид выпрямился. В синих очах вожака отражался прорубленный сквозь клыки океана пролив, за коим, в дымке горизонта, уже проступали очертания новой земли.

— Поднять паруса. Полный вперед, — ледяным тоном скомандовал завоеватель. — Мы входим во врата Призрачного материка.

Тяжелые фрегаты, скрипя снастями, двинулись сквозь искусственный пролом. Бурлящая, мутная вода расступалась пред коваными килями Пиратской Империи. Вскоре рифы остались за кормой, и перед армадой открылась бескрайняя, выжженная нещадным солнцем панорама.

Исполинские берега, покрытые кроваво-красным песком и редким, уродливо искривленным кустарником, взирали на пришельцев с первобытным равнодушием. Сей континент веками дремал в абсолютной изоляции, не зная ни лязга стали, ни грохота орудий. Но днесь его покой был нарушен навсегда. Стальной Левиафан пробил брешь в мироздании и пришел, дабы забрать эту землю себе. До последнего камня.