Свет резал глаза. И его сияние было мертвым, стерильным, выжигающим сетчатку своей абсолютной, тошнотворной чистотой. Золото. Повсюду проклятое золото. Оно слепило, отражаясь от полированных плит, от шпилей, уходящих в небо, от радужного стекла под ногами, которое здесь, в этом царстве пафоса и лицемерия, называли мостом.

Биврёст. Путь в небеса. Дорога, по которой достойные уходят в вечность, чтобы жрать, пить и убивать друг друга до скончания веков. Какая ирония. Величайшая награда богов — превратиться в кусок мяса, который ежедневно рубят в капусту ради забавы.

Сапоги гулко стучали по гладкой, словно лед, поверхности. Каждый шаг отдавался в позвоночнике. Вибрация раздражала. Здесь всё раздражало: этот разреженный воздух, пахнущий озоном и высокомерием, эта тишина, нарушаемая лишь переливами космического ветра, и эта фигура впереди.

Страж. Белый Бог. Хеймдалл.

Он стоял у врат, сияющий, как начищенный медный таз, закутанный в белоснежные меха, которые никогда не видели ни грязи, ни крови, ни дорожной пыли. В руках — огромный рог, тот самый Гьяллархорн, звук которого должен возвестить о конце всего сущего.

Губы скривились в усмешке, от которой треснула засохшая корочка на нижней губе. Соленый привкус крови на языке привычно отрезвил. Хеймдалл заметил гостя. Не мог не заметить. Трудно пропустить черное, грязное пятно на фоне этого слепящего великолепия.

Белый Бог набрал в грудь воздуха, картинно отставив ногу в золотом поноже. Сейчас начнет дудеть. Или толкать речь. «Стой, нечестивец! Кто посмел ступить…» и прочая чушь, от которой сводит скулы.

Нельзя давать им говорить. Стоит позволить богу открыть рот, и он решит, что владеет ситуацией.

Рука, повинуясь годами вбитому рефлексу, метнулась к перевязи на груди. Метательный нож — тяжелый, грубо сбалансированный кусок стали, выкованный не гномами, а пьяным кузнецом в какой-то дыре под Миланом — со свистом рассек идеальный воздух Асгарда.

Удара не было слышно. Был только влажный, чмокающий звук, когда лезвие вошло в открытый рот, прерывая пафосный вдох. Хеймдалл поперхнулся. Глаза, полные древней мудрости и космического спокойствия, вылезли из орбит от удивления. Рог выпал из разжавшихся пальцев, глухо звякнув о радужное стекло.

Белый Бог схватился за рукоять, торчащую из челюсти, захрипел, пытаясь вдохнуть, но вместо воздуха горло наполнилось горячей, булькающей жидкостью. Золотые доспехи тут же украсились алыми потеками. Ну вот. Так гораздо лучше. Живописнее. Теперь он похож на живое существо, а не на статую.

Дистанция сократилась в несколько прыжков. Пока страж пытался понять, как такое вообще возможно, тяжелый сапог с набитой железной набойкой врезался ему в колено. Хруст сустава прозвучал слаще любой лютни. Хеймдалл рухнул на одно колено, склоняясь, словно в поклоне.

— Не трудись, — прошелестел шепот, утонувший в хрипе умирающего бога. — Я не ценю вежливость.

Захват за шлем. Рывок в сторону. Шея хрустнула, и тело обмякло, грудой дорогого металлолома оседая на мост. Путь свободен? Как бы не так.

Из-за огромных, украшенных рунами ворот, которые виднелись в конце моста, уже высыпали фигуры. Элита. Личная гвардия Всеотца. Высокие, статные, в плащах цвета грозового неба. Копья сверкают, щиты сомкнуты. Они двигались слаженно, как единый механизм, чеканя шаг. Красиво идут. Ровно. Прямо под удар.

Мышцы спины напряглись, предвкушая танец. Это не будет дуэль. Дуэли — для идиотов, которым важно, что о них напишут в балладах. Здесь, на узком, скользком от крови мосту, висящем над бездной, правил нет.

Первый ряд стражей опустил копья. Стена наконечников.

— За Асгард! — рявкнул кто-то из задних рядов.

Скучно. Как же с ними скучно.

Вместо того чтобы бросаться на копья, пришлось резко уйти вправо, к самому краю моста, где радужное сияние обрывалось в черную пустоту космоса. Там перил не было. Архитекторы богов слишком верили в вестибулярный аппарат своих обитателей.

Первый выпад копья прошел в дюйме от ребер. Наконечник царапнул куртку, разрывая кожу. Боль обожгла бок, но это только подстегнуло. Перехват древка. Резкий рывок на себя и в сторону, используя инерцию атакующего.

Страж, закованный в тяжелую броню, не успел затормозить. Он пролетел мимо, взмахнув руками, и с воплем, полным ужаса, отправился изучать звезды в свободном падении. Один пошел.

Строй смешался. Они не привыкли, что враг не стоит на месте, не принимает удары на щит, а скользит, как угорь. Второй страж, решив отомстить за товарища, замахнулся мечом — широким, двуручным клинком, способным разрубить быка.

Нырок под руку. Сближение вплотную. Так близко, что можно было почувствовать запах пота, скрытый под ароматами благовоний. Удар лбом в переносицу. Шлем не спас — голова противника откинулась назад, дезориентированная. Короткий тычок кинжалом — не в грудь, где кираса толщиной в палец, а в подмышку, в зазор между пластинами. Лезвие нашло мягкую плоть, пробило легкое.

Страж забулькал, оседая. Его тело стало отличным баррикадным элементом. Толчок ногой — и умирающий повалился на своих же товарищей, путая им ноги.

— Обходите его! С флангов! — орал командир, пытаясь перегруппироваться.

Но на мосту нет флангов. Есть только узкая кишка смерти.

Рывок вперед, прямо по телам. Сапоги скользили на крови, которая на радужном стекле выглядела почти черной. Это добавляло азарта. Балансировать на грани падения, уворачиваться от стали и наносить удары — вот она, настоящая жизнь. Не то прозябание в веках, а момент «здесь и сейчас».

Очередной противник, молодой, с яростными голубыми глазами, попытался достать щитом. Удар пришелся в плечо, отшвырнув назад. Дыхание сбилось. Ребра отозвались тупой болью. Крепкий малый. Слишком правильный.

Вместо того чтобы восстанавливать равновесие, тело продолжило движение назад, падая на спину. Страж торжествующе занес меч для добивания. Ошибка. Классическая, глупая ошибка новичка, поверившего в свою победу раньше времени.

Ноги, обутые в тяжелые сапоги, взлетели вверх, ударяя в нижний край щита. Удар был такой силы, что стража подбросило. Он перелетел через голову, грохнувшись спиной на стекло. Не успел он опомниться, как сверху уже навалилась тяжесть, и кинжал вошел в глазницу, прекращая мучения.

Вставать. Нельзя лежать. Лежачий — мертвый.

Вокруг уже кружили остальные. Их осталось пятеро. Они больше не шли строем. Глаза налились кровью, маски благородства слетели. Теперь это была просто стая волков, загоняющая добычу. Но они не знали, что загнали не оленя, а росомаху — злобную, живучую тварь, которой нечего терять.

В ход пошло всё. Песок, припрятанный в мешочке на поясе, полетел в глаза ближайшему. Пока тот тер лицо, воя от боли, лезвие меча (подобранного у первого мертвеца) перерубило ему сухожилия под коленями.

Удар. Блок. Скрежет металла, от которого ноют зубы.

Руки начинали уставать. Меч гвардейца был тяжелым, непривычным. Баланс смещен к острию — рубящее оружие, грубое. Не чета любимым саблям, оставленным где-то внизу, в мире смертных. Но выбирать не приходилось.

Один из нападавших, здоровый детина с молотом, решил, что грубая сила решит всё. Он размахнулся так, будто собирался забить сваю. Удар молота расколол плиту моста там, где секунду назад стояли ноги. Осколки радужного стекла брызнули шрапнелью, впиваясь в икры. Жгучая боль.

Но инерция сыграла злую шутку с гигантом. Молот застрял в трещине. Секундная заминка. Этого хватило, чтобы подобраться сбоку и вонзить клинок в шею, прямо над ключицей. Кровь фонтаном ударила в лицо, горячая, липкая, застилая обзор.

Протереть глаза рукавом. Сплюнуть вязкую слюну. Осталось трое. Они попятились. Страх. Сладкий, пьянящий запах страха начал перебивать вонь озона. Они видели, как умирают их братья. Они поняли, что их золотые доспехи — просто фольга для упаковки трупов.

— Кто ты такой, демон? — прохрипел командир, сжимая меч побелевшими пальцами.

Вопрос повис в воздухе. Демон? Нет, демоны — это выдумки попов, чтобы пугать крестьян. Здесь стояло нечто хуже. Человек. Человек, у которого отняли право на покой.

Ответа не последовало. Только шаг вперед. Тяжелый, шаркающий шаг. Меч волочился по стеклу, высекая искры.

Командир бросился в отчаянную атаку. Серия быстрых, рубящих ударов. Красиво. Технично. Школа асов. Но предсказуемо. Каждый удар читался за мгновение до начала движения. Легкий поворот корпуса, шаг в сторону, парирование скользящим блоком.

И вот он, момент истины. Командир открылся, проводя широкий замах. Острие трофейного меча вошло ему в живот, пробивая кольчугу. Не глубоко, но достаточно, чтобы заставить согнуться. А затем — удар эфесом в лицо, ломая нос. И еще раз. И еще. Пока лицо не превратилось в кровавую маску.

Двое последних переглянулись. В их глазах читалось желание бежать. Но бежать было некуда. Сзади — ворота, спереди — смерть.

— Бросайте оружие, — голос прозвучал хрипло, как скрежет жерновов. — И, может быть, вы умрете быстро.

Они не бросили. Гордость? Глупость? Программа, заложенная в их головы Одином? Неважно.

Финальная схватка была короткой и грязной. Подсечка, удар локтем, хруст шейных позвонков. Второй попытался ударить в спину, но получил удар ногой в пах такой силы, что его, кажется, приподняло над землей. Добивать скорчившегося на полу врага было даже не интересно. Просто работа. Удар милосердия в основание черепа.

Тишина вернулась. Но теперь она была другой. Тяжелой, пропитанной запахом смерти и требухи. Биврёст был завален телами. Золотые доспехи плавали в лужах красного. Радуга под ногами потускнела, заляпанная грязью битвы.

Грудь вздымалась тяжело, с хрипом. Сердце колотилось о ребра, как птица в клетке. Раны ныли. Кровь, стекающая по лицу, начинала засыхать, стягивая кожу.

Взгляд уперся в огромные ворота Асгарда. Золото и сталь. Руны, обещающие защиту и величие. Какая чушь. Нет никаких неприступных стен. Есть только недостаточное количество трупов, чтобы построить из них лестницу.

Сапог ударил в створку. Раз. Другой. Ворота, не привыкшие к такому обращению, жалобно скрипнули. Они ожидали торжественного открытия, звуков труб, а получили пинок грязного наемника.

Щель расширилась. Изнутри пахнуло теплом, жареным мясом и перебродившим медом. Вальгалла. Зал павших героев. Место, где мертвецы играют в жизнь.

Клинки были вытерты о плащ ближайшего трупа. Не идеально чисто, но сойдет. Руки дрожали — не от страха, а от перенапряжения и дикой, клокочущей злости. Злости на этот свет, на этот пафос, на то, что даже здесь, на краю мироздания, приходится работать мясником.

Ну что ж, Всеотец. Ты хотел героев? Ты их получишь. Только они тебе не понравятся.

Шаг через порог. Тьма позади, свет впереди. Но тьма, которую принес с собой гость, была гуще и страшнее любой ночи. Она жила внутри, в пустых глазах, видевших гибель стольких эпох, что конец света казался просто еще одним вторником.

Впереди был пир. И скоро главное блюдо будет подано. Холодное, с привкусом стали.

Полы чужого плаща, наброшенного на плечи, замели следы на пороге, словно отсекая путь назад. Возвращаться было некуда. Да и незачем. Мосты сожжены, или, в данном случае, залиты кровью настолько, что на них уже не устоять.

Где-то в глубине чертога заиграла музыка. Смех. Грубый, пьяный хохот сотен глоток. Они еще не знают. Они думают, что вечность принадлежит им. Наивные дети. Вечность принадлежит только тем, кто умеет терпеть боль и ждать.

Ладонь сжала рукоять меча так, что побелели костяшки. Вдох. Выдох. Вытолкнуть из легких этот сладкий воздух, набрать побольше злости.

Пора заканчивать эту вечеринку.

Тяжелые створки ворот захлопнулись за спиной, отрезая путь к ледяной чистоте звезд. В нос ударило так, что желудок сделал сальто и попытался выбраться через горло. Запах. Это был не аромат пира, о котором слагают легенды скальды. Это была густая, почти осязаемая вонь: прокисший эль, застарелый пот тысяч тел, жареное мясо, которое начало подгорать, и сладковатый, тошнотворный душок гниющих ран.

Вальгалла. Рай для воинов. Больше похоже на гигантский хлев, куда согнали скот перед убоем.

Огромный зал тонул в полумраке, разрываемом сполохами гигантских очагов. Потолок терялся где-то в вышине, скрытый клубами копоти. Вдоль стен, насколько хватало глаз, тянулись бесконечные столы, ломящиеся от еды и пойла. И за этими столами сидели они. Эйнхерии.

«Лучшие из лучших». «Избранные Одина».

Вблизи они выглядели жалко. Раздутые от бесконечного пьянства лица, шрамы, которые здесь не заживали, а лишь воспалялись, превращаясь в уродливые рубцы. Глаза — пустые, стеклянные, в них не было ни мысли, ни жизни, только тупая жажда: набить брюхо, напиться до беспамятства, а потом схватить меч и убить соседа, чтобы завтра воскреснуть и начать все сначала. Вечный День Сурка для маньяков.

Шум стоял невообразимый. Рев, хохот, звон кубков, треск раздираемого мяса. Никто даже не заметил, как открылись ворота. Никто не обратил внимания на фигуру в окровавленном, чужом плаще, стоящую на пороге. Веселье было в самом разгаре. Где-то в центре зала двое здоровяков уже катались по полу, пытаясь выдавить друг другу глаза, а остальные подбадривали их, швыряя кости и объедки.

Великолепно. Просто мечта. Провести вечность в компании потных мужиков, которые не умеют даже нормально умереть.

Рука потянулась к ближайшему столу. Там, в луже пролитого вина, стоял массивный золотой кубок. Пальцы сомкнулись на холодной ножке. Жажда мучила нестерпимо. Содержимое оказалось крепким, отдающим медом и полынью. Глоток обжег горло, смывая привкус крови. Еще один. Кубок с глухим стуком вернулся на стол.

— Эй! — прорычал кто-то сбоку. — Это моё пойло, ты, кусок дерьма!

Взгляд скользнул вправо. Обладатель голоса — косматый варвар с бородой, в которой застряли куски капусты, — уже тянул руку к топору на поясе. Его лицо, красное от натуги и алкоголя, выражало крайнюю степень возмущения.

— Было твоё, стало общее, — слова прозвучали тихо, но отчетливо в общем гуле.

Варвар замахнулся. Медленно. Так медленно, словно двигался в киселе. Удар кулаком в кадык прервал его гневную тираду. Варвар захрипел, хватаясь за горло, и рухнул лицом в миску с рагу. Брызги жирной подливки разлетелись во все стороны, украшая соседей.

За столом повисла тишина. Сначала на пару метров вокруг, потом, как круги по воде, она начала расползаться дальше. Музыка стихла. Сотни, тысячи голов повернулись в сторону входа. Тысячи глаз уставились на чужака.

В воздухе повисло напряжение, густое, как кисель. Запах агрессии перебил даже вонь пота. Они ждали этого. Они жаждали этого. Новое мясо. Новое развлечение.

— Кто пустил сюда смертного? — голос, прозвучавший откуда-то с возвышения, был подобен грому.

В центре зала, расталкивая рядовых пьяниц, поднимались трое. Высокие, статные, в сияющих доспехах, не запятнанных жиром и вином. Дети Одина. Не Тор, тот где-то машет молотом в других мирах. Это был «второй сорт» — бастарды, побочные ветви, принцы, которым не досталось трона, но досталось самомнение размером с гору.

Первый — блондин с лицом, которое хотелось разбить кирпичом просто из эстетических соображений. Второй — гора мышц с двуручным молотом. Третий — жилистый, с двумя кривыми клинками и неприятной ухмылкой.

— Я сам зашел, — ответ сопровождался ленивым движением плеч. — У вас привратник уснул. Навсегда.

Толпа взревела. Оскорбление святыни! Убийство Хеймдалла! Это было неслыханно. Это было… весело. Эйнхерии повскакивали с мест, опрокидывая лавки. Оружие, до этого валявшееся под столами или висевшее на стенах, мгновенно оказалось в руках.

— Взять его! — визгнул Блондин, картинно указывая пальцем. — Живьем! Я хочу содрать с него кожу лично!

Ну вот. Опять эти банальности про кожу. Никакой фантазии.

Толпа хлынула вперед единой волной. Лавина из мяса и стали. Бежать было некуда, да и зачем? Это был танец, и оркестр только что вступил.

Первый ряд нападавших был сметен не ударом меча, а тяжелым дубовым столом. Поддеть край ногой, упереться плечом, рывок — и столешница, весящая как добрая лошадь, перевернулась, погребая под собой пятерых крикунов. Хруст костей потонул в общем реве.

Прыжок на перевернутый стол. Теперь есть преимущество в высоте. Враги лезли со всех сторон, карабкались, цеплялись за ноги.

Удар сапогом в лицо лезущему справа. Нос хрустнул, тело отлетело назад, сбивая остальных. Слева мелькнул топор. Уклон. Лезвие врубилось в дерево в сантиметре от сапога. Рука перехватила запястье нападавшего. Рывок на себя — и бедняга полетел навстречу собственному топору.

В ход пошло все, что было под рукой. Тяжелая оловянная кружка, запущенная в лоб, работает не хуже пращи. Вилка для мяса, воткнутая в шею, заставляет задуматься о вечном даже самого ярого берсерка.

Это была не битва. Это была свалка. Грязная, хаотичная, великолепная свалка. Здесь не было места фехтованию. Здесь выживал тот, кто умел кусаться, бить в пах и использовать товарищей как щит.

— Дорогу принцам! — рявкнул Гора, расшвыривая своих же солдат, как котят.

Он пробивался к центру, размахивая молотом. Удар — и мраморная колонна рядом разлетелась в крошево. Впечатляет. Но у силы есть недостаток — инерция.

Гора замахнулся для удара, который должен был превратить наглеца в лепешку. В этот момент под руку подвернулась жаровня с углями. Пинок — и раскаленные угли, вперемешку с золой, полетели прямо в открытое забрало шлема гиганта.

Вопль был страшным. Гора выронил молот, хватаясь руками за лицо. Броня начала дымиться. Запах паленой плоти добавился к общему букету ароматов.

— Горячо? — участливый вопрос потонул в крике.

Сзади налетел Жилистый. Он двигался быстро, как змея. Два клинка мелькали, сплетая смертельную сеть. Удар, еще удар. Пришлось отступать, прыгая по столам, уворачиваясь, блокируя удары трофейным мечом, который уже зазубрился и был готов сломаться.

Этот был опасен. Опытный. Не просто пьяный дебошир, а убийца.

— Ты быстр для смертного, — прошипел Жилистый, делая выпад.

— А ты болтлив для трупа.

Нужно было менять тактику. Честный бой — для дураков. Взгляд зацепился за огромную бочку с вином, стоящую на подставке чуть выше по залу. Если выбить клинья…

Рывок в сторону, кувырок под замах клинка. Жилистый развернулся, торжествуя, думая, что загнал жертву в угол. Но целью был не он. Удар ногой по деревянной подпорке. Старое дерево треснуло.

Огромная бочка, весом в тонну, покачнулась и рухнула на бок, покатившись прямо на наступающих. Вино хлынуло красной рекой, сбивая с ног, заливая глаза. Пол мгновенно превратился в каток.

Жилистый попытался отпрыгнуть, но поскользнулся. Секундная потеря равновесия. Этого хватило. Метательный нож — последний из запасов — вошел ему прямо в открытый рот. Удивление в глазах угасло вместе с жизнью.

Остался Блондин. Он стоял чуть поодаль, окруженный личной стражей, и лицо его было искажено яростью и страхом. Он видел, как пали его братья. Он видел, как его армия превращается в кучу барахтающихся в вине и крови тел.

— Лучники! — взвизгнул он. — Убейте его!

Лучники? В помещении? Гениально.

Стрелы засвистели, но большинство из них попадали в своих же. Эйнхерии орали, проклиная принца, хаос усиливался. Нужно было заканчивать этот фарс.

В центре зала висела огромная люстра — колесо с сотнями свечей, удерживаемое толстым канатом, закрепленным у стены. Классика жанра. Настолько избито, что даже стыдно использовать. Но если работает — плевать на оригинальность.

Путь к стене был проложен по головам. Буквально. Прыжок на плечи растерянного воина, оттолкнуться, прыжок на стол, перекат. Стрела чиркнула по щеке, оставив горячую борозду. Мелочи.

Веревка была толстой, просмоленной. Один удар меча — не перерубить. Но рядом горел факел.

Пламя лизнуло канат. Огонь весело побежал вверх, пожирая сухие волокна. Секунда, две. Блондин понял, что происходит, задрал голову. Его рот открылся в беззвучном крике.

Канат лопнул с оглушительным треском. Гигантское колесо огня и железа рухнуло вниз, прямо на отряд принца и его самого. Грохот сотряс стены Вальгаллы. Волна жара ударила в лицо. Горячий воск, горящее масло, осколки металла разлетелись шрапнелью.

Крики сменились воплями боли. Столы, политые вином и жиром, вспыхнули мгновенно. Пламя жадно набросилось на гобелены, на знамена, висящие под потолком. Древняя, сухая ткань горела как порох.

— Гори, гори ясно, — прошептали губы, растянутые в злой усмешке.

Зал превращался в ад. Дым ел глаза. Эйнхерии, забыв о враге, метались в панике, давя друг друга у выходов. Герои, которые не боялись смерти в бою, оказались совершенно не готовы сгореть заживо, как крысы в бочке.

Путь к дальним дверям, ведущим во внутренние покои, был свободен. Огонь создал коридор, стену пламени, отделившую Виктора от беснующейся толпы.

Идти было тяжело. Ноги вязли в липкой жиже из крови, вина и внутренностей. Жар становился невыносимым, воздух обжигал легкие. Но это было даже приятно. Живой огонь. Очищающий. Он стирал этот позорный цирк, превращая легенду в пепел.

У самых дверей валялось тело Блондина. Люстра придавила ему ноги, превратив их в фарш. Он был еще жив, полз, цепляясь ногтями за пол, оставляя за собой кровавый след. Его золотые доспехи почернели, красивые волосы сгорели.

Он поднял голову. В глазах — мольба.

— Помоги… — прохрипел он. — Я дам тебе… всё… Золото… Власть…

Остановка. Взгляд сверху вниз. Жалость? Нет. Только брезгливость.

— Оставь себе, — голос был сухим, как треск горящего дерева. — Там, куда ты идешь, золото плавится.

Сапог опустился на шею принца. Хруст. Милосердие? Возможно. А может, просто не хотелось слушать его нытье.

Двери в тронный зал были огромными, украшенными резьбой, изображающей подвиги Одина. Сцены битв, охоты, мудрости. Ложь. Все это ложь. Истина была здесь, позади — в горящем зале, где «герои» жрали друг друга, чтобы спастись.

Руки уперлись в створки. Дерево было теплым. За этой дверью ждал Он. Главный кукловод. Старик, который придумал эту игру.

Усталость навалилась внезапно. Плечи ныли, раны на боку и щеке пульсировали. Хотелось сесть, закрыть глаза и просто послушать, как трещит огонь. Но нельзя. Дело не закончено. Пока голова Всеотца на плечах, этот кошмар не кончится.

Толчок. Двери медленно, торжественно, словно нехотя, отворились.

Шум битвы и пожара остался позади, словно отрезанный ножом. Впереди была тишина. Полумрак. И запах… другой запах. Не гари и крови, а пыли, старых книг и сушеных трав. Запах склепа.

Обернуться напоследок. Зал Вальгаллы полыхал. Огонь лизал потолок, балки рушились, погребая под собой кричащих людей. Это был конец эпохи. Конец сказки.

— Красиво горит, — мысль мелькнула и исчезла.

Теперь только вперед. По ковру, который глушил шаги, к трону, возвышающемуся во тьме.

На рукояти меча запеклась чужая кровь, склеивая пальцы с кожей. Придется отдирать с мясом. Но это потом. Сейчас — финал.

Шаг. Еще шаг. Смерть шла на аудиенцию к Богу. И она не собиралась преклонять колено.

Позади рухнула крыша главного зала, выбросив в небо столб искр, видимый, наверное, из всех девяти миров. Но Виктор Крид не обернулся. Он смотрел только в темноту впереди, где уже начали сгущаться тени, принимая форму крыльев и клювов.

Мысль и Память. Последний рубеж.

Усмешка снова вернулась на лицо. Больная, кривая, но искренняя.

— Ну, иди сюда, птичка, — прошептал он, поудобнее перехватывая меч. — Давай посмотрим, что у тебя внутри.

Тень шевельнулась.

Тишина, царившая за порогом тронного зала, была хуже воплей умирающих. Она давила на уши, вязкая, плотная, словно вата, пропитанная ядом. После ревущего инферно, в которое превратилась Вальгалла, этот коридор казался склепом, где само время свернулось калачиком и сдохло от скуки.

Высокие стены терялись во мраке. С них свисали знамена — не боевые, рваные и гордые, а пыльные тряпки, исписанные мелким, убористым почерком. Тысячи, миллионы имен. Истории предательств, клятв, молитв и проклятий. Архив Всеотца. Библиотека чужих тайн, которые старый вуайерист собирал веками, подслушивая через своих пернатых шпионов.

Воздух здесь стоял спертый, сухой. Пахло старой бумагой, чернилами и озоном — запахом надвигающейся грозы. Шаги по каменному полу звучали кощунственно громко, эхо разносило стук подкованных сапог, искажая его, превращая в удары молота по крышке гроба.

Кровь, капающая с полы плаща, оставляла на полу темную дорожку. Красная нить Ариадны, ведущая не к выходу, а в пасть чудовища.

Впереди, перед огромными дверями из черного дерева, что-то шевельнулось. Нечто бесформенное, текучее, словно чернильная клякса, расплывающаяся в воде. Тень отделилась от колонны. За ней вторая.

Карканье. Но не то, что слышно на полях сражений, когда падальщики делят глаза мертвецов. Это был звук рвущегося металла, скрежет гвоздя по стеклу, проникающий прямо в мозг, минуя барабанные перепонки.

Хугин и Мунин. Мысль и Память.

Они не были птицами. Это скальды врали, чтобы придать образу Одина хоть каплю благородства. Перед глазами висели два сгустка тьмы, сотканные из дыма, перьев-лезвий и чьих-то украденных кошмаров. Они меняли форму, то вытягиваясь в гигантских воронов с размахом крыльев в три сажени, то сжимаясь в когтистые, сгорбленные фигуры, напоминающие ободранных стариков.

Глаза тварей горели холодным, мертвым светом умирающих звезд. В них не было звериной ярости, только холодный, расчетливый интеллект и бездна древней, гнилой памяти.

— Смертный… — шепот прозвучал сразу отовсюду, ввинчиваясь в череп. Голос состоял из тысячи других голосов: детского плача, предсмертных хрипов, любовного шепота, молитв. — Ты принес грязь в Чертог Знаний.

— Я принес уборку, — пальцы поудобнее перехватили рукоять меча. Ладонь скользила от пота и крови, пришлось вытереть её о штаны. — Вы тут совсем мхом поросли.

Левая тень — Мунин, Память — дернулась. В голове вспыхнула картинка: лицо матери, которую не видел уже семьсот лет. Её улыбка, запах хлеба. А потом — кровь, огонь, её крик. Воспоминание было таким ярким, таким живым, что дыхание перехватило. Удар под дых, которого не ждешь.

Тварь питалась этим. Она вытягивала боль, смаковала её, как гурман редкое вино.

— Помнишь… — прошелестела тень. — Все твои ошибки. Всех, кого ты не спас. Каждую смерть, каждое предательство. Груз веков тянет вниз, не так ли?

Вместо ответа — выпад. Резкий, злой. Меч рассек воздух там, где секунду назад висела черная туша. Клинок прошел сквозь дым, не встретив сопротивления. Лишь холод обжег руку, словно окунул её в прорубь.

Тварь рассмеялась — сухим, трескучим смехом.

Вторая тень — Хугин, Мысль — атаковала сбоку. Она была быстрее. Не давила на психику, а действовала. Когти, длинные, как кинжалы, и черные, как сама бездна, полоснули по груди. Кольчуга под курткой лопнула с жалобным звоном. Сталь не выдержала прикосновения абсолютной тьмы. На коже расцвели три глубокие борозды. Кровь брызнула горячо, реально.

Больно. Значит, они материальны. Хотя бы отчасти.

Отскок назад. Спина уперлась в холодную колонну. Двое против одного. И эти двое знают каждое твое движение еще до того, как ты его придумал. Мысль читает намерения, Память знает все твои старые трюки.

— Ты предсказуем, — прошипел Хугин, кружа вокруг, как акула. — Я вижу, как напрягаются твои мышцы. Я знаю, куда ты ударишь. Твоя тактика примитивна. Грязь, уловки, жестокость. Скучно.

— Скучно — это жить вечно и служить старику с одним глазом, — сквозь зубы процедил Виктор, сплевывая на пол кровавую слюну.

Ситуация дрянь. Обычное железо их не берет, или берет плохо. Они состоят из эфира, из магии. Нужно что-то другое. Что убивает тень? Свет. Огонь.

Взгляд метнулся назад, к дверям, ведущим в пылающую Вальгаллу. Там бушевал пожар. Здесь было темно. Слишком темно для честного боя, но идеально для тех, кто привык бить исподтишка.

Нужно выманить их. Или принести огонь сюда.

Рука нащупала на поясе флягу с маслом, которую прихватил еще в зале, сняв с пояса одного из поваров (или кто там готовил мясо для героев). Маленькая, пузатая склянка. Горючая смесь для разжигания очагов.

— Ты думаешь, огонь нас остановит? — Мунин снова влез в голову. — Мы видели, как рождались и умирали солнца. Мы — пепел сгоревших миров.

— Вы — говорливые курицы, — рывок вперед. Не к тварям, а к стене, где висел огромный, пыльный гобелен, изображающий создание мира из тела великана Имира.

Сухая ткань. Сотни лет в сухом воздухе.

Бросок фляги. Стекло разбилось о гобелен, масло растеклось темным пятном по вышитому лицу Имира. Теперь искра. Меч ударил о каменную кладку стены, высекая сноп искр. Не с первого раза. Твари поняли замысел.

Хугин взвизгнул, бросаясь на перехват. Черный вихрь метнулся к человеку, когти нацелились в горло.

Слишком поздно. Искра попала на промасленную ткань. Огонь, жадный и голодный, вспыхнул мгновенно, с гулом пожирая древнюю материю. Столб пламени взметнулся к потолку, освещая коридор ярким, рыжим светом.

Тени заметались. Свет лишил их текучести, заставил обрести форму. Четкие контуры, уродливые, изломанные тела, покрытые чем-то вроде черной слизи вместо перьев. Они стали плотными. Уязвимыми.

— Свет режет глаза? — ухмылка получилась звериной.

Теперь Мунин. Память. Он был ближе к огню, пытаясь отпрянуть, сжаться в комок. Тень боялась света, как вампир рассвета.

Прыжок через языки пламени. Опаленная бровь, запах паленых волос. Плевать. Главное — инерция. Удар плечом в черную тушу. На этот раз плечо встретило сопротивление. Тварь была на ощупь как ледяное, гниющее мясо.

Мунин издал звук, похожий на сдувающиеся мехи. Он не ожидал физического контакта.

Рука схватила тварь за то, что должно было быть шеей — тонкий, пульсирующий жгут тьмы. Пальцы провалились в слизь, но сжали крепко.

— Ты любишь воспоминания? — прорычал Виктор прямо в безликую маску ворона. — Вот тебе свежее. Запомни, как ты сдыхаешь!

Удар лбом. Жестокий, дробящий. Хрустнуло что-то внутри черного черепа. Тварь забилась, хлопая обрубками крыльев, пытаясь вырваться, превратиться в дым. Но огонь рядом не давал ей развоплотиться. Свет держал её в этой реальности, прибивал к полу гвоздями физики.

В ход пошел кинжал. Короткое, широкое лезвие вошло в грудь существа, распарывая её снизу вверх. Из раны хлынула не кровь, а черный, густой дым, пахнущий старым погребом. Мунин заверещал — тонко, пронзительно, как ребенок. Этот крик бил по нервам, заставлял зубы вибрировать.

— Заткнись!

Рывок рукой — и крыло, сотканное из теней, было вырвано с мясом. Тварь рухнула на пол, корчась и растворяясь, превращаясь в грязную лужу чернил. Память умирала. Вместе с ней уходила тяжесть. В голове прояснилось. Образы прошлого поблекли, отступили. Осталось только «здесь и сейчас».

Остался Хугин. Мысль.

Он был умнее. Он не стал лезть на рожон. Он парил под потолком, недосягаемый для меча, и его глаза наливались безумием. Он видел смерть брата. Он понимал, что происходит невозможное.

— Ты не сможешь… Ты всего лишь кусок плоти… Один узнает… Один уже знает! — каркал он, мечась от стены к стене.

— Пусть знает. Пусть боится.

Как достать его? Метать меч — риск остаться без оружия. Искать лук — нет времени. Тварь готовилась к рывку — не в атаку, а в бегство. Улететь, просочиться сквозь щель, предупредить хозяина, стать частью его разума.

Нельзя отпускать. Если Мысль уйдет, Один будет готов. Он предугадает каждый шаг.

Глаз зацепился за тяжелую цепь, на которой висел (теперь уже валялся на полу) оборванный гобелен. Массивное бронзовое крепление на конце. Нечто вроде крюка.

Хугин спикировал вниз, к дверям, пытаясь проскользнуть в замочную скважину или щель под порогом. Он превратился в тонкую стрелу тьмы.

Реакция сработала быстрее, чем осознание. Нога поддела цепь, рука перехватила холодный металл. Раскрутить. Как пращу. Времени на прицеливание не было, только инстинкт убийцы, который швырял ножи, камни и бутылки тысячу лет.

Бронзовый крюк свистнул в воздухе.

Удар пришелся на опережение. Тяжелая бронза врезалась в теневую стрелу за полметра до двери. Звук был влажным, глухим. Тварь сбило с курса, швырнуло на пол. Хугин не успел развоплотиться. Удар перебил ему «хребет».

Тень распласталась на камнях, судорожно дергаясь, пытаясь собрать себя заново. Мысль сбилась. Логика рассыпалась. Осталась только паника.

Сапог опустился на то место, где у птицы была голова.

— Плохая мысль, — подошва вдавила теневую субстанцию в камень, растирая её, как таракана. — Глупая.

Хруст. Вспышка тьмы — и тишина. Абсолютная, звенящая тишина.

Ощущение чужого присутствия в голове исчезло. Словно кто-то выключил шумный вентилятор, который гудел над ухом столетиями. Стало пусто. Легко. Одиноко.

Всеотец ослеп. Всеотец оглох. Теперь он просто старик в пустой комнате.

Тяжелое дыхание вырывалось из груди хриплыми толчками. Раны на груди, оставленные когтями, жгли огнем. Черная слизь, попавшая на кожу, разъедала её, как кислота. Пришлось стереть её обрывком того самого гобелена.

Тело ныло, требуя отдыха. Колени дрожали. Адреналин уходил, оставляя после себя опустошение и тупую боль в каждой кости. Сколько еще? Одна дверь. Один бой.

Взгляд упал на черные створки. Они казались теперь не просто дверями, а надгробием. За ними сидел тот, кто считал себя архитектором судеб. Тот, кто дергал за ниточки, заставляя людей убивать, любить и умирать ради своих непостижимых планов.

А теперь ниточки обрезаны. Кукла пришла к кукловоду с ножницами.

Поднять меч. Лезвие покрыто копотью и слизью. Хорошо. Блестящая сталь — для парадов. Грязная сталь — для работы.

Шаг к дверям. Ноги тяжелые, налитые свинцом. Но останавливаться нельзя. Если остановишься — задумаешься. Если задумаешься — поймешь безумие происходящего. А безумие — это слабость.

Рука толкнула створку. Не ногой, как раньше. Спокойно. Уверенно. Как хозяин, который вернулся домой и обнаружил, что слуги разворовали серебро.

Дверь подалась без скрипа. Идеально смазанные петли. Всеотец любил комфорт.

За порогом открылась тьма, прорезаемая лишь слабым, голубоватым светом, исходящим от трона. Хлидскьяльв. Вершина мира.

Оттуда тянуло холодом. Не зимним морозом, а могильным холодом вечности.

Виктор шагнул внутрь, оставляя за спиной догорающий гобелен и две лужи черной жижи, бывшие когда-то глазами и ушами бога.

— Я надеюсь, ты не спишь, дед, — прошептал он в пустоту. — Потому что я пришел вернуть тебе твои подарки.

Дверь за спиной не захлопнулась. Путь назад был открыт, но он туда не смотрел. Впереди, на высоком троне, сидела фигура. Неподвижная, как скала.

Началось.

Тронный зал не был похож на комнату в привычном понимании. Это был кусок космоса, вырванный чьей-то властной рукой и ограненный в форму огромного, вытянутого чертога. Стен здесь не было — вместо них клубилась звездная пыль, перемежающаяся с ледяными вихрями, дующими из Нифльхейма. Пол — плита из цельного черного обсидиана, полированного до зеркального блеска, в котором отражались далекие, равнодушные созвездия.

Идти по этому полу было все равно что ступать по поверхности замерзшего озера ночью. Каждый шаг рождал гулкое эхо, улетающее в бесконечность. Холод здесь был другим. Не физическим, от которого стучат зубы, а ментальным. Он проникал под кожу, замедлял сердцебиение, шептал, что тепло — это аномалия, ошибка, которую нужно исправить.

В дальнем конце, на возвышении из переплетенных корней Иггдрасиля, стоял трон. Хлидскьяльв. Высокое седалище, с которого, как говорили, можно увидеть каждый уголок девяти миров. Сейчас оно казалось пустым и огромным, как надгробие великана.

А на троне сидел Он.

Один. Всеотец. Бог висельников.

Он не выглядел как могучий воин с лубочных картинок. Никаких сияющих лат, никаких мышц, бугрящихся под кожей. Это был старик. Сгорбленный, закутанный в синий плащ, цвет которого напоминал о глубине моря перед штормом. Широкополая шляпа надвинута на лоб, скрывая верхнюю часть лица. Но даже из тени полей чувствовался взгляд. Тяжелый, свинцовый взгляд единственного глаза, в котором плескалась не мудрость, а усталость размером с вечность.

В руке он держал копье. Гунгнир. Древко из ясеня, исписанное рунами, которые светились тусклым, тревожным светом. Наконечник не просто лежал на подлокотнике — он смотрел. Казалось, оружие живое и только и ждет команды, чтобы сорваться с цепи.

Дистанция сокращалась. Пятьдесят шагов. Тридцать. Десять.

Один не шевелился. Он сидел так неподвижно, словно сам стал частью каменного трона. Только пальцы, сухие и узловатые, как корни, слегка поглаживали древко копья.

— Ты пришел в мой дом, — голос прозвучал тихо, но заполнил собой все пространство. Это был не голос человека, а звук трескающегося льда, шум ветра в голых ветвях, скрип могильной земли. — Ты убил моего стража. Ты сжег мой зал. Ты ослепил мои глаза.

Остановка. Сапоги скрипнули по обсидиану. До трона оставалось пять шагов. Достаточно близко, чтобы видеть морщины на лице бога, похожие на русла высохших рек.

— Я пришел вернуть долг, — ответ вырвался вместе с облачком пара. Горло першило от дыма пожара, но голос звучал твердо. — За каждую шутку, которую ты сыграл с моей жизнью. За каждую войну, которую ты развязал ради забавы. За бессмертие, которое ты называешь даром, а я — ошейником.

Единственный глаз Одина блеснул из-под шляпы. В нем не было гнева. В нем было… любопытство? Словно энтомолог смотрит на жука, который вдруг отрастил зубы и пытается укусить палец.

— Ты не понимаешь, — старик чуть шевельнулся, и синий плащ зашуршал, как сухие листья. — Мир — это хаос. Без меня он рассыплется. Я держу узлы судьбы. Я кормлю волков, чтобы они не сожрали солнце раньше времени. Жертвы необходимы. Боль необходима. Твоя боль — лишь капля в океане, который я сдерживаю плотиной своей воли.

— Твоя плотина построена из костей, — рука сжала рукоять меча так, что свело пальцы. — И она протекает, старик. Ты не спаситель. Ты просто паразитируешь на страхе. Ты убедил людей, что их смерти имеют смысл, чтобы они охотнее шли на убой. Но смысла нет. Есть только ты, твой трон и твое эго.

Один вздохнул. Тяжело, глубоко. Словно этот разговор утомлял его больше, чем Рагнарек.

— Смысл придумывают победители, — он медленно поднялся.

В этот момент пространство вокруг изменилось. Старик исчез. Перед глазами выросла фигура, излучающая мощь древней стихии. Тень от него легла на пол огромным, черным пятном, накрывая половину зала. Воздух сгустился, стал плотным, как вода на глубине. Дышать стало трудно. Каждая клетка тела вопила об опасности. Инстинкт самосохранения, отточенный веками, орал: «Беги! Падай! Ползи!».

Но бежать было некуда. И падать надоело.

— Ты всего лишь человек, — прогремел голос Всеотца, и теперь в нем звучали раскаты грома. — Сломанная игрушка, возомнившая себя игроком. Ты хочешь смерти? Я дам тебе её. Но не ту, о которой ты мечтаешь. Я разберу твою душу на волокна и вплету их в корни мира, чтобы ты вечно чувствовал, как черви грызут землю.

Гунгнир в его руке вспыхнул ослепительным белым светом. Руны на древке загорелись, как раскаленный металл.

Началось.

Первый удар был не физическим. Один просто ударил древком копья об пол. Ударная волна — невидимая, но осязаемая, как удар молота в грудь — понеслась вперед, сметая пыль и осколки тишины.

Тело среагировало быстрее мысли. Прыжок в сторону, перекат. Волна прошла рядом, и там, где она коснулась пола, обсидиан пошел трещинами, превращаясь в песок.

Встать. Сгруппироваться.

— Трюки? — усмешка перекосила лицо. — И это всё, что умеет бог войны? Громко топать?

Провокация. Глупая, детская, но необходимая. Нужно заставить его злиться. Злость делает предсказуемым даже бога.

Один не ответил. Он просто сделал выпад. Простой, экономный тычок копьем. Но Гунгнир — это не просто палка с железкой. Это оружие, которое не знает промаха. Наконечник удлинился, искривил пространство, стремясь к сердцу.

Увернуться невозможно. Можно только минимизировать ущерб.

Поворот корпуса, подставляя под удар не грудь, а плечо, защищенное остатками наплечника (снятого с трупа в коридоре). Удар был чудовищной силы. Словно в плечо врезался пушечный шар. Металл лопнул, как бумага. Боль вспыхнула белой звездой, отдаваясь в зубах. Тело отшвырнуло назад, протащив по скользкому полу метров десять.

Вкус крови во рту. Плечо онемело, рука повисла плетью. Левая рука. Хорошо, что меч в правой.

— Ты даже умереть достойно не можешь, — Один шагал следом. Медленно, неотвратимо. — Прыгаешь, как блоха.

— Блохи переносят чуму, дед. А чума убивает королей.

Встать. Через силу, через «не могу». Ноги дрожали, но держали.

Теперь ответный ход. В левой руке (которая еще слушалась, хоть и плохо) оказался мешочек с… нет, не с песком. С пеплом. Пеплом сожженных гобеленов, собранным у входа. Грязная, жирная сажа.

Рывок навстречу. Безумие? Да. Но в безумии есть своя логика.

Один замахнулся для второго удара. Широкого, секущего. Он хотел разрубить наглеца пополам.

В последний момент — скольжение на коленях по гладкому полу, прямо под замах. Копье просвистело над головой, обдав ветром. Инерция пронесла тело мимо ног бога.

Резкий разворот на полу. Взмах левой рукой. Облако черного, едкого пепла полетело в лицо Всеотцу.

Один отшатнулся. Инстинктивно. Даже боги моргают, когда им в глаз летит грязь. Единственный глаз, привыкший видеть судьбы миров, оказался не готов к горсти мусора.

— Ах ты тварь! — рев боли и ярости.

Вот он, шанс. Один на миллион.

Прыжок с колен. Вложить всю силу, всю ненависть, всю тяжесть прожитых лет в один удар. Меч, зазубренный, покрытый запекшейся кровью, устремился в щель между доспехами (которых на Одине и не было, только плотная кожа куртки под плащом) в районе живота.

Сталь встретила сопротивление. Плотная, жесткая плоть бога. Но сталь прошла. Глубоко.

Один выдохнул. Звук был похож на сдувающийся кузнечный мех. Он замер, глядя на рукоять меча, торчащую из своего бока. Удивление. Безмерное, космическое удивление.

Но это был еще не конец. Ранить бога — не значит убить.

Один перехватил Гунгнир коротким хватом. Удар древком в лицо был такой быстрый, что его даже не было видно. Хруст скулы. Мир перевернулся. Удар о пол вышиб дух.

Сверху навалилась тяжесть. Сапог бога придавил грудь к камню. Дышать стало невозможно. Ребра затрещали.

Один нависал сверху. Из раны на животе сочилась не красная кровь, а золотистая, сияющая жидкость — ихор. Он капал на лицо, обжигая кожу.

— Ты ранил меня, — прохрипел бог. Его глаз, красный от пепла и ярости, горел безумием. — За это я буду убивать тебя медленно. Я буду сдирать с тебя слои бытия, пока ты не забудешь свое имя.

Давление на грудь усилилось. Перед глазами поплыли круги. Сознание начало мутнеть. Вот так? Раздавленным, как червяк? После всего пройденного пути?

Рука шарила по полу в поисках оружия. Меч остался в теле Одина. Кинжал? Потерян. Ничего. Только гладкий, холодный обсидиан.

Или нет?

Пальцы наткнулись на осколок. Кусок камня, отколотый первым ударом копья. Острый, как бритва. Черный, как ночь.

«Смысл придумывают победители», — так он сказал?

— Иди… к черту… — кровавая пена на губах.

Один наклонился ниже, чтобы услышать предсмертный хрип. Его лицо оказалось совсем близко. Старое, морщинистое, залитое золотой кровью лицо.

Движение было коротким. Отчаянным. Рука с зажатым осколком метнулась вверх. Не в горло. Не в грудь. В глаз. В единственный, всевидящий глаз.

Чавкающий звук. Влажный, отвратительный.

Один не закричал. Он взревел. Звук был таким, что казалось, небо рухнуло на землю. Он отшатнулся, хватаясь руками за лицо. Гунгнир выпал из ослабевших пальцев, с лязгом ударившись об пол.

Давление исчезло. Можно вдохнуть. Воздух со свистом ворвался в легкие, принося боль и жизнь.

Встать. Шатаясь, как пьяный. Перед глазами всё плыло. Одину было хуже. Он стоял на коленях, зажимая лицо ладонями, сквозь которые текла густая смесь золота и черноты. Он выл, и этот вой заставлял дрожать стены чертога.

— Ты… ослепил… меня… — бессвязное бормотание. — Я не вижу… Я не вижу путей… Тьма… Только тьма…

Виктор стоял над ним. Руки висели плетьми, тело было сплошным синяком, лицо превратилось в маску из крови и чужого ихора. Но он стоял. А бог стоял на коленях.

Взгляд упал на Гунгнир. Легендарное копье валялось у ног, как брошенная палка. Поднять его? Нет. Слишком чистое оружие. Слишком благородное.

Подойти к Одину. Рывком выдернуть свой меч из его бока. Старик охнул, согнувшись еще сильнее.

— Ты прав, дед, — голос звучал тихо, почти ласково. — Тьма. И в этой тьме ты сейчас узнаешь, каково это — быть просто мясом.

Один попытался встать, слепо шаря руками в воздухе. Он пытался сотворить заклинание, но слова путались, срывались на хрип. Без глаза, без концентрации, без своего всеведения он был жалок. Могущество утекало из него вместе с кровью.

Удар ногой в грудь опрокинул бога на спину. Он распластался на обсидиане, беспомощный, как перевернутая черепаха.

Теперь нужно закончить это. Правильно. По ритуалу. Он любил ритуалы? Он любил кровавые жертвы? Пусть сам станет одной из них.

Кровавый орел. Казнь для предателей и врагов короны. Один сам придумал её. Какая ирония.

Виктор опустился на колени рядом с хрипящим богом. Прижал коленом его спину (перевернув старика лицом вниз рывком за плащ). Один дергался, но слабо. Жизнь покидала его, оставляя лишь дряхлую оболочку.

Меч был отброшен. Здесь нужна тонкая работа. Из-за голенища левого сапога был извлечен маленький, узкий нож для свежевания. Запасной. Всегда есть запасной.

— Не дергайся, — прошептал Виктор, разрезая синий плащ на спине бога. Ткань лопалась с треском. — Сейчас я сделаю тебе крылья. Ты же любишь ворон? Теперь ты сам полетишь.

Лезвие коснулось бледной, старческой кожи вдоль позвоночника.

Это не месть. Это вивисекция мифа.

Руки работали четко, несмотря на дрожь усталости. Разрез. Глубокий, до кости. Кожа разошлась, обнажая мышцы и белизну ребер. Один закричал снова, но теперь это был крик не бога, а животного.

— Кричи, — кивок самому себе. — Пусть все миры слышат, как скулит их хозяин.

Кровь заливала руки, горячая, пахнущая озоном и медью. Отделить мышцы от костей. Справа. Слева. Теперь ребра. Самое сложное. Их нужно перерубить у позвоночника.

Для этого ножа мало. Нужен меч. Поднять тяжелый клинок. Примериться.

Хруст. Хруст. Хруст.

Звук ломаемых костей бога ничем не отличался от звука костей свиньи. Та же физика. Тот же кальций. Никакой магии.

Один затих. Болевой шок или смерть? Нет, сердце еще бьется. Видно, как пульсирует плоть в развороченной спине. Он еще здесь. Он чувствует.

Отложить меч. Пальцы, скользкие от крови, ухватились за обрубки ребер.

— Лети, — рывок в стороны.

Ребра, как створки жуткого окна, раскрылись наружу. Видны легкие. Розовые, блестящие, судорожно сжимающиеся в попытке вдохнуть.

Последний штрих. Вытянуть легкие наружу. Положить их на плечи, словно крылья.

Влажные, теплые мешки с воздухом легли на окровавленную кожу. Один сделал последний, булькающий вдох. Его «крылья» затрепетали. Жуткая пародия на полет.

И всё.

Тело под коленями обмякло окончательно. Золотое сияние крови начало тускнеть, превращаясь в грязную бурую жижу. Ихор стал просто сукровицей. Бог стал трупом.

Виктор медленно поднялся. Ноги подкашивались. Голова кружилась так, что казалось, звезды над головой начали водить хоровод.

Он стоял над растерзанным телом создателя миров. Вокруг была тишина. Абсолютная. Ни ветра, ни гула, ни шепота. Вселенная затаила дыхание, не зная, что делать дальше. Сценарий кончился. Актер убил режиссера.

Вытереть руки? Нечем. Весь в крови. С головы до пят. Как новорожденный. Или как мертвец.

Взгляд скользнул к трону. Хлидскьяльв. Теперь он был свободен.

Пошатываясь, оставляя кровавые следы на зеркальном полу, Виктор подошел к возвышению. Ступени дались с трудом. Каждая — как подъем на Эверест.

Разворот. Сесть.

Дерево трона было теплым. Оно завибрировало, признавая нового седока? Или просто показалось? Плевать.

С высоты трона открылся вид на зал. Маленькое, истерзанное тело внизу казалось кучей мусора. А дальше, за пределами зала… Девять миров. Они плыли в пустоте, как елочные игрушки. Горящая Вальгалла. Замерзший Хельхейм. Мидгард, укутанный облаками.

Видно было всё. Каждую войну, каждого влюбленного, каждого вора. Бесконечный муравейник.

И от этого вида стало так тоскливо, что хотелось выть.

— И ради этого? — вопрос был задан пустоте. — Ради этого ты сидел здесь вечность? Смотрел, как муравьи жрут друг друга?

Смешок вырвался из горла. Сухой, лающий. Потом еще один. Смех перерос в хохот, безумный, истеричный, эхом отражающийся от звездных стен. Виктор Крид сидел на троне мироздания, грязный, окровавленный, уставший до смерти (которая ему не грозила), и смеялся над самой глупой шуткой во вселенной.

Он победил. И он проиграл. Потому что теперь пустота смотрела на него.

Где-то далеко, на границе слышимости, раздался звук. Низкий, утробный рык, от которого задрожали сами основы реальности.

Фенрир. Волк освободился. Цепи пали. Рагнарек.

— Давай, песик, — прошептал Виктор, откидываясь на спинку трона и закрывая глаза. — Сожри это всё. Я угощаю.

Рык приближался. Мир начал рушиться. Темнота навалилась мягким одеялом.

Наконец-то.

Холод.

Не космический холод небытия, а мокрый, промозглый холод, от которого ноют старые шрамы.

В нос ударил запах сырости, плесени и… конского навоза.

Глаза открылись рывком. Рефлекс. Рука метнулась к поясу — кинжал на месте. Меч рядом.

Трон исчез. Звезды исчезли.

Вместо обсидианового пола — грязные, покрытые мхом камни. Над головой — не космос, а остатки прогнившей крыши, сквозь дыры в которой сочился серый, утренний свет.

Вокруг валялись трупы. Не асы в золотых доспехах, а обычные, грязные бандиты в рваных куртках и ржавых кольчугах. Один лежал прямо у ног, с перерезанным горлом. Лицо его выражало крайнее удивление.

Альпы. Заброшенная крепость. Вчерашний вечер.

Точно. Засада. Бой. Потом ночевка в этих руинах.

Виктор сел, потирая лицо руками. Кожа была чистой. Никакой крови (кроме чужой, вчерашней, на рукаве), никакого ихора. Плечо ныло, но от старой раны, полученной лет десять назад, а не от удара Гунгнира.

Это был сон. Просто сон.

— Твою мать, — выдохнул он, сплевывая на пол.

Ощущение величия и вселенской тоски улетучивалось, уступая место привычному раздражению. Снова это тело. Снова этот мир. Снова голод. Живот урчал, напоминая, что божественные амбиции не заменяют завтрак.

Он встал, потянулся до хруста в суставах. Тело затекло от сна на камнях.

Подошел к бойнице. Внизу расстилалась долина, укутанная утренним туманом. Майский воздух был свеж, но здесь, в горах, весна еще только вступала в права. Снег лежал пятнами на склонах.

1250 год. Кажется, так сказал тот монах, которого пришлось ограбить неделю назад. Мир катился к черту, как обычно. Император Фридрих воюет с Папой, города режут друг друга, чума бродит где-то на востоке. Стабильность.

— Ну что ж, — пробормотал Виктор, подбирая свой мешок. — Бога я убил. Осталось найти, где здесь варят нормальный кофе. А, черт, кофе еще не завезли. Значит, вино.

Взгляд упал на труп главаря бандитов, который лежал в позе, отдаленно напоминающей того, распластанного Одина.

Ухмылка тронула губы.

— Рагнарек отменяется, парни. У нас по расписанию Италия.

Он перешагнул через труп и вышел из башни. Тропа вела вниз, к теплу, вину и новым проблемам.

Сон таял, но на кончиках пальцев все еще фантомно ощущалась теплая, скользкая тяжесть божественных легких.

Хороший был сон.

Альпы в мае — это не цветущие луга и пасторальные пастушки, как малюют на своих холстах изнеженные итальяшки, никогда не вылезавшие дальше винного погреба. Альпы в мае — это ледяная каша под ногами, ветер, сдирающий кожу живьем, и серое, свинцовое небо, давящее на череп с такой силой, будто само мироздание пытается вдавить тебя обратно в грязь.

Спуск с перевала Бреннер напоминал бесконечное падение в сырую, холодную бездну. Ноги скользили по размокшей глине вперемешку с талым снегом. Сапоги, еще вчера казавшиеся добротными (спасибо мертвому бандиту), теперь насквозь пропитались ледяной жижей, превращая каждый шаг в хлюпающую пытку. Суставы ныли. Старые раны, полученные в десятках войн, названия которых уже стерлись из памяти, гудели, предсказывая дождь. Или снег. Или просто очередную порцию дерьма от судьбы.

В животе было пусто. Последний кусок вяленого мяса был съеден еще на вершине, в той проклятой башне, где приснился сон про Асгард. Воспоминание о вкусе божественного ихора и ощущении всемогущества таяло, оставляя после себя лишь горечь и раздражение. Там, во сне, под рукой были судьбы миров. Здесь — только урчащий желудок и перспектива сдохнуть от голода на подступах к цивилизации.

Тропа виляла между скалами, словно след пьяной змеи. Внизу, в ущелье, ревел горный поток, вздувшийся от таяния ледников. Вода была мутной, бурой, злой. Природа здесь не терпела слабых. Оступишься — и через неделю твое раздутое тело выловит какой-нибудь мельник в долине Адидже.

За очередным поворотом, где скалы нависали над дорогой каменным козырьком, в нос ударил запах.

Не запах хвои и мокрого камня. Другой. Сладковатый, густой, липкий. Запах, который ни с чем не спутать, если прожил достаточно долго. Свежая смерть. И еще кое-что. Запах денег. Дорогая кожа, парфюм, специи и конский пот.

Шаг замедлился. Рука привычно скользнула под плащ, нащупывая рукоять меча. Глаза сузились, сканируя пространство. Впереди, метрах в ста, тропу перегородил завал. Камни, грязь, вырванные с корнем деревья. Оползень? Похоже на то. Горы решили чихнуть, и кто-то оказался не в то время не в том месте.

Картина открывалась живописная.

Поперек дороги лежала опрокинутая карета. Дорогая, обитая бархатом, теперь превратившимся в грязную тряпку. Колеса торчали в небо, как ноги дохлого жука. Вокруг валялись туши лошадей и людей. С десяток тел.

Никакого движения. Только вороны. Черные, жирные птицы, похожие на тех, что были во сне, деловито скакали по трупам, выклевывая глаза. Увидев живого, они лениво каркнули, но не улетели. Наглые твари. Знают, что здесь накрыт шведский стол.

Приближение к месту катастрофы было осторожным. Тишина казалась подозрительной. Если это оползень, то почему тела лежат так… разбросанно? А если засада, то почему мародеры не раздели трупов догола? Обычно в этих краях с мертвецов снимают даже исподнее.

Первое тело. Охранник. Кольчуга пробита арбалетным болтом. Значит, не оползень. Или не только он. Болт торчал из спины. Классика. Стреляли сверху, со скал.

Взгляд скользнул выше. На уступе виднелись следы копоти. Сбросили камни, потом добили выживших. Но почему не ограбили?

Ответ нашелся быстро. Чуть в стороне, придавленный стволом сосны, лежал еще один мертвец. В рваной одежде горца, с луком в руке. А рядом еще один. Видимо, оползень, вызванный искусственно, оказался демократичным и похоронил под собой и жертв, и нападавших. Ирония судьбы. Бог (если он есть и не убит во сне) явно имеет своеобразное чувство юмора.

Теперь к главному блюду.

У разбитой кареты лежало тело, которое выделялось среди остальных, как павлин в курятнике. Пурпурная мантия, расшитая золотом, теперь наполовину скрытая грязью. Пухлые руки, унизанные перстнями. Лицо, даже в смерти сохранившее выражение брезгливого высокомерия.

Церковник. И не простой приходской поп, а птица высокого полета.

Сапог перевернул тело на спину. Мертвец уставился в серое небо стеклянными глазами. На груди, поверх окровавленной рясы, висела тяжелая золотая цепь с крестом, украшенным рубинами. Камни сверкали тускло, зловеще.

Папский легат. Или кто-то очень к этому близкий.

Присесть на корточки рядом. Руки работали быстро, без брезгливости. Смерть — это просто состояние материи. А материя здесь была качественной.

Перстень с печаткой. Снимался тяжело, пальцы мертвеца отекли. Пришлось сломать фалангу. Хруст кости прозвучал сухо. Золото с гербом Ватикана — ключи святого Петра и тиара. Тяжелое, массивное кольцо. Власть, отлитая в металле. Оно скользнуло в карман.

Дальше — кошель. Тугой, звенящий. Флорины. Венецианские дукаты. Приятная тяжесть. Этого хватит, чтобы купить небольшое поместье или нанять отряд головорезов на месяц. Но золото — это лишь средство. Настоящее сокровище должно быть в другом месте.

Внутри кареты, среди осколков стекла и разодранных подушек, обнаружился ларец. Окованный железом, с хитрым замком. Замок не проблема для того, кто вскрывал сокровищницы королей. Острие кинжала, правильный нажим, щелчок.

Крышка откинулась.

Внутри лежали не драгоценности, а свитки. Пергаменты, перевязанные шелковыми шнурами, с сургучными печатями. Буллы. Векселя. Письма.

Пальцы развернули один из свитков. Латынь. Безупречная, витиеватая церковная латынь.

«…Сим повелеваем всем верным чадам Святой Церкви оказывать всяческое содействие подателю сего, кардиналу-легату Джузеппе делла Торре, направляемому в Ломбардию для искоренения ереси и сбора десятины…»

Губы растянулись в улыбке. Злой, хищной улыбке.

Вот оно. Не просто деньги. Билет. Пропуск в высшую лигу. Этот жирный труп в грязи вез с собой власть над одним из самых богатых регионов Италии. И теперь эта власть валялась в грязи, никому не нужная.

— Джузеппе, значит, — прошептал голос, привыкая к новому имени. — Неплохо. Звучит солидно.

Внезапно слух уловил звук. Слабый, едва различимый за шумом реки. Стон. И шорох.

Рука мгновенно метнулась к мечу. Кто-то выжил.

Звук шел из-под груды обломков позади кареты. Там, где лежали тюки с поклажей и тело одной из лошадей.

Подойти тихо, ступая след в след. Обогнуть труп лошади.

Там, вжавшись в грязь между камнем и сундуком, трясся человек. Молодой, тощий, в черной монашеской рясе, порванной на плече. Он был перепачкан кровью (чужой, судя по всему) и грязью так, что сливался с пейзажем. Глаза — огромные блюдца, полные животного ужаса. В руках он сжимал деревянный крест, словно это могло спасти его от стали.

Писец. Или секретарь. Мелкая сошка.

Увидев фигуру с мечом, монах заскулил и попытался отползти, но уперся спиной в скалу.

— Noli me tangere! — взвизгнул он. — Не трогай меня, демон!

Демон. Опять. Какое отсутствие воображения у людей церкви.

Меч с лязгом вернулся в ножны. Убивать его? Пока нет. Мертвый секретарь бесполезен, а живой может рассказать много интересного. О привычках покойного легата, о целях миссии, о том, кто кого ненавидит в Милане. Информация стоит дороже крови.

Рывок за шиворот. Монах оказался легким, как пушинка. Поднять его, встряхнуть, чтобы зубы клацнули.

— Заткнись, — голос звучал спокойно, даже буднично. — Демоны в аду, парень. А здесь только я. И тебе очень повезло, что я не люблю бессмысленные убийства до обеда.

Монах замер, глотая воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. Его взгляд метался от лица спасителя к трупу легата.

— Они… они всех убили… — пролепетал он на ломаном вольгаре, смеси латыни и итальянского диалекта. — Камни… стрелы… Монсеньор делла Торре…

— Монсеньор делла Торре мертв, — жесткий тычок в сторону трупа. — Бог прибрал его. Видимо, срочно понадобился для консультации.

Монах всхлипнул.

— А ты кто такой? — в его глазах появился проблеск осмысленности, смешанный с подозрением.

Хороший вопрос. Кто же мы сегодня? Наемник? Разбойник? Спаситель?

Нужно было создать легенду прямо здесь и сейчас. Быстро, убедительно, без права на сомнение.

Рука отпустила ворот рясы, но тут же легла на плечо монаха. Тяжело. Властно.

— Я капитан отряда сопровождения, — ложь лилась легко, как масло. — Единственный выживший. Нас наняли в Инсбруке, тайно. Твой хозяин не доверял официальной охране, и, как видишь, был прав. Но недостаточно прав, чтобы выжить.

Монах моргнул. Логика хромала (какой тайный отряд?), но страх и шок делали свое дело. Он хотел верить, что перед ним не убийца, а защитник. Человеческий разум всегда ищет спасительную соломинку.

— Капитан… — повторил он. — Но… что нам делать? Мы одни. Документы… Важные бумаги…

— Бумаги в сохранности, — кивок на ларец. — И ты в сохранности, пока полезен. Как тебя звать, святой отец?

— Брат Джованни… я… я просто писец.

Джованни. Отлично. Имя, которое носит каждый третий в этой стране.

— Слушай меня внимательно, брат Джованни, — наклон ближе, чтобы он почувствовал запах — не серы, но железа и старой крови. — Сейчас мы соберем все, что представляет ценность. Документы, печати, деньги. Мы спустимся в долину. И там, в первом же городе, мы объявим, что монсеньор делла Торре… заболел. Тяжело заболел в пути. И передал полномочия своему доверенному лицу. Экзарху.

Глаза монаха расширились.

— Но… это невозможно! Церковное право… Только Папа может…

Удар пощечины был коротким и звонким. Не для того, чтобы покалечить, а чтобы привести в чувство. Чтобы выбить из головы дурь канонического права и вбить туда суровую реальность выживания.

— Папа далеко, Джованни. А волки близко. Ты хочешь остаться здесь и кормить птиц? Или ты хочешь тепла, вина и жизни?

Монах схватился за пылающую щеку. В его взгляде боролись догма и инстинкт самосохранения. Инстинкт побеждал. Всегда побеждает.

— Я… я хочу жить, — прошептал он.

— Правильный ответ.

Теперь работа. Быстрая, грязная мародерская работа.

Снять с легата верхнюю мантию. Она была испорчена грязью, но меховая подкладка уцелела. Срезать кошель. Забрать кинжал с золотой рукоятью — бесполезная игрушка в бою, но отличный символ статуса.

Особое внимание — ларцу. Его содержимое перекочевало в непромокаемый кожаный мешок, найденный в багаже. Туда же отправились печати.

Джованни, всхлипывая, помогал. Он был слаб, бесполезен в физическом труде, но он знал латынь и знал протокол. Это был ходячий справочник, который теперь принадлежал новому хозяину.

Среди лошадей нашлась одна, которая выжила. Гнедой жеребец, мощный, с умными глазами. Он стоял чуть поодаль, дрожа, с порезом на крупе, но кости были целы.

Удача. Пешком с таким грузом далеко не уйдешь.

Сборы заняли полчаса. Тела остались лежать как были. Хотелось бы сказать «пусть земля им будет пухом», но земля здесь была камнем. Пусть птицы будут сыты.

Посадить монаха на круп лошади позади седла. Самому — в седло. Ощущение живого, теплого зверя под ногами вернуло уверенность. Высоко сижу, далеко гляжу.

Тропа вела вниз. Тучи начинали расходиться. Там, впереди, сквозь разрывы в серой пелене, проглядывала зелень. Долина Адидже. Италия. Страна, где яд подают в золотых кубках, а предательство считается изящным искусством.

Идеальное место.

— Держись крепче, Джованни, — бросил через плечо, направляя коня по скользкому склону. — Мы едем в ад, но я обещаю, что мы будем там главными чертями.

Монах что-то пробормотал — молитву или проклятие, не разобрать.

Спуск продолжался. Воздух становился теплее, гуще. Запах снега сменялся запахом мокрой земли, хвои и далекого дыма очагов. Мир менялся. Декорации Асгарда сменились декорациями Средневековья, но суть игры оставалась прежней. Есть хищники, и есть корм.

В кармане приятно тяжелил руку папский перстень. Холодный металл нагревался от тепла тела. Чужое имя, чужой титул, чужая жизнь. Примерять их было так же привычно, как менять перчатки.

Виктор Крид умер там, на перевале, вместе с бандитами. В долину спускался… кто? Это еще предстояло решить. Экзарх? Тайный советник?

Мысль работала четко, холодно. Нужно будет подделать почерк. Нужно будет узнать последние новости из Рима. Иннокентий IV сидит в Лионе, боится Фридриха. В Италии вакуум власти. Каждый епископ — сам себе король.

Это открывало возможности, от которых захватывало дух. Не просто украсть кошелек, а украсть город. Или провинцию.

Конь фыркнул, ступая копытами на более твердую почву. Грязь кончилась. Началась брусчатка старой римской дороги.

Впереди показались очертания замка, стерегущего проход. Таможня. Первый экзамен.

Рука поправила на плечах трофейный плащ с меховой оторочкой (снятый с начальника охраны, он был чище). Взгляд стал жестким, надменным. Взгляд человека, который имеет право приказывать.

— Не бойся, — шепот монаху. — Просто кивай и делай вид, что ты важная персона. И молись, чтобы они не умели читать мысли.

Стражники у ворот, ленивые, в мятых коттах, подняли алебарды, преграждая путь.

— Стоять! Кто такие? Плата за проезд…

Конь не остановился, лишь замедлил шаг. Взгляд сверху вниз. Тяжелый, давящий, как могильная плита.

— Дорогу папскому посольству, псы, — голос прозвучал как удар хлыста. — Или вы хотите объяснить Святому Престолу, почему задерживаете буллу Его Святейшества?

Рука лениво подняла пергамент с висящей на шнурке свинцовой печатью.

Стражники переглянулись. Печать выглядела внушительно. Всадник выглядел опасным. Монах за его спиной выглядел так, будто только что видел ад, что добавляло достоверности.

Алебарды опустились.

— Проезжайте, господин… э-э…

— С дороги.

Копыта цокнули по камням, проходя под аркой ворот. Первый рубеж взят. Наглость — второе счастье. А первое — это умение вовремя найти правильный труп.

Италия распахнула свои объятия. Влажные, душные, пахнущие возможностями.

В голове всплыла последняя фраза Одина перед тем, как ему вскрыли грудную клетку: «Смысл придумывают победители».

Именно так, старик. Именно так.

Конь перешел на рысь. До заката нужно было добраться до города. Там ждала еда, вино и новая игра. А Виктор Крид, или как его теперь будут звать, очень любил играть. Особенно краплеными картами.

Солнце, наконец, пробилось сквозь тучи, осветив долину ярким, золотым светом. Но этот свет не слепил, как в Асгарде. Он грел. Он обещал жизнь.

Губы насвистывали простенький мотивчик — грязную песенку ландскнехтов о вдове и козле. Джованни за спиной тихо всхлипывал. Мир был в порядке. Совершенно, абсолютно, восхитительно испорченном порядке.

Где-то в горах вороны доедали легата. Здесь, внизу, легат только начинал свой путь.

Вперед. К золоту. К власти. К кардинальской шапке.

Потому что почему бы и нет? Если уж грабить, то Церковь. Если уж врать, то от имени Бога.

План был безумен. Но самые безумные планы всегда срабатывают лучше всего. Потому что никто в здравом уме не поверит, что кто-то может быть настолько наглым.

А он мог.

Путь лежал в Верону. Город Ромео и Джульетты? Нет. Город крови и яда. Идеальный дом.

Верона встречала не звоном колоколов, а вонью. Город пах деньгами и дерьмом в равной пропорции, что, в сущности, одно и то же. Узкие улочки, зажатые между высокими каменными стенами палаццо, напоминали кишечник больного великана — темные, извилистые, забитые людьми, мулами и телегами.

Майское солнце, такое ласковое в долине, здесь превращалось в душное марево, застревающее в переулках. Жара вытягивала из сточных канав ароматы гнилой рыбы, дубленой кожи и человеческих испражнений. Великолепно. Запах цивилизации. После стерильного воздуха Альп легкие с непривычки бунтовали, но разум радовался. В такой мутной воде водится самая жирная рыба.

Джованни, трясущийся позади седла, окончательно скис. Монах бормотал молитвы, шарахаясь от каждого нищего, хватающего его за рясу.

— Смотри под ноги, а не на небо, — шепот сквозь зубы. — Здесь Бога нет. Здесь только гвельфы, гибеллины и те, кто их грабит.

Первым делом нужно было обустроить «штаб». Постоялый двор «Три Гуся» у восточных ворот выглядел достаточно прилично, чтобы не подцепить вшей сразу на пороге, но достаточно скромно, чтобы не привлекать внимание городской стражи. Хозяин, толстый ломбардец с глазами-бусинками, получил золотой дукат (из кошеля мертвого легата) и мгновенно потерял интерес к документам постояльцев. Золото — лучший паспорт.

Джованни был заперт в комнате на втором этаже. Ему были выданы пергамент, чернила, кувшин вина и жесткий приказ: копировать стиль письма монсеньора делла Торре. Тренироваться подделывать подпись. И не высовывать нос, если не хочет, чтобы этот нос отрезали. Монах, кажется, был только рад спрятаться за засовом.

Теперь — главное. Мышцы.

Одному в этом городе не выжить. Даже если ты бессмертный убийца, толпа с вилами просто сомнет числом. Нужна стая. Не большая армия, заметная и дорогая, а компактная группа ублюдков, готовых резать глотки за еду.

Путь лежал в район Сан-Дзено, к реке. Туда, где селился сброд, выплюнутый войнами Фридриха. Кондотьеры-неудачники, дезертиры, наемники, пропившие доспехи.

Таверна «Хромой Пёс» выглядела как дыра в преисподнюю. Вывеска едва держалась на одной петле, изнутри доносился гул, похожий на рев растревоженного улья. Запах прокисшего вина и чеснока бил в нос за десять шагов.

Идеально.

Дверь открылась с пинком. Внутри было темно, дымно и шумно. Глаза, привыкшие к полумраку, быстро выхватили детали. Длинные столы, залитые вином. Десятка три мужчин разной степени потрепанности. Кто-то играл в кости, кто-то спал лицом в салате, кто-то полировал ржавый кинжал.

Внимание привлекла группа у дальнего очага. Самые громкие. Самые наглые.

Во главе стола сидел здоровяк. Огромный, как пивная бочка, с лицом, похожим на кусок сырого мяса, которое забыли отбить. На нем была грязная стеганка, поверх которой болталась тяжелая золотая цепь — явно краденая, слишком изящная для такой бычьей шеи. Он орал какую-то историю, размахивая обглоданной бараньей ногой, и брызгал слюной на собеседников. Его звали, судя по окрикам, Бык. Или Торо.

Его свита — пятеро головорезов попроще — подобострастно гоготала.

Вот он. Альфа-самец местного курятника.

Проход к стойке был спокойным, неторопливым. Плащ с меховой оторочкой привлекал взгляды. Здесь не любили богатых, но боялись их. В этом и был расчет.

— Вина, — монета звякнула о прилавок. Трактирщик, кривой на один глаз, молча плеснул в кружку какой-то мутной жижи.

Глоток. Кислятина. Пойло для скота. Кружка с громким стуком вернулась на дерево.

Этот звук перекрыл гомон за столом Торо. Здоровяк замолчал, уставившись на чужака мутными, налитыми кровью глазами.

— Эй, павлин! — гаркнул он. Голос был хриплым, пропитым. — Ты дверью ошибся? Бордель для благородных донов на другой улице.

Его шавки загоготали.

Медленный поворот головы. Взгляд — пустой, скучающий. Как на навозную муху.

— Я ищу людей, — голос прозвучал тихо, но отчетливо. — Воинов. А вижу только пьяных свиней.

Тишина в таверне стала мгновенной и плотной. Стук костей прекратился. Даже спящие, казалось, перестали храпеть. Оскорбление было брошено. Перчатка упала.

Торо побагровел. Жила на его лбу вздулась. Он медленно поднялся, опрокинув скамью. В полный рост он был внушителен — гора жира и мышц под два метра ростом.

— Свиней? — прорычал он, вытирая жирные руки о штаны. — Ты сейчас будешь жрать дерьмо из-под этих свиней, щенок.

Он двинулся вперед, раздвигая столы. В руке появился нож — длинный, широкий тесак для разделки туш.

Прекрасно. Никаких долгих разговоров. Он сам пришел за смертью.

Вместо того чтобы хвататься за меч, рука лениво потянулась к кружке с недопитым вином. Спокойствие бесит больше, чем угрозы.

Торо подошел вплотную. От него разило перегаром и луком. Он нависал, закрывая собой свет от очага.

— Ну? — он ткнул тесаком в сторону груди. — Где твой голосок, павлин?

Движение было быстрым. Слишком быстрым для пьяного глаза.

Содержимое кружки — едкое вино — плеснуло прямо в глаза здоровяку. Торо взревел, инстинктивно вскидывая руки к лицу.

В ту же секунду тяжелая оловянная кружка, зажатая в кулаке, очертила дугу. Удар пришелся в висок. Звук был глухим, влажным. Хруст кости смешался со звоном металла.

Торо пошатнулся, его колени подогнулись. Но он был крепким, этот бык. Не упал. Затряс головой, пытаясь сбросить оглушение, махнул тесаком вслепую.

Шаг влево. Уход от неуклюжего удара.

На столе рядом лежала вилка. Двузубая, железная, для накладывания мяса. Грубый инструмент.

Рука схватила вилку.

Торо открыл глаза — красные, слезящиеся от вина. И увидел перед собой смерть. Не в балахоне с косой, а в дорогом плаще и с вилкой в руке.

— Приятного аппетита, — шепот.

Удар был нанесен снизу вверх. Под челюсть. В мягкие ткани, туда, где язык переходит в горло. Железо вошло глубоко, пригвоздив язык к нёбу.

Торо захрипел, выронил тесак. Его руки взметнулись к горлу, пытаясь вырвать инородный предмет, но силы покидали его. Кровь хлынула изо рта пузырящейся пеной.

Пинок в колено сломал ногу. Гигант рухнул на пол, сотрясая доски. Он бился в конвульсиях, пуча глаза, суча ногами по грязным опилкам.

Свита Торо вскочила, хватаясь за оружие. Пятеро. Они были злы, но растеряны. Их вожака забили как скот за три секунды.

— Сидеть! — голос ударил как хлыст. В нем зазвучали металлические нотки, отработанные на плацах за сотни лет. Командный голос, который заставляет подчиняться рефлекторно.

Рука уже лежала на рукояти меча. Но меч не покидал ножен. Пока.

Взгляд скользнул по лицам наемников. Страх. Сомнение. Жадность.

— Ваш «капитан» был куском дерьма, — спокойная констатация факта. — Он вел вас в нищету. Посмотрите на себя. Рвань. Пьянь. Вы деретесь за объедки.

Шаг вперед, прямо к ним. Через дергающееся тело Торо.

— Мне не нужны свиньи. Мне нужны волки. Я даю работу. Настоящую. Плачу золотом.

Рука нырнула в кошель на поясе. Горсть монет — новеньких, блестящих флоринов — со звоном рассыпалась по столу. Золото заплясало среди луж вина, гипнотизируя.

Глаза наемников приклеились к монетам. Золото в Вероне говорило громче любых проповедей.

Один из пятерки, жилистый брюнет со шрамом через всю щеку, перевел взгляд с денег на убийцу.

— А что взамен? — хрипло спросил он. — Душу?

Ухмылка. Кривая, циничная.

— Души оставьте себе, они мне без надобности. Мне нужны ваши мечи и ваша верность. И полное отсутствие вопросов. Кто главный?

Брюнет посмотрел на мертвого Торо, потом на своих товарищей. Те молчали.

— Я был лейтенантом, — сказал он, опуская меч. — Меня зовут Марко.

— Теперь ты капитан, Марко. Собери тех, кто может стоять на ногах и держать оружие. У нас есть дело. Сегодня вечером.

— Какое дело?

— Уборка. В городе слишком много мусора.

Час спустя. Склады купца Альбицци, возле порта.

Альбицци был сторонником гвельфов, другом Папы и врагом… ну, скажем так, врагом тех, кто заплатил аванс. Точнее, врагом того, кем Виктор решил стать. Чтобы получить влияние, нужно показать силу. А чтобы показать силу, нужно кого-то уничтожить. Показательно.

У Виктора не было заказчика. Пока. Это была инвестиция. Альбицци отказался платить «налог на охрану» местной гильдии, которую Виктор планировал подмять под себя. Уничтожение его склада станет отличным сигналом для остальных: «Платите или горите».

Ночь была безлунной. Воздух у реки был влажным и тяжелым.

Отряд Марко — двенадцать человек, отобранных из того сброда в таверне — ждал в тени переулка. Они были трезвы (насколько это возможно), вооружены факелами, топорами и арбалетами. Виктор провел экспресс-смотр: почистил оружие, дал пару пощечин для бодрости и пообещал каждому по десять флоринов. Для них это было состояние.

— Задача простая, — шепот в темноте. — Стражу у ворот снять тихо. Внутрь не заходить, пока я не дам знак. Склад должен сгореть. Весь. Если кто-то выбежит — убивать. Если кто-то попытается тушить — убивать. Понятно?

Кивки. В их глазах зажегся огонек. Не фанатизма, нет. Профессионального азарта. Они снова чувствовали себя солдатами, а не бродягами. У них был командир. У них была цель.

Двое арбалетчиков бесшумно сняли часовых. Щелчок тетивы, глухой удар болта в плоть. Тела оттащили в тень.

Ворота склада были заперты, но замок был старым. Удар ломом — и путь открыт.

Внутри пахло дорогим сукном, специями и зерном. Богатство. Тысячи дукатов, лежащие в тюках.

— Жги, — команда была короткой.

Факелы полетели в кучи соломы и ткани. Огонь занялся неохотно, но масло, припасенное заранее, помогло. Желтые языки пламени лизнули деревянные балки. Дым пополз к потолку.

Через пять минут склад превратился в ревущий костер. Треск дерева смешался с воплями. Работники, ночевавшие внутри, выбегали наружу, кашляя и закрывая лица руками.

Их встречали мечи людей Марко.

Никакой жалости. Это не война, это бизнес. Если оставить свидетелей, они побегут к страже. Мертвые молчат.

Виктор стоял в стороне, прислонившись к каменной стене соседнего дома, и наблюдал. Пламя отражалось в его глазах, но не грело их. Он видел не пожар, а диаграмму передела власти.

Альбицци завтра будет банкротом. Его конкуренты, гибеллины, вздохнут с облегчением. А «неизвестный капитан», устроивший этот фейерверк, очень скоро получит приглашение на разговор.

Крик. Женский.

Из горящих ворот выбежала женщина с ребенком на руках. Жена приказчика? Служанка? Неважно. Она бежала прямо на Марко. Тот занес меч.

Секундное колебание. Убить женщину с ребенком? Даже для наемника это было… грязно.

Виктор отлепился от стены. В два прыжка он оказался рядом. Рука перехватила запястье Марко, останавливая удар.

— Нет, — голос был ледяным.

Марко удивленно уставился на командира.

— Ты сказал: никого не щадить.

— Я сказал: убивать тех, кто может опознать или дать отпор. Она не опасна. И она — послание.

Поворот к женщине. Она тряслась, прижимая к себе сверток с младенцем. Лицо перепачкано сажей, глаза безумные.

— Беги, — тихо произнес он, наклоняясь к ее уху. — И расскажи всем. Расскажи, что случается с теми, кто не платит по счетам. Расскажи, что в городе появились новые волки. Беги!

Она не заставила себя ждать. Сорвалась с места и исчезла в темноте переулков.

Марко сплюнул.

— Зачем? Она же поднимет крик.

— Страх распространяется быстрее огня, Марко. Завтра весь город будет знать, что Альбицци сожгли не просто бандиты, а каратели. И каждый купец будет гадать: не придут ли за ним? А когда они будут бояться, мы придем к ним и предложим защиту. От самих же себя.

Наемник хмыкнул. В его взгляде появилось что-то похожее на уважение. Он понял схему.

Огонь разгорался. Крыша склада с грохотом рухнула, взметнув сноп искр в ночное небо. Сирены городской стражи завыли где-то вдалеке. Пора уходить.

— Раствориться, — команда жестом. — Сбор завтра на рассвете у «Хромого Пса». И помойтесь. От вас воняет неудачниками.

Люди рассыпались по теням, исчезая в лабиринте улиц.

Виктор остался один на минуту. Он смотрел на пожар. Тепло огня напоминало о горящей Вальгалле. Там горели боги, здесь горели шерсть и перец. Масштаб другой, но суть та же. Хаос — это лестница. И он только что поставил ногу на первую ступеньку.

В кармане плаща лежало папское кольцо. В голове зрел план, как использовать завтрашний день. Посетить банк Медичи (или кто там сейчас держит кассу). Предложить свои услуги. Показать перстень. Намекнуть, что пожар — это гнев Божий, но его можно умилостивить.

Он развернулся и пошел прочь, насвистывая ту же мелодию про вдову и козла. Ноги ступали по брусчатке уверенно. Верона уже не казалась чужой. Она была грязной, продажной шлюхой, но теперь это была его шлюха.

А Джованни в гостинице, наверное, уже дописал первую партию писем. Завтра монсеньор Джузеппе делла Торре «заочно» представит своего экзарха свету.

Жизнь налаживалась. Жаль только, что вино в таверне было таким паршивым. Придется ограбить винный погреб, дабы утолить жажду?

Хотя… нет. Лучше купить. Теперь он может себе это позволить.

Виктор Крид, бывший убийца богов, а ныне начинающий рэкетир и серый кардинал, растворился в ночи, став частью тени, отбрасываемой собором Сан-Дзено.

Город спал, не зная, что его уже продали.

Собор Сан-Дзено Маджоре был похож на огромный каменный корабль, севший на мель посреди моря человеческих грехов. Снаружи — величественный романский фасад, строгие статуи святых и колокольня, тычущая пальцем в небо. Внутри — полумрак, запах ладана, который безуспешно пытался заглушить вонь немытых тел прихожан, и тишина, купленная за звонкую монету.

Виктор стоял в тени одной из колонн, наблюдая. На нем был не наемничий плащ, а скромная, но добротная одежда богатого купца: темный бархат, никакой броской вышивки, только тяжелая золотая цепь (трофей с шеи Торо, отмытый от крови) и перстень с папской печаткой на указательном пальце. Джованни, выбритый и одетый в новую рясу, стоял рядом, изображая смиренного секретаря.

Цель была впереди.

Епископ Антонио да Верона. Тучный мужчина с одутловатым лицом, на котором застыло выражение вечной скуки, прерываемой лишь моментами гастрономического экстаза. Он сидел в исповедальне, принимая грехи знатных дам, но Виктор знал то, чего не знали дамы.

Информация — самый дорогой товар. За последние три дня люди Марко (теперь одетые в приличные ливреи) перевернули городское дно. Они узнали, где епископ покупает вино, кому он должен денег (а должен он был много, несмотря на десятину) и, самое главное, куда он ходит по ночам через черный ход епископского дворца.

Не в библиотеку. И не в приют для сирот.

Бордель «Розовая Лилия» на окраине города славился тем, что там исполняли любые капризы. Даже те, за которые Святая Инквизиция сжигала без суда. Мальчики, переодетые в ангелов. Экзотические животные. Опиум с Востока. Епископ Антонио любил разнообразие.

Виктор дождался, пока очередь из кающихся грешниц иссякнет. Храм опустел. Вечерняя служба закончилась, свечи догорали, отбрасывая длинные, пляшущие тени.

— Иди, — шепнул он Джованни. — И делай всё, как мы репетировали. Если заикнешься — скормлю тебя крысам в подвале.

Монах сглотнул, перекрестился (скорее от страха перед хозяином, чем перед Богом) и направился к резной деревянной будке.

Виктор скользнул следом, оставаясь невидимым в густой тени нефа.

Джованни постучал в решетку.

— Кто там? — голос епископа был усталым и раздраженным. — Исповедь окончена, сын мой. Приходи завтра.

— Дело не терпит отлагательств, Ваше Преосвященство, — дрожащий голос Джованни звучал почти убедительно. — Я пришел от… от монсеньора Джузеппе делла Торре. Папского легата.

Тишина. Долгая, напряженная тишина. Имя легата было известно. Его исчезновение в Альпах уже обсуждали в кулуарах, но никто не знал точно — жив он или мертв.

Шторка исповедальни дернулась.

— Монсеньор делла Торре? — голос епископа изменился. В нем появилась елейность, смешанная с тревогой. — Но где же он сам? Мы ждали его неделю назад.

— Он… болен. Тяжкие испытания в дороге. Но он прислал меня. И своего доверенного человека. Экзарха.

Дверь исповедальни скрипнула. Епископ вышел наружу. В полумраке его лицо казалось бледным пятном. Он нервно теребил край мантии.

— Экзарха? Какого экзарха? У меня нет никаких известий из Рима о…

Виктор вышел из тени. Без стука, без шарканья. Просто возник, как материализовавшийся призрак.

— Обо мне, — спокойный, бархатный баритон.

Епископ вздрогнул. Он увидел перстень. Золото блеснуло в свете единственной лампады. Тиара и ключи. Печать власти.

— Ваше… — Антонио запнулся, не зная, как обращаться к этому человеку с холодными глазами убийцы и кольцом наместника.

— Виктор. Просто Виктор. Идемте, святой отец. Нам нужно поговорить. Не здесь. У стен есть уши, а у Бога — слишком много других забот, чтобы слушать нашу бухгалтерию.

— О чем поговорить? — епископ попытался напустить на себя важность, выпятив живот. — Я не привык обсуждать дела с незнакомцами в пустом храме.

— Мы обсудим «Розовую Лилию», — Виктор подошел вплотную. — И мальчика по имени Лука. И долг в три тысячи флоринов дому Барди. И то письмо, которое вы написали императору Фридриху, предлагая сдать город, если он гарантирует вам неприкосновенность.

Лицо епископа стало серым. Скука исчезла. Остался животный ужас.

— Это… это клевета! — просипел он. — Я позову стражу!

— Зовите. Стража придет. А потом придет инквизитор. У меня есть копия письма, Антонио. Оригинал сейчас едет в Лион, к Папе. Если, конечно, я не отзову гонца.

Блеф. Чистый, наглый блеф. Письмо было подделкой, состряпанной Джованни вчера ночью на основе слухов. Но Виктор знал: коррумпированный чиновник всегда верит в существование компромата, потому что знает свои грехи лучше любого обвинителя.

Епископ осел. Он буквально сдулся, как проколотый бурдюк. Ноги его подогнулись, и он плюхнулся на скамью для молящихся.

— Что вы хотите? — прошептал он.

Виктор улыбнулся. Не хищно, а почти по-дружески. Он сел рядом, положил руку на спинку скамьи, словно старый приятель.

— Я хочу помочь вам, Антонио. Вы в беде. Долги, шантаж, политика… Это тяжело. Вам нужен друг. Сильный друг.

— Друг? — епископ поднял мутные глаза.

— Партнер. Смотрите. У монсеньора легата (мир его праху) есть полномочия собирать десятину и… наводить порядок. Я — его руки. Вы — его лицо.

— Что я должен делать?

— О, сущие пустяки. Завтра вы объявите, что Церковь берет под свое покровительство торговую гильдию шерстяников. Тех самых, чьи склады так удачно не сгорели вчера. И вы назначите меня управляющим церковным имуществом в этом квартале.

— Но… гильдия уже платит налог городу! Подеста будет в ярости!

— Подеста — это моя проблема. Ваша проблема — сделать так, чтобы золото текло через правильные каналы. Часть пойдет на погашение вашего долга. Часть — в Рим (мы же честные христиане). А остальное… остальное мы инвестируем в нашу безопасность.

Епископ молчал, переваривая информацию. Он был жаден, но не глуп. Он понимал, что попал в капкан. Но этот капкан был обит бархатом. Ему предлагали не плаху, а долю.

— А письмо? — спросил он тихо. — И… Лука?

— Какое письмо? — Виктор удивленно вскинул брови. — Я не видел никакого письма. А Лука… пусть молится за ваше здоровье. Я умею хранить тайны, Антонио. Если, конечно, мои друзья тоже умеют быть благодарными.

Сделка была заключена. Без рукопожатий, без подписей кровью. Просто кивок двух хищников, поделивших территорию. Один был старым и беззубым, другой — молодым и голодным.

— Еще одно, — Виктор встал, разглаживая складки на одежде. — Мне нужно освятить воду. Много воды.

— Зачем? — епископ окончательно растерялся.

— Хочу открыть бани. Общественные бани «Святого Петра». Чистота — залог благочестия, не так ли? И отличное место, чтобы отмывать… грязь.

Следующая неделя прошла в лихорадке активности. Виктор не спал. Он строил империю.

«Отмывание» денег в XIII веке — это искусство. Золото, добытое рэкетом, грабежом и шантажом, нельзя просто положить в сундук. Оно должно работать. Оно должно стать «чистым».

Схема была простой и гениальной.

Церковь (в лице перепуганного Антонио) объявляла сбор средств на «ремонт собора» и «помощь бедным». Наемники Марко, теперь официально ставшие «церковной стражей», собирали эти средства. Но не с прихожан, а с купцов, борделей и игорных домов. Это называлось «добровольным пожертвованием во искупление грехов».

Купцы платили. После пожара у Альбицци никто не хотел спорить. Тем более что «церковная стража» действительно работала. Мелкая уличная преступность исчезла. Воры, не входившие в синдикат Виктора, просто пропадали. Их находили в реке, или не находили вовсе.

Город вздохнул спокойнее. Порядок стоит дорого, но хаос стоит дороже.

Виктор сидел в кабинете управляющего гильдией (бывшего владельца склада, который «внезапно» решил уйти в монастырь). На столе перед ним лежали бухгалтерские книги. Столбики цифр. Приход, расход.

Взятки страже Подеста.

Выплаты епископу.

Жалование «волкам» Марко (они стали есть лучше, одеваться лучше и стали преданнее собак).

Закупка зерна (голод — лучший способ контроля, а иметь полные амбары — значит держать город за горло).

Дверь открылась. Вошел Марко, теперь одетый в добротную кожаную броню, выбритый, с золотой серьгой в ухе.

— Хозяин, — он поклонился. Не как слуга, а как верный лейтенант. — Есть проблема.

— Проблемы — это возможности, Марко. Говори.

— Люди Альбицци. Они не успокоились. Они наняли кого-то. Говорят, из Генуи. Убийцу. Профессионала.

Виктор отложил перо. Интересно. Наемный убийца против бессмертного убийцы богов. Звучит как анекдот.

— Где он?

— Мы не знаем. Но сегодня утром нашли одного из наших парней в переулке. Горло перерезано от уха до уха. И записка приколота к груди.

Марко положил на стол кусок пергамента. Кровь на нем уже засохла.

«Уходи, пока цел. Верона не для чужаков».

Виктор рассмеялся. Искренне, весело.

— Как мило. Они пытаются играть в мои игры.

Он встал, подошел к окну. Внизу шумела рыночная площадь. Люди торговали, ругались, смеялись. Жизнь кипела. И где-то в этой толпе бродил тот, кто считал себя охотником.

— Найди его, Марко.

— Как? Он невидимка.

— У невидимки есть потребности. Он должен где-то спать, что-то есть, точить ножи. Подними всех шлюх, всех нищих, всех трактирщиков. Обещай сто флоринов за имя. Тысячу за голову.

— А если он придет за вами раньше?

Виктор повернулся. Его глаза были холодными, как лед на перевале Бреннер.

— Пусть приходит. Я давно не танцевал. Скучно стало с этими бумажками.

Вечер того же дня. Палаццо епископа.

Виктор ужинал с Антонио. Стол ломился от дичи и вина. Епископ пил много, пытаясь залить страх. Виктор пил воду. Ему нужна была ясная голова.

Внезапно свеча на столе мигнула. Сквозняк? Окна закрыты.

Инстинкт, отточенный веками, взвыл сиреной.

Движение было рефлекторным. Виктор откинулся назад вместе со стулом, падая на пол.

В ту же секунду арбалетный болт со свистом прошел там, где только что была его шея, и вонзился в запеченного гуся на блюде. Брызнул жир.

Епископ взвизгнул, ныряя под стол с грацией испуганного тюленя.

— Сиди тихо! — рявкнул Виктор, перекатываясь к камину.

Второй болт ударил в каменную кладку, высекая искры. Стреляли с балкона галереи, из темноты.

Убийца был хорош. Быстр. Бесшумен.

Виктор схватил тяжелую кочергу. Меч остался на поясе, но в узком пространстве длинный клинок — помеха.

Тень спрыгнула с балкона. Мягко, как кошка. Фигура в черном, лицо скрыто маской. В руках — два коротких кинжала. Генуэзский стиль. Ближний бой, высокая скорость, яд на лезвиях.

— Ты быстр, — голос убийцы был глухим из-за маски. — Но стар. Я вижу, как ты двигаешься. Ты устал.

— Я не устал, — Виктор поднялся, крутанув кочергу в руке. — Я просто берегу силы для твоей мамы.

Убийца бросился в атаку. Вихрь стали.

Это был не пьяный Торо и не медлительные стражи Асгарда. Это был профи. Уколы, подрезы, финты.

Виктор парировал кочергой. Железо звенело о сталь. Шаг назад, уход с линии атаки. Убийца теснил его к стене.

Один из кинжалов чиркнул по предплечью. Ткань лопнула, кожу обожгло. Яд? Вероятно. Но метаболизм бессмертного переварит и не такое. Максимум — понос утром.

— Кто тебя нанял? — спросил Виктор, блокируя удар, нацеленный в глаз. — Альбицци?

— Мертвецам не нужны имена.

— Ошибаешься. Мне нужно знать, что написать на твоей могиле.

Резкий выпад кочергой в колено. Убийца перепрыгнул удар с неестественной легкостью. Акробат. Циркач.

Он приземлился на стол, опрокидывая кубки. Епископ под столом завыл.

Виктор улыбнулся. Игра в благородство кончилась.

Рука схватила со стола тяжелый серебряный подсвечник с горящими свечами.

— Лови!

Подсвечник полетел в голову генуэзца. Тот уклонился, но горячий воск и пламя заставили его на секунду закрыть глаза.

Этого хватило. Виктор прыгнул. Не с оружием. Телом. Сбил убийцу со стола.

Они покатились по полу, сшибая стулья. Клубок тел. Удары коленями, локтями, головой. Грязная драка в партере.

Генуэзец был силен, но он был человеком. А Виктор был… чем-то иным.

Захват за горло. Пальцы сомкнулись на кадыке. Убийца захрипел, пытаясь ударить кинжалом в бок, но Виктор перехватил его руку, выкручивая запястье. Хруст. Кинжал выпал.

Второй рукой Виктор сорвал маску.

Молодое лицо. Красивое, жестокое. Глаза полны ненависти.

— Ты… кто ты? — прошептал парень.

— Я — твоя совесть, — усмехнулся Виктор.

Удар лбом в нос. Еще раз. И еще. Лицо убийцы превратилось в кровавое месиво. Он обмяк.

Виктор встал, тяжело дыша. Отряхнул одежду.

Из-под стола выглянул епископ Антонио, белый как мел.

— Он… он мертв?

— Нет. Пока нет. Он нам нужен живым. Он расскажет, кто именно из семьи Альбицци заплатил. И где они прячут золото.

Виктор подошел к столу, выдернул болт из гуся. Посмотрел на истекающую жиром птицу.

— Испортил ужин, ублюдок.

Он повернулся к лежащему без сознания убийце.

— Марко! — крикнул он в коридор, где уже слышался топот стражи (как всегда, вовремя). — Тащите веревки и каленое железо. У нас будет долгая ночь. И позовите писца. Пусть записывает. Каждое имя. Каждый флорин.

Виктор посмотрел на епископа.

— Видите, Антонио? Бог бережет нас. Но мои методы надежнее. Завтра мы нанесем визит вежливости клану Альбицци. Думаю, они захотят пожертвовать все свое состояние на… ну, скажем, на борьбу с чумой. Которая может начаться в их доме очень внезапно.

Епископ судорожно кивнул, наливая себе вина дрожащими руками. Он понял: в этом городе теперь только один хозяин. И у него нет нимба, зато есть кочерга.

Утро в Вероне началось не с петушиного крика, а с удара тарана в дубовые ворота особняка Альбицци.

Дом, стоявший в престижном районе Сан-Фермо, напоминал маленькую крепость: толстые стены, узкие окна-бойницы, личная охрана во дворе. Символ власти и денег. Но любая крепость падает, если знать, какой камень вынуть из фундамента.

Виктор не стал вынимать камень. Он просто пришел и постучал. Громко.

Удар бревна, окованного железом, сотряс улицу. Пыль посыпалась с карнизов. Стражники на стенах заметались, не понимая, что происходит. Это не была армия врага. Это была «церковная стража».

Перед воротами стояли пятьдесят человек Марко. В новой броне, с алебардами и арбалетами. А впереди, на вороном жеребце, сидел Виктор в пурпурном плаще (наследство легата, перешитое по фигуре). Рядом, на муле, трясся епископ Антонио, держа в руках свиток с сургучной печатью. Епископ выглядел так, будто его вели на казнь, но выбора у него не было.

— Именем Святого Престола! — голос Виктора, усиленный акустикой узкой улицы, прогремел как иерихонская труба. — Открывайте!

— По какому праву⁈ — завопил со стены начальник охраны Альбицци. — Это частное владение!

— По праву инквизиции! — ответ был ложью, но ложью весомой. — Мы пришли искоренить ересь и измену!

Ересь. Слово, от которого в XIII веке стыла кровь. Обвинение в ереси развязывало руки лучше, чем объявление войны. Никаких законов, никакой защиты. Только костер и конфискация.

Ворота не открылись. Охрана готовилась к обороне. Арбалетчики на стенах взводили механизмы.

— Ломайте, — спокойный кивок Марко.

Наемники подхватили таран. Раз. Два. Удар.

Дерево затрещало. Но Виктор не собирался ждать, пока они пробьют дыру. Время — деньги.

Взгляд наверх, на стену. Там, среди зубцов, мелькнуло лицо самого главы клана — старого, сухого Франческо Альбицци. Он смотрел с ненавистью и страхом.

— Франческо! — Виктор поднял руку, в которой был зажат свиток (еще одна фальшивка от Джованни). — Твой убийца запел! Он рассказал все! О договоре с дьяволом! О ядах! О заговоре против епископа!

Толпа зевак, начавшая собираться на улице, ахнула. Заговор против епископа? Это серьезно.

— Ты лжешь, пес! — провизжал старик. — Стреляйте в него! Убейте их всех!

Болт ударил в брусчатку у копыт коня. Конь всхрапнул, пятясь.

Это была ошибка. Стрелять в представителя церкви (пусть и самозваного) на глазах у всего города — это самоубийство.

— Он поднял руку на слуг Божьих! — Виктор развернулся к толпе. — Вы видели? Он хочет убить вашего епископа!

Толпа загудела. Народ не любил богатеев Альбицци. Они были ростовщиками, драли три шкуры за зерно. Увидеть их падение было мечтой каждого бедняка.

— Марко, — холодный приказ. — Очистить стены.

Арбалетчики «волков» дали залп. Слаженный, четкий. Люди на стенах посыпались вниз, как перезрелые груши. Охрана Альбицци привыкла гонять должников, а не воевать с профессионалами.

Таран ударил снова. С треском лопнул засов. Ворота распахнулись.

Двор особняка превратился в бойню. Сопротивление было коротким и бессмысленным. Наемники Альбицци бросали оружие, видя решимость нападавших. Те, кто не бросал, умирали быстро.

Виктор въехал во двор, не слезая с коня. Копыта цокали по мраморным плитам, залитым свежей кровью.

Франческо Альбицци вытащили из дома волоком. Старик брыкался, плевался, проклинал всех святых. Его дорогие одежды были порваны, седая борода выдрана клочьями. Вместе с ним вывели его сыновей — тех самых, что любили устраивать пиры во время чумы. Сейчас они выглядели жалко.

Их бросили на колени перед конем.

— Ты… ты заплатишь за это! — хрипел Франческо. — Император узнает! Подеста узнает!

— Подеста сейчас сидит в своем дворце и молится, чтобы я не пришел к нему следующим, — Виктор наклонился в седле. — А Император… Император далеко. А я здесь.

Он спрыгнул на землю. Подошел к старику. Взял его за подбородок рукой в кожаной перчатке.

— Где золото, Франческо?

— Иди к черту!

Удар коленом в лицо был коротким и жестоким. Старик опрокинулся на спину, выплевывая зубы.

— Обыскать дом, — приказ людям. — Ищите тайники. Ломайте стены, вскрывайте полы. Я хочу найти каждую монету, которую этот паук высосал из города.

Начался грабеж. Легализованный, освященный присутствием епископа грабеж. Сундуки выносили во двор. Гобелены срывали со стен. Серебряную посуду сваливали в кучу.

Антонио сидел на муле, закрыв лицо руками. Он боялся смотреть. Но он был здесь, и это главное. Его присутствие делало все законным.

Виктор подошел к куче сокровищ. Взял золотой кубок, повертел в руках. Тонкая работа. Венеция.

— Это все пойдет на благотворительность, — громко сказал он, чтобы слышали солдаты и слуги. — На восстановление храмов. И на жалование защитникам веры.

Солдаты одобрительно заревели.

— А с этими что? — Марко кивнул на семью Альбицци.

Виктор посмотрел на них. Старик, два сына, несколько женщин, сбившихся в кучу у стены.

Убить их всех? Слишком просто. Слишком… милосердно.

— Они еретики, — громко произнес Виктор. — Они якшались с колдунами и убийцами. Их души черны.

Он подошел к Франческо, который пытался приподняться.

— Я не дам тебе умереть быстро, старик. Ты будешь жить. Ты будешь нищим. Ты будешь сидеть на паперти собора, который хотел ограбить, и просить милостыню у тех, кого презирал. И каждый раз, когда тебе бросят медную монету, ты будешь помнить этот день.

Знак Марко.

— Раздеть их. До исподнего. И вышвырнуть за ворота. Пусть город посмотрит на своих бывших хозяев.

Это было страшнее казни. Для гордых аристократов стать посмешищем толпы — хуже смерти. Их выгнали на улицу, под улюлюканье черни. В них полетели грязь, гнилые овощи и камни. Их империя рухнула за один час, превратившись в пыль.

Виктор смотрел им вслед. Жалость? Нет. Это была зачистка территории.

— Хозяин, — Марко подошел с ларцом в руках. — В подвале нашли. Сейф. Там не золото. Бумаги.

Виктор открыл ларец. Долговые расписки. Векселя. Компромат на половину знатных семей Вероны.

Улыбка тронула губы.

— Золото тратится, Марко. А это… это вечно. Сжечь? Нет. Спрятать. Это наша гарантия.

Особняк Альбицци теперь принадлежал Церкви. То есть Виктору. Отличная резиденция. Немного отмыть кровь, повесить новые шторы — и можно жить.

Весть о падении дома Альбицци разлетелась по Вероне быстрее лесного пожара. К обеду город гудел. На рынках шептались, что пришел новый пророк, карающая длань Господня. Или Антихрист. Мнения расходились, но страх был общим.

Купцы сами потянулись в епископский дворец (теперь фактически штаб Виктора) с дарами. Никто не хотел повторить судьбу Франческо. Золото текло рекой.

Но главный игрок еще молчал.

Подеста Вероны, Эццелино да Романо (точнее, его наместник, сам Эццелино воевал где-то в Ломбардии), сидел в своей цитадели и кусал губы. Он терял контроль. Какой-то выскочка, прикрываясь юбкой епископа, подмял под себя город.

Вечером пришел гонец. В ливрее с гербом города.

Виктор принял его в бывшем кабинете Франческо Альбицци, сидя за огромным столом красного дерева и попивая вино из трофейного кубка.

— Его Светлость, наместник Подеста, приглашает монсеньора экзарха на пир, — гонец поклонился, стараясь не смотреть на Марко, который точил нож в углу. — В честь… э-э… чудесного спасения епископа от заговора. Завтра вечером. В Палаццо делла Раджоне.

Виктор усмехнулся в кубок.

— Чудесное спасение. Красиво сказано. Передай Его Светлости, что я буду. И епископ будет. Мы не можем пропустить такой праздник.

Гонец исчез.

— Это ловушка, — спокойно сказал Марко, пробуя лезвие пальцем. — Вас там отравят. Или зарежут. Или арбалетчики на галерее.

— Конечно, ловушка. Подеста не может позволить мне жить. Я стал сильнее его.

— Мы не пойдем?

— Мы пойдем. Нельзя обижать хозяина города отказом. Это невежливо.

Виктор встал, подошел к окну. Верона зажигала огни.

— Но мы пойдем не одни. Подготовь людей, Марко. Лучших. Пусть оденутся как слуги, как музыканты, как повара. Растворись во дворце заранее. Я хочу, чтобы когда я подниму кубок, за спиной каждого стражника Подеста стоял наш человек с ножом.

— А если они проверят всех на входе?

— Они будут искать оружие. А оружие бывает разным.

Виктор повернулся к Марко.

— Найди мне аптекаря. Того самого, у которого Альбицци покупали свои «лекарства». Он ведь еще жив?

— Жив. Сидит в подвале, трясется.

— Приведи. У меня есть для него заказ. Особый соус для мяса. Подеста любит дичь? Думаю, он оценит наше угощение.

Пир в Палаццо делла Раджоне был роскошным. Наместник Подеста, граф Орландо, решил пустить пыль в глаза. Зал был украшен знаменами, столы ломились от яств. Сотни свечей, музыканты на балконе, лучшие люди города в бархате и шелке.

Атмосфера была напряженной. Гости улыбались, но глаза их бегали. Все знали: сегодня ночью что-то случится. Два хищника сошлись в одной клетке.

Виктор сидел по правую руку от графа. На нем была черная, строгая одежда, оттеняющая бледность лица и холодный блеск глаз. Антонио сидел рядом, зеленый от страха, и пил только воду, которую принес с собой.

Граф Орландо, мужчина средних лет с хищным профилем и тонкими губами, разливался соловьем.

— Мы так рады, что Церковь наконец-то навела порядок, — говорил он, поднимая кубок. — Семья Альбицци… печальная история. Гордыня их сгубила.

— Гордыня — смертный грех, — кивнул Виктор. — Как и жадность.

— Безусловно. Но теперь, когда зло наказано, мы можем работать вместе. На благо Вероны.

— Вместе? — Виктор посмотрел на графа. — Вы имеете в виду, я буду собирать налоги, а вы будете их тратить?

Граф поперхнулся вином. Гости замерли. Музыка стихла.

— Вы дерзки, монсеньор экзарх. Для человека без сана.

— Сан — это условность. Власть — это реальность. А реальность такова, Орландо, что ваши солдаты не получают жалование уже два месяца. А мои люди едят мясо каждый день.

Лицо графа потемнело. Он поставил кубок на стол. Это был сигнал.

Двери зала захлопнулись. Стражники вдоль стен положили руки на эфесы мечей.

— Вы зашли слишком далеко, — тихо произнес граф. — Думали, я позволю вам захватить мой город? Это Верона! Здесь правят те, у кого сталь крепче!

— Именно, — Виктор остался сидеть. Он даже не потянулся к оружию. — Сталь. И ум.

— Взять его! — рявкнул граф. — И епископа тоже! Они самозванцы!

Стражники двинулись вперед. Гости в панике повскакивали с мест, опрокидывая стулья.

Но никто не успел сделать и трех шагов.

Внезапно «слуги», разносившие вино, побросали кувшины и выхватили короткие клинки, спрятанные под передниками. Музыканты на балконе достали из футляров для лютней заряженные арбалеты.

Щелк. Щелк. Щелк.

Первый ряд стражников рухнул, пронзенный болтами.

Люди Марко действовали слаженно, как часовой механизм. В зале началась резня. Но это была не хаотичная драка, а казнь. Верные графу люди падали один за другим, не успев даже обнажить мечи.

Граф Орландо вскочил, опрокидывая трон.

— Измена! — заорал он. — Ко мне!

Никто не пришел. Двери были блокированы снаружи.

Виктор медленно поднялся. Он взял со стола нож для мяса. Обычный столовый нож.

— Вы говорили о стали, Орландо? — он шагнул к наместнику.

Граф выхватил свой меч. Он был неплохим фехтовальщиком.

— Сдохни, тварь!

Выпад. Красивый, классический выпад в сердце.

Виктор просто ушел в сторону. Легко, как танцор. Перехватил руку графа, ударил локтем в запястье. Меч звякнул об пол.

Второй удар — рукоятью ножа в висок. Граф рухнул на колени.

Тишина вернулась в зал. Только стоны раненых и тяжелое дыхание. Гости жались к стенам, трясясь от ужаса. Они видели, как власть сменилась за пять минут.

Виктор подошел к графу, взял его за волосы и заставил поднять голову.

— Посмотрите на него, — обратился он к залу. — Ваш наместник. Он хотел убить посланника Папы. Он хотел пролить кровь в мирный день. Разве такой правитель достоин Вероны?

— Нет! — крикнул кто-то из «подсадных» в толпе.

— Нет! — подхватили остальные, понимая, что это единственный способ выжить.

— Церковь берет город под свою защиту! — провозгласил Виктор. — До прибытия нового, достойного правителя.

Он наклонился к уху графа.

— Ты любишь яд, Орландо? Я знаю, что в моем вине был мышьяк. Я чувствую его запах.

Граф молчал, глядя на Виктора расширенными от ужаса глазами.

— Пей, — Виктор взял со стола кубок графа (в котором, по иронии, яда не было, но Орландо этого не знал). — Пей за мое здоровье.

Граф судорожно замотал головой.

— Пей! — Виктор насильно прижал кубок к его губам. Вино полилось по подбородку.

Орландо захлебнулся, закашлялся.

— Уведите его, — бросил Виктор людям Марко. — В башню. Пусть подумает о вечном. А мы… мы продолжим пир.

Он обвел взглядом зал. Бледные лица знати, кровь на полу, трупы стражников.

— Музыканты! — крикнул он на балкон. — Играйте! Что-нибудь веселое! Жизнь продолжается!

Музыканты (те, что с арбалетами) поспешно схватили инструменты. Дрожащая, фальшивая мелодия поплыла над залом.

Гости начали садиться обратно. Они пили вино, стараясь не смотреть на тела, которые слуги (люди Марко) быстро оттаскивали в углы.

Виктор сел на место графа. Трон был жестким, неудобным. Но с него открывался отличный вид.

Антонио, сидевший рядом, трясся крупной дрожью.

— Что… что теперь будет? — прошептал он. — Рим узнает… Император узнает…

— Рим узнает то, что мы напишем, — Виктор отрезал кусок мяса тем самым ножом, которым угрожал графу. — А Император… Император умирает. Я чувствую это. Его время вышло. Приходит наше время, Антонио.

Он отправил кусок мяса в рот. Прожевал. Вкусно. Хорошо прожарено.

— Завтра мы напишем письмо Папе, — сказал он с набитым ртом. — Расскажем, как героически спасли город от тирании гибеллинов. И попросим прислать инквизитора. Для легитимности.

— Инквизитора? — епископ побледнел еще сильнее. — Но он же… он раскроет нас!

— Нет, — Виктор улыбнулся. — Он утвердит нас. Потому что мы встретим его с распростертыми объятиями и мешком золота. А если он окажется несговорчивым… что ж, в Альпах часто случаются камнепады.

Пир продолжался. Вино лилось рекой, смешиваясь с кровью на полу. Верона танцевала на костях, и дирижером этого танца был человек, который еще неделю назад спал в сугробе.

Власть. Сладкая, пьянящая, грязная власть. Она была вкуснее любого вина.

Виктор посмотрел на свои руки. Они были чистыми. Ни капли крови. В этот раз работу сделали другие. Это и есть политика. Убивать чужими руками и получать за это аплодисменты.

Он поднял кубок.

— За Верону!

— За Верону! — эхом отозвался зал.

Лицемеры. Трусы. Овцы.

Идеальная паства.

На рассвете граф Орландо «случайно» выпал из окна своей башни. Несчастный случай. Горе-то какое.

Город принял новость с пониманием. Семья Альбицци уничтожена, наместник мертв, епископ (читай — Виктор) держит власть. Порядок восстановлен. Цены на хлеб снижены (ненадолго, но эффект был).

Виктор стоял на балконе дворца, глядя на просыпающийся город.

В кармане лежало письмо, которое только что доставил запыленный гонец. Не из Рима. Из Лиона. От Иннокентия IV.

Папа был обеспокоен. Папа посылал своего человека. Кардинала Ринальдо де Сеньи. Человека, известного своей неподкупностью и жестокостью.

Конклав Теней приближался.

— Ринальдо, — прошептал Виктор, пробуя имя на вкус. — Неподкупный? Это вызов.

Он скомкал пергамент и бросил его вниз, на площадь. Ветер подхватил бумажку и понес ее по брусчатке, туда, где дворники смывали кровь после вчерашнего праздника.

Нужно подготовиться. Бухгалтерские книги должны быть идеальными. Золото — расфасовано по мешкам. А яд… яд лучше держать под рукой. На всякий случай.

Игра переходила на новый уровень.

— Марко! — не оборачиваясь, позвал он.

— Да, хозяин?

— Готовь парадный эскорт. Мы едем встречать гостя. И надень что-нибудь красное. Кардиналы любят красный цвет. Он напоминает им о мучениках. Или об аде.

Виктор усмехнулся.

— Мы устроим ему такой прием, что он забудет, зачем приехал. А когда вспомнит, будет уже поздно.

День начинался. Солнце золотило купола соборов. Красиво. Почти как в Асгарде, только здесь боги не умирают, потому что они сделаны из золота и лжи. А это самый прочный материал во вселенной.

— Ну, здравствуй, новый день, — сказал Виктор солнцу. — Попробуй меня убить.

Верона замерла. Это была не тишина перед грозой, а тишина кролика, увидевшего тень ястреба. Улицы опустели. Ставни были закрыты наглухо, словно жители надеялись, что если они не будут смотреть наружу, то беда пройдет мимо.

Беда въезжала в город через Порта Нуова.

Процессия была скромной по римским меркам, но пугающей по сути. Никаких шутов, музыкантов или пьяных ландскнехтов. Только два десятка всадников в черных плащах с серебряными крестами — папская гвардия. Люди, которые не улыбаются и не берут взяток (по крайней мере, мелких).

А в центре, на белом муле, ехал он. Кардинал Ринальдо де Сеньи.

Человек-скала. Человек-приговор. Его красная мантия казалась пятном свежей крови на сером камне мостовой. Лицо — вырубленное из гранита, с глубокими складками у рта и глазами, в которых плескался ледяной огонь фанатизма. Он не смотрел по сторонам. Он смотрел вперед, сквозь стены, сквозь души, видя только грех, который нужно выжечь.

Виктор наблюдал за процессией из окна башни епископского дворца. Стекло было холодным под ладонью.

— Он приехал убивать, — тихо произнес Марко, стоявший за плечом. — Я вижу это по их посадке. Они держат руки на оружии.

— Он приехал судить, — поправил Виктор, не отрывая взгляда от красной фигуры. — А суд — это торговля. Вопрос лишь в цене.

— У таких нет цены. Говорят, Ринальдо сжег собственного брата за ересь.

— У каждого есть цена, Марко. Просто у некоторых она измеряется не в золоте, а в страхе. Или в амбициях. Или в вере, что они спасают церковь, заключая сделку с дьяволом.

Виктор отошел от окна. Оправил манжеты черного камзола. На этот раз никакой роскоши. Скромность. Аскетизм. Образ верного пса, охраняющего господское добро.

— Антонио готов?

— Епископ сидит в часовне и молится. Его трясет так, что стук зубов слышен в коридоре.

— Пусть трясется. Страх выглядит как смирение. Это нам на руку.

Встреча была назначена в ризнице кафедрального собора. Не в парадном зале, где можно устроить спектакль, а в сердце святыни, где пахнет воском, пылью веков и молчанием Бога. Психологический ход кардинала. На своей территории он сильнее.

Виктор вошел в ризницу. Полумрак. Высокие своды тонули в темноте. Единственный источник света — огромный канделябр на столе, заваленном свитками.

Ринальдо стоял спиной к входу, рассматривая распятие на стене. Он не обернулся на звук шагов. Он ждал. Пауза затягивалась. Минута. Две. Это была проверка. Кто заговорит первым? Кто проявит слабость?

Терпение — добродетель бессмертных. Виктор молчал, скрестив руки на груди, изучая профиль гостя. Орлиный нос, тонкие губы, жилка, пульсирующая на виске. Кардинал был не так стар, как казался издали. Лет пятьдесят. Самый сок для большой политики.

— Монсеньор делла Торре мертв, — голос Ринальдо прозвучал внезапно, сухо, без интонаций. Он не спрашивал. Он утверждал.

Кардинал медленно повернулся. Его глаза впились в лицо Виктора, пытаясь просверлить череп насквозь.

— Мы нашли обломки кареты, — продолжил он. — В горах. Вороны хорошо поработали, но печать легата не гниет.

— Истинно так, Ваше Высокопреосвященство, — спокойный кивок. Никакой паники. Никакого отрицания. — Монсеньор погиб. Трагическая случайность. Оползень. Кары небесные не выбирают жертв по сану.

— И тем не менее, здесь, в Вероне, от его имени правит человек без прошлого. Человек, который носит его кольцо. Человек, который сжег половину знати и отравил наместника Императора.

Ринальдо шагнул ближе. От него пахло дорогим ладаном и… железом. Под сутаной, вероятно, была кольчуга.

— Кто ты? — вопрос прозвучал как удар хлыста. — Еретик? Колдун? Самозванец?

— Я — необходимость, — Виктор выдержал взгляд. Не моргнул. — Церкви нужны руки, кардинал. Руки, которые не боятся грязи. Монсеньор делла Торре был святым человеком, но он был слаб. Он вез буллы. Я привез порядок.

— Порядок? — Ринальдо усмехнулся, и эта усмешка была страшнее его гнева. — Ты называешь порядком резню на пиру? Ты превратил Верону в скотобойню. Ты нарушил все законы — божеские и человеческие. Ты присвоил власть, которая принадлежит Риму.

— Я сохранил власть для Рима! — голос Виктора стал жестче, наполнился сталью. — Посмотрите вокруг, кардинал. Что вы видите? Город, который платит десятину день в день. Еретиков-катаров, которые исчезли из подвалов. Гибеллинов, которые боятся поднять голову.

— Ценой крови.

— Кровь — это чернила истории. Вы знаете это лучше меня. Вы сожгли своего брата, не так ли? Ради чистоты веры. Я сделал то же самое. Я вырезал гангрену, чтобы спасти тело.

Ринальдо замолчал. Упоминание брата задело его. Желваки на скулах дрогнули.

— Ты дерзок, — тихо произнес он. — Слишком дерзок для того, кто стоит в шаге от костра. Моя гвардия у дверей. Одно слово — и тебя закуют в цепи. Твоего ручного епископа лишат сана, а тебя протащат лошадьми по той самой площади, где ты казнил Альбицци.

Блеф? Нет. Он сделает это. Он фанатик. Фанатики не боятся последствий.

Нужно менять тактику. Логика веры здесь не работает. Нужна логика войны. И логика золота.

Виктор медленно подошел к столу. Взял тяжелую, обитую кожей книгу, которую принес с собой.

— Вы можете убить меня, — голос стал тихим, вкрадчивым. — Это легко. Я один, без оружия (ложь, кинжал всегда в рукаве), в вашем распоряжении. Но прежде чем вы отдадите приказ, загляните сюда.

Книга с глухим стуком легла на стол перед кардиналом.

— Что это? — Ринальдо брезгливо посмотрел на переплет.

— Бухгалтерия. Истинная бухгалтерия Вероны. Не те сказки, что посылали в Рим раньше.

Кардинал помедлил, потом открыл книгу. Его взгляд побежал по строкам. Цифры. Огромные цифры. Доходы от торговли шерстью, от речной пошлины, от конфискованного имущества гибеллинов.

— Это… за месяц? — его брови поползли вверх.

— За неделю, Ваше Высокопреосвященство. Верона богаче, чем вы думаете. Гораздо богаче. Но это золото течет только потому, что я держу шлюзы открытыми.

Виктор наклонился над столом, опираясь руками на столешницу. Теперь они были лицом к лицу. Два игрока над картой.

— Уберите меня — и шлюзы закроются. Гильдии взбунтуются. Наемники, которым я плачу из своего кармана, разнесут город по камешку. А через три дня здесь будет Фридрих.

— Император слаб. Он умирает.

— Раненый лев опаснее всего. У него сто тысяч мечей в Ломбардии. Если Верона падет, дорога на Рим будет открыта. Вы готовы рискнуть Святым Престолом ради принципа? Ради наказания одного «самозванца»?

Ринальдо закрыл книгу. Его пальцы поглаживали кожаный переплет. Он думал. Весы в его голове качались. На одной чаше — закон, канон, справедливость. На другой — золото, безопасность, геополитика.

— Ты предлагаешь сделку, — констатировал он. — Ты покупаешь себе жизнь.

— Я покупаю вам победу. Представьте, кардинал. Вы возвращаетесь в Рим не с головой мятежника, которая ничего не стоит, а с ключами от Севера. С казной, полной золота для крестового походы. С городом, который верен Папе как никогда. Кто станет героем? Кто станет правой рукой Понтифика?

Искушение. Самый древний яд. Ринальдо был фанатиком, но он был и политиком. Амбиции боролись с догмой.

— А что взамен? — спросил он, не поднимая глаз.

— Мелочь. Легитимность. Признайте мои полномочия. Не как самозванца, а как… скажем, временного администратора, назначенного в чрезвычайных обстоятельствах.

— Это невозможно. Ты мирянин. У тебя нет сана.

— Так дайте мне его.

Тишина в ризнице стала звенящей. Свеча треснула, выбросив искру.

— Ты хочешь сан? — Ринальдо поднял глаза. В них было удивление и… уважение? — Ты, убийца, вор и шантажист?

— А разве апостол Петр не носил меч? Разве церковь не строится на камне? Я буду вашим камнем, кардинал. Я буду тем, кто делает грязную работу, чтобы ваши руки оставались чистыми для молитвы.

Виктор вытащил из-за пазухи второй документ. Пергамент.

— Здесь прошение епископа Антонио об отставке. По состоянию здоровья. Бедняга так настрадался… Сердце может не выдержать в любой момент. Кафедра станет вакантной.

— Ты хочешь стать епископом? — Ринальдо усмехнулся. — Сразу? Без семинарии, без рукоположения?

— Времена требуют быстрых решений. Я знаю латынь. Я знаю Писание (лучше многих, я видел, как его писали). И я знаю, как управлять людьми.

Кардинал отошел от стола. Он начал мерить шагами ризницу. Его тень металась по стенам, как огромная летучая мышь.

Он боролся с собой. Это было видно по сжатым кулакам, по шевелению губ.

— Если я соглашусь… — начал он, остановившись у распятия. — Если я закрою глаза на твое прошлое… на смерть легата… на все это. Ты должен дать клятву.

— Какую?

— Личную клятву верности мне. Не Папе. Мне.

Вот оно. Крючок. Ринальдо тоже играл в свою игру. Он хотел не просто вернуть город Риму, он хотел личную армию, личный кошелек. Он метил на папский тиару в будущем. И ему нужен был свой «цепной пес».

Виктор едва сдержал улыбку. Это было даже лучше, чем он ожидал. Связать себя с кардиналом-карьеристом — значит получить защиту на самом верху.

— Я клянусь, — Виктор опустился на одно колено. Театрально, но искренне. — Мой меч — ваш меч. Мое золото — ваше золото. Верона будет вашим оплотом.

Ринальдо повернулся. Он подошел к коленопреклоненному Виктору. Протянул руку с кардинальским перстнем.

— Целуй.

Это был момент истины. Подчинение. Признание иерархии. Для кого-то — унижение. Для Виктора — просто часть ритуала. Как рукопожатие перед боем.

Губы коснулись холодного камня.

— Встань, — голос Ринальдо изменился. Теперь это был голос сюзерена, говорящего с вассалом. — Завтра мы проведем церемонию. Антонио «заболеет» сегодня ночью. Мы объявим, что Папа даровал тебе особые диспенсации. Ты будешь рукоположен в диаконы, священники и епископы. За один день.

— Per saltum, — кивнул Виктор. — Скачок. Это случалось в истории.

— Это будет скандал. Но золото смягчит удар. Ты подготовил «пожертвование» для Рима?

— Обоз уже стоит во дворе. Десять телег. Шерсть, серебро, специи.

Ринальдо кивнул. Жажда в его глазах погасла, уступив место холодному расчету.

— Хорошо. Но помни, Виктор (или как тебя там звать на самом деле). Ты теперь мой. Если ты предашь меня, если утаишь хоть один флорин… я не пришлю убийц. Я пришлю отлучение. И тогда тебя разорвут твои же собственные псы.

— Я понимаю правила игры, Ваше Высокопреосвященство. Предают только те, кому невыгодно быть верным. Мне — выгодно.

— Иди. Готовь собор. И убери трупы, если они еще где-то валяются. Завтра здесь должно пахнуть святостью, а не бойней.

Виктор поклонился и направился к выходу. У самой двери голос кардинала остановил его.

— Постой.

Оборот.

— Что с легатом? На самом деле? — Ринальдо смотрел прямо в глаза. — Ты убил его?

Момент истины. Врать сейчас — значит проявить неуважение к интеллекту партнера.

— Я нашел его мертвым. Но если бы он был жив… я бы помог ему встретиться с Богом. Он был дураком, кардинал. А дураки опаснее врагов.

Ринальдо медленно кивнул. Этот ответ его удовлетворил.

— Иди.

Виктор вышел в прохладу ночи. Дверь ризницы закрылась за спиной с тяжелым стуком.

Вдохнуть полной грудью. Воздух пах жасмином и ночной рекой. Напряжение, державшее мышцы в тонусе последний час, начало отпускать.

Победа.

Не мечом, а словом. Не силой, а жадностью. Самая чистая, самая изящная победа из всех.

В тени галереи ждал Марко. Он нервно грыз травинку.

— Ну? — спросил он, видя спокойное лицо хозяина. — Мы бежим или режем их?

— Мы празднуем, Марко.

Виктор хлопнул наемника по плечу.

— Готовь людей. Завтра у них будет много работы. Охранять церемонию, раздавать хлеб толпе и следить, чтобы никто не плюнул в сторону нового епископа.

— Нового епископа? — челюсть Марко отвисла. — Кого?

— Меня, идиот.

Наемник замер, переваривая информацию. Потом его лицо расплылось в широкой, щербатой улыбке.

— Епископ… — он хохотнул. — Святая Дева, этот мир точно сошел с ума.

— Мир всегда был сумасшедшим, Марко. Мы просто научились этим пользоваться.

— А что с Антонио?

— Антонио? Ах да. Бедный Антонио. Ему нужно лекарство от сердца. То самое, что ты приготовил для графа, но не использовал. Пусть выпьет перед сном. Во сне умирать не страшно.

Жестоко? Возможно. Но Антонио знал слишком много. И он был слабым звеном. В новой конструкции не было места слабым звеньям.

— Сделаю, — Марко кивнул. Никаких вопросов. Приказ есть приказ.

Виктор посмотрел на небо. Звезды сияли ярко, равнодушно. Те самые звезды, что отражались в полу тронного зала Одина.

«Ты смотришь, дед?» — мысленно спросил он. — «Смотри, как надо управлять миром. Без копья, без волков, без пафоса. Просто книга прихода и расхода. И немного человеческой подлости».

Он двинулся по галерее прочь. Шаги звучали уверенно. Завтра он наденет митру. Завтра он станет пастырем.

Волк в овечьей шкуре? Нет. Это слишком мелко.

Пастух, который ест своих овец. Вот кто он теперь.

И это была лучшая роль за последние триста лет.

Рассвет над Вероной в тот день был не золотым, а кроваво-красным. Солнце пробивалось сквозь дымку, окрашивая черепичные крыши, воды Адидже и шпили соборов в цвет густого, венозного багрянца. Природа словно знала, что сегодня в городе коронуют чудовище, и надела праздничный наряд палача.

В ризнице кафедрального собора Санта-Мария-Матриколаре пахло не святостью, а удушливой смесью воска, накрахмаленного льна и дорогого парфюма, призванного скрыть запах страха, исходящий от клириков.

Подготовка к спектаклю шла полным ходом.

Тяжелая парчовая мантия легла на плечи, придавив их грузом ответственности (или, скорее, золотых нитей). Ткань была жесткой, холодной, расшитой сценами мученичества святых. Какая ирония. Святые умирали за правду, а этот наряд надевали на того, кто сделал ложь своим ремеслом.

Под мантией, невидимая для глаз паствы, скрывалась тонкая миланская кольчуга. Легкая, прочная, способная остановить кинжал фанатика. Потому что вера — это хорошо, а сталь — надежнее.

Руки, привыкшие держать меч, теперь были унизаны перстнями. Сапфир, изумруд, рубин. Каждый камень — чья-то жизнь, чья-то дань, чей-то страх. Пальцы скользнули по гладкому золоту. Чужеродное ощущение. Металл оружия всегда грелся от руки, становился продолжением тела. Золото оставалось холодным. Равнодушным.

— Ваше Преосвященство, — голос служки дрожал. Мальчишка лет двенадцати, с глазами, полными благоговения, протягивал епископский посох. — Пора. Кардинал ждет у алтаря.

Взгляд в зеркало. Старое, мутное венецианское стекло в бронзовой раме отражало фигуру, от которой хотелось перекреститься. Высокий, статный, в облачении, сверкающем, как сокровищница дракона. Лицо — бледное, спокойное, с печатью аскетизма и мудрости. Никто бы не узнал в этом лике того, кто вчера ломал пальцы наемному убийце.

Маска прилипла намертво.

— Идем, — голос звучал гулко под сводами.

Шаг из полумрака ризницы в неф собора был подобен выходу на арену.

Орган (новинка, привезенная с севера) взревел, сотрясая воздух. Тысячи свечей, зажженных по приказу Марко (за счет конфискованного имущества Альбицци), превратили пространство храма в море огня. Свет дрожал, плясал на золотых окладах икон, на витражах, на лицах людей.

Толпа. Она была повсюду. Знатные горожане в первых рядах — в бархате и мехах, с натянутыми улыбками. Те самые, что вчера дрожали на пиру, сегодня пришли целовать руку новому хозяину. За ними — гильдии, купцы, ремесленники. И дальше, до самых дверей, и даже на площади снаружи — чернь. Народ. Паства.

Они смотрели. Тысячи глаз. В них не было любви. В них была жажда чуда и страх перед силой. Они знали: человек, идущий к алтарю, уничтожил старую власть за неделю. Они видели в нем не пастыря, а вожака стаи.

Путь по центральному проходу был долгим. Красная ковровая дорожка глушила шаги. Словно идешь по крови.

Справа мелькнуло лицо Марко. Капитан «церковной стражи» стоял у колонны, положив руку на эфес нового, украшенного камнями меча. Он подмигнул. Едва заметно. Жест сообщника. «Все чисто, босс. Никаких ножей».

Слева — бывший епископ Антонио. Бледный, осунувшийся, в простой одежде каноника. Он смотрел в пол, шепча молитвы. Он выжил, и это было его главным достижением. Теперь он будет послушной тенью, подписывающей бумаги, пока новый епископ занят «высокими материями».

Впереди, на возвышении алтаря, ждал Кардинал Ринальдо. В полном облачении, в красной шапке, похожий на статую правосудия. Его лицо было непроницаемым. Он играл свою роль блестяще. Для него это тоже был триумф — он приводил к присяге самого опасного человека в Италии.

Колени коснулись бархатной подушечки перед алтарем. Жест смирения. Самая сладкая ложь из всех возможных. Склонить голову не потому, что ты слаб, а потому, что так удобнее боднуть врага в живот.

Латынь полилась сверху, как густой мед.

— … Ego, Rinaldus, Sanctae Romanae Ecclesiae Cardinalis…

Слова о божественной благодати, о преемственности апостолов, о святом духе. Красивые слова. Древние заклинания, призванные легитимизировать власть одних людей над другими.

В нос ударил запах ладана. Густой, дурманящий. Он напоминал дым опиума в притонах Востока. Церковь знала, как одурманить толпу. Зрение, слух, обоняние — все чувства были атакованы, подавлены величием момента.

— … Accipe anulum, fidei signaculum…

Кардинал взял со столика перстень. Не тот, краденый у легата (тот теперь лежал в надежном тайнике как сувенир), а новый. Епископский перстень Вероны. Огромный аметист в оправе из черненого серебра.

Рука протянулась. Холодный металл скользнул на палец. Сжал плоть. Кольцо власти. Теперь официально.

— … Accipe mitram…

Митра. Высокий головной убор, символ связи с небом. Кардинал водрузил ее на голову. Тяжелая. Расшитая жемчугом. Она давила на виски, словно корона, сделанная из свинца.

Ринальдо наклонился, якобы для ритуального поцелуя мира. Его губы едва коснулись щеки, но шепот обжег ухо:

— Помни клятву. Золото должно быть в Риме через неделю. Иначе этот посох станет колом в твоем сердце.

— Аминь, — шепот в ответ. — Золото уже в пути. А кол оставьте для вампиров, Ваше Высокопреосвященство. Я предпочитаю вино.

Кардинал отстранился. На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Ecce Episcopus vester! — провозгласил он, поворачиваясь к толпе и указывая на коленопреклоненную фигуру. — Вот Епископ ваш!

Толпа выдохнула. Единый, мощный звук, похожий на шум прибоя.

— Gloria! — грянул хор кастратов с балкона. Их голоса, неестественно высокие, чистые, ангельские, взвились под купол, отражаясь от мозаик.

Нужно встать.

Подъем с колен был медленным, величественным. Мантия расправилась, волнами спадая вниз. Посох — тяжелый, золотой, с навершием в виде свернувшейся змеи (случайность? или ювелир что-то знал?) — ударил в пол.

Стук.

Звук, который услышали даже в задних рядах. Звук власти.

Разворот к народу.

Вот они. Овцы. Они ждали благословения. Ждали чуда. Ждали, что этот человек в золоте избавит их от голода, чумы и войны. Наивные. Он принесет им войну, но такую, на которой они заработают. Он принесет им не голод, а дисциплину. А чума… ну, с чумой можно договориться, если вовремя сжигать кварталы бедноты.

Правая рука поднялась для благословения. Два пальца вверх. Жест, который делали императоры и святые.

— Benedicat vos… — голос, усиленный акустикой собора, заполнил собой всё.

Взгляд скользнул по лицам в первых рядах. Там стояли выжившие аристократы. Они кланялись. Низко. Подобострастно. Они боялись. Они видели не епископа, они видели тень Альбицци за его спиной. Они видели пепел сожженных складов.

Страх — самый надежный фундамент. Любовь проходит, вера слабеет, а страх за собственную шкуру остается с человеком до последнего вздоха.

Церемония завершилась. Процессия двинулась к трону.

Епископская кафедра. Мраморное кресло с высокой спинкой, стоящее в абсиде, под огромным витражом.

Подъем по ступеням. Одна. Вторая. Третья.

Ощущение дежавю накрыло волной.

Каменный пол. Холод. Ощущение всемогущества.

Асгард. Тронный зал. Хлидскьяльв.

Там, во сне, была пустота и звезды. Здесь — толпа и свечи. Там было тело убитого бога у ног. Здесь — живой кардинал рядом, ставший союзником.

Но суть была та же.

Вершина пищевой цепи.

Разворот. Тело опустилось на мраморное сиденье. Камень был холодным даже сквозь слои парчи и льна. Подлокотники, вырезанные в виде львиных голов, легли под ладони. Пальцы сжали холодный камень.

Поза. Расслабленная, но властная. Нога на ногу? Нет, это неприлично для епископа. Но откинуться на спинку, позволить себе секундную слабость, секундный триумф — можно.

Голова слегка склонилась набок. Усталая, циничная ухмылка тронула губы, но тут же спряталась в уголках рта, превратившись в благостную полуулыбку мудреца.

Взгляд поднялся вверх.

Над троном, в огромном круглом окне-розе, сиял витраж. Христос Пантократор. Вседержитель. Бог в золотом сиянии, с книгой судеб в руках, смотрящий вниз строго и осуждающе.

Встреча взглядов. Нарисованного Бога и живого «святого».

«Ну что?» — мысль, острая как игла, пронзила сознание. — «Ты смотришь? Тебе нравится шоу? Я старался. Костюмы, массовка, спецэффекты. Все как ты любишь. Кровь и золото».

Внутри грудной клетки, там, где у нормальных людей живет совесть, разрастался смех. Холодный, звенящий смех Виктора Крида. Он пузырился шампанским, щекотал нервы.

Он обманул их всех. Рим. Империю. Город. Небо.

Он сидел на троне, держа в руках судьбу региона, и он был абсолютно, кристально пуст внутри.

Но это была комфортная пустота. Пустота хищника, который сыт и лежит на солнце.

Левый глаз едва заметно дрогнул. Подмигивание. Короткое, наглое, святотатственное подмигивание нарисованному Вседержителю.

«Теперь это мой приход, папаша. Подвинься».

Хор грянул «Te Deum». Звук обрушился лавиной, заглушая мысли.

Ринальдо склонился к уху:

— Поздравляю, брат мой. Ты теперь один из нас. Князь Церкви.

— Нет, Ринальдо, — ответ был тихим, утонувшим в пении. — Я не князь. Я — управляющий. А у управляющего всегда есть процент.

Взгляд скользнул поверх голов толпы, к открытым дверям собора. Там, на площади, сияло солнце. Майское солнце 1250 года.

Впереди была вечность. Интриги, войны, крестовые походы, чума, Ренессанс. Столько возможностей. Столько идиотов, которых можно использовать. Столько вина, которое можно выпить.

Виктор поудобнее устроился на троне. Жесткое сиденье. Надо будет приказать подложить подушку. Из бархата Альбицци.

Где-то далеко, на границе слышимости, зазвонил колокол. Тревожно. Набатом.

Вероятно, гонцы Фридриха. Или очередная война соседей.

Плевать.

Теперь у него есть ключи от рая. И он собирается сменить в них замки.

Рука, унизанная перстнями, поднялась и перекрестила толпу. Широко. Размашисто.

Игра началась.

И на этот раз дилер не жульничал. Он просто владел казино.

Свет витража падал на лицо, окрашивая его в разноцветные блики. Красный, синий, золотой. Лицо демона в одежде святого.

Аминь.

Верона задыхалась. Но не от чумы и не от страха, как неделю назад, а от дыма. Густого, черного, жирного дыма, который стелился по черепичным крышам района Сан-Дзено, оседая сажей на белье прачек и лицах прохожих. Этот запах был слаще ладана. Запах серы, каленого железа и горящего угля. Запах войны.

Епископская мантия осталась во дворце. Здесь, среди молотов и наковален, шелк и парча были бесполезны, как молитва против арбалетного болта. Грубая кожаная куртка, пропитанная потом и маслом, тяжелые сапоги, фартук из бычьей шкуры — вот истинное облачение пастыря, решившего превратить свое стадо в волчью стаю.

Арсенал был сердцем города. Гнилым, аритмичным, ожиревшим сердцем, которое срочно требовало хирургического вмешательства.

Кузница мастера Бернардо, считавшаяся лучшей в городе, напоминала преисподнюю, которой управляли пьяные черти. Жар от горнов бил в лицо волной, опаляя брови. Грохот стоял такой, что собственные мысли казались шепотом. Подмастерья, чумазые, тощие, суетились с клещами, таская заготовки, пока сам мастер — огромная гора плоти с бородой, в которой застряла окалина, — важно восседал на табурете, попивая вино и раздавая ленивые указания.

— Ваше Преосвященство! — Бернардо попытался встать, опрокинув кружку. Его глаза округлились при виде «Епископа» в одежде кожевника. — Мы… мы не ждали…

— Сидеть, — голос перекрыл гул мехов. — Я пришел не благословлять, а проверять. Покажи, что вы наковали за неделю.

Мастер расплылся в самодовольной улыбке. Он махнул рукой, и двое подмастерьев с натугой подтащили к столу деревянный ящик. Крышка откинулась. Внутри, на соломе, лежали мечи. Длинные, с витиеватыми гардами, украшенными гравировкой.

Бернардо взял один клинок, любовно протер его тряпкой.

— Лучшая сталь в Ломбардии, монсеньор! Смотрите, как играет свет. Баланс — идеальный. Эфес украшен серебром…

Рука в перчатке перехватила оружие. Тяжелое. Слишком тяжелое у острия. Металл холодил ладонь, но этот холод был обманчив. Взгляд скользнул по лезвию. Неровная ковка. Микроскопические трещины у гарды — там, где металл перегрели, а потом слишком быстро остудили. «Узор», которым так гордился мастер, был не следствием многослойной ковки, а результатом травления кислотой для красоты.

Бутафория. Блестящая игрушка для парадов, которая сломается от первого же удара о качественный щит.

— Это дерьмо, — меч со звоном полетел на каменный пол.

Улыбка Бернардо сползла, сменившись багровым гневом, который он с трудом давил в присутствии новой власти.

— Дерьмо? — просипел он. — Мой дед ковал для самого Барбароссы! Это искусство! Каждый меч уникален!

— В том и проблема. Уникальность — это порок. Мне не нужно искусство, Бернардо. Мне нужна эффективность.

Шаг к горну. Жар обжег кожу. Взгляд внутрь, в сердце огня. Температура недостаточна. Они греют железо, как бабы греют суп. Они не плавят его, они его мучают.

— Ты называешь себя мастером? — рука схватила клещи, выхватывая из огня заготовку — раскаленный докрасна брусок. — Смотри сюда. Видишь эти черные прожилки? Это шлак. Грязь. Твои печи — это камины для обогрева ног. Они не дают жара, чтобы выжечь примеси.

Брусок лег на наковальню.

— Дай молот.

Подмастерье, трясясь, протянул тяжелую кувалду.

Рукоять легла в ладонь привычно. Мышечная память, накопленная за столетия войн, включилась мгновенно. Замах. Удар.

Звон был глухим, «ватным». Металл сплющился, но по краям пошли трещины.

— Видишь? — палец (в перчатке) ткнул в разрыв. — Это «сухое» железо. В нем слишком много углерода в одном месте и мало в другом. Оно хрупкое, как стекло. Если солдат пойдет с этим в бой, он умрет. А если мой солдат умрет из-за того, что ты поленился раздуть меха, — умрешь ты.

Бернардо засопел.

— Мы делаем как умеем! Лучше нельзя! Нужен уголь с севера, нужна руда из Штирии…

— Нужны мозги, а не руда.

Поворот к стене, где висел уголь. Мелком, валявшимся на столе, на закопченной стене начали появляться линии. Грубые, резкие штрихи.

— Сносишь эти печи. Строишь новые. Выше. В три роста человека. Сверху — загрузка руды и угля слоями. Снизу — поддув. Не ручными мехами, от которых у твоих парней грыжа, а водяным колесом.

— Водяным? — мастер моргал, глядя на чертеж. — Река в ста шагах…

— Пророешь канал. Поставишь колесо. Вал с кулачками будет давить на огромные меха. Постоянный поток воздуха. День и ночь. Температура поднимется такая, что железо потечет как вода. Жидкий металл.

В кузнице повисла тишина. Жидкое железо? Это звучало как ересь. Как алхимия.

— Шлак всплывет, — продолжил голос, жесткий, как удар хлыста. — Ты сольешь его. А чистое железо пойдет в формы. Стандартизированные формы. Мне не нужны разные мечи. Мне нужно пять тысяч одинаковых клинков. Коротких. Толстых в обухе. Колющих.

— Но… это же работа на годы! Перестройка…

— У тебя неделя.

Бернардо побагровел еще сильнее. Его профессиональная гордость, вскормленная лестью и отсутствием конкуренции, взбунтовалась.

— Я глава цеха! — рявкнул он, забыв о страхе. — Я не буду слушать бредни какого-то… епископа, который молот видел только на картинке! Вы ничего не смыслите в стали!

Это была ошибка. Фатальная.

Виктор медленно положил мел. Подошел к мастеру. Бернардо был здоровым мужиком, но перед этим взглядом он вдруг почувствовал себя маленьким и рыхлым.

Рука Виктора молниеносно схватила «шедевральный» меч, лежавший на столе. Тот самый, дамасский.

— Встань в стойку, — приказ.

— Что?

— Защищайся. Ты же говоришь, это отличный меч. Докажи.

Бернардо попятился, хватая со стойки тяжелый молот. Он был в ужасе, но загнан в угол.

Замах мечом. Бернардо выставил молот, пытаясь блокировать.

Удар пришелся не по человеку. По рукояти молота. Сталь врубилась в дерево… и дзынь! Лезвие с жалобным звоном лопнуло посередине. Обломок отлетел в угол, едва не задев подмастерье.

В руках у Виктора остался только эфес с огрызком клинка.

— Мусор, — он швырнул обломок под ноги мастеру. — Ты продаешь смерть своим защитникам. Это измена.

Охрана — два «волка» Марко, стоявших у входа — шагнула вперед.

— В кандалы его, — Виктор вытер руки тряпкой. — И в выгребную яму. Пусть чистит городские сортиры. Может, в дерьме он разбирается лучше, чем в металле.

— Нет! Пощадите! — Бернардо упал на колени, хватая «Епископа» за сапог. — Я сделаю! Я построю печь! Я все понял!

Сапог отшвырнул его руку.

— Поздно. Ты упустил шанс стать богатым. Теперь ты будешь примером.

Взгляд на подмастерьев. Те стояли, бледные как смерть, вжимаясь в стены.

— Кто из вас умеет читать чертежи?

Вперед вышел тощий парень с умными, испуганными глазами.

— Я… я могу, Ваше Преосвященство.

— Как тебя зовут?

— Леонардо.

— Теперь ты глава цеха, Леонардо. Если через неделю печь не заработает — пойдешь чистить ямы вслед за своим учителем. Если заработает — озолочу. Действуй.

Разворот на каблуках. Выход из душного ада кузницы на улицу.

Воздух снаружи был не намного лучше. Верона воняла.

Узкие улочки района ремесленников были покрыты слоем грязи по щиколотку. Помои выливали прямо из окон. Дохлая кошка валялась в канаве, раздутая, облепленная мухами. Свиньи рылись в кучах отбросов прямо у дверей домов.

Средневековье. Романтика, чтоб ее.

Виктор остановился, глядя на этот свинарник. Он помнил, как вымирали города. Как Черная Смерть приходила тихо, невидимо, и забирала половину населения просто потому, что идиоты не мыли руки и пили воду из реки, куда гадили их соседи.

Холера, тиф, дизентерия. Армии погибали не от мечей, а от кровавого поноса.

Потерять свою новую армию из-за микробов в планы не входило.

— Марко! — окрик был резким.

Капитан стражи возник рядом, жуя яблоко. Он выглядел довольным новой жизнью: сытый, в дорогом дублете.

— Да, босс?

— Что это? — жест рукой, указывающий на улицу.

— Эм… улица? Грязь. Как обычно.

— Это не грязь, Марко. Это смерть. С сегодняшнего дня вводим новые законы.

Марко перестал жевать.

— Законы? Опять налоги?

— Хуже. Санитария.

Виктор пошел по улице, перешагивая через лужи нечистот. Марко семенил следом.

— Пиши, или запоминай, если умеешь. Первое: запретить выливать помои на улицу. Штраф — пять флоринов. За повторное нарушение — пять ударов плетью. На площади. Публично.

— Народ взбунтуется, босс. Куда им лить?

— В бочки. Каждое утро будет проезжать телега-говновоз. Вывозить за город, на поля. Крестьянам нужно удобрение, городу нужна чистота. Организуй артель ассенизаторов. Плати им хорошо, работа паскудная.

— Понял. Говновозы.

— Второе: вода. Запретить брать воду из Адидже ниже по течению от красилен и боен. Только из колодцев или верхних источников. Поставь стражу у реки. Кто наберет ведро гнилой воды — выльешь ему на голову.

— Жестоко.

— Справедливо. Третье: трупы животных. Убирать немедленно. Сжигать. За крыс платить по монете за хвост. Пусть мальчишки ловят.

Они вышли на небольшую площадь. Здесь было почище, но вонь все равно висела в воздухе.

Виктор остановился у фонтана. Вода была мутной, зеленоватой.

— И известь, — пробормотал он. — Нам нужно много негашеной извести. Засыпать выгребные ямы.

Марко почесал затылок.

— Босс, вы епископ или лекарь? Зачем нам эта возня? У нас есть стены, у нас есть мечи…

Виктор повернулся к нему. Взгляд был тяжелым, усталым.

— Марко, ты когда-нибудь видел, как армия в десять тысяч человек превращается в стадо дрищущих скелетов за три дня? Я видел. Я видел, как короли умирали в собственных экскрементах, моля о глотке чистой воды. Невидимый враг страшнее генуэзского убийцы. Он не промахивается.

Он зачерпнул горсть воды из фонтана, понюхал и с отвращением стряхнул капли.

— Мы строим не просто банду, Марко. Мы строим Машину. А машину нужно смазывать и чистить. Верона должна стать самым чистым городом в Италии. Пусть над нами смеются. Пусть называют «чистюлями». Но когда их города вымрут от чумы, мы придем и заберем их золото.

— Вы говорите как пророк, — хмыкнул наемник.

— Я говорю как практик. И еще. Бани.

— Бани? Те, что вы открыли?

— Да. Сделать посещение обязательным для солдат. Два раза в неделю. С мылом. Кто будет вонять — лишать жалования. И стричься коротко. Вши не любят короткие волосы.

Марко вздохнул.

— Солдаты будут ныть. Они привыкли, что настоящий мужчина должен пахнуть козлом и старым сыром.

— Пусть ноют. Главное, чтобы не чесались.

Грохот со стороны кузниц усилился. Это подмастерья начали ломать старые печи. Пыль поднялась столбом. Звук разрушения — самый прекрасный звук для строителя.

Виктор смотрел на дым, поднимающийся к небу. Он менял ландшафт. Он менял химию металла. Теперь он менял биологию города.

Это было сложно. Это требовало контроля каждой мелочи. Но это давало ощущение контроля над хаосом. Мир был энтропией, стремящейся к распаду. Виктор был силой, которая этот распад останавливала.

— И найди мне стеклодувов, — добавил он, уже направляясь к дворцу.

— А им-то зачем? — Марко уже перестал удивляться.

— Для линз. И для пробирок. Мы будем варить не только сталь. Мы будем варить порох.

— Порох? Это та дьявольская соль с Востока?

— Она самая. Дьявол в деталях, Марко. И мы соберем эти детали в одну большую пушку.

Они шли по улице, и люди расступались перед ними. Не из-за мантии, которой не было. А из-за ауры силы, которая исходила от человека в грязном фартуке. Он шел не как священник, а как хозяин, осматривающий свои владения перед ремонтом.

У ворот дворца их встретил Джованни. Секретарь выглядел взволнованным.

— Ваше Преосвященство! Послы из Падуи. Они требуют аудиенции. Говорят, наши патрули нарушили границу.

Виктор остановился. Смахнул сажу с лица. Улыбка — хищная, предвкушающая — коснулась губ.

— Нарушили? Мы просто спрямляли дорогу. Скажи им, что я занят. Я молюсь.

— Молитесь? — Джованни удивился.

— Да. Богу прогресса. Великому и ужасному. Пусть ждут. А пока ждут — пусть посмотрят на дым над кузницами. Пусть понюхают его. Это запах их будущего поражения.

Он вошел во дворец. Впереди была ночь расчетов, схем и планов. Кузница работала. Меха раздувались.

Дракон просыпался, и он был голоден.

В коридоре висело зеркало. Виктор мельком глянул на свое отражение. Лицо в саже, глаза горят холодным огнем.

На «святого» он был похож меньше всего. Скорее на демона-кузнеца.

— Идеально, — прошептал он.

Верона будет сиять. Не золотом, так сталью.

Поле за восточными стенами Вероны раньше служило пастбищем для коз. Теперь оно превратилось в чистилище.

Солнце стояло в зените, превращая глинистую почву в растрескавшуюся корку, от которой поднимался жар, искажающий воздух. Пыль висела плотным облаком, забиваясь в нос, скрипя на зубах, оседая серым налетом на потных лицах двух тысяч человек.

Армия. Громкое слово.

Взгляд с холма, где была разбита ставка командующего, скользил по этому сборищу. Зрелище было жалким. Пестрая толпа. Крестьяне в домотканых рубахах, сжимающие ржавые копья так, будто это мотыги. Разорившиеся дворянчики в дырявых кольчугах, задирающие носы выше шпилей собора. Наемники, привыкшие грабить обозы, но не стоять в строю.

Они галдели, чесались, сидели на траве, играя в кости. Дисциплина отсутствовала как понятие.

— Сброд, — голос Марко звучал глухо из-за шлема. — Из этого мяса не сделать солдат, босс. Они разбегутся при первом же залпе.

— Мясо можно отбить, Марко. И зажарить. Главное — правильный маринад.

Виктор поправил перчатки. На нем не было ни епископской митры, ни даже легкой кольчуги. Только черный дублет и тяжелая трость из железного дерева с набалдашником в виде волчьей головы. Офицерский стек. Инструмент воспитания.

— Труби сбор.

Звук рога разрезал горячий воздух. Протяжный, низкий, требовательный.

Толпа внизу зашевелилась. Нехотя, лениво. Кто-то встал, потягиваясь. Кто-то продолжил лежать.

Это нужно прекращать. Сейчас.

Спуск с холма был быстрым. Марко и десяток верных «волков» (уже прошедших первичную ломку) шли следом, чеканя шаг.

Виктор врезался в толпу, как ледокол.

Первым попался здоровенный детина, сидевший на перевернутом ведре и жравший луковицу. Он даже не подумал встать.

Удар тростью был коротким. Набалдашник врезался в плечо. Хруст ключицы был слышен даже сквозь гул голосов. Детина взвыл, катаясь по земле.

— Встать! — рявкнул Виктор. Голос, усиленный магией (или просто вековым опытом командования), перекрыл шум лагеря. — Стройся, сукины дети!

Эффект неожиданности сработал. Люди повскакивали, хватаясь за оружие. Но они не знали, куда вставать. Они сбились в кучу, толкаясь, ругаясь. Стадо баранов, увидевшее волка.

Виктор вышел в центр образовавшегося круга.

— Вы называете себя солдатами? — он обвел их взглядом, полным холодного презрения. — Я вижу только навоз. Вы воняете страхом и ленью. Если завтра придет Эццелино, он не будет с вами драться. Он просто перережет вас, как свиней в загоне.

Тишина. Кто-то сплюнул.

— А ты кто такой, чтобы нам указывать? — раздался голос из задних рядов. — Поп в кафтане?

Вперед вышел молодой парень. Дворянин. На груди — герб какого-то мелкого рода. Длинные волосы, надменное лицо, рука на эфесе меча.

— Я — граф Валерио да Виченца. И я не нанимался слушать оскорбления от безродного…

Договорить он не успел.

Виктор не стал доставать меч. Он просто шагнул вперед. Трость описала дугу, выбивая меч из руки графа. Удар по пальцам — рукоять звякнула о землю. Второй удар — под колено. Граф рухнул в пыль. Третий удар — концом трости в солнечное сплетение, вышибая воздух.

Виктор поставил сапог на грудь хрипящего аристократа.

— Здесь нет графов, — произнес он тихо, так, чтобы слышали только ближайшие ряды, но эхо разнесло слова дальше. — Здесь нет крестьян. Здесь нет имен. Здесь есть только глина. И я — гончар. Я либо вылеплю из вас что-то полезное, либо разобью в черепки.

Он убрал ногу.

— Встать в строй! Шеренгами по десять! Кто не успеет за время, пока я считаю до ста — останется без ужина. Кто не успеет во второй раз — останется без жалования. В третий — без ушей.

Толпа дрогнула. Угроза голода и боли — универсальный язык. Началась суета, но теперь в ней появилась цель.

Следующие три дня превратились в ад.

Никакого фехтования. Никаких красивых выпадов. Только ходьба.

— Левой! Левой! Раз-два!

Пыль стояла столбом. Две тысячи человек маршировали под палящим солнцем. Вперед. Назад. Разворот.

Виктор лично ходил вдоль рядов. Трость гуляла по спинам тех, кто сбивал шаг.

— Вы не люди! — орал он. — Вы — единый организм! Сороконожка! Если одна нога спотыкается, падает все тело! Держи ритм!

К вечеру люди падали от усталости. Ноги были стерты в кровь. Но в их глазах начало появляться что-то новое. Злость. На него. На солнце. На свою слабость. Эта злость объединяла их лучше, чем любовь к родине.

На четвертый день привезли пики.

Длинные, пятиметровые ясеневые древки с узкими гранеными наконечниками. Новое оружие, выкованное в тех самых реформированных кузницах.

— Это — ваша жизнь, — Виктор взял пику, взвесил в руке. — Меч — оружие героя. Пика — оружие победы. Стена пик непреодолима. Конница разобьется о нее, как волна о скалу.

Началась муштра с пиками.

Тяжелые древки оттягивали руки. Держать строй, когда у тебя в руках пятиметровая жердь, невероятно сложно. Пики путались, стукались.

— Выше! — командовал Виктор. — Первый ряд — упор в землю! Второй ряд — на уровне груди! Третий — над головой! Еж! Стальной еж!

К вечеру пятого дня они смогли пройти сто шагов, не сломав строй и не выколов друг другу глаза. Это был прогресс.

Но нужна была лояльность. Не только страх.

Вечером, когда солдаты сидели у костров, жуя жесткую кашу, в лагерь въехали телеги.

Запах жареного мяса и вина поплыл над полем.

Виктор стоял у центрального костра. Рядом с ним стояли открытые бочонки.

— Вы работали, — сказал он. — Вы потели. Вы ненавидели меня. Это хорошо. Ненависть дает силы. Но солдат не может питаться ненавистью.

Он кивнул Марко.

Люди капитана начали раздавать еду. Настоящее мясо. Свежий хлеб. И вино — не кислятину, а доброе красное вино из епископских подвалов.

И главное — деньги.

Каждому солдату, прошедшему неделю ада, выдали по пять серебряных монет. Новеньких, полновесных.

Для крестьянина, который за год не видел столько серебра, это было богатство. Для нищего наемника — гарантия, что его не кинут.

— Это аванс, — голос Виктора звучал мягче. — Верона платит тем, кто ее защищает. Вы — моя гвардия. Вы будете одеты лучше, чем купцы. Вы будете сыты. Ваши семьи будут в безопасности. Но взамен я требую одного.

Он обвел взглядом жующих людей.

— Абсолютного подчинения. Когда я говорю «убивай» — вы не спрашиваете «кого?». Вы спрашиваете «сколько?».

Гул одобрения прошел по рядам. Серебро и мясо купили их души, предварительно размягченные палками.

На утро шестого дня случился конфликт. Неизбежный нарыв прорвался.

Виктор приказал копать рвы вокруг лагеря. Это была не просто фортификация, это была часть воспитания. Солдат должен уметь держать лопату так же крепко, как пику.

Тот самый граф Валерио, которого унизили в первый день, снова поднял голову. Он сговорился с группой таких же обиженных дворянчиков. Офицерская палатка.

Виктор вошел внутрь. Там сидело человек десять. Они пили вино и громко обсуждали, что копать землю — удел черни.

— Мы рыцари, — заявил Валерио, вставая. Его рука была на перевязи (ключица заживала, но медленно). — Мы рождены для атаки. Мы не землекопы.

— Ты рожден для того, для чего я тебя приспособлю, Валерио, — Виктор подошел к столу. — Война — это 90 процентов пота и 10 процентов крови. Если ты не умеешь строить лагерь, ты сдохнешь во сне с перерезанным горлом.

— Мы отказываемся, — Валерио бросил вызов. — Мои люди не возьмут лопаты.

Это был бунт.

Виктор вздохнул. Театрально. Устало.

— Я надеялся, что ты поумнел, мальчик.

Движение было смазанным. Трость осталась висеть на ремне. Рука схватила Валерио за волосы и с силой ударила лицом об стол. Дерево треснуло. Нос графа превратился в кашу.

Остальные схватились за мечи.

— Сидеть! — рык был таким страшным, что двое уронили оружие.

В палатку вошли «волки» Марко. С арбалетами, взведенными и направленными в грудь заговорщикам.

Виктор поднял окровавленную голову графа.

— Ты отказался выполнять приказ в военное время. Знаешь, что за это бывает?

— Мой отец… — прохрипел Валерио.

— Твой отец далеко. А смерть здесь.

Виктор вытащил кинжал Валерио из ножен.

— Марко, вывести всех на плац. Построить легион.

Солнце клонилось к закату, заливая поле багрянцем. Две тысячи человек стояли в каре. Тишина была мертвой.

В центре стояла плаха — просто бревно. Рядом — Валерио и двое его самых крикливых дружков. Они стояли на коленях, связанные, избитые.

Виктор ходил перед строем.

— Эти люди, — он указал тростью на приговоренных, — решили, что их кровь голубее вашей. Они решили, что работа — это для «быдла». Они решили, что могут выбирать, какие приказы выполнять.

Он остановился напротив первой шеренги копейщиков.

— В армии нет демократии. Армия — это механизм. Если одна шестеренка решает крутиться в другую сторону, механизм ломается. А сломанные детали…

Он подошел к Валерио.

— … выбрасывают.

Никакого пафоса. Никаких последних слов. Виктор просто кивнул Марко.

Палач (один из огромных наемников) шагнул вперед. Топор взлетел вверх.

Удар. Глухой, влажный звук. Голова графа скатилась в пыль.

Строй ахнул. Единый выдох ужаса. Казнить дворянина? Без суда? Как собаку?

Второй удар. Вторая голова.

Третий удар.

Три тела осели на землю. Кровь впитывалась в сухую глину.

Виктор подошел к трупам. Вытер носок сапога о рубаху мертвого графа.

— Закопать, — бросил он. — В том самом рву, который они отказались рыть. Пусть послужат укреплению лагеря хотя бы так.

Он повернулся к армии.

— С завтрашнего дня мы начинаем учиться убивать по-настоящему. И запомните: единственное звание, которое здесь имеет значение — «живой».

Через неделю на поле стояла не толпа. Там стоял Легион.

Они были одеты в одинаковые черные стеганки с зеленой окантовкой (цвета змеи и земли). На груди — грубая вышивка: чаша и крест. Но крест напоминал меч.

Они двигались как единое целое.

— Стена! — команда Виктора.

Пятьсот пик рухнули вниз, создавая непроходимый лес острий.

— Шаг!

Земля дрогнула под ударом тысячи сапог.

— Шаг!

Это была машина. Безликая, страшная, послушная. Они больше не были крестьянами или бандитами. Они были Веронской Гвардией.

Виктор смотрел на них с холма. Удовлетворение разливалось по венам.

— Неплохо, — пробормотал он. — Для начала.

— Они боятся вас больше, чем дьявола, — заметил Марко, стоявший рядом.

— Страх — это клей, Марко. Он держит мир вместе.

— А что с офицерами? Тех, кого не казнили?

— Они поняли урок. Теперь они копают быстрее всех.

Виктор развернулся к городу. Там, над кузницами, все еще висел дым. Здесь, в поле, стояла пыль, поднятая сапогами. Две стихии — огонь и земля — работали на него.

Осталось добавить воздух (разведку) и воду (флот, пусть и речной).

— Завтра снимаемся, — приказал он. — Лагерь сворачиваем. Легион входит в город.

— Зачем?

— Чтобы горожане увидели. Чтобы поняли, за что они платят налоги. И чтобы Эццелино, чьи шпионы сидят в каждом трактире, обделался от страха, когда ему доложат, что у «попа» появилась армия, которая умеет маршировать в ногу.

Виктор усмехнулся.

— И приготовь мне ванну, Марко. Я весь в пыли. Быть богом войны — грязная работа.

Небо над Вероной прохудилось. Это был не летний грибной дождь, а холодный, нудный поток, который лил уже вторые сутки, превращая мир в серое, хлюпающее месиво. Вода смывала с улиц пыль и сажу, но она не могла смыть грязь, въевшуюся в души людей.

Внутренний двор епископского дворца, обычно ухоженный и тихий, этой ночью напоминал дно колодца. Высокие каменные стены отсекали ветер, но дождь здесь казался еще гуще. Факелы, закрепленные под арками галереи, шипели и плевались искрами, отбрасывая дрожащие, уродливые тени на мокрую брусчатку.

Их было тридцать.

Тридцать человек, отобранных лично Марко. Лучшие из лучших. Ветераны, прошедшие ад наемничьей жизни, молодые волки, жаждущие крови, бывшие гладиаторы с юга. Они стояли под дождем, молчаливые, промокшие до нитки, но не смеющие сдвинуться с места. Вода текла по их лицам, по кожаным курткам, по рукоятям мечей.

Они ждали.

Дверь, ведущая в личные покои епископа, открылась. На пороге появилась фигура.

Никакого золота. Никакой парчи. Только черная рубаха, подпоясанная простым ремнем, черные штаны и мягкие кожаные сапоги. В руках — ничего.

Виктор вышел под дождь. Холодные капли ударили в лицо, приятно остужая кожу. После душных кабинетов, пропахших воском и пергаментом, этот холод был благословением.

Взгляд скользнул по строю. Хороший материал. Крепкий. В глазах — вопрос, смешанный со страхом и ожиданием. Они знали, что их выбрали не для молитвы.

— Вам холодно? — голос прозвучал тихо, но в каменном колодце двора его услышал каждый.

Никто не ответил. Только Марко, стоявший на правом фланге, чуть заметно качнул головой.

— Вам мокро. Вам неуютно. Вы хотите вина и теплую бабу под бок.

Виктор прошелся вдоль строя. Сапоги ступали по лужам бесшумно.

— Но вы здесь. Почему?

Он остановился напротив высокого, жилистого бойца с длинным шрамом через лоб. Паоло. Бывший фехтовальщик из Болоньи, мастер дуэлей.

— Отвечай, — приказ.

— Потому что вы приказали, монсеньор, — хрипло ответил Паоло.

— Нет. Вы здесь, потому что вы — убийцы. Вы лучшие убийцы в этом городе. Но вы все еще любители. Вы думаете, что меч — это продолжение руки. Вы думаете о чести, о красивых ударах, о том, как будете выглядеть в глазах толпы.

Виктор сплюнул под ноги.

— Честь — это ржавчина. Она тупит лезвие. Сегодня я счищу с вас эту ржавчину. Или сломаю вас.

Он отошел в центр двора. Раскинул руки, подставляя лицо дождю.

— Паоло. Выйди.

Боец шагнул вперед. Его рука легла на эфес.

— Доставай, — кивок на меч. — Убей меня.

Паоло замер. Убить епископа? Своего нанимателя? Человека, который платит золотом?

— Это приказ, идиот! — рык Виктора заставил вздрогнуть даже факелы. — Доставай оружие и атакуй! В полную силу! Если ты меня поцарапаешь — получишь кошель золота. Если убьешь — станешь новым епископом. Действуй!

Паоло выдохнул. В его глазах зажегся огонек азарта. Он был мастером клинка. Он знал, что старик (пусть и выглядящий молодо) без оружия — легкая добыча.

Звон стали. Длинный полуторный меч описал дугу. Паоло встал в классическую стойку: ноги пружинят, корпус боком, острие смотрит в горло противника. Красиво. Технично.

— En garde! — выкрикнул он по привычке.

Виктор стоял расслабленно. Руки опущены.

— En garde… — передразнил он с усмешкой. — Ты на балу, Паоло? Ты хочешь меня пригласить на танец?

Паоло бросился в атаку. Выпад. Быстрый, как змея. Острие метило в сердце.

Это была хорошая школа. Болонская. Академичная.

Но Виктор не был академиком. Он был практиком, который выживал в драках, когда Болоньи еще не было на карте.

Шаг влево. Минимальное движение, ровно столько, чтобы лезвие прошло в сантиметре от ребер.

В тот момент, когда Паоло провалился в инерцию удара, рука Виктора метнулась не к горлу, не к лицу. Она метнулась к плащу наемника.

Рывок. Мокрая, тяжелая ткань накрыла голову фехтовальщика.

Паоло зарычал, пытаясь сбросить помеху, но мир для него погас.

Удар ногой. Жесткий, ломающий, прямо в колено. Хруст сустава. Паоло взвыл, падая на мокрые камни. Меч звякнул, выбитый из руки.

Виктор не остановился. Он прыгнул сверху. Колено прижало грудь бойца к земле. Пальцы впились в лицо сквозь ткань плаща, нащупывая глаза.

Давление. Боль.

— Где твоя стойка, Паоло? — шепот прямо в ухо. — Где твой en garde? Ты умер три секунды назад. Тебя убила тряпка.

Он встал, брезгливо отряхнув руки. Паоло катался по земле, держась за колено и воя от боли и унижения.

— Уберите этот мусор, — бросил Виктор. — Лекаря ему. Если будет хромать — в обоз.

Двое солдат оттащили товарища. Остальные стояли, не дыша. Они видели скорость. Они видели жестокость. Но главное — они видели пренебрежение правилами.

— Кто следующий? — Виктор обвел взглядом строй. — Давайте троих. Ты, ты и ты.

Он указал на троих здоровяков. Ландскнехты. Привыкшие к рубке в строю.

Они переглянулись. Вышли. Достали мечи. Теперь они не ждали приглашения. Они расходились полукругом, беря безоружного «монаха» в клещи.

— Умнее, — кивнул Виктор. — Окружают. Хорошо.

На этот раз он не стал ждать.

В центре двора была лужа. Глубокая, грязная. Виктор шагнул прямо в нее.

Ландскнехты бросились одновременно. Тройной удар, от которого невозможно уйти.

Но Виктор и не уходил. Он упал.

Резко, на спину, прямо в грязь. Клинки скрестились в воздухе над тем местом, где только что была его голова.

Инерция падения перешла в удар ногами. «Ножницы». Тяжелые сапоги подсекли ноги центрального противника. Тот рухнул как подкошенный, прямо на Виктора.

Живой щит.

Руки перехватили запястье падающего ландскнехта, направляя его меч вверх. Прямо в пах нападающему справа.

Вопль. Один готов.

Виктор перекатился через спину поверженного врага, вскакивая на ноги. Теперь он был за спиной третьего.

Удар в основание черепа. Ребром ладони. Точечно. Туда, где позвоночник соединяется с черепом. Свет выключился. Здоровяк рухнул лицом в брусчатку, даже не выставив руки.

Остался первый, которого подсекли. Он барахтался в грязи, пытаясь встать.

Виктор подошел к нему. Спокойно. Медленно.

Наемник поднял голову. В его глазах был ужас.

Виктор наступил ему на горло. Не сильно, чтобы не сломать, но достаточно, чтобы перекрыть воздух.

— Вы умерли, — констатировал он, глядя сверху вниз. — Знаете почему?

Наемник хрипел, царапая сапог.

— Потому что вы смотрели на мой меч. Которого нет. Вы ждали стали. А я ударил вас землей. Я ударил вас вашим же товарищем.

Он убрал ногу.

— Встать в строй!

Ландскнехты, шатаясь, хромая и держась за ушибленные места, поплелись обратно.

Виктор остался один в центре. Грязный. Спина мокрая от лужи. Волосы прилипли к лбу. Но от него исходила такая волна опасности, что даже дождь, казалось, старался облетать его стороной.

— Слушайте меня, дети мои, — голос стал низким, рокочущим. — Забудьте сказки о рыцарях. Рыцари — это консервы. Они умирают первыми. В настоящей войне нет правил. Есть только один закон: ты или он.

Он начал ходить перед строем, заглядывая каждому в глаза.

— Если враг сильнее — сыпь песок в глаза. Если враг быстрее — ломай ему ноги. Если враг благороден — ударь его в спину, пока он кланяется. Мне не нужны герои. Герои лежат на кладбищах. Мне нужны выжившие. Мне нужны победители.

Он остановился перед Марко.

— Приведи его.

Марко кивнул и исчез в дверях подвала. Через минуту он вернулся, таща за собой человека.

Пленник. Связанные руки, мешок на голове. Его бросили в грязь перед строем.

Виктор сорвал мешок.

Это был молодой парень. Лет двадцати. Оруженосец одного из казненных мятежников, графа Валерио. Он смотрел на Виктора с ненавистью.

— Узнаете? — спросил Виктор. — Этот щенок пытался отравить воду в лагере вчера. Месть за хозяина. Благородно? Да. Глупо? Безусловно.

Он вытащил из-за пояса кинжал. Простой, рабочий нож.

— Кто хочет стать рыцарем моего ордена? — спросил он. — Шаг вперед.

Весь строй шагнул вперед. Единым движением.

— Хорошо. Ты.

Виктор указал на самого молодого солдата в строю. Почти мальчика, с пушком на губе. Его звали Томмазо. Он был набожным, Виктор видел, как тот целует крестик перед едой.

— Я, монсеньор? — Томмазо побледнел.

— Ты. Возьми нож.

Парень вышел, взял рукоять дрожащей рукой.

— Убей его.

Томмазо посмотрел на пленника. Пленник смотрел на него. В глазах жертвы были слезы.

— Но… он же связан, монсеньор. Это убийство. Это грех.

— Грех? — Виктор рассмеялся. Смех был страшным, лающим. — А когда ты проткнешь копьем человека на поле боя, это не грех? Когда ты сожжешь деревню по моему приказу, это будет добродетель?

Он подошел к Томмазо вплотную.

— Церковь говорит: «Не убий». Я говорю: «Убивай врагов моих». Кого ты выберешь? Бога, который молчит, или меня, который дает тебе хлеб, золото и силу?

Томмазо дрожал. Нож ходил ходуном.

— Решай, мальчик. Сейчас. Или ты вонзишь этот нож в него, или я его в тебя. И выкину твой труп в выгребную яму. Здесь нет третьего пути.

Дождь усилился. Гроза ударила где-то над Альпами, осветив двор мертвенно-белой вспышкой.

В этой вспышке лицо Виктора казалось маской демона.

Томмазо зажмурился.

— Pater noster… — прошептал он.

И ударил.

Удар был неумелым, в плечо. Пленник закричал.

— Плохо! — рявкнул Виктор. — Добей! Не мучай! В сердце! Или горло!

Томмазо, всхлипывая, ударил снова. И снова. Кровь брызнула на его лицо, смешиваясь с дождем. Пленник дернулся и затих.

Парень выронил нож, упал на колени, глядя на свои руки. Его рвало.

Виктор подошел к нему. Положил руку на голову. Жест, пародирующий благословение.

— Встань, Томмазо. Ты умер как мальчик. Ты родился как Дракон.

Он повернулся к остальным. Они смотрели на труп и на парня. В их взглядах что-то изменилось. Черта была перейдена. Табу было сломано.

— Вы видели? — спросил Виктор. — Это грязь. Это мерзость. И это — наша работа. Мы берем грех на себя, чтобы остальные могли спать спокойно. Мы — санитары леса. Мы — волки, которые грызут других волков.

Он поднял руку.

— С сегодняшнего дня вы больше не Веронская Гвардия. Вы — Орден Дракона. Ordo Draconis.

Почему Дракон? Потому что дракон — это высший хищник. Он мудр. Он жесток. И он спит на золоте.

— Марко, раздай медальоны.

Капитан достал из кожаного мешка тяжелые серебряные диски на цепях. На них был выгравирован дракон, кусающий свой хвост. Уроборос. Символ вечности. Символ цикла, который Виктор знал слишком хорошо.

— Наденьте их. Носите под одеждой. Никто не должен видеть. Это ваша тайна. Это ваша связь со мной.

Солдаты надевали цепи. Серебро ложилось на мокрые рубахи.

— Ваша верность принадлежит мне. Не Папе. Не Императору. Мне. Если я прикажу сжечь Рим — вы возьмете факелы. Если я прикажу убить собственных матерей — вы спросите «как?». Понятно?

— Да, Магистр! — рявкнули тридцать глоток.

Магистр. Новое звание. Еще одна маска.

— Хорошо. Теперь слушайте задачу.

Виктор вытер мокрое лицо.

— Мы не просто убийцы. Мы — разведчики. Мы — шпионы. Мы — саботажники.

Он подозвал Марко и еще двоих — Луиджи (бывшего вора) и Джузеппе (того самого «Джованни», который теперь вырос до главы канцелярии, но присутствовал здесь как мозг операции).

— Луиджи. Ты берешь пятерых. Едешь в Венецию. Мне не нужны товары. Мне нужны секреты. Стекло. Зеркала. И яды. Найди алхимиков, которые работают с мышьяком. Купи их. Или укради.

— Понял.

— Паоло, — фехтовальщик уже стоял на месте. — Ты берешь десяток. В Милан. Внедрись в наемные отряды. Слушай. Кто с кем спит, кто кому должен. Мне нужен компромат на каждого капитана в Ломбардии.

— Будет сделано.

— Марко. Ты остаешься здесь. Ты будешь моей тенью. Тренируй остальных. Каждый день. В грязи, в крови, в дерьме. Я хочу, чтобы через месяц каждый из них мог убить троих голыми руками.

Виктор посмотрел на труп оруженосца, лежащий в луже. Кровь растекалась, образуя причудливые узоры.

— И уберите это. В известь.

Он направился к двери. Усталость навалилась на плечи. Ломать людей — тяжелая работа. Тяжелее, чем ломать кости.

Но это было необходимо.

У самой двери он остановился и обернулся.

— И запомните. Дракон не жалеет никого. Даже себя.

Дверь закрылась.

Оставшись в коридоре, Виктор прислонился спиной к холодному камню. Закрыл глаза.

В ушах все еще стоял хруст ломаемого колена Паоло и всхлипы Томмазо.

Мерзко? Да.

Эффективно? Абсолютно.

Ощущение чужой боли, пропущенное через себя за столько веков, притупилось. Оно стало фоновым шумом, как шум дождя.

Виктор посмотрел на свои руки. Они были чистыми от крови (дождь смыл), но он чувствовал фантомную липкость.

— Еще один шаг, — прошептал он в пустоту. — Еще одна ступенька вниз, чтобы подняться наверх.

Он пошел по коридору в свои покои. Там ждало вино, горячий камин и карты. Карты Италии, которые нужно было перекроить.

А во дворе, под проливным дождем, тридцать человек давали клятву. Не словами. Молчанием. Они стояли вокруг тела убитого врага и чувствовали себя частью чего-то большего, чем они сами. Частью стаи. Частью легенды.

Орден родился. И его первым крещением стала грязь и предательство. Самое надежное крещение в этом мире.

Виктор вошел в свой кабинет. Скинул мокрую рубаху.

На его груди, там, где билось сердце, которого у него, по мнению многих, не было, висел такой же медальон. Только золотой.

Дракон, пожирающий сам себя.

— Приятного аппетита, — усмехнулся он отражению в темном окне.

Где-то далеко, за стенами дворца, спал город. Спали враги. Спали друзья (если они у него были).

Не спал только Дракон.

И он только что отрастил зубы.

В кабинете епископа пахло не ладаном, а чернилами, сургучом и холодным расчетом. Высокие стрельчатые окна были занавешены тяжелым бархатом, отсекая шум ночной Вероны. Единственным источником света служила масляная лампа на огромном дубовом столе, заваленном пергаментами.

Тишина здесь была обманчивой. Она шуршала бумагой.

Виктор сидел в кресле, откинувшись на жесткую спинку. Перед ним лежала стопка тонких листов — донесения. Не от шпионов в тавернах, нет. Оттуда приносили грязь. Сюда, на стол в резной шкатулке, ложилось золото.

«Черная канцелярия».

Идея была проста и цинична, как и все гениальное. Тайна исповеди — священна? Безусловно. Для паствы. Но для того, кто управляет паствой, тайна — это непозволительная роскошь.

Каждый приходской священник в городе получил четкую инструкцию (подкрепленную угрозой лишения прихода и намеком на подвалы инквизиции): все интересные грехи знатных горожан, богатых купцов и приезжих послов должны быть записаны. Без имен? О, нет. С именами. С датами. С деталями.

Рука взяла верхний лист. Почерк отца Бартоломео из церкви Сан-Лоренцо. Дрожащий, мелкий.

«…Синьора Джулия, супруга члена совета гильдии ткачей, призналась в блуде с племянником своего мужа. Племянник, молодой Луиджи, проиграл в кости триста флоринов из кассы дяди, и Джулия покрывает его, продавая свои драгоценности…»

Губы тронула усмешка.

Вот оно. Рычаг.

Член совета гильдии, старый скупердяй Марио, завтра будет сговорчивее. Ему не нужно знать про измену жены (зачем рушить семью?), но он должен знать, что Церковь «обеспокоена» его финансовой чистоплотностью. И если он не снизит цены на сукно для армии Виктора, «слухи» могут дойти до ушей его партнеров.

Лист отправился в папку с надписью «Гильдии».

Следующий.

«…Капитан городской стражи (из бывших, лояльных старому графу) каялся в унынии и гневе. Говорит, что ждет гонцов от Эццелино. Готовит бунт на западных воротах…»

Этот лист не пошел в папку. Он был скомкан.

— Марко! — негромкий окрик в темноту угла.

Тень отделилась от гобелена. Капитан гвардии был здесь, невидимый и неслышный.

— Да, Магистр?

— Капитан западных ворот. Имя — Бруно. Завтра утром он должен исчезнуть. Тихо. Пусть найдут его тело в реке. Пьяная драка. И поставь туда своего человека.

— Сделаю.

Работа с документами продолжилась. Это была рутина, но рутина, дающая власть большую, чем легион пикинеров. Знание чужих слабостей позволяло дергать за ниточки, заставляя марионеток плясать нужный танец.

Но сегодня главным блюдом были не измены жен и не мелкие заговоры.

Сегодня Верону посетил гость.

Дверь кабинета отворилась без скрипа. Джованни (теперь уже отец Иоанн, глава секретариата) вошел, низко поклонившись.

— Его Светлость, посол Венецианской Республики, мессер Альвизе Гримани.

— Зови.

Виктор не встал. Епископ не встает перед послом. Наоборот, он взял перо и сделал вид, что занят важным письмом.

В кабинет вплыл (именно вплыл, иначе не скажешь) человек в малиновом бархате. Запахло морем, дорогими духами и высокомерием. Альвизе Гримани был типичным венецианцем: лицо — маска вежливости, глаза — калькуляторы, руки унизаны кольцами.

— Ваше Преосвященство, — посол склонил голову ровно настолько, насколько требовал этикет, не дюймом ниже. — Республика Святого Марка шлет вам привет и поздравления с… столь стремительным возвышением.

— Республика добра ко мне, — Виктор отложил перо. Жест рукой на кресло напротив. — Присаживайтесь, мессер Альвизе. Вина? У нас, конечно, не венецианское стекло, но содержимое неплохое.

— Благодарю, я воздержусь. Дела не ждут.

Гримани сел, расправив складки камзола. Он оглядел кабинет. Его взгляд задержался на стопках бумаг.

— Говорят, в Вероне наступили новые времена, — начал он издалека. — Порядок, дисциплина. Новые налоги. И… странные слухи о вашей армии.

— Церковь должна уметь защищать себя, мессер. Времена нынче неспокойные. Эццелино лютует, Император при смерти. Мы просто укрепляем стены.

— И монополизируете торговлю по Адидже, — голос посла стал жестче. — Наши купцы жалуются. Ваши таможенные пошлины выросли втрое. Верона — ворота в Германию. Вы запираете эти ворота для Венеции.

— Я лишь беру справедливую плату за безопасность. Раньше ваших купцов грабили на каждом перекрестке. Теперь они едут спокойно. Спокойствие стоит денег.

Гримани усмехнулся. Тонкая, змеиная улыбка.

— Венеция умеет считать деньги, епископ. И Венеция умеет их тратить. Например, на то, чтобы поддержать претензии Эццелино на Верону. Или на то, чтобы шепнуть Папе пару слов о вашем… сомнительном прошлом.

Угроза. Прямая и явная. Венеция — это левиафан. Ссориться с ней — самоубийство. Обычно.

Виктор откинулся в кресле. Переплел пальцы рук.

— Вы угрожаете мне, мессер Альвизе? Здесь, в моем доме?

— Я предлагаю сделку. Вы снижаете пошлины. Вы даете Венеции исключительные права на торговлю солью и зерном. Вы распускаете свой… «орден». Взамен — мы признаем вас. Мы даже дадим вам золото. Много золота. Иначе…

Посол развел руками. Жест, означающий «не обессудьте».

Настало время доставать козыри. Не из рукава, а из стопки на столе.

Виктор медленно выдвинул ящик стола. Достал оттуда не пергамент, а небольшой предмет, завернутый в шелк.

— Золото… — задумчиво произнес он. — Венеция богата золотом. Но золото — это скучно. Я предпочитаю другие ценности. Например, информацию.

Он развернул шелк. На стол лег кусок стекла. Не простого, мутного, которое делали местные ремесленники. А идеально прозрачного, сияющего в свете лампы, как застывшая слеза.

Линза.

Глаза посла сузились.

— Откуда у вас это? — голос дрогнул.

— Из Мурано, вестимо. Остров стеклодувов. Закрытая зона. Вывоз технологий карается смертью. Семьи мастеров живут как пленники. Но у любого пленника есть слабости.

Виктор взял линзу, посмотрел сквозь нее на посла. Лицо Гримани исказилось, стало огромным и гротескным.

— У мастера Антонио Баровье есть дочь. Красавица. И есть грех. Она любит молодого лодочника, который… скажем так, не равнодушен к азартным играм. И к долгам.

— Вы шпионите в Венеции? — Гримани побледнел. — Совет Десяти узнает об этом…

— Совет Десяти? — Виктор рассмеялся. — Мессер Альвизе, давайте будем честны. Совет Десяти занят грызней за власть. А я знаю, что ваш брат, член этого Совета, продает секреты Генуе.

Удар ниже пояса. Лицо посла посерело.

Виктор достал лист бумаги.

— Расписка. Вексель на имя генуэзского банка. Подписан вашим братом. Если этот документ попадет к Дожу, ваш род будет стерт из «Золотой книги», а вы и ваш брат закончите дни в свинцовых камерах под Дворцом Дожей.

Тишина в кабинете стала плотной, как вода. Гримани молчал. Он был профессионалом. Он понимал, что проиграл партию, даже не начав ее. Этот «епископ» играл краплеными картами, но у него на руках был роял-флеш.

— Чего вы хотите? — спросил посол. Голос был сухим, безжизненным.

— Я не хочу снижать пошлины, — Виктор убрал линзу. — Я хочу поднять их. Для всех, кроме Венеции. Мы станем партнерами. Эксклюзивными. Но платить вы будете не золотом.

— Чем?

— Людьми. Мне нужны мастера. Стеклодувы. Инженеры, которые строят ваши галеры. Химики, которые знают секрет зеркал.

— Это государственная измена. Законы Республики запрещают…

— Ваш брат уже совершил измену. Я предлагаю вам спасти семью. Вы организуете «побег» нужных мне людей. Тихо. Без шума. Они «умрут» от чумы или утонут в лагуне. А на самом деле приедут в Верону. Работать на меня.

— Вы хотите украсть секрет венецианского стекла?

— Я хочу создать индустрию, мессер. Стекло. Порох. Оптика. Верона станет кузницей. Венеция останется торговой лавкой. Мы будем продавать вам товары, а вы — возить их по миру. Выгодно всем.

Гримани молчал минуту. Он взвешивал риски. Сдать технологии — страшно. Но потерять голову и честь семьи — страшнее.

— Пять мастеров, — прохрипел он. — Не больше. И мой брат… бумага…

— Бумага останется у меня. Как гарантия вашей дружбы. Но она никогда не покинет этот кабинет, пока наши отношения… теплы.

Виктор встал. Подошел к шкафу, достал бутылку вина. Налил два бокала.

— За процветание, мессер Альвизе?

Посол взял бокал. Рука его чуть дрожала.

— Вы дьявол, — прошептал он, прежде чем выпить.

— Я епископ. Это почти одно и то же.

Когда посол ушел, оставив в воздухе запах страха и поражения, Виктор подошел к карте, висящей на стене.

Италия. Сапог, пинающий море. Разрозненные лоскуты: Папская область, Неаполь, Республика Флоренция, Венеция, Милан. Все грызутся, все интригуют.

Идеальное поле для игры.

Венецианские мастера дадут оптику. Оптика даст подзорные трубы для армии и очки для писцов. Производительность труда вырастет. Порох… с порохом сложнее, но начало положено.

Теперь — экономика.

В Вероне, как и везде, правили ростовщики. Ломбардцы и евреи. Проценты были грабительскими — до сорока годовых. Это душило торговлю и загоняло крестьян в рабство.

Виктор не был антисемитом или ксенофобом. Он был прагматиком. Ему нужны были свободные деньги в обороте, а не в сундуках ростовщиков.

— Джованни, — позвал он секретаря.

Тот появился с новой стопкой бумаг.

— Подготовь указ. Завтра объявляем об открытии «Монте ди Пьета».

— Гора Благочестия? — монах удивился. — Банк для бедных?

— Банк Бога. Мы будем выдавать ссуды под залог. Пять процентов годовых.

— Пять⁈ — Джованни чуть не выронил чернильницу. — Но ростовщики берут тридцать! Мы разоримся!

— Мы не разоримся. Мы уничтожим конкурентов. Кто пойдет к ломбардцу, если Церковь дает деньги почти даром? Весь поток залогов потечет к нам. Серебро, инструменты, земля. Мы аккумулируем реальные активы.

— А откуда деньги на выдачу ссуд?

— Из конфиската Альбицци. И из «добровольных пожертвований», которые принесет мне завтра гильдия ткачей (спасибо синьоре Джулии и ее племяннику). Деньги должны работать.

Виктор подошел к окну. Ночь была темной, беззвездной.

Создать банковскую систему, основанную на демпинге. Монополизировать кредит. Это даст контроль над экономикой города тотальнее, чем любой меч. Крестьянин, взявший ссуду на зерно, будет молиться на Епископа. Ремесленник, купивший инструменты, будет верен Ордену.

Лояльность, купленная за пять процентов годовых, крепче стали.

— И еще, Джованни.

— Да, монсеньор?

— Напиши письмо в Падую. В их университет. Пригласи их астрономов и математиков. Скажи, что в Вероне открывается библиотека древних рукописей. И что мы платим стипендии золотом.

— У нас есть древние рукописи?

— Нет. Но у нас будут венецианские мастера. А ученые летят на запах денег и знаний как мухи на мед. Мне нужны мозги. Мне нужны те, кто умеет считать траектории ядер и строить крепости.

Виктор погасил лампу. Комната погрузилась во тьму.

В этой тьме он видел будущее. Не мистическое, туманное будущее пророков, а четкое, геометрически выверенное будущее инженера.

Город-завод. Город-банк. Город-крепость.

Венеция дала технологии. Церковь дала информацию. Деньги дали власть.

Паутина была сплетена. Теперь оставалось ждать, когда в нее попадет первая крупная муха.

Эццелино да Романо. Тиран, считающий себя непобедимым. Он уже собирает войска. Он думает, что идет на войну с обычным мятежным попом.

Он не знает, что идет на войну с будущим.

Виктор улыбнулся в темноте.

— Приходи, Эццелино. Я уже посчитал стоимость твоих похорон.

Жара стояла такая, что воздух над болотами реки Тартаро дрожал, искажая горизонт. Это было влажное, липкое пекло, от которого одежда прилипала к телу, а под шлемами варились мозги. Над камышами висели тучи мошкары, зудящей, жадной до пота и крови.

Идеальный день для убийства.

Позиция была выбрана не случайно. Узкий перешеек сухой земли между двумя топкими старицами. Единственный путь к Вероне с юга, если не делать крюк в три дня. Бутылочное горлышко. Классика тактики, описанная еще древними греками, но забытая местными рыцарями, считающими, что война — это просто сшибка двух стен мяса в чистом поле.

Виктор сидел на складном стуле на небольшом возвышении, в тени одинокого вяза. На нем не было епископского облачения. Только простая вороненая кираса поверх стеганки — первая из новой партии, «экспериментальная модель №1», как назвал ее Леонардо. Шлем лежал на коленях.

Внизу, в высокой траве, замер Легион.

Две тысячи человек. Они лежали, укрытые маскировочными сетями из веток и камыша. Ни звука. Ни бряцанья металла. За неделю вбитая палками дисциплина давала плоды. Они не пили воду, хотя фляги были полны. Они не отмахивались от слепней. Они ждали сигнала.

Марко, лежавший в траве чуть ниже по склону, обернулся. Его лицо, измазанное грязью для маскировки, выражало напряжение.

— Идут, — одними губами произнес он.

Земля дрогнула. Сначала слабо, едва ощутимо. Потом вибрация усилилась, превращаясь в ритмичный гул. Тыг-дык. Тыг-дык.

На горизонте появилось облако пыли. А потом из него вынырнула сталь.

Авангард Эццелино да Романо. Карательный отряд. Пятьсот тяжелых рыцарей и тысяча пехотинцев-ополченцев. Цвет ломбардского рыцарства. Они ехали, как на парад. Знамена полоскались на ветру — черные орлы, золотые львы, красные кресты. Доспехи сверкали на солнце так, что больно было смотреть. Перья на шлемах, попоны на конях.

Красиво. Глупо. Смертельно.

Они увидели «армию» Вероны. Точнее, ту ее часть, которую Виктор решил показать.

Три сотни лучников и арбалетчиков (нанятых отдельно, расходный материал) стояли поперек дороги, перекрывая проход. Они выглядели жалко: редкий строй, никакой защиты, только несколько рогаток, вбитых в землю.

Приманка. Жирная, наглая приманка.

Командир ломбардцев, закованный в миланские латы рыцарь на огромном дестриэ, остановил коня. Он поднял забрало. Даже отсюда было видно его презрительную ухмылку. Он что-то крикнул своим. Вероятно, шутку про «поповское воинство».

Рыцари загоготали. Трубы проревели сигнал к атаке.

Они не стали ждать пехоту. Зачем? Снести эту горстку оборванцев — дело пяти минут. Слава достанется тем, кто первый омочит меч в крови.

Земля застонала. Пятьсот всадников, каждый весом под полтонны (вместе с конем и железом), перешли в галоп. Лавина стали и мяса устремилась вперед. Набирая скорость. Разгоняясь для смертельного удара.

— Non nobis, Domine… — прошептал кто-то из лежащих в засаде солдат.

— Заткнись, — шикнул сержант.

Виктор наблюдал. Холодно. Расчетливо. Он видел геометрию атаки. Векторы силы. Скорость сближения.

Сто метров. Восемьдесят.

Рыцари опустили копья. Стена наконечников нацелилась в грудь «приманке». Лучники дали залп — жидкий, нестройный. Стрелы отскочили от кирас, не причинив вреда. Рыцари взревели от восторга.

Пятьдесят метров.

— Пора, — Виктор поднял руку.

Рядом стоял трубач. Он поднес к губам не изящный горн, а грубый бычий рог.

Низкий, утробный рев разнесся над болотом.

Это был не сигнал к атаке. Это был сигнал к активации ловушки.

В десяти метрах перед строем лучников (которые уже начали в панике разбегаться, играя свою роль) трава внезапно провалилась.

Широкая полоса земли, выглядевшая надежной, на самом деле была настилом из хвороста, присыпанным дерном. Под ним скрывался ров. Глубокий, наполненный водой и заостренными кольями.

Первый ряд атакующих не успел затормозить. Физика беспощадна.

Кони, летящие на полном скаку, рухнули в яму. Хруст ломающихся шей, вопли людей, визг животных — все это слилось в чудовищную какофонию. Тела в доспехах падали на колья, протыкаясь насквозь. Задние ряды врезались в передние, создавая кучу-малу из стали и плоти.

Атака захлебнулась. Строй рассыпался. Гордость Ломбардии барахталась в грязной жиже, пытаясь выбраться из-под туш собственных лошадей.

— Фаза два, — Виктор опустил руку.

Трубач протрубил три коротких сигнала.

С флангов, из высокой травы, поднялась Веронская Гвардия.

Как черные призраки. Без криков «Ура!». Молча.

— Пики! — команда сержантов раскатилась эхом.

Две тысячи пятиметровых пик опустились, образуя щетину. Легион двинулся вперед. Шаг. Удар сапог о землю. Шаг.

Они шли, сжимая кольцо. Зажимая рыцарей между рвом и болотом.

Ломбардцы были в шоке. Те, кто уцелел после падения или успел остановить коня, пытались развернуться. Но кони вязли в топкой почве флангов (которую Виктор специально не стал укреплять). Тяжелая кавалерия, лишенная маневра, превратилась в неуклюжих черепах.

— Пехота! — орал командир ломбардцев, пытаясь собрать своих людей. — Рубите их! Это крестьяне!

Он бросил коня на строй пикинеров.

Один рыцарь против пехотинца — это смерть пехотинцу. Но рыцарь против стены пик — это шашлык.

Конь командира напоролся грудью на три острия сразу. Древки выгнулись, но не сломались (ясень, вымоченный в масле, спасибо Леонардо). Животное взвизгнуло и осело. Рыцарь вылетел из седла, грохнувшись в грязь.

Легион не остановился. Он шел по телам.

— Бей! — команда.

Задние ряды гвардейцев работали не пиками. У них были алебарды и гвизармы — оружие с крючьями. Они цепляли всадников за шеи, за ремни доспехов, стаскивая их с седел на землю.

А там, на земле, начиналась работа «Драконов».

Орден Дракона. Тридцать человек Марко и сотня лучших новобранцев. Они не держали строй. Они скользили между пиками, как волки в лесу.

Вооружение: короткие молоты-клевцы, стилеты и кинжалы-мизерикордии («кинжалы милосердия»).

Их задача была простой: добивать.

Марко подскочил к упавшему рыцарю, который пытался встать, увязая в грязи под весом доспехов. Рыцарь замахнулся мечом. Марко поднырнул под удар, ударил клевцом по шлему. Звон. Шлем смялся. Рыцарь рухнул. Марко наступил ему на грудь, откинул забрало и вонзил стилет в глазницу.

Быстро. Грязно. Эффективно.

Никаких поединков. Трое на одного. Сбить с ног, открыть уязвимое место, ударить. Следующий.

Это была не битва. Это была бойня на скотоферме.

Ломбардская пехота, отставшая от кавалерии, увидела, что происходит. Увидела, как их элиту, непобедимых рыцарей, перемалывают в фарш черные демоны, вылезшие из болота.

Они остановились. Дрогнули.

— Арбалеты! — новая команда.

За спинами пикинеров поднялись арбалетчики. Леонардо усовершенствовал механизмы: натяжение стало сильнее, перезарядка — быстрее (благодаря «козьей ноге», крюку на поясе).

Залп.

Болты ударили в толпу пехоты. Бездоспешные ополченцы падали десятками.

Паника вспыхнула мгновенно. Бросая щиты и копья, ломбардцы побежали.

— Кавалерия, — Виктор кивнул своему резерву.

Небольшой отряд легкой конницы (бывшие разбойники, которые умели ездить верхом) вылетел из-за холма. Не для того, чтобы драться с рыцарями. А чтобы гнать бегущих. Рубить их в спины. Усугублять панику. Чтобы ни один не ушел и не рассказал, как именно они проиграли. Пусть Эццелино думает, что это была магия или предательство. Страх неизвестности страшнее фактов.

В котле у рва битва заканчивалась. Стоны раненых перекрывали шум ветра. Вода во рву стала красной.

Виктор встал со стула. Надел шлем.

— Пора спуститься.

Он шел по полю боя, перешагивая через трупы. Грязь чавкала под сапогами, смешиваясь с кровью. «Волки» Марко деловито ходили между телами, срезая кошели и добивая тех, кто еще шевелился.

Никаких пленных. Виктор дал четкий приказ. Эццелино не выкупает своих, он их презирает за поражение. А кормить пятьсот ртов в тюрьме — накладно.

В центре побоища, у туши белого коня, лежал командир ломбардцев. Тот самый, в миланских латах. Он был жив. Оглушен, помят, но латы спасли его от пик.

Он пытался ползти, цепляясь руками за траву.

Виктор подошел к нему. Тень упала на лицо рыцаря. Тот перевернулся на спину, с трудом поднял меч. Рука его дрожала.

— Ты… — прохрипел он, сплевывая кровь. — Ты дрался нечестно… Ловушки… Ямы… Это подло! Ты не рыцарь!

Виктор наступил на лезвие его меча, вдавливая его в грязь.

— Конечно, нет, — голос звучал глухо из-под забрала. — Я епископ. Я отпускаю грехи.

Он наклонился.

— Посмотри на своих людей, граф. Они мертвы. Потому что ты был горд. Потому что ты поскакал вперед, не проведя разведку. Их смерть — на твоей совести. А я… я просто наказание.

— Будь ты проклят… Эццелино сотрет вас в порошок!

— Эццелино следующий.

Рыцарь попытался достать кинжал левой рукой.

Виктор не стал уклоняться. Он позволил ударить.

Кинжал звякнул о нагрудник «экспериментальной модели №1». Сталь скользнула по закаленному металлу, оставив лишь царапину.

— Хорошая сталь, — прокомментировал Виктор. — Леонардо получит премию.

Он вынул свой меч. Простой, рабочий клинок, выкованный по новым стандартам. Короткий замах. Острие вошло в щель забрала.

Рыцарь дернулся и затих.

Виктор выпрямился. Огляделся.

Его солдаты стояли вокруг. Грязные, забрызганные кровью с ног до головы. Они тяжело дышали. Адреналин отпускал, приходила усталость и осознание содеянного. Они только что уничтожили цвет рыцарства, не потеряв почти никого (пара десятков раненых, пятеро убитых случайными стрелами).

Они смотрели на своего Магистра не как на командира. Как на божество войны. Он обещал им победу — он дал им победу. Он обещал, что пики остановят конницу — они остановили.

— Снять доспехи! — приказ прозвучал громко. — Все железо — в обоз. Лошадей, которые выжили — собрать. Трупы — в ров. Засыпать землей. Пусть удобряют поле.

Мародерство началось организованно. Это был не грабеж, а сбор ресурсов. Миланские латы стоили целое состояние. Их переплавят, перекуют, и они станут броней для новых «Драконов».

Виктор подошел к Марко. Капитан вытирал стилет пучком травы.

— Ну как? — спросил Виктор.

— Страшно, босс, — честно ответил наемник. — Это было слишком легко. Они даже не поняли, что случилось. Мы просто… перемололи их.

— Это называется прогресс, Марко. Прогресс всегда страшен для тех, кто отстал.

Виктор снял шлем. Подставил лицо ветру. Запах крови был густым, металлическим. Он напоминал запах монетного двора.

Вдалеке, на холме, показался всадник. Разведчик, оставленный в тылу. Он махал флагом. Все чисто.

— Возвращаемся в город, — сказал Виктор. — И пусть трубачи играют победный марш. Громко. Чтобы в каждом доме слышали. Верона одержала первую победу.

— А что делать с гербами? — Марко кивнул на груду захваченных знамен.

— Повесим в соборе. Как трофеи. Бог любит победителей.

Солнце клонилось к закату, заливая поле битвы оранжевым светом. Ров, ставший братской могилой для пятисот гордецов, уже начали закапывать. Земля принимала дань.

Виктор сел на коня.

Первый тест пройден. Машина работает. Но это был лишь авангард. Эццелино не простит такого унижения. Он придет сам. С главной армией. С осадными машинами.

Пусть приходит.

В Вероне его ждет порох.

Виктор тронул поводья. Конь пошел шагом, осторожно ступая между телами.

— Te Deum laudamus… — тихо, с издевкой пропел Виктор.

Сзади, за его спиной, две тысячи человек подхватили мотив. Но они пели не псалом. Они пели грубую солдатскую песню, ритм которой отбивали древками пик о землю.

Бум. Бум. Бум.

Сердце Дракона билось ровно.

Шум победы остался наверху. Там, под сводами нефа, гремел «Te Deum», пьяные солдаты орали песни, а горожане, опьяненные новостью о разгроме ломбардцев, тащили к дворцу бочки с вином и корзины с цветами. Верона праздновала. Верона ликовала. Верона была глупа в своем счастье, как ребенок, которому дали конфету, не сказав, что она отравлена.

Здесь, внизу, царила иная музыка. Тишина. Густая, плотная, настоянная на веках забвения.

Крипта под кафедральным собором Санта-Мария-Матриколаре была старше самого собора. Старше христианства. Старше Рима. Эти грубые, потемневшие от сырости камни помнили еще этрусков, а может, и тех, кто жил в болотах до них. Здесь не было икон, не было золота. Только холодный камень, плесень и запах земли — тот самый, в который рано или поздно ложатся и короли, и нищие.

Факелы, закрепленные в ржавых кольцах на стенах, горели ровно, почти не коптя. Огня было мало — ровно столько, чтобы выхватить из темноты двенадцать фигур, стоящих полукругом у центрального столпа.

Двенадцать. Апостолы Зверя.

Они сняли шлемы. Лица, огрубевшие от ветра и шрамов, казались высеченными из гранита в неверном свете. Марко — справа, как правая рука. Паоло — слева. Луиджи, Томмазо (тот самый мальчик, убивший пленника, теперь в его глазах застыл лед), и другие. Лучшие. Те, кто прошел отбор не силой, а жестокостью и верностью.

В центре, вместо алтаря, стоял древний саркофаг. Крышка его была сдвинута, внутри — пустота. На плоской поверхности камня стояла чаша. Простая, из темного железа. Никаких украшений. Чаша для работы, а не для литургии.

Шаги по каменному полу звучали глухо.

Виктор подошел к «алтарю». На нем была простая черная туника, без знаков различия. Епископский перстень остался наверху. Здесь, в утробе земли, титулы не имели значения.

Взгляд скользнул по лицам собравшихся. Они ждали. Они не знали, чего именно, но были готовы принять все. Битва на болотах изменила их. Они попробовали вкус тотальной, безнаказанной победы. Вкус крови, смешанной с технологией. Это был наркотик посильнее вина.

— Вы спустились во тьму, — голос прозвучал тихо, но акустика крипты разнесла его в каждый угол, усилив низкие частоты. — Потому что свет наверху слепит. Свет лжет. На свету люди носят маски: «защитник», «рыцарь», «праведник». Здесь масок нет.

Рука легла на край железной чаши. Холод металла прошел сквозь кожу.

— Сегодня Верона победила. Но завтра придет новая война. Эццелино, Папа, Император, Венеция… Мир — это бесконечная грызня голодных псов за кость. И чтобы выжить в этой грызне, нельзя быть псом. Нужно быть тем, кто держит поводок.

Марко чуть шевельнулся. В его глазах читалось понимание. Он всегда был умнее остальных.

— Вы доказали, что умеете убивать. Но этого мало. Убивать может любой дурак с ножом. Я хочу, чтобы вы научились быть смертью. Невидимой. Неотвратимой. Безжалостной.

Виктор достал из ножен кинжал. Тот самый, которым добил ломбардского графа. Лезвие было вычищено, но память металла хранила вкус крови.

— Орден Дракона — это не братство меча. Это братство крови. Кровь помнит все. Кровь связывает крепче цепей.

Острие кинжала коснулось левой ладони. Резкое движение. Боль — острая, привычная, почти приятная — прошила нервы. Темная струя ударила из пореза, падая в железную чашу.

Кап. Кап. Кап.

Звук падения капель в тишине казался оглушительным.

Кровь бессмертного. Жидкость, в которой растворены столетия войн, предательств, любви и ненависти. В ней была сила Асгарда и грязь Мидгарда. Она не давала вечной жизни другим (слава богам, иначе мир был бы перенаселен ублюдками вроде него), но она несла в себе печать. Энергетический след существа, которое обмануло смерть.

— Марко, — кивок.

Капитан шагнул вперед. Без колебаний вытащил свой нож. Порез на ладони. Его кровь смешалась с кровью Магистра.

За ним пошли остальные. Паоло, Луиджи, Томмазо… Двенадцать порезов. Двенадцать ручьев жизни, стекающих в одну емкость.

Когда последний, двенадцатый, отступил в тень, чаша была наполнена на треть. Густая, багровая жидкость.

Виктор взял кувшин с вином, стоявший рядом. Красное, крепкое ломбардское вино полилось в чашу, разбавляя кровь, превращая ее в напиток причастия.

Он поднял чашу двумя руками.

— Sanguis Draconis, — провозгласил он. — Кровь Дракона. Дракон мудр, ибо он стар. Дракон жесток, ибо он хищник. Дракон пожирает сам себя, чтобы возродиться. Уроборос. Круг замкнулся.

Он поднес чашу к губам.

Вкус был металлическим, соленым, терпким. Вкус самой жизни. Глоток обжег горло, тепло разлилось по желудку, ударило в голову легким хмелем.

Он протянул чашу Марко.

— Пей. И стань частью меня. Частью стаи.

Марко принял железо. Его руки были в крови. Он сделал глоток, вытер губы тыльной стороной ладони и передал чашу дальше.

Круг замкнулся. Чаша вернулась к Виктору пустой.

Теперь они были связаны. Не мистикой, не магией (хотя кто знает, как работает кровь бессмертного на тонком плане?), а преступлением. Соучастием в ритуале, который церковь назвала бы сатанинским. Они отвергли старые законы и приняли новый. Закон Воли.

— Теперь вы — Орден, — Виктор поставил пустую чашу на саркофаг. — У вас нет имен. Есть только задачи.

Он подошел к стене, где висела карта, грубо начерченная углем на куске кожи.

— Мир велик. И везде есть враги. Мы не будем ждать, пока они придут к нам. Мы придем к ним. В их спальни. В их казну. В их мысли.

Палец, испачканный в крови, ткнул в точку на юге.

— Рим. Гнилое сердце мира. Папа Иннокентий боится тени Фридриха. Паоло, ты едешь туда. Не как солдат. Как паломник. Как кающийся грешник. Втрись в доверие к кардиналам. Узнай, кто из них продажен (спойлер: все). Мне нужны имена, суммы, пороки. Я хочу знать, о чем Папа шепчет во сне.

Паоло кивнул. Его лицо было серьезным. Миссия самоубийственная, но он принял ее как дар.

Палец переместился на запад.

— Франция. Король Людовик собирается в Крестовый поход. Фанатик. Святоша. Но у него есть золото. И у него есть Тамплиеры. Луиджи, ты едешь в Париж. Тамплиеры — наши конкуренты. Они тоже банк, они тоже сила. Узнай их секреты. Как они переводят деньги? Где их тайники? И главное — найди их слабые места.

Луиджи усмехнулся. Воровать у храмовников? Это вызов, достойный короля воров.

Палец скользнул на восток.

— Акра. Святая Земля. Там сейчас месиво. Монголы, мамлюки, крестоносцы. Томмазо.

Молодой рыцарь вздрогнул.

— Ты едешь туда. Не воевать. Учиться. Найди ассасинов. Старца Горы. Они знают о ядах и скрытности больше, чем мы. Привези их знания. Привези их книги. Привези семена мака и рецепты «черного огня».

— Я сделаю, Магистр.

— Остальные, — Виктор обвел взглядом оставшихся. — Вы остаетесь здесь. Вы — костяк. Вы будете тренировать новых «Драконов». Вы будете охранять Верону. И вы будете моими глазами и ушами на севере.

Он достал из кожаного мешочка медальоны. Тяжелые, золотые диски на толстых цепях.

— Подойдите.

Каждый получил свой знак. Дракон, свернувшийся в кольцо. На обратной стороне — девиз на латыни: Ex Tenebris Lux («Из тьмы — свет»). Ложь, конечно. Из тьмы выходит только более зубастая тьма. Но людям нужны красивые слова.

— Носите это у сердца. Это ваш щит. Если вы попадете в плен — проглотите его. Или умрите. Но не отдавайте врагу. Тот, кто потеряет медальон, потеряет жизнь.

Церемония подходила к концу. Воздух в крипте стал тяжелым, наэлектризованным. Казалось, тени в углах стали гуще, обрели плоть. Древние духи этого места принимали новых жильцов.

— Марко, — Виктор обратился к капитану. — У тебя особая задача.

— Какая?

— Ты создашь «Тень». Внутреннюю службу безопасности Ордена. Ты будешь следить за своими братьями. Если кто-то дрогнет, если кто-то продастся, если кто-то вспомнит о «совести»… ты знаешь, что делать.

Марко посмотрел на своих товарищей. Они были его друзьями. Они вместе пили вино и делили добычу. Но теперь… теперь он видел в них не друзей, а объекты наблюдения.

— Я понял, Магистр.

— Хорошо. А теперь — уходите. По одному. Через разные выходы. Растворитесь в ночи. Завтра вы проснетесь другими людьми. Теми, кого вы были, больше нет. Они умерли в этой крипте.

Рыцари поклонились. Молча. Синхронно. И начали расходиться.

Шорох шагов, скрип кожи, и снова тишина.

Виктор остался один.

Он стоял у саркофага, глядя в пустую чашу, на дне которой засыхала красновато-бурая корка.

Ритуал завершен. Театр одного актера сработал. Он создал не просто отряд. Он создал культ. Культ личности, культ силы, культ Дракона.

Смешно. Тысячу лет назад он смеялся над жрецами, которые резали коз на алтарях. А теперь сам делает то же самое. Но тогда это было суеверие. Сейчас это политтехнология.

Он провел рукой по холодному камню саркофага.

— Ну что, древние? — прошептал он. — Подвиньтесь. Пришло время новой мифологии.

Внутри что-то шевельнулось. Не в крипте — в душе. Холодная, скользкая змея предчувствия. Он запустил механизм, который может вырасти больше, чем его создатель. Орден будет расти. Он пустит корни в королевские дворы, в банки, в постели императриц. Он станет спрутом.

Сможет ли он удержать его в руках через сто лет? Через двести?

Виктор усмехнулся.

— Проблемы будущего Виктора. Пусть он с ними и разбирается.

Он задул факелы. Один за другим. Темнота навалилась мгновенно, абсолютная, непроглядная.

В этой темноте он чувствовал себя дома.

Глаза, привыкшие видеть в ночи лучше, чем у кошки, выхватили очертания выхода.

Пора наверх. К свету, к вину, к лживым улыбкам и настоящему золоту.

Поднимаясь по винтовой лестнице, Виктор чувствовал, как пульсирует порез на руке. Кровь запекалась, затягивая рану с неестественной скоростью. Через час не останется и шрама.

Бессмертие — удобная штука. Можно клясться на крови хоть каждый день.

Дверь наверху открылась, впуская шум праздника и свет тысячи свечей. Епископ Вероны вернулся к своей пастве. Но теперь за его спиной стояла Тень Дракона.

И эта тень была длинной. Она уже тянулась через Альпы, через море, к самому горлу мира.

— Gloria Patri… — донеслось из нефа.

— Et Filio, et Spiritui Sancto, — закончил Виктор, выходя в коридор и стряхивая с плеча невидимую пыль веков. — Аминь, черт возьми.

Металлический привкус на языке не исчезал. Тяжелая, густая сладость, смешанная с солью и медью, осела в горле, напоминая о только что совершенном таинстве. В крипте стояла тишина, нарушаемая лишь треском догорающих факелов и тяжелым, сиплым дыханием двенадцати теней, растворяющихся во мраке боковых нефов. Чаша — простой кубок из черненого серебра, лишенный драгоценных камней, но теперь бесценный по сути — покоилась на каменном алтаре. Внутри еще блестели остатки багровой жижи. Кровь двенадцати убийц, смешанная с кровью древнего хищника. Древний ритуал, связывающий крепче любых вассальных клятв, завершился.

Тело ныло. Не от усталости — бессмертная плоть восстанавливалась быстро, — а от напряжения воли, требовавшейся, чтобы сломать чужие разумы и переплавить их в единый клинок. Пальцы, все еще испачканные в красном, коснулись холодной поверхности камня. Приятный холод. Отрезвляющий. Верона наверху, за толщей каменных плит, изнывала от июньской жары, но здесь, в чреве собора, царил вечный могильный покой. Ирония ситуации вызывала кривую усмешку: Епископ Вероны, пастырь божий, только что провел обряд, за который инквизиция сожгла бы весь город дотла, даже не разбираясь, кто прав, а кто виноват.

Подол тяжелой парчовой рясы, расшитой золотыми нитями, шуршал по пыльному полу. Неудобная одежда. Слишком много слоев, слишком много символизма, слишком мало свободы для удара. Но маскарад требовал жертв. Власть — это не только меч, это еще и декорации. И сейчас декорации были выстроены безупречно.

Шаги гулко отдавались под сводами. Выход из крипты напоминал подъём из преисподней в чистилище. Винтовая лестница, узкая, стертая веками подошв праведников, вела наверх, к жизни, к свету, к проблемам, требующим решения. Легкие жадно втянули воздух — здесь уже пахло не только сыростью и старым ладаном, но и воском, пылью и далеким ароматом городской канализации, которую, к счастью, удалось частично привести в порядок.

На верхней площадке, у массивной дубовой двери, обитая железом, ждала фигура. Марко. Начальник гвардии, а теперь и первый клинок Ордена, стоял неподвижно, словно изваяние. В его глазах больше не было прежнего наемничьего блеска, искавшего лишь выгоду. Там поселилось нечто иное. Холодное, фанатичное спокойствие. Кровь сделала свое дело.

— Всё кончено? — голос Марко прозвучал хрипло, эхом отражаясь от стен.

Кивок. Слов не требовалось. Дверь распахнулась, впуская в полумрак коридора яркий, режущий глаза свет факелов, расставленных в нефе. Пустой собор выглядел величественно и зловеще. Огромное пространство, призванное подавлять человека, заставлять его чувствовать себя ничтожеством перед ликом вечности. Забавно. Вечность сейчас шагала по мраморному полу, и она хотела жрать.

Желудок скрутило спазмом. Ритуалы сжигают прорву энергии. Нужно мясо. Вино. И срочно.

— Пусть накроют в малой трапезной. И позови Леонардо.

Марко кивнул и растворился в тенях, словно его и не было. Хорошая выучка. Волчья стая превращалась в нечто большее, в отлаженный механизм, где каждая шестеренка знала свое место и время вращения.

Путь до епископских покоев казался бесконечным. Каждый встречный служка, монах или стражник замирал, склонялся в глубоком поклоне, боясь поднять глаза. Страх. Прекрасное, надежное чувство. Любовь переменчива, любовь требует подпитки, а страх — растение неприхотливое, растет на любой почве, стоит лишь однажды показать, на что способна рука, держащая посох.

В малой трапезной уже суетились слуги. Стол ломился. Жареный кабан, истекающий жиром, гора зелени, свежий хлеб, от которого шел пар, и кувшины. Много кувшинов. Золотая тарелка полетела в сторону с грохотом — к черту этикет. Руки вцепились в кусок мяса, отрывая плоть от кости. Горячий жир тек по подбородку, обжигая кожу, но это было приятное чувство. Чувство жизни. Зубы вгрызались в волокна, перемалывая их с первобытной жадностью. Глоток вина — терпкого, густого, почти черного — смыл металлический привкус крови.

Вкусовые рецепторы взрывались восторгом. После мистического холода крипты простая, грубая еда казалась даром богов. Или демонов. Какая разница, кто накрыл стол, если еда хороша?

Дверь скрипнула. На пороге возник Леонардо. Молодой инженер выглядел так, словно не спал неделю. Под глазами залегли темные круги, на пальцах — пятна сажи и ожоги от кислот. Но глаза горели лихорадочным огнем создателя, стоящего на пороге открытия.

— Ваше Преосвященство… — начал он, но жест руки, держащей кубок, прервал его.

— Садись. Ешь. Потом говори.

Инженер не заставил себя упрашивать. Он рухнул на стул, схватил кусок хлеба и сыра. Видно было, что парень забывает о еде, когда погружается в свои чертежи. Полезное качество, но опасное. Мертвый гений бесполезен.

Пока челюсти работали, мозг переключался с животного насыщения на стратегическое планирование. Эццелино да Романо. Тиран, мясник, «Сын Дьявола». Громкие титулы для обычного смертного, возомнившего себя вершителем судеб. Его армия уже на марше. Тысячи закованных в железо идиотов, готовых умирать за чужие амбиции.

Против них — Верона. Город, который еще недавно был выгребной ямой, полной бандитов и чумы. Сейчас это крепость. Но стены — ничто, если за ними стоят трусы.

— Докладывай, — кубок с глухим стуком опустился на столешницу.

Леонардо прожевал, вытер рот рукавом (привычка простолюдина, которую не вытравить никаким золотом) и выложил на стол свиток.

— Новые горны работают, Владыка. Штамповка идет полным ходом. Мы выдаем по сотне нагрудников в неделю. Качество… грубое, но сталь держит удар арбалетного болта с пятидесяти шагов. Я проверял лично.

— Грубое качество меня устраивает. Мне не нужна красота, мне нужно, чтобы мои люди не сдохли от первой шальной стрелы. Что с «сюрпризами»?

Инженер замялся, его взгляд забегал.

— Смесь нестабильна. Сера, уголь и селитра… пропорции капризны. Вчера рвануло в третьей лаборатории. Двое обожжены, один лишился пальцев. Но… — он полез в сумку, висевшую на поясе, и с осторожностью, достойной ювелира, извлек небольшой глиняный горшок, запечатанный воском. Из горлышка торчал пропитанный маслом фитиль.

— Мы назвали это «Гнев Господень». Если поджечь и бросить… разлет осколков и огня на десять шагов. Гром такой, что кони бесятся и сбрасывают всадников.

Пальцы аккуратно взяли горшок. Тяжелый. Теплый на ощупь. Смерть, заключенная в глину. Это не меч, требующий мастерства. Это не лук, требующий силы. Это уравнитель. Оружие, которое позволит вчерашнему крестьянину убить рыцаря, потратившего жизнь на тренировки. Грязно? Безусловно. Эффективно? Абсолютно.

— Сколько?

— Готовых — две сотни. К приходу Эццелино будет пятьсот.

— Мало. Удвой смены. Плати золотом, плати обещаниями рая, мне плевать. Но чтобы к моменту, когда передовые отряды Тирана покажутся на горизонте, у нас было чем их встретить. И повозки. Те, что мы обсуждали.

Леонардо кивнул, его глаза блеснули пониманием.

— «Адские возничие». Всё готово. Мы укрепили борта, начинили их смесью и смолой. Если пустить их с холма в строй пехоты… это будет бойня.

Губы сами собой растянулись в улыбке. Бойня. Музыка для ушей. Война не выигрывается честью. Честь — это сказки для покойников. Война выигрывается хитростью, жестокостью и умением нарушать правила так, чтобы противник даже не понял, в какую игру с ним играют.

— А линзы?

— Стеклодувы из Венеции творят чудеса, когда их семьи… находятся под надежной охраной, — Леонардо криво усмехнулся. Видимо, общение с Марко сказывалось и на нем. — Подзорные трубы готовы. Оптика мутновата, но с колокольни можно разглядеть прыщ на носу у всадника за лигу от города.

— Отлично.

Встать из-за стола было сложнее, чем сесть. Тяжесть съеденного и выпитого приятно давила изнутри, но расслабляться было рано. Нужно показать себя городу. Пастырь должен быть видим. Овцы должны знать, что волк, охраняющий их, не спит.

Балкон епископского дворца выходил на главную площадь. Вечер опускался на Верону, окрашивая черепичные крыши в багрянец. Город дышал. Раньше этот вдох был хриплым, болезненным, отдающим гнилью. Теперь дыхание выровнялось. Запах нечистот сменился запахом дыма, извести и свежего хлеба. Внизу, на площади, маршировали отряды Гвардии. Пики вздымались вверх, как лес молодых деревьев. «Раз-два, раз-два!» — разносился зычный голос сержанта. Муштра. Бесконечная, изматывающая, превращающая сброд в монолит.

Взгляд скользнул дальше, за городские стены, туда, где в дымке заката скрывались дороги. Эццелино идет. Он думает, что идет карать бунтовщиков. Он думает, что встретит сопротивление, которое можно сломить таранным ударом тяжелой кавалерии. Он не знает, что здесь его ждут не рыцари, играющие в благородство. Здесь его ждет капкан.

Ветер трепал полы мантии. Прохлада вечера приятно холодило разгоряченную вином кожу. В голове прояснилось. План вырисовывался четкий, как геометрическая фигура.

Эццелино силен. Его люди — звери. В прямом столкновении в поле Веронская гвардия, при всей своей новой дисциплине, может дрогнуть. Значит, поля не будет. Будет болото. Будет грязь. Будет ночь.

Воспоминание о битве на болотах, где сгинул авангард, всплыло в памяти. Это была лишь репетиция. Прелюдия. Главный концерт еще впереди. Нужно заставить Тирана поверить, что Епископ слаб. Что в городе паника. Что ворота откроются от первого же удара.

Гордыня. Вот главная уязвимость любого завоевателя. Эццелино считает себя бичом Божьим. Что ж, придется показать ему, что бывает, когда бич попадает в руки того, кто умеет бить в ответ.

Мысль метнулась к Ордену. Двенадцать убийц. Паоло уже скачет в Рим, везя письма, полные лести и тонкого яда, зашифрованного между строк. Луиджи направляется в Париж, к Сорбонне, искать знания, которые монахи прячут в запретных секциях библиотек. Томмазо плывет в Акру, чтобы коснуться тайн Востока. Сеть раскинута. Паук сидит в центре, дергая за нити.

Но сейчас главная нить вела на восток, к приближающейся армии.

Стук в дверь прервал размышления. Джованни. Глава канцелярии. Тихий, незаметный человечек с чернильными пятнами на пальцах и душой, черной, как эти чернила.

— Ваше Преосвященство, — голос Джованни был сухим, шелестящим, как перелистываемый пергамент. — Прибыли гонцы от графа ди Сан-Бонифачо. Он предлагает союз против Эццелино.

Смешок сорвался с губ, прежде чем удалось его сдержать. Сан-Бонифачо. Старый лис, который годами сидел в своей норе, пока другие грызли друг другу глотки. Теперь, когда запахло жареным, он решил выбрать сторону.

— Что он хочет?

— Гарантий. Сохранения титулов. И… — Джованни помедлил, — руки одной из благородных девиц Вероны для своего сына.

Рука сжала перила балкона так, что камень крошился под пальцами. Идиоты. Мир рушится, эпохи сменяют друг друга, на пороге стоит армия, способная стереть их в порошок, а они торгуются за титулы и баб.

— Скажи ему… — взгляд устремился на горизонт, где догорали последние лучи солнца. — Скажи ему, что Епископ Вероны гарантирует ему жизнь, если он приведет свои войска под наши знамена до заката завтрашнего дня. Если он опоздает хоть на час — я лично отпою его, когда Эццелино насадит его голову на пику. Никаких торгов. Никаких условий. Либо он с нами, либо он труп.

Джованни поклонился. Ему нравился такой подход. Простота и жестокость — лучший язык для общения с итальянской знатью.

— И еще, Джованни.

— Да, Владыка?

— Подготовь письмо Фридриху. Императору.

— Но… Император болен, говорят, он при смерти, и он отлучен от церкви…

— Именно поэтому. Напиши ему. Напиши, что Епископ Вероны молится за его здоровье. И что Верона остается верна Империи, даже если Рим против.

— Это опасная игра, Владыка. Папа придет в ярость.

Поворот головы, взгляд, от которого писец съежился.

— Папа далеко. А Императорские штандарты все еще имеют вес. И когда Фридрих умрет… — пауза, полная значения, — начнется хаос. А в хаосе, мой друг, лестница наверх становится короче для тех, кто не боится испачкать сапоги в крови.

Джованни исчез, унося приказы. Снова одиночество. Но теперь оно не было пустым. Оно было наполнено гулом готовящегося к войне города. Звон молотов в кузницах не стихал даже ночью. Это билось новое сердце Вероны. Железное сердце.

Внизу, в переулке, мелькнула тень. Шпион? Вряд ли. «Тень» Марко работала чисто. Скорее всего, просто вор или любовник, спешащий на свидание. Жизнь продолжалась. Люди любили, крали, убивали и молились, не подозревая, что их судьбы уже расписаны на пергаментах в канцелярии и на картах в военном совете.

Забавно быть богом. Маленьким, локальным божком в пределах одной городской стены. Но эта роль начинала нравиться. В ней было меньше пафоса, чем в Асгарде, но больше… реальности. Здесь кровь была настоящей, а не мифической субстанцией. Здесь золото весило, а сталь резала.

Рука коснулась груди, там, где под рясой висел простой железный крест. Не символ веры. Символ инструмента. Крест, которым можно проломить череп.

Нужно спуститься в казармы. Проверить людей. Не как Епископ, сияющий золотом, а как командир. Пройтись вдоль рядов, посмотреть в глаза, отпустить пару грубых шуток, от которых солдаты зальются краской, но почувствуют: «Он свой. Он знает, каково это — стоять по колено в грязи, ожидая атаки».

Сбросить мантию. К черту парчу. Под ней — простой кожаный дублет, потертый, но удобный. На пояс — меч. Не церемониальный, а рабочий, с зазубринами на гарде. В таком виде Епископ больше похож на разбойника, но именно такого пастыря сейчас поймет паства.

Лестница вниз. Снова темнота, но теперь это не мистический мрак крипты, а рабочая темнота служебных ходов. Факелы горели ровно. Тени плясали на стенах. Казалось, что они шепчут. Шепчут о грядущей резне. О том, что скоро эти камни снова умоются красным.

Пусть. Мир — это шутка. Жестокая, кровавая, бессмысленная шутка. И единственный способ не сойти с ума от смеха — это смеяться последним. Эццелино хочет танцевать? Мы устроим ему бал. Музыкой будет гром «Гнева Господня», а полом для танцев — горящая земля.

Дверь в оружейную распахнулась от удара ноги. Жар доменных печей ударил в лицо. Запах серы, пота и раскаленного металла. Лучшие духи для мужчины.

— Внимание! — рявкнул кто-то из десятников.

Рабочие и солдаты вздрогнули, оборачиваясь. Увидев фигуру в кожаном дублете и с тяжелым епископским перстнем на пальце, они замерли. В их глазах не было религиозного трепета. Там было уважение к силе. К хищнику, который возглавил стаю.

— Вольно, псы, — голос звучал спокойно, уверенно, перекрывая гул печей. — Не кланяться. Работать. Эццелино не будет ждать, пока вы набьете поклоны. Точите пики. Смазывайте арбалеты. Завтра мы идем не молиться. Завтра мы идем учить «Сына Дьявола» хорошим манерам.

Гул одобрения, смешки, звон металла. Жизнь кипела. И в центре этого котла стоял тот, кто давно должен был умереть, но вместо этого решил переписать сценарий пьесы.

Подошел к точильному камню, взял заготовку для меча. Провел пальцем по лезвию. Остро. Достаточно, чтобы перерубить кость. Достаточно, чтобы выпустить кишки.

— Сделай рукоять длиннее, — брошено кузнецу. — Чтобы можно было работать двумя руками. И баланс смести к острию. Это рубящее оружие, а не игла для вышивания.

Кузнец, огромный детина с бородой, опаленной огнем, кивнул, глядя с восхищением. Он понимал. Он видел, что перед ним не святоша, читающий проповеди о смирении, а воин, знающий цену хорошему удару.

Выход на улицу, в ночную прохладу. Город не спал. Огни факелов на стенах, перекличка часовых. Верона готовилась стать могилой для армии Тирана. И архитектор этого кладбища шел по мостовой, насвистывая пошлую мелодию, услышанную когда-то в таверне на краю мира, за сотни лет до того, как этот город вообще был построен.

Ночь обещала быть долгой. Но рассвет будет наш. Или ничей. Третьего не дано.

Солнце над Вероной стояло в зените, превращая Пьяцца Сан-Дзено в раскаленную сковородку, на которой жарились души и тела. Воздух дрожал, искажая очертания древней базилики, словно реальность плавилась под тяжестью июньского зноя. Но толпа не расходилась. Напротив, людское море бурлило, приливая к ступеням храма, заполняя каждый дюйм свободного пространства, забивая собой узкие улочки, впадающие в площадь. Тысячи голов, тысячи потных, грязных, страждущих тел, слившихся в единый многоголовый организм, жаждущий чуда, хлеба и слова.

Тяжелая парчовая митра давила на виски свинцовым обручем. Золотое шитье епископского облачения, подбитое дорогим, но чертовски жарким шелком, превратилось в персональную печь. Пот струился по спине, скатываясь вдоль позвоночника, щекотал ребра, но лицо оставалось неподвижной, величественной маской, высеченной из мрамора и презрения. Власть требует жертв, и если ценой за абсолютное подчинение города будет лишь мокрая рубаха и пара часов в этой золотой клетке, сделка выгодна.

Взгляд скользнул поверх голов. С высоты специально выстроенного помоста, драпированного алым бархатом, мир казался копошащимся муравейником. Запахи ударяли в нос плотной, почти осязаемой волной: прогорклое масло, немытые тела, гнилые зубы, чеснок, дешевое вино и острый, металлический дух страха, смешанного с надеждой. Этот коктейль был знаком. Он пах одинаково и в Риме при Нероне, и в Иерусалиме при крестоносцах, и здесь, в Вероне, в год от Рождества Христова тысяча двести пятидесятый. Менялись декорации, менялись имена богов и правителей, но запах стада оставался неизменным.

Рука, отягощенная массивным перстнем с рубином, поднялась. Жест был медленным, рассчитанным, театральным. Гул толпы, напоминавший рокот прибоя, начал стихать. Сначала замолчали передние ряды, задавленные величием фигуры в золоте, затем тишина волной прокатилась назад, до самых дальних переулков, где люди висели на окнах и крышах, рискуя свернуть шеи ради одного взгляда на «Спасителя Вероны».

Тишина стала звенящей. В ней слышалось лишь жужжание мух и тяжелое, сиплое дыхание тысяч легких. Момент идеального напряжения. Струна натянута до предела. Пора играть.

— Дети мои! — голос, усиленный акустикой площади и годами тренировок ораторского искусства, раскатился над камнями подобно грому. Это не был старческий дребезжащий тенор предыдущего епископа. Это был рык, обернутый в бархат. Голос, который не просил, а утверждал. — Вы смотрите в небо и ищете там знамений! Вы молите о дожде, чтобы напоить посевы, и о мире, чтобы сохранить свои жалкие жизни!

Пауза. Пусть слова впитаются. Пусть страх кольнет сердце.

— Но небо молчит! — посох с глухим стуком ударил о деревянный настил помоста. Звук прошел вибрацией по ногам стоящих рядом клириков. — Небо молчит, потому что Бог устал от ваших слез! Он устал видеть овец, безропотно идущих на бойню! Вы думаете, Господь — это добрый пастух с дудочкой? Нет!

Вдох. Воздух горячий, сухой, царапающий горло.

— Бог — это кузнец! А мир этот — его наковальня! И вы — либо металл, из которого скуют клинок, либо шлак, который выбросят в отвал истории!

Толпа ахнула. Ересь? Нет, откровение. Они привыкли слышать о смирении, о подставлении второй щеки, о том, что страдание — это благодать. Но сейчас, когда на горизонте маячили армии Эццелино, когда страх перед «Сыном Дьявола» сковывал чресла, им не нужно было смирение. Им нужна была сила. И им давали разрешение быть сильными. Им давали оправдание ярости, называя её божественной волей.

— Эццелино да Романо идет сюда! — рука указала на восток, туда, где за крепостными стенами и полями скрывалась угроза. — Он называет себя бичом Божьим. Он думает, что вы — трава под его сапогами. Он хочет сжечь ваши дома, изнасиловать ваших жен и забрать ваших детей в рабство. И что вы сделаете? Будете молиться о спасении?

— Нет! — выкрикнул кто-то из гвардейцев, стоящих в оцеплении. Подсадная утка, Марко знает свое дело. Но крик подхватили. Робко, неуверенно, но искра упала в сухой хворост.

— Молитва без меча — это лишь сотрясание воздуха! — голос набрал силу, перекрывая начинающийся шум. — Я говорю вам: возьмите железо! Ибо железо свято! Гвозди, пронзившие плоть Христа, были из железа! Копье Лонгина, даровавшее ему покой, было из железа! И меч Архангела Михаила, низвергший Сатану, был не из пуха и перьев, а из божественной стали!

Глаза скользнули по рядам гвардии, выстроившейся у подножия помоста. Новые доспехи, выкованные по усовершенствованным технологиям, блестели на солнце так, что больно было смотреть. Пики устремлены в небо. Лес смерти. Красиво. Геометрически безупречно.

— Сегодня я не буду окроплять вас святой водой. Вода высыхает! — презрительная гримаса исказила губы. — Сегодня я призываю Огонь! Пусть Господь сам отметит тех, кто готов защищать Его город!

Это был сигнал. На крыше собора, невидимый снизу за каменными горгульями, Леонардо и его помощники привели в действие механизм. Система зеркал и линз, шедевр венецианских мастеров, украденный и усовершенствованный, повернулась вслед за солнцем.

В центре площади, перед помостом, стояла огромная бронзовая жаровня. Она была наполнена пропитанной маслом паклей и сухим деревом. Обычная жаровня. Никаких факелов рядом. Никаких кремней.

Взгляд устремился на жаровню. Рука с посохом поднялась, указывая на черную груду дров.

— Ignis Divinus! — выкрик, в котором не было ни капли веры, только чистый расчет и тайминг.

Секунда. Две. Толпа замерла, вытянув шеи. Солнечный луч, сфокусированный линзой на крыше, ударил в центр жаровни. Невидимый палец света. Жар в точке фокуса достиг температуры плавления свинца.

Сначала появился тонкий, сизый дымок. Легкий, почти незаметный. Люди начали перешептываться. Сомнение боролось с ожиданием. Но затем, с резким, хлопающим звуком, масло вспыхнуло.

Огонь взревел. Столб пламени, яркий, почти прозрачный в солнечном свете, взметнулся вверх на два человеческих роста. Жар ударил в лица стоящих в первых рядах, заставляя их отшатнуться.

— ЧУДО! — завопил кто-то истошно, по-бабьи.

— ГОСПОДЬ С НАМИ!

Площадь взорвалась. Это был не крик, это был вой экстаза. Люди падали на колени, бились лбами о брусчатку, тянули руки к огню, словно хотели обжечься этой святостью. Женщины рыдали, мужчины рвали на себе рубахи. Коллективное безумие, управляемое, направляемое, сладкое.

Уголки губ дрогнули в еле заметной ухмылке. Физика. Простая, безжалостная оптика. Угол падения, преломление, концентрация энергии. Никакой магии. Никакого Бога. Только знание и умение его применить. Но для этих людей, живущих в грязи и темноте невежества, зажженный солнцем огонь был доказательством того, что Вселенная на их стороне. А вера в собственную исключительность — самое мощное оружие в арсенале любого полководца.

Теперь нужно закрепить успех. Спуститься к ним. Дать им тело.

Шаг вниз по ступеням. Тяжелая мантия волочится следом, собирая пыль. Гвардейцы сомкнули ряды, сдерживая напор толпы, но позволяя тянущимся рукам касаться края одежды.

— Дайте мне ваши мечи! — приказ прозвучал тише, но весомее.

Капитан Марко, стоящий в первом ряду, шагнул вперед, преклонил колено и протянул свой клинок. Широкий, тяжелый фальшион, способный разрубить шлем вместе с головой.

Пальцы обхватили холодную сталь лезвия. Не рукоять, а само лезвие. Кожа на ладони натянулась, но не лопнула — многовековая регенерация и загрубевшая плоть позволяли такие фокусы. Ладонь медленно провела по металлу, от гарды до острия.

— Я благословляю эту сталь не на мир, но на войну! — голос звучал интимно, обращаясь к каждому солдату лично. — Пусть она не знает жалости. Пусть она пьет кровь врагов Вероны, как вино причастия. Ибо кровь врага — есть лучшее подношение Небу!

Рука резко опустилась, возвращая меч. На стали остался едва заметный влажный след от пота — или, как им казалось, елей благодати.

— Кто с нами — тот с Богом! Кто против нас — тот пыль!

— PYL'! PYL'! — скандировала толпа, подхватывая новое слово. Оно им нравилось. Простое. Понятное. Враг — это не человек, это пыль. Пыль можно смести. Пыль не жалко.

Проход сквозь людское море напоминал плавание в густом сиропе. Руки хватали за рясу, губы прижимались к подолу, кто-то пытался оторвать кусочек ткани на память, как реликвию. Телохранители работали локтями и древками пик жестко, но аккуратно, создавая коридор. Вонь стала невыносимой. Запах гнилых зубов, кислого вина и фанатичного пота забивал легкие. Тошнотворная близость человечества.

Наконец, спасительная тень портала базилики. Прохлада камня обняла разгоряченное тело, словно любовница. Тяжелые дубовые двери с грохотом захлопнулись, отсекая рев толпы, превращая его в глухой, далекий гул.

Тишина. Благословенная, темная, прохладная тишина.

Пальцы рванули завязки на шее. Золотая цепь с крестом полетела на пол, звякнув о плиты. Митра была сорвана и небрежно брошена в руки подбежавшему послушнику.

— Вина, — хрип вырвался из горла, пересохшего от ора. — И воды. Смой с меня этот цирк.

Слуги засуетились, снимая тяжелое облачение. Под парчой и шелком обнаружилась насквозь мокрая льняная рубаха, прилипшая к телу. Мышцы ныли от напряжения. Играть бога утомительно. Куда утомительнее, чем просто убивать.

Подали кубок. Холодное, разбавленное водой вино. Жидкость текла по горлу, оживляя, смывая привкус пыли и лжи.

— Как прошло, Ваше Преосвященство? — из тени бокового нефа выступил Джованни. Его глаза, привыкшие к чтению шифровок, блестели в полумраке.

Ухмылка сама собой наползла на лицо.

— Они готовы жрать землю, Джованни. Если я скажу им, что Эццелино ест младенцев, они поверят. Если я скажу, что он сам Дьявол, они пойдут на него с вилами. Сегодня мы купили их души за пучок соломы и зеркальце. Дешево.

— Леонардо переживал, что облака закроют солнце.

— У Леонардо слишком много сомнений для гения. Солнце никогда не подводит тех, кто умеет ждать. А если бы закрыли… — плечи пожались, сбрасывая остатки напряжения, — мы бы придумали другое чудо. Статуя заплакала бы кровью. Или голубь сел бы мне на плечо. Толпа хочет верить. Ей просто нужен повод.

Шаги гулко отдавались в пустом нефе. Путь лежал в ризницу, где уже была приготовлена обычная одежда. Кожа, шерсть, металл. Одежда мужчины, а не идола.

— Что с купцами? — вопрос был брошен через плечо.

— Ропщут. Налог на войну им не по вкусу. Говорят, что торговля встанет.

— Ропщут… — слово было попробовано на вкус. — Хорошо. Пусть ропщут. Овца должна блеять, когда ее стригут. Главное, чтобы не кусалась. А если кто-то решит показать зубы… напомни им про Альбицци. Напомни им, как быстро золото превращается в свинец расплавленный в глотке.

В ризнице было темно и пахло ладаном и старым деревом. Привычный запах лжи. Но сейчас он не раздражал. Он был инструментом.

Переодевание заняло минуты. Епископ исчез. Остался Виктор. Хищник, сменивший шкуру.

— Отправь глашатаев в предместья. Пусть разнесут весть о чуде. Приукрасьте. Скажите, что ангелы спустились с небес и заточили мечи гвардейцев. Чем бредовее, тем лучше. Народ любит сказки. А завтра… завтра мы пойдем смотреть, как эти сказки воплощаются в жизнь. В виде новых крепостных стен и полных амбаров.

Выход через боковую дверь вел во внутренний дворик. Там, под сенью кипарисов, жара отступала. Фонтан тихо журчал, создавая иллюзию покоя. Иллюзию. Весь этот город, вся эта жизнь была одной большой, искусно построенной иллюзией.

Рука зачерпнула воду из чаши фонтана, плеснула в лицо. Холод обжег кожу, возвращая ясность мысли.

Гул с площади всё ещё доносился, но теперь он звучал иначе. Не как требовательный рев голодного зверя, а как сытое урчание. Зверь накормлен. Зверь получил свою порцию величия. Теперь зверя можно запрягать.

— Знаешь, Джованни, — голос стал тихим, задумчивым. — Иногда мне кажется, что самое страшное оружие — это не порох Леонардо и не яды твоего ордена. Самое страшное оружие — это надежда. Дай человеку надежду, что он избран, и он сам наденет ошейник, да еще и спасибо скажет.

Писец промолчал. Ему не платили за философию. Ему платили за исполнение.

— Идем. У нас инспекция канализации. После общения с «святым народом» мне срочно нужно окунуться в дерьмо настоящее, чтобы восстановить баланс. К тому же, я слышал, там поймали крысу покрупнее обычных.

Взгляд упал на собственные руки. Чистые. Ни капли крови. Пока что. Но день только начинался, и Верона, эта прекрасная, гнилая, живая шлюха, требовала к себе внимания. И Виктор Крид был единственным, кто умел удовлетворить её ненасытные аппетиты.

Резкий поворот на каблуках. Тень от фигуры легла на древние плиты, длинная, ломаная, похожая на когтистую лапу дракона. Игра продолжалась. И следующий ход был за крысами в подземельях.

— Не отставай, — брошено в пустоту.

И пустота послушно двинулась следом.

Вонь стояла такая, что, казалось, ее можно резать ножом и намазывать на хлеб вместо прогорклого масла. Густой, тяжелый дух нечистот, гниющих отбросов и застоявшейся воды ударил в нос сразу, стоило тяжелой решетке, закрывающей вход в нижний ярус города, со скрежетом подняться вверх. После сладковатого ладана и воска собора этот запах казался пощечиной. Грубой, грязной, но честной. В отличие от молитв, дерьмо не лжет. Оно просто есть. И если с ним не разобраться, оно убьет город быстрее, чем любая армия вторжения.

Факел в руке чадил, разбрасывая багровые блики по осклизлым стенам туннеля. Сапоги из грубой кожи, подбитые железом, чавкали, утопая по щиколотку в вязкой жиже. Здесь, в чреве Вероны, не было места золоту и парче. Здесь царил камень, мрак и крысы размером с добрую кошку, шныряющие в тенях с наглостью хозяев жизни.

Спуск вниз был долгим. Винтовая лестница, скользкая от плесени, вела в мир, о существовании которого благородные доны и дамы предпочитали не знать, справляя нужду в ночные горшки и выплескивая содержимое в окна. Идиоты. Они думали, что дерьмо исчезает по мановению волшебной палочки. Но оно стекало сюда, копилось, бродило, грозя выплеснуться наружу чумой и холерой. Римляне знали толк в акведуках и стоках. Потомки забыли. Пришлось напоминать.

— Уровень воды спал, Ваше… — голос прораба, коренастого детины с лицом, похожим на печеную картофелину, дрожал. Он боялся. Все они боялись. Не темноты, не крыс, а фигуры, шагающей впереди.

Взмах руки прервал лепет. Титулы здесь ни к чему. Здесь нужны цифры и факты.

Взгляд скользнул по кладке свода. Новые кирпичи, скрепленные раствором, секрет которого был вытянут из памяти о временах Цезарей, держались крепко. Вулканический пепел, известь, щебень. Смесь, что твердеет в воде, а не размокает. Арка уходила в темноту, широкая, высокая — двое могут пройти плечом к плечу, не задевая головой потолок.

— Вычистили затор у восточного шлюза?

— Так точно. Там… — прораб замялся, вытирая потный лоб грязным рукавом. — Там нашли трупы. Троих. Видать, бродяги или… те, кого искали кредиторы. Они забили сток.

— Сжечь. Пепел в реку. Если вода встанет еще раз — трупов станет на одного больше. И этот один будет носить твою тунику.

Жесткость была необходима. Милосердие в вопросах санитарии — это путь к эпидемии. Одна больная крыса, один забитый сток, одна лужа стоячей воды — и половина гарнизона сляжет с кровавым поносом за три дня до прихода Эццелино. Солдаты могут пережить стрелы, могут пережить голод, но против холерного вибриона бессильны даже герои.

Путь продолжался вдоль зловонного канала. Гул воды, несущейся по желобам, был музыкой. Музыкой порядка. Хаос природы загонялся в каменные рамки, подчинялся воле разума. Это и есть цивилизация — умение смыть за собой, не испачкав рук.

Впереди забрезжил свет. Выход к реке Адидже, туда, где сточные воды сбрасывались в бурный поток, уносящий скверну прочь от города. Там же, на берегу, располагались новые мельницы и склады. «Брюхо» Вероны. Место, где город жрал, чтобы жить.

Подъем по лестнице на свежий воздух дался легко, легкие с жадностью втянули речной бриз, смешанный с запахом муки и зерна. Контраст был разительным. Снизу — смерть и гниение, сверху — жизнь и хлеб. Но одно невозможно без другого.

Рыночная площадь гудела. Торговцы кричали, повозки скрипели, грузчики матерились, таская мешки. Жизнь била ключом. Но в этом шуме улавливалась фальшивая нота. Напряжение. Люди смотрели исподлобья, шептались, сжимая в руках тощие кошельки. Цены на хлеб росли. Война еще не началась, а спекулянты уже почуяли запах крови и золота.

В центре площади, у весов, возвышалась туша Бертольдо. Главный зерновой поставщик. Человек-пузырь, чье лицо лоснилось от жира, а пальцы были унизаны перстнями, каждый из которых стоил больше, чем жизнь крестьянина. Он орал на какую-то старуху, тыча ей в лицо горстью серой муки.

— Это отборное зерно, старая карга! Не нравится — жри траву!

Шаг замедлился. Движения стали плавными, тягучими, как у кота, увидевшего мышь. Вот она, гниль. Не в канализации, а здесь, под солнцем. Гниль, которая рядится в шелка и называет себя «уважаемым гражданином».

Гвардейцы, сопровождавшие инспекцию, молча расступились, образуя коридор. Толпа, заметив знакомую черную фигуру, стихла. Шум рынка оборвался, словно перерезали струну. Остался только скрип колес и тяжелое дыхание Бертольдо.

Купец обернулся. Его маленькие, свинячьи глазки расширились, когда он увидел, кто стоит перед ним. Спесь слетела с него мгновенно, сменившись липким, животным ужасом. Пот на его лбу выступил крупными каплями.

— В-ваше Преосвященство… — голос Бертольдо дал петуха. — Какая честь! Мы… мы тут торгуем… кормим народ…

Рука в черной перчатке легла на край прилавка. Палец провел по рассыпанной муке. На ощупь она была странной. Слишком грубой. Слишком сухой.

— Кормишь? — вопрос прозвучал тихо, почти ласково. — Это похвально. Христос велел делиться хлебом.

Пальцы подцепили щепоть «муки», поднесли к носу. Запах пшеницы был слаб. Зато отчетливо пахло сосной. Свежими, смолистыми опилками.

Улыбка, не предвещающая ничего хорошего, тронула губы.

— Но Христос, насколько я помню, не превращал дерево в хлеб. Или ты, Бертольдо, святее Спасителя и сотворил новое чудо?

Купец побледнел, став похожим на кусок старого сала.

— Это… это отруби! Для… для текстуры! Времена тяжелые, война… мы экономим…

— Экономишь. Разумно.

Рука метнулась вперед быстрее, чем глаз мог уследить. Пятерня вцепилась в жирный загривок купца, рывком опрокидывая его лицом в открытый мешок. Бертольдо захрипел, барахтаясь, поднимая облака белой пыли.

Толпа ахнула и подалась вперед. Они ненавидели этого жирного ублюдка. Они знали, что их обманывают, но терпели, потому что не было выбора. Теперь выбор появился.

Рывок — и голова купца снова вздернута вверх. Лицо облеплено мукой, глаза слезятся, рот хватает воздух.

— Марко! — приказ, брошенный через плечо.

Капитан гвардии вырос рядом, протягивая нож. Острый, тонкий клинок для разрезания бумаги, но в умелых руках — страшное оружие.

— Вспори этот мешок. И вон тот. И третий.

Лезвие прошлось по мешковине с противным треском. Содержимое высыпалось на брусчатку. В белой массе отчетливо виднелись желтоватые вкрапления. Опилки. Мелкая древесная труха, смешанная с плохой мукой в пропорции один к одному. Половина веса — дерево. Половина цены — чистая прибыль. Половина питательности — смерть от заворота кишок.

— Ты продаешь людям дерево по цене зерна, — голос стал ледяным, пробирающим до костей даже под июньским солнцем. — Ты набиваешь свой кошелек, пока их дети пухнут от голода. Это не жадность, Бертольдо. Это измена. Ты крадешь силы у города, который готовится к осаде. Ты — союзник Эццелино, даже если сам того не понимаешь.

— Я заплачу! — взвизгнул купец, пытаясь вырваться из железной хватки. — Я отдам все! Золото! У меня есть золото! Я пожертвую церкви!

— Церкви не нужно твое золото. Церкви нужно, чтобы ты был сыт.

Толпа замерла. В воздухе повисло ожидание чего-то страшного и одновременно справедливого.

— Ты говорил, что это хороший продукт. Отборный. Что ж, не будем голословными.

Рука разжала хватку на загривке, но тут же схватила купца за челюсть, сжимая ее так, что рот раскрылся в немом крике боли.

— Ешь.

— Ч-что?..

— Ешь свой товар, Бертольдо. Весь мешок. Ты же не хочешь оскорбить нас отказом от такого «отборного» угощения?

Знак гвардейцам. Двое дюжих солдат подхватили купца под руки, ставя на колени перед рассыпанной кучей. Третий зачерпнул полную горсть смеси муки и опилок.

— Нет! Не надо! Я задохнусь! — вопль оборвался, когда сухая смесь была с силой забита в глотку.

Кашель. Дикий, раздирающий легкие кашель. Белая пыль вырывалась из носа и рта. Глаза вылезали из орбит. Сухая мука забивала дыхательные пути, опилки царапали нежное нёбо, впитывая влагу, превращаясь в клейстер, который невозможно проглотить и невозможно выплюнуть.

— Воды… — прохрипел Бертольдо, лицо которого начало синеть.

— Вода стоит денег, — равнодушный ответ. — А ты сказал, что времена тяжелые. Нужно экономить. Жуй.

Вторая горсть. Третья. Купец бился в руках солдат, сучил ногами, но железная хватка не ослабевала. Толпа смотрела завороженно. В их глазах не было жалости. В них было мрачное, первобытное удовлетворение. Справедливость восторжествовала. Зло наказывало само себя. Тот, кто морил их голодом, теперь давился собственной жадностью.

Это было жестоко. Грязно. Но это был язык, который понимала улица. Законы пишутся на бумаге, но порядок держится на страхе. Страх перед законом абстрактен. Страх перед тем, что тебя заставят жрать собственные опилки, конкретен и нагляден.

Бертольдо обмяк. Его дыхание стало свистящим, прерывистым. Лицо приобрело цвет переспелой сливы. Он не умер — пока нет, — но урок был усвоен. И не только им. Взгляды других торговцев, стоявших поодаль, были полны ужаса. Завтра хлеб в Вероне станет чище. Или они исчезнут.

— Достаточно, — жест рукой. Солдати отпустили тело, и купец рухнул лицом в свою же кучу, содрогаясь в спазмах рвоты. — В кандалы его. На строительство стен. Пусть таскает камни. Там сила нужна, а жира у него запасено на две зимы. Имущество конфисковать. Склады вскрыть.

Поворот к толпе. Люди стояли молча, ожидая.

— Слушайте меня! — голос снова набрал силу, раскатываясь над площадью. — В этом городе больше не будет голода, созданного искусственно! Я не обещаю вам рябчиков и ананасов. Но я обещаю: хлеб будет хлебом! Вино будет вином! А вор будет сидеть в тюрьме или кормить червей!

Одобрительный гул. Робкие выкрики «Слава Епископу!».

— Откройте амбары Бертольдо! — приказ Марко. — Раздать зерно. Чистое зерно. Каждой семье — по мешку. И выкатите бочки. Те, что он припрятал для знати. Сегодня Верона пьет за здоровье правосудия!

Рев восторга сотряс площадь. Люди бросились к складам, но не как обезумевшая толпа мародеров, а как организованная очередь — гвардейцы быстро навели порядок ударами древков.

Наблюдение за происходящим вызывало странное чувство. Смесь презрения и… чего-то похожего на отцовскую заботу. Странно. Тысячелетия цинизма должны были выжечь все человеческое, но вид голодных людей, получающих еду, все еще трогал какие-то струны в душе. Возможно, потому что голодный солдат — плохой солдат. А может, потому что память о собственном голоде, пережитом в ледяных пустошах древности, была все еще жива.

Принесли кубок. То самое конфискованное вино. Темное, рубиновое. Глоток. Неплохо. Бертольдо знал толк в выпивке, сволочь. Терпкое, с нотками вишни и дуба.

— Ваше здоровье, дети мои, — тихо, в пустоту.

Взгляд скользнул по лицам. Вот мать прижимает к груди мешок с мукой, плача от счастья. Вот беззубый старик жадно пьет вино прямо из ковша. Вот мальчишка грызет яблоко. Они счастливы. Им плевать, что их благодетель — убийца, узурпатор и чудовище. Им плевать на высокую политику и борьбу Гвельфов и Гибеллинов. Им дали поесть и показали шоу с наказанием злодея. Простая формула. Работает безотказно со времен римских арен.

Хлеб и Зрелища. Panem et Circenses. Только вместо гладиаторов — задыхающийся жирдяй, а вместо императора — Епископ в запыленных сапогах.

— Марко, — гвардеец тут же наклонился к уху. — Проследи, чтобы раздача прошла честно. Если кто-то из твоих людей попробует взять себе лишнее или потребовать плату… пусть присоединится к Бертольдо на каторге. Я не шучу.

— Будет исполнено, Владыка. Волки сыты, они не крадут у овец.

— Волки всегда голодны, Марко. Просто сейчас у них есть дичь покрупнее.

Солнце начало клониться к закату, окрашивая воды Адидже в цвет крови. Символично. Все в этом мире сводится к крови. Кровь в жилах, кровь на мечах, кровь Христа в чаше причастия. Жидкость жизни и смерти.

Нужно возвращаться. Канализация проверена, крысы (и двуногие, и хвостатые) наказаны, народ накормлен и лоялен. Фундамент империи укреплен еще одним камнем. Грязным, пахнущим опилками и потом, но надежным.

Путь назад, во дворец, лежал через узкие улочки. Люди расступались, кланялись. Теперь в поклонах было меньше страха и больше обожания. Опасная вещь — народная любовь. Она пьянит сильнее вина. Она заставляет верить, что ты непогрешим. Но Виктор Крид знал: любовь толпы ветрена. Сегодня они целуют твои следы, а завтра, если ты оступишься, будут швырять в тебя камни с тем же энтузиазмом.

Поэтому полагаться нужно не на любовь. А на сытый желудок и страх перед наказанием. На баланс.

Снова вонь сточных канав, доносящаяся из переулков. Но теперь она не казалась такой отвратительной. Это был запах работы. Запах очищения. Город исцелялся. Через боль, через рвоту, через насилие — но исцелялся.

Подходя к воротам епископского дворца, мысль уже переключилась на следующую задачу. Джованни и его карты. Интриги. Яды. Невидимая война, где пером можно убить больше людей, чем мечом. Это будет изящнее, чем кормить купца опилками. Это будет партия в шахматы, где противник даже не видит доску.

Рука коснулась холодного камня стены. Крепость. Его крепость. И он не отдаст ее никому. Ни Папе, ни Императору, ни самому Дьяволу.

Двери закрылись за спиной, отсекая шум празднующего города. Тишина кабинета ждала. И тени в углах уже шептали новые имена жертв.

Тишина в кабинете давила на уши. После животного рева толпы на площади и влажного хлюпанья в канализации эта тишина казалась неестественной, почти ватной. Здесь, в сердце паутины, звуки умирали, уступая место шороху пергамента и скрипу гусиных перьев. Запах был соответствующий: сухой, пыльный, отдающий чернильными орешками, расплавленным сургучом и старой бумагой. Запах бюрократии. Самый страшный запах в мире, потому что именно здесь, а не на полях сражений, решалось, кто будет жить, а кто умрет.

Массивный дубовый стол, занимавший половину комнаты, был завален картами. Италия. Сапог, пинающий сам себя. Разрозненные лоскуты феодальных владений, герцогств, графств и вольных городов, каждый из которых мнил себя центром вселенной. Гвельфы, гибеллины, Папа, Император, местные тираны, бандитские бароны… Клубок змей, сплетенный в безумном оргазме взаимной ненависти. И этот клубок нужно было не распутать, нет. Его нужно было заставить кусать самого себя за хвост, пока Верона точит клинки.

Взгляд скользнул по карте Ломбардии. Пергамент был истёрт, местами прожжён свечой, испещрён пометками. Красные чернила — враги. Синие — потенциальные союзники. Чёрные — трупы. В последнее время чёрного становилось всё больше.

Джованни сидел напротив, похожий на большую, нахохлившуюся ворону в своей черной сутане. Глава канцелярии и магистр шепотов. Его пальцы, вечно испачканные чернилами, перебирали стопки донесений с ловкостью карточного шулера. Он не поднимал глаз, но чувствовал настроение своего господина по ритму дыхания и тяжести шагов.

— Докладывай, — голос прозвучал глухо, словно из-под земли. Усталость после «чуда» на площади давала о себе знать, но разум работал с холодной, кристаллической ясностью. Спать некогда. Пока Эццелино марширует, перо должно работать быстрее меча.

Джованни вытащил из стопки узкий свиток, запечатанный простым воском без герба.

— Мантуя, — прошелестел его голос. — Наш человек в свите маркиза доносит: они колеблются. Эццелино требует прохода войск и фуража. Маркиз боится отказать, но и пускать «Волков» в свой дом не хочет. Он отправил гонца в Феррару за советом.

— Перехватить гонца? — вопрос был риторическим.

— Уже. Гонец… исчез. Вместе с письмом. Но простого исчезновения мало, Ваше Преосвященство. Если гонец пропал, Маркиз подумает на разбойников и пошлет второго.

Пальцы забарабанили по столешнице. Дерево отозвалось глухим стуком. Нужно было изящное решение. Не просто устранение фигуры, а смена цвета на доске.

— Верните гонца. Частями.

Джованни поднял голову, бровь вопросительно изогнулась.

— Отрежьте ему голову. И руки. Положите в мешок с гербом Эццелино. И подбросьте к воротам замка Маркиза. Вложите в рот мертвеца записку… что-то вроде: «Так будет с каждым, кто сомневается в воле Имперского Викария».

— Жестоко. Маркиз придет в ярость.

— Именно. Страх — хороший мотиватор, но ярость — лучше. Оскорбленная гордость заставит его закрыть ворота перед Эццелино. Он не присоединится к нам открыто, он трус, но он станет костью в горле у Тирана. Задержит его на пару дней. А время сейчас дороже золота.

Джованни кивнул, делая пометку на полях. Перо скрипело, как коготь крысы по стеклу. Один росчерк — и судьба целого города изменена. Приятное чувство. Чувство кукловода.

— Дальше.

— Болонья. Студенты волнуются. Папские легаты давят на университет, требуют запретить изучение Аристотеля и арабских трактатов. Говорят, это ересь.

Усмешка исказила губы. Церковь всегда боялась знаний. Знание — это свет, а в темноте легче обчищать карманы паствы.

— Подогреть. Пусть наши агенты в университете распустят слух, что Рим хочет вообще закрыть факультет медицины и права, чтобы отправить всех студентов в монастыри. Раздайте деньги зачинщикам. Пусть устроят бунт. Погромы. Пусть бьют легатов. Нам нужно, чтобы Папа отвлекся на Болонью и забыл про Верону. Чем больше пожаров в его собственном доме, тем меньше он смотрит в окно на нас.

— Сделаем. Луиджи пишет из Парижа, что нашел несколько интересных трактатов по химии… тех, что мы искали. Греческий огонь. Вернее, его рецепты византийских беженцев.

— Пусть копирует и везет. Или крадет. Мне плевать. Главное — результат. Леонардо ждет эти формулы как манны небесной.

Карта Италии под пальцами казалась живой. Пульсирующей. Артерии дорог, вены рек. Где-то там, на востоке, огромная армада Эццелино ползла, как раковая опухоль, пожирая деревню за деревней. Прямое столкновение неизбежно, но можно ослабить зверя до драки. Выбить ему зубы, подрезать сухожилия.

— Что с «Тенью»? Что слышно в лагере самого Эццелино?

Джованни замялся. Это был плохой знак. Глава канцелярии не любил приносить дурные вести, зная, что гонцу иногда отрывают голову не только фигурально.

— У нас… потери. Трое агентов раскрыты. Их посадили на кол вчера утром. Эццелино параноик. Он чует измену носом. Он казнил собственного начальника разведки просто «на всякий случай».

— Умный ублюдок.

Это вызывало уважение. Достойный враг. Не жирная свинья Бертольдо, не трусливый граф Сан-Бонифачо. Хищник. Сражаться с таким будет интересно.

— Но есть и хорошая новость. У его главного кондотьера, немца фон Штарка, есть слабость.

— Мальчики?

— Карты. Он проигрался в пух и прах. Должен венецианцам астрономическую сумму. Боится, что Эццелино узнает и снимет с него шкуру.

Глаза сузились. Вот она. Трещина в броне. Маленькая, незаметная щель, в которую можно загнать кинжал по самую рукоять.

— Выкупи его долг.

— Весь? Это казна города за месяц!

— Выкупи. Через подставных лиц. Через наш банк. А потом… пришли ему векселя. С письмом. Скажи, что долг прощен. В обмен на одну маленькую услугу.

— Какую?

— Во время битвы… его фланг должен «случайно» отстать. Или завязнуть. Или получить ложный приказ к отступлению. Мне не нужно, чтобы он переходил на нашу сторону. Предателей никто не любит. Мне нужно, чтобы он просто опоздал. На полчаса. Этого хватит, чтобы наши пикинеры перемололи центр.

Джованни записал, качая головой. Он был мастером интриг, но масштаб цинизма Виктора иногда пугал даже его. Покупать армии не золотом, а чужими грехами — это было искусство.

— Теперь внутренние дела. Феодалы Вероны. Те, кто сегодня клялся мне в верности на площади.

— Они напуганы, Владыка. «Чудо» с огнем произвело впечатление. Но…

— Но?

— Граф делла Торре. Он был замечен шепчущимся с людьми Сан-Бонифачо. И его жена… она часто пишет письма брату в Падую.

Делла Торре. Старинный род. Гордые, спесивые, уверенные в своей неприкосновенности. Они думают, что их древняя кровь — это щит. Ошибка. Кровь у всех одного цвета, когда перерезаешь горло.

Взгляд упал на стоящий на краю стола графин с водой. Чистой, прозрачной. В ней отражалось пламя свечи.

— Мы не можем тронуть его открыто. Это вызовет панику среди знати. Нам нужны их мечи и их деньги. Пока что.

Мысль закружилась, как водоворот. Нужно устранить угрозу, но оставить руки чистыми. Сделать так, чтобы смерть выглядела как трагедия, а не как казнь.

— У графа есть сын? Молодой, горячий?

— Да. Алессандро. Девятнадцать лет. Дуэлянт, бабник, задира.

— Прекрасно. Завтра вечером… пусть кто-то из наших людей, скажем, в таверне «Пьяный монах», громко усомнится в добродетели его матери. Или сестры. Пусть скажет, что жена графа делла Торре слишком любезна с конюхами.

— Это приведет к дуэли.

— Конечно. И наш человек должен позволить себя убить. Но перед смертью… он должен «признаться», что слышал это от… скажем, от племянника графа Сан-Бонифачо.

Глаза Джованни расширились. Он понял.

— Вы хотите стравить два самых могущественных клана города?

— Я хочу, чтобы они были заняты кровной местью друг другу, а не заговорами против меня. Пусть режут друг друга в подворотнях. Пусть делла Торре думает, что Сан-Бонифачо оскорбил его честь. Это свяжет их ненавистью крепче цепей. А я… я выступлю миротворцем. Я буду скорбеть вместе с ними, призывать к миру… и наблюдать, как они ослабляют друг друга. Разделяй и властвуй, Джованни. Древний принцип, но он никогда не ржавеет.

Тишина снова заполнила комнату, но теперь она была тяжелой, насыщенной ядом. План был составлен. Паутина сплетена. Каждая нить вела к чьей-то смерти или позору. И в центре сидел Епископ, держащий ножницы.

Рука потянулась к восковой печати. Красный воск капнул на пергамент, похожий на сгусток свежей крови. Тяжелый перстень вдавился в мягкую массу, оставляя оттиск дракона, кусающего свой хвост. Уроборос. Вечность. Цикл насилия, который никогда не заканчивается.

— Отправляй птиц. Голубей, воронов, гонцов. К рассвету вся Италия должна начать чесаться от наших блох.

Джованни собрал свитки, поклонился и исчез в тени, словно растворился. Он умел быть незаметным. Идеальный инструмент.

Одиночество вернулось. Но теперь оно не было пустым. В голове гудели голоса будущих мертвецов. Графы, маркизы, наемники… Шахматные фигуры из кости и мяса. Забавно, как они цепляются за свои маленькие жизни, за свои титулы, за свои клочки земли. Они не понимают, что они уже мертвы. Просто ещё не упали.

Тело затекло от долгого сидения. Мышцы требовали движения, а разум — отдыха. Но не сна. Сон — это для смертных. Бессмертному нужно другое забвение.

Взгляд упал на книжный шкаф, где среди церковных фолиантов прятались томики запретной литературы. Овидий. «Искусство любви». Катулл. Стихи, полные страсти и грязи. Куда честнее, чем елейные псалмы.

Подошел к окну. Ночь над Вероной была густой, бархатной. Звезды висели низко, крупные, яркие, равнодушные. Они видели падение Трои. Видели, как горел Рим. Видели, как Аттила топтал эти земли. Теперь они смотрят на Виктора Крида.

Интересно, смеются ли они? Или им всё равно? Скорее всего, второе. Вселенной плевать на муравьиные возни на маленьком шарике грязи. И в этом есть своя, особая свобода. Если небесам плевать, значит, нет никаких правил, кроме тех, что мы придумываем сами. Нет греха. Нет добродетели. Есть только сила, воля и желание.

Желание. Оно проснулось внезапно, горячей волной в паху. Адреналин от составления планов убийств требовал выхода. Энергия смерти должна трансформироваться в энергию жизни. Таков закон равновесия. Таков закон зверя.

Нужно сменить обстановку. Хватит чернил. Хватит карт. Хватит запаха пыли. Душа требовала вина — настоящего, а не того пойла для толпы. И тела. Горячего, податливого, живого тела, в котором можно забыться, утонуть, растворить свою вековую усталость.

Рука дернула шнур звонка. Не для того, чтобы вызвать слуг для работы, а чтобы подготовить покои.

— Сжечь черновики, — приказ пустоте, зная, что «Тень» слышит. — И принесите мне «Фалернское». То самое, что мы нашли в подвалах Альбицци. Оно ждало сто лет. Пора его выпустить.

Дверь кабинета закрылась за спиной с тяжелым стуком, отсекая мир интриг. Коридор вел в личные покои. Там был другой мир. Мир шелка, бархата и порока. Мир, который Виктор создал для себя, как маленькую награду за то, что он тащит этот проклятый город на своем горбу.

Шаги стали быстрее. Предвкушение. Оно было острее, чем перед боем. В бою ты можешь умереть (ну, или испытать сильную боль), а там… там ты можешь на мгновение почувствовать себя живым. По-настоящему живым. Не памятником, не легендой, не монстром. А просто мужчиной.

Свечи в коридоре дрогнули от сквозняка. Тени на стенах сплелись в причудливом танце, напоминая тела любовников. Или борющихся зверей. Грань была тонка. И Виктор собирался перейти её с наслаждением.

Пора смыть с рук невидимую кровь и окунуть их во что-то более приятное. Италия подождет до утра. Хаос запущен, шестеренки крутятся. А сейчас время для Епископа снять маску и выпустить наружу Диониса.

Тяжелые дубовые двери, обитые изнутри войлоком и кожей, захлопнулись с мягким, глухим стуком, отсекая не только звуки внешнего мира, но и саму его суть. Там, за порогом, осталась грязь политики, вонь интриг, липкий страх подчиненных и фальшивый блеск величия. Здесь, в святая святых епископских покоев, царила иная атмосфера. Воздух здесь не дрожал от напряжения, он был густым, напоенным ароматами сандала, старого воска и пыли веков. Тишина обволакивала, как пуховое одеяло, глушила шаги, успокаивала пульс, все еще стучавший в висках ритмом военной тревоги.

Сбрасывание одежды превратилось в ритуал очищения. Жесткий, пропитанный потом кожаный дублет полетел в угол, туда, где уже валялись стоптанные сапоги. Лен рубахи, прилипший к спине, последовал за ними. Кожа с наслаждением вдохнула прохладу комнаты. Освобождение. Тело, испещренное шрамами — картой прошлых ошибок и побед, — распрямилось, хрустнув суставами. Каждый шрам помнил боль, но сейчас боль спала. Сейчас время неги.

Халат из тяжелого китайского шелка, цвета ночного неба, скользнул по плечам, лаская кожу прохладной тканью. Никаких завязок, никаких пуговиц. Свобода движений. Ткань струилась при ходьбе, создавая иллюзию крыльев. В этом было что-то декадентское, почти порочное — носить на себе состояние целой деревни, пока за стенами люди считают медяки на хлеб. Но совесть — это рудимент, атрофировавшийся еще пару столетий назад. Роскошь — не грех. Роскошь — это амортизатор, смягчающий удары вечности.

Взгляд привычно скользнул по стенам. Книжные шкафы, тянущиеся до самого потолка, были забиты фолиантами. Здесь не было церковных догматов или житий святых — этот мусор пылился в официальной библиотеке. Здесь жили настоящие боги. Платон, Сенека, Лукреций. Свитки, спасенные из горящей Александрии, кодексы, выкупленные у арабских торговцев за вес золота. Мудрость мертвецов, которые знали о жизни больше, чем все ныне живущие кардиналы вместе взятые.

Но сегодня не до философии стоиков. Сенека слишком сух, он учит терпеть, а терпеть сегодня не хотелось. Хотелось чувствовать.

Шаги, утопающие в мягком персидском ковре, направились к резному шкафчику в углу. Там, в темноте и прохладе, спало сокровище. Не золото, не камни. Что-то куда более ценное. Бутыль темного, почти черного стекла, покрытая слоем вековой пыли и паутины. Горлышко залито сургучом, настолько старым, что он потрескался, став похожим на засохшую кровь.

Пальцы бережно коснулись холодного стекла. Это вино было старше самой Вероны в ее нынешнем виде. Его лозы пили солнце на склонах Везувия еще до того, как вулкан решил похоронить Помпеи. Или, может быть, это был урожай с виноградников Бургундии времен Карла Великого? Этикетка давно истлела, осталась лишь память и интуиция.

Штопор — изящная стальная спираль с рукоятью из кости — вонзился в пробку с тихим скрипом. Пробка сопротивлялась. Она срослась со стеклом, не желая покидать свое убежище. Нужно действовать осторожно. Одно неверное движение — и крошки упадут внутрь, оскверняя нектар. Медленно, с хирургической точностью, рука поворачивала инструмент. Натяжение… Скрип… И, наконец, мягкий хлопок — звук освобожденной души.

Аромат вырвался наружу джинном из лампы. Он не распространялся, он взрывался. Комнату мгновенно наполнил запах вяленой вишни, кожи, трюфелей, влажной земли и чего-то неуловимого, что можно назвать только запахом Времени. Ноздри жадно втянули этот букет. Голова слегка закружилась еще до первого глотка.

Хрустальный кубок, тонкий, как лепесток розы, принял в себя густую, тягучую жидкость. Цвет был глубоким, гранатовым, с кирпичным отливом по краям — признак благородной старости. Вино не лилось, оно стекало, словно масло, оставляя на стенках бокала «ножки», медленно ползущие вниз.

Первый глоток. Не пить. Держать во рту. Позволить жидкости омыть язык, согреться теплом тела. Вкус ударил по рецепторам симфонией. Сначала терпкость, вяжущая рот, затем сладость переспелых фруктов, и наконец — долгое, сложное послевкусие с нотками дыма и пряностей. Это было не вино. Это была история, закупоренная в стекло. Люди, давившие этот виноград, давно превратились в прах, их империи пали, их боги забыты. А вино живо. Оно победило смерть.

Тело само опустилось в глубокое кресло у камина. Огня не было — лето, — но в очаге мерцали свечи, создавая уютный полумрак. Ноги вытянулись на пуфе. Блаженство.

Рука потянулась к столику, где лежала небольшая книга в потертом кожаном переплете. Никаких золотых тиснений, простая, рабочая книга. Катулл. Римский развратник и гений.

Страницы шуршали под пальцами. Латынь. Родной, грубый, честный язык, на котором можно отдавать приказы легионам и шептать непристойности любовнице. Взгляд зацепился за строки:

'Vivamus, mea Lesbia, atque amemus,

rumoresque senum severiorum

omnes unius aestimemus assis!'

«Будем жить, моя Лесбия, будем любить, а на ропот суровых стариков не дадим и медного гроша».

Ухмылка тронула губы. Как точно. Суровые старики в Риме сейчас строчат буллы и энциклики, проклиная «еретика» из Вероны. Они грозят адом, отлучением, вечными муками. А здесь, в кресле, с бокалом бесценного вина, их угрозы стоят меньше, чем тот самый медный грош. Жизнь — это то, что происходит сейчас. Жизнь — это вкус вина на губах и тепло шелка на коже. Всё остальное — пыль и суета.

«Soles occidere et redire possunt…»

«Солнца могут заходить и вновь вставать…»

Бессмертие. Катулл писал о краткости жизни, о том, что после заката наступает вечная ночь. Он ошибался. Или нет? Для Виктора ночь длилась веками, но солнца действительно вставали и заходили, меняя эпохи. Менялись мечи на арбалеты, туники на камзолы. Но суть оставалась прежней. Люди всё так же хотят любить и убивать.

Епископ Вероны, читающий эротические стихи язычника и пьющий вино, украденное у мертвецов. Какая ирония. Если бы паства увидела своего «святого» сейчас, их вера треснула бы, как гнилой орех. Или, наоборот, окрепла бы? Ведь людям нравятся боги, похожие на них самих — порочные, любящие удовольствия, сильные. Аскетов уважают, но не любят. Любят тех, кто умеет жить вкусно.

Глоток вина. Еще один. Тепло разливалось по жилам, расслабляя каждый мускул, смывая напряжение прошедшего дня. Бертольдо с его опилками, Эццелино с его армией, интриги Джованни — все это отошло на второй план, стало далеким, незначительным фоном. Как жужжание комара за окном.

Взгляд упал на перстень с печатью, лежащий на столике рядом с книгой. Золото тускло блестело в свете свечей. Символ власти. Тяжелый, неудобный предмет. Без него палец чувствовал себя легче. Власть — это наркотик, но иногда от нее нужно отдыхать. Нужно снимать корону, чтобы не натереть мозоли на мозгах.

Тихий стук в дверь прервал размышления. Не тот официальный, требовательный стук секретарей или стражи. Другой. Осторожный, мягкий, почти интимный. Условный сигнал.

Губы растянулись в улыбке — не той хищной, волчьей ухмылке, что пугала купцов на площади, а в ленивой, довольной улыбке сатира.

— Войдите, — голос прозвучал низко, бархатно, без командных ноток.

Дверь приоткрылась бесшумно. На пороге стояли три фигуры. Три тени в белых, легких одеждах. Послушницы. Или, вернее, те, кого Джованни отобрал для «особого служения». Официально они пришли для вечерней молитвы и чтения писания Епископу. Неофициально… о, неофициальная часть была куда интереснее.

Они были разными, как сорта вина.

Первая — Изабелла. Северянка. Высокая, бледная, с волосами цвета льна и глазами холодными, как горные озера. В ней была стать и скрытый огонь, который нужно было раздувать медленно, как угли в камине. Она держалась прямо, с достоинством, но румянец на щеках выдавал волнение.

Вторая — Лючия. Смуглая, гибкая, с юга. Черные кудри выбивались из-под скромного чепца, губы, полные и яркие, казались созданными для греха. В ее глазах плясали черти. Она смотрела на Виктора не как на Епископа, а как на мужчину. С вызовом. С обещанием.

Третья — Анна. Рыжая. Огонь и хаос. Веснушки на носу, зеленые глаза, полные обожания и фанатизма. Для нее это было священнодействием. Она верила, что, отдаваясь ему, она касается божества. Самая опасная и самая сладкая смесь — похоть и вера.

— Владыка… — прошептала Анна, склоняясь в поклоне.

Жест рукой пригласил их ближе.

— Оставьте «Владыку» за дверью, дети мои. Здесь нет санов. Здесь есть только мы. И ночь.

Книга Катулла захлопнулась и легла на стол. Поэзия слов закончилась. Начиналась поэзия тел.

— Вы принесли масло?

Лючия кивнула, доставая из складок одежды небольшой флакон из синего стекла.

— Сандал и мирра, как вы любите.

— Прекрасно.

Виктор поднялся с кресла. Шелк халата зашуршал. Он подошел к ним, возвышаясь над девушками, как скала. От него пахло вином, старыми книгами и мужской силой. Запах, от которого у монахинь подкашивались ноги.

Палец коснулся подбородка Изабеллы, приподнимая ее лицо. Взгляд в глаза.

— Ты дрожишь. Холодно?

— Нет… — выдохнула она, не отводя взгляда. — Страшно. И… сладко.

— Страх — это приправа к страсти. Без него скучно.

Рука скользнула ниже, по шее, к завязкам ее накидки. Медленно. Не срывать, а раскрывать. Как бутон. Или как подарок.

— Раздевайтесь. Не спеша. Я хочу видеть, как лунный свет ложится на вашу кожу. Хочу видеть, как тени играют в изгибах.

Он вернулся к креслу, взял бокал, сделал глоток и стал наблюдать. Это был театр. Лучший театр в мире. Три грации, сбрасывающие оковы стыда и одежды под взглядом своего идола. Белые ткани падали на пол, обнажая плечи, спины, грудь. Шорох одежды был громче, чем любой оркестр.

Воздух в комнате сгустился, наэлектризовался. Эротизм витал в нем, плотный, осязаемый. Это не было грязным развратом портовых шлюх. Это было искусство. Эстетика. Культ тела, возведенный в абсолют.

Виктор смотрел и чувствовал, как пробуждается древний голод. Не голод хищника, желающего убить, а голод творца, желающего владеть, лепить, извлекать звуки наслаждения.

— Подойдите, — голос упал до шепота.

Они приблизились, окружив кресло. Три нимфы вокруг старого сатира.

— Анна, налей вина. Лючия… — рука легла на смуглое бедро, ощущая жар кожи. — … начни с плеч. Этот день был тяжелым, и я несу на себе слишком много грехов. Разомни их.

Девушки двигались плавно, словно в трансе. Они знали свои роли. Они были частью этой ночной симфонии.

Глаза прикрылись. Ощущение теплых рук на плечах, запах женских волос, вкус вина на губах Анны, которая поднесла кубок… Все слилось в единую волну удовольствия. Мир за стенами мог гореть синим пламенем. Армии могли маршировать, короли могли умирать. Здесь и сейчас существовала только эта комната, этот запах, этот вкус.

Искусство вечности заключалось не в том, чтобы жить вечно. А в том, чтобы сделать вечным каждый момент наслаждения.

— Odi et amo, — прошептал Виктор в темноту, чувствуя, как нежные пальцы касаются груди. — Ненавижу и люблю. Но сейчас… сейчас я определенно люблю.

Рука потянулась и запуталась в рыжих волосах Анны, притягивая ее ближе. Игра началась по-настоящему. И в этой игре проигравших не будет.

Тяжелая, пряная капля масла сорвалась с горлышка синего флакона и упала на кожу. Горячо. Почти обжигающе. Следом — прохладные, уверенные пальцы Лючии, втирающие этот жар в уставшие мышцы плеч. Запах сандала и мирры мгновенно заполнил легкие, вытесняя остатки пыльного воздуха канцелярии. Этот аромат был густым, тягучим, обещающим забвение. Он напоминал о храмах Востока, где жрицы знали толк в ублажении богов, и о борделях Константинополя, где удовольствие возводилось в ранг искусства.

Глаза закрыты. Мир сузился до ощущений на спине. Руки южанки двигались умело, с силой, удивительной для такой хрупкой на вид девушки. Она находила узлы напряжения, скопившиеся за день бесконечного притворства и убийств, и безжалостно разминала их, заставляя кровь бежать быстрее. Боль смешивалась с наслаждением. Старые шрамы — память о мечах, копьях и когтях, которые рвали эту плоть столетиями, — под ее пальцами казались просто неровностями ландшафта, картой прожитых жизней.

— У вас так много отметин, Владыка… — шепот Лючии у самого уха. Горячее дыхание щекочет шею. — Словно вы воевали с самим Дьяволом.

— Дьявол — скучный собеседник, — ответ прозвучал лениво, хрипловато. — Я воевал со скукой и глупостью. Они оставляют самые глубокие раны.

Поворот головы. Взгляд упирается в ее лицо. Черные кудри упали на лоб, глаза блестят влажным блеском в свете свечей. В ней нет страха, только вызов и желание. Она знает, что красива. Она знает, зачем здесь. И она хочет взять свое.

Рука перехватила ее запястье. Тонкое, хрупкое. Пульс под подушечкой пальца бился часто, как у птицы. Одно движение — и кость хрустнет. Но сейчас нужна не смерть. Сейчас нужна жизнь.

Рывок — и Лючия оказалась на коленях, между ног сидящего в кресле «святого». Халат распахнулся, открывая торс, исполосованный белесыми рубцами.

— Анна. Вино.

Рыжая послушница подошла с кубком. Ее руки дрожали. В глазах — не просто страсть, а религиозный экстаз. Она смотрела на Виктора как на икону, сошедшую с алтаря, чтобы даровать ей благодать. Забавно. Для нее это не грех. Для нее это причастие.

Глоток из кубка. Терпкая влага омыла небо. Затем — наклон вперед. Губы накрыли губы Анны, передавая ей вино изо рта в рот. Вкус «Фалернского» смешался со вкусом юной слюны и мяты. Девушка тихо простонала, принимая дар, ее пальцы вцепились в подлокотники кресла, тело выгнулось, подаваясь навстречу. Поцелуй был долгим, глубоким, собственническим. Язык исследовал ее рот с той же тщательностью, с какой днем исследовались карты Ломбардии. Завоевание. Взятие крепости без боя.

Когда губы разомкнулись, между ними потянулась тонкая нить слюны и вина. Анна дышала тяжело, ее лицо пылало, зрачки расширились, поглотив радужку.

— Вкусно?

— Божественно… — выдохнула она.

— Это не Бог, Анна. Это виноград и время. И ты.

Взгляд переместился на Изабеллу. Северянка стояла чуть поодаль, обнаженная, белая, как статуя из слоновой кости. Она не решалась подойти, скованная врожденной стыдливостью и холодным воспитанием аристократки. Но в этой скованности и была прелесть. Лед, под которым бурлит вулкан. Разбить этот лед — особое удовольствие.

— Подойди, Изабелла.

Она сделала шаг. Еще один. Свет свечей играл на ее коже, очерчивая изгибы бедер, высокую грудь с розовыми сосками, затвердевшими от прохлады и волнения.

— Сядь.

Рука указала на свободное место на широком подлокотнике. Она послушно опустилась, бедро коснулось плеча Виктора. Контраст. Ее кожа была прохладной, шелковистой, нежной. Его кожа — горячей, грубой, иссеченной. Живое и мертвое. Нежное и вечное.

Ладонь легла на ее колено, медленно поползла вверх, по внутренней стороне бедра. Мышцы под пальцами дрогнули. Изабелла закусила губу, запрокинув голову.

— Не бойся, — шепот, переходящий в рычание. — Я не кусаюсь. Пока не попросят.

Пальцы добрались до самого сокровенного, горячего, влажного центра. Она была готова. Тело не умело лгать, даже если разум сопротивлялся. Влага — лучшая смазка для греха.

Резкое движение — и Виктор поднялся, увлекая всех троих к огромной кровати под балдахином. Простыни из египетского хлопка, прохладные и гладкие, ждали.

Падение на мягкую перину было подобно погружению в облако. Но это облако пахло мускусом и сексом. Тела сплелись. Три грации и один сатир. Картина, достойная кисти Тициана, если бы он родился на триста лет раньше.

Здесь не было места спешке. У бессмертного впереди вечность, зачем торопить мгновение? Каждое прикосновение было выверенным, каждое движение — отточенным веками опыта.

Лючия оказалась сверху. Агрессивная, страстная. Она двигалась ритмично, ее ногти царапали грудь, оставляя красные полосы, которые мгновенно затягивались. Она целовала жадно, кусая губы до крови, смешивая вкус железа с вкусом вина. Ее бедра ходили ходуном, она стонала громко, гортанно, не сдерживая звериного начала.

— Больше… — шептала она. — Сильнее…

Руки сжали ее талию, задавая ритм. Жестко. Властно. Направляя. Она была инструментом, из которого извлекались звуки страсти. Прекрасная скрипка, играющая фортиссимо.

Но внимание переключилось. Сбоку, прижимаясь к боку, лежала Анна. Она целовала руку, плечо, шрам от удара копья под ребрами. Ее касания были легкими, порхающими, полными обожания.

— Мой Владыка… Мой Бог…

Переворот. Лючия скатилась в сторону, смеясь и тяжело дыша. Теперь очередь Анны. Виктор навис над ней, опираясь на руки. Рыжие волосы разметались по подушке огненным ореолом. В зеленых глазах — бездна преданности.

— Смотри на меня, — приказ.

Вход был плавным, но глубоким. Анна выгнулась дугой, с губ сорвался вскрик, перешедший в долгий, протяжный стон. Она обхватила мощную спину ногами, прижимаясь всем телом, стремясь слиться, раствориться, стать частью этой древней силы.

Движения были медленными, раскачивающими. Как прибой. Как маятник часов, отсчитывающих последние секунды морали. Каждый толчок выбивал из нее молитву.

— Sanctus… Sanctus… — шептала она в бреду.

Святой. Какая чудовищная ложь. Но если эта ложь дарит ей экстаз, кто посмеет осудить?

Изабелла, до этого лежавшая рядом и наблюдавшая с расширенными глазами, наконец, решилась. Лед треснул. Она придвинулась со спины, ее руки обвили шею, грудь Виктора. Прохладные пальцы коснулись напряженного живота, скользнули ниже, туда, где соединялись тела. Ее губы коснулись уха, языка, шеи.

Тройное безумие. Ощущение кожи со всех сторон. Запах пота, духов, вина и женских секретов смешался в плотный кокон. Сенсорная перегрузка. Мозг отключался, уступая место чистым инстинктам. Древний зверь, спавший внутри, проснулся и ревел от восторга.

Это была не просто похоть. Это была жажда жизни. Война забирает жизнь, высасывает краски, делает мир серым и кровавым. Секс возвращает краски. Он напоминает, что плоть создана не только для того, чтобы гнить в земле, но и для того, чтобы дарить радость. Чтобы гореть.

Ускорение темпа. Анна под ним металась, кусая подушку. Лючия, не в силах оставаться в стороне, целовала ноги Виктора, ласкала себя, глядя на этот акт обладания. Изабелла, потеряв остатки стыда, прижималась сзади, двигаясь в такт, ловя отголоски чужого удовольствия.

Кровь стучала в висках набатом. Мышцы напряглись до предела, готовые лопнуть. Энергия, накопленная за столетия, искала выхода.

Финал был подобен извержению. Взрыв света перед глазами, судорога, пронзившая все тело от макушки до пяток. Рык вырвался из горла — не человеческий, звериный рык триумфа. Анна вскрикнула, ее ногти вонзились в плечи, тело забилось в конвульсиях оргазма, сжигающего ее изнутри.

Мгновение абсолютной пустоты. Маленькая смерть. La petite mort. Момент, когда ты не Епископ, не убийца, не бессмертный. Ты просто сгусток чистой энергии, растворившейся во вселенной.

Тяжелое дыхание наполняло комнату. Сердце колотилось о ребра, как молот о наковальню, постепенно замедляя ритм. Виктор рухнул на подушки, придавив собой влажные простыни. Рядом, клубком переплетенных тел, лежали девушки. Анна тихо всхлипывала от переизбытка чувств. Лючия довольно мурлыкала, как сытая кошка. Изабелла лежала с закрытыми глазами, на ее лице блуждала слабая, умиротворенная улыбка.

Тишина возвращалась. Но теперь она была другой. Не ватной и давящей, а мягкой, теплой, живой. Тишина после бури.

Рука лениво погладила рыжие волосы Анны, потом скользнула по гладкому бедру Изабеллы. Кожа к коже. Тепло к телу. Простое, понятное чудо.

— Вы живы, — констатация факта, прозвучавшая в пустоту.

Они были живы. И он, благодаря им, тоже чувствовал себя живым. Не древним механизмом, перемалывающим историю, а мужчиной, чья кровь все еще горяча.

Приподнявшись на локте, Виктор потянулся к кубку, стоящему на прикроватном столике. Вино еще осталось. Теплое, выдохшееся, но все еще прекрасное. Глоток. Влага вернула голос пересохшему горлу.

Взгляд скользнул по комнате. Тени от свечей стали длиннее. Воск оплывал, создавая причудливые фигуры. Время шло. Ночь перевалила за середину. Скоро рассвет. Скоро снова надевать маску, снова плести интриги, снова отправлять людей на смерть.

Но сейчас есть пауза. Антракт в театре абсурда.

Аккуратное движение, чтобы не разбудить задремавших красавиц. Встать с кровати. Тело ощущалось легким, обновленным. Сброшен груз веков. Ноги коснулись прохладного ворса ковра.

Поднять с пола простыню. Тонкая льняная ткань обернулась вокруг бедер, напоминая римскую тогу. Простая одежда патриция. Епископская сутана осталась валяться грудой золотого мусора в углу.

Путь лежал к балкону. Там, за высокими стрельчатыми окнами, дышал город. И дышало небо.

Нужно вдохнуть этот воздух. Вдохнуть ночь, пока она не растаяла под лучами безжалостного солнца войны.

Рука толкнула створки двери. Петли, смазанные маслом, сработали бесшумно. Ночной воздух, свежий, прохладный, напоенный ароматами цветущих садов и далекой реки, ударил в лицо. После спертого духа спальни это было как глоток ледяной воды.

Балкон нависал над садом. Внизу, в темноте, угадывались очертания кипарисов и статуй. Тихо. Город спал. Только редкие огни факелов на стенах напоминали о том, что стража не дремлет.

Глаза поднялись вверх.

Небо. Огромный, черный купол, усыпанный мириадами алмазных крошек. Звезды. Они были яркими, чистыми, равнодушными.

Виктор оперся локтями о каменные перила, сжимая в руке кубок. Мрамор холодил кожу рук, но вино грело изнутри.

Вот она, Большая Медведица. Каллисто. Овидий писал о ней. А вот Орион, вечный охотник. Они висели там, когда Виктор был мальчишкой и бегал по лесам с каменным топором. Они висели там, когда он сидел на троне Одина во сне. Они будут висеть там, когда от Вероны останутся лишь руины, поросшие плющом.

Философия? Нет. Просто констатация. Мы — пыль. Даже бессмертные — пыль, просто чуть более долговечная. И в этом осознании было странное утешение. Если все не имеет значения, значит, можно делать все, что угодно. Можно строить империи, можно разрушать их, можно любить монахинь и пить вино тысячелетней выдержки. Смысл не в результате. Смысл в процессе.

Сзади, из глубины комнаты, донесся тихий вздох во сне. Жизнь. Теплая, хрупкая, сладкая жизнь, лежащая на его постели.

Губы тронула улыбка. Искренняя. Без цинизма.

— Хорошая шутка, Господи, — шепот улетел в ночное небо, к звездам. — Создать мир полным боли и дерьма, но оставить в нем вино и женщин. Ты, старый плут, знал, как подсластить пилюлю.

Глоток вина. Вкус истории на языке.

— Но моя шутка будет смешнее. Я заставлю этот мир работать по моим правилам. Хотя бы на время. Хотя бы в этом проклятом городе.

Взгляд опустился на горизонт, туда, где на востоке небо начинало сереть, предвещая рассвет. Там была армия Эццелино. Там была война. Смерть шла сюда.

— Иди, — тихо произнес Виктор, салютуя кубком невидимому врагу. — Иди сюда, сукин сын. Я встречу тебя. Я выпью твою кровь, как это вино. И я трахну твою армию так же, как трахнул эту ночь.

До дна.

Пустой кубок звякнул о камень перил.

Вдох. Выдох.

Ночь закончилась. Начиналась игра. И Виктор Крид, Епископ Вероны, Трикстер и последний римлянин в мире варваров, был готов сделать свой ход.

Туман лежал на болотах тяжелым, прокисшим одеялом. Он не стелился — он давил. Густая, белесая субстанция, похожая на свернувшееся молоко, забивала легкие, оседала на доспехах липкой влагой и глушила звуки, превращая мир в ватное безмолвие. Рассвет еще не наступил, но небо на востоке уже начало сереть, приобретая цвет грязной портянки. Самое мерзкое время суток. Час Волка. Час, когда душа держится в теле на честном слове, а страх становится осязаемым, как этот проклятый туман.

Сапоги, подбитые железом, с влажным чавканьем погружались в жирную, черную грязь. Топь. Великий уравнитель. Здесь, в низине у излучины Адидже, не имели значения гербы, титулы и позолота на латах. Здесь имела значение только площадь опоры и вес. Тот, кто тяжелее, утонет первым. Тот, кто закован в миланскую сталь, станет пленником собственной защиты. Простая физика. Жестокая, бескомпромиссная сука, которая всегда была на стороне тех, кто умеет ее использовать.

Взгляд скользнул по рядам ополчения. «Веронская гвардия». Громкое название для вчерашних пахарей, кожевенников и подмастерьев, которых за месяц муштры научили держать пику и не гадить под себя по команде «К бою». Они стояли по колено в воде и грязи, дрожа от холода и ужаса. Их лица, серые в предрассветной мгле, напоминали маски мертвецов. Стук зубов был слышен даже сквозь вату тумана — мелкая, противная дробь, выбиваемая сотнями челюстей.

Страх. Он пах кисло. Смесью мокрой шерсть, немытых тел, плохого табака и аммиака. Кто-то уже не сдержался. Бывает. Мочевой пузырь — предатель, он сдает позиции первым, когда мозг рисует картины грядущей бойни.

Шаг замедлился у позиции первой линии. Молодой парень, совсем еще мальчишка, сжимал древко пики так, что костяшки пальцев побелели, грозя прорвать кожу. Его глаза, расширенные, остекленевшие, смотрели в белую мглу перед собой, пытаясь разглядеть там монстров.

Рука в черной перчатке легла на наплечник парня. Тяжело. Весомо. Не утешающе, а утверждающе. Мальчишка вздрогнул, едва не выронив оружие, и резко повернул голову. В его взгляде плескалась паника загнанного зверя. Но, увидев спокойное, равнодушное лицо Епископа, увидев глаза, в которых не было ни страха, ни жалости, а лишь холодная скука вечности, он замер.

— Дыши, — голос прозвучал тихо, но отчетливо, разрезая туман. — Если перестанешь дышать, умрешь еще до того, как они подойдут. Экономь силы. Они тебе понадобятся, чтобы вгонять железо в мясо.

Парень судорожно втянул воздух, кивнул. Хватка на древке чуть ослабла. Кровь вернулась к пальцам. Хорошо. Один винтик закреплен.

Путь продолжился вдоль линии фронта. Это была не прогулка. Это была инспекция механизма смерти. Каждая деталь должна быть на месте.

Вот они, «сюрпризы». Ямы-ловушки, вырытые под покровом ночи. Глубокие, по пояс, с заостренными кольями на дне, но сейчас главное не колья. Главное — вязкость. Сверху — тонкий настил из прутьев, присыпанный камышом и грязью. Выглядит как твердая кочка. Но стоит наступить копытом — и нога провалится, кость хрустнет, а всадник полетит инерционным снарядом вперед, прямо под удар пик.

Носок сапога слегка пнул край настила. Держится. Не идеально, но для одноразового использования сойдет. Леонардо перестраховался, добавив в грязь клейкую смесь смолы, чтобы настил не поплыл раньше времени. Умный мальчик. Слишком умный для этого века.

Чуть дальше, в зарослях высокого, пожухлого тростника, прятались расчеты метателей. Горшки с «Гневом Господним». Глиняные сосуды, начиненные смертью. Фитили пропитаны маслом, но пока не зажжены. Огонь в таком тумане будет виден за версту, выдаст позицию раньше времени.

Командир расчета, старый наемник с шрамом через всю щеку, кивнул, заметив фигуру в плаще. В его глазах не было страха, только деловитая сосредоточенность профессионала, которому заплатили за грязную работу.

— Порох сухой? — вопрос был лишним, но ритуальным.

— Как в заднице у Сатаны, Владыка. Вощеные пробки держат влагу.

— Ждать сигнала. Не чихать, не пердеть, не молиться вслух. Пока я не махну рукой — вы здесь просто кочки с дерьмом. А потом — вы станете богами грома. Усвоил?

— Так точно.

Удовлетворение. Приятное, холодное чувство, когда видишь, что хаос войны загнан в рамки плана. Конечно, план полетит к чертям после первого же удара меча — это закон Мерфи, работающий задолго до рождения самого Мерфи. Но подготовленная импровизация всегда лучше панического бегства.

Снова движение. Под ногами хлюпала вода. Холод пробирался сквозь кожу сапог, но тело давно привыкло игнорировать такие мелочи. Бывало и холоднее. В горах Норвегии, когда приходилось спать в сугробе, ожидая прохода ярла. Или в степях Скифии, где ветер сдирал кожу с лица. Это — всего лишь итальянская сырость. Неприятно, но не смертельно.

Желудок тихо заурчал, напоминая, что божественная сущность все же требует топлива. Рука нырнула в глубокий карман плаща и извлекла яблоко. Зеленое, крепкое, с блестящим боком. Трофей из разоренного сада Сан-Бонифачо.

Поднести ко рту. Вдохнуть аромат. Свежий, кисловатый запах яблока казался здесь чужеродным, диким среди вони гниющей растительности и потных тел.

ХРУСТ.

Звук укуса прозвучал в тишине подобно выстрелу. Сочный, громкий, жизутверждающий хруст. Сок брызнул на губы, кислый вкус взорвался на языке.

Солдаты, стоящие рядом, вздрогнули и повернули головы. Они увидели своего Епископа, своего полководца, стоящего посреди болота, в ожидании смертельной атаки лучшей кавалерии Европы… и он просто ел яблоко. Спокойно. Размеренно. С наслаждением.

Это ломало шаблоны. Если командир ест, значит, он не боится. Если он не боится, значит, он знает что-то, чего не знают они. Значит, есть надежда.

Плечи солдат начали распрямляться. Дрожь в коленях утихала. Психология толпы — простая вещь. Стаду нужен вожак, который не блеет. Вожак, который жует траву, глядя на волков, потому что знает: у него в рукаве припрятан дробовик.

— Вкусно, — констатация факта, брошенная в пространство. — В этом году хороший урожай. Жаль будет, если эти немецкие свиньи вытопчут сады. Придется их остановить здесь, в грязи. Чтобы яблоки остались целы.

По рядам пробежал смешок. Нервный, тихий, но это был смех. Лед ужаса треснул.

Взгляд устремился вперед, в молочную пелену. Туда, где начиналась твердая земля. Единственная дорога к Вероне. Узкое горлышко, зажатое между рекой и непроходимыми топями. Эццелино не идиот, он знает местность. Но он горд. Он пошлет фон Штарка проломить оборону таранным ударом, надеясь на мощь бронированных коней. Он думает, что ополчение разбежится от одного вида рыцарского клина.

Ошибка. Гордыня — мать всех ошибок.

Воспоминания нахлынули сами собой. Тевтобургский лес. Римские легионы, закованные в железо, марширующие по грязи под дождем. Варвары, легкие, быстрые, знающие каждую кочку. Варус, Варус, верни мне мои легионы… История любит спирали. Сегодня роль римлян играют немцы, а роль варваров — веронцы. Ирония судьбы.

Положить огрызок в карман. Мусорить не стоит. Потом можно будет скормить лошади. Если лошади выживут.

Земля дрогнула.

Сначала это было едва уловимое колебание. Рябь на поверхности грязной лужи у ног. Потом — звук. Низкий, глухой гул, идущий из-под земли. Не слышимый ушами, а ощущаемый диафрагмой.

Ритм.

Тум-тум. Тум-тум. Тум-тум.

Тысячи копыт, окованных сталью. Тысячи тонн живого веса и металла, движущихся в унисон. Сердцебиение войны.

Туман начал меняться. Он не рассеялся, но в нем появилось движение. Тени. Огромные, гротескные силуэты, выплывающие из белой мглы, словно корабли-призраки.

Сначала звуки труб. Резкие, пронзительные, надрывные. Они рвали тишину в клочья, возвещая о приходе смерти. Затем — лязг. Тысячи колец кольчуг, трущихся друг о друга. Стук мечей о щиты. Фырканье коней.

Вот они.

Авангард. «Железные головы». Цвет рыцарства Империи.

Они выплывали из тумана медленно, шагом. Фон Штарк берег силы коней для последнего рывка. Умно.

Первый ряд. Великаны на дестриэ — огромных боевых конях, тоже закованных в броню. Шлемы-топфхельмы с узкими прорезями для глаз, увенчанные рогами, крыльями, гербовыми фигурами. Щиты с черными орлами и красными львами. Копья, длинные, как корабельные мачты, устремлены в небо.

Красиво. Чертовски красиво. Эстетика уничтожения, отточенная веками. Смотреть на них — это как смотреть на лавину. Величественно и страшно.

Солдаты Вероны попятились. Инстинкт самосохранения кричал: «Беги!». Нога пикинера скользнула в грязи. Строй дрогнул.

Пора.

Виктор шагнул вперед, выходя за линию щитов. Один. В черном плаще, без шлема, с двуручным мечом на плече, который он держал небрежно, как лопату.

Он встал на кочку, возвышаясь над болотом. Мишень. Вызов.

Ветер, внезапно налетевший с реки, рванул полы плаща, открывая под ним простые, черненые латы без гербов.

— Ну что, гости дорогие! — голос, усиленный раскатистым эхом (или, возможно, маленькой акустической хитростью с положением гортани), прогремел над полем. — Вы пришли в мой дом без приглашения! Вы не вытерли ноги!

Рыцари в первых рядах замедлились. Они видели одинокую фигуру. Безумец? Святой? Самоубийца?

Фон Штарк, ехавший в центре клина, поднял руку. Гул копыт стих. Строй остановился в ста шагах. Немецкий барон откинул забрало. Его лицо, красное, мясистое, с пышными усами, выражало недоумение.

— Ты кто такой, червь? — проревел он. Немецкий акцент был грубым, лающим.

— Я — тот, кто будет тебя отпевать, — спокойный ответ. — Но у вас есть шанс. Разворачивайте коней. Уходите. Скажите Эццелино, что болото сегодня не в духе.

Хохот. Грубый, лающий хохот сотен глоток. Рыцари смеялись. Этот поп угрожает им? Им, прошедшим Палестину и половину Европы?

— Смините их! — рявкнул Штарк, опуская забрало. — В землю! В грязь! Gott mit uns!

Труба взвизгнула.

Земля подпрыгнула. Клин двинулся. Сначала шагом, потом рысью. Тяжелые кони набирали разгон. Земля дрожала так, что стоять было трудно. Стена стали надвигалась, неумолимая, как судьба.

Виктор не сдвинулся с места. Он стоял, опершись на меч, и смотрел. Он считал.

Пятьдесят шагов. Твердая почва заканчивается.

Сорок шагов. Начинается слой ила, прикрытый травой.

Тридцать шагов. Зона поражения.

Рыцари опустили копья. Лес острых жал нацелился в грудь веронской пехоты. Солдаты за спиной Виктора зажмурились, готовясь к удару.

Но удара не последовало.

Раздался звук, похожий на громкий, влажный чавкающий вздох.

Передний ряд коней, набравших инерцию галопа, влетел в полосу скрытых ям и топкой жижи.

ХРУСТ.

Это был не хруст яблока. Это был хруст десятков костей. Передние ноги коней провалились. Животные, весившие по полтонны, плюс вес всадника и брони, по инерции кувыркнулись через голову. Рыцари вылетали из седел, как тряпичные куклы, врезаясь в грязь, в колья, друг в друга.

Задние ряды не успели остановиться. Они врезались в упавших. Куча мала. Свалка. Хаос.

Ржание ломаемых лошадей перекрыло боевые кличи. Вопли людей, зажатых под тушами животных, тонущих в жидкой грязи под весом собственной брони.

Клин сломался. Геометрия смерти превратилась в абстракцию боли.

Виктор стоял в десяти шагах от этой кучи шевелящегося железа. Грязь брызнула ему на сапоги, но плащ остался чистым.

Он медленно, демонстративно достал из кармана недоеденное яблоко. Поднес ко рту. И снова откусил.

ХРУСТ.

На фоне воплей умирающих этот звук казался кощунством.

Глаза Епископа встретились с глазами одного из рыцарей, который полз к нему, волоча перебитые ноги, пытаясь достать кинжал. Рыцарь хрипел, пузыри грязи лопались у него на губах.

— Добро пожаловать в Верону, — прожевал Виктор, глядя на него сверху вниз. — Обувь снимать не обязательно.

Левая рука поднялась вверх. Резкий взмах. Сигнал.

В камышах зашипели фитили. Метатели привели в действие рычаги.

— А теперь, — тихо прошептал Виктор, глотая яблоко, — добавим огонька.

Первые горшки с «Гневом Господним» взмыли в небо, описывая дугу над головой Епископа, оставляя за собой дымный след. Они летели в центр свалки, туда, где застряла основная масса кавалерии.

Сейчас начнется химия. Сейчас начнется ад.

И Виктор Крид, дирижер этого оркестра, был готов к первой ноте.

Горшки с «Гневом Господним» упали не с грохотом, а с глухими, влажными шлепками, угодив в самую гущу барахтающейся живой массы из людей и коней. Глина треснула. Черная, маслянистая смесь выплеснулась на полированную сталь кирас, на дорогие попоны, на лица, искаженные ужасом и болью. Фитили, пропитанные селитрой, догорели за долю секунды.

Пауза.

Мгновение тишины, когда мир словно втянул воздух перед криком.

А потом ад разверзся.

Это был не тот чистый, резкий хлопок, какой издает современный порох. Это был утробный, низкий рев, словно сама земля рыгнула огнем. Десять горшков сдетонировали почти одновременно. Вспышки грязного, оранжево-багрового пламени разорвали остатки тумана, выбросив в небо столбы густого, едкого дыма.

Запах серы мгновенно перекрыл вонь болота. Острый, жгучий запах преисподней, незнакомый этим людям, привыкшим к запаху пота и навоза.

Эффект превзошел ожидания. Леонардо не поскупился на начинку. Смесь не просто взрывалась, разбрасывая глиняные осколки, работающие как шрапнель. Она горела. Липкая, густая субстанция, похожая на греческий огонь, прилипала к металлу и ткани, и ее невозможно было сбить.

Первые секунды после взрывов царило оцепенение. Уши заложило от грохота. Глаза слезились от дыма. Но затем пришло осознание. И пришла боль.

Рыцари, закованные в лучшие миланские и аугсбургские латы, оказались в ловушке. Сталь, призванная защищать от меча и стрелы, превратилась в их проклятие. Металл стремительно нагревался. Те, на кого попала горящая смесь, начали вариться заживо в собственных доспехах.

Крики изменились. Это больше не были боевые кличи или стоны раненых. Это был визг. Высокий, нечеловеческий визг существ, с которых заживо сдирают кожу. Они пытались сорвать с себя раскаленные шлемы, но ремни, разбухшие от влаги или горящие, не поддавались. Пальцы в латных перчатках скользили по горячему металлу, оставляя на нем прикипевшую кожу.

Кони, даже не задетые огнем, сошли с ума от грохота и запаха горящей плоти. Животные, обученные не бояться лязга мечей, оказались не готовы к химическому кошмару. Они бились в грязи, ломая ноги себе и хребты своим всадникам, топча упавших, пытаясь вырваться из этой огненной ямы.

Строй «Железных голов», гордость Империи, за минуту превратился в кучу корчащегося, вопящего мяса, приправленного огнем и грязью.

Виктор стоял, не шелохнувшись, наблюдая за делом рук своих. Дым ел глаза, но он не моргал. Взгляд фиксировал детали с холодностью патологоанатома.

Вот барон, чей герб украшен золотым грифоном. Он катается по земле, пытаясь сбить пламя, охватившее его сюрко. Бесполезно. Огонь уже добрался до поддоспешника. Через щели забрала валит пар — пот испаряется, соприкасаясь с раскаленным металлом. Еще минута, и он потеряет сознание от болевого шока.

Вот конь, вставший на дыбы, с горящей гривой. Он сбрасывает всадника прямо на колья волчьей ямы и несется прочь, слепой от ужаса, сметая все на своем пути, пока не вязнет по брюхо в трясине.

Вот оруженосец, которому повезло меньше других — горшок разорвался прямо у его лица. Там больше нет лица. Только красная маска из костей и ошметков плоти.

Это было грязно. Это было бесчестно по меркам рыцарских романов. Но это было эффективно.

За спиной Виктора, в рядах веронского ополчения, что-то изменилось. Дрожь прекратилась. Стук зубов стих. Вчерашние крестьяне и ремесленники смотрели на то, что осталось от непобедимых рыцарей. И они больше не видели полубогов войны. Они видели свиней, которых опаливают перед забоем.

Страх улетучился, уступив место другому, не менее сильному чувству — злорадному изумлению, быстро переходящему в кровожадность. Эти железные истуканы, которые веками топтали их поля и насиловали их женщин, оказались смертными. Более того — они оказались жалкими.

— Ну что, дети мои? — голос Виктора, спокойный, даже слегка скучающий, прорезал какофонию воплей и ржания. Он не оборачивался, зная, что они слушают. — Видите? Они горят так же, как и дрова. А тонут даже лучше, чем мешки с дерьмом.

Он медленно поднял руку, указывая на барахтающуюся массу.

— Они пришли забрать ваши жизни. Но, кажется, они запутались в собственных ногах. Помогите им.

Это не был приказ к атаке в классическом понимании. Это было разрешение. Разрешение на месть.

Строй пикинеров дрогнул, но теперь не назад, а вперед. Медленно, шаг за шагом, «еж» из длинных пик двинулся к краю болота.

— Держать строй! — рявкнул Марко, появившийся на фланге. — Не бежать! Работать как на тренировке! Коли!

Первые пики нашли свои цели. Те рыцари, что еще могли стоять, пытались защищаться, но они были по пояс в грязи, оглушенные взрывами, ослепленные дымом. Их щиты были тяжелы, движения скованы.

Удар пики — это не дуэль. Это работа мясника. Острие находит щель в доспехе — под мышкой, в паху, в горле. Навалиться весом тела. Протолкнуть железо глубже. Провернуть. Выдернуть. Повторить.

Веронцы работали молча, сопя от натуги. Слышался только хруст разрываемой кольчуги, влажный звук входящего в плоть металла и сдавленные хрипы умирающих.

Фон Штарк, командир авангарда, чудом избежал огня. Его конь погиб одним из первых, сломав шею при падении. Сам барон, огромный, как медведь, весь в черной грязи, потерявший свой роскошный шлем с рогами, стоял посреди побоища, размахивая обломком копья.

— Ко мне! Сволочи! Трусы! — ревел он, пытаясь собрать вокруг себя уцелевших. — Сражайтесь, псы!

Он был великолепен в своей ярости. Динозавр, не понимающий, что его эпоха закончилась пять минут назад, когда взорвался первый горшок с порохом. Он все еще верил в силу личного мужества.

Глупец.

Несколько рыцарей смогли выбраться из самой гущи и сплотиться вокруг своего командира. Образовался небольшой островок сопротивления — полтора десятка стальных людей, загнанных в угол, злых и смертельно опасных в ближнем бою.

Пикинеры, столкнувшись с этой стеной, замешкались. Несколько ополченцев упали, разрубленные страшными ударами двуручных мечей и моргенштернов. Страх, казалось, готов был вернуться.

Виктор вздохнул. Яблочный огрызок полетел в грязь. Пора заканчивать этот фарс. Спектакль затянулся, а зрители начинают скучать.

Снова сигнал рукой. На этот раз — в сторону пологого холма на правом фланге, где в кустах ждал своего часа второй сюрприз Леонардо.

«Адские возничие».

С холма раздался скрип колес. Три телеги, нагруженные сеном, пропитанным смолой и маслом, и начиненные остатками пороховой смеси, показались на вершине. Их толкали сзади солдаты. На гребне холма телеги подожгли.

Они вспыхнули мгновенно, превратившись в пылающие факелы на колесах. Толчок — и они покатились вниз, набирая скорость, прямо во фланг остаткам немецкого отряда, сгрудившегося вокруг Штарка.

Зрелище было апокалиптическим. Три огненные колесницы неслись по склону, разбрасывая искры и горящие пучки сена. Грохот их колес смешивался с треском пламени.

Лошади тех немногих рыцарей, что еще оставались в седлах, не выдержали. Это было уже слишком для их психики. Животные рванули в стороны, топча своих же, сбрасывая всадников, стремясь только к одному — прочь от этого огненного кошмара.

Одна из телег врезалась прямиком в группу пеших рыцарей. Удар был страшен. Горящее сено накрыло людей с головой. Взрыв порохового заряда внутри телеги разметал горящие обломки в радиусе двадцати шагов.

Фон Штарка отбросило взрывной волной. Он упал навзничь, прямо в глубокую лужу, подняв фонтан брызг.

Сопротивление было сломлено. Это был уже не бой, а добивание. Веронцы, воодушевленные огненным шоу, с удвоенной энергией навалились на деморализованных врагов.

Дым начал рассеиваться, открывая картину полной катастрофы. Поле боя напоминало бойню. Сотни тел — человеческих и лошадиных — лежали вперемешку, втоптанные в грязь. Кое-где еще горели островки пламени, чадили догорающие телеги. Стоны раненых сливались в единый, тягучий гул боли.

Виктор сделал первый шаг с твердой земли в болото. Сапог погрузился в жижу, которая теперь была не черной, а буро-красной. Крови было много. Очень много.

Он шел не спеша, переступая через трупы, обходя еще дергающихся в агонии коней. Он направлялся к центру побоища, туда, где в грязи барахтался огромный человек в дорогих, но теперь бесполезных латах.

В руке Епископа появился простой пехотный клевец — молот с длинным граненым клювом на обратной стороне. Идеальный инструмент для вскрытия стальных консервных банок.

В этой симфонии смерти оставался еще один незавершенный аккорд. И сыграть его нужно было лично.

Грязь была повсюду. Она забивалась в ноздри, скрипела на зубах, заливала глаза едкой, соленой жижей. Болото, вспаханное тысячами ног и копыт, превратилось в гигантскую, чавкающую пасть, жадно глотающую живых и мертвых. Здесь, в эпицентре побоища, понятие «благородной войны» растворилось без остатка. Осталась только физиология. Тяжелое дыхание, хрипы, мат, треск ломаемых костей и влажный, утробный звук входящего в плоть железа.

Группа уцелевших рыцарей — не более дюжины человек — сбилась в плотный клубок на небольшом островке относительно твердой земли, окруженном трясиной и трупами. Загнанные звери. Опасные, обезумевшие от боли и ярости, закованные в лучшую сталь Европы. Вокруг них, держа дистанцию в два копья, топтались веронские ополченцы. Пикинеры, еще минуту назад упивавшиеся резней завязнувших в грязи врагов, теперь медлили. Инстинкт самосохранения шептал им, что подходить к этому «ежу» из мечей и моргенштернов — плохая идея. Одно дело — добивать беспомощного, другое — лезть на рожон против профессиональных убийц, которым нечего терять.

В центре этого стального круга возвышался фон Штарк. Без шлема, с залитым кровью и грязью лицом, он напоминал медведя-шатуна. Его левая рука висела плетью — видимо, выбит сустав при падении, — но в правой он сжимал тяжелый шестопер, размахивая им с грацией мельничного жернова.

— Подходите! — ревел он, брызгая слюной. — Кто хочет умереть первым? Ну⁈

Ополченцы переглядывались. В их глазах снова загорался тот самый огонек страха, который удалось погасить яблоком и взрывами. Инерция победы угасала. Если сейчас не вмешаться, они отступят. А отступление перед горсткой врагов — это позор, который смоет весь эффект от «чуда».

Шаг вперед. Сапог с хлюпаньем погрузился в кровавое месиво, но нога нашла опору — чей-то нагрудник, скрытый под слоем ила. Мертвецы — отличная мостовая, они не скользят.

Рука поудобнее перехватила рукоять клевца. Простое, грубое оружие. Длинная рукоять из ясеня, на конце — тяжелый молот с одной стороны и граненый, хищно изогнутый клюв с другой. Никакого изящества. Инструмент для вскрытия черепов.

Приближение к кругу врагов не осталось незамеченным. Рыцари, стоявшие спина к спине, увидели черную фигуру, идущую к ним не спеша, словно на прогулке. Плащ, забрызганный грязью, развевался на ветру, открывая латы.

— Расступитесь, — голос не громкий, но в наступившей относительной тишине прозвучал как удар хлыста.

Ополченцы шарахнулись в стороны, образуя коридор. Они смотрели с благоговением и ужасом. Их Епископ шел убивать.

Фон Штарк повернул голову. Его глаза, налитые кровью, сузились. Он узнал. Тот самый наглец с яблоком.

— Ты! — выдохнул немец. — Поп! Иди сюда! Я вырву твое сердце и заставлю тебя его сожрать!

Усмешка. Кривая, холодная, полная презрения.

— У тебя было много возможностей уйти, немец. Теперь осталось только лечь.

Дистанция сократилась до пяти шагов. Один из рыцарей Штарка, молодой барон в помятой кирасе, не выдержал напряжения. Нервы сдали. С диким воплем «За Императора!» он рванулся вперед, занося полуторный меч для рубящего удара сверху. Классика. Удар, способный разрубить человека до пояса.

Ошибка.

В бою нет места эмоциям. Эмоции делают движения широкими, предсказуемыми.

Шаг влево. Легкий, скользящий, почти танцевальный. Тяжелый меч рыцаря, не встретив сопротивления, прорезал воздух и с чавканьем вонзился в грязь по самую гарду. Инерция потащила барона следом. Он открылся. Весь правый бок — как на ладони.

Взмах клевцом. Короткий, кистевой, без замаха. Стальной клюв вошел точно в сочленение доспеха под мышкой. Туда, где металл сменяется кольчугой или кожей.

ХРУСТ.

Звук ломаемых ребер и разрываемой плоти. Рыцарь захлебнулся криком. Клюв вошел глубоко, пробив легкое и достав до сердца. Рывок рукояти на себя — и тело рухнуло в грязь мешком с костями.

— Минус один, — констатация факта.

Остальные замерли. Они видели скорость. Это была не скорость человека в доспехах. Это была скорость змеи.

— Кто следующий?

Теперь они не спешили. Они начали расходиться, пытаясь окружить одинокую фигуру. Грамотно. Волчья тактика. Один отвлекает, двое заходят со спины.

Штарк шагнул вперед, отвлекая внимание.

— Я сам! — рявкнул он своим людям. — Не вмешиваться!

Гордость. Или глупость. Впрочем, у рыцарей это синонимы.

Немец был огромен. Его удары шестопером могли бы свалить крепостную стену. Но он устал. Его грудь ходила ходуном, дыхание вырывалось с хрипом. Доспех весом в два пуда, плюс налипшая грязь — он таскал на себе вес собственной смерти.

Атака. Штарк замахнулся по широкой дуге, метя в голову. Удар страшной силы. Блокировать такой — значит остаться без рук.

Нырок под удар. Воздух просвистел над макушкой. Шестопер пролетел в сантиметре, обдав ветром.

Контрудар. Не оружием. Щитом. Вернее, наплечником. Плечо врезалось в грудь гиганта, используя его же инерцию разворота. Удар корпусом. Железо о железо.

Бам!

Штарк пошатнулся, отступил на шаг, едва не потеряв равновесие на скользкой почве. Его глаза расширились. Он не ожидал такой физической мощи от «святоши».

— Тяжело? — вопрос, брошенный в лицо врагу вместе с брызгами слюны. — Устал? Железо давит?

Не давая опомниться, новая атака. Теперь уже серия. Клевец мелькал в воздухе, нанося удары не на поражение, а на изматывание. Удар по щиту — сушит руку. Удар по шлему — звон в ушах, дезориентация. Удар по колену — заставить согнуться.

Это было унижение. Мастер-класс. Виктор не убивал его, он разбирал его на части. Он показывал, что вся сила, вся тренировка, весь пафос рыцарства ничего не стоят против холодного расчета и тысячелетнего опыта.

Штарк ревел, пытаясь достать юркого противника, но бил лишь воздух. Его движения становились все медленнее, все неуклюжее. Грязь, налипшая на сабатоны, превратилась в кандалы.

Двое рыцарей из свиты, видя, что их командира избивают как младенца, нарушили приказ. Они бросились на помощь, заходя с флангов.

Ситуация усложнилась. Трое против одного. Смертный бы умер. Бессмертный лишь усмехнулся. Время ускорилось. Мир вокруг замедлился, распадаясь на векторы атак и траектории движений.

Разворот. Клюв клевца поймал клинок первого нападающего, отвел в сторону. Пинок ногой — прямо в колено второму. Сустав выгнулся в противоестественную сторону с сухим щелчком. Рыцарь рухнул, воя от боли.

Первый попытался уколоть мечом в шею. Уклонение. Захват руки латной перчаткой. Рывок на себя. Рыцарь потерял равновесие и полетел лицом навстречу поднимающемуся колену.

Удар шлемом о наколенник. Звук, похожий на удар кувалдой по ведру. Забрало вмялось внутрь, превращая лицо в кровавое месиво. Тело обмякло.

Снова Штарк. Он использовал заминку, чтобы перевести дух и подготовить новый удар. На этот раз — прямой, тычковый, торцом шестопера в грудь. Подло, но эффективно.

Удар пришелся в кирасу. Дыхание перехватило. Ребра отозвались острой болью. Хороший удар. Честный.

Но инерции не хватило, чтобы пробить сталь. Виктор лишь отступил на полшага, спружинив ногами. И тут же вернулся.

Подсечка.

Древко клевца ударило по лодыжкам немца. Грязь под ногами Штарка предательски поехала. Гигант взмахнул руками, пытаясь удержаться, но гравитация была неумолима. Он рухнул на спину с грохотом рухнувшей башни, подняв фонтан брызг.

Вода и грязь тут же сомкнулись над его спиной, заливаясь в уши, в щели доспеха. Он попытался встать, но тяжесть мокрого металла прижала его к земле. Черепаха, перевернутая на спину.

Сапог опустился на нагрудник поверженного врага. Тяжело. Вдавливая глубже в жижу.

— Лежать! — рык, от которого, казалось, даже туман стал реже.

Оставшиеся рыцари замерли. Их командир повержен. Двое лучших бойцов мертвы или искалечены. Перед ними стоял не человек. Перед ними стоял Демон. Черный, забрызганный кровью, спокойный и страшный.

Клевец поднялся вверх, указывая на них.

— Бросить оружие. Или присоединиться к ним.

Звон металла. Первый меч упал в грязь. За ним второй. Третий. Воля была сломлена. Они сдались не силе оружия, они сдались силе духа. Они поняли, что сегодня смерть на стороне этого странного Епископа, и спорить с ней бесполезно.

— Вязать их, — брошено подоспевшим гвардейцам. — Доспехи не снимать, пусть попреют. В кандалы и в обоз. За них дадут хороший выкуп.

Взгляд вернулся к Штарку. Немец барахтался, пытаясь поднять голову над уровнем воды, чтобы не захлебнуться. Жалкое зрелище.

Виктор убрал ногу с его груди, но тут же наступил на руку, тянувшуюся к кинжалу на поясе.

— Не усугубляй, Ганс. Или Фридрих? Как тебя там… фон Штарк.

Наклон вперед. Лицо приблизилось к лицу поверженного врага. Запах пота, страха и болотной гнили.

— Ты проиграл. Прими это как мужчина, а не как истеричка.

Штарк перестал дергаться. Он лежал, тяжело дыша, глядя в небо, по которому плыли равнодушные облака.

— Убей меня, — прохрипел он. — Добей. Не позорь пленом.

— Смерть — это слишком просто, — ответ был тихим, предназначенным только для ушей немца. — Смерть обнуляет долги. А ты, мой друг, слишком много должен этому миру. И мне.

Рука в перчатке схватила немца за горжет (ошейник доспеха) и рывком приподняла его голову над грязью.

— Марко!

Капитан гвардии, весь в чужой крови, материализовался рядом.

— Здесь, Владыка.

— Этого — отдельно. В мой шатер. Отмыть, но не кормить. И не давать спать. Я хочу поговорить с ним, когда он поймет, что его жизнь стоит меньше, чем дерьмо на моих сапогах.

Штарка поволокли прочь. Он не сопротивлялся. Его дух был сломан, перемолот жерновами унижения.

Битва заканчивалась. Отдельные стычки еще вспыхивали по краям поля, где добивали разрозненные группы пехоты Эццелино, но исход был решен. «Стальные Свиньи» утонули. Верона выстояла.

Виктор выпрямился, озираясь. Поле боя представляло собой сюрреалистический пейзаж. Горы трупов, торчащие из болота копья, перевернутые телеги, догорающие островки огня. Дым стелился по земле, смешиваясь с туманом.

Тело ныло. Адреналин начинал отступать, уступая место тупой, свинцовой усталости. Ушибленные ребра напоминали о себе при каждом вдохе. Плечо, которым он встретил удар Штарка, горело.

Но это была приятная боль. Боль живого существа.

К ногам подкатился чей-то шлем. Дорогой, украшенный золотой инкрустацией. Пустой. Хозяин, видимо, остался где-то там, в глубине трясины.

Носком сапога Виктор пнул шлем. Тот покатился, звеня о камни и доспехи мертвецов. Футбол черепами и железом. Старая забава.

— Леонардо! — крик в сторону тыла.

Инженер, бледный как полотно, но с горящими глазами, выглянул из-за укрытия на холме. Он видел все. Он видел, как его творение сжигает людей. И его, кажется, сейчас стошнит. Ничего. Привыкнет. Наука требует жертв, и обычно это чужие жертвы.

— Собери горшки! Те, что не взорвались! Не оставлять ничего! И телеги… то, что от них осталось. Я не хочу, чтобы секрет смеси достался мародерам.

Инженер кивнул и исчез.

Теперь самое главное. Реквием.

Виктор двинулся по полю. Медленно, методично. Клевец в руке опустился, теперь он опирался на него как на трость. Он шел не как победитель, а как хозяин, осматривающий свои владения после урагана.

Под ногами хрустело. Иногда стекло, остекленевшее от жара. Иногда кости.

Вот лежит лошадь, разорванная взрывом. Ее глаза открыты, в них застыл ужас. Рядом — всадник. Половина тела обгорела до черноты, вторая половина нетронута. Причуды взрывной волны. Он еще дышит. Слабо, сипло.

Остановиться. Посмотреть. Парень лет двадцати. На груди — медальон с портретом какой-то девицы. Наверное, невеста. Ждет его в замке где-то под Инсбруком. Не дождется.

Жалость? Нет. Понимание. Парень умирает в муках. Ожоги такой степени не лечатся. Он будет гнить заживо еще несколько дней, если оставить его так.

Клевец поднялся. Короткий, точный удар острым клювом в висок. Тело дернулось и затихло. Дыхание оборвалось.

— Requiescat in pace, — сухо, безэмоционально.

Это не убийство. Это милосердие. Единственный дар, который он может дать этому глупцу, поверившему в сказки о рыцарской славе.

Дальше. Еще один. Веронец. Живот вспорот, кишки наружу. Он пытается запихнуть их обратно грязными руками, плача и зовя маму.

Присесть рядом. Взять за руки, убирая их от раны.

— Тихо, солдат. Тихо.

Парень смотрит мутными глазами. Узнает.

— Епископ… я… больно…

— Знаю. Сейчас пройдет. Ты хорошо сражался. Ты герой.

Ладонь ложится на лоб, закрывая глаза. Другая рука нащупывает стилет на поясе. Быстрое движение под ребра, прямо в сердце. Парень вздыхает и затихает навсегда.

— Спи.

Встать. Вытереть стилет о плащ умирающего. Идти дальше.

Танец Мясника закончился. Началась работа уборщика. Кто-то должен выносить мусор, даже если этот мусор еще недавно дышал, любил и надеялся.

Солнце наконец пробилось сквозь дым и туман. Яркое, веселое, летнее солнце. Его лучи заиграли на лужах крови, превращая кошмар в сюрреалистическую картину, полную багровых бликов.

Виктор остановился в центре поля, окруженный смертью. Он глубоко вдохнул. Воздух был пропитан железом. Вкусом монет, вкусом крови, вкусом меча. Вкусом победы.

Он победил. Опять.

Но радости не было. Была лишь пустота и холодное осознание: это только начало. Эццелино не остановится. Это был лишь авангард. Главные силы еще впереди. И там будет больше мяса, больше огня, больше грязи.

Нужно выпить. Срочно. И смыть с себя эту корку из чужой жизни, засохшую на лице.

Поворот к шатру. Там ждет Штарк. Там ждет политика. Там ждет следующий ход в этой бесконечной партии.

Позади, над полем, начали кружить вороны. Первые падальщики уже прибыли на пир. Природа не терпит пустоты.

— Приятного аппетита, — бросил Виктор птицам, не оборачиваясь.

Он сделал свою работу. Теперь очередь за ними.

Шатёр Епископа был островком относительного порядка посреди океана грязи и хаоса. Снаружи, за пологом из плотной вощеной парусины, мир всё ещё корчился в агонии: слышались крики мародеров, делящих добычу, ржание раненых лошадей, которых пристреливали, и глухой стук лопат — похоронные команды начали свою работу. Внутри же царил полумрак, пахло старой кожей, вином и тлеющими углями в жаровне.

Виктор стоял у умывальника — простой медной чаши на треноге. Вода в ней уже стала розовой. Руки погружались в жидкость, смывая корку из чужой крови, грязи и пороховой гари. Слой за слоем. Под этой маской снова проступала бледная кожа, чистая, без единой царапины, хотя ещё час назад доспех принимал удары, способные раздробить кости. Регенерация работала тихо, незаметно, пожирая ресурсы организма, требуя взамен калорий и отдыха.

Снять доспехи было облегчением, сравнимым с оргазмом. Тяжелый, пропитанный потом поддоспешник полетел в угол. Следом — кираса, помятая ударом шестопера. На груди расплывался огромный синяк, уже меняющий цвет с багрового на желтоватый. Тело ныло, но это была приятная ноющая боль — свидетельство того, что оно всё ещё функционирует.

— Вина, — голос прозвучал хрипло, как скрежет камня о камень.

Тень в углу шевельнулась. Бесшумный слуга (один из «Волков» Марко, переквалифицировавшийся в денщика) поднес кубок.

Жадный глоток. Кислое, молодое вино. Не «Фалернское», конечно, но сейчас оно казалось амброзией. Жидкость смыла привкус пепла во рту, обожгла горло, упала в пустой желудок горячим комом.

Взгляд упал на центр шатра. Там, на коленях, со связанными за спиной руками, сидел фон Штарк. Немецкого барона отмыли — окатили парой ведер воды из реки, смыв основную грязь, но оставив унижение. Он был без доспехов, в одной нательной рубахе, мокрой и прилипшей к мощному торсу. Его трясло. То ли от холода, то ли от бешенства, то ли от отходняка после битвы.

Фон Штарк смотрел в пол. Его гордость была растоптана в грязи болота, но упрямство всё ещё держало спину прямой. Он ждал. Пыток? Казни? Выкупа? В его мире всё было просто: проиграл — плати или умирай.

Виктор подошел к столу, заваленному картами и бумагами. Взял со столешницы свиток, перевязанный шелковой лентой. Медленно, демонстративно развязал узел.

— Знаешь, Ганс, — обращение по имени прозвучало почти по-дружески, что заставило пленника вздрогнуть и поднять глаза. — Война — это дорогое удовольствие. Доспехи, кони, фураж, наемники… Всё стоит денег.

Немец молчал, сверля взглядом фигуру в черном халате.

— Ты пришел сюда, чтобы заработать. Эццелино обещал тебе земли в Вероне? Или долю от грабежа?

— Я пришел служить Империи! — прорычал Штарк. Голос его был сорван, но в нём всё ещё звенела сталь. — Я воин, а не торгаш!

— Воин… — Виктор усмехнулся, разворачивая свиток. — Красивое слово. Романтичное. Только вот этот документ говорит об обратном.

Бумага легла на стол перед носом пленника. Это был не военный приказ и не карта. Это был вексель. Долговая расписка на бланке венецианского банка «Сан-Джорджо».

Глаза барона расширились. Он узнал свою подпись. Размашистую, угловатую. И сумму. Сумму, от которой у любого нормального человека остановилось бы сердце.

— Карты, Ганс. Кости. Дорогие шлюхи в Венеции. Ты жил на широкую ногу, ожидая, что война спишет долги. Но война — плохой бухгалтер. Она не списывает, она удваивает ставки.

Виктор взял бокал, сделал еще глоток, наслаждаясь моментом.

— Двадцать тысяч дукатов. С процентами — уже двадцать пять. Твое родовое поместье в Баварии заложено. Твои доспехи заложены. Даже твой боевой конь, который сейчас кормит червей в болоте, принадлежал не тебе, а ростовщикам.

Штарк побледнел. Смерти он не боялся. Он боялся позора. Банкротство для рыцаря — это конец. Это хуже смерти. Это социальное небытие. Никто не даст меч нищему. Никто не пойдет за командиром, у которого нет золота.

— Откуда… откуда у тебя это? — прошептал он, и в этом шепоте было больше ужаса, чем когда он лежал под сапогом в грязи.

— Я купил твой долг. Три дня назад. Через подставных лиц, разумеется.

Епископ обошел стол и встал над пленником.

— Сейчас ты принадлежишь мне дважды, барон. Первый раз я забрал твою жизнь на поле боя, по праву победителя. Второй раз я купил её на бумаге, по праву кредитора. Ты — моя вещь. Мой раб. Я могу продать тебя на галеры. Могу отправить в долговую яму в Венеции, где ты сгниешь заживо среди крыс. Могу приказать содрать с тебя кожу и набить её соломой. И это будет законно.

Штарк опустил голову. Плечи поникли. Он был сломлен. Удар бумагой оказался сильнее удара клевцом.

— Чего ты хочешь? — глухо спросил он.

— Мне не нужны твои деньги, Ганс. У тебя их нет. Мне не нужна твоя шкура. Она грубая и вся в шрамах. Мне нужен твой меч.

Пауза. Тишина в шатре стала плотной, осязаемой. Слышно было, как трещат угли в жаровне.

— Эццелино не простит тебе поражения, — продолжил Виктор, понизив голос до вкрадчивого шепота искусителя. — Ты потерял авангард. Ты потерял знамя. Если ты вернешься к нему, он снимет с тебя голову. Или посадит на кол. Ты знаешь его нрав. Для него ты — отработанный материал. Мертвец.

Это была правда. Штарк знал это. «Сын Дьявола» не терпел неудачников.

— Но для меня… — Виктор взял со стола кинжал и одним движением разрезал веревки на руках немца. — Для меня ты — ценный актив. Ты знаешь тактику немцев. Ты знаешь их сигналы. Ты умеешь командовать тяжелой конницей. А у меня как раз дефицит опытных офицеров. Мои парни храбрые, но они — крестьяне с пиками. Им нужен командир, который научит их не умирать.

Штарк медленно растер затекшие запястья. Он смотрел на свои руки, потом на кинжал, лежащий на столе. Потом на Виктора.

— Ты предлагаешь мне предать своего сюзерена?

— Я предлагаю тебе сменить работодателя, который хочет тебя убить, на того, кто готов простить тебе долг в двадцать пять тысяч дукатов.

Виктор взял вексель и поднес его к жаровне. Уголок бумаги занялся рыжим пламенем. Огонь пополз вверх, пожирая цифры, печати, подписи. Пожирая кабалу барона.

Штарк смотрел на горящую бумагу как завороженный. В его глазах отражалось пламя. Это было пламя свободы.

— Если ты встанешь и пожмешь мне руку — ты свободен от долгов. Твое имя чисто. Твое поместье в безопасности. Ты становишься кондотьером на службе Вероны. Плата — золото и трофеи. Риск — такой же, как везде.

Бумага догорела. Пепел упал на земляной пол шатра.

— Если нет… — Виктор пожал плечами. — Дверь там. Можешь идти. Я даже дам тебе коня. Скачи к Эццелино. Расскажи ему, как ты потерял его армию. Посмотрим, насколько он милосерден.

Выбор без выбора. Гениальная манипуляция, построенная на базовых инстинктах: жадности, страхе и желании жить.

Фон Штарк медленно поднялся с колен. Он был на голову выше Виктора, гора мышц и злости, но сейчас он казался меньше. Он смотрел на Епископа не как на врага, а как на явление природы, с которым бесполезно спорить.

— Мой меч… сломался в бою, — прохрипел он.

— Кузнецы выкуют новый. Лучше прежнего. Из веронской стали.

Немец глубоко вздохнул, словно перед прыжком в ледяную воду. Затем протянул огромную, мозолистую ладонь.

— Я служу тому, кто платит, — произнес он формулу наемников, спасая остатки чести. — Ich diene.

Рукопожатие было крепким. Сделка скреплена. Дьявол купил душу, и душа была рада продаться.

— Марко! — окрик в сторону входа.

Капитан гвардии появился мгновенно.

— Отведи барона в офицерскую палатку. Одень, накорми, налей вина. И дай ему список трофейных лошадей. Пусть выберет себе любую. Завтра он начинает тренировать кавалерию.

Штарк поклонился — на этот раз без унижения, а с уважением солдата к командиру — и вышел.

Виктор остался один. Снова.

Сделка удалась. Армия Вероны получила одного из лучших кавалерийских командиров Европы. Эццелино потерял правую руку. Баланс сил сместился ещё на один градус в нужную сторону.

Но оставалось ещё одно дело. Послание.

В углу шатра, сжавшись в комок, сидел ещё один пленник. Мальчишка-оруженосец, совсем юный, с лицом, перемазанным сажей и слезами. Его оставили специально. Свидетель. Гонец.

Виктор подошел к нему. Мальчишка вжался в парусину, ожидая удара.

— Вставай, — голос прозвучал мягко, почти по-отечески.

Парень кое-как поднялся на ватных ногах.

— Ты видел всё? — спросил Виктор, глядя ему прямо в глаза.

— Д-да… Ваше… Ваше Преосвященство…

— Видел, как горели ваши рыцари? Видел, как тонули кони? Видел, как ваш командир ползал в грязи?

— Видел…

— Хорошо. Ты запомнил это?

— На всю жизнь…

— Прекрасно.

Виктор взял со стола небольшой мешок. Ткань промокла снизу чем-то темным. Мешок был тяжелым.

— Возьми это. Это подарок для твоего хозяина. Для Эццелино да Романо.

Мальчишка дрожащими руками принял груз.

— Там… голова Штарка? — прошептал он с ужасом.

— Нет. Штарк служит мне. Там голова его заместителя. Того, кто кричал громче всех. И еще кое-что.

Виктор улыбнулся — улыбкой, от которой у мальчика кровь застыла в жилах.

— Передай Эццелино мои слова. Слово в слово. Запомнишь?

— Д-да…

— Скажи ему: «Верона — это не овца, которую можно остричь. Верона — это волк, который отгрызет тебе руку, если ты протянешь её к нашим стенам. Уходи за Альпы. Или приезжай сам. Я оставлю для тебя место в болоте. Рядом с твоими солдатами».

Парень кивнул, глотая слезы.

— Иди. Тебя пропустят. Коня ему!

Мальчишка выскочил из шатра, как пробка из бутылки. Он будет скакать всю ночь. Он расскажет всё. И страх, который он привезет с собой, будет заразнее чумы. Он расползется по лагерю Эццелино, отравляя дух солдат, заставляя их вздрагивать от каждого шороха.

Психологическая война выиграна. Теперь осталась война настоящая.

Виктор вернулся к столу. Налил себе ещё вина. Руки, наконец, перестали дрожать — откат после боя проходил.

Взгляд упал на карту. Красная клякса — Верона. Вокруг — черные стрелы врагов. Их много. Эццелино, Папа, Император, местные князьки. Все они хотят кусок пирога.

— Ну что ж, — прошептал Виктор, поднимая кубок в тосте своему отражению в полированном шлеме, лежащем на столе. — Первый раунд за нами. Но танцы только начинаются.

Он подошел к выходу из шатра и откинул полог.

Вечер опускался на поле битвы. Туман рассеялся, уступив место сумеркам. Поле было черным, усеянным телами. Похоронные команды с факелами бродили среди мертвецов, собирая оружие и доспехи. Мародерство было узаконено — железо нужно армии.

Свежий ветер принес запах гари и реки. Запах победы. Он был сладким, но с привкусом горечи. Победа — это всегда чья-то смерть.

Виктор вдохнул полной грудью. Он чувствовал себя живым. Бесконечно, утомительно, восхитительно живым.

Где-то там, в темноте, Штарк пил вино и проклинал свою судьбу, готовясь завтра учить веронцев убивать немцев. Где-то там мальчишка-гонец гнал коня, увозя в седельной сумке мертвую голову. Где-то там Эццелино скрипел зубами, предвкушая месть.

Шоу продолжается.

И Епископ Вероны, Трикстер и Убийца, был готов к следующему акту.

— Марко!

— Да, Владыка?

— Прикажи музыкантам играть. Что-нибудь веселое. Я не хочу слышать стоны. Пусть играют тарантеллу. Пусть мертвые танцуют в аду, а живые — на их костях.

И когда над черным полем, усеянным трупами, зазвучала резкая, быстрая, безумная мелодия флейт и барабанов, Виктор улыбнулся по-настоящему.

Мир — это шутка. И сейчас она была смешной.

Кольный звон над Вероной стоял такой, что, казалось, вибрировали даже камни мостовой. Бронзовые глотки соборов, церквей и часовен надрывались в едином, безумном экстазе, возвещая городу о том, что его защитники вернулись. И вернулись не на щитах, а с добычей. Звук был физически плотным, он бил по ушам, заглушая даже скрип колес и топот тысяч ног.

Врата Порта Нуова были распахнуты настежь. Под их древней аркой, помнящей еще легионы Рима, втекала в город река из стали, грязи и триумфа.

Вороной дестриэ, трофей, снятый с трупа какого-то немецкого графа, шел мягко, танцующей походкой, кося лиловым глазом на беснующуюся толпу. Животное нервничало. Оно привыкло к запаху конюшни и поля, а не к этой смеси ароматов: дешевых духов, прогорклого масла, чеснока, пота и истерического обожания.

Рука в черной перчатке лениво, почти небрежно погладила шею коня, успокаивая зверя. Спина прямая, как струна. Лицо — застывшая маска благосклонного, но сурового отца. Никаких улыбок. Улыбается шут. Победитель должен смотреть на мир с оттенком божественной скуки.

Взгляд скользнул по сторонам улицы. Люди висели на окнах, сидели на крышах, давили друг друга в первых рядах оцепления. Женщины бросали под копыта цветы — увядшие розы, полевые ромашки, ветки оливы. Кто-то протягивал детей, чтобы тень «Спасителя» упала на них. Кто-то рыдал, размазывая слезы и грязь по щекам.

Забавно. Сутки назад эти же люди прятали золото в подвалы и молились, чтобы Эццелино не сжег их дома. Если бы авангард немцев прорвался, эта же толпа сейчас встречала бы фон Штарка, бросая те же самые цветы и крича «Viva Imperator!». Стадный инстинкт. Толпа — это шлюха, которая всегда ложится под сильного. Виктор Крид знал это еще со времен Вавилона. Поэтому он не чувствовал гордости. Только холодный расчет.

Рядом, стремя в стремя, ехал Марко. Капитан гвардии сиял. Его доспех был отмыт, но на плаще специально оставили пару пятен засохшей крови — для антуража. Марко упивался славой. Он, бывший наемник, теперь был героем. Пусть наслаждается. Собаке нужна кость, а солдату — слава. Пока он виляет хвостом перед хозяином, пусть считает себя хоть Ахиллесом.

А чуть позади, вызывая недоуменные и испуганные шепотки в толпе, ехал фон Штарк. Немецкий барон. Вчерашний враг. «Чудовище Севера». Сейчас он был одет в чистую кирасу с гербом Вероны, наброшенную поверх его собственной кольчуги. Он не был связан. У него на поясе висел меч.

Это был главный фокус сегодняшнего представления. Люди видели пленных, бредущих за телегами, униженных и грязных. Но они также видели их командира, едущего в свите Победителя. Послание было ясным: «Сопротивление бесполезно. Но служение будет вознаграждено». Это ломало шаблон. Это показывало, что Виктор властен не только над телами врагов, но и над их душами.

— Они любят вас, Владыка, — прокричал Марко, перекрывая гул толпы. — Посмотрите на них! Они готовы носить вас на руках!

— Пока я их кормлю и защищаю, — ответ был тихим, не предназначенным для ушей толпы. — Но стоит мне споткнуться, Марко, и эти же руки разорвут меня на сувениры. Помни об этом. Любовь толпы измеряется вместимостью ее желудка и глубиной ее страха.

Процессия двигалась к Соборной площади. Там, на ступенях Дуомо, ждала знать. Синьория. Совет Десяти. Представители древних родов: делла Торре, Сан-Бонифачо, Монтекки, Капулетти. Весь этот террариум, который до сих пор считал себя хозяевами города.

Они стояли группой, разряженные в бархат и шелк, пытаясь сохранить достойный вид. Но их глаза выдавали их. Они бегали. Они смотрели на закованных в железо гвардейцев, на трофейные знамена, которые волочились по пыли, на пушки Леонардо, которые везли на лафетах в конце колонны. И, самое главное, они смотрели на Штарка.

Присутствие немца пугало их до мокрых штанов. Они надеялись, что Виктор и Эццелино обескровят друг друга. Что «выскочка-епископ» погибнет в болоте или вернется с остатками разбитой армии, став более сговорчивым. Вместо этого он вернулся с новой армией. И с цепным псом Тирана на поводке.

Конь остановился у подножия лестницы. Гвардейцы с грохотом ударили древками пик о брусчатку. Толпа, повинуясь невидимому сигналу (или просто оглушенная этим звуком), затихла.

Наступил момент истины. Встреча Рима и Варваров. Только кто есть кто — вопрос открытый.

Виктор не спешил спешиваться. Он сидел в седле, возвышаясь над дворянами. Это нарушение этикета. Епископ должен быть смиренным. Но сегодня в город въехал не Епископ. Въехал Император.

— Мир вам, дети мои, — голос, спокойный, уверенный, разнесся над площадью. — Верона спасена. Враг разбит, унижен и приведен к вашим ногам.

Жест рукой назад. Гвардейцы подтолкнули вперед группу пленных рыцарей. Тех самых, что выжили в огненном аду. Без доспехов, в рваных поддоспешниках, со связанными руками. Они смотрели в землю, стараясь не встречаться взглядами с чернью.

— Вот они! — голос стал жестче. — Те, кто хотел сжечь ваши дома. Те, кто считал себя выше вас из-за куска железа на груди. Смотрите на них! Разве они страшные?

— Нет! — выкрикнул кто-то из толпы.

— Разве они боги?

— Нет!

— Они — просто люди. И они проиграли. Потому что правда на нашей стороне. И сила на нашей стороне.

Взгляд Виктора сфокусировался на графе Риккардо делла Торре, старейшине Совета. Высоком, худом старике с лицом хищной птицы. Граф нервно теребил золотую цепь на шее.

— Граф, — Виктор кивнул ему, не слезая с коня. — Я привез вам подарки.

— Мы… мы счастливы приветствовать победителя, — выдавил из себя делла Торре. Голос его дрожал. — Город готовится к празднику. Мы…

— Праздник подождет. Я говорю о рабочей силе.

Виктор указал на пленных.

— Я слышал, граф, вы жаловались на Совете, что у города нет денег на ремонт северной стены? Что камнетесы просят слишком дорого?

Делла Торре побледнел. Откуда он знает? Это обсуждалось за закрытыми дверями вчера ночью. Шпионы. Они везде.

— Ну… да, казна истощена…

— Проблема решена. Вот ваши новые камнетесы. Двести человек. Крепкие парни, привыкшие к тяжестям. Пусть таскают камни. Пусть мешают раствор.

По толпе пробежал шепот. Рыцари? Строить стену? Это неслыханное унижение для благородного сословия. Это ломало все устои феодального общества. Дворянина можно казнить, можно обменять, но заставлять работать как раба?

— Но… Ваше Преосвященство… — граф Сан-Бонифачо, толстый и красный, попытался вступиться. — Это же благородные люди! Рыцари Империи! За них можно получить выкуп! Это нарушение законов войны!

Виктор медленно перевел взгляд на толстяка. В глазах «святого» зажегся тот самый огонек, который видели умирающие в болоте.

— Законы войны пишут победители, Сан-Бонифачо. А выкуп… мне не нужно их золото. Мне нужны крепкие стены. Эти люди хотели разрушить Верону. Справедливость требует, чтобы они её укрепляли. Своим потом и кровью.

Он наклонился в седле, приближая лицо к лицам знати.

— Или вы хотите занять их место? Я слышал, физический труд облагораживает. А некоторые из вас, — взгляд скользнул по животу графа, — явно засиделись на пирах.

Сан-Бонифачо отшатнулся, словно получил пощечину. Толпа загоготала. Чернь обожала, когда унижают богатых. Виктор бросил им кусок мяса, и они проглотили его, не жуя.

— В кандалы их! — приказ Марко. — И на северный участок. Двойные смены. Кормить тем же, что и остальных рабочих. Кто откажется работать — лишать воды.

Гвардейцы погнали пленных прочь. Зрелище рыцарей, которых толкают в спины древками пик, было символичным. Эпоха менялась на глазах.

Наконец, Виктор спешился. Грязь с сапога (он специально не сменил обувь) оставила след на красной ковровой дорожке, расстеленной на ступенях.

Он подошел к Совету вплотную. От него пахло войной: железом, гарью и старым вином. Запах, от которого надушенные дворяне морщили носы, но не смели отвернуться.

— Сегодня вечером, — произнес он тихо, так, чтобы слышали только они. — В Палаццо делла Раджоне. Пир. Я приглашаю всех глав семейств.

— Это честь для нас… — начал делла Торре.

— Это не приглашение, Риккардо. Это приказ. И приведите своих сыновей. Всех. Я хочу посмотреть в глаза будущему Вероны.

Он не стал дожидаться ответа. Развернулся и пошел вверх по ступеням в собор, не оглядываясь.

За его спиной остался город, который он завоевал. И знать, которую он собирался сломать.

Внутри собора было прохладно и темно. Витражи отбрасывали цветные пятна на каменный пол. Тишина мгновенно отсекла рев толпы.

Виктор скинул плащ на руки подбежавшему послушнику.

— Джованни здесь?

Голос из тени колонны:

— Здесь, Владыка.

Писец вышел на свет. Он выглядел еще более бледным и незаметным, чем обычно.

— Как прошло?

— Идеально. Штарк сыграл свою роль. Толпа в экстазе. Знать в ужасе.

— Хорошо. Что с делла Торре?

— Наш человек передал ему «слух», о котором вы просили. О том, что Сан-Бонифачо назвал его жену «венецианской подстилкой».

— И?

— Старик в бешенстве. Он уже заказал яд у аптекаря. Мышьяк.

Усмешка. Предсказуемые людишки. Дерни за ниточку гордыни — и марионетка запляшет.

— Проследи, чтобы яд был качественным. Но подмени дозу. Пусть Сан-Бонифачо не умрет, а только проблюется кровью прямо на пиру. Это будет… эффектно. Я хочу обвинить в попытке отравления себя. А потом «милостиво» разобраться, кто же виноват.

— Гениально, Владыка. Это даст вам повод ввести военное положение в самом дворце.

— Именно. И разоружить их личную охрану.

Виктор подошел к алтарю. Распятие висело над ним, золотое, огромное. Христос смотрел вниз страдальчески и укоризненно.

— Не смотри на меня так, — пробормотал Виктор, беря с алтаря кувшин с освященным вином и делая глоток прямо из горла. — Я делаю твою работу. Пасу овец. Просто методы у нас разные. Ты использовал слово, а я использую страх и мышьяк. Мои методы работают быстрее.

Он повернулся к Джованни.

— И еще. Леонардо.

— Он в подвалах. С телами.

— Что-то нашел?

— Говорит, что газы, которые выделяются при гниении тел, пораженных смесью… интересны. Он собрал их в стеклянные колбы. Хочет показать вам.

— Маньяк, — с одобрением в голосе. — Ладно. Сначала пир. Сначала живые. Потом мертвые.

Виктор двинулся к выходу в епископские покои. Ему нужно было переодеться. Для вечернего спектакля требовался другой костюм. Не доспехи воина, а шелка тирана. Пурпур. Золото. Что-то, что напомнит этим провинциальным идиотам о величии Рима времен Нерона или Калигулы.

— Барон фон Штарк, — бросил он на ходу. — Пусть его помоют и оденут как принца. Посадишь его по правую руку от меня. На место графа делла Торре. Я хочу видеть лицо старика, когда его место займет немецкий наемник.

— Это будет скандал, Владыка.

— Это будет урок, Джованни. Урок о том, что в моем мире место за столом покупается верностью, а не родословной.

Двери закрылись. Сцена подготовлена. Актеры расставлены. Зрители загнаны в зал.

Вечер обещал быть томным. И, возможно, немного ядовитым.

Зал Совета в Палаццо делла Раджоне напоминал склеп, отделанный бархатом и золотом. Воздух здесь стоял плотный, спертый, пропитанный вековой пылью, запахом дорогого воска и кислым душком старческого пота. Тяжелые портьеры были задернуты, отсекая шум ликующей улицы, создавая иллюзию безопасности и изоляции. Но это была именно иллюзия. Снаружи мир менялся, кроился заново мечом и порохом, а здесь, под расписными сводами, время, казалось, застыло в янтаре феодальных привилегий.

Десять кресел. Высокие спинки, резной орех, гербы, вытертые спинами поколений владык. Десять человек, считающих себя мозгом и кошельком Вероны. Они ждали. Ждали уже час. Тишина нарушалась лишь скрипом дерева, шелестом шелка и нервным постукиванием пальцев по полированным столешницам.

Ожидание — тоже оружие. Оно изматывает. Оно заставляет воображение работать против хозяина, рисуя картины опалы и казни.

Двери распахнулись не плавно, как положено по этикету, а рывком, от удара сапога. Створки ударились о стены с грохотом, заставившим Совет Десяти вздрогнуть как один организм.

В проеме стояла не смиренная фигура пастыря. Там стояла Тьма, облеченная в пурпур.

Виктор шагнул внутрь. Мантия епископа, подбитая мехом горностая (нелепым в эту жару, но статусным), развевалась при ходьбе. Под мантией угадывались очертания легкого доспеха. На поясе — не молитвенник, а тяжелый кинжал мизерикордия и связка ключей. Ключей от города.

Следом, тяжелой поступью, вошел Ганс фон Штарк. Немец выглядел пугающе в своей новой роли. Отмытый, одетый в камзол цветов Вероны (желтый и синий), он все равно напоминал волка, которого нарядили в придворного пса, но забыли вырвать клыки. Его лицо, исполосованное свежими царапинами и старыми шрамами, выражало лишь скуку профессионального убийцы, попавшего на скучный прием.

— Сидеть! — голос Виктора хлестнул по ушам, прежде чем кто-то успел встать для приветствия. — Не утруждайте себя лицемерием. Колени у вас старые, суставы скрипят. Берегите силы.

Взгляд скользнул по лицам. Риккардо делла Торре — в центре, во главе стола. Его лицо напоминало пергамент, натянутый на череп. Глаза — две черные дыры ненависти. Граф Сан-Бонифачо — справа. Жирный, потный, его двойной подбородок трясся, как желе. Остальные — статисты. Серые, испуганные мыши, готовые метнуться в ту сторону, где безопаснее.

Виктор подошел к столу. Но не к свободному месту в конце. Он подошел к изголовью. К креслу делла Торре.

Пауза. Тишина стала звенящей.

— Граф, — голос тихий, вкрадчивый. — Вы сидите на сквозняке. В вашем возрасте это опасно. Прошу вас… — жест рукой в сторону дальнего конца стола, где обычно сидел секретарь. — Пересядьте. Там уютнее.

Делла Торре побледнел. Вены на его висках вздулись синими червями. Это было публичное унижение. Сгон с места главы Совета означал потерю главенства в клане.

— Это место… принадлежит моему роду триста лет, — прошипел старик, вцепившись в подлокотники побелевшими пальцами. — По закону…

— Закон сегодня носит немецкую фамилию, — Виктор кивнул на Штарка, который стоял за его спиной, положив руку на эфес меча. — И этот закон очень не любит, когда старики упрямятся. Встаньте, Риккардо. Не заставляйте меня помогать вам.

Взгляд Епископа был физически тяжелым. Он давил. В нем не было гнева, только холодная неизбежность. Как у могильной плиты.

Делла Торре медленно, с хрустом в суставах, поднялся. Его губы дрожали. Он взял свой кубок и, не глядя ни на кого, побрел в конец стола. Шаркающая походка побежденного.

Виктор рухнул в освободившееся кресло. Жестко. По-хозяйски. Закинул ногу на ногу.

— Барон, — кивок на кресло справа, где сидел Сан-Бонифачо. — Присаживайтесь. Граф, подвиньтесь. Места хватит всем, если втянуть животы.

Сан-Бонифачо, потея еще сильнее, поспешно сдвинул свое кресло, едва не опрокинувшись, освобождая место для немца. Штарк сел, широко расставив ноги, и положил на стол свои огромные кулачищи, сбитые в кровь во вчерашней драке. Контраст между его грубыми руками и изящным фарфором на столе был разительным.

— Итак, — Виктор обвел взглядом присутствующих. — Мы победили. Аплодисментов не нужно. Лучшая награда для пастыря — сытая паства.

Он взял со стола гроздь винограда, сорвал ягоду, бросил в рот.

— Но победа, господа, — вещь прожорливая. Она требует не только крови солдат, которую мы пролили в избытке, но и золота. Вашего золота.

По рядам прошел ропот. Слово «золото» всегда вызывало у этих людей болезненную реакцию, словно у них вырывали зуб.

— Казна пуста, Ваше Преосвященство, — подал голос казначей, сухой старичок с крысиным лицом. — Война, закупка зерна, выплаты наемникам… Мы в долгах. Венеция требует процентов. Флоренция закрыла кредитные линии.

Усмешка.

— Казна пуста. Конечно. Официальная казна всегда пуста. А вот ваши личные сундуки, полагаю, ломятся так, что крышки не закрываются.

Виктор наклонился вперед, опираясь локтями на стол. Игривость исчезла. Остался хищник.

— Эццелино потерял авангард. Это три тысячи человек. Но у него осталось еще пятнадцать тысяч. Они придут. Через неделю, через две. И они будут злыми. Если они возьмут город… — взгляд уперся в Сан-Бонифачо. — … они не будут спрашивать, где казна. Они просто вспорют вам животы и посмотрят, не проглотили ли вы свои дукаты.

— Мы платим налоги! — взвизгнул кто-то с левого края. — Мы дали деньги на стены! Мы вооружили ополчение! Сколько можно доить нас⁈

Удар кулаком по столу. Грохот, от которого подпрыгнули кубки. Вино выплеснулось на скатерть кровавым пятном.

— Доить⁈ — голос упал до шепота, от которого мороз пошел по коже. — Вы называете это «доить»? Я называю это «платой за жизнь». Вы сидите здесь, в прохладе, пьете вино, пока мои люди гниют в болотах, защищая ваши задницы от немецкого кола!

Виктор встал. Он начал медленно обходить стол, заглядывая в глаза каждому.

— Граф Монтекки. Вы отправили три корабля с шелком в Венецию на прошлой неделе. Прибыль — шесть тысяч дукатов. В налоговой декларации — ноль. Якобы пираты захватили груз.

Монтекки поперхнулся воздухом.

— Это… это клевета!

— Правда? — Виктор остановился за его спиной, положив руки ему на плечи. — А мой человек в порту Венеции видел, как разгружали ваши тюки. И видел накладные с вашей печатью. Хотите, я приглашу его сюда? Или сразу отрежем вам руку за лжесвидетельство и кражу у города в военное время?

Монтекки сжался в комок. Молчание было знаком согласия.

— Маркиз Капулетти, — Виктор двинулся дальше. — Вы припрятали двести мешков зерна в монастыре Святой Анны. Ждете, когда начнется осада, чтобы продать его по цене золота?

— Это стратегический резерв! — пискнул маркиз.

— Был резерв. Мои люди конфисковали его час назад. Теперь это хлеб для армии. А вам, маркиз, я выписываю штраф. В размере стоимости этого зерна. Умноженной на три. За жадность.

Виктор вернулся к своему месту, но не сел. Он навис над столом, как коршун.

— Я знаю всё. Я знаю, кто сколько имеет, кто с кем спит, и кто о чем шепчется в исповедальнях. Моя «Канцелярия Грехов» работает круглосуточно. Так что давайте не будем играть в нищих.

Он бросил на стол свиток пергамента.

— Здесь сумма. Сто тысяч дукатов. Это налог на войну. Собрать до заката завтрашнего дня.

— Это безумие! — делла Торре встал, его трясло от ярости. — Сто тысяч⁈ Это разорит нас! Мы не можем собрать столько наличными за сутки!

— Продайте драгоценности жен. Заложите замки. Переплавьте золотую посуду. Мне плевать.

— А если мы откажемся? — голос делла Торре звучал глухо, но твердо. Это был бунт. — Вы не можете казнить весь Совет. Город восстанет. Гильдии встанут за нас.

Виктор медленно повернул голову к Штарку.

— Ганс, расскажи господам, что делал Эццелино с городскими советами в Виченце и Падуе, когда они отказывались платить?

Немец лениво потянулся, хрустнув суставами. Его голос звучал как рык из бочки.

— В Виченце он запер Совет в ратуше и поджег её. Тех, кто выпрыгивал из окон, ловили на копья. В Падуе… о, там было веселее. Он приказал ослепить всех старейшин. И заставил их идти домой, держась друг за друга. Слепая процессия. Многие упали в каналы и утонули.

Штарк улыбнулся, показав желтые зубы. Улыбка людоеда.

— Мой новый хозяин, — он кивнул на Виктора, — слишком добр. Он просит только деньги. Я бы забрал всё. И женщин в придачу.

В зале повисла мертвая тишина. Угроза была не призрачной. Она сидела перед ними в желто-синем камзоле, пахнущая кровью и насилием.

— Вы слышали, — Виктор развел руками. — Я — гуманист. Я оставляю вам жизнь, дома и титулы. Я прошу лишь инвестиций в вашу собственную безопасность.

Он снова сел в кресло делла Торре, откинувшись на спинку.

— Но деньги — это еще не все. Мне нужно железо. Все решетки с оград ваших особняков. Все декоративные цепи. Все бронзовые статуи из садов. Снять и привезти в арсенал. Леонардо нужны пушки. Аполлоны и Венеры послужат делу защиты Отечества лучше, чем украшая ваши клумбы.

— Вы хотите превратить Верону в казарму! — выдохнул Сан-Бонифачо.

— Я хочу превратить Верону в крепость, которую нельзя взять. И если для этого мне придется переплавить ваши ночные горшки в ядра — я это сделаю.

Взгляд остановился на толстяке.

— Кстати, граф Сан-Бонифачо. Вы выглядите бледным. Вам нездоровится?

— Ж-жарко… — пробормотал тот, вытирая лоб платком.

— Берегите себя. Времена нынче опасные. Болезни, яды, несчастные случаи… Люди мрут как мухи.

Намек был прозрачен. Сан-Бонифачо сглотнул, покосившись на делла Торре. Между двумя кланами пробежала искра ненависти. Виктор удовлетворенно отметил это. Разделяй и властвуй. Пусть они боятся друг друга больше, чем его.

— Итак, — Виктор хлопнул ладонью по столу, подводя черту. — Сто тысяч. И металл. Срок — завтрашний закат. Кто опоздает — того я отдам барону фон Штарку для… приватной беседы о финансовой дисциплине.

Он встал. Аудиенция окончена.

— А теперь — проваливайте. У меня много дел. Нужно готовиться к пиру. И, господа… — он задержал их на пороге своим голосом. — Приходите на ужин голодными. Еда будет отменной. И вино тоже. Я надеюсь, у всех крепкие желудки?

Он улыбнулся. Улыбкой, в которой не было ничего человеческого.

Совет Десяти, пошатываясь, потянулся к выходу. Они выглядели как люди, которых только что избили, не нанеся ни одного удара. Риккардо делла Торре выходил последним. Он остановился в дверях, бросив на Виктора взгляд, полный яда.

— Вы играете с огнем, Епископ. Верона не прощает тиранов.

— Верона любит победителей, Риккардо. А победителей не судят. Их боятся.

Двери закрылись.

Виктор остался в полумраке зала, наедине со Штарком и молчаливыми гербами на стенах.

— Они заплатят? — спросил немец, наливая себе вина в кубок делла Торре.

— Заплатят. Куда они денутся. Жадность сильна, но страх смерти сильнее. Особенно когда смерть сидит рядом и ковыряет в зубах кинжалом.

Виктор подошел к окну, отодвинул тяжелую портьеру. Яркий солнечный свет резанул по глазам. Внизу, на площади, все еще гудела толпа, празднуя победу.

— Знаешь, Ганс, в чем проблема этих людей? — спросил он, глядя на муравьиную суету внизу.

— В том, что они слабы?

— Нет. В том, что они думают, будто у них есть выбор. Они живут в иллюзии свободы воли. Моя задача — избавить их от этой иллюзии. Человек, лишенный выбора, становится удивительно продуктивным.

Он отпустил портьеру. Полумрак вернулся.

— Идем. Леонардо ждет. Он обещал показать мне, что происходит с легкими человека, вдохнувшего пары нашей смеси. Говорит, это красиво. Как цветы, распускающиеся внутри грудной клетки.

— Вы больной ублюдок, Владыка, — усмехнулся Штарк, вставая.

— Я врач, Ганс. Просто пациент — этот мир — настолько болен, что терапия уже не поможет. Нужна ампутация.

Они вышли из зала через боковую дверь, оставив за спиной запах страха, который, казалось, въелся в саму обивку кресел Совета.

Впереди был спуск в подвалы. Туда, где наука и смерть сплетались в любовном объятии, порождая новые кошмары для врагов Вероны. А вечером — пир. Пир хищников в банке с пауками.

Идеальный день.

Вечерний воздух в Палаццо делла Раджоне можно было резать ножом. Он загустел от запаха жареной вепрятины, пролитого вина и сладковатого, удушливого аромата страха, который источали три сотни «лучших людей» Вероны. Шум голосов, звон кубков, фальшивый смех — всё это сливалось в единую какофонию, напоминающую визг свиней перед забоем. Только свиньи, в отличие от присутствующих, хотя бы честны в своих намерениях.

Высокая спинка кресла, обитого красным бархатом, холодила спину через тонкую ткань сутаны. Пальцы левой руки лениво поглаживали ножку золотого кубка, инкрустированного рубинами — трофей, изъятый у клана Альбицци, теперь служил новой власти. Вино в кубке было темным, почти черным, как кровь, свернувшаяся на булыжной мостовой. Глоток. Терпкая горечь омыла язык, смывая привкус дорожной пыли, но не привкус презрения.

Взгляд скользил по залу, выхватывая лица. Вот они, хозяева жизни. Вчера они готовы были перегрызть глотки за место в Совете, сегодня сидят, натянув резиновые улыбки, и ждут. Чего? Чуда? Кары Господней? Или просто момента, когда можно будет вонзить кинжал в спину соседа?

Граф делла Торре сидел по правую руку, нервно комкая салфетку. Его пальцы, унизанные перстнями, дрожали. Взгляд то и дело метался к противоположному концу стола, где, развалившись и громко рыгая, восседал граф Сан-Бонифачо. Старый боров, чья шея была шире головы. Бонифачо смеялся, брызгая слюной на декольте своей соседки, и жадно поглощал перепелов, даже не подозревая, что его судьба уже решена. Не на небесах. Здесь, за этим столом.

Скучно. Как же смертельно скучно наблюдать за их мышиной возней. Столетия сменяются, декорации ветшают и строятся заново, но суть остается прежней: жадность, похоть и страх. Святая троица человечества.

Слух о неверности жены Сан-Бонифачо, запущенный в нужные уши всего пару дней назад, пророс великолепно. Ядовитое семя упало на благодатную почву уязвленного самолюбия делла Торре. Тот верил, что рога ему наставил именно Сан-Бонифачо. Идиот.

Взгляд остановился на Гансе фон Штарке. Бывший враг, а ныне командир кавалерии, стоял у стены, скрестив руки на груди. Его лицо, похожее на вырубленный из гранита утёс, не выражало ничего. Только глаза — холодные, внимательные — сканировали зал. Штарк знал план. Или догадывался. Умный наемник не задает вопросов, когда ему платят золотом и возвращают честь. Кивок. Едва заметный, почти случайный. Штарк чуть прикрыл веки. Всё готово.

Слуги вносили новое блюдо — огромного осетра, запеченного целиком. Пар поднимался к закопченным потолочным балкам. Музыканты на балконе заиграли что-то бравурное, но фальшивили безбожно. Видимо, тоже нервничали.

Делла Торре потянулся к кувшину. Движение дерганое, резкое. Он сам наполнил кубок — не свой, а тот, что предназначался для «примирения» с Сан-Бонифачо. Рука графа зависла над горлышком на долю секунды дольше, чем нужно. Звякнуло стекло о металл? Или показалось? Нет, не показалось. Мышьяк. Классика. Никакой фантазии. Можно было использовать цикуту — быстрее и чище. Или аконит — мучительнее, для души. Но делла Торре выбрал то, что продал ему «надежный» аптекарь. Аптекарь, который вчера вечером так охотно делился содержимым своих запасов в обмен на сохранение жизни.

— Досточтимые сеньоры! — голос делла Торре сорвался на петушиный визг, он откашлялся и встал. В зале повисла тишина, нарушаемая лишь чавканьем Сан-Бонифачо, который не сразу понял, что происходит. — Я хочу поднять этот кубок… за мир. За процветание нашей любимой Вероны под мудрым… кхм… духовным руководством Его Преосвященства.

Лицемерие было настолько густым, что его можно было намазывать на хлеб. Делла Торре жестом подозвал слугу и передал ему кубок. Слуга, бледный мальчишка с трясущимися руками, понес «дар» через весь зал к Сан-Бонифачо.

Наблюдать за этим было похоже на просмотр плохо поставленной пьесы в сельском театре. Но финал обещал быть интересным.

Сан-Бонифачо наконец оторвался от осетра, вытер жирные губы рукавом бархатного дублета и уставился на подношение.

— Мир? — проревел он, и его бас заставил задребезжать посуду. — Ты, старый лис, предлагаешь мне мир? После того, как твои люди перерезали моих лошадей в конюшнях⁈

— Я предлагаю забыть старые обиды! — выкрикнул делла Торре, и капля пота скатилась по его виску, сверкнув в свете факелов. — Во имя общего блага!

Сан-Бонифачо расхохотался. Громко, обидно. Но кубок взял. Жадность всегда побеждает осторожность, особенно когда она приправлена тщеславием.

— Ну что ж! — рявкнул он, поднимаясь. Стул с грохотом отлетел назад. — Выпью! Чтобы ты подавился своей желчью, делла Торре!

Кубок взмыл вверх. Вино плеснулось через край.

Ну же. Давай.

Глоток. Еще один. Большой, жадный глоток. Сан-Бонифачо осушил кубок до дна и с грохотом опустил его на стол.

— Неплохое вино, — хмыкнул он. — Лучше, чем та моча, которую ты обычно…

Слова застряли в горле. Лицо графа вдруг налилось красным, потом багровым. Он схватился за горло, словно пытаясь разжать невидимые пальцы. Глаза вылезли из орбит, на губах выступила розовая пена.

— Ты… — прохрипел он, указывая пальцем не на делла Торре, а куда-то в пустоту. — Ты… отравил…

Тело грузное, тяжелое, рухнуло на стол, сметая посуду. Брызги соуса, вина и осколки керамики разлетелись во все стороны. Женщины завизжали. Кто-то опрокинул скамью. Хаос мгновенно заполнил зал, как вода заполняет трюм пробитого корабля.

Пора.

Резкий рывок вверх. Стул не упал — он остался стоять, словно часть монумента. Ладонь с силой опустилась на столешницу. Удар был не громким, но властным.

— ИЗМЕНА! — Голос, усиленный акустикой зала и, возможно, легким касанием магии (или просто вековым умением командовать), перекрыл вопли толпы.

Тишина наступила мгновенно, ватная, оглушающая. Все взгляды устремились к епископскому месту.

Медленно, с ледяным спокойствием, нужно было обойти стол и подойти к бьющемуся в конвульсиях телу Сан-Бонифачо. Тот уже не хрипел, только судорожно дергал ногами, сбивая серебряные блюда.

Взгляд скользнул по посиневшему лицу умирающего, затем метнулся к делла Торре. Тот стоял ни живой ни мертвый, белый как полотно. Он не ожидал, что яд подействует так быстро. Или что всё пойдет не так.

— Кто подавал вино? — вопрос прозвучал тихо, но каждый в зале услышал его.

Слуга-мальчишка рухнул на колени, рыдая.

— Господин… это не я… граф делла Торре дал мне кубок… он сказал… он сказал, это для Вашего Преосвященства!

Ложь. Наглая, импровизированная ложь, подсказанная перепуганному мальчишке одним из людей Штарка пять минут назад. Но как же красиво она прозвучала.

Зал ахнул. Единый выдох ужаса. Отравить соперника — это одно. Это политика. Это Верона. Но отравить Епископа? Наместника Бога? Того, кто только что уничтожил армию тирана Эццелино и кого Папа назвал своим сыном? Это самоубийство. Это ересь. Это война.

— Для меня? — брови поползли вверх, изображая искреннее, глубокое удивление. Медленный поворот головы в сторону делла Торре. — Значит, этот яд предназначался мне, граф? А бедный Сан-Бонифачо выпил его по ошибке, приняв ваш жест примирения за чистую монету?

— Нет! Нет! — взвизгнул делла Торре. — Это ложь! Я хотел убить его! Его! Не вас!

Идиот. В панике люди говорят правду, которая звучит хуже любой лжи.

Он зажал рот рукой, осознав, что только что признался в убийстве. Но было поздно. Капкан захлопнулся.

— Вы слышали? — голос стал жестким, как удар молота. — Он хотел совершить убийство в моем присутствии. На моем пиру. Осквернить священную трапезу кровью! А если верить отроку… то целью был именно я.

Шаг вперед. Ближе к делла Торре. Тот попятился, споткнулся о собственную ногу и упал.

— Покушение на жизнь священнослужителя, — слова падали тяжело, как камни на крышку гроба. — Покушение на власть Святой Церкви. В стенах Палаццо делла Раджоне. Это не просто преступление, граф. Это бунт.

Взгляд на Штарка.

— Ганс! Взять его.

Штарк не сдвинулся с места, но сделал жест рукой. Двери зала с грохотом распахнулись. Внутрь хлынули не наемники, не городская стража, а новые люди. «Веронская гвардия». В одинаковых черненых кирасах, с закрытыми лицами, молчаливые и быстрые. Они двигались не как толпа, а как единый механизм. Никаких гербов, никаких цветов кланов. Только черный крест на груди.

Они не просто схватили делла Торре. Они взяли зал в кольцо. Короткие копья уставились в грудь ошеломленным гостям. Рыцари кланов потянулись к мечам, но поздно. Арбалетчики на балконах — там, где минуту назад фальшивили музыканты — уже взвели курки. Щелчки взводимых механизмов прозвучали громче любого крика.

— Никому не двигаться! — приказ прозвучал уже не голосом Епископа, а голосом полевого командира. — Любое сопротивление будет расценено как соучастие в заговоре против Церкви и Рима.

Делла Торре визжал, когда двое гвардейцев волокли его к выходу. Он упирался пятками в пол, оставляя царапины на паркете, и молил о пощаде.

— Я всё отдам! Золото! Земли! Пощадите!

Жалкое зрелище.

Нужно было подойти к столу, взять нетронутый кувшин с водой и плеснуть немного на руки, словно смывая грязь от присутствия этого человека.

— Вы все видели, — обращение к залу, к застывшим статуям в дорогих одеждах. — Зло проникло в самое сердце Вероны. Кланы погрязли в междоусобицах настолько, что готовы травить пастырей за обеденным столом.

Обвести взглядом толпу. В их глазах читался животный ужас. Они поняли. Игры кончились. Больше нет Гвельфов и Гибеллинов. Есть только сила, стоящая перед ними.

— С этой минуты, — голос стал спокойным, почти будничным, — я объявляю в Вероне военное положение. Совет распущен до особого распоряжения. Любое оружие должно быть сдано. Охрана кланов переходит в подчинение городской гвардии. Отказ — смерть.

Один из молодых рыцарей, видимо, слишком горячий или слишком глупый, рванул меч из ножен.

— Это тирания! Ты не имеешь права!

Хлопок выстрела ударил по ушам. Из груди храбреца вырвался фонтан крови, и он рухнул лицом в салат. Порох. «Гнев Господень». Леонардо превзошел сам себя. Пистоль в руке Штарка дымился.

— Еще желающие обсудить каноническое право? — спросил Штарк, не повышая голоса.

Желающих не было.

Мечи, кинжалы, перевязи — всё полетело на пол. Звон стали о камень звучал как музыка. Музыка победы.

Нужно было сесть обратно в кресло. Спокойно, величественно. Взять тот самый кубок с темным вином.

— Продолжайте трапезу, дети мои, — легкая улыбка тронула губы, не касаясь глаз. — Ужин еще не закончен. А грешник… грешник уже на пути в ад.

Глоток вина. Вкус стал еще лучше. Насыщеннее. В нем теперь чувствовался вкус абсолютной власти. Сан-Бонифачо мертв. Делла Торре будет казнен или сгниет в темнице, предварительно переписав всё имущество на Церковь. Два сильнейших клана обезглавлены одним ударом, и ни один солдат «Гвардии» не погиб.

Эффективность. Вот что отличает профессионала от любителя.

В зале стояла мертвая тишина, прерываемая лишь всхлипываниями какой-то дамы. Никто не притронулся к еде. Аппетит пропал. Зато появился страх. А страх — это лучший цемент для фундамента нового государства.

Взгляд упал на труп Сан-Бонифачо, который уже начали уносить слуги. Лицо мертвеца застыло в гримасе удивления. Бедняга. Он так и не понял шутки.

А шутка была смешной. Действительно смешной.

Поднявшись, нужно было пройти сквозь расступающуюся толпу к выходу. Гвардейцы салютовали, ударяя кулаками в грудь. Штарк кивнул, принимая негласное командование зачисткой.

Воздух на балконе, куда вели высокие двери, ударил в лицо прохладой майской ночи. Внизу, на площади, уже собирались люди, привлеченные шумом. Скоро им объявят, что их любимый Епископ чудом спасся от подлого покушения. Они будут молиться за его здоровье. Они будут ненавидеть врагов.

Ветер шевелил волосы. Где-то далеко, за городскими стенами, выли собаки. Или волки.

Руки легли на холодный камень перил. Верона лежала внизу, темная, запутанная, как клубок змей. Теперь этот клубок в кулаке. Осталось только сжать пальцы.

Ночь только начиналась. И в этой ночи было еще много дел. Леонардо ждал в подвале. Мертвые тела сожженного авангарда Эццелино, привезенные с болот, ждали вскрытия. Нужно понять, как именно действует смесь. Как она убивает. Чтобы убивать еще эффективнее.

Усталость навалилась на плечи тяжелым плащом. Вечность — это утомительная работа. Но кто-то же должен её делать.

Сзади послышались шаги. Легкие, почти неслышные.

— Всё прошло гладко, монсеньор? — голос Зои.

Обернуться не было нужды. Её присутствие ощущалось как легкое покалывание на коже.

— Идеально, — ответ прозвучал тихо. — Как по нотам. Только фальшивили немного.

— Трупы убрать?

— Сан-Бонифачо — родне, пусть хоронят. Делла Торре — в башню. Остальных… остальных держать в страхе.

Разворот. Зоя стояла в тени колонны, завернутая в плащ. Глаза блестели в темноте.

— Леонардо готов?

— Ждет. Он… возбужден. Говорит, что нашел что-то интересное в легких одного из рыцарей.

— Прекрасно. Идем.

Проходя мимо банкетного зала, можно было еще раз взглянуть на «гостей». Они сидели тихо, как мыши под метлой. Пир хищников превратился в поминки по их собственной свободе.

И это было только начало.

Подземелья Палаццо делла Раджоне больше не напоминали сырые темницы, где крысы догрызают остатки еретиков. Теперь это место походило на чрево исполинского зверя, переваривающего руду и уголь, чтобы выплюнуть сталь. Жар здесь стоял такой, что воздух дрожал, искажая очертания колонн, а стены, веками впитывавшие сырость, начали сохнуть и трескаться, словно старая кожа.

Спуск по винтовой лестнице ощущался как погружение в преисподнюю. С каждым шагом гул становился громче. Ритмичный, тяжелый, костедробительный грохот. Это не было хаотичным звяканьем деревенской кузницы. Это был пульс. Пульс новой эпохи, которую предстояло вбить в глотку этому миру железным кулаком.

Подошвы сапог коснулись каменного пола нижнего яруса. Запах серы, раскаленного металла и горелой плоти (кто-то из подмастерьев наверняка прижался к горячей заготовке) ударил в ноздри резким, будоражащим коктейлем. Приятно. Куда приятнее, чем ладан в соборах. Там продают надежду на загробную жизнь, здесь куют инструменты для продления жизни земной. Или для ее прекращения. Разница лишь в том, с какой стороны клинка ты находишься.

В центре огромного зала, освещенного сполохами десятка горнов, возвышалось главное детище последних недель. Гидравлический молот. Леонардо, этот безумный гений, сумел-таки отвести часть воды из подземного канала, чтобы вращать колесо привода.

Взгляд остановился на механизме. Огромное дубовое колесо, скрипя и стоная, проворачивало вал с кулачками. Кулачок поддевал рычаг, тяжеленная чугунная «баба» взмывала вверх, зависала на долю секунды — момент чистого, звенящего напряжения — и обрушивалась вниз.

БАМ!

Искры разлетались, как фейерверк в день святого покровителя.

БАМ!

Земля под ногами вздрагивала.

Леонардо стоял у наковальни, перемазанный сажей так, что белели только белки глаз и зубы. Он что-то кричал кузнецам, размахивая свитком с чертежами, но слова тонули в грохоте. Увидев гостя, инженер дернулся, вытянулся в струнку, но тут же согнулся в поклоне. В его глазах читался не страх, а лихорадочный восторг творца, которому наконец-то дали настоящую глину.

— Ваше… Ваше Преосвященство! — Леонардо подбежал ближе, перекрикивая шум. — Мы вышли на мощность! Двенадцать ударов в минуту! Форма держит!

Кивок. Рука в черной перчатке легла на плечо инженера, успокаивая, заземляя. Не нужно слов. Нужно дело.

Взгляд сместился на стол, где остывали готовые изделия. Это не было произведением искусства, над которым миланский мастер корпит полгода, вычеканивая каждый завиток. Нет. Это было грубее, проще. Но это было гениально в своей массовости.

Нагрудная пластина. Выгнутая, с ребром жесткости посередине. Не кованая вручную миллиметр за миллиметром, а штампованная. Грубый, но эффективный способ одеть армию в сталь, а не в стеганые тряпки.

Пальцы скользнули по еще теплому металлу. Поверхность шероховатая, но прочная. Форма, скопированная с лучших образцов, которые появятся в Европе лет через двести. Мюнхенский стиль, только раньше срока. Гораздо раньше.

— Дай молот.

Леонардо моргнул, не понимая. Потом метнулся к стойке и притащил тяжелый боевой клевец — жуткую штуку, предназначенную для пробивания шлемов.

Удар был резким, без замаха, от плеча. Острие клевца со свистом опустилось на выпуклость кирасы. Звон металла был коротким и злым.

Искры.

На стали осталась глубокая вмятина, металл побелел в точке удара, но не лопнул. Не пробит.

Человек внутри получил бы сильный ушиб, возможно, трещину в ребре. Но остался бы жив. А мертвые, как известно, налоги не платят и в атаку не ходят.

— Достойно, — губы тронула усмешка. — Сколько в день?

— Десять… Может, двенадцать, если добавить вторую смену углежогов! — Леонардо сиял, как начищенный талер. — Мы можем одеть сотню человек за неделю, монсеньор! Это… это неслыханно!

Сотня за неделю. В то время как другие графы ждут один доспех по три месяца. Война — это не только доблесть и тактика. Война — это логистика и производство. И Верона только что выиграла гонку вооружений, в которой никто другой даже не участвовал.

— Продолжай. Мне нужна тысяча комплектов к осени. И шлемы. Салады. Глубокие, с забралом. Чтобы ни одна стрела не нашла лица.

Оставив счастливого инженера, нужно было двигаться дальше. Вглубь. Туда, где жар печей сменялся другим теплом — более тонким, более коварным.

Дальняя часть подземелья была отгорожена тяжелыми дубовыми дверьми, обитыми войлоком. За ними шум молота превращался в глухое, ритмичное биение, похожее на стук сердца великана.

Здесь пахло иначе. Не углем и потом, а дрожжами, гниющим зерном и чем-то резким, спиртозным, бьющим в голову даже на входе.

Алхимическая лаборатория.

Вдоль стен выстроились пузатые бочки с брагой. Процесс брожения шел полным ходом — слышалось тихое, зловещее шипение и бульканье, словно миллионы маленьких душ варились в котлах. Но интерес вызывали не бочки. Интерес вызывала установка в центре.

Медный змеевик, скрученный в тугую спираль, блестел в свете масляных ламп. Перегонный куб, герметично замазанный глиной и тестом, стоял на медленном огне. Здесь не нужна была ярость пламени, здесь требовалась нежность. Терпение. Умение отсечь лишнее.

Старый мастер Джузеппе, бывший аптекарь, которого «попросили» поработать на благо Церкви (альтернативой была виселица за торговлю ядами), колдовал над трубками. Он выглядел как колдун из детских сказок: всклокоченные седые волосы, пятна копоти на носу, трясущиеся руки.

Но руки переставали трястись, когда он касался вентиля.

— Ну? — вопрос повис в тишине, нарушаемой лишь капелью.

Джузеппе вздрогнул и обернулся.

— Монсеньор! О, это… это дьявольщина! Истинная дьявольщина, клянусь Святой Девой! — он замахал руками, указывая на стеклянную колбу, куда медленно, капля за каплей, стекала прозрачная, как слеза младенца, жидкость. — Мы прогнали это дважды! Дважды! Я отсек «головы», как вы и велели… ту ядовитую часть, от которой слепнут. И оставил только «сердце».

Подойти ближе. Всмотреться в жидкость. Она не была мутной, как тот шмурдяк, что пили крестьяне. Она не была разбавленной, как вино, которое подавали на пирах. Она была чистой.

Кристально, абсолютно чистой.

Люди ищут философский камень, чтобы превращать свинец в золото. Глупцы. Истинное золото — вот оно. Жидкая эссенция радости, храбрости и забвения. Универсальная валюта.

— Давай сюда.

Джузеппе дрожащей рукой подставил мерный стаканчик под струю, набрал немного и с поклоном протянул.

Стекло было теплым. Жидкость внутри маслянисто покачивалась.

Поднести к лицу. Вдохнуть.

Запах не бил в нос сивушной вонью. Он был холодным, острым, медицинским. Запах чистоты. Запах стерильности. Запах смерти микробов.

Пятьдесят градусов? Шестьдесят? Скоро узнаем.

Опрокинуть содержимое в рот.

Ощущение было таким, словно проглотил кусок расплавленного солнца. Жидкость обожгла язык, нёбо, горло, и огненным шаром скатилась в желудок. Глаза на мгновение увлажнились. Дыхание перехватило.

Прекрасно.

Тепло мгновенно начало расходиться по венам, разгоняя кровь, снимая напряжение последних дней. Мозг прояснился. Мир стал чуть четче, чуть ярче, чуть… терпимее.

Это была не просто водка. Это была «Слеза Одина». Напиток богов и героев.

— Какова крепость? — голос после глотка стал глубже, с хрипотцой.

— Я… я проверял на порохе, монсеньор, — прошептал аптекарь. — Смочил щепотку пороха и поджег. Горит! Горит синим пламенем! Это больше половины чистого духа!

Больше половины. Спирт.

— Объемы?

— Из того зерна, что конфисковали у Альбицци… мы можем гнать по двадцать бочонков в неделю. Но… — Джузеппе замялся. — Монсеньор, это же грех. Такое пить… Это же огонь. Человек сгорит изнутри.

— Человек сгорает от страха, Джузеппе. От холода. И от грязных ран, — стаканчик с громким стуком опустился на стол. — Эта жидкость будет промывать раны нашим солдатам, чтобы они не гнили заживо. Она будет согревать их в зимних дозорах в Альпах. И она будет развязывать языки нашим врагам на пирах.

Взгляд скользнул по рядам бутылей. Это богатство. В мире, где вода часто убивает быстрее, чем меч (холера и дизентерия — верные спутники средневековья), чистый, обеззараженный напиток — это спасение.

А еще это товар. Северяне, немцы, французы — они душу продадут за бочонок такого зелья. Вино киснет. Эту штуку можно хранить вечно.

— Разливать в керамические бутыли. Запечатывать воском с моей личной печатью. Назвать… «Aqua Vitae Verona». Нет. Слишком пафосно. — Пальцы постучали по столу. — Назовем просто. «Северный Дух». И добавь в настойку немного можжевельника. Совсем чуть-чуть. Для аромата.

Джузеппе кивнул, торопливо записывая рецепт в засаленную книгу.

— И, Джузеппе… — взгляд стал тяжелым, давящим. — Если я узнаю, что хоть капля ушла на сторону без моего ведома… Или что ты разбавил это водой…

— Нет! Никак нет, монсеньор! Я верен!

— Я знаю. Потому что ты умный человек. А умные люди любят жить долго и сыто.

Разворот на каблуках. Полы сутаны (как же она удобна для сокрытия оружия, хотя и мешает при быстрой ходьбе) взметнулись.

Нужно было подняться наверх.

Ощущение после выпитого было приятным. Легкое покалывание в кончиках пальцев. Усталость, накопившаяся за недели интриг и убийств, отступила.

Машина запущена. Железо куется. Спирт течет.

Два столпа власти: сила принуждения и сила утешения. Сталь, чтобы убивать врагов, и алкоголь, чтобы примирять подданных с дерьмовой реальностью. Идеальный баланс.

Поднимаясь по лестнице обратно, навстречу свежему воздуху, в голове крутилась одна мысль.

Этот мир так хрупок. Он держится на соплях, молитвах и страхе. Стоит немного надавить в нужном месте — и он прогнется. Стоит дать людям новую игрушку — и они пойдут за тобой на край света.

Они думают, что Виктор Крид — посланник Бога. Епископ.

Смешно.

Бог дает им испытания. Виктор Крид дает им броню, чтобы эти испытания пережить, и водку, чтобы о них забыть.

Кто из них милосерднее?

Дверь в личные покои открылась без скрипа. Здесь было тихо. Роскошь, отобранная у прежних хозяев города, резала глаз после аскетичного ада подземелий. Бархат, позолота, венецианские зеркала. Все это тлен, но тлен приятный на ощупь.

На столе лежала стопка пергаментов. Доклады. Доносы. Сметы.

Рядом стоял графин с вином. Теперь, после «Слезы», вино казалось компотом.

Нужно вылить эту кислятину и приказать принести графин с первым отжимом.

Подойдя к окну, взгляд устремился на ночную Верону.

Город спал. Но это был беспокойный сон. Люди чувствовали перемены. Они чувствовали, что привычный уклад рушится.

Где-то там, в темноте, рыцари «Ордена Дракона» седлали коней, чтобы везти новые приказы. Где-то шпионы кардиналов строчили депеши в Рим.

Пусть пишут.

Скоро чернила в их чернильницах заменятся кровью. Или спиртом.

Как повезет.

Рука коснулась холодного стекла окна.

В отражении на мгновение мелькнуло лицо. Молодое, красивое, с печатью порока и скуки. Лицо хищника, который только что сытно поел, но уже думает о следующем ужине.

— Ваше здоровье, — шепот отразился от стекла.

Усмешка.

Игра только начинается. И у Виктора Крида на руках все козыри. Даже те, которых еще нет в колоде.

За спиной скрипнула дверь. Тихо, почти неслышно.

— Монсеньор?

Голос слуги.

— Кардинал Ринальдо прибыл. Он в малом приемном зале. Требует аудиенции.

Ах да. Рим. Святой Престол хочет знать, почему его овцы дохнут как мухи, а шерсть с них стрижет кто-то другой.

— Неси «Северный Дух», — приказ прозвучал весело. — И два кубка. Чистого серебра. Кардинал любит блеск.

— Сейчас, монсеньор.

— И позови… — пауза. — Нет, никого не зови. Я сам разберусь с этим святошей. Ему понравится.

Поворот от окна. Плащ сброшен на кресло. Остаться в черном камзоле, простом, но пошитом из ткани, которая стоит дороже, чем деревня вместе с жителями.

Кардинал Ринальдо. Старый знакомый по переписке, любитель мальчиков и тонких вин.

Что ж, вино у нас кончилось. Зато есть кое-что покрепче.

И для горла, и для веры.

Малый приемный зал тонул в полумраке. Свечи в золотых канделябрах горели ровно, не смея трещать в присутствии столь высоких особ, но их света едва хватало, чтобы разогнать густые тени по углам. Тени здесь были старыми, впитавшимися в гобелены и дубовые панели за сотни лет. Они видели заговоры, слышали шепот убийц и впитывали стоны отравленных. Идеальное место для душевной беседы двух хищников.

Дверь за спиной закрылась с мягким щелчком, отрезая шум замка. Шаги по персидскому ковру были бесшумными. Взгляд сразу выхватил фигуру, сидящую у камина.

Кардинал Ринальдо дель Монте. Человек, чей шепот в Ватикане порой звучал громче, чем крик императора Фридриха. Он сидел в глубоком кресле, вытянув ноги к огню, и нервно крутил в пухлых пальцах наперсный крест с огромным сапфиром. Его пурпурная мантия казалась пятном свежей крови на фоне темной обивки мебели. Лицо — одутловатое, с печатью порока и гастрономических излишеств — сейчас выражало смесь скуки и скрытой тревоги.

— Ваше Преосвященство, — голос Ринальдо был мягким, обволакивающим, как протухший мед. Он не встал. Конечно, не встал. Легат Папы не кланяется самопровозглашенным епископам, даже если те платят золотом. — Я жду уже битый час. Верона нынче неспокойна. Трупы на улицах, трупы на пирах… Говорят, даже воздух здесь стал ядовитым.

Нужно было пройти к столу, игнорируя колкость. Игнорируя самодовольство этого жирного паука.

На столе уже стоял поднос. Серебряный графин, запотевший от холода (лед из альпийских ледников доставляли исправно), и два кубка. Рядом — небольшая шкатулка из черного дерева. И стопка бумаг.

Долговых расписок.

— Воздух Вероны очищается, кардинал, — ответ прозвучал спокойно, пока пальцы разливали прозрачную, как слеза, жидкость по кубкам. Запах спирта, облагороженный можжевельником, тут же ударил в нос, перебивая тяжелый аромат кардинальских духов (мускус и амбра, слишком много амбры). — А грязь… грязь иногда приходится смывать кровью. Такова воля Господа.

Ринальдо фыркнул, наконец соизволив повернуть голову.

— Воля Господа? Или воля Виктора Крида? Святой Престол обеспокоен, монсеньор. До Рима доходят слухи. Граф Сан-Бонифачо мертв. Делла Торре в цепях. Клан Альбицци вырезан под корень. Вы ведете себя не как пастырь, а как… мясник.

Мясник. Хорошее слово. Честное.

Нужно было взять оба кубка и подойти к креслу.

— Мясник кормит людей, кардинал. Пастырь лишь стрижет их.

Протянуть кубок.

— Выпейте. С дороги. Это укрепит дух и разгонит дурные мысли.

Ринальдо с подозрением покосился на прозрачную жидкость.

— Что это? Вода? Я предпочитаю фалернское.

— Это не вода. И не вино. Это «Spiritus Vini». Дух вина. Эссенция жизни. Новое лекарство, которое мои алхимики создали для борьбы с чумой и хандрой.

Кардинал принюхался. Его нос сморщился.

— Пахнет… резко. Как в лазарете.

— Вкус рая часто прячется за горечью, — легкая улыбка. — До дна, Ринальдо. За здоровье Его Святейшества Иннокентия IV. Вы же не откажетесь выпить за Папу?

Удар ниже пояса. Отказаться нельзя.

Ринальдо вздохнул, закатил глаза и, зажмурившись, опрокинул содержимое кубка в рот.

Реакция была предсказуемой и великолепной.

Глаза кардинала распахнулись, налились слезами. Он хватанул ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Лицо побагровело. Рука судорожно вцепилась в подлокотник.

— Кха!.. Кххх… — из горла вырвался сип. — Яд!.. Ты… ты отравил меня⁈

Стоять спокойно, наблюдая, как огонь растекается по венам священнослужителя.

— Дышите, кардинал. Выдохните. Это не яд. Это чистая энергия.

Секунда. Другая. Жжение в горле сменилось теплом в желудке, а затем — волной расслабления, ударившей в голову. Боль, страх, напряжение дороги — всё это растворилось в химическом блаженстве.

Ринальдо моргнул. Слезы высохли. На лице появилась глуповатая, блаженная улыбка.

— О… — выдохнул он. — О, Мадонна…

— Как ощущения?

— Горячо… — он посмотрел на пустой кубок с благоговением. — Как будто… как будто ангел поцеловал меня в душу. Но очень страстный ангел.

— Пятьдесят градусов чистоты. Никакой сивухи. Голова утром будет свежей, как у младенца.

Нужно было сесть в кресло напротив, поставив свой кубок на столик. Разговор пойдет легче. Спирт — лучший дипломат. Он стирает границы, снимает маски и делает жадных людей сговорчивыми.

— Теперь, когда мы укрепили дух, поговорим о делах земных, — тон сменился на деловой. — Вы сказали, Рим обеспокоен. Чем именно? Тем, что я устранил двух главных смутьянов, которые годами не платили десятину? Или тем, что я навел порядок в городе, который был язвой на теле Ломбардии?

Ринальдо уже тянулся к графину, чтобы налить еще. Рука его больше не дрожала.

— Рим обеспокоен… методами, — он сделал еще глоток, уже осторожнее, смакуя. — Эццелино да Романо в бешенстве. Он пишет письма Императору. Он утверждает, что вы используете колдовство. «Огненные громы», горящая земля… Это пугает добрых христиан. Папа не может поддерживать того, кого обвиняют в чернокнижии. Если, конечно… — он сделал многозначительную паузу, потирая пальцами, словно пересчитывая монеты, — … если нет веских доказательств обратного.

Доказательства. Конечно. В Риме доказательства всегда имеют круглую форму и чеканятся из золота.

Но просто купить его — это скучно. И ненадежно. Купленного перекупят. Нужно сломать.

— Колдовство? — бровь изогнулась в ироничном изумлении. — Это наука, кардинал. Порох. Китайская забава, которую мы довели до ума. Бог дал нам разум, чтобы мы создавали оружие против врагов веры. Разве не так?

Встать. Подойти к столу. Взять стопку бумаг.

— Кстати, о врагах веры. И о долгах. Разбирая архивы покойного Альбицци — упокой Господь его жадную душу — я наткнулся на любопытные документы.

Шуршание пергамента в тишине прозвучало как шипение змеи.

Ринальдо напрягся. Блаженная улыбка сползла с его лица, сменившись настороженностью.

— Документы? Какое это имеет отношение к…

— Самое прямое. Вот, например, вексель на три тысячи дукатов, выписанный неким… — взгляд пробежал по строкам, — … кардиналом Р. в пользу венецианского дома «Золотой Лев». Срок уплаты истек три месяца назад.

Глаза Ринальдо сузились.

— Это подделка. Клевета.

— А вот расписка о покрытии карточного долга в игорном доме Генуи. Еще две тысячи. И, что самое печальное… — выдержать паузу. Долгую, мучительную паузу, глядя прямо в глаза легату. — … письма от настоятеля монастыря Святого Себастьяна. О пожертвовании на «воспитание» юных послушников. Весьма щедрые пожертвования, кардинал. И весьма… специфические благодарности от настоятеля за вашего протеже, мальчика с голосом ангела, которого вы так часто навещали в келье.

Лицо Ринальдо посерело. Пурпур мантии теперь лишь подчеркивал мертвенную бледность кожи. Он знал эти письма. Он думал, что они уничтожены.

— Откуда… — прохрипел он. — Альбицци был ростовщиком, а не шантажистом.

— Альбицци был крысой, которая собирала мусор про всех. А я — кот, который эту крысу сожрал. И теперь всё, что было в её брюхе, принадлежит мне.

Бросить бумаги на колени кардиналу. Небрежно. Как подачку.

— Если эти бумаги попадут в руки Папе… Или, что хуже, врагам Папы в коллегии кардиналов… Боюсь, ваша карьера закончится не в Риме, а в сыром подвале замка Святого Ангела. Или на костре. Содомия и растрата церковных средств — дурное сочетание.

В комнате повисла тишина. Слышно было только потрескивание дров в камине и тяжелое, сиплое дыхание Ринальдо. Он смотрел на бумаги, как на приговор.

Он был сломлен. Раздавлен.

Теперь можно было предложить спасение.

Вернуться к столу. Открыть черную шкатулку. Золотой блеск сверкнул внутри, манящий и теплый.

— Но зачем нам скандалы? — голос стал мягким, почти дружеским. — Церковь и так переживает не лучшие времена. Ереси, войны… Нам нужно единство.

Взять векселя с колен кардинала. Медленно, демонстративно разорвать их пополам. Потом еще раз. И бросить обрывки в камин.

Пламя жадно лизнуло пергамент, пожирая долги и грехи кардинала.

Ринальдо смотрел на огонь широко раскрытыми глазами. Он не верил своему счастью.

— Вы… вы сожгли их?

— Я сжигаю прошлое, Ринальдо. Чтобы построить будущее.

Поставить шкатулку на столик рядом с кубком кардинала. Крышка осталась открытой. Внутри лежали не векселя, а полновесные золотые дукаты. Десять тысяч. Целое состояние.

— Это — скромный дар от Веронской епархии на нужды Святого Престола. Лично в руки Его Святейшеству… ну, или тем, кто распоряжается его казной, — намек был прозрачен. Половина этой суммы осядет в карманах Ринальдо. — А взамен мне нужна лишь малость.

Кардинал, все еще не сводя глаз с золота, сглотнул. Рука его потянулась к кубку со спиртом. На этот раз он выпил залпом, не морщась.

— Чего вы хотите, Крид? — голос стал тверже. Он понял правила игры. Он продан, но спасен.

— Первое: булла. Официальная. Подтверждающая мои полномочия как наместника Папы в Вероне и Виченце. С правом вершить суд над еретиками и изменниками без согласования с местными капитулами. Я хочу иметь право казнить любого, кто встанет на пути… веры.

— Это… это почти инквизиторские полномочия, — пробормотал Ринальдо. — Это сложно.

— Второе, — проигнорировав возражение, продолжить. — Монополия. Я хочу, чтобы Церковь объявила этот напиток, — кивок на графин, — «Божественным эликсиром». Чтобы его продавали в каждом монастыре Европы. Производство — только в Вероне. Прибыль делим: сорок процентов Риму, шестьдесят — мне.

Глаза Ринальдо загорелись. Алчность боролась со страхом и побеждала.

— Сорок процентов? С продаж по всей Империи и Франции?

— Подумайте о цифрах, кардинал. Каждая таверна, каждый постоялый двор, каждый лекарь будет покупать это. Это река золота, которая никогда не пересохнет. И вы будете тем, кто открыл этот источник для Церкви.

Ринальдо откинулся в кресле. Он уже прикидывал, сколько дворцов он сможет построить. Страх перед шантажом ушел, уступив место деловому азарту. Виктор Крид оказался не просто опасным маньяком. Он был гениальным дельцом. С таким можно иметь дело.

— Буллу я подготовлю к утру, — произнес он, и голос его обрел прежнюю вальяжность. — Печать у меня с собой. Формулировки будут… обтекаемыми, но достаточными для ваших целей. «Защитник Веры и Меч Церкви в Ломбардии» — звучит неплохо?

— Звучит как музыка, — легкий наклон головы.

— А насчет эликсира… Нужно придумать легенду. Скажем, рецепт был явлен вам во сне ангелом? Или найден в древних свитках первых христиан?

— Ангелом, — усмешка. — Ангелом с огненным мечом, который велел выжигать скверну. Это продается лучше.

Ринальдо рассмеялся. Теперь это был смех сообщника. Он потянулся к шкатулке и захлопнул крышку. Щелчок замка прозвучал как печать на договоре с дьяволом.

— Вы опасный человек, Виктор. Я буду молиться за вас. Или против вас. В зависимости от регулярности поставок золота.

— Молитвы праведника имеют большую силу, — парировать с сарказмом. — А поставки будут регулярными. Пока регулярна ваша поддержка.

Кардинал с трудом поднялся, прижимая шкатулку к груди как младенца. Ноги его слегка заплетались — «Слеза Одина» действовала безотказно.

— Славный напиток… — пробормотал он, покачиваясь. — Нужно взять бочонок с собой в Рим. Папе… нужно лечить суставы.

— Ганс проводит вас в гостевые покои. И распорядится насчет бочонка.

Когда дверь за пурпурной мантией закрылась, в комнате снова стало тихо.

Остаться одному. Вдохнуть воздух, который теперь пах не только воском, но и победой.

Подойти к камину. Обрывки векселей уже превратились в серый пепел.

Странное чувство. Десять тысяч дукатов за подпись на пергаменте. И еще столько же — за молчание о том, что все и так знают. Мир управляется не законами и не заповедями. Он управляется маленькими грязными тайнами и большими деньгами.

Взять свой кубок. Жидкость в нем все еще была прозрачной.

Взгляд упал на карту Италии, висящую над столом. Верона была лишь точкой. Но теперь эта точка пульсировала, распространяя свои щупальца. Рим — под контролем. Венеция — следующая.

Сделать глоток. Спирт уже не обжигал. Он стал привычным, как кровь.

Чувство брезгливости, которое всегда возникало после общения со «святыми отцами», медленно отступало. Ринальдо — всего лишь инструмент. Тупой, жадный, но полезный. Как молоток, которым можно забивать гвозди, а можно проломить череп.

Сегодня мы забили гвоздь. Гвоздь в крышку гроба старой системы власти.

Нужно было выйти на балкон, проветрить легкие от запаха духов.

Ночь была звездной. Те самые звезды, которые видели Рим времен Цезаря, видели распятие Христа, видели падение империй. Они смотрели вниз с холодным безразличием.

— Смотрите, — шепот сорвался с губ, обращенный в пустоту. — Смотрите внимательно. Я только начал.

Внизу, во дворе, заржала лошадь. Стук копыт по брусчатке. Жизнь продолжалась. Гвардейцы меняли караул. Кузнецы в подземельях били молотами. А где-то в городе женщина стонала от наслаждения или от боли.

Мир жил. Жрал, совокуплялся, убивал и молился.

И теперь у этого мира был новый хозяин. Который знал рецепт идеального яда и идеального лекарства. И, что самое смешное, это было одно и то же.

Резкий стук в дверь прервал мысли.

— Войдите.

На пороге стоял Штарк. Без доспехов, в простой кожаной куртке, но с рукой на рукояти меча. Привычка.

— Он ушел? — короткий кивок в сторону коридора, где исчез кардинал.

— Ушел. И унес с собой наше благословение. И золото.

— Золота жалко.

— Золото — это навоз, Ганс. Если разбросать его по полю, вырастет урожай. Если держать в куче — оно просто воняет. Мы купили себе право убивать законом. Это стоит дороже любых денег.

Штарк хмыкнул. Ему нравилась эта логика. Простая, солдатская.

— Там гонец из Венеции. Срочное.

— Пусть ждет до утра.

— Он говорит, это касается флота. Дож готовит галеры.

— Пусть готовит. Нам понадобятся корабли, когда мы придем забирать их каналы.

— И еще… — Штарк замялся, что было ему несвойственно. — Та женщина. Вдова Уберти. Она все еще ждет в коридоре. Говорит, вы обещали принять ее.

Ах да. Изабелла. Черная вдова с глазами лани и душой волчицы.

Усталость, которая еще минуту назад давила на плечи, вдруг исчезла, сменившись другим чувством. Голодом. Не тем, что утоляют едой.

Кровь быстрее побежала по жилам, подгоняемая спиртом и предвкушением. Политика закончилась. Настало время для другой игры. Где ставки не золото и буллы, а дыхание и стоны.

— Зови ее, — приказ прозвучал тихо, почти мурлыканьем. — И скажи страже, чтобы не беспокоили меня до рассвета. Даже если сам Господь Бог спустится с небес. Пусть подождет в приемной.

Штарк едва заметно ухмыльнулся и исчез.

Остаться у камина. Поправить воротник. Взгляд в зеркало.

Зрачки расширены. Хищник проснулся. Трикстер доволен сделкой, теперь зверь хочет награды.

Дверь медленно открылась. Шорох шелка. Запах жасмина, перебивающий запах серы и спирта.

Обернуться.

Изабелла стояла на пороге, бледная, но решительная. Ее черное платье было строгим, но вырез говорил о том, что скорбь — понятие растяжимое.

Идеальная мишень. Идеальный трофей.

— Входи, — жест рукой, приглашающий в логово. — Мы закончили с делами небесными. Пора заняться делами земными.

Тяжелая дубовая дверь захлопнулась, отсекая гул замка, шаги стражи и шелест интриг. В комнате повисла тишина, плотная, как вода на глубине. Только треск поленьев в огромном камине нарушал это безмолвие, выбрасывая в полумрак снопы рыжих искр. Тени плясали по стенам, превращая гобелены с охотничьими сценами в живые картины: псы рвали оленя, копья пронзали плоть. Вечная охота. Вечный голод.

Воздух здесь был другим. Не таким, как в коридорах, пропитанных страхом и сыростью. Здесь пахло воском, дорогим вином, звериными шкурами и… жасмином. Сладким, дурманящим запахом южной ночи, который исходил от женщины, стоящей у входа.

Изабелла Уберти. Вдова, чьего мужа казнили три дня назад по приказу Совета (читай — по моему приказу) за сговор с Эццелино. Она пришла не просить милостыни. Вдовы такого полета не просят. Они торгуются. Или мстят.

Она стояла неподвижно, высокая, статная, в траурном черном бархате, который облегал фигуру, словно вторая кожа. В вырезе платья, на фоне бледной кожи, пульсировала жилка. Тук-тук. Тук-тук. Ритм жизни, пытающейся договориться со смертью.

Нужно было медленно, демонстративно неспешно подойти к столу, налить вина. Не «Слезу Одина», нет. Для этого танца требовалось что-то более изысканное. Густое красное, с виноградников Тосканы.

Звон кубка о столешницу прозвучал как выстрел.

— Вы пришли просить за брата, Изабелла? — вопрос, брошенный через плечо, без поворота головы.

— Я пришла говорить о будущем, монсеньор, — голос у неё был низкий, с хрипотцой. Не дрожал. Хорошая порода. — Прошлое уже похоронено. Мой муж сделал ставку и проиграл. Я не собираюсь платить по его счетам.

Поворот. Взгляд уперся в её лицо. Красивое. Хищное. Глаза темные, как колодезная вода, в которой утопили не одну тайну. Губы сжаты в красную линию. Она боялась. Животный ужас, спрятанный глубоко под корсетом воспитания и гордости. Но этот страх лишь придавал ей остроты. Как перец в сладком блюде.

Шаг вперед. Расстояние сократилось.

— Будущее? — усмешка сама собой искривила губы. — У семьи Уберти нет будущего. Их земли конфискованы. Титулы аннулированы. Ваш брат сидит в темнице и ждет, когда палач наточит топор. Что вы можете предложить, кроме своей скорби?

Изабелла вскинула подбородок. Плащ скользнул с плеч, мягкой кучей оседая на пол. Она осталась в одном платье. Руки, унизанные кольцами (остатки былой роскоши), легли на бедра.

— Я могу предложить лояльность старых родов. Тех, кто ненавидит вас, но послушает меня. И… — она сделала паузу, облизнув пересохшие губы. Взгляд скользнул ниже, оценивая фигуру собеседника, задерживаясь на ширине плеч. — И я могу предложить то, чего у вас нет.

— У меня есть всё, Изабелла. Власть. Золото. Армия. Сам Папа ест с моей руки.

— У вас нет тепла, — она сделала шаг навстречу. Смело. Безрассудно. — Вы холодны, Виктор. О вас говорят, что вы статуя, в которую дьявол вдохнул жизнь. Что вы не спите, не едите и не любите.

Смешно. Смертные всегда пытаются очеловечить то, чего не понимают. Или найти слабое место.

— Тепло? — бровь поползла вверх. — Вы хотите согреть меня, вдова?

— Я хочу выжить. И хочу, чтобы мой род выжил. Если цена за это — мое тело и моя душа… я готова платить.

Честная сделка. Никакой романтики, только бартер. Но в её глазах горело что-то еще. Не только расчет. Любопытство. Темное, запретное влечение мотылька к огню. Она знала, кто перед ней. Убийца её мужа. Чудовище. И это её возбуждало. Женщины любят победителей, даже если эти победители стоят по колено в крови их близких. Это древний инстинкт. Закон пещеры.

Кубок остался на столе. Руки свободны.

Рывок — и расстояние исчезло. Ладонь легла на её шею, пальцы запутались в тяжелом узле волос на затылке. Не больно, но властно. Заставляя запрокинуть голову.

Взгляд глаза в глаза.

— Ты лжешь, — шепот прямо в губы. — Ты пришла не ради брата. Ты пришла, потому что тебе скучно. Потому что вдовьи слезы пресны на вкус. Ты хочешь увидеть, что скрывается под рясой Епископа.

Она не отстранилась. Наоборот, подалась вперед, прижимаясь всем телом. Грудь тяжело вздымалась, касаясь камзола.

— Покажи мне, — выдохнула она.

Поцелуй был не нежным. Это был удар. Столкновение. Зубы стукнулись о зубы. Вкус крови — она прикусила губу — мгновенно смешался с вкусом вина и помады. Губы Изабеллы были мягкими, податливыми, но язык отвечал дерзко, сплетаясь в горячем танце.

Внутри, в груди, где, по мнению поэтов, живет душа, а на деле — лишь древняя тьма, поднялась волна жара. Голод. Тысячелетний голод, который невозможно утолить ни едой, ни властью. Только жизнью. Живой, пульсирующей, горячей жизнью.

Руки скользнули вниз, по бархату спины, очерчивая изгиб позвоночника, сжимая талию. Корсет. Жесткая конструкция из китового уса и ткани. Досадная помеха.

Резкий звук разрываемой ткани прозвучал громче треска дров. Шнуровка не выдержала. Изабелла ахнула, но не от страха, а от неожиданности и… восторга.

Платье поползло вниз, обнажая плечи, белизну груди, стянутую тонкой сорочкой.

Кожа у неё была горячей. Обжигающей. Контраст с вечным холодом собственных пальцев был восхитительным.

— Ты… ты порвал платье, — прошептала она, её руки лихорадочно шарили по плечам, пытаясь расстегнуть ворот камзола. — Это было французское кружево…

— Я куплю тебе тысячу платьев. Или сошью из кожи твоих врагов. Выбирай.

Она рассмеялась. Низким, гортанным смехом.

— Чудовище…

Подхватить её под бедра. Легко, как куклу. Она обхватила ногами торс, прижимаясь еще крепче. Каблуки туфель ударились о косяк двери, когда движение продолжилось вглубь комнаты, к огромной кровати под балдахином.

Упасть на меха. Мягкость шкур, жесткость тела сверху. Изабелла оказалась внизу, раскинув волосы черным веером по белой медвежьей шкуре. В свете камина её глаза блестели, как два обсидиана.

Теперь она не была вдовой Уберти. Она была добычей. И она была богиней.

Взгляд скользил по её телу, освобождая от остатков одежды. Сорочка полетела на пол. Чулки. Подвязки. Каждый лоскут ткани — как снятие печати.

Обнаженная, она была совершенна. Природа и порода постарались на славу. Высокая грудь с темными, затвердевшими от холода и возбуждения вершинами. Тонкая талия. Бедра, созданные для того, чтобы рожать воинов или сводить с ума королей.

— Красивая, — вердикт прозвучал сухо, но в нем было больше восхищения, чем в сотне сонетов. — Смертная, но красивая.

Она потянулась навстречу, её пальцы впились в плечи, царапая кожу.

— Возьми меня, — приказ. Не просьба. — Заставь меня забыть, кто я.

Не нужно повторять дважды.

Одежда Епископа — сутана, камзол, рубашка — всё полетело прочь. Когда кожа коснулась кожи, по комнате словно прошел электрический разряд.

Её тело выгнулось дугой. Стон сорвался с губ, когда тяжесть легла сверху, прижимая к постели.

Никакой прелюдии. Никаких долгих ласк. Это было не нужно ни ей, ни тем более — зверю внутри.

Вход был резким, глубоким, властным.

Изабелла вскрикнула, запрокинув голову, её ногти впились в спину, оставляя красные полосы. Боль и наслаждение сплелись в один узел, который невозможно распутать.

Движения — ритмичные, мощные, неумолимые. Как тот самый гидравлический молот в подземелье. Удар. Еще удар. Вбивая её в матрас, в шкуры, в само существование.

Мир сузился до размеров этой кровати. Запахи обострились до предела. Запах её возбуждения — мускусный, соленый. Запах пота. Запах горящего дерева.

Она не была пассивной куклой. Она отвечала. Кусала плечи, шептала что-то бессвязное — молитвы или проклятия, разобрать было невозможно. Она двигалась в такт, встречая каждый толчок, пытаясь взять столько же, сколько отдавала.

Смертная женщина, пытающаяся объять океан. Глупая. Смелая. Великолепная.

Смотреть на неё в этот момент было отдельным наслаждением. Лицо искажено гримасой экстаза, губы распухли, волосы разметались. Она горела. Она сгорала в этом пламени, и ей это нравилось.

— Смотри на меня, — рык, вырвавшийся из горла. — Не закрывай глаза. Смотри, кому ты принадлежишь.

Она распахнула веки. Взгляд затуманенный, пьяный, но в глубине — осознание. Она видела не Епископа. Она видела то, что прячется за голубыми глазами. Бездну. И она падала в эту бездну с радостью.

Темп нарастал. Дыхание стало рваным, тяжелым. Сердце Изабеллы билось так сильно, что его удары отдавались в собственной груди. Казалось, оно сейчас выпрыгнет, разорвет ребра.

В этом акте было что-то первобытное. Древнее, как сам мир. Секс как война. Секс как утверждение жизни перед лицом вечной смерти.

Каждое движение — как утверждение власти. Я есть. Я здесь. Я беру.

Мышцы напряглись до предела. Сталь мышц против мягкости бархата кожи.

Изабелла вдруг вскрикнула, протяжно, высоко. Её тело сжалось, задрожало мелкой дробью. Внутренние мышцы сжали плоть, как горячие тиски. Она кончала, бурно, неистово, выгибаясь мостиком, царапая простыни.

Это зрелище стало катализатором.

Последний, мощный толчок. До упора. До самого дна.

Взрыв.

Не такой, как от пороха. Горячий, тягучий, темный взрыв удовольствия, который прокатился от паха до кончиков пальцев, вымывая мысли, оставляя только чистую, звенящую пустоту. Семя, несущее жизнь (или проклятие?), выплеснулось в неё, запечатывая этот союз печатью плоти.

Тяжелое дыхание. Тишина, нарушаемая лишь хрипами и треском догорающих поленьев.

Опуститься на неё, накрывая собой, чувствуя, как её сердце постепенно замедляет бег. Как дрожь утихает.

Пот стекал по вискам, охлаждая кожу.

Минута. Другая.

В такие моменты, когда зверь сыт, приходит ясность. Холодная, циничная, кристальная ясность.

Они так хрупки. Так недолговечны. Эти женщины, эти короли, эти империи. Вспышка — и нет. Кучка пепла. Воспоминание.

А ты остаешься. Всегда остаешься.

Сместиться в сторону, на спину. Раскинуть руки. Потолок тонул в тенях.

Изабелла зашевелилась. Приподнялась на локте. Волосы упали на лицо завесой. Она провела ладонью по груди, по шраму от старого удара мечом (Лангедок, 1209 год, альбигойский крестоносец был удачлив, но мертв).

— Ты… — голос её осип. — Ты не человек.

— Я говорил тебе.

— Нет. Я не об этом. — Она положила голову на плечо, прижимаясь всем телом к боку. Теперь, когда страсть улеглась, она искала защиты. Тепла. Того самого тепла, которого, как она утверждала, здесь нет. — Люди так не любят. Люди так не… обладают. Это было, словно меня переехал осадный таран.

— Тебе не понравилось?

Она тихо засмеялась. Вибрация смеха отдалась в ребрах.

— Я хочу еще.

Усмешка в темноту. Жадина.

— Брат будет жить, — слова прозвучали сухо. Сделка есть сделка. — Завтра подпишу помилование. Отправлю его в монастырь, в Альпы. Пусть грехи замаливает. Верона ему противопоказана.

Изабелла вздохнула. Облегчение? Или разочарование, что брат всё-таки удален от двора? Неважно.

— Спасибо.

— Не благодари. Ты отработала его жизнь. С процентами.

Рука потянулась к столику у кровати. Там стоял графин с водой. Жажда мучила страшная.

Сделав глоток прямо из горлышка, нужно было передать графин ей. Она пила жадно, вода текла по подбородку, капала на грудь. Красиво.

Всё в ней было сейчас настоящим. Смятая постель, запах секса, размазанная косметика. Никаких масок. Никакого притворства.

Именно ради таких моментов и стоило терпеть эту бесконечную комедию под названием «история человечества».

— Виктор? — она произнесла имя, пробуя его на вкус. Впервые назвала по имени, а не титулом.

— М?

— Что ты будешь делать с делла Торре?

— Убью. Публично. Законно.

— А со мной?

Поворот головы. Взгляд в её глаза.

— А с тобой… — рука коснулась её щеки, убирая прядь волос. — Ты останешься здесь. Утром слуги принесут твои вещи. Твой дворец теперь — казарма для моих офицеров. Ты будешь жить здесь.

— В качестве пленницы?

— В качестве хозяйки ночи. И моих глаз и ушей среди знати. Ты знаешь их тайны, Изабелла. Ты знаешь, кто с кем спит, кто кому должен. Ты станешь моей королевой теней.

Ее глаза расширились. Власть. Он предлагал ей власть. То, что она потеряла со смертью мужа, возвращалось сторицей.

— А если я откажусь?

— Тогда ты уйдешь утром. Брат отправится в монастырь, а ты… ты будешь свободна. Бедна, одинока, но свободна. Выйдешь замуж за какого-нибудь жирного купца из Генуи и будешь рожать ему толстых детей.

Она помолчала. Секунду. Выбор был очевиден.

— Я ненавижу купцов, — прошептала она, наклоняясь и целуя в шею. — И я люблю власть.

— Я знаю. Поэтому ты здесь.

Она снова потянулась к губам. Но теперь в поцелуе не было борьбы. Было согласие. Был договор, скрепленный не на бумаге, а на смятых простынях.

Позволить ей проявить инициативу. Пусть думает, что она управляет ситуацией.

Лежать, чувствуя, как её пальцы скользят по животу, ниже, пробуждая зверя снова. Он восстанавливался быстро. Слишком быстро для человека.

Взгляд скользнул к окну. Звезды всё так же холодно взирали с небес.

Они видели миллионы таких любовников. И увидят еще миллионы. Но прямо сейчас, в этой точке пространства и времени, существовали только двое.

И это было хорошо.

Чертовски хорошо.

— Иди ко мне, — шепот.

Изабелла поднялась, оседлав бедра. Её силуэт на фоне мерцающего камина был безупречен. Валькирия. Ведьма.

Она двигалась медленно, наслаждаясь властью над телом того, кого боялась вся Верона.

Пусть наслаждается.

Утро принесет новые заботы. Карты, шпионы, инженерные чертежи, яды.

Но ночь… Ночь принадлежит нам.

Закрыть глаза и раствориться в ощущениях. В мягкости бархата и твердости стали.

В маленькой смерти, которая делает бессмертие чуть менее невыносимым.

Утро ворвалось в сознание не лучом солнца, а холодным, отрезвляющим пониманием: покой — это иллюзия. Тепло женского тела рядом, запах жасмина и секса, сбитые простыни — всё это осталось в другой жизни. В ночной жизни. Дневная жизнь требовала иных жертв и иных удовольствий.

Встать с постели нужно было тихо, не разбудив Изабеллу. Она спала, раскинувшись на шкурах, волосы закрывали лицо. На плече темнел синяк — след ночной страсти. Метка собственности. Пусть спит. Её война начнется позже, когда она проснется и поймет, что мир изменился.

Одеваться пришлось самому. Слуг звать не хотелось. Холодная вода из кувшина в лицо смыла остатки сна, но не смыла цинизма. Взгляд в зеркало: на шее царапина. Усмешка. Боевое ранение, полученное в спальне, заживет быстрее, чем раны, нанесенные гордыней.

Зал Карт находился в восточном крыле, там, где солнце било в высокие стрельчатые окна, освещая пыль, танцующую в воздухе. Но сейчас, ранним утром, здесь царил серый полумрак. Пахло старой бумагой, чернилами, оружейным маслом и немытыми телами тех, кто провел недели в седле.

Ганс фон Штарк уже был здесь. Он стоял над огромным столом, занимавшим центр комнаты, и грыз зеленое яблоко. Хруст стоял такой, будто ломались кости.

Рядом с ним — трое. Тени. Люди без лиц и имен для внешнего мира. Рыцари «Ордена Дракона». Личная гвардия, переквалифицированная в шпионов и диверсантов. Они не носили гербов. Их плащи были серыми, запыленными, пропитанными потом и дорожной грязью.

— Доброе утро, монсеньор, — Штарк не поклонился, лишь кивнул. Яблоко исчезло в его огромном кулаке. — Птички вернулись.

Подойти к столу. Взгляд упал на карту Италии, расстеленную на дереве. Она была истыкана кинжалами, отмечающими позиции войск, торговые пути и очаги чумы. Живая картина умирающего и возрождающегося мира.

— Докладывайте, — голос прозвучал сухо, без прелюдий. Горло саднило после ночного вина и криков.

Первый рыцарь, высокий, жилистый, со шрамом через всю щеку, шагнул вперед. От него пахло морем и тухлой рыбой. Венеция.

— Светлейшая Республика готовится к войне, монсеньор, — голос хриплый, простуженный. — Дож Якопо Тьеполо стар, но его советники жаждут крови. На верфях Арсенала заложено двадцать новых галер. Я видел чертежи. Они хотят установить на носу метательные машины.

— Против кого?

— Против Генуи. Но они знают, что вы перекрыли поставки дуба из Тироля. Лес идет теперь в Верону, на ваши стройки. Это их злит. Посол Венеции уже едет к Эццелино, чтобы договориться о союзе.

Союз Венеции и Тирана Эццелино. Деньги моря и жестокость суши. Опасная смесь.

Палец скользнул по карте, очерчивая лагуну.

— Галеры из дерева, — мысль вслух. — А дерево горит. Особенно если его пропитать нашей смесью.

Взгляд на шпиона.

— У нас есть люди в Арсенале?

— Двое. Плотник и смолокур.

— Пусть работают. Не нужно сжигать всё. Достаточно устроить «случайный» пожар на складе пеньки. Это задержит строительство на полгода. А посол… — палец переместился на дорогу, ведущую из Венеции в Падую. — Послы часто становятся жертвами разбойников. В этих лесах полно лихих людей. Эццелино не должен получить венецианское золото.

Шпион кивнул. В его глазах не было сомнений. Приказ убить посла — это работа. Такая же, как чистить лошадь.

— Будет исполнено.

— И возьми с собой «греческий огонь» от Леонардо. Пусть разбойники будут вооружены… убедительно.

Второй рыцарь был коренастым, с лицом, похожим на печеную картофелину. От него веяло дорогими духами и чесноком. Милан.

— В Милане хаос, монсеньор. Народ бунтует против налогов. Гвельфы режут Гибеллинов прямо на папертях. Архиепископ в бегах. Но есть новость поинтереснее.

Он выложил на стол небольшой предмет. Золотая монета. Новенькая.

Взять её в руки. Тяжелая. На аверсе — профиль Фридриха II, Императора Священной Римской империи.

— Имперское золото? В Милане? Городе, который ненавидит Императора?

— Подкуп. Фридрих скупает лояльность цеховиков. Он хочет открыть ворота изнутри. Его армия стоит в Парме, но авангарды уже замечены у реки По. Император хочет вернуть Ломбардию под корону.

Подбросить монету в воздухе. Звон.

Император Фридрих. «Stupor Mundi». Изумление мира. Умный, образованный, циничный враг. Достойный соперник. Он не верит в Бога, он верит в закон и силу. Мы с ним похожи. Слишком похожи, чтобы делить одну песочницу.

— Фридрих увязнет в осадах, — вердикт. — Итальянские города — это орехи, которые ломают зубы даже императорам. Но нам нужно, чтобы он не смотрел в сторону Вероны. Пока.

Поворот к Штарку.

— Ганс, напиши письмо Императору. От моего имени. Самое почтительное. Назови его «Цезарем» и «Светом мира». Предложи ему нашу нейтральность. И… намекни, что мы можем пропустить его обозы через наши земли. За скромную плату.

Штарк поперхнулся яблоком.

— Пропустить имперцев? Папа нас проклянет!

— Папа куплен. А Фридрих оценит жест. Мы будем брать пошлину с каждого обоза. Зерном, железом, порохом. Пусть думает, что мы союзники. А когда его армия войдет в ущелья… мы решим, закрыть ловушку или нет.

Политика — это искусство продавать воздух. Обещать то, чего не собираешься делать.

Третий рыцарь молчал. Он был самым молодым, но взгляд у него был самым старым. Генуя. Банки.

— Банк Сан-Джорджо готов дать ссуду, — тихо произнес он. — Но они требуют залог. Земли Церкви.

— Они получат земли. Земли тех, кого мы казним как еретиков, — улыбка, от которой даже Штарку стало неуютно. — Скажи банкирам, что Епископ Вероны всегда платит по счетам. И скажи им, что если они дадут деньги Эццелино… их корабли начнут тонуть. Часто.

Отойти от стола. Подойти к окну. Вид на внутренний двор замка.

Там шла тренировка.

«Веронская гвардия». Пять сотен человек в черных кирасах. Они двигались синхронно, как единый организм. Удар копьем, шаг, щит. Удар, шаг, щит.

Никаких криков, никакой бравады. Только ритм смерти.

Штарк подошел сзади, встав у плеча как скала.

— Они готовы, — буркнул он. — Я выбил из них дурь. Они больше не крестьяне с вилами. Они солдаты. Дисциплина железная. За кражу — отрубание руки. За сон на посту — плети. За трусость — смерть. Они боятся меня больше, чем черта.

— А меня?

— А вас они боготворят. Вы дали им сапоги, еду и смысл жизни. Они считают вас святым, который спустился в ад, чтобы вывести их к свету. Идиоты.

Смешок.

— Идиоты — самый ценный ресурс, Ганс. Умные задают вопросы. Идиоты умирают за идею.

Взгляд зацепился за группу солдат в стороне. Они держали в руках не копья, а длинные трубки на деревянных ложах. Аркебузы. Первые, примитивные, тяжелые.

— Как «Громовержцы»?

— Леонардо доработал замки. Теперь фитиль не гаснет от каждого чиха. Но точность… — Штарк махнул рукой. — Попасть в сарай с пятидесяти шагов — уже удача.

— Им не нужно попадать в глаз белке. Им нужно стрелять залпом в плотный строй рыцарей. Грохот, дым, свинцовые шарики, пробивающие дорогие миланские доспехи как бумагу. Это психологическое оружие. Рыцарство умирает, Ганс. Просто они еще не знают, что уже мертвы.

Вернуться к карте.

Картина складывалась. Венеция занята собой. Милан в огне. Император идет на юг. Эццелино, главный враг, сидит в своем замке в Бассано и копит злобу, лишившись авангарда.

Идеальный момент для удара? Нет. Рано.

Идеальный момент для расширения паутины.

— Орден Дракона, — голос стал тихим, почти интимным. Рыцари подались вперед. — Ваша задача меняется. Вы больше не просто наблюдатели. Вы — разносчики чумы. Чумы сомнения.

Обвести их взглядом.

— Ты, — палец на «венецианца». — Найди в Венеции недовольных капитанов. Тех, кому не заплатили. Предложи им службу в Вероне. Флот нам понадобится.

— Ты, — на «миланца». — Пусти слух, что Император хочет сжечь Милан дотла. Пусть горожане баррикадируют улицы. Чем дольше Фридрих будет возиться с Миланом, тем больше времени у нас.

— А ты, — на «генуэзца». — Найди мне лучших инженеров. Корабелов. Стеклодувов. Алхимиков. Предлагай им любые деньги. Верона должна стать центром науки. Ватикан молится, Империя воюет, а мы будем думать.

Рыцари поклонились. Синхронно, без лишних слов. Они исчезли так же тихо, как появились, растворившись в тенях коридора.

Остались двое. Хозяин и его Цепной Пес.

Штарк доел яблоко и швырнул огрызок в камин.

— Мы играем с огнем, Виктор. Император, Папа, Венеция… Если они объединятся против нас…

— Они никогда не объединятся. Жаба не может дружить с гадюкой, даже если обе хотят сожрать одного кузнечика. Их жадность — наша защита.

Подойти к столу, налить воды. Просто воды. Организм требовал очищения.

— Что с производством?

— Кузницы работают. Пороховая мельница мелет. Но у нас проблема с селитрой. Старые запасы кончаются. Нужен навоз. Много навоза.

— Издай указ. «Налог на дерьмо». Весь навоз из конюшен, коровников, выгребных ям — собственность Церкви. Кто утаит кучу навоза — штраф.

Штарк заржал.

— Налог на дерьмо. Папе это понравится. «Святое дерьмо Вероны».

— Деньги не пахнут, Ганс. А порох пахнет победой.

В этот момент дверь скрипнула. В зал просунулась голова писаря.

— Монсеньор… Простите… Там делегация от гильдии ткачей. Они жалуются, что ваши солдаты забрали всю шерсть на мундиры, и им нечего продавать на ярмарке.

Вздохнуть. Мелкие проблемы мелких людей.

— Скажи им, что если они не дадут шерсть, то солдаты Эццелино заберут их кожу. Но… — пауза. — Заплати им. Из золота Альбицци. По честной цене. Мы не грабители, мы государство. Пусть поймут разницу. Государство грабит вежливо и оставляет расписку.

Писарь исчез.

Подойти к карте еще раз.

Взгляд зацепился за север. Альпы. Белые пики, где живут легенды.

Там, среди льдов, спал дракон. Серебряный.

Мысль о нем не давала покоя. Не как угроза, а как возможность. Дракон — это не просто мясо и чешуя. Это источник. Кровь дракона, если верить древним свиткам (а память подсказывала, что свитки не врут), обладает свойствами, которые могут изменить всё. Усилить регенерацию. Или дать власть над огнем.

Но пока рано.

Сначала нужно укрепить фундамент.

— Ганс, — не оборачиваясь.

— Да?

— Подготовь отряд егерей. Лучших следопытов. Пусть отправляются в Альпы. В район перевала Бреннер. Тихо, без шума. Пусть ищут следы. Не вступать в бой, только наблюдение. Я хочу знать, где он спит, что ест и когда гадит.

— Кто? Эццелино?

— Нет. Кое-кто покрупнее. Потом расскажу.

Развернуться. Усталость отступила. Мозг работал четко, как часовой механизм.

Карта была не просто бумагой. Это была доска для игры в кости, где ставкой были души. И Виктор Крид держал стакан с костями.

— Я иду в лабораторию к Леонардо. Если прибудут послы от Эццелино — головы не рубить. Пока. Посади их в подвал, дай воды и хлеба. Пусть помаринуются в страхе. Страх делает мясо нежнее.

Выход из зала был торжественным в своей простоте.

Коридоры замка оживали. Слуги мели полы, стража гремела доспехами. Жизнь кипела.

Идя по каменным плитам, ощущать вибрацию этого места. Замок дышал. Он стал продолжением воли одного существа.

Это пьянило сильнее, чем «Слеза Одина».

Власть. Абсолютная, безграничная возможность менять реальность.

Строить стены. Сносить города. Создавать новые виды оружия.

И писать историю кровью и чернилами, перемешивая их в одной чернильнице.

Спуск в подземелья снова. В царство запахов и теней.

Там ждали трупы. Те самые, с болот. Обожженные, разорванные.

Нужно было провести вскрытие. Понять, как именно смесь воздействовала на ткани.

Не из садизма. Из научного интереса.

Человеческое тело — такая забавная конструкция. Мешок с костями и жидкостью, который воображает себя венцом творения.

Нож скальпеля уже мысленно касался плоти.

День обещал быть продуктивным.

Винтовая лестница, ведущая на самый пик Сторожевой Башни, казалась бесконечной кишкой каменного червя. Ступени были стерты миллионами ног — стражники, дозорные, самоубийцы. Камень хранил память о каждом шаге, о каждом вздохе, о каждой капле пота. Здесь пахло пылью веков и голубиным пометом.

Последний виток. Тяжелая дверь, обитая железом, поддалась с натужным скрипом, неохотно выпуская наружу.

Удар ветра в лицо. Резкий, холодный, пронзительный. Ветер, который гуляет только на высоте птичьего полета. Он мгновенно выдул из головы остатки хмеля от «Слезы Одина», оставив только кристальную, звенящую ясность.

Ноги ступили на плоскую площадку, окруженную зубцами. Верона лежала внизу, распластанная, как черная карта с редкими искрами факелов. Город спал. Или притворялся спящим. В лабиринте улочек, под черепичными крышами, люди любили, убивали, рожали и умирали. Копошились, как личинки в трупе великана.

А здесь, наверху, была только пустота. И звезды.

Нужно было подойти к краю парапета. Камень был ледяным, шершавым.

В руке — глиняная бутыль с «Северным Духом». Не кубок, не бокал — к черту эти условности. Здесь, наедине с вечностью, этикет не нужен.

Пробка вылетела с глухим чпоком.

Глоток.

Жидкость обожгла горло, но этот огонь был приятным. Он согревал изнутри, пока ветер вымораживал снаружи. Идеальный баланс.

Запрокинуть голову.

Небо было чистым. Ни облачка. Черный бархат, усыпанный алмазной пылью.

Они смотрели вниз. Те же самые звезды, что и тысячу лет назад. Те же самые, что светили над Вавилоном, когда жрецы вырезали сердца пленникам. Те же, что отражались в щитах легионеров Цезаря.

Орион. Кассиопея. Большая Медведица.

Для людей это ориентиры. Боги. Судьбы.

Для того, кто помнит, как менялись полюса, это просто раскаленные шары газа, висящие в пустоте. Им плевать на Верону. Им плевать на Гвельфов и Гибеллинов. Им плевать на Виктора Крида.

Смешно.

Люди строят соборы, чтобы дотянуться до неба. Они придумывают сложные ритуалы, надевают золотые шапки, жгут ладан. Они думают, что если будут громко петь, то Там, Наверху, их услышат.

Глупые, маленькие дети.

Никто не слушает.

Вселенная — это не добрый дедушка на облаке. Это холодный механизм, перемалывающий материю. И единственная свобода, которая у нас есть — это свобода бросить горсть песка в шестеренки. Или смазать их маслом, чтобы они крутились быстрее.

Усесться прямо на зубец стены, свесив ноги в бездну. Высота в пятьдесят локтей. Одно неловкое движение — и полет. Короткий, свистящий полет и мокрое пятно на брусчатке.

Страха не было. Было лишь равнодушие.

Тело бессмертно. Даже если разбиться в лепешку, оно соберется заново. Будет больно, чертовски больно, кости будут хрустеть, срастась, мясо будет нарастать на них, как тесто. Но смерть не придет. Она, костлявая сука, давно вычеркнула это имя из своих списков.

Или потеряла его.

Еще глоток.

Внизу, во дворе, прошел патруль. Маленькие черные точки, отбрасывающие длинные тени. Они шли строем, чеканя шаг. «Раз-два, раз-два».

Игрушечные солдатики.

Виктор Крид играл в эти игры столетиями. Менялись только декорации и костюмы. Сначала были бронзовые мечи и колесницы. Потом железные гладиусы и скутумы. Теперь стальные мечи и кольчуги. Завтра будут мушкеты. Послезавтра — что-то еще, более смертоносное.

А суть одна: один примат хочет забрать у другого примата еду, самку или красивый камень. И придумывает для этого красивые слова: «Честь», «Вера», «Родина».

Скука.

Вязкая, тяжелая скука, которая давит на плечи сильнее, чем любой доспех.

Зачем всё это? Зачем строить империю в Вероне?

Просто чтобы занять время. Чтобы не сойти с ума от бесконечности.

Это как строить замок из песка на берегу океана, зная, что прилив его смоет. Но ты строишь. Старательно, выкладываешь ракушки, копаешь рвы. Потому что больше делать нечего.

Взгляд упал на кусок угля, валяющийся в углу площадки. Видимо, дозорные грелись зимой у жаровни и обронили.

Поднять его. Черный, пачкающий пальцы.

Стена башни была белой, известняковой. Идеальный холст.

Встать. Подойти к камню.

Рука сама вывела первый иероглиф. Не латынь, не итальянский. Старый язык, язык островов, где сакура цветет на крови.

Хокку.

Форма, которая дисциплинирует мысль. Семнадцать слогов, чтобы выразить всю абсурдность бытия.

Уголь крошился, оставляя жирные черные следы на белом. Скрип грифеля по камню звучал как скрежет зубов.

Сталь режет мясо,

Вино смывает память.

Смеются звезды.

Отойти на шаг. Оценить.

Просто. Грубо. Но честно.

Сталь и вино — два инструмента, которыми Виктор перекраивает этот мир. А звезды смеются. Они видели всё это миллионы раз.

Усмешка.

Пусть смеются. У них нет водки. И у них нет Изабеллы с её горячими бедрами. У них есть только холодный свет и вакуум.

В этом смысле мы, копошащиеся в грязи смертные (и один условно бессмертный), богаче их. У нас есть вкус. У нас есть боль. У нас есть оргазм.

У нас есть жизнь. Пусть короткая, пусть грязная, но яркая.

Вернуться на край стены. Сделать еще один большой глоток, почти опустошив бутыль.

Алкоголь наконец-то начал действовать в полную силу. Мысли перестали быть колючими. Они потекли плавно, как река в низине.

Вспомнился Леонардо. Его горящие глаза, когда он показывал чертежи бомбарды. Он верит, что наука спасет мир.

Вспомнился Штарк. Он верит в силу и порядок.

Вспомнилась Изабелла. Она верит в наслаждение и власть.

У каждого своя вера. Свой костыль, чтобы не упасть в бездну отчаяния.

А у Виктора костыля нет. Он сам — бездна.

Ветер усилился, трепля полы камзола. Он пробирал до костей, но холод был приятен. Он напоминал, что тело всё еще чувствует. Что нервные окончания работают.

Интересно, что там, на севере?

Серебряный дракон.

Легенда, ожившая во льдах.

Может, это тоже скука? Может, дракон просто спит, потому что ему надоело жечь деревни и копить золото?

Мы с ним похожи, этот ящер и я. Два реликта. Два монстра, застрявшие в мире, который становится для нас слишком тесным.

Нужно будет навестить его. Не убивать. Просто поговорить.

«Эй, чешуйчатый. Как оно? Спина не болит от сырости? А у меня тут есть отличный самогон. Выпьем за вымирание видов?»

Идея показалась забавной. Рассмеяться в голос, пугая ночных птиц. Смех эхом отразился от стен замка.

Сумасшедший епископ на крыше, разговаривающий с воображаемым драконом.

Прекрасная картина. Босх бы оценил.

Внизу, во дворе, что-то изменилось.

Звук копыт. Не размеренный шаг патруля, а быстрый, сбивчивый галоп. Одна лошадь.

Всадник влетел в ворота, едва не сбив стражника. Спрыгнул на ходу, пошатнулся. Лошадь была в мыле, бока ходили ходуном.

Гонец.

Срочный. Особенно ночью.

Это всегда интересно.

Либо война, либо… что-то еще.

Наблюдать сверху, как маленькая фигурка жестикулирует, что-то объясняя начальнику караула. Тот указывает на башню. На свет в окне кабинета, которого там нет, а потом — выше. Сюда.

Они знают, где искать своего пастыря. Ближе к небу.

Ждать.

Слышать, как хлопают двери внизу. Как топот ног начинает подниматься по винтовой лестнице.

Триста ступеней. У парня собьется дыхание.

Можно успеть допить.

Последние капли «Духа» упали на язык. Горько-сладкое послевкусие.

Бутыль пуста.

Размахнуться и швырнуть её далеко, за стену. Она летела долго, кувыркаясь в воздухе, пока не разбилась где-то в переулке с тихим, жалобным звоном.

Кому-то повезет найти осколки, пахнущие счастьем.

Шаги за дверью. Тяжелое дыхание. Стук кулака по дереву.

— Войди, если есть чем дышать, — крикнуть, не оборачиваясь.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял не рыцарь, не солдат. Егерь. Одет в шкуры, пахнет хвоей, костром и старым потом. Лицо обветрено до красноты, глаза безумные. Он держался за косяк, пытаясь отдышаться.

— Монсеньор… — хрип. — Нашли… Мы нашли…

Повернуться медленно, опираясь спиной на зубец. Сложить руки на груди.

— Кого вы нашли, сын мой? Надеюсь, не совесть императора? Её искать бесполезно.

Егерь сделал шаг вперед, споткнулся, упал на одно колено. Он дрожал. Не от холода. От того, что видел.

Он сунул руку за пазуху своей меховой куртки. Движения были дергаными.

Вытащил сверток, замотанный в тряпку. Развернул.

На его ладони лежало что-то плоское, размером с десертную тарелку.

Оно не светилось само по себе, но оно ловило свет звезд и луны, усиливая его, отражая мертвенным, холодным серебром.

Чешуя.

Не рыбья. Не змеиная.

Она была толстой, как броня, но переливалась, как перламутр. По краям — острые, как бритва, зазубрины.

Внутри что-то ёкнуло. Древний инстинкт охотника.

Подойти. Взять предмет.

Он был теплым. Странно. Он был оторван от хозяина, но сохранял тепло. Словно внутри этой пластины всё еще текла жизнь.

Палец провел по поверхности. Гладкая, почти маслянистая. Но если нажать — тверже стали.

— Где? — один вопрос. Короткий, как выстрел.

— Перевал… Перевал Решен, — егерь сглотнул. — Высоко. В леднике. Там пещера. Огромная. Воняет серой так, что птицы падают замертво. Мы видели его. Он… он спал. Но он дышал. Пар шел… как дым из вулкана.

Серебряный.

Редкий вид. Очень редкий. Магический реликт. Его кровь — это жидкий огонь. Его кости — материал для жезлов и артефактов. Его сердце…

Сердце дракона может дать власть не над людьми. Над стихией.

Верона, Италия, Папа — это всё песочница. Мышиная возня.

А вот это… Это уже высшая лига.

— Кто еще видел? — взгляд оторвался от чешуи и впился в егеря.

— Только я и Марко. Марко… Марко остался там. Он подошел слишком близко. Лед треснул.

— Жаль Марко. Но это хорошо. Меньше языков.

Спрятать чешую в карман камзола. Она грела через ткань. Приятное тепло. Живое.

Подойти к егерю. Положить руку ему на голову, как при благословении.

— Ты принес мне благую весть. Ты молодец.

Егерь поднял глаза, полные надежды и страха.

— Монсеньор… что нам делать? Собрать армию? Убить чудовище?

Усмешка.

— Убить? Зачем убивать курицу, которая может нести золотые яйца? Или дракона, который может стать… союзником? Или оружием?

Нет. Убивать мы его не будем. Пока.

— Возвращайся на пост. Возьми новых людей. Самых тихих. Наблюдайте. Никаких костров. Никакого шума. Я хочу знать, когда он проснется. Я хочу знать, когда он голоден. Я хочу знать о нем всё.

— А если он полетит сюда?

— Тогда мы встретим его. С почестями. И с баллистами.

Отпустить егеря.

— Иди. И возьми на кухне вина и мяса. И молчи. Если хоть одна живая душа узнает про «живую гору»… ты позавидуешь Марко.

Егерь закивал, пятясь к двери. Исчез.

Остаться одному.

Снова тишина. Только ветер.

Дракон. Настоящий дракон…

Это меняет расклад.

Эццелино, Фридрих, Папа… Все их интриги померкли. Что такое армия рыцарей против существа, которое может сжечь город одним выдохом?

А если это существо будет носить ошейник? Мой ошейник.

Или если мы договоримся?

Взгляд снова устремился к звездам.

Теперь они не казались такими уж равнодушными. Казалось, одна из них подмигнула.

Хокку на стене уже не казалось законченным.

Взять уголь. Дописать еще одну строку. Внизу, криво, с нажимом.

Дракон проснулся.

Бросить уголь в бездну.

Развернуться и пойти к выходу.

Спать расхотелось. Энергия била ключом.

Нужно спуститься в библиотеку. Найти старые, заплесневелые тома, которые были украдены из Константинополя. Там было что-то про драконью речь. И про ритуалы крови.

Ночь перестала быть скучной.

Игра стала интересной.

По-настоящему интересной.

Солнце над Пьяцца делле Эрбе стояло в зените, превращая главную площадь Вероны в раскаленную сковороду. Камни мостовой, отполированные веками, источали жар, который пробивался даже сквозь толстые подошвы сапог. Воздух был густым, почти осязаемым — смесь запахов пота тысяч тел, жареного лука, лошадиного навоза и того особого, сладковатого аромата, который всегда витает над толпой в ожидании крови.

Балкон Палаццо делла Раджоне нависал над площадью подобно носу корабля над бушующим морем. Отсюда, с высоты, люди казались единой, колышущейся массой. Безликой, шумной, голодной. Они заполнили всё пространство от фонтана Мадонны до Дома Купцов. Они висели на окнах, сидели на крышах, цеплялись за статуи.

Верона собралась смотреть, как умирает старая власть.

Тяжелая парчовая мантия, расшитая золотыми нитями, давила на плечи с весом могильной плиты. Митра, усыпанная драгоценными камнями (изъятыми, разумеется, из сокровищниц тех, кто сегодня пойдет на плаху), сжимала виски. Епископское облачение — это не одежда. Это декорация. Это сценический костюм, призванный внушать трепет. Под ним тело изнывало от жары, рубашка прилипла к спине, но лицо должно оставаться бесстрастным. Как лик святого на иконе. Или как маска палача.

Пальцы в перчатках из белой кожи лениво барабанили по мраморным перилам.

Взгляд скользил по рядам гвардейцев, оцепивших помост в центре площади.

Черные кирасы. Черные шлемы-салады, скрывающие лица. Алебарды, сверкающие на солнце.

Они стояли неподвижно, как статуи, отлитые из чугуна. Никаких разговоров, никакого переступания с ноги на ногу. Ганс фон Штарк выдрессировал их идеально. Это больше не сброд наемников и не городская милиция, разбегающаяся от первого крика. Это машина. И сегодня эта машина будет представлена городу.

Рядом, чуть позади, переминался с ноги на ногу церемониймейстер, старый священник с трясущимися руками. Он боялся. Все они боялись. И правильно делали. Страх — лучший клей для государства, чем любая любовь. Любовь переменчива, страх — постоянен.

— Ваше Преосвященство… — прошептал старик. — Пора. Народ ждет.

Народ ждет. Им нужно мясо. Им нужно зрелище. Им нужно знать, что их жалкие жизни имеют смысл, потому что кто-то наверху решил покарать «злодеев».

Глупцы. Злодеев не существует. Есть только победители и проигравшие.

Шаг вперед. К самому краю балкона.

Вскинуть руки вверх. Широкий, театральный жест, отработанный столетиями практики.

Толпа внизу взревела. Гул голосов ударил в уши, как прибой. Тысячи глаз устремились вверх. В этих глазах читалась смесь обожания, ужаса и надежды. Они смотрели не на человека. Они смотрели на символ. На Епископа, который принес мир. На Епископа, который накормил их хлебом (отобранным у спекулянтов). На Епископа, который сегодня убьет их врагов.

Медленно опустить руки. Жест, призывающий к тишине.

И тишина наступила. Сначала у помоста, потом волной раскатилась до самых дальних переулков. Слышно было только жужжание мух и треск факелов, зажженных по периметру площади (ненужная трата масла днем, но огонь добавляет драматизма).

— Дети мои! — голос, усиленный акустикой площади и годами тренировок ораторского искусства, полетел над головами. — Жители Вероны!

Пауза. Дать словам впитаться.

— Долгие годы вы жили во тьме. Во тьме алчности! Во тьме раздоров! Кланы, забывшие Бога, рвали этот город на части, как стая бешеных псов! Они пили вашу кровь налогами! Они забирали ваших сыновей на свои бессмысленные войны! Они превратили благословенную Верону в притон разврата и предательства!

Толпа глухо заворчала. Согласие. Найти виноватого во всех бедах — самый простой способ управления массой. Не урожай плохой, не чума виновата, а «они». Те, кто живет во дворцах.

— Но Господь… — поднять палец к небу, — … долготерпелив, но не слеп. Он вложил меч в мою руку. Не для того, чтобы карать невинных. А для того, чтобы отсечь гнилые члены, дабы спасти все тело!

Махнуть рукой в сторону помоста.

Там, внизу, заскрипели ворота тюрьмы.

На свет вытащили первого.

Граф делла Торре.

Глава Совета Десяти. Человек, который еще неделю назад считал себя хозяином города. Человек, который мог одним росчерком пера отправить на виселицу десяток простолюдинов.

Сейчас он выглядел жалко.

Дорогая одежда превратилась в лохмотья. Лицо — маска из синяков и запёкшейся крови (допросы в подвалах Штарка были короткими, но интенсивными). Руки связаны за спиной грубой веревкой. Он не шел — его волокли два гвардейца. Ноги графа заплетались, он что-то бормотал, слюна текла по подбородку.

Толпа взвыла.

— Смерть! Смерть предателю! Убийца!

Камни полетели в сторону процессии. Гвардейцы даже не шелохнулись, принимая удары на щиты, закрывая собой пленника. Не из жалости. А потому что право убить принадлежит только Епископу.

Наблюдать за этим было скучно и одновременно поучительно. Как быстро величие превращается в пыль. Вчера ты граф, сегодня — кусок мяса, в который плюет нищий.

Делла Торре выволокли на помост и поставили на колени. Рядом с ним выстроили еще пятерых. Его племянники, казначей клана, начальник личной стражи. Остатки «старой гвардии».

Палач, огромный детина в красном колпаке (классика жанра, народу нравятся стереотипы), опирался на двуручный меч. Топор — это для крестьян. Дворян рубят мечом. Это привилегия. Последняя привилегия, которую им оставили.

— Смотрите! — голос снова перекрыл шум. — Смотрите на тех, кто хотел отравить вашего пастыря! На тех, кто продал душу Тирану Эццелино! Они хотели открыть ворота врагу! Они хотели, чтобы ваши дома сгорели, а ваши жены стали добычей наемников!

Ложь. Делла Торре хотел лишь власти. Он не собирался открывать ворота Эццелино, он ненавидел его. Но правда — это слишком сложная материя для площади. Правда нужна историкам, толпе нужен миф.

— Виновен ли он⁈ — вопрос брошен в толпу как факел в стог сена.

— ВИНОВЕН!!! — рев тысяч глоток сотряс воздух.

Кивок палачу.

Свист стали. Глухой удар. Голова графа делла Торре отделилась от тела, подпрыгнула на досках помоста и покатилась к краю. Фонтан крови ударил в небо, орошая первые ряды зрителей.

Женщины завизжали, но не от страха, а от экстаза. Мужчины вскинули кулаки.

Второй удар. Третий.

Головы летели одна за другой. Конвейер смерти.

Запах крови стал сильнее. Железный, резкий. Он смешался с запахом ладана, который начали курить дьяконы по краям площади.

Священное жертвоприношение.

Когда последнее тело рухнуло на окровавленные доски, наступил момент для главного хода. Кнута мало. Нужен пряник.

— Их кровь смыла позор с нашего города! — провозгласить, перекрикивая шум. — Но их золото… их золото не должно пропасть!

Подойти к самому краю перил. Наклониться вперед, словно обнимая весь город.

— Я объявляю волю Небес! Все земли клана делла Торре… все их амбары, полные зерна… все их сокровищницы… отныне принадлежат не Церкви! И не мне! Они принадлежат ГОРОДУ!

Тишина. На секунду толпа оцепенела. Они не поверили ушам. Обычно победитель забирает всё себе.

— Налоги на этот год отменены! — удар. — Зерно из амбаров предателей будет роздано бесплатно! Каждой семье — по мере муки и бочонку вина!

Эффект разорвавшейся бомбы.

Люди рыдали. Люди падали на колени. Люди тянули руки к балкону, словно пытаясь коснуться полы мантии.

— Слава Епископу! Слава Виктору! Святой! Святой!

Усмешка спряталась в уголках губ, невидимая с площади.

Конечно, самые ценные земли уже переписаны на доверенных лиц. Конечно, золото Альбицци и делла Торре уже лежит в сундуках в подвале. А зерно… зерно все равно начало бы гнить к осени. Раздать его — значит купить лояльность целого города за бесценок.

Это самая дешевая армия в мире. Армия фанатиков, сытых и пьяных.

Но шоу еще не закончено.

Нужен финальный аккорд. Чудо.

Взгляд в сторону угловой башни, где за бойницами виднелся силуэт Леонардо. Инженер ждал сигнала.

Поднять правую руку. Сжать кулак.

— И да узрят враги Вероны гнев Господень! — крикнуть в небо.

БА-БАХ!

Звук был таким, что у многих заложило уши. С крыши башни в небо ударили огненные столбы.

Не просто дым. Леонардо превзошел сам себя. Он смешал порох с солями металлов.

Зеленые, красные, ослепительно белые вспышки разрывали синеву дня.

Грохот катился по черепичным крышам, отражаясь от стен. Голуби в панике взмыли в воздух тысячной стаей.

Толпа присела от ужаса. Они никогда не видели такого. Для них это было не химией. Для них это было разверзшимся небом.

Огненные цветы распускались над площадью, осыпаясь искрами, которые гасли, не долетая до земли. Дым, едкий и густой, пополз по площади, окутывая статуи.

В этом дыму фигура на балконе в золотом одеянии казалась неземной.

Сияющей. Грозной.

— Верона под моей защитой! — голос гремел сквозь взрывы. — Ни один враг не пройдет! Ни один тиран не коснется вас! Ибо с нами Бог… и порох!

Последнюю фразу никто не услышал за новым залпом, но это было и не важно.

Важно было ощущение.

Ощущение абсолютной, сокрушительной силы.

Когда дым начал рассеиваться, на площади царила благоговейная тишина. Даже плакать перестали. Смотрели как на божество.

Теперь самое скучное. Бюрократия.

Отвернуться от перил. Полы мантии взметнулись.

Вернуться в тень зала. Здесь было прохладнее.

Там, у дверей, уже выстроилась очередь.

Главы цехов. Купцы. Мелкие бароны, приехавшие из окрестностей.

Они стояли, комкая в руках шапки, бледные, потные. Они видели казни. Они видели огонь в небе. И они слышали про отмену налогов.

Они понимали: старый мир кончился. Торговаться бесполезно. Можно только служить.

Пройти к креслу, стоящему на возвышении. Сесть. Гвардейцы с грохотом ударили древками алебард об пол.

— Пусть войдут, — приказ ленивый, усталый.

Первым вошел глава гильдии сукноделов. Толстый, обычно наглый человек. Сейчас он трясся, как осиновый лист.

Он рухнул на колени прямо у порога и пополз к креслу.

— Ваше… Ваше Святейшество… Гильдия верна… Мы… мы собрали дар…

Он толкал перед собой шкатулку.

Смотреть на него сверху вниз.

Вот она, власть. Не в короне. А в том, как этот жирный человек ползет на брюхе, забыв о гордости.

— Встань, Джакомо, — голос мягкий, но в нем лязг стали. — Мне не нужны твои дары. Мне нужно сукно. Много сукна. Для мундиров моей армии. По себестоимости.

— Да… да, конечно! Все, что скажете! Бесплатно!

— Нет. Бесплатно — это грабеж. А мы строим правовое государство. — Усмешка. — Я заплачу. Но цену назначу я. И ты будешь счастлив. Потому что альтернатива… — кивок в сторону окна, откуда еще доносился запах крови, — … тебе не понравится.

Джакомо закивал так часто, что казалось, голова отвалится.

— Мы всё сделаем! Мы расширим производство!

— Иди.

Следующий.

Глава оружейников. Этот держался достойнее. Он понимал, что война — это его время.

— Монсеньор. Мастер Леонардо требует лучшую сталь. Мы готовы. Но нам нужен уголь. Венецианцы перекрыли поставки.

— Уголь будет. Я договорился с тирольцами. Караваны пойдут через неделю под охраной моей гвардии. Работай в три смены. Мне нужно пятьсот кирас к концу месяца.

— Будет исполнено.

— И еще… Начни отливать пушки. Большие. По чертежам, которые передаст Леонардо.

— Но… Церковь запрещает…

— Церковь — это я. Делай.

Час за часом. Вереница просителей, слуг, льстецов.

Каждый из них приносил кусочек своей свободы и клал к ногам нового хозяина.

Взамен они получали безопасность. И долю в грабеже будущего.

К вечеру голова гудела. Шея затекла под тяжестью митры.

Наконец, зал опустел.

Остался только Штарк, стоящий в тени у колонны. Он снял шлем, и его лицо блестело от пота.

— Красиво, — буркнул он. — Особенно фейерверк. Пара баб родила прямо на площади от страха.

— Демография — это важно, Ганс. Нам нужны новые солдаты.

Снять митру. Положить её на стол. Потереть виски.

— Что с телами?

— Сжечь?

— Нет. Головы на пики на воротах Сан-Зено. Пусть повисят недельку. Для профилактики. А туши — родне. Пусть хоронят тихо, без процессий.

Штарк кивнул.

— Папа будет здесь завтра к полудню. Разведка докладывает, его кортеж уже в Виллафранке. Охрана — две сотни швейцарцев.

— Швейцарцы… Дорогие наемники. Любят золото больше, чем Бога. Это хорошо.

— Вы действительно собираетесь спорить с ним о теологии?

Встать. Подойти к столу с вином. Налить кубок. Не воды — вина. Красного, как то, что пролилось сегодня.

— Теология, Ганс, это искусство объяснять, почему Бог хочет, чтобы у Папы был новый дворец. Я знаю эту науку лучше, чем Иннокентий. Я писал некоторые из тех книг, на которые он будет ссылаться. Под псевдонимами, разумеется.

Сделать глоток.

Вкус был терпким. Вкус победы.

Но за этим вкусом, как всегда, проступала горечь.

Делла Торре мертв. Еще одна фигура убрана с доски.

Стало ли от этого легче? Нет.

Стало скучнее.

Игра теряет остроту, когда противник слишком слаб.

Но впереди — Папа. И Император. И Дракон.

Ставки растут.

— Приготовь «Особый Зал», — приказ Штарку. — И скажи слугам, чтобы выставили сундуки с золотом так, чтобы они бросались в глаза, но казались небрежно забытыми. Папа должен увидеть не казну, а… карманные расходы. Это унизит его сильнее, чем любая ересь.

— А если он отлучит вас от церкви?

— Меня? — рассмеяться. Искренне, громко. Эхо отразилось от сводов зала. — Ганс, я и есть Церковь. По крайней мере, в этой части Италии. А если он попробует… что ж, у нас есть яд, который вызывает сердечный приступ. Старость — опасная болезнь.

Штарк хмыкнул. Он любил эти моменты. Моменты, когда маска святости падала, и проступал оскал зверя.

— Я понял. Все будет готово.

— И приведи Изабеллу. Вечером. Мне нужно… снять напряжение. И она хотела видеть новую карту земель, которые мы отняли у убийц её мужа. Она жадна до земли, эта женщина.

— Она жадна до вас, монсеньор.

— Одно и то же.

Штарк вышел, гремя сапогами.

Остаться одному в огромном зале.

За окном садилось солнце. Небо окрасилось в багровые тона.

Подойти к окну. Площадь внизу пустела. Слуги смывали кровь с помоста водой из бочек. Розовая пена текла по желобам в канализацию.

Вот и весь итог жизни графа. Розовая пена в сточной канаве.

Sic transit gloria mundi.

Но Виктор Крид никуда не проходит. Он остается.

Взгляд скользнул к горизонту, туда, где за дымкой угадывались Альпы.

Там, в холодной пещере, ждало нечто, что не заботилось о налогах и сукне.

Серебряный.

Мысль о нем грела сильнее вина.

Скоро.

Сначала разберемся с клоунами в тиарах и коронах. А потом пойдем говорить с вечностью.

Рука коснулась груди, там, где под рясой, во внутреннем кармане, лежала чешуйка.

Она была теплой. Она пульсировала в такт сердцу.

Два сердца. Одно мертвое, другое древнее.

Они поймут друг друга.

— Ритуал завершен, — шепот в пустоту. — Жертва принята.

Развернуться и пойти вглубь дворца.

Нужно сменить эту чертову мантию. Она весит тонну. И от неё пахнет ладаном.

А хочется, чтобы пахло спиртом, женщиной и порохом.

Настоящими запахами жизни.

Кафедральный собор Санта-Мария Матриколаре больше не пах молитвами. За последние сутки из него выветрился дух смирения и нищеты, уступив место тяжелому, плотному аромату власти. Скамейки для черни были безжалостно вынесены вон, освобождая пространство нефа. Вместо них на холодный камень легли персидские ковры — такие толстые, что шаги тонули в них, как в болотном мхе. Колонны, веками видевшие лишь слезы кающихся грешников, теперь были задрапированы алым бархатом с золотой каймой.

Это больше не был дом Бога. Это была приемная его управляющего.

Стоять в центре этого великолепия, прямо перед алтарем, было удобно. Чувство правильности происходящего наполняло грудь. Алтарь был завален не цветами и свечами, а свитками, картами и чертежами фортификаций. Бог — величайший архитектор, он поймет. А если нет — у него есть вечность, чтобы выразить недовольство, а у Вероны времени нет.

Тяжелые бронзовые врата собора, которые обычно открывались лишь по большим праздникам, медленно поползли в стороны. Скрежет петель, несмотря на смазку, прозвучал как стон левиафана.

В проем хлынул солнечный свет, разрезая полумрак собора ослепительным клинком. В этом свете пылинки танцевали свой хаотичный танец, не зная, что через секунду их сдует ветром истории.

Они вошли.

Сначала — швейцарцы. Две дюжины наемников в пестрых камзолах, с алебардами наперевес. Они двигались четко, профессионально, сканируя пространство цепкими взглядами. Хорошие солдаты. Дорогие. Верные ровно до тех пор, пока кошелек нанимателя тяжелее, чем у врага.

За ними — клирики. Младшие чины, несущие кадила, хоругви и огромный позолоченный крест. Дым ладана поплыл по нефу, пытаясь перебить запах дорогих духов, которым был пропитан воздух.

И, наконец, он.

Иннокентий IV. Синибальдо Фиески. Наместник Святого Петра. Раб рабов Божьих.

Он не шел — он плыл. Его несли в паланкине (sedia gestatoria), обитом белым шелком. Двенадцать крепких монахов сгибались под тяжестью носилок, и дело было не только в золотых украшениях трона. Понтифик был тучен. Годы борьбы с Императором Фридрихом, видимо, заедались лучшими яствами Италии.

Его лицо, бледное, одутловатое, с маленькими, глубоко посаженными глазками, выражало вселенскую усталость и высокомерие. На голове сияла тиара — тройная корона, символизирующая власть над небесами, землей и адом. В руках он сжимал посох с распятием так, словно хотел кого-то им ударить.

Паланкин опустили в десяти шагах от алтаря. Монахи поспешно отступили, вытирая пот.

Иннокентий тяжело поднялся. Мантия, расшитая жемчугом, зашуршала. Он выпрямился, пытаясь казаться выше, и ударил посохом о камень (мимо ковра, чтобы звук был звонче).

— Виктор Крид, — голос Папы был скрипучим, как несмазанная телега. — Мы слышали о твоих деяниях. И шум этот достиг Рима.

Никакого поклона. Никакого коленопреклонения.

Просто стоять, скрестив руки на груди, и смотреть. Смотреть прямо в глаза человеку, который считает себя голосом Всевышнего.

Наблюдать, как в этих маленьких глазках зарождается раздражение. Он ждал, что Епископ Вероны будет валяться в ногах, моля о прощении за самоуправство. Он привык, что перед ним трепещут короли.

Но здесь не королевство. Здесь Верона.

— Святой Отец, — голос спокойный, ровный, чуть усиленный акустикой сводов. — Дорога из Мантуи утомительна. Надеюсь, мои люди обеспечили вам должный эскорт и свежих лошадей?

Иннокентий нахмурился. Игнорирование этикета укололо его сильнее, чем прямое оскорбление.

— Мы приехали не обсуждать лошадей, сын мой. Мы приехали судить.

Он сделал шаг вперед.

— Ты казнил графа делла Торре. Древний род, опора Церкви в Ломбардии. Ты конфисковал церковные земли. Ты ввел налоги, не согласованные с курией. Ты… — он ткнул пальцем, унизанным перстнем Рыбака, в сторону алтаря, заваленного бумагами. — … ты превратил дом Божий в канцелярию!

Усмешка сама собой тронула губы.

— Дом Божий? Разве Бог живет в стенах? Я думал, он в сердцах. А в этом зале сейчас решается, будет ли в Ломбардии вера или ересь.

Спуститься по ступеням алтаря. Медленно. Каждый шаг отдается гулким эхом.

— Делла Торре был предателем. Он сговорился с Эццелино. Вы знаете, кто такой Эццелино, Ваше Святейшество? Тиран, которого вы сами отлучили от церкви. Я лишь исполнил вашу волю. Я очистил стадо от паршивой овцы.

Иннокентий фыркнул.

— Исполнил волю? Без суда? Без следствия? Ты присвоил себе право карать, которое принадлежит только Богу… и Нам.

— Суд был. Суд совести. И суд войны.

Подойти ближе. Теперь между ними было всего три шага. Запах ладана от мантии Папы смешивался с запахом старого пота и розового масла.

— Ваше Святейшество, давайте не будем играть в эти игры. Вы здесь не из-за делла Торре. Вам плевать на него. Он не платил десятину уже три года. Я знаю это, потому что видел его гроссбухи.

Глаза Папы сузились.

— Дерзость. Ты говоришь с Викарием Христа!

— Я говорю с Синибальдо Фиески, генуэзцем, прагматиком и юристом. С человеком, который ведет войну не на жизнь, а на смерть с Императором Фридрихом. И эта война стоит дорого. Очень дорого.

Попал.

Лицо Папы дрогнуло. Маска святости на мгновение треснула, обнажив озабоченность казначея. Война с Империей действительно высасывала казну Ватикана до дна. Наемники требуют золота. Кардиналы требуют взяток. Римский народ требует хлеба и зрелищ.

— К чему ты клонишь? — голос понтифика стал тише, глуше. Швейцарцы напряглись, сжимая древки алебард, но жест папской руки остановил их.

— К тому, что Верона может стать вашей проблемой. Или вашим решением.

Развернуться спиной к Папе. Дерзко. Непозволительно.

— Я превратил этот город в крепость. Моя армия вооружена так, как не снилось вашей охране. Мои кузницы работают день и ночь. Я контролирую перевал Бреннер — горло, через которое Император может ввести войска в Италию.

Остановиться у столика, где стоял кувшин.

— Фридрих уже писал мне. Он предлагает союз. Он обещает мне герцогский титул и освобождение от церковных налогов. Если я открою ему проход… к Рождеству его кони будут пить воду из Тибра. А вы… — поворот головы через плечо, — … вы будете бежать в Лион. Снова.

Иннокентий побледнел. Упоминание Лиона — места его прошлого изгнания — было ударом под дых.

— Ты смеешь шантажировать Церковь? — прошипел он.

— Я смею предлагать сделку.

Взять кувшин. Налить в простой серебряный кубок густую, темную жидкость.

— Пить хотите? Это не вода. Это лучшее вино из подвалов Сан-Бонифачо. Упокой Господь его душу, у него был отличный вкус, хоть он и был идиотом.

Иннокентий молчал. Он обдумывал. В его голове, привыкшей к сложным политическим пасьянсам, сейчас перекладывались карты. Верона — ключевая точка. Если Крид перейдет на сторону Императора, Ломбардская лига рухнет. Папская область окажется беззащитной.

— Что ты хочешь? — наконец произнес он.

— Всего лишь признания реальности.

Подойти к Папе, протягивая кубок. Тот взял его машинально. Руки понтифика были мягкими, ухоженными, но хватка — цепкой.

— Я хочу титул. Официальный. Не просто Епископ. Я хочу быть «Викарием Христа в Ломбардии» с полным правом инквизиции, сбора налогов и назначения клириков. Без апелляций в Рим.

Папа поперхнулся вином.

— Ты хочешь автономию? Это раскол! Это…

— Это эффективность. Я буду собирать налоги. Я буду карать еретиков. Я буду держать оборону против Империи. А Рим будет получать свою долю. Регулярно. Без задержек.

Иннокентий сделал глоток. Вино было действительно хорошим.

— Долю… — он покатал слово на языке. — И какова же эта доля? Десятина?

— Ваше Святейшество, — улыбка стала шире, холоднее. — Десятина — это для крестьян. Мы говорим о партнерстве.

Жестом пригласить следовать за собой.

— Пройдемте. Здесь слишком много ушей. Даже у святых на фресках.

Направиться к боковому приделу, где раньше была ризница. Двери там были усилены железом, а у входа стояли не швейцарцы, а двое гвардейцев Штарка в черной броне. При виде Епископа они ударили кулаками в грудь. Звук металла о металл.

Иннокентий поколебался, но любопытство и жадность пересилили. Он двинулся следом, опираясь на посох. Его свита попыталась пойти за ним, но гвардейцы скрестили алебарды.

— Только Его Святейшество, — приказ, не терпящий возражений.

Папа кивнул своим. «Ждите».

Двери ризницы открылись.

Внутри не было церковной утвари. Не было риз и потиров.

Там стояли сундуки.

Десятки сундуков. Дубовых, окованных медью. Некоторые были открыты.

Свет факелов, горевших на стенах, отражался в содержимом.

Золото.

Золото Альбицци. Золото ростовщиков. Золото, конфискованное у делла Торре. Золото, полученное за первые партии спирта и брони.

Груды монет. Слитки. Цепи. Кубки.

Это было не просто богатство. Это была квинтэссенция могущества.

Иннокентий замер на пороге. Его дыхание сбилось. Глаза, привыкшие к роскоши Ватикана, все равно расширились. Одно дело знать, что у кого-то есть деньги. Другое — видеть гору золота, в которой можно утонуть.

— Это… — выдохнул он.

— Это грешный металл, — голос зазвучал над ухом Папы, искушающий, тихий. — Он тяготит меня, Святой Отец. Он жжет мне руки. Я хочу отдать его на благое дело. На Крестовый поход… или на борьбу с антихристом Фридрихом.

Подойти к ближайшему сундуку. Запустить руку в монеты. Приятный холод и тяжесть. Поднять горсть и позволить золотому дождю пролиться обратно со звоном.

Дзынь. Дзынь. Дзынь.

Самая прекрасная музыка для ушей клирика.

— Здесь двести тысяч дукатов, — ложь, здесь сто пятьдесят, но кто будет пересчитывать? — И это только начало. Каждый месяц мои мануфактуры приносят еще десять тысяч. Мой спирт пьют от Генуи до Венеции. Моя броня лучше миланской.

Иннокентий подошел ближе. Он смотрел на золото как завороженный. Его рука дрогнула, словно желая коснуться.

— Двести тысяч… — прошептал он. — Этого хватит, чтобы нанять три тысячи рыцарей на год. Этого хватит, чтобы восстановить стены Рима.

— Этого хватит, чтобы вы перестали беспокоиться о деньгах и занялись спасением душ.

Развернуться к нему лицом.

— Все это — ваше. Прямо сейчас. Мои люди погрузят это на телеги. Охрана проводит вас до самой Болоньи.

— А взамен? — взгляд Папы оторвался от золота и впился в лицо. Теперь в нем не было высокомерия. Был торг.

— Булла. Титул Викария. И полная независимость в кадровых вопросах. Никаких присланных легатов, которые суют нос в мои дела. Я сам буду решать, кто достоин сана, а кто — костра.

Папа молчал. Он боролся. Гордость боролась с алчностью.

— Ты просишь власти, равной королевской, — наконец произнес он. — Ты хочешь стать Папой в своем уделе.

— Нет. Я хочу быть мечом Папы. И его щитом.

Шаг ближе.

— Фридрих не даст вам ни гроша. Он отберет последнее. А я даю. И буду давать. Тридцать процентов от всех доходов Вероны ежегодно. В обмен на одну подпись.

Иннокентий закрыл глаза. Он взвешивал.

С одной стороны — нарушение канонов, возвышение опасного человека, почти еретика.

С другой — победа в войне с Империей. Безопасность. Роскошь.

Выбор был очевиден. Для Синибальдо Фиески выбор всегда был очевиден.

Он открыл глаза.

— Тридцать процентов, — повторил он. — И двести тысяч сейчас.

— И голову делла Торре в подарок. В знак моей преданности.

Папа поморщился.

— Оставь голову себе. Мне нужно золото.

— Договорились.

Указать на стол в углу ризницы. Там уже лежал подготовленный пергамент. Чистый, но с печатью Веронской епархии. Рядом — чернильница и перо.

— Текст простой. «Мы, Иннокентий IV, властью, данной нам Богом, назначаем возлюбленного сына нашего Виктора Крида Пожизненным Викарием Ломбардии с правом меча и креста…» и так далее. Писари оформили все канонически верно. Нужна только подпись и перстень.

Папа подошел к столу. Прочитал текст. Быстро, по-диагонали. Юрист в нем оценил формулировки. Они были скользкими, но давали Виктору абсолютную власть.

— Ты далеко пойдешь, сын мой, — пробормотал он, макая перо в чернила. — Если дьявол не заберет тебя раньше.

— Мы с дьяволом старые знакомые. Он мне должен.

Скрип пера по пергаменту. Росчерк. Тяжелый удар перстнем-печаткой в расплавленный воск (свеча горела рядом).

Всё.

Закон кончился. Началась эра абсолютизма.

Иннокентий выпрямился. Теперь, когда сделка была совершена, он снова нацепил маску величия.

— Мы даруем тебе это бремя, Виктор. Неси его с достоинством. И помни: кому много дано, с того много и спросится.

— Я готов к отчетам, Ваше Святейшество.

— И золото… — Папа кивнул на сундуки. — Чтобы к закату оно было в моем обозе.

— Лично прослежу.

Выход из ризницы был триумфальным.

Свита Папы ждала с тревогой. Но когда они увидели лицо понтифика — спокойное, благостное — они выдохнули.

— Братья! — провозгласил Иннокентий, воздевая руки. — Дух Святой просветил нас! Мы узрели в сем муже, — жест в сторону Виктора, — истинного ревнителя веры! Его суровость — суть необходимость времени! Мы благословляем его деяния!

Клирики запели «Te Deum». Фальшиво, но громко.

Виктор склонил голову. Не низко, ровно настолько, чтобы это сошло за почтение, но не за унижение.

Внутри разливался холодный смех.

Благословение куплено. Бог утвердил бюджет.

Иннокентий простер руку для поцелуя перстня.

Пришлось коснуться губами холодного камня. Камень был безвкусен. Как и вся эта религия.

— Ступай с миром, — прошептал Папа, наклоняясь к уху. — И убей Фридриха, если сможешь. Я прощу тебе за это все грехи. Даже будущие.

— Я постараюсь, Святой Отец.

Процессия двинулась к выходу. Паланкин снова подняли. Спины монахов прогнулись. Теперь Папа казался еще тяжелее — ведь он увозил с собой груз золотых обещаний.

Двери собора закрылись за ними с тем же тяжелым стоном.

Тишина вернулась.

Но теперь она звенела.

Остаться одному в пустом нефе.

Среди ковров и драпировок.

Подойти к алтарю. Смахнуть рукой бумаги на пол.

Сесть прямо на престол. На святое место.

Закинуть ноги на край алтаря.

Святотатство? Нет. Просто смена менеджмента.

Взгляд уперся в огромное распятие под потолком. Деревянный Христос смотрел вниз страдальческим взором.

— Ну что? — спросить вслух, голос отразился от купола. — Ты видел? Твой наместник продал тебя за двести тысяч. Недорого ты нынче стоишь. Иуда брал тридцать серебренников, но то было серебро. Инфляция.

Достать из кармана флягу. Не вино. Спирт.

Глоток обжег горло, смывая вкус папского перстня.

Теперь руки развязаны. Инквизиция в кармане. Можно жечь кого угодно. Можно объявить еретиком любого, кто косо посмотрит.

Но это инструмент для черни.

Для настоящих дел нужны другие инструменты.

Взгляд упал на карту, лежащую на полу среди сброшенных бумаг.

Имперский лагерь.

Фридрих.

Умный враг. Опасный враг.

С ним нельзя говорить языком золота. У него золота больше.

С ним нужно говорить языком стали и философии.

И это будет куда интереснее, чем торговля с жирным попом.

Двери ризницы скрипнули. Штарк.

Он стоял в проеме, глядя на сундуки.

— Вы отдали ему всё? — спросил он, и в голосе звучала боль скряги.

— Я отдал ему металл, Ганс. А купил время и легитимность. Теперь любой, кто пойдет против нас — пойдет против Бога. А с Богом воевать страшно.

Спрыгнуть с алтаря.

— Грузи золото. И добавь пару бочонков спирта. Пусть понтифик напьется в дороге и забудет, как выглядят мои укрепления.

— А вы?

— А я… — поправить воротник камзола. — Я еду к Императору. Нужно успеть до заката. Пока Папа не передумал и не послал гонца с отменой буллы. Хотя… он не пошлет. Золото слишком тяжелое, чтобы везти его обратно.

Выходя из собора через боковую дверь, вдохнуть свежий воздух.

Вечер опускался на Верону.

Одна проблема решена. Осталось еще две.

Император и Дракон.

Человек, который мнит себя богом, и зверь, который мог бы им стать.

Прекрасная компания для вечера.

Полевой лагерь имперской армии не был похож на пестрый табор итальянских кондотьеров. Здесь царила геометрия. Ровные линии палаток, уходящие за горизонт, напоминали борозды на вспаханном поле. Дым от костров поднимался строго вертикально, словно боясь нарушить устав. Пахло не нечистотами и дешевым вином, а оружейным маслом, дубленой кожей, вареной капустой и конским потом. Запах войны. Настоящей, тяжелой, немецкой войны.

Ехать через строй приходилось медленно. Вороной жеребец, подарок Штарка, нервно прядал ушами, косясь на огромных псов, привязанных у шатров тевтонских рыцарей.

Взгляд скользил по лицам солдат. Суровые, обветренные физиономии. Голубые глаза, светлые бороды. Они смотрели на одинокого всадника в черной епископской мантии (сменил золото на дорожную практичность) без страха, но с мрачным любопытством. Для них священник — это либо паразит, либо предвестник беды.

Чуть дальше, в секторе сицилийцев, картина менялась. Смуглые лица, кривые сабли, гортанная арабская речь. Сарацины Фридриха. Личная гвардия Императора, плевавшая на отлучения Папы, потому что их пророк — Мухаммед, а их бог на земле — Фридрих.

Удивительный сплав. Крест и полумесяц, объединенные волей одного человека.

В центре лагеря возвышался не шатер, а целый передвижной дворец из пурпурной ткани. Штандарт с черным орлом на золотом поле лениво полоскался на ветру. Орел смотрел на две стороны сразу, символизируя власть над Западом и Востоком. Амбициозная птица. Жаль, что ей скоро подрежут крылья. Не мы. Время.

У входа в шатер путь преградили два гиганта в полных латах. На кирасах — имперский орел. В руках — двуручные мечи, способные разрубить лошадь пополам.

— Halt! — рявкнул один. — Wer ist da?

— Епископ Вероны, — ответ на чистом верхненемецком (память услужливо подкинула нужный диалект из архивов столетий). — К Его Величеству. По приглашению. Или по судьбе. Как ему больше нравится.

Стражники переглянулись. Епископ, говорящий как швабский крестьянин, но одетый как князь церкви, вызывал когнитивный диссонанс.

Полог шатра откинулся. На свет вышел не слуга, а высокий человек в восточном халате. Лицо смуглое, глаза умные, насмешливые. Магистр Пьеро делла Винья, канцлер и личный секретарь.

— Пропустите, — тихо сказал он. — Цезарь ждет «святого убийцу».

Спешиться. Бросить поводья одному из стражников (тот поймал их рефлекторно).

Войти внутрь.

Полумрак шатра был прохладным. Пол устлан коврами такой толщины, что ноги утопали по щиколотку. Здесь пахло не войной. Здесь пахло книгами, экзотическими специями и птичником.

Да, птичником.

Вдоль стен на жердях сидели соколы. Десятки птиц. Кречеты, сапсаны, балобаны. Они сидели в клобучках, поворачивая головы на звук шагов. Шорох перьев. Тихий клекот.

В центре, за низким столом, заваленным свитками и астролябиями, сидел он.

Фридрих II Гогенштауфен. Stupor Mundi. Изумление Мира. Антихрист во плоти, по версии Рима.

Он не выглядел как дьявол. Он выглядел как уставший интеллектуал, которого заставили носить корону. Лысеющий лоб, пронзительные зеленые глаза, короткая рыжеватая борода. Он был одет просто — в зеленую тунику, но на пальце горел изумруд размером с голубиное яйцо.

Он что-то писал, быстро водя пером по пергаменту. Рядом лежала наполовину съеденная куриная ножка и стоял кубок.

— Говорят, ты отрезал голову делла Торре и накормил ею свиней, — произнес он, не поднимая головы. Голос был тихим, но звучным. — Это правда?

Остановиться в трех шагах.

— Свиньи — животные разборчивые, Ваше Величество. Они не стали бы есть такое дерьмо. Голова на пике у ворот Сан-Зено. Можете проверить.

Фридрих поднял голову. В его глазах вспыхнул интерес.

— А Папа? Говорят, он уехал от тебя, сияя как начищенный таз. Ты продал ему душу?

— Я купил у него аренду на свою душу. С правом выкупа.

Император отложил перо. Откинулся на спинку кресла. Губы тронула улыбка — тонкая, змеиная.

— Садись, веронец. Или как тебя там… Крид? Странное имя. Звучит не по-итальянски.

— Имена — это ярлыки для налоговой переписи. Зовите меня Виктором.

Нужно было сесть. Не на подушки (неудобно с мечом), а на складной стул напротив.

Прямой зрительный контакт. Фридрих не любил, когда отводили глаза. Он искал страх. Но нашел лишь пустоту, отражающую его собственную усталость.

— Ты знаешь, кто я? — спросил Император.

— Вы — человек, который говорит на шести языках, пишет трактаты о птицах и ведет войну со всем миром, потому что мир слишком глуп, чтобы понять ваши идеи.

Фридрих хмыкнул.

— Лестно. Но не совсем точно. Я — человек, который пытается построить Римскую Империю заново, но мне мешают попы, которые торгуют благодатью как тухлой рыбой. И вот появляешься ты. Епископ, который не молится. Палач, который строит школы. Союзник Папы, который приходит в мой лагерь один. Кто ты? Шпион? Ассасин? Или новый мессия?

— Я инженер, Ваше Величество.

Это слово удивило его.

— Инженер? Душ?

— Систем. Я чиню то, что сломано. Италия сломана. Ломбардия — это гнойник. Я вскрыл его. Теперь нужно прижечь рану.

Потянуться к внутреннему карману. Стражники у входа напряглись, положив руки на эфесы. Фридрих даже не моргнул.

Достать не кинжал. Свиток.

Бросить его на стол, прямо поверх астролябии.

— Это мой дар Цезарю.

Фридрих развернул пергамент. Его брови поползли вверх.

Это были чертежи. Артиллерия. Схемы лафетов, формулы баллистики, состав пороха (улучшенный). То, чего еще не было в Европе.

— Что это? — он провел пальцем по линиям. — Огненные трубы? Я видел такие у сарацин, но они примитивны.

— Это будущее войны. Пушки, которые пробивают стены замков с тысячи шагов. Аркебузы, которые делают рыцаря в миланских латах равным крестьянину. Я дарю вам технологию.

— Зачем? — он поднял взгляд. Теперь в нем был холодный расчет. — Ты служишь Папе. Папа хочет моей смерти. Зачем ты вооружаешь врага своего сюзерена?

Усмешка.

— Папа — мой сюзерен по бумагам. Вы — мой союзник по разуму. Мне не нужно, чтобы вы уничтожили Папу. Мне нужно, чтобы вы напугали его до икоты.

Наклониться вперед.

— Идите на Милан, Ваше Величество. Милан — гордый город. Богатый. И наглый. Они закрыли ворота перед вашим носом. Они оскорбили вашего деда. Сожгите их.

— А Верона?

— А Верона откроет вам дороги. Мост через Адидже свободен. Мои склады полны провизии. Я дам вашим коням сено, а вашим людям — мясо и спирт. Проходите. Громите гвельфов. Но Верону не трогайте. Мы будем… нейтральны. Дружелюбно нейтральны.

Фридрих рассмеялся. Сухим, лающим смехом.

— Нейтральны! Ты предлагаешь мне коридор, чтобы я разбил твоих конкурентов, а сам будешь сидеть на стене и считать прибыль?

— Именно. И еще я буду платить налог. Транзитный.

Достать второй предмет. Флягу с «Северным Духом».

Поставить на стол.

— Попробуйте. Это прочищает мозги лучше, чем труды Аристотеля.

Фридрих с интересом посмотрел на флягу. Он был алхимиком-любителем. Он знал толк в дистиллятах.

Отвинтил крышку. Понюхал.

— Aqua Vitae? Чистый спирт?

— С добавками. Травы из Альп.

Император сделал глоток. Не морщась. Крепкий старик. Его лицо на мгновение порозовело.

— Gut, — выдохнул он. — Sehr gut. Жжет как греческий огонь.

Он откинулся назад, вертя флягу в руках.

— Ты опасен, веронец. Ты умнее Иннокентия. Тот — жадная свинья, а ты… ты волк в овечьей шкуре. Ты понимаешь, что я могу приказать схватить тебя прямо сейчас? Пытать, пока ты не расскажешь, откуда у тебя эти чертежи?

— Можете. Но тогда вы не получите проход через Альпы. И ваша армия застрянет под Мантуей в грязи, пока чума не выкосит половину солдат. А Папа тем временем соберет крестовый поход против вас.

Пауза.

— И еще. Я бессмертен, Ваше Величество. Пытать меня — пустая трата времени. Я ничего не скажу, просто буду регенерировать и смеяться. А вы будете стареть.

Фридрих замер. Он внимательно посмотрел в глаза. Ища безумие. Но увидел только ледяное спокойствие факта.

— Бессмертен… — прошептал он. — Как Агасфер?

— Вроде того. Только я не скитаюсь. Я строю.

Император молчал долго. Слышно было, как сокол в углу чистит перья.

Фридрих был мистиком и рационалистом одновременно. Он искал философский камень. Он проводил эксперименты над людьми, чтобы узнать язык Адама. Заявление о бессмертии его не напугало. Оно его заинтриговало.

— Докажи, — тихо сказал он. И выхватил кинжал из ножен на поясе.

Движение было молниеносным. Удар в левую кисть, лежащую на столе.

Лезвие пробило ладонь насквозь и вошло в дерево.

Боль была резкой, но знакомой. Старая подруга.

Даже не дернуться. Лицо осталось каменным.

Посмотреть на свою руку, пригвожденную к столу. Кровь, темная и густая, потекла по чертежам пушек.

— Хорошая сталь, — констатация факта. — Дамасская?

Фридрих смотрел, не отрываясь.

Медленно, демонстративно вытащить кинжал из дерева. Потом из плоти. С хрустом.

Положить окровавленное лезвие на стол.

Рана на ладони пульсировала. Края кожи начали стягиваться. Кровь остановилась. Через минуту остался лишь розовый шрам. Еще через минуту исчез и он.

Фридрих выдохнул. Он побледнел, но не от страха, а от потрясения. Научного потрясения.

— Чудо… — прошептал он. — Или дьявольщина.

— Биология. Просто очень быстрая биология.

Вытереть кровь с руки платком.

— Теперь мы можем вернуться к делам?

Император поднял кубок, налил себе еще вина, щедро плеснул туда «духа» из фляги. Выпил залпом.

— Ты получишь свой нейтралитет, Виктор. Я пойду на Милан. Я сожгу это гнездо торгашей. А ты… ты дашь мне порох. И провиант.

— И золото? — вопрос с подвохом.

— Нет. Золото оставь себе. Ты и так платишь Папе. Мне нужна сталь. И люди. Инженеры.

— Инженеров дам. Сталь тоже.

— И еще… — Фридрих посмотрел в глаза с какой-то странной тоской. — Скажи мне… бессмертный. Там, за гранью… что-нибудь есть?

Вопрос человека, который чувствует дыхание смерти. Фридриху оставалось жить полгода. Дизентерия в замке Фьорентино уже ждала его.

— Там темно, Ваше Величество. И тихо. Нет ни ада, ни рая. Только сон без сновидений. Поэтому стоит выпить еще вина здесь.

Фридрих кивнул. Печально.

— Значит, мы одни. Ты прав. Кесарю — кесарево, а Богу… Богу плевать.

Он протянул руку. Не для поцелуя. Для рукопожатия.

Сжать его ладонь. Крепкую, но уже начавшую слабеть от скрытой болезни.

— Благословляю вас на войну, Цезарь, — произнести это с иронией, но торжественно. — Идите и возьмите то, что принадлежит вам по праву сильного.

— А ты?

— А я буду смотреть, как горит мир. И жарить на этом огне свои каштаны.

Встать.

Разговор окончен. Сделка заключена. Два хищника поделили лес.

— Забери кинжал, — бросил Фридрих. — На память. Он попробовал твоей крови. Может, станет волшебным.

Взять оружие. Рукоять теплая, костяная. Хороший клинок.

— Спасибо.

Развернуться к выходу.

У самого полога обернуться. Фридрих снова склонился над пергаментом, но не писал. Он смотрел на сокола.

— Виктор! — окликнул он.

— Да?

— Если я умру… присмотри за моим сыном. Манфредом. Он хороший мальчик, но слишком романтичный для этого мира.

— Я присмотрю. Если он будет полезен.

— Справедливо.

Выйти из шатра на яркий свет дня.

Солнце слепило. Стражники расступились, глядя с уважением. Они видели, как он вошел и вышел живым от человека, который казнил послов за меньшую дерзость.

Пройти к лошади. Вскочить в седло.

Тело ныло после демонстрации регенерации. Энергия уходила на восстановление. Нужно поесть. И выпить.

Но дело сделано.

Империя пойдет на юг. Папа будет дрожать на севере. А Верона останется островом спокойствия в океане огня.

Проезжая мимо сарацин, заметить их взгляды. Они шептались. «Шайтан».

Пусть шепчутся. Шайтаны живут дольше, чем праведники.

Взгляд упал на руку, сжимающую поводья. Ни следа от раны.

Идеальная машина.

Иногда это даже пугает. Совсем немного.

Но потом вспоминаешь альтернативу — гнить в земле — и страх проходит.

Дорога назад в Верону была легкой. Ветер свистел в ушах.

В сумке лежала булла Папы. На поясе висел кинжал Императора.

В кармане — чешуя Дракона.

Три артефакта власти.

Собрать их все — и можно диктовать волю самой реальности.

Впереди ждала ночь. И гость. Тот, кто ходит в тенях.

Старец Горы.

Ну что ж. После Императора ассасин — это просто десерт.

Ночь в Вероне тяжелая, густая. Она давит на плечи бархатным прессом, пахнет остывающим камнем, речной тиной с Адидже и далеким, едва уловимым ароматом дыма. Окно в спальню было распахнуто настежь. Ветер шевелил тяжелые портьеры, создавая иллюзию движения в углах комнаты.

Иллюзии. Весь этот мир соткан из них.

Усталость после дня, полного лицемерия и триумфа, ощущалась как свинец в костях. Встреча с Папой — танец на льду. Встреча с Фридрихом — партия в шахматы на краю обрыва. Оба раза победа осталась за Вероной, но вкус победы был пресным.

Нужно было снять камзол. Пальцы расстегивали пуговицы медленно, лениво. Ткань, пропитанная дорожной пылью и запахом чужого страха, упала на пол бесформенной кучей. Остаться в одной сорочке, тонкой, льняной, которая холодила кожу.

Налить вина. На этот раз — не для дипломатии, а для себя. Густое, черное «Амароне», вяжущее язык.

Подойти к зеркалу.

Отражение смотрело усталым, циничным взглядом. На шее — ни следа от поцелуев Изабеллы (зажили). На ладони — ни следа от кинжала Императора (затянулась).

Идеальное тело. Тюрьма, из которой нет побега.

Свечи в канделябрах дрогнули. Пламя пригнулось, словно испугавшись чего-то невидимого.

В комнате кто-то был.

Слух не уловил ни звука. Ни скрипа половицы, ни шелеста одежды, ни даже дыхания. Но кожа — этот древний радар, отточенный тысячелетиями выживания в джунглях, пустынях и дворцах — почувствовала присутствие. Чужой взгляд. Холодный, оценивающий, лишенный эмоций.

Запах. Едва уловимый. Не европейский.

Смесь сандала, гашиша и старой крови, въевшейся в кожу.

Восток.

Не оборачиваться. Продолжать смотреть в зеркало, но фокус внимания сместился. Теперь отражение служило не для самолюбования, а для наблюдения за тем, что происходит за спиной.

Там, в самом темном углу, где тени сплетались в клубок, этот клубок стал плотнее. Отделился от стены.

Фигура. Невысокая, закутанная в серое, почти сливающееся с камнем. Лица не видно. Только глаза — узкие щели, в которых отражался блеск свечей.

— Ты пришел тихо, — произнести это спокойно, не повышая голоса, делая глоток вина. — Как кошка, которая хочет украсть сливки. Или как смерть, которая думает, что она здесь хозяйка.

Фигура не шелохнулась.

— Смерть не бывает гостьей, Виктор Крид. Она всегда дома.

Голос был сухим, шуршащим, как песок в пустыне. Акцент — сирийский, гортанный.

Медленно развернуться.

Гость стоял в пяти шагах. В его руках не было оружия. Пока. Но само его положение — расслабленное, текучее — говорило о том, что он сам и есть оружие.

— Рашид ад-Дин Синан мертв уже полвека, — констатация факта. — Кто ты? Его тень? Или новый Старец, спустившийся с Горы, чтобы посмотреть на западных варваров?

Человек в сером сделал шаг вперед. Свет упал на его руки. Старые, жилистые, покрытые вязью татуировок.

— Имена не важны. Важна цель. Я слышал о человеке, который называет себя бессмертным. О человеке, который меняет королей как перчатки. Мои братья в Аламуте обеспокоены.

— Чем? Тем, что я отбираю у них хлеб?

— Тем, что ты нарушаешь равновесие. Ты слишком громок. Истинная власть любит тишину.

Усмешка.

— Тишину любят мертвые. Я люблю музыку. Грохот пушек, звон монет, крики толпы. Это симфония жизни, старик.

Поставить кубок на стол. Демонстративно убрать руки от пояса, где висел кинжал Императора. Открыться.

— Зачем ты здесь? Убить меня? У тебя есть заказ? Венеция? Рим?

— Заказа нет. Пока. Есть любопытство. Говорят, тебя нельзя убить. Я пришел проверить, правда ли это. Или это просто фокус с зеркалами и подставными двойниками.

Старец двигался быстро. Нечеловечески быстро.

В одно мгновение он был в пяти шагах, в следующее — уже рядом. В его руке, возникшей из рукава словно змея, сверкнул крис — изогнутый кинжал с волнистым лезвием.

Не защищаться. Не уклоняться.

Смотреть ему в глаза.

Позволить этому случиться.

Удар был профессиональным. Не в сердце (там могут быть кольчуга или ребра). По горлу.

Лезвие рассекло кожу, мышцы, трахею и артерии одним плавным, хирургически точным движением. От уха до уха.

Горячая волна хлестнула на грудь, заливая сорочку.

Звук — влажный, булькающий хрип. Воздух выходил не через рот, а через новый, улыбающийся рот на шее.

Ноги подкосились? Нет. Воля удержала тело вертикально.

Старец отскочил назад, ожидая падения. Ожидая агонии. Ожидая страха в глазах жертвы.

В его глазах читалось удовлетворение. Дело сделано. Легенда оказалась пустышкой. Просто еще один наглый европеец, захлебнувшийся собственной кровью.

Стоять.

Чувствовать, как жизнь вытекает толчками. Сердце паникует, пытаясь качать пустоту. Мозг начинает испытывать кислородное голодание. Темнота подступает к краям зрения.

Но это не конец. Это перезагрузка.

Поднять руку. Медленно. Пальцы окрашены в алый.

Коснуться раны.

Боль была адской. Острой, как ожог. Но за ней пришел зуд. Знакомый, сводящий с ума зуд регенерации.

Клетки, помнящие свою задачу миллионы лет, начали бешеную работу. Кровь свернулась, превращаясь в черную корку. Мышцы дернулись, стягиваясь, как живые черви. Сосуды срастались.

Смотреть на Старца.

Его глаза расширились. Удовлетворение сменилось непониманием. Потом — ужасом. Он видел многое. Он убивал сотни раз. Но он никогда не видел, чтобы мертвец стоял и смотрел на него с скучающим выражением лица.

Он попятился. Кинжал в его руке дрогнул.

Попытаться сказать. Голос сначала был лишь бульканьем.

— Кххх… Гхх…

Связки срослись.

— … плохой угол, — голос был хриплым, низким, словно скрежет камней. — Ты задел голосовые связки. Нужно было резать глубже. До позвоночника. Чтобы голову отделить. Хотя… и это бы не помогло. Просто заняло бы больше времени.

Взять салфетку со стола. Вытереть кровь с подбородка. Сорочку уже не спасти. Жаль. Хороший лен.

Рана на шее закрылась. Осталась лишь тонкая розовая полоска, которая бледнела на глазах.

— Аллах… — прошептал ассасин. Он выронил кинжал. Звон стали об пол прозвучал как капитуляция здравого смысла. — Ты… джинн? Ифрит?

— Я хуже. Я бюрократ, которого нельзя уволить.

Шагнуть к нему. Старец не бежал. Он был парализован крушением своей картины мира. В его мире смерть была абсолютом. Финальной точкой. Если смерть не работает, значит, все, во что он верил — ложь.

— Ты пришел из Аламута, — говорить тихо, подходя вплотную. — Из Орлиного Гнезда. Ты веришь, что твой сад с гуриями и гашишем — это рай. Что убивая неверных, ты попадаешь туда.

Взять его за подбородок. Жестко. Заставить смотреть в глаза.

— Нет никакого сада, старик. Есть только химия мозга. Твой Хасан ибн Саббах был великим обманщиком. Он накачивал вас наркотиками и показывал красивых девок. А я… я показываю тебе реальность.

Отпустить его.

Подойти к столу. Налить вина во второй кубок.

— Выпей. Руки дрожат.

Ассасин стоял неподвижно. Он смотрел на шею Виктора, где уже не было даже шрама.

— Что ты такое? — спросил он снова. Теперь в его голосе был не страх, а благоговение. Религиозный трепет. Он искал божество, и, кажется, нашел его. Страшное, кровавое, но реальное.

— Я — будущее. Я — прогресс. Я — то, что придет на смену вашим сказкам.

Вернуться в кресло. Сесть. Теперь, в окровавленной сорочке, с бокалом вина, поза была царственной.

— Подними кинжал.

Старец подчинился. Движения его были механическими.

— А теперь слушай. Твой Орден умирает. Монголы идут с Востока. Хулагу-хан уже седлает коней. Через пять лет, может, через шесть, они сметут Аламут. Они разрушат ваши замки, сожгут ваши библиотеки и перебьют вас как котят. Твои кинжалы бессильны против орды.

Ассасин вздрогнул. Он знал про монголов. Слухи доходили. Тень с Востока уже накрывала Персию.

— Откуда ты знаешь?

— Я видел их. Я знаю, как падают империи. Но я могу дать тебе шанс. Не спасти стены, но спасти суть.

Наклониться вперед.

— Мне не нужны фанатики, которые прыгают со скалы по приказу. Мне нужны профессионалы.

— Что ты предлагаешь?

— Службу. Не за рай в небесах, а за власть на земле. Вы станете моими глазами и ушами. Моей тенью. Вы будете убирать тех, кого я не могу казнить публично. Тихо. Без следов.

— Мы не наемники. Мы служим Истине.

— Какая к черту Истина? — рявкнуть, ударив ладонью по столу. — Истина в том, что ты только что перерезал мне глотку, а я пью вино! Истина в том, что мир меняется.

Встать. Подойти к секретеру. Открыть ящик.

Достать небольшой флакон. Стекло толстое, мутное.

— Твои люди используют аконит и змеиный яд. Это прошлый век. Жертва мучается, кричит, выдает себя.

Бросить флакон ассасину. Тот поймал его на лету.

— Цианид. Дистиллят из косточек горького миндаля, доведенный до совершенства. Одна капля в вино. Смерть мгновенная. Похоже на удар сердца. Никакой пены, никаких судорог. Чистая работа.

Глаза старика загорелись. Профессиональный интерес пробился сквозь шок.

— А еще… — достать чертеж. — Арбалеты с оптикой. Линзы, которые позволяют видеть цель за триста шагов. Бомбы, которые взрываются от касания.

— Ты дашь нам это? — спросил Старец.

— Я дам вам знания. Я дам вам убежище. Здесь, в Альпах, есть места, куда не доберутся монголы. Я построю вам новый Аламут. Но взамен…

Подойти к нему вплотную. Нависнуть.

— Взамен Орден принадлежит мне. Вы больше не слушаете голоса в голове. Вы слушаете меня. Я — ваш Имам. Я — ваш Пророк. Я — ваш Рай и ваш Ад.

Старец молчал минуту. В его голове рушились вековые устои и строились новые.

Посмотрел на флакон в руке. Потом на шею Виктора. Потом на кинжал.

И понял. Перед ним сила, с которой нельзя спорить. Сила, которая переживет всё. Служить ей — значит причаститься к вечности.

Медленно, торжественно Старец опустился на одно колено.

Положил крис на пол перед ногами Виктора.

Склонил голову, обнажая шею.

— Хашашины служат тому, кто держит ключи от жизни и смерти, — произнес он тихо. — Приказывай, Владыка.

Усмешка.

Победа.

Не грубая, как с Фридрихом. Не купленная, как с Папой.

Мистическая. Абсолютная.

Теперь у Вероны есть не только армия и инквизиция. У неё есть длинные руки, способные дотянуться до любой глотки в мире.

— Встань, — голос спокойный. — Имя тебе — Тень. Первое задание. В Венеции есть Совет Десяти. Слишком много болтунов. Мне нужно, чтобы трое из них… заболели. Скоропостижно.

— Имена?

— Штарк передаст список. И забери это, — кивок на окровавленную сорочку, которую нужно было снять и бросить ему. — Сожги. И никому не говори, что видел мою кровь. Для всех остальных я — человек. Просто очень удачливый.

— Как прикажешь.

Старец поднялся. Он спрятал флакон и кинжал в складках одежды. Поклонился — глубоко, почтительно. И отступил назад, в тень.

Через секунду его не стало. Словно растворился в воздухе. Только портьера слегка качнулась.

Мастера. Настоящие мастера.

Остаться одному. Голым по пояс. Грудь в засохшей крови.

Подойти к кувшину с водой. Смыть красные разводы. Вода стала розовой в тазу.

Смотреть на свое тело.

Оно — инструмент. Оно — доказательство. Оно — ловушка.

Сегодня оно сработало как аргумент в теологическом споре.

Ассасины куплены. Не золотом. Чудом.

Самым дешевым чудом в арсенале бессмертного — просто не сдохнуть вовремя.

Налить еще вина.

Выйти на балкон.

Ночь была тихой. Звезды смотрели равнодушно.

Где-то там, в темноте, уже бежали гонцы с новыми приказами. Где-то там, на востоке, Тень скользила к Венеции, сжимая в руке флакон с цианидом.

Всё идет по плану.

Италия ложится под ноги, как покорная шлюха.

Но почему же так тоскливо?

Почему каждый новый триумф лишь увеличивает пустоту внутри?

Взгляд на север. На горы.

Дракон.

Может, он поймет?

Может, беседа с существом, которое помнит мир до людей, разгонит эту черную меланхолию?

Ассасины, императоры, папы… все это пыль.

Нужно что-то большее.

Нужно напиться. По-настоящему. До галлюцинаций. До того момента, когда память начнет показывать не только войны, но и лица тех, кого любил.

Вернуться в комнату.

Достать из тайника за панелью особую бутыль. Не «Слезу Одина».

Настойку на полыни, белладонне и еще паре трав, названия которых забыты людьми.

«Зеленая Фея» древности.

Откупорить. Запах горький, ядовитый.

Сегодня я буду пить с призраками.

А завтра… завтра мы пойдем будить дракона.

Винтовая лестница на вершину самой высокой башни Палаццо делла Раджоне казалась бесконечной спиралью, уходящей не в небо, а прямиком в глотку безумия. Триста ступеней стертого камня. Каждый шаг отдавался в коленях глухой вибрацией, но это была приятная усталость. Она напоминала, что тело, несмотря на все свои аномалии, остается материальным.

Тяжелая дверь, обитая ржавым железом, поддалась с натужным стоном петель. Удар ветра в лицо был подобен пощечине. Холодный, пронзительный ночной воздух, пахнущий не городскими помоями, а озоном и близкой грозой.

Здесь, на высоте птичьего полета, Верона внизу казалась просто горстью тлеющих углей. Редкие факелы, отсветы в окнах — жалкие попытки людей отогнать тьму. Тьма всегда побеждает. Она терпеливее.

Подойти к зубчатому краю парапета. Камень был ледяным, шершавым, покрытым мхом.

В руке зажата пузатая бутыль из толстого, мутного стекла. Никаких этикеток. Никаких акцизных марок. Только выцарапанный на стекле череп.

Внутри плескалась не «Слеза Одина». Это пойло было для солдат и кардиналов. Внутри была «Зеленая Вдова». Личный эксперимент. Спирт тройной перегонки, настоянный на альпийской полыни, белладонне, спорынье и грибах, которые северные шаманы ели перед тем, как идти резать врагов голыми руками.

Смертельная доза для любого человека. Для бессмертного — билет в первый ряд театра теней.

Зубы выдернули пробку.

Резкий, травянистый запах ударил в ноздри, заставляя глаза слезиться. Запах горечи, яда и запретных знаний.

Никаких кубков. Посредники здесь не нужны.

Горлышко прижалось к губам.

Глоток.

Жидкость не потекла — она прожгла путь внутрь. Словно глоток расплавленного свинца. Горло спазмировало, желудок сжался в тугой узел, пытаясь исторгнуть отраву, но воля подавила рефлекс.

Внутри взорвалась сверхновая.

Жар мгновенно разошелся по венам, достигая кончиков пальцев и корней волос. Сердце сбилось с ритма, пропустило удар, потом забилось с бешенной скоростью — тук-тук-тук-тук — пытаясь прокачать отравленную кровь и очистить систему.

Поздно. Химия уже ударила в мозг.

Мир дрогнул.

Звездное небо над головой перестало быть плоским куполом. Оно обрело глубину. Звезды начали вращаться, оставляя за собой светящиеся шлейфы, сплетаясь в сложные геометрические узоры. Мандалы света. Паутина мироздания.

Звуки города внизу исчезли. Остался только гул ветра, который вдруг заговорил тысячей голосов. Шепот, крики, стоны, смех.

— Виктор… — шелестело справа.

— Убийца… — шипело слева.

— Спаси… — молило прямо перед лицом.

Второй глоток. Больше. Глубже.

Ноги ослабли. Пришлось сползти по стене вниз, сесть прямо на холодные плиты, привалившись спиной к зубцу.

Камень под спиной стал мягким, податливым, словно плоть.

Реальность треснула, как переспелый арбуз, и из трещины потекли воспоминания. Не те, прилизанные, что хранятся на поверхности памяти. А те, что лежат на дне, покрытые илом забвения.

…Запах гари. Не веронской. Другой. Сладковатый запах горящего кедра и человеческого жира.

Лето. Жаркое, удушливое лето Анатолии.

Стены Трои. Не легендарные, белые, а черные от копоти, пробитые таранами.

В руке — бронзовый ксифос, зазубренный, скользкий от крови. Рука дрожит от перенапряжения.

Вокруг крики. Женский визг, от которого стынет кровь.

Она бежит навстречу. Не Елена…

Андромаха? Нет. Имя стерлось. Остались только глаза. Огромные, черные, полные животного ужаса. Она прижимает к груди сверток. Ребенка.

— Помоги! — кричит она на диалекте, который мертв уже две тысячи лет.

Рывок к ней. Попытка закрыть собой.

Свист.

Греческая стрела с черным оперением входит ей в шею. Влажный, чавкающий звук удара металла о плоть.

Кровь брызжет фонтаном. Горячая, соленая. Она заливает лицо, слепит глаза.

Она падает. Сверток выпадает из рук.

Младенец не плачет. Он уже мертв.

А ты стоишь. Бессмертный воин. И ничего не можешь сделать. Просто смотришь, как жизнь уходит из её глаз, сменяясь стеклянной пустотой.

Горечь. На языке вкус пепла и меди.

— АААААА!!! — крик вырвался из горла, разрывая ночную тишину Вероны.

Это был не крик боли. Это был рев зверя, попавшего в капкан времени.

Рука судорожно сжала бутыль.

Третий глоток. До дна.

Пусть горит. Пусть сгорит всё к чертям.

Видение сменилось.

Песок. Желтый, горячий песок арены Флавиев.

Рим.

Солнце палит нещадно. Толпа ревет: «Habet! Hoc habet!» (Попал! Так ему!).

Напротив стоит друг. Нумидиец. Огромный, черный как ночь, с доброй улыбкой, которой он делился вчера за ужином.

У него перебиты ноги. Он стоит на коленях, опираясь на трезубец. Из раны на боку хлещет кровь.

Император на трибуне опускает палец вниз. Лениво. Скучающе. Ему жарко, он хочет вина.

Нумидиец смотрит в глаза. Он не просит пощады. Он просит конца.

— Сделай это, брат, — шепчут его разбитые губы. — Освободи меня.

Короткий меч гладиус входит в основание шеи. Быстро. Милосердно.

Тяжесть его тела наваливается на плечи. Последний выдох в ухо.

И снова ты жив. А он — кусок мяса, который сейчас утащат крючьями.

Почему? Почему я? Почему я должен это помнить⁈

Бутыль полетела в темноту. Звон разбитого стекла где-то внизу прозвучал как похоронный колокол.

Встать. Шатаясь, держась за стену.

Голова кружилась. Перед глазами плыли цветные круги. «Зеленая Вдова» делала свое дело. Барьеры рухнули. Цинизм, эта броня, которую Виктор носил веками, растворился в алкоголе.

Осталась только голая, кровоточащая душа.

Подойти к краю. Ветер рвал рубаху на груди.

Взглянуть на звезды.

Они смотрели вниз. Миллионы холодных, равнодушных глаз.

— Что вы смотрите⁈ — прохрипеть в небо. — Вам весело⁈ Это для вас шоу⁈

Звезды молчали. Они видели рождение и смерть галактик. Им плевать на пьяного епископа на крыше.

В груди поднялась волна. Не тошнота. Песня.

Старая. Забытая.

Голос зазвучал сам собой. Сначала тихо, потом громче, переходя в баритональный рев.

Язык грубый, лающий. Язык варваров севера, которые верили, что мир — это труп великана.

«Varo vindr, varo ulfr…»

(Был ветер, был волк…)

«Dauðr er dromr, lif er logn…»

(Смерть — это сон, жизнь — это ложь…)

Мелодия была простой, заунывной. В ней слышался вой вьюги, стук земли о крышку гроба, треск погребального костра.

Это была баллада о герое, который искал свою возлюбленную в Хельхейме, но нашел только тень. И когда он попытался обнять её, она рассыпалась снегом.

Слезы?

Провести ладонью по щеке. Влага.

Да, слезы. Горячие, злые слезы.

Они текли не из-за жалости к себе. Они текли от бессилия.

Ты можешь завоевать город. Можешь купить Папу. Можешь нагнуть Императора.

Но ты не можешь вернуть тех, кто ушел.

Они все там. В темноте.

Изабелла умрет через сорок лет. Постареет, сморщится и умрет.

Штарк умрет в бою или от подагры.

Леонардо умрет, оставив свои чертежи.

А Виктор останется.

Один. Всегда один. Вечный вдовец на свадьбе жизни.

Ноги подкосились. Упасть на колени, ударившись о камень. Боль отрезвила на секунду, но тут же утонула в зеленом тумане.

— Я ненавижу это… — шепот в пол. — Я ненавижу эту вечность. Заберите её. Кто-нибудь… Дьявол? Бог? Дракон?

Никто не ответил.

Только призраки на стенах стали плотнее.

Вот сидит старый Делла Торре, держа свою голову на коленях, и укоризненно качает ею.

Вот Сан-Бонифачо, синий, раздутый, протягивает кубок с ядом: «Выпей, Виктор. Станет легче».

Вот тот ассасин, которому перерезал горло мысленно тысячу раз.

— Пошли вон! — махнуть рукой, пытаясь развеять видения. — Вы мертвы! Вы — пыль! А я жив! Я — бог этого гнилого мира!

Смех. Истеричный, лающий смех, переходящий в кашель.

Упасть на спину. Раскинуть руки крестом.

Смотреть в бездну неба.

Оно вращалось. Вертолет безумия.

Зеленые сполохи спорыньи рисовали в небе лица. Красивые. Страшные.

Лицо матери? Нет, забыл. Забыл лицо матери. Пять тысяч лет прошло. Как она выглядела?

Паника.

Холодная, липкая паника.

Если забыл мать, значит, забыл и себя? Кто такой Виктор Крид? Набор привычек? Коллекция шрамов?

Или просто пустота в форме человека?

Закрыть глаза.

Темнота под веками пульсировала красным.

Печень, этот великий мученик, работала на пределе возможностей. Она жгла токсины, превращая яд в похмелье.

Голова начала раскалываться. Удары молота в висках. Тук. Тук. Тук.

Это хорошо. Боль — это якорь. Пока больно — ты существуешь.

Время потеряло смысл. Может, прошел час. Может, вечность.

Холод камня просочился сквозь одежду, остужая лихорадку.

Дыхание выровнялось. Галлюцинации начали бледнеть, отступая в углы сознания, как крысы при свете факела.

Меланхолия, достигшая пика в пьяном вое, схлынула, оставив после себя выжженную пустыню безразличия.

Слезы высохли, стянув кожу соленой коркой.

Открыть глаза.

Небо изменилось. Восточный край окрасился в серый, потом в бледно-розовый.

Звезды гасли. Они уходили, оставляя его одного. Снова.

Рассвет.

Самое честное время суток. Время, когда тени исчезают, и мир предстает таким, какой он есть: серым, грязным, реальным.

Попытка встать. Тело протестовало. Мышцы затекли, суставы скрипели. Во рту — вкус меди и кошачьего туалета.

Подняться, опираясь на парапет.

Взгляд вниз, на город.

Верона просыпалась. Дымки над трубами. Стук телег. Крик петуха.

Жизнь продолжалась. Глупая, суетливая, короткая жизнь.

Им плевать на твои страдания. Им нужно печь хлеб и ковать железо.

И это правильно.

Вдохнуть утренний воздух. Глубоко, до боли в ребрах.

Голова прояснилась. Осталась лишь легкая, звенящая тяжесть в затылке.

Ну и что дальше?

Пить дальше? Скучно.

Править городом? Рутина.

Нужен вызов. Нужно что-то, что заставит кровь кипеть не от спирта, а от адреналина.

Взгляд скользнул на север.

Там, за дымкой утреннего тумана, вставали Альпы. Белые пики, острые, как зубы дракона.

Дракон.

Серебряный.

Единственное существо на этом континенте, которое, возможно, видело Трою.

Единственный, кто может понять.

Или убить.

Усмешка тронула потрескавшиеся губы.

Смерть от огня древнего ящера? Красивый финал. Достойный.

Лучше, чем сдохнуть от цирроза или ножа в подворотне.

А если не смерть?

Если союз?

Власть. Абсолютная власть. Огонь и сталь.

Внутри загорелся огонек. Азарт.

Тоска ушла. Её место занял план.

Пора.

Визит вежливости к самому себе окончен.

Резко развернуться. Голова крутанулась, но устояла.

Шаг к двери. Уверенный. Твердый.

Спуск по лестнице был быстрее подъема.

В покоях царил полумрак. Запах «Зеленой Вдовы» еще витал в воздухе, напоминая о ночном безумии.

Подойти к умывальнику. Плеснуть ледяной водой в лицо. Смыть слезы, соль, пыль.

Взгляд в зеркало.

Лицо бледное, осунувшееся. Под глазами тени. Но зрачки сузились. Взгляд снова стал цепким, холодным, расчетливым.

Хищник зализал раны и снова готов к охоте.

Сбросить пропитанную потом сорочку.

Одеваться быстро, по-военному.

Стеганый поддоспешник. Кольчуга — легкая, миланская, двойного плетения. Поверх — простая кожаная куртка, потертая, но прочная.

Никаких мантий. Никакого золота. Сегодня Епископ остался в соборе. В горы едет Виктор Крид.

Меч. Старый, верный бастард. Рукоять легла в ладонь как продолжение руки. Тяжесть успокаивала.

Кинжал Императора — на пояс.

Во внутренний карман, ближе к сердцу — чешую Дракона. Она была теплой. Она звала.

Подойти к столу. Найти чистый лист пергамента.

Окунуть перо в чернила.

Рука не дрожала. Почерк ровный, острый.

'Ганс,

Я уехал проветрить голову. Вернусь с победой или не вернусь вовсе. На время моего отсутствия ты — закон. Изабеллу не обижать, но и к казне не подпускать. Папе скажи, что я ушел в затвор молиться за его грехи. Императору — что ищу философский камень.

Не останавливай домны. Мне понадобится много стали.

В. К.'

Присыпать песком. Оставить на видном месте, прижав кинжалом для бумаги.

Штарк поймет. Он всегда понимает.

Подойти к сундуку с запасами.

Две фляги. Чистый спирт. Самый крепкий.

Если дракон решит дыхнуть огнем, мы выпьем с ним на брудершафт. Или я подожгу ему глотку.

Бросить фляги в седельную сумку.

Выход из комнаты. Коридоры замка были пусты. Стража дремала на постах.

Тенью скользнуть во двор.

Конюшня. Запах сена и навоза. Теплый, живой запах.

Вороной жеребец, по кличке Танатос, встретил тихим ржанием. Он чувствовал настроение хозяина.

Седлать самому. Затянуть подпругу. Проверить стремена.

Животное переступало ногами, чувствуя дорогу.

Вскочить в седло.

Ощущение мощи под ногами. Единение всадника и зверя.

Ворота замка открылись бесшумно — смазаны на совесть.

Стражники вытянулись, но вопросов не задавали. Человек в дорожном плаще, выезжающий на рассвете, мог быть кем угодно. Но взгляд его голубых глаз заставлял молчать.

Выезд на мост.

Солнце уже коснулось шпилей соборов. Город окрасился в золото.

Красиво.

Чертовски красиво.

И все это — моё.

Но этого мало. Всегда мало.

Поворот головы на север.

Дорога лентой уходила вдаль, к синим предгорьям.

Там ждет судьба.

Шпоры коснулись боков коня.

— Пошел!

Танатос рванул с места, высекая искры из брусчатки. Ветер засвистел в ушах, выдувая последние остатки ночной грусти.

Меланхолия осталась на башне вместе с пустой бутылкой.

Впереди была только цель.

И древняя, как мир, жажда большего.

Альпы не знают милосердия. Здесь, на границе мира людей и мира духов, воздух настолько разрежен, что каждый вдох дается с боем, словно легкие набиты битым стеклом. Небесная твердь здесь ближе, но она пуста. Синева выцвела до мертвенной белизны, и солнце, висящее в зените, не грело, а лишь слепило, отражаясь от вечных льдов мириадами игл.

Танатос, вороной жеребец, встал. Его бока ходили ходуном, из ноздрей вырывались клубы пара, тут же оседавшие инеем на морде. Зверь дрожал. Не от холода — под попоной было тепло. От ужаса. Древнего, хтонического ужаса, который пропитал эти скалы. Запах, не ощутимый для человека, но сводящий с ума животное. Запах хищника, стоящего на вершине пищевой цепи.

Спешиться.

Сапоги скрипнули по насту. Снег здесь был твердым, как камень.

Потрепать коня по шее. Шкура мокрая, липкая от страха.

— Ступай, — шепот сорвался с губ и тут же был унесен ветром. — Жди внизу, у границы леса. Если я не вернусь к вечерне, ты свободен.

Жеребец не стал ждать второго приглашения. Он развернулся, едва не поскользнувшись на льду, и рванул вниз, прочь от проклятого места.

Остаться одному.

Перед лицом горы, которая выглядела как застывшая волна черного океана.

Пещера была видна сразу. Рваная рана в теле скалы, источающая не холод, а тяжелое, удушливое тепло. Оттуда тянуло серой — запахом Ада, как сказали бы клирики. Запахом первородного огня, как знали алхимики.

Путь наверх занял вечность. Или всего лишь час. Время здесь текло иначе, замерзая в жилах.

Внутренний карман куртки грел грудь. Чешуя. Она пульсировала, входя в резонанс с тем, что ждало во тьме. Она была ключом, пропуском, меткой.

Рука легла на эфес меча. Привычка. Глупая, человеческая привычка хвататься за кусок железа перед лицом неизбежного.

Вход в пещеру был огромен. Своды терялись во мраке, покрытые копотью, въевшейся в камень за тысячелетия. Под ногами хрустело нечто странное. Не снег. Не гравий.

Наклониться. Поднять горсть.

Кости. Мелкие, раздробленные, обожженные до белизны кости. Горные козлы? Волки? Смельчаки-рыцари?

Неважно. Прах к праху.

Шагнуть под своды.

Темнота навалилась плотным одеялом, но это была живая темнота. Она дышала.

Глубокий, ритмичный звук, похожий на работу кузнечных мехов размером с собор. Вдох… Выдох…

Воздух здесь был сухим, горячим. Он высушивал глаза, драл горло серным привкусом.

Идти вперед.

Свет проникал сюда лишь слабым отблеском, но его хватало, чтобы увидеть.

Пол пещеры был гладким, зеркальным. Вулканическое стекло, рожденное в пламени, способном плавить гранит.

В центре огромного зала возвышался холм.

Серебряный холм.

Он казался грудой драгоценной руды, жилой, вышедшей на поверхность. Но жилы не дышат.

Холм пошевелился.

Шорох чешуи о камень прозвучал как скрежет жерновов, перемалывающих судьбы.

Два глаза открылись во тьме.

Вертикальные зрачки, пылающие расплавленным золотом. В них не было сна. В них была бездна. Древняя, мудрая, бесконечно жестокая.

Дракон лежал, свернувшись кольцами, но его голова, увенчанная короной из шипов, была поднята. Он смотрел на вошедшего не как на врага. Как на пылинку. Как на случайное недоразумение, нарушившее покой вечности.

Остановиться.

Расправить плечи. Сбросить капюшон, позволяя жару опалить лицо.

— Мир тебе, Древний, — голос прозвучал твердо, усиленный эхом. — Я пришел говорить не с мечом, но с…

Дракон не дал договорить.

Ему не нужны были приветствия. Ему не нужен был этикет.

Пасть приоткрылась. Лениво. Едва заметно.

В глубине глотки родилось свечение. Не рыжее пламя костра. Не красное пламя пожара.

Белое. Ослепительно, невыносимо белое сияние звезды.

Инстинкт завопил, требуя бежать, падать, молиться.

Но тело осталось стоять.

— Golgotha, — пронеслось в мозгу.

Удар.

Потока огня не было видно. Воздух просто взорвался. Температура в точке удара мгновенно подскочила до тысяч градусов.

Это был не огонь. Это было дыхание распада.

Плоть не горела. Она исчезала.

Кожа лопнула и испарилась, не успев даже почернеть. Жир вспыхнул факелом, мгновенно выгорая дотла. Кровь вскипела в жилах, разрывая сосуды микроскопическими взрывами пара.

Одежда — шерсть, кожа, лен — стала пеплом раньше, чем нервы успели передать сигнал о боли.

Сталь меча потекла, капая на камень серебряными слезами. Золотой кинжал Императора испарился золотым облаком.

Секунда.

Всего одна секунда абсолютного, очищающего Ада.

На месте человека остался стоять черный, дымящийся остов.

Скелет.

Кости, обугленные, покрытые трещинами, но не рассыпавшиеся. Череп скалился в жуткой улыбке, лишенной губ. В пустых глазницах плясали остатки пламени.

Грудная клетка, пустая, без сердца и легких, светилась изнутри жаром.

Дракон закрыл пасть.

Он выдохнул струйку дыма, удовлетворенно прикрыв глаза.

Тишина вернулась в пещеру. Пахло жареным мясом и озоном.

Прах оседал на пол серым снегом.

Но затем…

Тишину нарушил звук.

Сухой, трескучий щелчок.

Шейные позвонки дернулись. Череп повернулся, чуть наклонившись набок, словно рассматривая своего убийцу.

Дракон замер. Его золотые глаза распахнулись шире, зрачки расширились.

Невозможно.

Мертвые не двигаются. Пепел не восстает.

На черных костях началось движение.

Это выглядело омерзительно. Великолепно.

Из глубины костного мозга, из самой сути материи, проступила красная пена. Она пузырилась, кипела, стремительно густея.

Нити. Тысячи тончайших красных нитей выстрелили из костей, сплетаясь в узлы. Мышцы. Они нарастали на каркас с влажным чавканьем, натягиваясь, как корабельные канаты.

В пустой грудной клетке надулись, как пузыри, новые легкие. Розовые, чистые.

Сердце — сначала сгусток слизи, затем упругий ком — сформировалось за три удара.

Тук.

Тук.

Тук.

Звук биения сердца разнесся по пещере набатом.

Жилы оплели суставы. Нервная сеть вспыхнула, пронизывая тело, принося с собой запоздалую, чудовищную боль. Но крика не было. Голосовые связки еще не сформировались.

Глазные яблоки налились в орбитах, обретая цвет весеннего неба.

И, наконец, кожа. Она накатила волной, закрывая анатомический ужас, запечатывая тело в новую, безупречную оболочку.

Две минуты.

Человек стоял посреди оплавленного камня.

Нагой. Покрытый слизью и паром, исходящим от перегретой плоти.

Но живой.

Виктор сделал глубокий вдох. Воздух со свистом вошел в новые легкие.

Он закашлялся, выплевывая черный сгусток сажи.

Провел ладонью по лицу, стирая слизь.

Наклонился.

Среди пепла и застывших капель металла лежала она. Чешуйка. Потемневшая, но целая.

Он поднял её. Сжал в кулаке.

Выпрямился.

И посмотрел прямо в глаза чудовищу.

— Неучтиво, — голос был хриплым, как скрежет камней, но в нем звучала сталь. — Я пришел как гость, а ты сжег мои одежды. Это был добрый миланский бархат.

Дракон попятился. Огромная туша дрогнула, когти с визгом прочертили борозды на камне.

Существо, не знавшее страха с начала времен, испытало потрясение. Это было нарушение законов природы. Ересь бытия.

— Ты… — голос Дракона прозвучал не ушах, а в голове. Тяжелый, древний, как сама земля. Язык не человеческий, но понятный разуму. — Ты не еси человек. Ты скверна. Мертвец, отвергнутый Адом.

Дракон приподнялся, расправляя крылья. Тень накрыла зал.

— Почему ты не обратился в прах? Пламя мое пожирает даже души.

Виктор сделал шаг вперед. Его босые ноги ступали по горячему стеклу, но он не морщился.

— Моя душа давно сгорела, Змей. Там нечему гореть.

Он развел руками, демонстрируя свою наготу и неуязвимость.

— Я — Виктор Крид. Епископ Вероны. И я пришел предложить тебе Завет.

Дракон зашипел. Струи дыма вырвались из его ноздрей, окутывая голову серым облаком.

— Завет? С червем? С букашкой, которую я могу раздавить одним когтем?

— Попробуй, — спокойно ответил Виктор. — Раздави. Проглоти. Я прорасту сквозь твое чрево, как ядовитый плющ. Я стану твоей болезнью, твоей язвой. Я буду умирать и воскресать внутри тебя, пока ты не взмолишься о смерти.

Глаза ящера сузились. Он был стар и мудр. Он понимал, что угроза не пуста. Вечное несварение — страшная кара для бессмертного.

— Дерзкая тварь, — пророкотал он. — Чего ты алчешь? Жизни? Ты и так не можешь умереть.

— Я алчу Власти. И Порядка.

Виктор подошел ближе. Жар от тела дракона был невыносим, но он терпел.

— Земли внизу… Италия… они подобны стаду без пастуха. Бароны грызут друг друга, короли жгут посевы. Хаос. Шум. Бессмыслица.

— Они — скот, — отрезал Дракон. — Скот рожден для заклания.

— Скот рожден, чтобы его стричь, — поправил Виктор. — Но чтобы стричь, нужен страх. Великий страх, который заставит волков поджать хвосты.

Дракон опустил голову. Теперь его морда была на уровне лица человека. Запах серы и древней крови был ошеломляющим.

— И ты мнишь себя пастухом?

— Я — управитель. Но мне нужен бич. Божий Бич.

Виктор поднял руку, указывая на дракона.

— Ты станешь моей Тенью. Моим Мечом, висящим над головами королей. Тебе не нужно жечь города, Аргент. Тебе нужно лишь… быть. Быть угрозой.

Дракон издал звук, похожий на смех обвала в горах.

— Служить? Тебе? Я — Аргент, Пожиратель Звезд, Последний из Рода! Я не служу смертным!

— А золоту? — тихо спросил Виктор.

Слово повисло в воздухе. Тяжелое, манящее.

Глаза дракона вспыхнули ярче.

— Золоту ты тоже не служишь? — продолжил Виктор, чувствуя, что нашел брешь в броне. — Ты спишь на камнях. Твои сокровища разграблены героями прошлых эпох. Ты велик, но ты беден, Аргент.

Дракон замолчал. Это была правда. Герои, проклятые герои, веками таскали из его пещеры все, что блестит, пока он спал.

— Я могу отобрать золото, — прорычал он неуверенно.

— Можешь. Летать. Искать. Жечь. Выковыривать рыцарей из лат, как улиток из раковин. Это труд. Это грязь.

Виктор улыбнулся. Это была улыбка дьявола, заключающего сделку.

— Я предлагаю тебе дань. Десятину десятины. Треть от всего золота, что соберет моя казна. А моя казна будет полна, поверь мне.

— Треть? — дракон задумался. — От скольких?

— От всех. От каждого купца, от каждого графа, от самого Папы Римского. Реки золота, текущие к твоему порогу. Тебе не нужно будет даже поднимать крыло. Просто спать и богатеть.

— Треть… — повторил Дракон. Слово ему нравилось. — И что я должен делать за этот дар?

— Ничего. Просто позволить мне говорить от твоего имени. Объявить, что Верона — под твоим покровительством. Что любой, кто пойдет войной на мои земли — пойдет войной на тебя.

Виктор сделал паузу.

— И иногда… редко… если кто-то окажется слишком глуп, чтобы поверить словам… ты спалишь один легион. В назидание.

Дракон молчал долго. Он смотрел на маленького, голого человека, который не боялся огня.

В этом существе была сила. Не физическая. Сила воли, равная драконьей.

И запах. От него пахло не страхом, а… вечностью. И скукой.

— Ты похож на меня, — вдруг произнес Аргент. — Ты так же одинок.

— Одиночество — цена величия, — кивнул Виктор.

— Хорошо, — дракон поднял голову высоко к сводам. — Да будет Завет. Но слушай меня, Мертвец. Если поток золота иссякнет… если ты обманешь меня хоть на один дукат…

— Я знаю. Ты сожжешь меня. И будешь жечь вечно.

— Именно так.

Дракон протянул вперед лапу. Огромную, с когтями-ятаганами.

Виктор положил свою ладонь на холодную чешую.

— И пришли мне вина, — добавил Аргент, убирая лапу. — Того, крепкого, что жжет глотку. Вода здесь пресная.

— Я пришлю тебе «Северный Дух». Бочку. Каждую луну.

— Ступай. И прикрой свою наготу. Ты выглядишь жалко.

Виктор поклонился. Не низко, но почтительно. Как равному.

Он развернулся и пошел к выходу.

Холод альпийского ветра у входа коснулся новой кожи, но он его не чувствовал.

Внутри горел иной огонь.

Он вышел на свет солнца, щурясь от блеска снегов.

Внизу, у кромки леса, ждал конь.

Внизу ждала Италия.

Внизу ждал мир, который еще не знал, что у него появился новый хозяин. Хозяин, у которого в одной руке крест, а в другой — Дракон.

Виктор усмехнулся. Широко, хищно.

— Ну что ж, господа, — прошептал он ветру. — Вы хотели Страшный Суд? Мы начинаем заседание.