Для тебя бессмертный

Том I

Глава 1Холод Йорка

Тьма.

Плотная, зернистая, давящая на грудную клетку с весом могильной плиты. Воздуха нет. Вместо дыхания — сухая, царапающая горло пустота. Тишина такая абсолютная, что слышен ток крови, замершей в жилах, превратившейся в густой, холодный ил.

Время не имеет значения. Здесь, внизу, его не существует.

Первым возвращается осязание. Нервные окончания, спавшие вечность, вспыхивают болью. Холод. Пронизывающий, сырой холод, пробирающийся сквозь кожу прямо к костям. Спина чувствует неровности камня. Твердого, влажного гранита. Затылок упирается в шершавую поверхность.

Удар.

Сердце, молчавшее годы — или столетия? — делает первый толчок. Гулкий, тяжелый звук, похожий на удар кузнечного молота, обернутого в тряпье. Ребра скрипят от напряжения, расширяясь, чтобы впустить жизнь. Легкие судорожно расправляются, втягивая в себя затхлый смрад замкнутого пространства.

Запах гнили. Запах мокрой земли. Сладковатый аромат разложившихся корней и старой плесени.

Кашель разрывает тишину. Звук хриплый, лающий, вырывается из груди вместе с комьями пыли. Тело содрогается, выгибается дугой. Мышцы, твердые как дерево, наливаются силой, вспоминая свое предназначение. Быть оружием.

Глаза распахиваются.

Во тьме нет света, но зрачки расширяются, занимая почти всю радужку. Сетчатка ловит тепловые отголоски, микроскопические частицы энергии. Радужка вспыхивает бледно-голубым, почти белым свечением. Tapetum lucidum. Взгляд хищника, способного видеть во мраке пещеры.

Склеп. Низкий потолок нависает прямо над лицом. Каменная кладка, скрепленная вековым раствором. Корни деревьев, пробившие камень, свисают с потолка, словно сухие, мертвые пальцы, пытаясь дотянуться до лежащего тела.

В голове — звенящая пустота. Ни имени. ни прошлого. Только инстинкты, острые, как бритва. Опасность. Замкнутое пространство. Ловушка.

Нужно выбраться.

Рука поднимается. Движение тяжелое, но лишенное дрожи. Ладонь, широкая, с загрубевшей кожей, упирается в каменную плиту над головой. Пальцы ощупывают стыки. Влажный мох. Слизь. Камень тяжелый, весом в несколько сотен фунтов. Для обычного человека — крышка гроба. Приговор.

Для этого тела — препятствие.

Плечи разворачиваются, упираясь в дно каменного ящика. Ноги, согнутые в коленях, находят опору. Рык зарождается где-то в животе, поднимается к горлу, но не выходит наружу. Звуки не нужны. Нужна сила.

Напряжение.

Мышцы на руках вздуваются узлами, перекатываясь под бледной, испещренной шрамами кожей. На предплечьях и груди проступают темные линии. Руны. Древние, полустертые, вбитые под кожу чернилами, состав которых забыт цивилизацией. Сейчас они наливаются холодом, словно в вены впрыснули жидкий азот. Кожа вокруг них натягивается, светлеет.

Скрежет.

Камень поддается. Нехотя, со стоном трущейся породы о породу. Плита сдвигается на дюйм. Сверху сыплется земля, мелкие камешки, сухие листья. Порыв воздуха — свежего, влажного, пахнущего дождем — ударяет в лицо. Этот запах бьет по сознанию сильнее, чем боль. Запах мира живых.

Еще усилие. Суставы хрустят, выдерживая нагрузку, способную сломать хребет лошади. Плита с грохотом отлетает в сторону, врезаясь в стену кургана. Земляной свод над головой осыпается, открывая серый провал.

Свет. Тусклый, свинцовый, режущий глаза.

Руки хватаются за края ямы. Корни, земля, грязь забиваются под ногти. Подтягивание. Рывок. Тело вылетает из могилы, падая на колени в высокую, мокрую траву.

Дождь.

Он идет стеной. Холодные, колючие струи секут голую спину, смывая могильную пыль, но не в силах смыть въевшийся запах смерти. Вода стекает по лицу, попадает на потрескавшиеся губы. Вкус железа и торфа.

Человек — или то, что выглядит как человек — медленно поднимается с колен. Движение плавное, слитное. Никаких лишних рывков. Никакого переминания с ноги на ногу. Абсолютная статика. Он замирает, превращаясь в часть пейзажа. Скала среди вереска.

Рост огромный. Фигура возвышается над пустошью, как древний менгир. Плечи развернуты так широко, что кажутся деформацией скелета. Шея — бычья, мощная, переходящая в затылок без видимого изгиба. Волосы — спутанная пакля цвета грязной соломы, торчат клочьями, облепленные землей.

Взгляд голубых глаз сканирует горизонт.

Йоркширские пустоши. Бесконечное море серого и бурого. Вереск, прибитый ветром к земле. Низкое небо, затянутое тяжелыми тучами, готовыми упасть на голову. Холм, на котором он стоит — древний курган. Разрытая земля чернеет раной на теле холма.

Одежда — лохмотья. Остатки туники, истлевшие штаны, превратившиеся в набедренную повязку. Босые ноги утопают в грязи. Холод должен быть невыносимым, смертельным для любого, кто пролежал в земле столько времени. Но дрожи нет. Кожа лишь слегка посинела, покрывшись мурашками, но внутри горит печь. Регенерация запускает метаболизм, сжигая запасы организма с бешеной скоростью.

Голод.

Он приходит внезапно. Дикий, скручивающий желудок спазм. Тело требует топлива. Мяса. Хлеба. Чего угодно. Голод заставляет ноздри раздуваться, втягивая воздух, разделяя его на составляющие.

Запах мокрой овечьей шерсти. Где-то далеко, на востоке.

Запах дыма. Тлеющий торф. Очаг.

Запах металла. Не руды, а кованого железа.

Голова медленно поворачивается к источнику запаха дыма. Движение сопровождается звуком.

Хр-р-рясь.

Шейные позвонки встают на место. Звук сухой, громкий, неестественный в шуме дождя. Будто кто-то наступил на сухую ветку в лесу. Голова наклоняется влево, затем вправо. Глаза на мгновение закатываются, снова вспыхивая тем самым жутким внутренним светом, прежде чем вернуться к ледяной голубизне.

Память по-прежнему молчит. Кто этот гигант? Воин? Преступник? Король древности? Имена стерты. Языки забыты, хотя гортань помнит вибрации речи. Осталось только понимание физики мира. Гравитация. Боль. Смерть.

И желание выжить.

Взгляд падает на собственные руки. Огромные, лопатообразные ладони. На костяшках — старые, белые шрамы. На правом запястье — след от кандалов, давно заживший, но оставивший вмятину. Под слоем грязи на левом предплечье просвечивает руна. Беркана? Турисаз? Смысл ускользает, оставляя лишь ощущение тяжести и долга.

Внизу, в долине, сквозь пелену дождя виднеются очертания. Каменные стены. Башни. Дым поднимается оттуда, смешиваясь с туманом. Город. Там есть еда. Там есть одежда.

Ноги делают первый шаг. Ступня, широкая и плоская, вдавливается в размокший грунт, оставляя глубокий след, который тут же заполняется водой. Мышцы ног пружинят. Тело, несмотря на габариты, двигается бесшумно. Ни хруста ветки, ни шелеста травы. Только тяжелое, ритмичное дыхание.

Ветер усиливается, бросая в лицо пригоршни ледяной крупы. Природа словно пытается загнать мертвеца обратно в могилу. Не пустить. Предупредить мир.

Игнорирование.

Фигура начинает спуск с кургана. Шаг ускоряется. Движения становятся увереннее. Кровь разгоняется по жилам, смывая остатки оцепенения. Каждый шаг — это возвращение. Каждый вдох — присвоение этого воздуха.

У подножия холма — ручей. Вода бурлит, мутная от дождя. Гигант падает на колени, не заботясь о грязи. Лицо погружается в ледяной поток. Жажда такая же сильная, как и голод. Глотки жадные, большие. Вода имеет вкус глины и опавших листьев, но это лучшая влага в мире.

Отражение в воде дрожит, разбивается каплями дождя. На секунду оттуда смотрит чудовище. Грубое лицо, словно вытесанное из гранита плохим скульптором. Тяжелая челюсть, способная перегрызть глотку. Глубоко посаженные глаза, в которых нет ничего человеческого. Ни страха, ни жалости, ни надежды. Только холодная, расчетливая пустота.

Вода смывает грязь с лица, обнажая новые шрамы. Один, длинный и зазубренный, пересекает щеку. Другой — над бровью. История битв, записанная на плоти.

Подъем. Вода стекает с бороды и коротко остриженных волос. Тело выпрямляется во весь рост. Взгляд фиксируется на далеких огнях города.

Цель определена.

Путь через вереск долог. Колючие кусты царапают голые ноги, но кожа слишком грубая, чтобы чувствовать такие мелочи. Дождь превращает землю в болото, но ноги находят твердую опору там, где другой бы поскользнулся. Инстинкт ведет по тропам, которых не видно глазу. Звериные тропы. Оленьи следы.

Впереди, за пеленой дождя, слышится блеяние. Стадо. Живое тепло. Желудок сводит спазмом, болезненным и требовательным. Овца. Это мясо. Это жизнь.

Но разум — та часть, что просыпается медленнее тела — одергивает. Нельзя. Не здесь. Если убить сейчас, придут люди с собаками и железом. Сил пока мало. Оружия нет. Бросаться на стадо — удел волка, а не воина.

Воин ждет. Воин терпит.

Тропа выводит к одинокому дереву. Старый, узловатый вяз, согнутый ветрами. Под ним — сухое пятно. Можно переждать. Можно закрыть глаза. Но нельзя останавливаться. Статика — это смерть. Движение — это жизнь.

Гигант проходит мимо дерева, даже не замедлив шаг. Рука на ходу срывает толстую ветку. Хруст. Древесина лопается, как спичка. В ладони остается увесистая дубина. Не меч, не топор, но уже что-то. Вес предмета в руке успокаивает. Привычная тяжесть. Баланс проверяется коротким взмахом. Ветка рассекает воздух со свистом. Годится.

Тучи над горизонтом начинают редеть. Серый свет сменяется сумерками. Йорк, или как бы ни называлось это место сейчас, зажигает огни. Крепостная стена, темная и неприступная, маячит впереди. Запах дыма становится отчетливее. К нему примешивается запах жареного мяса, нечистот и мокрого камня.

Запахи цивилизации. Запахи войны.

Внутри что-то шевелится. Смутное воспоминание. Строй солдат. Блеск металла. Крики. Кровь на руках. Много крови. Это не пугает. Это кажется… правильным. Естественным состоянием бытия.

Мир изменился, пока длился сон в кургане. Но суть осталась прежней. Сильные едят слабых. Железо решает споры. Холод убивает тех, кто не находит тепла.

Гигант выходит на дорогу. Размытая колея, разбитая телегами. Грязь чавкает под ногами. Впереди, в сумерках, виднеются фигуры. Люди. Двое или трое. Одеты в серые плащи, капюшоны натянуты на головы. Посохи в руках.

Пастухи. Или разбойники. Разницы нет.

Встреча неизбежна. Сходить с дороги в болото нет смысла. Прятаться — ниже достоинства. Фигура продолжает движение, занимая центр колеи. Дубина в руке опущена, но пальцы сжимают дерево так, что кора трещит.

Люди впереди замедляют шаг. Останавливаются. Замечают огромную, полуголую фигуру, вырастающую из дождя и сумерек. Шепот. Испуганные жесты. Один из них выставляет посох вперед, словно копье.

— Эй! — крик на языке, который звучит грубо, гортанно. Староанглийский. Слова ломаные, но смысл понятен. — Стой! Кто идет? Дьявол или человек?

Гигант не останавливается. Расстояние сокращается. Двадцать шагов. Десять. Пять.

Видны их лица. Страх. Глаза расширены. Они видят шрамы. Видят неестественную бледность кожи. Видят глаза, в которых нет зрачков, только ледяное сияние.

Они пятятся. Один крестится, бормоча молитву. Другой хватается за нож на поясе, но рука дрожит.

Гигант проходит мимо. Не замедляет шаг. Не поворачивает голову. Просто идет сквозь них, как ледокол сквозь тонкий лед. Плечо задевает крайнего пастуха. Тот отлетает в грязь, словно тряпичная кукла, сбитая лошадью. Крик боли. Хруст.

Остальные замирают, боясь дышать.

Гигант продолжает путь. Спина прямая. Походка размеренная. Ему нет дела до этих существ. Они — пыль. Они — фон.

Город ждет. Война ждет.

Зверь вернулся.

Дождь сменяется липкой моросью. Туман, густой и пахнущий болотом, стелется по земле, скрывая овраги и кочки. Ноги ступают по размокшей глине с влажным чваканьем. Холод больше не кусает кожу — он стал частью мира, константой, которую тело приняло и игнорирует. Внутри горит топка метаболизма, требующая топлива.

Голод скручивает внутренности в тугой узел. Желудок посылает в мозг сигналы боли, четкие и ритмичные, как удары молота. Резервы, накопленные за время сна, исчерпаны. Нужна еда. Немедленно.

Впереди, сквозь серую пелену, проступает силуэт. Низкая хижина, сложенная из грубого камня и дерна. Крыша просела, поросла мхом. Из отверстия в центре тянется тонкая струйка дыма. Ветер доносит запах.

Вареная репа. Старое сало. Дым.

Ноздри раздуваются, жадно ловя молекулы жира в воздухе. Рот наполняется слюной. Инстинкты вопят: «Убей и возьми». Разум, холодный и расчетливый, гасит этот импульс. Убийство привлечет внимание. Внимание — это погоня. Погоня — трата энергии. Обмен выгоднее грабежа. Пока что.

Шаги замедляются у покосившегося плетня. Во дворе грязь по колено. Худая коза, привязанная к колышку, шарахается в сторону, натягивая веревку. Ее блеяние срывается на визг. Животные чувствуют хищника раньше людей.

Дверь хижины — сколоченные доски, завешенные шкурой — приоткрывается. На порог выходит старик. Сгорбленный, лицо похоже на печеное яблоко, в руках — вилы. За его спиной мелькает тень. Женщина. Или подросток.

— Уходи! — крик скрипучий, наполненный страхом. Староанглийский диалект. Грубый, каркающий, понятный на уровне костей. — Здесь нечего брать! Мы заплатили налог!

Гигант замирает. Полная статика. Ни дыхания, ни движения глаз. Только вода стекает по широким плечам, смывая кладбищенскую землю. Вид полуголого великана с дубиной в руке заставляет старика отступить на шаг, но вилы он не опускает. Железо ржавое, но острое.

Взгляд голубых глаз сканирует угрозу. Вилы — дистанция полтора метра. Удар в живот или шею. Парировать дубиной, шаг вперед, сломать кисть, удар коленом в грудь. Смерть за две секунды.

Слишком просто.

Гигант медленно разжимает пальцы. Дубина падает в грязь с глухим шлепком. Ладони поднимаются вверх, демонстрируя пустые руки. На левом предплечье темнеет вязь рун, сейчас спокойных, не светящихся.

— Еда, — голос звучит впервые за столетия. Связки, отвыкшие от речи, выдают звук, похожий на скрежет камней в камнепаде. Слово древнее, почти забытое, но правильное.

Старик моргает. Вилы чуть опускаются.

— Ты кто? Дезертир? Норманн?

— Еда, — повтор. Тон не просящий. Констатирующий факт.

Взгляд перемещается в сторону. У стены хижины лежит куча нерубленых бревен. Топляк, вытащенный из болота. Узловатые, сырые стволы, твердые как железо. Рядом, в колоде, торчит топор. Топорище старое, отполированное ладонями, лезвие со сколами.

Гигант делает шаг к дровам. Старик дергается, выставляя оружие, но пришелец проходит мимо, игнорируя угрозу спиной. Это пренебрежение пугает больше агрессии.

Рука хватает рукоять топора. Пальцы смыкаются. Дерево ложится в ладонь как влитое. Инструмент. Оружие. Продолжение руки.

Рывок. Топор выходит из колоды легко.

Гигант берет самое толстое бревно — комель вяза, который два мужика тащили бы волоком. Поднимает одной рукой. Кладет на колоду.

Взмах.

Воздух рассекается со свистом. Удар. Звук, с которым лезвие входит в дерево, похож на выстрел. Полено разлетается на две ровные половины, отлетая в разные стороны.

Взмах. Удар. Взмах. Удар.

Ритм. Машина заработала. Никаких лишних движений. Только подъем руки, падение стали, треск древесины. Мышцы спины перекатываются под кожей, как живые существа. Шрамы натягиваются. Пар начинает валить от разогретого тела, смешиваясь с дождем.

Старик опускает вилы. Рот приоткрыт. Он видит не человека. Он видит силу, которую нельзя остановить. За пять минут гора дров вырастает втрое. То, на что ушла бы неделя работы больной спины, сделано за время, нужное, чтобы прочесть «Отче наш».

Последнее полено разлетается в щепки.

Гигант вгоняет топор в колоду. Глубоко. По самую проушину. Топорище вибрирует. Он поворачивается к хозяевам. Дыхание ровное. Ни капли пота, только дождевая вода.

Взгляд снова упирается в старика. Затем — на дверь, откуда тянет запахом похлебки.

— Еда.

Старик сглатывает. Крестится мелким, суетливым жестом. Кивает на дверь.

— Заходи… Божий человек. Или кто ты там есть.

Внутри темно и душно. Очаг посреди земляного пола чадит, выедая глаза. Тепло ударяет в лицо плотной волной. Тело реагирует мгновенно — кожа начинает покалывать, кровь приливает к конечностям.

За грубым столом сидит женщина. Молодая, но с лицом, серым от усталости. В руках — младенец, завернутый в тряпье. Она прижимает его к себе, глядя на вошедшего гиганта с ужасом загнанной лани.

Гигант не смотрит на нее. Его интересует только котел над огнем.

Старик суетится, достает глиняную миску. Черпает варево. Густая, серая каша из репы, ячменя и кусков сала. Запах, который в другой жизни показался бы тошнотворным, сейчас кажется амброзией.

Миска с стуком ставится на стол. Рядом ложится кусок хлеба — черствого, с примесью отрубей и песка.

Гигант садится. Лавка под ним жалобно скрипит, прогибаясь. Он не берет ложку. Рука хватает хлеб, разламывает его. Кусок отправляется в рот. Челюсти работают мощно, перемалывая жесткую корку. Вкус зерна. Вкус жизни.

Миску он подносит к губам и пьет прямо через край. Горячее варево обжигает глотку, падает в желудок тяжелым, сытным комом. Тепло разливается по венам. Боль голода отступает, сменяясь тупой, сытой тяжестью.

Старик и женщина наблюдают из угла. Шепчутся.

— … руны на руках… видел? — шепот старика едва слышен. — Древние. Как на камнях в долине.

— Он не говорит, — отвечает женщина. — Немой?

— Зверь. Ты видела, как он рубил? Топор легче пера в его руке.

Гигант слышит каждое слово. Слух, обостренный регенерацией, выхватывает звуки даже сквозь треск огня. Язык понятен. Интонации понятны. Страх. Благоговение. Отвращение.

Он ставит пустую миску на стол. Осматривает помещение. Взгляд цепляется за старый шерстяной плащ, брошенный на лавку у стены. Изъеденный молью, грязный, но теплый.

Встает. Подходит к плащу.

Старик дергается, но молчит. Плата за дрова была щедрой, но плащ — это лишнее. Однако спорить с горой мышц никто не решается.

Рука берет ткань. Грубая шерсть царапает пальцы. Гигант накидывает плащ на плечи. Ткань едва сходится на груди, но спину закрывает. Тепло сохраняется. Это главное.

Он поворачивается к выходу. Ни «спасибо», ни кивка. Сделка завершена. Работа — еда. Тепло — молчаливое согласие не убивать. Честный обмен.

У двери он замирает. Взгляд падает на младенца. Маленький сверток в руках женщины. Ребенок не плачет. Смотрит. Глаза черные, блестящие.

В голове вспыхивает образ. Другое лицо. Смех. Запах цветов. Боль.

Виктор — имя всплывает в сознании, как пузырь воздуха со дна болота — мотает головой. Хруст позвонков. Резкий, сухой щелчок. Женщина вздрагивает, прижимая ребенка сильнее.

Наваждение спадает.

Толчок двери. Холодный воздух снова бьет в лицо, но теперь он не страшен. Есть топливо. Есть укрытие для тела.

Снаружи дождь стих. Ветер разрывает тучи, открывая полоску бледного, холодного неба. Вдали, на горизонте, чернеют башни Йорка.

Там люди. Там железо. Там война. Король собирает войско. Глашатаи кричали об этом на дорогах, в памяти всплывают обрывки фраз, услышанных пока он шел. Крестовый поход. Иерусалим. Золото. Прощение грехов.

Грехи не нужны. Золото бесполезно. Но война — это среда обитания. Единственное место, где чудовище может спрятаться среди людей.

Ноги снова месят грязь. Шаг широкий, размеренный. Плащ развевается за спиной серым крылом. Руны на руках начинают тускло пульсировать, реагируя на приближение к скоплению смертей.

Йорк близко.

Идти осталось недолго. Обувь. Нужна обувь. Босые ступни дубеют, но это временно. В городе найдется мертвец с подходящим размером ноги. Или живой, которому сапоги уже не понадобятся.

Странник улыбается. Улыбка выходит кривой, жуткой, обнажая крепкие желтоватые зубы. Губы трескаются, выступает капля крови. Он слизывает её. Соленая.

Жизнь продолжается. Путь только начался.

Город Йорк встречает не колокольным звоном, а вонью.

Запах ударяет в лицо плотной, удушливой волной за полмили до ворот. Смесь человеческих испражнений, гнилой рыбы с реки Уз, угольной гари и дубленой кожи. Воздух здесь не движется. Он висит над узкими улицами тяжелым серым куполом, пропитанным дыханием тысяч людей и животных.

Стены города — темный известняк, влажный от бесконечной мороси. Зубцы на вершинах напоминают гнилые зубы в пасти черепа. У ворот толчея. Телеги, груженные бочками и сеном, месят колесами грязь, превращая дорогу в черное месиво. Крики возничих, мычание быков, плач детей.

Людской поток втягивается в каменную арку, как вода в сток.

Гигант в старом плаще вливается в эту реку. Его не останавливают стражники. Им нет дела до бродяг, если те не несут оружия. Алебарды стражи лениво перегораживают путь лишь торговцам, с которых можно стрясти пошлину. Нищих и оборванцев пропускают. Мясо нужно городу. Мясо нужно королю.

Улица за воротами сужается. Дома нависают над головой, почти соприкасаясь крышами. Вторые этажи выступают над первыми, закрывая небо. Темно. Тесно. Грязь под ногами стала жиже, чернее. В ней плавают очистки, щепки, дохлые крысы.

Виктор идет по центру. Толпа инстинктивно расступается. Люди чувствуют массу движущегося тела, даже не глядя. Плечо в плечо. Толчок. Кто-то матерится, оборачивается, видит лицо гиганта и давится словами. Взгляд ледяных глаз не обещает ничего, кроме переломов.

Шум.

Он везде. Стук молотков, звон металла, пьяные вопли из таверн, лай собак. Этот хаос звуков бьет по ушам, отвыкшим от цивилизации. Но мозг быстро отсекает лишнее, вычленяя угрозы. Лязг стали справа — кузница. Свист кнута слева — погонщик. Тяжелые шаги патруля впереди.

Центральная площадь.

Здесь пространство распахивается. Мощеная камнем площадь забита людьми. В центре — деревянный помост, наспех сколоченный из свежих досок. На нем — штандарты. Красные львы на золотом поле. Флаги мокнут под дождем, обвисают тяжелыми тряпками.

На помосте стоит человек. Глашатай. Толстый, в богатом, но забрызганном грязью камзоле. Его лицо красно от натуги.

— … Именем Ричарда, Короля Англии, Герцога Нормандии и Аквитании! — голос сорванный, хриплый, но усиленный луженой глоткой. — Господь призывает сынов своих! Гроб Господень осквернен неверными! Саладин топчет святыни копытами своих коней!

Толпа гудит. Кто-то крестится, кто-то плюет.

— Король дает серебро! — продолжает глашатай, звеня мешочком. — Король дает прощение грехов! Каждый, кто примет крест, очистится от скверны! Убийцы, воры, должники — трон прощает все, если меч послужит Богу!

Прощение.

Виктор стоит в задних рядах, возвышаясь над головами зевак. Слово не цепляет. Грехи — это прошлое, а прошлого нет. Но слово «серебро» и запах, идущий от полевых кухонь, расставленных у стены ратуши, имеют вес.

Запах гороха и свинины.

Рядом с помостом — длинные столы. За ними сидят писцы и военные. Сержанты в кольчугах и стеганых поддоспешниках ходят вдоль очередей, оценивая товар. Товар — это люди. Крестьяне с вилами, городские пьяницы, младшие сыновья без наследства, беглые преступники. Сброд.

Виктор движется к столам.

Очередь перед ним редеет. Какой-то щуплый паренек пытается доказать писарю, что ему есть шестнадцать. Сержант грубо толкает его в сторону:

— Следующий! Мясо нужно крепкое, а не жилы.

Гигант делает шаг вперед. Тень падает на стол писаря.

Писарь, лысый человек с чернильным пятном на носу, поднимает голову. Его глаза расширяются. Он задирает голову все выше и выше, пока не встречается взглядом с Виктором.

Тишина вокруг стола сгущается. Сержант, стоявший рядом и жевавший щепку, замирает. Он медленно вынимает щепку изо рта, сплевывает на брусчатку.

— Эка махина, — тихо произносит сержант. Его нос сломан, уши похожи на пельмени. Бертран. Опытный пёс войны. — Откуда вылез, здоровяк? Из преисподней?

Виктор молчит. Руки висят вдоль тела.

— Имя? — скрипит пером писарь.

— Виктор.

Голос звучит как камнепад в ущелье. Громко. Низко. Без интонации.

— Фамилия? Откуда родом? Чей вассал?

Молчание.

Бертран хмыкает, обходя гиганта по кругу. Хлопает ладонью по спине, проверяя ширину плеч. Рука тонет в складках старого плаща, но под ним чувствуется камень мышц.

— Пиши «Бродяга», — бросает сержант писарю. — Или «Немой». Какая разница. Этот стоит троих.

Писарь царапает пергамент.

— Оружие есть? — спрашивает Бертран, вставая перед Виктором. Он дышит перегаром и чесноком.

Отрицательный жест головой. Хруст шеи.

Бертран щурится. Этот звук ему знаком. Так хрустят кости перед тем, как сломаться. Но в глазах рекрута нет вызова. Только ожидание.

— К интенданту, — машет рукой сержант. — Получишь гамбезон и тесак. В строй к лучникам пока, таскать щиты. Лук ты все равно сломаешь.

Виктор протягивает руку. Ладонь раскрыта.

— Еда.

Бертран ухмыляется, обнажая гнилые пеньки зубов. Достает из поясного кошеля монету. Серебряный пенни. Бросает.

Виктор ловит монету в воздухе. Движение смазанное, слишком быстрое для таких габаритов. Серебро исчезает в кулаке.

— Пожрать дадут в казарме. Иди.

Интендантская палатка — навес у стены собора. Здесь пахнет сыростью, затхлой тканью и оружейным маслом. Горы тряпья свалены прямо на земле. Пирамиды копий, связки шлемов.

Интендант, тощий старик с бельмом на глазу, смотрит на нового рекрута с тоской.

— На тебя размеров не шьют, оглобля, — бормочет он, роясь в куче одежды. — На вот. Сняли с кузнеца, которого лошадь зашибла.

В руки Виктора летит сверток. Гамбезон — стеганая куртка, набитая паклей и конским волосом. Ткань грубая, грязно-бежевого цвета. На груди — темное, бурое пятно. Засохшая кровь. Дыра аккуратно заштопана грубой ниткой.

Виктор разворачивает одежду. Подносит к лицу.

Запах.

Пот. Страх. Моча. И старая, сладковатая кровь. Человек умер в этом. Умер в боли. Ткань помнит агонию.

Для Виктора это не имеет значения. Это просто слой защиты. Толстая ткань задержит стрелу на излете, смягчит удар дубины.

Он сбрасывает старый плащ на землю. Холодный воздух касается кожи, покрытой шрамами. Стоящие рядом рекруты отшатываются, увидев руны и рубцы на торсе. Шепот бежит по рядам: «Варвар… Язычник… Убийца».

Виктор натягивает гамбезон. Ткань трещит в плечах, но выдерживает. Рукава коротки, едва доходят до локтей, но грудь закрыта. Теснота привычна. Словно вторая кожа, которая всегда немного мала.

— Оружие! — рявкает интендант.

На прилавок падает фальшион. Тяжелый тесак с широким лезвием, расширяющимся к концу. Грубая работа, дешевое железо. Рукоять обмотана кожей.

Виктор берет оружие. Баланс смещен к острию. Рубящий удар будет страшным. Колоть им нельзя. Только рубить. Как мясо.

Пальцы сжимают рукоять. Кожа скрипит. Рука вспоминает тяжесть стали мгновенно. Мышечная память, древняя, как сами кости.

— Следующий!

Виктор отходит в сторону. У стены, под навесом, стоят котлы. Полевая кухня.

Он подходит к раздатчику. Тот, не глядя, плескает в деревянную миску черпак похлебки. Густая жижа, кусок жирного мяса, хлебная корка.

Виктор садится прямо на землю, у стены собора. Рядом — другие солдаты. Кто-то точит нож, кто-то играет в кости, кто-то молится.

Он ест.

Быстро. Механически. Ложка не нужна. Он пьет через край, вылавливая куски мяса пальцами. Вкус не важен. Важны калории. Энергия. Тело впитывает еду, как сухая губка воду. Желудок перестает болеть, наливаясь тяжестью.

Вокруг шум. Громкие разговоры о походе, о сарацинском золоте, о бабах в далеких землях.

— Слышал, у них бабы в шелках ходят, а под шелком — ничего, — гогочет рыжий парень с рябым лицом, сидящий рядом. — И кожа как молоко с медом.

— Ага, только евнухи с кривыми саблями тебе яйца отрежут раньше, чем ты подойдешь, — отвечает другой, постарше.

Смех.

Виктор не смеется. Он доедает хлеб, собирая крошки с ладони. Глаза смотрят поверх голов, на серые стены Йорка.

Он внутри. Он часть стаи. Теперь есть цель. Идти на восток. Убивать тех, на кого укажут. Получать еду.

Просто. Понятно.

Рядом садится кто-то мелкий. Тень падает на сапоги (которых у Виктора пока нет, босые ноги в грязи).

— Эй, здоровяк, — голос тонкий, быстрый. — Ты ту монету… серебро сержанта… спрячь лучше. Тут крыс много.

Виктор медленно поворачивает голову.

Рядом сидит паренек. Тощий, жилистый. Лицо острое, нос дергается, как у грызуна. Глаза бегают. Руки постоянно в движении — теребят край рубахи, крутят какую-то щепку.

— Я Жан, — парень шмыгает носом. — Но зовут Крысой. Не обижаюсь. Полезно быть крысой, когда коты дерутся.

Виктор смотрит на него. Сканирует. Угрозы нет. Слабость. Хитрость. Страх.

— Сапоги бы тебе, — продолжает Жан, кивая на ноги гиганта. — У меня есть… на примете. Один тут помер от лихорадки утром. Размер как раз на медведя. Покажу? За долю малую.

Виктор молчит секунду. Затем кивает. Один раз.

— Веди.

Жан расплывается в щербатой улыбке.

— Сработаемся, здоровяк. Ты большой, я быстрый. В Святой Земле такие нужны. Там жарко, говорят. И демоны водятся.

Виктор встает. Гамбезон натягивается на плечах. Он смотрит на Жана сверху вниз.

— Демоны везде, — произносит он тихо.

И они идут в глубь лагеря, туда, где пахнет болезнью и где можно найти обувь мертвеца. Йорк накрывает ночь, но огни костров только разгораются, освещая путь на войну.

Казарма — это не дом. Это брюхо больного зверя, набитое телами.

Длинный деревянный барак, реквизированный склад шерсти. Окна заколочены досками, щели заткнуты соломой, но сквозняк все равно гуляет по полу, шевеля пыль. Воздух здесь можно резать ножом. Он густой, теплый и вонючий. Смесь запахов сохнущих портянок, немытых пахов, прокисшего эля и дешевого табака.

Вдоль стен — нары, сбитые из грубых досок. На них, вповалку, лежат люди. Кто-то спит, издавая булькающие звуки. Кто-то стонет во сне, переживая прошлые или будущие битвы. Кто-то просто лежит, глядя в темноту потолка, где копошатся пауки.

Виктор сидит в углу.

Под ним — охапка гнилой соломы, кишащая насекомыми. Вши. Блохи. Мелкие, жадные твари, чувствующие свежую кровь. Они ползают под гамбезоном, кусают кожу, оставляя зудящие волдыри. Обычный человек уже изодрал бы себя в кровь ногтями.

Виктор не шевелится.

Абсолютная статика. Руки лежат на коленях, расслабленные и тяжелые, как кузнечные молоты. Дыхание едва заметно. Он не чешется. Нервная система регистрирует укусы — короткие вспышки раздражения — но мозг блокирует рефлекс. Зверь в засаде не отвлекается на москитов.

В центре барака, вокруг перевернутой бочки, горит сальная свеча. Желтый, дрожащий огонек выхватывает из полумрака лица. Круг игроков.

Кости стучат по днищу бочки. Сухой, резкий звук. Клац-клац.

— Шесть и пять! — визгливый голос. Жан «Крыса». — Плати, лысый! Святой Петр сегодня играет моей рукой!

Сидящий напротив — здоровенный детина с рябым лицом и бычьей шеей — сплевывает на пол. Слюна густая, коричневая.

— Ты мухлюешь, ублюдок, — рычит Рябой. — У тебя кости с наливом. Я видел, как ты их крутил.

— Обижаешь! — Жан прижимает руки к груди, звеня амулетами на шее. — Чистая удача! Божий промысел! Спроси кого хочешь!

Рябой тянется через бочку. Его рука, широкая и грязная, хватает Жана за воротник. Ткань трещит. Жан пищит, дрыгая ногами, но вырваться не может.

— Верни монеты, крысеныш, или я выдавлю тебе глаза и заставлю их сожрать.

Вокруг смеются. Никто не вмешивается. Драка — это развлечение. Скука в казарме страшнее смерти, и любая кровь веселит.

Виктор в углу медленно поворачивает голову.

Хруст.

Звук позвонков перекрывает гомон. Смех стихает. Один за другим солдаты поворачиваются к темному углу. Свеча едва добивает туда светом, выхватывая лишь бледное пятно лица и ледяной блеск глаз.

Виктор смотрит на Рябого. Не моргает. Не хмурится. Взгляд пустой, сканирующий. Он смотрит не в глаза, а на точку на горле, чуть выше кадыка. Туда, куда входит палец, чтобы сломать хрящ.

Рябой чувствует этот взгляд. Кожа на затылке холодеет. Хватка на воротнике Жана ослабевает. Животный инстинкт, древний страх перед хищником, шепчет: «Не трогай».

— Черт с тобой, — бурчит Рябой, отталкивая Жана. — Подавись. Но в следующий раз буду следить за твоими пальцами, мелкая дрянь.

Жан падает на солому, поправляя одежду. Его глаза быстро стреляют в сторону темного угла. Кивок. Едва заметный, благодарный.

Виктор отворачивается. Интерес потерян. Угроза миновала. Статика возвращается.

Утро приходит не с солнцем, а с пинком.

Дверь барака распахивается ударом ноги. Сержант Бертран стоит в проеме, силуэт на фоне серого, дождливого неба. В руках — палка.

— Подъем, мясо! — рев сержанта будит лучше трубы. — Хватит пердеть в солому! Король не платит за сон!

Солдаты вскакивают, сонные, злые, чешущиеся. Суматоха. Поиск сапог, ругань, толчки.

Виктор встает плавно. Он уже одет. Он не раздевался. Гамбезон стал частью тела. На ногах — сапоги, добытые Жаном. Старые, с чужой ноги, но крепкие.

Бертран идет вдоль строя, тыкая палкой в грудь солдатам.

— Ты — к пикинерам. Ты — на кухню, картошку чистить, рожа слишком тупая для меча. Ты… — палка упирается в грудь Виктора.

Сержант поднимает голову. Ему приходится задирать ее высоко. Виктор смотрит вниз, бесстрастно.

— А ты, оглобля… — Бертран жует губу. — Лука у тебя нет. Мечом махать в строю — своих порубишь. Сила есть, ума не надо. К лучникам. Будешь носильщиком.

Смешок в строю. Носильщик — должность для мулов или калек. Таскать связки стрел, запасные тетивы, колья для защиты от конницы. Работа тяглового скота.

Виктор не реагирует. Гордость — человеческое понятие. Работа есть работа.

Двор казармы. Дождь, как всегда. Грязь чавкает под ногами.

У телег суетятся интенданты. Грузят припасы. Лучники, элита в кожаных куртках, проверяют тисовые луки, смазывая их жиром от влаги.

— Эй, ты! — кричит капрал лучников, жилистый валлиец с отсутствующим ухом. — Сюда!

Перед телегой лежат связки кольев. Дубовые бревна, заостренные с двух концов, окованные железом. Ими огораживаются от рыцарской конницы. Тяжелые. Обычный солдат берет два, кряхтя и сгибаясь.

— Грузи на телегу, — командует капрал.

Виктор подходит. Наклоняется.

Рука хватает связку — пять кольев, стянутых веревкой. Вес — около ста фунтов.

Рывок.

Связка взлетает в воздух, как пучок соломы. Виктор кладет ее на плечо. Не сгибается. Позвоночник прямой, как мачта.

Вторая рука берет вторую связку. Еще сто фунтов.

Валлиец давится яблоком, которое жевал.

Виктор идет к телеге. Ноги глубоко уходят в грязь, но шаг не замедляется. Он несет груз, под которым сломался бы мул, с пугающей легкостью. Дыхание ровное. Лицо каменное.

— Еще, — говорит он, сгрузив колья.

Капрал моргает.

— Еще… да. Бери вон тот ящик. Стрелы.

Ящик с оперенными стрелами. Громоздкий, неудобный. Двое солдат тащат такой за ручки, матерясь на каждом шагу.

Виктор подхватывает ящик. Прижимает к груди, как ребенка. Идет.

Вокруг начинают собираться зрители. Солдаты толкают друг друга локтями, указывая на гиганта.

— Смотри, как прет.

— Жилы лопнут.

— Не, это не человек. Это голем. Жид его сделал из глины, говорю вам.

Виктор не слышит. Он вошел в ритм. Взять. Поднять. Нести. Положить. Цикл. Простое, понятное действие. Мышцы наливаются горячей кровью, приятно гудят. Руны под рукавами гамбезона теплеют. Труд глушит мысли. Труд убивает время.

К нему подбегает Жан. В руках у него какой-то мешок, явно украденный.

— Ты даешь, здоровяк! — шепчет Крыса, семеня рядом. — Сержант уже поставил на тебя два шиллинга в споре с кузнецом. Говорит, ты поднимешь наковальню.

Виктор ставит очередной ящик. Поворачивается к Жану.

— Вода.

Жан кивает, мгновенно исчезает и появляется через минуту с бурдюком. Виктор пьет, не касаясь губами горлышка. Вода теплая, затхлая, но жажда утолена.

— Мы отплываем завтра, — говорит Жан, глядя на сборы. Его лицо на миг теряет плутоватое выражение, становится старым и усталым. — В Дувр. А там — море. Я боюсь моря, Виктор. Там негде спрятаться.

Виктор вытирает рот тыльной стороной ладони. Смотрит на серые тучи, ползущие с востока.

— Море — это просто вода, — произносит он. — Вода и глубина.

Он берет следующую связку кольев.

Сзади, у ворот, слышится шум. Пьяные крики. Драка. Обычное дело перед походом. Страх выливается в агрессию.

Виктор замирает на секунду, прислушиваясь. Звук удара кулака по лицу. Звук падающего тела.

Его это не касается. Пока.

Он продолжает работать. Машина для переноски тяжестей. Спящий Бог Войны, работающий грузчиком, пока история готовит для него настоящую сцену.

Ночь опускается на Йорк. Завтра — дорога. Завтра — начало конца привычного мира.

Таверна «Слепой Мельник» у самых доков — не место для отдыха. Это преддверие чистилища.

Дверь, обитая железом, распахивается от удара плечом. Внутрь врывается клуб пара и ледяного ветра, смешиваясь с густым, табачным чадом зала. Шум ударяет по ушам стеной: рев сотни глоток, стук кружек, визг служанок, фальшивая трель лютни, которую никто не слушает.

Виктор входит.

Пригибается, чтобы не задеть притолоку. Гамбезон промок насквозь. Ткань потяжелела, впитала влагу йоркширского дождя, пахнет псиной. Холод пробрался внутрь, остужая мышцы, делая движения тягучими. Телу нужно тепло.

Взгляд сканирует помещение.

Полумрак, разрезанный лучами от сальных факелов. Столы забиты телами. Солдаты, матросы, портовые шлюхи. Красные, потные лица. Рты, разинутые в крике или смехе. Зубы гнилые, глаза шальные. Здесь пьют, как в последний раз. Для многих это правда. Завтра — море. Послезавтра — война.

В дальнем конце зала — очаг.

Огромный, каменный зев, в котором ревет огонь. Пламя лижет черные от сажи стены. Жар чувствуется даже у порога. Это цель.

Но путь прегражден.

У самого огня, заняв лучший стол, сидит компания. Пятеро. Ландскнехты, судя по разномастным доспехам и широким шляпам с перьями. Наемники. Люди, продающие смерть за золото. Они громче всех. Жрут жареное мясо, бросая кости на пол. Лапают визжащую девку.

В центре — гигант. Не такой высокий, как Виктор, но шире в поясе. Гора жира и мяса, обтянутая бычьей кожей. Лицо — красный блин с маленькими, злобными глазками. Шрам через весь лоб.

Виктор начинает движение.

Он идет сквозь толпу, как баржа сквозь камыш. Люди отлетают в стороны. Кто-то пытается возмутиться, хватается за нож, но, увидев спину проходящего, умолкает. Инстинкт самосохранения в тавернах работает быстрее разума.

Шаг. Еще шаг.

Пространство перед очагом. Жар обжигает лицо, высушивая влагу на коже. Приятно. Мышцы расслабляются. Руны на руках наливаются теплом.

Наемники замечают чужака.

Разговоры за столом стихают. Красный гигант — его зовут Грут, или Грат, имя не важно, важна масса — медленно поворачивает голову. В руке — оловянная кружка размером с ведро.

— Ты заблудился, жердь? — голос Глaваря гулкий, булькающий жиром. — Места заняты. Проваливай к параше.

Смех. Свита поддерживает вожака. Девка на коленях хихикает, глядя на мокрого, мрачного пришельца.

Виктор не отвечает. Он смотрит на огонь. Ему нужно тепло. Стол мешает. Люди мешают.

Он делает шаг вперед. Рука тянется к пустой табуретке у края огня. Просто сесть. Просто высохнуть.

Удар.

Кружка летит в голову. Тяжелый оловянный снаряд, пущенный умелой рукой. Виктор чуть склоняет голову. Кружка пролетает в дюйме от уха, врезается в стену. Эль брызжет пеной.

Теперь тишина накрывает и соседние столы. Таверна замирает. Все любят драки. Особенно когда дерутся большие звери.

Главарь встает. Скамья с грохотом отлетает назад. Он огромен. Живот нависает над поясом, но руки толщиной с бревна. В правой руке появляется нож. Длинный, кривой забойный нож.

— Ты глухой? — рычит наемник. — Я сказал — пошел вон!

Виктор медленно переводит взгляд с огня на человека.

Глаза вспыхивают. На секунду в полумраке таверны голубая радужка становится белой. Зрачки исчезают.

— Место, — слово падает камнем.

Наемник звереет. Его авторитет под угрозой. Перед своими. Перед девкой.

— Я вырежу тебе печень, ублюдок!

Рывок. Наемник бросается вперед. Нож идет снизу вверх, в живот. Удар подлый, умелый. Рассчитан на то, чтобы выпустить кишки на пол.

Виктор не отступает. Не блокирует.

Шаг навстречу.

Левая рука перехватывает запястье с ножом. Жестко. Пальцы смыкаются стальным капканчиком. Слышен хруст. Негромкий, но отчетливый треск ломающихся костей запястья.

Наемник орет. Нож падает.

Но это только начало.

Правая рука Виктора хватает наемника за горло. Прямо под челюсть. Пальцы вдавливаются в жир, находя трахею.

Рывок вверх.

Законы физики перестают работать. Сто пятьдесят килограммов живого веса отрываются от пола. Наемник болтает ногами в воздухе. Его лицо синеет, глаза вылезают из орбит. Хрип.

Виктор держит его на вытянутой руке. Статика. Никакого напряжения на лице. Будто держит котенка.

Остальные четверо наемников вскакивают. Хватаются за мечи.

Виктор поворачивается. Вместе с грузом. Тело наемника служит щитом.

Взгляд Виктора упирается в стену. Там окно. Узкое, затянутое бычьим пузырем, с деревянными ставнями.

Движение корпуса. Разворот плеч.

Виктор швыряет тело.

Наемник летит через половину зала. Живой снаряд. Он врезается в оконный проем. Треск дерева. Звон лопающихся рам. Вопль обрывается где-то снаружи, в грязи улицы, с глухим, влажным шлепком.

Дыра в стене зияет чернотой. Внутрь врывается ветер.

В зале — гробовая тишина. Слышно только треск поленьев в очаге.

Четверо оставшихся наемников стоят с обнаженными клинками. Но никто не делает шаг. Они смотрят на дыру. Потом на Виктора. Потом снова на дыру.

Виктор отворачивается от них. Подходит к огню. Берет табуретку, ставит ближе к пламени. Садится.

Протягивает руки к огню. Пар начинает валить от рукавов гамбезона.

— Эй! — один из наемников, самый молодой, делает неуверенный выпад. Честь отряда требует крови. — Ты покойник!

Лязг.

Что-то тяжелое падает на стол между Виктором и наемниками.

Все оборачиваются.

Сержант Бертран.

Он стоит, опираясь на двуручный меч в ножнах. Жует свою вечную лакрицу. Лицо скучающее. Рядом с ним — десяток городских стражников с алебардами.

— Хватит, — голос Бертрана тихий, но перекрывает шум крови в ушах. — Представление окончено.

Наемник опускает меч.

— Он убил Ганса! Выкинул в окно!

— Ганс живой, — Бертран сплевывает черную слюну в огонь. — В дерьме, правда, по уши, но живой. Жир спас. А вы… — он обводит взглядом четверку. — Убирайтесь. Или я прикажу повесить вас за нарушение спокойствия. Завтра отплытие. Мне не нужны трупы в таверне.

Наемники переглядываются. Злоба борется со страхом. Страх побеждает. Они пятятся, бормоча проклятия, и исчезают в толпе.

Бертран подходит к огню. Ставит ногу на лавку рядом с Виктором. Смотрит на профиль гиганта. На спокойные руки, греющиеся у пламени.

— Ты не носильщик, — говорит сержант. Утверждение.

Виктор молчит. Смотрит на угли.

— Носильщики не кидают боровов в окна одной левой, — продолжает Бертран. — И не сидят так спокойно, когда в спину дышит сталь.

Сержант наклоняется ближе. От него пахнет кислым вином и старой кожей.

— Кто ты? Дезертир? Беглый рыцарь?

Молчание.

— Плевать, — Бертран выпрямляется. — Мне плевать, кто ты был. Важно, кто ты есть. А ты — таран.

Он достает из кошеля монету. Золотой. Крутит в пальцах.

— Я переведу тебя из обоза. В авангард. Жалованье двойное. Но и сдохнешь первым. Согласен?

Виктор поворачивает голову. Хруст шеи.

Взгляд голубых глаз встречается с прищуром старого вояки. В этом взгляде нет жадности до золота. Нет страха смерти. Только холодное понимание сделки.

Авангард — это битва. Битва — это место, где зверь может быть собой.

— Согласен, — голос Виктора звучит как треск горящего полена.

Бертран кидает монету. Виктор не ловит ее. Золото падает в золу у его ног.

— Завтра на рассвете. Порт. Не опаздывай, таран.

Сержант разворачивается и уходит, расталкивая зевак.

Виктор остается у огня. Он смотрит, как пламя пожирает дерево. Тепло проникает в кости, разгоняя могильный холод.

В углу зала, спрятавшись за бочкой, Жан «Крыса» крестится, глядя на спину своего нового друга. Он только что выиграл кучу денег на ставках, но радости нет. Только липкий страх от понимания, с кем связала его судьба.

Зверь греется. Зверь ждет.

Дувр. Край земли.

Здесь мир заканчивается. Обрывается резко, будто отсеченный гигантским топором. Белые скалы, изъеденные ветром и солью, нависают над свинцовой водой, похожие на обнаженные кости черепа великана. Небо сливается с морем в единую серую массу, давящую на плечи.

Дождя нет. Есть взвесь. Ледяная, соленая пыль, висящая в воздухе. Она оседает на губах, превращая каждый вдох в глоток рассола. Она разъедает железо кольчуг, заставляет кожу дубеть, а дерево гнить.

Порт — муравейник, растревоженный палкой.

Тысячи людей стекаются к причалам. Узкие улочки Дувра забиты. Река из тел, телег, лошадей и оружия течет вниз, к воде. Грохот стоит такой, что не слышно собственного крика. Ржание коней, которых силой загоняют на трапы. Скрип лебедок. Удары молотков. Ругань на десятках языков — английском, французском, нормандском, валлийском.

Виктор идет в общем строю.

Шаг тяжелый, впечатывающий сапоги в мокрую гальку. Гамбезон, просоленный потом и морем, сидит как влитая кожа. На плече — мешок с пожитками: точильный камень, запасные портянки, кусок вяленого мяса. На поясе — фальшион в грубых кожаных ножнах.

Он не смотрит по сторонам. Взгляд устремлен вперед, на лес мачт.

Корабли.

Сотни их. Когги — пузатые, неуклюжие, похожие на деревянные скорлупки орехов. Эснекки — длинные, хищные, с высокими носами. Они качаются на волнах, трутся бортами о причал, скрипят, словно жалуются на судьбу.

Запах порта перебивает все. Гниющая рыба. Деготь. Мокрые канаты. Человеческие испражнения, стекающие в гавань. И над всем этим — острый, металлический запах моря.

Для большинства рекрутов это запах страха. Крестьяне из глубинки Йоркшира никогда не видели столько воды. Для них море — это бездна. Могила без креста.

Рядом семенит Жан. Лицо Крысы зеленоватое, под цвет воды в гавани. Руки судорожно перебирают связку амулетов на шее — заячья лапка, ржавый гвоздь с распятия, какой-то сушеный корень.

— Плюнь, — шепчет Жан, дергая Виктора за рукав. — Плюнь через левое плечо, здоровяк. Дурной знак. Чайка села на мачту задом наперед. Мы утонем. Точно утонем.

Виктор не плюет. Он останавливается у трапа.

Корабль перед ними — «Морской Вепрь». Старое, латаное судно с широкой палубой. Борта покрыты слоем водорослей и ракушек. Из трюма тянет кислым духом — там уже погрузили припасы. Бочки с солониной, мешки с зерном, бочонки с элем.

Трап — две скользкие доски, переброшенные с камней на борт. Перила — провисшая веревка.

Сержант Бертран стоит у начала трапа, отмечая людей в списке.

— Живее, крысы сухопутные! — орет он, перекрикивая шум прибоя. — Кто упадет — того не ловим! Море любит идиотов!

Очередь движется медленно. Солдаты ступают на доски с опаской, хватаясь за канат побелевшими пальцами. Лошади упираются, бьют копытами, чувствуя нестабильность опоры.

Очередь Виктора.

Сапог ступает на дерево. Доска прогибается под весом, скрипит.

Внизу, в щели между причалом и бортом, бурлит темная вода. Пена, грязь, щепки. Если упасть туда — раздавит бортом о камень. Смерть мгновенная и грязная.

Виктор не смотрит вниз. Он смотрит на горизонт.

Тело ловит ритм качки еще до того, как ноги касаются палубы. Вестибулярный аппарат, настроенный на битву, мгновенно адаптируется к новой среде. Земля уходит. Начинается зыбь.

Шаг на палубу.

Дерево под ногами живое. Оно дышит, вздымается и опадает. Большинство солдат тут же падают на колени или хватаются за фальшборт, борясь с тошнотой. Желудки, привыкшие к тверди, бунтуют.

Виктор стоит ровно. Ноги чуть расставлены, колени пружинят, компенсируя крен. Абсолютная статика в динамике. Он часть корабля.

— В трюм! — командует боцман, одноглазый детина с кнутом. — Палубу освободить для такелажа! Все вниз, в брюхо!

Люк в палубе — черный квадрат. Лестница уходит в темноту. Оттуда несет спертым воздухом и крысами.

Жан замирает у люка. Его трясет.

— Я не могу, — шепчет он, глядя в темноту расширенными глазами. — Там гроб. Мы там задохнемся. Я лучше здесь… на веревках…

Боцман замахивается кнутом.

— Вниз, гнида!

Удар не достигает цели. Рука Виктора перехватывает запястье боцмана. Не ломает, просто держит. Останавливает движение.

Боцман оборачивается, готовый взорваться бранью, но видит глаза. Холодные. Пустые. Светящиеся изнутри в пасмурном свете дня.

Слова застревают в горле.

Виктор отпускает руку. Легкий толчок в плечо Жана.

— Иди.

Голос не терпит возражений. Жан всхлипывает, крестится и лезет в люк. Виктор следует за ним.

Последний взгляд на берег.

Скалы Дувра уже не кажутся гигантскими. Они уменьшаются, теряют детали. Серые полосы тумана начинают поглощать остров. Земля, где он проснулся, где впервые убил после сна, где нашел имя, исчезает.

Чувства?

Нет. Ни тоски, ни патриотизма. Англия была просто временной стоянкой. Холодной могилой, из которой он вылез. Земля — это грязь. Она везде одинакова.

Единственное, что вызывает отклик — вибрация под ногами. Корабль отчаливает. Канаты отданы. Паруса, тяжелые от влаги, с хлопком ловят ветер.

Судно кренится. Вода за бортом шипит, рассекаемая тупым носом когга.

Виктор спускается в трюм.

Здесь темно. Свет пробивается только через щели в палубном настиле. Теснота невероятная. Сотни людей набиты в узкое пространство, как сельди в бочку. Сидят на тюках, лежат друг на друге.

Звуки меняются. Шум ветра глуше. Зато слышен скрип корпуса — каждая доска стонет под напором воды. Плеск волн о борта снаружи звучит как удары ладоней.

И запах. Концентрат страха и блевотины. Первых уже вывернуло.

Виктор находит свободный угол между двумя бочками с водой. Садится. Спина упирается в шпангоут. Дерево вибрирует, передавая энергию моря прямо в позвоночник.

Жан жмется к его боку, дрожа как осиновый лист.

— Мы умрем, — скулит Крыса. — Корыто дырявое. Я видел, как швы текут. Крысы бегут…

— Спи, — говорит Виктор.

Он закрывает глаза. Темнота под веками привычна. Шум моря напоминает что-то очень древнее. Гулкое. Ритмичное.

Драккары?

Вспышка памяти. Узкая лодка. Голова дракона на носу. Ледяные брызги Северного моря. Вкус крови на губах. Смех рыжебородого вождя рядом.

Картинка исчезает, смытая реальностью сырого трюма.

Но ощущение остается. Вода — это не враг. Вода — это дорога. Дорога к войне.

Корабль выходит из гавани. Качка усиливается. «Морской Вепрь» зарывается носом в волну, затем взмывает вверх. Желудки людей в трюме совершают кульбиты. Стоны усиливаются.

Виктор сидит неподвижно. Его дыхание подстраивается под ритм волн. Вдох на подъеме. Выдох на спуске.

Где-то там, за горизонтом, есть солнце. Есть песок. Есть золото, которое обещали короли. Но главное — там есть кровь. И забвение, которое она дарит.

Глава заканчивается не точкой. Она заканчивается скрипом дерева и шумом бесконечной воды.

Глава 2Чрево левиафана

Мир сузился до размеров деревянного гроба.

Времени здесь не существует. Солнца нет. Луны нет. Есть только тьма, разбавленная тусклым, болезненным светом единственной лампы, качающейся под потолком. И ритм. Бесконечный, сводящий с ума ритм.

Вверх. Пауза. Вниз. Удар. Скрип.

Корабль «Морской Вепрь» переваливается через волны Бискайского залива. Это не плавание. Это пытка. Деревянная обшивка стонет, шпангоуты трещат, словно ребра умирающего животного. Вода за бортом шумит постоянно — то ласково, то яростно, ударяя в борт кувалдой.

Но самое страшное — не звук. Запах.

Трюм превратился в выгребную яму. Сто пятьдесят человек заперты в пространстве, рассчитанном на пятьдесят бочек вина. Воздух густой, липкий, его можно пробовать на вкус. Кислота. Желчь. Протухшая солонина. Человеческие испражнения, которые не успевают выносить в ведрах.

Запах рвоты въелся в дерево, в одежду, в кожу. Он везде.

Люди лежат вповалку на соломе, превратившейся в гниющее месиво. Различий между рыцарем, лучником и вором больше нет. Морская болезнь уравняла всех. Гордые воины, обещавшие рубить сарацин, теперь скулят, свернувшись калачиком, и молят Бога о твердой земле или о смерти.

Виктор сидит у основания грот-мачты.

Это единственное место, где качка чувствуется чуть меньше. Центр маятника. Спина прижата к толстому стволу мачты. Ноги вытянуты, упираются в ящик с провизией.

Он ест.

В руке — кусок вяленой рыбы, жесткой, как подошва сапога. Челюсти работают размеренно. Отрывают волокна, перемалывают соль и сухую плоть. Желудок работает как печь, сжигая все, что в него попадает. Тошноты нет.

Вестибулярный аппарат, древний, отточенный веками морских походов, воспринимает качку как норму. Тело само находит баланс. Когда палуба уходит вниз, мышцы живота напрягаются. Когда взлетает вверх — расслабляются. Это происходит без участия сознания. Клеточная память. Кровь викингов, смешанная с кровью зверя.

Вокруг стонут.

— О-о-ох… Святая Дева… — шепот слева. Молодой парень, почти мальчишка, свесился с нар. Его лицо цвета старого пергамента. Изо рта тянется нитка слюны.

Рядом с Виктором, скорчившись в три погибели, лежит Жан «Крыса».

От прежней вертлявости не осталось и следа. Жан похож на труп, который забыли похоронить. Глаза ввалились, нос заострился так, что кажется, прорвет кожу. Он не ест уже три дня. Только пьет воду, которую тут же возвращает обратно.

— Убей меня, — шепчет Жан. Голос сухой, ломкий. — Здоровяк… будь другом. Сверни шею. Я не могу больше. Кишки горят.

Виктор не перестает жевать. Глотает рыбу. Смотрит на Жана сверху вниз. В голубых глазах нет жалости, только холодная оценка состояния. Обезвоживание. Слабость. Но не смерть.

Рука Виктора тянется к бурдюку с водой.

— Пей.

— Не буду… — Жан отворачивается, закрывая рот ладонью. — Вывернет… опять…

— Пей.

Слово падает тяжело, как слиток свинца. Виктор хватает Жана за шиворот, рывком сажает вертикально. Ослабевшее тело друга не сопротивляется. Горлышко бурдюка прижимается к потрескавшимся губам.

Вода льется в рот. Жан давится, кашляет, но глотает. Жидкость теплая, затхлая, но необходимая.

— Лежи, — Виктор отпускает его. Жан падает обратно на солому, тяжело дыша.

В дальнем углу трюма начинается движение.

Там, среди тюков с шерстью, обосновались арбалетчики. Наемники из Генуи. Народ грубый, привычный к морю, но даже их укачало. Однако злость осталась.

Один из них, коренастый, с черной повязкой на голове, встает. Его шатает. Он держится за балку, чтобы не упасть. В руке — пустое ведро.

Он делает шаг к лестнице, ведущей на верхнюю палубу. Путь преграждает чья-то нога. Солдат, лежащий в проходе, не успевает убрать конечность.

Генуэзец спотыкается. Ведро вылетает из рук, гремит по настилу.

Ярость вспыхивает мгновенно. Нервы у всех натянуты, как канаты в шторм.

— Убери копыта, свинья английская! — орет наемник, пиная лежащего сапогом в бок.

Лежащий — пожилой лучник с седой бородой — вскрикивает, сворачиваясь в клубок.

— Куда прешь, макаронник! — вступается сосед лучника, пытаясь встать.

Драка в трюме — это кошмар. Теснота не дает размахнуться. Люди барахтаются в грязи, наступают на больных, падают друг на друга при каждом крене корабля.

Генуэзец выхватывает нож. Лезвие тускло блестит в свете лампы.

— Зарежу! Всех пущу на корм рыбам!

Толпа шарахается. В замкнутом пространстве нож — царь. Запах страха перебивает даже вонь рвоты. Кто-то начинает молиться. Кто-то лезет под нары.

Виктор перестает жевать.

Шум мешает. Суета мешает. Это нарушение статики. Нарушение порядка.

Он медленно поднимается. Головой почти задевает низкий потолок. Мачта за спиной скрипит, поддерживая его.

Взгляд голубых глаз фокусируется на генуэзце с ножом. Дистанция — десять шагов через тела людей.

Виктор делает шаг.

Он идет по качающейся палубе так, будто она отлита из бетона. Ноги пружинят, компенсируя движение судна. Он не держится за стены. Центр тяжести смещен вниз.

Генуэзец замечает приближение горы. Поворачивается.

— Чего надо, урод? — нож делает выпад в воздухе. — Хочешь вторую дырку в пузе?

Виктор молчит.

Шаг. Еще шаг. Люди на полу расползаются, вжимаясь в бочки, освобождая проход. Они знают: когда идет этот человек, лучше быть частью пола.

Корабль резко кренится на правый борт. Сильная волна. Удар о корпус такой силы, что кажется, доски лопнули.

Генуэзец теряет равновесие. Его бросает на стену. Нож описывает дугу.

Виктор стоит. Он лишь чуть согнул колени, поймав волну.

Рывок.

Пока наемник пытается отлипнуть от стены, рука Виктора уже здесь. Пальцы хватают запястье с ножом.

Хруст не слышен из-за шума воды, но видно, как лицо генуэзца белеет. Рот открывается в беззвучном крике. Пальцы разжимаются. Нож падает в солому.

Вторая рука Виктора берет наемника за пояс.

Подъем.

Генуэзец, весящий не меньше ста восьмидесяти фунтов, взлетает вверх. Голова ударяется о потолочную балку. Глухой стук. Тело обмякает.

Виктор держит его секунду, как мешок с мукой. Потом просто разжимает пальцы. Наемник падает кучей тряпья на своего товарища.

Тишина. Только скрип дерева и тяжелое дыхание десятков людей.

Виктор смотрит на остальных генуэзцев. Те сидят тихо, вжав головы в плечи. Желание драться исчезло вместе с сознанием их лидера.

Гигант наклоняется. Поднимает упавшее ведро. Ставит его вертикально.

— Тихо, — произносит он.

Слово тонет в гуле шторма, но в трюме его слышит каждый.

Он разворачивается и идет обратно к мачте. Садится. Берет недоеденный кусок рыбы.

Жан приоткрывает один глаз.

— Ты… ты его убил?

Виктор жует. Глотает.

— Спит.

Корабль снова взлетает на волну, зависает на мгновение в невесомости, и с грохотом падает в бездну. Желудки людей сжимаются. Новый приступ общей рвоты.

Виктор смотрит на лампу. Она описывает безумные круги, отбрасывая пляшущие тени на стены. Тени похожи на чудовищ. На демонов, о которых говорил священник.

Но демоны не здесь. Они снаружи.

Люк наверху приоткрывается. В проем врывается струя ледяной воды и рев ветра.

Голос боцмана сверху:

— Все наверх! Паруса рвет! Нужна сила! Живее, псы, иначе пойдем на дно!

Люди стонут. Никто не хочет идти в ад, бушующий снаружи.

Виктор встает. Доедает рыбу. Вытирает руки о штаны.

Сила нужна. Это понятно. Это работа.

Он смотрит на Жана. Тот мотает головой, вцепившись в доски настила.

— Я не пойду… Я умру здесь…

Виктор не спорит. Он идет к лестнице.

Вода льется сверху, омывая лицо. Соль. Холод.

Подъем по ступеням. Каждая ступенька скользкая, предательская. Но руки держат крепко.

Выход наружу.

Удар стихии сбивает дыхание. Ветер такой силы, что валит с ног. Небо черное, слилось с морем. Волны высотой с дом обрушиваются на палубу, смывая все, что не привязано.

Виктор стоит на краю люка. Гамбезон мгновенно промокает насквозь. Волосы хлещут по лицу.

Он делает вдох. Полной грудью. Воздух чистый, ледяной, насыщенный озоном и смертью.

Вместо страха внутри поднимается странное, забытое чувство. Восторг.

Зверь приветствует шторм.

Ад не всегда пахнет серой и огнем. Иногда он пахнет солью и ледяной водой.

Палуба «Морского Вепря» перестала быть твердью. Она превратилась в скользкий, пляшущий под ногами эшафот, готовый сбросить любого в черную пасть Бискайского залива. Мир исчез. Остался только рев. Ветер не свистел — он выл, как раненое животное размером с небо, разрывая барабанные перепонки.

Вода была везде.

Волны перекатывались через борт сплошной стеной, сбивая с ног, ломая бочки, смывая снасти. Пена, густая и грязная, шипела на досках.

Виктор вышел из люка.

Удар стихии пришелся в грудь, пытаясь отбросить назад в зловонную тьму трюма. Ноги, обутые в тяжелые сапоги, нашли упор в щелях настила. Тело наклонилось вперед, разрезая поток воздуха.

Глаза сузились до щелей. Соль тут же разъела слизистую, но зрение адаптировалось, выхватывая детали в хаосе.

На носу корабля царила паника.

Грот-парус, единственный, который не успели убрать, сорвался с нижних креплений. Огромное полотнище мокрой парусины, тяжелое, как свинец, билось на ветру с пушечным грохотом. Рея — толстое бревно поперек мачты — ходило ходуном, угрожая рухнуть и проломить палубу пополам.

Пятеро матросов пытались удержать шкот — канат толщиной с руку ребенка.

— Тяни! — крик боцмана тонул в шуме бури. — Тяни, сучье отродье! Иначе опрокинет!

Люди скользили. Подошвы не держали на мокром дереве. Канат, натянутый струной, жег ладони, сдирая кожу до мяса. Пенька пропиталась кровью.

Корабль ухнул вниз, в провал между волнами. Удар о воду сотряс корпус от киля до клотика.

Один из матросов не выдержал. Руки разжались. Человека швырнуло через фальшборт, как тряпку. Крик был коротким, тут же поглощенным бездной.

Остальные четверо поехали по палубе. Канат начал выскальзывать. Парус, почуяв слабину, надулся черным пузырем, креня судно на борт. Градус крена стал критическим. Вода хлынула через край сплошным потоком.

Смерть подошла вплотную.

Виктор увидел канат. Это была единственная нить, удерживающая корабль от переворота.

Рывок.

Гигант сорвался с места. Движения в воде были медленными, вязкими, но сила толчка выбросила тело вперед. Три шага по наклонной плоскости.

Рука — широкая лапа, покрытая шрамами — перехватила канат в тот момент, когда последний матрос выпустил его, воя от боли в сломанных пальцах.

Удар.

Резкая остановка каната передалась в плечо. Сустав хрустнул, принимая на себя энергию ветра, помноженную на площадь паруса. Это была нагрузка в сотни килограммов. Обычное человеческое плечо вырвало бы из суставной сумки. Мышцы обычного человека лопнули бы, как гнилые нитки.

Виктор устоял.

Сапоги поехали по доскам, оставляя борозды, но затем уперлись в выступ люка. Стоп.

Канат натянулся, вибрируя и гудя, как басовая струна. Пенька врезалась в ладони. Кожа лопнула мгновенно. Кровь брызнула, смешиваясь с морской водой. Но под кожей были не только мышцы. Там была сталь воли.

Виктор зарычал. Звук, низкий и гортанный, родился в глубине груди, прорвался сквозь стиснутые зубы, бросая вызов реву океана.

Он начал тянуть.

Не руками. Спиной. Ногами. Всем весом.

На предплечьях, под мокрой тканью гамбезона, вспыхнули руны. Синий, холодный свет пробился сквозь рукава, освещая капли дождя вокруг. Кожа стала твердой, как камень. Боль от разодранных ладоней исчезла, сменившись ледяным покалыванием.

Парус дрогнул.

Стихия сопротивлялась. Ветер ярился, пытаясь вырвать добычу. Но на другом конце веревки стояло что-то более древнее, чем этот шторм. Что-то, что помнило рождение этих волн.

— Закрепляй! — рявкнул Виктор.

Боцман, стоявший в оцепенении, очнулся. Подбежал, скользя и падая. Схватил свободный конец каната. Намотал на кнехт. Раз виток. Два витка. Узел.

Виктор медленно разжал пальцы.

Канат был красным. Ладони представляли собой месиво из мяса и волокон пеньки. Регенерация уже начиналась: пар шел от ран, края порезов стягивались на глазах, сплетаясь белыми нитями новой ткани.

Корабль выровнялся. Парус, притянутый и частично обезвреженный, перестал биться, надувшись тугим крылом.

Виктор не ушел. Он остался стоять у борта, вцепившись в ванты — веревочную лестницу, ведущую на мачту.

Волна ударила в лицо. Ледяная пощечина.

Он слизнул соль с губ. Вкус железа и океана.

В голове вспыхнули образы. Яркие, как молния, разрезавшая небо в этот миг.

…Длинный корабль. Голова дракона скалится над волнами. Рядом стоят братья. Рыжие бороды, топоры за поясом. Смех. Они не боятся моря. Они — его дети. Один кричит, указывая на берег. Англия. Земля для грабежа. Земля для славы…

Память ударила сильнее, чем ветер.

Это не первый шторм. Это тело помнило качку драккара. Помнило вкус соленых брызг Северного моря. Помнило радость от борьбы со стихией.

Виктор поднял лицо к небу. Дождь бил по глазам, но он не моргал. Радужка светилась ярко-голубым, почти белым светом, отражая вспышки молний.

Он чувствовал вибрацию дерева под рукой. Слышал песню ветра в снастях. Это была не угроза. Это был разговор. Океан узнал его. И он узнал океан.

— Еще! — прошептали губы.

Стихия ответила. Новый вал, выше предыдущего, обрушился на палубу, заливая всё пеной.

Виктор стоял. Скала, о которую разбиваются волны. Вода стекала по его лицу, по мощной шее, по широким плечам. Он не чувствовал холода. Внутри горел огонь битвы, только врагом сейчас был не человек, а мир.

К нему подполз матрос. Тот самый, чью жизнь спас рывок каната.

— Господи… — прошептал человек, глядя на светящиеся глаза гиганта, на руки, с которых уже исчезали страшные раны. — Кто ты?

Виктор опустил взгляд. Сияние в глазах померкло, вернувшись к холодной стали.

— Держать курс, — бросил он вместо ответа.

Он оттолкнулся от борта. Ноги уверенно ступали по скользкой палубе. Равновесие было идеальным.

Шторм продолжался. Ночь только начиналась. Но страх ушел. Вместо него пришло мрачное спокойствие.

Виктор подошел к люку в трюм. Остановился. Посмотрел на свои руки. Кожа была новой, розовой, чистой. Только старые шрамы остались на месте.

Там, внизу, в вони и темноте, ждали люди. Слабые, ломкие существа. Жан. Солдаты. Они нуждались в защите. Не потому что он их любил. А потому что они были частью его войны. Его инструменты.

Инструменты нужно беречь.

Гигант начал спуск в чрево корабля, оставляя бурю за спиной. Дверь захлопнулась, отсекая рев ветра, возвращая душную тишину и стоны.

Океан остался снаружи. Зверь вернулся в клетку. До следующего раза.

Мир изменил цвет.

Серая, свинцовая палитра Атлантики и Ла-Манша исчезла. Ее выжгло солнце. Здесь, на юге, небо не давило на плечи, а слепило пронзительной, режущей глаз лазурью. Воздух дрожал над черепичными крышами Марселя, искажая очертания как в горячечном бреду.

Запахи другие.

Вместо сырой гнили и торфа ноздри забивает смесь острого чеснока, тухлой рыбы, соленой пыли и пряных трав, названия которых северный разум не знает. Чабрец. Розмарин. Базилик. Эти ароматы висят в раскаленном воздухе плотной пеленой, мешаясь с вонью портовых стоков.

«Морской Вепрь» стоит у причала. Борта покрыты солью, паруса свернуты и напоминают грязные бинты. Трап сброшен.

Солдаты сходят на берег.

Это не марш. Это исход калек. Люди, проведшие недели в качке, разучились ходить по твердому. Земля кажется зыбкой, предательской. Камень мостовой бьет в подошвы слишком жестко, без амортизации воды.

Жан «Крыса» падает на колени сразу, как только сапог касается пыльного камня.

— Твердь… — шепчет он, целуя грязную брусчатку. — Сладкая, неподвижная твердь… Клянусь, я больше никогда не поднимусь на борт. Пойду в Иерусалим пешком. Хоть через ад.

Виктор спускается следом.

Взгляд из-под насупленных бровей сканирует пространство. Щурится. Слишком ярко. Зрачки сужаются в точки.

Тело реагирует на жару мгновенно. Пот течет по спине под гамбезоном ручьями. Стеганая куртка, спасавшая от холода Йорка, здесь превращается в пыточный инструмент. Духота. Влажность.

Марсель — муравейник, но не такой, как Дувр. Здесь больше цветов. Желтый песчаник стен. Красная черепица. Разноцветные тряпки, сохнущие на веревках поперек узких улиц. Люди смуглее, громче, быстрее. Речь — провансальский диалект, тягучий и певучий, похожий на жужжание ос.

— Привал два дня! — орет сержант Бертран. Он уже успел где-то раздобыть кувшин вина и теперь прихлебывает из него на ходу, вытирая лысину грязным платком. — Кто ввяжется в драку с местными — повешу! Кто напьется и не встанет в строй — повешу! Кто потеряет оружие — повешу за яйца! Вольно!

Толпа солдат рассыпается. Строй ломается. Люди, еще минуту назад бывшие единым организмом, превращаются в стаю, ищущую добычу. Добыча проста: вино, женщины, тень.

Виктор идет по набережной. Жан семенит рядом, отряхивая колени.

— Вино, здоровяк, — бормочет Крыса, облизывая губы. — Говорят, здесь оно дешевле воды. Красное, густое, как кровь Христова. Нужно смыть вкус морской соли.

Таверна находится быстро. «Золотой Петух». Навесы из полосатой ткани, столы прямо на улице, в пыли.

Внутри прохладнее. Каменные стены держат холод ночи. Запах кислого вина и жареного лука.

Они садятся за грубый, липкий от пролитого стол.

Виктор кладет руки на столешницу. Тяжелые, спокойные ладони. Кожа на них новая, розовая после регенерации, резко контрастирует с загаром и старыми шрамами.

Служанка — полная женщина с черными усиками над губой — швыряет на стол кувшин и две глиняные кружки.

— Deux deniers, — бурчит она, протягивая ладонь.

Виктор смотрит на Жана. Тот вздыхает, достает монеты.

Вино льется в кружку. Темно-бордовое, почти черное. Осадок плавает на дне хлопьями.

Виктор поднимает кружку. Запах бьет в нос. Уксус. Виноград. Спирт. Не тот водянистый эль, что пили в Англии. Это напиток солнца и земли.

Глоток.

Жидкость вяжет рот. Кислая, терпкая. Она обжигает горло, падает в желудок тяжелым шаром. Тепло разливается по жилам мгновенно, ударяя в голову легким туманом.

Вкус будит память.

…Рим? Легион? Чаша с вином, переходящая по кругу у костра. Другой язык, латынь, резкая, как удары меча. Пыль дорог Империи…

Образ исчезает. Остается только послевкусие дешевого пойла в марсельской дыре.

— Хорошо… — Жан пьет жадно, проливая капли на подбородок. — Дьявол, как хорошо не качаться.

Идиллию нарушает шум.

В таверну вваливается компания. Шестеро. Одеты в синие сюрко с золотыми лилиями. Французы. Люди короля Филиппа.

Они громкие. Смеются, толкая друг друга. Ведут себя как хозяева. Ведь это их земля, их порт. Англичане здесь — гости. Или, скорее, назойливые родственники, которых приходится терпеть ради общего дела.

Французы занимают соседний стол. Требуют вина. Косятся на англичан.

Один из них, высокий, с тонким шрамом на щеке и наглым взглядом, замечает Виктора.

— Regardez, — громко говорит француз, указывая пальцем. — Медведь с острова. Говорят, у них там бабы такие страшные, что они спят с овцами. А потом рождаются вот такие уроды.

Смех. Французы гогочут, чокаясь кружками.

Жан вжимает голову в плечи. Он знает немного французский.

— Не слушай, — шепчет он Виктору. — Они пьяны. Бертран обещал повесить за драку. Сидим тихо.

Виктор не реагирует. Он смотрит на вино в кружке. На отражение своего лица в темной жидкости. Слова — это просто колебания воздуха. Оскорбления имеют смысл, только если их принять. Зверь не обижается на лай собак.

Француз, не получив реакции, распаляется. Игнорирование задевает сильнее ругани.

Он встает. Подходит к столу Виктора. Ставит ногу в пыльном сапоге на скамью рядом с гигантом.

— Эй, Rosbif, — француз наклоняется. От него несет луком. — Я с тобой говорю. Правда, что у англичан есть хвосты? Я слышал, вы прячете их в штанах.

Пауза. Тишина в таверне сгущается. Местные жители, почуяв неладное, тихонько отодвигаются к стенам.

Француз ухмыляется. Его рука тянется к плечу Виктора.

— Дай посмотрю…

Касание.

Пальцы француза сжимают ткань гамбезона.

Это ошибка.

Реакция следует быстрее мысли. Статика взрывается движением.

Левая рука Виктора накрывает кисть француза, лежащую на плече. Прижимает ее к телу. Фиксация.

Правая рука, сжимающая глиняную кружку, делает короткое движение.

Удар.

Дно кружки врезается в лицо француза. Прямо в переносицу.

Звук отвратительный. Хруст ломающейся кости и звон разбивающейся глины. Вино и кровь брызжут в разные стороны единым багровым фонтаном.

Француз не успевает вскрикнуть. Его ноги подкашиваются. Он падает на колени, закрывая лицо руками. Кровь хлещет сквозь пальцы.

Остальные пятеро французов вскакивают. Лязг металла. Мечи покидают ножны.

— Убить его! — визг одного из них. — Он убил Пьера!

Жан «Крыса» ныряет под стол с проворством таракана.

Виктор встает.

Медленно. Неотвратимо. Он возвышается над столом, стряхивая черепки с руки. В голубых глазах — абсолютный покой.

Французы атакуют скопом. Ошибка номер два. В тесноте, среди столов и лавок, численное преимущество исчезает. Мечи мешают друг другу.

Первый — коротышка с топором — замахивается.

Виктор делает шаг навстречу. Внутрь радиуса поражения.

Удар левым плечом в грудь. Как таран.

Слышен треск ребер. Коротышка отлетает назад, сбивая с ног товарища.

Второй пытается уколоть мечом. Виктор перехватывает лезвие голой ладонью.

Кожа должна быть разрезана. Мышцы должны быть рассечены. Но рука сжимает сталь. Кровь течет, но хватка не ослабевает.

Рывок на себя.

Француз теряет равновесие, летит вперед.

Встречный удар головой. Лбом в лоб.

Глухой, костяной стук. Противник падает мешком, глаза закатываются. Череп Виктора крепче. Гораздо крепче.

Осталось трое. Они тормозят. Видят кровь, капающую с руки гиганта, которая тут же перестает течь. Видят двух товарищей на полу, стонущих и плюющих зубами.

— Дьявол… — шепчет один.

Дверь таверны распахивается.

— Стоять! — голос, похожий на скрежет металла.

На пороге — патруль. Но не французский. Английские лучники. Во главе — рыцарь в сюрко с тремя львами. Шлем снят, рыжие волосы, лицо в шрамах.

Роберт де Сабле? Нет, просто один из лейтенантов Ричарда.

Он смотрит на погром. На лежащих французов. На Виктора, стоящего посреди хаоса с окровавленной, но целой рукой.

— Чьи это люди? — спрашивает рыцарь, указывая на французов.

— Филиппа, милорд, — отвечает кто-то из толпы.

Рыцарь усмехается. Злая, хищная улыбка.

— Хорошая работа, солдат, — бросает он Виктору. — Урок вежливости.

Он кидает на стол монету.

— За вино. И за уборку. Уходим.

Виктор не кланяется. Он просто перешагивает через стонущее тело француза с разбитым носом. Жан вылезает из-под стола, хватает монету рыцаря и семенит следом.

Улица встречает жарой и пылью.

— Ты псих, — шепчет Жан, оглядываясь. — Нас могли убить. Это же союзники!

Виктор смотрит на свою ладонь. След от лезвия уже исчез. Осталась только тонкая розовая полоска.

— Союзники — это те, кто не нападает, — произносит он.

Они идут по набережной Марселя. Впереди — погрузка на корабли, идущие на Сицилию. Там, говорят, еще жарче. И там ждет король Ричард.

Запах крови на руках смешивается с запахом южных цветов. Этот коктейль нравится зверю. Он пьянит сильнее вина.

Ночь над лагерем густая, как деготь.

Здесь, на побережье, темнота ощущается иначе, чем на севере. Она бархатная, теплая, полная звуков. Цикады стрекочут в сухой траве, создавая непрерывный, вибрирующий фон. Море шуршит галькой, ритмично и сонно. Ветер шевелит кроны пиний, принося запах хвои и остывающей пыли.

Костер — единственное живое существо в этом круге мрака.

Огонь пляшет на сучьях плавника, выбрасывая в небо снопы искр. Пламя лижет старое дерево, пропитанное морской солью, отчего языки огня окрашиваются в зеленый и синий цвета.

Вокруг костра сидят люди.

Их лица — маски из теней и рыжих бликов. Усталость, въевшаяся в морщины. Глаза, блестящие в полумраке. Солдаты Ричарда, ждущие погрузки на корабли, которые унесут их еще дальше от дома.

Виктор сидит чуть в стороне.

В руках — фальшион. Тяжелый кусок дешевого железа, выданный интендантом. На коленях — точильный камень, гладкий, серый брусок, смоченный слюной.

Шшш-шшш.

Звук ритмичный. Монотонный. Успокаивающий. Камень скользит по кромке лезвия, снимая микроскопический слой металла. Стальная пыль смешивается с влагой, превращаясь в серую пасту на пальцах.

Напротив сидит старик.

Не по возрасту, а по опыту. Кожа дубленая солнцем до черноты. Седая борода, заплетенная в косички на манер викингов, но с вплетенными в них цветными бусинами Востока. Левого глаза нет — веко зашито грубым швом, стянувшим кожу в узел.

Его зовут Одо. Он был там. В первом походе. Вернулся и теперь идет снова. Почему? Никто не знает. Может, смерть забыла забрать его в первый раз.

Одо говорит. Голос тихий, скрипучий, как песок на зубах.

— … Вы думаете, жара — это когда солнце печет голову? — старик сплевывает в огонь. Плевок шипит. — Нет, щенки. Жара там — это молот. Она бьет тебя, как только сходишь на берег. Воздух дрожит. Металл доспеха нагревается так, что кожа под ним слезает лоскутами. Ты варишься в собственном соку, как рак в котле.

Жан «Крыса» сидит рядом, обхватив колени руками. Слушает, открыв рот. В его глазах отражается ужас.

— А вода? — спрашивает кто-то из молодых рекрутов.

— Вода — это яд, — усмехается Одо. — Пить из ручьев нельзя. Сарацины травят колодцы трупами. Пьешь — и через час дрищешь кровью, пока кишки не вылезут наружу. Вино скисает за день. Остается только моча и уксус.

Шшш-шшш.

Виктор переворачивает клинок. Другая сторона. Движения выверенные. Угол заточки идеальный. Ему не нужно смотреть на лезвие. Руки помнят.

— А сарацины? — шепот Жана. — Они правда… с рогами?

Одо смеется. Смех сухой, похожий на кашель.

— Рога? Нет. Они люди. Только быстрые. Как змеи. У них кони — ветер. У них сабли из такой стали, что рубят кольчугу, как масло. И они не дерутся стенка на стенку, как мы. Они жалят. Налетели, ударили, ушли в пески. Ты машешь мечом, а рубишь воздух. А потом тебе в спину прилетает стрела.

Старик наклоняется к огню. Его единственный глаз горит фанатичным блеском.

— Но самое страшное — это огонь. Греческий огонь.

Тишина у костра становится плотной. Даже цикады, кажется, умолкают.

— Жидкое пламя, — шепчет Одо. — Оно льется из труб. Оно горит на воде. Его нельзя потушить. Ты прыгаешь в море, а оно горит на тебе. Ты катаешься по песку, а оно въедается в мясо. Люди кричат… Я слышал эти крики тридцать лет назад. Они до сих пор у меня в ушах.

Шшш-шшш.

Виктор останавливает руку.

Проверяет остроту. Подушечка большого пальца касается лезвия. Легкое нажатие. Кожа расходится без сопротивления. Тонкая красная линия крови выступает на пальце.

Боль — сигнал. Оружие готово.

Он слизывает кровь. Металлический привкус.

— Зачем ты пугаешь их, старик? — голос Виктора звучит неожиданно. Глухой бас, идущий из грудной клетки.

Одо поворачивает голову. Щурится на гиганта.

— Я не пугаю. Я готовлю. Страх полезен. Страх заставляет держать щит выше. Герои умирают первыми. Трусы живут долго. А те, кто боится, но делает — выживают иногда.

Виктор смотрит на огонь. В пламени он видит не греческий огонь, а просто энергию. Разрушение. Хаос.

— Страх сковывает, — говорит он. — Смерть неизбежна. Бояться ее — значит умирать каждый день.

Одо хмыкает.

— Философ с тесаком. Посмотрим, что ты запоешь под стенами Акры, когда камни с неба посыплются.

Виктор не отвечает. Он достает кусок промасленной тряпки. Протирает лезвие. Металл тускло блестит. Теперь это не просто кусок железа. Это инструмент разделения материи. Инструмент перерезания нитей судьбы.

Жан дрожит.

— Я не хочу гореть, — шепчет он, теребя свои амулеты. — Я хочу домой. К маме. У нее суп с капустой…

Виктор кладет тяжелую ладонь на плечо друга.

— Ты не сгоришь.

— Откуда ты знаешь?

— Я буду рядом.

Это не обещание утешения. Это констатация факта. Щит. Стена. Виктор знает свою роль. Он — таран. Но таран может и прикрывать.

В кустах за спиной хрустит ветка.

Реакция мгновенная.

Фальшион в руке Виктора описывает дугу. Острие замирает в сторону звука. Статика исчезает, сменяясь напряжением пружины.

Из темноты выходит сержант Бертран. Он держит руки на виду, ухмыляясь.

— Тише, зверь. Это я. Отлить ходил.

Бертран подходит к костру. Пинает сапогом полено. Искры взлетают вверх, к звездам.

— Хорошая реакция, — кивает сержант. — Но слух подвел. Я топал как слон специально.

Виктор опускает меч. Возвращает его в ножны. Кожа скрипит.

— Спите, — командует Бертран. — Завтра погрузка на рассвете. Флот идет на Мессину. Король Ричард хочет провести зиму на Сицилии. Там тепло. Там вино. И там много денег, которые можно отнять.

Солдаты начинают укладываться. Заворачиваются в плащи, ищут места помягче на каменистой земле.

Одо ложится на спину, подкладывая мешок под голову.

— Сицилия… — бормочет он. — Это хорошо. Это не пески. Там можно жить.

Жан сворачивается калачиком рядом с Виктором, прижимаясь спиной к его боку. Тепло гиганта греет лучше костра.

Виктор не ложится.

Он сидит, глядя в темноту моря. На горизонте, там, где вода сходится с небом, мигают звезды. Они чужие. Созвездия сместились.

Он думает о словах старика. Огонь, который горит на воде. Яд в колодцах.

Мир полон способов убить человека. Это восхищает. Это сложная, жестокая, совершенная система. И он — ее часть. Может быть, самая совершенная.

Он снова достает точильный камень. Не для меча. Для ножа. Маленького засапожного ножа, который он снял с того француза в таверне. Трофей.

Шшш-шшш.

Звук возобновляется. Тихий. Убаюкивающий. Песнь войны, которую поет камень стали.

Ночь идет своим чередом. Зверь точит когти. Завтра — новый шаг на восток.

Рассвет над лагерем серый, сырой, липкий.

Солнце еще не встало, но небо на востоке уже наливается бледной, болезненной синевой. Воздух стоит неподвижно. Туман с моря ползет по земле, окутывая спящие тела, палатки и потухшие костры белыми щупальцами. На траве — роса, крупная и холодная.

Жан «Крыса» не спит.

Он сидит на трухлявом пне, в стороне от храпящих товарищей. В руках — сапог. Левый. Старая, задубевшая кожа, покрытая слоем дорожной грязи и соли.

На подошве — дыра.

Она выглядит как разинутый рот. Подметка отошла, обнажая внутреннюю стельку и грязную портянку. Палец ноги, посиневший от утреннего холода, торчит наружу.

Для рыцаря это неудобство. Для всадника — мелочь. Для пехотинца — приговор.

Пехота живет ногами. Ноги кормят, ноги спасают, ноги убивают. Дырявый сапог — это мозоли. Мозоли лопаются, превращаясь в гниющие язвы. Грязь попадает в кровь. Лихорадка. Гангрена. Смерть в канаве, когда отряд уйдет вперед, оставив отстающего на корм воронам.

Жан шмыгает носом. В его глазах — паника. Денег на новые сапоги нет (все проиграно или потрачено на вино). Украсть не удалось — интенданты спят на сундуках с оружием.

Он пытается заткнуть дыру пучком сухой травы. Солома колется, вываливается. Бесполезно.

Тень падает на плечи. Огромная, тяжелая тень, закрывающая собой утреннее небо.

Жан вздрагивает, пряча сапог за спину.

Виктор стоит рядом.

Он уже на ногах. Гамбезон зашнурован. Лицо, как всегда, ничего не выражает. Каменная маска, повернутая к морю. Но глаза смотрят вниз. На руки Жана. На спрятанную обувь.

— Дай.

Голос звучит тихо, не нарушая тишину утра. Приказ.

Жан колеблется секунду, потом протягивает сапог. Руки дрожат.

Виктор берет обувь. Вертит в руках. Огромные пальцы ощупывают кожу, проверяют прочность швов. Кожа старая, пересохшая, но еще живая. Подметка стерлась, нитки сгнили от морской воды.

Диагноз ясен. Ремонту подлежит.

Виктор садится на землю. Прямо в росу. Ноги скрещены.

Из поясного мешка появляется инструмент. Странный набор для убийцы.

Шило. Костяная ручка, отполированная до блеска, стальное жало, острое как игла.

Моток дратвы — суровой нити, пропитанной варом.

Кусок кожи. Плотной, бычьей кожи — остаток ремня того самого француза, которому не повезло в таверне. Трофей пригодился.

Работа начинается.

Здесь нет ярости боя. Нет скорости реакции. Здесь нужен другой ритм. Ритм созидания.

Виктор прикладывает кусок кожи к дыре. Примеряет. Достает нож. Лезвие срезает лишнее, формируя заплатку. Стружка падает в траву. Движения ножа точные, скупые. Миллиметр в миллиметр.

Жан смотрит завороженно. Он привык видеть эти руки ломающими кости, рвущими жилы, душащими людей. Видеть, как они бережно держат иглу — дико.

Виктор берет шило.

Упор. Нажатие. Сталь входит в задубевшую подошву с тихим хрустом.

Хр-р-руп.

Отверстие готово.

Вдевается дратва. Нить проходит сквозь кожу туго, со свистом.

Вжик.

Узел затягивается.

Пальцы Виктора работают как механизмы. Сила в них чудовищная, но контролируемая. Там, где сапожник использовал бы клещи, чтобы протянуть иглу, Виктор тянет пальцами. Нить врезается в подушечки, но кожу гиганта не прорезает.

Стежок за стежком.

Запах.

Нагретый вар. Старая кожа. Пот. Железо. Запах мастерской.

В голове Виктора всплывают картины. Не битвы. Другое.

…Низкий дом под дерновой крышей. Очаг. Запах дубленой шкуры. Старик-отец учит шить сбрую. «Шов должен быть крепче самой кожи, сын. Кожа сгниет, а шов останется». Север. Холод. Мирная жизнь, которой, кажется, никогда и не было…

Память зыбкая, как утренний туман. Может, это было. Может, приснилось в кургане.

Руки помнят. Мышечная память ремесленника, спящая под слоями памяти убийцы.

Заплатка ложится на место плотно. Дратва стягивает края разрыва, делая подошву единым целым. Виктор берет рукоять ножа и с силой простукивает шов, сплющивая его, чтобы не натирал ногу.

Тук-тук-тук.

Звук глухой, успокаивающий.

Работа закончена.

Виктор проверяет на изгиб. Подошва держит. Вода не пройдет. Камни не пробьют. Этот сапог пройдет еще сотню миль до Иерусалима.

Он протягивает обувь Жану.

Крыса хватает сапог, прижимая к груди как святыню. Ощупывает шов. Глаза влажные.

— Ты… ты волшебник, Виктор. Как? Откуда?

— Надевай.

Виктор вытирает руки о штаны, стирая следы вара. Убирает инструменты в мешок. Каждый предмет — на свое место. Порядок — залог выживания.

Жан натягивает сапог. Топает ногой.

— Как влитой! Даже лучше, чем был. Ничего не жмет.

Он смотрит на гиганта с обожанием собаки.

— Спасибо. Я… я найду тебе вина. Или хлеба. Я украду для тебя курицу у капитана!

Виктор встает. Тень снова накрывает Жана.

— Ноги нужны, — произносит он. — Чтобы идти. Мертвый груз мы не понесем.

Жестокая правда. Если Жан не сможет идти, его бросят. Виктор просто сохранил боевую единицу. Инструмент должен быть исправен.

Но в этом жесте — зашитом сапоге — больше человечности, чем во всех молитвах капелланов, читаемых перед строем.

Лагерь просыпается.

Слышны крики сержантов.

— Подъем! Сворачивать палатки! К погрузке!

Звук трубы разрывает утреннюю тишину. Медный, тревожный вой.

Виктор поворачивается к морю. Там, в тумане, качаются мачты кораблей. Флот ждет.

Сицилия ждет.

Он поправляет перевязь с фальшионом. Хрустит шеей.

Бытовая магия закончилась. Руки мастера снова становятся руками палача.

— Идем, — бросает он через плечо.

Жан вскакивает, проверяя шнуровку на обновленном сапоге. Он готов бежать за этим молчаливым великаном хоть на край света.

Потому что пока этот великан рядом, смерть обходит стороной. Или, по крайней мере, дает отсрочку на время ремонта обуви.

Они идут к причалам, где начинается погрузка. Солнце наконец пробивает туман, окрашивая мир в цвета крови и золота.

Сицилия встречает не теплом. Она встречает пеплом.

Небо над Мессинским проливом не голубое. Оно грязно-серое, затянутое пеленой дыма. Источник дыма нависает над островом, как гигантский нарыв на теле земли. Гора. Этна.

Вулкан дышит. Из заснеженной вершины вырываются клубы черного пара, смешиваясь с низкими облаками. Ветер несет этот дух в море — запах серы, тухлых яиц и преисподней. Мелкая серая пыль оседает на палубах кораблей, на волосах, скрипит на зубах вместо соли.

Флот входит в гавань.

Зрелище, способное лишить рассудка. Это не просто эскадра. Это плавучий город. Лес мачт такой густой, что за ним не видно горизонта. Сотни кораблей — английские когги, нормандские эснекки, тяжелые грузовые баржи, галеры с рядами весел, похожими на лапы многоножек.

Скрип дерева. Хлопанье парусов. Крики тысяч голосов, сливающиеся в единый гул, подобный шуму прибоя.

Виктор стоит на носу «Морского Вепря».

Пепел покрывает плечи гамбезона серым налетом. Взгляд голубых глаз прикован к берегу.

Мессина.

Город-крепость карабкается по склонам холмов. Стены из желтого песчаника выглядят неприступными, ощетинившимися башнями. Но город тесен для этой армады. Он заперт. Ворота закрыты. Местные греки и ломбардцы смотрят со стен на пришельцев со страхом и ненавистью.

Вокруг стен, насколько хватает глаз, раскинулся другой город. Город из холста и кожи.

Лагерь крестоносцев.

Бескрайнее поле палаток, шатров, навесов. Дым от тысяч костров висит над долиной плотным одеялом. Грязь. Даже отсюда, с воды, видно, как земля превращена в черное месиво тысячами сапог и копыт.

«Морской Вепрь» не может подойти к причалу. Места нет. Корабль бросает якорь на рейде, в сотне метров от берега.

— В воду! — команда боцмана. — Разгрузка шлюпками! Люди — вброд!

Трапы не спускают. Борт слишком высоко. Веревочные лестницы летят вниз.

Виктор перелезает через фальшборт. Внизу качается переполненная шлюпка. Прыгать туда — значит перевернуть ее.

Он смотрит на воду. Глубина — по грудь.

Прыжок.

Тяжелое тело врезается в воду с фонтаном брызг. Ноги ударяются о дно — песок и скользкие камни. Холод обжигает. Это не теплое Средиземноморье из легенд. Это зимнее море, полное ледяных течений.

Виктор выпрямляется. Вода доходит до ключиц. Гамбезон мгновенно напитывается влагой, тянет вниз, как каменный мешок.

— Жан! — рык в сторону борта.

Крыса висит на веревке, болтая ногами в воздухе. Глаза полны ужаса.

— Прыгай!

Жан разжимает руки. Шлепок. Виктор ловит его на лету за шиворот, не давая уйти под воду с головой. Рывок — и тощий оруженосец уже стоит на ногах, кашляя и отплевываясь.

— Холодно! — визг Жана. — Как в могиле!

Они бредут к берегу.

Вокруг сотни таких же солдат. Бредут, держа оружие над головой. Лошадей спускают на тросах в воду, животные бьются, ржут, их глаза безумны от страха. Ящики с провизией плывут, подталкиваемые пловцами. Хаос высадки.

Берег.

Песок здесь черный. Вулканический. Он липнет к сапогам, пачкает руки как сажа.

Виктор выходит на сушу. Вода стекает с одежды ручьями. Тяжесть невероятная, но спина прямая.

Запах лагеря ударяет в нос. Здесь он сильнее, чем в море. Концентрат человеческого существования. Дым, нечистоты, жареное мясо, гниющие водоросли, мокрая шерсть.

На берегу — столпотворение. Интенданты орут, пытаясь навести порядок в горах ящиков. Рыцари на конях прокладывают путь сквозь толпу пехоты ударами плетей.

— Дорогу! Дорогу свите Короля!

Виктор отходит в сторону, утягивая за собой Жана.

Мимо проносится кавалькада. В центре — всадник на огромном вороном жеребце.

Ричард. Львиное Сердце.

Даже со спины он огромен. Рыжая грива волос выбивается из-под шлема. Плащ, подбитый мехом, развевается на ветру. Он не смотрит на солдат. Он смотрит на стены Мессины. Как хищник на клетку с кроликами.

В его позе — нетерпение. Агрессия. Ему тесно на этом берегу.

Виктор провожает короля взглядом. Внутри что-то отзывается. Узнавание. Это не просто правитель. Это альфа-самец. Вожак стаи, который приведет их к мясу.

— Куда теперь? — стучит зубами Жан.

Сержант Бертран появляется из толпы. Мокрый, злой, но с бочонком вина под мышкой.

— Вон туда, к холму! — он машет рукой в сторону окраины лагеря, где грязи поменьше. — Ставим палатки! Копаем рвы! Зимовать будем здесь.

— Зимовать? — стон Жана. — Здесь? В этой грязи?

— А ты думал, тебе дворец выделят, крысеныш? — скалится Бертран. — Скажи спасибо, что не в болоте. И молись, чтобы Этна не решила чихнуть по-настоящему.

Путь к месту стоянки идет через весь лагерь.

Это вавилонское столпотворение. Англичане, нормандцы, гасконцы, бретонцы. Языки смешиваются в кашу. Драки вспыхивают из-за места у костра, из-за куска хлеба, из-за косого взгляда.

Виктор идет сквозь толпу ледоколом. Его плечо задевает кого-то, кто-то отлетает, ругается, видит спину гиганта и замолкает.

Здесь, в этой массе, одиночество ощущается особенно остро. Ты — песчинка. Мясо для мясорубки.

Они находят место. Пятачок каменистой земли у подножия старой оливы. Дерево скрючено, ветви похожи на артритные пальцы.

— Ставим навес, — командует Виктор.

Работа привычная. Вбить колья. Натянуть промасленную парусину. Набросать лапника (если удастся найти) или сухой травы.

Через час укрытие готово. Не дом, но защита от ветра и пепла.

Вечер опускается на Сицилию. Костры загораются тысячами огненных точек, отражая звездное небо, которого не видно за дымом вулкана.

Виктор сидит у входа в палатку.

Он снял мокрый гамбезон. Торс обнажен. Холодный ветер обдувает кожу, но тело генерирует столько тепла, что от него идет пар.

Руны на руках пульсируют. Ритм медленный, тяжелый. В такт чему-то, что происходит глубоко под землей.

Земля дрожит.

Едва заметно. Вибрация передается через камень в позвоночник. Тум… Тум… Сердце вулкана.

Виктор прикладывает ладонь к земле. Черный песок теплый. Не от солнца, а изнутри.

— Злится, — произносит он в пустоту.

Жан, закутанный в сухое одеяло, выглядывает наружу.

— Кто? Сержант?

— Гора.

Виктор поднимает голову. Вершина Этны светится багровым. Лава клокочет в жерле, отбрасывая зловещий отсвет на облака. Глаз циклопа, наблюдающий за армией муравьев.

Здесь, на стыке Европы и Африки, мир кажется старым и злым. Здесь нет благородства рыцарских романов. Здесь пахнет серой и кровью.

Зима будет долгой. Запасы еды скудны. Местные жители враждебны. Короли — Ричард и Филипп — уже ссорятся, деля власть.

Война начнется не с сарацинами. Она начнется здесь. За еду. За дрова. За уважение.

Виктор берет горсть черного песка. Сжимает в кулаке. Песок скрипит.

Он готов. Зверь проснулся, наелся, наточил когти и теперь нашел логово.

— Спи, Крыса, — говорит он, не оборачиваясь. — Я покараулю.

Жан исчезает в палатке.

Виктор остается один на один с вулканом. Два монстра смотрят друг на друга сквозь ночь.

Морской переход завершен. Начинается время грязи и стали.

Глава 3Зимовка в Мессине

Мессина не спала. Город, зажатый между горой и морем, вибрировал от ненависти.

Воздух здесь имел вкус серы и гнилых цитрусов. Стены крепости, сложенные из золотистого песчаника, нависали над лагерем крестоносцев молчаливой угрозой. На зубцах стояли люди. «Грифоны» — так солдаты прозвали местных греков и ломбардцев. Они плевали вниз, на палаточный город, раскинувшийся в грязи у побережья. Они швыряли камни и проклятия.

Мир разделился чертой. С одной стороны — тепло, каменные дома, запасы вина и хлеба. С другой — холодные шатры, мокрая солома, вши и голодные рты армии, застрявшей на пути в Рай.

Напряжение копилось неделями. Как газ в штольне. Нужна была искра.

Рынок у крепостных ворот гудел.

Здесь, на нейтральной полосе, торговля шла даже во время холодной войны. Жадность побеждала страх. Местные крестьянки продавали черствый хлеб, сморщенные оливки и разбавленное вино по цене золота. Солдаты платили. Или воровали.

Виктор стоял у прилавка с сыром.

Огромная, неподвижная фигура в грязном гамбезоне возвышалась над толпой. На плечах — плащ из грубой шерсти, пропитанный морской солью. Капюшон откинут. Короткие соломенные волосы покрыты слоем вулканического пепла, отчего голова казалась седой.

Взгляд ледяных глаз сканировал пространство.

Толкучка. Крики. Запахи немытых тел, чеснока и овечьего сыра.

Рядом суетился Жан. Крыса высматривал добычу. Его руки жили отдельной жизнью, касаясь чужих кошелей, проверяя плотность завязок, оценивая риск.

— Три денье за эту плесень⁈ — голос английского лучника звенел от возмущения. — Ты с ума сошла, ведьма! В Лондоне за это можно купить целую свинью!

Торговка, старая гречанка с лицом, похожим на сушеный инжир, скалилась беззубым ртом.

— Не нравится — жуй грязь, франк! Вали обратно в свое болото!

Лучник схватил круг сыра.

— Это плата за защиту! Король Ричард защищает ваши задницы от сарацин!

— Вор! — визг старухи резанул уши. — Стража! Грабят!

Искра упала.

С крепостной стены просвистела стрела. Короткая, с черным оперением. Она вошла лучнику в шею, чуть ниже уха. Звук удара — влажный шлепок мяса. Солдат захрипел, роняя сыр в грязь. Кровь толчками ударила на прилавок.

Толпа замерла на долю секунды.

Взрыв.

Хаос накрыл рынок волной. Местные похватали ножи, спрятанные в корзинах. Солдаты выхватили мечи. Крики ярости заглушили шум прибоя.

Виктор не шелохнулся при звуке выстрела. Только зрачки сузились.

На Жана налетел здоровенный ломбардец с тесаком для разделки мяса. Удар был нацелен в голову оруженосца.

Движение Виктора было смазанным.

Шаг вперед. Рука — жесткая клешня — перехватила запястье нападавшего в верхней точке замаха.

Хруст.

Кости предплечья ломбардца лопнули под давлением, как сухие ветки. Вопль боли утонул в общем реве. Виктор не стал добивать. Просто отшвырнул искалеченное тело в сторону, сбивая с ног еще двоих нападавших.

— К воротам! — рев сержанта Бертрана перекрыл лязг стали. — Они закрывают ворота! Держать створки!

Тяжелые дубовые створки, окованные железом, начали медленно сходиться. Стража внутри крутила лебедку.

Толпа солдат бросилась к проходу. Давка. Люди падали, их топтали сапогами. Сверху, со стен, посыпались камни и горшки с кипящим маслом.

Виктор посмотрел наверх.

Камень размером с дыню летел прямо в лицо.

Уклонение — минимальное движение корпусом. Камень ударил в плечо. Гамбезон смягчил удар, но кость под ним отозвалась тупой болью. Не перелом. Ушиб. Мелочь. Регенерация справится за час.

Зверь проснулся.

Статика исчезла. Тело перешло в режим боя. Адреналин ударил в кровь, разгоняя время. Мир стал четким, контрастным.

Виктор схватил Жана за шкирку, как котенка, и швырнул его за перевернутую телегу.

— Сидеть.

Сам он двинулся к воротам. Против течения. Люди бежали от стен, спасаясь от обстрела. Он шел к стенам.

Створки почти сомкнулись. Осталась щель шириной в два фута.

Виктор врезался в щель плечом.

Удар.

Масса тела, помноженная на инерцию, встретила сопротивление дуба и железа. Створки дрогнули. Механизм лебедки внутри башни взвизгнул.

С другой стороны давили стражники. Шестеро человек упирались в дерево, пытаясь захлопнуть ворота.

Виктор уперся ногами в брусчатку. Сапоги заскользили по крови и маслу, но нашли упор в стыке камней.

Рык.

Мышцы спины вздулись буграми под тканью куртки. Руны на руках вспыхнули синим огнем, прожигая рукава. Сила, нечеловеческая, древняя, потекла по венам.

Створки остановились.

— Помогайте, сукины дети! — голос Бертрана.

Сержант и еще десяток солдат навалились на спину Виктора. Живой таран.

Дерево застонало. Петли заскрипели. Щель начала расширяться.

Внутри, за воротами, был виден ужас на лицах стражников. Они видели не человека. Они видели монстра с горящими глазами, который в одиночку держал вес крепостных ворот.

— Diabolus! — закричал один из них и бросил копье.

Острие ударило Виктора в грудь. Пробило гамбезон, вошло в плоть на дюйм, ударилось о ребро.

Боли нет. Только холод.

Виктор сделал шаг вперед. Еще один. Створки распахнулись.

Лавина солдат хлынула в город.

Узкие улицы Мессины превратились в бойню.

Здесь не было строя. Не было тактики. Была резня. Местные жители, запертые в собственном городе, дрались с отчаянием обреченных. Из окон летели черепица, мебель, ночные горшки. С крыш стреляли из арбалетов.

Виктор шел в авангарде.

В руке — тяжелый фальшион. Тесак описывал широкие дуги, разрубая все на своем пути. Щиты, древки копий, плоть.

Переулок. Баррикада из старых бочек и телег. За ней — отряд городской милиции. Длинные копья выставлены ежом.

Подойти нельзя. Наколют как кабана.

Виктор остановился. Осмотрелся.

Слева — стена дома. Справа — стена. Вверх — нависающий балкон.

Он убрал фальшион в ножны.

Подбежал к стене дома. Прыжок. Пальцы вцепились в каменную кладку балкона. Подтягивание. Тело взлетело вверх с легкостью, противоречащей его габаритам.

Он оказался над головами защитников баррикады.

Прыжок вниз.

Сто тридцать килограммов мышц и костей обрушились на центр строя.

Удар.

Двое милиционеров рухнули, сломанные как куклы. Строй копий рассыпался.

Виктор встал. Вокруг враги. Теснота. Меч здесь бесполезен — нет замаха.

Работают кулаки. Локти. Колени. Лоб.

Удар кулаком в лицо ближайшего врага. Череп хрустнул, проваливаясь внутрь.

Удар локтем назад. В солнечное сплетение нападавшего сзади. Слышен звук разрываемой диафрагмы.

Захват за шею. Использование тела врага как щита от удара алебарды.

Это был танец смерти. Жестокий, экономичный, лишенный эмоций. Виктор не кричал. Не скалил зубы. Его лицо оставалось гранитной маской. Только глаза сияли, освещая сумрак переулка.

Баррикада пала за минуту.

Сзади подоспели свои. Лучники, мечники. Они добивали раненых, врывались в дома, выбивали двери. Крики женщин, звон разбитой посуды, треск горящего дерева.

Мародерство началось раньше победы.

Виктор перешагнул через трупы. Ему не было дела до трофеев. Его вел инстинкт. Вперед. К цитадели. Там, где больше всего железа.

Улица вывела на небольшую площадь. Фонтан в центре. Вода в нем уже была красной.

Здесь стоял отряд рыцарей. Не ополчение. Профессионалы. Закованные в полные кольчуги, в шлемах с глухими забралами. На щитах — гербы сицилийской знати.

Они ждали. Стена щитов.

Англичане замялись. Пехота против тяжелой конницы (даже спешенной) — плохой расклад.

Вдруг воздух разорвал звук трубы. Громоподобный, низкий рев.

По улице, со стороны ворот, неслась кавалькада.

Ричард.

Король был без шлема. Лицо искажено яростью берсерка. В руке — огромный топор. Конь топтал упавших — своих и чужих.

— God and my Right! — рев Ричарда был страшнее трубы.

Он врезался в строй сицилийцев первым. Конь сбил щитоносцев. Топор опустился, раскалывая шлем вместе с головой.

Виктор видел это.

Сила. Чистая, неукротимая энергия. Король дрался не как полководец. Он дрался как зверь. Как равный.

Виктор двинулся на помощь. С фланга.

Один из рыцарей замахнулся мечом на коня Ричарда, целясь в поджилки.

Виктор перехватил удар. Не своим клинком. Он схватил обломок скамьи, валявшийся на брусчатке. Дубовая доска приняла удар стали. Щепки брызнули в лицо.

Следующее движение — выпад.

Острие фальшиона — в смотровую щель шлема рыцаря.

Точный, хирургический удар. Лезвие вошло глубоко. Рыцарь рухнул на колени, затем плашмя.

Ричард обернулся.

На долю секунды взгляды Короля и Бессмертного встретились.

Серые стальные глаза против синих ледяных.

В глазах Ричарда мелькнуло удивление. Он увидел солдата, который был выше его самого. Увидел окровавленный обломок доски в одной руке и тесак в другой. Увидел, как из раны на груди солдата перестает течь кровь.

Кивок. Короткий, почти незаметный кивок короля солдату.

— Вперед! — рявкнул Ричард, разворачивая коня. — К дворцу Танкреда!

Бой покатился дальше.

Виктор остался у фонтана. Адреналин начал спадать.

Он опустил руку в воду. Смыть кровь. Вода была теплой и соленой от чужой жизни.

Рядом, из тени арки, вылез Жан. Живой. Грязный, дрожащий, но с целым мешком за спиной.

— Ты видел? — шепот Жана срывался на визг. — Сам Король! Он посмотрел на тебя!

Виктор вытер лицо мокрой ладонью.

— Он просто искал, кого еще убить.

— Нет! Это знак! Мы богаты, Виктор! Теперь мы в гвардии!

Виктор посмотрел на свои руки. Костяшки сбиты. Ногти сорваны. Но боли нет.

— Мы в дерьме, Жан. Как и были.

Он поднял с земли шлем убитого рыцаря. Хорошая сталь. Нормандская работа.

— Бери, — бросил он Жану. — Продашь. Купишь еды.

Жан схватил трофей.

Город пылал. Дым от пожаров смешивался с дымом вулкана, закрывая солнце. Мессина пала.

Улицы были завалены телами. Англичане праздновали победу самым древним способом — насилием и грабежом.

Виктор шел сквозь этот ад спокойно. Он не трогал женщин. Не вламывался в дома. Он искал кузницу. Ему нужен был молот, чтобы выправить вмятину на наплечнике, оставленную камнем.

Снаряжение важнее золота.

В переулке он увидел сцену.

Трое солдат загнали в угол девушку. Одежда разорвана. Крик застрял в горле.

Виктор остановился.

Это не его дело. Это право победителей. Так было всегда. В Риме. В землях викингов. В Англии.

Но что-то внутри скрипнуло. Может, воспоминание о запахе тимьяна, которого здесь еще не было, но который должен был появиться в будущем. Или просто раздражение от лишнего шума.

Он подошел.

Тень накрыла насильников.

— Пошли вон.

Солдаты обернулись. Пьяные глаза, перекошенные рты.

— Вали отсюда, урод! Мы первые нашли!

Виктор не стал повторять.

Удар ногой в колено ближайшего. Хруст сустава. Вопль.

Захват двух голов оставшихся. Сведение их вместе.

Бум.

Звук похож на удар двух кокосов друг о друга. Солдаты осели на землю, потеряв сознание.

Девушка смотрела на спасителя с ужасом. Она не видела рыцаря в сияющих доспехах. Она видела окровавленного великана с мертвыми глазами.

— Беги, — сказал Виктор.

Она не побежала. Она сползла по стене, закрыв лицо руками.

Виктор постоял секунду. Потом снял с одного из оглушенных солдат плащ и бросил ей.

Он развернулся и пошел дальше. Кузница должна быть где-то рядом. Запах угля вел его.

Мессина стала английской. Но для Виктора она осталась просто очередной точкой на карте боли.

К вечеру город затих. Только стоны раненых и треск догорающих балок нарушали тишину. Ричард устроил свой штаб во дворце. Солдаты заняли дома.

Виктор нашел подвал с вином. Не для того, чтобы напиться. В подвале было прохладно и тихо. Идеальное место для статики.

Он сел на земляной пол, прислонившись спиной к бочке. Положил фальшион на колени.

Рана на груди затянулась полностью. Остался лишь белый шрам. Еще один в коллекцию.

Жан нашел его через час. Притащил жареную курицу и кусок дорогого бархата.

— Сшил бы себе новый дублет, — предложил Крыса, жуя ножку.

Виктор взял курицу. Кости захрустели на зубах.

— Бархат горит, — ответил он. — И не держит удар. Кожа лучше.

Они сидели в темноте. Наверху праздновали короли. Внизу сидели звери.

Зима обещала быть сытной. Но Виктор знал: это затишье перед настоящей бурей. Восток ждал. И там враги не будут бежать от вида горящих глаз. Там они будут знать, как убивать демонов.

Он закрыл глаза. Темнота приняла его. Статика вернулась.

Сердце билось ровно. Сорок ударов в минуту. Режим ожидания.

Утро после взятия города пахнет похмельем.

Тяжелым, кислым духом, который висит над разграбленными улицами вместе с туманом. Победители спят. Они лежат прямо на мостовой, в чужих домах, в развороченных винных погребах. В обнимку с кувшинами, с награбленным барахлом, с трупами.

Тишина звонкая, прерываемая лишь кашлем, стонами и карканьем ворон. Птицы пируют. Им нет дела до флагов на башнях. Им важно только мясо, которого здесь в избытке.

Виктор идет по улице Виа Маэстра.

Шаги тяжелые, размеренные. Сапоги, починенные накануне, ступают по битому стеклу, по раздавленным фруктам, по лужам застывшего воска. Гамбезон на плечах высох, но покрылся коркой из соли и чужой крови. Холодно. Влажный ветер с пролива пробирает до костей, игнорируя стеганую ткань.

Зимовка будет лютой. Это понятно по цвету неба — белесому, низкому. По сырости, которая въедается в суставы.

Нужно тепло.

Взгляд голубых глаз игнорирует золото.

В грязи валяется серебряный кубок. Мятый, втоптанный в дерьмо мула. Рядом — разорванное ожерелье из жемчуга. Мелкие белые шарики рассыпаны по брусчатке как град.

Золото не греет. Золото тяжелое. Золото привлекает ножи в спину.

Жан «Крыса» бежит следом. Он похож на горбуна — за спиной огромный мешок, набитый до отказа. Карманы оттопырены. На шее, поверх грязных амулетов, висят три золотые цепи. На пальцах — перстни с камнями, которые велики ему размера на два.

— Смотри, Виктор! — шепот Жана дрожит от жадности. Он поднимает с земли кусок парчи. — Это же шелк! Византийский! Стоит целое состояние в Лондоне! Мы богаты! Клянусь яйцами папы римского, мы короли!

Виктор не оборачивается.

— Это тряпка, — голос глухой. — Намокнет — станет тяжелой. Высохнет — сгниет. Брось.

— Бросить⁈ — Жан прижимает парчу к груди. — Ты спятил. За это можно купить ферму! Корову! Жену с приданым!

— Ферма далеко. Зима здесь. Брось.

Жан не бросает. Прячет ткань в мешок. Жадность перевешивает логику. Крыса есть крыса. Она тащит в нору все, что блестит.

Виктор останавливается у богатого особняка.

Двери выбиты. На пороге лежит тело хозяина в дорогом кафтане. Ограблен до нитки, даже сапоги сняты.

Но Виктора интересует не дом. Его интересует запах.

Из темного провала подвала тянет не уксусом, как из разбитых бочек на улице. Тянет дубом, пряностями и старой пылью. Запах выдержки. Запах качества.

Он спускается вниз. Ступени каменные, скользкие.

Внизу темно. Но для глаз зверя тьмы нет. Зрачки расширяются, радужка ловит крохи света, падающего через люк.

Винный погреб.

Большинство бочек разбиты. Пол залит красной жижей по щиколотку. Мародеры здесь уже были. Они пили прямо из пробоин, купались в вине, мочились в него.

Но в дальнем углу, за кучей хлама, есть дверь. Маленькая, неприметная, обитая железом. Замок сбит, но дверь не открыта. Видимо, сил не хватило или терпения.

Виктор подходит. Проводит рукой по дереву. Дуб. Крепкий.

Удар ногой.

Не с размаха. Короткий, резкий толчок пяткой в область замка.

Дверь слетает с петель с жалобным скрипом.

Внутри — ниша. В ней стоит одна бочка. Небольшая, анкерок галлонов на десять. И несколько запыленных бутылей, запечатанных сургучом.

Виктор берет бутыль. Стирает вековую пыль пальцем. Стекло темное, толстое.

Сбивает горлышко ударом о косяк. Ровно, без осколков.

Вдох.

Аромат густой, маслянистый. Мускат. Мед. Травы. Это не пойло для солдат. Это вино для королей. Или для епископов. Оно стоит больше, чем мешок Жана. Но его ценность не в монетах.

Ценность в бартере.

Виктор выходит из ниши. Берет бочонок. Вес — около ста фунтов.

Подъем на плечо. Легко. Мышцы спины принимают груз привычно.

— Что там? — Жан ждет наверху, боясь спускаться в темноту. — Золото?

Виктор выходит на свет.

— Лучше.

Они идут через город к порту.

Там, у складов генуэзских купцов, идет настоящая торговля. Генуэзцы, как стервятники, приплыли следом за армией. Они продают еду, оружие, теплую одежду. Продают втридорога, забирая награбленное за бесценок.

Рынок у складов бурлит. Солдаты меняют серебряные подсвечники на кусок сыра. Золотые кольца — на новые сапоги.

Виктор ставит бочонок на прилавок самого крупного торговца. Толстый генуэзец в меховой шапке смотрит на грязного гиганта с презрением.

— Вино не беру, — бросает купец. — Вся Мессина залита вином. Его хоть жопой пей. Проваливай.

Виктор молча вынимает из-за пояса бутыль. Ту самую, с отбитым горлышком.

Ставит перед купцом.

Запах муската перебивает вонь рыбы и гавани.

Ноздри купца дергаются. Глаза, заплывшие жиром, открываются шире. Он знает этот запах. Сиракузский мускат пятидесятилетней выдержки. Редкость. Сокровище.

— Откуда? — голос купца меняется. Становится вкрадчивым.

— Погреб епископа, — врет Виктор. Или не врет. Ему все равно.

Купец берет бутыль. Делает крошечный глоток. Зажмуривается.

— Бочонок такой же?

Кивок.

— Что хочешь? — купец оглядывает Виктора. — Деньги? Могу дать десять… нет, двенадцать дукатов. Это щедро.

Виктор качает головой.

Рука указывает на заднюю стенку лавки. Там висят шкуры.

Медвежья шкура. Огромная, бурая, густая. И плащ, подбитый волчьим мехом. Тяжелый, длинный, с капюшоном.

— Тепло, — говорит Виктор.

Купец смеется.

— Ты с ума сошел, верзила. Этот мех стоит в три раза больше твоего вина. Это русский медведь!

Виктор кладет ладонь на бочонок. Вторая рука ложится на рукоять фальшиона.

Движение едва заметное. Просто смена позы. Но в воздухе повисает угроза. Статика нарушается обещанием насилия. Глаза гиганта вспыхивают холодным светом.

— Вино. Или кровь.

Купец сглатывает. Он видел таких солдат. С ними нельзя торговаться как с людьми. С ними торгуются как со стихией. Откупиться дешевле, чем умереть.

— Ладно, — машет рукой генуэзец. — Забирай. Грабитель.

Виктор берет плащ. Шкура тяжелая, пахнет зверем и выделкой. Он набрасывает ее на плечи.

Мгновенно меняется ощущение мира.

Холодный ветер больше не кусает. Мех создает кокон, сохраняющий тепло тела. Вес приятен. Это броня от зимы.

Купец уже прячет бочонок, боясь, что гигант передумает.

Виктор поворачивается к Жану.

Крыса стоит, глядя на плащ с завистью. Сам он одет в три краденых туники, надетых одна на другую, но все равно дрожит.

Виктор возвращается к прилавку. Указывает на шерстяное одеяло. Плотное, серое, армейское.

— И это.

— Эй! — возмущается купец. — Мы так не договаривались!

Виктор наклоняется над прилавком. Его лицо оказывается в дюйме от лица торговца.

— Сдача.

Купец бледнеет. Швыряет одеяло.

Виктор ловит его на лету. Бросает Жану.

— Укутайся.

Жан хватает одеяло, заворачивается в него как в тогу.

— Ты лучший, Виктор! — бормочет он. — Святой человек! Хоть и страшный.

Они уходят с рынка.

Виктор идет медленно. В новом плаще он выглядит еще огромнее. Похож на медведя, вставшего на задние лапы. Люди расступаются.

Теперь можно зимовать. Есть тепло. Есть еда (на деньги Жана). Есть цель.

Но мародерство не закончено. Нужно еще кое-что.

Они проходят мимо кузницы. Местные кузнецы, согнанные завоевателями, работают под присмотром стражи. Звон молотов. Искры.

Виктор останавливается.

В углу двора валяется груда лома. Ржавые подковы, обломки мечей, цепи. И шлем.

Простой железный шлем-таблетка. Грязный, с вмятиной на боку. Но металл толстый.

Виктор заходит во двор. Кузнецы замирают.

Он поднимает шлем. Примеряет. Мал. Голова не влезает.

Берет молот, лежащий на наковальне.

Удар.

Шлем плющится. Виктор бьет изнутри, используя рог наковальни. Расширяет поля. Рихтует форму под свой череп.

Удар за ударом. Металл звенит, покоряясь грубой силе.

Кузнецы смотрят молча. Никто не смеет потребовать плату. Этот человек работает с железом так, будто оно — глина.

Наконец, готово. Грубая, уродливая каска. Никаких украшений. Просто кусок стали, защищающий мозг.

Виктор надевает шлем. Сидит плотно. Завязки из кожи врезаются в подбородок.

Теперь комплект полон.

Он бросает кузнецам монету — одну из тех, что дал Роберт де Сабле. Серебро звякает о наковальню.

— За аренду.

Выход на улицу.

Ветер усиливается. Начинается дождь. Но теперь он не страшен. Вода скатывается по промасленному меху плаща, не доставая до кожи.

Жан семенит рядом, звеня своим мешком.

— Куда теперь? В лагерь? Спать?

Виктор смотрит на крепостную стену. Там, на башне, поднимают флаг Ричарда. Лев на красном поле.

— Нет, — говорит он. — Искать место для драки.

— Зачем? — пугается Жан. — Мы же только что подрались! Весь город наш!

— Навык ржавеет быстрее железа. Нужно тренироваться.

Зверь не хочет спать. Зверь хочет быть готовым. Впереди долгие месяцы бездействия. Бездействие — это смерть. Статика хороша для отдыха, но губительна для рефлексов.

Виктор идет к окраине лагеря, где стоят палатки наемников-брабансонов. Там всегда есть круг для борьбы. Там делают ставки. Там можно ломать кости легально.

Плащ развевается за спиной. Внутри, под шкурами и шрамами, сердце бьется ровно и мощно.

Он готов к зиме.

Рождество приходит в лагерь не со звоном серебряных колокольчиков и запахом имбирного печенья. Оно приходит с ледяным ветром, несущим пепел с Этны, и запахом дешевого ладана, который пытаются жечь, чтобы перебить вонь тысяч немытых тел.

Двадцать пятое декабря 1190 года.

Ночь.

Лагерь крестоносцев превратился в море огня. Костры горят везде — у каждой палатки, у каждого навеса. Дрова в дефиците, поэтому в ход идет все: обломки лодок, заборы, мебель из разграбленных домов, даже сухой навоз мулов. Пламя пляшет, отбрасывая длинные, дерганые тени на мокрую землю.

Люди празднуют рождение Спасителя.

Празднуют отчаянно, как могут праздновать только те, кто знает, что до следующего Рождества доживут не все. Вино льется рекой. То самое, кислое, разбавленное, но пьянящее. Смех смешивается с молитвами. Пьяные слезы капают в грязь.

В центре лагеря, на утоптанной площадке перед шатром легата, сооружен алтарь.

Грубая конструкция из пустых бочек, накрытая бархатом — трофейным, снятым с какого-то сицилийского вельможи. На бархате стоит золотой крест, сияющий в свете факелов. Рядом — чаша для причастия.

Толпа.

Тысячи солдат стоят плечом к плечу. Рыцари в полированных кирасах, поверх которых наброшены меховые плащи. Лучники в кожаных куртках. Оборванная пехота, кутающаяся в тряпье. Все смотрят на крест. В глазах — надежда. Страх. Жажда чуда.

Виктор стоит на краю этого людского моря.

Он огромен в своем новом одеянии. Медвежья шкура, купленная у генуэзца, делает фигуру еще массивнее. Мех топорщится на ветру. Голова непокрыта. Шлем висит на поясе, ударяясь о ножны фальшиона.

Абсолютная статика.

Вокруг движение: люди крестятся, падают на колени, бьют себя в грудь. Виктор стоит неподвижно, как менгир, забытый древними на пустоши. Руки скрещены на груди. Взгляд ледяных глаз скользит поверх голов, не цепляясь за лица.

Рядом, у ног гиганта, стоит Жан «Крыса».

Оруженосец преобразился. Он умыт (впервые за месяц). Волосы причесаны пятерней. На шее, поверх грязной рубахи, висит новая, чистая лента. В руках — огарок свечи, который он бережет от ветра ладонями.

Жан шепчет молитву. Быстро, скороговоркой, мешая латынь с простонародным французским.

— … Pater noster… и сохрани от стрелы в живот… qui es in caelis… и дай золота немного, чтобы маме послать… sanctificetur nomen tuum… и чтобы сапоги не прохудились…

Виктор слышит этот шепот. Он слышит дыхание толпы. Слышит стук сердец, сливающийся в единый ритм ожидания.

На помост поднимается священник.

Отец Томас.

Фигура высокая, сутулая. Ряса грязная, засаленная на животе, подол в засохшей грязи. Но поверх рясы надета богатая епитрахиль, расшитая золотом. Лицо священника красное, покрыто сеткой лопнувших сосудов. Нос — багровый картофель.

Он пьян.

Виктор видит это по движениям. По тому, как рука отца Томаса ищет опору на алтаре. Как дрожат пальцы, сжимающие кадило.

Но глаза священника… В них горит странный огонь. Фанатизм, смешанный с болью.

Томас поднимает руку. Толпа затихает.

— Братья! — голос священника хриплый, сорванный, но мощный. Он не говорит, он лает. — Сегодня, в этой грязи, в этой дыре, родился Бог! Не во дворце! Не в шелках! В хлеву! Среди дерьма и соломы! Как мы!

Толпа выдыхает. Слова падают в души, как искры в сухую траву.

— Он пришел страдать! — продолжает Томас, размахивая кадилом. Дым ладана густыми клубами плывет над головами. — И мы страдаем! Мы мерзнем! Мы голодаем! Мы убиваем! Но это путь! Путь к свету через кишки и кровь!

Экстаз нарастает. Женщины (прачки и маркитантки) начинают рыдать. Рыцари опускают головы.

— Кто без греха? — орет Томас, глядя в темноту безумными глазами. — Нет таких! Все мы убийцы! Но Крест отмоет! Кровь Христа отмоет кровь на ваших руках! Пейте! Ибо это Кровь Нового Завета!

Он поднимает чашу.

Солдаты падают на колени. Тысячи коленей вминаются в сицилийскую грязь. Лязг доспехов. Шорох одежды.

— Corpus Christi!

Виктор остается стоять.

Он не может опуститься на колени. Ноги не сгибаются. Внутри нет пружины веры, которая заставила бы склонить голову перед деревянным символом и пьяным стариком.

Он смотрит на отца Томаса.

Священник замечает это. Взгляд водянистых глаз пересекается с взглядом Виктора.

Секунда контакта.

Томас видит возвышающуюся фигуру в медвежьей шкуре. Видит глаза, светящиеся в темноте как у волка.

Рука священника с чашей дрожит. Вино выплескивается, красной каплей падает на белый алтарный покров. Как кровь на снег.

Томас отводит взгляд. Страх. Он узнал. Или почувствовал. В этом человеке нет Бога. В нем есть что-то другое. Древнее. То, что церковь пыталась выжечь веками, но что всегда возвращается с войной.

Месса продолжается.

Пение. Тысячи глоток, грубых, прокуренных, простуженных, пытаются вывести «Gloria in excelsis Deo». Получается жутко. Низкий, вибрирующий гул, от которого дрожит земля. Это не ангельский хор. Это рев стаи, призывающей удачу в охоте.

Виктор поднимает голову к небу.

Над лагерем, над дымом костров и вулкана, разверзлась бездна. Ветер разогнал тучи.

Луна.

Полная, холодная, мертвенно-бледная. Она висит прямо над Этной. Ее свет заливает склон вулкана, превращая черный пепел в серебро.

Облака плывут быстро, гонимые штормовым ветром на высоте. Рваные, темные клочья. Они меняют форму, складываясь в причудливые фигуры.

Виктору не нужно воображение. Его мозг, лишенный фильтров цивилизации, видит паттерны.

Тень облака накрывает луну.

Очертания меняются.

Вот широкий плащ, развевающийся по небу. Вот шляпа с широкими полями, надвинутая на лоб.

Вот глаз. Один. Горящий лунным светом, в то время как второй скрыт тенью.

И копье. Длинная, тонкая полоса облака, пронзающая небосвод.

Один.

Старый Отец. Бог Висельников. Бог Ярости.

Он здесь. Не в золотом кресте на алтаре. Не в пьяных проповедях. Он в холоде ветра. В стали мечей. В предвкушении резни.

Виктор чувствует, как руны на руках начинают гореть. Не просто тепло, а жар. Ансуз. Руна Бога. Руна Слова.

В голове всплывает звук. Не голос, а вибрация. Стук копыт восьминогого коня по небесной тверди. Карканье воронов.

Хугин и Мунин. Мысль и Память.

Память о Вальхалле. О пиршественном зале, где мясо никогда не кончается, а вино льется из вымени козы Хейдрун. Где раны заживают к вечеру, чтобы утром снова вступить в бой.

Разве это не то же самое, что здесь?

Армия. Бесконечная война. Раны, которые заживают (у него). Вино и мясо (когда повезет).

Земля — это и есть Вальхалла. Только здесь боль настоящая. И смерть иногда окончательная.

— Ты видишь? — шепот рядом.

Виктор опускает взгляд.

Жан дергает его за край плаща. Лицо оруженосца мокрое от слез.

— Что? — голос Виктора звучит глухо, как из бочки.

— Ангелов… Отец Томас говорит, ангелы поют. Ты видишь их?

Виктор снова смотрит на небо.

Силуэт Одноглазого распадается. Ветер рвет облака в клочья. Остается только холодная луна и дым вулкана.

— Нет, — отвечает Виктор. — Я вижу дым.

— А я слышу… — Жан закрывает глаза, улыбаясь блаженной, глупой улыбкой. — Они обещают, что мы вернемся домой.

Виктор не разрушает иллюзию. Вера — это щит. Слабым нужен щит. Сильным нужен меч.

Месса заканчивается.

Томас благословляет толпу размашистым крестным знамением.

— Идите с миром! И готовьте мечи, ибо дьявол не дремлет!

Толпа начинает расходиться. Люди обнимаются. Враги на один вечер становятся братьями. Француз протягивает флягу англичанину. Нормандец хлопает по плечу гасконца.

«Мир на земле и в человецех благоволение».

Ложь. Завтра они снова будут грызть глотки за кусок хлеба.

Виктор поворачивается, чтобы уйти. Ему здесь тесно. Запах ладана вызывает тошноту. Ему нужен чистый воздух.

— Стой, сын мой.

Рука ложится на плечо. Рука тяжелая, но дрожащая.

Отец Томас.

Священник спустился с помоста. Он стоит рядом, дыша перегаром и чесноком. Вблизи видно, насколько он стар и разрушен. Глаза красные, но взгляд цепкий.

— Ты не молился, — говорит Томас. Не обвинение. Констатация.

Виктор смотрит на руку священника на своем плече. Медвежий мех под пальцами Томаса кажется черным.

— Я охранял, — ответ ровный.

— Охранял кого? — Томас щурится. — Свою душу? Или нас от дьявола?

Священник наклоняется ближе.

— Я видел тебя, — шепот. — В городе. У ворот. Ты держал створки. Один.

Виктор молчит.

— А потом, — продолжает Томас, — я видел, как в тебя попало копье. Но ты стоишь здесь. И крови нет.

Пальцы священника сжимают плечо сильнее. Он ищет подтверждение. Ищет плоть под мехом.

— Кто ты? — вопрос, который задают все.

Виктор медленно убирает руку священника. Аккуратно. Без агрессии. Как убирают сухую ветку с дороги.

— Я солдат, падре. Я тот, кто делает вашу работу, когда молитвы не помогают.

Томас отшатывается. В его глазах мелькает ужас. Он узнал эту фразу. Или интонацию.

— В тебе нет смирения, — бормочет священник. — В тебе гордыня Люцифера.

— Во мне сила, — поправляет Виктор. — А сила нужна и королю. И Богу. Иначе зачем мы здесь?

Он разворачивается и уходит.

Прочь от алтаря. Прочь от света факелов. В темноту, к окраине лагеря, где шумит море.

Там, в темноте, спокойнее.

Жан догоняет его через минуту.

— Чего он хотел? — спрашивает Крыса, оглядываясь на священника. — Просил исповедоваться?

— Нет. Хотел узнать, верю ли я в чудеса.

— И что ты сказал?

Виктор останавливается. Смотрит на свои ладони. В лунном свете шрамы на них кажутся серебряными линиями судьбы, переписанной заново.

— Я сказал, что чудо — это когда копье ломается о ребро, — произносит он.

Они идут к своей палатке.

В лагере начинается пьянка. Рождественская ночь переходит в фазу буйства. Слышны песни, женский визг, звуки волынок.

Виктор садится у входа в палатку. Достает кусок промасленной тряпки и начинает чистить шлем. Металл должен блестеть. Не для красоты. Чтобы грязь не разъедала сталь.

Он смотрит на звезды.

Один ушел. Облака рассеялись. Но чувство присутствия осталось.

Наблюдатель. Там, наверху, кто-то смотрит на эту возню в грязи и смеется.

Виктор проводит тряпкой по металлу.

Вжик. Вжик.

Это его молитва. Единственная, которую слышат боги войны.

— С Рождеством, Виктор, — тихо говорит Жан из глубины палатки, заворачиваясь в одеяло.

— Спи, — отвечает гигант.

Впереди еще много ночей. И каждая из них может стать последней. Но пока шлем чист, а рука тверда, Бессмертный будет жить.

Лагерь не просто живет, он пульсирует агрессией.

Скука — худший враг армии. Хуже дизентерии, хуже сарацинских стрел. Скука рождает бунты. Чтобы выпустить пар, нужны вино, женщины или кровь. Вино выпито, женщин на всех не хватает. Остается кровь.

Тренировочный круг.

Утоптанная площадка на окраине лагеря, огороженная кольями. Земля здесь превращена в бетонную корку, смешанную с опилками, потом и выбитыми зубами. Вокруг толпа. Плотная стена из грязных туник, кольчуг и кожаных курток. Рев стоит такой, что заглушает даже шум прибоя.

В центре круга — двое.

Один — наемник из Брабанта. Огромный детина с бритым черепом, покрытым татуировками. В руках — двуручный меч. Цвайхендер. Тяжелая полоса стали длиной в пять футов. Брабантец скалится, поигрывая мышцами. Он уже уложил троих.

Второй — Виктор.

Медвежья шкура сброшена на ограду. Гамбезон расшнурован на груди, открывая шрамы и руны. В руках не меч. Топор.

Тяжелый, плотницкий топор на длинной рукояти. Инструмент дровосека, не рыцаря. Лезвие широкое, с зазубринами, обух массивный, способный забивать сваи.

Сержант Бертран ходит вдоль ограды, гремя шлемом, полным монет.

— Ставки! Принимаю ставки! Кто на «Мясника» из Брабанта? Три к одному! Кто на «Немого»? Пять к одному! Не скупитесь, крысы! Деньги любят смелых!

Жан «Крыса» шныряет в толпе, подстрекая зрителей.

— Ставьте на здоровяка! — шепчет он, дергая солдат за рукава. — Он вчера быка кулаком убил! Сам видел! Он заговоренный!

Солдаты смеются, но бросают медяки в шлем Бертрана. Большинство ставит на Брабантца. Меч против топора — преимущество длины и скорости.

Бой.

Брабантец делает выпад. Резкий, проверочный. Кончик двуручника свистит в воздухе, целясь в лицо.

Виктор не отступает.

Голова слегка уходит в сторону. Миллиметровый расчет. Сталь проходит рядом с ухом, не задев кожи.

Брабантец рычит, закручивая инерцию меча в горизонтальный удар. Страшный замах. Если попадет — разрубит пополам вместе с гамбезоном.

Виктор делает шаг вперед. В зону поражения.

Это противоречит логике. Нужно бежать назад. Но зверь идет навстречу опасности.

Рукоять топора подставляется под лезвие меча. Ближе к гарде, где рычаг силы меньше.

Звон.

Удар стали о дерево. Топорище — выдержанный ясень — выдерживает. Вибрация гасится мощными руками Виктора.

Блокировка жесткая. Меч остановлен.

И тут же — контратака.

Виктор не бьет лезвием. Он использует «бороду» топора — крюк на нижней части лезвия.

Цепляет гарду меча противника. Рывок на себя и вниз.

Брабантец, вложивший всю силу в удар, теряет равновесие. Его тянет вперед.

Виктор отпускает топор одной рукой. Правая рука сжимается в кулак.

Удар.

Короткий апперкот в челюсть.

Голова наемника запрокидывается. Слышен сухой щелчок зубов. Но брабантец крепок. Он не падает. Отшатывается, трясет головой, сплевывает кровь. Ярость заливает глаза.

— Убью! — рев наемника.

Он бросает технику. Начинает рубить как дровосек, осыпая Виктора градом ударов. Сверху, сбоку, наотмашь.

Виктор уходит в глухую оборону.

Топор в его руках порхает. Это не тяжелая железяка, это веер. Рукоять, обух, лезвие — все идет в ход. Он отбивает удары, принимает их на скользящие блоки, уворачивается корпусом.

Статика в движении. Ноги почти не двигаются с места, работает только торс и руки. Экономия энергии абсолютная.

Брабантец выдыхается. Тяжелый меч начинает тянуть руки вниз. Дыхание сбивается, становится сиплым.

Момент настал.

Виктор видит открывшуюся брешь. Наемник слишком сильно замахнулся для удара сверху, открыв бок.

Вместо удара лезвием, Виктор перехватывает топор за конец рукояти. Раскручивает его.

Удар обухом.

Тяжелая железная пятка топора врезается в бок наемника. Прямо по ребрам.

Хр-р-руп.

Звук ломающихся костей слышен даже на задних рядах.

Брабантец складывается пополам. Воздух выбит из легких. Меч выпадает из ослабевших рук. Он падает на колени, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

Виктор не останавливается. В бою нет жалости.

Шаг.

Лезвие топора замирает в дюйме от шеи наемника. Холод стали касается кожи.

— Сдавайся.

Голос Виктора ровный. Не запыхался. Ни капли пота на лбу.

Наемник поднимает глаза. В них страх. Он понимает: этот гигант мог убить. Мог раскроить череп, а не сломать ребра.

— Сдаюсь… — хрип.

Толпа взрывается.

Вопли восторга и разочарования. Деньги меняют владельцев.

Бертран скалится, пересчитывая прибыль. Он знал. Старый лис знал, на кого ставить.

— Победитель — Виктор! — орет сержант, поднимая руку гиганта.

Виктор вырывает руку. Ему не нужна слава. Ему нужна проверка инструмента.

Он отходит к ограде, берет тряпку, протирает топор. На лезвии — зазубрина от удара мечом. Плохо. Нужно править.

К нему подходят.

Не простые солдаты. Рыцари. Трое. В чистых сюрко, с надменными лицами. Они наблюдали со стороны.

Один из них — тот самый Роберт де Сабле.

— Неплохо, — говорит рыцарь, глядя на топор. — Для крестьянина.

Виктор продолжает протирать металл. Не поднимает глаз.

— Ты владеешь дистанцией, — продолжает де Сабле. — Где учился?

— Жизнь учила.

Рыцарь усмехается.

— У меня есть оруженосец. Гасконец. Быстрый, как ртуть. Хочешь попробовать с ним? За золото.

Виктор поднимает взгляд.

Гасконец стоит за спиной рыцаря. Молодой, гибкий, с рапирой и кинжалом-дага. В глазах — презрение к грубой силе.

— Золото не нужно, — отвечает Виктор. — Еда. Мясо. Вино.

— Будет тебе мясо. Целый баран. Если устоишь минуту.

Толпа затихает. Это уже не просто драка. Это состязание сословий. Рыцарская техника против грубой силы пехоты.

Круг освобождают.

Гасконец выходит, изящно сбрасывая плащ. Салютует рапирой. Позерство.

Виктор выходит молча. Топор в правой руке. Левая свободна.

— Начали!

Гасконец срывается с места. Скорость невероятная. Выпад. Рапира жалит, целясь в глаз.

Виктор едва успевает отклонить голову. Острие царапает щеку. Кровь.

Гасконец смеется, отскакивая назад.

— Медленно, медведь! Ты слишком тяжелый!

Новая атака. Серия уколов. В бедро, в плечо, в грудь.

Гамбезон трещит. Виктор получает раны. Мелкие, но болезненные. Кровь начинает течь.

Зверь внутри просыпается по-настоящему. Боль — это топливо.

Виктор перестает пытаться парировать топором быструю сталь. Это бесполезно.

Он меняет тактику.

Гасконец делает очередной выпад, уверенный в безнаказанности.

Виктор не уклоняется.

Он шагает на клинок.

Рапира пронзает левое плечо. Насквозь. Острие выходит из спины.

Толпа ахает.

Гасконец замирает. Он не ожидал, что противник насадит себя на меч добровольно.

Это ловушка.

Мышцы плеча Виктора сокращаются, зажимая клинок в тиски плоти. Гасконец пытается выдернуть оружие. Не идет. Застряло в мясе.

Секунда замешательства.

Этого достаточно.

Правая рука Виктора с топором не бьет. Она отбрасывает топор.

Рука хватает гасконца за горло.

Рывок.

Оруженосец отрывается от земли. Его ноги болтаются в воздухе. Глаза вылезают из орбит. Он бьет кинжалом в руку Виктора, но гигант не чувствует боли. Хватка стальная.

Виктор поднимает его высоко. Держит одной рукой, пока из собственного плеча торчит рапира.

— Быстрый, — произносит Виктор, глядя в синеющее лицо врага. — Но слабый.

Он швыряет гасконца на землю. Тот падает, кашляя, хватаясь за горло. Бой окончен.

Виктор хватается за рукоять рапиры, торчащей из плеча.

Рывок.

Клин выходит со скрежетом. Кровь хлещет потоком, заливая гамбезон. Но уже через секунду поток слабеет. Края раны начинают стягиваться под одеждой.

Роберт де Сабле смотрит на это с каменным лицом. В его глазах — уважение, смешанное с опаской.

— Баран твой, — говорит рыцарь.

Виктор поднимает свой топор. Подбирает шкуру.

— Жан, — зовет он.

Крыса тут как тут. Глаза горят от восторга. Он только что выиграл кучу денег на «безумной ставке».

— Забери мясо.

Виктор идет сквозь толпу. Солдаты расступаются, глядя на него со священным трепетом. Человек, который дает себя проткнуть, чтобы победить — это не человек. Это берсерк.

Рана в плече ноет, но уже затягивается. Организм перерабатывает железо крови обратно в силу.

Вечер опускается на лагерь. Сегодня будет пир. Жан пожарит барана.

Но в голове Виктора не еда. В голове — анализ боя. Скорость. Ему не хватает скорости против легкого оружия. Нужно работать над этим. В следующий раз рапира может войти не в плечо, а в глаз. Глаз регенерирует дольше.

Он садится у своей палатки. Берет топор. Точильный камень.

Шшш-шшш.

Работа продолжается.

Ожидание — тоже пытка.

Равнина за стенами Мессины превратилась в море стали и грязи. Армия выстроена в парадные «коробки». Десять тысяч человек стоят неподвижно уже три часа. Ветер с моря, ледяной и пронзительный, продувает суконные туники, забирается под кольчуги, холодит пот на спинах.

Но двигаться нельзя.

Любое шевеление в строю карается ударом древка алебарды по почкам. Сержанты, злые как цепные псы, ходят вдоль рядов, высматривая слабину.

Смотр. Король желает видеть свое войско перед отплытием.

Виктор стоит во втором ряду лучников.

Его фигура возвышается над головами остальных на голову. Шлем-таблетка, перекованный из трофея, надвинут на брови. Гамбезон вычищен (насколько это возможно), поверх — та самая медвежья шкура, перехваченная широким ремнем.

Статика абсолютная.

Мышцы ног, привычные к нагрузкам, замерли в режиме камня. Дыхание редкое, поверхностное. Сердце бьется медленно, экономя энергию. Вокруг люди переминаются, тихо ругаются сквозь зубы, шмыгают носами. У кого-то сводит икры. Кто-то мочится в штаны, не в силах терпеть, и теплый пар поднимается от ног, смешиваясь с туманом.

Виктор не чувствует дискомфорта. Тело — инструмент. Если инструмент положить на полку, он лежит. Если поставить в строй — он стоит.

Рядом дрожит Жан. Крыса стоит в заднем ряду, прячась за широкой спиной гиганта от ветра и глаз начальства.

— Идет? — шепот Жана едва слышен. — Ноги отваливаются… Я не чувствую пальцев…

— Терпи.

Вдали, со стороны города, нарастает гул.

Сначала это просто вибрация земли. Тысячи копыт. Стук барабанов — ритмичный, тяжелый, бьющий в диафрагму. Звук труб, разрезающий холодный воздух медью.

Строй подтягивается. Спины выпрямляются. Усталость исчезает, сменяясь электричеством страха и благоговения.

Появляются знаменосцы.

Шелк знамен хлопает на ветру. Золотые львы, кресты, лилии. Следом — рыцари авангарда. Сверкающие кирасы, попоны коней расшиты золотом и бархатом.

Но глаза ищут не их.

Глаза ищут Короля.

И он появляется.

Ричард Плантагенет. Львиное Сердце.

Всадник на огромном вороном жеребце. Животное храпит, грызет удила, пляшет под седоком, чувствуя исходящую от него агрессию.

Король огромен. Даже в седле видно, что он выше любого из своей свиты. Рыже-золотая борода рассыпана по нагруднику. Шлема нет — только золотой обруч короны, впаянный в стальной обод боевого наголовья, висящего у седла.

Он не едет. Он шествует.

Взгляд Ричарда — серая сталь. Он не смотрит поверх голов, как делают обычные вельможи. Он смотрит в лица. В глаза. Сверлит строй своим присутствием.

Волна.

Она идет перед ним. Волна животного магнетизма. Харизма, плотная как физическое тело. Люди, попавшие под этот взгляд, вытягиваются в струнку, забывая о холоде и боли. Они готовы умереть прямо сейчас, если он прикажет.

Виктор чувствует это.

Шерсть на загривке под шлемом встает дыбом. Не от страха. От резонанса.

Внутри просыпается зверь. Он узнает другого зверя. Более крупного. Альфу.

Ричард подъезжает ближе. Свита отстает, давая королю пространство.

Король останавливает коня напротив полка лучников. Жеребец бьет копытом, разбрызгивая грязь. Брызги летят на солдат переднего ряда. Никто не моргает.

Ричард смеется.

Смех громоподобный, идущий из глубины могучей груди.

— Замерзли, сукины дети⁈ — ревет Король. Голос перекрывает ветер.

— НЕТ, СИР! — выдох тысячи глоток.

— Врете! — хохочет Ричард. — Я замерз! Яйца звенят, как колокола в Йорке!

Смешок пробегает по рядам. Напряжение лопается. Король — человек. Он чувствует холод. Он говорит на языке солдат.

Ричард спрыгивает с коня.

Тяжелый удар сапог о землю. Он идет вдоль строя пешком. Охрана дергается, пытаясь прикрыть его щитами, но он отталкивает телохранителей.

— Уберите железки! Я хочу видеть свое мясо!

Он идет, заглядывая в лица. Хлопает солдат по плечам. Удары его руки способны свалить с ног, но солдаты стоят, сияя от счастья.

Он приближается к месту, где стоит Виктор.

Взгляд Короля скользит по рядам. Останавливается.

Глаза Ричарда расширяются на долю секунды. Он видит возвышающуюся фигуру в медвежьей шкуре.

Узнавание.

Тот самый солдат. Мессина. Фонтан. Обломок скамьи.

Ричард подходит вплотную.

От Короля пахнет дорогим вином, лошадиным потом, кожей и железом. Запах силы.

Он останавливается перед Виктором. Ему приходится задрать голову, чтобы посмотреть в глаза гиганту. Это редкость для Ричарда. Обычно он смотрит сверху вниз.

Тишина вокруг становится вакуумной. Бертран, стоящий неподалеку, бледнеет.

— Имя? — голос Короля тихий, но вибрирующий.

— Виктор.

Ни «сир», ни «милорд». Просто имя.

Свита хватается за мечи. Дерзость. Оскорбление величества.

Но Ричард не злится. В его серых глазах вспыхивает искра интереса. Хищник оценивает хищника.

— Виктор… — пробует имя на вкус Король. — Победитель. Хорошее имя для пса войны.

Рука Ричарда, затянутая в латную перчатку, поднимается. Ложится на грудь Виктора. Туда, где под гамбезоном скрыт шрам от копья.

Удар кулаком.

Не в полную силу, но ощутимо. Проверка на прочность. Звук удара металла о плоть глухой, плотный.

Виктор не шелохнулся. Даже дыхание не сбилось. Статика.

Ричард скалится.

— Камень, — констатирует Король. — Хороший камень. Из таких строят крепости.

Он убирает руку.

— Ты был у фонтана, — говорит Ричард. Утверждение. — Я помню. Ты прикрыл фланг.

— Работа, — короткий ответ.

Король хохочет снова.

— Работа! Слышите⁈ — он оборачивается к свите. — Убийство для него — работа! Учитесь, павлины ряженые!

Он снова поворачивается к Виктору. Лицо становится серьезным. Жестким.

— Работы будет много, Виктор. Скоро. Акра ждет. Саладин не дремлет. Будет жарко. Там кровь кипит в жилах. Ты не растаешь?

— Железо не тает. Железо куется.

Ричард смотрит в ледяные глаза напротив. Секунда молчаливого диалога. Понимание сути. Один — огонь, второй — лед. Но оба созданы для разрушения.

— Держись ближе к моему стягу, — бросает Король. — Когда начнется веселье, я хочу видеть, как ты работаешь.

Он разворачивается. Плащ хлещет Виктора по ногам.

Ричард идет дальше, к следующим рядам.

— А ну, покажи зубы, старый хрыч! — орет он ветерану с шрамом.

Строй выдыхает.

Виктор остается стоять. На груди, там, где ударил королевский кулак, осталось ощущение тепла. Не физического. Энергетического.

Это был заряд. Приказ. Благословение бога войны своему жрецу.

Жан тычет Виктора в спину пальцем.

— Он говорил с тобой! Снова! — шепот оруженосца срывается на истерику. — Он знает твое имя! Виктор, мы в фаворе! Нам дадут поместье!

Виктор не отвечает.

Он смотрит в спину уходящему Королю.

Поместья не будет. Золота не будет. Будет смерть. Ричард ведет их не к богатству. Он ведет их в величайшую бойню столетия, просто потому что не может жить без войны.

И Виктор понимает его. Потому что он сам такой же.

Звук трубы.

— На корабли! — команда катится по полю. — Погрузка!

Строй ломается. Тысячи ног приходят в движение. Грязь чавкает.

Весна пришла. Зимовка окончена.

Виктор поправляет шлем. Хруст шеи.

Время плыть в ад.

Зима умирает не тихо. Она отступает с хрустом льда, с воем ветра, напоследок пытаясь укусить уходящее тепло. Но весна в Средиземноморье безжалостна. Солнце, еще вчера бледное и больное, сегодня превратилось в раскаленный диск.

Апрель 1191 года.

Берег Мессины кипит.

Это не суета рынка. Это муравьиная, организованная работа колоссального механизма. Армия сбрасывает зимнюю спячку. Сбрасывает жир, лень и, главное, — ржавчину.

Ржавчина — чума железа. Влажный морской воздух за месяцы стоянки сожрал полировку мечей, покрыл кольчуги рыжим налетом, заклинил суставы лат. Идти в бой с гнилым металлом — самоубийство.

Пляж превратился в гигантскую прачечную смерти.

Грохот стоит невообразимый. Сотни бочек катают по камням и песку.

Ритуал очищения.

В пустую бочку из-под вина засыпают песок. Мелкий, сухой, абразивный вулканический песок Этны. Заливают уксус. Бросают туда кольчугу — ржавую, тяжелую рубаху из тысяч клепаных колец. Забивают крышку.

И катают.

Часами. Вперед-назад. Вверх по склону, вниз к воде. Песок внутри работает как наждак, сгрызая рыжий налет, полируя сталь до зеркального блеска.

Виктор работает.

Он не катает бочку ногами, как остальные. Он толкает ее руками. Огромный дубовый бочонок, внутри которого перекатывается чья-то кольчуга (не его, у него пока только гамбезон, но работа на отряд — плата за еду).

Толчок. Бочка летит по песку, подпрыгивая на камнях. Грохот внутри похож на камнепад.

Мышцы спины и плеч, скрытые под старой рубахой (медвежья шкура упакована в тюк, жара не позволяет носить мех), работают ритмично. Пот течет ручьями, смывая грязь, но тут же налипает новая пыль.

Рядом, высунув язык, трудится Жан. Крыса пинает свой бочонок ногами, спотыкается, падает, матерится.

— Проклятое железо! — визг Жана тонет в общем шуме. — Зачем столько железа? Почему нельзя воевать палками?

Виктор останавливает бочку. Рывок за край. Ставит вертикально.

Удар по крышке кулаком. Доски трещат, пробка вылетает.

Переворот.

Из нутра бочки выливается серая жижа — смесь уксуса, песка и стертой ржавчины. Следом, звеня как серебряный водопад, выпадает кольчуга.

Она сияет.

Кольца блестят на солнце так, что больно смотреть. Ни пятнышка коррозии. Чистая, хищная сталь, пахнущая кислотой и войной.

Владелец кольчуги — сержант Бертран — подходит, прищуриваясь. Берет рубаху, встряхивает. Звон стоит мелодичный, чистый.

— Добро, — кивает сержант. — Как новая. Держи, зверь.

Он бросает Виктору монету. И кусок вяленого мяса.

Плата принята.

Виктор садится на песок. Берет свой фальшион.

Тесак тоже прошел чистку. Лезвие блестит. Зазубрины сточены, кромка выведена в бритву. Он проверяет баланс. Оружие лежит в руке привычной тяжестью. Продолжение кисти.

Вокруг идет погрузка.

Флот Ричарда вырос. Теперь это не просто сброд судов. Это армада. Галеры с новыми, свежевыкрашенными бортами. Дромоны — огромные транспортники византийского типа, захваченные или купленные. Когги с высокими башнями на носу и корме.

Они стоят на рейде, покачиваясь на лазурной воде. Паруса уже подняты, но свернуты, ожидая ветра. Флаги — лес флагов — хлопают, указывая на восток.

Запах дегтя перебивает все. Смолят днища, конопатят швы. Корабли должны выдержать переход через открытое море.

К берегу подходят шлюпки.

— Грузись! — команда трубачей разрывает воздух.

Начинается великое движение.

Десять тысяч человек, тысячи лошадей, горы припасов приходят в движение. Это похоже на сход лавины. Людской поток устремляется к воде.

Прощания нет. Мессина опустошена, ограблена и забыта. Местные жители смотрят со стен с облегчением. Саранча улетает.

Виктор встает.

Мешок с пожитками — на плечо. Фальшион — на пояс. Шлем — на голову. Металл нагрелся на солнце, обжигает лоб, но это приятное тепло. Тепло действия.

Жан семенит рядом, навьюченный как мул.

— Акра… — бормочет Крыса. — Говорят, там стены до неба. И греческий огонь. И ассасины, которые убивают тенями.

— Болтовня, — бросает Виктор.

Они входят в воду. Снова. Сапоги, прошитые дратвой, держат влагу.

Шлюпка перегружена. Солдаты сидят плечом к плечу. Оружие упирается в бока соседей.

Гребцы налегают на весла. Лодка отрывается от сицилийского берега.

Виктор смотрит не назад, на удаляющийся город. Он смотрит вперед. На флагманский корабль.

«Тренкемер» — «Разрезающий море». Огромная красная галера Ричарда. На корме стоит сам Король. Золото его доспехов горит на солнце маяком.

Король указывает мечом на горизонт.

Там, за дымкой, лежит Кипр. А за ним — Святая Земля.

Цель близка.

Шлюпка подходит к борту транспортного когга. Подъем на палубу по веревочной лестнице.

Для Виктора это легко. Он поднимается на одних руках, таща на себе и свой груз, и ноющего Жана, вцепившегося в его пояс.

Палуба знакомая. Тот же «Морской Вепрь», только просмоленный и починенный. Те же лица матросов, только загорелые до черноты.

Корабль оживает.

Якоря поднимают. Скрип лебедок похож на стон пробуждающегося чудовища. Цепи ползут вверх, унося с собой комья сицилийской грязи.

Паруса падают вниз. Хлопок. Ветер ловит полотно. Мачты скрипят, принимая нагрузку.

Судно кренится, разворачивается носом к выходу из гавани.

Виктор идет на нос. Становится у бушприта.

Ветер бьет в лицо. Свежий, соленый, обещающий. Он выдувает из головы остатки зимней спячки, запах затхлой соломы и дешевого вина.

Впереди — синева. Бесконечная, глубокая, равнодушная.

Руны на руках под рукавами гамбезона начинают зудеть. Тонкая, едва заметная вибрация. Как струна, натянутая до предела.

Они чувствуют приближение к источнику. К месту, где смерть — это не случайность, а ремесло. Где кровь льется веками, пропитывая песок на сажени вглубь.

Старый ветеран Одо подходит, встает рядом. Опирается на копье.

— Чуешь? — спрашивает старик, втягивая носом воздух.

— Соль, — отвечает Виктор.

— Нет. Гарь.

Одо сплевывает в море.

— Ветер с востока несет запах горелого мяса. Там уже жгут. Там всегда жгут.

Виктор молчит.

Флот выстраивается в походный ордер. Сотни вымпелов. Красные кресты на белых полях. Зрелище величественное и жуткое. Крестовый поход — это не паломничество. Это миграция хищников.

«Морской Вепрь» набирает ход. Пена у форштевня становится белой, шипящей.

Берег Сицилии превращается в тонкую полоску. Этна, курившаяся всю зиму, посылает прощальный клуб черного дыма.

Прощай, Европа. Прощай, холод. Прощай, мир, где действуют законы людей.

Впереди — Путь Зверя.

Виктор кладет руку на рукоять тесака. Пальцы поглаживают шершавую кожу.

Взгляд голубых глаз становится пустым. Зрачки сужаются, защищаясь от блеска солнца на волнах. Внутри — тишина. Идеальная, звенящая тишина перед бурей.

Глава 4Остров Кипр (Разминка)

Море лжет.

Оно притворялось покорным, сияя лазурью у берегов Сицилии, убаюкивало бдительность теплым ветром и штилем. Но Средиземноморье — коварная женщина. Стоит отвернуться, и ласка сменяется ударом ножа в спину.

Шторм пришел не с неба. Он пришел из глубин.

Вода изменила цвет. Из синей стала черной, густой, похожей на кипящую смолу. Небо рухнуло вниз, смешавшись с горизонтом в единую серую стену дождя и пены. Ветер, налетевший с юга, со стороны Африки, принес не прохладу, а удушливый жар и песок пустыни, смешанный с солью.

Флот рассыпался.

Армада Ричарда, еще утром шедшая единым строем, превратилась в стаю испуганных щепок, разбросанных по бурлящему котлу. Галеры потеряли весла — их ломало ударами волн. Когги с высокими бортами крутило как волчки. Флагман «Тренке-мер» исчез в пелене ливня.

«Морской Вепрь» умирал.

Старое судно, пережившее Бискайский залив, не справлялось с яростью южного шторма. Волны здесь были другими — короткими, злыми, бьющими в корпус с частотой молотилки. Обшивка стонала. Швы, проконопаченные в Мессине, расходились, пропуская воду внутрь.

Трюм выл.

Лошади, обезумевшие от качки и запаха близкой смерти, бились в стойлах, ломая ноги и перегородки. Солдаты молились, блевали и проклинали тот день, когда взяли крест.

Виктор стоял на палубе.

Единственное место, где можно дышать. Внизу — гроб. Здесь — борьба.

Гамбезон промок насквозь, став тяжелее рыцарских лат. Медвежья шкура давно сброшена в тюк — лишний вес тянет на дно. Руки вцепились в ванты. Пальцы побелели, вжавшись в мокрую пеньку, но тело оставалось неподвижным, словно мачта была продолжением позвоночника.

Волна — гора из зеленого стекла и пены — встала над бортом.

Удар.

Корабль лег на борт. Реи черкнули по воде. Люди, не успевшие привязать себя, покатились по наклонной палубе в пучину. Крики заглушил рев стихии.

Виктор удержался. Ноги уперлись в фальшборт. Гравитация пыталась оторвать тело от дерева, но хватка была сильнее законов физики.

Рядом, привязанный к мачте куском каната, висел Жан. Крыса не кричал. Он был в ступоре. Глаза остекленели, рот открыт, хватая воздух вместе с брызгами.

— Земля! — крик впередсмотрящего, едва различимый в шуме ветра. — Скалы по курсу!

Виктор поднял голову.

Сквозь серую муть проступили очертания. Берег. Не спасительный песок, а зубы дракона. Острые, черные рифы, о которые разбивался прибой, взлетая белыми столбами на десять саженей вверх.

Кипр.

Остров Афродиты встречал гостей не любовью, а смертью.

Капитан «Вепря» пытался вывернуть руль. Бесполезно. Течение тащило судно на камни с неотвратимостью рока. Парус, который не успели убрать, лопнул с пушечным грохотом, превратившись в лохмотья.

Виктор понял: конец.

Это не бой, где можно парировать удар. Это катастрофа. Здесь выживает не тот, кто сильнее бьет, а тот, кто дольше не тонет.

Он достал нож.

Рывок к Жану. Лезвие перерезает страховку.

— Вставай!

Жан не реагировал. Кукла.

Виктор ударил его по лицу. Жестко. Наотмашь. Голова мотнулась, в глазах появилось осмысленное выражение — ужас.

— Мы разобьемся! — визг Жана.

— Прыгай. До удара.

Корабль подняло на гребень последней, гигантской волны. Впереди чернел риф.

Виктор схватил Жана за шиворот. Поднял, как щенка.

— Глубокий вдох.

И швырнул его за борт.

Жан полетел в пену, дрыгая ногами.

В ту же секунду «Морской Вепрь» рухнул.

КРАК!

Звук умирающего корабля страшнее любого крика. Киль переломился пополам, налетев на подводный камень. Мачты рухнули, сметая людей как кегли. Корпус лопнул, раскрывшись как гнилой орех. Щепки, доски, бочки, люди — все смешалось в кровавое месиво.

Виктор прыгнул в момент удара.

Он оттолкнулся от разрушающегося борта, превратив ноги в пружины. Тело пробило поверхность воды, уходя в глубину.

Темнота. Холод. И тишина.

Под водой шторм слышался как глухой гул.

Виктор открыл глаза. Соленая вода обожгла, но tapetum lucidum сработал. Зрение переключилось в черно-белый спектр.

Он видел обломки, падающие сверху. Видел тела людей, опутанные снастями, идущие на дно. Видел лошадей, бьющих копытами в агонии.

Воздух в легких был. Запас на три минуты активной работы. Сердце замедлило ритм.

Вверх.

Гребок. Мощный, широкий. Руки, способные гнуть подковы, загребали воду как весла. Тело шло сквозь толщу вертикально.

Поверхность.

Голова вынырнула среди пены. Воздух ворвался в легкие со свистом.

Вокруг — ад.

Волны швыряли обломки друг на друга. Людей перемалывало между бревнами. Кто-то кричал, кто-то тонул молча, оглушенный ударом.

Виктор искал.

Взгляд метался по поверхности. Где он? Мелкий, тощий, в сером тряпье.

Вон там.

В двадцати метрах, уцепившись за обломок реи, болталось тело. Жан. Живой, но захлебывающийся. Волна накрывала его с головой, он всплывал, кашлял и снова исчезал.

Виктор поплыл.

Стихия сопротивлялась. Течение тащило на скалы. Но гигант плыл поперек потока. Кроль. Стиль, незнакомый рыцарям, которые плавали «по-собачьи», если вообще умели.

Удар волны в лицо. Игнорирование.

Бревно летит в голову. Уклонение.

Водоросли путают ноги. Рывок — и зеленые путы рвутся.

Он добрался до Жана за минуту.

Рука схватила оруженосца за волосы. Грубо, но надежно.

— Держись! — рык в ухо.

Виктор подтянул его к себе. Закинул руку Жана себе на шею.

— Не топи меня. Задушу.

Жан вцепился мертвой хваткой. Он был в панике, готов был утопить спасителя, карабкаясь на него как на остров. Виктор ударил его коленом в бок. Болевой шок привел в чувство.

— Ногами работай! К берегу!

Берег был близко. Полоса серого песка за грядой рифов. Но между ними — полоса прибоя, где вода кипела, перемалывая камни.

Они вошли в зону смерти.

Волна подхватила их, подняла на гребень и швырнула вниз.

Удар о дно.

Виктора протащило по гальке. Кожа на спине лопнула, разодранная камнями. Гамбезон превратился в лохмотья.

Боль?

Нет. Информация. Спина повреждена. Регенерация запущена. Энергия перенаправлена.

Он уперся руками в дно. Течение пыталось утащить обратно в море. Отлив.

Встать.

Виктор поднялся. Вода по пояс. Пена сбивает с ног. Он держал Жана за пояс, как мешок.

Шаг.

Сапоги ушли в песок. Мышцы бедер закаменели, борясь с откатом волны.

Еще шаг.

Они вышли на сухой песок. Виктор разжал руку. Жан рухнул лицом вниз, извергая морскую воду из легких.

Виктор не упал.

Он стоял, широко расставив ноги, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном. С волос стекала вода. Спина горела огнем, но он чувствовал, как края ран уже стягиваются, зудя.

Взгляд на море.

Там еще были люди.

Сержант Бертран. Старый пень барахтался в пене, держась за бочонок. Его сносило на острые камни. Сил у старика не осталось.

Виктор посмотрел на Жана. Тот был в безопасности.

Разворот.

Обратно в воду.

— Ты куда⁈ — хрип Жана. — Стой! Ты утонешь!

Виктор не ответил.

Он вошел в прибой. Волны били в грудь, пытаясь остановить. Бессмертный шел на таран.

Он добрался до Бертрана в тот момент, когда того должно было размазать о скалу.

Рука Виктора перехватила бочонок. Удар волны пришелся в спину гиганта. Он принял его на себя, закрыв собой сержанта.

Удар был чудовищной силы. Ребра хрустнули. Воздух выбило. Но скала осталась сзади. Виктор стал демпфером.

— Держись, старик, — прохрипел он.

Одной рукой гребя, другой толкая бочонок с сержантом, он двинулся к берегу.

Потом еще раз.

За молодым лучником, которому разбило голову доской. Виктор вытащил его за ногу, волоком.

И еще раз.

За ящиком. Не с золотом. С топорами. Оружие важнее людей. Люди рождаются новые. Хорошая сталь — редкость.

На пятый раз силы начали кончаться даже у зверя.

Гликоген в мышцах сгорел. Регенерация требовала топлива. Голод, дикий, звериный голод скрутил желудок.

Виктор выполз на песок на четвереньках. Упал рядом с Бертраном.

Небо кружилось. Песок набился в рот.

Спасенных было человек двадцать. Из ста пятидесяти. Остальные кормили рыб.

Бертран лежал на спине, глядя в серое небо. Он кашлял, сплевывая воду.

— Ты… дьявол… — прошептал сержант. — Я видел… как ты шел против волны… Так не ходят…

Виктор перевернулся на спину. Дыхание выравнивалось.

— Я просто не люблю тонуть, — голос сухой, скрипучий от соли.

Тишина на берегу. Только шум прибоя и стоны выживших.

Шторм начинал стихать. Ветер уносил тучи на восток, к Сирии.

Виктор сел. Осмотрел себя.

Гамбезон изодран в клочья. Сапоги целы (хвала дратве). Фальшион… Ножны пусты. Меч ушел на дно.

Потеря.

Инструмент утерян. Это злило больше, чем раны.

Взгляд упал на ящик, который он вытащил. Крышка разбита. Внутри — плотницкие топоры и несколько тяжелых боевых молотов.

Виктор пополз к ящику.

Рука взяла молот. Тяжелый. Короткая рукоять, массивная железная голова с шипом на обратной стороне. Клевец. Оружие для пробивания брони.

Он сжал рукоять. Баланс смещен вперед. Удар будет дробящим. Ломающим кости.

Это подходит.

— Вставайте, — сказал он.

Никто не шевелился. Люди были истощены.

— Вставайте! — рявкнул Виктор, поднимаясь во весь рост. — Мы не одни.

Он указал молотом на дюны.

Там, на гребне песчаного холма, стояли всадники.

Не сарацины. И не рыцари Ричарда.

Византийцы. Люди в чешуйчатых доспехах, остроконечных шлемах. Плащи пурпурного и желтого цветов. В руках — длинные копья и луки.

Они смотрели на потерпевших крушение не как на братьев-христиан. Они смотрели как на добычу. Как на мусор, выброшенный морем, который нужно собрать и использовать.

Император Кипра, Исаак Комнин, не любил гостей. Особенно вооруженных. Особенно тех, кто выжил в его море.

Один из всадников, офицер в золоченом панцире, поднял руку.

— Бросить оружие! — крик на греческом. — Именем Императора! Вы арестованы за нарушение границ!

Бертран попытался встать, хватаясь за кинжал. Ноги не держали.

— Нарушение? — прохрипел сержант. — Мы потерпели бедствие! Мы крестоносцы!

— Вы пираты! — отрезал офицер. — Взять их! Кто сопротивляется — убить!

С дюны начали спускаться пехотинцы. Десятки. Сотня. Кольцо сжималось.

Виктор стоял, опираясь на молот.

Он был уставшим. Голодным. Раненым.

Но он был на твердой земле.

— Жан, — тихо позвал он.

Крыса подполз к ногам гиганта, прячась за его тенью.

— Нас убьют? — пискнул оруженосец.

— Нет. Нас продадут. Или посадят в яму.

Виктор оценил шансы. Двадцать полумертвых против сотни свежих. Бой невозможен. Это будет просто казнь.

Сдаться?

Зверь не сдается. Зверь ждет момента.

Клетка — это тоже возможность. В клетке кормят. В клетке восстанавливают силы. А прутья… прутья ломаются, если знать, куда давить.

Он разжал пальцы. Молот упал на песок с глухим стуком.

— Не двигаться, — приказал он своим.

Бертран посмотрел на него с удивлением, потом с пониманием. Сержант тоже опустил нож.

Византийцы окружили их. Копья уперлись в грудь.

Офицер подъехал к Виктору. Посмотрел на гиганта сверху вниз. На его разорванную одежду, на шрамы, на светящиеся глаза.

— Хороший раб, — усмехнулся грек. — На галерах такие живут долго.

Он ударил Виктора плетью по лицу.

Щелчок. Кожа на щеке лопнула. Кровь потекла по подбородку.

Виктор не моргнул. Статика.

Он запомнил лицо офицера. Запомнил запах его духов — роза и мускус. Запомнил узор на его шлеме.

Счет открыт. Оплата будет позже.

— В цепи их! — скомандовал офицер. — И в крепость Лимассола. Император захочет посмотреть на этот улов.

Солдаты начали вязать руки пленникам.

Грубые веревки врезались в запястья Виктора. Он позволил связать себя. Позволил толкнуть в спину.

Он шел по песку, оставляя кровавые следы. Внутри, в глубине организма, печи регенерации разгорались на полную мощность, требуя ресурсов.

Голод был страшным. Но терпение было сильнее.

Остров пах кипарисами и предательством. Идеальное место для разминки перед войной.

Камень. Сырость. Тьма.

Подземелье Лимассола не было тюрьмой. Это была выгребная яма, накрытая решеткой. Пол — склизкий от плесени и нечистот камень. Стены плакали конденсатом. Воздух здесь не обновлялся годами, он застоялся, прокис, превратился в ядовитую взвесь аммиака, гнили и страха.

Виктор сидел у стены.

Руки были закованы. Железо. Грубые, ржавые кандалы, вбитые в каменную кладку. Цепь короткая, не позволяла встать в полный рост, только сидеть или стоять на коленях. Поза унижения.

Но унижения не было. Было ожидание.

Внутри тела шла тихая, невидимая глазу работа. Метаболизм зверя, запущенный штормом и ранами, теперь пожирал сам себя. Гликоген сгорел еще в море. Жировая прослойка исчезла. Теперь организм расщеплял мышечные волокна, чтобы залатать разодранную спину и отбитые внутренности.

Голод.

Он был не просто желанием есть. Это была черная дыра в животе, сосущая, требующая, причиняющая физическую боль. Слюна стала вязкой и горькой. Желудок сжался в твердый ком.

Слева, в темноте, слышалось всхлипывание.

Жан «Крыса». Оруженосец висел на таких же цепях, но его запястья были слишком тонкими для кандалов, и железо натерло кожу до мяса. Он плакал тихо, монотонно, как скулит побитая собака.

Справа — тяжелое, сиплое дыхание. Сержант Бертран. У старого вояки была лихорадка. Раны, полученные в море, воспалились. Жар исходил от него волнами, чувствующийся даже на расстоянии.

— Воды… — шелест пересохших губ сержанта. — Хоть каплю… мочи…

Никто не ответил.

Виктор не двигался. Абсолютная статика. Экономия каждого джоуля энергии. Глаза были закрыты, но tapetum lucidum под веками накапливал крохи света, просачивающиеся из коридора.

Шаги.

Звук сандалий по камню. Лязг металла. Голоса. Греческая речь. Быстрая, лающая.

В коридоре замелькал свет факела. Тени заплясали на мокрых стенах.

Трое.

Один — тюремщик. Толстый, с огромной связкой ключей и кнутом на поясе. От него несло чесноком и перебродившим вином.

Двое — солдаты. В кожаных панцирях, с короткими мечами.

Они подошли к решетке камеры.

Тюремщик ударил по прутьям дубинкой. Звон разлетелся по подземелью, ударяя по нервам.

— Встать, свиньи! — крик на ломаном «лингва франка». — Приветствуйте милосердие Императора!

Никто не встал. Сил не было.

Тюремщик рассмеялся. Открыл замок. Скрип ржавых петель прозвучал как скрежет зубов.

Они вошли внутрь. Факел осветил камеру.

Виктор открыл глаза.

Две синие точки вспыхнули во тьме. Тюремщик запнулся, увидев этот взгляд. На секунду ему показалось, что он зашел в клетку к барсу, а не к человеку. Но он отогнал страх. Пленник закован. Цепи толстые.

Солдаты поставили на пол ведро.

Запах ударил в нос. Помои. Скисшая каша, рыбьи потроха, плесневелые корки. Еда для свиней.

— Жрите, — тюремщик пнул ведро ногой в сторону пленников. Жижа выплеснулась на пол. — Завтра вас отправят в каменоломни. Там кормят хуже.

Жан дернулся к еде. Инстинкт выживания пересилил гордость. Он пополз на коленях, звеня цепью, пытаясь зачерпнуть жижу ладонями.

Один из солдат наступил ему на руку. Сапог с подкованной подошвой вдавил пальцы в камень.

Хруст. Крик Жана.

Солдаты загоготали.

— Куда лезешь, крыса? — солдат надавил сильнее. — Сначала нужно попросить. На коленях.

Жан выл, извиваясь.

Бертран попытался подняться, но упал обратно, обессиленный жаром.

Виктор смотрел.

Его взгляд переместился с Жана на ведро. Там были калории. Гнилые, мерзкие, но калории.

Затем взгляд перешел на стражника, мучающего Жана. На его шею. Открытую, жирную, пульсирующую вену над воротником панциря.

Потом на свои руки.

Железо держало крепко. Зазор между металлом и костью — миллиметр. Вытащить кисть невозможно. Кость запястья шире отверстия.

Логика подсказала решение.

Если кость мешает, кость должна исчезнуть.

Виктор вдохнул. Воздух спертый, но кислород поступил в кровь.

Он начал давить.

Не на цепь. На собственную руку.

Он упер большой палец левой руки в ладонь, сжимая кулак до предела. А затем, используя силу правой руки и упор колена, начал ломать.

Выворачивать сустав большого пальца внутрь.

Боль вспыхнула белой вспышкой. Связки лопнули. Сустав вышел из сумки с глухим, влажным щелчком. Палец повис плетью, неестественно прижатый к ладони.

Этого мало.

Нужно сузить пясть.

Виктор надавил на костяшки мизинца и безымянного пальца. Хруст метакарпальных костей. Они сломались, складываясь внутрь, как веер.

Кисть превратилась в узкий, бесформенный мешок из мяса и осколков костей.

Лицо Виктора не дрогнуло. Только зрачки расширились до черноты, и капля пота скатилась по виску.

Стражники не видели этого. Они были заняты Жаном.

— Пой, птичка! — смеялся солдат. — Спой нам славу Императору Исааку!

Виктор потянул левую руку.

Искалеченная кисть, склизкая от крови (кожа содралась о железо), проскользнула сквозь кольцо кандалов. С трудом. Сдирая мясо. Но прошла.

Рука свободна.

Регенерация мгновенно включилась в работу. Кости начали вставать на место. Щелк. Щелк. Хруст. Суставы вправлялись сами собой. Боль уходила, сменяясь горячим зудом и силой.

Через три секунды левая рука была цела.

Правая все еще была прикована. Но теперь у него был рычаг.

Виктор встал.

Медленно. Бесшумно. Тень выросла за спинами солдат.

Первым заметил тюремщик. Он держал факел. Он увидел, как гигант поднялся, и как левая рука, только что бывшая в оковах, теперь сжимает цепь правой руки.

Рот тюремщика открылся для крика.

Поздно.

Виктор сделал шаг. Цепь правой руки натянулась.

Взмах левой.

Удар ребром ладони в горло тюремщика.

ХРЯСЬ.

Гортань сломана. Крик застрял в раздробленном горле, превратившись в бульканье. Тюремщик выронил факел. Огонь упал в лужу помоев, зашипел, но не погас, освещая ноги сражающихся.

Солдаты обернулись.

Они увидели смерть.

Виктор не стал тратить время на вторую руку. Он использовал цепь правой как оружие.

Рывок корпусом. Звон металла.

Он набросил цепь на шею ближайшего солдата — того, кто давил руку Жана.

Захват. Петля захлестнулась.

Виктор дернул.

Сила, способная держать парус в шторм, применилась к человеческим позвонкам.

Голова солдата дернулась назад под неестественным углом. Шея хрустнула громко, сухо, как ветка. Тело обмякло мгновенно.

Второй солдат успел выхватить меч. Короткий гладиус.

Выпад.

Лезвие вошло Виктору в бок. Глубоко. Пробило ребра, задело печень.

Виктор даже не выдохнул.

Он шагнул на меч. Насадил себя глубже, сокращая дистанцию.

Левая рука — свободная, уже полностью восстановившаяся — схватила солдата за лицо.

Пальцы — стальные крючья — вошли в глазницы. Сдавили череп.

Нажатие.

Солдат закричал, но крик был заглушен ладонью. Череп треснул. Давление было чудовищным. Виктор вдавил голову врага в стену камеры.

Удар затылком о камень.

Мозги брызнули на кладку. Солдат сполз вниз, оставляя красный след.

Тишина.

Только треск факела на полу и тяжелое дыхание Бертрана.

Виктор стоял посреди камеры. Из бока торчал меч. На правой руке висела цепь.

Он выдернул меч из своего тела.

Кровь хлынула темным потоком, но тут же замедлилась. Рана закрывалась.

Виктор посмотрел на труп тюремщика. На поясе — ключи.

Он наклонился. Снял связку.

Щелчок замка. Правая рука свободна.

Он потер запястья. Кожа была содрана, но уже зарастала новой, розовой тканью.

— Вставайте, — голос был ровным, будто он просто зашел позвать их к обеду.

Жан сидел на полу, прижимая к груди раздавленную руку. Он смотрел на Виктора как на сошедшее с иконы божество гнева.

— Ты… ты их… всех… — лепетал оруженосец.

Виктор подошел к нему. Осмотрел руку. Пальцы сломаны. Сильно.

— Заживет, — бросил он. Щелкнул замком кандалов Жана.

Затем Бертран. Сержант попытался встать, опираясь на стену.

— Я не дойду, зверь, — прохрипел старик. — Ноги ватные. Брось меня. Дай меч, я задержу их, если кто сунется.

Виктор молча поднял Бертрана. Закинул его руку себе на плечо. Вес старика был ничтожен для него.

— Никого не бросаем. Инструменты нужны.

Он подошел к ведру с помоями. Пнул его.

Затем подошел к трупам.

Обыск. Быстрый, профессиональный.

У тюремщика нашелся нож. И самое главное — мешок. В мешке — полбуханки хлеба и кусок сыра. Еда стражника.

Виктор разломил хлеб. Половину сунул в рот сразу, почти не жуя. Тело взревело от восторга, получая углеводы.

Вторую половину сунул Жану.

— Ешь.

У солдат забрал мечи. Один отдал Жану (в здоровую руку), второй заткнул себе за пояс. Кинжал тюремщика — Бертрану.

— Уходим.

Они вышли в коридор.

Здесь было светлее. Факелы в стенах. Впереди — лестница вверх.

Но путь преграждала дверь. Дубовая, обитая железом.

Виктор подошел к двери. Ключи тюремщика не подходили — это был выход из блока, запертый с той стороны.

За дверью слышались голоса. Стража. Много стражи.

Штурмовать? С раненым стариком и калекой? Глупо.

Виктор осмотрелся.

Коридор заканчивался тупиком. Но в полу была решетка. Слив. Канализация.

Запах оттуда шел такой, что слезились глаза. Но тянуло свежим воздухом. Морским бризом, смешанным с дерьмом.

Выход к морю.

Виктор присел у решетки. Она была ржавой, вросшей в камень.

Он ухватился за прутья.

Напряжение.

Руны на руках, скрытые грязью и кровью, вспыхнули. Мышцы спины затрещали.

Рык.

Металл застонал. Ржавчина посыпалась рыжим дождем. Прутья начали гнуться.

Еще усилие. Камень вокруг креплений треснул.

Решетка поддалась. Виктор вырвал ее с корнем, отбросив в сторону.

Черный провал. Шум воды внизу.

— Туда? — Жан зажал нос. — В дерьмо?

— В жизнь, — ответил Виктор.

Он спустил Бертрана первым. Старик тихо выругался, плюхнувшись в жижу.

Затем Жан.

Виктор задержался на секунду.

Он посмотрел на трупы стражников. На их оружие. На факел.

Он взял факел. И бросил его на кучу соломы в углу камеры, где они сидели. Солома, сухая и гнилая, вспыхнула мгновенно. Огонь лизнул деревянные нары.

Пожар привлечет внимание. Создаст хаос. Хаос — друг беглеца.

Виктор прыгнул в дыру.

Тьма поглотила их.

Канализация была узкой трубой, проложенной еще римлянами. Воды (и не только воды) было по колено. Течение быстрое.

Они шли, согнувшись. Виктор тащил Бертрана. Жан ковылял сзади, держась за пояс гиганта.

Крысы — настоящие, четвероногие, жирные — разбегались из-под ног, пища во тьме.

Жан не боялся их. После того, что он видел в камере, крысы казались милыми домашними зверьками.

Через сто метров труба расширилась. Впереди забрезжил серый свет.

Решетка выхода. Она выходила прямо в скалу, над морем.

Виктор выбил решетку ударом ноги.

Свежий воздух. Ночь. Шум прибоя.

Они стояли на карнизе, на высоте десяти метров над водой. Внизу — камни и пена.

— Прыгать? — спросил Жан с надеждой, что ответ будет «нет».

— Нет. Ползти.

Карниз вел вдоль стены крепости. Узкий, скользкий.

Они ползли полчаса. Бертран терял сознание дважды, но Виктор приводил его в чувство ударами по щекам.

Наконец, они вышли к зарослям.

Кипарисы. Густые, темные, пахнущие смолой. За ними начинался лес.

Виктор опустил Бертрана на мягкую хвою.

Они были на свободе. Но они были на вражеском острове, без еды, без доспехов, с одним мечом на троих.

— Куда теперь? — спросил сержант, тяжело дыша.

Виктор посмотрел на звезды. Ориентация мгновенная. Север там. Там, где высадился флот.

Но флот разбит штормом. Ричард еще не прибыл. Основные силы подойдут через день или два.

Нужно выжить до их прихода. И не просто выжить.

Виктор посмотрел на город внизу. Лимассол спал, не зная, что в его недрах произошло убийство.

— Мы не будем прятаться в лесу, как зайцы, — сказал он.

— А что мы будем делать? — спросил Жан.

— Охотиться.

Виктор поднял руку. Хрустнул пальцами, которые только что были сломаны, а теперь были целее гранита.

— Император взял нас в плен. Теперь мы возьмем у него все остальное.

Он повернулся к лесу.

Зверь вышел на охоту. Разминка окончена. Началась игра на выживание.

Кипр днем — это сковорода.

Солнце висит в зените белым, ослепляющим диском. Небо выцвело от жары, потеряло синеву, став молочно-белым. Воздух дрожит над камнями, искажая пространство. Тени исчезли. Спрятаться негде.

Звук.

Цикады. Миллионы невидимых насекомых, спрятанных в сухой траве и кронах олив, кричат. Звук монотонный, вибрирующий, сверлящий мозг. Он похож на звон натянутой струны, которая вот-вот лопнет. От этого звона нельзя укрыться. Он проникает сквозь уши прямо в череп, сводит с ума.

Виктор идет первым.

На нем нет доспеха. Только рваные штаны и остатки рубахи, пропитанные кровью и грязью канализации. Кожа спины, еще вчера разодранная рифами, теперь покрыта молодой розовой пленкой. Шрамы затянулись, оставив лишь белые полосы.

Жара бьет по плечам молотом. Пот течет по лицу, заливает глаза, едкий и соленый. Организм теряет влагу с пугающей скоростью. Пить хочется нестерпимо. Язык распух, прилип к нёбу.

Следом плетется Жан.

Оруженосец выглядит как живой мертвец. Лицо серое, губы потрескались. Сломанная рука висит на перевязи из куска тряпки, распухшая, синяя, похожая на перезрелый баклажан. Он не стонет — во рту пересохло. Только шаркает ногами по каменистой тропе, поднимая облачка пыли.

Замыкает шествие Бертран.

Сержант плох. Рана на ноге воспалилась. Гниль пошла в кровь. Он опирается на самодельный костыль — сук оливы. Каждый шаг дается с хрипом. Глаза мутные, смотрят в никуда. Старик держится на одной силе воли и страхе перед пленом.

Местность дикая.

Маки́ — колючий кустарник, жесткий как проволока. Он цепляется за одежду, царапает ноги. Камни острые, вулканические. Запахи здесь густые, дурманящие. Смола кипариса. Эфирные масла нагретых трав. Розмарин. Тимьян. Лавр.

Для Виктора этот запах — мучение. Обоняние обострено. Ароматы забивают нос, мешая учуять главное — опасность.

Привал.

Виктор поднимает руку. Останавливается в тени нависающей скалы. Здесь температура на пару градусов ниже.

Бертран валится на землю мешком. Костыль падает со стуком.

— Воды… — шепот сержанта похож на шуршание песка.

Виктор осматривает окрестности.

Сухое русло ручья внизу. Камней много, воды нет. Пересохло.

Взгляд голубых глаз сканирует растительность.

Олеандры. Ядовитые кусты с красивыми розовыми цветами. Они растут там, где есть влага. Глубоко, но есть.

Виктор спускается в овраг.

Берет плоский камень. Начинает копать.

Земля твердая, спекшаяся. Камень крошится. Пальцы — лопаты. Он роет яму у корней олеандра.

Метр глубины. Земля становится влажной, темной.

Еще немного.

На дне ямки собирается мутная лужица. Грязь, но жидкая.

Виктор срывает широкий лист. Сворачивает воронкой. Черпает жижу. Ждет, пока осядет муть.

Поднимается к своим.

Подносит лист к губам Бертрана.

— Пей.

Сержант глотает жадно, давясь. Грязь скрипит на зубах, но влага живительная.

Жан смотрит на воду глазами побитой собаки. Виктор отдает остатки ему. Сам не пьет. Ему нужно больше. Эта капля только раздразнит зверя.

— Тихо, — вдруг произносит Виктор.

Статика.

Он замирает, превращаясь в часть скалы. Голова повернута к ветру. Ноздри раздуваются.

Запах трав изменился. К нему примешалось что-то чужеродное.

Конский пот. Кожа седла. И дешевое розовое масло.

То самое, которым пах офицер на берегу.

— Сюда, — командует Виктор. Жестом указывает на щель между валунами, густо заросшую кустарником.

Жан помогает Бертрану залезть в укрытие. Они вжимаются в камень, сливаясь с тенью.

Виктор остается снаружи.

Он не прячется. Он выбирает позицию.

Узкая тропа, зажатая между скалой и обрывом. Идеальное место для засады. Здесь всадники вынуждены будут растянуться в цепочку.

Он ложится в траву на выступе над тропой. Сливается с ландшафтом. Пыль на коже, грязь на волосах — идеальный камуфляж.

Цокот копыт.

Звук приближается. Слышны голоса. Греческая речь. Смех.

Патруль. Пятеро.

Они едут расслабленно. Шлемы сняты, приторочены к седлам. Жара разморила. Они не ждут врагов. Беглецы, по их мнению, должны умирать от жажды где-то в лесу, а не устраивать засады.

Первым едет тот самый офицер. В золоченом панцире. Лицо лоснится от пота. Он пьет вино из бурдюка, запрокинув голову.

Виктор смотрит на него сверху. Дистанция — три метра по вертикали.

В руке Виктора — камень. Булыжник размером с голову ребенка. Оружия лучше нет. Меч, отобранный у тюремщика, заткнут за пояс, но сейчас нужна тишина и масса.

Офицер проезжает прямо под выступом.

Виктор встает.

Никакого боевого клича. Никакого предупреждения.

Прыжок.

Тело гиганта падает на всадника сверху.

Удар камнем в голову офицера происходит в полете.

ХРУСТ.

Череп грека лопается, как гнилой арбуз. Кровь и мозги брызжут на гриву коня.

Виктор сбивает тело с седла своей массой. Они падают на землю клубом пыли.

Лошадь шарахается, ржет, встает на дыбы.

Остальные четверо всадников дергают поводья. Паника. Узкая тропа не дает развернуться.

Виктор на ногах мгновенно.

Труп офицера — под ногами. Камень — в руке.

Ближайший всадник пытается достать копье. Длинное древко цепляется за ветки.

Виктор делает выпад.

Удар камнем в морду лошади.

Жестоко. Животное визжит от боли, шарахается назад, сбивая крупом следующего коня. Куча мала. Лошади бьются, люди орут, падают под копыта.

Виктор бросает камень. Выхватывает меч.

Короткий гладиус. Римская сталь. Привычное оружие.

Он ныряет под копыта взбесившейся лошади.

Удар снизу вверх. В пах всадника, пытающегося удержаться в седле.

Лезвие проходит сквозь кожаные штаны, входит в живот.

Солдат падает. Виктор подхватывает его на лету, используя как щит.

Стрела.

Один из греков, замыкающий, успел выхватить лук. Выстрел. Стрела вонзается в тело «щита», дергается оперением.

Виктор швыряет труп в лучника.

Сила броска такова, что мертвец сбивает живого с коня. Оба летят в кусты.

Осталось двое. Они спешились. Выхватили мечи.

Они видят перед собой не человека. Они видят демона, покрытого кровью их командира, с горящими синими глазами.

— Kyrie Eleison! — вопит один и бросается в атаку. Со страху.

Удар рубящий, неумелый.

Виктор парирует. Жесткий блок. Лязг стали.

И тут же — удар головой в лицо.

Бум.

Нос противника вдавлен внутрь. Он падает, закрывая лицо руками.

Последний грек бросает меч. Падает на колени.

— Пощады! — вопит он. — Я христианин! Не убивай!

Виктор останавливается.

Грудь вздымается. Кровь стучит в висках. Адреналин требует завершения.

Он смотрит на пленного. Молодой парень. Трясется. Штаны мокрые.

— Жан! — рык Виктора.

Из кустов вылезает оруженосец. Глаза огромные. В здоровой руке — камень.

— Сюда.

Жан подходит, обходя трупы лошадей и людей.

— Обыскать, — командует Виктор. — Вода. Еда. Оружие. Лошадей поймать.

Сам он подходит к офицеру. Точнее, к тому, что от него осталось.

Снимает с пояса мертвеца кошель. Тяжелый. Золото.

Снимает кинжал. Хорошая дамасская сталь.

Берет бурдюк с вином, который выпал из рук грека. Пробка открыта, вино вытекает в пыль, превращаясь в кровавую грязь.

Виктор поднимает бурдюк. Там осталось немного.

Глоток.

Теплое, сладкое вино. Смесь алкоголя и сахара. Энергия.

Он подходит к пленному.

Грек смотрит на него с надеждой.

— Где армия? — спрашивает Виктор. По-гречески он не знает, но интонация понятна. Он тычет мечом в сторону Лимассола.

— Никосия! — лепечет пленный, указывая на север. — Император в Никосии! Там все войска!

Никосия. Столица. Значит, Исаак Комнин бежал туда.

Виктор кивает.

— Разденься.

— Что?

— Снимай доспех. И сапоги.

Пленный поспешно расстегивает ремни. Чешуйчатый панцирь падает на землю. Сапоги.

Виктор примеряет панцирь. Мал. Не сойдется на груди.

Бросает Бертрану, который выполз из укрытия.

— Надень. Лучше, чем тряпки.

Сержант, кряхтя, натягивает броню. Она скрывает грязные бинты.

Пленного Виктор не убивает. Он просто вырубает его ударом рукояти меча в висок. Пусть полежит. Если очнется — его удача. Если съедят шакалы — судьба.

Трофеи: три лошади (остальные убежали), пять мечей, два лука, три бурдюка с водой, мешок с сухарями и вяленым мясом.

Царский улов.

Они едят. Молча, жадно. Сухари размачивают в воде. Мясо глотают кусками.

Силы возвращаются.

Виктор подходит к краю обрыва.

Вид отсюда открывается на много миль. Море. Скалы. И бухта Лимассола.

Он щурится.

Горизонт изменился.

Там, где утром было пустое море, теперь лес. Лес мачт.

Сотни парусов. Красные кресты. Золотые львы.

Флот Ричарда.

Корабли заходят в бухту. Галеры высаживают десант прямо на пляжи. Видны крошечные фигурки рыцарей, блеск стали. Катапульты на палубах уже работают, швыряя камни в стены города.

Битва началась.

— Король пришел, — говорит Бертран, жуя сухарь. В его голосе — торжество. — Теперь этот павлин в пурпуре узнает, что такое гнев Божий.

Виктор смотрит на высадку.

Это не спасение. Это работа.

Ричард возьмет Лимассол к вечеру. Потом двинется на Никосию. Туда, где Император. Туда, где основные силы.

Значит, нужно идти на север. Наперерез. Встретить авангард по пути.

Или…

Виктор смотрит на лошадей. Византийские скакуны. Быстрые. Легкие.

— Мы не пойдем к Ричарду, — говорит он.

Жан давится водой.

— Что⁈ Почему? Там свои! Там врачи! Там еда!

— Мы пойдем в Никосию, — Виктор поворачивается к ним. В его глазах — холодный расчет. — Мы будем там раньше армии.

— Зачем? — не понимает Бертран. — Нас там трое калек!

— Разведка, — отвечает Виктор. — Ричарду нужны глаза. Если мы принесем ему голову Императора или откроем ворота… цена нашей шкуры вырастет в сто раз.

Он подходит к лошади. Хватается за гриву.

Рывок — и он в седле. Стремена коротки, колени высоко, но это не важно.

— Садитесь.

Жан скулит, но лезет на коня, держась за луку седла здоровой рукой. Бертран с трудом взбирается на третьего.

Виктор разворачивает коня на север.

Жара спадает. Тени становятся длиннее. Цикады замолкают, уступая место вечерней прохладе.

Зверь нашел транспорт. Зверь нашел оружие. Теперь зверь идет резать глотку добыче в ее собственном логове.

Отряд из трех мертвецов уходит вглубь острова, исчезая в аромате кипарисов и пыли.

Никосия не была крепостью. Это был сад, окруженный стенами из сырцового кирпича и пальмовыми рощами. Город не готовился к войне. Он готовился к зною, к торговле, к ленивому течению времени под сенью кипарисов.

Но война пришла.

Равнина перед городом превратилась в бойню.

Пыль стояла столбом. Рыжая, густая пыль, поднятая тысячами копыт. Она забивала легкие, скрипела на зубах, превращала людей в одноцветные глиняные статуи. Солнце, висящее в зените, пробивалось сквозь эту завесу мутным, кровавым пятном.

Грохот.

Не лязг рыцарских турниров. Звук был глухим, мясным. Удары железа о плоть. Треск ломающихся копий. Вопли умирающих лошадей. И над всем этим — ритмичный, механический бой барабанов английской армии, наступающей широким фронтом.

Виктор был в центре.

Он не стоял в строю. Строй рассыпался полчаса назад, когда византийская кавалерия попыталась контратаковать, но увязла в пехоте. Теперь это была свалка. Хаос. Идеальная среда для хищника.

В руке — тот самый трофейный меч офицера. Дамасская сталь, рукоять инкрустирована перламутром. Красивая игрушка.

Виктор ненавидел его.

Клинок был слишком легким. Слишком гибким. Он порхал в руке, не чувствуя сопротивления воздуха. Для фехтовальщика — мечта. Для Виктора — зубочистка.

Впереди выросла фигура.

Наемник. Армянин или грузин, из тех, кого Исаак Комнин нанял защищать свою шкуру. В кольчуге, поверх которой надет стеганый халат. В руках — круглый щит и кривая сабля.

Удар саблей. Быстрый, диагональный, нацеленный в шею.

Виктор не стал парировать. Парирование — это трата времени.

Шаг вперед. Встречное движение.

Трофейный меч описал дугу.

Удар пришелся по щиту наемника.

Обычный клинок отскочил бы. Или застрял в дереве, окованном железом.

Но за этим ударом стояла инерция ста тридцати килограммов мышц, разогнанных до предела.

ДЗЫНЬ.

Звук был высоким, жалобным.

Дамасская сталь не выдержала. Клинок, не предназначенный для рубки дубовых щитов, лопнул посередине. Осколок металла, сверкнув на солнце, улетел в пыль.

В руке осталась только рукоять и огрызок лезвия длиной в ладонь.

Наемник за щитом ухмыльнулся, увидев безоружного врага. Замахнулся для добивающего удара.

Ошибка.

Виктор не остановился. Инерция тела продолжала движение.

Левая рука — пустая, но тяжелая как кувалда — ударила в край щита.

Рывок в сторону. Щит открыл корпус врага.

Правая рука с зажатым в ней огрызком меча ударила.

Не как мечом. Как кастетом. Как ножом.

Обломок вошел в горло наемника. Прямо под подбородок, пробивая кольчужный бармицу.

Фонтан крови. Горячей, липкой. Она ударила в лицо Виктору, заливая глаза.

Он не моргнул.

Толчок ногой в живот. Наемник отлетел, хрипя и булькая.

Виктор отбросил сломанную рукоять. Бесполезный мусор. Ему нужно оружие. Настоящее.

Вокруг кипел бой.

Английские рыцари врубились в левый фланг византийцев. Кони топтали пехоту. Французские наемники Ричарда давили центр. Греки бежали. Они не привыкли к такой ярости. Они привыкли к маневрам, к перестрелкам. А северяне шли напролом, как стадо кабанов.

Виктор стоял посреди потока бегущих и догоняющих.

Взгляд искал.

Копье? Слишком длинное, ломается.

Топор? Хорошо, но нет поблизости.

Меч? Снова ломать?

Взгляд упал на тело.

Огромный нубиец, один из личной гвардии Императора. Лежал в пыли, пронзенный стрелой. Рядом с ним, вжатая в землю сапогами бегущих, лежала она.

Булава.

Не шестопер. Не моргенштерн с цепью. Простая, грубая булава. Железная рукоять длиной в локоть, обмотанная кожей. На конце — литой шар размером с грейпфрут, утыканный тупыми пирамидальными шипами.

Никакого баланса. Только вес. Только масса.

Виктор наклонился.

Свист над головой. Стрела. Прошла в дюйме от затылка.

Рука сомкнулась на рукояти.

Тяжесть.

Приятная, уверенная тяжесть. Фунтов пятнадцать железа. Оружие, которое не просит фехтования. Оружие, которое просит импульса.

Он выпрямился.

На него неслась группа отступающих греков. Пятеро. Увидев одинокую фигуру в лохмотьях, они решили прорваться через него.

— С дороги, варвар!

Первый замахнулся копьем.

Виктор сделал шаг навстречу.

Замах. Широкий, от плеча.

Удар.

Булава встретилась с древком копья.

ХРУСЬ.

Дерево разлетелось в щепки. Шар продолжил движение.

Удар в плечо грека.

Кольчуга не помогла. Кольца вмялись в плоть. Ключица, лопатка, ребра — все превратилось в костяную муку за долю секунды. Солдата крутануло в воздухе, как тряпичную куклу, и швырнуло под ноги остальным.

Второй грек затормозил.

Виктор не ждал.

Обратный мах.

Удар снизу вверх. Прямо в челюсть.

Голова врага запрокинулась неестественно далеко. Шея сломалась. Шлем слетел, звеня.

Это было оно. Идеальное оружие. Оно не застревало в костях. Не тупилось. Не ломалось. Оно просто передавало энергию разрушения.

Третий, четвертый, пятый.

Они попытались обойти. Ударить со спины.

Виктор крутился.

Тяжелая булава гудела в воздухе, создавая вокруг него мертвую зону.

Удар в колено. Хруст. Вопль.

Удар в грудь. Вмятина в кирасе глубиной с кулак. Остановка сердца.

Удар по шлему. Металл сплющился, череп под ним — тоже.

Пять секунд. Пять трупов.

Виктор стоял, тяжело дыша. Булава в опущенной руке капала кровью и мозгом.

Жара.

Гамбезон (точнее, то, что от него осталось — лохмотья на византийском панцире, снятом с патрульного) превратился в парник. Пот заливал глаза, щипал раны. Но Виктор не чувствовал усталости.

Он чувствовал ритм.

Бум. Бум. Бум.

Сердце билось в такт ударам булавы.

Справа послышался знакомый голос.

— Бей их! Бей, сучье племя! За Англию! За мою ногу!

Сержант Бертран.

Старик сидел верхом на захваченной лошади. Его больная нога была привязана к седлу веревкой. В руке — тот самый византийский меч. Он рубил бегущих греков с седла, ругаясь как портовый грузчик.

За ним, держась за хвост коня, бежал Жан.

Оруженосец был бледен. Сломанная рука прижата к груди. В здоровой — кинжал. Он добивал тех, кого свалил Бертран. Жалость отсутствовала. Страх превратил Крысу в маленького, злобного зверька, загнанного в угол.

Они увидели Виктора.

Фигура гиганта возвышалась над полем битвы. Вокруг него образовалось пустое пространство — круг из тел.

— Виктор! — крик Жана. — Они бегут! Император бежит!

Жан указал кинжалом на холм.

Там, в окружении знамен, скакала группа всадников. Золотые доспехи. Пурпурный плащ. Исаак Комнин бросил свою армию и уходил в горы, к замку Кантара.

Виктор посмотрел на беглецов.

Слишком далеко. Лошади нет (его коня убили в начале свалки). Не догнать.

Но город — вот он.

Ворота Никосии были открыты. В них вливалась толпа беженцев. И в них же, на плечах отступающих, врывались передовые отряды Ричарда.

Виктор развернулся к городу.

— Внутрь! — скомандовал он, махнув булавой Бертрану.

Они двинулись к стенам.

Вход в город был похож на воронку ада.

Давка. Люди давили друг друга, лошади топтали упавших. Крики женщин, плач детей, рев солдат.

Виктор вошел в этот поток.

Он не толкался. Он просто шел. Люди отлетали от него, как вода от носа корабля. Булава работала короткими тычками, расчищая путь.

Улица.

Узкая, мощеная белым камнем. Дома с плоскими крышами. Балконы, увитые виноградом.

Здесь бой рассыпался на сотни дуэлей.

Из окон стреляли. С крыш кидали камни.

Виктор увидел отряд наемников, пытающихся закрыть проход к площади. Они перевернули телегу, создав баррикаду.

Сзади подбежали английские рыцари. Пешие.

— Ломай! — крикнул один из них, указывая на телегу.

Виктор подошел к баррикаде.

Над телегой торчали копья.

Он не стал лезть на рожон.

Он подошел к стене дома, к которому примыкала телега. Ударил булавой по кладке.

Сырцовый кирпич. Высушенная глина.

БАМ.

Кусок стены вывалился. Пыль.

БАМ. БАМ.

Три удара. Дыра достаточная, чтобы пролезть.

Виктор нырнул в пролом. Оказался внутри дома. Темнота. Прохлада. Запах хлеба и чеснока.

Семья греков жалась в углу. Виктор прошел мимо, не глядя. Они не угроза.

Выход на улицу — за спинами защитников баррикады.

Он вышел из двери позади строя наемников.

Они смотрели вперед, на рыцарей. Они не видели смерть за спиной.

Виктор поднял булаву.

Удар по ближайшему шлему. Звук, похожий на удар колокола. Наемник осел без звука.

Второй обернулся. Увидел гиганта, покрытого пылью и кровью.

— Демон! — визг.

Виктор ударил его в грудь шипастым шаром. Ребра прогнулись внутрь.

Строй рассыпался. Рыцари с той стороны, увидев замешательство, ударили в лоб. Телега перевернулась. Баррикада пала.

Виктор стоял среди обломков.

К нему подошел рыцарь. Забрало поднято. Молодое, потное лицо.

— Кто ты? — спросил он, глядя на булаву Виктора, с которой капало что-то густое.

— Виктор.

— Чей ты человек?

— Короля.

Рыцарь кивнул.

— Хорошая работа, Виктор. Идем к дворцу. Там казна.

Казна. Опять золото.

Виктор покачал головой.

Он устал. Адреналин начинал спадать, уступая место тупой боли в мышцах. Регенерация требовала ресурсов, а он не ел с утра, кроме того куска сыра.

Ему нужно было сесть. И поесть.

Он отошел в тень арки.

Там, прислонившись к стене, стоял Бертран. Сержант слез с коня (или упал). Он держался за ногу. Повязка пропиталась свежей кровью.

Жан сидел рядом, обыскивая труп наемника.

— Нашел! — радостно пискнул Крыса, поднимая кошелек.

Виктор опустился на каменную скамью у стены. Положил булаву на колени.

Железо было горячим от работы.

Он посмотрел на свои руки. Костяшки сбиты. Ногти черные от спекшейся крови. Руны на предплечьях тускло пульсировали под слоем грязи.

Никосия пала.

Дым поднимался над городом, закрывая солнце. Крики победителей и побежденных сливались в единый гул.

Виктор закрыл глаза.

В темноте он видел не золото, не дворцы. Он видел лица тех, кого убил сегодня. Пять. Десять. Двадцать.

Он не помнил их черт. Только точки ударов. Горло. Висок. Колено. Грудь.

Анатомия смерти.

Он вздохнул. Воздух пах гарью и жасмином. Странное сочетание. Запах Кипра.

— Воды, — сказал он.

Жан тут же подскочил с флягой. Теплая, противная вода. Но она смыла вкус пыли во рту.

— Хорошая булава, — сказал Бертран, кивая на оружие. — Простая. Надежная. Как ты.

Виктор погладил шершавый шар металла.

Да. Это не меч. Меч — это символ. Булава — это аргумент.

Он оставит ее. Она пригодится в Акре. Там стены толще, а черепа сарацин, говорят, крепче.

Разминка закончилась.

Лимассол, 12 мая 1191 года. Часовня Святого Георгия и Королевский дворец.

Мир разделился на золото и грязь.

Внутри дворца, отбитого у Исаака Комнина, царит золото. Снаружи, за толстыми стенами, в пыли и на жаре, осталась грязь — армия, пленные, лошадиный навоз и смерть.

Пир.

Свадьба Короля. Ричард Львиное Сердце берет в жены Беренгарию Наваррскую. Война поставлена на паузу ради таинства и обжорства.

Виктор стоит у колонны в тронном зале.

Его роль — мебель. Устрашающая, живая мебель. Он не в парадном доспехе — на его гигантскую фигуру не нашлось ничего в королевских обозах. Он одет в трофейную кольчугу (снятую с того самого нубийца в Никосии, пришлось лишь немного расставить плечи молотком на наковальне), поверх — чистое сюрко с крестом. На поясе — тяжелая булава. Шлем снят, лежит у ног.

Абсолютная статика.

Зал огромен. Своды теряются в дыму от сотен факелов и жаровен. Воздух густой, как сироп. Смесь ароматов, от которой кружится голова: жареное мясо (оленина, кабаны, павлины в перьях), шафран, корица, разлитое вино и, главное, — духи. Розовая вода, мускус, амбра. Ими поливают пол, чтобы заглушить запах пота сотен разгоряченных тел.

Шум.

Музыка — лютни, виелы, флейты — тонет в гуле голосов. Рыцари, бароны, епископы орут, смеются, стучат кубками по столам. Победители делят добычу, запивая ее сладким кипрским вином «Коммандария».

В центре, на возвышении, сидит Ричард.

Король великолепен. На нем туника из розового бархата, расшитая золотыми полумесяцами (ирония, которую он носит с гордостью). Плащ подбит горностаем. Корона сияет на рыжих волосах.

Рядом — Беренгария.

Маленькая, хрупкая, темноволосая. В белом шелке она похожа на фарфоровую куклу, которую посадили рядом с медведем. Ее глаза испуганы. Она почти не ест, только касается губами кубка. Ричард же ест за троих.

Король отрывает ногу жареного гуся. Жир течет по его пальцам, унизанным перстнями. Он вгрызается в мясо с первобытной жадностью, смеется над шуткой сидящего рядом Ги де Лузиньяна, хлопает жену по руке (она вздрагивает).

Виктор смотрит на это сквозь полуприкрытые веки.

Ему не хочется есть. Зверь внутри сыт. Ему не хочется пить. Ему скучно.

Роскошь не вызывает зависти. Шелк рвется от удара ножа так же легко, как дерюга. Золотые кубки мнутся в кулаке. Бархат горит. Все это — декорации. Мишура, прикрывающая суть: эти люди — убийцы. Такие же, как он, только с лучшими портными.

Мимо проходит слуга с подносом. На блюде — гора засахаренных фруктов.

Слуга спотыкается. Вино на полу делает камни скользкими. Поднос кренится.

Рука Виктора выстреливает из статики.

Он ловит поднос за край. Фрукты даже не сдвинулись.

Слуга бледнеет, глядя на каменное лицо гиганта.

— С-спасибо, господин…

Виктор возвращается в исходное положение. Взгляд снова устремлен в пустоту. Слуга исчезает.

У соседней колонны, в тени гобелена, происходит движение.

Жан «Крыса».

Оруженосец просочился на пир. Не как гость, конечно. Как тень. Он одет в чью-то ливрею, великоватую в плечах, но достаточно чистую, чтобы не привлекать внимания стражи. В руках — кувшин. Он изображает виночерпия.

Жан работает.

Его глаза бегают по залу, сканируя столы. Недоеденный окорок. Забытый кубок. Серебряная ложка, упавшая в солому на полу.

Виктор наблюдает за ним краем глаза.

Жан приближается к столу наваррских рыцарей. Они пьяны, спорят о достоинствах местных лошадей. Один из них, толстый барон, размахивает куриной костью.

Жан подливает им вина. Его левая рука (та самая, с перебитыми пальцами, теперь туго забинтованная и спрятанная под длинным рукавом) прижата к телу. Правая действует ловко.

Взмах кувшином. Наклон.

В этот момент со стола исчезает золотая солонка. Массивная, в виде ладьи. Она просто растворяется в воздухе, скользнув в широкий рукав Жана.

Виртуозно.

Но барон замечает тень движения.

— Эй! — рык наваррца. — Ты! Стой! Где солонка?

Жан замирает. Делает невинное лицо.

— Мессир?

— Солонка! Она была здесь! Ты взял ее, крысеныш!

Барон хватает Жана за грудки. Трясет. Под ливреей звякает металл.

— Вор! Стража! Сюда!

Музыка смолкает в этом углу зала. Головы поворачиваются. Скандал на королевской свадьбе.

Стражники у дверей дергаются.

Но Виктор ближе.

Он отделяется от колонны. Два шага. Его тень накрывает стол, барона и Жана.

Барон поднимает голову. Видит гору в кольчуге. Видит лицо, лишенное эмоций, и глаза, в которых нет ничего человеческого.

Виктор кладет руку на плечо барона. Не сжимает. Просто кладет. Вес ладони — как могильная плита.

— Ошибка, — голос Виктора звучит тихо, но перекрывает шум пира в радиусе десяти метров. Бас, от которого вибрирует посуда.

— Что? — барон теряется. Хмель выветривается мгновенно.

— Он не брал. Упала.

Виктор носком сапога (незаметно для барона) поддевает край скатерти, свисающей до пола. Из складок ткани, куда Жан успел скинуть добычу секундой ранее, выкатывается солонка.

Золотая ладья звенит о камень.

— Вон, — указывает Виктор на пол.

Барон смотрит вниз. Краснеет. Его обвинение рассыпалось. Он выглядит глупо.

— А… да… Проклятое вино… Глаза застит…

Он отпускает Жана.

— Пшел вон, дурак! Подними!

Жан падает на колени, хватает солонку, ставит на стол. Кланяется, пятясь задом. В его глазах — ужас и восторг. Он исчезает в толпе слуг быстрее таракана.

Виктор возвращается к колонне.

Снова статика.

Ричард видел это.

Король, сидевший в тридцати метрах, наблюдал за сценой поверх своего кубка. Он не вмешался. Он лишь чуть прищурил серые глаза и усмехнулся в бороду. Ему нравилось, как его «цепной пес» решает проблемы. Без крови (пока), но эффективно.

Пир продолжается.

Час сменяется часом. Епископ Николай, который проводил венчание, уже спит лицом в салате. Беренгария ушла в свои покои, сопровождаемая стайкой фрейлин.

Зал превращается в кабак.

Рыцари блюют в углы. Кто-то мочится в камин. Кто-то заснул под столом. Собаки грызутся за кости.

Виктор стоит.

Ноги не устали. Спина прямая.

Ему думается о другом.

О Кипре. Остров взят. Исаак Комнин в цепях (серебряных, как обещал Ричард — король слово держит своеобразно). Казна захвачена. Флот пополнен.

Но это лишь прелюдия. Разминка.

Настоящая война там, за морем. Там, где небо черное от дыма.

В открытое окно врывается ветер. Он пахнет морем и гарью.

Виктор вдыхает этот запах. Он перебивает вонь духов и жареного мяса.

К нему подходит Роберт де Сабле. Великий Магистр Тамплиеров (будущий, пока еще просто приближенный). Он трезв. Его лицо, похожее на лик хищной птицы, серьезно.

— Ты не пьешь, солдат? — спрашивает Роберт, останавливаясь рядом.

— Жажда другая.

Де Сабле кивает. Понимает.

— Завтра грузимся. Акра в осаде уже два года. Наши гниют в траншеях. Король Филипп уже там, но он ничего не делает. Ждет Ричарда.

Рыцарь смотрит на булаву Виктора.

— Тяжелая штука. Для стен подойдет. Ты готов убивать во имя Христа?

Виктор смотрит на магистра.

— Я готов убивать. Имя не важно.

Де Сабле хмурится. Ответ слишком честный. Слишком еретический. Но сейчас не время для теологии.

— Хорошо. Христос примет любые руки, если они держат меч против неверных.

Магистр уходит.

Виктор остается один.

Пир умирает. Свечи догорают, чадя черным дымом. Тени сгущаются.

Жан прокрадывается обратно. Теперь он без ливреи, в своих лохмотьях, но с мешком за пазухой.

— Я принес тебе, — шепчет Крыса, протягивая сверток в салфетке. — Перепелка. И пирог с угрем. Еще теплые.

Виктор берет сверток.

Перепелка маленькая, жирная, сладкая. Он съедает ее целиком, с костями. Хруст.

— Спасибо.

— Ты спас меня, — Жан садится на пол у ног гиганта. — Опять. Этот барон… он бы отрубил мне руку.

— Ты идиот, Жан.

— Знаю. Но золото… оно так блестело.

Виктор смотрит на догорающий факел.

— Золото не спасет от стали. Запомни это.

В зале становится тихо. Храп сотен глоток заменяет музыку.

Виктор чувствует, как пол под ногами едва заметно дрожит. Это не землетрясение. Это море бьется о стены замка. Море, которое завтра понесет их дальше.

Роскошь пира вызывает у него отвращение. Эти люди едят, пьют, спят на шелках, думая, что они хозяева мира. Но они — просто мясо. Мясо, одетое в бархат.

Когда придет Азраил (как назвала его та торговка), бархат не поможет. Поможет только реакция. И сила.

Виктор надевает шлем.

Пора на смену караула. Ночь снаружи ждет. Ночь честнее дворца.

Он выходит из зала, ступая по разбросанным цветам и костям. Булава на поясе качается в такт шагам. Маятник смерти, отсчитывающий время до настоящей войны.

Кипр позади.

Впереди — Врата Ада.

Порт Фамагусты кипит, как муравейник, в который залили расплавленный свинец.

Отплытие.

Это слово звучит не как обещание путешествия. Оно звучит как приговор. Армия, расслабленная победами, вином и грабежом, снова загоняется в деревянные коробки кораблей. Сержанты срывают глотки. Плети гуляют по спинам, выбивая пыль и лень.

Жара стоит такая, что плавится смола в пазах палубы. Воздух дрожит, искажая горизонт. Но этот зной — ничто по сравнению с тем, что ждет впереди.

Виктор работает на погрузке.

Теперь его не ставят носить мешки с зерном. Теперь его ценят. Он грузит войну.

Осадные машины. Требушеты, баллисты, мангонели. Их разобрали на части. Гигантские бревна из ливанского кедра, окованные железом. Противовесы — свинцовые болванки весом в сотни фунтов. Лебедки, канаты толщиной с ногу.

Виктор берет брус — станину для камнемета. Четверо матросов пытались поднять ее и бросили, сорвав спины.

Присед. Захват.

Руки — стальные клещи — впиваются в дерево. Мышцы ног, скрытые под кольчужными шоссами (новый трофей), наливаются каменной твердостью.

Рывок.

Брус взлетает на плечо. Дерево скрипит. Позвоночник принимает нагрузку, сжимаясь, но не ломаясь.

Виктор идет по трапу. Доски прогибаются, угрожая треснуть. Шаг тяжелый, размеренный. Словно идет голем.

Матросы расступаются. В их глазах — суеверный ужас. Они видели этого человека в шторм. Видели в бою. Теперь он тащит на себе осадную башню по частям.

На палубе «Морского Вепря» (корабль починен, но шрамы от рифов остались на его бортах как память) Виктор сбрасывает груз.

БАМ.

Палуба содрогается.

— Аккуратнее, медведь! — орет боцман, но без злости. С уважением. — Проломишь днище — сам поплывешь!

Виктор вытирает пот со лба тыльной стороной ладони. Смесь соли и дегтя размазывается по лицу боевой раскраской.

Рядом суетится Жан.

Крыса тащит мешок с провизией. Личный запас. Вяленая конина, сухари, украденные лимоны (от цинги, как сказал какой-то лекарь). Жан выглядит лучше. Он отъелся на Кипре. Щеки порозовели, хотя сломанная рука все еще на перевязи. Но в глазах — тревога.

— Ты видел небо? — шепчет Жан, бросая мешок в угол у мачты.

Виктор смотрит на восток.

Там, где море сходится с небосводом, нет привычной лазури. Там висит марево. Серо-бурая полоса, похожая на надвигающуюся грозу. Но это не тучи. Тучи движутся. Это стоит на месте.

Дым.

Дым от тысяч костров. От горящих осадных башен. От греческого огня. От трупов, которые сжигают, чтобы не плодить чуму.

Акра горит уже два года. И этот дым виден за сто миль.

— Это дыхание дракона, — бормочет Одо Одноглазый, проверяя наконечники стрел. Старик сидит на бухте каната, жуя неизменную лакрицу. — Мы плывем прямо в пасть.

Погрузка заканчивается.

Последние лошади заведены в трюм. Животные упираются, чувствуя беду. Их загоняют ударами палок. Ржание, стук копыт, запах навоза.

Трубы.

Сигнал флагмана. «Тренке-мер» поднимает паруса. Алые полотнища с золотыми львами надуваются ветром.

Флот приходит в движение. Двадцать пять тяжелых галер. Пятьдесят транспортников. Лес мачт, закрывающий солнце.

«Морской Вепрь» отваливает от причала. Вода бурлит под кормой.

Кипр — зеленый, цветущий, пахнущий вином и розами — начинает удаляться. Остров был сном. Курортом. Местом, где война была похожа на турнир.

Впереди — реальность.

Переход короткий. Всего день пути при попутном ветре.

Но этот день тянется как год.

На палубе тишина. Солдаты не играют в кости. Не травят байки. Они точат оружие.

Скрежет точильных камней — единственный звук, перекрывающий шум волн. Вжик-вжик. Песнь войны.

Виктор сидит у фальшборта.

В руках — булава. Оружие не требует заточки, но требует ухода. Он смазывает металл жиром, чтобы соль не разъедала железо. Кожаную рукоять натирает воском.

Бертран, хромая (рана на ноге заживает плохо, старик слабеет), садится рядом.

— Сержант, — кивает Виктор.

— Сэр Виктор, — усмехается Бертран. — Слышал, король хотел посвятить тебя в рыцари?

— Хотел. Я отказался.

— Почему? Шпоры, плащ, свое знамя… Любой бы удавился за это.

Виктор смотрит на горизонт. Дымная полоса становится шире, выше. Она пожирает небо.

— Рыцарь обязан соблюдать кодекс, — говорит Виктор. — Рыцарь берет пленных. Рыцарь молится перед боем.

— А ты?

— А я убиваю. Кодекс мешает эффективности.

Бертран хмыкает, сплевывая в море.

— Ты прав. Там, — кивок на восток, — кодекс не работает. Саладин — благородный волк, говорят. Но его мамлюки… они вырезают сердца и едят их сырыми. Там нет правил. Только мясорубка.

Ночь опускается на море.

Но темноты нет.

Восток светится.

Зарево. Багровое, пульсирующее, злое. Оно отражается в черной воде кровавой дорожкой. Акра не спит. Осада идет круглосуточно.

Ветер меняется.

Он приносит запах. Теперь это не соль. И не гарь.

Это запах разложения.

Сладковатый, приторный, вызывающий рвотный рефлекс. Запах гниющих заживо тысяч людей. Запах выгребных ям. Запах смерти, возведенной в абсолют.

Жан, стоящий у борта, зажимает нос рукавом.

— Боже… — давится он. — Чем это воняет?

— Историей, — отвечает Виктор.

Он встает. Подходит к носу корабля.

Впереди, в свете пожаров, проступают очертания.

Стены.

Гигантские, черные зубцы, уходящие в небо. Башни, похожие на пальцы мертвеца. Акра. Город-крепость, о который разбились волны двух крестовых походов.

А перед стенами — другое море. Море огней.

Лагерь осаждающих. Он тянется на мили. Город из тряпья, грязи и отчаяния. Он окружает крепость полумесяцем, прижимая ее к морю.

На воде — блокада.

Корабли пизанцев и генуэзцев стоят цепью, перекрывая вход в гавань. На их мачтах горят фонари. Между ними шныряют патрульные лодки.

Флот Ричарда подходит.

Трубы на «Тренке-мере» играют сигнал приветствия.

Ответный рев с берега и с кораблей блокады. Крики, бой барабанов, звон колоколов. Прибыло подкрепление. Прибыл Спаситель. Прибыло свежее мясо.

Виктор смотрит на это зрелище.

Его зрачки расширяются. Tapetum lucidum ловит отсветы далеких пожаров. Глаза загораются синим огнем, страшным в ночи.

Руны на руках, скрытые рукавами, начинают жечь кожу. Не просто тепло — боль. Они вибрируют, резонируя с энергией этого места.

Здесь концентрация смерти максимальна. Здесь истончилась грань между мирами. Вальхалла, Ад, Рай — все смешалось в одной точке географии.

Кровь в жилах Виктора разгоняется. Сердце начинает биться мощно, гулко. Тум-тум-тум.

Адреналин. Предвкушение.

Он кладет руку на рукоять булавы. Сжимает так, что кожа скрипит.

— Мы дома, — шепчет он.

Слова тонут в шуме ветра и криках приветствия.

Корабль входит в зону рейда. Вода вокруг кишит мусором. Обломки досок, пустые бочки… и тела. Раздутые, белые, плавающие лицом вниз. Их никто не вылавливает. Их слишком много.

«Морской Вепрь» замедляет ход. Паруса убирают.

Якорь падает в воду.

Всплеск.

Брызги, попавшие на лицо Виктора, теплые и липкие. Вода здесь грязная, жирная.

— Приготовиться к высадке! — команда боцмана звучит приглушенно, словно он сам боится нарушить величие этого кошмара.

Виктор надевает шлем.

Мир сужается до смотровой щели. Теперь нет моря. Нет неба. Есть только цель.

Спуститься в этот ад. Пройти его насквозь. И остаться живым.

Потому что он — Бессмертный. И это — его сцена.

Корабль замирает, качаясь на волнах смерти. Путь Зверя привел его к логову.

Глава 5Врата Ада (Прибытие в Акру)

Море сдалось. Синяя бездна, державшая деревянную скорлупу в холодных ладонях недели напролет, отступила. Вода изменила цвет. Прозрачная лазурь сменилась густой серостью, словно в океан вылили содержимое тысяч выгребных ям и смешали с пеплом погребальных костров. Волна больше не билась о борт с веселым рокотом — она тяжело, маслянисто шлепала, оставляя на дереве жирные разводы.

Запах ударил раньше, чем глаза увидели берег.

Ветер здесь не освежал. Горячий, плотный, осязаемый, он бил в лицо мокрой, грязной тряпкой. Воздух пропитался не солью и йодом, а сладковатым тленом, горелым мясом и пряностями, смешанными с засохшей кровью. Так пахнет вскрытое брюхо огромного зверя, гниющего на солнцепеке. Так пахнет бойня, которую забыли смыть перед приходом гостей. Вонь забивала легкие, оседала привкусом меди на языке.

На палубе воцарилась тишина. Матросы, еще час назад горланившие песни, смолкли, вцепившись в канаты. Солдаты, бахвалившиеся скорой победой, жались к фальшбортам. Смех умер. Остался только скрип снастей, стон корабельного корпуса и далекий, низкий гул, от которого вибрировала диафрагма.

Виктор стоял на носу. Неподвижный. Глыба, вытесанная из гранита, одетая в задубевший от соли гамбезон. Плечи расправлены, шея напряжена, но голова не поворачивается. Взгляд устремлен вперед, сквозь дрожащее марево жары. Ледяные голубые глаза не щурились от солнца, не слезились от едкого дыма. Они сканировали горизонт. Впитывали угрозу.

Акра.

Город вырастал из воды чудовищным наростом. Стены — высокие, из желтого песчаника, почерневшего от копоти. Зубцы раскрошены, кладка местами обрушена, зияет провалами, словно выбитыми зубами в черепе великана. Но стены стояли. Вокруг них кипела жизнь, похожая на копошение личинок в ране. Десятки тысяч людей. Осадные башни, ползущие к укреплениям, как деревянные големы. Катапульты, выбрасывающие в небо камни.

Даже с расстояния полета стрелы чувствовалась дрожь земли. Это не был шум прибоя. Это был крик тысяч глоток, лязг металла, треск ломающихся балок. Акра не молчала. Она выла.

Справа, у кромки прибоя, где волны лениво лизали грязный песок, громоздилось кладбище кораблей. Выброшенные штормами, сожженные греческим огнем, разбитые таранами. Почерневшие ребра шпангоутов торчали из воды, как пальцы утопленников, молящих о спасении. Жирные чайки и черные вороны сидели на останках мачт, высматривая добычу. Иногда птица срывалась вниз, выхватывая из мутной пены что-то бледное, разбухшее. Кусок плоти.

Жара навалилась тяжелым одеялом. Шерсть гамбезона мгновенно промокла, прилипла к спине. Пот тек по лбу, разъедая глаза солью, скатывался по шраму на щеке, терялся в жесткой щетине. Воздух дрожал. Казалось, протяни руку — и обожжешься о само пространство. Европа осталась в другой жизни, в холодном сером сне. Здесь мир был четким, ярким и смертельным. Золото песка, синева неба, чернота гари и красный цвет. Красного было много. Даже паруса проходящих мимо галер казались окровавленными в лучах беспощадного солнца.

Рядом раздался сдавленный всхлип, переходящий в кашель. Жан «Крыса», мелкий, жилистый паренек с лицом грызуна, перегнулся через борт. Его рвало. Скудный завтрак отправлялся в море. Плечи под грязной рубахой тряслись. Вид Акры ломал и более крепких людей. Слишком густая концентрация смерти на дюйм пространства.

Виктор не шелохнулся. Лишь чуть сместил вес, компенсируя качку. Дерево под сапогами вздрогнуло — где-то на берегу сработал требушет. Глухой удар, похожий на стук сердца под землей. Через мгновение над стенами города поднялось облако пыли. Камень нашел цель.

Взгляд скользнул по линии берега. Лагерь крестоносцев. Не стройные ряды шатров, как на картинках в хрониках, а трущобы. Хаос из рваных навесов, гнилых циновок, землянок, вырытых прямо в песке. Грязь. Даже отсюда видно, как между жилищами текут ручьи нечистот. Люди жили в этом, ели в этом, умирали в этом. Знамена королей — Франции, Иерусалима, Австрии — висели вялыми тряпками, покрытыми слоем серой пыли. Блеск рыцарства померк, стерся, сожрался коррозией и вшами. Осталась только злобная воля вгрызаться в камень.

Внимание зацепилось за движение у «Проклятой Башни». Огромная осадная конструкция, обитая сырыми шкурами, медленно подползала к стене. Вокруг нее суетились крошечные фигурки. Со стен плеснули чем-то черным. Вспышка. Яркая, белая, затмевающая солнце. Пламя не взвилось вверх, оно потекло жидким потоком, как лава, охватывая башню. Шкуры не спасли. Дерево занялось мгновенно. Крик долетел с опозданием — вой сотен людей, сгорающих заживо в деревянной ловушке.

Зрачки Виктора сузились в точки. В груди, где у людей живет страх, шевельнулось холодное узнавание. Память тела. Жар. Треск кожи. Запах паленых волос. Это уже было. Тысячу раз. Осады, штурмы, горящие города. Менялись имена богов, менялась форма шлемов, но огонь жрал плоть одинаково жадно.

Рука, тяжелая, в шрамах, легла на рукоять фальшиона. Пальцы привычно погладили потертую кожу. Холод металла успокаивал. Единственная правда в мире лжи. Железо не предает. Железо просто делает работу — отделяет живое от мертвого.

Корабль дернулся, замедляя ход. Паруса опали — команда убирала полотна. Судно входило в бухту, лавируя между затопленными остовами. Детали берега стали видны пугающе отчетливо.

Лица. Серые, обтянутые пергаментной кожей черепа. Запавшие глаза. Рты, открытые в немом крике. Кто-то тащил носилки, с которых капало темное. Кто-то стирал в прибое окровавленную тунику, окрашивая воду в розовый. Кто-то лежал лицом в песок, и по нему ползали мухи. Тучи мух. Черное, гудящее облако, висящее над берегом.

— Господи… — прохрипел Жан, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Куда мы попали? Это не Святая Земля. Это задница дьявола.

Ответа не последовало. Слова здесь не имели веса.

Виктор медленно повернул голову. Хруст позвонков прозвучал сухо, громко, как выстрел. Жан отшатнулся. В глазах «Крысы» мелькнул суеверный ужас. Он знал спутника месяцы, видел его силу, но привыкнуть к этой мертвой статике не мог. От гиганта веяло холодом склепа. Жан схватился за амулеты на шее.

Корабль подходил к пирсу — наспех сколоченному настилу из обломков. На досках толпились встречающие. Интенданты, калеки, маркитанты. Одежда — лохмотья всех мастей. Сюрки с крестами, арабские халаты, мешковина. В котле войны границы стирались. Оставались только хищники и мясо.

На краю пирса стоял рыцарь. Госпитальер. Полный доспех, несмотря на пекло. Белый плащ с крестом заляпан грязью. Он опирался на двуручный меч и смотрел на корабли не с надеждой, а с усталостью мясника. Новые дрова для костра. Свежая кровь для песка.

Снова грохот. Огромный камень, пущенный со стены, перелетел передовые укрепления и рухнул в воду в сотне ярдов от борта. Столб брызг взметнулся выше мачт. Корабль качнуло. Кто-то упал. Крики, ругань сержантов.

Виктор не пошатнулся. Ноги вросли в палубу. Вода стекала по лицу, но он не вытирал ее. Взгляд прикован к месту падения снаряда. Круги на воде разошлись и исчезли. Камень ушел на дно. Навсегда. Так уйдут и эти люди. Никто не вспомнит имен. Никто не найдет костей. Море и песок поглотят всё.

Скрежет металла. Якорь пошел вниз. Цепь гремела, вырываясь из клюза, унося надежду на возвращение. Путь окончен. Дороги назад нет. Корабли за спиной — иллюзия. Отсюда уходят либо победителями, либо мертвецами.

Сержант Бертран, старый пень со сломанным носом, появился на баке. Жевал лакрицу, сплевывая черную слюну под ноги. В глазах — скука.

— Строиться! — рявкнул он тихо, но слышно было каждому. — Хватит пялиться, девочки. Курорт закрыт. Собирайте манатки. Кто забудет копье — буду драть тем, что останется.

Суета. Лязг железа, топот, тяжелое дыхание. Воздух сгустился от запаха пота и страха.

Виктор проверил снаряжение. Застежки гамбезона — на месте. Пояс затянут. Нож в сапоге. Фальшион свободен в ножнах. Булава на бедре. Щит — простой, деревянный, обитый кожей. Расходный материал.

Руны под кожей на руках налились тяжестью. Не светились, но пульсировали в такт барабанам Акры. Война звала. Древний голод просыпался. Кровь густела, сердце замедлялось, подстраиваясь под ритм бойни. Мышцы натягивались, как канаты.

Сходни прогнулись под весом сотен ног. Внизу, на пирсе, толчея стала невыносимой. Запахи усилились стократно. К гари добавился смрад гниющих водорослей и дешевого вина.

Земля под ногами казалась зыбкой. Песок. Вездесущий, проникающий в сапоги. Жан споткнулся, вцепился в локоть Виктора. Рука гиганта осталась каменной опорой.

— Не отставай, — голос Виктора прозвучал скрежетом камней.

Проход через лагерь стал экскурсией по аду. Картины быта. Солдаты играют в кости у кучи навоза. Одноногий калека смеется, выигрывая монету. Грязный священник орет проповедь в пустоту. Лекари режут кого-то в палатке — крик тонет в звоне кузнечных молотов.

Везде грязь. Липкая, смешанная с кровью и нечистотами. Она чавкала, пытаясь засосать. Мухи лезли в глаза, в нос, в рот. Хозяева этого места. Люди — лишь корм.

Остановка у распределительного шатра. Выцветший флаг Ричарда. Писарь, желтый, тощий, состоящий из желчи и чернил, не поднял головы.

— Имена? Отряд?

Бертран сплюнул на сапог писарю.

— Йоркское ополчение. Пополнение для второго пехотного. Тридцать голов. Вроде с руками.

Писарь чиркнул пером. Муха ползала по лысине.

— Второй пехотный на рытье траншей. Восточный сектор. Инструмент у интенданта. Следующий.

Траншеи. Самая грязная работа. Копать землю под обстрелом, по колено в дерьме. Жан застонал.

— Лопаты? Мы ехали сюда махать лопатами?

Виктор молчал. Меч, топор, лопата — без разницы. Инструмент. Земля примет всех. Цикл. Закопать, откопать.

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в цвет воспаленной раны. Стены Акры стали фиолетовыми тенями. Голос муэдзина поплыл над полем. Чужой, гортанный призыв. В ответ ударили колокола походных церквей. Звуки смешались в какофонию ненависти.

Виктор вдохнул горячую пыль. Татуировки зудели. Зверь внутри принюхивался. Запах крови был свежим. Здесь его накормят.

Шаг вперед. Вглубь лагеря. Статика исчезла. Появилась цель. Идти. Копать. Убивать. Выживать. Никаких вопросов. Никаких надежд. Только путь.

Вдалеке ухнул требушет. Земля вздрогнула, приветствуя гостя. Приветствуя Бессмертного. Акра ждала. И она дождалась.

Приказ писаря был только началом. Бумага с печатью не давала ни койки, ни куска хлеба, ни гарантии дожить до утра. Она лишь указывала направление: «Восточный сектор». Два слова, означавшие путь через самое дно преисподней.

Отход от пирса напоминал попытку плыть против течения в реке из человеческих тел. Толпа не расступалась. Она была плотной, вязкой субстанцией, состоящей из потных спин, локтей, рюкзаков и древков копий. Крики на дюжине языков сливались в сплошной гул, от которого закладывало уши. Французская картавая речь мешалась с лающим немецким, певучей итальянской бранью и гортанными проклятиями на арабском — пленные и перебежчики тоже были частью этого хаоса.

Земля под ногами исчезла окончательно. Вместо нее хлюпало месиво. Смесь песка, глины, выплеснутых помоев, навоза и крови превратилась в черный, жирный клейстер. Сапоги увязали по щиколотку. Каждый шаг требовал усилия, каждый рывок сопровождался чмокающим звуком, словно болото не хотело отпускать добычу. Вонь стояла такая, что воздух казался твердым. Дышать приходилось через рот, ощущая на зубах привкус разложения.

Виктор шел первым. Ледокол в море плоти. Плечи работали как таран. Не грубо, не агрессивно — просто неотвратимо. Встречные потоки людей разбивались о его массивную фигуру, обтекали стороной, оставляя пространство за спиной, в кильватере которого семенил Жан. «Крыса» жался к широкой спине гиганта, как к единственной стене, способной защитить от безумия. Его глаза бегали, руки нервно ощупывали пояс, проверяя кошель и нож.

Лагерь не был просто стоянкой войска. Это был город, выросший из отчаяния и мусора. Шатры стояли вплотную друг к другу, веревки переплетались в паутину, о которую постоянно спотыкались прохожие. Здесь не было улиц — только узкие проходы, петляющие между кучами гниющих отбросов. Жилища поражали уродливым разнообразием. Рядом с почерневшим от копоти рыцарским шатром, украшенным линялым гербом, мог стоять навес из пальмовых листьев или нора, вырытая в земле и накрытая куском парусины.

Контрасты били по глазам. Богатство и нищета здесь спали в одной луже.

Проход мимо рынка маркитантов заставил ноздри дрогнуть. Запах изменился. Смрад нечистот на секунду отступил перед густым, дурманящим ароматом восточных специй. Шафран, зира, перец, корица — запахи, стоившие в Англии целое состояние, здесь висели в воздухе тяжелым облаком, маскируя вонь гнилого мяса. Торговля шла прямо на земле. На расстеленных коврах, многие из которых были забрызганы бурыми пятнами, лежали горы добра. Серебряные кубки, золотые цепи, шелковые ткани, расшитые жемчугом, соседствовали с мешками черствых сухарей и бочонками мутной воды.

Вода стоила дороже золота.

Маленький, смуглый торговец с одним глазом (второй был зашит грубыми стежками) взвешивал на весах сушеный инжир. На другой чаше весов лежало серебряное кольцо с рубином. Торговец покачал головой, требуя добавить. Покупатель — рыцарь в ржавой кольчуге, с лицом, покрытым язвами цинги, — сплюнул кровью и бросил на весы еще и кинжал с костяной рукоятью. Сделка состоялась. Горсть инжира за фамильные ценности. Жизнь здесь измерялась в глотках и калориях, а не в каратах.

Жан замедлил шаг. Его взгляд приклеился к прилавку, где лежали кинжалы. Тонкие, изогнутые, дамасской стали, с узорами, похожими на струи воды. Рука «Крысы» дернулась, пальцы сами собой сложились в щепоть. Рефлекс вора, который не могли вытравить ни война, ни страх божий.

Тяжелая рука легла ему на плечо. Не сжала — просто легла, весом в пару пудов. Виктор не смотрел на него, не останавливался. Давление руки было безмолвным приказом: «Иди». Жан вздрогнул, сглотнул и отвел глаза от блестящей стали. Здесь за кражу не сажали в тюрьму. Здесь отрубали руку и прижигали культю кипящей смолой, если было настроение тратить дрова. А чаще просто вешали на ближайшем осадном орудии.

Они прошли мимо лазарета госпитальеров. Длинный шатер, стены которого были подняты для проветривания, но это не помогало. Оттуда несло сладковатым запахом гангрены и старой мочой. Ряды соломенных тюфяков уходили в полумрак. На них лежали, сидели, корчились люди. Бинты, когда-то белые, стали черными или бурыми. Стоны сливались в единую, монотонную молитву боли. Монахи в черных рясах с белыми крестами сновали между рядами, раздавая воду и утешение, но воды было мало, а утешение не спасало от дизентерии.

У входа в лазарет гора трупов росла быстрее, чем ее успевали вывозить. Тела, завернутые в тряпье, лежали штабелями, как дрова. Из-под края одной дерюги торчала рука — синяя, распухшая, с зажатым в кулаке деревянным крестиком. Виктор перешагнул через ручеек темной жидкости, вытекающий из-под штабеля. Взгляд скользнул по мертвецам равнодушно. Это не трагедия. Это логистика. Отходы производства войны.

Дальше путь лежал через квартал проституток. Здесь шатры были ярче, ткани пестрее, хотя и такие же грязные. Женщины — местные сирийки, гречанки, итальянки, приехавшие за легкими деньгами и застрявшие в аду, — сидели у входов, обмахиваясь веерами от мух. Их лица были набелены слоем извести, скрывающим оспины и синяки, губы ярко накрашены. Смех здесь звучал визгливо, истерично. Солдаты стояли в очередях, сжимая в потных ладонях монеты. Секс был способом забыться, доказать себе, что ты еще жив, прежде чем завтра кишки намотает на сарацинскую саблю.

Одна из женщин, с глубоким вырезом на платье, открывающим обвисшую грудь, перехватила взгляд Виктора. Она улыбнулась — рот без передних зубов, черный провал. Подмигнула, провела языком по губам.

— Эй, великан! — хриплый голос. — Заходи. Для такого большого сделаю скидку. Или ты предпочитаешь мальчиков?

Виктор не ответил. Даже шаг не замедлил. Зверь внутри него был равнодушен к похоти. Тело требовало еды, воды, сна. Размножение или удовольствие были лишними функциями, отключенными за ненадобностью. Женщина сплюнула ему вслед.

Сектор Йоркского ополчения нашелся у самой границы лагеря, ближе к передовой. Здесь земля была перекопана так, что напоминала лунный пейзаж. Воронки от камней, траншеи, валы. Шатров почти не было — только землянки и навесы из щитов. Здесь жили те, кого первыми бросали на штурм, и те, кто копал землю под стрелами. Расходный материал.

Бертран, шедший где-то впереди, остановился у группы потухших костров.

— Привал! — его голос прорезал шум. — Располагаться здесь. Ищите норы, копайте новые, спите стоя — мне плевать. Завтра на рассвете — на работы.

Солдаты начали разбредаться, падая на землю там, где стояли. Сил ставить палатки не было. Люди просто валились в грязь, подкладывая под голову шлемы.

Виктор огляделся. Место было дрянное. Низина. Если пойдет дождь, здесь будет озеро. Но выбирать не приходилось. Он присмотрел место у остатков каменной стены — руины какого-то древнего строения, торчащие из земли. Хотя бы спина будет прикрыта, и камень даст тень утром.

Там уже кто-то был. Трое. Грязные, заросшие бородами по самые глаза, в лохмотьях, бывших когда-то гербовыми накидками. Они сидели кругом, играя в кости на пальцах. Увидев приближающуюся гору мышц, они замерли.

— Занято, — прорычал один, беззубый, с шрамом через все лицо. — Вали отсюда, оглобля. Это место «Серых псов».

Виктор остановился в двух шагах. Тень от его фигуры накрыла троицу. Он молчал. Просто стоял и смотрел. Не на лица. На горла. На руки, тянущиеся к ножам. Статика. Абсолютная неподвижность хищника перед прыжком. Татуировки под гамбезоном начали покалывать.

Жан за спиной пискнул что-то невразумительное, пытаясь стать невидимым.

— Ты глухой? — второй солдат, помоложе, вскочил, выхватывая короткий тесак. — Сказано — вали!

Движение Виктора было смазанным. Слишком быстрым для его габаритов. Левая рука метнулась вперед, перехватывая запястье с тесаком. Хруст. Не громкий, но отчетливый звук ломающейся кости. Солдат даже не успел вскрикнуть — правая рука Виктора, сжатая в кулак, впечаталась ему в солнечное сплетение. Тело сложилось пополам, как мокрая тряпка, воздух вышел из легких со свистом.

Виктор отпустил сломанную руку. Солдат рухнул в грязь, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Тесак упал рядом.

Оставшиеся двое вскочили, но нападать не спешили. Они смотрели на товарища, корчащегося в грязи, потом на неподвижную фигуру гиганта. В голубых глазах Виктора не было ярости. Не было злобы. Только холодная, пустая бездна. Он не угрожал. Он просто занимал пространство, которое считал своим.

— Места много, — голос Виктора прозвучал глухо, как камнепад в пещере. — Подвиньтесь.

Это была не просьба. Констатация факта.

Беззубый сглотнул. Переглянулся с третьим. Медленно, очень медленно убрал руку с рукояти ножа. Поднял ладони.

— Ладно… Ладно, здоровяк. Спокойно. Места много. Земля общая.

Они поспешно оттащили стонущего приятеля в сторону, освобождая угол у стены. Иерархия установилась мгновенно. Право сильного. Единственный закон, работающий в Акре безотказно.

Виктор снял с плеча мешок, бросил его на отвоеванный клочок сухой земли. Сел, прислонившись спиной к теплому камню. Ноги гудели. Тело просило отдыха, но расслабляться было нельзя. Он медленно расстегнул пряжки гамбезона, давая коже дышать. Рука привычно нащупала флягу. Пусто. Последние капли выпиты еще на корабле.

Жан пристроился рядом, стараясь занимать как можно меньше места. Он смотрел на Виктора с благоговейным ужасом и обожанием.

— Ты ему руку сломал, — прошептал он. — Как ветку. Щелк — и всё.

Виктор не ответил. Он смотрел на небо. Солнце село, и над лагерем сгущались сумерки. Сразу стало прохладнее, но вонь никуда не делась. Наоборот, остывающая земля начала отдавать накопленные за день миазмы.

В лагере зажглись тысячи огней. Костры, факелы, масляные лампы. Море огней на земле отражало море звезд на небе. Красиво, если не знать, что каждый огонек освещает чью-то боль или смерть. Звуки изменились. Дневной гул сменился ночным. Стоны раненых стали громче. Где-то выла собака. Где-то пели псалмы, фальшиво и заунывно.

К ним подошел Бертран. Сержант держал в руках глиняный кувшин и пару лепешек, похожих на камни.

— Жрать, — он кинул лепешки Жану. — Вода в бочке у интенданта, но там очередь до второго пришествия. Или пейте из лужи, если хотите просраться кишками наружу.

Он посмотрел на скрючившегося в стороне солдата, которому Виктор сломал руку. Усмехнулся, обнажив желтые пни зубов.

— Быстро вы освоились. Это хорошо. Мягкотелые здесь дохнут первыми. Завтра подъем до солнца. Будем рыть подкоп под башню. Работа для кротов, а не для воинов, но королю виднее.

Бертран отхлебнул из кувшина, вытер усы.

— И еще… держитесь подальше от французского сектора. Там сегодня резня будет. Опять делят добычу.

Сержант ушел в темноту.

Виктор взял кусок лепешки. Твердая, с песком, безвкусная. Он жевал медленно, методично перемалывая зерна мощными челюстями. Жан ел жадно, давясь крошками.

Ночь накрыла Акру. В темноте стены города казались еще выше, еще чернее. На зубцах горели факелы сарацин. Иногда оттуда долетал смех. Они знали, что крестоносцы умирают внизу, в грязи. Они ждали.

Виктор закрыл глаза, но сон не шел. Слух вычленял из шума лагеря отдельные звуки. Шорох шагов. Звяканье металла. Шепот. Кто-то крался рядом. Крысы — настоящие и двуногие — выходили на охоту.

Он не спал. Он перешел в режим ожидания. Сердце билось ровно, редко. Один удар в секунду. Тук… Тук… Тук… Руны на груди грели кожу слабым теплом. Завтра начнется настоящая работа. Завтра он возьмет в руки лопату, и эта лопата станет оружием. Потому что для Виктора Крида любой предмет был оружием. А война — единственным домом, который у него остался.

Жан заворочался во сне, всхлипнул, свернулся калачиком, прижавшись к боку гиганта, как щенок к волкодаву. Виктор не оттолкнул его. Тепло чужого тела было единственным напоминанием о том, что они все еще люди, а не звери. Пока еще.

Над головой прочертила небо горящая стрела, выпущенная со стены. Она упала где-то в центре лагеря. Никто не закричал. Видимо, попала в пустоту или в того, кому уже было все равно. Виктор проводил ее взглядом, не открывая век. Темнота под веками была красной. Как и все в этом месте.

Рассвет над Акрой не принес прохлады. Солнце просто выключило ночь и включило печь. Небо из бархатно-черного, усыпанного равнодушными звездами, мгновенно стало белесым, выцветшим, словно выстиранная в щелочи тряпка. Первый луч ударил не в глаза, а в затылок, тяжелым молотом возвещая начало новой смены в аду.

Звук горна. Хриплый, надтреснутый, похожий на предсмертный кашель гигантского животного.

Лагерь зашевелился. Это не было пробуждение армии героев. Это было шевеление огромной кучи мусора, вдруг обретшей коллективное сознание. Тысячи тел поднимались с сырой земли, стряхивая вшей, песок и ночные кошмары. Кашель. Харканье. Стон. Звяканье металла о камень. Молитвы, больше похожие на проклятия.

Виктор открыл глаза. Сна не было — было лишь временное отключение системы для перезарядки. Тело затекло от сна на твердой почве, но статика исчезла в долю секунды. Рывок — и гигант уже на ногах. Хруст шеи. Сухой щелчок позвонков прозвучал как взвод курка.

Жан «Крыса» еще спал, свернувшись клубком у потухшего костра. Его лицо во сне дергалось, губы шевелились, беззвучно умоляя кого-то не бить. Виктор пнул его сапогом. Не сильно, но ощутимо. В ребра.

— Вставай.

Короткая команда. Без имени. Без эмоций.

Жан подскочил, хватаясь за нож, глаза безумные. Увидел Виктора — выдохнул, обмяк.

— Уже? Господи, я только закрыл глаза…

— Лопата.

Инструмент лежал рядом. Тяжелая саперная лопата с широким лезвием и короткой, отполированной сотнями ладоней рукоятью. Оружие сегодняшнего дня. Меч остался в ножнах. Сегодня врагом будут не сарацины, а земля. Каменистая, спекшаяся от жары глина Святой Земли, которую придется грызть, чтобы подобраться к стенам.

Завтрак — глоток протухшей воды из бурдюка и кусок сухаря, о который можно сломать зубы. Желудок сжался, принимая скудную подачку, но требовать большего было бессмысленно. Голод здесь был постоянным фоном, как жара и мухи.

Путь к траншеям лежал через «Мертвую зону» — полосу выжженной земли между лагерем и стенами города. Здесь воздух был другим. Он вибрировал от напряжения. Стены Акры нависали над головой желтой громадой. На зубцах виднелись крошечные фигурки лучников. Они ждали. Стоило подойти ближе чем на полсотни шагов — и начнется дождь. Смертельный дождь.

Отряд Бертрана — тридцать человек, серых от пыли, похожих на оживших мертвецов, — спустился в апрош. Длинный, извилистый ход сообщения, прорытый в земле. Стены траншеи были выше человеческого роста, укреплены плетеными щитами и гнилыми досками. Под ногами хлюпала жижа. Грунтовые воды здесь смешивались с кровью и нечистотами, превращая дно окопа в болото.

— Взялись! — голос сержанта эхом отразился от глиняных стен. — Норма на сегодня — десять ярдов. Глубина — в рост. Кто будет халтурить — оставлю здесь в качестве наполнителя для бруствера.

Работа началась.

Монотонный ритм. Удар. Скрежет металла о камень. Рывок. Ком тяжелой, липкой земли летит наверх, на бруствер. Удар. Скрежет. Рывок.

Виктор работал молча. Машина. Его движения были экономичными, лишенными суеты. Широкая спина в грязном гамбезоне (снимать защиту было нельзя — шальная стрела могла прилететь навесом в любой момент) блестела от пота. Мышцы перекатывались под тканью, как стальные тросы. Лопата в его руках казалась игрушкой. Он вгонял лезвие в грунт с силой, способной пробить кирасу, выворачивал огромные глыбы, которые двое обычных солдат тащили бы с трудом.

Рядом сопел Жан. «Крыса» был жилистым, но для такой работы ему не хватало веса. Он наваливался на черенок всем телом, кряхтел, ругался сквозь зубы.

— Ненавижу… — шипел он, отбрасывая глину. — Ненавижу эту землю. Ненавижу этот песок. Ненавижу лопаты. Лучше бы мне кишки выпустили в честном бою.

Виктор не слушал. Его сознание сузилось до пятна контакта лопаты с землей. Транс. Медитация действием. Нет прошлого, нет будущего. Есть только глина, которую нужно переместить из точки А в точку Б.

Слева от Виктора работал паренек из Сассекса. Совсем молодой, с пушком вместо бороды. Имя стерлось из памяти, да и не нужно оно было. Здесь не было имен, были функции. «Копатель №4». Парень выглядел плохо. Лицо бледное, с зеленым отливом, губы потрескались. Он часто останавливался, опираясь на черенок, и тяжело дышал. Пот лил с него ручьем, но это был не здоровый пот работы, а липкая испарина болезни.

Запах от него шел дурной. Даже сквозь общую вонь траншеи пробивался этот специфический, сладковато-металлический душок. Запах распадающегося нутра. Дизентерия. Кровавый понос. Бич лагеря, убивавший больше людей, чем стрелы Саладина.

— Эй, малец, не спи! — рявкнул кто-то из ветеранов. — Бертран увидит — шкуру спустит.

Парень кивнул, попытался вогнать лопату в землю, но руки дрожали. Инструмент соскользнул, звякнул о камень. Ноги подогнулись. Он осел на дно траншеи, прямо в жижу.

Виктор остановился. Повернул голову. Хруст. Взгляд голубых глаз уперся в упавшего.

Парень схватился за живот. Лицо перекосило судорогой.

— Воды… — прохрипел он. — Мама… воды…

Жан дернулся было к нему, протягивая флягу, но Виктор перехватил его руку. Железная хватка.

— Нет.

— Но он же…

— Вода ему не поможет. Только ускорит. Кишки сгнили.

Голос Виктора звучал ровно, как приговор лекаря, которому безразличен пациент. Он видел такое сотни раз. Стадия, когда человек просит маму, — это финал. Обезвоживание, интоксикация. Час, может два.

Парень вдруг выгнулся дугой. Из-под него, пачкая штаны и жижу вокруг, хлынула темная струя. Смрад стал невыносимым. Соседи отшатнулись, зажимая носы рукавами.

— Черт! — выругался ветеран. — Уберите его! Он же нас всех тут заразит!

Никто не двигался. Брезгливость боролась с жалостью, и брезгливость побеждала. Трогать дизентерийного — все равно что целоваться с чумной крысой.

Виктор воткнул лопату в стену траншеи. Шагнул к умирающему. Нагнулся. Парень смотрел на него мутными глазами, в которых уже гас свет разума.

— Холодно… — прошептал он.

Виктор не ответил. Он смотрел на ноги парня. На сапоги.

Добротные, кожаные сапоги. Почти новые. Видимо, снял с какого-то рыцаря или купил на последние деньги перед отплытием. Подошва толстая, голенища высокие, кожа пропитана воском.

Виктор пошевелил пальцами в своих сапогах. Правый просил каши — подошва отходила, пропуская грязь и воду. Левый был чуть лучше, но стерся до дыр на пятке. Мозоли превратились в кровавые волдыри, которые лопались и гноились. Обувь пехотинца — это его жизнь. Без ног ты труп.

Рука Виктора легла на голенище сапога умирающего.

— Ты чего удумал? — голос Жана дрожал от ужаса. — Он же еще жив!

Виктор поднял взгляд. Голубые льдинки прожгли «Крысу» насквозь.

— Ему они больше не нужны. А мне идти далеко.

Рывок. Виктор стащил правый сапог. Парень слабо дернул ногой, застонал, но сил сопротивляться не было.

Второй сапог поддался труднее — нога отекла. Пришлось приложить усилие. Виктор уперся коленом в грудь умирающего (тот лишь слабо выдохнул воздух с пузырями кровавой слюны) и сдернул обувь.

Теперь парень лежал босиком в грязи, поджимая пальцы. Он стал выглядеть еще более жалким, беззащитным. Маленьким.

Виктор сел на выступ траншеи, не обращая внимания на взгляды остальных. Спокойно, методично стянул свои развалившиеся опорки. Бросил их в жижу. Натянул трофейные.

Размер подошел идеально. Чуть тесноваты в подъеме, но кожа разносится. Главное — сухо. И подошва держит. Он потопал ногой, проверяя. Хорошо.

— Ты зверь… — прошептал Жан, глядя на него расширенными глазами. — Настоящий зверь. Как так можно? Человек же умирает рядом.

Виктор встал. Он казался еще выше в новой обуви.

— Он умер вчера, когда выпил ту воду. Сейчас просто тело догоняет душу. А сапоги хорошие. Грех добру пропадать.

Он снова взял лопату.

— Копай, Жан. Норма сама себя не сделает.

В этот момент небо раскололось.

Свист. Не тонкий комариный писк стрелы, а низкий, вибрирующий вой чего-то тяжелого, рассекающего воздух. Звук нарастал с каждой секундой, превращаясь в рев падающего метеорита.

— Ложись! — заорал Бертран, падая на дно траншеи и накрывая голову руками.

Солдаты посыпались в грязь, как горох. Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Жан вжался в стену, пытаясь слиться с глиной, стать плоским.

Виктор не упал. Он лишь пригнулся, втянув голову в плечи, выставляя спину под удар взрывной волны. Глаза смотрели вверх.

Удар.

Земля подпрыгнула. Это было не метафора. Грунт действительно подбросило вверх на фут, а потом швырнуло обратно. Грохот ударил по ушам, вышибая воздух из легких. Камень, пущенный из гигантского требушета со стены Акры, упал в десяти ярдах от траншеи.

Фонтан земли, камней и осколков взметнулся в небо. Пыль мгновенно закрыла солнце. Стало темно, как в сумерках. Мелкие камни забарабанили по шлемам и спинам, как град. Один осколок, размером с кулак, ударил в щит, которым была укреплена стенка траншеи рядом с головой Виктора. Дерево треснуло, щепки брызнули в лицо. Он даже не моргнул.

Крик. Кто-то орал дурным голосом. Не от боли — от страха.

Пыль начала оседать, забиваясь в нос и рот. Вкус мела и крови.

— Живы⁈ — голос Бертрана прорвался сквозь звон в ушах. — Перекличка, мать вашу!

Солдаты начали подниматься, отряхиваясь, кашляя. Грязные, перепуганные кроты, которых попытались раздавить в их норе.

— Живы… вроде… — отозвался кто-то.

Виктор выпрямился. Стряхнул землю с плеч. Посмотрел на свои новые сапоги. На левом носке появилась царапина от камня. Жаль. Придется затереть жиром.

Взгляд упал на то место, где лежал парень из Сассекса. Его засыпало землей от взрыва. Торчала только одна голая, синяя пятка. Он больше не стонал. Ударная волна или просто страх остановили сердце, которое и так еле билось.

— Откопать! — скомандовал Бертран, подходя ближе. Он посмотрел на торчащую ногу, потом на новые сапоги Виктора. В глазах сержанта мелькнуло понимание. Он не осудил. Он кивнул. Одобрительно. Солдат должен быть обут. Мертвецу сапоги не нужны. Прагматика войны.

— Оттащите его к санитарной телеге, когда стемнеет. А пока — за работу! Сарацины пристреливаются. Следующий камень может лечь прямо в окоп. Шевелитесь, если хотите жить!

Лопаты снова вонзились в землю. Ритм возобновился. Удар. Скрежет. Рывок. Только теперь движения стали быстрее, резче. Страх — лучший надсмотрщик.

Виктор копал. Новые сапоги уверенно держали сцепление с дном траншеи. Ногам было тепло и сухо. Это придавало сил. Зверь был доволен. Маленькая победа над дискомфортом. Маленький шаг к выживанию.

Жан копал рядом, стараясь не смотреть на холмик земли, под которым лежал их товарищ. Он косился на сапоги Виктора с суеверным страхом. Ему казалось, что он видит на коже следы пальцев умирающего.

— Ты не человек, Виктор, — прошептал он едва слышно, чтобы не услышал сержант. — Ты голем. Тебе все равно.

— Копай, — глухо отозвался Виктор, выбрасывая очередной ком глины. — И дыши через нос. Меньше пыли наглотаешься.

Сверху, со стен Акры, снова донесся звук натягиваемых канатов требушета. Скрип, похожий на стон виселицы. Очередной подарок небес готовился к полету.

Виктор на секунду замер, прислушиваясь. Оценил расстояние, звук, ветер.

— Недолёт, — сказал он тихо.

И продолжил копать.

Камень действительно упал, не долетев до траншеи сотню шагов. Глухой удар сотряс землю, но работа не остановилась ни на секунду. Люди привыкали. Акра учила быстро. Либо ты привыкаешь к смерти, либо становишься ее частью.

Солнце поднималось к зениту. Жара становилась невыносимой. Стены траншеи парили. Мухи, потревоженные взрывом, снова слетались на запах пота и нечистот. Одна жирная, зеленая муха села на руку Виктора, прямо на татуировку. Он посмотрел на нее. Не стал сгонять. Мышца дернулась — муха улетела.

— Пить… — прохрипел Жан.

Виктор достал флягу, снятую с пояса мертвого парня, пока стаскивал сапоги. Встряхнул. Там плескалась вода. Теплая, но вода. Протянул Жану.

— Пей.

Жан замер. Уставился на флягу.

— Это же его…

— Ему все равно. Пей или сдохнешь.

Крыса схватил флягу дрожащими руками, припал к горлышку. Пил жадно, проливая на грудь.

Виктор отвернулся и посмотрел на стену города. Где-то там, за камнем и стрелами, была жизнь. Были женщины, вино, тень садов. Но сейчас это казалось сном. Реальностью была лопата, грязь и чужие сапоги на ногах.

И это было нормально. Для Бессмертного это было единственно возможной нормой.

Удар. Скрежет. Рывок.

Жажда — это не желание пить. Это зверь, грызущий глотку изнутри. Это песок, забивающий вены вместо крови. Это когда язык распухает во рту, становясь инородным предметом, мешающим дышать, шершавым, как рашпиль. Мысли путаются, мир теряет очертания, сужаясь до одной навязчивой идеи: влага. Любая. Грязная, теплая, пахнущая тиной — неважно.

В лагере воды не осталось. Бочки интендантов пересохли еще к полудню. То, что осталось на дне, напоминало уксус пополам с мочой. Лекари запрещали это пить, пугая «огнем в кишках», но солдаты пили. И умирали. А потом новые пили снова. Круговорот безумия под палящим солнцем Леванта.

Солнце стояло в зените, белое, беспощадное око, выжигающее остатки разума. Тени исчезли. Камни раскалились так, что на них можно было печь хлеб. Воздух дрожал над траншеями маревом, искажая перспективу. Стены Акры казались плавящимися восковыми фигурами.

Бертран пнул пустой бочонок. Звук гулкий, сухой, как удар по гробу. Сержант облизал потрескавшиеся губы, покрытые коркой засохшей крови.

— Сухо, — прохрипел он. Голос напоминал скрежет ржавой петли. — Интендант сказал, обоз из Яффы перехватили. Воды не будет до завтра. Или до никогда.

Солдаты, лежащие в тени бруствера, даже не пошевелились. Апатия перевесила страх смерти. Им было все равно. Сдохнуть от жажды или от стрелы — разница невелика.

Виктор сидел, прислонившись спиной к мешкам с песком. Глаза закрыты. Дыхание редкое, поверхностное, чтобы не тратить влагу. Организм перешел в режим гибернации. Кровь загустела, сердце толкало ее по жилам с усилием, но паники не было. Зверь умел терпеть. Зверь помнил пустыни хуже этой.

— Есть ручей, — голос Бертрана прозвучал тише, предназначаясь не для всех. — Река Белус. Миля к востоку, за линией старых окопов. Вода там проточная. Грязная, но живая.

Сержант посмотрел на Виктора. Взгляд старого вояки был тяжелым, оценивающим. Он знал, кого просить. Отправлять обычных доходяг — значит просто подарить их сарацинским лучникам. Туда нужно послать того, кто вернется. Того, кого смерть обходит стороной, боясь сломать зубы.

— Нужно набрать бурдюки, — Бертран кивнул на груду кожаных мешков. — Рискованно. Там «ничья земля». Разъезды мамлюков, снайперы в камышах. Но без воды мы до утра не дотянем. Половина отряда уже бредит.

Виктор открыл глаза. Голубой лед радужки блеснул из-под нависших бровей. Медленно, с хрустом разминая шею, он поднялся. Тень от его фигуры накрыла сержанта.

— Сколько? — вопрос касался не награды. Вопрос касался объема груза.

— Сколько унесешь. Жана возьми в помощь. Он мелкий, шустрый, в траве спрячется.

Жан, сидевший рядом и пытавшийся высосать влагу из камешка, который держал во рту, вздрогнул. Ужас плеснул в его глазах. Идти туда, в «мертвую зону», под стрелы? Но спорить с Виктором было страшнее. И жажда… Жажда была сильнее страха.

Сборы заняли минуту. Виктор повесил на пояс связку пустых бурдюков — сдутые, сморщенные, как старые легкие. Проверил фальшион. Лезвие свободно ходило в ножнах. Щит за спину. Булава на бедре. Жан обвешался флягами, гремя ими, как прокаженный колокольчиком.

— Тихо, — Виктор положил руку на плечо спутника, заглушая звон. — Гремишь — умираешь.

Они вышли из траншеи, пригнувшись. Сначала ползком по старому саперному ходу, заваленному мусором и трупами, которые никто не убирал неделями. Вонь здесь стояла такая, что слезились глаза. Тела раздулись на жаре, лопались, кормили тучи жирных мух. Виктор полз по этому ковру из плоти, не морщась. Колено опиралось на чью-то грудную клетку — хруст ребер. Рука наступала в лужу гнилой жидкости. Безразличие. Это просто ландшафт. Кочки и ямы.

Выбрались на открытое пространство. Пустошь. Выжженная трава, серые валуны, редкие кусты колючего терновника. Справа, вдалеке, высились стены Акры. Слева — холмы, где могли скрываться разъезды Саладина. А впереди, в дрожащем мареве, блестела полоска воды. Белус. Река жизни и смерти.

Идти пришлось перебежками. От валуна к валуну. Виктор двигался странно для своих габаритов. Он не бежал, он перетекал. Словно тень от облака. Замирал, сливаясь с камнем. Жан старался подражать, но его дыхание свистело, ноги заплетались. Страх гнал адреналин, но обезвоживание сковывало мышцы.

Жара давила прессом. Шлем раскалился, обжигая лоб. Пот перестал течь — влага в теле закончилась. Кожа стала сухой, горячей, как пергамент.

Вот и берег.

Река Белус не была живописным потоком. Это была мутная, медленная артерия, несущая глину и ил к морю. Берега заросли высоким камышом и тростником, который шуршал на ветру сухим, змеиным шепотом.

Но это была вода.

Запах сырости, тины и прохлады ударил в нос, вызывая головокружение. Жан дернулся вперед, готовый упасть лицом в поток, но Виктор схбил его за шиворот, отдергивая назад, в заросли.

— Ждать.

Они замерли в камышах. Виктор сканировал противоположный берег. Взгляд скользил по кустам, по ряби на воде, по теням. Тишина. Только цикады стрекочут, да где-то цапля вскрикнула. Слишком тихо.

В воде, метрах в десяти выше по течению, что-то застряло в коряге. Тело. Лошадь. Раздутый живот торчал из воды серым островом, на котором сидела ворона. Ниже по течению — еще одно тело, человеческое, в лохмотьях сарацинского халата. Вода омывала их, забирая частицы плоти, и текла к ним.

Пить этот бульон?

Да. Выбора нет.

Виктор выждал еще минуту. Ни движения, ни блеска металла на том берегу.

— Быстро.

Они метнулись к воде.

Жан упал на колени прямо в грязь, погрузил лицо в мутную жижу, глотая жадно, захлебываясь. Он пил вместе с песком, тиной, личинками комаров. Ему было плевать на труп лошади.

Виктор не пил. Он стоял на колене, прикрываясь щитом, и наполнял бурдюки. Погружал горлышко в воду, ждал, пока выйдут пузыри воздуха, затыкал пробкой. Движения четкие, быстрые. Глаза не смотрели на воду — они смотрели на тот берег.

Один бурдюк. Второй. Третий. Тяжесть на поясе росла. Это была приятная тяжесть. Вес жизни.

Наполнив тару, Виктор позволил себе сделать глоток. Вода была теплой, с привкусом железа и гнили, но она мгновенно впиталась в язык, пищевод, желудок. Живительная энергия. Зверь внутри довольно заурчал.

Щелчок.

Звук был почти не слышен за шумом камыша. Сухой щелчок тетивы.

Виктор среагировал раньше, чем осознал. Инстинкт, отточенный веками войн. Он дернул щит вверх и вправо, закрывая голову и бок.

Удар. Стрела вонзилась в дерево щита, пробив кожу. Наконечник вышел с внутренней стороны, в дюйме от носа Виктора. Черное оперение задрожало.

— Назад! — рык Виктора заглушил крик цапли.

Жан, все еще стоявший на четвереньках с мокрой мордой, замер, глядя на стрелу. Вторая стрела вошла в грязь у его колена.

Засада.

Камыши на том берегу ожили. Три фигуры поднялись из зелени. Легкие доспехи, обмотанные тряпками для маскировки. Луки. Лица закрыты платками, видны только глаза, подведенные сурьмой.

Сарацины. Разведчики.

Они не стреляли залпом. Они выцеливали. Профессионалы.

Виктор схватил Жана за ремень на спине и швырнул его назад, в гущу тростника, как кутенка.

— Беги!

Сам он не побежал. Поворачиваться спиной к лучникам на открытом месте — самоубийство. Он поднялся в полный рост, прикрываясь щитом, и шагнул… вперед. В воду.

Этот маневр сбил врагов с толку. Они ждали бегства, ждали мишеней в спину. А гигантская фигура шла на них, разбрызгивая воду сапогами, превращаясь в таран.

Стрела ударила в наплечник. Скользнула по металлу, разорвав ткань гамбезона, оставив царапину на коже. Виктор даже не замедлился. Боль — это просто сигнал. Информация о повреждении. Не критично.

Вода дошла до колен, потом до пояса. Дно вязкое, илистое. Идти тяжело.

Лучники поняли ошибку. Бросили луки, выхватили кривые сабли-скимитары. Трое на одного, стоящего по пояс в воде. Легкая добыча.

Они бросились в воду ему навстречу. Ловкие, быстрые, привычные к этой местности.

Первый подлетел слева, замахнувшись для удара в шею над щитом.

Виктор не стал парировать. Он принял удар на умбон щита — звон металла, искры. И тут же, используя инерцию врага, ударил кромкой щита в лицо. Хруст лицевых костей. Сарацин отлетел назад, в воду, булькнув кровавой пеной.

Второй нырнул вниз, пытаясь подрезать сухожилия под водой. Хитро.

Но Виктор знал этот трюк. Он просто рухнул коленом в воду, всей массой тела, вслепую, туда, где должен быть враг. Удар пришелся на что-то мягкое и твердое одновременно. Грудная клетка. Вода заглушила хруст, но тело под коленом дернулось и обмякло.

Третий замешкался. Он увидел, как этот дев (демон) расправился с двумя за секунды. Страх сковал движения.

Виктор выпрямился. Вода стекала с него потоками, смешиваясь с кровью врагов. Фальшион в правой руке описал дугу. Тяжелое, рубящее лезвие, предназначенное для пробивания шлемов.

Удар сверху вниз. Наискось.

Сарацин попытался закрыться саблей. Клинок фальшиона перерубил тонкую сталь скимитара и вошел в плечо, разрубая ключицу и ребра до самого сердца.

Все кончено.

Три трупа медленно уносило течением вниз, к той самой лошади. Река Белус приняла новую жертву.

Виктор стоял в воде, тяжело дыша. Не от усталости — от ярости боя. Зрачки расширены, светятся в тени шлема бледно-голубым огнем. Сердце колотится мощными, медленными ударами. Татуировки на груди горят холодом. Регенерация уже запустилась — царапина на плече затягивалась, кровь останавливалась.

Он огляделся. Берег чист. Больше никого. Только ветер качает камыш.

Он вернулся на свой берег. Вышел из воды, отряхиваясь, как огромный пес. Бурдюки с водой на поясе уцелели. Это главное.

Жан сидел в кустах, трясясь мелкой дрожью. Он видел бой. Видел, как Виктор убивал. Не как солдат — как мясник, рубящий туши. Эффективно, без эмоций, без лишних движений.

— Ты… ты их всех… — зубы «Крысы» выбивали дробь.

— Вставай. У нас груз.

Виктор проверил наполненные бурдюки. Один был пробит стрелой — вода вытекала тонкой струйкой. Жаль. Потеря. Он зажал дыру пальцем, достал из кармана кусок воска (всегда носил с собой для тетивы), залепил пробоину.

— Бери остальные. Идем.

Обратный путь был тяжелее. Груз воды тянул к земле. Бурдюки, фляги — каждый литр весил как свинец. Жара не спадала. Адреналин схлынул, оставив тупую усталость.

Они шли не таясь. После того, что случилось у реки, прятаться не было смысла. Если кто-то видел — они уже мертвы. Если нет — повезло.

На подходе к лагерю их встретил патруль. Свои.

— Стой! Кто идет? — арбалетчики нацелили болты.

— Вода, — хрипло бросил Виктор.

Слово подействовало магически. Оружие опустилось. Солдаты смотрели на мокрые бурдюки голодными глазами.

— Дай глоток, брат… Христом-богом прошу…

Виктор прошел мимо, не останавливаясь.

— Это для отряда. Хотите пить — река там. Мертвецов я убрал, но течение быстрое.

Он дошел до траншеи второго пехотного. Сбросил ношу на землю перед Бертраном. Тяжелые кожаные мешки шлепнулись в пыль, булькая драгоценным содержимым.

— Принимай.

Бертран посмотрел на Виктора. На мокрый гамбезон, на кровь (чужую и свою), на затянувшиеся раны, которых не было видно под грязью. Сержант кивнул. Без улыбки, без похвалы. Просто с уважением.

— Жан, раздай воду. По глотку на рыло. Кто выпьет больше — лично глотку перережу.

Солдаты потянулись к бурдюкам. Дрожащие руки, стоны облегчения, звук глотания. Жизнь возвращалась в иссушенные тела. Глаза прояснялись.

Виктор отошел в сторону, в тень разрушенной стены. Сел. Снял шлем. Голова гудела. Солнце, бой, магия крови.

Он достал свою флягу. Сделал маленький глоток. Вода была вкусной. Самой вкусной на свете, потому что добыта боем.

Жан подполз к нему, прижимая к груди свою порцию.

— Спасибо, — тихо сказал он. — Ты спас меня там. Опять.

Виктор не ответил. Он смотрел на свои руки. Кровь сарацина засохла под ногтями темной коркой. Он потер пальцы, скатывая грязь.

— Это не спасение, Жан. Это инвестиция. Ты носишь мои вещи. Мертвый оруженосец бесполезен.

Жестко. Цинично. Но Жан улыбнулся. Криво, беззубо, но искренне. Он начинал понимать язык этого существа. За грубостью скрывалась простая, железная логика выживания. И в этом хаосе, где короли предавали рыцарей, а епископы торговали индульгенциями, такая честность была дороже золота.

— Виктор, — Жан понизил голос. — А та женщина… у ручья. Ты видел?

Виктор замер. Повернул голову.

— Какая женщина?

— На том берегу. Чуть выше по течению. Когда ты рубил этих троих… Я видел. Она стояла в камышах и смотрела. Не боялась. Просто смотрела. Местная. Платок такой… с узорами. И глаза.

Виктор нахмурился. Он ничего не видел, кроме врагов. Туннельное зрение боя.

— Тебе померещилось. Солнечный удар.

— Нет, — Жан покачал головой упрямо. — Она была там. И она улыбалась. Не злобно. Грустно так. Будто знала, чем все кончится.

Виктор отвернулся к стене. Женщина. Местная. Улыбалась смерти.

Образ всплыл в памяти, хотя он его не видел. Запах. Не гнили и крови, а чего-то другого. Тимьян? Чабрец? Тонкий, едва уловимый аромат, который ветер принес с того берега за секунду до атаки.

Он думал, это запах травы. Но может быть…

— Спи, Крыса, — буркнул он, закрывая глаза. — Завтра снова копать. Вода даст сил на пару дней. А потом снова пойдем.

Но в глубине сознания, там, где спал зверь, зародилось беспокойство. Странное, тянущее чувство. Интерес.

Кто мог стоять и смотреть на бойню, не убегая? Кто мог улыбаться Бессмертному, по локоть в крови?

Акра хранила много тайн. И кажется, одна из них только что посмотрела на него из камышей реки Белус.

Солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в пурпур. Траншеи погружались в тень. Ночь обещала прохладу, но не покой. Где-то там, в темноте, ждала война. И, возможно, кто-то еще.

Ночь не принесла тишины. Темнота над Акрой сгустилась, стала вязкой, как деготь, но город не спал. Стены крепости светились тысячами огней — факелы, жаровни, сигнальные костры. Словно гигантский дракон, свернувшийся кольцом у моря, Акра дышала жаром, готовясь плюнуть огнем.

Ужин был скудным. Жидкая похлебка из прогорклого зерна и той самой воды из реки Белус, которую принесли днем. Вкус тины и крови никуда не делся, но после варки стал глуше, уступив место запаху дыма. Солдаты ели молча, торопливо, стуча деревянными ложками о края мисок. Никто не знал, удастся ли доесть.

Виктор сидел у своего куска стены, скрестив ноги. Миска в руках казалась наперстком. Он не торопился. Каждое движение ложки ко рту — выверенный, механический ритм. Челюсти перемалывали недоваренное зерно в муку. Рядом Жан «Крыса» вылизывал свою посуду, стараясь собрать все до последней капли, и косился на небо.

Небо гудело.

Это был не гром. Это был звук натяжения гигантских жил. Скрип дерева, толщиной с корабельную мачту. Стук стопоров. А потом — резкий, свистящий выдох, когда рычаг требушета отправлял груз в полет.

— «Злой Сосед» проснулся, — пробормотал старый солдат с перевязанной головой, сидевший у соседнего костра.

«Злой Сосед» — так крестоносцы прозвали огромный камнемет, установленный на Проклятой Башне. Машина смерти, способная швырять камни весом в триста фунтов на полмили.

Свист перешел в рев. Черная точка на фоне звезд стремительно увеличивалась. Удар.

Земля подпрыгнула. Где-то в сотне шагов, в секторе фландрских наемников, раздался треск ломающихся опор и крики. Камень угодил точно в скопление палаток. Звук удара о мягкое — о тела и тряпье — был тошнотворным. Мокрый шлепок, за которым последовала тишина, а затем вой.

Но это был только пристрелочный.

Следом заговорили остальные машины. Со стен Акры, с башен и куртин, в небо взмыли десятки снарядов. Не только камни. Горшки. Глиняные сосуды, оставляющие в воздухе дымный хвост.

— Греческий огонь! — крик дозорного сорвался на фальцет. — Воды! Песка!

Горшки падали без грохота. Они разбивались с глухим звоном, и содержимое выплескивалось наружу. Жидкость, черная и маслянистая, вспыхивала от контакта с воздухом. Пламя было не красным и не желтым. Оно было изумрудно-зеленым, с синими языками, неестественным, химическим. Оно ревело, пожирая все, к чему прикасалось.

Один горшок упал совсем рядом, у коновязи. Сухое сено вспыхнуло мгновенно, как порох. Лошади, привязанные к столбам, забились в истерике, рвали веревки. Запах паленой шерсти и жареного мяса ударил в нос, перебивая вонь нечистот.

— Подъем! — Бертран уже был на ногах, размахивая факелом. — Тушить! Сбивайте пламя песком! Не лить воду, идиоты, водой только разнесете!

Лагерь превратился в муравейник, в который сунули горящую палку. Люди метались, сталкиваясь друг с другом. Тени от зеленого огня плясали на палатках, удлиняясь, искажаясь, превращая солдат в демонов.

Виктор отставил пустую миску. Встал. Новые сапоги уверенно топтали землю, дрожащую от ударов. Спокойствие. В центре хаоса, где люди теряли рассудок от страха, он оставался осью, вокруг которой вращалась паника.

Глаза отражали зеленые всполохи. Зрачки сузились. Огонь. Древний враг и древний друг.

Он схватил лопату. Не как оружие — как инструмент спасения.

— Жан, песок! — голос перекрыл рев пламени. — Кидай землю!

Они подбежали к горящей палатке интенданта. Там хранились запасы провизии, стрелы и масло. Если рванет — половина сектора взлетит на воздух. Ткань шатра уже горела, огонь лизал ящики.

Виктор не стал сбивать пламя тряпками, как делали другие. Он вогнал лопату в грунт, вывернул ком земли и швырнул его в центр огня. Еще раз. Еще. Земля — единственное, что может задушить дьявольское пламя.

Жан, кашляя от едкого дыма, помогал руками, сгребая пыль и швыряя ее в огонь.

— Быстрее! — орал Бертран, пытаясь оттащить ящик со стрелами. Дерево дымилось.

Внезапно воздух разорвал новый свист. Ближе. Гораздо ближе.

Виктор почувствовал это кожей. Изменение давления. Вибрация воздуха. Снаряд шел прямо на них.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Он бросил лопату, шагнул к Жану, сгреб его за шиворот одной рукой и швырнул на землю, за кучу мешков с зерном. Сам упасть не успел. Только сгруппировался, втянув голову в плечи и выставив щит над головой, хотя понимал — от прямого попадания щит не спасет.

Удар пришелся в трех шагах.

Каменный шар размером с голову быка врезался в землю, подняв фонтан грязи и осколков. Ударная волна ударила Виктора в грудь, как таран. Ноги оторвались от земли. Его отбросило назад, в горящую палатку.

Спина встретилась с ящиками. Хруст дерева. Боль. Жар.

Гамбезон на спине задымился. Виктор лежал на ящиках, оглушенный, в глазах плыли красные круги. В ушах звенело, словно внутри черепа ударили в колокол.

Он попытался вдохнуть. Воздуха не было. Только дым и жар.

Надо встать.

Рука нащупала опору. Горячее дерево. Кожа на ладони зашипела, но боли не было. Только информация: температура критическая. Ткань повреждена.

Виктор рывком поднялся. Стряхнул с себя горящие обломки палатки. Гамбезон тлел, прожженный в нескольких местах, но тело под ним уже начало работу. Клетки делились, затягивая ожоги, восстанавливая лопнувшие от удара капилляры.

Он шагнул сквозь дым.

Жан. Где Жан?

Куча мешков была разбросана. На месте, где лежал парень, дымилась воронка.

— Жан!

Из-под завала мешков показалась рука. Тонкая, грязная рука, судорожно скребущая землю.

Виктор подскочил, отшвырнул тяжелый мешок с зерном, словно подушку. Жан лежал, свернувшись в позе эмбриона, засыпанный землей и зерном. Из ушей текла кровь — контузия. Глаза открыты, зрачки расширены, смотрят в никуда.

— Вставай.

Виктор рывком поставил его на ноги. Жан пошатнулся, ноги подогнулись, он повис на руке гиганта как тряпичная кукла.

— Я… я ничего не слышу… — прошамкал он, глядя на губы Виктора.

Вокруг продолжался ад. Камни падали с неба с методичностью метронома. Каждый удар — новые крики, новые смерти. Акра перемалывала осаждающих.

Взгляд Виктора выхватил фигуру в черном, стоящую посреди хаоса.

Священник. Отец Томас.

Высокий, сутулый, в грязной рясе, поверх которой надета ржавая кольчуга. Он не бежал. Не тушил огонь. Он стоял на коленях над разорванным пополам солдатом и молился. Одной рукой он сжимал крест, другой — пытался запихнуть выпавшие внутренности обратно в живот умирающего. Бессмысленное, безумное действие милосердия.

Огонь подбирался к ним. Зеленая жижа текла по земле ручьем, огибая препятствия, стремясь к живой плоти.

Священник не замечал огня. Он смотрел в глаза умирающего и шептал латынь, перекрикивая грохот.

— Ego te absolvo…

Виктор понял: сейчас они сгорят. Оба.

Он бросил Жана в укрытие за уцелевшей стеной.

— Сиди здесь.

Два прыжка. Тяжелые сапоги топтали горящую землю, не чувствуя жара. Виктор подлетел к священнику.

— Уходи!

Томас поднял голову. Лицо красное, глаза водянистые, безумные, но в них нет страха. Только фанатичная покорность.

— Душу… надо спасти душу… — прошептал он, не отпуская руку умирающего.

Солдат уже не дышал.

— Душа ушла. Тело осталось.

Виктор схбил священника за шиворот рясы, вздернул на ноги. Томас был тяжелым, но для Виктора он весил не больше мешка с соломой.

— Пусти! Это грех! Оставлять…

— Грех — это сдохнуть глупо, — прорычал Виктор ему в лицо.

Зеленая волна огня накрыла тело солдата. Труп вспыхнул. Запах горелого мяса стал невыносимым.

Виктор потащил священника прочь, за каменный выступ. Они упали в грязь за секунду до того, как на место, где они стояли, рухнул еще один горшок с греческим огнем. Взрыв. Пламя лизнуло подошвы сапог Виктора, опалив кожу, но не причинив вреда.

Отец Томас сидел у стены, тяжело дыша. Руки тряслись. Он шарил по груди, искал флягу. Нашел. Сделал жадный глоток вина, которое всегда носил с собой «для причастия».

— Ты… — он посмотрел на Виктора. Взгляд священника сфокусировался. — Ты прошел по огню. Я видел. Огонь не тронул тебя.

Виктор отряхнул тлеющий рукав. Кожа под ним была красной, но уже бледнела на глазах.

— Огонь трогает всех, падре. Просто у некоторых шкура толще.

Томас покачал головой. Его взгляд скользнул по лицу Виктора, по его глазам, в которых все еще отражались зеленые всполохи.

— Нет. Не шкура. Глаза. У тебя глаза зверя, сын мой. Tapetum lucidum… Светятся в темноте. Ты не боишься. Почему ты не боишься? Здесь сам Господь отвернулся от нас, а ты спокоен.

— Страх мешает работать.

Виктор отвернулся. Ему не нравился этот разговор. Священник видел слишком много. Алкоголики и безумцы часто видят суть вещей, скрытую от нормальных людей.

Бомбардировка начала стихать. Видимо, у сарацин кончились камни, или расчеты устали, или они решили, что на сегодня ужаса достаточно. Редкие выстрелы еще звучали, но слитный гул прекратился.

На смену грохоту пришли стоны. Лагерь выл. Сотни раненых, обожженных, искалеченных.

Бертран появился из дыма. Лицо черное от копоти, брови опалены, одна рука висит плетью — вывих или перелом.

— Живы? — он сплюнул черную слюну. — Хвала всем святым ублюдкам. Перекличка! Кого нет — искать. Кого нашли по частям — в общую яму.

Виктор подошел к Жану. Тот все еще сидел, зажав уши руками. Контузия.

— Вставай, Крыса. Все кончилось.

Жан не слышал, но почувствовал вибрацию шагов. Поднял голову. По щекам размазаны слезы и грязь.

— Я слышу звон… только звон…

— Пройдет.

Виктор поднял его, поставил на ноги. Осмотрел. Цел. Синяки, ссадины, лопнувшие перепонки — мелочи. Жить будет.

Он оглядел место побоища. Палатка интенданта догорала. От лошадей остались обугленные остовы. Земля была перепахана, словно гигантским плугом. Запах… этот запах останется в ноздрях навсегда. Смесь серы, нефти и жареной человечины.

Отец Томас все еще сидел у стены, прижимая к груди пустую флягу. Он смотрел на Виктора, не отрываясь. Губы шевелились.

— И увидел я коня бледного, и всадник на нем, имя которому смерть… — шептал он. — И ад следовал за ним.

Виктор прошел мимо. Он слышал эти слова раньше. На разных языках, в разные века. Люди любят облекать страх в красивые фразы из старых книг. Им так легче. Назвать ужас по имени — значит, попытаться его приручить.

Но Виктора нельзя было приручить. И имя его было не Смерть. Смерть была его попутчиком, его тенью, его работой. А сам он был просто солдатом, который очень хотел спать.

Он нашел свою лопату. Она лежала в воронке, погнутая, черенок треснул. Виктор выпрямил лезвие ударом ноги, обмотал трещину куском тряпки. Инструмент еще послужит. Завтра снова копать.

Ночь вступила в свои права окончательно. Звезды над Акрой сияли ярко, равнодушно взирая на дымящиеся руины внизу. Для них это была лишь вспышка, мгновение в вечности.

Виктор поднял голову. Посмотрел на Полярную звезду. Она была там же, где и всегда. Константа.

Его рука коснулась груди, там, где под кожей были спрятаны руны. Они молчали. Битва кончилась. Зверь насытился чужим страхом и мог снова уснуть.

— Спать, — скомандовал он самому себе.

Он лег прямо на землю, укрывшись прожженным плащом. Жан прижался к его боку, дрожа во сне. Отец Томас продолжал бормотать молитвы в темноте. Акра молчала, довольная проделанной работой.

Завтра будет новый день. И новая смерть.

Тишина наступила не сразу. Она вползала в лагерь медленно, как хищник, выжидающий момент, когда жертва перестанет биться в конвульсиях. Сначала стихли камнеметы. Скрип гигантских осей, стон натягиваемых жил, глухие удары о землю — всё это оборвалось, оставив в ушах фантомный звон. Затем улеглися крики. Истерика паники сменилась монотонным, баюкающим гулом боли. Стоны раненых, молитвы умирающих, всхлипы тех, кто потерял рассудок, слились в единый фон, похожий на шум прибоя.

Ночь вступила в права.

Воздух остывал. Раскаленный за день камень, песок, железо доспехов начали отдавать тепло. Над траншеями поплыл туман — не сырой и холодный, как в Англии, а душный, липкий, пахнущий испарениями тысяч тел. Смесь пота, мочи, гниющей крови и остывающей гари. Этот запах проникал везде. Он впитывался в одежду, в волосы, в поры кожи. Казалось, если лизнуть руку, на языке останется привкус пепла.

Виктор не спал. Сон был роскошью, недоступной после такой встряски. Адреналин схлынул, оставив в мышцах свинцовую тяжесть, но разум оставался ясным, холодным, как лезвие ножа, выставленного на мороз.

Тело требовало движения. Лежать неподвижно среди храпа и стонов было невыносимо. Статика хороша перед боем, но после боя зверю нужно обойти территорию. Убедиться, что клетка цела.

Подъем. Бесшумный, плавный. Сапоги — те самые, трофейные — мягко ступают по взрытой земле.

Жан спал, свернувшись в позе эмбриона, прижав колени к подбородку. Лицо грязное, в разводах слез и копоти, рот приоткрыт. Тонкая струйка слюны стекала на грязный воротник. Жив. Дышит. Грудная клетка вздымается ровно. Пусть спит. Завтра ему понадобится каждый гран сил.

Виктор перешагнул через спящего соседа — бородатого наемника, обнимающего во сне пустой бочонок из-под вина. Вышел из круга света угасающего костра.

Тьма за пределами лагерного освещения была плотной. Глаза переключились на ночное зрение. Зрачки расширились, радужка посветлела, улавливая крохи света от звезд и далеких факелов на стенах Акры. Мир стал черно-белым, графичным. Контуры шатров, силуэты осадных машин, груды мусора — всё приобрело резкость гравюры.

Путь лежал к морю. Туда, где воздух был хоть немного чище.

Проход через лагерь напоминал прогулку по кладбищу, где покойники еще не улеглись. Везде тела. Кто-то спал, кто-то умирал, кто-то просто сидел, глядя в пустоту.

У палатки лекарей суетились тени. Выносили тех, кто не пережил операцию или просто перестал дышать. Санитары работали молча, деловито. Хватали тело за руки и ноги, раскачивали, бросали на телегу. Глухой звук удара плоти о дерево. Скрип колес. Телега полная. Из-под груды тел свисала рука, черная в лунном свете, пальцы растопырены в последнем жесте отчаяния.

Виктор прошел мимо. Останавливаться нет смысла. Мертвым помощь не нужна. Живым помочь нечем.

Берег встретил шумом волн. Здесь, у кромки воды, война казалась чуть дальше. Море было вечным, равнодушным к копошению людей. Волны накатывали на песок, оставляя полосы белой пены, и отступали, унося с собой грязь.

Виктор сел на большой валун, наполовину ушедший в песок. Снял шлем. Положил его рядом. Металл звякнул о камень.

Ветер шевелил коротко стриженные волосы. Соленый бриз смешивался с смрадом лагеря, но здесь соль побеждала. Можно было дышать полной грудью, не чувствуя спазмов в горле.

Взгляд поднялся вверх.

Небо.

Оно было чужим.

В Англии, на вересковых пустошах Йорка, небо было низким, серым даже ночью, затянутым облаками. Звезды там были редкими гостями — холодные, далекие искры, пробивающиеся сквозь туман. Здесь небо было бездонным колодцем. Бархатно-черным, глубоким до головокружения. И звезд было тысячи. Мириады. Они висели так низко, что казалось — протяни руку и обожжешься.

Они горели ярко, немигающе, с какой-то яростной интенсивностью. Крупные, жирные алмазы, рассыпанные по черному бархату безумным ювелиром.

Созвездия.

Виктор знал карту неба. Моряки учили, пастухи учили, память прошлых жизней хранила навигацию. Но здесь рисунок изменился. Знакомые фигуры исказились, сместились. Полярная звезда висела ниже, словно кланялась этому проклятому месту. Орион завалился на бок, его пояс искривился. Млечный Путь — широкая, светящаяся полоса — разрезал небосвод надвое, как шрам от удара гигантского меча.

Чувство тотального, космического одиночества накрыло тяжелой плитой.

Под этим небом он был не просто чужаком. Он был инородным телом. Ошибкой мироздания. Все эти люди — Жан, Бертран, Ричард, Саладин — они были дома. Или хотя бы в своем времени, в своей эпохе. Они рождались, жили, воевали и умирали под этими звездами. Это был их мир.

А чей мир был у него?

Память молчала. Глубокие пласты воспоминаний были скрыты туманом. Отрывки, вспышки. Снег. Холод. Драккары в шторме. Римские легионы, марширующие по гальке. Мечи, копья, винтовки… стоп. Винтовки? Нет, это бред. Этого еще не придумали. Или уже забыли?

Виктор потер виски ладонями. Голова гудела. Попытка заглянуть в бездну собственной памяти всегда заканчивалась болью. Руны на руках и груди отозвались — зачесались, запульсировали под кожей. Они знали ответ, но не давали его прочитать.

Он посмотрел на свои руки. В лунном свете шрамы казались серебряными нитями, оплетающими мышцы. Кожа на костяшках сбита — след от удара в лицо солдата вчера. След от стены сегодня. Все заживало. Слишком быстро.

Птица, клюющая печень Прометея. Только вместо печени — душа. Каждую ночь она зарастает, чтобы утром война снова могла ее выклевать.

Шорох за спиной. Звук шагов по гальке. Неуверенных, шаркающих.

Виктор не обернулся. Он слышал дыхание. Тяжелое, с хрипом, пахнущее кислым вином.

Отец Томас.

Священник подошел, остановился в двух шагах. Он был без рясы, в одной нижней рубахе и штанах, босой. Кольчуга снята. В руках — все та же фляга.

— Не спится? — голос Томаса дрожал.

Виктор молчал. Продолжал смотреть на море.

Священник опустился на песок рядом. С трудом, кряхтя, как старик.

— Мне тоже. Закрываю глаза — и вижу огонь. Зеленый огонь. И лица тех, кто горел.

Он сделал глоток. Вино плеснуло в горло.

— Ты спас меня сегодня. Зачем?

— Ты легче мешка с зерном, — глухой ответ, не поворачивая головы.

Томас хмыкнул. Горький, сухой смешок.

— Прагматично. Но я не об этом. Ты мог уйти. Ты прошел сквозь пламя, как… как тот, кто не боится огня. Святой или демон? Я гадаю весь вечер.

— Я сапер, падре. Моя работа — копать и не гореть.

Священник посмотрел на профиль Виктора. Грубый, словно высеченный из скалы, неподвижный. В голубом глазу отражалась лунная дорожка.

— Сапер… — Томас покачал головой. — Нет. Ты больше. Я видел твои татуировки, когда рубаха порвалась. Это не христианские знаки. Руны. Язычество. Северная магия.

Он наклонился ближе, шепотом, словно боясь, что звезды услышат.

— Ты помнишь, когда их нанесли?

Виктор медленно повернул голову. Хруст шеи заставил священника отшатнуться.

— Нет.

— А что ты помнишь? До Йорка? До Англии?

Вопрос повис в воздухе.

Что?

Темноту кургана. Запах сырой земли. Вкус крови во рту. И холод. Бесконечный холод, который живет внутри костей.

— Ничего.

Томас кивнул, словно ожидал этого ответа.

— Tabula rasa. Чистая доска. Или стертая? Может, Господь стер твою память, чтобы ты мог искупить грехи? Или Дьявол забрал ее в уплату за силу?

Он поднял флягу к небу, салютуя звездам.

— Мы здесь, в Святой Земле, ищем Бога. Ричард, Филипп, каждый вшивый солдат. Мы думаем, что если убить достаточно сарацин, небеса разверзнутся и благодать сойдет на нас.

Он выпил, вино потекло по подбородку.

— А я смотрю на это небо и вижу пустоту. Бог ушел отсюда, Виктор. Он покинул Акру давно. Здесь остался только Молох. И мы кормим его своими детьми.

Виктор слушал. Слова священника были правдой, но правдой бесполезной. Философия не останавливает стрелы. Теология не лечит дизентерию.

— Бог там, где сила, — сказал Виктор. — А здесь сила у стен. И у катапульт.

Томас посмотрел на него с ужасом и восхищением.

— Ты говоришь как еретик. Или как истинный верующий, потерявший надежду.

Он помолчал, ковыряя пальцем песок.

— Знаешь, почему я пью? Потому что трезвым я слышу их голоса. Тех, кого я не исповедал. Тех, кто умер проклиная, а не молясь. Их здесь тысячи. Земля стонет от них.

Он посмотрел на Виктора пронзительно.

— А ты… ты их не слышишь? Мертвых?

— Они молчат. Мертвые не говорят.

Виктор соврал. Он не слышал голосов, но он чувствовал их присутствие. Вес смерти. Ощущение, что воздух стал гуще. Но это не пугало. Это было естественно. Листва падает, перегнивает, кормит корни. Солдаты падают, перегнивают, кормят войну.

Священник вздохнул, поднялся. Ноги его дрожали.

— Ты страшный человек, Виктор Крид. Если ты человек. Но спасибо тебе. За то, что вытащил мою шкуру из огня. Может, она того и не стоила, но… спасибо.

Он побрел прочь, в темноту, шаркая босыми ногами. Одинокая, сломленная фигура на фоне вечного моря.

Виктор остался один.

Разговор не принес облегчения. Только разбередил старые раны где-то глубоко в подсознании.

«Если ты человек».

Хороший вопрос.

Он сжал кулак. Камень, попавший в ладонь, хрустнул и рассыпался в пыль. Сила. Чудовищная, нечеловеческая сила. Откуда она? Зачем она, если все, на что ее можно тратить — это рыть канавы и рубить головы?

Он снова посмотрел на звезды.

Сириус сиял над горизонтом, как глаз волка.

В памяти всплыл образ. Другое место. Снег. Горячий источник. Женщина с белыми волосами, заплетенными в косы. Она смеется, бросая в него снежок. Ему не холодно. Ему тепло рядом с ней.

Картинка мигнула и исчезла, как искра костра.

Кто это? Было ли это? Или это просто бред уставшего мозга?

Виктор встал. Отряхнул песок с штанов.

Хватит рефлексии. Зверь не должен думать о звездах. Зверь должен быть готов к охоте.

Он поднял шлем, надел его. Мир сузился до прорези визора. Так проще. Так понятнее.

Путь назад в лагерь.

Мимо ямы, куда сбрасывали трупы. Работа там не прекращалась и ночью. Двое солдат, обмотав лица тряпками, волокли тело за ноги. Голова мертвеца стучала о камни.

— Тяжелый, сука, — прохрипел один. — Жрал за двоих, а сдох от поноса.

Они увидели Виктора. Замерли. Его силуэт в лунном свете выглядел угрожающе.

— Помочь? — голос из-под шлема прозвучал как скрежет металла.

Солдаты переглянулись.

— Э… да нет, брат, сами справимся. Иди с богом.

Они боялись его. Свои боялись его больше, чем врагов. Это было правильно. Страх — это уважение. Страх — это дистанция. Одиночество — лучшая броня.

Виктор вернулся на свое место у разрушенной стены.

Жан все еще спал, но теперь ворочался, скулил во сне.

— Нет… не надо… мама…

Виктор сел рядом. Прислонился спиной к камню. Положил тяжелую руку на плечо парня. Просто вес. Давление.

Жан затих. Дыхание выровнялось. Присутствие сильного успокаивало даже во сне.

До рассвета оставалось пара часов. Самое темное время. Время, когда душа слабее всего держится за тело.

Виктор закрыл глаза. Он не спал. Он слушал.

Шорох песка. Плеск волн. Стук сердца Жана. Далекий крик шакала в пустыне.

И где-то там, за стенами Акры, за линией огня и смерти, существовала другая жизнь. Жизнь, где есть чистая вода, мягкая постель и женский смех.

Елена.

Имя всплыло само собой, хотя он еще не знал его. Просто ощущение. Предчувствие. Тот запах тимьяна у реки.

Завтра.

Завтра он снова пойдет туда. Не за водой. За ответом.

Звезды над головой продолжали свой медленный, равнодушный танец. Чужие звезды чужой земли. Но пока он дышит, эта земля будет терпеть его шаги.

Путь Зверя продолжался. И конца этому пути не было видно даже с высоты птичьего полета.

Рассвет начал сереть на востоке тонкой, болезненной полосой. Ночь уходила, неохотно уступая место дню. Дню, который снова будет пахнуть гарью.

Виктор открыл глаза. Голубой огонь в них погас, сменившись стальным блеском готовности.

Пора.

Глава 6Землекопы

Земля здесь не пахла жизнью. Не пахла травой, корнями или дождем. Земля пахла могилой. Сырой, спертый дух глины, смешанный с запахом протухшего пота и страха, забивал ноздри, оседал на языке горьким привкусом. Темнота давила на плечи тяжелее, чем гамбезон. Это была не ночная тьма, полная звезд и ветра. Это была тьма подземелья, густая, плотная, осязаемая, словно черный бархат, прижатый к лицу убийцей.

Туннель уходил вглубь, под крепостные стены Акры. Узкая кишка, прогрызенная в каменистом чреве Леванта. Своды нависали низко, заставляя сгибаться в три погибели даже коротышек, а для высоких людей превращая путь в пытку. Деревянные подпорки — гнилые балки, снятые с разобранных кораблей или домов, — скрипели, жалуясь на непосильную ношу. Казалось, весь вес города, все эти башни, дворцы и мечети, стоял прямо на хребтах землекопов.

Воздуха не хватало. Вентиляционные шурфы, пробитые через каждые двадцать ярдов, не спасали. Свежий ветер умирал на полпути, не доходя до забоя. Внизу царила духота. Жаркая, влажная, липкая. Факелы, воткнутые в стены, горели тускло, чадили, пожирая драгоценный кислород. Огонь казался больным, вялым, готовым в любой момент захлебнуться мраком. Тени плясали на стенах уродливым хороводом, искажая пропорции, превращая людей в горбатых гоблинов.

Звук. Только звук определял здесь реальность. Глухие удары кирок о камень. Скрежет лопат. Тяжелое, сиплое дыхание десятка глоток. И постоянный, фоновый шорох — земля осыпалась, шевелилась, дышала.

Виктор стоял в самом конце забоя. Авангард подземной войны. Пространство здесь сужалось до размеров гроба. Развернуться невозможно. Выпрямиться — самоубийство. Приходилось работать на коленях или полулежа, вжимаясь в грязь. Гамбезон пропитался водой, сочившейся из стен, стал тяжелым, как свинцовый панцирь. Новая обувь — трофейные сапоги — скользила по жирной глине.

Удар. Кирка вонзается в пласт песчаника. Искры. Камень крошится, неохотно уступая металлу.

Рывок. Обломок породы падает под ноги.

Удар.

Ритм. Монотонный, гипнотический ритм каторги. Мышцы спины и рук работали как поршни паровой машины, которой еще не придумали. Вверх — вниз. Замах — удар. Без пауз. Без отдыха. Без стонов.

Другие менялись каждые полчаса. Выползали назад, в расширение туннеля, чтобы отдышаться, глотнуть теплой воды, вытереть пот. Саперы падали без сил, их лица были серыми от пыли, глаза — белыми пятнами безумия на грязных масках. Но смена у «стены» не менялась часами. Гигант не просил отдыха. Гигант не пил. Гигант просто вгрызался в породу, метр за метром приближая катастрофу для тех, кто ходил наверху, по стенам.

Жан «Крыса» работал откатчиком. Его задача — наполнять плетеные корзины выработанной породой и тащить их назад, к выходу. Адская работа для тощего тела. Веревки резали плечи, спина ныла, колени стерлись в кровь.

Он подполз к Виктору, волоча пустую корзину. Лицо Жана в свете единственного факела казалось черепом, обтянутым пергаментом.

— Стой… — прохрипел он, закашлявшись пылью. — Дай отдышаться, демон. Я не лошадь.

Виктор замер. Кирка повисла в воздухе. Голубые глаза в полумраке блеснули холодным огнем. Взгляд скользнул по своду над головой.

— Тихо.

Команда прозвучала шепотом, но перекрыла скрежет других инструментов.

Жан замер, вжав голову в плечи.

— Что? Что там?

— Слушай.

В наступившей тишине стало слышно, как капает вода. Кап… кап… кап… Звук падения капель в лужу казался оглушительным. А потом раздался другой звук. Стон. Протяжный, древесный стон. Балка, поддерживающая свод прямо над головой Виктора, изогнулась. Дерево трещало, волокна лопались одно за другим, как струны на перетянутой лютне.

Сверху посыпалась пыль. Тонкая струйка песка потекла за шиворот, холодная и неприятная.

— Крепь не держит, — констатация факта. Голос спокойный, ровный. — Пласт пошел.

Жан попятился, перебирая руками и ногами, как краб. Глаза расширились от ужаса. Обвал. Самая страшная смерть для сапера. Быть раздавленным заживо, превращенным в лепешку под тоннами камня, задохнуться в темноте, зная, что никто не придет на помощь.

— Назад! — взвизгнул Жан. — Все назад! Сейчас рухнет!

Остальные землекопы, работавшие в паре ярдов позади, побросали инструменты. Паника вспыхнула мгновенно, как сухой трут. Люди ломанулись к выходу, толкаясь, сбивая друг друга с ног в узком проходе. Крик, мат, молитвы. Кто-то упал, по нему пробежали сапогами.

Виктор не сдвинулся с места.

Треск усилился. Балка — толстый ствол сосны, потемневший от влаги, — начала расщепляться посередине. Свод просел. Камень, висящий над головой, пришел в движение. Громадная плита песчаника, весом в несколько телег, медленно отделялась от основного массива.

Бежать поздно. Если рвануть сейчас — накроет в спину. Обвал пойдет цепной реакцией, сложив туннель как карточный домик.

Виктор отбросил кирку. Медленно, плавно поднялся с колен. Насколько позволяла высота. Полностью выпрямиться не удалось — потолок давил. Он встал в стойку. Ноги широко расставлены, упираются в вязкое дно. Колени согнуты. Спина прямая.

Руки поднялись вверх. Ладони уперлись в трещащую балку, в то самое место, где дерево готово было лопнуть.

Контакт.

Шершавое, влажное дерево врезалось в кожу ладоней.

Напряжение.

Свод дрогнул и рухнул. Не весь, но тот самый критический сегмент. Плита оторвалась. Удар.

Миллионы фунтов давления обрушились вниз.

Балка должна была сломаться. Человек должен был превратиться в мокрое место. Позвоночник должен был рассыпаться в прах, кости таза — треснуть, череп — лопнуть, как переспелый арбуз.

Этого не случилось.

Раздался звук, похожий на выстрел пушки — это лопнула балка. Но она не упала. Она осталась висеть, удерживаемая снизу живой колонной.

Виктор принял вес.

Воздух с шумом вышел из легких. Диафрагма сжалась. Мышцы бедер, спины, плеч вздулись, разорвав ткань гамбезона. Словно под кожей проснулись стальные змеи. Руны на груди и руках вспыхнули — не светом, а жаром. Синим, невидимым в темноте огнем, который прожег одежду изнутри.

Тяжесть была абсолютной. Это был вес мира. Вес грехов. Вес самой земли, пытающейся раздавить наглеца, посмевшего проникнуть в ее нутро.

Ноги Виктора начали уходить в грунт. Сапоги прорвали верхний слой глины, погрузились по щиколотку, потом глубже. Земля стонала под ним, но он держал.

Позвонки хрустнули, вставая в замок. Суставы скрипели.

Боли не было. Было только давление. Чистая физика. Сила действия равна силе противодействия.

Пыль заполнила все вокруг. Густое облако накрыло забой, скрыв факел. Стало абсолютно темно. Дышать невозможно — в рот набивался песок.

Жан, отползший на безопасное расстояние, замер. Он кашлял, вытирая слезящиеся глаза. Пыль оседала на его лице серой маской.

— Виктор? — голос дрожал, срываясь на визг. — Ты живой?

Тишина.

Только шорох осыпающейся земли. И тяжелое, натужное гудение — звук предельного напряжения мышц.

Факел, упавший в грязь, еще тлел, давая слабый отсвет.

Пыль чуть осела.

Жан прищурился. И увидел.

В облаке пыли стояла фигура. Она не была похожа на человека. Это был атлант. Глыба. Сгорбленный под немыслимой тяжестью, ушедший ногами в землю по середину голени, Виктор держал свод.

Его руки дрожали мелкой, частой дробью. Голова опущена, подбородок прижат к груди. Вены на шее вздулись толщиной с палец. Лицо побагровело, стало почти черным от прилива крови. Из носа текла тонкая струйка крови, смешиваясь с грязью на губах.

Но он держал.

Сломанная балка упиралась ему в плечи и ладони. Огромная каменная плита лежала на ней, давя всей массой.

— Ставь… подпорку… — голос Виктора звучал не как речь. Как скрежет тектонических плит. Звук шел из живота, минуя сдавленное горло. — Быстро…

Жан оцепенел. Зрелище нарушало законы природы. Человек не может держать гору. Это невозможно. Это чудо или дьявольщина.

— Быстро! — рык стал громче. Глаза гиганта поднялись. В них не было зрачков — только синее сияние, пробивающееся сквозь кровавую пелену.

Оцепенение спало. Страх перед гибелью сменился страхом перед тем, что случится, если этот голем не выдержит.

Жан вскочил. Метнулся к куче запасных бревен, сваленных у стены. Схватил короткий, толстый обрубок дуба. Тяжелый, зараза.

Волоком потащил его к Виктору.

— Я сейчас… я сейчас… держись…

Подползти под нависающую плиту. Подползти прямо к ногам Виктора. Если он уронит — от Жана останется только мокрое пятно.

Руки тряслись. Жан загнал бревно под уцелевший край балки. Мало. Коротко. Не достает до свода полдюйма.

— Клинья! — заорал он в темноту, обращаясь к тем, кто убежал. — Дайте клинья, трусливые ублюдки!

Никто не вернулся. Тишина за спиной. Только они двое в каменном мешке.

Виктор издал звук — полурык-полустон. Ноги ушли глубже. Колени начали сгибаться. Предел прочности. Кости могут быть крепкими, но плоть имеет границы. Мышцы рвались. Регенерация сращивала их мгновенно, и они рвались снова. Бесконечный цикл разрыва и восстановления в реальном времени. Кровь проступила сквозь поры на плечах, окрашивая остатки рубахи в бурый цвет.

Жан лихорадочно шарил по полу. Камень. Нужен плоский камень.

Вот. Обломок сланца.

Он сунул камень под бревно. Забил его в грязь ударом кулака. Бревно встало. Уперлось в балку.

— Еще! — хрип Виктора.

Жан нашел второй камень. Вбил его с другой стороны.

— Готово! Вроде встало!

— Уходи.

— Что?

— Отползай. Я… отпускаю.

Жан кубарем откатился назад, вжимаясь спиной в стену туннеля. Закрыл голову руками.

Виктор начал медленно, миллиметр за миллиметром, разгибать колени, перенося вес с себя на новую опору. Это было сложнее, чем держать. Одно неверное движение — и конструкция рухнет.

Мышцы вопили. Позвоночник пел песню перегрузки.

Он опустил руки.

Балка скрипнула, просела на полдюйма, встретила сопротивление дубового столба и камней.

Удар.

Свая вросла в землю. Свод дрогнул, посыпалась пыль, но движение прекратилось.

Тишина.

Мертвая, звонкая тишина подземелья.

Виктор упал.

Не сел, не лег — рухнул, как подкошенная башня. Лицом в грязь. Руки раскинуты. Спина вздымается судорожно, хватая воздух. Гамбезон на плечах превратился в лохмотья, пропитанные кровью. Кожа дымилась — пар шел от перегретого тела, как от лошади после скачки.

Жан сидел ни живой ни мертвый. Он слышал свое сердце, бьющееся где-то в горле.

— Виктор?

Ответа не было минуту. Только хриплое дыхание.

Потом рука гиганта шевельнулась. Пальцы сжались в кулак, зачерпнув глину.

Он перевернулся на спину. Лицо залито кровью из носа, грязью и потом. Но глаза уже погасли. Синий огонь ушел, оставив ледяную голубизну.

— Держит? — вопрос прозвучал буднично, словно он спрашивал о погоде.

Жан посмотрел на подпорку. Кривая, ненадежная, она стояла, упираясь в треснувший свод. Держала.

— Держит… Боже правый, Виктор… Ты что такое? Ты не человек. Человек так не может. У тебя кости из железа?

Виктор сел, опираясь спиной о стену. Вытер лицо рукавом, размазывая кровь.

— Кости как у всех. Ломаются.

Он потрогал плечо. Ключица была сломана — он чувствовал, как сместились обломки. Щелчок. Движение плечом. Кость встала на место. Жар. Зуд. Срослась.

— Просто надо уметь терпеть.

Из темноты туннеля послышались робкие шаги. Возвращались беглецы.

Первым показался сержант Бертран. Он не бежал со всеми, он просто отошел оценить масштаб бедствия, чтобы знать, сколько людей списывать. Увидев целую крепь и живых саперов, он остановился. Челюсть старого вояки отвисла. Он перевел взгляд с новой подпорки на Виктора, сидящего в луже.

Бертран был опытным сапером. Он знал, сколько весит этот кусок породы. Он понимал, что подпорку нельзя было поставить, не приподняв свод.

— Кто? — только и спросил сержант.

Жан дрожащим пальцем указал на Виктора.

— Он. Он держал. Спиной. Пока я ставил столб.

Солдаты за спиной Бертрана начали креститься. Кто-то шептал молитву, кто-то сплюнул через левое плечо. Взгляды изменились. Раньше на молчаливого гиганта смотрели с опаской, как на дикого зверя. Теперь смотрели как на сверхъестественное явление. Страх смешался с благоговением.

Бертран подошел ближе. Осмотрел сломанную балку, на которой остались отпечатки ладоней, вдавленные в дерево. Кровавые следы.

Он достал из-за пазухи флягу. Протянул Виктору.

— Пей.

Это была не вода. Это было вино. Хорошее, командирское вино, которое сержант берег для себя.

Виктор принял флягу. Руки не дрожали. Сделал долгий глоток. Кислое, терпкое тепло разлилось по телу, немного притупляя голод.

— Спасибо.

— Ты спас смену, — Бертран забрал флягу. — И проход. Если бы рухнуло, мы бы неделю разгребали.

Он помолчал, жуя губу.

— В рапорте напишу, что успели поставить крепь до обвала. Епископу такие чудеса знать не надо. Сожгут нахер как одержимого. Понял?

Виктор кивнул. Ему было все равно. Слава, костры инквизиции — все это суета. Главное — туннель стоит. Работа не закончена.

— Дай кирку, — сказал он, поднимаясь.

— Ты спятил? — глаза Жана полезли на лоб. — Отдохни! Ты же только что чуть не надорвался!

Виктор уже поднял инструмент. Рукоять легла в ладонь привычно, как продолжение руки.

— Смена не кончилась. Норма — десять ярдов. Мы прошли только три.

Он повернулся к забою. К той самой стене, которая пять минут назад пыталась его убить.

Взмах.

Удар.

Искры.

Солдаты переглянулись. Никто не сказал ни слова. Молча разобрали лопаты и корзины.

Если этот демон может работать после такого, то жаловаться на усталость человеку — позор.

Работа возобновилась. Ритм вернулся. Удар. Скрежет. Дыхание.

Только теперь никто не смотрел Виктору в спину. Боялись увидеть там, под рваной тканью, сложенные крылья или чешую дракона.

В глубине туннеля стало еще жарче. Воздух кончался. Но никто не уходил.

Земля смирилась. На время. Она попробовала их на зуб и сломала клыки о гранитную волю одного существа. Она затаилась, ожидая следующей ошибки.

Виктор знал это. Он чувствовал вибрацию почвы через подошвы сапог. Земля ненавидела их. И это чувство было взаимным.

Удар. Рывок. Удар.

Темнота отступила перед упрямством. Путь Зверя лежал не только через поля битв, но и через недра преисподней. И он пройдет этот путь до конца. Даже если придется нести небо на плечах.

Выход из «кишки» напоминал рождение заново, но рождение в мир, который уже умер. Воздух траншеи, по сравнению с затхлым адом забоя, казался нектаром, хотя и пах мочой, ржавчиной и остывающей кашей. Небо над головой — узкая полоска черного бархата, зажатая между глиняными стенами, — давало иллюзию свободы. Но это была ложь. Траншея — та же могила, только без крышки.

Смена закончилась. Но отдых здесь был понятием условным. Люди падали там, где стояли, сворачивались клубками в нишах, вырытых в стенах окопа, или просто оседали в жидкую грязь на дне. Сил идти в основной лагерь не было. Да и опасно. Ночью «ничья земля» между передовой и шатрами кишела тенями.

Виктор прислонился спиной к деревянной обшивке бруствера. Глина холодила промокшую насквозь спину, но этот холод был приятен. Он остужал перегретый реактор тела. Мышцы, час назад державшие вес горы, теперь гудели, вибрировали мелкой, противной дрожью, сбрасывая напряжение. Руки висели плетьми. Кожа на ладонях была содрана до мяса о шершавое дерево балки, но кровотечение уже остановилось. Края ран стягивались, зудели, покрываясь тонкой пленкой новой ткани.

Жан сидел у ног гиганта, пытаясь вычистить грязь из-под ногтей обломком щепки. Руки «Крысы» все еще дрожали после пережитого ужаса. Он бормотал что-то себе под нос — перечислял святых или проклинал их, разобрать было невозможно.

— Тихо, — шепот Виктора прорезал бормотание.

Жан замер. Поднял глаза. В них плескался страх загнанного зверька.

— Что опять? Обвал?

Виктор не ответил. Голова чуть повернулась, сканируя пространство.

Звуки траншеи были привычными: храп, стоны, чавканье грязи под чьим-то сапогом, далекий переклик часовых. Но сквозь эту какофонию пробивалось что-то чужеродное.

Шорох.

Не звук шагов. Звук скольжения. Словно змея ползет по мокрой траве. Или ткань трется о глину.

Запах. Ветер сменился, подул со стороны города. Принес не гарь, а запах масла. Оружейного масла и чеснока.

— Оружие, — команда была беззвучной, одними губами.

Жан, наученный горьким опытом не задавать вопросов, схватился за свой кинжал. Виктор медленно, чтобы не звякнуть металлом, потянул фальшион из ножен. Лезвие вышло мягко, хищно блеснув в лунном свете.

Тень отделилась от стены траншеи в десяти шагах от них.

Часовой, клевавший носом на посту у поворота, даже не успел вскрикнуть. Тень накрыла его. Влажный, булькающий звук — как будто воду вылили из узкого горлышка. Тело часового осело мягким мешком, голова неестественно запрокинулась. В лунном луче блеснул черный металл.

— Прорыв! — рев Виктора разорвал тишину.

Траншея взорвалась.

Тени хлынули через бруствер. Не одна, не две — десяток. Они падали сверху, как черные коты, бесшумно приземляясь в грязь. Мамлюки. Ночные охотники Саладина. Легкая броня, обмотанная темной тканью, чтобы не бликовать. Кривые мечи, кинжалы в зубах, маленькие круглые щиты.

Их цель — не захват позиций. Их цель — резня. Вырезать саперов, сжечь опоры, посеять панику.

Ближайший к Виктору солдат, тот самый бородач с бочонком, проснулся только для того, чтобы умереть. Сабля мамлюка вошла ему в открытый рот, обрывая крик.

Начался хаос.

В узком пространстве траншеи, шириной в два локтя, длинное оружие было бесполезно. Копья застревали в стенах, мечи цеплялись за подпорки. Здесь царили ножи, кулаки, зубы и колени.

Бой превратился в свалку. Клубок тел, катающийся в грязи. Не разобрать, где свой, где чужой. Только по запаху и на ощупь.

На Виктора бросились двое. Они увидели большую цель, главную угрозу.

Первый мамлюк, гибкий как уж, поднырнул под руку, пытаясь достать кинжалом печень.

Виктор не стал отступать — некуда. Шаг навстречу. Колено вверх. Удар встретил лицо врага с хрустом ломающейся керамики. Мамлюка отбросило на стену траншеи. Он сполз вниз, оставляя кровавый след, но тут же попытался встать. Живучий.

Виктор опустил фальшион. Тяжелое лезвие, похожее на тесак мясника, разрубило ключицу и вошло глубоко в грудь. Хруст ребер. Враг захрипел, выпуская розовую пену.

Второй нападающий был хитрее. Он не лез в лоб. Он запрыгнул на балку перекрытия над головой и спрыгнул Виктору на спину, обвив ногами торс, пытаясь перерезать горло струной.

Удавка впилась в шею. Дыхание перекрыло. Мир качнулся.

Виктор не стал хвататься за струну. Бесполезно. Он бросил фальшион (в такой тесноте он только мешал) и рухнул спиной назад. Со всего размаха. Прямо на противоположную стену траншеи, где торчали острые обломки камней.

Удар.

Мамлюк за спиной вскрикнул. Его позвоночник встретился с камнем, смягчив удар для Виктора. Хватка ослабла.

Виктор развернулся, сбрасывая тело, как старую шкуру. Рука схватила врага за лицо — пятерня накрыла череп целиком. Рывок. Голова ударилась о бревно крепи. Раз. Два. Череп треснул. Тело обмякло.

Виктор выпрямился, жадно хватая воздух. Шея горела огнем — след от струны останется шрамом. Надолго? На час.

Вокруг кипела бойня.

Саперы, вооруженные лопатами и кирками, дрались с яростью обреченных. Бертран, старый пес, бился обломком копья, используя его как дубину. Он загнал одного сарацина в угол и методично вбивал его в грязь.

Но врагов было больше. И они были профессионалами. Убийцами, которые всю жизнь учились резать глотки в темноте. Саперы были просто работягами.

Взгляд Виктора выхватил Жана.

«Крысу» зажали.

Он вжался в нишу для инструмента, размахивая своим жалким ножиком. Перед ним стоял огромный нубиец — чернокожий гигант, на голову выше остальных сарацин. В одной руке у него был скимитар, в другой — факел, который он сорвал со стены.

Нубиец улыбался. Белые зубы сверкали в темноте. Он играл с жертвой. Делал выпады, пугая, наслаждаясь запахом страха, исходящим от парня.

Жан визжал. Тонко, на одной ноте.

— Нет… не надо… мама…

Нубиец замахнулся. Не мечом — факелом. Он хотел ткнуть огнем в лицо.

Виктор был в десяти шагах. Между ними — клубок драки. Двое сцепившихся на земле. Труп поперек прохода.

Времени на бег нет.

Рука сама нашла оружие. Не фальшион — он лежал в грязи. Лопата. Та самая, которой он копал весь день. Лезвие заточено о камни до остроты бритвы.

Замах.

Это был не бросок копья. Это был бросок диска. Метание тяжести.

Лопата пролетела над головами сражающихся, вращаясь в воздухе с гудением шмеля.

Удар.

Лезвие вошло нубийцу в шею, сбоку, под ухом. Глубоко. Перерубая мышцы, артерии, дробя позвонки.

Гигант замер. Факел выпал из руки, упав в лужу — пшшш! Скимитар звякнул о камень.

Нубиец медленно, словно во сне, потянулся к шее. К черенку, торчащему из плоти. Его глаза выражали крайнее удивление. Он попытался сделать вдох, но из горла вырвался только фонтан темной крови.

Тело рухнуло на колени, потом лицом вперед, прямо на сапоги Жана.

Жан застыл, глядя на мертвого врага. Потом на Виктора.

Виктор уже не смотрел на него. Бой продолжался.

Оставшиеся мамлюки поняли, что эффект неожиданности утерян. Сопротивление оказалось жестче, чем они рассчитывали. В траншею начали спрыгивать подоспевшие солдаты из соседних секторов — шум драки разбудил лагерь.

Свист. Команда на отход.

Сарацины исчезли так же быстро, как появились. Растворились в тенях, перемахнув через бруствер. Они не забирали своих мертвых. Они оставляли их как послание.

Тишина возвращалась, но теперь она была другой. Липкой. Тяжелой. Наполненной хрипами раненых и запахом свежей требухи.

Виктор стоял посреди траншеи, тяжело дыша. Руки опущены, кулаки сжаты так, что костяшки побелели. Гамбезон превратился в лохмотья. На груди, на плечах — порезы. Кровь стекала по рукавам, капала с пальцев в грязь. Своя? Чужая? Неважно.

Зверь внутри выл. Он требовал догнать. Разорвать. Добить убегающих.

Но Виктор загнал зверя обратно в клетку усилием воли. Нельзя. Нельзя выходить на поверхность. Там лучники. Там смерть без смысла.

Он подошел к Жану. Парень все еще стоял, прижавшись к стене, не в силах отвести взгляд от трупа нубийца с лопатой в шее.

Виктор наклонился. Уперся ногой в плечо мертвеца. Рывок.

Лопата вышла с влажным чмоканьем. Виктор вытер лезвие о одежду убитого. Спокойно. По-хозяйски.

— Инструмент казенный, — буркнул он. — Потеряешь — вычтут из пайки.

Жан сполз по стене вниз. Его трясло крупной дрожью. Зубы выбивали чечетку.

— Ты… ты бросил… через десять шагов… в шею…

— Цель была большая. Промахнуться трудно.

— Он хотел меня сжечь. Он улыбался.

— Теперь не улыбается. Вставай. Помоги раненым.

Бертран, хромая, обходил позицию. Он держался за бок — кольчуга там была пробита, сочилась кровь.

— Потери! — рявкнул он. — Доложить!

— Пятеро готовы! — отозвался кто-то из темноты. — Трое тяжелых. Кишки наружу.

— Лекаря сюда! Живо! И удвоить посты! Они могут вернуться.

Виктор отошел в тень. Адреналин схлынул, и пришла боль.

Не от порезов. Это мелочи.

Бок.

Что-то было не так с левым боком.

Он ощупал себя. Гамбезон там был пропитан чем-то теплым и липким. Рука наткнулась на инородный предмет.

Обломок.

Во время свалки, когда он падал на стену или когда дрался с первым мамлюком, что-то вошло в тело. Кусок лезвия? Наконечник копья?

Он потянул. Боль вспыхнула белой звездой перед глазами, но он даже не зашипел.

Вытащил.

Это был обломок кинжала. Зазубренная сталь, длиной в палец. Он сидел глубоко, между ребер.

Кровь хлынула сильнее. Горячая, густая.

Виктор прижался спиной к темному углу траншеи, скрываясь от взглядов. Нельзя, чтобы видели.

Он поднял край гамбезона.

Рана выглядела плохо. Рваные края, пульсирующая темнота внутри. Для обычного человека — верная смерть от кровопотери или заражения.

Но для Виктора…

Он смотрел, как начинается магия плоти.

Края раны дрогнули. Кровь начала густеть, превращаясь в темную пробку. Тонкие нити — фибрин, коллаген, или черт знает что, из чего он был сделан — потянулись друг к другу.

Зуд. Нестерпимый, сводящий с ума зуд, который хуже любой боли. Хотелось разодрать кожу ногтями.

Он стиснул зубы так, что скрипнула эмаль. Терпеть.

Рана закрывалась на глазах. Минута. Две. Остался только красный, воспаленный шрам, который к утру побледнеет и исчезнет.

— Виктор? — голос Жана.

Виктор резко опустил гамбезон, прикрывая бок.

Жан стоял рядом, держа в руках кусок чистой (относительно) тряпки.

— Ты ранен? Я видел кровь.

— Царапина.

Жан подошел ближе. В его глазах больше не было того панического ужаса. Там появилось что-то новое. Собачья преданность.

— Дай посмотрю. У меня есть мазь… я украл у лекарей. От гниения.

— Не надо. Само заживет.

— Но там крови много! Весь бок мокрый!

Виктор перехватил руку парня, потянувшуюся к одежде.

— Я сказал — нет.

Голос был стальным. Жан отдернул руку.

— Ладно… ладно. Как скажешь. Просто… спасибо. За того черного. Я думал, всё. Конец.

— Не конец, пока голова на плечах.

Виктор отвернулся. Он чувствовал слабость. Регенерация требовала ресурсов. Еды. Воды.

Голод накатил волной, скручивая желудок. Зверь требовал топлива.

— Есть что пожрать? — спросил он неожиданно.

Жан засуетился, полез в свой мешок.

— Сухарь. И кусок сыра… правда, он с плесенью.

— Давай.

Виктор взял еду грязными, окровавленными руками. Сыр, твердый как камень, исчез в его рту за секунду. Сухарь захрустел на зубах. Мало. Капля в море. Но хоть что-то.

В траншею спустились санитары. Началась эвакуация трупов.

Мертвых саперов вытаскивали наверх. Убитых мамлюков сбрасывали в кучу у входа, чтобы потом закопать в общей яме.

Виктор смотрел на тело нубийца, которого тащили за ноги. Голова моталась на перерубленной шее. Лопата сделала свое дело чисто.

Бертран подошел к Виктору. Сержант был бледен, держался за перевязанный бок.

— Хороший бросок, — сказал он, кивнув на труп гиганта. — Где научился?

— В поле. Камни кидал.

Бертран хмыкнул. Он не поверил, но допытываться не стал.

— Сегодня смена окончена. Идите в лагерь. Отоспитесь. Завтра нас переведут на другой участок. Здесь… слишком людно стало.

Виктор кивнул. Поднял с земли свой фальшион. Вытер его о штанину.

Они побрели к выходу из траншеи. Жан плелся следом, стараясь наступать след в след за Виктором.

Грязь под ногами стала красной. Стены траншеи впитали кровь и теперь парили.

Выйдя на поверхность, Виктор вдохнул ночной воздух. Звезды все так же равнодушно сияли сверху.

Битва кончилась. Но война — нет.

Рука машинально коснулась бока. Под тканью гамбезона кожа была гладкой. Только легкий шрам напоминал о дыре, через которую еще пять минут назад могла вылететь жизнь.

Он посмотрел на свои руки. Они были черными от чужой крови.

Вода. Нужна вода, чтобы смыть это.

И не та гнилая жижа из бочек. Настоящая вода.

Мысль о реке вернулась. О той женщине, которую видел Жан.

Может, это бред. А может, знак.

— Завтра, — прошептал Виктор.

— Что? — переспросил Жан.

— Завтра пойдем за водой. К дальнему ручью.

Жан вздрогнул.

— Опять? Туда, где засада?

— Там вода чистая. И трупы уплыли.

Виктор зашагал к своему месту у стены, оставляя за спиной траншею, полную смерти. Зверь был сыт битвой, но человек внутри все еще хотел пить. И это желание было сильнее страха.

Утро наступило не с пением птиц, а с жужжанием мух. Зеленые, жирные, с блестящими спинками, они были истинными хозяевами Акры. После ночной резни их стало миллионы. Они висели в воздухе гудящим облаком, ползали по лицам спящих, копошились в открытых ранах, откладывая личинки в еще теплую плоть мертвецов.

Солнце поднялось над восточными холмами, мгновенно высушив росу, смешанную с кровью. Жара вернулась, злая и мстительная, словно хотела доделать то, что не успели мамлюки ночью. Лагерь просыпался тяжело. Стоны раненых стали громче — утренняя перевязка всегда самая болезненная. Запекшиеся бинты отрывали вместе с коркой, открывая воспаленное мясо. Запах гноя, уксуса и паленого тряпья поплыл над шатрами, заглушая даже вонь выгребных ям.

Виктор не спал. Последние пару часов перед рассветом он просто сидел, прислонившись к каменной стене, и слушал, как бьется жизнь в лагере. Зверь внутри дремал, сытый ночной схваткой, но тело человека ныло. Энергия, потраченная на регенерацию и удержание свода туннеля, требовала восполнения. Голод скручивал желудок тугим узлом. Жажда сушила горло, превращая язык в наждачную бумагу.

Бертран появился с первыми лучами. Сержант выглядел паршиво: лицо серое, под глазами мешки, перевязанный бок проступил бурым пятном на грязной тунике. Но голос остался прежним — скрипучим и властным.

— Подъем, мясо! Хватит давить вшей. Работы на всех хватит.

Отряд шевелился неохотно. Из тридцати человек в строю осталось едва ли двадцать. Кто-то лежал в лазарете, кого-то уже засыпали землей в общей яме.

— Траншею завалило, — сообщил Бертран, сплюнув корень лакрицы. — Ночью сарацины подкопались с другой стороны и обрушили крепь. Ту самую, которую… — он бросил быстрый взгляд на Виктора, — которую мы вчера ставили. Так что копать там пока нельзя.

Солдаты выдохнули. Рыть землю в той могиле никто не хотел.

— Не радуйтесь, — оборвал облегчение сержант. — Нас переводят на расчистку «Ничьей земли». Нужно убрать трупы после ночной атаки. Пока они не потекли и не отравили остатки воздуха. И собрать стрелы. Интендант платит медяк за дюжину целых наконечников.

Работа мусорщиков. Санитаров поля боя. Самое опасное занятие днем, когда снайперы со стен Акры высматривают любую цель, неосторожно высунувшую голову.

Виктор встал. Хруст суставов. Сапоги, уже покрытые слоем засохшей глины, уверенно держали землю. Он поднял свой щит. Дерево было иссечено, кожа порвана, но основа цела. Фальшион остался в ножнах. Для этой работы нужны были руки и крепкая спина.

«Ничья земля» — полоса выжженного пространства между передовыми окопами крестоносцев и стенами города — выглядела как пейзаж из кошмара безумного художника. Воронки, обломки осадных машин, трупы людей и лошадей, переплетенные в гротескных позах. Над всем этим дрожало марево жары, искажая перспективу.

Группа выдвинулась цепью, прикрываясь щитами. Перебежками. От воронки к воронке.

Жан «Крыса» полз следом за Виктором, волоча мешок для трофеев. Парень озирался, вздрагивая от каждого резкого звука.

— Не высовывайся, — бросил Виктор через плечо.

— Я стараюсь… Господи, как же воняет…

Вонь была осязаемой. Сладковатый, приторный запах разложения бил в нос кувалдой. Трупы, пролежавшие здесь пару дней, раздулись, почернели. При попытке сдвинуть тело кожа лопалась, обнажая склизкое мясо.

Виктор подошел к трупу мамлюка, убитого стрелой. Тело лежало ничком, руки раскинуты. Одежда — добротная ткань, под ней легкая кольчуга.

Мародерство здесь не считалось грехом. Это была необходимость.

Виктор перевернул тело носком сапога. Лицо мертвеца объели птицы — пустые глазницы смотрели в небо. На поясе висел кинжал в серебряных ножнах.

Виктор наклонился, сорвал кинжал. Бросил Жану.

— В мешок.

— А сапоги? — Жан жадно смотрел на обувь мертвеца. Мягкая кожа, загнутые носы.

— Малы будут. Бери, если хочешь, только быстро.

Жан кинулся стягивать обувь.

Свист.

Короткий, резкий звук, похожий на удар хлыста.

Стрела вонзилась в землю в дюйме от руки Жана. Парень взвизгнул, отдернул пальцы, перекатился в воронку.

— Снайпер! — заорал кто-то слева. — На Зубчатой башне!

Со стен Акры работали лучники. Не залпом, а одиночными. Выцеливали. Играли в тир. Дистанция была предельной, но турецкие композитные луки били далеко и точно.

Виктор поднял щит, прикрывая Жана.

— Сиди.

Удар по щиту. Глухой стук. Стрела застряла в дереве. Еще одна.

Они пристрелялись.

Виктор огляделся. Отряд рассыпался, попрятался за трупами лошадей и обломками мантеле. Работа встала. Лежать под солнцем, ожидая смерти или ночи, — плохой план. Воды нет. Через час жажда начнет убивать надежнее стрел.

Нужно уходить. Или сделать что-то, чтобы отвлечь их.

Бертран махал рукой из соседней воронки, показывая назад, к окопам. Отход.

Виктор кивнул. Схватил Жана за шиворот.

— Ползи. Я прикрою.

Они начали отступать. Медленно. Спиной вперед.

Виктор был самой крупной мишенью. Огромная фигура, даже согнутая, привлекала внимание. Он чувствовал взгляды стрелков. Чувствовал натяжение тетивы где-то там, на высоте.

Щит держал удары. Раз. Два. Три стрелы торчали из него веером.

Но щит не закрывал все тело.

Шальная. Не прицельная, а пущенная наугад, навесом, по высокой дуге.

Она упала сверху, почти вертикально, обойдя защиту щита.

Удар.

Острая, жгучая боль в трапеции, у основания шеи, справа. Словно раскаленный гвоздь вбили в мышцу.

Виктор пошатнулся, но устоял.

Стрела вошла глубоко. Наконечник пробил кольчужный воротник (обрывки трофейной защиты, поддетой под гамбезон) и застрял в кости или плотных жилах.

Жан обернулся. Увидел древко, торчащее из плеча гиганта. Глаза парня расширились.

— Виктор! Ты…

— Ползи! — рык, полный боли и ярости.

Они свалились в окоп передового дозора. Безопасная зона.

Виктор рухнул на дно траншеи, прислонившись спиной к земле. Щит выпал из руки. Плечо горело. Кровь, темная и густая, начала пропитывать грязную ткань на плече.

Вокруг сразу собрались люди. Раненый гигант — это событие.

— Лекаря! — крикнул кто-то.

— Нет, — Виктор мотнул головой. Движение отозвалось вспышкой боли. — Сам.

Среди зевак появился отец Томас. Священник выглядел трезвым — редкое состояние для утра. Его глаза внимательно следили за каждым движением Виктора. В них читалось подозрение, смешанное с исследовательским интересом.

Виктор поймал этот взгляд.

Нельзя показывать. Нельзя, чтобы видели, как быстро закроется дыра. Инквизиция сожжет за меньшее.

Надо сыграть. Сыграть боль, страдание, обычную человеческую плоть.

— Жан, — прохрипел Виктор. — Нож.

— Что? Ты хочешь вырезать?

— Режь древко. Оставь ладонь длины. Наконечник достану сам.

Жан дрожащими руками достал трофейный кинжал. Подошел.

— Больно будет…

— Режь.

Жан пилил дерево. Вибрация передавалась прямо в рану. Боль была адской, но Виктор терпел. Только пот выступил на лбу крупными каплями, и зубы скрипнули так, что, казалось, крошатся.

Хруст. Древко отпало.

Теперь самое сложное. Вытащить зазубренный наконечник.

Обычно это делает цирюльник специальными щипцами, расширяя рану. Или проталкивают насквозь. Вырывать стрелу назад — значит рвать мясо крючьями.

Виктор оглядел толпу. Все смотрели. Отец Томас подошел ближе, наклонился, словно хотел помочь, а на деле — рассмотреть.

— Давай я, сын мой, — вкрадчивый голос священника. — У меня рука твердая. Молитва поможет.

— Нет, падре. Молитвой железо не вытянешь.

Виктор отвернулся, закрывая рану плечом.

Вдох. Глубокий вдох, наполняющий легкие горячим воздухом.

Левая рука легла на обломок стрелы. Пальцы, испачканные в глине, сжались на дереве.

Рывок.

Нечеловеческое усилие.

Мясо затрещало. Звук разрываемой ткани был слышен всем.

Кровь брызнула фонтаном, заливая шею, грудь, лицо Жана.

Виктор не закричал. Из горла вырвался низкий, утробный рык. Звериный звук.

Стрела вышла. Вместе с куском мяса на крючьях наконечника.

Он бросил окровавленное железо в грязь.

Рана зияла дырой размером с монету. Кровь пульсировала толчками.

Виктор прижал ладонь к ране. Сильно. Вдавил, затыкая пробоину.

Под ладонью началась работа. Он чувствовал это покалывание, этот зуд. Клетки, получив сигнал, бросились латать брешь. Кровь густела. Мышцы стягивались.

Нужно время. И нужно скрыть это.

— Тряпку, — прошипел он сквозь зубы.

Жан сунул ему кусок подола какой-то рубахи, грязный, серый.

Виктор, не отнимая ладони от раны, накрыл ее тряпкой. Прижал.

— Завяжи. Туго.

Жан начал бинтовать. Через плечо, под мышку, крест-накрест.

Отец Томас смотрел на окровавленную ладонь Виктора, которую тот убрал от раны. Ладонь была в крови, но… кровь уже подсыхала. Слишком быстро.

Священник перевел взгляд на лицо Виктора. Тот был бледен (или казался таким под слоем пыли), но дышал ровно. Шок? Или отсутствие боли?

— Повезло, — сказал Томас тихо. — Артерию не задело. Иначе ты бы истек кровью за минуту.

— Повезло, — эхом отозвался Виктор.

Он чувствовал, как под тугой повязкой рана уже закрылась. Кровотечение остановилось через десять секунд после того, как он прижал руку. Сейчас там, в темноте под грязной тряпкой, формировался рубец. Через час останется только белая полоска.

Но повязку снимать нельзя. Не сегодня. Пусть думают, что он страдает. Пусть видят окровавленные бинты.

— Воды, — Виктор облизнул губы.

Во рту был привкус меди и пыли. Жажда вернулась с удвоенной силой. Регенерация сожрала последние запасы влаги в организме.

Жан протянул флягу. Пусто. Перевернул — ни капли.

— Кончилась, Виктор. Еще утром.

Бертран подошел, глядя на перевязанного бойца.

— Живой?

— Жить буду. Работать — нет. Рука не поднимается.

Ложь. Рука уже могла двигаться. Но нужно играть роль раненого.

— Ладно, — кивнул сержант. — Вали в лазарет или отлеживайся в тени. Сегодня ты свое получил. Нам такие герои дохлые не нужны.

Виктор тяжело поднялся. Его качнуло — на этот раз по-настоящему. Головокружение от обезвоживания.

— Жан, идем.

— Куда?

— Искать воду.

Они отошли от группы, направляясь в глубь лагеря.

Отец Томас провожал их взглядом. Он поднял с земли окровавленную стрелу, которую вырвал Виктор. Покрутил в пальцах. Наконечник был погнут. Погнут о кость? Или о что-то тверже кости?

Священник перекрестился, но в жесте не было веры. Только страх перед неизведанным.

Виктор шел, ссутулившись, прижимая руку к «больному» плечу.

— Ты же сказал, рука не работает, — прошептал Жан, семеня рядом.

— Для сержанта не работает. Для дела — работает.

— Мы идем к ручью?

— Нет. К ручью днем нельзя. Снайперы.

Они вышли к рынку маркитантов. Жара здесь стояла плотная, пропитанная запахом специй и тухлятины.

Виктор остановился у прилавка с фруктами. Вяленый инжир, сморщенные финики. И кувшин с водой. Мутной, теплой, но водой.

Торговец, одноглазый сириец, следил за ними настороженно.

— Вода, — сказал Виктор.

— Динар за кружку, — цену заломил грабительскую.

У Виктора не было динаров. У него вообще не было денег.

Он положил на прилавок кинжал, снятый с мамлюка утром. Серебряные ножны, рукоять из рога.

Глаз торговца загорелся. Это стоило десятка кувшинов.

— Хорошая вещь. Дам кувшин. И горсть фиников.

Виктор взял кувшин. Поднял его.

— Пей, — он протянул воду Жану.

— А ты? Ты же ранен! Тебе кровь восстанавливать!

— Пей. Мне нужно другое.

Пока Жан пил, захлебываясь, Виктор взял горсть фиников. Закинул в рот сразу все, вместе с косточками. Сладкая, приторная масса. Глюкоза. Энергия.

Он чувствовал, как плечо под повязкой чешется. Рана затягивалась окончательно. Организм требовал не воды, а строительного материала. Еды.

Он посмотрел на торговца.

— Еще.

— Э, нет, брат. Уговор был на горсть.

Виктор положил на прилавок свою руку. Тяжелую, грязную ладонь. Наклонился. Взгляд голубых глаз уперся в единственный глаз сирийца.

— Еще. Или я заберу все. И кинжал тоже.

Торговец сглотнул. Он видел много солдат. Злых, пьяных, безумных. Но этот был… пустой. В нем не было злости, только холодная неизбежность. Как у смерти.

Сириец молча подвинул корзину с финиками.

Виктор сгреб половину содержимого в карман.

— Идем, Жан.

Они нашли тень под стеной разрушенной часовни. Сели.

Виктор ел финики методично, как машина перерабатывает топливо. Жан допивал воду, блаженно щурясь.

— Знаешь, — сказал парень, вытирая губы. — Я думал, ты умрешь там, когда вырвал стрелу. Кровищи было… А ты идешь, торгуешься, жрешь.

— Умирать долго. И скучно.

Виктор потрогал повязку. Она присохла к коже. Хорошо. Меньше вопросов.

Мимо прошел патруль тамплиеров. Рыцари в белых плащах, гордые, чистые (по сравнению с пехотой). Они смотрели на солдат, сидящих в грязи, как на мусор.

Один рыцарь, молодой, с надменным лицом, остановился.

— Эй, ты! — он указал на Виктора плеткой. — Встать, когда видишь рыцаря Христа!

Виктор медленно поднял голову. Жуя финик. Не встал.

— Я ранен, сир. Стрела в плече. Ноги не держат.

Голос спокойный, без тени подобострастия.

Тамплиер нахмурился, рука потянулась к мечу. Но его спутник, рыцарь постарше, тронул его за плечо.

— Оставь, Жерар. Это тот самый. Из ополчения. Который вчера свод держал. Говорят, он бесноватый. Или заговоренный. Не трогай дерьмо — вонять не будет.

Патруль прошел дальше.

Жан выдохнул.

— Ты сумасшедший. Они могли тебя плетьми забить.

— Могли. Но не забили.

Виктор закрыл глаза. Боль ушла окончательно. Плечо было целым. Но повязку он будет носить еще три дня. Для вида.

Секрет сохранен. Пока.

Но отец Томас… этот взгляд не давал покоя. Священник видел слишком много. С ним придется что-то делать. Или просто ждать, пока война сделает свое дело и заберет любопытного старика.

— Виктор, — Жан дернул его за рукав. — Смотри.

Виктор открыл глаза.

Вдалеке, у края лагеря, где начиналась тропа к дальним источникам, стояла группа женщин. Местные. Прачки, маркитантки, просто жительницы окрестных деревень, пришедшие торговать или искать работу.

Среди них была одна. В синем платке. С корзиной белья.

Она стояла и смотрела в сторону лагеря. Спокойно. Без страха.

— Это она! — зашептал Жан. — Та самая! С ручья!

Виктор прищурился. Расстояние было большим, марево мешало. Но он увидел.

Фигурка. Синий платок. Темные волосы, выбивающиеся из-под него.

Она не смотрела на солдат. Она смотрела прямо на него. Сквозь толпу, сквозь пыль, сквозь сотни ярдов.

Или ему это только казалось?

Сердце пропустило удар. Странное чувство. Не опасность. Не голод.

Тоска.

Древняя, как мир, тоска по чему-то, что было потеряно так давно, что стерлось даже имя потери.

Женщина повернулась и пошла прочь, к холмам. Медленно, с достоинством королевы, несущей корзину с грязным бельем.

— Мы пойдем за ней? — спросил Жан.

— Нет. Не сейчас.

Виктор встал.

— Вечером. Когда стемнеет. Нам нужна вода. Много воды. И… может быть, что-то еще.

Он снова посмотрел на свои руки. Шрамы. Кровь. Грязь.

Сможет ли он когда-нибудь отмыть это?

Вряд ли.

Но попробовать стоило.

Солнце стояло в зените, заливая Акру расплавленным золотом. День был в самом разгаре. День боли, жары и лжи во спасение.

Виктор поправил окровавленную повязку на здоровом плече и шагнул в пекло.

Сумерки упали на Акру не плавно, как в Европе, а рухнули тяжелым занавесом. Только что солнце выжигало глаза, превращая песок в расплавленное стекло, и вот уже мир утонул в синих чернилах. Тени от осадных башен удлинились, перечеркнув лагерь гигантскими полосами мрака. Воздух не остыл, он стал гуще. В нем повисла взвесь пыли, поднятой за день тысячами ног, и этот серый туман начал оседать на лицах, одежде и оружии липким налетом.

Время хищников. Время воров. Время тех, кто ищет то, что днем скрыто страхом.

Виктор сидел в тени развалин часовни, наблюдая, как лагерь погружается в тревожный сон. Костры зажигались неохотно — дров не хватало, жгли обломки ящиков, сухой навоз и тряпье. Дым от такого топлива ел глаза и першил в горле. Часовые на постах перекликались лениво, больше для проформы. Ожидание ночного штурма выматывало сильнее самой битвы, и бдительность притуплялась усталостью.

Повязка на плече мешала. Тряпка, пропитанная засохшей кровью и потом, стягивала кожу, сковывала движения. Раны под ней уже не было — только бледно-розовый шрам, твердый, как рубец от старого ожога. Но снимать бинты в лагере нельзя. Слишком много глаз. Слишком много шепота о «бессмертном сапере». Слава — опасный груз. Она привлекает внимание тех, кто имеет власть сжигать на кострах.

— Пора, — голос Виктора прозвучал едва слышно, сливаясь с треском цикад.

Жан, дремавший рядом, вздрогнул. Парень выглядел жалко. Грязь въелась в поры его лица так глубоко, что казалась татуировкой. Губы потрескались, глаза воспалены от контузии и недосыпа. Но при звуке голоса гиганта он подобрался, как побитый пес, услышавший свист хозяина.

— Воды нет, — прошептал он, встряхивая пустую флягу. — Во рту сухо, как в склепе.

— Вода там.

Виктор кивнул в сторону холмов, темнеющих на востоке. Туда, где днем мелькнул синий платок.

— Это далеко, — Жан сглотнул сухой комок. — За линией постов. За «мертвой зоной». Там патрули Саладина. И гули. Говорят, они жрут трупы, которые не успели похоронить.

— Трупы молчат. Живые опаснее. Собирайся.

Сборы были короткими. Фальшион проверен — лезвие чистое, смазано жиром, не бликует. Нож в сапоге. Щит оставить здесь — он будет только мешать и греметь. Вместо щита — мешок с пустыми бурдюками. Груз легкий, но объемный.

Виктор встал. Огляделся. Никто не смотрел в их сторону. Солдаты у соседних костров были заняты ловлей вшей или дележкой скудного ужина.

Они скользнули в темноту, прочь от света, прочь от людей.

Выход из лагеря через старый подкоп, заваленный мусором. Вонь здесь стояла такая, что дыхание перехватывало. Гниющие отбросы, трупы животных, человеческие экскременты — все это сбрасывали сюда неделями.

Жан зажал нос рукавом, давясь рвотным позывом.

Виктор дышал ровно. Запахи — это информация. Здесь пахнет разложением — значит, никого живого. Безопасно.

Выбрались на поверхность в сотне ярдов от крайней линии обороны.

Здесь начиналась «Ничья земля». Пустошь, изрытая воронками, усеянная обломками войны.

Луна еще не взошла. Темнота была союзником.

Виктор двигался не как человек его габаритов. Он не шлепал сапогами, не задевал камни. Он тек. Переносил вес с пятки на носок, проверяя почву, прежде чем наступить. Огромная тень, сливающаяся с ландшафтом.

Жан старался подражать, но получалось плохо. Камни сыпались из-под ног, дыхание свистело.

— Тише, — шипение Виктора. — Дыши носом.

Они шли на восток. Прочь от моря, в сторону холмов, где когда-то были сады и виноградники, а теперь торчали обугленные пни оливковых деревьев.

Земля под ногами изменилась. Глина сменилась каменистой осыпью. Идти стало труднее, но звук шагов тонул в шуршании сухой травы.

Впереди показался овраг. Дно его было скрыто туманом.

Виктор остановился. Поднял руку. Стоп.

Звук.

Не шаги. Стук копыт. Обмотанных тряпками, но все же копыт.

Конный разъезд.

Виктор толкнул Жана в плечо, указывая на воронку от камнемета, наполовину заполненную водой.

— Вниз.

Они скатились в яму. Вода была ледяной и грязной, но выбирать не приходилось. Вжались в грязь, накрыв головы капюшонами.

Стук копыт приблизился.

Вверху, на краю оврага, появились силуэты. Всадники. Пятеро. Легкая кавалерия сарацин. Длинные копья, маленькие щиты, лица закрыты. Лошади шли шагом, фыркая, прядая ушами. Животные чуяли чужаков.

Один из всадников натянул поводья. Конь остановился прямо над воронкой. Зверь опустил голову, втягивая ноздрями воздух.

Виктор замер. Статика. Полная остановка сердца. Он перестал быть живым существом, превратившись в камень, в кусок грязи. Татуировки под одеждой похолодели, словно впитывая тепло тела, чтобы не выдать его в инфракрасном спектре (которого здесь не знали, но который чувствовали звери).

Всадник сказал что-то гортанное, резкое. Указал копьем в сторону лагеря крестоносцев.

Другой ответил смешком.

Они не заметили. Лошадь переступила копытами, сбросив комок земли вниз, на плечо Виктора, и пошла дальше.

Стук копыт затих.

Жан поднял голову из грязи. Его трясло.

— Пронесло… Господи, они были в двух шагах.

— Вставай. У нас мало времени. Луна скоро выйдет.

Они выбрались из оврага. Теперь путь лежал вверх, по склону холма.

Воздух здесь был другим. Запах гари и мертвечины остался внизу, в долине. Сюда ветер приносил ароматы сухих трав. Полынь. Шалфей. И… тот самый запах. Чабрец. Тимьян.

Запах, который Виктор запомнил у реки.

Он вел их, как маяк.

Развалины деревни появились неожиданно. Груды камней, остатки стен, торчащие как гнилые зубы. Когда-то здесь жили люди. Растили виноград, давили масло. Теперь здесь жили только скорпионы и тени.

Но среди руин чувствовалась жизнь. Не явная, скрытая. Протоптанная тропинка. Сломанная ветка оливы. Запах дыма — не пожарища, а очага.

Виктор остановился у остатков каменной арки.

— Жди здесь, — приказал он Жану. — Смотри в оба. Если увидишь кого-то с оружием — беги назад. Не геройствуй.

— А ты?

— Я проверю источник.

Жан присел за кустом терновника, сжимая в руке нож.

Виктор шагнул под арку.

Внутри руин было тихо. Стены глушили ветер.

Он шел на звук воды. Журчание. Тихое, мелодичное, похожее на смех ребенка. В этом мире грохота и криков такой звук казался чудом.

Источник бил из-под скалы, в небольшой грот, скрытый от глаз густыми зарослями инжира. Вода собиралась в каменную чашу, переливалась через край и уходила ручьем вниз, в долину.

Вода была чистой. Кристальной. В ней отражались звезды.

Виктор подошел к чаше. Опустился на колени.

Снял шлем. Положил его на мох.

Зачерпнул воду ладонями.

Холод. Ледяной шок, обжигающий пальцы.

Он поднес воду к лицу. Пить не стал сразу. Вдохнул.

Запах чистоты. Запах жизни без примеси смерти.

Он сделал глоток. Вода была сладкой. Вкусной. Она смывала пыль с горла, смывала привкус крови с языка. Каждая клетка тела отозвалась благодарной вибрацией. Регенерация, замедлившаяся от голода, снова запустилась на полную мощность. Шрам на плече зачесался и исчез, оставив только гладкую, чуть более светлую кожу.

Виктор умылся. Смыл грязь с лица, с шеи. Вода стала темной, но источник тут же очистил ее, унося муть прочь.

Он поднял голову. Капли стекали по щетине, по шрамам.

Взгляд уперся в темноту грота.

Там кто-то был.

Не враг. Врага он бы почувствовал за версту — по запаху адреналина, по напряжению мышц, по металлическому звону намерений.

Это присутствие было другим. Мягким. Теплым.

Из тени инжировых кустов вышла фигура.

Женщина.

Та самая. В синем платке, который теперь казался черным. Платье простое, домотканое, грубое, но чистое.

Она не пряталась. Она стояла там все это время, наблюдая, как огромный чужак пьет из ее источника.

В руках у нее не было оружия. Только корзина с мокрым бельем. Она стирала ночью, чтобы не попасть под стрелы днем.

Елена. (Имя еще не названо, но оно уже висело в воздухе).

Виктор медленно поднялся. Вода капала с его рук на камни. Дзинь… дзинь…

Он был огромен по сравнению с ней. Чудовище в грязном, рваном гамбезоне, с лицом убийцы.

Она должна была закричать. Убежать. Упасть на колени и молить о пощаде.

Она не шелохнулась.

Ее глаза, большие, темные, как лесной мед, смотрели на него без страха. С любопытством. С узнаванием.

— Ты пришел, — сказала она. Не по-английски. Не по-французски. На смеси арамейского и греческого, диалекте местных христиан.

Виктор не знал этого языка. Но он понял. Смысл слов проник в мозг минуя лингвистические центры.

— Вода, — хрипло сказал он на латыни. Универсальный язык меча и креста.

Она кивнула.

— Вода для всех. Бог дал ее земле, а не королям.

Она сделала шаг вперед. В лунном свете ее лицо стало видно отчетливее. Смуглая кожа, тонкий нос с горбинкой, губы, сжатые не в гримасе ужаса, а в линии спокойной решимости.

От нее пахло тем самым чабрецом и мылом. Этот запах ударил Виктора сильнее, чем удар булавой. Это был запах дома, которого у него никогда не было. Запах покоя.

— Ты ранен? — она указала на его плечо, где висела грязная повязка.

Виктор машинально коснулся бинта. Сорвал его. Под тряпкой была чистая кожа.

Она посмотрела на исчезнувшую рану. Глаза ее чуть расширились, но она не перекрестилась.

— Азраил, — прошептала она. Ангел Смерти.

— Виктор, — поправил он.

— Виктор… — она попробовала имя на вкус. Оно звучало грубо в ее устах, как хруст камня. — Победитель. Кого ты победил, Виктор?

— Никого. Я еще жив. Значит, проигрываю медленнее других.

Она поставила корзину на камень. Подошла ближе. Взяла кусок лепешки, лежавший поверх белья. Протянула ему.

— Ешь. Ты голоден. Я вижу, как зверь внутри тебя смотрит на мои руки.

Виктор взял хлеб. Теплый. Свежий.

Он разломил его пополам. Половину сунул в рот, половину спрятал в карман.

— Для друга? — спросила она.

— Для крысы.

Уголок ее рта дрогнул. Улыбка? Нет, тень улыбки.

— Приводи свою крысу. Воды хватит на двоих.

Она вернулась к корзине. Начала развешивать белье на ветвях инжира. Спокойно, буднично, словно рядом не стоял вражеский солдат, способный сломать ее одной рукой.

Это спокойствие обезоруживало. Виктор не знал, что делать. Убивать? Некого. Защищаться? Не от кого.

Стоять и смотреть?

Он стоял и смотрел. Смотрел на ее руки — грубые, красные от холодной воды, с короткими ногтями. Руки труженицы. Руки, которые создают чистоту посреди грязи.

Зверь внутри затих. Свернулся клубком и закрыл глаза. Ему было хорошо. Просто от того, что она была рядом.

Странная магия. Сильнее рун. Сильнее крови.

— Мне нужно набрать бурдюки, — сказал он, нарушая тишину.

— Набирай.

Она не обернулась.

Виктор достал мешок. Начал наполнять емкости. Звук льющейся воды смешивался со звуком капель, падающих с мокрого белья.

Наполнив все, он завязал горловину мешка. Тяжесть. Привычная, приятная тяжесть.

Нужно уходить. Скоро рассвет. Патрули усилятся.

Он закинул мешок на плечо.

Посмотрел на ее спину.

— Я приду снова.

Это не был вопрос. Это было обещание. Угроза? Нет. Констатация факта.

Она обернулась. Посмотрела ему в глаза. Прямо в голубую бездну.

— Приходи. Если смерть не заберет тебя раньше.

— Она пыталась. У нее сломались зубы.

Виктор развернулся и шагнул в темноту, прочь от источника, прочь от запаха чабреца.

Обратный путь был быстрым. Он почти бежал, не чувствуя веса воды.

Жан ждал его у куста, трясясь от холода и страха.

— Ты долго! Я слышал шорохи… Думал, волки.

— Нет здесь волков. Только шакалы.

Виктор бросил ему половину лепешки.

— Ешь.

Жан схватил хлеб.

— Откуда? Ты ограбил кого-то?

— Подарок.

— От кого? От духа?

— От женщины.

Они спускались в долину, в удушливый мрак «Ничьей земли».

Жан жевал на ходу, давясь крошками.

— Она настоящая? Или ведьма?

— Настоящая. Слишком настоящая для этого места.

Лагерь встретил их запахом гари. Но теперь этот запах не казался таким всеобъемлющим. В памяти ноздрей застрял аромат тимьяна. Якорь. Точка отсчета.

Они пробрались через завалы к своей стоянке.

Бертран спал, сидя у потухшего костра, положив руку на меч. Сержант открыл один глаз, когда Виктор сбросил мешок с водой.

— Добыл? — хриплый голос.

— Добыл.

— Чистая?

— Слеза младенца.

Бертран кивнул, закрыл глаз.

— Живи пока, Бессмертный.

Виктор сел у стены. Вытянул ноги. Новые сапоги жали, но это было терпимо.

Он достал из кармана финик, который не доел днем. Покрутил в пальцах.

Елена.

Теперь у мира появилось имя. И у войны появился смысл. Не просто выжить. А вернуться туда, к источнику. Чтобы еще раз увидеть, как она развешивает белье, не боясь чудовища.

Звезды над головой начали бледнеть. Восток серел. Приближался новый день. День лопат, стрел и грязи.

Но теперь у Виктора была тайна. И эта тайна грела лучше, чем вино.

Он закрыл глаза и впервые за долгое время увидел сон без огня. Сон, в котором была просто вода. И тишина.

Дни в лагере под Акрой слились в одну бесконечную, мутную полосу, похожую на бред лихорадочного больного. Время потеряло счет. Рассветы приносили жару, закаты — холод и страх, а ночи были наполнены стонами и шорохами. Солнце, белый палач, всходило на эшафот неба каждое утро, чтобы медленно сдирать кожу с тысяч людей, копошащихся внизу, в грязи и собственных нечистотах.

Эпидемия, дремавшая в начале осады, теперь подняла голову. «Лагерная болезнь». Она не щадила ни рыцарей в шелках, ни пехоту в дерюге. Люди угасали за пару дней. Сначала живот скручивало узлом, потом начиналась рвота черной желчью, а следом приходила кровавая диарея, вымывающая жизнь капля за каплей. Человек высыхал, превращаясь в обтянутый пергаментом скелет, и умирал, лежа в луже собственной грязи.

Виктор шел сквозь ряды лазарета. Ему нужно было пройти здесь, чтобы сократить путь к интендантским складам. Воздух в шатре стоял плотный, сладковатый от запаха гангрены и кислого вина. Мухи — жирные, ленивые, с изумрудными брюшками — покрывали лица больных живой, шевелящейся маской. Санитары, с замотанными тряпками лицами, ходили между рядами, собирая урожай смерти. Тех, кто перестал дышать, стаскивали крючьями на волокуши.

Отец Томас был здесь. Священник сидел на табурете у изголовья умирающего юноши. Ряса Томаса, когда-то черная, стала серой от пыли и засаленной от жира. Он держал в дрожащих руках чашу с водой, пытаясь напоить парня, но вода текла мимо рта, на грязную рубаху.

— Пей, сын мой… — бормотал Томас. В его голосе не было веры, только механическая привычка. — Пей, и Господь облегчит страдания.

Парень не пил. Его глаза смотрели в потолок шатра, видя там что-то страшное. Губы шевелились беззвучно.

Виктор остановился на секунду. Тень от его фигуры упала на койку.

Священник поднял голову. Взгляд мутный, пьяный, но узнающий.

— А, это ты… — Томас криво усмехнулся. — Пришел посмотреть на жатву? Сегодня урожай богатый. Двадцать душ до полудня. Сатана пирует.

Виктор не ответил. Он смотрел на руки священника. На запястье, там, где рукав рясы задрался, виднелись темные пятна. Язвы.

Цинга. Или что-то хуже.

Священник перехватил взгляд, поспешно одернул рукав.

— Не смотри так, зверь. Мы все здесь гнием. Просто некоторые изнутри, а некоторые снаружи. Ты вот… ты не гниешь. Почему?

Вопрос повис в спертом воздухе.

Виктор шагнул дальше. Ему нечего сказать мертвецу, который еще ходит. Его цель была другой.

Еда.

Рацион урезали вдвое. Обозы из Европы задерживались, караваны из Яффы перехватывали летучие отряды Саладина. Солдаты ели плесневелые сухари и варили похлебку из кожи старых седел. Голод стал постоянным спутником, злым псом, грызущим внутренности.

Но зверь внутри требовал мяса. Регенерация — дорогое удовольствие. Она жрала ресурсы тела быстрее, чем топка жрет уголь.

Виктор подошел к полевой кухне. Огромные котлы, покрытые сажей, стояли пустыми. Повар, толстый фламандец с красным лицом, рубил топором кость какой-то павшей клячи. Осколки летели во все стороны.

— Чего надо? — буркнул он, не прекращая работы. — Обед через час. И не надейся на добавку, оглобля.

Виктор молча положил на разделочный стол монету. Золотой динар. Трофей с того самого нубийца, убитого лопатой. Золото блеснуло на грязном дереве, как маленькое солнце.

Топор замер. Глаза повара сузились, превратившись в щелочки. Он огляделся по сторонам. Никого.

— Откуда?

— Не твое дело.

— Что хочешь?

— Мяса. Не эту падаль. Нормального. И хлеба. Чистого.

Повар хмыкнул, накрыл монету ладонью. Ловким движением смахнул ее в карман передника.

— Подожди.

Он нырнул в палатку с припасами. Вернулся через минуту, держа сверток, завернутый в промасленную тряпку.

— Вяленая говядина. Из запасов герцога Бургундского. И полкаравая белого. Если кто спросит — ты это не у меня брал. Я тебя не видел.

Виктор взял сверток. Тяжелый. Пахнет солью и пряностями. Настоящая еда.

Он спрятал добычу за пазуху гамбезона. Кивнул повару.

Сделка завершена.

Вечер пришел как избавление. Жара спала, уступив место душным сумеркам. Лагерь затихал, готовясь к очередной ночи кошмаров.

Виктор сидел у своей стены, делая вид, что чинит ремень щита. Жан «Крыса» спал рядом, дергаясь во сне. Парень отощал еще сильнее, кожа да кости. Он кашлял во сне, сухим, лающим кашлем. Пыль легких.

Виктор посмотрел на сверток за пазухой.

Половина мяса — Жану. Когда проснется. Пусть поест. Ему нужны силы, чтобы таскать корзины.

Остальное — с собой.

Путь к руинам стал привычным. Виктор знал каждый камень, каждую воронку на «Ничьей земле». Он двигался в темноте уверенно, как хищник в своем лесу. Патрули сарацин, снайперы, шакалы — все это были переменные уравнения, которые его мозг решал автоматически, выстраивая безопасный маршрут.

Сегодня луна была полной. Огромный желтый диск висел над холмами, заливая пустошь призрачным светом. Тени были резкими, черными.

Он добрался до оврага. Поднялся по склону.

Запах тимьяна встретил его на границе руин. Невидимая черта, отделяющая ад от чистилища.

Виктор замедлил шаг. Сердце, обычно работающее как насос, ровно и мощно, вдруг сбилось с ритма. Пропустило удар.

Зачем он идет сюда?

Вода? Да, нужна вода.

Но бурдюки на поясе были лишь предлогом.

Он вошел под своды разрушенной арки.

Тишина. Только журчание источника и стрекот цикад.

Ее не было у воды.

Виктор замер. Тревога, холодная и острая, кольнула под ребрами. Неужели ушла? Или… нашли?

Он огляделся. Корзина с бельем стояла на прежнем месте, у камня. Значит, здесь.

Он шагнул вглубь развалин, туда, где уцелела часть стены старого дома.

Она сидела на земле, прислонившись спиной к кладке. Ноги подобраны, голова опущена на колени. Спит?

Виктор подошел ближе. Тень упала на нее.

Она вскинула голову. Быстро, резко. В руке блеснул нож — маленький, кухонный, для чистки овощей.

Увидев его, она выдохнула. Нож опустился.

— Ты ходишь тихо для такого великана, — голос был хриплым, усталым.

Виктор присел на корточки напротив. Соблюдая дистанцию. Три шага. Граница безопасности.

— Я принес, — он достал сверток из-за пазухи.

Развернул тряпку.

Мясо. Темное, волокнистое, пахнущее солью. И хлеб. Белый, мягкий хлеб, который в лагере видели только на столе у короля.

Глаза Елены расширились. Она смотрела на еду не с жадностью, а с недоверием.

— Это… для кого?

— Для тебя.

Она покачала головой.

— У меня есть лепешки. И сыр. Солдатам нужнее.

— Солдаты мертвы. Или скоро умрут. Ешь.

Он положил еду на плоский камень между ними. Как подношение.

Она смотрела на него. В лунном свете ее лицо казалось высеченным из мрамора. Темные круги под глазами, запавшие щеки. Война брала свое и с нее.

Она протянула руку. Взяла кусок хлеба. Отломила маленький кусочек. Положила в рот.

Закрыла глаза.

Видно было, как расслабляются мышцы лица. Вкус нормальной еды. Забытый вкус мира.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Ты… ты крадешь это?

— Меняю. Золото на жизнь.

Она ела медленно, с достоинством. Не хватала куски, не глотала не жуя, как делали голодные в лагере.

Виктор смотрел на нее. Просто смотрел. Его взгляд, обычно сканирующий угрозы, теперь был прикован к движению ее рук. Тонкие запястья. Длинные пальцы с коротко остриженными ногтями. На среднем пальце — мозоль от иглы или веревки.

Живые руки. Теплые.

Она заметила его взгляд. Перестала жевать.

— Почему ты смотришь?

Вопрос был прямым. Без кокетства.

— Я запоминаю, — ответил Виктор.

— Что?

— Жизнь. Там, внизу, — он кивнул в сторону лагеря, — только смерть. Гниль. А ты живая.

Она отложила хлеб. Вытерла руки о подол платья.

Посмотрела на его левую руку. Ту, что лежала на колене.

Костяшки были сбиты в кровь — последствия вчерашней драки в траншее. Корка грязи смешалась с сукровицей. Ноготь на указательном пальце почернел от удара молотком.

— Дай руку, — сказала она.

Виктор не шелохнулся.

— Она грязная.

— Я прачка. Грязь — моя работа. Дай.

Он протянул руку. Медленно, осторожно, словно боясь раздавить ее ладонь.

Ее пальцы коснулись его кожи. Прохладные. Сухие.

Контраст был шокирующим. Его рука — лапа медведя, покрытая шрамами, жесткая, как кора дуба. Ее рука — веточка ивы.

Она взяла влажную тряпку из корзины. Смочила ее в источнике.

Начала вытирать его кисть.

Осторожно, палец за пальцем. Смывая глину, кровь, сажу.

Вода была холодной, но от ее прикосновений шло тепло.

Виктор замер. Статика вернулась, но теперь она была другой. Не напряжение перед прыжком, а покой. Абсолютный покой.

Он чувствовал каждую шероховатость ткани. Каждое движение ее пальцев.

Боль в сбитых костяшках ушла. Осталось только ощущение чужого присутствия. Присутствия, которое не хотело убить.

— У тебя много шрамов, — сказала она, проводя пальцем по старому рубцу на тыльной стороне ладони. — Этот старый. От огня?

— От меча. Горячего.

— А этот? — она коснулась белой полосы на запястье.

— Кандалы.

— Ты был рабом?

— Я всегда раб. Войны.

Она подняла глаза. Встретилась с ним взглядом.

В ее глазах не было страха. Того страха, который он видел у Жана, у Бертрана, у врагов. Страха перед чудовищем.

Она видела не зверя. Она видела человека, запертого в клетке из мышц и костей.

— Нет, — твердо сказала она. — Раб не приносит хлеб. Раб берет, что дают. Ты выбираешь.

Она закончила обтирать руку. Достала из кармана маленький глиняный горшочек. Открыла. Запахло резко, травами и жиром.

Зачерпнула пальцем мазь. Нанесла на сбитые костяшки.

Щипало. Сильно. Но Виктор даже не моргнул.

— Это арника и зверобой, — пояснила она. — Вытянет воспаление. Заживет быстрее.

— На мне все заживает быстро.

— Знаю. Я видела плечо. Но душе тоже нужно лечение. Забота лечит душу, Виктор.

Она произнесла его имя. Не как кличку, не как проклятие. Мягко.

Виктор.

Он почувствовал странное в груди. Не сердцебиение. Тепло. Словно внутри разжался ледяной кулак, который он носил там годами.

Он хотел что-то сказать. Сказать, что у него нет души. Что он — инструмент, оружие, голем.

Но слова застряли в горле.

Потому что в этот момент, сидя в руинах под луной, держа за руку женщину, пахнущую чабрецом, он чувствовал себя живым.

Более живым, чем в бою.

Шорох.

Резкий звук осыпающегося камня где-то выше по склону.

Идиллия рассыпалась в прах.

Виктор выдернул руку. Мгновенная трансформация. Человек исчез, вернулся зверь. Мышцы напряглись, глаза вспыхнули холодным голубым огнем в темноте.

Он вскочил, закрывая собой Елену. Фальшион уже был в руке — никто не заметил, как он его достал.

— Тихо, — выдохнул он.

Она осталась сидеть. Не закричала. Только подобрала ноги под себя, сжавшись в комок.

Виктор сканировал темноту.

Там, на гребне стены. Движение. Тень.

Человек? Зверь?

Шакал.

Просто шакал, привлеченный запахом мяса.

Животное сверкнуло зелеными глазами и исчезло за камнями.

Виктор медленно опустил меч. Выдохнул.

Но момент был упущен. Реальность вернулась. Война была здесь, за порогом этого хрупкого убежища.

— Мне пора, — сказал он, не оборачиваясь. Голос снова стал глухим, металлическим.

— Ты вернешься? — спросил она.

— Да.

Он подошел к источнику. Наполнил бурдюки. Быстро, по-деловому.

Когда он уходил, она все еще сидела у стены, прижимая к груди остатки хлеба.

— Будь осторожен, Виктор, — донеслось ему в спину.

Он не ответил. Осторожность — для тех, кому есть что терять.

Хотя… теперь ему было что терять.

Он посмотрел на свою левую руку. Костяшки блестели от мази. Запах трав перебивал вонь гари.

Он сжал кулак.

Теперь эта рука могла не только убивать. Она помнила прикосновение.

Путь назад был быстрым.

Жан ждал его в условленном месте, трясясь от холода.

— Ты долго, — простучал зубами парень. — Я думал, тебя схватили.

— Держи, — Виктор бросил ему кусок мяса.

Жан поймал еду на лету. Впился зубами в вяленую говядину, как настоящий грызун.

— Мясо! Господи, настоящее мясо! Виктор, ты святой! Ты украл это у ангелов?

— У повара.

Они шли через «Ничью землю». Лагерь впереди светился огнями, дышал дымом.

Виктор чувствовал себя странно. Двойственно.

Одна часть его — солдат — сканировала местность, искала угрозы, планировала завтрашний бой.

Другая часть — та, что осталась в руинах, — все еще чувствовала прохладу воды и тепло женских пальцев.

Этот диссонанс был опасен. Он делал его уязвимым.

Но он не хотел от него избавляться.

Вернувшись на стоянку, Виктор лег на землю. Подложил под голову мешок.

Жан, сытый и довольный, уже храпел рядом.

Виктор поднес руку к лицу. Вдохнул запах мази.

Арника и зверобой.

Запах надежды.

Завтра Бертран погонит их расчищать завалы у Проклятой Башни. Там будет ад. Камнеметы, стрелы, греческий огонь.

Но сегодня ночью у него была тайна.

И эта тайна делала его сильнее любой брони.

Над Акрой взошла утренняя звезда. Венера.

Виктор смотрел на нее, пока веки не стали тяжелыми.

Зверь спал. Человек бодрствовал.

И человек улыбался. Едва заметно, уголками губ, в темноте, где никто не мог этого увидеть.

Рассвет над лагерем крестоносцев всегда наступал одинаково — с запахом мочи и криком муэдзина, доносящимся со стен Акры. Этот звук, тягучий и чужой, ввинчивался в уши, напоминая, что ты на вражеской земле. В ответ начинали бить колокола походных церквей, но их звон был жидким, дребезжащим, словно сама медь устала от войны.

Виктор открыл глаза за секунду до общего подъема. Обычно пробуждение было резким, как прыжок из ледяной воды. Сегодня оно было другим. Плавным. Медленным.

Первое, что он почувствовал — не привычную ломоту в суставах и не голод, а запах. Слабый, почти исчезнувший, но все еще различимый аромат на левой руке. Тимьян и зверобой.

Он поднес ладонь к лицу. Костяшки, смазанные ночью мазью, зажили. Краснота спала, короста подсохла и отваливалась чешуйками. Но главное — кожа помнила прикосновение прохладных пальцев.

— Подъем, крысы! — голос сержанта Бертрана прозвучал над ухом как удар хлыста. — Солнце встало, война ждет! Кто не встанет на счет «три» — останется лежать вечно!

Лагерь зашевелился. Кряхтение, кашель, матерная брань. Люди выползали из-под рваных одеял, похожие на личинок, потревоженных в гнилом пне.

Жан вскочил, протирая закисшие глаза. Он выглядел бодрее, чем обычно. Ночное мясо и вода сделали свое дело.

— Снилось… — прошептал он, натягивая сапоги. — Снилось, что я в таверне в Руане. И там жареный гусь. Целиком.

Виктор молча поднялся. Стряхнул пыль с гамбезона. Проверил фальшион. Привычные движения, доведенные до автоматизма. Но в них исчезла резкость. Машина войны получила смазку.

Путь к траншеям лежал через сектор фламандцев. Здесь всегда было грязно и шумно. Фламандцы, здоровые мужики с красными лицами, славились своим буйным нравом и любовью к поножовщине.

У полевой кухни собралась толпа. Очередь за пайкой — жидкой кашей на воде.

В центре толчеи назревал конфликт.

Трое фламандцев зажали в кольцо маленького, щуплого солдатика — видимо, из новобранцев. Парень прижимал к груди миску с кашей, глядя на амбалов с ужасом.

— Делись, щегол, — прорычал один из громил, тыча пальцем в грудь парня. — Тебе много. Лопнешь. А нам силы нужны, мы рыцари, не то что ты, навозный жук.

Парень мотал головой, не смея ответить.

— Это моя пайка… Я два дня не ел…

— Теперь наша.

Громила выбил миску из рук солдата. Каша шлепнулась в грязь. Смех. Жестокий, лающий смех сытых хищников над слабой жертвой.

Фламандец замахнулся для удара — просто так, ради развлечения, чтобы добавить унижения.

Обычно Виктор прошел бы мимо. Это закон джунглей. Слабый умирает или подчиняется. Вмешиваться в чужие разборки — тратить энергию, наживать врагов. Зверь внутри был прагматичен: не твоя стая — не твои проблемы.

Но сегодня запах тимьяна на руке изменил настройки.

Искра. Та самая, о которой говорила Елена. «Забота лечит душу».

Виктор остановился.

— Жан, держи, — он сунул «Крысе» свой шлем.

Он шагнул в круг. Тень от его фигуры накрыла фламандцев.

Громила с опущенным кулаком обернулся. Увидел гиганта в грязном, рваном гамбезоне, с лицом, похожим на скалу.

— Чего надо, урод? Иди своей дорогой.

— Подними, — голос Виктора был тихим. Глухим. Как треск льда на озере.

— Что?

— Подними миску. И отдай ему свою.

Толпа затихла. Зеваки, ждавшие драки, почуяли кровь.

Фламандец побагровел. Его рука потянулась к ножу на поясе.

— Ты бессмертный, что ли? Или просто дурак? Я тебя сейчас на ремни порежу!

Он рванулся вперед, выбрасывая руку с ножом. Удар, рассчитанный на то, чтобы вспороть живот.

Виктор не стал уклоняться. Он сделал шаг навстречу. Вплотную.

Его левая рука — та самая, которую мыла Елена — перехватила запястье врага. Мягко. Без хруста костей. Просто остановила движение, как стена останавливает ветер.

Правая рука легла фламандцу на шею.

Не ударила. Не сжала горло, ломая хрящи.

Просто прижала.

Виктор смотрел в глаза громиле. Голубые льдинки против налитых кровью бычьих глаз.

— Вчера я убил троих, — сказал Виктор. Спокойно. Доверительно. — Одного лопатой. Другого удавил. Третьего… не помню. Ты хочешь быть четвертым? Из-за каши?

Фламандец замер. Он почувствовал силу в этой руке. Силу, которая могла оторвать ему голову прямо сейчас, но почему-то не делала этого. Он увидел в глазах Виктора не ярость, а пустоту. Бездну, в которую лучше не заглядывать.

Нож выпал из его пальцев в грязь.

— Нет… — прохрипел он.

Виктор отпустил его. Чуть подтолкнул в спину.

— Отдай ему пайку.

Фламандец, трясущимися руками, протянул свою миску перепуганному новобранцу. Тот схватил еду и юркнул в толпу, даже не сказав спасибо.

Виктор не ждал благодарности.

Он повернулся и пошел дальше. Толпа расступалась перед ним молча. Фламандцы смотрели ему вслед со смесью ненависти и страха, но никто не двинулся с места.

— Ты с ума сошел, — зашептал Жан, догоняя его. — Они же тебя запомнят! Ночью прирежут!

— Не прирежут. Они уважают только силу. А милосердие силы пугает их больше, чем жестокость.

— Милосердие? — Жан поперхнулся. — Ты назвал это милосердием? Ты чуть штаны ему не заставил наложить!

— Я не сломал ему руку. Это милосердие.

Они дошли до своего участка. Траншея у Проклятой Башни.

Здесь все было по-старому. Грязь, жара, свист стрел. Работа началась.

Виктор взял лопату. Инструмент лег в руку привычно, но теперь он не казался продолжением тела. Это был просто кусок железа и дерева.

Рядом работал старик-ополченец. У него тряслись руки, он едва ворочал тяжелый грунт. Сержант Бертран уже дважды орал на него, грозясь лишить воды.

Виктор копал свою норму. Быстро, мощно. Земля летела на бруствер черными комьями.

Он закончил свой участок к полудню. Обычно после этого он сидел бы в тени, экономя силы.

Зверь бы так и сделал.

Человек поступил иначе.

Виктор подошел к старику. Молча оттеснил его плечом.

— Иди, — буркнул он. — Отдохни.

— Сынок… да я… сержант увидит…

— Я копаю за двоих. Иди.

Старик посмотрел на него влажными глазами. В них было недоверие. В этом аду никто никому не помогал просто так.

— Храни тебя Господь, — прошептал он и пополз в тень.

Виктор продолжил копать. Лишняя нагрузка. Лишний пот. Зачем?

Он не знал. Просто чувствовал, что так надо. Что-то изменилось в механике мира. Вчера он был частью мясорубки. Сегодня он стал… смазкой? Или тормозом?

Елена. Ее имя пульсировало в голове в такт ударам сердца. Она верила, что он не зверь. И он, кажется, начал верить ей.

— Виктор! — оклик сверху.

На краю траншеи стоял отец Томас. Священник держался за деревянную подпорку, глядя вниз. Солнце создавало вокруг его головы нимб, но лицо было в тени.

— Поднимись. Дело есть.

Виктор воткнул лопату в дно траншеи. Вытер руки о штаны. Подтянулся, выбрался наверх.

Томас отвел его в сторону, за груду камней.

— Ты сегодня учудил у кухни, — сказал священник, глядя на Виктора прищуренным взглядом. — Фламандцы жаловались. Говорят, ты колдун. Загипнотизировал их парня.

— Я просто был убедителен.

— Убедителен… — Томас хмыкнул. Он достал из рясы яблоко. Сморщенное, зеленое, кислое даже на вид. — Держи.

Виктор взял яблоко.

— За что?

— За то, что не убил. Я видел тебя в деле, Виктор. Ты машина смерти. А сегодня ты остановился. Почему?

Виктор посмотрел на яблоко. Потом на священника.

— Может, я устал убивать, падре.

— Или нашел причину жить? — Томас попал в точку. Его глаза, обычно мутные от вина, сейчас были ясными. — Я видел, как ты уходил ночью. И как вернулся. От тебя пахнет не кровью. От тебя пахнет женщиной. И миром.

Виктор напрягся. Рука дернулась к ножу.

Томас поднял ладони.

— Спокойно. Я не донесу. Грех любви лучше греха убийства. Просто… будь осторожен. Акра ревнива. Она не любит, когда у ее солдат появляется кто-то еще, кроме нее.

Он перекрестил Виктора.

— Ешь яблоко. Витамины. Тебе понадобятся силы. Говорят, Ричард планирует большой штурм. И мы будем в первом ряду.

Священник ушел, шаркая сандалиями по камням.

Виктор остался стоять. Он поднес яблоко к лицу. Запахло кислым, свежим соком.

Он укусил. Скулы свело от кислоты, но это было приятно. Живой вкус.

Он вернулся в траншею.

Жан смотрел на него вопросительно.

— Что хотел святоша? Исповедовать?

— Угостить.

Виктор разломил остатки яблока. Протянул половину старику, за которого копал.

— Ешь, дед. Зубы еще есть?

Старик закивал, хватая угощение грязными пальцами.

День тянулся медленно. Жара, мухи, крики сержантов.

Но теперь это не давило так сильно. У Виктора была броня. Невидимая, но прочная.

Каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел грот. Источник. И синий платок.

Он не был больше одиноким камнем в поле. Он был частью чего-то.

Пусть это «что-то» было хрупким, как крыло бабочки в урагане, но оно было.

Вечером, когда солнце начало красить стены Акры в цвет запекшейся крови, Бертран собрал отряд.

— Новость, герои, — сержант сплюнул. — Завтра нас снимают с земляных работ.

Радостный гул прошел по рядам.

— Не радуйтесь, идиоты. Нас приписывают к штурмовым лестницам. Послезавтра идем на стены. Мясо нужно там, наверху.

Тишина. Тяжелая, гробовая тишина.

Штурм. Это приговор. Саперы умирают от стрел и болезней. Штурмовики умирают от кипящей смолы, камней и мечей. Первые ряды на лестницах не живут дольше пяти минут.

Жан побледнел. Посмотрел на Виктора.

— Мы умрем?

Виктор положил руку ему на плечо. Тяжелую, надежную руку.

— Не завтра. Завтра еще есть день.

— А что мы будем делать завтра?

Виктор посмотрел на восток, туда, где за холмами прятались руины деревни.

— Завтра мы будем жить. И готовиться.

Он сжал кулак. Руны под кожей отозвались слабым теплом.

Путь Зверя менял направление. Теперь это был Путь Защитника.

И если Акра захочет забрать его жизнь или жизнь тех, кто ему дорог, ей придется подавиться.

Честь — это единственное, что остается, когда умирает надежда.

Но у Виктора надежда только родилась. И он собирался защищать ее с яростью берсерка.

— Отбой! — скомандовал Бертран.

Лагерь погружался в сон.

Виктор лег на спину, глядя в звездное небо.

Где-то там Елена тоже смотрела на эти звезды.

«Я приду», — пообещал он мысленно.

И звезды, кажется, подмигнули ему в ответ.

Глава 7Елена

Закат окрасил небо над Акрой в цвета гниющего мяса — багровый, переходящий в фиолетовый. Солнце, уставшее выжигать землю, сползало за горизонт, оставляя после себя душный, липкий сумрак. Тени от осадных башен удлинились, превратившись в черные дороги, ведущие в никуда. Лагерь крестоносцев затихал, но не успокаивался. Дневной гул сменялся ночным шепотом, полным боли, молитв и проклятий.

Зверь внутри требовал движения. Статика лагеря душила. Запах нечистот, смешанный с ароматом варева из прогорклого зерна, вызывал тошноту даже у того, кто мог переварить гвозди. Нужен был воздух. Нужна была тишина. И нужно было выполнить обещание, данное не словами, а взглядом.

Сборы заняли секунды. Лишнего с собой не бралось. Фальшион в ножнах — продолжение бедра. Нож в сапоге — продолжение икры. Мешок из грубой ткани, пустой, но жаждущий наполниться.

Жан «Крыса» спал у потухшего костра, свернувшись в клубок, как больной щенок. Дыхание парня было свистящим, неровным — пыль траншей оседала в легких цементом. Будить не стоило. Пусть набирается сил перед завтрашним адом.

Тень скользнула прочь от света костров.

Маршрут был проложен еще вчера. Через сектор заболевших, где часовые боялись дышать и смотрели только себе под ноги, опасаясь наступить в чумную лужу. Мимо выгребных ям, где вонь стояла стеной, отпугивая даже патрули. Дальше — старый подкоп, выход на поверхность, и вот она — «Ничья земля».

Пустошь встретила прохладой. Ветер здесь гулял свободнее, не цепляясь за частокол копий и шатров. Земля под ногами пружинила — слой пепла и песка скрывал каменистую породу.

Цель была не только в воде. Нельзя приходить с пустыми руками. Зверь знает закон: хочешь, чтобы тебя приняли — принеси добычу. Обмен. Кровь на воду. Мясо на заботу.

Вчера, возвращаясь, глаз заметил норы в склоне оврага. Следы помета. Клочки шерсти на колючках терновника. Зайцы. Тощие, жилистые пустынные зайцы, привыкшие выживать там, где дохнут люди.

Петля из струны, поставленная на тропе к водопою, должна была сработать.

Овраг утопал в темноте. Спуск по осыпающемуся склону был бесшумным. Камни не стучали — сапоги находили опору раньше, чем переносился вес.

Вот и место. Куст сухой колючки.

Струна натянута. В петле билось что-то теплое, живое.

Заяц. Крупный, песочного цвета, с длинными ушами, прижатыми к спине. Зверек запутался задней лапой, метался, пытаясь перегрызть неумолимую сталь.

При приближении тени заяц замер. Глаза-бусины сверкнули ужасом в лунном свете. Сердце колотилось так, что видно было, как дрожат ребра.

Рука накрыла зверька. Тепло. Жизнь.

Рывок. Хруст шейных позвонков. Быстрый, милосердный. Дрожь прекратилась. Тельце обмякло.

Добыча.

Не трофей, не еда для себя — дар.

Тушка отправилась в мешок. Тяжесть на плече была приятной. Правильной.

Путь продолжился. Вверх, к холмам.

Чем дальше от лагеря, тем чище становился воздух. Вонь гниющих трупов и дыма отступала, сменяясь запахами сухой травы, нагретого камня и пыли. А потом появился он.

Тимьян.

Горьковатый, пряный аромат ударил в ноздри, как удар гонга. Граница миров. За этой чертой заканчивалась война и начиналось что-то другое. Место, где время текло иначе.

Руины деревни выплыли из темноты серебряными скелетами. Остатки стен, арка без свода, груды камней, поросшие мхом.

Тишина здесь была звенящей. Только цикады пилили ночь своими смычками, да где-то ухнула сова.

Источник журчал. Звук воды — самый громкий звук в этом месте.

Вход под арку.

Глаза привыкли к темноте. Зрачки расширились, улавливая каждый фотон света. Режим ночного видения зверя.

Фигура у воды.

Она была там. Как и вчера. Как и всегда.

Синий платок казался черным. Платье темное, сливающееся с тенью инжирового дерева. Она не стирала. Сидела на плоском камне у чаши источника, перебирая пучки трав.

Шаг. Еще шаг.

Хрустнула ветка под сапогом. Специально. Предупреждение. Нельзя подкрадываться к тому, кто не ждет нападения.

Голова в платке поднялась. Резко, но без паники. В руке блеснуло лезвие маленького ножа — рефлекс выживания. Увидев знакомый силуэт, нож опустился.

— Пришел, — не вопрос. Утверждение. Голос тихий, с хрипотцой, похожий на шорох сухих листьев.

Виктор вышел на свет луны. Остановился в трех шагах. Дистанция уважения. Дистанция безопасности.

Молча снял с плеча мешок. Достал добычу.

Теплый еще заяц лег на камень рядом с ее пучками трав.

Глаза Елены расширились. Взгляд скользнул с тушки на лицо гостя, потом на его руки.

— Мясо, — выдохнула она. — Свежее.

— Для супа. Или огня.

Слова падали тяжело, как камни в колодец. Язык все еще поворачивался с трудом, привыкший к командам и ругани, а не к беседе.

Она отложила травы. Коснулась мягкой шерсти.

— Ты охотился. Ради меня?

— Ради обмена.

Жест в сторону источника.

— Вода.

Она чуть улыбнулась. Уголки глаз собрались в лучики морщинок. Улыбка не коснулась губ, только взгляда.

— Вода бесплатна, Азраил. Но за мясо спасибо. Это… щедро.

Она встала. Движения плавные, несмотря на усталость. Взяла зайца за задние лапы. Осмотрела.

— Шея сломана. Чисто. Не мучился. Ты умеешь убивать без боли.

— Боль портит мясо. Горчит.

— И душу портит, — добавила она тихо.

Она убрала добычу в тень, накрыв лопухом. Потом повернулась к нему. В руках оказался пучок травы.

— Вчера плечо было перевязано. Грязной тряпкой. Сегодня повязки нет.

Взгляд уперся в правое плечо, где под прорехой гамбезона виднелась кожа.

— Зажило.

— Покажи.

Приказ. Мягкий, но не терпящий возражений. Так мать говорит ребенку. Так лекарь говорит солдату.

Виктор замешкался. Инстинкт требовал скрыть. Защитить уязвимость. Не показывать неестественную скорость регенерации.

Но она уже сделала шаг вперед. Ее рука потянулась к плечу.

Отступать — значит показать страх. А зверь не боится.

Он позволил.

Пальцы коснулись ткани гамбезона. Отодвинули край.

Лунный свет упал на кожу.

Раны не было. Даже шрама не осталось. Только бледное пятно новой, молодой кожи, отличающееся по цвету от загорелой и обветренной плоти вокруг. Гладкое, как у младенца.

Она провела пальцем по этому пятну. Холод подушечки обжег.

Замерла.

Глаза поднялись к его лицу. В них плескалось понимание. И страх? Нет. Благоговение. Смешанное с ужасом, но не тем, что заставляет бежать.

— Вчера там была дыра. Я видела кровь. Много крови. Стрела пробила глубоко.

— У меня плохая память на раны. Тело забывает их быстро.

Она не отдернула руку. Наоборот, ладонь легла на место бывшего ранения, накрывая его полностью. Тепло. Живое тепло проникло сквозь кожу, достигая мышц, костей, самого сердца.

— Это не тело забывает, — прошептала она. — Это Бог не дает тебе умереть. Или Дьявол не хочет тебя забирать.

— Им все равно. Я просто живучий.

Она убрала руку. Вернулась к камню, взяла пучок, который перебирала раньше. Растерла листья в ладонях. Запахло резко, горько. Полынь? Тысячелистник?

— Сядь.

Виктор послушно опустился на плоский камень. Он был выше ее даже сидя.

Она подошла. Нанесла растертую кашицу из трав на то место, где была рана. Зеленый сок окрасил бледную кожу.

— Зачем? — спросил он. — Там нет раны.

— Память о боли остается. Трава вытянет память. И… если кто увидит зелень, подумает, что лечишься. Меньше вопросов.

Мудрость. Простая житейская хитрость. Она понимала. Понимала опасность быть другим.

— Спасибо.

Слово прозвучало глухо. Непривычно.

Она отошла к источнику. Зачерпнула воду глиняной чашей. Принесла ему.

— Пей. Ты сухой, как старый пергамент.

Виктор принял чашу. Глина хранила прохладу земли. Вода была ледяной, сладкой. Он пил медленно, чувствуя, как влага наполняет иссушенные жилы. Каждый глоток — маленькая жизнь.

Она стояла рядом, скрестив руки на груди, наблюдая.

— Ты не из этих земель, — сказала она. — И не франк. Не сакс. Глаза северные. Лед.

— Я ниоткуда.

— У всех есть место, где зарыта пуповина. Где ты родился, Виктор?

— В кургане. Под Йорком.

— Человек не рождается в могиле. Из могилы встают мертвецы.

— Может быть.

Он допил. Протянул чашу обратно.

Их пальцы соприкоснулись. Снова этот разряд. Искра. Не электричество — узнавание. Одиночество встретило одиночество и узнало свое отражение.

— Как тебя зовут? — спросил он, хотя знал имя. Оно висело в воздухе, нашептанное ветром.

— Елена.

— Елена… — он повторил. Звук мягкий, текучий. Не то что «Виктор» — хруст камней. — Красиво.

— Обычное. Здесь многих так зовут. В честь той, что нашла Крест. Или той, из-за которой сгорела Троя.

— Из-за тебя Троя не сгорит.

— Из-за меня уже сгорел мой дом. И моя семья.

Она отвернулась. Подошла к корзине с бельем. Начала складывать высохшие вещи. Движения стали резкими, дергаными. Боль воспоминаний прорвалась сквозь маску спокойствия.

— Они пришли ночью, — сказала она, не глядя на него. — Не крестоносцы. Не сарацины. Просто люди с мечами. Им было все равно, какой Бог. Им нужно было золото и…

Она замолчала. Руки сжали грубую ткань рубахи так, что побелели костяшки.

— Я спряталась в цистерне для воды. Сидела там два дня. Когда вышла — никого не было. Только пепел и мухи.

Виктор смотрел на ее спину. Узкие плечи под темной тканью. Хрупкость, в которой скрыта стальная жила выживания.

Он знал эту историю. Он слышал ее тысячу раз, на разных языках, в разных веках. Менялись декорации, суть оставалась. Слабые платят за амбиции сильных.

— Кто это был?

— Бандиты. Дезертиры. Какая разница? Их лица я не видела. Но запах… запах гари и грязного железа я помню.

Виктор встал. Подошел сзади. Не прикоснулся. Просто встал стеной, закрывающей от ветра и тьмы.

— Здесь опасно. Ты одна.

— У меня ничего нет. Кроме развалин и воды. Что у меня взять?

— Жизнь.

— Жизнь здесь стоит дешевле воды. Ты сам знаешь.

Она повернулась. В глазах стояли слезы, но не пролились. Гордость держала их в узде.

— Зачем ты ходишь сюда, Виктор? За водой? В лагере есть вода, пусть и плохая. За мясом? Ты охотник, ты можешь съесть его сам. Зачем ты кормишь меня?

— Я не знаю.

Честный ответ. Зверь не знал. Зверь действовал по инстинкту. Инстинкт говорил: защищай. Кого? Почему? Логика молчала.

— Может, потому что ты не смотришь на меня как на чудовище.

— А ты чудовище?

— Я убиваю. Много. Легко. И мне не снятся кошмары.

— Кошмары снятся тем, у кого есть совесть. А у тебя есть долг. Это разные вещи.

Она вздохнула. Устало потерла виски.

— Иди. Скоро рассвет. Патрули Саладина любят это время. Увидят тебя здесь — убьют. А меня… со мной сделают хуже.

Виктор сжал кулак. Хруст суставов.

— Не сделают. Пока я жив.

— Ты не можешь быть здесь всегда. Твоя война там, у стен. А моя — здесь, среди камней.

Она взяла зайца, завернула его в тряпку.

— Спасибо за еду. Завтра будет суп. Приходи. Если сможешь.

— Приду.

Он забрал мешок с бурдюками. Наполнил их быстро, механически. Шум воды заглушал мысли.

Уходить не хотелось. Хотелось остаться здесь, в этой тишине, пахнущей чабрецом и полынью. Сесть у стены, положить фальшион на колени и просто смотреть, как она спит. Охранять сон.

Но долг звал. Лагерь ждал. Грязь ждала.

На прощание она дала ему еще кое-что. Небольшой пучок сушеной травы, перевязанный ниткой.

— Зашей в воротник, — сказала она. — Это рута. Отгоняет вшей и дурные сны. И… запах. Чтобы ты помнил, что есть не только гниль.

Виктор взял пучок. Поднес к лицу. Горько-пряный аромат.

— Я запомню.

Он шагнул в темноту.

Спуск в долину был быстрым. Зверь, получивший подпитку, был полон сил. Ноги несли сами.

В голове крутилась мысль. Она назвала его Азраил. Ангел Смерти.

Но Азраил забирает души. А он… он хотел сохранить одну.

Всего одну душу в этом океане смерти.

Это была эгоистичная цель. Но впервые за долгое время это была его собственная цель, а не приказ короля.

Лагерь встретил привычным смрадом. Но теперь, с пучком руты в руке, этот запах казался не таким всепроникающим. У Виктора был щит. Маленький, травяной щит от безумия.

Он проскользнул мимо спящих часовых. Вернулся к своему месту.

Жан спал, раскинув руки.

Виктор сел, прислонившись к холодному камню развалин. Достал нож. Аккуратно подпорол шов на воротнике гамбезона. Вложил туда траву. Зашил.

Теперь при каждом движении, при каждом повороте головы он будет чувствовать этот запах.

Запах Елены.

Взгляд упал на руки. След от зеленой кашицы на плече впитался, оставив едва заметное пятно.

Память о боли. Она сказала, что трава вытянет ее.

Но Виктор не хотел забывать. Боль напоминала, что он еще жив. А отсутствие боли рядом с ней напоминало, что жизнь может быть другой.

Рассвет начал красить восток в серый цвет. Звезды гасли.

Виктор закрыл глаза на минуту.

Картинка перед внутренним взором: темные глаза, смуглые руки, синий платок.

«Приходи, если сможешь».

Он сможет. Он разнесет эти стены по камню, он перегрызет глотки всем мамлюкам Востока, но он придет.

Потому что теперь у него был не только Путь. У него был Пункт Назначения.

И имя этому пункту было Елена.

Сутки в лагере под Акрой тянулись как жилы из открытой раны — медленно, болезненно, с бесконечным скрежетом. Ожидание штурма выматывало сильнее самой войны. Солдаты точили клинки, молились, пили прокисшее вино и снова точили, стирая сталь до толщины бритвы. Воздух сгустился от страха и пота. Каждый знал: скоро лестницы ударятся о стены, и тогда начнется настоящая жатва.

Виктор ждал ночи. День прошел в тумане — копание, таскание мешков, бессмысленные построения под палящим солнцем. Тело работало на рефлексах, выполняя команды сержанта Бертрана с точностью механизма. Но разум был далеко. Разум остался там, в холмах, где пахло чабрецом и журчала вода.

Как только сумерки сменили жару на душную тьму, а часовые на постах начали клевать носами, тень отделилась от лагеря. Путь через «Ничью землю» стал привычным маршрутом паломничества. Ноги сами находили твердую почву среди воронок, глаза выхватывали безопасные тропы между гниющими трупами лошадей.

Сегодня руки были пусты. Добычи не попалось — пустыня затаилась, звери ушли глубже в пески, напуганные гулом огромного войска. Это беспокоило. Зверь внутри ворчал: идти к женщине без дара — проявление слабости. Нарушение ритуала. Но потребность увидеть, убедиться, что мираж не растаял, была сильнее гордости.

Подъем по склону. Воздух становился чище. Звезды ярче.

Руины деревни встретипи тишиной. Ни звука, кроме ветра, гуляющего в пустых глазницах окон.

Тревога кольнула под ребрами ледяной иглой. А вдруг ушла? Испугалась? Или патрули…

Вход под арку.

Она была там. Не у источника. В глубине развалин, у остатков стены, которая когда-то была частью дома.

Елена пыталась сдвинуть камень. Огромный блок известняка, вывалившийся из кладки. Камень перекрывал вход в какой-то подвал или погреб. Она упиралась в него плечом, толкала, скользила сандалиями по щебню. Тщетно. Глыба весила больше двух таких, как она.

Слышалось тяжелое, сбивчивое дыхание. Звук бессилия.

Виктор остановился в тени. Наблюдал.

Упорство. Глупое, человеческое упорство. Вместо того чтобы бросить, обойти, сдаться, она продолжала толкать неподъемное.

Он шагнул вперед. Сапоги хрустнули по гальке.

Елена вздрогнула, резко обернулась. Прядь волос упала на лицо, прилипла к потному лбу. В глазах мелькнул испуг, тут же сменившийся узнаванием.

— Ты… — выдохнула она.

Виктор не ответил. Подошел к камню.

Оценил вес. Фунтов триста. Неудобная форма, не за что ухватиться.

Он встал рядом. Жест рукой — «отойди».

Елена отступила, вытирая руки о подол платья.

Виктор присел. Пальцы — стальные крючья — нашли выступы в шершавом камне. Спина напряглась. Ноги уперлись в землю.

Рывок.

Без стона. Без видимого усилия. Только жилы на шее вздулись канатами.

Камень скрежетнул, неохотно поддаваясь чудовищной силе, и перевернулся, отлетая в сторону. Глухой удар о землю сотряс подошвы.

Путь открыт.

Виктор выпрямился. Отряхнул ладони. Посмотрел на нее.

— Тяжелый, — констатировал факт.

— Для меня — да. Для тебя — пушинка.

Она смотрела на него не как на спасителя, а как на стихийное бедствие, которое решило помочь.

— Зачем тебе туда? — кивок на темный провал входа.

— Там сухо. И прохладно. Можно хранить травы. И… спать, если наверху станет опасно.

Она подошла к входу. Заглянула внутрь.

— Спасибо. Я билась с ним два дня.

— Два дня ты тратила силы на камень. Глупо.

— У меня нет выбора. Я одна. Приходится быть сильной. Или упрямой.

Она повернулась к нему. Луна освещала лицо, делая его бледным, почти прозрачным.

— У тебя пустые руки сегодня, — заметила она.

— Охота была плохой. Пустыня пуста.

— Ты пришел не за водой. И не принес еды. Зачем?

Вопрос повис в воздухе, звенящий, как натянутая струна.

Виктор молчал. Слов не было. Язык солдата беден на описания чувств. Как объяснить, что тянет не голод желудка, а голод другого рода?

Он шагнул к плоскому камню, служившему столом. Сел.

Это был ответ. «Я пришел быть здесь».

Елена поняла. Она не стала допытываться.

Подошла к очагу — небольшому углублению в земле, обложенному камнями. Там тлели угли.

— Садись ближе. Ночи холодные.

Она подбросила пару веток оливы. Огонь вспыхнул, разгоняя тени.

В свете костра Виктор увидел ее руки. Ссадины. Свежие царапины от камня. Грязь под ногтями.

Он протянул свою руку. Указал на ее ладони.

— Больно?

— Терпимо.

— Мазь.

— Что?

— Твоя мазь. Арника. Намажь.

Она усмехнулась. Грустная, ломаная улыбка.

— Лекарь учит лекаря?

Но послушалась. Достала горшочек. Смазала ссадины.

Запах трав поплыл над руинами, смешиваясь с дымом оливы.

Разговор не клеился. Слова были чужими, неуклюжими кирпичами, из которых трудно построить мост.

Виктор смотрел на огонь.

— Твой дом? — спросил он, обводя рукой руины.

Елена кивнула.

— Был.

Она подняла ветку, поворошила угли. Искры взлетели вверх, к звездам.

— Здесь была кухня. Там, — жест в сторону обрушенной стены, — спальня. У отца была мастерская. Он делал масло. Лучшее оливковое масло в округе.

Голос дрогнул, но не сломался.

— Мать ткала. У нас был станок. Большой, дубовый. Он горел долго. Я слышала, как он трещал.

Виктор слушал. Он умел слушать. В кургане, в темноте, он слушал тишину веками. Здесь тишина была наполнена смыслом.

— Ты видела?

— Нет. Я слышала.

Она обхватила плечи руками, словно ей стало холодно.

— Я была у ручья. Стирала. Услышала крики. Побежала. Увидела дым.

Она замолчала. Глотала воздух, как рыбу, выброшенную на берег.

— Они… они ждали у дверей. Отец вышел с ножом для обрезки лозы. Против мечей. Смешно.

— Это не смешно. Это храбрость.

— Это глупость! — выкрикнула она внезапно. Глаза вспыхнули яростью. — Он умер за секунду! Просто кусок мяса на земле! А мать… они затащили ее внутрь. И заперли двери. И подожгли.

Виктор не шевелился. Статуя скорби. Он знал эти истории. Он сам был частью таких историй сотни раз. Иногда — тем, кто поджигал. Иногда — тем, кто смотрел.

Зверь помнил запах горящей плоти. Человек помнил ужас в глазах выживших.

— Ты спряталась?

— В цистерне. Старой, сухой яме для воды. Там были пауки и скорпионы. Но они были добрее людей. Я сидела там, пока крыша не рухнула. Пока крики не стихли.

Она посмотрела на Виктора. Взгляд был сухим, горячим.

— Ты спрашивал, кого я боюсь. Я боюсь людей, Виктор. Не мертвецов. Не демонов. Людей. У них нет правил. У волка есть правила. У шакала есть стая. У человека есть только жадность и жестокость.

— Я человек, — глухо сказал Виктор.

— Нет.

Она покачала головой.

— Ты не человек. Я видела твои глаза. Я видела твою кожу. Ты что-то другое. Древнее. Может, ты и есть тот самый волк, о котором забыли люди.

— Волки убивают.

— Волки санитары. Они убивают больных. И защищают своих.

Она придвинулась ближе к огню.

— Почему ты здесь, Виктор? Почему не в Европе? Не в своем холодном Йорке?

— Король позвал.

— И ты пошел? Как собака на свист?

— Как меч в руку. Меч не спрашивает, зачем его вынули из ножен. Он просто рубит.

Елена взяла прутик, начала рисовать на пепле узора. Круги. Спирали.

— У тебя нет своей воли?

— Воля приносит боль. Выбор приносит сомнения. Приказ — это покой.

— Покой могилы.

— Это тоже покой.

Она посмотрела на него с жалостью. Не с той жалостью, которой одаривают калек, а с той, с какой смотрят на сильного зверя в тесной клетке.

— Ты ищешь не покоя. Ты ищешь искупления.

— У меня нет грехов. Я оружие. Оружие не грешит.

— Оружие держат руки. А у тебя есть свои руки. И сердце. Оно бьется. Я слышала.

Она протянула руку. Коснулась его груди. Там, где под гамбезоном и кожей билось огромное, мощное сердце. Тук… тук… тук…

Редкие удары. Удары молота.

Виктор замер. Дыхание остановилось. Прикосновение жгло через слои ткани.

— Оно живое, — прошептала она. — И ему больно.

Он перехватил ее руку. Осторожно. Его ладонь накрыла ее пальцы полностью.

— Не трогай. Опасно.

— Что опасно? Чувствовать?

— Привыкать.

Он отпустил ее руку. Резко встал. Огонь отбросил его тень на стену — огромную, искаженную, рогатую тень демона.

— Мне пора.

— Ты убегаешь, — констатировала она.

— Я ухожу. Война не ждет.

— Война подождет. Она вечная. А я… я здесь. И я живая.

Виктор шагнул к выходу из руин. Но остановился у камня, который сдвинул в начале.

Повернулся.

— Крыша.

— Что?

— Ты сказала, крыша рухнула.

— Да. В доме.

— Где ты спишь?

— Под навесом. Из циновок. Если дождь — мокну.

Виктор посмотрел на небо. Туч не было, но сезон дождей приближался. Зима в Святой Земле — это грязь и ледяная вода с небес.

— Я починю.

— Что?

— Крышу. В том погребе. Камень я убрал. Но там нет двери и свод, наверное, течет. Я приду. Принесу инструменты. Доски.

— Зачем?

— Чтобы было сухо.

Он не стал ждать ответа. Шагнул в темноту.

Спуск в долину был бегом. Бегством.

Она была права. Он убегал. Не от нее — от того, что она будила внутри.

«Сердце живое».

Бред. Сердце — это мышца. Насос.

Но почему тогда этот насос сейчас качает не кровь, а расплавленный свинец? Почему в груди тесно?

Жан ждал внизу, у подножия холма. Парень дрожал от холода, кутаясь в рваный плащ.

— Ты быстро сегодня, — стуча зубами, заметил он. — Что, прогнала?

— Нет.

— А чего тогда такой… такой?

— Какой?

— Будто привидение увидел.

Виктор посмотрел на Жана. Мелкий, грязный, вороватый. Человек. Слабый, жалкий человек.

Но Жан был здесь. Ждал. Не убежал.

— Пошли, Крыса. Завтра тяжелый день.

— А что завтра? Опять копать?

— Нет. Искать.

— Что искать? Золото?

— Доски. И гвозди.

Жан поперхнулся воздухом.

— Зачем нам доски? Гробы колотить?

— Крышу.

— Кому? Нам? В траншее?

— Ей.

Жан остановился. Разинул рот.

— Ты… ты серьезно? Мы на войне! А ты хочешь строить дом сарацинке?

— Она христианка.

— Какая разница! Это… это безумие, Виктор! Если узнают…

— Если узнают — убью.

Виктор зашагал дальше. Твердо. Уверенно.

Цель появилась. Простая, понятная, материальная цель. Не абстрактное «спасение души», а конкретная задача: починить крышу.

Зверь любил задачи. Зверь понимал работу.

Таскать камни. Рубить дерево. Вбивать гвозди.

Это было лучше, чем убивать. Это было созидание.

Строить. Впервые за сотни лет — строить, а не разрушать.

Они вошли в лагерь. Запах гари снова ударил в нос, но теперь он не казался таким безнадежным.

Где-то там, на холме, был другой мир. И Виктор собирался укрепить этот мир своими руками. Сделать его прочнее. Защитить от дождя и ветра.

И, может быть, защитить от самого себя.

Бертран у костра не спал. Точил нож о камень. Вжик… вжик… вжик…

Увидев Виктора, сержант поднял бровь.

— Гуляешь?

— Разведка.

— И как?

— Тихо.

— Тихо… — Бертран сплюнул. — Тишина перед бурей. Ричард приказал готовить штурмовые башни. Через три дня пойдем на приступ. Молись своим богам, здоровяк, чтобы стены упали раньше, чем мы.

Виктор прошел мимо. Три дня.

У него есть три ночи.

За три ночи можно построить дворец, если работать быстро. Или хотя бы залатать дыру в крыше погреба, чтобы одной женщине было где укрыться от дождя.

Он лег на землю. Земля была жесткой, но это не имело значения.

В голове крутилась схема. Балки. Настил. Гидроизоляция — смола или глина? Глина доступнее.

Он заснул с мыслями плотника, а не солдата.

И это был лучший сон за всю осаду.

Утро принесло не только жару, но и смерть нового сорта. Ветер, дувший с моря, стих, и над лагерем повис смрадный купол. Воздух застоялся, превратившись в бульон из бактерий. Люди начали падать прямо на построениях. Не от стрел — от слабости. Лица становились серыми, глаза проваливались, кожа горела.

Тиф. Или новая форма лихорадки. Названия не имели значения, имел значение результат: армия таяла.

В отряде Бертрана из двадцати человек на ногах осталось двенадцать. Остальные валялись в шатрах, бредя и испражняясь под себя.

Виктор стоял в строю. Неподвижный. Монолитный. Болезнь обходила его стороной. Бактерии и вирусы попадали в его кровь и умирали, столкнувшись с иммунитетом древнего существа. Он мог пить из чумной лужи и есть мясо павшей лошади — его организм перерабатывал всё, извлекая энергию.

— Работ сегодня не будет, — объявил Бертран. Голос сержанта сипел. Он сам выглядел неважно: лоб в испарине, руки трясутся. — Карантин. Сидеть в секторе. Кто выйдет за периметр — повесят. Приказ короля. Боятся, что разнесем заразу.

Карантин означал безделье. А безделье в лагере смерти — это пытка. Солдаты сидели, глядя друг на друга, ожидая, кто упадет следующим. Играли в кости на щелбаны — денег ни у кого не осталось. Молились. Или просто тупо смотрели в одну точку.

Виктор не сидел. Статика хороша для ожидания боя, но не для наблюдения за тем, как гниют товарищи.

В шатре, где лежали больные, стоял тяжелый дух. Жан «Крыса» был там. Не как больной — как санитар поневоле. Он бегал между лежанками с кувшином воды, вытирал лбы, выносил горшки.

Виктор вошел внутрь. Пришлось пригнуться — он задевал головой полог.

— Как они? — глухой вопрос.

Жан обернулся. Лицо парня было мокрым от слез и пота.

— Плохо, Виктор. Трое уже не дышат. Бертран сказал вынести, но я… я не могу. Они тяжелые.

— Вынесу.

Виктор подошел к первому телу. Молодой лучник из Уэльса. Умер с открытыми глазами.

Поднял тело на руки. Легкое. Болезнь высосала все соки.

Вынес наружу. Положил у дороги, где проезжала похоронная телега.

Вернулся. Вынес второго. Третьего.

Механическая работа. Без эмоций. Просто очистка пространства.

Вернувшись в шатер, он увидел, как Жан пытается напоить старика-ополченца (того самого, за которого Виктор копал вчера). Старик кашлял, вода текла по подбородку.

— Воды… мало… — шептал он. — Горячая…

Вода в кувшине была теплой, почти горячей от жары. Она не утоляла жажду, только дразнила.

Виктор взял кувшин. Попробовал. Помои.

— Это пить нельзя. Это яд.

— Другой нет! — вскрикнул Жан. — Интендант закрыл склад! Говорит, вода только для здоровых, чтобы могли воевать. А эти… эти уже списаны!

Виктор поставил кувшин. Глаза сузились. Синий огонь на дне зрачков.

— Списаны?

— Так сказал лекарь. «Не тратьте ресурс на мертвецов».

Виктор вышел из шатра.

На улице стояло пекло. Солнце в зените.

Он пошел не к интенданту. Спорить с крысами в тылу бесполезно. Он пошел к коновязи рыцарей.

Там, под навесом, стояли бочки. Охраняемые. Для лошадей благородных донов. Лошади стоили дороже пехоты. Им давали воду. Привозную. Чистую.

У навеса стояли двое стражников. В кольчугах, с алебардами. Сытые.

Виктор подошел. В руках — два пустых ведра.

— Стоять! — алебарда перегородила путь. — Куда прешь, деревенщина? Это вода для господских коней.

— Людям нужна вода.

— Люди перебьются. Пшел вон, пока зубы целы.

Виктор не остановился. Он просто шел. Алебарда уперлась ему в грудь. Острие царапнуло гамбезон.

— Я сказал — стоять!

Левая рука Виктора метнулась вперед. Схватила древко алебарды.

Хруст.

Толстое древко из ясеня переломилось пополам, как сухая спичка.

Стражник уставился на обломок в своих руках. Его глаза округлились.

Второй стражник замахнулся мечом.

Виктор шагнул внутрь замаха. Удар плечом. Короткий, без размаха.

Стражник отлетел на пять шагов, врезался в столб навеса и сполз вниз, хватая ртом воздух. Броня не спасла от удара живым тараном.

Первый стражник попятился, бросив обломок алебарды.

— Ты… ты кто?

— Водонос.

Виктор подошел к бочке. Зачерпнул ведрами. Вода была прозрачной, пахла деревом.

Наполнил до краев.

Развернулся и пошел обратно. Спокойно. Не оглядываясь.

Стражники не решились преследовать. Они видели, как он сломал ясень. Они поняли: связываться с этим существом — себе дороже. Лучше сказать господину, что напал отряд бешеных сарацин.

Виктор принес воду в шатер.

— Пейте.

Жан смотрел на ведра, как на чудо.

— Откуда?

— От лошадей. Пей.

Он сам прошелся по рядам. Приподнимал головы умирающих. Вливал воду в пересохшие рты. Аккуратно. По капле.

Его огромные руки, способные ломать хребты и древки, действовали с нежностью сиделки.

Старик-ополченец открыл глаза. Глотнул прохлады.

— Ангел… — прошептал он. — Ты ангел…

— Нет. Я просто тот, кто носит ведра.

В углу шатра, в тени, стоял отец Томас. Священник пришел исповедовать, но застыл, наблюдая.

Он видел, как Виктор сломал алебарду. Он шел следом, прячась за палатками.

И теперь он видел, как «зверь» поит больных.

Томас подошел.

— Ты нарушил приказ, — тихо сказал он. — И напал на стражу. За это могут повесить.

Виктор не обернулся. Продолжал поить парня с лихорадкой.

— Пусть вешают. Веревка порвется.

— Гордыня, — покачал головой Томас. Но в голосе не было осуждения. — Ты спасаешь тела, Виктор. Но что с душами?

— Душе легче лететь на небо, когда горло не горит от жажды.

Томас посмотрел в ведро. Зачерпнул ладонью воду. Умыл лицо.

— Чистая… — вздохнул он. — Знаешь, я молился о дожде. А Господь прислал громилу с ведрами. Пути Его неисповедимы.

Он посмотрел на Виктора пристально.

— Ты не болеешь. Почему? Я вижу, ты дышишь этим воздухом. Ты трогаешь их язвы. И ты чист.

— У меня кровь плохая. Зараза не берет.

— Или слишком хорошая?

Священник наклонился к уху Виктора.

— Ты ходишь ночами в холмы. Я знаю. Я следил. Не до конца… старые ноги не успевают. Но я видел направление.

Виктор замер. Рука с кружкой остановилась.

— Там ничего нет. Руины.

— Там есть жизнь. Я чувствую. Ты возвращаешься оттуда другим. Светлее. Мягче.

Томас положил руку на плечо Виктора.

— Береги это, сын мой. Что бы там ни было. Женщина, клад, или сам Дьявол. Если это делает тебя человеком — береги. Потому что здесь, — он обвел рукой гниющий лагерь, — человеческого осталось мало.

Виктор встал. Он был на голову выше священника.

— Я не человек, падре. Вы сами сказали.

— Я ошибался. Звери не носят воду умирающим. Звери выживают сами. А ты… ты заботишься. Значит, душа есть. Даже если она черная и в шрамах.

Виктор взял пустые ведра.

— Мне нужно еще. Воды мало.

Он пошел к выходу.

Томас смотрел ему вслед. Перекрестил спину гиганта.

— Credo quia absurdum, — прошептал священник. — Верую, ибо абсурдно. Ангел с лицом убийцы. Спаси нас всех, Господи, от такой милости.

Виктор снова пошел к коновязи. Стражники увидели его издалека и… отвернулись. Сделали вид, что не замечают.

Сила. И уверенность.

Виктор набрал еще воды.

Сегодня никто не умрет от жажды в его отряде.

А ночью… ночью он пойдет строить крышу.

Потому что вода спасает тело, а надежда спасает то, чего у него нет, но что так настойчиво ищут в нем другие.

Ночь пришла, как сообщница — в черном плаще, скрывающем лица и намерения. Лагерь, измотанный дневной жарой и эпидемией, погрузился в тревожное забытье. Часовые на вышках боролись со сном, опираясь на копья, а патрули ходили реже, избегая темных углов, где можно было наступить на спящего или мертвеца.

Для Виктора это было идеальное время. Время мародеров и строителей.

Материал нашелся на задворках инженерного парка. Разбитая баллиста, которую так и не починили после обстрела. Массивные дубовые балки, расщепленные камнем, лежали в грязи, никому не нужные. Рядом — остатки телеги с крепкими бортами. И главное — ящик с ржавым железом: скобы, гвозди, обломки цепей.

Виктор двигался бесшумно. Тень среди теней.

Он выбрал три доски. Тяжелые, мореный дуб, способный выдержать удар тарана. Для обычного человека — неподъемная ноша. Для Виктора — просто неудобный груз.

Связал их веревкой. Закинул на плечо. Сверху — мешок с мелкими деревяшками и инструментами (молоток, украденный у плотников, и клещи).

Вес давил на плечо, но это была приятная тяжесть. Тяжесть созидания. Нести смерть легче, но от нее на душе остается нагар. От дерева пахло смолой и старостью, а не кровью.

Путь через «Ничью землю» с таким грузом был рискованным. Приходилось идти медленно, обходя воронки, чтобы не поскользнуться и не наделать шума. Доски скрипели, терлись друг о друга. Звук казался оглушительным в тишине ночи.

Виктор останавливался каждые сто шагов. Слушал.

Ветер. Цикады. Далекий вой шакалов. Патрулей нет. Саладину тоже нужно спать.

Подъем к руинам занял больше времени, чем обычно. Пот заливал глаза, мышцы спины гудели. Ноги скользили по осыпи.

Но вот и арка. Тимьян. Запах дома.

Елена не спала.

Она сидела у входа в расчищенный вчера погреб. Рядом горел маленький костер — угли, прикрытые камнями, чтобы свет не был виден издалека. На углях стоял котелок. Запахло мясным бульоном. Заяц.

Увидев фигуру с ношей, она встала. Нож в руке не появился — она узнала походку. Узнала силуэт, несущий крест из досок.

Виктор сбросил ношу на землю. Глухой стук.

— Дерево, — выдохнул он, вытирая лоб рукавом. — Дуб. Крепкий.

Елена подошла, коснулась шершавой поверхности доски.

— Откуда?

— Баллиста. Она больше не будет убивать. Теперь будет крышей.

— Крыша из оружия… — она покачала головой. — В этом есть ирония.

— В этом есть смысл. Защита вместо атаки.

Виктор не стал терять времени. Ночь коротка.

Он достал молоток. Обмотал боек куском тряпки, чтобы приглушить звук ударов.

— Нужен свет. Ближе.

Елена поднесла плошку с маслом и фитилем. Слабый, дрожащий огонек осветил фронт работ.

Погреб представлял собой каменный мешок, уходящий в склон холма. Стены надежные, кладка еще римская или византийская. Но свод обрушился, оставив зияющую дыру, через которую внутрь попадали дождь и ветер.

Виктор оценил проем. Широкий. Доски лягут впритык.

Он поднял первую балку.

Елена попыталась помочь, подхватить конец.

— Оставь, — буркнул он. — Раздавит. Свети.

Он поднял брус над головой. Мышцы вздулись буграми, разорвав остатки швов на рукавах гамбезона. Ноги уперлись в землю, уходя в грунт на дюйм.

Статика. Рывок. Толчок.

Балка легла на края каменной кладки.

Идеально.

Вторая. Третья.

Основа готова.

Теперь настил.

Виктор работал споро. Он не был плотником, но руки помнили. Память тела хранила навыки десятков жизней. Может, когда-то он строил драккары? Или возводил частоколы вокруг римских лагерей?

Руки знали, как держать молоток. Как забивать гвоздь с одного удара.

Тук. Глухой, мягкий звук. Гвоздь вошел в дуб по самую шляпку.

Тук.

Елена смотрела завороженно. Она видела не солдата. Она видела мастера.

В этом было что-то первобытное. Мужчина строит убежище. Женщина держит огонь. Архетип, вшитый в подкорку человечества.

— Ты умеешь, — тихо сказала она.

— Руки помнят. Голова — нет.

— Может, в прошлой жизни ты был строителем?

— Может. А может, я ломал то, что строили другие, и запомнил, как это устроено.

Он укладывал поперечные доски, куски бортов телеги. Щели забивал мхом и глиной, которую Елена замешивала тут же, в старой корзине.

Работа шла молча. Слова были не нужны. Было дыхание. Был ритм. Было общее дело.

Виктор чувствовал странное спокойствие. Зверь внутри, обычно рычащий и требующий крови, затих. Зверь свернулся калачиком у огня и наблюдал. Ему нравилось.

Оказывается, созидание дает ту же энергию, что и разрушение, только вкус у нее другой. Не металлический и соленый, а теплый и древесный.

Крыша была готова через два часа.

Грубая, некрасивая, собранная из мусора войны. Но прочная.

Виктор проверил на прочность — навалился всем весом. Держит. Даже не скрипнула.

Сверху набросали веток, дерна, камней — для маскировки и тепла.

— Готово, — он спрыгнул вниз, отряхивая ладони.

Елена стояла у входа. Смотрела на новое перекрытие.

— Теперь там сухо, — сказала она. Голос дрогнул. — Спасибо.

— Еще дверь. Нужна дверь.

— Двери нет.

— Сделаю. Завтра. Найду петли.

Она подошла к нему. В руках — глиняная миска.

— Ешь. Суп. Из твоего зайца.

Виктор взял миску. Горячо. Запах мяса и трав ударил в голову, вызывая головокружение.

Он сел прямо на землю, прислонившись спиной к свежей кладке.

Ел жадно, но аккуратно.

Вкус был невероятным. Не пресная лагерная баланда. Настоящая еда. С солью, с луком, с душой.

Елена села рядом. Она не ела — свою долю она, видимо, съела раньше, или оставила на завтра.

Она смотрела, как он ест.

— Вкусно?

— Лучшее, что я ел за сто лет.

Она улыбнулась. На этот раз улыбка коснулась губ.

— Ты не можешь помнить сто лет.

— Я помню голод. Он всегда одинаковый.

Виктор доел. Поставил миску.

Откинулся назад, глядя в перекрытие крыши. Сквозь щели между ветками не было видно звезд. Это было хорошо. Это значило — защита.

— Ты устал, — сказала она.

— Нет.

— Руки дрожат.

Он посмотрел на свои руки. Пальцы действительно мелко подрагивали. Напряжение отпускало.

— Это пройдет.

— Дай.

Она снова взяла его руку. На этот раз правую. Ту, что держала молоток.

Ее пальцы начали разминать его ладонь. Массировать мышцы, жесткие как камень. Надавливать на точки между костяшками.

Больно. И приятно.

Виктор закрыл глаза.

Мир сузился до ощущения ее рук.

Шершавая кожа прачки. Теплая. Живая.

Она перебирала его пальцы, разглаживала шрамы.

— У тебя красивые руки, Виктор.

Он хмыкнул, не открывая глаз.

— Это руки убийцы. Они большие, грубые и в шрамах.

— Нет. Это руки защитника. Они сильные. Ими можно задушить, да. Но ими можно и укрыть от дождя. Важно не то, какие руки, а то, что они делают. Сегодня они строили дом. Значит, это руки строителя.

Она поднесла его ладонь к своему лицу. Прижалась щекой к тыльной стороне.

Виктор замер. Сердце пропустило удар.

Щека была гладкой, горячей. Он почувствовал, как бьется жилка у нее на виске.

Доверие. Абсолютное, безграничное доверие существа, которое он мог сломать одним движением.

Это доверие пугало больше, чем сотня мамлюков. Оно накладывало ответственность.

— Елена… — хрипло прошептал он.

— Тише. Просто посиди. Ты всегда бежишь. Остановись на минуту.

И он остановился.

Время замерло. Не было войны. Не было Акры. Не было Ричарда и Саладина.

Был только костер, запах тимьяна, вкус заячьего супа и тепло женщины рядом.

Зверь внутри поднял голову, принюхался… и лизнул руку человека. Они стали одним целым. На эту минуту.

— Мне нужно идти, — сказал Виктор через вечность.

— Знаю. Скоро рассвет.

Она отпустила его руку.

Виктор встал. Посмотрел на свою работу. Крыша. Дом.

— Завтра приду. Принесу петли. И… может, одеяло. В лагере есть лишние. Мертвым они не нужны.

— Не бери у мертвых. Принеси себя. Живого.

Она встала, подошла к нему вплотную. Ей приходилось задирать голову, чтобы смотреть ему в глаза.

— Нагнись.

Он наклонился.

Ее губы коснулись его лба. Там, где был старый шрам от удара мечом.

Поцелуй был легким, как касание крыла бабочки. Но он прожег кожу насквозь.

— Храни тебя Бог, Азраил.

Виктор выпрямился.

Он не знал, что сказать. Слов не было.

Он просто кивнул. Развернулся и шагнул в темноту.

Спуск был быстрым. Ноги несли сами. Но теперь в голове не было пустоты. Там был образ. Крыша. Огонь. Глаза.

И запах.

Он поднес руку к лицу. Рука пахла дымом, деревом и ею.

Этот запах перебивал вонь лагеря, который уже просыпался внизу, готовясь к новому дню убийств.

Виктор шел на войну. Но теперь он знал, куда вернется, когда война сделает перерыв.

У него был дом. Пусть чужой, пусть в руинах, но дом.

И там его ждали.

Лагерь встретил его настороженной тишиной перед рассветом.

Жан спал. Бертран точил меч.

Виктор лег на свое место. Земля была жесткой, но он этого не чувствовал.

Он чувствовал фантомное тепло на своей щеке.

Поцелуй.

Печать.

Приговор одиночеству.

Два дня в лагере пролетели как в горячечном бреду. Штурм откладывался — Ричард ждал попутного ветра для флота или просто изводил Саладина ожиданием. Солдаты маялись от безделья, которое на войне страшнее битвы. От скуки пили все, что горит, играли в кости на последние зубы и дрались до полусмерти.

Виктор жил в режиме двойного существования. Днем — машина, выполняющая приказы, таскающая камни и бревна для осадных башен. Ночью — тень, скользящая через «Ничью землю» к холмам.

Обещание было дано. Дверь.

Петли нашлись на сгоревшей конюшне. Массивные, кованые, почерневшие от огня, но не утратившие прочности. Гвозди выдернуты из обломков кораблекрушения. Доски… с досками было сложнее, но пара хороших дубовых плах исчезла со склада инженеров незамеченной.

Третья ночь.

Луна убывала, прячась за рваными облаками. Темнота была густой, насыщенной влагой — с моря полз туман.

Виктор поднимался по склону. На плече — связка досок, в кармане — железо.

Зверь внутри был спокоен. Он привык к этой тропе. Она стала его территорией, помеченной невидимыми знаками.

Руины встретили запахом дыма. Не гари — уютного дыма очага.

Елена ждала.

Она не сидела у костра. Она стояла у входа в погреб, под новым навесом, который Виктор соорудил прошлый раз. Рука лежала на деревянном столбе, поддерживающем крышу.

Услышав шаги, она не вздрогнула.

— Ты задержался, — тихий голос из темноты.

— Патрули. Пришлось обходить через овраг.

Виктор сбросил ношу. Доски глухо ударились о землю.

— Петли? — спросила она.

— Есть. И скобы.

Он достал железо. Металл звякнул.

Работа началась сразу. Без долгих приветствий. Время было дорого.

Собрать щит двери из отдельных плах. Скрепить поперечинами. Насадить петли. Вбить костыли в каменную кладку проема (самая шумная часть, приходилось бить через тряпку).

Виктор работал споро. Его руки, огромные и грубые, двигались с точностью часового механизма. Елена держала свет — ту же плошку с маслом.

Тени плясали на стенах погреба.

Когда дверь встала на место, Виктор проверил ход. Скрип. Тяжелый, солидный скрип дуба по железу.

— Засов, — сказал он. — Изнутри. Чтобы никто не вошел, пока ты спишь.

Он вытесал паз в камне, подогнал брус.

Теперь это была крепость. Маленькая, но надежная.

— Заходи, — сказала Елена.

Они вошли внутрь.

В погребе было сухо. Запах сырости исчез, сменившись запахом свежего дерева и трав, пучки которых висели под потолком. В углу — лежанка из циновок и овечьих шкур (откуда шкуры? Видимо, старые запасы). Очаг перенесен ближе к входу, дым уходил в щель.

Уют.

Странное, забытое слово. Пещера. Логово. Дом.

Елена поставила светильник на камень.

— Сядь. Ты мокрый.

Виктор действительно взмок. Туман и работа сделали свое дело. Гамбезон пропитался влагой, стал тяжелым.

— Сними, — попросила она. — Я посушу у огня.

Виктор колебался. Снять броню — значит остаться беззащитным. И… открытым.

Под гамбезоном была только нижняя рубаха, рваная, грязная, давно потерявшая цвет.

Но здесь было безопасно. Дверь закрыта. Засов задвинут.

Он расстегнул пряжки. Стянул тяжелую стеганую куртку. Бросил ее в угол.

Остался в рубахе и штанах.

Елена смотрела на него.

Рубаха без рукавов открывала руки. Плечи. Грудь, где ворот был разорван.

Шрамы.

Они покрывали его тело картой боли. Белые полосы, бугристые рубцы, следы ожогов, укусов, лезвий. История войн, записанная на коже.

Но не шрамы привлекли ее взгляд.

Руны.

Темные, синеватые узоры, проступающие под кожей. Они не были наколоты сверху, как татуировки моряков. Они словно росли изнутри, как вены.

Древние знаки. Угловатые, резкие. Футарк? Или что-то старше?

Елена подошла ближе. Протянула руку.

— Что это?

— Память, — глухо ответил Виктор.

— Чья?

— Не моя. Того, кто меня сделал.

Она коснулась руны на предплечье. Знак «Тейваз» — копье, победа, жертва.

Прикосновение было легким, но кожа под пальцем отозвалась.

Руна дрогнула.

Она не просто была нарисована. Она жила. Темная линия чуть сместилась, словно змея под водой. Пульсация.

Елена отдернула руку. Глаза расширились.

— Оно… шевелится.

— Оно дышит. Пока я жив.

— Ты… меченый? — шепот. В нем не было отвращения, только страх перед неведомым. — Это метка Дьявола?

— Дьявол не умеет писать на таком языке. Это Север. Старые боги. Мертвые боги.

— Они защищают тебя?

— Они держат меня здесь. Не дают уйти.

Елена смотрела на узоры. Они покрывали руки, уходили на шею, прятались под рубахой на груди. Сеть. Клетка. Или броня?

— Больно? — спросила она.

— Всегда. Фоном. Как звон в ушах. Я привык.

Она снова протянула руку. Смелость или безумие?

Положила ладонь на самое скопление знаков — на бицепс.

Тепло.

Руны под ее рукой начали бледнеть. Синева уходила, растворялась, словно чернила в воде. Пульсация замедлилась. Успокоилась.

Виктор выдохнул. Плечи опустились.

Боль, вечная, привычная боль, которую он перестал замечать, вдруг утихла. Тишина в теле.

— Как ты это делаешь? — хриплый вопрос.

— Я ничего не делаю. Я просто держу.

Она смотрела ему в лицо. Снизу вверх.

— Ты горячий. Как печь.

— Реактор. Внутри горит огонь. Он сжигает все — раны, болезни, время.

— И душу?

— Душу он сжег первой. Топливо для старта.

Елена покачала головой.

— Нет. Пепел не строит дома. Пепел не носит воду. Огонь горит, но кто-то подбрасывает дрова.

Она убрала руку. Руны снова потемнели, налились силой. Боль вернулась, но теперь она казалась острее, потому что было с чем сравнить.

— Я сварила отвар, — сказала она, отходя к очагу. — Из мака и пустырника. Тебе нужно спать.

— Я не сплю здесь.

— Дверь закрыта. Я буду сторожить. Спи.

Она налила темную жидкость в чашу.

— Пей. Это заглушит огонь. На время.

Виктор взял чашу. Запах горький, земляной.

Доверие.

Он выпил залпом.

Горечь обожгла горло.

Он лег на шкуры. Жестко, но теплее, чем на земле.

Елена села рядом, на пол. Взяла веретено. Начала прясть нить из клочка шерсти. Монотонное движение. Жужжание.

Виктор смотрел на нее. Веки тяжелели.

Мак действовал быстро на его метаболизм? Или нет? Обычно яды сгорали мгновенно. Но это… это было из ее рук.

Мир поплыл.

Сон пришел не черным провалом, а видением.

Снег. Белый, чистый снег. Не серый от пепла, как в Акке.

Горы. Высокие, острые пики.

Он стоит на вершине. Ветер рвет плащ. Холодно. Но холод не враг, холод — брат.

Рядом кто-то есть. Женщина?

Белые волосы. Смех, похожий на звон колокольчика.

«Виктор…» — зовет она.

Нет. Не Виктор. Другое имя. Длинное, гортанное.

Он пытается вспомнить. Пытается повернуться.

Но ноги вросли в лед.

А внизу, в долине, горит огонь. Зеленый огонь. И из огня выходят люди.

Нет, не люди. Тени. С красными крестами на плащах.

Они идут убивать ту, что смеется.

Он рвется с места. Лед трещит. Руны на теле вспыхивают огнем, прожигая плоть…

— Виктор!

Резкий толчок.

Виктор открыл глаза. Рывок — он уже сидит, рука сжимает горло того, кто его разбудил.

Инстинкт.

Елена.

Ее глаза расширены от ужаса. Она хрипит. Его пальцы сжимают ее шею.

Стальные тиски.

Секунда на осознание.

Виктор разжал руку. Отшатнулся, вжимаясь спиной в каменную стену.

— Господи… — выдохнул он. — Прости.

Елена откашлялась, потирая шею. На коже остались красные пятна.

— Ты кричал, — просипела она. — И бился. Я испугалась, что ты расшибешь голову о стену.

— Не буди меня. Никогда не трогай спящего зверя.

— Я запомню.

Она не ушла. Не убежала.

Подошла к нему. Села напротив.

— Что ты видел?

— Прошлое. Или будущее. Ад.

— Это был снег? Ты кричал на языке, которого я не знаю. Это было похоже на ветер в скалах.

Виктор посмотрел на свои руки. Они дрожали.

— Северный язык. Древний. Я забыл его. Но во сне вспомнил.

— Ты звал кого-то. «Астрид»? Или «Ингрид»?

— Не помню.

Ложь. Имя застряло занозой в мозгу. Но произносить его — значит признать, что оно реально.

Елена взяла его руку. Снова. Несмотря на то, что минуту назад эта рука чуть не убила ее.

— Ты не демон, Виктор. Демоны не плачут во сне.

— Я плакал?

— Да.

Она коснулась его щеки. Палец был влажным.

Слеза.

Соленая вода. Такая же, как море.

Виктор стер влагу резким движением. Стыд. Солдат не плачет. Солдат терпит.

— Это мак. Дурман.

— Это душа. Она болит.

Внезапно снаружи раздался звук.

Вой.

Не шакал. Рог.

Сигнал тревоги. Далекий, приглушенный стенами, но отчетливый.

Три коротких, один длинный.

Лагерь. Общий сбор. Атака? Или штурм?

Виктор замер. Статика вернулась мгновенно. Сон слетел, как шелуха.

— Рог, — сказал он.

— Слышу.

— Мне надо идти.

— Сейчас? В темноте?

— Если это штурм — я нужен там. Если я не приду — меня объявят дезертиром. А дезертиров вешают.

— Останься. Пережди. Пусть воюют без тебя.

— Не могу. Мое место там.

Он схватил гамбезон. Натянул его рывком. Пальцы быстро застегнули пряжки. Фальшион на пояс.

— Я вернусь, — бросил он. — Закрой дверь. На засов. Никому не открывай.

— Даже тебе?

— Мне — по голосу. Или по стуку. Три раза.

Он подошел к двери. Отодвинул засов. Дубовая створка открылась бесшумно (смазал жиром петли).

Ночь. Туман. Звук рога повторился. Настойчивее.

Виктор обернулся.

Елена стояла посреди погреба. Маленькая фигурка в свете угасающей лампы. На шее — красные следы от его пальцев.

Метка. Его метка.

Зверь зарычал внутри от ненависти к самому себе. Он причинил боль тому, кого хотел защитить.

— Прости за шею, — глухо сказал он.

— Заживет. Твоя мазь поможет.

Она улыбнулась. Слабо.

— Иди, Азраил. Лети на войну. Но помни дорогу назад.

Он кивнул. Шагнул в туман.

Спуск был бешеным. Он не шел — он летел вниз, перепрыгивая через камни, скользя по осыпи.

Рог звал. Война звала.

Но в ушах стоял не звук трубы, а ее шепот. И ощущение ее кожи под пальцами.

Он бежал не от нее. Он бежал за нее. Чтобы война осталась там, внизу, у стен, и не поднялась на эти холмы.

Когда он добрался до «Ничьей земли», рассвет уже начинал разбавлять чернила ночи серым.

Лагерь гудел. Огни, факелы, топот тысяч ног.

Виктор проскользнул через периметр. Часовых на старом месте не было — все ушли на сбор.

Он добрался до своей стоянки.

Пусто.

Вещи разбросаны. Костер затоптан.

Отряда нет.

— Эй! — окрик сзади.

Патруль. Трое. Сержант в кирасе.

— Стоять! Кто такой?

— Виктор Крид. Второй пехотный.

— Где шлялся, солдат? Твой отряд ушел на построение час назад.

— Я… был в нужнике. Живот прихватило.

— В нужнике? В полном вооружении?

Сержант подошел ближе. Факел осветил лицо Виктора. Грязь, пот, расширенные зрачки.

— Ты дезертир, парень. Я тебя вижу насквозь. Пытался свалить под шумок?

— Нет. Я здесь. Я готов к бою.

— Готов он… В кандалы его! И к маршалу. Пусть разбираются.

Двое солдат шагнули к Виктору. В руках веревки.

Виктор оценил ситуацию.

Убить их? Легко. Три секунды.

Но тогда — бега. Вне закона. Охота. И путь к Елене будет отрезан — приведет погоню к ней.

Нельзя.

Нужно терпеть.

Он медленно поднял руки.

— Вяжите. Я не бежал.

Веревки врезались в запястья. Туго. Прямо по рунам.

Руны вспыхнули холодом, но Виктор подавил их сияние усилием воли. Не сейчас.

Его потащили через лагерь. Мимо рядов солдат, готовящихся к штурму.

Взгляды. Презрение. «Трус». «Предатель».

Ему было все равно.

Он знал правду.

Он построил дом. Он закрыл дверь. Она в безопасности.

А здесь… здесь просто грязь. Грязь смывается.

Их привели на плац перед шатром командования. Там уже стоял столб. Позорный столб.

У столба — Бертран. Сержант был мрачнее тучи.

Увидев Виктора, он сплюнул.

— Я думал, ты умнее, здоровяк. Сбежать перед штурмом?

— Я не бежал. Я ходил… молиться.

— Молиться? В холмы? К сарацинам?

Бертран подошел вплотную.

— Я тебя прикрывал, Виктор. Два дня прикрывал. Но сегодня перекличку делал сам рыцарь-командор. Тебя не было.

Сержант понизил голос.

— Теперь будет порка. Показательная. Чтобы другим неповадно было. Терпи. Если закричишь — добьют.

Виктор кивнул.

— Я выдержу.

Его привязали к столбу. Лицом к дереву. Руки вверх.

Рубаху сорвали. Спина обнажилась.

Толпа затихла.

Все увидели спину.

Это была не спина человека. Это была карта ада. Шрамы переплетались, накладывались друг на друга. Следы плетей, мечей, когтей, огня. Места живого не было.

И руны. Вдоль позвоночника. Темные, пульсирующие.

— Господи Иисусе… — прошептал палач, стоявший с кнутом. — Куда тут бить? Тут бить некуда.

— Бей, — приказ офицера. — Пятьдесят ударов.

Свист.

Удар.

Кожа лопнула. Кровь брызнула.

Виктор не вскрикнул. Он уперся лбом в дерево.

Боль?

Нет. Это не боль. Боль — это видеть ее слезы. Боль — это сжимать ее горло.

А это — просто физика. Удар. Разрыв тканей. Регенерация.

Он сосредоточился на запахе.

Рута. Пучок в воротнике (оставшемся на земле с гамбезоном). Нет, запах остался в памяти.

И запах ее рук. Арника.

Он закрыл глаза и ушел туда. В погреб. Под новую дубовую крышу.

Пусть бьют оболочку. Зверь далеко. Зверь дома.

Свист. Удар. Свист. Удар.

Толпа считала.

Десять. Двадцать. Тридцать.

Спина превратилась в месиво.

Но Виктор стоял. Ноги не подгибались.

На сороковом ударе палач остановился. Устал.

— Добивай! — крикнул офицер.

Палач замахнулся.

И тут Виктор поднял голову.

Он повернул лицо к толпе.

Глаза горели. Синим. Ярко. Как два маяка в тумане.

Кровь текла по спине, но раны… раны уже закрывались. Прямо на глазах. Мясо срасталось. Кожа стягивалась.

Толпа ахнула.

— Демон! — крикнул кто-то.

Офицер побледнел.

— Хватит! — его голос сорвался. — Отвязать! В строй! В первый ряд! Пусть кровью искупит!

Виктора отвязали. Он стоял в луже собственной крови, но спина была целой. Только свежие красные полосы.

Он поднял свою рубаху. Надел. Молча.

Поднял гамбезон.

Подошел к Бертрану.

— Я готов, сержант. Где моя лопата?

Бертран смотрел на него с ужасом.

— Ты… ты не человек, Виктор.

— Я солдат. Ведите на стену.

Он пошел к строю. Люди расступались, как от прокаженного.

Жан «Крыса» стоял в заднем ряду, плача.

Виктор прошел мимо него. Подмигнул.

— Не реви. Дверь крепкая.

Жан не понял про дверь. Но понял, что Виктор жив.

Рог затрубил снова. Длинный, протяжный звук.

Штурм.

Огромные осадные башни двинулись к стенам Акры.

Виктор шел в первом ряду. В руке фальшион. В сердце — покой.

Он выжил под кнутом. Он выживет и под стрелами.

Потому что ему нужно вернуться.

Там, в холмах, стынет суп. И ждет женщина с синяками на шее.

И это важнее, чем все крестовые походы мира.

Спина горела. Не от боли — от жизни. Под грубой тканью рубахи, пропитанной засохшей сукровицей, происходила бурная, невидимая глазу работа. Порванные мышцы сплетались заново, лопнувшая кожа стягивалась, формируя новые, жесткие рубцы поверх старых. Этот зуд, знакомый до тошноты, был единственным напоминанием о том, что еще час назад палач старательно превращал плоть в фарш. Для любого другого полсотни ударов кнутом означали бы смерть от шока или месяц гниения в лазарете. Для Виктора это было лишь временным неудобством. Разминкой перед настоящим делом.

Армия текла к стенам Акры. Живая река из железа, грязи и страха. Тысячи сапог месили песок, поднимая тучи пыли, которая оседала на доспехах серым налетом. Грохот стоял такой, что земли не было слышно — только лязг металла, скрип колес и глухой, утробный гул барабанов. Ритм. Тум… Тум… Тум… Сердцебиение войны, загоняющее в транс, заставляющее забыть о том, что ты человек, и превратиться в функцию. В единицу, задача которой — дойти и умрать.

Виктор шагал в первой шеренге штурмового отряда. Место смертников. Место тех, кто должен принять на себя первый залп, упасть и стать мостом для остальных.

Он не чувствовал страха. Только сосредоточенность. Рука лежала на рукояти фальшиона, пальцы привычно перебирали оплетку. В воротнике гамбезона, там, где был зашит пучок руты, теплился запах. Горький, пряный. Он перебивал вонь немытых тел и страха, исходящую от соседей.

Жан «Крыса» семенил рядом, стараясь держаться в тени гиганта. Парень был зелен лицом. Его трясло. Зубы выбивали дробь, которую не мог заглушить даже грохот барабанов.

— Мы не дойдем… — шептал он, глядя на вырастающую впереди громаду стен. — Они сожгут нас. Как тех, в башне. Я не хочу гореть, Виктор. Я хочу домой. К маме.

Виктор не поворачивал головы. Взгляд уперт вперед, на зубцы «Проклятой Башни», где уже суетились крошечные фигурки лучников.

— Дома нет, — голос звучал ровно, как скрежет жерновов. — Есть только здесь. Смотри под ноги. Держи щит выше.

— Щит не спасет от масла!

— Спасет вера.

— В Бога?

— В то, что ты должен вернуться.

Жан всхлипнул, споткнулся, но удержался, схватившись за локоть Виктора. Рука гиганта была твердой, как камень. Опора. Единственная точка стабильности в мире, который рушился.

Впереди возвышалась осадная башня. «Громовержец». Чудовищное сооружение из дерева и сырых бычьих шкур, высотой в пять этажей. Она скрипела, раскачивалась на огромных колесах, которые толкали сотни людей и волов. Это был ковчег смерти. В его чреве ждали своего часа рыцари, арбалетчики, саперы. И они — пушечное мясо.

Вход в башню напоминал пасть левиафана. Темнота, запах прелой соломы, пота и мочи. Солдаты набивались внутрь, как сельди в бочку. Теснота была такой, что нельзя было поднять руку. Дышать приходилось через раз.

Виктор вошел последним из своего десятка. Его широкие плечи заполнили проход.

Сержант Бертран стоял у входа, подгоняя бойцов древком копья.

— Шевелись, мясо! Быстрее! Саладин ждать не будет!

Увидев Виктора, сержант замер. В глазах старого вояки мелькнуло что-то странное. Не привычное презрение, не злость. Опасение. Почти суеверный ужас. Он видел спину Виктора у столба. Видел кровь. А теперь видел, как этот «человек» стоит прямо, не горбится, не морщится от боли, и несет на себе тяжесть полного доспеха и щита.

Бертран отвел взгляд. Сплюнул, но без прежнего азарта.

— Лезь наверх, Крид. Третий ярус. И… прикрой малого. Он от страха совсем поплыл.

Виктор кивнул.

— Прикрою.

Лестница внутри башни была крутой, шаткой. Ступени скользкие от грязи. Подъем в полной выкладке в такой давка был пыткой. Люди ругались, били друг друга локтями, щитами. Кто-то упал, его тут же затоптали, не заметив. Вверх. Только вверх. Ближе к небу, откуда скоро польется огонь.

Третий ярус. Площадка с бойницами, затянутыми мокрыми шкурами. Здесь пахло сыростью и плесенью. Сквозь щели пробивались лучи солнца — тонкие, пыльные спицы света, в которых танцевали пылинки.

Виктор занял место у самой аппарели — откидного моста, который должен будет упасть на стену. Самое опасное место. Когда мост упадет, они окажутся лицом к лицу с гарнизоном. Первые секунды боя решат все.

Жан вжался в угол рядом с ним, закрыв голову руками.

— Я не могу… не могу…

Виктор положил руку ему на шлем. Тяжело. Весомо.

— Дыши.

— Я умру…

— Не сегодня.

— Откуда ты знаешь?

— Я починил дверь.

Жан поднял глаза. В полумраке его лицо было белым пятном.

— Какую дверь?

— В холмах. Дубовую. С засовом.

Виктор говорил спокойно, буднично. Словно они обсуждали хозяйственные дела, а не стояли в шаге от мясорубки.

— Там сухо. И есть очаг. И суп. Если ты умрешь, кто будет есть суп?

Жан моргнул. Безумие в глазах чуть отступило. Бытовая деталь — суп, дверь — зацепила сознание, выдернула из пучины паники.

— Суп… с мясом?

— С зайцем.

— Ты оставил мне?

— Оставил.

Башня дернулась. Скрип колес усилился, перейдя в стон. Движение. Медленное, неотвратимое. Пол под ногами вибрировал.

Снаружи началось.

Глухие удары о шкуры. Камни. Стрелы. Стук, похожий на град по крыше.

— Держаться! — заорал офицер где-то наверху. — Щиты!

В щель бойницы влетел арбалетный болт. Пробил шкуру, вонзился в горло солдата, стоявшего напротив Виктора. Хрип. Бульканье. Тело сползло по стене.

Никто не двинулся. Места не было. Мертвец остался стоять, подпираемый живыми.

Виктор смотрел на щель, через которую влетел болт.

Там, за этой тонкой преградой, был мир огня. А здесь, внутри, пахло рутой.

Он закрыл глаза на секунду.

Вызвал образ.

Не стены. Не кровь.

Руки. Женские руки, разминающие его ладонь. Тепло. Запах арники.

«Ты не демон. Демоны не плачут».

Зверь внутри заворчал. Ему не нравилась эта сентиментальность перед боем. Зверь хотел ярости. Адреналина.

«Тихо, — приказал Виктор. — Ярость будет. Потом. Сейчас нужен покой. Холодный рассудок».

Он чувствовал, как заживают последние рубцы на спине. Кожа натянулась, стала целой. Энергия, потраченная на исцеление, требовала выхода. Тело гудело, как натянутая тетива.

— Виктор, — шепот Жана. — Если… если я не дойду…

— Дойдешь.

— Но если… возьми мой амулет.

Парень сунул ему в руку что-то маленькое, костяное. Куриная лапка, обмотанная нитками.

— Он счастливый. Мать дала.

Виктор сжал талисман в кулаке. Глупость. Суеверие. Мусор.

Но он сунул его в карман, туда, где лежали гвозди от двери.

— Заберешь сам. Вечером.

Удар.

Страшный грохот сотряс башню. Она накренилась, застонала всеми своими балками. Попадание камня из требушета. Где-то внизу треснула опора.

Люди повалились друг на друга. Крики ужаса.

— Горим! — завопил кто-то снизу. — Масло!

Дым пополз сквозь щели в полу. Едкий, черный.

— Стоять! — голос Виктора перекрыл панику.

Он не кричал. Он рычал. Глубоко, из диафрагмы. Звук, от которого вибрировали кости.

— Кто дернется назад — убью сам. Вперед! Только вперед! Там воздух!

Башня выровнялась. Продолжила движение. Видимо, колеса устояли.

Свет в щелях стал ярче. Стена приближалась.

Уже слышны были крики со стен. Арабская речь. Молитвы к Аллаху. Звон металла.

Виктор проверил щит. Крепко сидит на руке. Фальшион свободен.

Он посмотрел на свои руки. Те самые, которые вчера строили крышу.

Сегодня они будут разрушать.

Это был вечный цикл. День и ночь. Вдох и выдох. Жизнь и смерть.

Елена была права. У него две стороны. И одна не может существовать без другой. Чтобы защитить дом в холмах, нужно сжечь дом здесь.

Аппарель дрогнула. Цепи загремели, разматываясь.

Свет.

Яркий, ослепительный удар солнца в глаза. Мост падал.

Стена была прямо перед ними. Зубцы, защитники в тюрбанах, лес копий.

Виктор вдохнул.

Запах гари исчез.

Осталась только Рута. И запах крови, которой еще не пролилась, но уже была обещана песку.

Зрачки сузились. Синий огонь вспыхнул, заливая радужку.

Человек отступил в тень.

Зверь вышел на свет.

Но у этого зверя теперь было имя. И цель.

— За Акру! — взревел офицер.

— ЗА ЕЛЕНУ! — беззвучно прокричал Виктор, делая первый шаг на мост.

Глава 8Штурм

Удар моста о камень стены прозвучал как хруст позвоночника великана. Аппарель рухнула с грохотом, перекрывшим даже вой труб. Железные крючья, вбитые в край настила, высекли снопы искр и вгрызлись в кладку парапета, дробя известняк. Осадная башня содрогнулась, откатившись на дюйм назад от отдачи, но цепи натянулись, удерживая конструкцию в смертельном поцелуе с городом.

Пыль.

Густая, белая пыль веков, выбитая из камней, взметнулась облаком, мгновенно забив нос, рот и глаза. Солнце исчезло, растворившись в этом известковом тумане.

Виктор не ждал, пока пыль осядет.

Рывок.

Сапоги, подбитые железом, оттолкнулись от досок башни. Прыжок через узкую щель бездны, разделяющую осадную машину и твердыню Акры. Внизу, в сотне футов, кишел ров с кольями и мутной водой, но смотреть туда было некогда.

Полет тяжелого тела. Удар подошв о камень.

Он на стене.

Первая секунда — тишина. Враги, стоявшие на парапете, отпрянули от облака пыли и грохота. Они ждали людей. Обычных, напуганных, карабкающихся людей.

Из пыли вырвался таран.

Щит Виктора, обитый истертой кожей и железом, врезался в строй защитников. Звук удара был мокрым, хрустящим. Первый сарацин, легковооруженный лучник, даже не успел поднять скимитар. Удар щита в грудь смял его ребра, вдавив их в легкие. Тело отлетело назад, сбивая с ног задних, превращая стройную шеренгу в кегельбан.

Виктор не остановился. Инерция — его главное оружие. Нельзя давать им опомниться.

Фальшион в правой руке описал широкую дугу. Тяжелое лезвие, заточенное как бритва, встретило сопротивление. Ткань, кожа, мясо, кость. Рука врага, державшая копье, отделилась от тела в локте. Фонтан крови брызнул на шлем, заливая визор красным.

Крик. Высокий, тонкий, похожий на визг свиньи на бойне.

— Вперед! — рев Виктора заглушил крики. — На стену!

За спиной, по мосту, уже грохотали сапоги штурмового отряда. Люди, подгоняемые страхом и яростью, сыпались на парапет, как горох из мешка.

Но здесь было узко. Стена Проклятой Башни имела ширину всего в пять шагов. Слева — пропасть внешнего рва. Справа — внутренний двор цитадели, где уже собирались резервы мамлюков.

Бой превратился в давку в коридоре.

На Виктора навалились сразу трое. Щитоносцы. Тяжелая пехота гарнизона. Круглые щиты, длинные копья, кольчуги двойного плетения. Профессионалы.

Они не паниковали. Они слаженно ударили копьями, целясь в сочленения доспехов — в пах, в подмышки, в шею.

Укол в бедро. Острие скользнуло по набедреннику, разодрав ткань, но сталь выдержала.

Укол в плечо. Щит принял удар, дерево затрещало.

Укол в шею.

Виктор дернул головой. Наконечник копья прошел в миллиметре от горла, оставив на коже царапину.

Руна под воротником вспыхнула холодом. Регенерация мгновенно затянула порез, не дав пролиться и капле крови.

Зверь действовал быстрее мысли.

Левая рука отпустила ремень щита. Щит остался висеть на локте. Ладонь перехватила древко копья, метившего в горло.

Рывок на себя.

Владелец копья, не ожидавший такой силы, полетел вперед, прямо на Виктора.

Встречный удар лбом. Шлем в лицо.

Хруст переносицы был слышен даже в общем гвалте. Сарацин обмяк. Виктор использовал его тело как живой щит, толкнув на остальных.

Фальшион работал как молот. Удар сверху вниз. Рассечь шлем. Расколоть череп.

Второй пехотинец рухнул.

Третий замешкался, увидев судьбу товарищей. В его глазах отразился ужас — он понял, что перед ним не человек.

Эта секунда колебания стоила ему жизни.

Виктор пнул его в колено. Сустав выгнулся в обратную сторону с сухим щелчком. Воин упал, открыв шею. Фальшион закончил дело коротким, экономным движением.

Плацдарм расширялся. Пять шагов. Десять.

Сзади подпирали свои.

— Держись, Крид! — хриплый голос Бертрана. Сержант был уже рядом, его меч был красен по рукоять. — Дави их, сук!

Но враг не собирался сдавать башню.

С верхней площадки донжона посыпались камни. Не огромные глыбы из катапульт, а булыжники размером с кулак, которые защитники швыряли руками. Примитивно, но эффективно.

Камень ударил Виктора в плечо. Боль. Тупая, ноющая. Кость выдержала, но мышцу засушило.

Второй камень попал в шлем. Звон в ушах. Мир на секунду поплыл, раздваиваясь.

Сквозь звон пробился крик.

— Виктор! Помоги!

Жан.

«Крыса» застрял у самого края моста. Его прижали к зубцу стены. Огромный мамлюк с двуручным топором заносил оружие для удара. Жан закрывался щитом, но щит был щепой против такой тяжести.

Виктор был в трех шагах. Между ними — свалка. Свои, чужие, трупы под ногами.

Пройти нельзя.

Можно проломить.

Виктор отбросил свой щит. Он только мешал в этой тесноте. Взял фальшион в две руки.

Разворот корпуса.

Удар плашмя по спине своего же солдата, мешающего проходу.

— Прочь!

Солдат отлетел. Путь свободен на секунду.

Виктор рванулся вперед. Прыжок.

Мамлюк уже опускал топор. Лезвие шло вертикально вниз, целясь разрубить щит и череп Жана.

Виктор не успевал ударить.

Он успел подставить плечо.

Левое плечо, защищенное только стеганым гамбезоном и кольчужной вставкой.

Удар.

Топор врубился в плоть. Кольчуга лопнула, звенья впились в мясо. Лезвие дошло до кости, застряло в ключице.

Боль вспыхнула белой сверхновой. Мир стал черно-белым.

Жан взвизгнул, увидев, как топор вошел в тело его защитника.

Мамлюк оскалился, пытаясь выдернуть оружие для второго удара. Топор застрял. Кость держала лезвие крепко.

Виктор не упал.

Он посмотрел в глаза врагу. В упор.

Зрачки Виктора заполнили весь глаз. Голубая бездна.

— Мое, — прорычал он.

Левая рука Виктора схватила древко топора. Удержала. Не дала выдернуть.

Правая рука с фальшионом снизу вверх. Под ребра. В незащищенный бок, где пластины доспеха расходились при замахе.

Лезвие вошло по самую рукоять. Виктор провернул клинок внутри.

Мамлюк захрипел. Его пальцы разжались, отпуская топор. Он осел, глядя на Виктора с удивлением. Как может стоять человек с разрубленным плечом?

Виктор выдернул фальшион. Тело врага рухнуло под ноги.

Топор все еще торчал в плече Виктора. Рукоять дрожала.

Кровь текла ручьем, заливая левый бок.

Жан смотрел на это, открыв рот.

— Ты… у тебя топор…

— Вытащи.

— Что⁈

— Вытащи! Сейчас! — рев, полный боли и ярости.

Жан, трясясь, схватился за древко обеими руками. Уперся ногой в бедро Виктора.

— Тяни!

Рывок.

Хруст кости. Звук мокрого всасывания.

Топор вышел. Кровь хлынула пульсирующим фонтаном. Артерия? Возможно.

Виктор пошатнулся.

Жан выронил окровавленный топор, подхватил гиганта.

— Держись! Лекаря!

— Молчать! — Виктор оттолкнул парня.

Он прижал правую ладонь к ране. Вдавил пальцы в развороченное мясо. Прямо в открытую рану.

Стиснул зубы так, что послышался скрежет эмали.

Руны под одеждой вспыхнули. Жар. Нестерпимый жар внутри тела. Словно в топку бросили ведро угля.

Регенерация включилась на полную мощность. Ресурсы организма, накопленные за дни покоя и сытости (спасибо Елене и зайцам), сгорали мгновенно.

Кровь под ладонью загустела. Превратилась в клей. Мышцы дернулись, стягиваясь. Кость, разрубленная топором, начала срастаться с тошнотворным скрипом.

Виктор стоял, опустив голову, тяжело дыша. Вокруг кипел бой. Солдаты Бертрана теснили сарацин, расширяя плацдарм. Никто не смотрел на раненого героя — всем было не до того.

Десять секунд. Двадцать.

Виктор убрал руку. Крови больше не было. Только огромный, уродливый рубец, который еще дымился на холодной утренней заре. Рука действовала. Плечо двигалось.

Он поднял фальшион.

— Идем, — сказал он Жану. Голос был хриплым, слабым, но твердым.

— Ты… ты должен умереть… — прошептал Жан.

— Я обещал вернуться.

Сверху раздался новый звук. Свист.

Не стрелы.

Горшки.

Защитники башни поняли, что пехотой сбросить штурмующих не удается. Они пустили в ход главный козырь.

Глиняные сосуды летели с верхних ярусов башни. Они разбивались о камни парапета, о доски моста, о шлемы рыцарей.

Жидкость. Черная, маслянистая. Нефть.

Запах серы и смерти.

— Огонь! — крик ужаса прокатился по рядам.

Факел упал сверху.

Мир окрасился в изумрудный цвет. Греческий огонь вспыхнул.

Пламя не разгоралось постепенно — оно взрывалось. Стена огня отрезала авангард от моста. Доски осадной башни, пропитанные маслом за недели подготовки, вспыхнули как спички.

Виктор оглянулся.

Путь назад был отрезан. Мост горел. Люди на мосту превратились в живые факелы. Они кричали, прыгали вниз, в ров, разбиваясь о камни или тонули в воде под весом доспехов.

Они остались на стене. Два десятка человек. Отрезанные от армии стеной зеленого пламени, которое нельзя потушить водой.

— В башню! — заорал Бертран, размахивая мечом. У сержанта обгорела бровь и часть бороды. — Внутрь! Там огня нет! Пробиваемся к лестницам!

Это было самоубийство. Лезть в чрево вражеской цитадели, где каждый поворот — засада. Но оставаться на стене означало сгореть заживо. Жар от пожара уже опалял кожу. Воздух выгорел, дышать было нечем.

Виктор схватил Жана за шиворот.

— Бегом!

Они рванули к дверям, ведущим внутрь Проклятой Башни.

Двери были дубовыми, окованными железом. Закрыты.

— Ломай! — Бертран ударил плечом. Бесполезно.

Солдаты начали рубить дерево топорами. Щепки летели. Медленно. Слишком медленно. Огонь подбирался к пяткам.

Виктор растолкал рубящих.

— Отойди.

Он встал перед дверью.

Вдох.

Он представил Елену. Ее руки. Ее запах.

«Ты защитник. Твои руки могут строить. И могут ломать».

Он не стал бить плечом. Он ударил ногой.

Удар пришелся в область замка.

Нога Виктора — это поршень гидравлического пресса. Сила, накопленная веками, сконцентрированная в одной точке.

Грохот.

Железо не выдержало. Засов вырвало вместе с куском камня. Дубовые створки распахнулись внутрь, сорвавшись с петель.

Проход открыт.

Темнота внутри башни дыхнула прохладой и запахом специй.

— Внутрь! Все внутрь! — скомандовал Виктор.

Отряд хлынул в проем, спасаясь от огня.

Последним вошел Виктор.

Он обернулся.

За его спиной бушевало зеленое море. Осадная башня «Громовержец» превратилась в гигантский погребальный костер. Мост рухнул в ров.

Они были одни. Во чреве врага.

И единственный путь был — вниз. Через гарнизон. Через тысячи клинков.

Виктор захлопнул остатки дверей, подпер их обломком балки. Дым просачивался сквозь щели, но огонь остался снаружи.

Темнота.

Только глаза солдат, полные животного страха, светились в полумраке.

И голубые огоньки глаз Виктора.

— Проверить оружие, — его голос звучал в эхе каменного коридора как приговор. — Мы идем в гости к дьяволу. Ведите себя прилично.

Он шагнул первым в темноту винтовой лестницы.

Плечо ныло фантомной болью, напоминая о цене жизни. Но запах руты в воротнике остался. И пока он его чувствовал — он был бессмертен.

Потому что там, в холмах, стынет суп.

И это была единственная причина, по которой Акра сегодня падет. Или подавится.

Зеленый ад остался за спиной. Толстые дубовые двери, подпертые обломком балки, отсекли рев пламени и вопли сгорающих заживо, но не смогли остановить жар. Камень стен нагревался. Дым, едкий и жирный, полз сквозь щели, стелился по полу змеями, заполняя легкие гарью.

Внутри Проклятой Башни царил сумрак. После ослепительного солнца и вспышек греческого огня глаза слепли. Тьма казалась плотной, осязаемой субстанцией.

Отряд, задыхаясь, сползал по стене. Кашель. Хрипы. Звон падающего оружия.

Из двадцати человек, поднявшихся на стену, в башню ворвались семеро. Семеро крыс, загнанных в лабиринт, где за каждым поворотом ждал кот.

Бертран сорвал шлем. Лицо сержанта представляло собой маску из крови и копоти. Половина усов сгорела, кожа на щеке вздулась пузырями.

— Перекличка… — просипел он, сплевывая черную слюну.

— Жан здесь, — тонкий голос из угла.

— Томас… ранен в ногу.

— Гастон… жив.

— Виктор.

— Здесь.

Голос гиганта прозвучал из самой гущи тьмы, от лестничного пролета. Виктор не сидел. Он стоял, прислушиваясь к утробе башни. Его глаза, привыкшие к ночной охоте, уже перестроились. Серый камень. Черные провалы бойниц. Винтовая лестница, уходящая вниз, в неизвестность.

— Они идут, — сказал Виктор.

— Кто? — дернулся Жан.

— Все.

Снизу нарастал шум. Топот множества ног. Крики на арабском. Лязг доспехов. Гарнизон башни, поняв, что враг прорвался внутрь, поднимался, чтобы выбить пробку.

Ситуация патовая. Сверху — огонь и запертая дверь. Снизу — армия. Они в мышеловке на верхнем ярусе.

— Баррикаду! — рявкнул Бертран, пытаясь встать. Ноги сержанта дрожали. — Тащите все к лестнице!

Тащить было нечего. Пустой каменный мешок. Только тела убитых стражников, которые лежали здесь до их прихода.

Виктор подошел к трупам. Поднял одного мамлюка за пояс и шиворот. Швырнул на ступени. Поднял второго. Третьего.

Груда мяса перекрыла узкий проход. Слабая защита, но задержит на пару секунд.

— Это не удержит их, — сказал Виктор. — Надо идти вниз. Навстречу.

— Ты спятил? — Гастон, копейщик с перевязанной головой, вытаращил глаза. — Их там сотни!

— В узком проходе число не имеет значения. Имеет значение только ширина плеч.

Виктор шагнул к лестнице.

— Я пойду первым. Бертран — замыкающий. Жан — в середине. Не отставать. Если кто упадет — не поднимать. Идем на прорыв к нижним воротам.

План был безумным. Самоубийственным. Но оставаться здесь значило задохнуться в дыму или сгореть, когда огонь проест двери.

Виктор перешагнул через баррикаду из трупов.

Винтовая лестница закручивалась вправо — преимущество для защитников, держащих меч в правой руке. Для атакующих сверху это было неудобно. Щит мешал, меч бился о центральный столб.

Виктор переложил фальшион в левую руку. Он был амбидекстром — навык, выработанный веками. Щит забросил за спину. В правой руке — подобранный с пола кинжал мамлюка.

Первый контакт случился через пролет.

Тень метнулась из ниши. Удар копьем снизу вверх, в пах.

Виктор не стал парировать. Шаг вниз. Удар сапогом по наконечнику копья. Древко ушло в сторону, звякнув о камень.

Ответный выпад. Кинжал в правой руке вошел в глазницу нападавшего.

Тело обмякло, покатилось вниз, сбивая идущих следом.

Внизу заорали.

Враги поняли, что наверху не просто перепуганные франки, а кто-то опасный.

Полетели стрелы. В узком колодце лестницы, где стены отражали звук, свист тетивы казался криком банши.

Стрела ударила Виктора в нагрудник. Скользнула, царапнув металл.

Вторая впилась в бедро Гастона, шедшего вторым. Копейщик вскрикнул, оступился, полетел кубарем, сбивая Жана.

— Встать! — рык Виктора.

Он схватил Жана за шкирку, поставил на ноги. Гастона поднял рывком.

— Идти можешь?

— Нога… пробита…

— Иди или умри.

Они спускались в ад.

Пролет за пролетом.

На каждой площадке — стычка. Короткая, жестокая, в темноте.

Виктор работал как машина для убийства. Он не фехтовал. Он ломал.

Удар локтем в лицо. Хруст.

Удар коленом в живот. Хрип.

Захват шеи. Щелчок позвонков.

Он использовал инерцию, вес, тесноту. Враги мешали друг другу, давили задних. Виктор был тараном, пробивающим пробку.

Кровь заливала ступени. Скользко. Сапоги разъезжались. Приходилось держаться за стены, оставляя на камне красные отпечатки.

Запах. В замкнутом пространстве вонь крови, кишок и страха стала невыносимой.

Жан блевал на ходу, но продолжал идти, сжимая в руке короткий меч. Он тыкал им наугад перед собой, зажмурив глаза.

— Глаза открой! — Виктор ударил его по шлему. — Своего проткнешь!

Они достигли уровня оружейной. Широкий коридор, освещенный факелами.

Здесь их ждали.

Десяток гулямов — тяжелой пехоты гвардии. В полных доспехах, с ростовыми щитами. Они перегородили коридор стеной стали. За их спинами стояли лучники.

Ловушка.

Отряд вывалился с лестницы и уперся в тупик.

— Щиты! — заорал Бертран, выстраивая остатки людей в линию.

У них было три щита на семерых. Жалкое зрелище.

Лучники дали залп.

Гастон, раненый в ногу, получил стрелу в горло. Упал без звука, булькая кровью.

Осталось шестеро.

Виктор стоял в центре. Он не прятался за щитом. Он смотрел на стену врагов.

Зверь внутри скалился. Ситуация безнадежная. Но безнадежность дарила свободу.

Он увидел стойку с оружием у стены. Там стояли алебарды. И… горшки.

Глиняные горшки с нефтью. Запасы для обороны.

Враги стояли рядом с ними. Ошибка.

— Жан! Огонь! — крикнул Виктор.

— Что?

— Факел! Кидай факел!

Жан не понял. Он стоял, парализованный ужасом.

Тогда Виктор сделал это сам.

Он метнул кинжал. Не во врага. В факел, закрепленный на стене над головами гулямов.

Удар был точным. Факел вылетел из крепления, упал вниз. Прямо на стойку с горшками.

Керамика лопнула. Нефть разлилась.

Огонь вспыхнул мгновенно.

Стена щитов дрогнула. Гулямы, стоявшие в луже масла, вспыхнули как свечи. Строй рассыпался. Вопли боли заглушили команды офицеров.

— Прорыв! — Виктор рванулся вперед, сквозь огонь.

Пламя лизнуло ноги, опалило полы гамбезона. Руны под кожей отозвались холодом, защищая плоть от ожога.

Он врубился в паникующую толпу.

Фальшион рубил дымящиеся тела. Щит (он снова надел его) крошил шлемы.

За ним бежали остальные. Бертран, хромая, рубил направо и налево. Жан визжал и тыкал мечом во все, что двигалось.

Они проскочили огненный заслон. Вырвались в галерею, ведущую к главному залу.

Здесь было прохладнее. Сквозняк тянул снизу.

— Туда! — Бертран указал на массивную арку. — Там выход во внутренний двор!

Но путь преградила решетка.

Массивная железная герса, опущенная вниз. За ней виднелся двор, залитый солнцем, где кипела битва. Свои были там. В сотне шагов.

Но решетка была опущена.

А механизм подъема — лебедка с цепями — находился здесь, в галерее.

Охраняемый.

У лебедки стоял человек.

Не простой солдат. Эмир.

Высокий, стройный, в дорогом доспехе с золотой насечкой. Лицо открыто — благородные черты, борода аккуратно подстрижена. В руках — изогнутая сабля, сверкающая как зеркало. Дамасская сталь.

Рядом с ним — двое телохранителей-нубийцев.

Эмир улыбнулся, увидев грязную, окровавленную кучку франков.

— Дальше дороги нет, неверные, — сказал он на чистом французском. — Вы умрете здесь.

Он сделал жест рукой. Нубийцы шагнули вперед, вращая тяжелыми ятаганами.

Бертран сплюнул кровь.

— Виктор, займись черными. Я возьму павлина.

— Ты ранен, сержант. Ты не вытянешь.

— Это приказ!

Бертран бросился на эмира. Старый пес против молодого волка.

Виктор шагнул к нубийцам.

Двое на одного. Классика.

Он уже убивал таких. Лопатой. Но теперь лопаты не было. Был только зазубренный фальшион и усталость, свинцом налившая мышцы.

Первый нубиец атаковал с разворота. Ятаган свистнул, целясь в шею.

Виктор присел, пропуская лезвие над головой. Ударил щитом в колено. Нубиец устоял — огромная масса.

Второй ударил сбоку. Щит Виктора треснул, принимая удар. Рука онемела.

Бой закрутился.

Виктор ушел в глухую оборону. Он отступал, парировал, уклонялся. Ждал ошибки.

Его взгляд скользил по галерее.

Жан и двое оставшихся солдат жались к стене, не смея вмешаться в битву титанов.

Бертран бился с эмиром. И проигрывал.

Сабля сарацина была быстрее. Она жалила, оставляя порезы на руках и ногах сержанта. Бертран истекал кровью, его движения замедлялись.

Удар. Сабля выбила меч из рук сержанта.

Эмир занес клинок для добивания.

Виктор увидел это краем глаза.

Выбор.

Спасти себя (убить нубийцев и бежать) или спасти командира.

Зверь выбрал бы первое. Выживание.

Но в воротнике пахло рутой. А Елена сказала: «Руки защитника».

Виктор сделал то, чего никто не ожидал.

Он перестал защищаться.

Он бросил щит в лицо первому нубийцу. Тот закрылся рукой.

Виктор развернулся спиной ко второму врагу. Открыл спину для удара.

И метнул свой фальшион.

Тяжелый клинок пролетел через галерею, вращаясь пропеллером.

Эмир, уже опускавший саблю на шею Бертрана, услышал свист. Повернул голову.

Поздно.

Фальшион ударил его в грудь. Кираса с золотой насечкой не выдержала удара, нанесенного с нечеловеческой силой. Лезвие пробило доспех, ребра и сердце.

Эмир рухнул на колени, глядя на рукоять, торчащую из груди. В его глазах было удивление.

В этот момент спину Виктора пронзила боль.

Ятаган второго нубийца ударил.

Не смертельно — гамбезон и плоть смягчили удар, лезвие скользнуло по ребрам, разрубив мышцы, но не задев позвоночник.

Виктор упал на колено. Кровь хлынула по спине, смывая старые шрамы новыми.

Нубиец занес ятаган для второго удара. Чтобы отрубить голову.

Жан.

Маленький, трусливый Жан.

Он увидел, что Виктор упал. Увидел занесенный меч.

Страх исчез. Осталось отчаяние.

Жан прыгнул. С визгом бешеной крысы он бросился на спину нубийца. Вцепился зубами в черное ухо. Ножом, зажатым в руке, начал тыкать в шею гиганта. Раз. Два. Три. Беспорядочно, часто, как швейная игла.

Нубиец взревел, бросил меч, пытаясь сорвать с себя мелкого беса.

Виктор получил секунду.

Этого было достаточно.

Он поднялся с колен. Спина горела огнем, но руны уже работали, стягивая края раны.

Он схватил нубийца за горло. Сдавил.

Хруст.

Гигант обмяк, рухнул, придавив под собой Жана.

Виктор отшвырнул труп. Вытащил парня.

Жан был весь в крови. Глаза безумные. Во рту кусок чужого уха.

Он сплюнул.

— Я… я его…

— Ты его. Молодец.

Виктор подошел к первому нубийцу, который все еще приходил в себя после удара щитом. Удар кулаком в висок поставил точку.

Галерея была зачищена.

Бертран, держась за раненый бок, поднялся. Подошел к трупу эмира. Выдернул фальшион Виктора.

Протянул его гиганту.

— Ты спас мне жизнь, Крид. И бросил оружие. Ты псих.

— Я просто умею кидать.

Виктор взял меч. Вытер его о плащ эмира.

— Лебедка, — напомнил он.

Они навалились на колесо подъемного механизма. Втроем — Виктор, Бертран и один уцелевший солдат. Жан стоял на страже, сжимая окровавленный нож.

Цепи заскрипели. Медленно, со стоном, решетка поползла вверх.

Солнечный свет хлынул в галерею, разгоняя сумрак.

Внизу, во дворе, шел бой. Крестоносцы прорвались через пролом в стене и теснили гарнизон.

Поднятая решетка открыла им путь в сердце цитадели.

— Наши! — заорал Жан. — Свои!

Они вывалились во двор. Грязные, черные от копоти, залитые кровью (своей и чужой).

К ним бежали солдаты короля Ричарда.

— Проклятая Башня наша! — пронеслось по рядам.

Виктор прислонился к стене. Ноги дрожали. Спина ныла тупой, тянущей болью — регенерация требовала еды, а еды не было. Зверь внутри выл от голода.

Он посмотрел на Жана. Парень сидел на земле и смеялся. Истерично, со слезами.

— Мы выжили… Виктор, мы выжили! Ты обещал! Ты сказал про суп, и мы выжили!

Бертран подошел к Виктору. Положил руку ему на здоровое плечо.

— Я напишу рапорт. Ты получишь серебро. И свободу, если захочешь.

— Мне не нужна свобода, сержант. Мне нужна вода. И покой.

Виктор закрыл глаза.

Штурм продолжался. Город падал.

Но для него битва кончилась. Он выполнил свою работу. Он открыл ворота. Он сохранил стаю.

Теперь нужно сохранить себя.

Он чувствовал, как шрам на спине затягивается.

Останется еще один рубец.

Елена спросит.

Что он ей скажет?

«Я упал»?

Нет. Он скажет правду.

«Я подставил спину, чтобы не потерять друга».

И она поймет.

Акра пала.

Но для Бессмертного это был просто еще один вторник в бесконечной череде войн.

Только теперь в этом вторнике был смысл.

Солнце стояло в зените, безжалостно освещая триумф и бойню. Двор цитадели превратился в скотобойню. Тела крестоносцев и сарацин лежали вперемешку, образуя ковер из стали и плоти, по которому скользили сапоги победителей. Воздух звенел от криков, звона металла и треска горящих построек. Акра пала, но ее сердце — гарнизон Проклятой Башни — еще билось в последних конвульсиях.

Отряд Бертрана, измотанный прорывом и битвой в галерее, спустился во внутренний двор. Здесь, среди хаоса, они были каплей в море. Волна атаки уже перекатилась через них, устремившись дальше, к дворцу наместника.

— Отходим! — прохрипел сержант, зажимая рану на боку. Кровь пропитала его стеганку, лицо стало восковым. — Мы свое сделали. Ворота открыты. Пусть теперь рыцари геройствуют. Нам нужен лекарь.

Виктор поддерживал Жана. Парня шатало, глаза были стеклянными. Адреналин схлынул, оставив опустошение и тошноту.

— Идти можешь? — спросил Виктор, встряхнув его за плечо.

— Ноги… ватные…

— Переставляй. Или потащу как мешок.

Они двинулись к пролому в стене, через который входили основные силы. Путь к отступлению.

Но война имеет свои планы.

Внезапно земля дрогнула.

Глухой, утробный гул донесся из-под ног. Не взрыв. Что-то другое. Звук ломающегося камня.

Виктор остановился. Звериное чутьё взвыло сиреной.

— Назад! — рявкнул он, толкая Жана и Бертрана в сторону, под арку ворот.

Секунда.

Часть стены внутреннего двора, подточенная саперами еще неделю назад и ослабленная пожаром, не выдержала вибрации боя.

Она не упала наружу. Она просела внутрь.

Пол двора провалился.

Огромная воронка разверзлась в десяти шагах от них, поглощая людей, лошадей, обломки камня. Пыль взметнулась столбом, закрывая солнце.

Грохот был таким, что кровь потекла из ушей.

Виктор успел прижаться к стене арки, закрывая собой Жана. Бертран упал рядом, накрыв голову руками.

Когда пыль немного осела, они увидели провал.

Это был не просто подвал. Это были древние катакомбы. Под Акрой лежал еще один город — система цистерн, складов и тайных ходов, построенных еще финикийцами.

И теперь бой переместился туда.

— Помогите! — крики снизу.

Виктор подошел к краю провала. Глубина — футов двадцать. Внизу, в полумраке, шевелилась куча тел. Кто-то стонал, кто-то пытался выбраться.

И там были не только свои.

Из темноты туннелей, открывшихся при обрушении, выходили тени.

Мамлюки. Элитный резерв, спрятанный под землей для последнего удара.

Они не были контужены. Они ждали этого момента.

Свежие. Злые. В черных доспехах, с золотыми масками на лицах.

Бессмертные Саладина.

Их командир, гигант в шлеме с султаном из перьев цапли, поднял ятаган. Указал наверх, на Виктора.

— Убить их!

Лестницы не было. Но мамлюки знали ходы. Они полезли наверх по обломкам кладки, по выступам, ловкие как пауки.

— Уходим! — заорал Бертран. — Их слишком много!

— Куда? — Жан указал назад.

Путь к своим был отрезан завалом. Арка, под которой они стояли, вела только в одну сторону — в глубь башни, на лестницу, ведущую на крышу. Тупик.

— Наверх! — принял решение Виктор. — На крыше есть катапульты. И канаты. Спустимся по стене.

Они побежали вверх по винтовой лестнице. Снова.

Ноги гудели. Легкие горели.

Мамлюки дышали в спину. Слышен был топот их мягких сапог и лязг оружия.

Крыша башни.

Плоская площадка, залитая солнцем. Ветер с моря трепал флаги.

Здесь стояли два онагра — метательные машины. Расчеты были перебиты стрелами еще утром. Трупы лежали у механизмов.

Виктор подбежал к краю стены.

Высота — сто футов. Внизу — скалы и море. Прыгать нельзя.

Канаты?

Есть. Толстые канаты для натяжения рычагов онагра.

— Режь! — крикнул Виктор Бертрану.

Сержант начал пилить канат мечом.

Дверь на крышу распахнулась.

На площадку вышли мамлюки. Десяток. Во главе с командиром в маске.

Они не спешили. Они видели, что жертва загнана в угол.

Командир снял маску. Под ней — лицо, покрытое шрамами, с выжженным клеймом на лбу. Глаза — черные угли.

Он улыбнулся, обнажив подпиленные зубы.

— Франки, — сказал он на ломаном латыни. — Крысы в ловушке. Прыгайте. Или умрите от стали.

Виктор вышел вперед.

Он был один, способный держать бой. Бертран истекал кровью. Жан был бесполезен.

— Я не крыса, — сказал Виктор. — Я тот, кто съедает кошек.

Он поднял фальшион. Щита не было — потерял внизу. Только меч и упертость.

Мамлюки рассмеялись. Десять против одного. Смешно.

Командир сделал жест. Двое воинов шагнули вперед. Потеха. Разогрев.

Они атаковали синхронно. Скимитары свистнули, рисуя в воздухе смертельные восьмерки.

Виктор не стал танцевать. У него не было сил на фехтование.

Он принял первый удар на гарду меча. Искры.

Второй удар он пропустил. Намеренно.

Подставил левую руку, обмотанную плащом (сорвал с трупа по дороге).

Лезвие разрубило ткань, вошло в мясо предплечья.

Больно? Да.

Но клинок застрял.

Виктор дернул руку на себя, притягивая врага.

Удар лбом в лицо. Нос мамлюка хрустнул.

Удар фальшионом в живот. Доспех пробит. Враг упал.

Второй противник замешкался.

Виктор пнул труп первого ему под ноги. Мамлюк споткнулся.

Виктор шагнул. Рубящий удар по шее. Голова слетела с плеч, покатилась по крыше как мяч.

Тишина.

Смех прекратился.

Командир перестал улыбаться. Он понял. Перед ним не человек. Демон войны.

— Убить его! Все сразу! — взревел он.

Восемь человек бросились в атаку.

Виктор отступал. Шаг за шагом. К краю крыши. К онагру.

Он не мог победить восьмерых. Не в этом состоянии.

Его задача была не победить. А купить время.

— Канат! — крикнул он Бертрану, не оборачиваясь.

— Готов! — отозвался сержант. Он привязал конец каната к раме машины. Второй конец сбросил вниз, со стены.

— Жан! Вниз! Бертран! Вниз!

— А ты? — завопил Жан.

— Я за вами. Лезь!

Жан перелез через парапет, схватился за канат. Исчез.

Бертран посмотрел на Виктора. В глазах сержанта стояли слезы.

— Я не брошу…

— Уходи! Ты ранен! Ты будешь мешать!

Бертран скрипнул зубами.

— Если выживешь — я поставлю тебе бочку вина. Самого лучшего.

Он полез следом.

Виктор остался один.

Восемь клинков. Кольцо сжималось.

Он стоял спиной к парапету. Отступать некуда.

Рана на левой руке кровоточила, но он не обращал внимания.

Мамлюки атаковали.

Удар. Блок. Удар. Уклон.

Порез на бедре. Порез на щеке. Укол в бок.

Кровь заливала глаза. Силы уходили. Регенерация не справлялась с темпом повреждений.

Но он стоял.

Зверь рычал, огрызался, кусал. Каждый размен стоил врагам крови. Еще двое упали, держась за разрубленные конечности.

Командир мамлюков вышел вперед.

— Ты достоин смерти от моей руки, — сказал он.

Он был быстр. Невероятно быстр. Его ятаган был продолжением мысли.

Серия ударов. Виктор едва успевал отбивать.

Искры сыпались дождем.

Удар ногой в грудь. Виктор отлетел, ударился спиной о зубец стены.

Командир занес меч для финального удара.

Виктор посмотрел вниз. Канат свободен. Бертран уже на земле.

Пора.

Но просто прыгнуть нельзя — отрубят руки, пока будешь лезть.

Нужно удивить.

Виктор сунул руку в карман.

Гвозди.

Те самые гвозди, что остались от двери Елены. Длинные, кованые, ржавые.

Он швырнул горсть гвоздей в лицо командиру.

Примитивно. Грязно. Не по-рыцарски.

Но эффективно.

Командир инстинктивно закрыл лицо руками.

Секунда.

Виктор не стал бить мечом. Он схватил командира за пояс.

Рывок.

Поднял над головой.

И швырнул.

Не на пол.

За стену.

В бездну.

Крик командира оборвался ударом о скалы внизу.

Остальные мамлюки застыли. Шок.

Их лидер, непобедимый лев пустыни, улетел как тряпичная кукла.

Виктор воспользовался паузой.

Вскочил на парапет.

Посмотрел на врагов. Улыбнулся. Кровавой, жуткой улыбкой.

— Я же говорил. Я ем кошек.

И прыгнул.

Не на канат.

Вниз. В море.

Проклятая Башня стояла на утесе. С одной стороны был ров, с другой — вода. Глубокая вода.

Полет длился вечность. Ветер свистел в ушах.

Удар о воду был жестким, как о бетон. Темнота. Холод. Соль.

Вода забилась в нос, в горло. Доспехи тянули на дно.

Но Виктор не паниковал.

Задержал дыхание.

Море не знало жалости. Оно не делило тех, кто упал в его объятия, на героев и трусов, королей и рабов. Для воды все были просто мясом, барахтающимся в соленой пене.

Холод сковал мышцы мгновенно. После адского жара горящей башни ледяная купель показалась ударом молота в грудь. Сердце сбилось с ритма, пропустило удар, потом забилось снова — медленно, глухо, экономя остатки кислорода.

Виктор шел ко дну. Инерция падения с высоты ста футов затащила глубоко. Давление сдавило барабанные перепонки. В ушах звенело. Перед глазами плыли красные круги, смешиваясь с зеленой мутью воды.

Нужно всплывать.

Но тело, измотанное боем, изрубленное сталью и обожженное огнем, отказывалось слушать. Каждый гребок давался с трудом. Одежда — намокшая рубаха и штаны — тянула вниз, как свинцовый саван.

Зверь внутри зарычал. Беззвучно, выпуская последние пузыри воздуха. Зверь не хотел умирать мокрым. Зверь хотел земли.

Усилие воли. Рывок.

Руки загребали воду. Ноги, босые, сбитые о камни при прыжке, работали как ласты.

Свет наверху приближался. Дрожащее пятно солнца сквозь толщу воды.

Вдох.

Голова прорвала пленку поверхности. Воздух — горячий, пахнущий дымом и гарью — ворвался в легкие со свистом. Кашель. Соленая вода жгла горло.

Виктор жадно глотал кислород, дрейфуя на волнах.

Сверху, со скалы, где стояла Проклятая Башня, сыпались камни и тела. Битва там закончилась, началась резня. Победители сбрасывали побежденных в море.

Одно тело упало в двух шагах, подняв фонтан брызг. Мертвый мамлюк в черном халате покачивался на волнах лицом вниз, распуская вокруг себя красный шлейф.

Нужно к берегу.

Течение здесь было сильным, тянуло в открытое море. Пришлось бороться. Каждая волна била в лицо, пытаясь утопить. Соль разъедала свежие раны — порезы на руках, спине, бедре горели огнем. Но эта боль была полезной. Она не давала потерять сознание. Она прижигала края, дезинфицировала. Морская вода — лучший лекарь для тех, у кого нет ничего другого.

Берег — узкая полоска гальки под отвесными скалами — приближался мучительно медленно.

Виктор выполз на сушу крабом. На четвереньках. Пальцы вцепились в мокрые камни, подтягивая тяжелое тело.

Он рухнул лицом в гальку. Лежал, чувствуя, как земля — твердая, неподвижная земля — держит его.

Живой.

Минута на то, чтобы отдышаться. Сердце успокоилось. Регенерация, получив кислород, занялась делом. Кровь перестала течь из ран, смытая морем.

Виктор поднялся.

Его шатало. Голова кружилась от голода. Ресурсы организма были на нуле. Зверь требовал топлива.

Вокруг валялись трупы. Море выносило на берег жертв штурма.

Виктор подошел к ближайшему — рыцарю-госпитальеру, утонувшему в тяжелых латах.

Обыскал.

Кинжал на поясе. Хороший, мизерикордия — узкое лезвие для добивания. Взял.

Сапоги. Стянул с трупа. Мокрые, тяжелые, но лучше, чем босиком по острым камням.

Нашел мешочек с сухарями, пропитанными морской водой. Съел. Соленая каша хрустела на зубах, но желудок принял подачку с благодарностью.

Теперь — найти своих.

Канат. Бертран и Жан спускались по канату. Где-то здесь, у подножия башни.

Виктор побрел вдоль кромки прибоя, сканируя скалы.

Солнце клонилось к закату. Тень от города накрыла берег, принеся прохладу.

Вот он. Канат висел, раскачиваясь на ветру, как виселичная петля. Конец его не доставал до земли ярдов пять — видимо, обрезали или не хватило длины. Значит, прыгали.

Виктор осмотрел камни под канатом.

Кровь. Свежая, не смытая приливом. Следы волочения. Кто-то полз.

Следы уходили в сторону нагромождения валунов, обвалившихся со стены год назад. Пещера? Или просто укрытие.

Виктор двинулся по следу. Нож в руке. Шаги бесшумные, несмотря на чужие сапоги.

За валунами слышались голоса.

Не французская речь. Арабская. Гомон, смешки.

Виктор выглянул из-за камня.

Картина была ясной.

Трое мародеров — местные рыбаки или дезертиры из вспомогательных войск Саладина — загнали добычу в угол.

Добыча — Бертран и Жан.

Сержант лежал у скалы, прижимая руку к ноге. Нога вывернута под неестественным углом — перелом при падении. Меча нет. Лицо бледное, потное.

Жан стоял перед ним. В руках — обломок того самого каната и камень. Трясся, как осиновый лист, но не убегал. Закрывал собой командира.

Мародеры не спешили. У них были ножи и дубинки. Они видели, что сопротивление бесполезно. Они играли.

Один из них, щербатый, в грязной чалме, ткнул палкой в сторону Жана, заставляя парня отшатнуться.

— Уходи, крысеныш, — сказал мародер на ломаном лингва франка. — Оставь старика. Нам нужны сапоги и кольчуга. Ты нам не нужен.

— Нет! — взвизгнул Жан. — Пошли вон! Мой друг придет! Он вернется! Он вас всех убьет!

— Твой друг кормит рыб, дурачок. Мы видели, как он прыгнул. Никто не выживает с такой высоты.

Мародер замахнулся дубинкой. Жан зажмурился, выставив вперед камень.

Виктор вышел из тени.

Он был мокрым, в одной рваной рубахе, босой (сапоги еще не надел, нес в руках, чтобы не шуметь). Волосы прилипли к черепу, открывая страшное лицо, похожее на череп. Голубые глаза горели в сумерках инфернальным светом.

— Рыбы подавились, — сказал он.

Мародеры обернулись.

Увидели гиганта.

Щербатый рассмеялся.

— Еще один утопленник! Гляди, Ахмед, этот сам пришел. И ножик принес.

Он двинулся на Виктора, поигрывая дубинкой.

— Отдай нож, франк. И живи.

Виктор не стал отвечать.

Он бросил сапоги, которые держал в левой руке. Прямо в лицо щербатому. Тяжелые, мокрые ботфорты с окованными носами.

Удар был, как кирпичом. Мародер взвыл, схватившись за разбитый нос.

В ту же секунду Виктор метнулся вперед.

Прыжок тигра.

Правая рука с мизерикордией вошла в шею второго мародера. Точно. Глубоко.

Выдернул.

Разворот.

Третий мародер попытался ударить ножом. Виктор перехватил руку. Хруст запястья. Удар лбом в переносицу.

Враг упал.

Щербатый, ослепленный болью, пытался нашарить свою дубинку.

Виктор подошел к нему. Спокойно. Без спешки.

Взял за горло. Поднял над землей.

Мародер сучил ногами, хрипел, глядя в ледяные глаза смерти.

— Сапоги, — сказал Виктор, — нужно носить на ногах. А не ловить лицом.

Сжал пальцы.

Хруст гортани поставил точку.

Тело упало на гальку.

Тишина вернулась. Только шум прибоя.

Виктор вытер нож о халат убитого. Подошел к своим.

Жан выронил камень. Смотрел на Виктора, не веря глазам. Рот открывался и закрывался, как у рыбы.

— Ты… ты…

— Я.

— Ты прыгнул… в море…

— Вода мягкая.

Бертран застонал, пытаясь приподняться.

— Крид… сукин ты сын… Я знал. Я знал, что черти тебя не примут. Слишком много конкуренции в аду.

Виктор присел рядом с сержантом. Осмотрел ногу.

Открытый перелом голени. Кость торчит наружу, белая, острая. Крови много.

— Плохо, — констатировал Виктор.

— Знаю, что плохо. Отрежут?

— Если донесем до лекарей — может, спасут. Если нет — гангрена.

Виктор посмотрел наверх, на скалы.

— Подниматься здесь нельзя. Слишком круто. Придется идти берегом. До старой гавани. Там пологий спуск. Миля, не меньше.

— Я не дойду, — прохрипел Бертран. — Бросьте меня. Я свое отвоевал. Дайте нож, и уходите.

— Мы не бросаем своих.

Виктор встал. Надел трофейные сапоги. Подошли. Чуть велики, но не жмут.

Подошел к Бертрану.

— Жан, держи ногу. Чтобы не болталась. Я подниму.

— Ты надорвешься! — возразил Жан. — Ты сам еле стоишь! Ты весь синий!

— Поднимай.

Виктор взвалил сержанта на плечи. Тяжесть придавила к земле. Спина, только что зажившая, отозвалась протестующим гулом. Ноги дрожали.

Но он выпрямился.

— Пошли.

Путь по берегу превратился в крестный ход.

Каждый шаг по гальке давался с боем. Ноги вязли, скользили. Груз на плечах казался свинцовым. Бертран стонал сквозь зубы при каждом толчке, проклиная все на свете.

Жан шел рядом, поддерживая поврежденную ногу командира, стараясь смягчить тряску.

— Терпи, сержант, — шептал парень. — Немного осталось. Виктор нас вытащит. Он двужильный. Он голем.

Виктор не слушал. Он вошел в транс.

Шаг. Вдох. Шаг. Выдох.

Мир сузился до пятна света перед глазами.

Зверь внутри выл от усталости, требуя лечь и сдохнуть.

Но человек тащил.

Потому что Бертран дал ему воды в шахте. Потому что Бертран не сдал его, когда он сбежал.

Долг платежом красен.

Они дошли до старой гавани, когда уже совсем стемнело.

Здесь было людно. Солдаты, мародеры, беженцы. Хаос.

Но здесь были и патрули короля.

— Свои! — заорал Жан, увидев факелы с крестами. — Помогите! Раненый!

К ним подбежали санитары. Сняли Бертрана с плеч Виктора, уложили на носилки.

Сержант схватил Виктора за руку. Хватка слабая, горячая.

— Крид… — прошептал он. — Спасибо. Ты… ты человек. Самый человечный из всех нас.

Его унесли.

Виктор остался стоять на коленях в песке. Сил встать не было.

Жан сел рядом. Обнял колени руками.

— Мы сделали это, Виктор. Мы взяли Акру. И мы живы.

Виктор посмотрел на город.

Над Акрой поднимались столбы дыма. Пожары освещали небо заревом. Крики резни стихли, сменившись пьяными песнями победителей.

Город пал.

Но цена…

Виктор чувствовал пустоту. Огромную, звенящую пустоту внутри.

Он отдал все. Силу, ярость, кровь.

Он был пустой оболочкой.

Ему нужно было наполниться.

Не едой. Не водой. Не сном.

Он посмотрел на восток. На темные холмы, едва различимые на фоне горящего неба.

Там.

Там был источник.

— Жан, — голос Виктора был едва слышен.

— Что? Воды? Еды?

— Иди в лагерь. Найди палатку. Спи.

— А ты?

— Я скоро приду.

Виктор поднялся.

Ноги не слушались, но он заставил их идти.

Не в лагерь. Не к победным кострам, где делили добычу и пили вино.

Он пошел в темноту.

Прочь от войны.

К тому единственному месту, где он мог перестать быть героем, зверем, големом.

Где он мог быть просто усталым путником.

Путь к холмам занял вечность. Он падал, вставал, полз.

Но запах тимьяна вел его.

И когда он увидел очертания арки, когда услышал журчание воды, он понял, что дошел.

Он не стал стучать в дверь.

Он просто упал у порога.

Лицом в траву.

Последнее, что он слышал перед тем, как провалиться в небытие, был скрип открываемой двери и быстрые, легкие шаги.

И голос.

— Азраил… ты вернулся.

Тяжесть.

Это было первое, что ощутила Елена, когда открыла дверь на стук упавшего тела. Не страх, не радость узнавания, а невыносимая, мертвая тяжесть огромного тела, лежащего на пороге. Виктор был похож на выброшенного штормом кита — мокрый, пропитанный солью, кровью и тиной, неподвижный, как скала.

Втащить его внутрь казалось невозможным. Он весил больше, чем два мешка зерна, больше, чем каменный блок, который он сам сдвинул неделю назад.

Елена уперлась ногами в земляной пол. Схватила его за ворот мокрой рубахи. Потянула.

Ткань затрещала. Тело сдвинулось на дюйм. Сапоги прочертили борозды в пыли.

— Помоги мне… — прошептала она, зная, что он не слышит. — Не будь камнем, Азраил. Будь водой. Теки.

Рывок. Еще рывок. С хрипом, с болью в пояснице.

Она затащила его в погреб, как муравей тащит жука. Ноги остались у порога, но голова и плечи были уже в тепле.

Закрыть дверь.

Дубовая створка, обитая железом — его работа, его подарок — захлопнулась, отсекая вой ветра и далекий гул горящего города. Лязгнул засов.

Тишина.

Только тяжелое, булькающее дыхание гиганта и треск углей в очаге.

Елена опустилась на колени рядом с ним.

В свете масляной лампы он выглядел страшно. Лицо серое, губы синие. Кожа сморщилась от долгого пребывания в воде. Волосы облепили череп черными водорослями. Из многочисленных порезов на руках и ногах сочилась сукровица, смешанная с морской водой.

Он дрожал. Крупная, колотущая дрожь сотрясала все тело, заставляя зубы стучать. Гипотермия. Море высосало тепло из реактора, который и так работал на пределе.

Нужно согреть.

Она схватила нож. Разрезать мокрую одежду. Стягивать ее — только мучить.

Лезвие вспарывало просоленную ткань рубахи. Штаны поддались труднее — кожа и грубое сукно прилипли к телу.

Она раздевала его быстро, без стыда, как мать раздевает больного ребенка или как плакальщица обмывает покойника.

Обнаженное тело предстало картой катастроф.

Старые шрамы перекрывались новыми ссадинами от скал. На левом боку — багровый след от удара чем-то тупым. На спине — свежие, розовые полосы от кнута, уже затянувшиеся, но воспаленные от соли.

И руны.

Они не светились. Они были тусклыми, серыми, едва различимыми под кожей, словно угли, подернутые пеплом. Огонь внутри почти погас.

Елена накрыла его шкурами. Овечья шерсть, грубая, пахнущая ланолином. Навалила сверху все, что было — свое одеяло, старый плащ.

Мало. Его трясло так, что шкуры ходуном ходили.

Она подбросила дров в очаг. Олива занялась жарко, но тепло костра дойдет до него не скоро.

Нужно тепло изнутри.

Она взяла горшок с остатками бульона. Поставила на угли. Бросила туда кусок сала, горсть трав — шалфей, розмарин, перец. Все, что разгоняет кровь.

Пока варево грелось, она взяла тряпку и теплую воду.

Начала смывать соль.

Аккуратно, стараясь не причинять боли, хотя он был без сознания.

Соль въелась в поры. Смывая ее, она видела, как кожа под ее руками начинает розоветь. Кровь возвращалась к поверхности.

Виктор застонал. Звук низкий, утробный, полный муки.

Глаза открылись.

В них не было разума. Только мутная голубая пелена. Он не видел ее. Он видел что-то другое.

— Холодно… — прохрипел он. — Лед… держит…

Бред.

Елена положила ладонь ему на лоб. Ледяной. Как у мертвеца.

— Нет льда, — твердо сказала она. — Ты в доме. Ты построил крышу. Здесь сухо.

Он моргнул. Взгляд сфокусировался на балках потолка.

— Крыша… дуб…

— Да. Дуб.

— Акра…

— Горит. Ты вернулся.

Он попытался приподняться, но сил не было даже оторвать голову от пола. Рука судорожно сжала шкуру.

— Голод…

Это был не просто голод. Это был вой пустого желудка, требующего топлива для жизни. Елена видела, как впал его живот, как заострились скулы. Регенерация, спасая его от ран, сожрала его самого.

Она поднесла к его губам чашу с горячим, жирным бульоном.

— Пей.

Он пил жадно, захлебываясь, проливая на подбородок. Глотал, не чувствуя жара.

Чаша опустела за секунды.

— Еще.

Она налила еще. И дала кусок лепешки, размоченный в жире.

Он жевал медленно, с трудом двигая челюстями.

С каждым глотком, с каждым куском жизнь возвращалась. Дрожь начала утихать. Синева уходила с губ.

Виктор закрыл глаза. Дыхание выровнялось, стало глубже.

Елена сидела рядом, наблюдая.

Она видела многое. Смерть отца. Пожар. Войну. Но видеть, как существо, способное убить десятерых, лежит беспомощным куском плоти — это было страшнее. Это вызывало острую, щемящую жалость, смешанную с восхищением. Он отдал все. Вычерпал себя до дна, чтобы дойти сюда.

Прошел час.

Огонь в очаге прогорел до красных углей. В погребе стало жарко.

Виктор пошевелился. Сбросил верхнюю шкуру.

— Жарко…

Елена потрогала его лоб. Теперь он был горячим. Огонь разгорелся. Руны на руках начали наливаться слабым синим свечением.

— Ты горишь, — сказала она.

— Я восстанавливаюсь.

Он открыл глаза. Теперь они были ясными. Холодный лед вернулся, но в нем появились трещины усталости.

— Я принес грязь в твой дом, — сказал он, глядя на мокрые следы на полу и окровавленные тряпки.

— Грязь выметается. Кровь смывается. Главное, что ты не принес смерть.

— Смерть шла по пятам. Я утопил ее в море.

Он попытался сесть. Мышцы слушались плохо, но он заставил их работать. Прислонился спиной к стене. Шкура сползла, открыв торс.

Елена не отвернулась. Она смотрела на шрамы.

— Спина, — сказала она. — Я видела кровь на рубахе. Тебя били плетьми?

— Наказание. За самоволку.

— За то, что строил мне дверь?

— За то, что ушел с поста.

— Значит, это моя вина.

— Нет. Это мой выбор.

Она взяла горшочек с мазью.

— Повернись. Нужно обработать. Соль разъедает раны.

Виктор покачал головой.

— Там нет ран. Зажило.

— Повернись.

Он послушался. Повернулся спиной к огню.

Елена ахнула.

Рубцы были. Свежие, белые полосы на загорелой коже, пересекающие старые шрамы. Но открытых ран не было. Кожа была целой. Гладкой.

— Как? — прошептала она. — Час назад там была кровь.

— Я же говорил. Я ем кошек. У них девять жизней, я забираю их себе.

Шутка была мрачной, но она разрядила напряжение.

Елена коснулась его спины. Провела пальцами по рубцам.

— Ты не кошек ешь. Ты ешь себя. Ты худой, как скелет.

Она начала втирать мазь. Не для лечения — для успокоения. Для того, чтобы кожа стала мягче.

Ее руки двигались уверенно, сильно. Она вминала мазь в мышцы, разгоняя застой крови.

Виктор сидел неподвижно, опустив голову.

— Хорошо… — выдохнул он.

Снаружи, сквозь толстые стены и землю, донесся звук. Глухой удар. Потом еще один.

Колокола Акры.

Они звонили не тревогу. Они звонили победу. Или похороны.

— Город пал, — сказал Виктор.

— Я видела дым. И зарево. Небо горело.

— Там много мертвых.

— Их всегда много.

Он повернулся к ней. Перехватил ее руку.

— Я вытащил Бертрана. Сержанта. Он жив.

— Это хорошо.

— И Жана. Крысу. Он… он убил человека, чтобы спасти меня.

— Значит, он больше не крыса. Он волчонок.

Виктор посмотрел на свои ладони.

— А я? Кто я теперь?

— Ты усталый путник. Который вернулся домой.

Она встала. Подошла к корзине с едой. Достала яблоко. Сморощенное, маленькое.

— Держи.

Виктор взял фрукт.

— Откуда?

— Нашла. На одичавшей яблоне в овраге. Кислое. Но живое.

Он откусил. Скулы свело, но вкус был ярким, настоящим.

— Вкусно.

— Виктор, — она села напротив, глядя ему в глаза. — Что будет дальше? Акра взята. Король пойдет дальше? На Иерусалим?

— Пойдет.

— И ты пойдешь?

— Я солдат. Куда знамя — туда и я.

— А если ты не пойдешь? Если останешься?

— Тогда меня повесят. Или сожгут как дезертира.

Она опустила глаза.

— Я не хочу, чтобы тебя сожгли.

— Я тоже. Огонь мне не нравится.

Тишина повисла в погребе. Уютная, плотная тишина, пахнущая травами и оливковым маслом.

Виктор чувствовал, как тепло от бульона и очага расходится по телу. Зверь насытился и уснул. Человек проснулся.

Он посмотрел на Елену.

В свете лампы ее лицо было уставшим, но красивым. Той красотой, которую не смыть годами и горем.

— Ты спасла меня сегодня, — сказал он.

— Я просто открыла дверь.

— Ты втащила меня. Обогрела. Накормила. Это больше, чем спасение жизни. Это возвращение смысла.

Он протянул руку. Коснулся ее волос. Жестких, темных, пахнущих дымом.

— Я не знаю, сколько мы пробудем здесь. Неделю. Месяц. Пока король делит добычу и чинит стены.

— Месяц — это много. За месяц можно вырастить редис. Или починить стену дома.

— Я починю стену.

— А я выращу редис.

Они улыбнулись друг другу.

В этой улыбке было обещание. Не вечной любви — о вечности здесь не говорили. Обещание жизни. Здесь и сейчас.

Завтра будут похороны, дележка трофеев, пьяные драки и новые приказы.

Но сегодня ночью была только эта пещера.

И два человека, нашедших друг друга в хаосе.

Виктор лег обратно на шкуры. Теперь его не трясло.

Елена легла рядом. Не касаясь, но близко. Так, чтобы чувствовать тепло.

Она накрыла их одним плащом.

— Спи, Азраил. Сегодня у смерти выходной.

Виктор закрыл глаза.

Он слушал дыхание женщины рядом. Слушал треск углей.

И впервые за сотни лет он не видел во сне войны.

Он видел яблоню. Зеленую, цветущую, растущую среди руин.

И он знал, что будет поливать ее, пока хватит сил.

Утро пришло в руины не звуком трубы, а пением птицы. Маленькая, серая пичуга сидела на краю новой крыши и чистила перья, приветствуя солнце. Свет просачивался сквозь щели между досками, рисуя на земляном полу полосы золотой пыли.

Виктор открыл глаза.

Первое ощущение — тишина. В ушах больше не звенело, грохот битвы остался во вчерашнем дне.

Второе ощущение — тело. Оно было жестким, словно сбитым из дерева, но целым. Реактор внутри перешел в режим ожидания, успокоившись после ночного пика. Шрамы на спине тянуло, кожа на руках зудела, но глубокая, костная боль ушла.

Он лежал под овечьей шкурой один. Место рядом было пустым, но еще хранило тепло.

Виктор сел. Хруст позвонков прозвучал громко в замкнутом пространстве.

Он осмотрел себя. Рубаха и штаны, высохшие на нем, стояли колом от соли и запекшейся крови. Нужно постирать. Или сжечь.

Он встал, пригнувшись под низкой балкой. Подошел к двери.

Тяжелый дубовый засов сдвинулся с мягким стуком. Петли, смазанные салом, не скрипнули.

Дверь открылась.

Свет ударил в глаза. Яркий, чистый утренний свет.

Воздух пах не гарью, а росой и нагретым камнем. Ветер с моря унес дым пожарищ на восток, в пустыню.

Елена была у источника.

Она стояла по колено в воде, подоткнув подол платья. Стирала.

Не его одежду. Бинты. Длинные полосы ткани, которые она кипятила в котле с золой, а теперь полоскала в проточной воде.

Работа прачки не знает выходных.

Виктор вышел из тени навеса.

Она услышала шаги. Обернулась.

Лицо усталое, под глазами тени, но взгляд ясный.

— Проснулся, — констатация факта. Без улыбки, но с теплом.

— Долго спал?

— Солнце уже высоко.

Она выжала полосу ткани, сильными движениями скручивая жгут.

— Как спина?

Виктор пошевелил плечами.

— Держит.

— Еда в горшке. Остатки. Поешь перед уходом.

Она знала. Знала, что он уйдет. Мир внизу, за дымовой завесой, требовал своего героя. Или своего раба.

Виктор подошел к источнику. Опустился на колени. Зачерпнул воду ладонями, умылся.

Соль смывалась плохо. Она въелась в поры, стала частью кожи.

— Я вернусь вечером, — сказал он, вытирая лицо подолом рубахи.

— Если отпустят.

— Я не спрашиваю разрешения.

— У войны свои планы, Виктор. Акра взята, но не успокоена. Там сейчас… грязно.

Виктор знал, что там. Он видел падение городов сотни раз. Три дня на разграбление. Три дня, когда закон молчит, а говорят только жадность и похоть.

— Я найду своих. И вернусь.

— Найди обувь. Твои сапоги остались на берегу?

— Да. Иду босиком.

— Возьми это.

Она указала на камень, где лежали сандалии. Грубые, из сыромятной кожи, на деревянной подошве.

— Отца, — пояснила она. — Тебе будут малы, но лучше, чем резать ноги о колючки.

Виктор примерил. Пятка свисала, ремни врезались в подъем, но идти можно.

— Спасибо.

Он вернулся в погреб, быстро доел холодный бульон. Вкус жизни.

Взял фальшион. Меч лежал у входа, очищенный от крови, смазанный маслом. Она позаботилась и об оружии.

Женщина, которая стирает бинты и чистит мечи. Идеальная пара для солдата.

— Я пойду, — сказал он, выходя.

Елена не оторвалась от стирки.

— Иди с Богом. И… не испачкайся снова. Хотя бы внутри.

Путь вниз был легким. Тело, отдохнувшее и накормленное, работало без сбоев. Сандалии стучали по камням.

Чем ниже он спускался, тем гуще становился воздух. Запах гари вернулся. К нему примешивался сладковатый дух разложения. Сотни трупов, лежащих на солнцепеке, начинали «говорить».

Акра встретила его открытыми воротами. Створки были сорваны с петель, лежали в пыли, истоптанные тысячами ног.

Город кричал.

Это был не крик боли, а вой безумия. Победители праздновали.

Улицы были завалены мусором: разбитая мебель, разорванные ткани, черепки посуды. Солдаты тащили узлы с добычей. Рыцари ехали верхом, не глядя под копыта, давя мертвых и живых.

Виктор шел сквозь толпу как ледокол.

Его вид — огромный, в рванье, с чужим мечом и в сандалиях на босу ногу — заставлял людей расступаться. В его глазах было что-то такое, что отбивало желание задираться.

Он видел сцены, от которых обычный человек отвернулся бы.

Группа пьяных арбалетчиков выбивала дверь в богатый дом. Женские крики из окна. Смех.

Монах, тащущий золотой подсвечник, спрятанный под рясой.

Собаки, грызущие руку трупа в канаве.

Виктор не вмешивался. Он не был полицией нравов. Он был частью этой силы, разрушившей порядок. Он открыл ворота для этого хаоса.

Зверь внутри смотрел на это равнодушно. Это природа. Стая делит добычу.

Человек внутри чувствовал тошноту.

Запах руты в воротнике выветрился, забитый вонью пожара.

Он искал знаки своего полка. Второй пехотный.

Нашел их у бывших казарм мамлюков.

Здесь было относительно тихо. Солдаты, выжившие в мясорубке, были слишком уставшими для грабежа. Они просто лежали в тени, пили вино и перевязывали раны.

Жан сидел на ступеньках казармы. Живой. Целый.

Парень изменился. В нем исчезла суетливость грызуна. Он сидел неподвижно, глядя на свои руки. Рядом лежала куча барахла: шелковый халат, серебряный кувшин, какие-то монеты.

Увидев Виктора, он не вскочил. Медленно поднял голову.

В глазах Жана застыла пустота. Взгляд человека, который убил и понял, что это легко.

— Вернулся, — голос Жана был хриплым. — Я думал, ты ушел. Насовсем.

— Я обещал.

Виктор сел рядом на ступеньку. Дерево скрипнуло.

— Где Бертран?

— В лазарете. Госпитальеры заняли мечеть. Режут там.

— Ногу?

— Сказали, попытаются спасти. Но кость раздроблена.

Жан пнул ногой серебряный кувшин. Тот покатился со звоном.

— Это твое. Твоя доля. Я собрал, пока остальные дрались за золото эмира.

— Мне не нужно.

— Бери! — вдруг выкрикнул Жан. — Это плата! За страх! За кишки! За то ухо, которое я выплюнул! Бери, черт тебя дери!

Истерика. Запоздалая реакция.

Виктор положил руку ему на шею. Сдавил слегка. Болевой прием, отрезвляющий лучше пощечины.

— Тихо. Дыши.

Жан всхлипнул, обмяк.

— Я убил его, Виктор… Огромного черного… Я чувствовал, как нож входит в мясо. Как в масло. И мне… мне понравилось. Я больной?

— Ты выживший. Вкус крови пьянит. Это пройдет. Или останется. Тогда станешь солдатом.

— Я не хочу быть солдатом. Я хочу домой. Пасти гусей.

— Гуси подождут. Сейчас ты здесь.

Виктор взял кувшин. Смял горлышко пальцами, как глину.

— Оставь себе. Купишь гусей. Или свободу.

Он встал.

— Я к Бертрану.

— Я с тобой.

Они пошли к мечети.

Здание из белого камня с высоким минаретом теперь служило домом скорби. Внутри, в прохладном полумраке, рядами лежали раненые. Стоны отражались от купола, создавая жуткую симфонию.

Госпитальеры в черных плащах с белыми крестами сновали между рядами. Запах уксуса, гноя и ладана.

Бертран лежал у стены. Нога была в лубках, замотана тряпками, пропитанными кровью. Лицо сержанта осунулось, нос заострился. Лихорадка уже началась.

Он открыл глаза, когда тень Виктора упала на него.

— Явился… — слабая ухмылка. — Дезертир. Герой. Утопленник.

— Живой, — поправил Виктор.

— Это временно.

Бертран попытался пошевелиться, скривился от боли.

— Лекарь сказал, кость срастется. Если заражения не будет. Но воевать я больше не смогу. Хромой сержант — плохой пример для строя.

— Будешь учить новобранцев. Орать ты умеешь сидя.

Бертран рассмеялся, переходя в кашель.

— Твоя правда… Слушай, Крид. Я написал рапорт. О прорыве. О воротах. Тебя представят к награде. Может, даже рыцарство дадут. Если король будет в духе.

— Мне не нужно рыцарство.

— А что тебе нужно?

— Увольнительная.

— На сколько?

— Навсегда.

Сержант посмотрел на него внимательно.

— Война не отпускает таких, как ты. Ты рожден для нее. Ты дышишь ею.

— Я могу задержать дыхание.

— Попробуй. Но когда легкие начнут гореть, ты вдохнешь снова. И это будет воздух битвы.

Бертран закрыл глаза. Силы оставили его.

— Иди, Виктор. Жан сказал, у тебя есть где ночевать. В холмах. Иди. Но утром будь на построении. Король хочет видеть героев.

— Я буду.

Виктор вышел из мечети.

Солнце клонилось к закату. Тени стали длинными, зловещими.

Город продолжал гудеть, но тон изменился. Пьяный угар сменялся усталостью и страхом перед наступающей ночью. Ночью в захваченном городе опасно даже победителям. Нож в спину может прилететь из любой подворотни.

Жан ждал у входа.

— Ты уходишь? Опять туда?

— Да.

— Возьми меня.

— Нет.

— Почему? Я не буду мешать! Я буду спать у порога!

— Там нет места для войны. А ты сейчас — война. Ты пахнешь кровью, Жан. И страхом.

— А ты? Ты чем пахнешь?

Виктор поднес руку к лицу. Запах мази и дыма выветрился. Остался запах моря и железа.

— Я пахну надеждой. Это другое.

Он положил руку на плечо парня.

— Отмойся. Выспись. Не пей вина. Завтра поговорим.

Жан кивнул, опустив голову.

— Хорошо. Но ты вернись. Без тебя… страшно.

Виктор развернулся и пошел к воротам.

Стража на выходе — пьяные гасконцы — даже не посмотрела на него. Кто пойдет из города, полного золота и вина, в пустую пустыню на ночь глядя? Только безумец.

Виктор вышел на дорогу.

«Ничья земля» теперь была не ничьей. Она была дорогой победителей. По ней тянулись обозы, гнали пленных.

Виктор свернул с тракта. Ушел в тень. В овраги.

Туда, где не было людей.

Подъем на холм был долгим. Ноги в неудобных сандалиях стерлись. Но он не чувствовал боли.

Он чувствовал приближение.

Тимьян.

Запах появился раньше, чем руины.

Он вдохнул его полной грудью, вытесняя из легких смрад Акры.

Арка.

Темный провал входа.

Но в щели под дверью — той самой дверью — был свет. Слабая полоска желтого света.

Елена ждала.

Виктор подошел к двери.

Постучал. Три раза. Условный знак.

Шорох внутри. Звук засова.

Дверь открылась.

Елена стояла на пороге, кутаясь в шаль. В руке лампа.

Она посмотрела на него. На его рваную рубаху, на чужой меч, на сандалии. На лицо, с которого не смылась тень убийства.

Но она не отступила.

— Ты вернулся, — просто сказала она.

— Я обещал.

Он шагнул внутрь.

Дверь закрылась за ним, отсекая мир.

Щелкнул засов.

Виктор прислонился спиной к дереву, которое сам поставил. Закрыл глаза.

Тишина.

Настоящая, глубокая тишина, в которой не было криков умирающих.

Только треск огня и дыхание женщины.

— Садись, — сказала она. — Я испекла хлеб. Из муки, которую ты принес в прошлый раз.

— Я не приносил муку.

— Значит, это чудо. Или ты просто забыл.

Виктор открыл глаза. Улыбнулся. Впервые за день.

Может, и приносил. Память зверя избирательна.

Он сел к огню.

Протянул руки к теплу.

На ладонях были следы чужой крови, въевшейся в линии судьбы.

Елена подошла. Поставила миску с водой. Взяла тряпку.

— Давай руки.

Она начала мыть его ладони.

Снова.

Ритуал очищения. Смывание грехов дня, чтобы ночь была чистой.

Виктор смотрел на ее склоненную голову. На пробор в темных волосах.

Бертран был прав. Война не отпустит. Утром он снова пойдет в строй.

Но сейчас, в этот момент, война проиграла.

Потому что у солдата появился дом.

И этот дом был крепче любой крепости, потому что был построен не из камня, а из тепла.

— Вода грязная, — сказал он, глядя в миску.

— Я принесу чистую, — ответила она. — Воды в источнике много. Хватит, чтобы отмыть даже Азраила.

Глава 9Затишье

Тишина давила тяжелее, чем грохот требушетов. Недели непрерывного гула, скрипа натяжных механизмов, свиста камней и треска ломающихся стен сменились вязким, липким безмолвием. Война, казалось, взяла паузу, чтобы перевести дух, но воздух от этого не стал чище. Наоборот. Пока летели камни и лилась горячая кровь, смрад смерти заглушался адреналином. Теперь же, когда пушки молчали, Акра и осадный лагерь вокруг нее превратились в одну гигантскую, гноящуюся под июльским солнцем рану.

Зной стоял такой, что горизонт дрожал, плавился, превращая далекие шатры сарацин в зыбкие миражи. Небо выцвело до белизны, потеряв глубину, и нависало раскаленной крышкой котла. Ни ветерка. Флаги — иерусалимские кресты, львы Плантагенетов, лилии Капетингов — висели мертвыми тряпками, покрытыми слоем желтой пыли.

В траншее, вырытой еще месяц назад и теперь служившей чем-то вроде полевой казармы для отряда Бертрана, пахло мочой, прогорклым маслом и старым потом. Земля, спекшаяся в камень, отдавала жар даже в тени натянутых парусиновых навесов.

Виктор сидел, привалившись спиной к земляной стене. Неподвижный. Массивный. Глыба, которую забыли убрать с дороги. Тело не шевелилось. Грудная клетка поднималась редко, ритм дыхания замедлился до предела, словно организм перешел в режим спячки, экономя влагу. Пот не катился градом, как у остальных, лишь легкая испарина покрывала широкий лоб и коротко остриженные, жесткие, как проволока, волосы.

В руках — фальшион. Тяжелый кусок стали, зазубренный в последних стычках на стене. Сейчас лезвие блестело, отчищенное песком и смазанное жиром. В широкой ладони лежал точильный камень. Медленные, ритмичные движения. Вжик. Вжик. Вжик. Звук монотонный, гипнотический, раздражающий тех, у кого нервы были слабее.

— Хватит шкрябать, Бессмертный, — прохрипел кто-то из угла, где в тени сбились в кучу трое арбалетчиков. — У меня от этого зубы ноют.

Виктор не ответил. Даже не моргнул. Движение руки не сбилось ни на долю секунды. Камень скользил по кромке, выравнивая сталь, превращая грубый инструмент убийства в бритву. Взгляд голубых, выцветших глаз был направлен в никуда — сквозь бруствер, сквозь шатры, сквозь дрожащее марево, туда, где за стенами Акры решалась судьба города.

Там шли переговоры. Короли и султаны делили жизни тысяч людей, торгуясь за золото и куски Истинного Креста. Здесь, внизу, оставалось только ждать и кормить вшей.

— Ставлю сапоги! — взвизгнул Жан «Крыса».

Оруженосец сидел на корточках в центре круга, расчищенного от мусора. Лицо красное, облупленное солнцепеком, жидкая бороденка слиплась от пота. Глаза лихорадочно блестели. На расстеленном плаще лежали горки монет — медяки, стертые серебряные дирхемы, какие-то пуговицы. Рядом стояла пара стоптанных, но еще крепких сапог из дубленой кожи — трофей с убитого мамлюка.

Напротив Жана сидел генуэзец — жилистый наемник с перевязанной грязной тряпкой головой. Он скалился, показывая гнилые зубы, и перебирал пальцами костяные кубики.

— Твои говнодавы и даром не нужны, крысеныш, — сплюнул генуэзец. Плевок упал в пыль, тут же облепленный мухами. — Ставь кинжал. Тот, с костяной ручкой.

Жан дернулся, рука непроизвольно метнулась к поясу. Там, в ножнах, висел стилет — тонкий, злой, явно украденный у кого-то из рыцарей.

— Не жирно будет? — огрызнулся парень, нервно облизывая потрескавшиеся губы. — Сапоги почти новые.

— Кинжал, или катись к дьяволу.

Жан затравленно оглянулся. Взгляд метнулся к Виктору, но тот продолжал точить меч, словно происходящее его не касалось. Поддержки не будет. «Крыса» шумно выдохнул, пальцы дрогнули, отвязывая ножны.

— Ладно. Но если ты жульничаешь, Паоло…

— Кидай, — оборвал генуэзец.

Кубики застучали в кожаном стаканчике. Звук сухой, костяной. Жан выбросил. Две шестерки и пятерка. Хороший расклад. Парень выдохнул, плечи расслабились.

— Попробуй побить, лягушатник, — ухмыльнулся он, вытирая потные ладони о штаны.

Генуэзец лениво взял стаканчик. Встряхнул всего раз. Бросил. Кубики покатились по плащу, подпрыгивая на неровностях. Шесть. Шесть. Шесть.

Тишина в траншее стала осязаемой. Жан застыл, глядя на кости, словно на ядовитых змей.

— Ты… — голос сорвался на визг. — У тебя заряженные! Я видел, как ты крутил пальцами!

— Следи за языком, щенок, — генуэзец медленно потянулся к кинжалу Жана, уже лежащему на кону. — Или я отрежу его тебе этим же ножом.

— Верни! — Жан рванулся вперед, пытаясь накрыть кинжал рукой.

Паоло был быстрее. Удар кулаком в лицо — короткий, без замаха. Хруст носа. Жан отлетел назад, в облаке пыли, опрокинув баклагу с теплой водой. Генуэзец уже стоял на ногах, в руке блеснуло лезвие — не выигранного стилета, а собственного широкого ножа.

— Ну давай, крыса, — прошипел он. — Дай мне повод.

Остальные солдаты, до этого вяло наблюдавшие за игрой, оживились. Драка — хоть какое-то развлечение в этом аду. Никто не спешил разнимать.

Жан, сплевывая кровь, пополз назад, шаря рукой по земле в поисках камня. В глазах — страх пополам с яростью загнанного зверька.

Звук точильного камня прекратился.

Это произошло мгновенно. Виктор не встал — он просто перестал быть частью пейзажа. Тяжелая голова медленно повернулась. Хруст позвонков прозвучал громко, сухо, как выстрел арбалета. Ледяные глаза, лишенные всякого выражения, сфокусировались на генуэзце.

Паоло замер. Нож в руке дрогнул. Он был опытным бойцом, прошел Италию и византийские войны, но взгляд этого гиганта заставлял внутренности сжиматься. Это был не взгляд человека, оценивающего противника. Так мясник смотрит на тушу, выбирая место для удара топором.

Виктор не сказал ни слова. Просто положил точильный камень на землю. Медленно. Аккуратно. Затем взял фальшион за рукоять и поднялся. Тень накрыла траншею. Огромный, в пробитом и залатанном гамбезоне, он казался скалой, выросшей из земли.

— Это мое дело, Бессмертный, — неуверенно буркнул генуэзец, делая шаг назад. — Он проиграл. Честно.

Виктор сделал шаг. Один. Тяжелый сапог вдавил пыль. Расстояние сократилось вдвое. Фальшион в руке висел свободно, острием вниз, но расслабленность эта была обманчива — как у сжатой пружины катапульты.

Генуэзец сглотнул, кадык дернулся.

— Забирай кинжал, — быстро сказал он, пиная стилет в сторону Жана. — Подавись. Ненормальные…

Он сплюнул, пытаясь сохранить остатки достоинства, и, подхватив свои монеты, боком попятился к выходу из траншеи, к своим землякам.

Виктор смотрел ему вслед, пока фигура не скрылась за поворотом бруствера. Только тогда напряжение в широких плечах спало. Едва заметно.

Жан, утирая разбитый нос рукавом, подхватил свой кинжал и прижал к груди, как святыню.

— Он жульничал, Виктор, клянусь, — затараторил он, голос гундосил. — У него кости с ртутью, я слышал, как они стучат не так… Спасибо. Я думал, он мне глотку перережет.

Ответа не последовало. Виктор уже вернулся на свое место. Снова сел, привалившись к стене. Взял камень. Вжик. Вжик.

— Воды бы, — Жан грустно посмотрел на опрокинутую баклагу. Лужа быстро впитывалась в сухую землю, оставляя темное пятно. — Последнюю разлили. Теперь до вечера ждать водовозов. А там опять драка будет у бочки…

Жара продолжала давить. Мухи, привлеченные запахом свежей крови из носа Жана, роились тучей. Виктор ленивым движением поймал одну на лету. Сжал кулак. Разжал. Черная точка упала в пыль.

Со стороны города донесся странный звук. Не крик, не лязг оружия. Гудение. Словно огромный улей растревожили. Звук нарастал, перекатываясь через стены.

В траншею спрыгнул сержант Бертран. Лицо багровое, лысина блестит от пота, шрам на черепе налился кровью. Во рту — неизменная щепка, которую он перекатывал из угла в угол.

— Подъем, мясо, — голос сержанта был тихим, но в вязком воздухе прозвучал как гром. — Хватит задницы греть.

Солдаты зашевелились, неохотно поднимаясь.

— Что, сарацины на прорыв пошли? — спросил кто-то с надеждой. Лучше бой, чем это ожидание.

Бертран сплюнул щепку. Усмешка исказила его сломанное лицо, обнажая желтые зубы.

— Лучше. Или хуже. Смотря как посмотреть.

Он махнул рукой в сторону Акры.

— Белый флаг. Гарнизон сдается. Саладин не придет.

Тишина повисла на секунду, а затем взорвалась. Где-то вдалеке, у королевских шатров, уже ревели трубы. Крик «Победа!» катился по лагерю, набирая силу, как лавина. Солдаты в траншее переглядывались, не веря. Два года. Два года грязи, крови, дизентерии и смерти. И все кончилось? Вот так просто?

— Значит… домой? — Жан шмыгнул носом, размазывая кровь по лицу. Глаза его расширились. — Мы победили?

Виктор перестал точить меч. Он поднял голову, прислушиваясь к нарастающему реву толпы. В этом крике радости ему слышалась фальшь. Зверь внутри ворочался, недовольный. Война не кончилась. Она просто сменила маску.

Бертран подошел к Виктору, пнул его сапог носком своего.

— Не расслабляйся, здоровяк. В городе полно вина, баб и золота. И столько же злых сарацин, которых нам придется охранять, пока короли не поделят выкуп. Самое веселое только начинается. Вставай. Ричард хочет видеть гвардию у ворот, когда будут выносить ключи.

Виктор медленно поднялся, убирая точильный камень в поясной мешок. Он посмотрел на свои руки. Грязь въелась в кожу так глубоко, что казалась татуировкой, переплетаясь с древними рунами.

— И умойся, ради всего святого, — буркнул Бертран, оглядывая его. — Выглядишь как упырь, только что вылезший из могилы.

Виктор провел ладонью по лицу. Жесткая щетина царапнула кожу. Взгляд скользнул в сторону, туда, где за линией оцепления, в руинах сожженной деревни, ждала Елена.

Победа.

Слово было пустым. Значение имело только одно: сегодня ночью не нужно будет убивать. Сегодня ночью можно будет уйти.

Он вложил фальшион в ножны. Щелчок гарды утонул в общем шуме. Движения оставались экономными, ни одного лишнего жеста. Поднял с земли шлем — простой, железный, без украшений. Надел. Мир сузился до узкой смотровой щели.

— Идем, Жан, — голос Виктора прозвучал впервые за день. Глухой, низкий, похожий на скрежет камней на дне реки.

«Крыса» подскочил, радостно кивая, позвякивая амулетами на шее.

— Идем! Господи, идем! В Акру! Я найду там шелк, настоящий шелк…

Они вышли из траншеи под палящее солнце. Лагерь бурлил. Люди обнимались, кто-то плакал, кто-то уже откупоривал бочонки. Но Виктор шел сквозь толпу как ледокол, не задевая никого, но и не уступая дороги. Взгляд из-под шлема сканировал пространство. Привычка. Даже когда объявляют мир, спина ждет удара.

Впереди, над стенами проклятого города, поднимались стяги крестоносцев. Белое полотно с крестом медленно разворачивалось на горячем ветру, который наконец подул с моря.

Запах гари сменился запахом соли. И чабреца. Фантомным запахом, который жил только в голове Виктора, но был реальнее всей этой войны.

Ждать оставалось недолго.

Шум празднующего лагеря остался далеко внизу, превратившись в невнятный гул, похожий на рокот прибоя. Здесь, на вершине старого холма, поросшего жестким кустарником и развалинами какой-то древней кладки, воздух был другим. Чистым. Соленым. Ветер с моря сдувал пыль, выдувал из легких смрад траншей, уносил прочь крики пьяной радости и стоны раненых.

Солнце клонилось к закату. Огромный красный диск касался воды, превращая Средиземное море в расплавленную медь. Дорожка света бежала по волнам, упираясь прямо в берег, словно мост в другой мир.

Фигура на краю обрыва казалась крошечной на фоне этого пылающего неба.

Елена сидела на поваленной мраморной колонне, поджав ноги. Темные волосы выбились из-под платка, ветер трепал их, бросая в лицо. Руки, огрубевшие от стирки и работы с травами, покоились на коленях. Спокойствие. Никакой суеты. Только взгляд, устремленный за горизонт.

Виктор остановился в десяти шагах. Подошвы сапог бесшумно вмяли сухой мох. Зверь внутри, привыкший сканировать угрозы, затих, свернулся клубком. Здесь угроз не было.

Запах ударил раньше, чем удалось подойти ближе. Тимьян. Дешевое оливковое мыло. Запах дома, которого никогда не было, но который память тела узнавала безошибочно. Этот аромат перебивал всё: и железо доспехов, и застарелый пот, и въевшуюся в поры гарь.

Тень упала на женщину. Елена не вздрогнула, не обернулась резко. Просто подняла голову.

Темные, цвета гречишного меда глаза встретились с ледяной синевой. В ее взгляде не было страха — того липкого ужаса, который испытывали остальные, глядя на «Бессмертного». Только тепло. И усталость.

— Шумно, — тихо произнесла она. Смесь арабских слов и ломаного франкского наречия звучала мягко, гортанно.

Виктор подошел ближе. Громадина в грязном гамбезоне рядом с хрупкой женской фигуркой выглядела нелепо, пугающе. Медведь и птица.

— Акра пала, — голос проскрежетал, как жернова. Горло отвыкло от долгих фраз.

Елена кивнула. Тонкие пальцы поправили прядь волос.

— Я слышала колокола. И крики. Значит… конец?

— Пауза.

Виктор опустился на землю рядом с колонной. Движение вышло тяжелым, доспехи глухо звякнули. Ноги гудели после дня стояния в строю. Он снял шлем, положил на траву. Ветер тут же коснулся мокрых волос, холодя кожу. Приятно.

Елена протянула руку. Ладонь коснулась широкого плеча, обтянутого стеганой тканью. Легкое касание, почти невесомое, но оно прошило тело током сильнее, чем удар булавой. Мышцы, каменные от напряжения последних месяцев, дрогнули и расслабились.

— Пауза — это хорошо, — сказала она, глядя на профиль гиганта. Грубый, рубленый, со шрамом на скуле, который уже почти затянулся, оставив лишь светлую полосу. — Пауза — это время дышать.

Виктор повернул голову. Смотрел не на море, а на нее. На смуглую кожу, на сетку мелких морщинок у глаз, на обкусанные губы. В этом лице было больше жизни, чем во всем золоте Ричарда.

Он медленно поднял свою руку. Огромная ладонь, покрытая коркой запекшейся грязи и старыми мозолями, зависла в воздухе, не решаясь коснуться. Слишком грубая. Слишком опасная. Способная ломать хребты и давить черепа.

Елена сама подалась вперед, прижалась щекой к этой страшной ладони. Закрыла глаза.

— Теплая, — шепнула она.

Виктор замер. Дыхание перехватило. Он чувствовал биение жилки на ее виске. Тук-тук-тук. Хрупкая жизнь, доверчиво прильнувшая к инструменту смерти.

— Аль-бахр, — вдруг сказала Елена, открывая глаза и указывая на море.

Виктор нахмурился, не понимая.

— Море, — пояснила она, снова переходя на франкский, а потом повторила на своем языке, медленно, по слогам: — Аль-бахр. Скажи.

— Аль… бахр, — язык с трудом повернулся, выговаривая гортанный звук.

— Хорошо, — уголки ее губ дрогнули в улыбке. — А это… — она указала на небо, где загорались первые звезды. — Сама.

— Сама.

— А это… — палец коснулся груди Виктора, прямо там, где под слоями ткани и плоти билось сердце. — Кальб. Сердце.

— Кальб, — повторил он. Слово звучало коротко, жестко, как удар.

— Кальб… хаджар, — она покачала головой, глядя ему в глаза. — Каменное сердце. Так говорят солдаты. Но они врут.

Елена взяла его руку, лежащую на ее щеке, и перенесла на свою грудь. Под грубой тканью платья тоже стучало. Быстрее, тревожнее.

— Здесь страх, — сказала она просто. — Всегда страх. Что ты не придешь. Что «пауза» кончится. Что Зверь заберет человека.

Виктор молчал. Слова застревали в горле. Он хотел сказать, что Зверь на цепи. Что пока она рядом, цепь крепка. Но слов не было. Было только ощущение тепла ее тела и запаха чабреца, заполняющего легкие.

Вместо ответа он сделал то, чего не делал… никогда? Или просто не помнил.

Лицевые мышцы, привыкшие к каменной маске безразличия или оскалу ярости, дрогнули. Шрамы натянулись. Это было больно. Непривычно. Кожу словно ломало изнутри.

Губы растянулись. Не в ухмылке, не в гримасе. В улыбке. Кривой, тяжелой, неумелой, но настоящей.

Елена замерла, глядя на это чудо. Впервые ледяные глаза не светились холодом, а потеплели, став похожими на весеннее небо, а не на зимний лед. Тапетум, кошачий отблеск на дне зрачка, погас.

— Не камень, — прохрипел Виктор, и голос его сорвался. — Не камень.

Она засмеялась. Тихий, серебристый смех, похожий на звон ручья. Этот звук, казалось, мог остановить любую армию.

— Нет, — она погладила его по жесткой щетине. — Не камень. Ты улыбаешься. Страшно, конечно, будто гора трескается, но… красиво.

Виктор выдохнул. Глубоко, до дна. Напряжение, державшее позвоночник месяцами, ушло в землю. Он наклонился и уткнулся лбом в ее плечо. Вдохнул запах. Спрятался. Спрятался от войны, от Ричарда, от Одина, от крови на руках.

Здесь, на обрыве, над морем, окрашенным закатом в цвет крови, мир сузился до двух человек.

— Завтра войдем в город, — глухо сказал он куда-то в складки ее платья. — Найду дом. Крепкий. С толстыми стенами. Никто не тронет.

— Дом, — эхом отозвалась Елена. — Бейт. Хорошее слово.

— Бейт, — повторил Виктор.

Солнце окончательно утонуло в море. Небо стало фиолетовым, густым. На горизонте, над захваченной Акрой, поднимался дым — уже не от войны, а от костров и очагов. Но здесь, наверху, было тихо.

Виктор сидел, закрыв глаза, и слушал, как бьется ее сердце. Тук-тук-тук. Ритм жизни. Якорь, удерживающий его в этом мире.

В этот момент он поверил. Поверил в ложь, которую сам себе придумал. Что война может кончиться. Что солдаты могут стать строителями. Что Зверь может уснуть навсегда.

Рука Елены перебирала жесткие, короткие волосы на его затылке.

— Спи, — шепнула она. — Я посторожу.

И Скала, Бессмертный, Убийца — уснул. Впервые за долгие месяцы без сновидений о горящих людях и отрубленных головах. Просто темнота. Теплая и пахнущая травами.

Торговые ряды возникли стихийно, как грибы на навозной куче, едва разнеслась весть о перемирии. Пространство между лагерем крестоносцев и стенами Акры, еще вчера простреливаемое лучниками, теперь бурлило. Сюда стеклись маркитанты, еврейские менялы, армянские купцы, умудрявшиеся торговать даже в аду, и просто ушлые солдаты, сбывающие трофеи.

Гум. Гвалт. Смесь языков — латынь, французский, английский, арабская вязь проклятий и греческая скороговорка. В воздухе висела густая взвесь пыли, запаха жареной баранины, специй и немытых тел.

Виктор двигался сквозь толпу как ледокол через шугу. Плечи раздвигали людской поток. Взгляды, натыкаясь на массивную фигуру в латаном гамбезоне и с тяжелым тесаком на поясе, отскакивали. Дорогу уступали не из вежливости — из инстинкта самосохранения.

Жан «Крыса» семенил рядом, едва поспевая, ныряя под локти прохожих, уворачиваясь от копыт мулов. Глаза парня бегали, сканируя прилавки — грубо сколоченные доски или просто расстеленные на земле ковры.

— Вина бы, Виктор, — канючил оруженосец, дергая носом. — Тут кипрское продают, сладкое, как кровь девственницы. Или меда. У меня еще остались монеты…

Молчание. Широкий шаг не замедлялся. Цель была не в вине.

Взгляд голубых глаз игнорировал лотки с оружием — ржавые сарацинские сабли, погнутые шлемы, связки стрел. Игнорировал горы тряпья. Игнорировал клетки с тощими курицами.

Нужно было другое. Что-то, чему не место на войне.

— Эй, здоровяк! — беззубый торговец тряс перед лицом связкой сушеной рыбы. — Треска! С севера! Почти свежая!

Рука Виктора мягко, но непреклонно отодвинула рыбу вместе с торговцем.

Впереди, под полосатым навесом, сидел старый сириец. Перед ним на бархатной тряпке, удивительно чистой для этого гадюшника, лежали безделушки. Серебро. Немного золота. Вещи, снятые с трупов или вынесенные из города тайком.

Виктор остановился. Тень накрыла прилавок.

Сириец поднял голову. Глаза умные, темные, обрамленные сетью морщин. Торговец не испугался, лишь слегка поклонился.

— Ищет воин? — спросил он на ломаном лингва франка. — Клинок? Кинжал?

Виктор покачал головой. Медленно опустился на одно колено, чтобы быть ближе к товару. Огромная ладонь зависла над бархатом.

Пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча или горло врага, казались здесь чужеродными инструментами. Грубые, в шрамах, с въевшейся под ногти чернотой.

Взгляд скользил по предметам. Серебряное кольцо с бирюзой. Слишком маленькое. Бронзовый браслет. Грубо. Серьги. У Елены не проколоты уши… или проколоты? Память не давала картинку.

Внимание зацепилось за блеск.

Гребень. Серебряный, потемневший от времени, но изящный. Тонкая работа. На спинке выгравированы птицы, сплетающиеся крыльями. Вещь хрупкая, почти невесомая.

Виктор взял гребень. Металл холодил кожу. На фоне мозолистой ладони вещица смотрелась как игрушка.

— Хороший выбор, — кивнул сириец, цокнув языком. — Дамасская работа. Старая. Серебро чистое, не чернеет от яда. Для королевы… или для той, кто дороже королевы.

Жан заглянул через плечо, присвистнул.

— Ты чего удумал, командир? Это ж бабская цацка. Стоит как добрая кольчуга.

Виктор не слушал. Он видел другое. Темные, густые волосы, пахнущие дымом и травами. Как этот гребень проходит сквозь них, распутывая колтуны. Как рука Елены касается серебряных птиц.

— Сколько? — голос прозвучал глухо, как из бочки.

Сириец прищурился, оценивая покупателя. Увидел отсутствие гербов, старый гамбезон, но и спокойную уверенность хищника.

— Десять динаров. Или две золотые монеты франков.

— Грабеж! — взвизгнул Жан, выскакивая вперед. — Ты на солнце перегрелся, старик? За кусок железяки? Да я за два золотых куплю коня! Ну, осла точно!

Торговец развел руками, не меняясь в лице.

— Вещь редкая. Красота стоит дорого. Война кончится, красота останется.

Жан набрал воздуха для новой тирады, загибая пальцы, готовясь торговаться до хрипоты.

Виктор молча полез в кошель на поясе. Звякнуло. На бархат упали три тяжелые золотые монеты. Византийские солиды, трофеи с Кипра. Больше, чем просил торговец. Намного больше.

Жан поперхнулся воздухом. Сириец замер, глядя на золото, потом быстро накрыл монеты ладонью, словно боясь, что гигант передумает.

— Цена… достойная, — торговец склонил голову ниже. — Пусть она принесет радость, господин.

Виктор уже поднимался. Гребень исчез в широком рукаве, спрятанный ближе к телу, к теплу.

— Идем, — бросил он Жану.

— Ты… ты сумасшедший! — прошептал оруженосец, семеня следом и оглядываясь на довольного сирийца. — Три солида! Мы могли бы неделю пить! Мы могли бы купить… да что угодно! Зачем⁈

Виктор не ответил. Он шел к выходу из рынка. Солнце садилось, окрашивая пыль в багровые тона. Внутри, под грубой тканью, серебряные птицы касались кожи предплечья.

Подарок.

Слово было новым. Странным. Раньше руки только брали — жизни, еду, трофеи. Теперь они хотели отдать.

Сумерки сгущались быстро, как всегда на юге. Синие тени выползали из расщелин, заливая каменистую пустошь, отделяющую лагерь от руин старой деревни. Здесь, вдали от костров армии, было тихо. Лишь цикады трещали, надрываясь, да где-то выл шакал.

Тропинка вилась между остатками каменных стен, поросших колючкой. Виктор знал каждый камень здесь. Ноги ступали мягко, перекатом, не создавая шума. Привычка разведчика, въевшаяся в подкорку. Жан отстал еще у границы лагеря, увлеченный игрой в кости у какого-то костра.

Одиночество не тяготило. Наоборот. Впервые за долгое время в груди росло нетерпение. Не жажда крови, а желание увидеть глаза. Увидеть улыбку. Показать серебряных птиц.

Шаг ускорился.

Запах гари стал отчетливее. Не старой, въевшейся, а свежей. Дым костра.

Виктор замер. Ноздри раздулись, втягивая воздух. К запаху дыма примешивалось другое. Кислое вино. И мужской пот. Чужой.

В развалинах дома, где укрывалась Елена, горел огонь.

Зверь внутри, дремавший весь день, мгновенно открыл глаза. Шерсть на загривке встала дыбом. Сердце сбилось с ритма, переходя в боевой режим. Тук-тук. Медленно. Тяжело.

Движение вперед стало текучим, бесшумным. Тень среди теней.

Голоса. Громкий, лающий смех. Пьяный.

— … да не ломайся ты, черномазая!

— Гляди, какая дикая. Кусается!

Виктор вышел из-за полуразрушенной стены.

Картина врезалась в сознание, застыв на мгновение, как вспышка молнии.

Костер в центре двора. У огня — трое. Солдаты. Не рыцари, пехота. Грязные стеганки, на одной нашит красный крест, но сейчас он казался клеймом. На земле валяется разбитый кувшин.

Елена в углу, прижатая к каменной кладке. Платок сорван, черные волосы разметались. Платье порвано на плече. В руке она сжимает камень — жалкое оружие против троих мужчин. Глаза огромные, полные ужаса и решимости дорого продать жизнь.

Один из солдат, долговязый, с рыжей бородой, тянул к ней руки, пытаясь схватить за запястье. Двое других гоготали, подбадривая приятеля.

— Давай, Мишель! Покажи ей французскую любовь!

Мир сузился в точку. Исчезли звуки цикад. Исчезло небо. Осталась только красная пелена и пульсация в висках.

Хруст ветки под сапогом Виктора прозвучал как выстрел.

Трое обернулись. Пьяные ухмылки сползли с лиц не сразу. Мозг, затуманенный дешевым вином, с трудом обрабатывал информацию. Из темноты на свет выплыла гора. Не человек — оживший кошмар в доспехах.

Лицо Виктора было страшным. Не гневным — абсолютно пустым. Только глаза, вспыхнувшие в отсвете костра, светились нечеловеческим, фосфоресцирующим голубым светом. Tapetum lucidum. Глаза волка, смотрящего на добычу.

— О, еще один, — икнул один из зрителей, хватаясь за рукоять меча. — Вали отсюда, приятель. Мы перв…

Договорить он не успел.

Виктор не доставал фальшион. Меч — это оружие воина. Для врагов. Здесь были не враги. Здесь было мясо. Гниль.

Рывок. Скорость невозможная для такой массы. Воздух свистнул.

Удар кулаком. Сверху вниз. В темя говорившего.

Звук был влажным и хрустящим. Как будто лопнул спелый арбуз. Череп не выдержал. Солдат просто сложился, как тряпичная кукла, колени подогнулись, и он рухнул мешком, даже не вскрикнув.

Тишина. Секундная, звенящая тишина.

Двое оставшихся застыли. Хмель вылетел из голов мгновенно, сменившись животным ужасом.

— Дьявол! — взвизгнул рыжий, отшатываясь от Елены. Он выхватил нож.

Виктор шагнул к нему. Нож чиркнул по гамбезону, прорезал ткань, царапнул кожу на боку. Боль? Нет. Лишь раздражение.

Рука — огромная лапа — метнулась вперед. Пальцы сомкнулись на лице рыжего. Полностью накрыли его, вдавливая нос внутрь, закрывая рот.

Рывок. Тело солдата оторвалось от земли. Виктор поднял его одной рукой, как щенка. Ноги жертвы болтались в воздухе, руки бессильно царапали предплечье гиганта, пытаясь разжать стальной захват.

Виктор посмотрел на третьего. Тот пятился к стене, трясущимися руками пытаясь вытащить меч из ножен. Клинок застрял.

— Не надо… — прошептал он. — Господи, не надо…

Виктор с силой швырнул тело, которое держал, в стену. Глухой удар. Рыжий сполз по камням, оставляя кровавый след. Больше не двигался.

Остался последний. Он бросил меч и упал на колени, закрывая голову руками.

— Пощади! Бес попутал! Мы не знали!

Виктор подошел. Тень накрыла скулящего человека.

Внутри что-то требовало разорвать. Вцепиться зубами в глотку. Выпустить кишки. Показать, что бывает с теми, кто трогает Его.

Взгляд метнулся к Елене.

Она все еще стояла в углу, прижав камень к груди. Но смотрела не на мародеров. Смотрела на него. На Виктора. В глазах больше не было страха перед солдатами. В них был ужас перед тем, кто пришел ее спасать.

Она видела, как светятся его глаза. Видела, как быстро затягивается порез на боку. Видела Зверя.

Это отрезвило. Холодная волна прошла по спине.

Виктор выдохнул. Разжал кулаки.

Он наклонился к последнему мародеру, схватил его за шиворот и рывком поставил на ноги. Приблизил лицо вплотную.

— Беги, — шепот, похожий на шелест песка в могиле.

Солдат не заставил себя ждать. Он рванул в темноту, спотыкаясь, падая, ползя на четвереньках, лишь бы дальше от этого места, от этих светящихся глаз.

Виктор остался стоять посреди двора. Два тела лежали неподвижно. Кровь впитывалась в сухую землю.

Он медленно повернулся к Елене.

Стыд. Жгучий, незнакомый стыд обжег внутренности. Он хотел принести ей праздник. Серебряных птиц. А принес смерть и кровь. Как всегда.

Руки, все еще дрожащие от адреналина, потянулись к рукаву. Пальцы нащупали холодный металл гребня.

Он достал его. Маленький кусочек чистого серебра посреди грязи и насилия.

Елена смотрела на него. Грудь ходила ходуном. Она медленно разжала пальцы, и камень упал на землю. Тук.

Она сделала шаг. Потом еще один. Обошла тела, стараясь не смотреть на них. Подошла к Виктору.

Он ждал, что она убежит. Или закричит.

Но она взяла его руку. Ту самую, которая только что раздробила череп. Повернула ладонью вверх. Положила свою щеку на грязную, залитую чужой кровью кожу.

— Спасибо, — тихо сказала она.

Виктор замер. Зрачки сузились, свет в глазах погас, возвращаясь к обычному голубому оттенку.

Он протянул ей гребень. Неуклюже. Молча.

Елена взяла подарок. Пальцы коснулись гравировки. Слеза скатилась по щеке, оставляя чистую дорожку на пыльном лице.

— Красиво, — прошептала она. — Птицы. Свободные.

Она подняла глаза на него.

— Ты не Зверь, Виктор. Звери убивают ради забавы. Ты защищал. Это… человеческое.

Виктор покачал головой. Он знал правду. Ему нравилось убивать. Секунду назад он наслаждался хрустом костей. И это пугало его больше всего.

Но он промолчал. Просто обнял ее, закрывая собой от вида трупов, от костра, от всего мира. Огромная рука легла на ее спину, создавая кокон.

— Уйдем, — хрипнул он. — Другое место. Здесь… грязь.

— Уйдем, — согласилась она, сжимая гребень так сильно, что птицы, казалось, отпечатаются на ладони.

Они уходили в темноту, оставляя за спиной догорающий костер и мертвецов. Серебряный гребень блестел в руке женщины, как маленькая звезда, упавшая в ад.

Мир был хрупок. Счастье висело на волоске. И Виктор поклялся себе, что перегрызет глотку любому, кто попытается этот волосок порвать.

Но он еще не знал, что Судьба уже занесла нож. И имя этому ножу было — Завтра.

Ворота Акры открывались со стоном. Огромные, окованные медью створки, которые два года держали удары таранов и камней, теперь подавались медленно, неохотно, словно старый зверь разжимал челюсти, выпуская добычу. Петли скрежетали, осыпая ржавчину.

Пыль столбом. Солнце в зените выжигало тени, делая мир плоским и контрастным.

Тишина. Никаких труб, никаких криков «Deus Vult». Момент был слишком тяжелым для триумфа.

Из черного провала ворот потекли люди. Гарнизон. Защитники. Те, кто держал город против объединенной мощи Европы.

Это были не воины. Тени. Скелеты, обтянутые пергаментной кожей. Глаза провалились в черепа, губы потрескались. Они шли, спотыкаясь, опираясь на копья как на посохи. Доспехи висели на них мешками. Запаха еды не было — от колонны несло ацетоном и болезнью. Голод.

Напротив, в сверкающем строю, стояли победители. Рыцари в полированных латах, сытые кони, яркие попоны, шелковые знамена, трепещущие на ветру. Контраст резал глаз. Золото против пыли. Жир против костей.

Виктор стоял в первом ряду оцепления гвардии. Шлем снят, лицо каменно-спокойное. Фальшион в ножнах, но рука лежит на рукояти. Привычка.

Мимо проходил сарацинский командир. Высокий, гордый старик, несмотря на лохмотья. Взгляд черных глаз скользнул по рядам крестоносцев. В этом взгляде не было поражения. Только презрение. Старик сплюнул под копыта коня Ричарда.

Король Англии, возвышающийся над толпой как рыжегривый лев, лишь усмехнулся. Ричарду нравилась дерзость. Он уважал силу, даже сломленную.

— Дорогу! — рявкнул глашатай.

Колонна двинулась внутрь.

Улицы Акры встретили прохладой и вонью. Узкие, извилистые переулки, каменные стены, нависающие балконы, закрытые резными решетками. Под ногами хрустело битое стекло и керамика. Следы пожаров, следы обстрелов.

Но город был жив. И богат. Сквозь проломы в стенах складов виднелись тюки с шелком, бочки с пряностями, горы зерна (которое гарнизон берег, умирая от голода, по приказу Саладина).

Солдаты крутили головами. Жадность зажигалась в глазах. Руки чесались. Каждый видел здесь свою долю. Золото. Женщины. Вино.

Виктор шел, не глядя по сторонам. Взгляд сканировал крыши, окна, темные провалы дверей. В городе могли остаться фанатики. Ассасины. Смертники.

Сзади, в обозе, ехала телега с лекарями и прачками. Там была Елена. Виктор чувствовал ее присутствие спиной, как чувствуют тепло костра в зимнем лесу.

В центре города, у главной мечети, которую уже начали спешно переделывать в собор, процессия остановилась. Епископ, сухой и желчный, в белоснежной рясе, поднял крест. Начался молебен. Латынь звучала чужеродно среди минаретов и арабской вязи на стенах.

Виктор отошел в тень арки. Ему не было дела до бога. Его бог жил в стали и крови, и сегодня он спал.

Мимо пробегали мародеры — генуэзцы, уже начавшие грабить дома в своем квартале. Крики, звон разбитой посуды. Дисциплина трещала по швам. Ричард закрывал на это глаза. Солдатам нужно выпустить пар.

К Виктору подошел Жан. Оруженосец тащил огромный медный кувшин и сверток дорогой ткани.

— Гляди! — шепот захлебывался от восторга. — В первом же доме! Там этого добра навалом! Виктор, мы богаты!

— Брось, — голос глухой.

— Что?

— Брось это. Ищи дом. Не для грабежа. Для жилья. Крепкий. С замком. Вдали от порта, там будет резня.

Жан моргнул, прижимая кувшин к груди.

— Зачем? Нам казармы дадут…

— Для нее.

Оруженосец понял. Взгляд метнулся к обозу. Кивнул. Серьезность момента стерла алчность с лица.

— Понял. Есть на примете один. В квартале госпитальеров. Там потише. Стены — метр толщиной.

— Веди.

Виктор отделился от строя. Никто не заметил. В хаосе победы, когда вино начало литься рекой, а молитвы смешались с проклятиями, один солдат перестал иметь значение.

Акра пала. Теперь она станет могилой для одних и сокровищницей для других. Для Виктора она должна была стать домом. Пусть ненадолго.

Дом стоял в тупике, увитый высохшим плющом. Камень старый, желтый, теплый на ощупь. Дубовая дверь, обитая железом, выглядела надежно. Внутри пахло пылью, сушеными травами и… покоем.

Прежние хозяева ушли или умерли. Вещи остались лежать на своих местах: циновки на полу, медная посуда на полках, детская игрушка — деревянная лошадка — в углу.

Виктор внес узел с вещами Елены. Поставил на пол.

Следом вошла она. Осторожно, боком, словно боясь спугнуть тишину. Сняла платок. Волосы рассыпались по плечам.

В комнате было сумрачно. Свет пробивался сквозь резные ставни узкими полосами, в которых танцевали пылинки.

— Бейт, — прошептала Елена, касаясь стены ладонью.

— Стены толстые, — буркнул Виктор, проверяя засов на двери. Железо лязгнуло, входя в паз. Надежно. — Окно узкое, человек не пролезет. Сюда никто не сунется. Госпитальеры патрулируют улицу.

Он обошел комнату. Инстинкт проверял периметр. Здесь — выход на крышу. Можно использовать для бегства. Здесь — подвал. Можно спрятаться.

Елена стояла посреди комнаты и смотрела на него. В руках она все еще сжимала серебряный гребень.

— Ты останешься? — вопрос повис в воздухе, хрупкий, как стекло.

Виктор остановился у окна. Через щель в ставнях было видно кусок неба и флаг с крестом на соседней башне. Долг. Контракт. Клятва.

— Не могу. Ричард требует гвардию во дворце. Будет пир. Нужно охранять пьяных королей, чтобы они не перерезали друг другу глотки.

Плечи Елены чуть опустились. Но она кивнула. Женщина войны. Она знала правила.

— Я вернусь утром, — добавил он быстро, чувствуя укол вины. — Принесу еды. Воды. Чистой.

Он подошел к ней. В полумраке его лицо казалось мягче. Тени скрадывали шрамы.

— Закройся. Никому не открывай. Даже если будут кричать по-франкски. Только мне. Стук — три раза. Пауза. Еще один. Помнишь?

— Три. Пауза. Один. Помню.

Виктор протянул руку, коснулся ее щеки. Кожа горячая, живая.

— Ты здесь в безопасности. Война за стенами.

— Война всегда внутри, Виктор, — тихо ответила она, накрывая его ладонь своей. — Но здесь… здесь тихо. Иди.

Он не хотел уходить. Каждая клетка тела кричала: останься. Сядь на циновку. Сними этот проклятый гамбезон. Забудь про Ричарда, про Саладина, про Иерусалим.

Но Зверь знал дисциплину.

Он резко развернулся, чтобы не передумать. Шаги к двери звучали глухо.

Лязг засова. Скрип петель.

Виктор вышел на улицу. Жара ударила в лицо. Шум города — далекие крики, смех, звон — навалился снова.

Он обернулся. Дверь закрылась. Щелкнул засов изнутри.

Дом превратился в крепость. Сейф, где хранилось самое дорогое.

Виктор постоял секунду, глядя на темное дерево двери. Приложил руку к шершавой поверхности.

— Жди, — шепнул он одними губами.

Затем развернулся и зашагал прочь, к центру города, где начинался пир победителей. Туда, где лилось вино и плелись интриги.

Он не знал, что это был последний раз, когда он видел этот дом мирным. Не знал, что Судьба уже начала отсчет. Часы тикали. Песок сыпался.

Глава 10Тень Короля

Прохлада дворцовых коридоров казалась неестественной. После раскаленного воздуха улиц, где пыль смешивалась с запахом гари и гниющих отбросов, здесь, за толстыми стенами цитадели Акры, царил другой климат. Камень хранил холод. Высокие своды улавливали каждый шорох, усиливая эхо шагов, превращая звук сапог в удары молота.

Виктор шел следом за пажом. Мальчишка в бархатном камзоле с гербом Плантагенетов семенил впереди, то и дело испуганно оглядываясь через плечо. Вид идущего сзади гиганта явно нервировал провожатого.

Грязный, залатанный гамбезон, пропитанный потом и чужой кровью, смотрелся дико среди мраморных колонн и гобеленов. На полу, выложенном мозаикой, оставались пыльные следы.

Встречные рыцари — чистые, напомаженные, уже сменившие боевое железо на придворный шелк — брезгливо морщились, прижимаясь к стенам. Взгляды скользили по фигуре Виктора с смесью отвращения и недоумения. Что делает этот оборванец, этот кусок окопного мяса, в королевском крыле?

Виктор не смотрел на них. Взгляд, привыкший сканировать горизонт на предмет засад, здесь упирался в бесконечную лепнину и позолоту. Роскошь раздражала. Она казалась лишней, фальшивой, как румяна на трупе. Зверь внутри глухо ворчал, чувствуя западню. Стены давили. В открытом поле или в траншее было честнее. Здесь же воздух пах духами, лавандой и скрытой угрозой.

Паж остановился перед высокими двустворчатыми дверями. Стража — двое рослых парней в кольчугах поверх синих сюрко с золотыми львами — скрестила алебарды.

— Послан… вызван королем, — пискнул мальчишка, кланяясь стражникам.

Один из гвардейцев смерил Виктора взглядом. Презрительным, оценивающим. Увидел тяжелый фальшион на поясе (оружие черни, не рыцаря). Увидел шрамы. Увидел глаза.

Презрение во взгляде стражника сменилось настороженностью. Опытный боец узнал другого хищника.

— Оружие сдать, — коротко бросил страж.

Виктор не шелохнулся. Рука спокойно лежала на навершии тесака. Отдавать клинок — значит стать голым. Стать овцой.

— Король приказал привести его как есть, — вмешался голос из-за дверей. Глубокий, властный бас, просочившийся даже сквозь дубовые створки.

Стражники дрогнули. Алебарды мгновенно разошлись в стороны. Двери распахнулись.

Зал был огромным. Бывшая приемная губернатора Акры, теперь превращенная в ставку командования. Карты, придавленные кинжалами к столам. Горы свитков. Кубки с вином. Оружие, сваленное в кучи прямо на коврах.

В центре, за массивным столом, заваленным остатками пиршества — обглоданными костями, кусками хлеба, фруктами — сидел Он.

Ричард Плантагенет. Львиное Сердце.

Даже сидя, монарх казался огромным. Широкие плечи, обтянутые дорогим красным бархатом, распирали ткань. Рыжевато-золотые волосы и борода, в которых запутались крошки и капли вина, создавали ореол дикой, необузданной силы.

Король не позировал. Ричард жрал. Именно жрал, а не ел. Огромная рука с перстнями на каждом пальце отрывала кусок мяса от бараньей ноги, зубы вгрызались в плоть с хищным хрустом. Жир тек по подбородку, капая на бархат.

В зале присутствовали и другие. Советники, бароны, писцы. Но все они казались блеклыми тенями на фоне этой рыжей горы жизненной энергии.

Виктор переступил порог. Дверь за спиной захлопнулась, отрезая путь назад.

Ричард поднял голову. Серые, стальные глаза, в которых плясали искры то ли безумия, то ли гениальности, впились в вошедшего. Король перестал жевать. Вытер жирную руку о скатерть, не заботясь о чистоте.

— Значит, это и есть тот самый «Бессмертный»? — голос Ричарда заполнил зал, отражаясь от сводов. В нем слышалась насмешка, но и любопытство.

Рядом с королем, на стуле поменьше, сидел барон де Сабле — тот самый командир, которого Виктор вытащил из огня при штурме Проклятой Башни. Барон выглядел плохо: половина лица скрыта повязками, рука на перевязи. Но здоровый глаз смотрел на спасителя с благодарностью.

— Он, Ваше Величество, — кивнул де Сабле. — Вытащил меня из самого пекла. Греческий огонь лился рекой, а этот… он прошел сквозь него, как сквозь утренний туман.

Ричард встал. Стул с грохотом отлетел назад.

Король двинулся навстречу. Высокий. Выше Виктора на полголовы. Редкое явление. Обычно Виктору приходилось смотреть на людей сверху вниз. Здесь же взгляды встретились на равных.

Два хищника в одной клетке. Один — в короне и бархате, другой — в грязи и шрамах.

Воздух в зале сгустился. Придворные затихли, ожидая развязки. Никто не смел стоять перед Львиным Сердцем так прямо, без поклона, глядя глаза в глаза. Это граничило с оскорблением величества.

Но Виктор не умел кланяться. Позвоночник, казалось, окаменел еще в кургане под Йорком.

Ричард подошел вплотную. От короля пахло вином, жареным мясом, старым потом и металлом. Запах вожака стаи. Сильный, резкий.

— Говорят, ты не горишь, — Ричард склонил голову набок, разглядывая лицо солдата. — Говорят, стрелы отскакивают от твоей шкуры. Говорят, ты немой.

— Врут, — слово упало тяжелым камнем.

Король моргнул. Затем запрокинул голову и расхохотался. Смех был громоподобным, искренним, пугающим.

— Врут! Слышали? — Ричард обернулся к свите, широким жестом указывая на Виктора. — Он говорит! И как говорит! Не «Ваше Величество», не «милорд», а просто «Врут». Мне нравится этот наглец.

Смех оборвался так же внезапно, как и начался. Лицо короля мгновенно стало серьезным, жестким. Глаза сузились.

Тяжелая рука монарха легла на плечо Виктора. Пальцы, сильные, способные гнуть подковы, сжались, проверяя мышцы под гамбезоном.

— Ты спас моего человека, — тихо произнес Ричард. Теперь в голосе не было игры. — Де Сабле полезен. Терять его было бы… расточительно. Ты сделал дело. Но зачем?

Вопрос был с подвохом. В этом мире никто ничего не делал просто так. Рыцари спасали ради выкупа. Солдаты — ради награды или страха наказания.

— Он был моим командиром, — ответил Виктор. — Командир должен жить, пока идет бой. Иначе стадо разбежится.

Брови Ричарда поползли вверх.

— Стадо, значит? — усмехнулся король. — А ты, стало быть, пастушья собака?

— Волк, который грызет чужих волков.

Тишина в зале стала звенящей. Писцы перестали скрипеть перьями. Бароны замерли с кубками у ртов. Сравнить армию с овцами, а себя с волком перед лицом короля — это дерзость, за которую обычно укорачивают на голову.

Ричард смотрел долго. Внимательно. Искал страх. Искал подобострастие. Не нашел. В ледяных голубых глазах напротив была только пустота и спокойная готовность убивать или умирать.

Король убрал руку с плеча.

— Мне нужны волки, — сказал он, возвращаясь к столу. — Овец у меня и так хватает. Филипп Французский привез целое стадо. Блеют, гадят и требуют почестей.

Ричард схватил со стола кубок, плеснул вином на ковер, потом наполнил до краев и протянул Виктору.

— Пей.

Это был приказ.

Виктор взял кубок. Золото, инкрустированное рубинами. Вещь, стоящая больше, чем вся жизнь наемника. Вино темное, густое.

Он выпил залпом. Не смакуя. Как воду. Жидкость обожгла горло, но хмель не взял. Метаболизм сжигал яды быстрее, чем они успевали ударить в голову.

— Ты больше не копаешь траншеи, солдат, — объявил Ричард, снова падая в свое кресло и хватая нож. — С сегодняшнего дня ты при мне. Гвардия. Спать будешь у дверей моих покоев. Есть будешь с моего стола. Плата — двойная.

Король вогнал нож в столешницу, прямо в карту, пронзив точку, обозначающую Иерусалим.

— Но и спрос двойной. Если я сплю — ты не спишь. Если я пью — ты смотришь, чтобы в вине не было яда. Если на меня летит стрела — ты ловишь ее зубами. Понял?

Это не было предложением. От таких предложений отказываются только на плахе.

Виктор посмотрел на свои руки. Грязные, в ссадинах. Потом на роскошный зал. Золотая клетка. Сытая жизнь. Безопасность.

Но мысль метнулась к маленькому дому в квартале госпитальеров. К Елене. Двойная плата. Золото. Это шанс. Шанс увезти её после войны. Купить землю. Построить настоящий дом, не в руинах, а там, где растет виноград.

Цена — свобода. Цена — быть цепным псом короля.

— Понял, — кивнул Виктор.

— Вот и славно, — Ричард потерял интерес к разговору так же быстро, как и обрел его. Он уже смотрел на карту, тыча пальцем в дорогу на Яффу. — Де Сабле, выдай ему нормальное железо. Этот гамбезон воняет, как задница верблюда. И помойте его. А то французы подумают, что я держу при дворе медведя.

Свита захихикала. Напряжение спало.

Виктор поставил пустой кубок на стол. Золото стукнуло о дерево.

— Я оставлю свой меч, — сказал он.

Ричард, уже погруженный в беседу с советником, лишь махнул рукой, не глядя.

— Оставляй хоть дубину, мне плевать, чем ты будешь крошить черепа сарацинам. Главное — кроши.

Барон де Сабле, прихрамывая, подошел к Виктору.

— Идем, — тихо сказал он. — Тебе повезло, парень. Он в хорошем настроении. Мог бы и повесить за дерзость.

Виктор развернулся. Спина чувствовала взгляд короля. Тяжелый, давящий взгляд хищника, который нашел новую, полезную игрушку.

Они вышли из зала. Двери закрылись, отсекая шум пира и запах жареного мяса. Снова прохлада коридора. Снова тишина.

— Ты теперь личный телохранитель, — сказал де Сабле, когда они отошли подальше. — Это честь.

— Это ошейник, — буркнул Виктор.

Барон криво усмехнулся под бинтами.

— У каждого из нас свой ошейник, Бессмертный. У меня — обеты Ордена. У него, — кивок в сторону дверей, — корона. Твой хотя бы из золота.

Виктор не ответил. Он думал о том, что золото тяжелее железа. И что цепь теперь стала короче. Раньше можно было затеряться в строю, исчезнуть в дыму битвы. Теперь он будет на виду. Всегда. Свет факелов будет бить в глаза, не давая спрятаться в тень.

А значит, Елена в опасности. Тень короля накроет и её.

— Где получить снаряжение? — спросил он, отгоняя мрачные мысли. Нужно было вживаться в роль. Играть по правилам. Пока что.

— В арсенале. Скажешь интенданту, что от меня. Выдадут кольчугу двойного плетения и котту с гербом.

— Герб не нужен.

— Нужен. Теперь ты не сам по себе. Теперь ты — Человек Короля.

Слова прозвучали как приговор. Человек Короля. Собственность.

Виктор сжал кулаки. Костяшки побелели. Руны под кожей, невидимые под слоем грязи, налились холодом.

Пусть думают, что он пес. Псы полезны. Псов кормят. Но волк остается волком, даже если на него надеть шелковый бант.

Главное — не забыть вкус крови. И запах тимьяна.

— Веди, — бросил он барону, шагая в полумрак коридора, навстречу своей новой, сытой и опасной жизни.

Акра изнутри оказалась ловушкой. Не из камня и стали, как внешние стены, а из бархата, шелка и приторной вежливости.

Дворец губернатора, теперь ставший резиденцией двух королей, душил. Воздух здесь не двигался. Он застаивался в углах, пропитанный тяжелыми ароматами розовой воды, мускуса и ладана, которыми слуги пытались заглушить въевшийся в стены запах недавней осады и смерти. Эта смесь была хуже, чем честная вонь выгребной ямы. От нее першило в горле и слезились глаза.

Виктор стоял у резной колонны, в двух шагах от трона Ричарда.

Новая кольчуга — двойного плетения, тяжелая, промасленная — сидела как влитая. Поверх — сюрко цвета королевской крови с золотыми львами на груди. Ткань дорогая, плотная. Она раздражала кожу. Казалась маскарадным костюмом.

Лицо, чисто выбритое цирюльником, мерзло. Жесткая щетина, служившая защитой от солнца и ветра, исчезла, обнажив шрамы. Кожа на скулах и подбородке казалась неестественно бледной, почти синюшной, по сравнению с загорелой шеей.

Неподвижность.

Виктор умел ждать. Это было частью природы охотника. Часами лежать в болоте, ожидая оленя. Сутками сидеть в засаде. Но здесь ожидание было другим. Бессмысленным.

Зал был полон. Совет. Дележка добычи.

Два трона стояли на возвышении. На одном развалился Ричард. Нога закинута на подлокотник, в руке кубок, взгляд скучающий и одновременно злой. Лев в клетке, вынужденный слушать блеяние овец.

На соседнем кресле — Филипп II Август, король Франции.

Полная противоположность. Худой, бледный, словно вылепленный из воска. Одет безупречно — синий бархат, расшитый серебряными лилиями, ни пятнышка, ни складки. Один глаз полуприкрыт нависшим веком, что придавало лицу выражение вечного, брезгливого презрения. Руки в тонких перчатках лежали на коленях неподвижно, лишь иногда пальцы сжимали надушенный платок, поднося его к носу, словно защищаясь от зловония окружающих.

Между королями висело напряжение. Плотное, искрящее. Ненависть, прикрытая союзным договором.

— … и поэтому, кузен, — голос Филиппа был тихим, вкрадчивым, похожим на шуршание сухих листьев, — стяг Франции должен висеть на главной башне наравне с английским. Мы проливали кровь вместе.

Ричард фыркнул. Звук был громким, неприличным.

— Твои люди проливали пот, копая нужники, Филипп, пока мои штурмовали стены. Но вешай свои тряпки, где хочешь. Мне нужен город, а не картинки.

По залу прошел шелест. Французские бароны схватились за рукояти мечей. Английские ответили тем же. Лязг металла.

Виктор не шелохнулся. Глаза продолжали сканировать толпу. Скука. Эти люди не будут драться. Они слишком дорожат своими бархатными камзолами. Угроза здесь исходила не от мечей. От слов. От шепотов. От взглядов.

«Золотая клетка», — подумалось отстраненно.

Здесь было чисто. Пол натерт до блеска. Никаких вшей. Еда — на серебряных блюдах: фазаны, виноград, белый хлеб. Но внутри росло глухое раздражение. Тело, привыкшее к борьбе за выживание, к холоду, к голоду, здесь терялось. Мышцы ныли от бездействия. Регенерация, которой нечего было лечить, заставляла кровь бурлить, требуя выхода энергии.

Взгляд зацепился за фигуру в толпе.

Человек в сером плаще. Не воин. Не вельможа. Двигался плавно, огибая рыцарей, как вода огибает камни. Руки спрятаны в рукавах. Лицо неприметное, стертое.

Посол? Шпион? Убийца?

Человек приближался к возвышению. Французская стража пропустила его. Английская замешкалась.

Виктор сделал шаг вперед. Короткий. Бесшумный, несмотря на тяжесть доспеха.

Человек в сером поравнялся с колонной. Рука дернулась в рукаве.

Движение Виктора было быстрее мысли. Перехват. Левая рука, закованная в кольчужную перчатку, сомкнулась на предплечье незнакомца. Жестко. До хруста.

Человек в сером дернулся, глаза расширились от боли и неожиданности. Из рукава выпал не кинжал — свиток. Пергамент, перевязанный лентой.

Тишина в зале. Ричард перестал крутить кубок. Филипп медленно повернул голову.

— Осторожнее, — проскрежетал Виктор. Голос прозвучал слишком громко в этой зале, привыкшей к шепоту. — Резкие движения пугают.

Незнакомец зашипел от боли. Хватка на руке была стальной. Кости трещали.

— Отпустите! — взвизгнул он. — Я гонец от герцога Бургундского! Послание королю Филиппу!

Виктор не разжал пальцев. Он смотрел в глаза «гонцу». Зрачки расширены. Пульс на запястье бешеный. Страх.

— Пусть подаст стража, — Виктор оттолкнул человека назад, в толпу. — Не подходи.

Человек в сером, баюкая помятую руку, попятился, злобно зыркая на гиганта. Свиток подхватил паж и на коленях поднес Филиппу.

Король Франции брезгливо взял пергамент двумя пальцами. Но смотрел он не на послание. Он смотрел на Виктора.

Птозный глаз приоткрылся чуть шире. Взгляд холодный, изучающий, как у вивисектора, разглядывающего интересную мутацию. Филипп не видел человека. Он видел инструмент. Опасный, грубый, но эффективный инструмент в руках соперника.

— Твой цепной пес, Ричард, плохо воспитан, — тихо произнес Филипп, разворачивая свиток. — Он хватает благородных людей, как воров на рынке.

— Мой пес чует крыс, — усмехнулся Ричард, отпивая вино. — А крысы часто рядятся в шелк. Молодец, Бессмертный. Стой смирно.

Виктор вернулся на место. Снова статуя. Снова камень.

Но внутри все кипело. «Пес». Снова это слово.

Ему хотелось сорвать с себя это душное сюрко. Выкинуть кольчугу. Взять фальшион и выйти из дворца. Туда, где грязь. Где простые правила. Где если враг — то он с мечом, а не с улыбкой.

Воспоминание о доме в квартале госпитальеров обожгло. Елена.

Она сейчас там. Одна. Ждет. Наверняка уже набрала воды. Может быть, готовит лепешки на очаге. Запах дыма и теста. Тихий голос. «Бейт». Дом.

А здесь…

Мимо проходили слуги с подносами. Жареные павлины в перьях. Засахаренные фрукты. Вино лилось рекой. Рыцари, еще вчера рубившие головы, теперь обсуждали достоинства местных куртизанок и спорили о ценах на шелк.

Лицемерие. Тотальное, всепоглощающее лицемерие.

Они называли это «благородством». Виктор называл это ложью.

Он видел, как де Сабле шепчется с епископом в углу. Епископ — тот самый, похожий на мумию — кивал, не мигая. Взгляд прелата скользнул по залу и наткнулся на Виктора.

Озноб прошел по спине. Не от холода. От ощущения чужого, липкого внимания.

Епископ что-то сказал де Сабле. Барон нахмурился, покачал головой, бросил быстрый взгляд на своего спасителя и отвернулся.

О чем они говорили? О нем? О его «демонических» глазах? О том, что он выжил в огне?

Здесь, во дворце, тайны не хранились. Стены имели уши.

Час сменялся часом. Ноги, привыкшие к маршам, ныли от статики. Спина деревенела.

Наконец, совет закончился. Короли удалились в свои покои. Ричард, проходя мимо, хлопнул Виктора по наплечнику так, что металл зазвенел.

— Отдыхай, Зверь. До вечера ты свободен. Вечером — пир. Быть трезвым и злым.

Свита потянулась к выходу.

Виктор остался один в пустеющем зале. Слуги начали убирать со столов, сгребая объедки в корзины. Крысы, настоящие, серые, с длинными хвостами, уже выглядывали из-за гобеленов, чувствуя поживу.

Он посмотрел на них. Крыса подбежала к брошенной кости, схватила и юркнула в щель.

Честно. Понятно. Выживание.

Виктор развернулся и пошел к выходу. Не в казармы гвардии. Не в арсенал.

Прочь из дворца. Прочь из этой золотой клетки.

Нужно было вдохнуть. Просто вдохнуть воздуха, в котором не было бы запаха лаванды и лжи.

Выйдя на стену цитадели, он остановился. Внизу, под обрывом, шумело море. Волны бились о камни, разбивая грязь, смывая кровь, очищая берег. Вечное движение.

Он снял перчатку. Рука, бледная, с распаренной кожей, коснулась холодного камня зубца.

Там, в лабиринте улиц, был свет. Маленький, дрожащий огонек в окне дома с толстыми стенами. Единственное настоящее, что осталось в этом мире кривых зеркал.

Вечерний пир будет долгим. Ричард будет пить. Филипп будет плести сети. Епископ будет смотреть немигающим взглядом.

Но сейчас есть пара часов. Пара часов, чтобы побыть не «псом», не «зверем», не «бессмертным».

А просто… живым.

Виктор надел перчатку. Щелчок застежки прозвучал как взвод курка.

Он сбежал по лестнице вниз, в тень узких улочек, оставляя сияющий дворец за спиной. Словно ныряльщик, которому не хватает воздуха, он спешил на глубину. К ней.

Внутренний двор цитадели напоминал растревоженный муравейник, в который плеснули кипятком. Тень от высоких стен давала прохладу, но не спокойствие. Здесь, вдали от глаз монархов, свита смешалась. Оруженосцы чистили коней, слуги таскали корзины с провизией, рыцари, расстегнув дублеты, играли в кости на бочках.

Воздух дрожал от напряжения. Два лагеря — синий французский и красный английский — держались обособленно, но границы размывались у винных бочек. Хмель, жара и застарелая взаимная неприязнь делали свое дело.

Виктор шел к воротам. Путь лежал через этот двор. Шаг размеренный, взгляд — в брусчатку. Мысли уже были там, в доме с толстыми стенами, но тело все еще находилось на территории войны.

— … рыжая свинья!

Крик резанул слух. Громкий, наглый, на чистом парижском диалекте.

Виктор не сбавил шаг. Мало ли кто кого называет свиньей. Солдаты бранятся, это их природа.

— Эй, вы! — голос не унимался. — Я говорю о вашем короле! Ричард — мясник, а не рыцарь. Он жрет руками, как варвар, и воняет, как его шлюхи!

Смех. Дребезжащий, издевательский смех десятка глоток.

Движение впереди остановилось. Группа английских лучников — простые парни из Ноттингема, в кожаных куртках, без кольчуг — замерла. Напротив них стояли трое французских рыцарей. В шелках, при шпагах, с напомаженными бородками. Хозяева жизни.

— Забери свои слова назад, лягушатник, — прорычал один из лучников, коренастый, с перебитым носом. Рука потянулась к ножу на поясе.

— Или что? — французский рыцарь шагнул вперед, поигрывая стеком. — Ты ударишь благородного человека, грязь? За это отрубают руку.

Рыцарь хлестнул стеком по лицу лучника. Резко. С оттяжкой. Красная полоса мгновенно вспухла на щеке.

Лучник дернулся, но товарищи удержали. Драка с дворянином — виселица. Французы знали это. И пользовались.

— Ваш король — трус, — продолжал француз, упиваясь безнаказанностью. — Он прячется за спинами таких вот оборванцев. Иерусалим ему не взять. Саладин вышвырнет его, как щенка…

Виктор остановился.

Путь к воротам был перекрыт толпой. Но дело было не в этом.

Слова. «Трус». «Прячется».

Ричард мог быть кем угодно — мясником, самодуром, пьяницей. Но трусом он не был. Лев шел в атаку первым. Всегда. Оскорбление было ложью. А ложь Виктор ненавидел больше, чем французов.

Зверь внутри поднял голову. Шерсть на загривке встала дыбом.

Тяжелые сапоги застучали по камню. Ритм изменился. Это была не походка прохожего. Это была поступь тарана.

Толпа расступилась. Инстинктивно. Люди чувствовали угрозу спиной.

Французский рыцарь, заметив движение, обернулся. Улыбка сползла с лица, сменившись недоумением. Перед ним выросла гора в королевском сюрко с золотыми львами.

— Чего тебе, чучело? — фыркнул француз, пытаясь вернуть уверенность. — Еще один любитель львиного…

Удар.

Без замаха. Без предупреждения.

Кулак, закованный в кольчужную перчатку, влетел в лицо рыцаря. Хруст ломающейся челюсти прозвучал сочнее, чем удар топора по сухому дереву.

Француза оторвало от земли. Тело пролетело пару метров и рухнуло в пыль, сбив бочку с водой. Брызги, кровь, выбитые зубы.

Тишина. Мертвая тишина накрыла двор.

Двое оставшихся французов застыли, глядя на корчащегося товарища. Потом взгляды метнулись к Виктору.

— Ты… ты покойник! — взвизгнул один, выхватывая меч. Благородная сталь сверкнула на солнце.

Второй тоже потянул клинок.

Двое на одного. Без оружия (фальшион остался в ножнах, Виктор даже не потянулся к нему). Против рыцарей.

Английские лучники отшатнулись. Это было безумие.

Виктор стоял, опустив руки. Поза расслабленная, почти скучающая. Голубые глаза смотрели на острие меча, направленное в грудь, как на докучливую ветку.

— Уберите железки, — голос тихий, скрежещущий. — Порежетесь.

— Умри, собака! — француз сделал выпад. Классический, фехтовальный, нацеленный в горло.

Виктор не отступил. Шаг навстречу. Внутри защиты.

Левая рука сбила клинок в сторону — жесткий блок предплечьем, кольчуга высекла искры. Правая рука схватила рыцаря за горло. Прямо поверх горжета.

Рывок.

Француз захрипел, ноги оторвались от земли. Виктор держал взрослого мужчину в доспехах на вытянутой руке, как куклу. Пальцы сжимались. Металл горжета начал прогибаться. Глаза рыцаря вылезали из орбит. Меч выпал из ослабевшей руки. Звон.

Третий француз, видя это, замешкался. Страх боролся с честью.

Виктор швырнул свою добычу в третьего. Грохот доспехов. Куча мала. Двое барахтались в пыли, пытаясь встать.

— Еще? — спросил Виктор.

Он не кричал. Не рычал. Просто спросил. Спокойно. Буднично. Словно предлагал добавки похлебки.

Лежащий первым — тот, с разбитой челюстью — попытался подняться, сплевывая кровавое месиво. Он что-то мычал, указывая трясущимся пальцем на герб на груди Виктора.

— Львы, — сказал Виктор, касаясь золотой вышивки на своей груди. — Львы не прячутся. Запомни.

Вокруг начала собираться толпа. Прибежала стража — и французская, и английская. Крики, шум.

— Что здесь происходит⁈ — раздался властный голос.

Де Сабле. Хромая, он расталкивал зевак. За ним шли гвардейцы.

Виктор стоял в центре круга. Три поверженных рыцаря. Кровь на кольчужной перчатке. И абсолютное спокойствие на лице.

Барон оглядел сцену. Опытный взгляд сразу оценил расстановку сил. Разбитая челюсть. Погнутый горжет. И ни царапины на «Бессмертном».

— Они упали, — сказал Виктор, глядя в глаза командиру. — Споткнулись. О собственную гордость.

Английские лучники закивали, пряча ухмылки.

— Да, милорд! Точно так! Солнце напекло! Сами упали!

Де Сабле перевел взгляд на французов. Те уже поднимались, униженные, грязные, злые. Но нападать снова не решались. В глазах «пса Ричарда» они увидели что-то, что отбивало желание скрещивать с ним мечи. Смерть.

— Разойтись! — рявкнул де Сабле. — Представление окончено! А вы, судари, — он обратился к французам, — идите к своим лекарям. И научитесь стоять на ногах крепче. Акра — город скользкий.

Французы, поддерживая друг друга, поплелись прочь, бормоча проклятия.

Барон подошел к Виктору. Встал вплотную.

— Ты ищешь проблем, Крид? — тихо спросил он. — Филипп это так не оставит. Ты избил его людей.

— Они оскорбили Короля.

— Плевать на оскорбления. Это политика.

— Политика — это слова. А честь — это кровь. Я смыл слова кровью. Счет закрыт.

Де Сабле покачал головой, но в глазах мелькнуло уважение.

— Исчезни, — шепнул он. — Пока сюда не пришел кто поважнее. Иди проветрись. Но к вечеру будь у трона. И отмой перчатку.

Виктор кивнул.

Он развернулся и пошел к воротам. Толпа расступалась перед ним, как море перед Моисеем. Теперь во взглядах солдат не было насмешки или брезгливости. Был страх. И восхищение.

Слух о том, как «Бессмертный» голыми руками раскидал троих рыцарей, уже летел по лагерю, обрастая подробностями.

Но Виктору было все равно. Адреналин схлынул, оставив привычную пустоту. Рука, разбившая челюсть, слегка ныла. Приятная боль. Живая.

Впереди был город. Лабиринт улочек. И дверь, за которой ждал покой.

Он ускорил шаг. Время уходило. Каждый миг мира был украден у войны, и цена за кражу могла быть высокой. Но сейчас, с кровью врагов на руках и образом Елены в голове, он был готов платить.

Складские помещения в порту Акры напоминали пещеру дракона. Только вместо золота здесь хранилось то, что ценилось сейчас дороже любого металла — еда. Мешки с зерном, бочки с засоленной свининой, ящики с сухарями, амфоры с маслом. Все это было свезено сюда по приказу Ричарда и теперь охранялось злее, чем королевская казна.

В городе царил голод. Несмотря на победу, снабжение еще не наладили. Цена буханки хлеба на черном рынке равнялась цене хорошего кинжала. Люди, пережившие осаду, готовы были убивать за горсть муки.

Виктор стоял у тяжелых ворот склада. Неподвижный, как кариатида. Факел, закрепленный в кольце на стене, трещал, разбрасывая искры и отбрасывая длинную, пляшущую тень гиганта на каменную кладку.

Новая кольчуга давила на плечи. После стычки во дворе мышцы были в тонусе, кровь еще не остыла, но здесь, в полумраке и тишине, адреналин уходил, оставляя место глухой усталости.

Задача простая: стоять. Не пускать. Никого.

Мимо пробегали крысы — настоящие хозяева порта. Жирные, наглые. Они прогрызали мешки, и тонкие струйки зерна сыпались на пол, смешиваясь с грязью.

Шаги.

Тихие, вкрадчивые. Не солдатские сапоги, подбитые гвоздями, а мягкая кожа туфель.

Из тени, отбрасываемой штабелем пустых ящиков, вынырнула фигура. Невысокий человек в плаще с капюшоном. Лицо скрыто, видны только острый подбородок и тонкие губы, растянутые в вежливой полуулыбке.

— Жаркая ночь, гвардеец, — голос мягкий, маслянистый.

Виктор не ответил. Взгляд голубых глаз даже не сместился. Человек находился на периферии зрения, но дистанция была безопасной. Пока.

Незнакомец подошел ближе. Остановился у границы света факела.

— Скучная работа для героя, — продолжил он, словно разговаривая со старым другом. — Героям место на пиру, с вином и женщинами, а не здесь, среди крыс и прогорклого масла.

— Стой, — короткий приказ. Голос Виктора прозвучал как скрежет камня.

Человек послушно замер, подняв ладони. Ладони были чистые, ухоженные. На пальце блеснул перстень с печаткой — не герб, какой-то купеческий знак.

— Я не враг, — улыбка стала шире. — Я… интендант. Помощник интенданта, скажем так. Пришел проверить запасы. Формальность.

— Приказ.

— О, бумага… — человек полез за пазуху. Но вместо свитка с печатью извлек тяжелый кожаный кошель.

Звякнуло. Звук был глухим, приятным. Золото. Много золота.

Интендант подбросил кошель на ладони.

— Знаешь, друг, — голос понизился до доверительного шепота. — В учете всегда бывают ошибки. Мешок порвался, бочка протекла… Крысы съели. Списывать убытки — скучное дело. Но прибыльное.

Он сделал шаг вперед.

— Мне нужно забрать десять мешков. Всего десять. Зерно. Никто не заметит. Гора огромная. А это… — он протянул кошель, — твоя доля за невнимательность. Здесь хватит, чтобы купить домик в Провансе. Или виноградник на Кипре.

Виктор смотрел на кошель.

Деньги.

Мысль мгновенно нарисовала картину: Елена. Корабль, уходящий в Италию. Дом с черепичной крышей, где пахнет не войной, а хлебом. Платья из шелка, а не из грубой шерсти. Безопасность. Свобода от Ричарда, от клятв, от крови.

Цена — всего лишь отвернуться. На пять минут. Десять мешков зерна. Капля в море. Ричард даже не узнает.

Искушение было сильным. Зверь внутри шептал: «Бери. Выживание — это использование шансов. Глупо охранять чужое добро, когда сам голоден».

Интендант заметил колебание. Глаза его блеснули торжеством. Все продаются. Вопрос лишь в цене.

— Бери, — он протянул кошель ближе, почти касаясь груди Виктора. — Короли делят города, а нам, простым людям, нужно думать о себе. Десять мешков спасут чью-то жизнь… или наполнят чей-то кошелек. Какая разница?

Виктор перевел взгляд с кошеля на лицо искусителя.

Разница была.

Не в зерне. Не в Ричарде. В самом Викторе.

Если он возьмет деньги — он станет таким же, как те мародеры, которых он убил вчера. Как этот скользкий тип. Он потеряет право называться Волком. Он станет шакалом. А шакалы дохнут первыми.

И еще… Слово. Creed. Он дал слово. Не Ричарду — себе. Что будет держать строй. Если фундамент гнилой, дом (тот самый, бейт, о котором мечтала Елена) рухнет.

Рука в латной перчатке медленно поднялась.

Интендант расплылся в улыбке, готовясь передать взятку.

Но пальцы Виктора не взяли кошель. Они легли на горло интенданта. Нежно. Почти ласково.

Улыбка сползла с лица торговца. Глаза округлились.

— Ошибка, — прошептал Виктор.

Он чуть сжал пальцы. Интендант захрипел, вставая на цыпочки. Кошель выпал из руки, ударился о камни. Дзынь. Золотые монеты рассыпались по грязному полу, закатываясь в щели, смешиваясь с крысиным пометом.

— Ты… ты не понимаешь… — просипел человек, пытаясь оторвать железную руку от своей шеи. — Это… много…

— Мало, — Виктор приблизил лицо вплотную. Глаза снова начали наливаться фосфоресцирующим светом. — Цена слова — жизнь. Твоя жизнь стоит дешевле десяти мешков?

Он не стал убивать. Просто сдавил чуть сильнее, пережимая сонную артерию. Глаза интенданта закатились. Тело обмякло.

Виктор разжал пальцы. Человек мешком рухнул к его ногам, прямо на рассыпанное золото. Живой, но без сознания.

Виктор отступил на шаг, возвращаясь на пост. Сапог с хрустом наступил на золотую монету, вдавливая ее в грязь.

— Крыса, — бросил он в пустоту.

Тишина вернулась. Только факел трещал, да где-то в глубине склада шуршали грызуны, доедая казенное зерно.

Он не взял деньги. Он отказался от «домика в Провансе». Глупость? Возможно. Гордость? Нет. Принцип. Единственное, что отличает человека от зверя, — это способность отказаться от мяса, если оно отравлено ложью.

Но внутри остался горький осадок. Золото лежало у ног. Елена ждала. А он выбрал честь.

«Честью сыт не будешь», — шепнул внутренний голос.

«Зато не подавишься», — ответил Виктор сам себе.

В дальнем конце коридора послышались шаги. Громкие, уверенные. Смена. Или проверка.

Виктор стоял не шелохнувшись. У его ног лежал человек и рассыпанное состояние. Картина, не требующая объяснений.

Он прошел тест. Но экзаменатор был не Ричард. Экзаменатором был он сам.

Ночь опустилась на Акру тяжелым, бархатным покрывалом. Пир во дворце был в самом разгаре — зарево факелов освещало небо над цитаделью, оттуда доносилась музыка и пьяные крики.

Но в переулках было темно и тихо.

Виктор шел быстро. Сменившись с поста, он даже не зашел в казарму, чтобы снять доспех. Тяжесть кольчуги стала второй кожей, он ее не замечал.

В руках — узел с едой. Хлеб (белый, королевский, украденный со стола слуг), кусок сыра, фляга с чистой водой и… яблоко. Зеленое, кислое, но свежее. Редкость.

Сердце стучало в ритме шагов. Тук-тук-тук. Быстрее обычного.

Вот он. Тупик. Дом с желтыми стенами.

Окно темное. Ставни закрыты наглухо. Это хорошо. Осторожность.

Виктор подошел к двери. Остановился, прислушиваясь. Тишина. Ни звука борьбы, ни чужого дыхания.

Он поднял руку. Костяшки пальцев коснулись дерева.

Стук. Стук. Стук.

Пауза. Сердце пропустило удар.

Стук.

Секунда тишины показалась вечностью. А вдруг ушла? Вдруг нашли? Вдруг…

За дверью послышался шорох. Скрипнула половица.

— Кто? — тихий, дрожащий голос. На арабском.

— Свой. Волк, — ответил Виктор на условном языке, который они придумали еще в траншеях.

Лязг засова. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить человека, но не дать ворваться отряду.

Виктор скользнул внутрь. Дверь тут же захлопнулась, засов вернулся на место.

Темнота. Пахнет травами и… уютом. Странно, как женщина может за несколько часов превратить чужое, пыльное жилище в дом.

— Ты пришел, — выдохнула Елена.

Она не бросилась на шею. Просто встала перед ним, маленькая, теплая в темноте. Руки коснулись холодной кольчуги на его груди.

— Я обещал.

Виктор положил узел на стол. Глаза, привыкшие к мраку, различали детали. Циновки вычищены. На полке стоит глиняная плошка с маслом и фитилем — самодельная лампада, которую она зажгла при его появлении.

Свет маленького огонька озарил комнату. Тени заплясали по стенам.

Елена выглядела иначе. Она отмыла дорожную пыль. Платье зашито аккуратными стежками. Волосы заплетены в косу, в которой серебрился подаренный гребень.

Она была красива. Не той яркой, кричащей красотой придворных дам, а тихой, глубокой красотой иконы или древней статуи.

— Еда, — Виктор кивнул на узел. — Хлеб. Вода. Яблоко.

Елена улыбнулась.

— Яблоко? Откуда?

— Сады Арсуфа. Обоз пришел.

Она взяла фрукт. Вдохнула аромат.

— Пахнет детством.

Они сели на циновку. Прямо на пол. Виктор вытянул ноги, наконец чувствуя, как уходит напряжение дня. Он снял перчатки, бросил их в угол. Снял перевязь с мечом.

Елена разломила хлеб. Половину протянула ему.

— Ешь. Ты голоден.

— Я ел во дворце.

— Врешь, — она покачала головой, но хлеб взяла. — Ты никогда не ешь, когда смотришь за спины.

Она знала его слишком хорошо.

Они ели в тишине. Это была лучшая трапеза за два года. Вкус хлеба смешивался с запахом ее волос.

— Ричард взял меня в гвардию, — сказал Виктор, когда с едой было покончено.

— Я знаю. Видела твой плащ. Золотые львы.

— Это платит золотом. Много.

Он помолчал, подбирая слова. Речь давалась трудно, когда нужно было говорить о чувствах, а не о тактике.

— Война пойдет на юг. К Яффе. Потом Иерусалим.

Елена напряглась. Рука, державшая яблоко, замерла.

— Ты уйдешь?

— Я должен. Контракт. Но… когда все кончится. Или когда накоплю достаточно. Мы уедем. Не в Англию. Там холодно и сыро. На Кипр. Или в Византию.

Он посмотрел ей в глаза.

— Я куплю землю. Построю дом. Настоящий. Я не буду воевать. Буду… строить. Или ковать. Руки помнят работу.

Елена слушала, и в ее глазах стояли слезы. Она отложила яблоко и придвинулась к нему.

— Виктор…

Она взяла его огромную ладонь, положила себе на живот. Плоско, твердо. Пока что.

— Нам нужно будет много земли, — прошептала она. — И дом побольше.

Виктор замер. Дыхание остановилось. Он смотрел на свою руку, накрывшую ее живот. Мозг, привыкший просчитывать траектории ударов, сейчас буксовал, пытаясь осознать смысл сказанного.

— Ты… — голос сел.

— Я не знаю точно, — быстро сказала она. — Но я чувствую. Женщины чувствуют. Там… жизнь.

Жизнь.

Внутри нее росла жизнь. Его жизнь. Частица Бессмертного и смертной. Что это будет? Монстр? Человек? Или чудо?

Шок сменился теплой волной, затопившей грудь. Страх ушел. Осталась только нежность, такая острая, что стало больно.

Он медленно, с благоговением, погладил ткань платья.

— Сын? — спросил он глупо.

— Или дочь, — улыбнулась Елена. — С твоими глазами, но моим сердцем. Чтобы не была каменной.

Виктор наклонился и поцеловал ее. Не в губы — в лоб, потом в живот, туда, где пряталось будущее.

— Я уничтожу любого, — прорычал он тихо, обращаясь не к ней, а к невидимым врагам. — Любого, кто подойдет. Я сожгу этот мир, если понадобится, но вы будете жить.

— Не надо сжигать мир, — она обняла его голову, прижимая к себе. — Просто будь рядом. Пока можешь.

В этот момент, в полумраке чужого дома, Виктор был счастлив. Абсолютно, безусловно счастлив. Он чувствовал себя не Зверем, не Оружием, а Мужчиной. Отцом. Защитником.

Это была высшая точка. Пик.

За окном каркнул ворон. Громко, противно. Один раз. Второй.

Виктор поднял голову. Инстинкт сработал мгновенно. Вороны не кричат ночью. Если только их не вспугнули.

Резкий стук в дверь разрушил идиллию, как молот разбивает витраж.

Не условный стук. Удары. Громкие, требовательные. Властные.

Елена вздрогнула, прижалась к стене. Виктор мгновенно оказался на ногах. Фальшион вылетел из ножен с хищным змеиным шелестом. Он заслонил собой женщину.

— Открывай, Крид! Именем Короля!

Голос знакомый. Де Сабле.

Виктор выдохнул. Не враги. Свои. Но тревога не ушла. Зачем командир гвардии пришел сюда посреди ночи? Откуда узнал место?

Он подошел к двери. Откинул засов.

На пороге стоял барон де Сабле. За ним — двое факельщиков и десяток солдат. Лицо барона было серым, уставшим и злым.

— Ты нашел себе уютную нору, Бессмертный, — процедил он, скользнув взглядом по комнате, по Елене, сжавшейся в углу. — Пока другие спят на камнях.

— Я свободен до утра, — ответил Виктор, не опуская меча.

— Был свободен, — отрезал де Сабле. — Тревога. Ричард требует усилить караулы. Разведка донесла о движении в пригородах. Мамлюки что-то готовят.

— Я не пойду.

Слова вылетели сами. Отказ прямому приказу. Трибунал. Смерть.

Де Сабле шагнул внутрь, игнорируя лезвие фальшиона. Он подошел к Виктору вплотную.

— Ты дурак, Крид? — зашипел он. — Ты дал присягу. Ты взял деньги. Ты пил вино короля. Ты — его человек. Если ты не выйдешь сейчас, тебя объявят дезертиром. И тогда… — он кивнул на Елену, — … ей тоже конец. Ты не сможешь защищать ее от всей армии крестоносцев.

Виктор заскрипел зубами. Челюсти свело так, что казалось, зубы раскрошатся.

Ловушка захлопнулась.

Он посмотрел на Елену. Она стояла бледная, но спокойная. Она все понимала.

— Иди, — сказала она твердо. — Ты должен. Если ты станешь преступником, нам некуда будет бежать.

— Я оставлю охрану, — Виктор повернулся к де Сабле. — Двоих твоих людей. Здесь. У двери. Головой отвечают.

Барон поморщился, но кивнул. Он уважал силу. И понимал, что если отказать, этот зверь сейчас устроит резню прямо здесь.

— Жак, Пьер! — рявкнул он. — Охранять дверь. Никого не впускать, никого не выпускать. Головой отвечаете.

Двое солдат встали у входа, скрестив копья.

Виктор подошел к Елене. Вложил меч в ножны. Взял ее лицо в ладони.

— Я вернусь, как только сменится караул. Утром. Закройся.

— Я буду ждать.

Он поцеловал ее. Быстро, жадно, словно стараясь запомнить вкус губ.

Затем резко развернулся и вышел в ночь.

На улице выл ветер. Факелы трепетали, отбрасывая мечущиеся тени. На крыше соседнего дома сидел ворон. Черный силуэт на фоне луны. Он смотрел на Виктора бусинкой глаза и молчал.

Плохой знак.

Виктор шагал рядом с де Сабле к дворцу. Чувство беды нарастало, сжимая горло ледяной рукой. Он оглянулся. Дом с желтыми стенами растворился в темноте. Огонек внутри погас.

— Что там, барон? — спросил он глухо. — Правда мамлюки?

Де Сабле сплюнул.

— Кто знает. Ричарду приснился кошмар. Или Филипп что-то шепнул. Или епископ мутит воду. Но король в ярости. Сегодня никто не спит.

Виктор посмотрел на небо. Звезд не было. Тучи затянули восток.

Он шел исполнять долг. Охранять короля. А его собственная «королева» и нерожденный наследник остались там, в темноте, под охраной двух чужих солдат.

Сердце Кальб болело. Камень треснул. И в эту трещину сочился страх.

Интерлюдия Садовник

Тишина в Акре стоила дороже золота. Снаружи, за пологом из плотного выбеленного льна, ревел и смердел огромный военный лагерь: ржали кони, ругались пьяные солдаты, стонали умирающие от дизентерии. Но здесь, внутри, царил вакуум. Звуки умирали, запутавшись в тяжелых коврах.

Воздух был холодным. Небывалая роскошь для Палестины. В углах шатра стояли медные жаровни, но в них тлел не уголь, а лежал лед, прикрытый влажной мешковиной. Лед, привезенный с гор Ливана по цене человеческой жизни за каждый фунт. Он таял, источая прохладу и сырость, смешиваясь с запахом ладана, воска и камфоры. Запах храма. Запах морга.

Епископ стоял над глиняным горшком.

Его руки, сухие, пергаментные, с длинными пальцами, похожими на лапы паука, сжимали маленькие серебряные ножницы. Инструмент хирурга, а не садовника.

Перед ним дрожал куст белых роз. Привезенные из Прованса, изнеженные, капризные растения ненавидели эту землю, это солнце и эту пыль. Они хотели умереть. Но воля человека в белой сутане заставляла их жить и цвести. Порядок должен торжествовать над природой.

Взгляд прелата скользил по листьям. Внимательный. Немигающий. Глаза цвета выцветшего зимнего неба искали изъян.

И нашли.

На одной из веток, среди безупречной матовой зелени и молочной белизны бутонов, распускался цветок с дефектом. Тонкая, едва заметная алая прожилка рассекала лепесток. Мутация. Капля крови на снегу.

Епископ склонился ближе.

Дыхание не коснулось цветка.

Красиво? Для поэта — возможно. Для садовника — болезнь. Гниль, которая начинается с малого. Если позволить этому бутону распуститься, он испортит симметрию всего куста. Он даст семена, и в следующем поколении порча захватит все.

— Нечисто, — шепот прозвучал как шорох песка.

Серебряные лезвия раскрылись.

Холодный металл коснулся стебля.

Никакой злости. Никакой жалости. Только холодный расчет и необходимость коррекции.

Природа ошибается. Бог создает хаос, чтобы проверить волю человека к порядку. Задача пастыря — брать в руки ножницы и отсекать лишнее.

Щелк.

Звук был коротким, влажным.

Бутон с красной прожилкой упал на белый ковер. Отрезанная голова.

Епископ аккуратно, двумя пальцами, поднял «бракованный» цветок. Покрутил перед глазами, разглядывая аномалию.

Так бывает и с людьми.

Внешне — здоровые, сильные, полезные. Но внутри — червоточина. Ересь. Зверство. Неправильная любовь или неправильная сила.

Таких нужно удалять. До корня. Пока зараза не перекинулась на все стадо.

Он разжал пальцы над жаровней с углями (единственной, где горел огонь для уничтожения мусора).

Цветок упал на раскаленные угли.

Лепестки мгновенно почернели, свернулись, превратившись в серый пепел. Запахло горелой органикой.

Сладко.

Епископ вытер пальцы белоснежным платком.

Куст спасен. Симметрия восстановлена.

Теперь можно заняться более крупными сорняками. В лагере короля Ричарда вырос один такой. Слишком высокий. Слишком живучий. Слишком… красный внутри.

Пришло время взять ножницы побольше.

На столе, покрытом белым сукном, лежали две стопки бумаг.

Левая — грязная, мятая, пахнущая дешевыми чернилами и потными руками шпионов. Доносы.

Правая — древняя, величественная, в переплете из телячьей кожи с золотым тиснением. Знание.

Епископ сел за стол. Спина прямая, как жердь. Кресло не скрипнуло.

Рука потянулась к левой стопке. Брезгливо, кончиками пальцев, подцепила верхний лист.

Рапорт брата-доминиканца, приписанного к обозу.

Буквы плясали, написанные трясущейся рукой при свете огарка.

«…объект получил ранение стрелой в шею во время стычки у колодцев. Кровь шла черная, густая. Стрелу извлек сам. Повязку не носил. На утро следа не обнаружено, только бледное пятно…»

Епископ отложил лист. Взял следующий.

«…во время ночной стражи не моргал часами. Глаза в темноте отражают свет, как у пса или волка. Солдаты боятся спать рядом. Говорят, от него веет холодом, даже когда в пустыне пекло…»

Третий лист.

«…на теле знаки. Не христианские. Не сарацинская вязь. Руны севера. Они светятся, когда он убивает. Отец Томас пытался окропить его святой водой — вода зашипела и испарилась, словно коснулась раскаленного железа…»

Епископ отложил бумаги. Сложил руки «домиком», коснувшись подбородка.

Факты складывались в мозаику. Уродливую, богохульную мозаику.

Ричард, в своем воинском скудоумии, видит в этом солдате дар Божий. «Чудо». Короли любят чудеса, которые помогают им выигрывать битвы. Но Церковь знает: чудеса бывают двух видов. От Бога — и они пахнут розами. И от Лукавого — они пахнут серой.

Этот солдат пахнет кровью и древним, дохристианским злом.

Рука переместилась к правой стопке.

Тяжелая обложка глухо стукнула о стол.

«De Natura Daemonium». Трактат, запрещенный для мирян, но необходимый для пастырей, охраняющих стадо.

Страницы из тончайшего пергамента зашелестели. Епископ знал, что искать.

Раздел «Obersessio Bestialis» — Звериная Одержимость.

Палец заскользил по латыни.

«…существуют демоны низшего порядка, духи войны и ярости, кои вселяются в сосуды человеческие, даруя им силу неестественную и плоть, железом не рассекаемую. Признаки их суть: отсутствие боли, взгляд светящийся, знаки языческие на коже проступающие…»

Совпадение полное.

Это не человек. Это голем. Оболочка, внутри которой сидит тень.

Нефилим. Отродье, которое должно было быть смыто Потопом, но выползло на сушу.

Епископ закрыл книгу.

Пыль, вылетевшая из-под обложки, затанцевала в луче света.

Вывод сделан. Диагноз поставлен.

Существо по имени Виктор Крид — ересь во плоти. Его существование — оскорбление Творца.

Но как уничтожить то, что не берет железо?

В трактате был ответ и на это.

«Демон держится за плоть через страсти человеческие. Гнев питает его. Но любовь, извращенная и плотская, якорит его в мире живых. Разрушь якорь — и демон потеряет защиту».

Взгляд Епископа упал на последний донос, лежащий отдельно.

«…посещает вдову-сирийку на окраине. Носит ей еду. Чинит кровлю. Смотрит на нее не как зверь, а как муж. Имя женщины — Елена. Ведьма, травница…»

Уголки губ Епископа дрогнули в подобии улыбки.

Вот оно. Слабое место. Трещина в броне.

Зверь завел себе домашнее животное. Привязался. Сделал себя уязвимым.

Чтобы изгнать демона, не нужно бить его мечом. Нужно лишить его причины оставаться в этом мире. Нужно причинить ему такую боль, которую не залечит никакая регенерация. Боль души.

А когда душа сломается, плоть станет просто мясом. Мясом, которое отлично горит.

Епископ взял чистое перо. Макул его в чернильницу. Черная капля набухла на кончике, как яд.

Нужно подготовить почву.

Садовник берет пилу. Ветка слишком толстая для ножниц.

Полог шатра откинулся, впуская внутрь полосу резкого, желтого света и облако пыли. Вместе с ними вошел человек.

Отец Томас.

Полковой капеллан, приписанный к отряду саперов и пехоты, выглядел жалко. Ряса, когда-то черная, выцвела до серо-бурого цвета, покрылась пятнами вина и жира. Лицо красное, одутловатое, с сетью лопнувших сосудов на носу — печать многолетней дружбы с флягой. Руки тряслись мелкой дробью, выдавая похмелье.

Он вошел в стерильную прохладу резиденции Епископа и тут же сжался.

Контраст был убийственным. Грязь против чистоты. Грех против святости. Томас почувствовал себя навозным жуком, заползшим в лилию.

Запах ладана и холода перехватил дыхание. Священник закашлялся, прикрывая рот грязным рукавом, стараясь не шуметь, но в гулкой тишине звук прозвучал как выстрел.

— Проходи, брат Томас.

Голос Епископа донесся из глубины шатра, от стола. Тихий, но властный, он заставил капеллана выпрямиться и спрятать дрожащие руки за спину.

Томас сделал несколько неуверенных шагов по белоснежному ковру, оставляя грязные следы. Заметил их, испугался, попытался стереть подошвой, но только размазал грязь сильнее.

Епископ наблюдал за этим с ледяным спокойствием.

— Оставь. Грязь — это всего лишь земля не на своем месте. Садись.

Стул напротив стола был жестким, деревянным, похожим на скамью подсудимых. Томас сел на самый край.

— Ваше Преосвященство… Я… Я не знал, что понадоблюсь. Я бы привел себя в порядок…

— Душа важнее одежды, Томас. А твоя душа… она тревожна. Я чувствую запах страха. И дешевого кипрского вина.

Томас покраснел еще гуще. Он начал тереть левое запястье — старая привычка, фантомная боль от браслета, которого давно нет.

— Исповедуйся, сын мой. Не мне. Богу. Но я послушаю.

— В чем, Ваше Преосвященство? Я служу мессы… отпеваю павших…

— Мы говорим не о тебе. Мы говорим о том, кто рядом с тобой. О Гиганте.

При упоминании Виктора Томас вздрогнул. Хмель мгновенно выветрился из головы, уступив место липкому ужасу. Он знал, что этот разговор когда-нибудь состоится. Нельзя прятать дракона в мешке вечно.

— Виктор? — голос священника дал петуха. — Он… он хороший солдат. Храбрый. Король его любит.

— Король любит и своих гончих псов, и своих блудниц. Это не делает их праведниками.

Епископ встал. Медленно обошел стол, приблизившись к сидящему. Его тень упала на Томаса, накрыв его с головой.

— Скажи мне, как священник священнику… — Епископ положил руку на плечо Томаса. Пальцы были холодными и твердыми, как кости. — Ты видел его глаза в бою? Ты видел, как затягиваются его раны?

Томас сглотнул ком в горле.

— Видел.

— И что ты думаешь? Это дар Божий? Или проклятие?

— Я… я не знаю. Пути Господни неисповедимы. Может, он… может, он святой? Мученик?

— Святой?

Епископ тихо рассмеялся. Смех был сухим, шелестящим, страшным.

— Святые пахнут миром, Томас. А этот пахнет серой и старой кровью. Я читал отчеты. Он не молится. Он не причащается. Он убивает с наслаждением зверя.

Рука на плече сжалась сильнее.

— Я беспокоюсь о его душе, брат. И о твоей. Если ты покрываешь демона, ты соучастник. Ты понимаешь, что это значит? Костер. Для него. И для тех, кто его кормил.

Томас затрясся. Картина аутодафе встала перед глазами. Огонь. Боль.

— Нет! Он не демон! — выкрикнул он, пытаясь защитить друга, но делая только хуже. — Он просто… он потерянный! В нем есть человеческое! Я видел!

— Человеческое? — Епископ убрал руку, вернулся к столу. Взял перо, покрутил в пальцах. — Докажи. Звери не знают любви. Демоны не знают жалости. Если в нем есть человек, то где он прячется?

Ловушка захлопнулась.

Томас, в своем скудоумии и страхе, увидел соломинку. Если он докажет Епископу, что Виктор способен любить, способен на милосердие, то обвинение в одержимости рассыплется. Ведь демоны не любят, верно?

— Женщина, — выпалил Томас. — У него есть женщина.

Епископ замер. Перо в его руке остановилось.

— Блудница из обоза?

— Нет! Нет, Ваше Преосвященство. Местная. Вдова. Сирийка. Живет на окраине, у старых стен. Елена.

Томас говорил быстро, захлебываясь словами, думая, что спасает друга.

— Он ходит к ней. Не ради похоти… нет. Он носит ей пайки. Он чинил ей крышу! Представьте, этот гигант, убийца — забивает гвозди, чтобы вдове не капало на голову. Он смотрит на нее… как пес. С нежностью. Когда он с ней, глаза у него обычные. Серые. Синий огонь гаснет. Он становится смирным.

Епископ слушал внимательно. Каждое слово падало в его сознание, как монета в копилку.

— Он любит ее? — мягко спросил прелат.

— Любит. Больше жизни. Я видел, как он подарил ей гребень. Тратил последние деньги. Демоны так не делают, правда?

Томас с надеждой посмотрел на Епископа.

Прелат улыбнулся. Улыбка была тонкой, почти доброжелательной.

— Ты прав, брат Томас. Демоны так не делают. Это свойство смертной души — привязываться к плоти.

Епископ сел в кресло.

— Ты успокоил меня. Значит, в нем еще есть искра Божья. И эта искра — в этой женщине.

— Да! Именно так! Елена — его ангел-хранитель.

— Елена… — Епископ смаковал имя, пробуя его на вкус. — Сирийка у старых стен. Хорошо.

Он взял чистый лист пергамента. Обмакнул перо.

— Ты свободен, Томас. Иди с миром. Твоя откровенность… спасла ситуацию.

— Спасибо, Ваше Преосвященство! Спасибо!

Священник вскочил, поклонился, пятясь к выходу. Он чувствовал облегчение. Он защитил Виктора. Он доказал, что тот человек.

Когда полог шатра опустился за спиной капеллана, Епископ перестал улыбаться.

Лицо его снова стало маской.

— Ангел-хранитель, — прошептал он. — У демонов не должно быть ангелов.

Он начал писать. Быстро, четким каллиграфическим почерком.

Это был не приказ о награждении.

Это была схема городских кварталов Акры.

Крестиком он отметил район у северной стены.

Потом нарисовал линию. Путь для волков.

— Если это его сердце, — сказал Епископ пустоте, — мы вырвем его. И посмотрим, останется ли что-то в груди, кроме пустоты.

Садовник нашел корень сорняка.

Осталось только потянуть.

Здесь время умирало, задушенное тяжестью камня. Солнечный свет, звуки города, крики чаек, звон колоколов — все оставалось наверху, за толщей десяти локтей известняка и гранита. Внизу существовал иной мир. Мир, сотканный из мрака, сырости и запаха, который невозможно выветрить или смыть.

Запах мокрой извести, смешанной с застарелой мочой, гнилой соломой и человеческим страхом. Он был густым, почти осязаемым. Липкая, жирная субстанция, оседающая на коже, забивающаяся в ноздри, пропитывающая ткань одежды мгновенно и навсегда. Воздух стоял неподвижно, тяжелый, спертый, бедный кислородом, но богатый миазмами разложения.

Винтовая лестница уходила в чрево крепости узкой спиралью. Ступени, выщербленные веками, покрытые скользким налетом плесени и слизи. Стены, сочащиеся влагой, блестели в неверном свете редких факелов, словно покрытые потом больного гиганта. Каждая капля, срывающаяся со свода, звучала в тишине как удар молота.

Кап.

Метроном безумия.

Сверху послышались шаги.

Не шарканье стражи, не звон латных сапог. Мягкий, едва слышный шелест дорогой кожи по камню.

В проеме лестницы появился свет. Не чадящий, рыжий огонь смоляного факела, а чистый, ровный свет масляного фонаря, несомого перед идущим.

Белое пятно начало спуск.

Епископ спускался в ад.

Одежды прелата — безупречно белая сутана, вышитая серебром стола, тяжелый наперсный крест — казались здесь кощунством. Или вызовом. Белизна резала глаз, привыкший к серости и черноте. Ткань, привезенная из далекой Фландрии, стоила больше, чем жизнь любого из обитателей этих казематов.

Рука, унизанная перстнями с рубинами и сапфирами, брезгливо подбирала подол, не давая святому облачению коснуться грязных ступеней. Лицо — застывшая маска отвращения и сосредоточенности. Нос морщился от зловония, но губы были сжаты в твердую линию.

Садовник не должен бояться навоза. Навоз нужен розам. Чтобы получить цвет, нужно замарать руки или хотя бы подошвы.

Внизу, в конце коридора, у тяжелой дубовой двери, окованной ржавым железом, дремал страж.

Грузный детина в кожаном фартуке поверх кольчуги. Тюремщик. Существо, сросшееся с этим подземельем, впитавшее его мрак. Лицо, заросшее грязной бородой, глазки-бусинки, руки мясника.

Услышав шаги, страж вздрогнул. Подскочил, роняя табурет. Ключи на поясе звякнули тревожной дробью.

Увидев гостя, тюремщик побледнел под слоем копоти. Глаза округлились. Визит Епископа в пыточную — событие неслыханное. Обычно сюда спускаются палачи или безмолвные братья, чтобы забрать труп.

— Ваше… Ваше Преосвященство! — голос стража хрипел, сорванный сыростью и пьянством. Коленопреклонение вышло неуклюжим, суетливым. Грязный лоб коснулся пола. — Не ждали… Не прибрано… Смрад…

Взгляд водянистых глаз Епископа скользнул по фигуре тюремщика, как по предмету мебели.

— Встать.

Тихий голос, но в акустике подземелья он прозвучал громче крика. Власть, не требующая повышения тона.

Страж вскочил, вытирая потные ладони о фартук.

— Открой третью камеру. Мамлюк. Разведчик.

— Зверь, Ваше Преосвященство! — затараторил тюремщик, пытаясь выслужиться. — Дикий. Три дня без воды, а все рычит. Кусается. Вчера брату Мартину палец чуть не отхватил, когда тот воду менял. Опасно…

Рука в белом рукаве поднялась, прерывая поток слов.

Жест короткий, рубящий.

— Открой. И уйди.

— Уйти? Но… Охрана… Если он кинется…

Взгляд Епископа стал тяжелым, физически давящим.

— Господь — щит мой. А твое присутствие оскверняет тишину, необходимую для спасения души. Вон. Наверх. И чтобы ни одна живая душа не спускалась, пока я не позову.

Приказ был абсолютным. Спорить с человеком, который говорит голосом Церкви, здесь, в Акре, было равносильно самоубийству.

Тюремщик судорожно закивал. Дрожащими руками выбрал из связки большой, изъеденный ржавчиной ключ.

Лязг металла в замке. Скрежет засова, который не смазывали годами. Тяжелая дверь подалась со стоном петель.

— Оставь открытой.

Страж попятился, кланяясь, и растворился в темноте коридора, топая сапогами по лестнице. Звук шагов затих.

Тишина.

Только капель. И тяжелое, хриплое дыхание из темноты камеры.

Епископ шагнул через порог.

Внутри царил мрак. Единственный источник света — узкая щель под потолком, выходящая в колодец двора, но сейчас там была ночь. Свет фонаря, оставленного Епископом у входа, выхватывал из темноты лишь фрагменты.

Куча гнилой соломы в углу.

Ведро с нечистотами.

Грубый деревянный стол, вросший в земляной пол.

И человек.

Мамлюк не лежал. Сидел, прислонившись спиной к влажной кладке стены.

Груда мышц, смуглой кожи и боли.

Разведчик. Элита армии Саладина. Три дня «допроса с пристрастием» превратили его тело в карту страданий. Лицо — сплошной отек, губы разбиты в кровяное месиво, левый глаз заплыл. На груди и плечах — полосы от плети, ожоги от каленого железа.

Руки и ноги скованы тяжелыми кандалами. Цепи короткие, прикованные к кольцу в стене, не дающие ни встать в полный рост, ни лечь нормально.

Но он был жив. И не сломлен.

Черный глаз, единственный, который мог видеть, горел в темноте угольком ненависти. Зверь в капкане. Раненый, загнанный, но готовый вцепиться в глотку при первой возможности.

Епископ остановился в центре камеры.

Белая фигура посреди грязи. Контраст был почти болезненным.

Мамлюк напрягся. Цепи звякнули. Мышцы под слоем грязи и крови натянулись струнами. Он ждал. Палача? Священника с крестом, который будет требовать отречения от Пророка?

Тишина затягивалась.

Гость не произносил молитв. Не грозил геенной. Не доставал клещи.

Епископ подошел к столу.

Поставил на него маленький, изящный ларец из слоновой кости, который принес с собой в широком рукаве.

Медленно, демонстративно открыл крышку.

Достал свиток пергамента.

Развернул его на шершавой, грязной поверхности стола. Придавил края ларцом и каменной кружкой, чтобы не свернулся.

Шорох пергамента прозвучал громко.

Мамлюк вытянул шею. Инстинкт разведчика, вбитый годами тренировок, сработал быстрее ненависти. Глаз сфокусировался на рисунке.

Это была не молитва. Не приговор.

Это была карта.

План городских стен Акры.

Подробный. Точный. Военный.

Чернила четкие, линии уверенные. Башни, ворота, переходы, казармы.

Епископ склонился над столом. Его профиль, острый, хищный, освещался косым лучом из коридора.

Рука, белая, холеная, с перстнем-печаткой, легла на карту.

Длинный, ухоженный ноготь скользнул по линии северной стены.

Остановка.

Старая кладка. Район трущоб. Лабиринт полуразрушенных домов, примыкающих к крепостному валу. Место, где живут нищие, беженцы и крысы. Место, где живет вдова Елена.

Свободной рукой Епископ извлек из складок сутаны кусочек угля.

Черный, пачкающий пальцы грифель.

Движение быстрое, резкое.

Жирный черный круг вокруг квартала трущоб.

Рядом — символ. Понятный любому воину, любому командиру.

Песочные часы.

И полумесяц.

Ночь. Время.

Затем ноготь переместился к обозначениям постов стражи в этом секторе.

Крест. Крест. Крест.

Перечеркнуто.

Уголь с хрустом прошелся по пергаменту, оставляя жирные, грязные следы.

Постов нет.

Стены пусты.

Ворота в этом секторе — не заперты.

Мамлюк подался вперед, натянув цепи до предела. Металл врезался в израненные запястья, но боль игнорировалась.

Взгляд прикован к карте.

Мозг разведчика лихорадочно обрабатывал информацию.

Зачем?

Почему этот франкский жрец показывает ему уязвимость своей крепости? Ловушка? Проверка? Попытка купить предательство?

Но предательство кого? Своих?

Взгляд пленника поднялся к лицу Епископа.

Встреча глаз.

Черная бездна ненависти против водянистой, холодной пустоты.

В глазах Епископа не было ничего. Ни заговора, ни дружбы, ни даже человеческого признания существования пленника. Только ледяная функциональность.

Так смотрят на топор, проверяя заточку. Так смотрят на фитиль, поднося к нему огонь.

Ты — инструмент. Тебе не нужно понимать «почему». Тебе нужно знать «где» и «когда».

Епископ выпрямился.

Отряхнул пальцы от угольной пыли. Достал белоснежный платок, тщательно вытер кожу, словно касание угля было большим грехом, чем предательство города.

Затем рука снова нырнула в складки широкого рукава.

На свет появился предмет.

Маленький. Металлический. Тускло блестящий.

Ключ.

Простой, грубый железный ключ. Не от сокровищницы. Не от рая.

От кандалов.

Епископ не подошел к пленнику. Не стал освобождать его сам. Не марать же руки о грязное, потное тело неверного.

Он просто разжал пальцы над столом.

Прямо в центр нарисованного круга на карте.

Дзынь.

Звук падения металла о дерево.

Короткий. Сухой. Оглушительный.

Ключ лежал на пергаменте, как обещание. Как приглашение на казнь.

Разворот.

Шелест сутаны.

Епископ двинулся к выходу. Спокойно, размеренно, не оглядываясь.

Фонарь остался у входа, отбрасывая длинную тень прелата, которая накрыла пленника, а затем исчезла.

Дверь камеры осталась открытой.

Широко распахнутой в черный зев коридора.

Ни стражи. Ни звуков.

Путь свободен.

Мамлюк смотрел в спину уходящему.

Губы, разбитые в кровь, дрогнули. Медленно, болезненно растянулись в улыбку. Страшную, хищную улыбку волка, который увидел открытую дверцу клетки и беззащитное горло овцы сразу за порогом.

Он не знал имени этого жреца. Не знал его мотивов.

Ему было плевать.

Аллах велик. И пути Его неисповедимы. Если Он решил покарать гяуров руками их же собственного безумца — да будет так.

Руки в кандалах потянулись к столу.

Звон цепей.

Пальцы, скрюченные, с вырванными ногтями, накрыли ключ.

Холодный металл обжег кожу надеждой.

Щелчок замка на запястьях прозвучал как выстрел стартового пистолета.

Оковы упали.

Зверь был свободен.

Карта осталась на столе. Взгляд жадно впился в маршрут.

Северная стена. Трущобы.

Дыра в обороне.

Если он выберется — а он выберется, он тень, он дым — он вернется. Не один.

Он приведет братьев.

Этой ночью Акра умоется кровью.

Наверху, на винтовой лестнице, Епископ поднимался к свету.

Шаг за шагом.

Он слышал этот тихий звон внизу. Слышал шорох освобожденного тела.

Улыбки на его лице не было. Лицо оставалось скорбной маской благочестия.

Но в душе царило глубокое, холодное удовлетворение.

Якорь будет уничтожен.

Сердце будет вырвано.

Поле для эксперимента готово.

— Providentia, — прошептал он в темноту лестничного пролета. — Да свершится воля Твоя руками нечестивых.

Дверь наверху открылась, впуская его в мир живых, оставив за спиной запущенный механизм смерти.

Кабинет начальника городской стражи Акры.

Башня у Восточных ворот.

Здесь пахло не войной, а ее изнанкой: скисшим вином, дешевым салом, пыльными свитками и мужским потом. Комната напоминала склад, в который ударила молния. На стенах — трофейные щиты вперемешку с графиками дежурств. На полу — горы оружия, требующего починки. Стол, массивный, дубовый, завален пергаментами так, что не видно дерева.

Сэр Гийом де Монфор.

Тучный, красный от жары и натуги рыцарь. Кольчуга расстегнута на шее, открывая волосатую грудь. Лоб блестит от пота.

Он ненавидел эту работу. Ненавидел считать. Ненавидел кроить скудный бюджет гарнизона, пытаясь заткнуть дыры в обороне тряпками и молитвами.

Перо в толстых, похожих на сардельки пальцах скрипело, брызгая кляксами.

— Два патруля на рынок… Один к порту… А на стены кого? Калек? — бормотание под нос, перемежаемое глотками из оловянного кувшина.

Дверь отворилась.

Без стука. Без скрипа. Словно сквозняк толкнул створку.

В комнату вошла Тишина.

Белая, стерильная, пахнущая ладаном и холодом.

Гийом поднял голову. Подслеповатые глазки моргнули.

Перо выпало из пальцев, покатилось по столу, оставляя черную дорожку на отчете о фураже.

— Ваше… Ваше Преосвященство⁈

Рыцарь попытался вскочить. Стул с грохотом отъехал назад. Ножны меча зацепились за ножку стола. Грохот. Неуклюжее тело качнулось, едва не опрокинув чернильницу.

Появление Епископа в караульном помещении — событие из ряда вон выходящее. Словно ангел смерти зашел в кабак.

Епископ не шелохнулся. Стоял в дверях, прямой, строгий, возвышаясь над хаосом, как маяк над помойкой. Взгляд скользнул по бардаку, по красному лицу Гийома, по пятну вина на рубахе.

— Мир вам, сэр Гийом.

Голос тихий, бархатный, но от него по спине побежали мурашки.

— Простите… Не ждали… Тут… Дела… — Гийом суетливо пытался застегнуть ворот, вытирая потные ладони о штаны. — Чем обязан? Беда? Бунт?

Епископ прошел вглубь комнаты. Осторожно, чтобы подол сутаны не коснулся грязного пола. Остановился у окна, выходящего на ночной город.

— Беда, сын мой. Но не та, что видна глазу. Беда духовная.

Гийом выдохнул. Духовная — это к капелланам. Это не требует мечей.

— Исповедь? Пожертвование?

— Видение.

Слово упало в душный воздух комнаты тяжелым камнем.

Гийом замер. В эти времена с видениями не шутили. Особенно если о них говорит правая рука Папы.

Епископ повернулся. Лицо в тени капюшона казалось высеченным из мрамора.

— Господь открыл мне глаза во время вечерней молитвы. Я видел тени. Черные, змеиные тени, ползущие к сердцу Акры. К главному Собору.

Рука в белой перчатке поднялась, указывая в сторону храма.

— Враг не спит, сэр Гийом. Неверные хотят не наших жизней. Они хотят осквернить Святыни. Частицу Креста. Мощи апостолов. Они хотят украсть нашу Благодать перед решающим походом.

Гийом нахмурился. Почесал затылок, где под шрамом зудела кожа.

— Собор охраняется, святой отец. Пост номер один. Десять копий. Рыцари Храма. Мышь не проскочит.

— Мышь — нет. Демон — да.

Епископ шагнул ближе. Навис над столом. Запах ладана перебил запах вина.

— Видение было ясным. Тени пройдут сквозь стены. Десяти копий мало. Нужно тридцать. Пятьдесят. Нужно создать живой щит вокруг Дома Господня. Сегодня ночью. Сейчас.

Начальник стражи заморгал. Включился внутренний счетовод.

Пятьдесят копий?

— Ваше Преосвященство… Это невозможно. У меня нет резерва. Люди на стенах, в порту, на складах. Чтобы дать вам пятьдесят человек, мне придется снять посты. Оголить периметр.

Гийом ткнул пальцем в карту на стене.

— Северный сектор. Старая стена. Трущобы. Там и так дыры, только патрули и спасают. Если я сниму людей оттуда… Город будет открыт.

Епископ посмотрел на карту. На тот самый сектор, который он сам полчаса назад обвел углем в подземелье.

Улыбка — тонкая, едва заметная — тронула губы.

— Трущобы… — слово прозвучало с бесконечным презрением. — Камни, глина и грязь. Кто живет там, сэр Гийом?

— Беженцы. Нищие. Маркитантки. Сброд, простите за прямоту.

— Сброд. Грешники. Блудницы. Те, кто паразитирует на теле святого воинства.

Епископ оперся руками о стол. Лицо приблизилось к лицу рыцаря.

— Скажи мне, воин Христа. Что важнее на весах Господних? Спасти тысячу грязных душ, погрязших в пороке, или спасти одну Святыню, которая дарует нам победу в войне?

Гийом заколебался.

Логика солдата кричала: нельзя оголять стены. Враг зайдет, вырежет окраины, подожжет город.

Логика верующего шептала: Епископ говорит голосом Бога. Если не послушаешь — проклянут.

— Но если прорыв… — слабый голос. — Если они ударят через север? Пожар… Жертвы…

— Сухие ветви горят первыми, — жестко отрезал Епископ. — Таков закон сада. Если Господь решит покарать грешников руками неверных — кто мы такие, чтобы спорить с Его волей?

Пауза. Давящая. Тяжелая.

— А вот если осквернят Храм… — голос Епископа стал ледяным. — Если завтра Ричард узнает, что из-за твоего упрямства мы лишились покровительства Небес… Кто ответит? Ты? Твоя шея выдержит топор?

Это был удар наотмашь.

Гийом представил гнев короля. Представил анафему. Представил себя виновником духовного краха похода.

Страх перед ответственностью победил страх перед врагом.

Рыцарь ссутулился. Плечи опустились.

— Хорошо. Я… я сделаю.

Рука потянулась к стопке приказов.

— Я переброшу людей. Сниму патрули с севера. Усилю Собор. Но только на ночь! Завтра…

— Одной ночи будет достаточно, — кивок. Спокойный, удовлетворенный. — Завтра Господь сам решит, кого помиловать.

Перо заскрипело по пергаменту.

Приказ.

«Пост №4 (Север) — снять. Пост №5 (Трущобы) — снять. Личному составу выдвинуться к Собору Святого Креста. Немедленно».

Подпись. Разлапистая, неровная.

Капля красного воска. Печать.

Приговор подписан.

Гийом протянул свиток вестовому, возникшему в дверях.

— Выполнять.

Вестовой убежал. Топот сапог по лестнице.

Епископ выпрямился. Разгладил складки на сутане.

— Ты поступил мудро, сын мой. Церковь не забудет твоего рвения. Ты выбрал вечное, а не тленное.

Гийом не ответил. Он смотрел на карту, на пустой северный участок. На сердце было тяжело. Интуиция старого солдата выла, предчувствуя беду.

Епископ направился к выходу.

— Молись, сэр Гийом. Сегодня ночью ангелы спустятся в город. И у каждого ангела будет свой меч.

Дверь закрылась.

Начальник стражи остался один.

Он налил себе вина. Полную кружку. Залпом выпил.

Вино показалось уксусом.

Он подошел к окну. Посмотрел на север, туда, где темнели крыши бедных кварталов.

Тишина.

Пока тишина.

Но он знал: скоро она кончится. И когда крики начнутся, он будет знать, кто открыл ворота.

Но сделать уже ничего нельзя.

Приказ ушел.

Щит опущен.

Балкон резиденции.

Каменный выступ, парящий над спящим городом. Ночь сегодня густая, беззвездная, похожая на чернила каракатицы. Ветер с моря — влажный, соленый, пронизывающий до костей. Он треплет тяжелую ткань сутаны, бьет в лицо, пытаясь разбудить совесть. Безуспешно.

Епископ стоит у перил.

Неподвижный. Изваяние из белого мрамора. Руки лежат на холодном камне, пальцы расслаблены. Ни дрожи, ни судороги.

Взгляд устремлен вниз.

Акра лежит перед ним как на ладони. Огромный, сложный организм, дышащий во сне.

В центре — остров света. Собор Святого Креста.

Там сейчас светло как днем. Сотни факелов. Тройное кольцо охраны. Лес копий. Блеск доспехов. Рыцари, солдаты, стражники — все стянуты туда приказом, подписанным час назад. Они охраняют камень и кости. Охраняют пустоту от придуманных демонов. Ждут врага, который никогда не придет с той стороны.

Взгляд скользит в сторону.

На север.

К старым стенам.

Там — чернота.

Провал в ткани бытия. Ни огня. Ни факела патруля. Ни звука рожка. Слепое пятно обороны. Квартал, вычеркнутый из книги живых росчерком пера и куском угля.

Трущобы. Лабиринт узких, кривых улочек, где дома лепятся друг к другу, как гнилые зубы. Глина, солома, сухое дерево. И люди. Спящие люди. Вдова Елена.

Ожидание.

Не томительное, нервное ожидание игрока, поставившего последнюю монету. Нет. Спокойное, уверенное ожидание мастера, знающего законы физики. Если открыть шлюз — вода потечет. Если открыть клетку — зверь выйдет. Если убрать стражу — враг нападет.

Это не вероятность. Это неизбежность.

В кулаке правой руки зажат маленький предмет.

Сухой, хрупкий комочек.

Тот самый бутон розы с красной прожилкой. Срезанный утром. Сожженный в жаровне. Обугленный труп цветка.

Символ.

Метафора, ставшая реальностью.

Внизу, в северной черноте, движение.

Едва уловимое. Как рябь на черной воде.

Тени отделяются от крепостной стены. Не одна. Десятки.

Мамлюки.

Они не крадутся. Они текут. Бесшумно, быстро, смертоносно. Волки, почуявшие открытый загон. Пролом в стене, о котором любезно сообщил пленник, пропустил их внутрь.

Никто не кричит «Стой!». Никто не бьет в набат. Стражи нет.

Путь чист.

Вспышка.

Маленькая, рыжая точка рождается в глубине лабиринта.

Не случайная искра. Факел.

Огонь падает на крышу. Солома, высушенная солнцем пустыни, вспыхивает мгновенно, с жадным гулом.

Рядом — вторая вспышка. Третья.

Огненная змея ползет по крышам.

Ветер подхватывает игру. Раздувает пламя, швыряет снопы искр на соседние лачуги.

Чернота ночи разрывается кровавым заревом.

Тишина умирает.

Крик.

Первый крик. Женский. Пронзительный. Полный животного, запредельного ужаса.

Не молитва. Не просьба. Вопль плоти, осознавшей неизбежность конца.

За ним — второй. Мужской хрип. Детский плач.

Лязг стали.

Звон разбитой посуды. Треск горящего дерева.

Симфония резни.

Епископ смотрит.

Лицо не меняется. Маска скорби и благочестия приклеилась намертво. Но глаза…

В водянистых, блеклых глазах пляшут отражения пожара.

Маленькие пляшущие дьяволята.

Зрачки расширяются. Не от ужаса. От глубокого, извращенного удовлетворения.

Теория подтверждена практикой.

Сад пропалывается. Огнем и мечом.

Где-то там, в этом огненном аду, сейчас мечется душа Виктора. Его «якорь». Его слабость.

Елена.

Она горит. Или уже мертва.

Боль, которая родится из этого пепла, будет страшнее любой пытки. Эта боль должна сломать человека и выпустить демона.

Пальцы правой руки разжимаются.

Медленно.

На ладони — горстка черного пепла. Все, что осталось от розы.

Епископ протягивает руку над перилами.

Порыв ветра подхватывает прах.

Уносит его туда. На север. В сторону пожара.

Погребальный салют. Черный снег над горящим городом.

— Ignis sanat, — шепот губ, сухой, как шелест пергамента. — Огонь исцеляет.

Губы трогает легкая улыбка.

Эксперимент вошел в необратимую фазу.

Завтра Виктор проснется в мире, где нет любви. Только пепел. И тогда Церковь увидит, кто он на самом деле.

Разворот.

Шелест дорогой ткани.

Спина к огню. Спина к крикам, которые становятся все громче, сливаясь в единый вой обреченных.

Епископ шагает в прохладу и тишину своей кельи.

Двери балкона закрываются плотно, отсекая звуки ада.

Здесь, внутри, по-прежнему пахнет ладаном и розами.

Чистота.

Порядок.

Сон праведника будет крепким.

Глава 11Набег

Утро в Акре не наступало плавно. Солнце просто выпрыгивало из-за восточных холмов, как убийца из подворотни, и сразу било наотмашь. Мгновенный переход от серой предрассветной прохлады к душному, липкому зною. Камни крепостных стен, остывшие за ночь, начинали куриться паром.

Двор цитадели гудел. Но не боевой тревогой, как несколько часов назад. Гудение было ленивым, бытовым, с нотками раздражения и похмелья. Ночная тревога оказалась ложной. Разведчики, поднявшие панику из-за теней в дюнах, теперь сидели на гауптвахте, ожидая плетей. Мамлюков не было. Саладин не пришел.

Страх, сжимавший горло гарнизона ночью, к рассвету превратился в злость. Никто не выспался. Рыцари зевали, гремя железом, слуги, спотыкаясь, таскали воду и овес.

В центре двора, среди всей этой суеты, возвышался Ричард.

Король Англии был в седле. Огромный вороной жеребец, подарок сицилийского правителя, плясал под седоком, высекая копытами искры из брусчатки. Животное чувствовало настроение хозяина. Ричард был в бешенстве. Но не от страха — от скуки.

— Саладин спит! — рев Львиного Сердца перекрывал ржание коней и лязг сбруи. — Спит в своем шатре и видит сны о гуриях, пока мы дрожим от каждого шороха, как зайцы!

Король дернул поводья. Жеребец встал на дыбы. Ричард удержался с легкостью кентавра, даже не качнувшись. На нем не было тяжелых лат — лишь легкая кожаная кираса, удобная для верховой езды, зеленый охотничий камзол и высокие сапоги. На бедре — не боевой меч, а широкий охотничий тесак. За спиной — лук.

Охота.

Монарху надоело сидеть в каменном мешке. Ему нужен был простор. Ветер. Кровь. Если нельзя убивать сарацин, сгодятся газели или шакалы. Или львы, если повезет найти их в этих проклятых песках.

Виктор стоял у коновязи, держа под уздцы запасного коня. Гвардия. Очередная роль в этом бесконечном театре.

Глаза слипались. Бессонная ночь, проведенная в карауле у дверей королевских покоев, давала о себе знать. Тело, лишенное сна, работало на резервах, но разум плыл. Мысли возвращались к дому с желтыми стенами.

Как там Елена? Испугалась ли ночного шума? Приходили ли солдаты де Сабле?

Условленный час смены караула прошел. Но уйти было нельзя. Король уезжал, и вся свита должна была присутствовать при отбытии, демонстрируя верность и рвение.

— Эй, Бессмертный! — Ричард заметил неподвижную фигуру своего нового телохранителя. — Чего застыл, как соляной столб?

Виктор поднял взгляд. Солнце било прямо в глаза, но он не щурился. Зрачки сузились в точки.

— Жду приказа, — голос ровный, без эмоций.

Ричард подъехал ближе. Жеребец фыркнул, обдав Виктора горячим дыханием и пеной. Король наклонился с седла. В серых глазах плясали черти.

— Едем со мной, — это не был приказ, скорее предложение соучастника. — Брось эту кислую рожу. Проветришься. Говорят, в предгорьях видели кабанов. Огромных, как буйволы. Твой тесак там пригодится больше, чем здесь, охраняя французских павлинов.

Искушение. Просто сесть на коня и ускакать прочь от вони города, от интриг, от душных стен. Охота — это понятно. Это честно. След, погоня, удар.

Но мысль о Елене якорем держала на месте. Она ждет. Ждет хлеба, воды и спокойствия. Оставить ее одну в городе, полном пьяных солдат, пока сам будешь гоняться за свиньями?

Нет.

— Не могу, — ответ прозвучал твердо.

Свита затихла. Отказывать королю — плохая примета. Барон де Сабле, проверявший подпругу своей лошади неподалеку, напрягся, готовый вмешаться.

Ричард нахмурился. Улыбка сползла с лица, сменившись маской раздражения.

— Не можешь? — переспросил он тихо. — У тебя есть дела важнее, чем сопровождение своего короля?

— Охрана периметра, — солгал Виктор, глядя прямо в глаза монарху. — Ночью была тревога. Кто-то должен остаться и смотреть за крысиными норами, пока лев на охоте.

Львиное Сердце помолчал секунду, взвешивая ответ. Сравнение ему понравилось. Лев и крысы. Это укладывалось в его картину мира.

Громкий, раскатистый хохот разорвал тишину двора.

— Слышали⁈ — гаркнул Ричард, оборачиваясь к свите. — Вот солдат! Думает о деле, даже когда я думаю о вине и мясе!

Король снова повернулся к Виктору.

— Ладно. Охраняй. Сторожи этот гадюшник. Смотри, чтобы Филипп не украл мою корону, пока я буду в отлучке. И чтобы епископ не продал ворота Саладину.

Ричард ударил пятками по бокам коня. Жеребец рванул с места в галоп. Свита — егеря с соколами, псари со сворой гончих, десяток рыцарей — ринулась следом.

Грохот копыт, лай собак, крики доезжачих. Пестрая, шумная кавалькада вылетела из ворот цитадели, направляясь к городским воротам и дальше, в пустыню.

Пыль медленно оседала во дворе.

Тишина возвращалась. Но теперь она была другой. Расслабленной.

Напряжение, державшее гарнизон всю ночь, лопнуло, как перетянутая струна. Король уехал. Значит, опасности нет. Значит, можно расстегнуть пряжки, снять шлемы и найти тень.

Де Сабле, оставшийся за старшего, подошел к Виктору. Барон тоже выглядел измотанным. Под глазами залегли тени, рука на перевязи ныла.

— Хорошо сказал про крыс, — хмыкнул командир. — Ричард любит лесть, даже если она завернута в грубость.

— Это не лесть.

— Неважно. Ты свободен, Крид. Ступай. Отоспись. Вечером заступаешь в караул на башню.

— Есть.

Виктор отдал поводья конюху. Руки были свободны. Время было его.

Он шел к выходу из цитадели. Вокруг солдаты уже открыто бездельничали. Стражники у ворот сидели на лавках, играя в кости. Алебарды прислонены к стене. Шлемы валяются рядом.

— Эй, Жак! — кричал кто-то с башни. — Тащи вино! Сержант разрешил! Жара адская!

Дисциплина испарялась вместе с росой. «Кота нет — мыши в пляс». Опасная беспечность.

Виктор отметил это краем сознания. Профессиональная часть мозга фиксировала нарушения: открытые ворота, отсутствие дозоров, пьянство на посту. Это было неправильно. Это пахло бедой.

Но другая часть — человеческая — торопила. Быстрее. К ней.

Город жил своей жизнью. Рынок гудел. Торговцы раскладывали товар. Запахи специй и жареной рыбы перебивали вонь нечистот. Никто не думал о войне. Война кончилась вчера, когда упал флаг Саладина.

Дом с желтыми стенами стоял в тупике, залитом солнцем. Плющ на стене казался изумрудным.

У двери никого.

Виктор остановился. Сердце пропустило удар. Где охрана? Де Сабле обещал двоих.

Взгляд метнулся по сторонам.

В тени соседней арки, сидя на земле, дремали двое солдат. Те самые. Жак и Пьер. Копья валялись в пыли. Рядом — пустой кувшин.

Спят.

Ярость вспыхнула холодным пламенем. Они должны были охранять ценой жизни. А они напились и спят, как свиньи.

Шаг. Еще один. Виктор подошел к спящим. Тень накрыла их.

Удар носком сапога по ребрам. Жесткий. Болевой.

Жак всхрапнул, дернулся, открыл мутные глаза. Увидел над собой гиганта с ледяным взглядом. Хмель вылетел мгновенно.

— Г-господин… — заикаясь, пробормотал солдат, пытаясь встать и путаясь в ногах. — Мы… это… тихо же все…

— Вон, — шепот Виктора был страшнее крика. — Исчезните. Пока я вас не убил.

Солдаты не заставили себя ждать. Подхватили копья и, спотыкаясь, побежали прочь, радуясь, что легко отделались.

Виктор повернулся к двери. Закрыта. Засов на месте?

Стук. Три. Пауза. Один.

Тишина.

Секунда. Две.

Шорох за дверью. Щелчок засова.

Дверь приоткрылась.

В щели показалось лицо Елены. Бледное, с темными кругами под глазами. Она не спала. Ждала. В руке — кухонный нож.

Увидев Виктора, она выдохнула. Нож со звоном упал на пол.

— Ты.

Дверь распахнулась.

Виктор шагнул внутрь, сразу запирая за собой мир на все замки. Темнота и прохлада обняли его.

— Они ушли? — спросила она, кивая на дверь. — Солдаты? Они пили всю ночь и горланили песни. Я боялась, что они начнут ломиться сюда.

— Ушли. Больше не придут.

Он снял шлем. Голова гудела. Поставил железо на стол.

Елена подошла, прижалась к его груди, прямо к металлу кольчуги.

— Тихо, — прошептала она. — В городе так тихо. Словно перед грозой.

— Ричард уехал на охоту. Гарнизон спит.

— Это плохо?

— Для солдата — плохо. Для нас…

Он не договорил. Для них это было время. Украденные часы.

Виктор обнял ее. Осторожно, боясь раздавить. Руки легли на спину, ощущая тепло сквозь ткань.

— Я устал, Елена, — признание далось тяжело. Звери не устают. Люди — да. — Я устал ждать удара.

— Спи, — она потянула его к циновкам в углу. — Я постерегу. Теперь моя очередь быть стражем.

Он позволил себя увести. Сел, прислонившись спиной к стене. Снимать кольчугу не стал — инстинкт не позволял разоружиться полностью даже здесь. Но глаза закрылись сами собой.

Елена села рядом, положила его голову себе на колени. Пальцы начали перебирать жесткие волосы, массировать виски.

Запах чабреца. Прохлада пальцев.

Реальность начала расплываться. Дворец, Ричард, Филипп, де Сабле — все это уходило в туман. Оставалось только ритмичное дыхание женщины и стук двух сердец. Одно — большое, медленное. Другое — крошечное, еще не рожденное, которое он слышал своим звериным слухом. Тук-тук-тук.

Виктор проваливался в сон. Глубокий, черный, без сновидений. Сон хищника, который нашел логово.

Он не знал, что это не сон. Это кома перед смертью.

За стенами дома, в раскаленном мареве полудня, город Акра плавился от жары и лени. Стражники на стенах клевали носами. Ворота, выходящие к старому акведуку, стояли полуоткрытыми — через них возили воду, и никто не удосужился закрыть створки, ведь «война кончилась».

Под землей, в древних катакомбах, прорытых еще финикийцами и забытых крестоносцами, уже слышался шорох. Тысячи мягких туфель ступали по сырому камню. Без звука. Без факелов. По памяти.

Мамлюки шли.

Элитный отряд «Черных плащей». Убийцы, обученные видеть в темноте. Они знали каждый поворот туннелей. Знали, где выход — прямо в подвалы купеческого квартала, в тылу у спящей стражи.

Саладин не спал. Лев ошибся. Султан бодрствовал и двигал фигуры на доске, пока противник гонялся за кабанами.

Виктор спал. Его чутье, которое никогда не подводило, молчало. Его усыпило тепло Елены, запах тимьяна и ложное чувство безопасности. Счастье оказалось самым сильным наркотиком. Оно притупило когти.

На полу, в полосе света из щели в ставнях, полз муравей. Он тащил крошку хлеба. Муравей замер, пошевелил усиками, чувствуя вибрацию земли. Далекую, едва уловимую дрожь.

Виктор не почувствовал.

Елена тихо напевала колыбельную на арамейском. Песню о птице, которая вьет гнездо на краю скалы.

Мир висел на волоске. И волосок этот уже горел.

Под Акрою жил другой город. Древний, мертвый, пахнущий сыростью и тысячелетней пылью. Лабиринт катакомб, прорытый финикийцами, расширенный римлянами и забытый крестоносцами, тянулся под фундаментами дворцов и лачуг, словно гнилые вены в теле больного великана.

Темнота здесь была абсолютной. Густой. Осязаемой.

В этой темноте двигались тени.

Сотни ног в мягких войлочных туфлях ступали по скользким камням беззвучно. Ни шороха. Ни звяканья металла. Оружие — кривые кинжалы, короткие мечи, удавки — обмотано ветошью. Кольчуги черненые, матовые, не бликующие даже от случайной искры.

«Черные плащи». Элита султана. Те, кто приходит не сражаться, а резать.

Впереди шел проводник — старик-сириец, чью семью вырезали франки при штурме. Память вела лучше любого факела. Рука касалась стены, считывая повороты. Направо — тупик с обвалом. Налево — выход к колодцам. Прямо — подвалы купеческого квартала.

Жест рукой. Колонна замерла. Дыхание сотен людей слилось в один тихий ритм, похожий на вздохи самого подземелья.

Над головой, сквозь толщу камня и земли, пробивались звуки. Глухие удары. Топот. Смех. Город наверху жил, пил, праздновал победу, не подозревая, что смерть уже стоит под половицами.

Проводник указал наверх. Там, в потолке туннеля, виднелся квадратный люк, забитый досками. Щели сочились тусклым светом и запахом прогорклого масла.

Двое мамлюков подняли третьего на плечи. Лезвие кинжала вошло в щель между досками. Без скрипа. Медленно. Дерево поддалось.

Люк приподнялся.

* * * В подвале богатого дома, занятого сейчас интендантами Филиппа, пахло вином и сушеной рыбой. Стражник — толстый фламандец с расстегнутым воротом — храпел, сидя на бочонке. Алебарда валялась в ногах. Рядом — лужа разлитого эля и надкусанная луковица.

Тишина подвала нарушилась лишь легким сквозняком.

Крышка люка в углу сдвинулась. Из черного провала вынырнула рука. Затем голова, обмотанная черным платком. Глаза-щелки быстро оценили обстановку. Храпящий страж. Свеча догорает. Спящие наверху.

Тень скользнула из люка. Движение текучее, как у ртути.

Фламандец даже не проснулся. Ладонь в перчатке зажала рот. Лезвие перерезало горло от уха до уха. Глубоко. До позвонков. Кровь хлынула на грудь, но звук потонул в ладони убийцы. Тело дернулось раз, другой и обмякло.

Убийца аккуратно опустил труп на пол. Жест приглашения.

Из люка, один за другим, начали выбираться тени. Десять. Двадцать. Пятьдесят. Подвал заполнялся безмолвным войском.

Лидер отряда — высокий нубиец с шрамом через все лицо — раздал команды жестами.

Группа первая — ворота Святого Антония. Снять стражу. Открыть засовы.

Группа вторая — казармы. Блокировать двери. Поджечь.

Группа третья — дворец. Хаос.

Нубиец достал из-за пояса глиняный горшок. Нефть. Черная, вязкая смерть.

Взгляд на лестницу, ведущую наверх, в дом.

Началось.

* * * Улица Гончаров спала. Узкий каменный желоб между высокими стенами был пуст. Луна скрылась за тучами, подыгрывая нападающим. Лишь редкие факелы у дверей богатых домов чадили, отбрасывая дрожащие пятна света.

Двое патрульных — англичанин и гасконец — брели по брусчатке, поддерживая друг друга. Пьяные вдрызг.

— А я тебе говорю… ик… Ричард — голова! — заплетающимся языком доказывал англичанин. — Он этого Саладина… в бараний рог…

— Твой Ричард… — гасконец остановился, чтобы расстегнуть штаны у стены. — Твой Ричард…

Слова застряли в горле. Бульканье.

Гасконец осел, хватаясь за шею, из которой торчало оперение арбалетного болта. Черного, короткого.

Англичанин тупо моргнул, глядя на сползающего товарища. Мозг, отравленный вином, отказывался верить.

— Жак? Ты чего…

Вторая тень отделилась от стены прямо перед ним. Блеск стали. Удар в печень. Нож вошел по рукоять.

Англичанин открыл рот, чтобы закричать, но крик захлебнулся кровью. Его подхватили, не дали упасть, аккуратно уложили рядом с другом.

Улица снова стала пустой. Только два тела в тенях да лужа, растекающаяся по камням.

«Черные плащи» двигались дальше. Они растекались по городу, как ядовитый туман. Занимали крыши. Блокировали перекрестки. Резали глотки часовым на башнях, не давая тем ударить в набат.

Это была не битва. Это была бойня. Хирургическая операция по удалению города.

У ворот Святого Антония стража играла в кости. Шестеро. Оружие в пирамиде. Шлемы сняты.

Свист.

Трое упали сразу, пронзенные стрелами.

Остальные вскочили, хватаясь за ножи. Но тени уже были рядом. Прыжки с крыш прилегающих зданий. Удары ятаганами — быстрые, рубящие, отсекающие конечности.

Крики боли наконец разорвали ночную тишину.

— Нападе…! — крик оборвался ударом приклада в лицо.

Ворота захвачены. Мамлюки сбили засовы. Огромные створки начали открываться, впуская внутрь пустыню. Впуская конницу, которая ждала в дюнах.

Теперь нужна была только искра.

* * * Нубиец стоял на крыше склада в центре квартала. Ветер трепал полы плаща. Внизу, в лабиринте улиц, его волки уже заняли позиции.

В руке — факел. Пока не зажженный. Рядом — разбитые горшки с нефтью, содержимое которых уже стекло вниз, пропитав деревянные навесы лавок, сухие балки, кучи мусора.

Нубиец высек огонь. Трут затлел.

Огонек коснулся промасленной пакли факела. Вспышка. Яркая, ослепительная в ночи.

Сигнал.

Факел полетел вниз. Вращаясь огненным колесом, он упал в лужу нефти.

ВУХ!

Звук был похож на вдох дракона. Пламя взметнулось вверх стеной, мгновенно пожирая сухое дерево. Жар ударил в лицо даже на крыше.

И тут же, словно эхо, вспыхнули огни в других частях города. У ворот. У казарм. У конюшен.

Акра загорелась.

* * * Город проснулся от воя. Не человеческого — огненного.

Пожар распространялся с ужасающей скоростью. Ветер с моря раздувал пламя, перебрасывая искры с крыши на крышу.

Казармы госпитальеров превратились в печь. Двери подперты снаружи бревнами. Внутри — крики сотен людей, задыхающихся в дыму, сгорающих заживо. Те, кто пытался выбить двери, попадали под град стрел мамлюков, занявших позиции на соседних крышах.

На улицах воцарился Хаос.

Солдаты выбегали из домов в одних рубахах, босые, сжимая мечи. Они ничего не понимали. Где враг? Откуда?

Из дыма вылетали всадники. Мамлюкская конница ворвалась в открытые ворота. Кривые сабли косили мечущихся людей, как траву. Копыта топтали упавших.

— Аллаху Акбар! — рев тысяч глоток перекрыл треск пожара.

Резня стала открытой.

Французский рыцарь, полуодетый, пытался собрать отряд на перекрестке.

— К оружию! Стройся! Щиты!

Стрела вошла ему в глаз. Рыцарь рухнул. Строй рассыпался, не успев собраться. Толпа паникующих солдат смела своих же командиров. Все бежали. Кто к порту, кто к цитадели.

Женщины визжали. Мародеры (теперь уже сарацинские) вламывались в дома. Зеркальное отражение того, что творили крестоносцы два дня назад. Карма вернулась бумерангом, заточенным до бритвенной остроты.

В порту горели корабли. Диверсанты подожгли паруса. Путь к отступлению отрезан.

Город превратился в котел.

* * * Цитадель. Дворец.

Здесь паника была другой. Благородной.

Слуги бегали с ведрами, пытаясь тушить падающие искры. Рыцари лихорадочно облачались в доспехи.

Де Сабле, бледный, с растрепанными волосами, орал приказы:

— Держать ворота цитадели! Никого не впускать! Лучников на стены!

Он понимал: город потерян. Спасти можно только крепость. И королей.

Но Ричарда не было. Король на охоте.

— Где Крид⁈ — рявкнул де Сабле, оглядывая мечущуюся толпу. — Где этот чертов Бессмертный⁈ Он должен быть здесь!

Ответа не было.

Внизу, под стенами цитадели, море огня подступало все ближе. Крики умирающих сливались в одну сплошную ноту ужаса. Запах паленого мяса — сладковатый, тошный — заполнил двор.

* * * Дом с желтыми стенами.

Стук сердца. Тук-тук. Медленный. Спокойный.

Запах гари проник в сон не сразу. Сначала он смешался с запахом волос Елены, исказив сновидение. Виктору снилось, что он снова кует меч, и уголь в горне дымит.

Потом дым стал едким. Реальным.

Глаза Виктора открылись.

Резко. Мгновенно. Без перехода от сна к бодрствованию. Щелчок.

Темнота комнаты. Лампада погасла.

Но щели в ставнях… Они светились. Не лунным светом. Красным. Пульсирующим. Зловещим.

И звук.

Это был не шум ветра. Это был гул. Гул пламени, пожирающего город. И крики. Много криков.

Зверь внутри взвыл. Сигнал тревоги ударил по нервам раскаленным хлыстом.

Елена.

Она спала, положив голову ему на колени. Дыхание ровное. Она верила в безопасность. Верила ему.

Виктор осторожно, но быстро убрал ее голову, переложив на свернутый плащ. Встал. Подошел к окну.

Взгляд в щель.

Ада не нужно было выдумывать. Он был здесь.

Небо горело. Соседняя улица — сплошная стена огня. Черные силуэты всадников носились на фоне пожара, рубя бегущих людей. Искры летели снегопадом.

Мамлюки. В городе.

Как?

Вопрос не имел значения. Значение имело только одно: они здесь. В ловушке.

В дверь ударили.

Не кулаком. Плечом. Или ногой.

— Открывай, сука! — голос грубый, гортанный. Арабский. Не гвардия. Враги.

Они добрались до тупика.

Елена проснулась. Рывок. Она села, глаза расширены, полны сна и непонимания.

— Виктор? Что…

— Тихо, — приказ.

Виктор схватил шлем со стола. Надел. Мир сузился до прорези визора.

Фальшион в руку. Тяжесть стали успокоила дрожь в пальцах.

Удар в дверь повторился. Доски затрещали. Засов еще держал, но петли уже стонали.

— Ломай! Там есть чем поживиться!

Их было несколько. Трое? Четверо?

Виктор посмотрел на Елену.

— Встань за печь. Возьми нож. Не выходи, пока не позову.

Она кивнула. Никаких истерик. Женщина войны. Она подхватила кухонный нож и юркнула в тень, за выступ каменной кладки.

Виктор подошел к двери. Встал сбоку. Поднял меч.

Пусть ломают. Пусть войдут.

Третий удар. Петля вылетела с мясом. Дверь накренилась и рухнула внутрь, подняв облако пыли.

В проем ворвался свет пожара и жара.

И первый мамлюк. С ятаганом наголо, с оскалом победителя. Он шагнул внутрь, ожидая увидеть перепуганных горожан.

Он увидел Тень.

Фальшион Виктора опустился.

Разрубающий удар. Сверху вниз. Через ключицу, ребра, до середины груди.

Мамлюк даже не вскрикнул. Его просто выключило. Тело рухнуло, заливая порог кровью.

Второй, бежавший следом, споткнулся о труп товарища.

Виктор пнул его в лицо. Кованый сапог превратил нос и зубы в кашу. Сарацин отлетел назад, в коридор, сбив третьего.

Виктор шагнул наружу. Из дома. В ад.

Тупик был залит красным светом. Дом напротив уже горел, крыша обвалилась.

Перед входом стояли пятеро. «Черные плащи». Опытные убийцы. Они увидели гиганта в кольчуге с гербом Ричарда, выросшего в проеме, как демон из табакерки.

Заминка длилась долю секунды.

— Шайтан! — выдохнул один.

— Убить! — скомандовал другой, видимо, старший.

Они бросились скопом. Слаженно. Окружая.

Виктор не стал фехтовать. Он заревел. Дикий, утробный рев, от которого закладывало уши. Рев медведя, загнанного в угол.

Вращение. Фальшион, тяжелый как лом, описал дугу.

Звон стали. Искры.

Один ятаган сломался от удара. Второй чиркнул по наплечнику.

Виктор подался вперед. Плечом — в грудь ближайшему. Хруст ребер. Враг отлетел в стену горящего дома, одежда вспыхнула.

Удар ногой в колено следующему. Хруст сустава. Крик. Добивающий удар рукоятью в висок.

Осталось трое. Они отпрянули. Поняли, что легкой добычи не будет.

— Луки! — крикнул старший.

Виктор понял. Дистанция. Смерть.

Он не мог отойти. За спиной — открытая дверь. Елена.

Он должен стоять. Закрывать проем своим телом. Живой щит.

Стрела свистнула. Ударила в грудь. Кольчуга выдержала, но удар выбил воздух из легких. Вторая — в бедро. Острая боль. Наконечник прошел сквозь кольца и мышцы.

Виктор даже не пошатнулся. Адреналин залил боль. Регенерация уже начала спаивать сосуды.

— Идите сюда! — прохрипел он на арабском. — Идите и возьмите!

Он стоял в проеме, залитый кровью (своей и чужой), с торчащей из ноги стрелой, и фальшионом, с которого капало красное. Глаза под шлемом начали светиться. Синий огонь. Tapetum lucidum.

Мамлюки переглянулись. Страх коснулся их сердец. Перед ними был не человек.

Но их было больше. И к тупику уже бежали другие. Крики привлекали внимание.

— Жгите! — крикнул кто-то из темноты. — Жгите дом вместе с шайтаном!

В стену рядом с головой Виктора ударился горшок. Осколки. Брызги нефти.

Следом полетел факел.

Стена дома вспыхнула. Огонь пополз по сухому плющу вверх, к крыше. К деревянным балкам.

Дом бейт превращался в ловушку.

Виктор оглянулся назад, в темноту комнаты.

— Елена! — крикнул он. — На крышу! Быстро!

Дым уже заполнял комнату.

Нужно прорываться. Не стоять. Атаковать.

Виктор вырвал стрелу из бедра. Рывок. Боль — вспышка. Кровь хлынула, но тут же остановилась.

Он шагнул вперед, навстречу врагам и огню.

Эта ночь будет длинной. И она только началась.

Мир сузился до размеров дверного проема. Прямоугольник, очерченный горящим деревом, стал границей между жизнью и смертью. Снаружи — ад. Внутри — единственное, что имело смысл.

Виктор стоял в проеме. Живой монолит. Ноги широко расставлены, сапоги скользят в луже, где смешалась кровь убитых и разлитая нефть. Гамбезон дымился — искры прожгли ткань, добравшись до кожи, но боли не было. Нервы сгорели первыми. Осталась только механика. Удар. Блок. Рывок.

Мамлюки лезли с упорством муравьев. «Черные плащи» поняли: в узком проходе численное преимущество не работает. Здесь решает масса и длина клинка. А фальшион Виктора был длиннее их ятаганов и тяжелее могильной плиты.

Очередная тень метнулась из дыма. Удар скимитаром — быстрый, как укус змеи, нацеленный в щель между шлемом и наплечником.

Звон.

Виктор поймал лезвие на гарду. Металл взвизгнул. Ответное движение — короткий тычок навершием рукояти в лицо. Хруст носового хряща. Враг отшатнулся, закрывая лицо руками.

Следующий шаг — рубящий удар по шее. Голова в черном платке дернулась под неестественным углом. Тело рухнуло под ноги, пополнив баррикаду из мертвецов.

— Стреляйте! — крик снаружи. Арабский, гортанный, полный злобы.

Свист.

Виктор закрыл лицо перчаткой. Стрела ударила в предплечье, отскочила от кольчуги двойного плетения. Вторая чиркнула по шлему. Третья вошла в бедро — туда, где уже была рана.

Нога подогнулась.

Зверь внутри зарычал. Регенерация работала на пределе, сжигая ресурсы организма. Кровь сворачивалась мгновенно, превращаясь в черную смолу, но мышцы рвались.

Нельзя стоять. Мишени долго не живут.

Виктор сделал шаг назад. Вглубь дома. В темноту коридора, который быстро наполнялся едким, удушливым дымом.

Пламя снаружи лизнуло дверной косяк. Сухое дерево вспыхнуло порохом. Огонь пополз внутрь, по потолочным балкам, словно живое существо, ищущее добычу.

— Аллаху Акбар! — торжествующий вопль. Враги увидели отступление.

Они рванулись следом. Трое. Перепрыгивая через трупы, топча своих же павших.

Коридор. Узкий каменный кишкообразный проход. Идеально для бойни.

Виктор ждал. Он прижался спиной к стене, слившись с тенью. Фальшион поднят на уровень головы.

Первый мамлюк влетел в коридор, ослепленный переходом от яркого огня к полумраку. Он не увидел удара. Лезвие тесака опустилось, перерубив ключицу и ребра. Фонтан крови ударил в стену.

Второй успел среагировать. Пригнулся, пытаясь достать ноги гиганта. Удар ятагана рассек сапог, полоснул по икре.

Виктор не вскрикнул. Он просто упал на врага всем весом. Сто с лишним килограммов мышц и железа вдавили щуплого араба в пол. Хруст грудной клетки был слышен даже сквозь гул пожара.

Третий замер. Он увидел глаза Виктора в темноте. Две синие точки, горящие холодным, потусторонним светом. Демон. Ифрит.

Сарацин попятился, бормоча молитву.

Виктор поднялся. Медленно. Страшно. Из ран на ногах сочилась кровь, но он стоял прочно, как скала.

— Уходите, — прохрипел он. Голос звучал как скрежет камней в обвале. — Или умрите.

Мамлюк развернулся и бросился бежать. Наружу. В огонь.

Передышка. Секунды, чтобы перевести дыхание.

Дым сгущался. Он висел под потолком плотной серой подушкой, опускаясь всё ниже. Дышать становилось трудно. Легкие горели.

Виктор закашлялся. Сплюнул черную слюну.

Взгляд метнулся вверх, на лестницу. Деревянные ступени вели на второй этаж и дальше — на плоскую крышу.

Елена.

Нужно к ней. Дом — ловушка. Первый этаж уже горит. Дверь потеряна. Огонь отрежет путь к отступлению через минуту.

Тяжелые шаги по ступеням. Скрип дерева под весом доспехов.

Второй этаж встретил жаром. Стена, смежная с соседним домом, была горячей на ощупь. Штукатурка осыпалась, обнажая раскаленные камни. Из щелей в полу сочился дым.

Пусто.

— Елена!

Тишина. Только треск огня.

Страх — холодный, липкий, незнакомый Зверю — сжал сердце.

Виктор рванул в комнату. Циновки перевернуты. Лампада разбита. Пусто.

Где?

Взгляд упал на лестницу, ведущую на крышу. Люк открыт.

На крышу. Она послушалась. Умная девочка.

Виктор бросился к лестнице. Ноги слушались плохо, раны ныли, но он заставил тело работать. Воля сильнее плоти.

Он вылез на крышу.

И замер.

Акра горела.

Это было величественное и ужасное зрелище. Город, раскинувшийся внизу, превратился в океан огня. Море пламени бушевало, пожирая квартал за кварталом. Порт полыхал — остовы кораблей торчали из воды черными скелетами. Над цитаделью поднимался столб дыма, закрывая звезды.

Крики. Тысячи криков сливались в один непрерывный стон. Звон металла. Ржание лошадей.

Ветер на крыше был сильным. Он раздувал пламя, но давал возможность дышать.

Елена стояла у парапета. Маленькая фигурка на фоне пылающего неба. Ветер трепал ее платье, рвал волосы. В руке — нож. Она смотрела вниз, в переулок.

Виктор подошел.

Она обернулась. Лицо перепачкано сажей, глаза огромные, блестят от слез и дыма. Увидев его, живого, она выронила нож.

— Виктор…

Он подхватил ее, прижал к себе. Жесткая сталь кольчуги встретилась с мягкостью тела.

— Они повсюду, — прошептала она, уткнувшись в его грудь. — Я видела сверху. Весь город… Как муравьи.

— Мы уйдем, — соврал он. Или попытался поверить.

Он подошел к краю крыши. Оценил обстановку.

Высота — три метра до земли. Прыгнуть можно. Но внизу…

Тупик кишел врагами. Те, кого он вышвырнул из дома, позвали подмогу. Десяток лучников занимали позиции на крышах соседних домов. Двор внизу заполняли люди с факелами и копьями. Они ждали. Они знали, что жертва не улетит.

— Шайтан на крыше! — крикнул кто-то снизу.

Стрела ударила в парапет, высекла крошку, которая брызнула в лицо.

Виктор отдернул Елену назад, в центр площадки, за выступ печной трубы.

— Лежи, — приказал он.

— Нам не выбраться, — голос Елены был спокойным. Страшно спокойным. Она приняла это раньше него. — Огонь идет снизу. Они ждут внизу.

Виктор посмотрел на люк. Из него уже валил черный, жирный дым. Первый этаж сгорел. Лестница, скорее всего, тоже. Путь назад отрезан.

Оставалась только крыша. Каменный плот в море огня.

И соседняя крыша.

Расстояние — метра полтора. Через узкий проулок. Тот дом был ниже, но его крыша еще не горела.

— Прыгать, — сказал Виктор, указывая на соседнее здание. — Я переброшу тебя.

— Нет! Я не смогу…

— Сможешь. Я кину. Там спуск во двор кожевников. Там есть проход к стене.

План был безумным. Но других не было.

Виктор поднялся. Щит? Щита нет. Только тело.

Он снял с себя плащ с королевскими львами. Ткань пропитана потом, но плотная.

— Накройся, — он набросил плащ ей на плечи. — Головой вниз не смотри. Только на меня.

В этот момент из люка ударил сноп искр. Крыша под ногами дрогнула. Балки перекрытия прогорали. Времени не осталось совсем.

— Вставай!

Виктор поднял Елену на руки, как ребенка. Подошел к краю, обращенному к соседнему дому.

С той стороны, с крыши напротив, поднялись три фигуры. Лучники.

Они ждали этого маневра.

Тетивы натянуты. Наконечники смотрят прямо в грудь.

Виктор замер.

Если он прыгнет — его нашпигуют в полете. Если бросит ее — застрелят ее.

Пат.

— Назад! — рыкнул он, отступая за трубу.

Стрелы цокнули по камням там, где они стояли секунду назад.

Ловушка захлопнулась окончательно.

Виктор аккуратно опустил Елену на горячие камни крыши. Сел рядом, прикрывая ее собой от возможного обстрела.

Дышать становилось нечем. Жар шел отовсюду — снизу, с боков.

— Прости, — прохрипел он. Слово, которое далось труднее, чем любой бой. — Я обещал дом. А привел в костер.

Елена коснулась его лица. Сажа на ее пальцах смешалась с его потом.

— Мы вместе, — сказала она. — Это главное. Ты не ушел. Ты вернулся.

Она достала из-за пазухи тот самый гребень. Серебряные птицы блеснули в свете пожара.

— Смотри, — она улыбнулась, и улыбка эта была светлее огня. — Они не боятся огня. Серебро закаляется.

Виктор смотрел на нее и чувствовал, как внутри что-то ломается. Не кости. Душа. Зверь выл от бессилия. Он мог убить сотню врагов. Мог разорвать льва. Но он не мог победить физику. Не мог потушить город.

Внизу, в люке, послышался грохот. Перекрытия первого этажа рухнули. Столб пламени и искр взметнулся в небо, как фейерверк.

Пол под ними просел.

— Держись! — Виктор сгреб ее в охапку.

Часть крыши обвалилась внутрь.

Но они остались на уцелевшем куске, примыкающем к несущей стене. Островок размером два на два метра. Вокруг — бездна огня.

И тут…

С соседней крыши, той самой, где сидели лучники, перебросили доску. Широкую, толстую доску. Мостик.

Лучники опустили оружие. Расступились.

По мостику пошел человек.

Высокий. В черном халате, расшитом золотом. Лицо открыто. Благородное, жестокое лицо с орлиным носом. В руках нет оружия.

Офицер мамлюков. Эмир.

Он остановился на середине доски, балансируя над огненной пропастью переулка.

— Эй, Батыр! — крикнул он на чистом фарси. — Богатырь!

Виктор поднял голову. Глаза залиты потом и кровью, но взгляд ясный. Злой.

— Твоя жизнь кончилась, — спокойно сказал эмир. — Дом падает. Стрелы ждут. Но я вижу воина. Аллах любит смелых.

Сарацин указал рукой на Елену.

— Отдай женщину. Мы не тронем ее. Она станет наложницей, но будет жить. А ты… ты умрешь как воин. Выходи. Приму бой один на один. Если победишь — уйдешь.

Ложь. Красивая восточная ложь.

Виктор знал: они не отпустят. Его — точно. Слишком много их людей он положил. Но Елена…

Наложница. Рабыня. Но живая.

Он посмотрел на нее.

Она всё слышала. Поняла.

Елена замотала головой. В глазах — ужас. Не перед смертью. Перед пленом. Перед гаремом.

— Нет, — шепнула она. — Нет, Виктор. Лучше огонь. Только не они. Я видела, что они делают. Пожалуйста…

Она вцепилась в его кольчугу. Пальцы побелели.

— Не отдавай меня. Поклянись.

Виктор перевел взгляд на эмира.

— Слышал? — крикнул он. Голос перекрыл гул пожара. — Она выбирает огонь!

Эмир пожал плечами. Равнодушно.

— Глупая женщина. И глупый воин. Тогда горите.

Он махнул рукой.

Лучники снова подняли луки.

Но эмир не ушел. Он достал из-за пояса кинжал.

— А это, — он указал на Виктора, — для твоей шкуры. Я хочу твою голову. Она украсит мое седло.

Виктор медленно поднялся. Колени дрожали от напряжения, но он выпрямился во весь рост. Огромный, черный от копоти, с синими глазами.

Он снял шлем. Бросил его в огонь.

— Иди и возьми, — сказал он тихо.

Эмир усмехнулся. Сделал шаг по доске.

И в этот момент крыша под ногами Виктора дрогнула снова. Камень, нагретый до предела, лопнул.

Не было героической схватки на мосту. Не было дуэли.

Была гравитация.

Угол дома, на котором они стояли, отделился от стены. Медленно, как во сне.

Виктор успел только одно. Развернуться. Спиной к пропасти. Лицом к Елене. Прижать ее к себе, закрыть руками, ногами, всем телом. Создать живую капсулу.

Мир перевернулся.

Полет.

Короткий. Секунда невесомости.

Удар.

Они упали не в огонь. Они рухнули на пристройку — деревянный навес, заваленный сеном и тряпьем, который смягчил падение, но тут же проломился под весом гиганта.

Треск досок. Глухой удар о землю.

Темнота. Пыль. Боль во всем теле — такая, что казалось, каждая кость превратилась в осколки.

Виктор лежал на спине. Сверху — обломки досок и… Елена.

Он открыл глаза.

Небо в проломе навеса было красным. Искры падали вниз, как снежинки.

Он жив. Ребра сломаны, дышать больно, но жив. Позвоночник цел.

— Елена? — прохрипел он.

Она лежала на нем. Неподвижно.

Руки Виктора, дрожащие, онемевшие, коснулись ее спины. Теплая.

Она подняла голову. Кровь текла из носа, на лбу ссадина. Но глаза открыты.

— Жива… — выдохнула она.

Чудо. Настоящее чудо.

Но чудо длилось недолго.

Вокруг них, в полумраке разрушенного сарая, начали загораться глаза. Не синие. Обычные.

Тени.

Они упали прямо во двор, который был заполнен мамлюками. Тем самым двором, где их ждали.

Кольцо замкнулось. Тридцать человек. Копья. Сабли.

Эмир, который не успел вступить на доску и остался на крыше, смотрел вниз через пролом.

— Взять их! — крикнул он. — Живыми! Я хочу развлечься!

Виктор попытался встать. Тело протестовало. Нога пробита, ребра всмятку, ушибы.

Но он встал. Стряхнул с себя доски. Поставил Елену за спину.

Фальшион. Где фальшион?

Рука нащупала пустоту. Ножны пусты. Меч выпал при падении.

Он был безоружен. Против тридцати.

Виктор сжал кулаки. Огромные, разбитые в кровь кулаки.

— Не подходи! — зарычал он.

Мамлюки рассмеялись. Смех был страшным, гиеньим. Они видели: лев ранен. Лев без зубов.

Они начали сжимать кольцо. Медленно. Наслаждаясь моментом.

Виктор оглянулся. Елена стояла, прижавшись к стене сарая. В руке она сжимала тот самый серебряный гребень. Острое серебро.

Она смотрела на него. Взгляд прощальный.

— Я люблю тебя, Виктор, — сказала она. Просто. Буднично.

И в этот момент первый мамлюк сделал выпад копьем.

Виктор поймал древко рукой. Сломал его коленом. Ударил обломком в горло врага.

Бой начался. Последний бой. Безнадежный. Яростный.

Но даже Бессмертный не может остановить лавину голыми руками.

Двор кожевников превратился в гладиаторскую арену, освещенную пожаром. Тридцать против одного. Ставки сделаны. Зритель — Эмир на крыше — ожидал кровавого спектакля.

Виктор не стал ждать сигнала.

Обломок копья в руке свистнул. Острие — рваное, деревянное — вошло в глазницу ближайшего мамлюка. Глубоко. С хрустом пробивая кость.

Рывок назад. Тело врага упало, дергаясь в конвульсиях.

Круг дрогнул. Хищники увидели, что жертва еще может кусаться.

— Взять его! — крик сотника. — Навались!

Они бросились скопом. Лавина тел, стали и криков.

Виктор встретил их плечом. Как бык встречает волчью стаю. Удар щитом (первого попавшегося под руку сарацина он использовал как щит) отбросил двоих.

Бой перешел в партер. Теснота. Запахи пота, чеснока и страха.

Кулак Виктора — молот из костей и мяса — обрушился на чью-то голову. Шлем сплющился. Череп под ним треснул, как яичная скорлупа.

Удар саблей в бок. Кольчуга выдержала, но ребра, уже сломанные при падении, взорвались болью.

Виктор заревел. Не от боли. От ярости. Рука схватила клинковое лезвие. Голой ладонью. Пальцы сжались, игнорируя порезы. Рывок на себя. Владелец сабли полетел вперед, прямо под удар лбом.

Лицо врага превратилось в маску из крови.

Врагов было слишком много. Они висели на руках, рубили ноги, кололи копьями в спину. Виктор стряхивал их, как медведь стряхивает собак, но на месте одного упавшего вставали двое.

Регенерация захлебывалась. Кровь текла из десятка ран. Силы уходили.

Взгляд метнулся назад.

Елена.

Она стояла у стены сарая, сжимая посеребренный гребень, превращенный в оружие. Глаза полны ужаса. К ней пробирался один из мародеров — тощий, юркий, с ножом в зубах.

Виктор рванулся к ней.

— Дорогу!

Он схватил мамлюка за горло и пояс. Поднял над головой. Живой таран.

Бросок. Тело снарядом врезалось в группу врагов, преграждающих путь. Кегли разлетелись.

Виктор пробил коридор. Шаг. Еще один.

Тощий мародер уже тянул руки к платью Елены.

Удар Виктора пришелся в позвоночник. Хруст. Мародер сложился пополам в обратную сторону и упал кулем.

Елена вскрикнула, прижимаясь к ноге спасителя.

— Я здесь, — хрипнул Виктор. Кровь заливала глаза. — Я здесь.

Но кольцо сжалось снова.

Теперь их прижали к стене. Отступать некуда. Спереди — лес копий.

— Веревки! — скомандовал Эмир сверху. — Вяжите демона!

На шею Виктора набросили аркан. Жесткая волосяная петля затянулась, перекрывая воздух.

Рывок.

Голова мотнулась назад. Виктор ухватился за веревку, пытаясь ослабить хватку. Но с другой стороны тянули пятеро.

Вторая петля захлестнула правую руку. Третья — левую ногу.

Его растягивали. Распинали.

Виктор рычал, упираясь сапогами в землю. Мышцы вздулись буграми, разрывая рукава гамбезона. Руны под кожей вспыхнули синим светом, просвечивая сквозь ткань и грязь.

— Тяни! — орали мамлюки. — Вали его!

Он держался. Нечеловеческая сила позволяла стоять против десятерых. Веревки трещали.

Но он был обездвижен. Руки заняты борьбой с путами.

И тогда вперед вышел сотник. Высокий, с длинной изогнутой саблей. Он улыбался.

Он не смотрел на Виктора. Он смотрел на Елену, оставшуюся без защиты за спиной гиганта.

— Нет! — крик Виктора сорвал связки. — Не трогай! Я убью! Убью всех!

Сотник шагнул к женщине. Медленно. Смакуя момент.

Елена вжалась в стену. Она не кричала. Она смотрела на Виктора. В ее глазах не было обвинения. Только прощание.

— Смотри, Батыр, — сказал сотник, поднимая клинок. — Смотри, как умирает твоя надежда.

Виктор дернулся. Сила рывка была такова, что один из державших веревку полетел в грязь. Но остальные устояли. Петля на шее врезалась в плоть до крови.

Он не мог дотянуться. Метр. Проклятый метр расстояния.

Сотник замахнулся. Не для того, чтобы убить быстро. Он хотел причинить боль.

Удар.

Лезвие вошло в живот Елены.

Всхлип. Тихий, детский всхлип, который перекрыл гул пожара и рев толпы.

Елена согнулась. Руки инстинктивно схватились за лезвие, окрашиваясь красным. Серебряный гребень выпал из ладони. Дзынь.

Сотник провернул клинок.

— А теперь — гори, — он выдернул саблю и толкнул умирающую женщину в сторону горящего сарая.

Елена упала.

Время остановилось.

Звуки исчезли. Исчезла боль. Исчезли веревки.

Виктор видел только одно. Как она падает. Как красное пятно расплывается на светлом платье. Как гаснет свет в медовых глазах.

В голове что-то лопнуло. Предохранитель сгорел. Человек умер.

Остался Зверь.

И этот Зверь больше не хотел жить. Он хотел уничтожать.

Рев, вырвавшийся из глотки Виктора, заставил лошадей на соседней улице встать на дыбы. Это был не крик. Это была звуковая волна, полная чистой, дистиллированной ненависти.

Глаза вспыхнули синим факелом.

Рывок руками.

Веревки на запястьях лопнули. Просто порвались, не выдержав напряжения трансформировавшихся мышц.

Державшие арканы отлетели в стороны, как кегли.

Виктор схватился за петлю на шее. Рванул. Веревка рассекла кожу, но порвалась.

Свободен.

Сотник, убивший Елену, перестал улыбаться. Он попятился, выставив окровавленную саблю.

— Шайтан… — прошептал он.

Виктор не шел. Он переместился. Скачок. Размытая тень.

Удар открытой ладонью в грудь сотника.

Грудная клетка врага просто провалилась внутрь. Сердце, легкие, ребра — все превратилось в кашу за долю секунды. Тело вылетело из сапог, пролетело через весь двор и врезалось в каменную стену, оставив кровавый отпечаток.

Тишина. Мертвая тишина.

Мамлюки замерли. Они видели смерть. Но такое…

Виктор стоял над телом врага. Дышал тяжело, с хрипом. Из ран валил пар.

Он повернул голову к остальным.

Двадцать человек. Вооруженных до зубов.

Они попятились. Оружие дрожало в руках.

— Бегите, — голос Виктора звучал не из горла, а из преисподней. — Бегите и молитесь.

Но они не побежали. Страх перед Эмиром был сильнее страха перед демоном.

— Убейте его! — закричал Эмир с крыши, хотя голос его дрогнул. — Стрелами! Забейте его!

Толпа бросилась в атаку. От безысходности.

Виктор шагнул им навстречу. Безоружный.

Он хватал руки. Ломал их. Вырывал кадыки. Откусывал носы. Он дрался не как воин. Как дикое животное. Он использовал врагов как дубины.

Кровь заливала двор. Черная, красная, густая.

Но ран становилось все больше. Регенерация не успевала. Силы таяли.

Виктор упал на одно колено, пропустив удар булавой по затылку.

Темнота начала застилать взор.

— Добить! — радостный вопль.

Он поднял глаза. Сквозь кровавую пелену он увидел Елену. Она лежала у стены сарая. Не шевелилась.

Надо к ней. Ползти. Драться.

Он встал. На одном упрямстве. Схватил ближайшего врага за лицо и вдавил пальцы в глазницы.

В этот момент стена горящего дома рядом с двором не выдержала. Грохот. Камни, балки, горящая кровля рухнули вниз, прямо в гущу сражающихся.

Облако пыли и искр накрыло бойню.

Мамлюки, кто успел, отпрыгнули. Виктора завалило обломками.

Тишина вернулась. Только треск огня.

Эмир на крыше сплюнул.

— Сдох, собака. Под завалом. Туда ему и дорога.

Он махнул рукой.

— Уходим! Город наш! Во дворец!

Отряд мамлюков, поредевший наполовину, спешно покинул двор, оставляя за собой гору трупов и дымящиеся руины.

Никто не стал проверять кучу камней. Никто не заметил, как из-под горящей балки высовывается рука. Огромная, окровавленная рука.

Пальцы впились в землю. Потянули.

Тишина вернулась во двор кожевников. Не мертвая, звенящая тишина пустоты, а живая, потрескивающая звуками огня. Рухнувшие балки шипели, пожираемые пламенем. Камни остывали, щелкая, как суставы стариков. Ветер гонял пепел, закручивая серые вихри над телами убитых.

Куча обломков у стены шевельнулась.

Сначала — звук осыпающейся штукатурки. Шорох.

Затем — рык. Глухой, сдавленный, идущий из-под земли.

Тяжелая дубовая балка, перекрывавшая завал, дрогнула. Медленно, сантиметр за сантиметром, она поползла вверх. Под ней вздулись мышцы спины, покрытые слоем пыли и спекшейся крови.

Виктор выбирался из могилы.

Тело было сломано. Левая рука висела плетью — плечо выбито. Нога волочилась. Ребра превратились в крошево, каждый вдох отдавался вспышкой белой боли перед глазами. Кожа содрана, местами обуглена.

Но Зверь заставлял сердце качать кровь. Регенерация, работая на износ, латала сосуды, сращивала кости, пожирая саму плоть носителя ради выживания.

Толчок. Балка отлетела в сторону, подняв облако искр.

Виктор выбрался на четвереньки.

Голова кружилась. В ушах стоял звон — эхо битвы. Один глаз заплыл, второй видел мир в красном спектре.

Вокруг никого. Враги ушли, оставив мертвецов.

Память ударила хлыстом.

Елена.

Взгляд метнулся к стене сарая. Туда, куда ее отшвырнул сотник.

Она лежала там. Маленький, светлый сверток на грязной земле. Неподвижная.

Виктор попытался встать. Ноги не держали. Он пополз.

Руки цеплялись за землю, за камни, за чужие трупы. Он тащил свое разбитое тело вперед, оставляя широкий кровавый след в пыли.

Метр. Два. Три.

Каждое движение — пытка. Но боль не имела значения. Значение имел только силуэт у стены.

Он дополз.

Елена лежала на боку, поджав ноги. Поза спящего ребенка. Платье на животе пропиталось темным, влажным. Кровь уже не текла — она вытекла. Лужа под ней начала густеть, покрываясь коркой пыли.

Виктор протянул руку. Дрожащие пальцы, черные от копоти, коснулись ее плеча.

— Елена… — шепот. Свистящий, жалкий.

Она не ответила.

Он перевернул ее на спину. Осторожно, боясь причинить боль, хотя понимал — боли уже нет.

Лицо бледное, восковое. Глаза закрыты. На губах — красная пена.

Но грудь… грудь едва заметно вздымалась. Редкие, судорожные вдохи. Жизнь еще теплилась, цепляясь за края разорванной плоти.

— Нет… нет… — Виктор лихорадочно начал ощупывать рану.

Дырка в животе. Широкая. Страшная. Сабля вошла глубоко, разрезая внутренности. Такое не лечат. Даже в двадцать первом веке. Здесь, в двенадцатом, это приговор.

Его руки — огромные, созданные ломать и убивать — беспомощно зависли над раной. Он пытался зажать. Пытался закрыть порез ладонью, словно мог передать ей свою регенерацию. Влить свою силу.

Кровь просачивалась сквозь пальцы. Горячая. Липкая.

— Смотри на меня, — он похлопал ее по щеке. — Елена! Открой глаза! Не спи!

Ресницы дрогнули. Медленно, с невероятным усилием, веки поднялись.

Медовые глаза были мутными. Зрачки расширены. Она смотрела сквозь него, в небо, затянутое дымом.

— Холодно… — еле слышный выдох.

Виктор сорвал с себя остатки плаща. Накрыл ее. Подтянул к себе, положив ее голову на свои колени. Обнял, пытаясь согреть своим жаром.

— Сейчас… сейчас согреешься. Я здесь. Огонь рядом.

— Виктор? — взгляд сфокусировался на секунду. В нем мелькнуло узнавание. И слабая, тень улыбки.

— Я. Я здесь. Мы уйдем. Лекари… у Ричарда есть лекари…

Ложь. Глупая, бесполезная ложь. Он знал это. Она знала.

Елена попыталась поднять руку. Движение было слабым, как у бабочки с перебитым крылом. Пальцы разжались.

На землю выпал серебряный гребень. Птицы.

Она сжимала его до последнего.

— Птицы… — прошептала она. — Улетели…

— Нет, — Виктор схватил ее руку, сжал в своей. — Держись. Не отпускай. Ты сильная. Ты пережила пустыню. Ты пережила Акру.

— Бейт… — губы шевелились, но звука почти не было. — Наш дом… сгорел.

— Построим новый. Лучше. Больше. Только живи. Слышишь? Живи!

Он кричал. Слезы — горячие, злые — катились по грязи на его лице, падая на ее щеки, смешиваясь с кровью.

Зверь внутри выл. Он был готов отдать все: свою силу, свое бессмертие, свою жизнь — за один ее вдох. Но Смерть была глуха к торгам. Смерть брала свое.

Елена закашлялась. Кровь хлынула изо рта темным потоком. Тело выгнулось дугой и обмякло.

— Больно… — выдохнула она.

— Знаю. Прости. Прости меня.

— Не… больно… уже… — голос стал тише шелеста ветра. — Ты… теплый… Виктор…

Глаза ее остановились. В них застыло отражение пожара. Огонь плясал в зрачках, но жизни там больше не было. Свет ушел.

Грудь замерла. Последний выдох вырвался из легких, унося душу.

Сердце — то самое маленькое сердце, которое он слушал вчера, — остановилось. И второе, крошечное, внутри нее — тоже затихло.

Тишина.

Теперь она была полной. Абсолютной. Огонь продолжал трещать, но Виктор оглох.

Он сидел посреди горящего двора, прижимая к себе мертвую женщину. Его руки были в ее крови. Его одежда была в ее крови. Его душа была в ее крови.

Он не двигался. Статуя скорби, высеченная из боли и пепла.

Секунды капали, превращаясь в минуты.

Осознание приходило медленно. Как лед, заполняющий вены вместо крови.

Ее нет.

Единственного существа, которое видело в нем человека, а не чудовище. Единственного якоря, который удерживал Зверя на цепи.

Цепь лопнула.

Виктор медленно поднял руку. Коснулся ее лица. Закрыл ей глаза. Кожа уже остывала.

Он взял с земли серебряный гребень. Птицы были испачканы красным.

Он сжал металл в кулаке. Серебро согнулось, впиваясь в ладонь, разрезая кожу. Боль отрезвила.

Виктор поднял голову.

Небо над Акрой было черным от дыма и красным от огня. Как пасть демона.

— Ты забрал ее, — прошептал он, глядя в это небо. Не Богу. Не Аллаху. А тому, кто управляет этой мясорубкой. — Ты забрал.

Он аккуратно положил тело Елены на землю. Поправил платье. Сложил ей руки на груди, вложив в них погнутый гребень.

Встал.

Ноги больше не дрожали. Боль ушла. Раны перестали беспокоить. Тело наливалось силой. Холодной, темной, бесконечной энергией пустоты.

Внутри него разверзлась черная дыра. Она поглотила горе, слезы, надежду, страх. Остался только голод.

Голод смерти.

Он огляделся.

Во дворе валялись трупы мамлюков. Оружие.

Взгляд упал на тяжелую булаву, выпавшую из рук одного из убитых. Железный шар на длинной рукояти, утыканный шипами. Грубое, страшное оружие. Инструмент разрушения.

Виктор подошел. Поднял булаву. Взвесил в руке.

Легкая.

Он посмотрел на выход со двора. Туда, куда ушел Эмир. Туда, где продолжалась резня.

Слезы на лице высохли, превратившись в корку. Лицо стало маской. Каменной. Неподвижной.

Только глаза.

Голубой цвет исчез. Синее пламя заполнило радужку целиком, выплескиваясь наружу. Свет был ярким, ровным, жутким.

Это был уже не Виктор Крид. И не Бессмертный.

Это был Азраил. Ангел Смерти, пришедший за жатвой.

Он сделал шаг.

Земля под ногой хрустнула.

Второй шаг. Быстрее.

Он шел убивать. Не ради победы. Не ради короля. Не ради спасения.

Ради того, чтобы заполнить пустоту внутри чужими жизнями.

Улица за воротами двора кожевников напоминала русло огненной реки. Потоки воздуха, раскаленные пожаром, неслись по каменному желобу, закручивая искры в смерчи. Брусчатка была усеяна телами — полуодетые крестоносцы, зарубленные во сне, женщины, старики.

Сквозь дымовую завесу двигалась тень.

Массивная фигура, покрытая слоем серого пепла и черной, уже запекающейся крови. В руке — тяжелая шипастая булава, волочащаяся по земле. Металл скрежетал о камень, высекая искры, но этот звук тонул в реве пламени.

Шаг. Еще шаг.

Походка нечеловеческая. Не осторожная поступь воина, берегущего силы. Не быстрый бег атакующего. Это была поступь автомата. Механизма, у которого сломали тормоза. Нога поднималась и опускалась, впечатывая подошву в грязь, не обходя препятствия, наступая на обломки, на брошенное оружие, на трупы.

Боли не существовало. Тело превратилось в инструмент. Рана в боку затянулась пленкой, мышцы срослись, переваривая собственные резервы организма. Стрела, торчащая из бедра, сломалась, древко выпало, вытолкнутое регенерирующей плотью.

Осталась только цель. Движение. Смерть.

Впереди, на перекрестке у старого колодца, горел костер из мебели. Вокруг плясали тени. Отряд мамлюков — человек десять. Они тащили узлы с награбленным, смеялись, передавая друг другу бурдюк с вином. Победители. Хозяева ночи.

Один из них, заметив движение в дыму, поднял копье.

— Стой! Кто идет?

Ответа не последовало. Только скрежет булавы по камням стал громче. Шррр… Шррр…

Тень вышла на свет.

Мамлюк замер. Рот открылся, но крик застрял в глотке.

Перед ним стояло нечто. Гамбезон висел лохмотьями, обнажая бледную кожу, исписанную темными рунами. Лицо — маска из сажи и крови. И глаза. Два синих прожектора, прорезающих тьму, лишенные зрачков, лишенные выражения.

— Ифрит… — выдохнул сарацин.

Виктор не ускорил шаг. Он просто продолжил идти. Прямо на копье.

— Стреляйте! — взвизгнул старший отряда, выхватывая саблю.

Лучник вскинул лук. Тетива дзынькнула. Стрела ударила гиганта в грудь.

Никакой реакции. Даже не покачнулся. Словно в него бросили соломинку.

Расстояние сократилось.

Первый удар булавой был снизу вверх. Шипастый шар встретился с челюстью копейщика. Голова откинулась назад с влажным, хрустящим звуком, шея сломалась, тело подлетело в воздух.

Строй врагов дрогнул.

Виктор шагнул в центр группы.

Второй удар — горизонтальный. Булава снесла плечо лучнику, превратив кости и плоть в месиво, отшвырнув его на горящую груду мебели.

Крики ужаса перекрыли треск огня. Мамлюки, прошедшие десятки битв, видевшие смерть во всех обличиях, никогда не видели такого. Это была не ярость берсерка. Берсерки кричат, брызжут слюной, их движения хаотичны.

Здесь был абсолютный холод. Машина смерти. Экономичная. Точная. Чудовищная.

Сабля ударила Виктора по спине. Глубокий порез.

Он развернулся. Медленно, словно в воде. Синие глаза сфокусировались на смельчаке.

Мамлюк выронил клинок. Ноги подкосились. Он увидел в этих глазах не злобу, а бездну. Пустоту, где нет ни бога, ни дьявола, только бесконечный лед.

Рука гиганта — огромная лапа — легла на лицо врага. Пальцы сжались. Хруст черепа.

Виктор отшвырнул тело в сторону, как пустой мешок.

Остальные побежали. Бросая добычу, бросая оружие. Инстинкт самосохранения вопил: беги, спасайся от демона.

Но уйти удалось не всем.

Виктор перехватил булаву поудобнее. Рывок.

Он догнал убегающего в два прыжка. Удар по ногам. Хруст коленей. Враг упал, вопя. Виктор не стал добивать. Просто перешагнул через корчащееся тело и пошел дальше.

Улица за улицей. Переулок за переулком.

Он шел к центру. К дворцу. Туда, где было больше всего врагов. Туда, где концентрация жизни, которую нужно погасить, была максимальной.

По пути попадались свои. Группа ополченцев, зажатая в углу. Они отбивались из последних сил.

Появление гиганта изменило расклад за секунды.

Виктор прошел сквозь строй атакующих сарацин как таран. Булава работала метрономом. Удар. Хруст. Удар. Хруст.

Освобожденные ополченцы хотели благодарить.

— Сэр рыцарь! Слава богу!

Один из них, молодой парень с перевязанной головой, бросился к спасителю, протягивая руку.

Виктор остановился. Повернул голову. Синие глаза уперлись в лицо парня.

Ополченец застыл. Улыбка сползла с лица, сменившись животным страхом. Он отшатнулся, споткнулся, упал на задницу, перебирая ногами, чтобы отползти подальше.

— Не подходи! — закричал он своим. — Это не человек!

Виктор отвернулся. Ему было все равно. Свои, чужие. Были только препятствия и цели. Эти — не препятствия. Пока что.

Он двинулся дальше.

С каждым убитым врагом пустота внутри росла. Она требовала еще. Крови. Боли. Жизни.

Воспоминания о Елене — ее улыбка, запах чабреца, тепло рук — выгорали, превращаясь в пепел. На их место приходил холод. Ледяной панцирь, сковывающий душу.

Зверь брал верх. Полный контроль. Разум человека, Виктора Крида, сжался в крошечную точку где-то на задворках сознания, наблюдая за происходящим сквозь мутное стекло.

Впереди показалась площадь перед цитаделью.

Здесь кипел настоящий бой. Де Сабле держал ворота. Мамлюки, тысячи их, штурмовали подступы. Море факелов, лес копий.

Виктор вышел на край площади.

Он был один. Сзади — горящий город. Впереди — армия.

Быстро поднял булаву. Железо было красным от крови. С шипов капало.

Грудь набрала воздух. Легкие, восстановленные, расширились до предела.

Крик.

Это был не человеческий боевой клич. Не «За короля!». Не «С нами Бог!».

Это был рев. Низкий, вибрирующий, от которого дрожали стекла в уцелевших окнах и стыла кровь в жилах. Рев первобытного хищника, объявляющего свои права на территорию.

Сотни голов повернулись на звук.

Битва на секунду замерла. И защитники, и нападающие смотрели на фигуру, стоящую в ореоле огня.

Синие глаза вспыхнули ярче, заливая лицо мертвенным светом.

Виктор опустил голову, выставил плечо вперед и побежал.

Разгон. Тяжелые сапоги крошили камень. Скорость нарастала. Локомотив без рельсов. Живой снаряд.

Тут же врезался в строй мамлюков.

Удар был такой силы, что первые ряды просто снесло. Люди разлетались, как кегли. Щиты лопались. Кости ломались.

Он врубился в толпу, и началась мясорубка.

В центре этого хаоса, среди криков и звона стали, вращался вихрь смерти. Булава взлетала и падала, взлетала и падала.

Виктора рубили саблями — раны затягивались на глазах. Его кололи копьями — он ломал древки.

И не чувствовал усталости. Не чувствовал жалости.

Он был Бессмертным. И в эту ночь он доказывал свое имя каждым ударом сердца.

Где-то высоко, над дымом, начало светлеть небо. Приближался рассвет. Но для Виктора Крида солнце зашло навсегда. Наступила долгая, бесконечная полярная ночь.

Глава 12Берсерк

Он был везде. Не стихия — живая среда обитания. Стены домов плавились, стекая вниз раскаленными потеками известняка. Балки трещали, ломаясь под собственным весом, выбрасывая в небо фонтаны искр. Воздух дрожал, искажая перспективу, превращая улицу в длинный, извивающийся туннель печи.

Шаги.

Тяжелые. Мерные. Неотвратимые.

Сапоги впечатывались в раскаленные угли, не замедляя ритма. Подошвы дымились. Кожа обугливалась, но нога внутри продолжала двигаться.

Виктор шел по центру улицы. Не прячась. Не пригибаясь. Тени, обычно служащие укрытием для разведчика, теперь отбрасывались назад, ненужные, забытые.

В руках — ничего. Булава осталась в теле последнего врага у цитадели. Череп оказался крепким, шипы застряли. Тратить время на извлечение не было смысла. Оружие — это продолжение руки. Если руки пусты — они сами становятся оружием.

Гамбезон висел лохмотьями. Пробитый в десятке мест, пропитанный кровью — своей и чужой — он больше не защищал. Ткань прилипла к телу, спеклась с кожей.

Шрамы на груди и плечах светились. Руны, скрытые раньше под грязью, теперь проступили отчетливо, наливаясь темным фиолетовым светом. Они пульсировали в такт сердцу. Тук-тук. Тук-тук. Удары редкие, мощные, прогоняющие густую, черную кровь по венам.

Взгляд сканировал пространство.

Не как человек. Как тепловизор.

Дым не мешал. Слезящиеся глаза не мешали. Синее свечение радужки прорезало завесу, выхватывая тепловые пятна.

Слева — руины лавки. Движение. Тепловой контур человека, прижавшегося к земле. Страх.

Мародер. Прячется.

Виктор не повернул головы. Прошел мимо. Мелкая цель. Мусор. Зверь искал добычу покрупнее. Вожаков. Тех, кто пахнет властью и убийством Елены.

Впереди — баррикада из телег. За ней — шевеление. Блеск металла. Запахи: потная шерсть, чеснок, дешевый табак.

Мамлюки. Засада.

Они ждали бегущих горожан. Ждали легкую добычу.

Виктор ускорил шаг. Не переходя на бег. Просто удлинил шаг, превращаясь в таран.

Свист стрелы.

Наконечник ударил в плечо. Вошел глубоко, застрял в ключице.

Ни звука. Ни замедления.

Рука дернулась, вырывая стрелу. Хруст кости. Древко полетело на землю. Рана мгновенно заполнилась темной жижей, затягиваясь на глазах.

Вторая стрела — в горло.

Удар сбил дыхание. Виктор захрипел, сплевывая кровь. Выдернул и эту.

Теперь бег.

Разгон. Земля дрожала.

Баррикада приблизилась рывком.

Прыжок.

Нечеловеческий, звериный прыжок. Тело взмыло над телегами, закрывая собой горящее небо.

Приземление.

Прямо в центр группы. На голову копейщика.

Хруст позвонков под сапогами прозвучал громче, чем треск пожара. Человека под ним просто сплющило.

Остальные отшатнулись. Пятеро. Опытные бойцы, ветераны пустыни. Но сейчас они пятились, выставив клинки, и в глазах читался первобытный ужас.

Они видели не рыцаря. Не солдата. Они видели демона, у которого из шеи еще сочилась кровь, но который уже скалился в улыбке. Страшной, пустой улыбке черепа.

— Мясо, — проскрежетал голос.

Рывок.

Рука схватила лезвие сабли. Сталь разрезала ладонь до кости, но пальцы сомкнулись. Рывок на себя.

Мамлюк полетел вперед, потеряв равновесие. Встречный удар лбом в лицо.

Вспышка.

Враг упал.

Виктор не остановился. Он вращался в танце смерти. Удары сыпались со всех сторон. Сабли рубили спину, руки, ноги.

Боль?

Нет. Только информация.

«Удар справа. Повреждение мышцы бедра. Регенерация — 3 секунды. Удар слева. Порез артерии. Регенерация — 5 секунд».

Тело чинило себя быстрее, чем его успевали ломать.

Он схватил двоих за головы. Свел руки вместе. Звук удара двух арбузов. Тела обмякли.

Остались двое. Бросили оружие. Побежали.

Виктор смотрел им вслед. Синие глаза сузились.

Пусть бегут. Они разнесут страх. Страх — это оружие лучше меча.

Он наклонился. Поднял с земли тяжелый ятаган. Кривой, зазубренный. Баланс плохой, но рубить можно.

Взгляд упал на собственную руку. На пальце что-то блестело.

Кольцо. Простое медное кольцо, которое Елена надела ему в шутку, сплетя из проволоки. Оно врезалось в опухший палец.

Память кольнула. Острым, холодным шипом.

Елена. Бейт. Птицы.

Картинка перед глазами сменилась. Вместо горящей улицы — двор. Ее тело у стены. Кровь на платье.

Рев вырвался наружу.

Не победный клич. Вой раненого зверя, потерявшего пару.

Ятаган в руке согнулся.

Виктор шагнул вперед. В огонь. Дальше.

Город должен умереть. Весь. До последнего камня. До последнего человека.

Он шел убивать ночь.

Площадь перед старыми банями превратилась в огненный котел. Мраморные колонны, помнящие еще римлян, чернели от копоти. Вода в фонтане давно выкипела, дно устилал слой пепла.

Здесь ждали.

Элитный отряд султана. «Бессмертные» пустыни. Тридцать бойцов в тяжелых ламеллярных доспехах, с ростовыми щитами и длинными копьями. Не мародеры, не легкая кавалерия — пехота, созданная держать удар. Стена стали и плоти.

Строй стоял неподвижно. Лица скрыты масками. Глаза спокойны. Дисциплина держала страх в узде.

На другом конце площади, из стены дыма, вышла фигура.

Не бежала. Шла.

Силуэт огромный, искаженный, словно вылепленный из комьев грязи и крови. Правая рука волочила по земле ятаган — чужой, затупленный. Левая висела плетью, пальцы подергивались в спазме. Из тела торчали обломки стрел, напоминая иглы дикобраза.

— Стена! — команда сотника прозвучала коротко.

Щиты сомкнулись. Копья опустились, образовав стальной еж.

Виктор остановился.

Расстояние — пятьдесят шагов. Жар от горящих зданий вокруг плавил воздух.

Синие глаза уперлись в строй.

Оценка угрозы. Много металла. Длинная дистанция поражения. Обойти? Нет. Времени нет. Зверь не обходит. Зверь ломает.

Грудная клетка расширилась, вбирая раскаленный воздух.

Рык. Тихий, вибрирующий, переходящий в гул.

Шаг.

Сапоги начали набирать скорость. Тяжелый, ритмичный бег, от которого дрожала брусчатка. Танк, лишенный тормозов.

— Держать! — крик сотника.

Копейщики уперли древки в землю. Напряглись.

Удар был неизбежен.

Виктор не стал уклоняться. Не стал искать брешь.

Прыжок.

Тело, весящее больше центнера, взмыло в воздух и рухнуло прямо на острие копий.

Хруст плоти. Скрежет металла по костям.

Три копья прошили туловище насквозь. Одно вошло в живот, второе в плечо, третье пробило бедро.

Инерция была такова, что строй дрогнул. Копейщики попятились, но удержали вес.

Виктор висел на копьях, как на вертелах. Кровь хлестала черными струями, заливая щиты врагов.

Мамлюки замерли. Враг нанизан. Враг мертв. Человек не живет с тремя дырами в корпусе.

Голова гиганта, опущенная на грудь, медленно поднялась.

Лицо — кровавая маска. Зубы оскалены в улыбке, от которой стыла кровь. Синие глаза горели безумием.

Руки схватили древки копий, торчащие из живота и плеча.

Рывок.

Не назад. Вперед.

Виктор потянул себя на копья. Сталь с хрустом и чавканьем скользила сквозь внутренности, выходя из спины. Боль?

Боль была топливом.

— Шайтан! — выдохнул копейщик, державший центральное древко. Глаза под шлемом расширились до предела. Он видел, как монстр приближается, насаживаясь глубже, чтобы достать до врага.

Расстояние сократилось до вытянутой руки.

Удар.

Кулак Виктора врезался в лицо копейщика. Бронзовая маска вмялась внутрь вместе с черепом. Голова дернулась и обвисла.

Виктор выдернул тело из строя, используя мертвого врага как рычаг, чтобы освободиться от железа в животе.

Спрыгнул на землю. Внутри строя.

Хаос.

Дисциплина рухнула в тот момент, когда мертвец начал убивать.

Ятаган в правой руке ожил. Широкий замах. Лезвие перерубило древки соседних копий, потом врубилось в шею ближайшего врага. Фонтан крови.

Щиты мешали. Теснота.

Виктор отбросил ятаган. Здесь не нужно фехтование. Здесь нужны когти и клыки.

Удар щитом в спину. Кто-то пытался сбить с ног.

Виктор даже не пошатнулся. Разворот. Захват края щита пальцами. Металл заскрипел, сгибаясь. Рывок. Щитоносец полетел навстречу кулаку.

Удар в кадык. Горло хрустнуло, как сухая ветка.

Сабля рубанула по плечу. Глубоко. До ключицы. Лезвие застряло в кости.

Враг попытался выдернуть оружие. Не вышло. Мышцы Виктора сократились, зажимая сталь как в тиски. Ловушка.

— Мое, — хрип.

Левая рука схватила ошеломленного мечника за лицо. Пальцы вдавились в глазницы. Рывок в сторону. Шейные позвонки не выдержали крутящего момента.

Виктор выдернул саблю из собственного плеча. Рана дымилась, края плоти уже стягивались, сплетаясь белесыми нитями.

Круг врагов рассыпался. «Бессмертные» пятились. Они рубили, кололи, били, но противник не падал. Он впитывал урон, превращая его в ярость.

Каждый порез затягивался. Каждая сломанная кость срасталась с сухим треском.

Это ломало психику. Видеть, как отрубленный палец отрастает заново, как разрубленная грудь закрывается, оставляя лишь шрам, — это было за гранью понимания.

— Огонь! — заорал сотник, отступая за спины солдат. — Жгите его!

В лицо полетел факел.

Пламя охватило бороду, опалило кожу.

Виктор даже не моргнул. Кожа почернела, слезла лоскутами, и тут же под ней показалась новая, розовая, мокрая от сукровицы.

Рев.

Прыжок на сотника.

Охрана попыталась закрыть командира щитами.

Виктор ударил обеими руками. Как молотом. Щиты разлетелись, руки, державшие их, сломались в локтях.

Путь открыт.

Сотник выхватил кинжал. Удар отчаяния в сердце.

Лезвие вошло по рукоять. Прямо в грудь.

Виктор остановился. Посмотрел на торчащую рукоять. Потом на сотника.

Усмешка стала шире.

— Мимо.

Сердце пробито. Но Зверю не нужно сердце, чтобы убивать.

Рука схватила голову сотника. Вторая — плечо.

Рывок в разные стороны.

Звук разрываемой плоти, треск сухожилий.

Голова осталась в руке. Тело рухнуло.

Виктор поднял трофей над собой. Кровь лилась на лицо, в рот, смывая пепел. Вкус железа. Вкус жизни.

Он зарычал, глядя на оставшихся.

Их было еще десяток. Но они больше не были воинами. Они были жертвами, запертыми в клетке с хищником.

Оружие падало из рук. Щиты опускались.

— Бегите, — прошептал Виктор. — Чтобы было интересно догонять.

Никто не побежал. Ноги приросли к земле.

Тогда он пошел к ним.

Медленно. Вытащив кинжал из сердца и бросив его на камни.

Дыра в груди затягивалась. Тук-тук. Новое сердце, восстановленное из лоскутов, гнало черную кровь.

Началась бойня.

Не битва. Работа мясника.

Хватать. Ломать. Рвать.

Один мамлюк попытался ударить в спину. Виктор, не оборачиваясь, ударил локтем назад. Ребра врага вошли в легкие.

Другой упал на колени, моля о пощаде.

Удар ногой в лицо прервал молитву.

Третий пытался уползти. Виктор наступил ему на спину. Позвоночник хрустнул под весом.

Через минуту на площади не осталось никого, кто мог бы стоять. Только гора истерзанных тел и фигура в центре.

Дым от пожара стал гуще. Он стелился по земле, скрывая кровавое месиво.

Виктор стоял, тяжело дыша. Пар валил от тела, как от загнанной лошади. Регенерация пожирала энергию. Голод скручивал желудок. Каждая восстановленная клетка требовала топлива.

Взгляд упал на бурдюк с водой, валяющийся у фонтана.

Шаг.

Тело качнулось. Головокружение.

Он поднял бурдюк. Рванул зубами пробку. Вода, теплая, затхлая, хлынула в глотку. Мало.

Нужно мясо.

Взгляд хищника скользнул по телам. Инстинкт шепнул: «Ешь».

Разум, крошечный осколок человечности, содрогнулся от омерзения.

Нет. Пока нет.

Булава. Где булава?

Она осталась где-то там, в начале пути. Здесь валялась тяжелая секира. Двуручная. Грубая работа, но сталь хорошая.

Виктор наклонился. Пальцы сомкнулись на древке.

Оружие легло в руку привычно. Тяжесть успокаивала.

Впереди, за аркой, слышались крики. Французская речь. Английская брань. Лязг стали.

Там, у дворца, еще дрались. Свои. Чужие.

Разницы больше не было.

Были только те, кто дышит. И это нужно было исправить.

Виктор перешагнул через обезглавленное тело сотника. Голова так и осталась лежать рядом, глаза остекленели, глядя в небо.

В небе кружили грифы. Они ждали пира.

— Рано, — прохрипел Виктор птицам. — Я еще не закончил накрывать на стол.

Он двинулся к арке. Хромота исчезла. Тело работало идеально, перестроившись под задачу тотального уничтожения.

Тень упала на стену. Тень с рогами (обломки стрел все еще торчали из спины, создавая жуткий силуэт).

Площадь осталась позади. Тихая. Мертвая. Очищенная.

Впереди был новый уровень ада. И Виктор спускался туда с улыбкой на изуродованном лице.

Площадь перед дворцом Акры кипела. Здесь, у последней черты обороны, собрались остатки гарнизона. Английские лучники, французские арбалетчики, рыцари без коней, слуги с топорами. Плечом к плечу. Щиты внахлест. Последний рубеж.

На них накатывала волна. Мамлюки, почуявшие вкус победы, лезли на стену щитов с фанатичным упорством. Звон стали сливался в сплошной, невыносимый визг.

В центре строя, размахивая двуручным мечом, стоял барон де Сабле. Шлем потерян, седые волосы слиплись от крови.

— Держать! — хрип команды. — За Короля!

Рядом дрались генуэзцы. Усталые, злые. Они держались на одной ненависти.

В левый фланг, туда, где строй прогибался под натиском, врезался новый отряд сарацин. Прорыв. Щитоносец упал, пронзенный копьем. В брешь хлынули враги.

— Заткнуть дыру! — крик де Сабле.

Но затыкать было некем. Резервов нет.

И тут левый фланг взорвался.

Не от удара врага. От удара сбоку. Из переулка, объятого пламенем.

В гущу наступающих мамлюков влетел снаряд. Темный, окровавленный, огромный.

Удар двуручной секирой описал широкую дугу.

Трое мамлюков, бежавших в атаку, просто распались на части. Верхние половины туловищ отделились от нижних. Кровавый дождь оросил брусчатку.

Строй нападающих смешался. Кто это? Подмога?

Из дыма вышел Он.

Вид его был ужасен. Доспехов больше нет — только лохмотья гамбезона и кольчуги, вплавленные в мясо. Кожа черная от копоти. Из спины и плеч торчат обломки стрел. Левая рука, только что сломанная, висела под странным углом, но пальцы уже сжимались в кулак, кости вставали на место с тошнотворным хрустом.

— Свои! — радостный крик молодого английского рыцаря. — Это Бессмертный! Слава Тебе, Господи!

Рыцарь бросился вперед, вдохновленный появлением легенды, чтобы поддержать атаку.

— Крид! Давай! Режь их!

Виктор не обернулся на имя. Имя принадлежало человеку. Здесь человека не было.

Перед ним был враг. Мамлюк с щитом.

Удар секирой. Сверху вниз. Щит раскололся вместе с рукой и ключицей.

Мамлюк упал, вопя.

Виктор наступил ему на грудь. Тяжелый сапог вдавил ребра в легкие. Крик оборвался.

Английский рыцарь подбежал, встал рядом, закрываясь щитом.

— Отлично! Держим строй, брат!

Виктор повернул голову. Медленно. Шарнирно.

Рыцарь заглянул под козырек шлема… нет, шлема не было. Он заглянул в лицо.

И замер.

Вместо лица соратника — месиво. Губы разорваны в оскале, обнажая окровавленные десны. Нос сломан и сдвинут набок. Но самое страшное — глаза.

Они горели. Синим, ровным, электрическим светом. В них не было узнавания. В них не было «свой-чужой».

— Крид? — голос рыцаря дрогнул.

Виктор зарычал. Звук шел из груди, похожий на рокот камнепада.

Рука гиганта метнулась к горлу рыцаря.

Англичанин едва успел отшатнуться. Когтистая перчатка чиркнула по металлу горжета, оставив глубокие борозды.

— Ты чего⁈ Я свой! Англия!

Виктор не слушал. Для него движущийся объект рядом был угрозой. Помехой.

Замах секирой. Горизонтальный.

Рыцарь упал на спину, закрываясь щитом. Лезвие секиры врезалось в умбон, пробив сталь и дуб, остановившись в сантиметре от лица лежащего.

— Демон! — взвизгнул рыцарь, перебирая ногами и отползая по грязи. — Это демон!

Крики привлекли внимание.

Де Сабле обернулся. Он увидел, как его лучший боец, его надежда, заносит оружие над своим же солдатом.

— Крид! Отставить! — рявкнул барон.

Голос командира. Привычный триггер. Где-то глубоко, под слоями ярости, что-то шевельнулось. Рефлекс подчинения.

Секира замерла.

Виктор моргнул. Синее пламя в глазах чуть потускнело, но не погасло.

Он отвернулся от лежащего англичанина. Взгляд снова нашел мамлюков. Те стояли в десяти шагах, оцепенев от увиденного. Крестоносец атакует своих? Безумие.

Виктор шагнул к врагам.

Теперь это была не битва. Это было истребление.

Он бросил секиру — она застряла в щите. Прыжок.

Врезался в толпу сарацин. Руками. Зубами.

Солдаты Ричарда, стоящие в тылу, опустили мечи. Они смотрели, как один человек (человек ли?) разрывает строй врага голыми руками.

Вот он схватил мамлюка за ногу и, раскрутив как дубину, сбил троих.

Вот впился зубами в открытое горло врага, вырывая кусок плоти. Кровь фонтаном ударила ему в лицо, но он даже не вытерся. Он проглотил.

Это было… грязно. Животно. Тошнотворно.

Христианские воины привыкли к крови. Но к такой дикости — нет.

— Господи Иисусе… — прошептал ветеран-арбалетчик, крестясь дрожащей рукой. — Что это?

— Это ад, — ответил кто-то рядом. — Мы выпустили ад.

Мамлюки дрогнули. Их фанатизм разбился о животный ужас. Сражаться с рыцарем — честь. Сражаться с гулем, пожирающим плоть, — проклятие.

Они побежали. Бросая оружие, они бежали прочь от площади, от дворца, от синеглазого кошмара.

Виктор остался стоять в центре круга из трупов.

Тяжелое дыхание. Плечи вздымаются и опадают. Пар валит от тела, окутывая фигуру туманом.

Он медленно повернулся к своим. К строю защитников дворца.

Шаг в их сторону.

Строй… попятился.

Люди, которые только что стояли насмерть против армии, сделали шаг назад перед одним своим.

— Не подходи, — крикнул де Сабле. Голос барона, обычно стальной, дал петуха. Он выставил меч перед собой.

Виктор остановился. Склонил голову набок. Хруст позвонков.

Он смотрел на них. На гербы с крестами. На львов.

Память подбрасывала картинки: Ричард, дворец, клятва.

«Пёс».

Они называли его псом. Теперь они боялись пса.

Губы Виктора дернулись. То ли в ухмылке, то ли в судороге.

— Трусы, — прошелестело слово.

Он сплюнул кусок чужой плоти на брусчатку.

Развернулся спиной к строю. Презрительно. Открыто.

Ему здесь нечего было делать. Здесь пахло страхом. А ему нужен был запах крови.

Впереди, у горящих конюшен, снова слышались крики врагов.

Виктор двинулся туда.

За спиной, среди солдат Ричарда, повисла тишина. Никто не позвал его. Никто не сказал «спасибо».

Они смотрели ему вслед с ужасом и облегчением.

— Он больше не наш, — тихо сказал де Сабле, опуская меч. — Запомните этот день. Сегодня мы видели, как умирает душа.

Виктор уходил в дым. Одинокий волк, изгнанный из стаи, потому что стал слишком страшным даже для хищников.

Рассвет над Акрой вставал не золотым и не розовым. Он был серым. Солнце, пробиваясь сквозь плотную завесу дыма, висевшую над городом, напоминало гноящийся глаз мертвеца. Свет падал на руины тускло, безжизненно, лишая мир теней и глубины. Все стало плоским, монохромным, нарисованным углем и запекшейся охрой.

Тишина.

Больше не было криков. Не было звона стали. Не было рева огня — пожары, пожрав всё, до чего смогли дотянуться, стихли, оставив после себя лишь тлеющие угли и черные остовы зданий.

Город умер. Осталась только оболочка.

В тупике, образованном двумя рухнувшими стенами и грудой обгоревших балок, возвышался холм. Неестественный. Бугристый. Разноцветный, но цвета эти были грязными: бурый, черный, грязно-желтый.

Это были тела.

Мамлюки. Элита султана. Мародеры. Десятки людей, нашедших свой конец в этом каменном мешке. Они лежали вповалку, переплетенные в гротескном объятии смерти. Сломанные конечности торчали под неестественными углами. Расколотые шлемы валялись в лужах черной, загустевшей жижи.

На вершине этого кургана сидел Человек.

Или то, что от него осталось.

Виктор не шевелился. Он сидел, поджав одну ногу под себя, другая свисала вниз, носком сапога касаясь плеча мертвеца. Спина сгорблена. Голова опущена. Руки покоились на коленях.

Он был частью этого пейзажа. Сливался с ним.

Гамбезон превратился в лохмотья, пропитанные кровью настолько, что ткань стала жесткой, как дерево. Кольчуга на груди разорвана, звенья висели рваной бахромой. Кожа… кожи почти не было видно. Сплошная корка. Смесь сажи, пепла, пыли и крови. Слой за слоем. Лакировка войны.

Волосы, когда-то цвета соломы, теперь слиплись в черные, жесткие сосульки. С них, медленно, с интервалом в вечность, капало. Кап. Кап. Темные капли падали на мертвую руку мамлюка, лежащего ниже.

Виктор не спал. И не бодрствовал.

Он находился в точке ноль. В состоянии абсолютного выгорания.

Зверь, бушевавший внутри всю ночь, сожрал всё. Эмоции. Память. Человечность. И, наконец, энергию. Топливо кончилось. Реактор заглох.

Синее свечение в глазах погасло. Tapetum lucidum скрылся, оставив радужку тусклой, выцветшей, похожей на битый лед. Взгляд был направлен в одну точку. В никуда.

Вокруг начиналась жизнь после смерти.

Первыми появились мухи. Жирные, зеленые, жужжащие. Они садились на открытые раны, на лица мертвецов, на руки Виктора. Он не сгонял их. Кожа потеряла чувствительность. Нервные окончания, перегоревшие от перегрузки, молчали.

Затем — птицы.

Ворон сел на балку, торчащую из руин. Каркнул. Склонил голову набок, разглядывая гору мяса. Еда. Много еды. Пир на весь мир.

Птица спланировала вниз. Села на шлем убитого сотника. Клюнула глаз.

Звук удара клюва о кость. Тук.

Виктор медленно моргнул. Веки двигались с трудом, склеенные засохшей сукровицей.

В его правой руке, огромной, распухшей, с разбитыми в мясо костяшками, был зажат предмет. Лента…

Пальцы Виктора дрогнули. Началось движение. Мелкая моторика, дающаяся с трудом.

Большой палец начал тереть. Медленно. С нажимом. Счищая кровь.

Шорк. Шорк.

Грязь не поддавалась. Она въелась в узор.

Виктор поднес к лицу. Глаза сфокусировались на предмете.

Память попыталась подбросить образ. Запах тимьяна. Теплая кожа. Улыбка.

Ничего.

Пустота.

В голове было выжженное поле. Образ Елены был где-то там, за горизонтом, скрытый дымом. Он знал, что она была. Знал, что она мертва. Но боли от этого знания не было. Был только факт. Сухая статистика.

«Объект уничтожен».

Палец продолжал тереть. Монотонно. Бессмысленно. Единственное действие, связывающее его с реальностью.

Тело начало остывать. Регенерация остановилась. Метаболизм, работавший на пределе, теперь требовал платы. Голод скручивал желудок спазмами, похожими на удары ножа. Жажда сушила глотку так, что язык прилип к небу.

Но встать и искать воду сил не было. Да и желания тоже.

Зачем?

Зачем пить, если внутри пустыня?

Ветер с моря усилился. Он нес запах гари и соли. Раздувал пепел, поднимая серые вихри. Пепел оседал на плечах Виктора, делая его похожим на древний истукан, забытый в песках.

Вдали послышались звуки. Шаги. Лязг железа. Голоса.

Люди.

Мародеры? Солдаты Ричарда? Выжившие горожане?

Без разницы.

Виктор не повернул головы. Он продолжал смотреть на ленту.

Шаги приближались. Осторожные. Неуверенные.

Кто-то шел по следу разрушения. По просеке из трупов, которую проложил Берсерк.

— Господи Иисусе… — шепот. Французский акцент.

— Здесь была армия?

— Нет. Следы одного. Смотри. Сапоги. Глубокие. Тяжелый.

— Это не человек. Слон прошел. Или демон.

Звуки хруста гравия. Ближе.

Виктор чувствовал их присутствие. Спиной. Затылком. Но инстинкт хищника молчал. Угрозы не было. Эти люди пахли страхом. Они боялись его.

Группа солдат — судя по звукам, трое или четверо — вышла к тупику.

Они увидели курган.

Тишина стала звенящей. Дыхание перехватило.

Зрелище горы трупов, на вершине которой восседал кровавый колосс, было за гранью понимания нормального человека. Это была картина из Апокалипсиса.

— Это он? — дрожащий голос.

— Крид…

— Не произноси имя. Это не Крид. Смотри на него. Он не дышит.

Один из солдат, набравшись смелости, звякнул мечом о щит. Проверка. Реакция на звук.

Виктор перестал тереть.

Медленный поворот головы.

Шея хрустнула. Сухо. Громко.

Лицо, повернувшееся к пришельцам, было страшным. Корка крови потрескалась на щеках при движении, обнажая бледную плоть. Губы — черная полоса. Глаза — две бездны.

Солдаты отшатнулись. Синхронно. Как от удара хлыстом.

— Назад… — прошипел один. — Уходим. Не буди лихо.

Они пятились. Боясь повернуться спиной. Боясь спровоцировать атаку.

Они видели перед собой не героя штурма Акры. Не спасителя. Они видели чудовище, которое нужно запереть в клетку или убить, пока оно спит. Но убить страшно.

Виктор смотрел на них равнодушно.

В его поле зрения они были просто пятнами. Серые, нечеткие фигуры. Шумовой фон.

Они исчезли. Убежали, чтобы рассказать другим. Чтобы легенда о «Кровавом Палаче» начала обрастать новыми, жуткими подробностями.

Виктор отвернулся.

Снова лента.

Оставалось еще пятно. Маленькое. Вьевшееся.

Палец снова начал движение. Шорк. Шорк.

Солнце поднималось выше. Жара начинала возвращаться в город, нагревая камни, усиливая запах разложения. Мухи осмелели, начав ползать по шее Виктора.

Он почувствовал щекотку.

Рука дернулась. Резко.

Муха была раздавлена в кулаке. Мокрое пятно на ладони.

Жизнь. Смерть. Все так просто. Так быстро.

Внезапно тело пронзила дрожь. Озноб.

Температура упала. Не воздуха — тела. Ресурс исчерпан окончательно. Кровь густела. Сердце замедляло ритм, готовясь к остановке.

Голова стала тяжелой. Неудержимо клонилась вниз.

Виктор закрыл глаза.

Темнота за веками была спасением. В ней не было пепла. Не было трупов.

В ней, может быть, была Елена?

Он попытался вызвать ее образ. Силой воли.

Темнота дрогнула. Появилось лицо. Смуглое, с улыбкой.

«Ты теплый, Виктор».

Галлюцинация. Бред умирающего мозга.

Рука сжала ленту так, что зубцы впились в ладонь, проколов кожу. Боль — якорь.

— Нет, — хрип.

Своим голосом. Человеческим. Впервые за ночь.

Слово упало в тишину, как камень в колодец.

Он не имел права умирать. Не здесь. Не на куче мусора.

Смерть — это покой. А он покоя не заслужил. Его удел — война. Вечная, бесконечная война.

Организм, повинуясь приказу воли, сделал последний рывок. Из глубин костного мозга, из скрытых резервов, о которых не знает медицина, выплеснулась капля энергии.

Сердце толкнуло кровь. Сильнее.

Глаза открылись.

Уже не мутные. Холодные. Ясные.

Он оглядел свои руки. Руны под грязью чуть посветлели, наливаясь слабым, едва заметным свечением.

Жив.

К сожалению.

Виктор пошевелил ногами. Мышцы отозвались болью, но повиновались.

Нужно встать. Нужно уйти отсюда. Найти воду. Найти тень. Смыть с себя эту корку.

Он уперся руками в колена.

Труп под ним чавкнул, проседая под весом.

Медленно. С натугой, как старый механизм, Виктор начал подниматься.

Выпрямился во весь рост. Огромный. Черный силуэт на фоне серого неба.

Пошатнулся. Устоял.

Взгляд упал вниз, к подножию кургана.

Там, в пыли, что-то блестело.

Золото? Нет. Медь.

Амулет. Дешевый, на кожаном шнурке. «Рука Фатимы», переплетенная с христианским крестиком.

Вещь Жана. «Крысы».

Виктор замер.

Жан был здесь?

Память молчала. Провал.

Если амулет здесь — значит, Жан был здесь. И что с ним стало?

Виктор начал спускаться с кургана. Осторожно, чтобы не упасть. Сапоги скользили по телам.

Он спустился. Наклонился. Поднял амулет.

Шнурок порван. На меди — кровь. Свежая.

Внутри похолодело.

Он убил его? В угаре? Своего единственного… друга?

Виктор огляделся. Трупов вокруг было много. Но все — мамлюки. В шароварах, в халатах.

Где Жан?

Следы волочения. Кто-то отползал от кургана. След уходил за угол, в тень разрушенной арки.

Виктор двинулся по следу. Ноги переставлялись механически.

За углом никого не было. Только лужа крови и отпечаток ладони на стене. Маленькой ладони.

Уполз. Живой?

Виктор прислонился спиной к стене. Сполз вниз. Сил идти дальше не было.

Он сидел на камнях, сжимая в одной руке ленту, в другой — амулет Жана. Два артефакта. Два символа того, что он разрушил. Любовь и дружба.

Обе руки в крови.

Он поднял лицо к небу.

Солнце наконец пробило дым. Яркий луч ударил в глаза, заставляя зажмуриться.

Свет. Безжалостный, равнодушный свет нового дня. Дня, в котором Виктору Криду не было места, но в котором ему придется жить.

Он закрыл глаза и просто дышал. Вдох — гарь. Выдох — боль.

Ждать. Просто ждать, пока тело накопит силы, чтобы сделать следующий шаг. Куда — неважно.

Главное — он был проклят. Проклят жизнью.

Миг и мир вновь погружается во тьму…

ПОТОМ

Солнце в зените перестало быть светилом. Оно превратилось в молот. Раскаленная кувалда била в темя, пробивая череп, выжигая остатки мыслей. Тени исчезли, спрятались под камни, оставив мир беззащитным перед вертикальным потоком ультрафиолета.

Виктор сидел у стены разрушенной арки. Неподвижность трупа. Голова свесилась на грудь, подбородок упирался в разодранный ворот гамбезона. Глаза закрыты, ресницы слиплись от гноя и сукровицы.

Тело остывало. Странный парадокс: снаружи пекло, внутри — лед. Кровь двигалась по венам ленивым, густым киселем. Сердце пропускало удары. Тук… пауза… пауза… тук.

Метаболизм, сожравший за ночь недельный запас калорий, теперь пожирал сам себя. Мышцы ссыхались. Жировая прослойка исчезла. Кожа обтянула скулы, превращая лицо в череп.

Галлюцинации приходили волнами.

То слышался смех Елены. Тихий, звонкий.

То лязг мечей.

То шепот: «Шайтан… Шайтан…»

Виктор не реагировал. Он берег энергию на один последний рывок — вдох.

В правой руке — лента. В левой — медный амулет. Пальцы свело судорогой, разжать кулаки было невозможно, даже если бы захотелось.

Звук.

Шорох осыпающегося гравия.

Не галлюцинация. Реальность. Звук имел вес, текстуру. Камень ударился о камень.

Инстинкт, дремлющий на дне угасающего сознания, дернулся. Угроза.

Веки дрогнули. Глаза открылись. Щелчок затвора.

Мир был белым от света. Размытым. В центре белого пятна — темный силуэт.

Человек.

Стоит в десяти шагах. Маленький. Щуплый.

Виктор попытался сфокусировать зрение. Картинка плыла. Силуэт двоился.

Враг?

Мамлюк. Недобиток. Пришел за головой.

Губы Виктора шевельнулись. Звука не было. Горло пересохло, голосовые связки напоминали наждак.

Силуэт сделал шаг. Осторожный. Крадущийся.

— Виктор? — голос дрожащий, тихий.

Имя. Враг знает имя. Значит, охотник.

Виктор попытался встать. Ноги не слушались. Тело казалось чужим, набитым свинцом. Но ярость — этот вечный двигатель — плеснула в кровь остатки адреналина.

Рывок.

Виктор оторвал спину от стены. Качнулся. Устоял.

Силуэт отшатнулся.

— Господи… Ты живой…

Виктор не слушал слова. Он видел движение. Рука фигуры потянулась к поясу.

К оружию?

Нет. Не позволит. Убить первым.

Виктор сделал шаг. Нога подвернулась, но он удержал равновесие. Второй шаг — быстрее.

Фигура замерла. Подняла руки.

— Это я! Не бей! Воды! Я принес воды!

В руке фигуры блеснул предмет. Фляга.

Виктор увидел блеск. Мозг интерпретировал это однозначно: кинжал. Блеск стали. Угроза.

Рев. Хриплый, каркающий.

Прыжок. Последний. На остатках воли.

Виктор сбил фигуру с ног. Они покатились по горячей пыли. Камни впились в спину.

Виктор оказался сверху. Тяжесть его тела придавила жертву к земле.

Левая рука — та, что сжимала амулет — метнулась к горлу врага. Пальцы, каменные от напряжения, сомкнулись на тонкой шее.

Удар затылком о землю. Жертва захрипела.

Виктор приблизил лицо. Оскал. Глаза — мутные, но в глубине снова начинал тлеть синий уголек.

— Сдохни…

Он давил. Он чувствовал, как под пальцами бьется жилка. Жизнь. Трепещущая, слабая. Раздавить ее было приятно. Это давало ощущение силы.

Враг под ним бился, царапал руки, хватал воздух ртом.

— Вик… тор… — сип. — Это… Жан…

Слова не доходили. Зверь был глух. Зверь чувствовал запах страха, и этот запах пьянил.

Враг перестал сопротивляться. Руки упали. Глаза закатились.

Взгляд Виктора упал на лицо жертвы.

Грязное. В саже. Жидкая бороденка. Сломанный передний зуб.

И глаза. Глаза загнанной крысы, в которых застыла не злоба, а преданность.

В мозгу что-то щелкнуло. Шестеренка встала на место.

Зуб. Борода. Жан.

Рука. Левая рука, сжимающая горло. В кулаке что-то жгло. Медь. Амулет.

Виктор разжал пальцы.

Воздух со свистом ворвался в легкие лежащего. Жан закашлялся, согнулся, хватаясь за горло.

Виктор отшатнулся. Сел на пятки. Смотрел на свои руки. На амулет в ладони. На синие следы на шее друга.

Узнавание накатило волной тошноты.

Он чуть не убил. Своего. Единственного, кто остался.

Жан перекатился на бок, сплевывая вязкую слюну. Его трясло.

— Ты… тяжелый… кабан… — просипел оруженосец, пытаясь улыбнуться разбитыми губами. — Чуть башку не оторвал.

Виктор молчал. Слов не было. Стыд смешивался с безразличием истощения.

Жан сел. Потер шею. Посмотрел на гиганта. Взгляд оруженосца скользнул по рваному гамбезону, по страшным шрамам, по лицу-маске.

— Я искал тебя, — сказал Жан тихо. — Всю ночь. Город — мясорубка. Видел гору трупов там, за углом. Думал — всё. Думал, ты там лежишь.

Он потянулся к поясу. Осторожно, чтобы не спровоцировать новый приступ. Достал флягу. Помятую, медную.

— Пей.

Протянул.

Виктор смотрел на флягу. Вода.

Рука дрогнула. Взял.

Зубы застучали о горлышко. Вода полилась в рот. Теплая, с привкусом железа, но божественная. Живительная влага.

Он пил жадно, захлебываясь. Вода текла по подбородку, смывая грязь, попадала на раны, вызывая жжение.

Осушил до дна. Фляга упала на землю. Звякнула.

— Спасибо, — слово вышло похожим на скрежет.

Жан кивнул. Увидел в руке Виктора свой амулет.

— Нашел? — глаза парня расширились. — Я думал, потерял в драке у склада. А ты… сберег?

Виктор разжал кулак. Медная «Рука Фатимы» блеснула на солнце.

Он протянул амулет Жану.

— Держи. Не теряй.

Жан взял талисман дрожащими пальцами. Прижал к губам.

— Спас, значит. Опять спас.

Оруженосец огляделся по сторонам. Увидел ленту во второй руке Виктора. В крови.

Вопрос застыл в глазах Жана. Где она?

Виктор перехватил взгляд. Медленно покачал головой.

Отрицание. Пустота.

Жан всё понял. Плечи парня опустились. Он шмыгнул носом, размазывая грязь по лицу.

— Бедная… — прошептал он. — Господи, бедная девочка.

— Уходим, — сказал Виктор. Ему не нужны были жалость и слова. Ему нужно было движение.

Он попытался встать.

Оперся рукой о землю. Напряг ноги.

Тело предало.

Земля качнулась. Небо рухнуло вниз, вращаясь.

Темнота ударила в затылок.

Ноги подкосились. Огромная туша рухнула на бок, подняв столб пыли.

— Виктор!

Крик Жана долетал словно сквозь вату. Далекий. Глухой.

Руки оруженосца тормошили плечо.

— Эй! Не смей! Не спи! Вставай! Сюда сейчас придут! Мамлюки, мародеры, черти! Вставай, медведь!

Виктор слышал, но не мог ответить. Связь с телом прервалась. Провода перерезаны.

Глаза смотрели в небо. Синева выцветала, становясь серой, потом черной.

Сердце замедлялось. Тук…

Последнее, что он почувствовал — как маленькие, слабые руки Жана пытаются тащить его за лямки гамбезона. Пытаются сдвинуть гору.

«Бесполезно», — подумал Виктор. — «Оставь. Дай сдохнуть».

Но Жан пыхтел, ругался, плакал и тащил.

— Не брошу… Слышишь? Не брошу… Ты мой должник… Ты мне денег должен… Три солида за… Вставай, жмот…

Голос друга затих.

Темнота накрыла мир. Мягкая. Бархатная. Холодная.

Виктор провалился в небытие.

Темноты не было. Был туман.

Серый, плотный, клубящийся. Он не имел запаха. Не имел температуры. Здесь не было верха и низа. Можно было идти, можно лететь, можно стоять — разницы никакой.

Виктор стоял.

Он посмотрел на себя.

Гамбезона нет. Шрамов нет. Рун нет. Тело чистое, молодое, каким было… когда? До войны? До Йорка? До того, как он стал Бессмертным?

Кожа гладкая. Руки без мозолей.

Где он?

— Скучно, — голос прозвучал отовсюду. Глубокий, раскатистый, похожий на треск льда на зимней реке.

Туман перед ним расступился.

На сером камне, висящем в пустоте, сидел Старик.

Огромный. Больше любого человека. Широкополая шляпа надвинута на лоб, скрывая лицо. Из-под полей виден только один глаз — горящий синим огнем, точно таким же, как у Виктора в моменты ярости. Второй глаз скрыт повязкой.

Серая борода струилась по груди, переплетаясь с мехом плаща. Плащ цвета грозовой тучи.

В руке Старика — копье. Древко покрыто рунами. Теми самыми, что были на коже Виктора.

На плечах Старика сидели два ворона. Один смотрел на Виктора с интересом, другой — с презрением.

— Один… — прошептал Виктор. Память крови подсказала имя. Всеотец. Бог повешенных. Хозяин Вальхаллы.

Старик усмехнулся. Зубы желтые, крепкие.

— Узнал. Значит, не совсем пустой.

Один подался вперед, опираясь на копье. Синий глаз буравил Виктора, просвечивая душу насквозь.

— Ты пришел рано, Волк. Двери моего зала закрыты для тебя.

— Я умер? — спросил Виктор. Голос звучал звонко, по-человечески.

— Ты? — Один расхохотался. Вороны на плечах захлопали крыльями. — Ты не умеешь умирать. Это твое проклятие. И твой дар. Я дал тебе плоть, которую нельзя уничтожить. А ты… ты ноешь, как побитая собака.

Старик сплюнул. Плевок превратился в ледяной кристалл, упавший в туман.

— Я потерял всё, — сказал Виктор. Обида, детская, горькая, поднялась в груди. — Ты забрал её.

— Я? — бровь бога изогнулась. — Я не забираю прях. Ими ведают Норны. Я забираю воинов. А девка… она была помехой.

Виктор сжал кулаки. Даже здесь, перед лицом бога, гнев вспыхнул.

— Не смей. Она была… светом.

— Свет слепит, — отрезал Один. — Воину нужна тьма. Ты размяк, Виктор. Ты начал строить дом. Сажать сад. Ты забыл, кто ты.

Старик встал. Его тень накрыла Виктора, холодная и тяжелая.

— Ты — меч. Меч не пашет землю. Меч рубит. Я выковал тебя для битвы. Для Рагнарека. А ты решил поиграть в семью?

Один ткнул острием копья в грудь Виктора. Боли не было, но холод пронзил сердце.

— Она умерла, чтобы ты проснулся. Боль — это закалка. Теперь ты пуст. Теперь ты идеален.

— Я не хочу быть мечом, — прошептал Виктор. — Я хочу покоя.

— Покой — для мертвых! — рявкнул Один. Голос ударил громом. — А ты — Бессмертный! Твоя невеста — война! Твои дети — трупы врагов! Твой дом — поле битвы!

Старик взмахнул плащом. Туман закружился вихрем.

— Возвращайся! — приказал бог. — Праздник не окончен. Ричард ждет. Саладин ждет. Кровь должна литься.

Вороны сорвались с плеч, с криком бросились на Виктора. Клювы, когти, крылья. Они рвали призрачную плоть, толкая назад, в реальность.

— Нет! — закричал Виктор. — Не хочу! Оставь меня!

— Живи и страдай! — хохот Одина звучал эхом. — Это мой дар!

Удар копьем в лоб.

Вспышка.

* * *

Резкий вдох.

Воздух ворвался в легкие с болью, разрывая склеенные альвеолы. Запах нашатыря, уксуса и гнили.

Глаза открылись.

Потолок. Каменный свод, покрытый копотью. Паутина.

Звуки. Стоны. Кашель. Звон металла.

Виктор лежал на соломенном тюфяке. Жестком, колючем.

Он попытался пошевелиться. Тело отозвалось тупой, ноющей болью. Но оно слушалось. Руки двигались. Ноги чувствовались.

Где он?

Он повернул голову.

Лазарет. Огромный зал — бывшая мечеть или склад. Ряды тюфяков на полу. Раненые. Лекари в грязных фартуках бегают между рядами. Запах крови и мочи.

Рядом, на перевернутом ящике, сидел Жан.

Оруженосец спал сидя, привалившись к стене. Голова свесилась, рот приоткрыт. Под глазами черные круги. На коленях — миска с засохшей кашей.

Виктор смотрел на друга.

Живой.

Значит, не всё потеряно.

Виктор поднял руку. Рассмотрел ладонь. Кожа чистая, розовая, шрамы затянулись, оставив лишь белые полосы. Руны побледнели, стали серыми.

Сила вернулась.

Но внутри… внутри была дыра. Та самая, о которой говорил Одноглазый. Пустота, где раньше жила надежда.

Один был прав. Света больше нет.

Виктор сжал кулак.

Он сел на тюфяке. Солома зашуршала.

Жан дернулся, проснулся мгновенно. Глаза безумные, рука к ножу.

Увидел сидящего Виктора. Замер.

— Очнулся… — выдохнул Жан. Голос севший. — Три дня. Три дня ты лежал как бревно. Лекари хотели тебя в мертвецкую снести. Сказали — пульса нет. Я не дал. Сказал — зарежу любого, кто тронет.

Жан шмыгнул носом, улыбнулся криво.

— Я знал, что ты не сдохнешь. Ты же… этот… заговоренный.

Виктор посмотрел на него. В голубых глазах не было тепла. Только сталь.

— Где мой меч? — спросил он.

Жан моргнул. Ожидал «спасибо» или «как дела».

— Там… в углу. Я отчистил. И броню новую добыл. Трофейную.

Виктор кивнул.

Он спустил ноги на пол. Встал. Голова чуть кружилась, но это пройдет.

Подошел к углу. Там стояла броня — кольчуга, шлем, и его фальшион.

Он взял оружие. Рукоять легла в ладонь. Холодная. Родная.

Невеста — война.

Так тому и быть.

— Собирайся, Жан, — сказал Виктор, не оборачиваясь. — Мы уходим.

— Куда? Домой? В Англию?

Виктор повернулся. Усмешка тронула губы. Страшная усмешка.

— Нет. На юг. В Арсуф. Ричард идет туда. И мы идем с ним. Там будет много работы.

Жан поежился. Он увидел в глазах друга тень того, что видел на кургане трупов. Демона.

— Как скажешь, Виктор. Как скажешь.

Виктор надел перевязь. Щелчок пряжки.

Зверь проснулся. Зверь был голоден. И теперь его ничто не сдерживало.

Интерлюдия Лев и Пепел

Рассвет над Акрой вставал не золотом, а синяками. Солнце, едва показавшееся из-за восточных холмов, тонуло в густой, жирной дымке. Не туман. Дым. Тяжелый, стелющийся по земле слоями, он накрывал город саваном, пряча под собой стыд минувшей ночи.

Ричард проснулся до трубы.

Глаза открылись резко, без сонливой мути. Инстинкт зверя, спящего в логове, сработал безотказно.

Запах.

В шатре, обычно пахнущем воском, старым вином и оружейным маслом, стоял новый аромат. Едкий. Горький. Привкус гари на языке.

Так пахнет не костер для приготовления пищи. Так пахнет беда. Горелое дерево, паленая шерсть, жареное мясо… и та особая, сладковатая нота, которую ни с чем не спутать. Смерть.

Король сел на походном ложе. Откинул меховое одеяло.

Ноги коснулись холодного ковра.

Тишина снаружи была неправильной. Лагерь не гудел привычным утренним шумом — перекличкой караулов, ржанием коней, звоном котлов. Лагерь шептался. Тревожный, приглушенный гул, похожий на жужжание мух над падалью.

Входной полог откинулся.

В шатер вошел дежурный офицер. Роберт де Тернхем. Лицо серое, глаза бегают. Кольчуга надета косо, словно в спешке.

— Сир…

— Говори.

Ричард встал. Обнаженный по пояс, огромный, рыжий, покрытый шрамами, он напоминал медведя, которого разбудили раньше срока. Мышцы бугрились под бледной кожей.

— Прорыв, сир. Ночью. Северный сектор. Трущобы.

— Прорыв? — слово упало тяжело, как камень на ногу. — Стены целы? Ворота?

— Стены целы. Ворота… открыты не были. Но они вошли. Мамлюки. Отряд диверсантов. Вырезали квартал. Сожгли все дотла.

— Сколько?

— Мертвых? Сотни, сир. Мирных. Беженцев. Гарнизон не пострадал… почти.

— Я спрашиваю, сколько врагов вошло?

— Неизвестно. Но их больше нет.

— Ушли?

Роберт сглотнул, отвел взгляд.

— Нет, сир. Они… кончились. Там… мясорубка. Вам лучше увидеть самому.

Ричард шагнул к оружейной стойке. Схватил гамбезон. Натянул через голову резким рывком.

— Где Гийом? Начальник стражи?

— Там. На месте. Плачет, сир.

Улицы Акры были пустынны.

Люди жались по домам, запирали ставни. Город чувствовал гнев короля, который ехал по брусчатке, и этот гнев был страшнее ночного пожара.

Ричард не взял свиту. Только десяток гвардейцев и де Тернхема.

Конь стучал подковами, высекая искры.

Чем ближе к северу, тем гуще становился дым. Воздух серел, наполняясь пеплом. Снег ада падал на плечи, на гривы лошадей, на шлемы.

Запах становился невыносимым. Смрад горящей плоти.

Вот и граница.

Там, где вчера стояли кривые лачуги нищих, теперь чернело пожарище. Остовы стен торчали гнилыми зубами. Угли еще тлели, шипя под утренней росой.

Но страшнее всего была тишина.

Здесь никто не стонал. Некого было спасать. Огонь и сталь собрали полную жатву.

Ричард осадил коня у границы пепелища.

Спешился.

Сапоги утонули в слое серой золы.

Вокруг суетились солдаты — растаскивали завалы, выносили тела. Черные, скрюченные манекены, бывшие когда-то людьми. Женщины. Дети. Старики.

Ричард шел сквозь этот ад, не глядя на трупы. Его интересовали не жертвы. Его интересовала причина.

Как?

Акра — крепость. Мышь не проскочит. А тут — целый отряд головорезов. Прошел сквозь стены, устроил резню и был уничтожен… кем?

У остатков крепостной стены, там, где зиял темный провал прохода в трущобы, стояла группа людей.

Стражники. Понурые, без оружия, с сорванными плащами.

В центре, сидя на обломке балки, обхватив голову руками, раскачивался сэр Гийом. Начальник городской стражи.

Рыцарь выглядел так, словно постарел за ночь на двадцать лет. Лицо в саже, глаза красные, опухшие.

Ричард подошел. Тень короля накрыла сидящего.

Гийом поднял голову. Увидел ледяные, серые глаза монарха.

Попытался встать. Ноги подкосились. Рухнул на колени прямо в грязь.

— Сир… Казните. Не ждите суда. Просто казните.

Ричард молчал.

Он смотрел на стену. На посты. Пустые.

Смотрел на ворота малого прохода. Замок не сбит. Петли не сорваны.

— Открыто изнутри? — вопрос прозвучал тихо, но Гийом вздрогнул, как от удара кнутом.

— Нет… То есть… Постов не было, сир.

— Не было?

Ричард наклонился. Схватил начальника стражи за грудки, вздернул вверх, как куклу. Приблизил лицо к лицу.

— У тебя гарнизон три тысячи мечей. И ты говоришь мне, что на самом уязвимом участке, в крысиной норе, не было постов?

— Приказ… Я снял их.

— Ты. Снял. Посты.

Король отшвырнул рыцаря. Гийом отлетел, ударившись спиной о закопченную стену. Споўз вниз.

— Зачем? Продал город сарацинам? Сколько тебе дали, Гийом? Золото? Камни?

— Нет! — взвыл рыцарь. — Клянусь Крестом! Не золото! Видение!

— Что?

— Епископ… Он пришел вечером. Сказал, что видел знамение. Тени, ползущие к Собору. Сказал, что враг хочет украсть Святыню. Потребовал усилить охрану Храма. Снять людей с «ненужных» участков. Я… я испугался, сир. Гнева Божьего испугался. Перебросил всех к Собору. Север остался голым.

Ричард замер.

Сложил руки на груди.

Головоломка, казавшаяся хаосом, вдруг щелкнула и сложилась в идеальную, ледяную картину.

Епископ.

Видение.

Усиление охраны в центре, где ничего не случилось.

Снятие охраны здесь, где случилась бойня.

И этот квартал…

Ричард огляделся. Вспомнил доклады своих шпионов.

«Тот солдат, Виктор… ходит к бабе. На север. К старым стенам».

Это не случайность. Не ошибка. Не трусость.

Это хирургия.

Ричард подошел к Гийому.

— Он дал тебе письменный приказ?

— Да… — Гийом дрожащими руками полез за пазуху. Достал мятый, перемазанный сажей пергамент.

Ричард вырвал свиток. Развернул.

Почерк Епископа. Четкий, острый, как лезвие. Печать.

«Снять посты… во имя спасения Святынь…»

Документ, прикрывающий задницу. Если бы Ричард спросил Епископа, тот бы ответил: «Я спасал мощи. Ошибка стражника в выборе приоритетов — не моя вина».

Гениально.

И чудовищно.

Ричард скомкал пергамент в кулаке.

— Встать.

Гийом поднялся, шатаясь.

— Вы казните меня, сир?

— Нет.

Ричард смотрел поверх головы рыцаря, вглубь сгоревшего квартала, туда, где дым был гуще всего.

— Смерть — это слишком легко, Гийом. Ты будешь жить. Ты останешься начальником стражи.

— Сир?

— Ты будешь каждый день ходить по этим улицам. Смотреть в глаза сиротам. И помнить, что ты — дурак, которым вытерли задницу святые отцы. Ты будешь служить мне. И когда я скажу «режь», ты будешь резать, даже если сам Папа Римский прикажет тебе молиться. Понял?

— Да, сир… Да…

— А теперь пошел вон. Оцепить периметр. Никого не впускать. Особенно клириков. Если увижу хоть одну рясу ближе ста шагов — повешу на собственных кишках.

Гийом кивнул и бросился прочь, собирать остатки людей и чести.

Ричард остался стоять у стены.

Он разжал кулак. Скомканный приказ упал в пепел.

Король пнул его сапогом.

Значит, война.

Не с Саладином. С Саладином все просто — сталь на сталь.

Война с «своими». С белыми пауками, которые плетут сети в тылу.

Они ударили по его «оружию». По Виктору.

Решили сломать? Проверить на прочность?

Что ж, проверим.

— Де Тернхем! — рявкнул Ричард.

— Здесь, сир!

— Гвардию ко мне. Боевое построение. Идем внутрь.

— Внутрь… пожарища, сир?

— Внутрь бойни. Я хочу видеть, что осталось от моего солдата. И что осталось от тех, кто пришел его убить.

Отряд двинулся вглубь квартала.

Под сапогами хрустело. Угли, черепки, кости.

Ричард шел первым. Рука лежала на рукояти меча. Ноздри раздувались, втягивая воздух.

Среди запаха гари пробивался другой запах.

Свежей, густой крови. Ее было много. Слишком много для пожара.

Стены домов, уцелевшие в огне, были забрызганы красным. Не мазками — ведрами.

Здесь не просто убивали. Здесь рвали.

На земле валялся щит. Мамлюкский. Круглый, окованный медью.

Он был пробит насквозь. Не копьем. Чем-то тупым и тяжелым. Словно в него ударил таран.

Рядом — тело.

Или часть тела.

Рука, оторванная по плечо. В пальцах зажата кривая сабля.

Ричард перешагнул через конечность.

Он видел многое. Видел поля сражений во Франции. Видел горы трупов после штурма Мессины.

Но это…

Это было другое.

Здесь работал не отряд. Зверь. Одиночка.

Следы вели в тупик. В узкий переулок между двумя каменными складами, которые огонь не смог сожрать, лишь облизал копотью.

Оттуда не доносилось ни звука.

Но воздух там дрожал от напряжения.

Переулок напоминал глотку зверя, подавившегося слишком большим куском. Стены из желтого песчаника, закопченные до черноты, сжимали пространство, создавая каменный мешок. Солнечный свет сюда не попадал — его заслонял дым и высокие карнизы. Здесь царили сумерки. Красные, влажные сумерки.

Ричард шагнул внутрь.

Подошва сапога не нашла твердой земли. Нога поехала в сторону, скользнув по чему-то мягкому и податливому.

Хлюпающий звук.

Король восстановил равновесие, ухватившись рукой за шершавую стену. Ладонь ощутила липкую влагу.

Он поднес руку к лицу.

Кровь. Густая, темная, уже начавшая сворачиваться желе. Стена была забрызгана ею на уровне человеческого роста. Словно здесь лопались перезрелые плоды, а не живые люди.

За спиной послышался лязг и сдавленные звуки.

Сэр Роберт де Тернхем, опытный воин, прошедший осаду Акры, стоял, согнувшись пополам, и исторгал завтрак в пыль. Другие гвардейцы, бледные как полотно, крестились, боясь переступить невидимую черту.

— Ждать, — бросил Ричард, не оборачиваясь.

Голос звучал глухо, будто вата забила уши.

Он двинулся вперед один.

Это был не бой. Это была архитектура смерти.

Тела лежали не хаотично. Они лежали слоями, образуя своеобразную рампу, ведущую вглубь тупика.

Мамлюки.

Лучшие из лучших. Гвардия султана. Люди, тренировавшиеся убивать с пяти лет.

Здесь их искусство оказалось бесполезным.

Ричард нагнулся над ближайшим трупом.

Воин в дорогой кольчуге двойного плетения. Шлем сбит, лицо превращено в маску ужаса.

Грудная клетка вдавлена внутрь. Не пробита копьем, не разрублена мечом. Просто проломлена. Ребра торчали наружу сквозь разорванные звенья кольчуги, как белые ветки.

Удар страшной силы. Тупой удар. Будто лошадь лягнула в грудь. Или таран.

Или кулак весом в пуд.

Ричард хмыкнул.

Профессиональный интерес вытеснил отвращение. Война — это ремесло. А здесь лежали результаты работы мастера. Пусть и безумного.

Шаг.

Под сапогом треснуло древко копья.

Еще шаг.

Приходилось балансировать. Земля исчезла, скрытая ковром из плоти и металла.

Второй труп.

Голова вывернута на сто восемьдесят градусов. Позвонки раскрошены в пыль. Шейные мышцы порваны.

Кто-то схватил этого человека за голову и повернул ее, как пробку в кувшине.

Без оружия. Голыми руками.

— Господи… — выдохнул кто-то из гвардейцев за спиной.

— Бога здесь не было, — пробормотал Ричард. — Здесь был только он.

Король продвигался вглубь.

Завал становился выше.

В центре переулка, зажатые между стенами, тела лежали в три слоя.

Тут была свалка. Смерть оптом.

Рука, оторванная вместе с ключицей, валялась отдельно, все еще сжимая кривой кинжал.

Щит, расколотый пополам, словно щепка.

Голова, раздавленная, как гнилая тыква, о каменную кладку стены. На камне остались следы мозга и волос.

Ричард восстанавливал картину боя.

Их загнали сюда. Или они сами загнали свою жертву в тупик, думая, что поймали крысу.

А крыса оказалась левиафаном.

Он не фехтовал. Он просто шел сквозь них.

Рвал. Ломал. Топтал. Использовал их же тела как оружие.

Фальшион… где фальшион?

Ричард увидел клинок.

Он торчал из живота одного из мамлюков. Изогнутый, черный от крови, зазубренный до неузнаваемости. Сталь не выдержала такой работы. Меч превратился в пилу.

Впереди, на вершине кургана из мертвецов, сидела фигура.

Темная. Неподвижная.

Вокруг нее воздух дрожал, как над раскаленным песком пустыни.

Виктор.

Ричард остановился в пяти шагах.

Снизу вверх смотреть было неудобно. Но величие момента требовало тишины.

Солдат сидел, скрестив ноги по-турецки, устроившись на широкой спине мертвого нубийца.

Гамбезон, когда-то серый, стал черным. Ткань пропитана кровью настолько, что затвердела, превратившись в корку.

Шлема не было.

Лицо — маска из сажи и красных разводов. Глаза открыты.

Они смотрели в никуда.

Стеклянные. Пустые. В них не было ни безумия, ни ярости. Только бесконечная, ледяная пустыня. Зрачки расширены, радужка тусклая, серая. Синий огонь погас, оставив после себя выгоревшие угли.

Он покачивался. Едва заметно. Вперед-назад.

Ритм безумия.

Ричард поднялся выше.

Сапоги скользили по кишкам.

Он встал на одном уровне с солдатом.

Вблизи стало видно то, о чем шептались в лагере. То, что так пугало Епископа.

Раны.

Виктор был истерзан.

Кольчуга на боку разорвана — след от удара копьем. Ткань на плече рассечена саблей. На шее — глубокий порез.

Но крови не было.

Раны… дымились.

Тонкие струйки пара поднимались от краев плоти.

Ричард пригляделся.

Края пореза на шее шевелились. Медленно, как живые черви, они ползли друг к другу. Розовая, новая ткань затягивала провал на глазах. Келоидный рубец формировался за секунды, там, где у обычного человека ушли бы месяцы.

Жар.

От Виктора веяло жаром, как от открытой печи. Организм сжигал сам себя, переплавляя ресурсы в регенерацию.

Кожа на скулах натянулась, лицо осунулось, став похожим на череп. Нос заострился.

Он постарел на десять лет за одну ночь. Но он был жив.

Смертельно, пугающе жив.

Руны.

На предплечьях, там, где рукава были сорваны, виднелись знаки.

Шрамы? Татуировки?

Они пульсировали. Слабо, затухая, как угли в костре, который заливают водой. Синеватый свет теплился глубоко под кожей, в венах.

Ту-дум. Ту-дум.

Свет вспыхивал в такт сердцу.

Дьявольщина?

Магия?

Ричард был королем-воином. Он верил в сталь и тактику. Но отрицать то, что видели глаза, было глупо.

Перед ним сидело существо, которое нельзя убить железом.

Существо, которое в одиночку, голыми руками, перебило элитный отряд убийц.

Существо, которое теперь было абсолютно пустым, потому что у него вырвали душу.

Ричард протянул руку.

Медленно. Осторожно.

Пальцы в латной перчатке коснулись плеча Виктора.

Горячо.

Даже сквозь кожу перчатки чувствовался неестественный жар.

Виктор не шелохнулся. Не моргнул.

Он был где-то далеко. В том мире, где дом еще цел, а женщина жива.

— Ты сделал это, — тихо произнес Ричард.

Это был не вопрос. Утверждение.

Король обвел взглядом гору трупов.

— Пятьдесят семь, — подсчитал он навскидку. — Пятьдесят семь против одного. Хороший счет.

Виктор молчал.

Ричард посмотрел на опустошённого воина.

Жалость?

Нет. Короли не могут позволить себе жалость. Жалость — это слабость.

Ричард почувствовал другое.

Гнев.

Холодный, расчетливый гнев собственника.

Кто-то посмел сломать его лучшую игрушку. Кто-то посмел залезть в его арсенал и испортить клинок.

Епископ.

Это его работа. Его почерк. «Сад должен быть прополот».

Он хотел доказать, что Виктор — зверь?

Он доказал.

Но он забыл, что звери бывают полезны, если держать цепь в правильных руках.

Ричард сжал плечо Виктора сильнее.

— Они забрали ее, — прошептал король, наклоняясь к уху гиганта. — Они сожгли твой дом. Они думали, что ты сломаешься и сдохнешь.

Ресницы Виктора дрогнули.

Первая реакция.

— Но ты не сдох, — Ричард усмехнулся. Жестко. Зло. — Ты устроил им ад. Ты показал им, кто ты есть.

Король убрал руку.

Выпрямился во весь рост, возвышаясь над сценой побоища как монумент.

— Ты чудовище, Виктор Крид. Ересь во плоти. Кошмар любого христианина.

Он сделал паузу.

— И ты — мой.

Ричард повернулся к выходу из переулка.

Там, у границы света и тени, появилась новая фигура.

Белая.

Чистая.

Сияющая на фоне гари и крови.

Епископ.

Он пришел посмотреть на результаты своего эксперимента.

Ричард положил руку на эфес меча.

Глаза короля сузились.

— А вот и Садовник, — прорычал Лев. — Пришел проверить урожай.

Сцена замерла.

На вершине кургана из тел — безумный полубог с мертвой возлюбленной в душе которую у него вырвали.

Рядом — король в крови.

Внизу — священник в белом.

Треугольник силы замкнулся.

Сейчас начнется торг. Не за жизнь. За душу. И ценой в этом торге будет кровь целого города.

Переулок, ставший могилой для полусотни мамлюков, затих. Даже мухи, тучами слетевшиеся на пиршество, казалось, притихли, чувствуя напряжение, сгустившееся в воздухе. Кровь, залившая брусчатку, уже начала подсыхать, покрываясь темной, липкой коркой, но запах оставался свежим — тяжелым, медным, бьющим в ноздри не хуже кулака.

На входе в этот каменный мешок стоял Епископ.

Белая сутана сияла в полумраке трущоб, словно кусок льда, брошенный в костер. Ни пятнышка сажи. Ни капли грязи. Вокруг царила разруха, дымились остовы домов, валялись трупы, но прелат словно принес с собой купол стерильности. Его окружала свита — монахи в серых рясах, с посохами и кадилами. Дым ладана поплыл по переулку, смешиваясь со смрадом гари и потрохов, создавая тошнотворный коктейль.

Ричард спускался с горы тел.

Медленно. Тяжело.

Король Англии выглядел демоном войны. Гамбезон пропитан чужой кровью, рыжая борода всклокочена, лицо перемазано сажей. Сапоги скользили по мертвецам, хрустели костями, чавкали в лужах.

Он шел навстречу чистоте, неся на себе всю грязь этого утра.

Гвардейцы короля, стоявшие у стен, расступились, освобождая пространство для дуэли. Сталь против Веры. Лев против Паука.

Епископ не отступил.

Взгляд водянистых глаз скользнул поверх плеча монарха. Туда, на вершину кургана.

На фигуру, сидящую в позе лотоса.

На Виктора.

На дымящиеся раны, затягивающиеся прямо на глазах. На угасающее сияние рун.

Лицо прелата не выразило ужаса. Наоборот. На тонких губах появилась едва заметная, удовлетворенная улыбка анатома, вскрывшего нарыв и обнаружившего именно ту гниль, которую ожидал.

— Ecce homo, — голос Епископа прозвучал тихо, но отчетливо. — Се, человек… Или то, что притворялось им.

Ричард остановился в двух шагах.

Скрестил руки на груди.

От короля веяло жаром и опасностью.

— Ты опоздал к началу, святой отец. Месса уже отслужена. Причастие роздано. Железом и кровью.

Епископ перевел взгляд на короля.

— Это не месса, Ричард. Это бойня. И совершил ее не солдат. Совершил ее зверь.

Рука в белой перчатке поднялась, указывая на Виктора.

— Посмотри на него. Ты видишь? Плоть срастается, как воск. Знаки на коже — печать Дьявола. Он сидит на горе трупов и не чувствует боли. Это не Божье чудо. Это Obersessio. Одержимость.

Епископ сделал шаг вперед, наступая носком дорогой туфли в лужу крови, даже не поморщившись.

— Ты защищал его. Называл героем. А теперь смотри. Вот истинная суть. Господь попустил этот набег, чтобы сорвать маску.

Ричард усмехнулся. Звук был похож на треск ломающейся кости.

— Господь попустил? — король наклонил голову, глядя исподлобья. — Или кто-то помог Господу открыть калитку?

Тишина стала звенящей.

Гвардейцы замерли. Монахи перестали махать кадилами.

Обвинение повисло в воздухе, тяжелое, как топор палача.

Епископ не моргнул.

Лицо осталось спокойным, непроницаемым. Маска праведника приросла к коже намертво.

— Пути Господни неисповедимы, сын мой. Враг хитер. Он нашел брешь в нашей обороне. Может быть, потому, что мы слишком полагались на стены и мало — на молитву?

Скользкий ответ. Уклончивый. Но в глазах прелата читался вызов: «Докажи. У тебя нет свидетелей. А у меня есть власть отлучить тебя от церкви».

Ричард сделал шаг вплотную.

Он был выше Епископа на голову. Шире в плечах вдвое. Он мог раздавить этого сухого старика одной рукой.

— Брешь, — прорычал король. — В самом защищенном городе Востока. Именно там, где жил мой солдат. Именно тогда, когда ты требовал снять посты. Странное совпадение, не находишь?

— Я вижу Провидение, — мягко парировал Епископ. — Огонь очистил этот квартал от скверны. И он же явил нам истинное лицо твоего любимца. Посмотри на него, Ричард.

Прелат повысил голос, обращаясь не только к королю, но и к солдатам, жавшимся у стен.

— Он не человек! Он — голем! Некромантское отродье! Он убил этих людей не воинским искусством, а дьявольской силой! Церковь не может терпеть подобное в рядах крестоносцев. Это оскверняет наш поход!

Епископ выпрямился, принимая позу судьи.

— Я требую выдать его. Инквизиции.

— Выдать? — Ричард положил ладонь на эфес меча. — Чтобы ты сжег его?

— Огонь — единственное, что может очистить такую скверну. Его душа, если она там есть, уже в аду. Тело должно последовать за ней. Мы сожжем его на площади, перед войском. Чтобы каждый видел: мы не заключаем союзов с Тьмой.

Ричард обернулся.

Посмотрел на Виктора.

Тот все еще сидел неподвижно. Статуя скорби. Он не слышал спора. Не видел людей. Он был в том мире, где горел его дом, где кричала Елена.

Король видел не демона.

Он видел идеальное оружие.

Оружие, которое сломали, закалили в огне и теперь оно остывало, готовое к новой ковке.

Епископ хотел уничтожить Виктора, потому что боялся. Боялся того, что не мог контролировать.

А Ричард не боялся. Ричард хотел использовать.

— Ты прав, святой отец, — неожиданно спокойно сказал король.

Епископ моргнул. Победная искра вспыхнула в глазах. Он думал, что сломил монарха.

— Он — чудовище. Пятьдесят семь трупов. Голыми руками. Это работа не для человека.

Ричард повернулся обратно к прелату.

Улыбка короля была страшной. Волчьей.

— Но это мое чудовище.

Епископ застыл.

— Ты смеешь… Ты идешь против воли Церкви? Ты хочешь укрыть еретика?

— Я хочу выиграть войну! — рявкнул Ричард, и этот крик заставил монахов попятиться. — Мы здесь не для того, чтобы жечь свечки и петь псалмы! Мы здесь, чтобы вернуть Гроб Господень! А Саладина молитвами не возьмешь! Его возьмет сталь! И если мне придется заключить союз с самим Сатаной, чтобы выбить сарацин из Иерусалима, я подпишу этот контракт кровью!

Король ткнул пальцем в грудь Епископа. Жестко. Больно. В самый центр золотого креста.

— Ты открыл ворота, старик. Я знаю это. Гийом знает. Бог знает. Ты впустил волков, чтобы убить мою собаку.

Ричард наклонился к самому уху прелата.

— Но собака выжила. И загрызла волков. Твой эксперимент провалился. Ты хотел показать мне, что он опасен? Ты показал, что он — смертоносен. Спасибо за демонстрацию. Теперь я знаю его цену.

Епископ отшатнулся. Лицо его пошло красными пятнами. Маска спокойствия треснула.

— Ты безумец, Плантагенет. Ты играешь с огнем, который сожрет тебя. Если ты оставишь его… Папа узнает. Европа узнает, что король Англии держит при себе демона-людоеда! Я прокляну тебя!

— Проклинай, — Ричард отвернулся. — Встань в очередь. Меня проклинает половина мира. Одним попом больше, одним меньше.

Король махнул рукой своим гвардейцам.

— Взять его.

Солдаты заколебались. Смотрели на Виктора со страхом. Подходить к существу, сидящему на горе трупов, не хотелось никому.

— Живо! — гаркнул Ричард. — Или я сам положу вас рядом с мамлюками!

Де Тернхем, перекрестившись, шагнул первым. За ним еще трое.

Они карабкались по телам. Скользили.

Подошли к Виктору.

— Вставай, солдат… — неуверенно произнес Роберт.

Виктор не реагировал.

Рыцари взяли его под руки. Попытались поднять.

Тело было тяжелым, как камень. Мышцы твердые, горячие.

— Поднимайте! Грузите на щит! — командовал снизу Ричард.

Они рванули его вверх.

Виктор поддался. Встал, шатаясь. Кукла с перерезанными нитями.

И тут случилось то, чего Ричард боялся.

Руки Виктора разжались, словно из него выпустили весь воздух.

Голова Виктора дернулась.

Он издал звук.

Не крик. Стон. Глухой, утробный, идущий из самой бездны.

— Еле… на…

Он рванул вперёд.

Сила в этом движении была такова, что двое рыцарей, державших его, отлетели в стороны, как кегли.

Руки шарили по окровавленным телам врагов, ища ее.

— Держать его! — заорал Ричард. — Вяжите!

Гвардейцы навалились скопом. Пятеро, шестеро. Они висли на его руках, на плечах.

Виктор рычал. Глаза закатились, белки сверкали в полумраке. Руны вспыхнули снова, ярко, болезненно-синим светом.

Он мог бы раскидать их. Убить их всех. Прямо сейчас.

Но сил не было.

Не физических. Душевных.

Вспышка ярости погасла так же быстро, как и возникла.

Он обмяк.

Позволил скрутить себе руки веревками. Позволил повалить себя на плащ.

Ричард смотрел на это, стиснув зубы.

Он видел, как Епископ наблюдает за сценой. В глазах священника читалось торжество: «Видишь? Зверь. Неуправляемый».

— Унести, — тихо сказал король.

Солдаты поволокли Виктора прочь.

Он не сопротивлялся. Его ноги волочились по камням. Голова свесилась на грудь.

Король повернулся к Епископу.

— Уходи, — бросил он. — И молись, чтобы я не нашел доказательств твоего приказа, написанного чернилами. Потому что тогда твой сан тебя не спасет.

Епископ разгладил складку на сутане.

И не выглядел побежденным.

Он проиграл тело Виктора, но он выиграл душу. То, что унесли солдаты — уже не человек. Это сломленный инструмент.

— Ты берешь в дом уголь из ада, Ричард, — произнес прелат напоследок. — Не удивляйся, когда сгорит весь дом.

Епископ развернулся. Свита сомкнула ряды вокруг него. Белое пятно начало удаляться, растворяясь в сером дыму пожарища.

Ричард остался один в переулке.

Среди пятидесяти семи трупов.

Запах крови стал невыносимым.

Король сплюнул вязкую слюну в пыль.

— Уголь… — пробормотал он. — Уголь нужен, чтобы ковать сталь.

Он пошел к выходу.

Впереди ждали послы Саладина. Ждали переговоры о выкупе.

Ричард чувствовал, как внутри закипает холодная, черная ярость. Ему нужно было выплеснуть то, что он сейчас увидел. Ему нужна была кровь. Не одного человека. Тысяч.

Взгляд Львиного Сердца стал пустым и страшным.

Сегодня Акра содрогнется.

Глава 13Резня пленников

Сознание возвращалось кусками, как битая мозаика, которую слепой пытается собрать на ощупь. Сначала — звук. Назойливое, жирное жужжание. Муха. Крупная, зеленая, откормленная на мертвечине, билась о провисший свод шатра. Бз-з-з. Шлепок. Пауза. Бз-з-з.

Затем — запах. Не воздух, а густой бульон из испарений. Моча, прокисшее вино, старая кровь, гарь и сладковатый, тошнотворный дух гниющих на жаре кишок. Запах Акры после победы. Триумф пах дерьмом.

Тело казалось чужим. Тяжелым, налитым свинцом и ртутью. Кожа стянута. Любое микродвижение отзывалось сухим треском. Словно завернули в сырую бычью шкуру, и она высохла, превратившись в панцирь.

Глаза открылись.

Взгляд уперся в пятно плесени на ткани. Серое на сером. Пыль плясала в луче света, пробивающемся сквозь дыру в пологе.

Резкий вдох. Ребра расширились, разрывая корку на груди. С тела посыпались бурые чешуйки — засохшая кровь. Чужая? Своя? Смесь. Весь торс, руки, шея — все покрыто черным налетом, как сажей. Змея меняет кожу. Зверь сбрасывает личину.

Попытка сесть. Позвоночник отозвался серией щелчков, похожих на ломающиеся ветки. Голова повернулась. Медленно. С характерным, костяным хрустом.

В углу, на тюке грязной соломы, свернулся клубком Жан. Крыса. Тощий, похожий на подростка-старика. Спал чутко, даже во сне дергая носом. Рука стискивала рукоять ножа, спрятанного в рукаве. Рядом валялась пустая фляга и обглоданный мосол.

В горле — Сахара. Язык — кусок наждака. Жажда не человеческая, а биологическая. Клетки требовали воды. Регенерация выпила все соки.

Рука — широкая лапа, покрытая коркой грязи — потянулась к глиняному кувшину у изголовья. Движение резкое, хищное.

Звук керамики, царапающей землю.

Жан подскочил, будто его ткнули шилом. Глаза по пятаку, рот открыт в беззвучном крике. Увидел сидящую фигуру. Сглотнул. Нож выпал из рукава, звякнул о камень.

— Матерь Божья… — шепот, сиплый со сна. — Оклемался. А Томас уже отходную читал. Говорил, всё, выгорел нутром, одна зола осталась.

Кувшин у губ. Вода теплая, затхлая, но льется в глотку живительным потоком. Кадык ходит ходуном. Литр за три глотка. Пустой сосуд летит в сторону, глухо ударяясь о седло.

— Жрать.

Слово упало булыжником. Голос скрипучий, будто связки порваны и срослись неправильно.

Крыса засуетился, путаясь в полах длинной рубахи.

— Сейчас, сейчас… Тут каша осталась, с вечера. И солонина. Только холодное всё, огня нет, дрова сырые, да и…

— Дай.

Котелок сунут в руки. Пальцы зачерпнули серую, клейкую массу. Остывшая овсянка, смешанная с бараньим жиром. Мерзость для знати, топливо для солдата. Челюсти заработали. Чавканье, глотание. Вкуса нет. Есть только текстура и тяжесть, падающая в желудок.

Жан присел на корточки в паре метров, наблюдая. В глазах оруженосца — страх, смешанный с собачьей преданностью. И вопросом: кто вернулся? Человек или то, что вырезало половину квартала у ворот Святого Антония?

— Тихо как-то, — пробормотал Жан, заполняя паузу. Он не любил тишину рядом с Бессмертным. — В лагере, то есть. Не орут, не празднуют. Ждут. Как перед грозой, когда птицы замолкают.

Виктор (имя казалось далеким, чужим ярлыком) выскреб котелок. Желудок принял груз. Тепло пошло по жилам. Кровь разогналась.

Взгляд упал на свои руки. Черные от крови. Под ногтями — мясо.

Нужно смыть. Не грязь. Память.

— Воды. В лохань.

Жан метнулся наружу, загремел ведрами. Вернулся быстро, пыхтя, таща бадью. Вода плескалась, мутная, речная.

Виктор встал. Во весь рост. Голова почти коснулась конька шатра. Сбросил грязные портки — единственное, что оставалось из одежды. На бедре, ближе к паху — свежий шрам, розовый рубец на старой коже. Уже зажил.

Шаг в лохань. Вода выплеснулась. Холод обжег лодыжки.

Он начал тереть кожу. Жестко. Сдирая корку ногтями, грубой ветошью. Вода мгновенно окрасилась в бурый, потом в черный. Смывались слои Акры. Пепел пожаров. Пыль стен. Кровь мамлюков. Кровь Елены.

Стоп.

Рука замерла над грудью.

Пальцы коснулись ленты. Шершавой. Теплой.

В голове вспыхнуло: запах чабреца, смуглая рука поправляет платок, улыбка, от которой морщинки в уголках глаз.

Картинка яркая, резкая, как удар ножом. Но боли не было. Там, где должна быть боль, теперь зияла дыра. Сквозная. Ветер гулял. Эмоции выгорели, оставив только сухой каркас логики. Она мертва. Он жив. Враги живы. Уравнение не сходится.

Лента сжата в кулаке. До белых костяшек. До хруста дерева. Потом рука разжалась. Артефакт спрятан обратно, под мокрую кожу, ближе к телу. Не святыня. Напоминание. Топливо.

— Одежда, — приказ спиной к Жану.

— Гамбезон твой… того. В лоскуты. Крысы и то побрезговали бы, — голос Жана дрожал, пока он рылся в сундуке. — Я вот… припас. Кольчуга добрая, двойная, с миланского купца, говорят. Или с эмира. Кто их разберет теперь, мертвых. Поддоспешник чистый.

На плечи легла льняная рубаха. Сухая, грубая. Сверху — кольчуга. Тяжелая, килограммов двенадцать. Сетка с шелестом облегла торс, привычно давя на трапеции. Вторая кожа. В ней уютнее, чем в шелках.

Пояс. Широкая кожа, медные заклепки. Ножны.

Фальшион вошел в них с глухим, плотным звуком. Щелк. Затвор закрыт. Оружие на месте. Баланс восстановлен.

Виктор повернулся к Жану. Лицо чистое, мокрое, волосы — мокрая солома, прилипшая к черепу. Глаза — лед. Никакого свечения. Никакого «зверя». Пустые, рыбьи глаза.

— Что с послами?

Жан вздрогнул от прямого взгляда.

— Ездят. Туда-сюда, как челноки. Саладин — лис хитрый. То «завтра», то «через луну», то «дороги размыло». Золота нет. Креста нет. Ричард бесится. Рычит так, что кони приседают. А француз… Филипп, говорят, брюхом мается. Домой хочет. Собрался уже, паруса штопают.

— А пленные?

— Сидят. Две тыщи с гаком. Жрут, пьют. Наши ворчат. Самим воды мало, а тут эту ораву поить. Вчера лучники чуть охрану не порезали, хотели камнями их закидать.

Картина ясна. Пат. Цугцванг. Король не может уйти, пока за спиной гарнизон врага. Король не может их кормить. Король не может их отпустить.

Остается один ход.

— Томас где?

— У бочонка. Где ж ему быть. Нашел где-то кипрского сладкого, третий день псалмы поет вперемешку с бранью. Говорит, Бога в Акре нет, ушел он, дверью хлопнул.

— Пусть пьет.

Виктор шагнул к выходу. Откинул полог.

Свет ударил в зрачки белым молотом. Жара Палестины. Полдень. Солнце стояло в зените, выжигая тени, превращая мир в пересвеченный, контрастный набросок.

Лагерь гудел. Но не как улей, а как растревоженная помойка. Палатки стояли вкривь и вкось. Между ними — кучи мусора, сломанное оружие, телеги. Солдаты слонялись без дела. Кто в одних портках, кто в полном доспехе, боясь стрелы из ниоткуда.

Вонь стояла стеной.

Виктор вышел на «улицу» — утоптанную тропу между рядами шатров. Сапоги поднимали пыль.

Навстречу шла группа брабантских наемников. Громкие, пьяные, тащили какой-то ковер. Увидели Виктора. Смех оборвался, как обрезанный ножом.

Один, с рябой рожей, толкнул локтем другого.

— Гля… Оклемался Мясник.

— Тише ты. Глаза видишь? Пустые.

Они попятились. Уступили дорогу, прижимаясь к пыльным растяжкам палаток. Страх. Липкий, животный страх. Раньше они уважали его силу. Теперь боялись его сути. После той ночи, когда он голыми руками рвал глотки у горящего дома, он перестал быть «своим». Стал стихией.

Он прошел сквозь них, не заметив. Статика движения. Корпус не раскачивается. Плечи неподвижны. Только ноги отмеряют шаги.

Впереди — загон.

Частокол из заостренных бревен. Вышки. Внутри, на выжженной земле, сидела масса людей. Серо-бурое море голов, чалм, грязных халатов. Две тысячи семьсот человек. Мужчины. Воины.

Они сидели тихо. Смиренно. Восточная фаталистичность. Если Аллаху угодно — умрут. Если угодно — выживут.

Виктор подошел к ограждению вплотную.

Стражник, молодой парень из Суссекса, дернулся, преграждая путь древком копья. Потом увидел лицо. Древко дрогнуло и опустилось.

— Сэр Крид… Не велено. Король приказал — никого к решетке.

— Я не к ним. Я смотрю.

Взгляд скользил по рядам пленников. Он не видел людей. Он видел цифры. Ресурс, который тратит воду. Угрозу, которая дышит в спину. Мясо, которое нужно разделать, чтобы армия могла идти дальше.

Один из пленных, старик с белой бородой, поднял голову. Встретился взглядом с Виктором. В глазах старика не было страха. Только усталость и знание. Он понял. Посмотрел на фальшион на бедре Виктора, потом снова в лицо. И кивнул. Едва заметно.

Ты придешь за нами.

Виктор развернулся.

К королевскому холму. Там, где развевались знамена с золотыми львами и лилиями. Там, где сейчас решалось то, что он уже знал.

На холме было людно. Бароны, графы, епископы. Блеск золота, бархат, несмотря на жару. Ярмарка тщеславия посреди чумного барака.

Навстречу попался капеллан, несущий кадило. Запах ладана смешался с вонью дерьма. Капеллан шарахнулся в сторону, крестясь.

— Изыди… — прошептал одними губами.

Виктор остановился. Медленно повернул голову. Хруст шеи прозвучал громче молитвы.

— Бога здесь нет, святой отец, — голос ровный, глухой. — Ушел. Дверью хлопнул.

Он двинулся дальше. Вверх по склону. К шатру Ричарда.

Внутри шатра слышались крики.

— Лжецы! Псы паршивые!

Ричард. Голос короля напоминал камнепад. Гнев Львиного Сердца. Искренний, яростный, но бессильный перед восточной хитростью.

Виктор встал у входа, скрестив руки на груди. Статуя командора. Он будет ждать. Час, два, день. Камни умеют ждать.

Скоро слова кончатся. Останется только сталь. И тогда позовут его. Не рыцаря. Не героя. А мусорщика.

Рука коснулась рукояти меча. Пальцы погладили навершие. Холодный металл. Единственное, что не врет.

Солнце палило нещадно. Тени исчезли. Мир стал плоским и честным. Либо ты, либо тебя.

Ждать осталось недолго.

Внутри королевского шатра воздух напоминал загустевший сироп. Смесь благовоний — розового масла, сандала и мускуса — пыталась перебить, но лишь подчеркивала вездесущую вонь лагеря: пот, нечистоты и сладковатый дух смерти. Шелк стен, окрашенный в алый и золотой, не спасал от жары. Наоборот, ткань впитывала солнце, превращая пространство в раскаленную печь.

Ричард Плантагенет не сидел. Трон — массивное кресло с высокой спинкой, обитое бархатом, — пустовал. Король мерил шагами ковер, устилающий земляной пол. Огромный, рыжеволосый, похожий на разъяренного медведя, запертого в тесной клети. Под сапогами скрипел песок, набившийся в ворс.

На лбу монарха блестели капли пота. Туника расстегнута на груди, открывая рыжую поросль. Руки — кувалды, способные гнуть подковы, — то сжимались в кулаки, то теребили эфес меча.

Напротив, на коленях, застыли трое.

Послы Саладина. Роскошные халаты из дамасского шелка потемнели под мышками. Тюрбаны, белые как снег вершин Хермона, казались насмешкой над грязью вокруг. Старший посол, старик с лицом, похожим на печеное яблоко, и жидкой седой бородкой, смотрел в пол. Его пальцы, унизанные перстнями, мелко дрожали, перебирая кисточку пояса.

— Переводи, — рык Ричарда заставил пламя свечей на столе дрогнуть.

Толмач, щуплый монах-бенедиктинец, стоявший сбоку, сглотнул, дернув кадыком.

— Великий Малик, Султан Египта и Сирии… да продлит Аллах его дни… просит…

— Чего он просит⁈ — кулак короля обрушился на дубовый стол. Карта Святой Земли подпрыгнула, опрокинулась серебряная чернильница. Черная лужа поползла по пергаменту, заливая Иерусалим.

— Времени, Ваше Величество. Еще неделю. Караваны с золотом задержались в пустыне. Буря. Разбойники. Дороги опасны…

Ричард замер. Тяжелое дыхание со свистом вырывалось из груди. Он медленно наклонился над послами. Тень гиганта накрыла их с головой.

— Неделю.

Слово прозвучало тихо. Обманчиво мягко. Так трещит лед перед тем, как проломиться под ногами.

В углу шатра, в глубоком кресле, сидел Филипп Август. Король Франции. Полная противоположность своему союзнику. Бледный, худой, с тонкими, почти бескровными губами. Он обмахивался надушенным платком, морщась от каждого громкого звука. Один глаз чуть прикрыт — вечное выражение брезгливости и скуки. Перед ним стоял кубок с разбавленным вином, к которому он едва притронулся.

— Ричард, — голос Филиппа звучал как шелест сухих листьев. — У меня мигрень. Перестань кричать. Отпусти их. Или повесь. Но прекрати этот балаган.

Английский король резко развернулся. В серых глазах — стальной блеск ненависти.

— Тебе легко говорить, брат мой. Ты умываешь руки. Твои корабли уже загружены. Ты бежишь в Париж, под юбку к своим фавориткам, оставляя нас гнить здесь!

— Я болен, — Филипп пожал узкими плечами, не меняя позы. — И я выполнил свой обет. Акра взята. Флаг Франции развевается над стенами. Моя совесть чиста перед Господом. А эти… — вялый жест платком в сторону коленопреклоненных, — это теперь твое бремя.

Ричард скрипнул зубами. Желваки на скулах заходили ходуном. Он знал правду. Филипп не болен. Филипп хитер. Он видит, что поход завяз. Что Иерусалим — это мираж. И он хочет вернуться в Европу первым, чтобы откусить куски от владений Плантагенетов, пока Лев застрял в песках.

Но сейчас враг был не Филипп. Враг был за стенами шатра. И враг лгал.

Ричард снова навис над послом.

— Где Истинный Крест? Саладин клялся вернуть Древо Господне сразу после падения города. Где оно?

Старик-посол поднял глаза. В них читался страх, но за страхом — твердость фанатика.

— Крест в пути, король. Он свят для нас тоже. Пророк Иса почитаем в Исламе. Мы не можем… везти его без охраны. Нужно время.

— Ложь!

Ричард схватил тяжелый золотой кубок и швырнул его в сторону входа. Грохот металла о доспех.

В проходе стоял Виктор. Неподвижный. Статуя в кольчуге. Кубок ударился о его нагрудник, отскочил и покатился по ковру, расплескивая вино, похожее на кровь. Воин даже не моргнул. Не шелохнулся. Ледяные глаза смотрели сквозь послов, сквозь шатер, куда-то в пустоту.

Ричард на секунду встретился взглядом с Виктором. В глазах Бессмертного он увидел то, что искал. Не осуждение. Не страх. Понимание. Холодное, математическое понимание неизбежности.

Король отвернулся от стражи и снова впился взглядом в сарацин.

— Вы тянете время, — голос Ричарда стал сухим, деловым. Истерика ушла, уступив место холодному расчету полководца. — Саладин ждет подкреплений из Египта. Он ждет, пока жара и болезни добьют мою армию. Он думает, что две тысячи семьсот пленных — это щит. Что я не посмею тронуть гарнизон, пока идут переговоры.

Посол молчал. Капля пота стекла по его виску, запуталась в бороде. Молчание было красноречивее слов.

— Чем мне их кормить? — вопрос был риторическим. — У моих людей сухари с червями. Вода в колодцах отравлена трупами, которые вы туда накидали при осаде. А я должен тратить припасы на врагов, которые завтра возьмут мечи и ударят мне в спину?

— Султан заплатит… — прошелестел посол. — Двести тысяч динаров. Золото…

— Золота нет! — рявкнул Ричард. — Есть только песок и слова. Словами сыт не будешь. Месяц! Я ждал месяц. Срок вышел вчера на закате.

Филипп в своем углу демонстративно зевнул, прикрыв рот платком.

— Решай, Ричард. Мне нужно подписать бумаги перед отплытием. Если ты намерен продолжать беседу с этими достойными мужами до вечера, я удалюсь.

Львиное Сердце посмотрел на француза. В этом взгляде смешалось презрение и зависть. Филипп мог позволить себе уйти. Ричард — нет. Он был заложником собственной славы, собственной гордыни.

— Выведите их, — приказ прозвучал глухо.

Стража шагнула вперед. Грубые руки схватили послов за локти, вздернули на ноги. Старик попытался что-то сказать, но получил тычок древком копья в спину.

— Передайте Саладину, — Ричард подошел к выходу, глядя на залитый солнцем лагерь. — Передайте, что король Англии не торговец коврами. Он не торгуется честью. И он платит по счетам. Сразу.

Послов выволокли наружу. Шум борьбы стих. В шатре повисла тишина, нарушаемая лишь жужжанием мух над пятном разлитого вина.

Ричард подошел к столу. Оперся на него обеими руками, опустив голову. Рыжие волосы упали на лицо, скрывая выражение глаз. Плечи вздымались тяжело, ритмично.

— Ты убьешь их, — это был не вопрос. Филипп констатировал факт, разглядывая свои ухоженные ногти.

— У меня нет выбора, — глухо ответил Ричард.

— Выбор есть всегда. Можно отпустить. Проявить христианское милосердие. Папа в Риме будет в восторге.

— И получить три тысячи солдат в тылу, когда мы пойдем на Яффу? — Ричард поднял голову. — Ты бы так поступил?

Филипп улыбнулся. Тонкой, змеиной улыбкой.

— Я? Нет. Я бы продал их в рабство. Или использовал как живой щит при штурме. Но я не герой, Ричард. Я политик. А ты… ты Лев. Львы едят мясо.

Француз грациозно поднялся. Поправил складки мантии.

— Делай что должен. Я не буду вмешиваться. И… мои люди в этом участвовать не станут. Герцог Бургундский получил приказ. Это твоя бойня. И твоя слава. Или проклятие. Как посмотрят летописцы.

Филипп направился к выходу. Проходя мимо Виктора, он на секунду задержался. Окинул взглядом огромную фигуру, заляпанную чужой кровью. Поморщился от запаха железа и пота, исходящего от воина.

— Чудовища нужны королям, — пробормотал Филипп, ни к кому не обращаясь. — Но держать их во дворце дурной тон.

Он вышел. Полог опустился, отрезая полоску света.

Ричард остался один. Ну, почти один.

Король медленно повернулся к Виктору. Между ними было пять шагов и пропасть социального статуса. Но сейчас, в этой духоте, они были равны. Два убийцы. Один отдает приказы, другой их исполняет.

— Ты слышал? — спросил Ричард. Голос сел, стал хриплым.

Виктор кивнул. Один раз. Коротко.

— Они не привезут Крест. И выкуп не привезут. Саладин играет нами. Он думает, что рыцарский кодекс свяжет мне руки. Что я не смогу переступить через… через «не убий».

Ричард подошел к столу, налил себе вина. Выпил залпом, не разбавляя. Красные капли стекли в бороду.

— Бароны будут ныть, — король говорил с самим собой. — Тамплиеры начнут грозить карой небесной. Они все хотят быть святыми. В белых плащах. Чистенькими. А кто будет делать грязную работу? Кто будет разгребать это дерьмо, чтобы мы могли дойти до Гроба Господня?

Глаза Ричарда встретились с ледяными глазами Виктора.

— Ты был там. В городе. Когда мамлюки прорвались.

— Был.

— Я слышал… разное. Что ты потерял кого-то. Женщину.

Лицо Виктора не дрогнуло. Ни один мускул. Каменная маска. Но воздух вокруг него стал холоднее на пару градусов.

— Это не имеет значения, — голос Виктора звучал как скрежет жерновов.

— Имеет, — Ричард подошел ближе. От него пахло вином, старым потом и яростью. — Боль делает нас зрячими. Ты видишь их не так, как эти… святоши. Ты видишь врага. Просто врага. Без шелухи.

Король положил тяжелую руку на наплечник Виктора. Ладонь сжала металл.

— Если я отдам приказ… армия встанет. Они начнут мяться, молиться, искать оправдания. Мне нужен кто-то, кто начнет. Кто сделает первый взмах. Сдвинет лавину.

Пауза. Тишина в шатре стала плотной, осязаемой. Муха села на край опрокинутой чернильницы, потирая лапки.

— Я сделаю, — просто сказал Виктор.

Никакого пафоса. Никакой клятвы верности. Простая констатация факта. Инструмент готов к работе.

Ричард выдохнул. Плечи короля опустились, словно с них сняли невидимый груз.

— Ступай. Жди сигнала. Когда я подниму руку…

— Я знаю, что делать.

Виктор развернулся. Четко, по-военному. Кольчуга звякнула. Он направился к выходу, оставляя короля наедине с его картой и совестью.

У выхода он наступил на валявшийся кубок. Золото смялось под подошвой солдатского сапога. Он даже не посмотрел вниз.

Снаружи солнце продолжало жарить землю. Но теперь этот свет казался предвестником пожара.

Виктор вышел на воздух. Вдохнул раскаленную пыль. Внутри было пусто. Ни сомнений, ни жалости. Механизм был взведен. Осталось нажать на спуск. И он знал, что палец Ричарда уже лежит на крючке.

Равнина Аюбия плавилась. Воздух над потрескавшейся землей дрожал, искажая очертания далеких холмов. Солнце, белое и злое, стояло в зените, превращая долину в гигантскую жаровню. Тени исчезли, спрятались под подошвы сапог и копыта лошадей.

Здесь пахло не войной. Пахло загоном для скота.

Две тысячи семьсот человек. Огромная, колышущаяся масса тел, сбитая в плотный круг. Веревки врезались в запястья, связанные за спиной. Веревки стягивали лодыжки, позволяя делать лишь короткие, семенящие шаги. Халаты, когда-то белые и синие, превратились в серые тряпки, пропитанные потом и пылью.

Вокруг живого моря — стена из железа. Кольцо оцепления. Английские лучники, пуатевинские копейщики, рыцари-госпитальеры в черных плащах с белыми крестами.

Тишина стояла такая, что слышно было, как жужжат мухи. Миллионы мух. Они облепляли потные лица пленных, лезли в глаза, в носы. Связанные руки не могли их отогнать. Люди лишь дергали головами, как лошади в стойле.

На вершине холма, возвышаясь над морем голов, застыла группа всадников.

Ричард Львиное Сердце сидел на вороном жеребце. Конь рыл копытом землю, чувствуя напряжение всадника. Король был без шлема. Рыжие волосы горели огнем на солнце. Лицо каменное, взгляд устремлен поверх голов пленных, в сторону горизонта, где должен был появиться караван с выкупом.

Горизонт был пуст.

Рядом — знаменосцы. Штандарты Англии и Иерусалимского королевства висели безжизненными тряпками — ветра не было. Чуть поодаль — бароны, графы. Шепот пробегал по рядам знати, как сухой лист по камням.

— Это безумие… — голос молодого рыцаря де Прео дрожал. — Они безоружны. Они сдались под слово короля.

— Слова имеют цену, — отозвался старый ветеран, не поворачивая головы. — Саладин не заплатил. Контракт расторгнут.

— Но убить всех? Здесь? Как скот? Бог проклянет нас.

— Бог сейчас смотрит в другую сторону.

Ричард поднял руку. Медленно. Тяжело. Словно воздух вокруг стал водой.

Жест был простым. Рубящий взмах ладонью вниз.

Приказ отдан.

Сигнал передан трубачам. Резкий, визгливый звук горна разрезал тишину. Он должен был стать спусковым крючком.

Но выстрела не последовало.

Строй пехоты дрогнул, но не сдвинулся с места. Лучники опустили луки. Копейщики переглядывались, ища поддержки у соседей. Никто не хотел делать первый шаг. Убивать в бою, когда кровь кипит от адреналина, когда враг вооружен и опасен — это доблесть. Это работа солдата. Рубить головы связанным, сидящим на земле людям — работа палача.

Палачей среди рыцарей не было. Были воины, скованные кодексом чести, страхом перед грехом и простой человеческой брезгливостью.

— Вперед! — рявкнул капитан наемников, пытаясь подбодрить своих людей пинками. — Чего встали, псы⁈ Руби! Это приказ короля!

Солдаты жались друг к другу. Кто-то начал молиться. Кто-то демонстративно отвернулся.

Заминка затягивалась. Тишина становилась опасной. Еще минута — и приказ будет проигнорирован. Авторитет короля рухнет. Армия поймет, что может не подчиняться. Это конец дисциплины. Конец похода.

Ричард на холме побелел от ярости. Рука потянулась к мечу. Он готов был сам въехать в толпу и начать рубить своих же трусов.

В этот момент строй разомкнулся.

Из задних рядов, расталкивая плечами застывших солдат, вышла фигура.

Высокий. Широкий в плечах, как крепостная башня. Кольчуга тускло блестела, покрытая слоем пыли. Лицо — маска, лишенная выражения. Глаза — два осколка льда.

Виктор Крид.

Он шел к черте оцепления размеренным, тяжелым шагом. Сапоги впечатывались в грунт. Скрип кожи и звон металла — единственные звуки в мертвой тишине.

Солдаты расступались перед ним с поспешностью, граничащей с паникой. Освобождали дорогу не командиру, а стихии. Зверю, которого выпустили из клетки.

Виктор остановился в шаге от сидящих пленных.

Ближайший сарацин — молодой нубиец с шрамом на щеке — поднял голову. В темных глазах плескался ужас. Он попытался отползти, скребя пятками землю, но плотная толпа сзади не дала сдвинуться.

Виктор смотрел на него сверху вниз. Не оценивающе. Без ненависти. Так смотрят на бревно, которое нужно расколоть, чтобы разжечь костер. Пустота внутри требовала действия. Механика тела требовала нагрузки.

Правая рука легла на рукоять фальшиона.

Металлический шелест клинка, покидающего ножны. Звук показался оглушительным.

Взмах.

Короткий. Экономный. Без замаха от плеча. Просто резкое движение кисти и предплечья. Тяжелое лезвие, расширяющееся к концу, описало дугу.

Удар пришелся в основание шеи. Хруст позвонков. Глухой звук удара металла о плоть. Голова нубийца дернулась и неестественно свесилась набок, удерживаемая лишь лоскутом кожи. Тело обмякло, повалившись на соседа. Фонтан артериальной крови ударил в пыль, мгновенно впитываясь в сухую землю.

Толпа пленных ахнула. Единый выдох ужаса.

Виктор сделал шаг вперед. Перешагнул через дергающееся тело.

Второй удар. Выпад. Острие фальшиона вошло под ребра следующему. Проворот клинка. Рывок назад.

Третий. Рубящий сверху вниз.

Это не было боем. Это была работа. Монотонная, тяжелая работа, как рубка тростника или забой скота. Ритм. Шаг — удар. Шаг — удар.

Кровь брызнула на кольчугу, на лицо. Горячая. Липкая. Виктор даже не моргнул. Он прокладывал просеку в живом лесу.

Оцепенение спало.

Звук разрубленной плоти и вид крови подействовали на толпу солдат как запах сырого мяса на голодную стаю. Табу рухнуло. Один взял грех на себя — остальные могли присоединиться.

— Руби их! — истеричный крик из рядов пехоты. — За Акру! За погибших!

Строй сломался. Лавина сошла.

Сотни солдат ринулись вперед. Мечи, топоры, копья.

Началась бойня.

Крики. Мольбы о пощаде на арабском, греческом, фарси. Вопли боли. Хруст костей. Звон стали. Все слилось в единый, чудовищный гул, перекрывающий даже жужжание мух.

Пленные пытались встать, сбивались в кучи, давя друг друга. Связанные ноги не давали бежать. Они падали, и их затаптывали свои же или добивали пришедшие солдаты. Кто-то пытался кусаться, бить головой, но против вооруженных людей это было бесполезно.

Виктор находился в центре урагана.

Он не бежал. Не кричал. Не искал легких целей. Он просто шел вперед, работая фальшионом как косой. Справа налево. Слева направо.

Меч затупился на десятом теле. Теперь приходилось вкладывать больше силы, чтобы перерубать кости. Мышцы спины и плеч налились свинцом, но это была приятная тяжесть. Физическая нагрузка заглушала мысли. Вытесняла память.

Пока руки заняты делом, голова не думает о запахе чабреца. Пока глаза заливает чужая кровь, они не видят призрак женщины у ручья.

Удар. Череп расколот. Брызги мозга на рукаве.

Удар. Ключица перерублена. Человек падает, хватая ртом воздух.

Удар.

Вокруг творилось безумие. Солдаты зверели. Они срывали злость за месяцы осады, за болезни, за страх. Кто-то смеялся, полосуя ножом упавшего. Кто-то блевал, отходя в сторону, но потом возвращался и продолжал бить.

Рыцари на конях тоже вступили в дело. Кони топтали живых людей, всадники кололи копьями сверху. Благородные сэры, давшие обет защищать слабых, теперь истребляли безоружных во имя Креста.

Земля превратилась в болото. Кровавая грязь чавкала под ногами. Скользко. Нужно держать равновесие.

Виктор поскользнулся на чьих-то внутренностях. Упал на одно колено. Тут же перед лицом возникло искаженное яростью лицо мамлюка. Пленный, чудом освободивший одну руку, пытался выдавить глаза упавшему врагу.

Виктор перехватил запястье. Сжатие. Хруст ломаемых костей кисти. Мамлюк завыл.

Удар лбом в переносицу. Лицо врага превратилось в кровавое месиво. Виктор встал, отшвырнув тело.

Поднял фальшион. Лезвие покрыто зазубринами.

Дальше.

Время потеряло смысл. Солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в багровые тона, которые сливались с цветом земли.

Крики стали тише. Живых оставалось все меньше. Кучи тел росли.

В какой-то момент перед Виктором оказался старик. Тот самый, что смотрел на него утром. Посол? Нет, просто похож. Борода в крови. Он сидел на коленях среди трупов и читал молитву. Спокойно. Размеренно.

Виктор занес меч.

Старик поднял глаза. В них не было мольбы.

— Аллах Акбар… — прошептал он.

Рука опустилась. Не дрогнула.

Голова скатилась к сапогам Виктора. Тело осело.

Все.

Вокруг стало тихо. Стон еще висел над полем — стон раненых, недобитых, умирающих. Но гул битвы стих.

Виктор стоял, опустив руки. Фальшион висел в пальцах, тяжелый, как могильная плита. С острия капала густая, темная жидкость. Кап. Кап. Кап.

Грудь вздымалась тяжело. Легкие жгло. Сердце колотилось о ребра, как птица в клетке.

Он огляделся.

Поле смерти. Две тысячи семьсот трупов. Горы мяса. Ручьи крови стекались в низины, образуя лужи, в которых отражалось вечернее небо.

Солдаты бродили среди тел. Кто-то добивал выживших короткими ударами стилетов («удары милосердия», как они это называли). Кто-то уже начал мародерствовать — срезал кошельки, снимал кольца, вырывал золотые зубы.

Стервятники.

Виктор вытер лицо предплечьем, размазывая кровь еще сильнее. Он не чувствовал торжества. Не чувствовал раскаяния. Только усталость. И пустоту. Огромную, звенящую пустоту, которая стала еще шире. Жертва принесена, но боги молчат.

К нему, шатаясь, подошла фигура в черной рясе.

Отец Томас.

Священник был пьян, но сейчас хмель выветривался, уступая место ужасу. Он держал в руках серебряный крест, словно щит от демонов. Ряса забрызгана грязью, глаза воспалены.

Томас остановился в трех шагах. Посмотрел на горы тел. Посмотрел на Виктора.

— Господи Иисусе… — прохрипел падре. — Что мы наделали?

Виктор повернулся к нему. Медленно. Словно механизм башни.

— Мы победили, падре, — голос звучал глухо, будто из бочки. — Разве не об этом вы молились?

— Это… это не победа. Это ад. Ты… ты проклят, сын мой. Ты купался в крови. Ты наслаждался этим.

Священник тыкал крестом в сторону воина, рука его тряслась.

— Я видел твои глаза, Крид! Там не было человека. Там был дьявол! Ты взял этот грех… и он сожрет тебя!

Виктор шагнул к священнику. Томас попятился, споткнулся о труп, чуть не упал.

— Грех? — Виктор сплюнул кровавую слюну на землю. — Грех — это оставлять врага за спиной. Грех — это быть слабым. А это…

Он обвел рукой поле бойни.

— Это необходимость. Кто-то должен выносить мусор, пока святые отцы пьют вино и рассуждают о морали.

Он подошел вплотную. Запах крови от него был таким густым, что священника передернуло.

— И не машите на меня этой штукой, — Виктор кивнул на распятие. — Она здесь не работает.

— Бог видит все!

— Бога здесь нет, Томас. Он остался в Европе. Или в детских сказках. Здесь есть только мы. И мухи.

Виктор воткнул фальшион в землю. С трудом. Лезвие вошло в плоть убитого, лежащего под слоем грязи. Начал вытирать руки пучком травы, вырванным тут же.

— Иди к королю, падре, — бросил он, не глядя на священника. — Скажи ему, что работа сделана. Лагерь чист. Можно идти на Иерусалим. Путь свободен.

Томас стоял, открывая и закрывая рот, не находя слов. Потом махнул рукой, развернулся и побрел прочь, бормоча псалмы и спотыкаясь о мертвецов.

Виктор остался один.

Солнце село. Тени удлинились, скрывая детали, превращая поле в единую черную массу.

Он достал из кармана ленту. Липкую от крови, пропитавшей одежду насквозь. Пальцы сжали артефакт.

Ничего. Ни тепла, ни холода. Батарейка села. Якорь больше не держал.

Елена умерла второй раз. Сегодня. Вместе с тем нубийцем, с тем стариком, с той частью души, которая еще могла жалеть.

Виктор спрятал её обратно. Выдернул меч.

Впереди была пустыня. Жара. Война. И вечность.

Одноглазый в Вальхалле, должно быть, аплодировал стоя.

Глава 14Пустыня

Белая пыль. Она везде. В ноздрях, в складках одежды, на зубах, скрипящая, как битое стекло. Мир сжался до узкой полосы выжженной земли под ногами и спины впереди идущего солдата. Мерный, шаркающий ритм тысяч ног, взбивающих известковую взвесь в плотный, удушливый туман. Акра осталась позади, но запах горелого мяса и сладковатый смрад тысяч раздувшихся на солнце трупов, казалось, въелся в саму ткань гамбезонов, впитался в кожу, застрял в волосах. От него не избавиться. Этот дух смерти стал попутчиком, невидимым пассажиром, сидящим на плечах каждого, кто пережил резню у стен.

Солнце еще не вошло в зенит, но небо уже выцвело, потеряло синеву, превратившись в раскаленный белесый купол, давящий на череп с силой могильной плиты. Воздух дрожал. Марево поднималось от камней, искажая горизонт, превращая далекие холмы в танцующие, расплывчатые пятна. Нет ветра. Ни единого дуновения. Только тяжелый, застойный жар, пахнущий сухим навозом, старым потом и раскаленным железом.

Колонна двигалась медленно, словно умирающая змея, ползущая по сковородке. Люди не говорили. На разговоры не было ни сил, ни слюны. Языки распухли, став шершавыми, как наждак, и с трудом ворочались во рту. Слышался лишь монотонный гул: стук копыт, лязг кольчуг, хриплое дыхание и кашель, раздирающий пересохшие глотки. Вода во флягах нагрелась так, что обжигала губы, но и ее берегли как святыню, делая лишь крошечные глотки, чтобы просто смочить рот.

В арьергарде, там, где пыль стояла особенно густо, шаги одного человека отличались от общей шаркающей какофонии. Тяжелые сапоги, покрытые коркой засохшей грязи и бурыми пятнами, впечатывались в каменистую почву с неотвратимостью молота. Удар. Удар. Удар. Никакого волочения ног, никаких спотыканий. Абсолютная, пугающая механика движения.

Массивная фигура возвышалась над строем пехотинцев, как скала среди кустарника. Ни шлема, ни капюшона. Коротко остриженные соломенные волосы, покрытые серым налетом пыли, не защищали голову, но солнце, казалось, избегало касаться этой кожи. Или же кожа просто игнорировала ожоги. Лицо, грубое, словно высеченное из гранита плохим скульптором, оставалось сухим. Ни капли пота на лбу, ни влажного блеска на висках. Только неестественная, мертвенная бледность, проступающая сквозь слой дорожной грязи и копоти.

Глаза цвета зимнего льда смотрели вперед, не моргая. Они не видели спин солдат, не видели дрожащего марева пустыни. Взгляд был направлен в никуда, сквозь пространство, сквозь время. В этих глазах застыла пустота, страшнее любой ярости. Пустота, оставшаяся после того, как внутри выгорело все человеческое.

Кольчуга на широких плечах раскалилась настолько, что к ней невозможно было прикоснуться голой рукой — металл бы оставил ожог. Гамбезон под ней превратился в печь. Но дыхание оставалось ровным, глубоким, редким. Грудная клетка поднималась и опускалась без натуги, без хрипа. Организм, перестроенный неведомой силой, работал в ином режиме, перерабатывая жар не как угрозу, а как среду обитания. Тело помнило холод кургана, помнило ледяной дождь Альбиона, и теперь, в этом пекле, оно просто переключило рычаги выживания, заперев влагу внутри, замедлив сердцебиение, отключив болевые рецепторы.

Сосед справа, молодой арбалетчик с перевязанной грязной тряпкой головой, споткнулся. Нога подвернулась на камне, и парень полетел вперед, едва не выронив оружие. Он упал на колени, судорожно хватая ртом воздух, похожий на раскаленный кисель. Из пересохшего горла вырвался сиплый звук, похожий на скулеж побитой собаки. Никто не остановился. Строй продолжал течь мимо, обтекая упавшего, как вода обтекает валун. Остановишься — умрешь. Собьёшь дыхание — не встанешь.

Тяжелая рука в латной перчатке, покрытой вмятинами и царапинами, схватила упавшего за шиворот. Рывок был таким резким и сильным, что арбалетчик взлетел на ноги, словно тряпичная кукла. Ноги едва коснулись земли, как инерция движения огромного тела рядом заставила перебирать ими, чтобы не упасть снова. Ни взгляда, ни слова поддержки. Просто механическое действие. Груз подняли и вернули в строй. Арбалетчик, шатаясь, бросил испуганный взгляд на своего спасителя. Увидел профиль, застывший в камне, увидел шрам, пересекающий щеку, и тут же отвернулся. Рядом с этим существом было холоднее, чем в могиле, даже под этим проклятым солнцем. От него пахло не потом, а старой, запекшейся кровью и чем-то еще… озоном, какой бывает перед грозой.

Путь лежал вдоль побережья. Слева, дразня и издеваясь, тянулась бесконечная синь моря. Вода искрилась, переливалась миллионами солнечных зайчиков, обещала прохладу, спасение, жизнь. Но это была ложь. Соленая вода убивала быстрее, чем жажда. Солдаты смотрели на волны с ненавистью и вожделением. Хотелось броситься туда, погрузиться с головой, пить эту горечь, пока желудок не лопнет, лишь бы остудить горящую кожу.

Дисциплина трещала по швам. Сержанты, такие же измученные, с красными, облупленными лицами, уже не кричали, а лишь хрипло рычали, подгоняя отстающих ударами тупых концов копий. Лошади страдали еще больше людей. Благородные дестриэ, укрытые попонами (которые теперь казались насмешкой), шли, низко опустив головы. С губ животных срывались клочья густой, белой пены, глаза закатывались, показывая налитые кровью белки. Запах лошадиного пота, едкий и острый, смешивался с запахом человеческих испражнений — многие страдали от дизентерии прямо на ходу, не имея сил отойти в сторону. Жидкое дерьмо текло по ногам, засыхало коркой, привлекая тучи мух.

Мухи. Они были повсюду. Жирные, зеленые, наглые. Они пировали на живых так же, как вчера пировали на мертвых. Лезли в уголки глаз, пытаясь пить влагу слезных каналов, садились на растрескавшиеся губы, ползали по открытым ранам. Люди отмахивались вяло, обреченно. Рука поднималась, сгоняя насекомое, но оно тут же возвращалось, садясь на то же место. Это было похоже на бесконечную, пыточную игру.

Взгляд ледяных глаз скользнул по горизонту. Там, в дрожащем мареве, виднелись очертания пальмовых рощ, но до них было еще много часов пути. Часов боли. Внутри черепной коробки не было мыслей о воде или отдыхе. Там царила тишина. Та самая тишина, что наступает после оглушительного взрыва. Образы последних дней — горящий дом, крик, тяжесть тела на руках, потом холодный эфес меча в ладони, снова и снова опускающегося на шеи связанных людей — все это смерзлось в единый монолит. Память не причиняла боли, потому что воспринимающая часть души была выжжена. Осталась только функция. Идти. Наблюдать. Убивать, если возникнет угроза.

Под сапогом хрустнуло что-то сухое. Возможно, кость животного, павшего здесь месяцы назад, или ветка. Звук утонул в шарканье тысяч подошв. Где-то впереди, в голове колонны, блестели позолоченные шлемы рыцарей Короля. Ричард ехал верхом, хотя многие рыцари спешились, щадя лошадей. Львиное Сердце не щадил никого. Ни себя, ни зверей, ни людей. Его воля тянула эту армию вперед на невидимом канате. Если он остановится, армия рассыплется, превратится в кучу умирающих оборванцев. Он был мотором этой машины разрушения. А существо, идущее в арьергарде, было её тормозом, её тяжелым, неизбежным якорем, который волочится по дну, собирая на себя всю грязь.

Солнечный диск начал склоняться к западу, но жара не спадала. Наоборот, камни и песок, напитавшись зноем за день, теперь отдавали его обратно, создавая эффект духовки. Ноги горели. Кожа на ступнях, стертая в кровь, горела огнем при каждом шаге. Но лицо с тяжелой челюстью оставалось невозмутимым. Руны под кожей на груди и плечах слабо пульсировали холодом, невидимым для окружающих. Этот внутренний холод был единственным, что напоминало о жизни. Древняя магия, проснувшаяся в крови, работала, латая микроразрывы в мышцах, сращивая лопнувшие от напряжения капилляры, не давая телу развалиться на части. Это был дар. И это было проклятие. Невозможность умереть от истощения, невозможность потерять сознание и провалиться в спасительное забытье. Приходилось чувствовать всё. Каждую секунду бытия в этом аду.

Рядом проехала телега с ранеными. Колеса скрипели так пронзительно, что этот звук, казалось, сверлил дырки в зубах. В телеге, вповалку, лежали те, кто уже не мог идти. Стоны, бред, молитвы. Кто-то звал мать, кто-то просил воды, кто-то просто выл, глядя в белое небо невидящими глазами. Запах гангрены, сладковато-приторный, ударил в нос волной. Взгляд голубых глаз на секунду задержался на почерневшей ноге, торчащей из-под грязной тряпки. Анализ: сепсис, жить осталось недолго. Бесполезный балласт. Мысль была холодной, лишенной жестокости или жалости. Просто констатация факта. В мире, где правит война, слабые становятся обузой.

Внезапно строй впереди заволновался. Движение замедлилось, по рядам прошел ропот. Остановка? Нет, заминка. Кто-то упал и не встал. Тело оттащили на обочину, как мешок с зерном. Капеллан, идущий рядом, перекрестил оставленного, бормоча скороговоркой латинские слова, но не остановился. Нельзя. Если остановишься — отстанешь. Отстанешь — умрешь от рук сарацинских разъездов, которые, как шакалы, кружили вокруг войска, невидимые за дюнами, но ощущаемые кожей.

Тень от огромной фигуры падала длинной полосой на пыльную дорогу. Жан, мелкий, жилистый паренек, семенил рядом, стараясь держаться в этой тени. Его лицо, похожее на печеное яблоко, сморщилось от страдания. Губы потрескались до крови, глаза ввалились. Он постоянно облизывал пересохший рот, но языка, кажется, уже не было — только сухой комок плоти. Он бросал быстрые, виноватые взгляды на флягу своего спутника. Фляга висела неподвижно, тяжелая, полная. Звук плещущейся воды внутри был самой мучительной музыкой на свете. Жан знал, что просить нельзя. Знал, что вода — это жизнь. Но инстинкт был сильнее разума. Рука, тонкая, с грязными, обломанными ногтями, невольно потянулась, дернулась в сторону бурдюка, но тут же отдернулась, словно от огня. Страх перед гигантом боролся с жаждой.

Гигант не повернул головы. Но рука — та самая, что с легкостью ломала хребты и держала двуручный меч как прутик — медленно отстегнула флягу с пояса. Движение было плавным, тягучим. Пробка вылетела с легким хлопком. Запах теплой, затхлой воды ударил в нос. Жан замер, глядя на сосуд расширенными глазами. Он не верил.

Флягу протянули молча. Не глядя. Просто сунули в грудь.

Жан схватил ее дрожащими руками, едва не выронив. Прижал к губам, захлебываясь, проливая драгоценные капли на грязную тунику. Горло дергалось судорожными глотками. Вода была отвратительной — теплой, с привкусом кожи и тины, — но казалась нектаром. Он пил жадно, по-звериному, издавая хлюпающие звуки. Сделав несколько больших глотков, он оторвался, задыхаясь, и с ужасом посмотрел на хозяина воды. Во взгляде читался вопрос: «А ты?».

Огромная ладонь просто забрала флягу обратно. Пробка вернулась на место. Ни глотка. Ни капли для себя. Фляга вернулась на пояс. Снова шаг. Удар сапога о землю. Хруст камней. Шея не поворачивалась, глаза смотрели только вперед, туда, где дрожащее марево скрывало врага, скрывало смерть, скрывало конец этого бесконечного пути.

Солнце продолжало свою работу. Оно выжигало эмоции, выжигало страх, оставляя только голую, звенящую пустоту и цель. Дойти. Убить. Повторить.

Пейзаж менялся мучительно медленно. Каменистая пустыня с редкими пучками колючек, серых от пыли, сменилась участками потрескавшейся глины. Земля здесь была похожа на мозаику, сложенную безумцем. Трещины напоминали вены на руке старика. Кое-где попадались выбеленные временем кости — останки мулов или верблюдов. Природа здесь не терпела слабости. Все, что умирало, высушивалось до состояния пергамента за считанные дни.

Ощущение времени исчезло. Казалось, этот марш длится вечность. Казалось, они родились на этой дороге и умрут на ней. Прошлое — зеленые луга Англии, прохладные леса Франции, даже грязные улочки Акры — все это казалось сном, выдумкой воспаленного сознания. Реальностью был только жар. Жар, проникающий под веки, даже когда закрываешь глаза. Жар, от которого плавился мозг.

Один из рыцарей, ехавших чуть впереди, внезапно покачнулся в седле. Тяжелые доспехи, призванные защищать, превратились в кокон смерти. Металл нагрелся настолько, что, должно быть, поддоспешник уже не спасал. Рыцарь медленно, словно в замедленной съемке, начал крениться набок. Звон металла о камни прозвучал как удар гонга. Лошадь шарахнулась, но удержать всадника не смогла. Тело в полном облачении рухнуло в пыль, подняв серое облако. Оруженосцы бросились к господину, пытаясь расстегнуть ремни, снять раскаленный шлем. Лицо рыцаря было багровым, рот открыт в немом крике, глаза закатились. Тепловой удар. Убийца более эффективный, чем сарацинская стрела.

Строй пехоты дрогнул, обходя упавшего. Люди смотрели с тупым безразличием. Еще один. Сегодня рыцарь, завтра ты. Какая разница? Взгляд ледяных глаз даже не задержался на суете. Ноздри лишь слегка раздулись, уловив изменение в запахе — страх оруженосцев пах кисло, как прокисшее молоко.

Вечер приближался, но облегчения это не приносило. Солнце, ставшее огромным багровым шаром, висело над морем, окрашивая воду в цвет венозной крови. Тени удлинились, стали чернильными, резкими, уродливыми. Мир превратился в контрастную гравюру. Черное и красное. Цвета войны.

Усталость накатывала волнами, пытаясь сбить с ног. Мышцы ног гудели, спина, привыкшая к тяжести, ныла тупой болью. Но воля держала каркас. Внутри, там, где раньше было сердце, теперь пульсировал холодный сгусток тьмы. Он давал силы. Не те силы, что рождаются от надежды или веры, а силы, рожденные от отчаяния. Когда терять больше нечего, обретаешь абсолютную свободу. Свободу быть оружием.

Впереди показались очертания лагеря. Место для ночлега. Просто кусок пустыни, ничем не отличающийся от того, по которому они шли весь день, но здесь приказали остановиться. Люди начали падать на землю прямо там, где стояли, не имея сил даже снять тюки. Стук копий, падающих из ослабевших рук. Хриплые команды. Звук разгружаемых телег.

Гигант остановился. Ступни перестали вбивать пыль в камень. Он стоял неподвижно, возвышаясь над морем ссутулившихся спин. Разворот плеч, наклон головы — все выдавало хищника, который, даже отдыхая, готов к прыжку. Он медленно повернул голову в сторону заходящего солнца. Красный свет залил грубое лицо, заставил шрамы казаться глубже, страшнее. В голубых глазах отразился кровавый диск. На мгновение показалось, что зрачки сузились в вертикальные щели, как у зверя. Но это была лишь игра света. Или нет.

Ладонь коснулась рукояти фальшиона. Привычный, успокаивающий холод стали. Единственная верная «подруга», которая никогда не предаст, не умрет, не оставит. Оружие и война. Больше ничего не осталось. С этой мыслью начался привал. Ночь обещала не прохладу, а лишь смену цвета мучений с белого на черный.

Ночь не принесла спасения. Тьма упала на пустыню тяжелым, душным одеялом, но земля, напитавшаяся яростью солнца за день, продолжала отдавать жар. Воздух дрожал даже в лунном свете, словно над гигантской жаровней. Лагерь, раскинувшийся среди дюн бесформенной массой тряпья, телег и тел, напоминал лежбище огромного больного зверя. Стон стоял над стоянкой — тихий, монотонный, сливающийся с шорохом песка и треском прогорающих костров. Люди бредили во сне, просили воды, звали матерей, молились богам, которые, казалось, оставили эти земли веки назад.

В центре лагеря, у шатров знати, еще теплилась жизнь — слышались команды, звон посуды, приглушенные споры. Но здесь, на окраине, в «крысином хвосте» обоза, где ночевала пехота и прибившиеся наемники, царило оцепенение. Солдаты спали вповалку, не снимая кольчуг, боясь внезапного налета. Запах немытых тел, скисшего вина и застарелой крови создавал вокруг бивака невидимую стену зловония, отпугивающую даже ночных хищников.

В стороне от общей кучи тел, у крошечного костерка, сложенного из сушеного верблюжьего навоза, сидела одинокая фигура. Огонь едва горел, давая больше едкого дыма, чем света, но этого хватало, чтобы выхватить из темноты массивный силуэт. Виктор не спал. Сон для него стал чем-то необязательным, рудиментарным, как и смех, как и жалость. Глаза оставались открытыми, неподвижными, отражая танцующие языки пламени. В них не было усталости. Только холодная, зеркальная гладь, за которой скрывалась бездна.

В руках ритмично двигался брусок песчаника. Вжик. Вжик. Вжик. Звук затачиваемого железа разрезал ночную тишину, заставляя спящих неподалеку вздрагивать и плотнее кутаться в плащи. Тяжелый фальшион, покрытый зазубринами от ударов по шлемам и костям, лежал на коленях. Металл требовал ухода. Это было единственное требование, которое выполнялось беспрекословно. Оружие должно быть острым. Оружие не должно подвести. Люди подводят, ломаются, умирают, предают. Сталь — никогда.

Свет костра играл на лице, превращая шрамы в глубокие черные трещины. Кожа, задубевшая от ветра и солнца, напоминала старый пергамент, но под ней, если присмотреться, не было видно сети морщин от истощения, характерной для остальных. Лицо оставалось гладким, налитым силой, пугающе молодым для того, кто прошел через ад Акры. Солдаты, лежащие поодаль, старались не смотреть в эту сторону. Они шептались. Шепот полз по лагерю, как змея, обрастая небылицами и страхом.

— … видел, как он пил кровь мамлюка под стенами. Говорю тебе, своими глазами видел.

— Брешешь. Он не пьет. Ни воды, ни вина, ни крови. Ему не нужно.

— А стрела? Та, что в шею попала? Где след? Нет следа! Я смотрел, когда он ворот расстегнул. Чисто! Как у младенца.

— Тсс… Услышит. Это не человек. Это кара Господня. Или дьявол, которого Ричард приручил.

— Пусть дьявол. Лишь бы рубил сарацин. Пока он в арьергарде, нам в спину никто не ударит.

Слух улавливал эти разговоры. Каждое слово, каждый вздох страха. Но реакции не следовало. Ни поворота головы, ни ухмылки. Слова были просто шумом, таким же бессмысленным, как стрекот цикад. Какая разница, кем считают: святым, демоном или големом? Важна лишь функция. Палач. Щит. Меч.

К костру, шатаясь, подошел человек. Один из новобранцев, присланных из Тира. Лицо опухшее, глаза лихорадочно блестят. Дизентерия и жара уже начали свою работу, превращая молодого парня в старика. В руках он сжимал обломок копья, используя его как посох. Он остановился в шаге от сидящего гиганта, глядя на широкую спину. Страх боролся в нем с отчаянным любопытством.

— Эй… — голос прозвучал хрипло, надтреснуто. — Ты… правда тот самый? Бессмертный?

Точильный камень замер. Тишина мгновенно сгустилась, стала плотной, осязаемой. Солдат попятился, но ноги запутались, и он едва устоял. Медленно, с грацией поворачивающейся башенной баллисты, голова Виктора повернулась. Взгляд голубых глаз ударил, как физический толчок. В этом взгляде не было угрозы. Там было полное отсутствие интереса к существованию собеседника. Словно перед глазами был не человек, а сухой куст или камень.

— Говорят… говорят, тебя нельзя убить, — новобранец сглотнул, кадык судорожно дернулся. — Это правда? Дай мне… дай мне коснуться. На удачу. Завтра бой, я знаю. Я не хочу умирать.

Рука солдата, грязная, трясущаяся, потянулась к плечу гиганта. Жест отчаяния. Попытка украсть кроху чужой силы, чужой живучести.

Движение было смазанным. Никто не успел бы заметить замаха. Просто рука Виктора, до этого лежавшая на эфесе, вдруг оказалась в воздухе, перехватив запястье наглеца. Хруста не было, но хватка была железной. Пальцы, твердые как клещи, сжали чужую плоть. Солдат вскрикнул, роняя обломок копья. Боль отрезвила, выжгла лихорадку из глаз, оставив только животный ужас. Он смотрел в лицо «спящего бога войны» и видел там свою смерть.

Но удара не последовало. Виктор просто смотрел. Изучал. Сканировал пульс, бьющийся под пальцами, чувствовал запах болезни, исходящий от кожи, видел страх, капающий потом со лба. Слабость. Заразная, липкая слабость. Отшвырнуть? Убить? Зачем?

Хватка разжалась так же внезапно. Солдат упал на задницу, в песок, баюкая посиневшее запястье, и пополз назад, скуля и крестясь. Виктор отвернулся. Камень снова коснулся стали. Вжик. Вжик. Разговор окончен. Легенда получила еще одно подтверждение. Теперь будут говорить, что от одного его прикосновения у человека отнимается рука. Пусть говорят. Страх — лучшая броня. К тому, кого боятся, не лезут с глупыми вопросами.

Утро наступило без рассвета. Просто тьма сменилась серой мутью, а потом сразу вспыхнуло беспощадное светило. Лагерь ожил, зашевелился. Крики сержантов, рев верблюдов, лязг железа. Сборы были короткими. Завтракать было нечем и некогда. Воды выдали по глотку. Армия, похудевшая, осунувшаяся, но злая, снова выстраивалась в колонну.

Позиция — арьергард. Замыкающий. Самое опасное место, если не считать авангарда. Сюда, в хвост, набрасывались летучие отряды бедуинов, отсекая отставших, добивая раненых. Сюда отправляли либо штрафников, либо смертников, либо тех, кто стоит десятка.

Виктор стоял, опираясь на фальшион, пока мимо проходили последние отряды лучников. На нем был тот же пробитый гамбезон, те же грязные штаны, но голова оставалась непокрытой. Шлем висел на поясе, ударяясь о бедро при ходьбе, но надевать его не было желания. Металл на голове в такую жару превращал мысли в кисель, глушил звуки, сужал обзор. А зверю нужны все чувства. Зверю нужно слышать шорох песка под копытами вражеских коней за дюной. Зверю нужно чувствовать движение воздуха кожей затылка.

— Эй, ты! — окрик раздался сверху. Рыцарь-госпитальер на костлявом, но еще крепком коне, поравнялся с ним. Черный плащ с белым крестом был покрыт слоем пыли, лицо под поднятым забралом блестело от пота. — Надень шлем, солдат! Это приказ! Стрелы не выбирают, куда бить. Или ты думаешь, что череп у тебя крепче стали?

Виктор медленно поднял взгляд. Солнце било прямо в глаза, но он не щурился. Зрачки сузились в точки. Он смотрел на рыцаря снизу вверх, но ощущения подчинения не возникало. Наоборот, рыцарю стало неуютно. Конь под ним всхрапнул, переступил ногами, чувствуя исходящую от пехотинца угрозу. Животные всегда чувствуют хищника быстрее людей.

— Мне не нужен шлем, — голос прозвучал как скрежет камней в обвале. Низкий, глухой, давно не использовавшийся. Слова падали тяжело, весомо. — Я слышу их раньше, чем они натянут тетиву.

Рыцарь нахмурился, собираясь разразиться бранью за нарушение субординации, но потом посмотрел в эти ледяные глаза. Вспомнил рассказы. Вспомнил, кто это. Тот самый, что рубил головы пленным часами, не меняя выражения лица. Тот, кого называют «Азраил» местные и «Крид» — свои. Желание спорить испарилось.

— Как знаешь, — буркнул госпитальер, дергая поводья. — Сдохнешь от шальной стрелы — хоронить не будем.

— Не придется, — ответ прозвучал уже в спину уезжающему.

Колонна двинулась. Снова пыль, снова ритм. Арьергард растянулся цепью, прикрывая отход основных сил. Солнце начало свой привычный подъем, готовясь к новой казни.

Виктор шел последним. За его спиной оставалась только выжженная пустошь и кружащие в небе стервятники. Он не оборачивался, но знал, что они там. Тени. Всадники в легких одеждах, с кривыми саблями и быстрыми луками. Они следили. Они ждали, когда строй нарушится, когда кто-то упадет. Они видели в этой армии добычу. Но когда их взгляды упирались в широкую спину гиганта, идущего без шлема, с огромным тесаком на плече, они медлили.

Инстинкт самосохранения есть даже у врагов. Аура, окружавшая «Бессмертного», была видна даже издалека. Это была аура абсолютной уверенности в праве убивать. Он не просто шел. Он патрулировал свои владения. И граница этих владений проходила там, где падал его взгляд.

Кожа на лице и шее, подставленная палящим лучам, не краснела, не обгорала. Она темнела, становясь похожей на дубленую кожу, но не трескалась. Внутри организма бурлила странная, чуждая этому миру алхимия. Тело впитывало энергию солнца, преобразуя разрушение в силу. Каждая клетка кричала о жизни, в то время как душа была мертва. Этот парадокс рождал чудовищную выносливость.

Рядом, стараясь не отставать, семенил Жан. «Крыса» выглядел ужасно. Нос заострился, губы превратились в черную рану, глаза запали так глубоко, что казались просто темными провалами в черепе. Он тащил свой щит, волоча его по земле, оставляя длинную борозду. Сил нести его уже не было. Он то и дело спотыкался, бормоча проклятия.

— Брось, — короткое слово, брошенное через плечо. Не приказ, не совет. Просто факт.

— Не могу… — просипел Жан. — Казенное… Вычтут из жалования… Сержант убьет…

— Ты сдохнешь раньше, чем получишь жалование. Брось.

Жан заскулил, но продолжал тащить бесполезный кусок дерева, обитый кожей. Жажда наживы, страх перед начальством и привычка цепляться за вещи боролись в нем с инстинктом выживания. Виктор не стал повторять. Он просто на ходу, не сбавляя темпа, протянул руку назад, схватил ремень щита и дернул. Пряжка лопнула. Щит отлетел в сторону, в колючие кусты, подняв облачко пыли.

— Иди, — бросил он, даже не глядя на ошарашенного оруженосца.

Жан, освобожденный от груза, сначала хотел возмутиться, закричать, побежать за своим имуществом. Но потом, вдохнув горячий воздух чуть легче, поняв, что спина распрямилась, он лишь всхлипнул и побрел следом, стараясь ступать след в след за гигантом. Тень Виктора была единственным укрытием в этой пустыне. И Жан, как и вся остальная армия, начал понимать одну простую истину: пока стоит эта скала, у них есть шанс дойти.

Солнце вошло в зенит. Тени исчезли, спрятавшись под подошвы. Начинался новый круг ада. Но «Бессмертный» не чувствовал жара. Он чувствовал только пустоту там, где раньше жила Елена, и ждал, когда горизонт выплюнет врагов, чтобы заполнить эту пустоту чужой кровью. Легенда о нем писалась не чернилами в летописях, а красными брызгами на песке и шепотом ужаса в ночных лагерях. И эта глава только начиналась.

Тишина в пустыне обманчива. Она звенит. Это не отсутствие звука, а натянутая до предела струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Песок шуршал под тысячами подошв, создавая гипнотический, убаюкивающий ритм, от которого слипались веки и разум проваливался в вязкий кисель полудремы. Глаза, воспаленные от пыли и солнца, переставали различать границы реальности. Дрожащее марево на горизонте рождало призраков: то чудились оазисы с голубой водой, то стены Иерусалима, то фигуры людей, идущих по воздуху.

Внезапно воздух разорвал свист. Короткий, хищный звук, похожий на вскрик птицы. Следом — влажный, глухой удар.

Идущий впереди арбалетчик споткнулся. Из его шеи, прямо под ухом, торчало черное оперение стрелы. Человек даже не вскрикнул. Ноги продолжали делать шаги по инерции еще мгновение, прежде чем тело поняло, что уже мертво, и рухнуло лицом в горячую пыль. Кровь брызнула на камни ярким веером, мгновенно сворачиваясь в черные сгустки под ударами солнца.

Крик: «К оружию!».

Но крик запоздал. Дюны, казавшиеся пустыми минуту назад, ожили. Песок исторг из себя всадников. Они появились словно из ниоткуда, вылетая из складок местности на быстрых, поджарых конях. Развевающиеся одежды цвета индиго и охры, лица, замотанные тканью так, что видны только черные, злые глаза. Кривые сабли сверкнули на солнце, отражая свет так ярко, что было больно смотреть. Гортанный, высокий вой — боевой клич пустыни — ударил по ушам, перекрывая лязг вынимаемого железа.

Строй арьергарда дрогнул. Измученные, обезвоженные люди, едва переставлявшие ноги, не были готовы к бою. Паника, липкая и холодная, пронеслась по рядам быстрее стрел. Кто-то бросил копье, пытаясь закрыться щитом, кто-то просто упал на колени, закрывая голову руками. Лошади шарахались, сбивая пехотинцев. Хаос.

Только одна фигура в этом водовороте паники оставалась неподвижной. Островок абсолютной статики среди бушующего моря. Виктор остановился. Тяжелые сапоги вросли в землю. Голова медленно повернулась в сторону угрозы. Ни страха, ни удивления, ни ярости. Только скука. Снова. Снова это бессмысленное мельтешение, снова крики, снова запах страха, смешанный с запахом конского навоза.

Стрела ударила в грудь. Наконечник пробил слой пыльной ткани гамбезона, застрял в набивке, не достав до тела, или, может быть, ударился о скрытую под одеждой руну и рассыпался. Рука даже не дернулась, чтобы выдернуть древко. Плевать.

Всадник-бедуин, увидев огромную, неподвижную мишень, направил коня прямо на гиганта. Легкая арабская лошадь летела стрелой, копыта взметали фонтаны песка. Наездник привстал на стременах, занося кривую саблю для удара, который должен был снести голову этому истукану. В глазах араба читался триумф. Он видел перед собой не воина, а жертву, парализованную страхом.

Ошибка.

Когда до столкновения оставался удар сердца, статуя ожила. Движение было скупым, экономным, лишенным всякой красоты фехтования. Просто шаг вперед и в сторону — навстречу инерции врага. Тяжелый фальшион, до этого опущенный к земле, взлетел не по дуге, а коротким, тычковым ударом снизу вверх.

Удар пришелся не во всадника. В грудь лошади.

Хруст ломающихся ребер и разрываемой плоти перекрыл шум битвы. Животное, налетевшее грудью на выставленную сталь, по инерции опрокинулось через голову, ломая себе шею и подминая под себя седока. Клубок из лошадиного тела, человеческих конечностей и пыли пролетел пару метров и затих.

Виктор не стал добивать. Он перешагнул через дергающегося в агонии коня, выдернул лезвие из туши с влажным чмоканьем и продолжил стоять. Взгляд ледяных глаз скользил по полю боя, выбирая следующую цель. Не ту, что далеко. Бегать по жаре за легкой конницей — глупость. Только тех, кто сам придет за смертью.

— Жан! Ко мне! — голос прозвучал как рык, перекрывая вопли раненых.

«Крыса», вжавшийся в землю за телегой, услышал. Он рванулся к гиганту, петляя, как заяц, спотыкаясь о трупы. Упал в ноги, хватаясь за грязные штанины спасителя, прячась за его широкой спиной, как за крепостной стеной.

Еще двое всадников, видя гибель товарища, развернули коней. Они решили атаковать с двух сторон, надеясь растянуть оборону одиночки. Они кружили, гарцуя, выкрикивая оскорбления, пытаясь спровоцировать, заставить открыться. Стрела просвистела у самого уха Виктора, срезав прядь соломенных волос. Вторая чиркнула по плечу, оставив царапину на коже, которая тут же перестала кровить.

Реакции — ноль. Виктор стоял, опустив меч, и смотрел на них. Просто смотрел. И от этого взгляда, пустого, как глазницы черепа, наездникам становилось не по себе. Лошади пятились, фыркая, отказываясь идти на сближение. Животный инстинкт вопил об опасности. Перед ними стоял не человек. Перед ними стояло что-то древнее, тяжелое и неизбежное, как сама смерть.

Один из бедуинов не выдержал напряжения. С гортанным воплем он бросил коня в атаку, пытаясь достать гиганта копьем. Длинное жало устремилось в незащищенное горло.

Уворот? Блок? Нет.

Левая рука в латной перчатке метнулась вперед, хватая древко копья прямо под наконечником. Железо впилось в ладонь, разрезая кожу, но пальцы сомкнулись капканом. Рывок на себя. Всадник, не ожидавший такой силы, вылетел из седла, как пробка из бутылки. Он пролетел по воздуху и рухнул к ногам Виктора.

Удар фальшионом сверху вниз. Без замаха. Просто опускание веса. Как колун, раскалывающий полено. Череп хрустнул, словно переспелый арбуз. Лезвие вошло глубоко, застряв в кости. Виктор поставил ногу на грудь трупа, спокойно, деловито выдернул оружие. Брызги мозга и крови попали на сапоги, добавив новый слой к корке грязи.

Второй всадник замер. Он смотрел на тело товарища, на эту машину смерти, которая даже не участила дыхания. Рука бедуина дрогнула, опуская лук. В глазах араба читался суеверный ужас. «Шайтан», — прошептали губы под маской. Он резко развернул коня, ударил пятками в бока и помчался прочь, прочь от этого проклятого места, от этого взгляда, выжигающего душу.

Бой вокруг затихал так же внезапно, как и начался. Это был не штурм, а налет. Проверка на прочность. Покусать, напугать, обескровить и исчезнуть в песках. Всадники растворялись в мареве, оставляя на песке десяток своих мертвецов и два десятка убитых крестоносцев.

Виктор стоял, отирая лезвие о край одежды убитого араба. Движения были медленными, тщательными. Кровь нужно убрать, иначе сталь заржавеет. О себе заботиться не обязательно, об оружии — необходимо.

Вокруг стонали раненые. Кто-то пытался вытащить стрелу из бедра, воя от боли. Кто-то молился над телом друга. Капеллан бегал от одного умирающего к другому, торопливо отпуская грехи.

Взгляд Виктора скользнул по побоищу равнодушно. Ни жалости к своим, ни ненависти к врагам. Это просто работа. Грязная, тяжелая, бесконечная работа. Как рубка леса. Как забой скота. Внутри не шелохнулось ничего. Сердце билось ровно, медленно прогоняя густую кровь по венам. Адреналина не было. Был только холод.

Он посмотрел на свою левую ладонь. Глубокий порез от копья уже затягивался. Края раны стягивались, бледно-розовая ткань нарастала на глазах, закрывая мясо. Через минуту останется только белый шрам, который исчезнет к вечеру. Он сжал и разжал кулак. Работает. Боль — лишь информация о повреждении, не более.

Жан, все еще сидящий на песке у ног, поднял голову. Его лицо было серым от пыли и страха, губы дрожали.

— Ты… ты его… просто рукой…

Виктор не ответил. Он повернулся спиной к заходящему солнцу, отбрасывая длинную тень, накрывшую оруженосца.

— Вставай, — голос был сухим, как треск ветки. — Они ушли. Пока.

Он пнул носком сапога валяющийся рядом бурдюк с водой, срезанный с седла убитой лошади. Трофей.

— Пей.

Жан схватил бурдюк, прижал к себе как величайшее сокровище.

— А ты?

Виктор уже шагал прочь, к своему месту в строю, который снова начинал формироваться.

— Мне всё равно.

Колонна двинулась дальше. Пыль снова поднялась, скрывая тела убитых, которых никто не стал хоронить. Стервятники уже спускались с неба, чувствуя пир. Виктор шел, глядя в спину впереди идущего. В голове было пусто. Но эта пустота начинала заполняться чем-то иным. Образами. Тенями. Жара плавила реальность, и грань между миром живых и миром мертвых истончалась. Ему казалось, что среди пыльных вихрей, танцующих на обочине, он видит знакомый силуэт. Женскую фигуру в простом платье, пахнущем тимьяном.

Он моргнул, прогоняя наваждение. Фигура исчезла. Но запах остался. Призрачный запах трав посреди пустыни, пахнущей смертью. Безумие подкрадывалось незаметно, шаг за шагом, в такт тяжелым ударам сапог.

Мир потерял четкость. Границы между небом и землей стерлись, превратившись в единое, вибрирующее полотно раскаленной белизны. Время перестало существовать как последовательность событий, распавшись на бесконечный цикл: шаг, вдох горячей пыли, удар сердца, шаг. Сознание, измученное монотонностью и жарой, начало давать сбои. Реальность истончалась, словно старая ткань, и сквозь прорехи начало просачиваться то, чего быть не должно.

Сначала пришел запах.

Не смрад разлагающихся конских туш, валяющихся на обочине. Не кислый дух немытых тел и застарелой мочи, висящий над колонной плотным облаком. И даже не металлический привкус крови, засохшей на губах.

Запах чабреца. Свежего, горьковатого, нагретого солнцем горного чабреца. И нотка дешевого оливкового мыла.

Ноздри хищно раздулись, втягивая воздух. Анализ. В пустыне нет трав. Здесь только колючки и камни. Обоняние, звериное, безошибочное, сигнализировало о присутствии объекта, которого здесь физически не могло быть. Это был запах дома. Запах покоя. Запах, принадлежавший мертвецу.

Голова не повернулась. Шея осталась неподвижной, зафиксированной в положении «взгляд вперед». Поворачиваться нельзя. Если повернуться, наваждение исчезнет. Или, что еще хуже, станет реальностью. Инстинкт самосохранения, отвечающий за целостность рассудка, вопил: «Не смотри». Но периферийное зрение уже уловило движение справа.

Там, где должен брести, спотыкаясь, Жан «Крыса», или где должна быть пустота пустыни, шла она.

Фигура двигалась легко. Босые ноги ступали по раскаленным, острым камням, не оставляя следов и не сминая пыль. Подол простого, грубого платья, того самого, серого, штопаного на локтях, не колыхался от ходьбы. Она шла не в ритме марша, не в ритме умирающей армии. У нее был свой ритм — плавный, тихий, скорбный.

Елена.

Она выглядела так же, как в тот день у ручья. Черные кудри, выбивающиеся из-под платка, прилипли к вискам. Смуглая кожа светилась изнутри странным, матовым светом, контрастирующим с жестким, желтым солнечным гало. Только глаза… Глаза цвета темного меда, в которых раньше плескалась жизнь и робкая надежда, теперь были полны воды. Слезы текли по щекам непрерывными, серебряными ручьями. Они не высыхали на солнце. Они падали вниз, но не долетали до земли, растворяясь в воздухе.

Она молчала. Рот был плотно сжат, уголки губ опущены в выражении бесконечной, немой тоски.

Виктор продолжал идти. Сапоги вбивали песок. Взгляд устремлен вперед, на горизонт. Игнорировать. Это просто перегрев мозга. Кипящая кровь давит на зрительные нервы. Это не по-настоящему. Ее нет. Она осталась в Акре, в луже собственной крови. Ее тело давно сожгли или сбросили в яму. Здесь только пыль и смерть.

Но запах чабреца становился сильнее, перебивая вонь гниющих ран идущего впереди солдата.

Она приблизилась. Теперь она шла плечом к плечу. Можно было протянуть руку и коснуться. Или пройти сквозь. Она не смотрела под ноги, не смотрела по сторонам. Она смотрела только на него. Пристально. Неотрывно. С укором? С жалостью? С любовью? Прочесть выражение этого призрачного лица было невозможно. Оно менялось, плыло в мареве жары. То казалось ликом святой с иконы, то маской мертвеца с заострившимся носом.

Впереди кто-то упал. Очередная жертва солнца. Солдат рухнул плашмя, даже не выставив руки. Строй, как единый организм, привычно качнулся в сторону, обтекая препятствие. Виктор не изменил траектории. Он просто перешагнул через лежащее тело. Тяжелый сапог опустился в сантиметре от головы упавшего.

Елена остановилась на миг над упавшим. Ее рука, полупрозрачная, тонкая, потянулась к грязной голове солдата, словно желая погладить, утешить. Жест милосердия, которому нет места в этом аду. Но пальцы прошли сквозь шлем, сквозь плоть. Призрак вздрогнул, плечи затряслись в беззвучном рыдании, и она тут же, неестественно быстро, скользнула обратно к Виктору, словно привязанная к нему невидимой цепью.

Она — его тень. Его совесть. Его проклятие.

— Уходи, — губы Виктора едва шевельнулись. Звука почти не было, только хриплый выдох.

Она не ответила. Только слез стало больше. Она подняла руку и указала куда-то вдаль, в пустыню. Туда, где не было ничего, кроме смерти. Что она хотела сказать? Что там покой? Что они идут не туда? Или она просто звала за собой?

Вокруг творилось безумие. Солдаты сходили с ума один за другим. Кто-то начинал смеяться — страшным, каркающим смехом, похожим на лай гиены. Кто-то срывал с себя одежду, подставляя бледную, покрытую язвами кожу палящим лучам, крича, что ему холодно.

Справа, метрах в десяти, шел высокий рыцарь-тамплиер. Он потерял коня два дня назад и теперь брел пешком, волоча за собой меч. Внезапно он остановился, глядя в пустоту перед собой расширенными, безумными глазами.

— Виноградники… — прохрипел он, улыбаясь разбитыми губами. — Смотрите… Бургундия… Какой виноград…

Он сделал шаг в сторону, прочь от дороги, прямо в колючий кустарник, протягивая руки к несуществующим лозам.

— Мама, налей мне…

Он упал в кусты, продолжая улыбаться и хватать воздух руками. Никто не пошел за ним.

Виктор видел это краем глаза. Видел, как Елена повернула голову к умирающему рыцарю. В ее взгляде мелькнула боль. Физическая боль. Словно каждая смерть вокруг, каждое страдание отдавалось в ней ударом хлыста. Она была не просто галлюцинацией. Она была сгустком всей боли этой армии, всей боли, которую Виктор отказался чувствовать сам, заперши в дальнем углу сознания. И теперь эта боль обрела форму, идя рядом с ним.

Жара усиливалась. Казалось, солнце решило упасть на землю и покончить с этим миром раз и навсегда. Металл кольчуги жег тело даже через поддоспешник. Руны на коже горели льдом, создавая чудовищный контраст температур. Внутри — холод склепа, снаружи — пекло преисподней. На стыке этих двух стихий плавился рассудок.

В какой-то момент показалось, что она взяла его за руку.

Ощущение было настолько реальным, что Виктор споткнулся. Первый раз за весь переход. Нога сбилась с ритма. Ледяные пальцы, тонкие, невесомые, обхватили его запястье, там, где пульсировала жилка. Холод. Могильный, пронзительный холод, от которого заломило кости. Этот холод был страшнее жары. Он проникал под кожу, в мышцы, замораживая кровь.

Он резко дернул рукой, сбрасывая невидимое касание. Взгляд метнулся вправо.

Пусто.

Никого. Только Жан «Крыса», плетущийся сзади с высунутым языком и остекленевшим взглядом.

Но через секунду она снова была там. Чуть дальше. Шаг в шаг. И теперь она не плакала. Она смотрела строго. В руках у нее появился предмет. Гребень. Тот самый гребень, который был подарен в Акре. Она расчесывала свои длинные, спутанные волосы. Медленно. Плавно. Этот жест, такой домашний, такой интимный, здесь, посреди умирающей колонны, выглядел чудовищно. Это было надругательство над памятью. Надругательство над реальностью.

— Ты мертва, — мысль прозвучала в голове четко, как приказ. — Тебя нет. Я похоронил тебя. Я отомстил за тебя. Уйди.

Видение не реагировало на мысли. Оно жило своей жизнью, питаясь энергией распада.

Снова налет. На этот раз — только звук. Свист стрел где-то в голове колонны. Крики. Далеко. Виктора это не касалось. Но Елена вздрогнула. Она закрыла уши руками, словно звук причинял ей невыносимую муку. Она скорчилась, став маленькой, беззащитной.

В этот момент, глядя на скрюченную призрачную фигуру, Виктор почувствовал укол. Не в теле. Где-то глубже. Там, где должна быть душа, но где осталась только выжженная пустошь. Что-то шевельнулось под пеплом. Ярость? Нет. Жалость? Нет.

Вина.

Тяжелая, черная, как смола. Вина за то, что он жив. За то, что его легкие вдыхают этот раскаленный воздух, а её — забиты землей. За то, что он идет, переставляя ноги, а она гниет. За то, что он — «Бессмертный», чудовище, которое не берет ни сталь, ни время, а она была просто человеком, хрупким и конечным.

Он сжал зубы так, что послышался скрип. Желваки на скулах окаменели.

«Не смей», — приказал он себе. — «Слабость убивает».

Он ускорил шаг. Нужно идти быстрее. Нужно обогнать призрак. Уйти от него. Оставить позади.

Но от себя не убежишь. Она плыла рядом, не отставая ни на дюйм. И теперь, сквозь пелену слез, она начала улыбаться. Страшной, жалкой улыбкой прощения.

«Я не виню тебя», — читалось в этой улыбке. — «Но я буду с тобой. Всегда. До самого конца».

Дорога пошла на подъем. Каменистый кряж, который нужно преодолеть. Люди выбивались из сил. Сержанты били отстающих древками копий, но удары были вялыми. Сил не было ни у кого. Даже у палачей.

Виктор шел в гору, как машина. Мышцы бедер работали поршнями. Дыхание — ровное, глубокое. Рядом с ним призрак Елены начал бледнеть. Солнце, клонящееся к закату, проходило сквозь нее, растворяя очертания. Она становилась прозрачнее, превращаясь в дымку, в дрожание воздуха.

Запах чабреца слабел, уступая место запаху пыли.

На вершине холма он остановился на секунду. Оглянулся назад, на длинный, извилистый хвост армии, похожий на умирающего червя.

Ее не было.

Только камни, песок и трупы, оставленные на дороге.

Галлюцинация отступила. Мозг, получив передышку от пика жары, вернул контроль над реальностью.

Но ощущение холода на запястье, там, где касались призрачные пальцы, осталось. Фантомный ожог льдом. Напоминание.

Виктор посмотрел на свою руку. Кожа была грязной, покрытой ссадинами. Никаких следов.

Он отвернулся и начал спуск. Вниз, к морю, к Арсуфу, к месту, где, как обещали слухи, Саладин даст генеральное сражения.

Пусть дает.

Там, в рубке, в крови, в криках, призраки молчат. Там, где правит сталь, нет места памяти. Ему нужна битва. Нужна как наркотик, чтобы заглушить этот запах чабреца, который, казалось, навсегда поселился в носоглотке.

Солнце коснулось горизонта, окрашивая мир в багровые тона. День заканчивался. Ночь принесет новые кошмары, но с ними проще. В темноте можно просто закрыть глаза и представить, что ты камень. Камни не видят снов. Камни не чувствуют вины. Камни просто лежат и ждут, когда ветер превратит их в песок.

Виктор Крид продолжил путь, оставляя за спиной еще один день бессмертия, которое было хуже любой смерти.

Жажда — это не желание пить. Это когда кровь густеет, превращаясь в горячую смолу, которую сердце с трудом проталкивает по венам. Это когда язык распухает и заполняет весь рот, становясь инородным предметом, мешающим дышать. Это когда слюна исчезает, сменяясь липкой, горькой слизью, склеивающей глотку. Мир сужается до одного понятия: влага. Любая. Грязная, соленая, отравленная — неважно. Инстинкт требует наполнить пересохшие сосуды, иначе механизм остановится.

К вечеру запасы воды в арьергарде иссякли окончательно. Бурдюки висели на поясах сухими, сморщенными лоскутами кожи, стуча о бедра с пустым, глухим звуком. Обозные бочки, охраняемые лучше, чем казна короля, опустели еще утром. Остатки воды, мутной, пахнущей тиной, распределили между рыцарями и лучниками. Пехота, пушечное мясо, расходный материал войны, осталась ни с чем.

Люди начали падать не от теплового удара, а от отказа органов. Просто садились на песок и не могли встать. Глаза закатывались, кожа становилась серой, сухой, как бумага. Смерть от обезвоживания тихая. Нет сил кричать, нет сил звать на помощь. Человек просто угасает, высыхает изнутри, превращаясь в мумию еще до того, как остановится сердце.

Колонна встала. Не по приказу. Просто движение стало невозможным. Лошади, чувствуя настроение людей и собственную муку, стояли, низко опустив головы, тяжело дыша. Их бока, покрытые коркой соли, вздымались судорожно, рывками.

Виктор остановился, когда впереди идущий солдат рухнул на колени и начал скрести песок руками, словно пытаясь докопаться до воды. Бессмысленное, животное действие. Взгляд ледяных глаз скользнул по несчастному. Губы потрескались до мяса, из трещин сочилась сукровица, тут же запекающаяся черными корками. Взгляд безумный, мутный.

Вокруг происходило то, о чем потом не напишут в героических хрониках. То, что стыдно вспоминать ветеранам.

Группа копейщиков окружила одну из лошадей. Животное, старый боевой конь, переминалось с ноги на ногу, готовясь облегчиться. Солдаты ждали. В их руках были шлемы, миски, просто сложенные горстью ладони. В глазах — жадное, хищное ожидание.

Струя ударила в пыль, желтая, пенная, с резким запахом аммиака.

Люди бросились под брюхо животного. Началась давка. Драка. Без звука, без ругани. Только сопение, удары локтей, хруст пальцев. Взрослые мужчины, воины христовы, толкали друг друга, чтобы подставить шлем под струю лошадиной мочи. Драгоценная влага проливалась мимо, впитывалась в песок, но то, что удавалось поймать, тут же выпивалось.

Зрелище было чудовищным в своей обыденности. Человеческое достоинство испарилось вместе с потом. Осталась биология. Выжить любой ценой.

Один из солдат, молодой парень с безумным лицом, отполз в сторону, прижимая к груди шлем, на дне которого плескалась мутная желтая жижа. Он пил ее жадно, захлебываясь, по подбородку текло. Его рвало, организм отторгал токсины, но он снова пил.

Виктор наблюдал за этим с высоты своего роста. Лицо оставалось каменным. Ни брезгливости, ни осуждения. Зверь внутри понимал эти законы. Когда умираешь — пьешь кровь, пьешь мочу, грызешь землю. Но разум, та часть, что осталась от человека, фиксировал деградацию. Армия превращалась в стадо. С таким стадом не победить Саладина. Саладин победит их, просто подождав еще пару дней в пустыне.

— Воды… — шепот прозвучал где-то на уровне колен.

Жан «Крыса» лежал у ног, свернувшись калачиком в тени гиганта. Он уже не мог идти. Последние часы он держался за пояс Виктора, волоча ноги, но теперь силы кончились. Лицо оруженосца напоминало череп, обтянутый пергаментом. Губы почернели. Язык вывалился наружу, распухший, покрытый белым налетом. Он хрипел. Каждый вдох давался с трудом, со свистом, словно в груди билось стекло.

— Вставай, — голос Виктора прозвучал глухо, как удар камня о дно колодца.

Жан не реагировал. Глаза были полуоткрыты, но зрачки не двигались. Он уходил. Еще час, может два, и почки откажут. Конец пути. Смешной, вороватый, суеверный зверек, прибившийся к большому хищнику, умирал.

Виктор смотрел на него сверху вниз. В голове, очищенной жарой от лишних мыслей, возник вопрос: зачем? Зачем этот груз? Жан бесполезен в бою. Он трус, он слаб, он вечно ноет. Бросить его здесь — милосердие. Оставить умирать в забытьи, пока не придут шакалы. Так будет проще. Так будет логичнее.

Рука коснулась фляги на поясе. Тяжелая. Полная. Вода в ней нагрелась, стала противно теплой, но это была вода. Чистая, взятая еще в Акре, из секретного источника тамплиеров. Запас на черный день.

«Черный день настал», — пронеслось в сознании. Но для кого?

Для Виктора жажда была лишь сигналом на панели управления. Неприятно, но терпимо. Его тело, измененное древней кровью и магией, могло функционировать на сухом пайке неделями. Регенерация брала влагу из воздуха, из расщепления жира, из самого эфира. Ему не нужно пить, чтобы жить. Ему нужно пить, чтобы чувствовать себя человеком. Но он больше не хотел быть человеком.

А Жану нужно.

Внутри что-то щелкнуло. Не жалость. Жалость — это теплое, липкое чувство, унижающее обоих. Здесь было другое. Расчет? Может быть. Оруженосец полезен. Чинит снаряжение, следит за вещами, сторожит сон (хотя какой тут сон). Или, может быть, это был акт бунта? Бунта против солнца, против пустыни, против самой смерти, которая уже открыла рот, чтобы проглотить этого жалкого человечка. Отобрать добычу у смерти — вот достойная цель.

Рука отстегнула флягу. Медленно. Демонстративно.

Виктор опустился на одно колено. Гравий хрустнул под весом. Тень накрыла умирающего полностью.

— Рот открой, — приказ. Жесткий, не терпящий возражений.

Жан не слышал. Он бредил. Его пальцы судорожно скребли землю.

Жесткая рука схватила оруженосца за челюсть. Пальцы сдавили щеки, заставляя рот открыться насильно. Сухие губы треснули, выступила кровь. Виктор поднес горлышко к черному провалу рта. Наклонил.

Первая порция воды ударила в пересохшее горло. Жан закашлялся, захрипел, тело дернулось дугой, пытаясь выплюнуть жидкость, попавшую не в то горло. Но Виктор не убрал флягу. Он держал голову парня железной хваткой, вливая воду дозировано, тонкой струйкой.

Рефлекс сработал. Глоток. Еще глоток. Кадык Жана задергался. Глаза распахнулись широко, в них плескался ужас пополам с экстазом. Вода. Жизнь.

Окружающие солдаты замерли. Те, кто пил мочу, те, кто лежал в апатии — все повернули головы. Звук льющейся воды в этой тишине был подобен грому. Десятки глаз уставились на флягу. В них загорелся огонь безумия.

— Вода… — прохрипел кто-то рядом. — У него вода…

Тень двинулась. Высокий, тощий пехотинец с безумными глазами, сжимая в руке ржавый нож, сделал шаг к Виктору. За ним еще один. И еще. Толпа, минуту назад бывшая стадом умирающих овец, превратилась в стаю шакалов. Они почуяли ресурс. Инстинкт самосохранения отключил страх перед гигантом. Жажда сильнее страха.

Виктор не прервал процесс. Он спокойно, не торопясь, влил в Жана еще несколько глотков, пока тот не начал дышать ровнее. Затем заткнул флягу пробкой.

Медленно, очень медленно он поднялся с колен. Фляга, теперь наполовину пустая, болталась в левой руке. Правая легла на рукоять фальшиона.

Он обвел взглядом окруживших его людей. Пять человек. Готовые убить за глоток.

Глаза Виктора вспыхнули. На секунду радужка стала почти белой, светящейся в сумерках. Губы растянулись в едва заметной, страшной усмешке. Он ждал. Он приглашал.

— Ну? — слово упало в тишину, как тяжелый камень.

Никто не двинулся. Магия безумия столкнулась с магией первобытного ужаса. Стоять перед этим существом, когда оно смотрит на тебя так, было физически больно. Аура смерти, исходящая от него, была гуще, чем жажда.

Тощий с ножом дрогнул первым. Нож выпал из ослабевших пальцев. Человек отступил, пятясь, закрывая лицо руками, словно от яркого света. Остальные тоже попятились, рассыпаясь, отводя глаза. Стая распалась. Вожак доказал право на ресурс.

Виктор снова посмотрел на Жана. Тот уже сидел, опираясь спиной на колесо телеги. Дыхание со свистом вырывалось из груди, но глаза стали осмысленными. Он смотрел на флягу в руке хозяина, потом на самого Виктора. По щекам, грязным, заросшим щетиной, текли слезы. Он хотел что-то сказать, поблагодарить, упасть в ноги, но язык еще не слушался.

Виктор швырнул флягу ему на колени.

— Допивай. Мне мешает вес.

Ложь. Грубая, очевидная ложь. Но это была единственная форма заботы, на которую он был способен.

Он отвернулся от спасенного, глядя на закат. Солнце почти скрылось, оставляя на небе кровавую полосу, похожую на открытую рану. Впереди, за дюнами, угадывалось море. Арсуф. Там будет вода. Там будет битва.

— Вставай, «Крыса», — сказал он в пустоту. — Мы идем.

И Жан встал. Шатаясь, держась за колесо, прижимая к груди полупустую флягу, он поднялся. В его взгляде, устремленном в широкую спину, больше не было страха. Там было обожание. Фанатичная преданность собаки, которую хозяин не пнул, а накормил своим куском мяса.

Колонна снова пришла в движение. Медленно, со скрипом, как ржавый механизм, армия поползла дальше, оставляя на стоянке лужи высыхающей лошадиной мочи и тех, кто так и не смог подняться. Ночь вступала в свои права, принося прохладу и новые страхи. Но для двоих в арьергарде самое страшное осталось позади. Связь, скрепленная водой в пустыне, стала крепче любой клятвы.

Глава 15Сады Арсуфа

Лес, густой, колючий, пахнущий прелой листвой и смолой, закончился внезапно, словно мир отрубили топором. Чаща выплюнула измученную колонну на открытое пространство, под безжалостный удар света. Глаза, привыкшие к зеленому полумраку, резануло до слез. Пришлось щуриться, прикрывать лица ладонями, моргать, прогоняя цветные пятна.

Авангард встал. Замер, как наткнувшись на невидимую стену. Следом остановился центр, потом волна оцепенения докатилась до замыкающих. Лязг железа, скрип рассохшихся осей, шарканье тысяч ног — все звуки умерли в одно мгновение. Остался только шум ветра, гуляющего в сухой траве, да тяжелое, сиплое дыхание армии, загнанной, обезвоженной, дошедшей до предела.

Взору открылась долина Арсуфа. Широкая, пологая чаша, спускающаяся к морю. Справа — рыжие, выжженные холмы, слева — бескрайняя синева, равнодушная к людским страданиям.

Но не пейзаж заставил сердца пропустить удар. Не долгожданный морской бриз.

Там, впереди, заполняя собой горизонт от края до края, стояла Смерть.

Войско Саладина.

Это была не армия. Это был живой океан. Разлившийся, кипящий, сверкающий золотом и сталью поток, затопивший долину. Шатры — тысячи, десятки тысяч шатров — покрывали землю пестрым ковром. Белые, зеленые, желтые, полосатые. Над ними лесом вздымались знамена и штандарты, хлопающие на ветру с звуком, похожим на выстрелы. Копья стояли так густо, что казалось, здесь выросла роща из железа.

Зрелище было величественным и чудовищным. Масштаб увиденного не укладывался в голове. Разум отказывался воспринимать цифры. Казалось, сама земля разверзлась и исторгла из своих недр легионы ада. Сарацины были везде. Конница гарцевала на флангах, поднимая столбы пыли. Пехота стояла несокрушимыми квадратами. Верблюжья кавалерия возвышалась над строем горбатыми горами.

Ветер сменил направление. Подул с востока, от вражеского лагеря. И этот ветер принес не запах угрозы, а нечто гораздо худшее.

Запах изобилия.

Ноздри крестоносцев, привыкшие к смраду гниющих ран, кислого пота и лошадиной мочи, уловили аромат, от которого желудки скрутило болезненным спазмом. Пахло жареным мясом. Бараниной на вертелах, истекающей жиром. Пахло свежим хлебом, кумином, шафраном, кардамоном. Пахло дорогими маслами, которыми умащивали бороды и оружие. Пахло сытостью. Пахло жизнью.

Контраст бил наотмашь. Там — сила, богатство, порядок, свежесть. Здесь, на гребне холма — кучка оборванцев, покрытых коростой грязи, с ржавым оружием, на шатающихся от усталости ногах. Судьба словно смеялась, выставив эти весы: на одной чаше — все золото Востока, на другой — пыль и отчаяние Запада.

В рядах прошел стон. Не крик, а именно стон — тихий, полный безнадежности.

— Матерь Божья… — прошептал кто-то рядом. — Их же как саранчи…

— Нам конец. Нас просто втопчут.

— Посмотрите на их коней… Они свежие. А наши едва стоят.

Паника, липкая, холодная змея, поползла по рядам, проникая под кольчуги, сжимая горло. Люди пятились. Инстинкт вопил: «Беги!». Но бежать было некуда. Сзади — пустыня, убивающая жаждой. Слева — море, по которому не уйти. Впереди — стена. Мышеловка захлопнулась.

Виктор вышел из строя арьергарда. Поднялся на выступ скалы, нависающий над дорогой. Тяжелые сапоги уверенно впечатались в камень. Фигура гиганта замерла. Ни лишнего движения, ни дрожи. Только ветер шевелил грязные, свалявшиеся волосы цвета соломы.

Ледяные глаза скользили по панораме. Взгляд не был затуманен страхом. Зверь внутри не боялся численности. Зверь оценивал условия охоты.

Анализ шел холодно, методично. Дистанция — три полета стрелы. Почва — каменистая, твердая, удобная для упора ноги, но плохая для падения. Солнце — сейчас слепит их, утром будет слепить нас. Плотность вражеского строя — критическая. Коннице там не развернуться. Они будут давить массой. Значит, резня будет тесной. Клинч. Мясорубка. Это хорошо. В тесноте длинные копья бесполезны. В тесноте решает тяжесть клинка и способность терпеть боль.

В центре вражеского стана забили барабаны.

Бум. Бум. Бум.

Звук был низким, утробным. Огромные боевые барабаны, установленные на спинах верблюдов, задавали ритм. Вибрация ощущалась не ушами, а грудной клеткой. Сердце сбивалось, пытаясь подстроиться под этот чужой, гипнотический такт. К барабанам присоединились зурны — пронзительные, визгливые дудки, похожие на вой шакалов. И гул. Гул тысяч глоток, сливающийся в единый рев.

— Аллаху Акбар!

Крик ударил в лицо крестоносцам как физическая волна. Лошади захрапели, начали пятиться, роняя пену. Рыцари хватались за поводья, пытаясь удержать животных, но руки дрожали.

Жан «Крыса», стоящий у подножия скалы, осел на землю. Ноги отказали. Оруженосец обхватил голову руками, закрывая уши, пытаясь спрятаться, исчезнуть, превратиться в камень. Его трясло.

— Нельзя… Нельзя победить… — бормотал Жан, глотая пыль. — Это не люди. Это демоны. Посмотри, их тьма! Мы все умрем! Зачем мы пришли? Зачем⁈

Тень накрыла скулящего парня. Виктор спустился с камня. Медленно. Спокойно. Подошел к Жану. Рывок за шиворот. Ткань затрещала, но выдержала. Оруженосца вздернули на ноги и встряхнули, как мешок с тряпьем. Зубы клацнули.

— Смотри, — голос Виктора прозвучал не громко, но перекрыл рокот барабанов. Это был скрежет гранитных плит. — Глаза открой.

Жан зажмурился еще сильнее.

— Нет! Не хочу! Там смерть!

— Там мясо.

Слово упало тяжело, весомо. Жан приоткрыл один глаз. Увидел лицо своего хозяина. Абсолютно спокойное. Безразличное. Ни тени ужаса. Только легкое, едва заметное расширение зрачков — признак адреналина, но не страха. Признак хищника, почуявшего кровь.

— Много мяса, — повторил Виктор, глядя поверх голов врагов. — Работы хватит надолго.

Эта чудовищная, нечеловеческая логика подействовала на Жана сильнее, чем любая молитва. Если этот гигант видит в бесконечной орде просто «работу», значит, мир еще не рухнул. Значит, есть за что держаться. Жан перестал скулить. Всхлипнул, вытер нос грязным рукавом и кивнул. Часто, подобострастно.

— Мясо… Да. Просто мясо.

Вдоль строя поскакали гонцы. Рыцари в помятых доспехах, с охрипшими голосами.

— Ставить лагерь! Живо! Рвы! Частокол!

— Спинами к морю!

— Защищать обоз!

— Кто побежит — повешу лично!

Началась лихорадочная деятельность. Страх трансформировался в суету. Люди хватались за лопаты, топоры, киркомотыги. Сады Арсуфа, древние оливы и кипарисы, начали падать. Деревья рубили с остервенением, превращая живую красоту в мертвые колья. Звук ударов топоров смешивался с барабанным боем сарацин.

Виктор не брал лопату. У него была другая задача. Он занял позицию на фланге, там, где предполагался стык пехоты и госпитальеров. Сел на землю, скрестив ноги. Фальшион лег на колени.

Нужно проверить лезвие. Каждая зазубрина — это застрявший клинок. Застрявший клинок — это смерть.

Он достал из поясного кошеля кусок промасленной ветоши и точильный брусок.

Вжик. Вжик.

Звук был тихим, ритмичным, успокаивающим. Вокруг бегали люди, таскали бревна, копали землю, ругались, молились. А здесь, в круге отчуждения, царил покой. Виктор стирал с металла пятна ржавчины, полировал кромку. Оружие отвечало холодным блеском. Это был диалог. Безмолвный разговор двух инструментов убийства.

Солнце начало садиться. Огромный красный диск коснулся воды, окрашивая море в цвет венозной крови. Тени удлинились, стали черными, резкими, уродливыми.

На востоке, в стане врага, начали зажигаться огни. Сначала десятки, потом сотни, тысячи. Через час долина превратилась в отражение звездного неба. Море огней. Казалось, что звезды упали на землю, чтобы сжечь неверных. Лагерь Саладина сиял, жил, дышал мощью.

Лагерь крестоносцев тонул во тьме. Костры жечь запретили — берегли дрова, да и не хотели давать лучникам врага ориентиры. Только редкие факелы у шатров командования да тусклые угольки в ямах.

Темнота принесла прохладу, но не облегчение. Напряжение сгустилось настолько, что воздух казался плотным, как вода. Каждый шорох заставлял вздрагивать.

Виктор закончил с мечом. Проверил кромку подушечкой пальца. Кожа лопнула мгновенно, выступила капля крови. Идеально.

Он убрал камень. Поднял голову к небу. Звезд не было видно из-за зарева вражеских костров.

Внутри было пусто. Ни воспоминаний о доме, ни мыслей о Елене. Образ девушки с запахом чабреца отступил. Ей не место здесь. Завтра будет день железа. Завтра будет день гнева.

К Виктору подошел сержант. Старый, с перебитым носом, жующий щепку. Посмотрел на гиганта, на блестящий меч. Сплюнул под ноги.

— Ты, здоровяк.

Виктор не ответил. Просто посмотрел. Снизу вверх.

— Завтра ставлю тебя в первый ряд. К госпитальерам. Они пойдут на прорыв. Нужен кто-то, кто будет ломать древки.

— Я знаю, — голос из темноты.

— Сдохнешь ведь, — сержант сказал это без злобы, просто как факт.

— Многие сдохнут.

Сержант хмыкнул, покачал головой и ушел дальше, проверять посты.

Виктор остался сидеть. Рука коснулась рукояти фальшиона, обмотанной старой кожей. Пальцы привычно нашли выемки. Завтра. Все решится завтра. Либо этот океан схлынет, разбившись о скалу, либо скала рухнет и исчезнет в пучине. Исход безразличен. Главное — процесс. Танец стали. Хруст костей. Забвение в ярости.

Зверь внутри довольно заворчал, предвкушая пир.

Ночь опустилась на Арсуф, последняя ночь для тысяч людей, спящих сейчас на голой земле. Но Виктор не спал. Статуи не спят. Они ждут.

Шатёр командования напоминал раскалённую печь, обтянутую пурпурным шёлком. Воздух внутри стоял плотный, пропитанный запахами, от которых кружилась голова: расплавленный воск свечей, скисшее вино, пот десятков разгорячённых мужчин и тяжёлый, животный дух жареного мяса. Снаружи, за пологом, гудел встревоженный лагерь, но здесь, в эпицентре власти, царила тишина иного рода. Тишина перед прыжком.

Виктор стоял у входа, замерший, словно кариатида, высеченная из гранита. Должность стража внутренних покоев — привилегия, дарованная за бойню в Акре, но сейчас она казалась пыткой скукой. Рука в латной перчатке покоилась на эфесе. Глаза, привыкшие к полумраку, сканировали присутствующих.

Здесь собрались те, кто решал судьбы тысяч. «Боги» войны.

В центре, за массивным дубовым столом, заваленным картами и кубками, возвышалась фигура, заполняющая собой пространство. Ричард Львиное Сердце. Король Англии сидел, широко расставив ноги, занимая, казалось, половину шатра. Рыжая, с проседью, грива волос спутана. На монументальных плечах — лишь лёгкая льняная туника, расстёгнутая на груди, открывающая загорелую кожу и густую рыжую поросль.

Король ел. Нет, жрал.

Огромная рука держала жареную баранью ногу. Зубы с хрустом вгрызались в мясо, отрывая куски. Жир тёк по подбородку, капал на карты, на стол, на грудь. Ричард не вытирал его. Процесс поглощения пищи выглядел устрашающе первобытным. Демонстрация силы. Демонстрация полного пренебрежения к этикету, к опасности, к мнению окружающих. Лев кормится. Шакалы ждут.

Напротив сидел Филипп II Август, король Франции. Полная противоположность. Худой, бледный, с лицом, похожим на маску скорби. Одет в безупречный, несмотря на поход, синий бархат. Один глаз чуть прикрыт — вечное выражение брезгливости. Тонкие пальцы, унизанные перстнями, нервно крутили ножку золотого кубка. Филипп не ел. Вид жира на бороде союзника-соперника вызывал у французского монарха тошноту, которую тот с трудом скрывал.

Вокруг стола, как стая гончих, стояли магистры орденов и бароны. Гарнье де Наплуз, магистр госпитальеров — жилистый, с лицом, изрытым оспой, с горящими фанатичным огнём глазами. Робер де Сабле, магистр тамплиеров — мрачный, похожий на старого волка. Ги де Лузиньян — бывший король Иерусалима, красивый, но пустой, как выеденное яйцо.

— Мы не можем ждать! — кулак Гарнье де Наплуза ударил по столу, заставив кубки подпрыгнуть. — Мои лошади падают. Люди измотаны. Стоять под обстрелом — безумие! Саладин расстреляет нас как мишени в тире, если мы не атакуем первыми!

Ричард оторвался от кости. Медленно прожевал кусок. Громко, со смаком, проглотил. Поднял тяжёлый, свинцовый взгляд на магистра.

— Атакуем? — голос прозвучал низко, рокочуще, как камнепад в горах. — И что дальше, Гарнье? Увязнем в их численности? Потеряем строй? Ты этого хочешь?

— Я хочу честного боя! — госпитальер задыхался от ярости. — Мои братья рвутся в атаку. Они не привыкли быть мишенями для неверных псов!

Ричард швырнул обглоданную кость в угол. Тяжёлый мосол ударился о деревянную стойку с глухим стуком. Виктор даже не моргнул, хотя кость пролетела в дюйме от его шлема.

Король вытер жирные руки о скатерть, оставляя на дорогой ткани бурые разводы.

— Честный бой… — Ричард усмехнулся. Усмешка была страшной, оскаленной. — В аду нет чести, магистр. Там есть только победители и мертвецы. Посмотри на карту.

Огромный палец, покрытый рыжими волосками и шрамами, ткнул в пергамент.

— Мы прижаты к морю. Это наше спасение и наша ловушка. Саладин хочет, чтобы мы разорвали строй. Хочет выманить нас в дюны, где его лёгкая конница искромсает тяжелых рыцарей, как повар капусту. Он ждёт атаки. Он молит своего Аллаха, чтобы мы побежали на него.

В шатре повисла тишина. Слышно было только жужжание мух, кружащих над остатками еды.

— И каков план, брат мой? — голос Филиппа Французского прозвучал тихо, вкрадчиво, как шипение змеи. — Стоять и умирать? Ждать, пока солнце сделает за сарацин их работу?

Ричард повернулся к Филиппу. Взгляд Льва встретился с взглядом Лиса. Искры не полетели, но воздух, казалось, стал холоднее на пару градусов.

— Мы пойдем маршем, — отчеканил Ричард. — Вдоль берега. Плотным строем. Пехота и лучники прикрывают конницу. Госпитальеры — в авангарде. Тамплиеры — в арьергарде. Я возьму центр. Мы будем идти. Медленно. Шаг за шагом. Мы позволим им бить нас. Позволим стрелять. Позволим наскакивать.

— Это самоубийство! — выкрикнул кто-то из баронов. — Быть наковальней под молотом?

— Да! — Ричард рявкнул так, что пламя свечей метнулось в стороны. Он встал. Огромная тень накрыла стол. — Быть наковальней! И ждать, пока молот не треснет! Саладин нервничает. Он видит, что мы не бежим, не рассыпаемся. Он бросит всё, что у него есть, чтобы разбить этот строй. И когда они увязнут… когда они подойдут вплотную, потеряв инерцию разгона… тогда, и только тогда, прозвучат трубы.

Король обвел взглядом присутствующих. Тяжёлым, давящим взглядом, пригибающим головы.

— Общий чардж. Одновременный удар всей тяжелой кавалерии. Смять. Растоптать. Сбросить в море или в пустыню. Но до сигнала трубы — ни шагу из строя. Кто атакует без приказа — предатель. Лично отрублю голову.

Гарнье де Наплуз скрипнул зубами. Желваки на скулах магистра ходили ходуном. Ему, воину, привыкшему лететь на врага с копьем наперевес, приказ «терпеть» казался оскорблением. Но спорить с Ричардом, когда тот в таком состоянии, — значит спорить с ураганом.

— А если они прорвут пехоту? — тихо спросил Робер де Сабле. Голос тамплиера был сухим, деловым. — Пехотинцы измотаны. У них нет воды. Многие едва стоят.

Ричард повернул голову. Взгляд упёрся в Виктора, стоящего у входа.

Король смотрел секунду. Две. Узнавание мелькнуло в серых глазах.

— Пехота выстоит, — сказал Ричард, не отрывая взгляда от стража. — Там есть кому держать стену. Если мясо слабое, его скрепляют железными гвоздями. У нас есть такие гвозди.

Виктор встретил королевский взгляд прямо. Не опустил глаз, как положено простолюдину. Это было нарушением всех норм, но сейчас, в преддверии конца света, нормы не действовали. Два хищника обменялись пониманием. «Ты даешь мне цель, я даю тебе трупы». Контракт, подписанный кровью.

— Вина! — гаркнул Ричард, разрывая зрительный контакт и падая обратно в кресло. Дерево жалобно заскрипело.

Паж, трясущийся от страха мальчишка, подбежал с кувшином. Вино плеснуло в золотой кубок, перелилось через край, красным пятном расплываясь по карте, прямо там, где был нарисован Арсуф. Дурное предзнаменование. Филипп Август брезгливо отодвинулся. Ричард захохотал.

— Смотрите! Земля уже пьяна от крови! Хороший знак!

Совет начал расходиться. Магистры выходили мрачные, злые, обсуждая шёпотом предстоящий ад. Бароны выглядели подавленными. План Ричарда требовал нечеловеческой выдержки, а люди были на пределе.

Виктор оставался на посту, пока шатёр не опустел, оставив внутри только двух королей.

Филипп встал, оправил складки мантии.

— Ты играешь с огнём, Ричард, — тихо сказал француз. — Если строй дрогнет, история запомнит нас как безумцев, приведших христианство на бойню.

— История запомнит победителей, Филипп, — Ричард сделал глоток, не глядя на собеседника. — А победителей не судят. Иди молись. Тебе это идёт больше, чем меч.

Филипп поджал губы, превратившиеся в тонкую белую линию, и вышел, обдав Виктора волной аромата дорогих духов, смешанных с запахом страха.

Ричард остался один.

Огромная фигура в тусклом свете свечей казалась одинокой скалой. Маска уверенности, которую король носил при подчиненных, сползла. Плечи опустились. Лицо, мгновение назад выражавшее ярость и силу, стало усталым, старым. Лев устал.

Король потер виски огромными ладонями.

— Эй, ты, — голос прозвучал глухо.

Виктор сделал шаг вперед. Доспех не звякнул. Движение бесшумное, кошачье.

— Да.

Ричард поднял голову. В глазах стояла тоска. Тоска человека, который знает, что завтра отправит на смерть тысячи тех, кто верит ему.

— Ты был там, в Акре. На казни.

Это был не вопрос. Утверждение.

— Был.

— Ты рубил их. Долго.

— Да.

— Что ты чувствовал?

Вопрос повис в душном воздухе. Странный вопрос от короля к солдату. Но в такие ночи стираются ранги.

Виктор молчал секунду. Анализировал. Правда? Или то, что хочет услышать король?

Зверь не умеет лгать.

— Ничего.

— Ничего? — Ричард прищурился. — Ни жалости? Ни гнева? Ни удовольствия?

— Меч не чувствует, что он режет. Он просто выполняет работу руки.

Ричард хмыкнул. Откинулся на спинку кресла, рассматривая гиганта с новым интересом.

— Меч… — король посмотрел на свои руки. Могучие, способные гнуть подковы. — А я — рука? Или тоже меч в чьей-то длани? Господа? Дьявола?

— Это не имеет значения, — ответ Виктора был простым, пугающе прямым. — Важен лишь удар. Если удар слабый — меч ломается.

Король расхохотался. Коротко, лающе.

— Верно. Чёрт возьми, верно! Если удар слабый — нас сломают. Ступай, солдат. Завтра мне нужна твоя пустота. Там, в строю. Заполни ею бреши, когда другие побегут.

Виктор коротко кивнул. Развернулся через левое плечо — чётко, по-военному.

У выхода его догнал голос короля. Тихий, почти шёпот:

— Как тебя зовут, меч?

— Крид.

— Вера… — Ричард усмехнулся в темноту. — Иронично. У меня нет веры, Крид. Только надежда и ярость. Иди.

Виктор вышел из шатра в ночную прохладу.

Снаружи дышала пустыня. Звезды, наконец пробившиеся сквозь дым, смотрели вниз холодными, равнодушными глазами. Лагерь спал, ворочался, стонал во сне.

Разговор в шатре ничего не изменил внутри. Планы, стратегии, терзания королей — всё это рябь на воде. Суть оставалась прежней. Завтра будет мясорубка.

«Наковальня», — повторил он про себя слово Ричарда.

Хорошо. Он будет наковальней. И пусть молот Саладина бьёт со всей силы. Посмотрим, кто тверже.

Он направился к своей позиции, где у остывающего костра спал Жан, и где ждал фальшион, жаждущий крови. Сцена окончена. Роли розданы. Занавес поднимется с рассветом.

Ночь над Арсуфом не была черной. Багровой. Рваной. Воспаленной, как края гноящейся раны. Отражение тысяч вражеских костров подсвечивало брюхо низких облаков, создавая иллюзию застывшего в небе пожара. Этот дрожащий свет падал на лица спящих, превращая их в маски мучеников, уже готовых к погребению.

Тишина в лагере стояла шаткая, ненадежная. Она состояла из шорохов, скрипа кожи, звона кольчужных колец и бормотания молитв. Спали урывками, в обнимку с железом, не разжимая пальцев на рукоятях. Воздух сгустился, стал плотным, пропитанным запахом пота, остывающей пыли и близкого, соленого моря. И страхом. Страх пах кисло, перебивая даже вонь выгребных ям.

Виктор не спал. Сон — роскошь для живых. Мертвым отдых без надобности. Позиция на краю свежевырытого рва давала обзор на «ничью землю». Впереди — частокол из изуродованных олив, дальше — темная полоса пустоты, и, наконец, океан огней. Саладин не прятался. Саладин праздновал победу заранее.

Сидеть на перевернутой корзине было жестко, но тело давно разучилось жаловаться. Фальшион лежал на коленях. Тяжелый, холодный кусок смерти. Пальцы механически оглаживали старую кожу рукояти, проверяя обмотку. Не разболталась ли? Не скользнет ли рука, когда зальет кровью?

Слева, свернувшись в пыльный клубок, дрожал во сне Жан. Оруженосец скулил, дергал ногами, словно бежал от погони. Ему снились головы. Те самые, что днем катились по песку. От мальчишки несло мочой и кислым вином. Слабость имеет свой запах.

Вдоль линии укреплений, со стороны шатров знати, приближались тени. Без факелов. Огонь — мишень для снайперов. Шаги тяжелые, властные. Звук дорогой стали, трущейся о сталь. Так звучат не наемники. Так ходят хозяева жизни.

Поворачивать голову не имело смысла. Слух уже вычленил главного. Огромный вес, вдавливающий грунт. Длинный шаг. Дыхание — ровное, глубокое, с легким присвистом через сломанный когда-то нос.

Тень выросла из мрака. Гигантская фигура, закутанная в темный плащ, под которым тускло блестело золото герба. Ричард.

Король Англии не мог спать. Король бродил по краю своей, возможно, последней стоянки, как волк, запертый в клетке. Охрана — два рыцаря — замерла в десятке шагов позади, слившись с темнотой. Они знали: Льву нужно порычать на луну в одиночестве.

Ричард подошел вплотную. Остановился у края рва. Ветер трепал рыжую гриву, посеребренную пеплом. Профиль монарха на фоне зарева казался высеченным из меди грубым зубилом.

Виктор продолжал сидеть. Вскакивать? Кланяться? Здесь, у черты, этикет сдыхает первым. Перед летящей стрелой все равны — и помазанник, и пария.

Король почувствовал это пренебрежение. Или эту свободу. Повернул голову. Тяжелый, свинцовый взгляд уперся в солдата.

Узнавание.

В шатре, при свечах, был монарх и слуга. Здесь, в грязи и темноте, встретились два хищника.

— Не спится, — голос Ричарда проскрежетал, как камень о камень. Не вопрос.

— Перед бойней скот не спит.

— Скот… — Король хмыкнул. Звук вышел злым, коротким. — Скот мычит. А тут тихо. Значит, не скот. Волки.

Ричард шагнул ближе. Нарушил границы, которые переступать нельзя. Грузно опустился на земляной вал рядом. Прямо в пыль. Латные поножи глухо звякнули.

Плечом к плечу. Король и мясник.

Ричард достал плоскую флягу. Откупорил. Резкий запах крепкого вина ударил в нос. Сделал глоток — большой, жадный. Вытер губы тыльной стороной ладони. Протянул флягу соседу.

— Пей. Французское. Филипп привез. Кислое, как его рожа, но хмель держит.

Виктор принял. Отказываться от дара вожака — вызов. Сделал глоток. Жидкость обожгла гортань, упала в желудок горячим комком. Вкуса не почувствовал. Просто спирт. Вернул.

— Ты был в шатре, — Ричард смотрел на огни врага. — Стоял как истукан. Глазами не моргал.

— Работа такая. Стоять.

— Работа… — Король усмехнулся. — У меня тоже работа. Водить дураков на смерть. И делать вид, что знаю дорогу.

Тишина повисла между ними. Не та, неловкая, что бывает при дворе, а солдатская. Понимающая.

— Страшно? — вдруг спросил Ричард. Резко. Повернув голову так, что стало видно белки глаз.

— Нет.

— Врешь. Всем страшно. У меня кишки узлом завязались. Саладин… — он кивнул на зарево. — Он умен. Он загнал нас в угол. Завтра он пустит кровь. Много крови.

— Кровь — это просто жидкость. Вытекает — человек падает. Механика.

Ричард уставился на него. Взгляд короля стал колючим, цепким.

— Механика? Ты так рассуждаешь? Как могильщик?

— Как тот, кто много копал.

Львиное Сердце рассмеялся. Тихо, в бороду.

— Хороший ответ. Дерзкий. Люблю дерзких. Трусы лижут сапоги, а в бою бегут первыми.

Он снова отпил вина. Капля красного скатилась по рыжей бороде, как предзнаменование.

— Ты не молишься, — заметил король. — Вон, послушай. Весь лагерь скулит «Отче наш». А ты точишь железо. Безбожник?

— Бог здесь оглох, сир. Слишком громко бьют барабаны.

— Оглох… Или отвернулся. — Ричард сплюнул в ров. — Падре говорят, это испытание веры. А я думаю, это плата. За гордыню. За то, что поперлись в пекло.

Король помолчал, вертя флягу в огромных руках.

— Я видел твои глаза там, у стола. Пустые. Как колодец сухой. Так смотрят псы, которых били палкой, пока они не перестали скулить.

Виктор молчал. Рука на мече сжалась. Сравнение с псом могло стоить кому-то зубов. Но это король. И он прав.

— Что сгорело? — спросил Ричард. Прямо. Без обиняков. — Ты не за золото воюешь. Наемники так не смотрят. И не за Христа. Фанатики горят, а ты тлеешь. Баба?

— Была.

— Убили?

— Зарезали. В Акре.

— Сарацины?

— Люди. Просто люди.

Ричард кивнул. Тяжело, понимающе.

— Люди — дрянь. Звери честнее. Лев рвет, потому что голоден. Человек — потому что может.

Король наклонился ближе. От него пахло вином, старым потом и дорогим оружейным маслом.

— Значит, месть? Ищешь, об кого убиться?

— Ищу тишины.

— В гробу тишина, — буркнул Ричард. — А здесь шум. Грохот. Завтра будет такой грохот, что небеса треснут.

Король вдруг протянул руку и коснулся рукояти фальшиона. Пальцы монарха скользнули по грубой коже.

— Хорошая сталь. Уродливая, но верная. Не подведет.

Он посмотрел в глаза Виктору.

— Завтра, когда начнется… не стой в защите. Не жди команд. Команды будут дерьмовые, я знаю. Строй рассыплется. Начнется свалка.

Ричард оскалился. Зубы блеснули в темноте.

— Будь волком. Рви глотки. Не ради креста. Плевать на крест. Ради того, чтобы забрать с собой побольше этих… — кивок в сторону врага. — Пусть они подавятся нашим мясом.

— Я буду рубить, — просто сказал Виктор. — Пока руки держат.

— Этого хватит. — Ричард хлопнул его по плечу. Удар был тяжелым, способным сбить с ног слабого. — Вальхалла, говорят, любит таких. Злых и пустых.

Король поднялся. Кряхтя, распрямил спину. Снова превратился в монумент.

— А вина все-таки выпей, — он швырнул флягу на колени Виктору. — За упокой. Свой или их — завтра решим.

Ричард развернулся и пошел прочь, в темноту. Тяжелая поступь властителя, который не уверен, доживет ли до заката, но никогда в этом не признается.

Виктор остался сидеть с флягой в руках.

«Вальхалла». Старое слово. Забытое. Откуда король знает? Или просто угадал породу?

Он отвинтил крышку. Сделал еще глоток. Вино действительно было кислым. Но оно грело.

Завтра.

Слово висело в воздухе, тяжелое как топор.

Жан во сне всхлипнул и затих.

Виктор посмотрел на фальшион.

— Завтра покормлю, — пообещал он железу беззвучно. — Потерпи.

Миг и он растворился в ожидании рассвета.

Королевская фляга опустела. Последние капли терпкого анжуйского вина впитались в сухую землю, оставив на пыли темные, похожие на кровь, пятна. Ричард ушел, унеся с собой тяжесть короны и запах страха, но оставив после себя странное, звенящее послевкусие разговора. Слова о «волке» и «мясе» осели в голове, сцепились с собственными мыслями, образовав новый, жесткий каркас решимости.

Тишина вернулась. Но теперь она была другой. Не выжидающей, а требовательной. Время утекало, как песок сквозь пальцы. До рассвета оставалось всего ничего — пара часов, за которые нужно успеть завершить последние земные дела. Завершить трансформацию.

Виктор отставил пустую флягу в сторону. Металл звякнул о камень. Звук утонул в храпе спящего лагеря.

Внимание переключилось на фальшион. Оружие лежало на коленях, тяжелое, молчаливое, требующее ухода. Это был не благородный рыцарский меч с крестовиной и изящным долом. Это был кусок заточенной рельсы, расширяющийся к острию. Тесак. Инструмент для рубки дров, костей и плоти. Грубый. Эффективный. Беспощадный. На лезвии виднелись щербины — память о шлемах сарацин, о кольчугах, о костях коней. Каждая зазубрина — история чьей-то смерти.

Рука потянулась к поясному кошелю. Кожа скрипнула. Пальцы, грубые, сбитые в кровь о камни, нащупали внутри мягкий сверток. Извлекли на свет.

Не золото. Не мощи святых. Не письмо.

Лента.

Обычная полоска грубой ткани, когда-то, возможно, голубая или серая, теперь же бурая, жесткая от засохшей крови и грязи. Обрывок подола? Или лента, которой подвязывали волосы? Память неохотно, со скрипом, выдавала картинку: Акра. Разгромленный дом. Тело на полу. И этот кусок ткани, зажатый в остывающем кулаке Елены. Единственное, что удалось вырвать у мародеров, у огня, у забвения.

Виктор поднял ленту к лицу. Ноздри расширились, втягивая воздух.

Запах.

Сквозь вонь лагеря, сквозь запах оружейного масла и старой крови, пробивался едва уловимый аромат. Чабрец. Сухой, горьковатый чабрец. И оливковое мыло. Фантомный запах. Возможно, его там уже не было, возможно, ткань пахла только тленом, но мозг, искалеченный горем, дорисовывал нужное.

Пальцы медленно расправили ткань. Она была короткой, с рваными краями. Ткань дрожала на ветру, словно живая. Маленький, жалкий флаг погибшей надежды посреди огромного поля смерти.

Зачем это хранить? Слабость. Якорь, тянущий на дно. Ричард говорил о «пустоте». Пустота должна быть стерильной. А эта тряпка жгла ладонь. Жгла напоминанием о том, что когда-то существовало слово «мы». Что когда-то были вечера без войны, была вода из ручья, были глаза цвета темного меда, смотрящие с любовью.

Сжать кулак. Смять ткань. Уничтожить? Выбросить в ров? Пусть гниет вместе с остальным мусором.

Нет.

Выбросить — значит предать. Значит признать, что ее не было. Что все это — бред воспаленного сознания.

Она была. И она умерла. И за эту смерть еще не уплачено сполна. Цена высока, и счетчик все еще тикает.

Взгляд упал на рукоять фальшиона. Дерево, обмотанное старой, потрескавшейся кожей, скользило в потной ладони. В бою, когда руки по локоть в крови, хват должен быть мертвым. Любое скольжение — смерть. Нужно укрепить хват. Нужно добавить трения.

Решение пришло мгновенно. Холодное, практичное, циничное. Соединить святыню с инструментом убийства. Превратить память в оружие.

Виктор начал наматывать ленту на эфес, прямо под гардой.

Движения были медленными, почти ритуальными.

Виток. Ткань ложится на потертую кожу рукояти.

Виток. Закрывает старые царапины на дереве.

Виток. Впитывает пот с ладони.

Узел. Крепкий, морской, который не развяжется сам. Зубы помогли затянуть концы. Рывок головой — ткань натянулась, врезалась в основу.

Теперь лента стала частью меча. Мягкое соединилось с твердым. Память о любви соединилась с жаждой убийства.

Виктор взял меч в руку. Сжал пальцы.

Идеально.

Грубая ткань ленты впилась в кожу ладони, обеспечивая сцепление, какого не давала гладкая кожа. Теперь оружие стало продолжением руки. Теперь меч не выбьют. Теперь он будет пить кровь, и эта кровь будет пропитывать ленту, слой за слоем, пока ткань не станет черной, каменной, пока она не забудет запах чабреца и не пропитается запахом железа.

— Теперь ты тоже воюешь, — шепот, едва слышный в шуме ветра. — Больше не спрячешься.

Это было прощание. Прощание с образом «светлой Елены», лекарки и прачки. Та Елена осталась в прошлом. Новая Елена, воплощенная в грязной тряпке на рукояти тесака, стала богиней мести. Валькирией, сидящей на плече.

«Убей ради нее», — сказал король.

«Я убью ею», — ответил разум.

Жан «Крыса» заворочался, просыпаясь. Оруженосец приподнялся на локте, протирая закисшие глаза. Увидел силуэт хозяина на фоне неба. Увидел меч в руке.

— Началось? — голос парня дрожал со сна. — Уже идут?

Виктор не повернулся. Он смотрел на меч, пробуя баланс. Клинок рассекал воздух с тихим свистом.

— Нет. Спи.

— Ты что-то делал… — Жан прищурился, пытаясь разглядеть деталь на рукояти. — Это что? Талисман? От сглаза?

Оруженосец потянулся было, чтобы рассмотреть ближе, но рука Виктора резко отвела клинок в сторону. Жест был однозначным. Не трогать. Не смотреть. Это личное. Это интимное. Страшнее, чем нагота.

— Это не для твоих глаз, Жан.

— Понял… молчу… — парень отпрянул, испуганно вжав голову в плечи. — Просто… у меня тоже есть. Зуб святого Аполлония. Говорят, от стрел бережет. Хочешь, дам подержать?

Жан порылся в своих лохмотьях, выуживая на свет какой-то грязный костяной обломок на веревке. Протянул с надеждой.

Виктор посмотрел на «святыню». На трясущуюся руку. На страх в глазах парня.

— Оставь себе. Тебе нужнее.

— А тебе? Тебе не страшно без защиты?

Виктор поднял фальшион. Лента на рукояти чуть колыхнулась.

— Моя защита здесь.

Он вложил оружие в ножны. Лязг стали прозвучал как захлопнувшаяся крышка гроба.

— Ложись, Жан. Завтра понадобится много сил. Чтобы бежать. Или чтобы умирать.

Оруженосец послушно свернулся калачиком, бормоча молитву святому Аполлонию. Наивный. Верит, что кусок кости остановит сарацинскую сталь. Вера — это щит для слабых. Сильным щит не нужен. Сильным нужна ярость.

Виктор снова остался один на один с ночью.

Внутри происходили перемены. Словно шестеренки огромного, сложного механизма, которые долго скрипели и заедали, наконец-то встали на свои места. Щелчок. Еще щелчок.

Жалость — отключена.

Надежда — удалена.

Страх — переработан в энергию.

Осталась только функция. Боевая единица. Голем, оживленный не магией, а болью.

Он посмотрел на свои руки. При свете звезд на коже проступили руны. Темные, извилистые знаки под эпидермисом начали пульсировать. Они чувствовали приближение большой крови. Они просыпались. Раньше это пугало. Теперь вызывало удовлетворение.

Пусть просыпаются. Пусть берут свое. Тело — лишь оболочка. Если для победы нужно стать монстром — так тому и быть.

Со стороны моря подул бриз. Холодный, влажный. Он принес запах соли и йода, смешанный с запахом вражеского лагеря.

Там, в долине, муэдзины начали перекличку. Ночная молитва. Тягучие, красивые голоса плыли над землей, восхваляя Аллаха.

— Аллаху Акбар…

Звук был завораживающим. Гипнотическим.

В лагере крестоносцев в ответ ударил колокол. Резко, тревожно, без красоты. Просто сигнал. «Мы здесь. Мы еще живы».

Виктор закрыл глаза. Представил завтрашний день.

Жара. Пыль. Крик. Удар. Кровь. Удар. Кровь.

Ритм.

Это будет танец. Танец с Еленой. Она будет вести, а он — следовать, прорубая путь сквозь живое мясо.

На востоке небо начало сереть. Едва заметная полоска света отделила землю от тьмы. Рассвет приближался. Последний рассвет старого мира.

Виктор глубоко вдохнул. Воздух показался сладким.

Встать. Размять плечи. Хруст позвонков прозвучал как выстрел.

Поправить перевязь. Проверить ножи в сапогах. Подтянуть ремни гамбезона.

Все готово.

Сосуд пуст и вычищен. Теперь он готов принять в себя гнев Божий. Или гнев Дьявола. Разницы нет. Главное, чтобы чаша переполнилась.

Он повернулся лицом к восходу. Лицо — застывшая маска. Глаза — два куска арктического льда.

— Ну, иди сюда, — прошептали губы. — Иди. Я жду.

Где-то вдалеке, в ответ на этот шепот, заржал конь. Тревожно, пронзительно. Животные чуют. Животные знают, что идет «Бессмертный».

Сцена замерла в точке наивысшего напряжения, готовая взорваться действием. Ритуал завершен. Человек умер. Родился Воин.

Ночь перед битвой — время не для сна. Это время, когда грань между миром живых и миром мертвых истончается до прозрачности вуали. Воздух в лагере загустел, стал вязким, словно кисель, пропитанный миазмами страха, ладана и кислого вина. Темнота не давала покоя. Темнота шевелилась, дышала, стонала тысячами голосов.

В центре бивака, у походной часовни, сколоченной из ящиков и накрытой парусиной, творилось безумие. Религиозный экстаз, подогретый ужасом перед грядущим, захлестнул людей. Толпа солдат, стоя на коленях в пыли, выла молитвы. Голоса срывались на визг, на рыдания. Капелланы, мокрые от пота, с безумными глазами, ходили между рядами, размахивая кадилами и крестами.

— Mea culpa! Mea maxima culpa! — неслось над станом.

Удары плетей. Свист, шлепок по мокрой коже, сдавленный стон. Фанатики бичевали себя, пытаясь искупить грехи до рассвета, пытаясь выторговать у Господа жизнь в обмен на боль. Спины превращались в кровавое месиво. Запах свежей крови смешивался с душным ароматом благовоний, создавая тошнотворную смесь.

Виктор находился далеко от этого действа. На самой окраине, там, где заканчивался свет костров и начиналась чернильная тьма «ничьей земли». Звуки молитв долетали сюда приглушенным гулом, похожим на жужжание растревоженного улья. Этот шум раздражал. Слабость. Коллективная истерика овец перед лицом волков. Они молили Бога о спасении, забыв, что Бог войны не знает милосердия. Он знает только силу.

Гигант сидел на земле, прислонившись спиной к колесу брошенной телеги. Ноги вытянуты, руки расслабленно лежат на коленях. Глаза закрыты. Но это не сон. Это транс. Глубокое погружение в себя, туда, где в черной воде подсознания плавал древний левиафан.

Руны на теле горели.

Раньше они просто кололи холодом или слегка зудели. Сегодня они жгли. Под грубой тканью гамбезона, на коже груди, плеч и спины, сложный узор из шрамов и пигмента пульсировал в ритме сердца. Жжение было ледяным, пронизывающим до костей, словно в вены залили жидкий азот. Это было больно. Но эта боль бодрила, очищала разум от липкого страха, делала восприятие кристально четким.

Кровь предков, спавшая веками, проснулась. Северная кровь. Кровь тех, кто не строил храмов, а сжигал их. Тех, кто не молил о пощаде, а смеялся в лицо смерти, мечтая умереть с мечом в руке, чтобы попасть на вечный пир.

Виктор не знал их имен. Не знал мифов. Память была стерта, оставив лишь инстинкты. Но сегодня инстинкты говорили громче разума.

Шорох шагов. Неуверенных, шаркающих. Запах перегара и старой рясы.

Виктор не открыл глаз.

— Уходи, падре.

Голос прозвучал глухо, как из-под земли.

Отец Томас замер. Расстрига, пьяница, духовник полка, потерявший веру где-то между Англией и Сицилией. Он стоял, покачиваясь, сжимая в руке потертый оловянный крест. В другой руке болталась полупустая бутыль.

— Я… я пришел благословить, — язык заплетался. — Завтра… завтра многие не вернутся. Тебе нужно исповедаться, сын мой.

Виктор открыл глаза.

В темноте радужка сверкнула неестественным, фосфоресцирующим светом. Голубое пламя.

Томас отшатнулся, перекрестившись дрожащей рукой. Бутыль выскользнула, упала в песок, но не разбилась. Глухой звук.

— Исповедаться? — Виктор медленно поднялся. Тень его выросла, накрыв священника с головой. — В чем? В том, что я жив? Или в том, что завтра буду убивать?

— Убийство — грех… но ради веры… — бормотал Томас, пятясь. Он видел перед собой не солдата. Он видел что-то, о чем писали в старых, запретных книгах. Одержимость. Но не демоном из ада, а чем-то более древним, языческим, стихийным.

— Веры нет, падре. Есть только сталь и мясо. Твой Бог отвернулся от этого места. Посмотри на небо.

Томас рефлекторно задрал голову.

Небо над Арсуфом было странным. Облака, подсвеченные заревом вражеских костров, скручивались в спирали, напоминая гигантский глаз. Мрачный, багровый, следящий за муравьиной возней армий. Ветра наверху были сильными — тучи неслись с бешеной скоростью, хотя внизу царил штиль.

— Что ты видишь? — спросил Виктор.

— Гнев Господень… — прошептал священник.

— Я вижу Одноглазого. Он ждет.

Томас побелел.

— Не богохульствуй! В такой час… призывать языческих идолов… Ты погубишь свою душу!

— Моя душа давно продана, — Виктор шагнул к священнику. Томас вжался в телегу. — И не за золото. За возможность не чувствовать. Уходи, Томас. Иди к тем, кто плачет. Им нужнее твоя ложь. А мне нужно подготовить стол.

— Стол? Какой стол? — священник моргал, не понимая.

— Для пира. Завтра здесь будет много еды для воронов.

Томас смотрел на гиганта с ужасом и жалостью. Понял: здесь спасать нечего. Сосуд пуст, и в нем поселилась тьма. Священник поднял дрожащую руку, сотворил крестное знамение в воздухе — кривое, торопливое — и поспешил прочь, спотыкаясь, бормоча «Otche nash», стараясь оказаться как можно дальше от этого проклятого места.

Виктор остался один.

Тишина вернулась. Но теперь она звенела.

Он поднял голову к небу. К тому самому скрученному облаку-глазу.

Диалог начался. Не словами. Мыслями, образами, импульсами ярости.

«Ты смотришь? Смотри».

Рука коснулась рукояти фальшиона, обмотанной лентой Елены.

«Я не прошу защиты. Мне не нужен щит. Мне не нужна удача. Оставь удачу трусам».

Внутри грудной клетки разгорался холодный огонь. Руны вспыхнули сильнее, причиняя почти наслаждение. Кожа натягивалась, мышцы каменели, наливаясь силой, которой не могло быть у смертного человека. Регенерация, работавшая обычно на заживление ран, теперь работала на форсаж. Адреналин, эндорфины, боевой коктейль гормонов впрыскивался в кровь лошадиными дозами.

«Я дам тебе жертву. Не барана. Не быка. Тысячи. Я напою песок так, что он станет красной грязью. Я построю гору из тел, чтобы ты мог спуститься по ней».

Ветра наверху усилились. Казалось, слышен шум крыльев. Вороны? Валькирии? Или просто ветер свистит в ушах, оглушенных тишиной?

Виктору было все равно, кто придет за душами. Главное — отправить их туда.

«Ты забрал ее, — мысль острая, как игла. — Забрал ту, что пахла травами. Зачем? Чтобы освободить место? Чтобы я стал этим? Хорошо. Обмен принят. Ты получил ее жизнь. Я получу их смерти. Всех до единого».

Он вытащил фальшион из ножен. Медленно. Металл запел.

В тусклом свете звезд клинок казался черным. Провал в пространстве.

Виктор провел лезвием по ладони левой руки. Сильно, с нажимом. Кожа разошлась, брызнула темная густая кровь.

Он сжал кулак, позволяя крови капать на землю. На сухой, жаждущий песок Арсуфа.

Первая капля.

Вторая.

Третья.

Древний ритуал. Освящение земли перед пахотой. Только сеять здесь будут не зерно, а железо.

— Прими, — шепот.

Земля впитала влагу мгновенно.

Рана на ладони тут же начала затягиваться. Края стянулись, кровь остановилась, оставив лишь бледный рубец, который исчезнет через час.

Бессмертие. Проклятие, ставшее даром.

«Я не умру завтра, — это было знание, не надежда. — Я не могу умереть, пока не выплачу долг. А долг бесконечен».

Со стороны вражеского лагеря донесся новый звук. Там тоже не спали. Но там не было истерики. Там был ритм. Монотонное чтение Корана тысячами голосов. Низкий, вибрирующий гул, похожий на рокот океана перед штормом.

Два эгрегора, две веры, две силы сгущались над долиной, готовясь столкнуться. Искры уже проскакивали в астрале, создавая напряжение, от которого волосы на руках вставали дыбом.

Виктор стоял на границе этих миров. Ни христианин, ни мусульманин. Язычник. Зверь. Третья сила. Хаос, который придет, чтобы смешать все карты.

Внезапно рядом возникло движение.

Жан «Крыса» проснулся. Или не спал вовсе. Оруженосец сидел, обхватив колени, и смотрел на хозяина. Глаза парня в темноте казались огромными блюдцами. Он видел. Видел светящиеся глаза. Видел кровь, капающую с руки. Видел, как воздух дрожит вокруг фигуры гиганта.

— Ты… ты говоришь с ними? — голос Жана дрожал, но в нем не было того животного ужаса, что у священника. Было благоговение.

— С кем?

— С теми, кто живет в темноте.

Виктор посмотрел на своего спутника. Усмехнулся. Страшной, волчьей усмешкой.

— Я говорю с Войной, Жан. Она голодна.

— А мы? Мы — еда?

— Ты — может быть. А я — повар.

Жан нервно хихикнул. Шутка была жуткой, но она разрядила обстановку.

— Повар… Ну, хоть не еда. Слушай… если завтра меня того… ну, копьем или стрелой… забери мой зуб. Аполлония. Он из слоновой кости, дорогой. Продай, свечку поставь. Или пропей.

— Заберу, — пообещал Виктор. — Но лучше не умирай. Мне лень таскать твое барахло.

Жан кивнул, успокоенный этим странным обещанием. Лег обратно, накрылся с головой драным плащом. Присутствие «чудовища» рядом давало ему парадоксальное чувство безопасности. Демон свой, прирученный, лучше, чем чужие ангелы.

На востоке небо начало бледнеть. Чернильная синева сменялась серым, мертвенным цветом. Звезды гасли одна за другой, неохотно уступая место дню.

Рассвет.

Час волка перетекал в час пса.

Вражеский лагерь затих, чтобы взорваться активностью через мгновение. Крестоносцы, измотанные ночными молитвами, поднимались с колен, разминая затекшие ноги, проверяя оружие.

Виктор вложил фальшион в ножны.

Щелчок.

Все. Время подготовки вышло.

Внутри воцарилась абсолютная, звенящая пустота. Ни мыслей, ни эмоций, ни памяти. Только чистый лист, на котором кровью будет написана история битвы при Арсуфе.

Он встал. Потянулся, хрустнув всем телом. Звук был громким, сухим.

Посмотрел на восток, где из-за холмов вот-вот должно было выплеснуться солнце.

— Пора, — сказал он тишине.

И тишина ответила первым ударом вражеского барабана.

Бум.

Сердце ударило в ответ.

Бум.

Синхронизация завершена.

Глава 16Стена Щитов

Рассвет над Арсуфом не принес прохлады. Серый, мутный свет, просачивающийся сквозь низкие облака со стороны моря, лишь подчеркнул убожество лагеря. Земля, изрытая тысячами ног, напоминала лунный пейзаж. Тела спящих, укрытые грязными плащами, походили на курганы могильников. Никаких горнов. Никаких барабанов. Подъем происходил в тишине, нарушаемой лишь лязгом железа, хрустом суставов и сдавленным кашлем.

Приказ был отдан шепотом, передаваемым от сержанта к капралу, от капрала к солдату. Вставать. Строиться. Готовиться.

Виктор открыл глаза. Сон, короткий и чуткий, как забытье зверя в норе, мгновенно сменился полной боевой готовностью. Мышцы не ныли, несмотря на ночевку на голой земле. Тело, трансформированное неведомой силой, принимало любые условия как данность. Прохладный утренний воздух коснулся лица, но кожа уже чувствовала приближение жара. День обещал быть адским.

Завтрак — сухой сухарь, твердый как камень. Разгрызть. Смочить слюной, которой почти нет. Проглотить колючий комок. Желудок отозвался глухим урчанием, требуя мяса, но получил лишь пыль и зерно. Воды — один глоток. Остальное — во флягу. Беречь как кровь. Сегодня вода будет стоить дороже золота.

Вокруг поднимались люди. Лица серые, осунувшиеся, с черными кругами под глазами. Движения вялые, замедленные. Надевание доспехов превратилось в пытку. Кольчуги, тяжелые, давящие на плечи, казались свинцовыми. Ремни врезались в натертую кожу. Подшлемники, не просохшие от вчерашнего пота, липли к лбу холодными, мерзкими тряпками.

— Шевелись, мясо! — тихий рык сержанта Бертрана. Старый вояка ходил между рядами, пиная зазевавшихся. — Саладин не будет ждать, пока вы почешете задницы. Щиты разобрать! Проверить ремни! Копья осмотреть!

Началось построение. Самый важный этап. Ричард придумал нечто новое. Не просто линию. Не клин. Король приказал построить «движущуюся крепость». Пехота должна была стать стеной, внутри которой, как ядро в орехе, спрячется драгоценная кавалерия.

Виктор занял свое место. Первый ряд. Линия смертников.

Здесь стояли лучшие. Самые крупные. Самые злые. Те, кто должен принять на себя первый удар, остановить инерцию вражеской лавины, сломать ноги коням, принять стрелы на щиты.

Слева встал Ганс, молчаливый немец с огромным топором. Справа — одноглазый валлиец с рогатиной. Люди без имен, без прошлого, объединенные лишь одной задачей: стоять насмерть.

Позади первого ряда пехоты встали арбалетчики. Их задача — бить поверх голов, выкашивать врага на подходе. Еще глубже — рыцари. Благородные сэры сидели на конях, возвышаясь над морем пехотных шлемов. Кони, укрытые попонами с гербами, прядали ушами, грызли удила. Животные чувствовали напряжение. Запах адреналина, исходящий от тысяч людей, сводил зверей с ума.

Жан «Крыса» пристроился во втором ряду, прямо за широкой спиной Виктора. Оруженосец дрожал. Древко копья в его руках ходило ходуном, стуча о край щита соседа.

Тук-тук-тук.

Раздражающий звук.

Виктор не обернулся. Просто отвел руку назад, вслепую нашел плечо парня и сжал. Сильно. До синяка.

Дробь прекратилась.

— Дыши, — приказ, брошенный через плечо. — Не думай. Смотри в спину. Пока я стою — ты живешь.

Солнце начало всходить.

Оно появилось из-за холмов Иудеи, резкое, безжалостное. Светило ударило в глаза, заставляя щуриться. Тени, длинные и уродливые, поползли к морю. И вместе со светом пришла жара. Мгновенно. Воздух, еще минуту назад прохладный, стал нагреваться, как в кузнечном горне.

Металл доспехов начал теплеть. Через час он станет горячим. К полудню — раскаленным.

С восходом открылась панорама долины.

И армия ахнула.

Вчерашний вид был страшен, но утренний свет сделал его невыносимо реальным. Войско Саладина выстроилось для битвы. Если крестоносцы были серой, стальной полосой, прижатой к морю, то сарацины были радугой. Океаном цветов.

Желтые, зеленые, голубые знамена. Блеск золоченой брони. Белизна тюрбанов. Лес пик, уходящий за горизонт. Их было не просто много. Их было бесконечно много. Казалось, каждый камень пустыни превратился в воина.

Ветер донес звук.

Бум.

Удар огромного барабана.

Бум.

Сердца крестоносцев сжались.

Бум.

Психологическая пытка началась. Ритм был медленным, давящим, неотвратимым. Под этот ритм вражеская армия начала движение. Не атака. Пока нет. Просто маневр. Океан всколыхнулся. Фланги сарацинской конницы, легкой и быстрой, начали охватывать строй христиан полумесяцем, отрезая путь вперед и назад.

— Стоять! — команда прокатилась по рядам. — Щиты сомкнуть! Копья в землю!

Виктор вогнал пятки сапог в грунт. Проверил упор. Земля сухая, каменистая, держит хорошо. Большой щит — павеза, обитый железом и воловьей кожей — уперся нижним краем в песок. Верхний край закрывал грудь и шею. Осталась только узкая щель для обзора.

Мир сузился. Теперь существовали только пыль под ногами, плечо соседа, доски щита и полоска вражеского войска впереди.

Сзади, в центре «черепахи», началось волнение. Рыцари-госпитальеры, авангард армии, рвались в бой.

— Почему мы стоим⁈ — кричал кто-то из молодых баронов. — Они окружают нас! Надо бить сейчас!

— Молчать! — голос Гарнье де Наплуза, магистра, перекрыл ропот. — Держать строй! Приказ короля! Мы идем маршем!

Марш. Самое трудное. Идти под прицелом, не ломая рядов, не ускоряя шаг, не поддаваясь инстинкту бежать на врага или от него.

Труба пропела сигнал. Короткий, резкий.

Вперед.

Колонна, похожая на гигантского бронированного жука, качнулась и поползла.

Шаг.

Звон амуниции. Скрип кожи.

Шаг.

Пыль поднялась облаком, забивая ноздри. Дышать стало трудно. Подшлемник мгновенно пропитался потом. Соленые капли потекли в глаза, щипля и раздражая. Вытереть нельзя. Руки заняты щитом и фальшионом. Приходилось только моргать, смаргивая соль, глядя сквозь мутную пелену.

Виктор шел в ногу с общим ритмом. Механика движения была отточена до автоматизма. Левая нога. Правая. Упор. Щит держит линию. Фальшион в правой руке, опущен вниз, но готов взлететь в любую секунду. Лента на рукояти, пропитанная потом ладони, стала влажной, скользкой, но узел держал крепко. Ткань врезалась в кожу, напоминая: «Я здесь. Я смотрю».

Враг приближался.

Бедуинские застрельщики на верблюдах вырвались вперед. Они гарцевали в сотне шагов, улюлюкая, показывая непристойные жесты, оскорбляя матерей и веру крестоносцев.

— Собаки! Свиньи! Идите сюда, мы напоим песок вашей кровью!

Из строя христиан полетели ответные проклятия, но вялые. Губы пересохли. Сил ругаться не было. Была только мрачная, тупая решимость.

Стрела.

Первая стрела, пущенная наугад, с предельной дистанции. Она описала высокую дугу в небе, сверкнув на солнце серебряной иглой, и упала где-то в центре строя. Звон удара о шлем. Чей-то сдавленный вскрик.

Началось.

— Щиты выше! — команда.

Виктор поднял павезу. Теперь неба не было видно. Только дерево и железо над головой. Полумрак. Теснота. Запах пота, чеснока и страха усилился в замкнутом пространстве.

Ощущение локтя соседа справа стало болезненным. Валлиец дышал тяжело, с хрипом. От него пахло старым перегаром.

— Матерь Божья, спаси… — шептал сосед. — Только не в живот… только не в кишки…

Виктор молчал. Молитвы раздражали. Они отвлекали от слуха. А слушать надо было внимательно. Свист. Характерный звук оперения, рассекающего воздух.

Не одна стрела. Туча.

Звук нарастал, напоминая шум приближающегося ливня. Или роя шершней.

— Держать!

Удар.

Тысячи ударов одновременно.

Тук-тук-тук-дзынь-хрясь.

Стрелы барабанили по щитам, как град по крыше. Некоторые находили щели. Вскрики боли слились в единый стон.

Щит Виктора содрогнулся. Тяжелый удар в центр. Наконечник пробил кожу, вошел в дерево на ладонь, острие вышло с внутренней стороны, в сантиметре от носа.

Виктор даже не моргнул. Глаза зафиксировали угрозу, оценили — не опасно — и вернулись к наблюдению через щель.

Вторая стрела ударила в понож. Скользнула по металлу, не пробив.

Третья чиркнула по шлему, оставив царапину.

Дождь смерти.

А они должны были идти. Идти сквозь этот дождь, не останавливаясь, не отвечая. Быть мишенями. Быть мясом, одетым в железо.

Жара усиливалась. Солнце, поднявшееся выше, начало припекать спины. Внутри доспеха температура росла. Тело превращалось в печь. Пот тек ручьями по спине, по ногам, хлюпал в сапогах. Обезвоживание подступало, кружило голову. Перед глазами плясали цветные круги.

Впереди, за линией щитов, бедуины подскакивали все ближе. Они видели, что христиане не стреляют в ответ (арбалетчики берегли болты для наверняка), и наглели.

Один всадник в развевающемся синем халате подскакал на пятьдесят шагов. Натянул мощный композитный лук. Выцеливал.

Виктор встретился с ним взглядом через щель щита.

Темные, подведенные сурьмой глаза араба смеялись. Он видел перед собой просто стену, безликую массу. Он не знал, что стена смотрит на него в ответ глазами волка.

Выстрел.

Стрела ударила в край щита Виктора, отщепив щепу.

Араб захохотал, разворачивая коня.

— Скучно!

Рука Виктора дернулась к поясу, где висел метательный нож. Инстинкт требовал ответить. Убить наглеца. Воткнуть сталь ему между лопаток. Но разум, холодный и жесткий, остановил руку.

Нельзя.

Нарушить строй — значит открыть брешь. В брешь хлынет поток. Из-за одного мертвеца погибнут сотни.

Терпеть.

Самое страшное слово на войне. Терпеть, когда тебя бьют. Терпеть, когда хочется убивать.

Валлиец справа пошатнулся. Стрела, пущенная навесом, перелетела через край щита и вонзилась ему в плечо, пробив кольчугу у шеи. Человек захрипел, оседая. Щит его накренился, открывая дыру в стене.

Мгновенная реакция. Виктор сделал шаг вправо, закрывая своим щитом упавшего и себя. Расширил зону защиты.

— Жан! — рык назад. — Тащи его внутрь! Живо!

Сзади завозились. Руки оруженосца и еще кого-то ухватили раненого за ноги, поволокли вглубь строя, под защиту лошадей.

На место упавшего тут же встал другой пехотинец из второго ряда. Стена сомкнулась. Шрам затянулся.

Механизм работал. Живые детали заменяли выбывшие.

Колонна продолжала ползти. Шаг за шагом. Арсуф был виден вдали — спасительные стены, до которых казалось невозможным дойти. А сбоку, со стороны холмов, накатывала основная масса вражеской пехоты. Суданские негры с красными щитами. Они шли фалангой, ощетинившись копьями. Ударный кулак Саладина.

Теперь будет не обстрел. Теперь будет контакт.

Виктор перехватил фальшион поудобнее. Лента на рукояти впитала пот и стала почти черной.

Руны на груди вспыхнули холодом, давая импульс силы уставшим мышцам.

— Ну, — выдохнул он в раскаленный воздух. — Подходите.

Зверь проснулся окончательно. И был голоден. И обед подавали горячим.

Шаг. Удар сапога о землю. Скрежет гравия.

Шаг.

Вдох раскаленного воздуха, пропитанного пылью.

Выдох.

Ритм марша гипнотизировал. Он превращал людей в единый организм, в многоногую гусеницу, закованную в железо, ползущую вдоль кромки моря. Но этот гипноз был грубо нарушен.

Дистанция сократилась. Бедуинские застрельщики отступили, растворились в дюнах, освобождая место для основной массы стрелков. Нубийцы. Высокие, чернокожие, с огромными луками в рост человека. Они выстроились фалангами на холмах. Тысячи фигур, застывших в ожидании команды.

Звук прозвучал не как выстрел. Он был похож на резкий, низкий гул, когда порывом ветра рвет парусину.

Тр-р-р-румм.

Одновременный спуск тысяч тетив.

Взгляд Виктора, направленный через щель над краем щита, зафиксировал изменение света. Небо, только что выцветшее до белизны от зноя, вдруг подернулось рябью. Черная пелена поднялась от земли, закрыла солнце, и на мгновение в долине стало темно, как в сумерках. Тень летела на них. Тень, состоящая из оперенного железа.

— Щиты! — крик сержанта сорвался на визг. — Держа-а-ать!

Инстинкт сработал быстрее разума. Мышцы спины и плеч окаменели, принимая упор. Виктор присел, вжимая голову в плечи, прячась за павезу целиком. Рядом сжался валлиец. Сзади в спину уткнулся шлемом Жан.

Удар.

Это было не похоже на удары палками или камнями. Это была вибрация.

Тук-тук-тук-тук-тук.

Звук слился в сплошной треск. Казалось, что армию засунули в огромный барабан, по которому бьют горохом. Щит в руке ожил, задергался, принимая в себя десятки жал. Дерево трещало, кожа лопалась. Наконечники пробивали защиту насквозь, высовываясь с внутренней стороны хищными, зазубренными языками.

Один из наконечников вошел в доску прямо напротив лица, обдав щеку щепками. Второй пробил край щита и чиркнул по наплечнику. Металл взвизгнул, высекая искру.

Вопль. Справа. Пронзительный, тонкий, полный животного ужаса.

Стрела, пущенная навесом, по высокой дуге, перелетела через стену щитов и нашла брешь. Она вошла вертикально вниз, в зазор между шлемом и наплечником соседа из второго ряда. Человек рухнул как подкошенный, захлебываясь кровью, бьющей горлом.

Строй дрогнул. Люди инстинктивно шарахнулись от упавшего, нарушая монолитность «черепахи».

— Стоять! — рык Виктора.

Он не мог повернуться, не мог помочь. Но он мог держать свою часть стены. Левая рука, удерживающая тяжелую, утыканную стрелами павезу, налилась свинцом. Мышцы горели, но держали.

Первая волна схлынула.

Секунда тишины. Слышны только стоны раненых и тяжелое дыхание живых.

— Идем! Не останавливаться! Марш! — команды офицеров звучали истерично.

Колонна снова качнулась. Перешагнуть через труп. Не смотреть вниз. Сапог скользнул по чему-то мягкому, влажному. Удержать равновесие. Шаг.

Новая волна.

Снова небо почернело.

На этот раз они били прицельно. По ногам.

Сарацины понимали: убить рыцаря в латах сложно. Убить пехотинца за большим щитом — трудно. Но ранить — легко. А раненый — это балласт. Это крик, сеющий панику. Это дыра в строю.

Стрела ударила в бедро.

Виктор почувствовал толчок. Острая, жгучая боль пронзила ногу чуть выше колена. Наконечник пробил кольчужную юбку, прошел сквозь гамбезон и впился в мышцу.

Нога подогнулась.

Валлиец справа, увидев это, испуганно охнул, пытаясь подхватить гиганта. Если упадет «Бессмертный» — рухнет весь фланг.

Но падения не случилось.

Зрачки Виктора сузились в точки. Боль вспыхнула и тут же погасла, отсеченная мозгом. Включился холод.

Он не остановился. Не сбился с шага.

Правая рука, сжимающая фальшион, опустилась к ноге. Пальцы нащупали древко стрелы, торчащее из бедра.

Рывок.

Хруст ломаемого дерева.

Он отломил оперение, оставив наконечник внутри. Вытаскивать сейчас — значит истечь кровью. Пусть сидит. Тело разберется. Руны уже начали свою работу, обволакивая инородный предмет, спазмируя сосуды вокруг раны, блокируя кровотечение.

Валлиец смотрел на это расширенными от ужаса глазами. Он видел, как человек (человек ли?) сломал стрелу в собственном теле, даже не изменившись в лице, и продолжил идти, впечатывая сапоги в грунт с той же машинной неотвратимостью.

— Ты… — прошептал сосед. — Ты демон…

— Смотри вперед, — голос Виктора был ровным, без единой ноты страдания. — Следующая будет в глаз.

Сзади, в сердце строя, нарастало напряжение иного рода.

Госпитальеры. Рыцари Христа. Элита тяжелой кавалерии. Они ехали шагом, закрытые с боков пехотой, но стрелы, пущенные навесом, доставали и их.

Лошади бесились. Животные, чувствуя боль от уколов, вставали на дыбы, били копытами, пытаясь сбросить седоков. Слышался лязг железа, проклятия, ржание.

— Дайте нам атаку! — ревел голос из-под топхельма с черным крестом. — Мы не мишени! Ричард, дьявол тебя забери, дай сигнал!

— Держать строй! — ответ короля звучал где-то в центре, перекрывая шум. — Ждать!

Терпение лопалось, как перетянутая струна. Рыцари видели, как падают их оруженосцы, как гибнут кони. Бездействие убивало дух.

В спину Виктора толкнулась лошадиная морда. Храп, горячее дыхание, пена. Боевой дестриэ, раненный в шею, пытался прорваться сквозь пехоту, обезумев от боли.

Рыцарь в седле с трудом сдерживал животное, натягивая поводья так, что удила рвали губы коня в кровь.

— Пропусти, быдло! — заорал рыцарь, замахиваясь плетью на пехотинцев. — Расступись!

Строй мог рассыпаться изнутри.

Виктор резко остановился. Уперся плечом в грудь коня. Живая гора мышц против животного.

Удар.

Конь всхрапнул, наткнувшись на неподвижное препятствие.

Виктор поднял голову. Взгляд голубых глаз встретился с взглядом рыцаря через прорезь шлема.

— Сядь, — тихо сказал пехотинец.

Рыцарь замер с поднятой плетью. Он не услышал слова, но почувствовал волну холода, исходящую от этой грязной, утыканной обломками стрел фигуры.

— Назад, — повторил Виктор. — Рано.

В этот момент новая туча накрыла их.

Стук по шлемам. Звон кольчуг.

Рыцарь дернулся, когда стрела ударила в его щит. Спесь слетела. Он осадил коня, вернувшись в строй. Дисциплина страха победила дисциплину чести.

Жара становилась невыносимой. Солнце в зените жарило металл. Внутри доспехов люди варились в собственном соку. Пот заливал глаза, разъедал ссадины. Дышать было нечем — воздух, спертый, горячий, пах кровью и испражнениями. Многие падали не от стрел, а от теплового удара.

Просто оседали на землю и не вставали.

Строй смыкался над ними, оставляя тела позади. Марш мертвецов продолжался.

Виктор чувствовал, как наконечник в бедре скрежещет о кость при каждом шаге. Неприятно. Раздражающе. Но терпимо. Боль — это просто сигнал. Красная лампочка на пульте управления. Если механизм работает — сигнал можно игнорировать.

Лента на рукояти фальшиона высохла, став жесткой, как наждак. Она впивалась в ладонь, не давая руке соскользнуть.

— Еще немного, — шепнул он. — Они подойдут ближе.

Сарацины, видя, что обстрел не останавливает «железную гусеницу», начали менять тактику.

Стрельба стихла.

На смену свисту пришел топот.

Земля задрожала.

Нубийская пехота, черная лавина с красными щитами, двинулась в атаку. С копьями и булавами. Чтобы разбить щиты, чтобы вскрыть «консервную банку» вручную.

Виктор улыбнулся. Едва заметно, уголками губ. Шрам на щеке дернулся.

Наконец-то.

Кончилось время терпения. Пришло время работы.

— Копья к бою! — команда прокатилась по рядам.

Пехотинцы опустили пики, создавая ежа.

Виктор перехватил фальшион.

Зверь внутри расправил плечи, стряхивая оцепенение. Сейчас будет контакт. Плотный. Жаркий. Кровавый.

Именно то, чего он ждал.

Земля дрожала. Не от копыт — от бега тысяч ног. Ритмичный, тяжелый топот, похожий на биение гигантского сердца, заглушал даже шум крови в ушах. Черная волна нубийской пехоты, украшенная алыми пятнами щитов и белыми повязками на головах, накатывала на строй крестоносцев. Это была не беспорядочная толпа, а живой таран, разогнанный волей Саладина до предела.

Дистанция сокращалась. Пятьдесят шагов. Тридцать. Десять.

Воздух между армиями сгустился, наэлектризовался от криков. Нубийцы ревели, выбивая дух из врага еще до удара. Их лица, блестящие от пота и масла, исказились в гримасах боевого транса. В руках — не мечи, а тяжелые булавы, окованные железом дубины и длинные копья с широкими наконечниками. Оружие для ломки костей, для проламывания черепов прямо через шлемы.

— Упор! — команда сержанта потонула в грохоте.

Удар.

Звук столкновения двух человеческих масс был чудовищным. Хруст ломающихся щитов, скрежет металла, глухие удары плоти о плоть и единый, многоголосый выдох боли. Первую линию обороны вжало внутрь. Словно гигантский кулак ударил в живот. Люди падали, сбитые с ног инерцией атаки, их топтали свои и чужие.

Щит Виктора принял на себя таранный удар. Огромный нубиец влетел в павезу плечом, пытаясь опрокинуть, сбить защиту. Дерево затрещало, но выдержало. Ноги, врытые в каменистую почву, прочертили в грунте глубокие борозды, но не сдвинулись назад ни на дюйм. Живой якорь.

Сверху обрушилась булава.

Шипастый шар чиркнул по верхнему краю щита, высекая фонтан щепок, и скользнул к шлему.

Реакция опередила мысль. Виктор присел, пропуская смерть над головой. Резкий выпад из-под щита. Фальшион, короткий и злой, как клык кабана, вошел врагу в пах.

Нубиец захлебнулся криком. Глаза вылезли из орбит. Тело обмякло, повисло на щите, мешая двигаться.

Сбросить.

Рывок плечом. Труп отлетел под ноги наступающим, создавая помеху.

Бой распался на сотни личных дуэлей, зажатых в тесном пространстве. Здесь не было места для фехтования. Никаких красивых выпадов, никаких парирований. Только тычки, удары локтями, коленями, кромками щитов. Давка. Духота. Вонь.

Запах чужого пота — острого, мускусного — бил в ноздри. Дыхание врагов смешивалось с дыханием друзей. Лица были так близко, что можно разглядеть поры на коже, гнилые зубы, безумие в зрачках.

Справа, где стоял валлиец, строй прогнулся. Сосед, раненный стрелой в начале боя, не выдержал натиска. Его щит опустился. Тут же в брешь ворвались двое с ятаганами. Удар — и голова валлийца, в расколотом шлеме, откинулась назад. Брызнула кровь, заливая глаза стоящим рядом.

Дыра.

Смертельная опасность. Если враг прорвется внутрь «коробки», к лошадям, начнется паника.

Виктор шагнул вправо. Оставил свою позицию, перекрывая пролом телом.

— Жан! Щит! — рык, похожий на лай.

Оруженосец, трясущийся от ужаса во втором ряду, среагировал на голос хозяина рефлекторно. Сунул свой маленький круглый щит в дыру, пытаясь закрыть брешь.

Этого хватило на секунду.

Виктор встретил прорвавшихся.

Удар фальшионом наотмашь. Лезвие разрубило ключицу первому, застряв в кости.

Не выдернуть.

Второй враг замахнулся ятаганом.

Бросить оружие? Нет.

Виктор отпустил рукоять левой рукой, перехватил запястье врага. Железная перчатка сжала живую плоть с силой гидравлического пресса. Хруст лучевой кости был слышен даже в этом аду.

Враг взвыл, роняя клинок.

Удар головой. Лбом, закованным в сталь, прямо в лицо. Нос нубийца превратился в кровавое месиво.

Рывок фальшиона на себя. Освобожденное лезвие описало дугу и перерезало горло второму.

Два трупа упали, затыкая пролом.

Строй восстановлен.

Но это было только начало.

Психологическое давление нарастало. Сарацины, видя, что стена стоит, пустили в ход барабаны с новой силой.

Бум-бум-бум.

Ритм стал бешеным, рваным. К нему присоединились металлические тарелки, лязг которых сверлил мозг. И пыль.

Пыль поднялась такая, что солнце исчезло окончательно. Мир стал серым, мутным, призрачным. В этой мгле двигались тени, наносили удары, умирали. Не видно, где свои, где чужие. Ориентир только один — спина товарища и щит в руке.

Глотка пересохла до такой степени, что каждый вдох причинял боль. Язык прилип к небу. Пыль скрипела на зубах. Глаза слезились, воспаленные от пота и грязи.

Но самое страшное происходило не спереди. Самое страшное происходило сзади.

За спинами пехоты, в центре построения, закипал котел безумия.

Госпитальеры.

Рыцари, запертые внутри живой стены, сходили с ума. Их кони, израненные шальными стрелами, искусанные слепнями, обезумевшие от запаха крови и тесноты, бесновались. Животные вставали на дыбы, били копытами, крушили ряды собственной пехоты.

— Пустите нас! — ревел голос из-под шлема с черным крестом. — Тр-р-рус! Ричард — трус! Мы здесь сдохнем как скот!

Огромный дестриэ, потерявший управление, боком налетел на второй ряд пехоты. Тяжелый круп сбил с ног двух копейщиков. Кованое копыто опустилось на спину упавшего, ломая позвоночник. Крик своего был страшнее вопля врага.

Хаос.

Пехота оказалась между молотом и наковальней. Спереди — нубийцы с булавами, сзади — обезумевшая кавалерия.

Виктор почувствовал толчок в спину. Кто-то из своих налетел на него, толкнул на вражеские копья.

Удержаться.

Упереться ногой в труп.

Стрела в бедре (про которую забыл в горячке боя) напомнила о себе острой вспышкой боли при резком движении. Наконечник сдвинулся, резанул мясо.

Плевать.

— Не толкать! — заорал он, не оборачиваясь. — Держать строй, сукины дети!

Голос, усиленный звериным рыком, прорезал шум. Он подействовал как хлыст. Солдаты рядом, готовые побежать или быть растоптанными, замерли. Увидели спину гиганта. Спину, утыканную стрелами, но прямую, как скала. Если он стоит — стоим и мы.

Бой превратился в вязкую, тягучую работу.

Удар щитом. Короткий выпад. Шаг назад. Удар щитом.

Фальшион стал тяжелым, как могильная плита. Рука налилась свинцом. Лента на рукояти пропиталась кровью настолько, что хлюпала при сжатии. Кровь стекала по гарде, по предплечью, затекала под локоть. Чужая? Своя? Без разницы.

Перед Виктором возник новый противник. Вожак отряда. Огромный, выше самого Виктора, с кожей цвета эбенового дерева и шрамами-насечками на щеках. В руках — двуручный топор.

Он не бросился в атаку слепо. Он выждал момент, когда щит Виктора отклонится после удара.

Замах.

Топор летел в голову.

Блок не успеть. Щит слишком тяжел, инерция велика.

Виктор сделал единственное, что мог. Шагнул навстречу удару. Внутрь дистанции.

Лезвие топора прошло за спиной, чиркнув по наплечнику, срезав ремень.

Тела столкнулись.

Грудь в грудь.

Лицо врага в сантиметре. Белки глаз с красными прожилками. Запах жевательного табака и гнилого мяса изо рта.

Нубиец зарычал, пытаясь переломить хребет наглецу в объятиях. Его руки, толщиной с бревна, сомкнулись на пояснице Виктора.

Но он ошибся. Он думал, что обнимает человека.

Руны на теле Виктора вспыхнули под доспехом. Холодная ярость дала силу, недоступную смертному.

Виктор выронил фальшион. Он повис на темляке (той самой ленте).

Руки, свободные от оружия, метнулись к шлему врага.

Пальцы в латных перчатках вцепились в глазницы шлема. Большие пальцы надавили на глаза.

Вопль.

Дикий, нечеловеческий.

Рывок шеи.

Виктор использовал шлем как рычаг. Поворот головы врага за пределы анатомической нормы.

Хруст. Сухой, громкий, как выстрел ломающейся ветки.

Нубиец обмяк мгновенно, рухнул тяжелым мешком, увлекая Виктора за собой.

Но падать нельзя. Упадешь — затопчут.

Виктор удержался на ногах, оттолкнув труп коленом. Подхватил висящий на запястье меч.

Дыхание сорвано. В груди огонь. Сердце колотится о ребра, как пойманная птица.

— Следующий! — выдохнул он в кровавую муть.

Атака захлебнулась.

Нубийцы, потеряв напор и вожаков, начали откатываться. Стена щитов, погнутая, окровавленная, но целая, отбросила их, как волнорез отбрасывает пену.

Сарацины отступили, оставляя на песке груды тел.

Тишина вернулась на секунду, чтобы тут же взорваться стонами раненых.

Пыль начала оседать.

Солнце снова появилось — беспощадное, равнодушное, висящее в зените. Жара ударила с новой силой, словно мстя за то, что про нее забыли в пылу драки.

Виктор оперся на щит. Ноги дрожали. Не от страха — от перенапряжения мышц. Кровь (чужая) заливала лицо, склеивала ресницы. Он провел рукой по глазам, размазывая багровые разводы.

Посмотрел влево.

Строй держался.

Посмотрел вправо.

Там, где был валлиец, теперь лежал труп. Но на его месте уже стоял другой — молодой парень с безумными глазами, сжимающий копье побелевшими пальцами.

Посмотрел назад.

Жан «Крыса» был жив. Он сидел на корточках, прикрывая голову руками, и раскачивался из стороны в сторону. Живой.

А за спиной…

За спиной кипела ярость.

Госпитальеры не успокоились. Отступление врага они восприняли как сигнал.

— Они бегут! — кричал магистр Гарнье, срывая голос. — Труби атаку, Ричард! Сейчас! Мы их добьем!

Но трубы короля молчали.

Ричард знал: это уловка. Ложное отступление. Саладин хотел выманить их из «черепахи».

— Стоять! — неслось от королевского штандарта. — Ни шагу!

Приказ был правильным. Мудрым. Но невыносимым.

Виктор чувствовал спиной, как вибрирует воздух от напряжения сзади. Пружина сжалась до предела. Металл устал. Люди устали.

Еще один такой удар — и пружина лопнет. Либо они побегут вперед, на верную смерть, либо рассыплются в пыль.

Он поднял фальшион. Лента на рукояти стала твердой коркой.

— Это еще не конец, Жан, — прохрипел он, не оборачиваясь. — Воды.

Оруженосец трясущимися руками протянул флягу.

Виктор сделал глоток. Теплая, противная жижа. Самое вкусное, что было в жизни.

Сплюнул красную слюну.

Посмотрел на горизонт.

Там, в мареве, снова собирались тучи. Конница. Мамлюки.

— Второй раунд, — констатировал он.

Зверь внутри облизнулся.

Зенит. Солнце застыло в высшей точке, превратившись в палача с раскаленным клеймом. Теней больше не существовало. Мир потерял объем, став плоским, белым, звенящим от зноя. Долина Арсуфа напоминала гигантскую жаровню, на которой медленно поджаривали тысячи людей, закованных в железо.

Колонна продолжала движение. Но это уже не был марш. Это была агония. Шаг. Остановка. Шаг. Люди падали не от оружия, а от внутреннего перегрева. Сердца не выдерживали, разрываясь в груди от натуги. Кровь густела, закипала в жилах. Упавших не поднимали. Строй просто смыкался над телами, оставляя их позади, на радость стервятникам, уже кружащим в выцветшем небе.

Виктор шел. Механизм, запущенный волей к смерти, работал без сбоев. Но даже этот механизм начал скрипеть.

Гамбезон, пропитанный потом и чужой кровью, стал тяжелее кольчуги. Ткань прилипала к телу, натирала кожу до мяса. Дыхание вырывалось из легких с хрипом, горячим паром. Внутри шлема стоял гул — кровь стучала в виски молотом.

Стрельба возобновилась.

Сарацины, откатившись после неудачного штурма, вернулись к тактике измора. Конные лучники кружили вокруг «черепахи» как оводы вокруг быка. Подлетали, пускали стрелу в упор, разворачивались.

Им не нужно было целиться. Мишень была огромной, сплошной, медленной.

Тук.

Удар в плечо.

Стрела пробила наплечник, вошла в трапециевидную мышцу.

Виктор даже не сбился с шага. Болевой импульс прошел по нервам и погас, разбившись о стену безразличия.

Рука продолжала держать щит.

Валлиец, стоявший рядом, давно умер. На его месте шел молодой новобранец из Пуату. Мальчишка, почти ребенок, с белым как мел лицом. Он смотрел на торчащую из плеча гиганта стрелу с ужасом.

— Сэр… у вас… — голос парня дрожал, срываясь на визг.

— Смотри вперед, — рык из-под шлема.

Тук.

Вторая стрела. В бедро. Рядом с той, утренней, обломок которой все еще торчал в мясе.

Нога дернулась рефлекторно, но тут же вернула упор.

Теперь ходить стало сложнее. Мышца, прошитая дважды, плохо слушалась. Приходилось волочить ногу, делать шаг за счет спины и здоровой конечности.

Хромая машина убийства.

Щит Виктора превратился в подушечку для иголок. Дерево щетинилось десятком стрел. Вес павезы увеличился на добрых пару фунтов. Левая рука онемела, пальцы свело судорогой, намертво приварив их к скобам. Разжать кулак уже не получится, даже если захотеть.

— Почему мы не атакуем⁈ — крик сзади. Истеричный, полный слез и ярости.

Это кричал не пехотинец. Это кричал рыцарь.

Госпитальеры.

Давление изнутри становилось страшнее давления снаружи. Элита воинства Христова, запертая в коробке из пехоты, сходила с ума.

Лошади, стиснутые со всех сторон, кусали пехотинцев за плечи, били копытами. Запах конского пота, острый и едкий, смешивался с запахом человеческого страха.

Круп вороного дестриэ толкнул Виктора в спину. Сильно. Едва не сбив с ног.

— Прочь с дороги, грязь! — голос рыцаря звучал прямо над ухом. — Дай пройти! Я размажу их!

Виктор устоял. Уперся сапогами в грунт, превратившись в монолит.

Повернул голову. Медленно. Со скрипом позвонков.

В прорези шлема сверкнули голубые огни.

Рыцарь, занесший было меч плашмя, чтобы ударить пехотинца, замер. Он увидел не страх. Не покорность. Он увидел взгляд существа, которое стоит одной ногой в могиле и приглашает остальных присоединиться.

— Стой, — слово упало тяжелым булыжником. — Или я перережу жилы твоему коню.

Угроза была абсурдной. Пехотинец угрожает рыцарю? В любой другой день за такое отрубили бы руку. Но сегодня, в аду Арсуфа, чины расплавились. Осталось только право сильного.

Рыцарь опустил меч. Выматерился грязно, витиевато, но коня осадил.

Снова налет.

На этот раз стрелок подошел слишком близко. Мамлюк на быстром скакуне, в блестящей кольчуге.

Выстрел в упор. Прямой наводкой.

Виктор не успел поднять отяжелевший щит.

Удар в грудь.

Стрела, пущенная из мощного композитного лука, пробила щит насквозь, прошла через дерево, пробила гамбезон и вошла в грудную клетку. Справа. Чуть ниже ключицы.

Удар был такой силы, что дыхание выбило из легких. В глазах потемнело. Во рту появился вкус меди — кровь. Легкое задето? Возможно.

Виктор пошатнулся. Сделал шаг назад, навалившись спиной на морду рыцарского коня. Животное всхрапнуло, но удержало.

— Ты готов! — заорал мамлюк, разворачивая коня для следующего захода. — Падай, гяур!

Но гяур не упал.

Виктор выдохнул. Кровавая пена пузырем лопнула на губах.

Глубокий вдох. Боль раскаленным прутом прошила грудь, но тут же отступила перед волной ледяного холода. Руны. Они работали на пределе, выжигая ресурс организма, сжигая жир, мышцы, саму жизнь, чтобы держать тело вертикально.

Правая рука, свободная от щита, поднялась к груди.

Пальцы в латной перчатке обхватили древко стрелы, торчащее из груди.

Резкое движение. Хруст.

Обломил.

Остаток древка с оперением полетел в пыль.

Затем рука перехватила фальшион.

Мамлюк, наблюдавший это, перестал смеяться. Улыбка сползла с его лица, сменившись выражением суеверного ужаса. Он видел, как человек с пробитой грудью стоит. Как он ломает стрелу, словно сухую ветку. Как он смотрит.

В этом взгляде не было боли. Там была пустота. Бездна, которая смотрела в ответ.

— Шайтан… — прошептал араб.

Рука стрелка дрогнула. Следующая стрела ушла в «молоко», в песок.

Всадник ударил коня пятками, уносясь прочь, подальше от этого проклятого места, где мертвецы продолжают воевать.

Мальчишка-новобранец рядом с Виктором согнулся пополам. Его рвало. Желчью, водой, страхом. Психика не выдержала увиденного.

— Встать! — голос Виктора булькал. Кровь в горле. Сплюнуть. Сгусток упал на сапог. — Щит держать!

Мальчишка, давясь слезами и рвотой, выпрямился. Поднял щит. Он боялся врагов, но этого гиганта рядом он боялся больше. Рядом с ним сама смерть казалась чем-то обыденным, скучным.

Жара достигла пика.

Воздух дрожал над полем битвы, искажая очертания. Казалось, что армия Саладина, стоящая поодаль и наблюдающая за обстрелом, парит в воздухе. Мираж.

Пить хотелось нестерпимо. Язык распух и не помещался во рту. Слюны не было. Глотать было невозможно.

Виктор чувствовал, как регенерация высасывает из тела последнюю влагу. Кожа стала сухой, как пергамент, натянутый на кости. Глаза ввалились. Нос заострился.

Он превращался в мумию. Живую, вооруженную мумию.

Сзади, в рядах госпитальеров, началось движение, которое уже нельзя было остановить.

Магистр Гарнье де Наплуз подъехал к самой линии пехоты. Его конь был весь в пене, бока в крови от шпор.

— Ричард!!! — рев магистра был слышен даже сквозь шлем. — Труби!!! Мы больше не можем!!!

Ответа не было. Королевский штандарт в центре строя оставался неподвижным.

— К дьяволу короля! — взревел Гарнье. — Святой Георгий!!!

Это был не приказ. Это был крик души, сорвавшейся с цепи.

Виктор почувствовал это спиной.

Вибрация.

Сотни копыт одновременно ударили в землю. Землетрясение.

Лавина сдвинулась. Снег, лежавший на вершине горы, треснул.

— Расступись!!! — вопль сотен глоток сзади.

Пехоту не просили отойти. Пехоту просто сметали.

Виктор понял: сейчас.

Стена щитов, которую они держали зубами, кровью и жилами полдня, сейчас рухнет. Не от удара врага. От удара своих.

Нужно уйти с дороги. Или стать дорогой.

Он схватил мальчишку-соседа за шкирку.

— В сторону! Живо!

Рывок. Они вдвоем отвалились влево, разрывая строй, освобождая проход для стального потока.

Мимо пронеслась смерть.

Рыцари-госпитальеры. В полном галопе.

Кони, обезумевшие от боли и жажды свободы, летели, не касаясь земли. Копья опущены. Плащи с белыми крестами развеваются.

Грохот стоял такой, что лопались перепонки.

Пыль, поднятая копытами, накрыла Виктора с головой.

Он лежал в пыли, прижав к себе павезу. Рядом кашлял мальчишка.

Мимо, в дюйме от головы, пролетали копыта.

Один, два, десяток, сотня…

Поток стали лился через пролом, устремляясь туда, где стояли сарацины.

Молчание кончилось. Терпение лопнуло.

Началась бойня.

Виктор поднял голову. Сквозь пыль он видел удаляющиеся спины рыцарей. Они врезались в строй врага с чудовищной силой. Как нож в масло. Как молот в стекло.

Взрыв тел, щитов, лошадей.

Сарацины не ожидали. Они думали, что «черепаха» будет ползти вечно.

— Вставай, — Виктор оперся на фальшион.

Стрела в груди мешала дышать. Стрелы в ноге и плече тянули вниз. Но он встал.

Отряхнул пыль.

Посмотрел на Жана, который чудом уцелел, вжавшись в землю между колесами телеги.

— Теперь наш выход, Крыса.

— Куда? — просипел оруженосец. — Они же ускакали!

— Добивать.

Виктор сделал шаг. Боль прошила тело, но он лишь оскалился.

Лента на рукояти меча почернела от грязи и крови.

Впереди была свалка. Хаос. Ближний бой. То, для чего он был создан.

Стрелять больше никто не будет. Теперь только рубить.

— Идем, — скомандовал он пустоте. — Пора кормить землю.

Он двинулся вслед за конницей, хромая, истекая кровью, но не останавливаясь. Одинокий волк, идущий по следу стаи, чтобы собрать свою дань с поля смерти.

Мир утонул в грохоте. Земля под ногами превратилась в батут, вибрирующий от ударов тысяч кованых копыт. Пыль, поднятая кавалерией, встала стеной — плотной, серой, непроницаемой завесой, скрывшей солнце, небо и врага. Остался только звук. Звук удара металла о мясо, треск ломающихся копий, ржание и вопли, слившиеся в единый, непрерывный гул.

Госпитальеры ушли в прорыв. Без приказа. Нарушив строй. Обрушив всю накопленную ярость на ряды сарацин.

Пехота осталась стоять в разреженном пространстве. Щиты опущены. Рты открыты. Люди, оглушенные внезапной тишиной рядом и адом впереди, смотрели в спины уходящим рыцарям. Секунда замешательства. Секунда, когда армия балансировала на лезвии ножа: паника или ярость? Хаос или поддержка?

Над полем, перекрывая шум битвы, взвился звук трубы.

Чистый, высокий, требовательный.

Не сарацинский рог. Не барабан.

Королевская труба.

Ричард принял решение. Увидев, что авангард сорвался, король не стал пытаться остановить необратимое. Он сделал единственно верное: бросил в топку всё остальное топливо.

— В АТАКУ!!! — рев сержантов, подхваченный тысячами глоток. — ЗА КОРОЛЯ! ЗА ГРОБ ГОСПОДЕНЬ!

Волна пехоты, сжатая пружиной многочасового ожидания, распрямилась. Страх исчез. Жажда исчезла. Осталась только ненависть. Ненависть к солнцу, к стрелам, к врагу, заставившему их стоять под обстрелом как скот на бойне.

Строй распался. Больше не было «черепахи». Была толпа убийц, бегущая вперед.

Виктор двинулся с места.

Первый шаг дался с трудом. Стрела в бедре дернула нерв, нога подкосилась. Но инерция толпы подхватила, потащила за собой. Бежать. Хромать. Ковылять. Неважно. Главное — вперед. Туда, где пылевое облако уже окрасилось в розовый цвет от кровавой взвеси.

Мальчишка-новобранец рядом, еще минуту назад блевавший от страха, теперь бежал с перекошенным лицом, вопя что-то нечленораздельное, занеся копье над головой. Безумие заразительно. Оно передается быстрее чумы.

Они влетели в облако пыли.

Видимость упала до вытянутой руки. В нос ударил густой, тошнотворный запах: свежая кровь, содержимое лошадиных желудков, дерьмо и пот.

Под ногами захрустело.

Первые трупы. Нубийцы, не успевшие отступить. Их просто втоптали в землю кони госпитальеров. Тела, превращенные в мешки с переломанными костями, лежали вповалку.

Впереди возникла тень.

Сарацин. Пехотинец с разбитым щитом. Он поднимался с колен, контуженный ударом копыта, пытаясь нащупать саблю в пыли.

Виктор не замедлил бега.

Удар щитом в лицо. С разбега.

Звук ломающихся лицевых костей. Враг опрокинулся навзничь.

Добивать? Нет времени. Сзади бегут свои. Затопчут.

Виктор перешагнул через упавшего. Сапог опустился на горло врага. Хруст. Идем дальше.

Битва распалась на фрагменты. Здесь не было линий фронта. Здесь была свалка. Конница, пробившая первый ряд врага, увязла во втором. Рыцари рубились в окружении, а пехота, подоспевшая следом, вгрызалась в бока и спины сарацин, пытающихся стащить всадников с седел.

Слева мелькнул красный щит. Нубиец с булавой замахнулся на пробегающего мимо арбалетчика.

Виктор изменил траекторию.

Фальшион описал короткую дугу. Удар по руке, держащей оружие.

Кисть, вместе с булавой, отлетела в сторону.

Нубиец завыл, глядя на обрубок.

Второй удар — в шею. Голова покатилась в пыль.

Кровь фонтаном ударила в нагрудник Виктора, заливая торчащий обломок стрелы. Горячо. Хорошо.

Стрела в груди мешала дышать. При каждом взмахе меча в легких словно проворачивали ржавый гвоздь. Кашель вырывался кровавыми сгустками. Но это не останавливало. Наоборот. Боль стала ритмом.

Удар — вдох боли.

Удар — выдох ярости.

Руны под кожей горели огнем, превращая тело в печь, сжигающую ресурс, но дающую силу.

Рядом возник Жан. Оруженосец не отстал. «Крыса» оправдывал свое прозвище. Он не лез в открытый бой. Он шнырял между сражающимися, с коротким кинжалом в руке.

Вот рыцарь сцепился с мамлюком. Звон стали. Жан поднырнул под коня мамлюка, ударил снизу вверх, в пах или в живот лошади.

Конь взвился. Всадник потерял равновесие. Рыцарь тут же снес ему голову.

Жан уже исчез, растворился в пыли, ища новую жертву.

Выживание — это искусство подлости.

Виктор прорубался к центру. Туда, где развевались знамена Саладина. Он искал не просто убийства. Он искал вызова. Мелкие сошки падали от одного взмаха тяжелого тесака. Их щиты из плетеных прутьев не держали удар. Их кольчуги рвались как бумага.

Впереди показался всадник на белом коне. Богатый шлем, украшенный золотой вязью. Офицер. Он кричал, пытаясь собрать бегущих солдат, размахивал кривой саблей.

Увидел пехотинца-гиганта. Направил коня на него.

— Умри, гяур!

Конь, храпя, пошел на таран.

Виктор остановился. Упер ноги.

Щит — в сторону. Он больше не нужен. Мешает.

Обе руки на рукоять фальшиона. Лента Елены впилась в ладони.

Встречный курс.

Всадник замахнулся для удара сверху.

Ошибка.

Виктор ударил не по всаднику. По ногам коня.

Жестоко. Подло. Эффективно.

Тяжелое лезвие перерубило передние ноги животного чуть ниже колен.

Лошадь рухнула грудью в землю, перевернулась через голову, ломая хребет себе и выбрасывая седока.

Офицер пролетел несколько метров, ударился о землю с лязгом, покатился. Попытался встать.

Виктор был уже рядом.

Тень накрыла араба.

— Нет… — прохрипел офицер, поднимая руку в защитном жесте. На пальцах сверкали перстни.

Удар сверху вниз. Вертикальный. Раскалывающий.

Фальшион прошел сквозь руку, сквозь дорогой шлем, сквозь череп, застряв где-то в грудной клетке.

Виктор навалился весом, вдавливая клинок.

Враг дернулся и затих.

Выдернуть оружие. С чавканьем. С усилием.

Вокруг творился ад. Но это был свой ад. Знакомый. Понятный.

Здесь не нужно думать о будущем. Не нужно думать о прошлом. Есть только этот миг.

Сзади накатывали новые волны крестоносцев.

Ричард ввел в бой резервы. Король сам, верхом на огромном жеребце, врубился в строй врага где-то справа. Его голос, подобный грому, был слышен даже здесь:

— РУБИ!!!

Сарацины дрогнули. Их легкая пехота, привыкшая к маневренному бою, не выдерживала прямого удара тяжелой европейской машины. Они начали пятиться. Строй ломался. Паника, которую они сеяли утром, вернулась к ним бумерангом.

Бегство.

Сначала один. Потом десяток. Потом сотни.

Спины. Везде спины убегающих врагов.

— Не давать уйти! — рев Виктора.

Он ковылял за отступающими, оставляя за собой кровавый след.

Стрела в ноге мешала бежать. Он остановился.

Вырвать? Нет времени.

Сломать.

Удар кулаком по торчащему древку на бедре.

Болевой шок такой силы, что в глазах потемнело. Но дерево сломалось. Теперь не цепляется.

Можно идти.

Он шел по полю, усеянному телами. Как жнец по полю спелой пшеницы.

Спокойно. Методично.

Добивал раненых, пытающихся встать.

Отбрасывал сломанные щиты.

Подбирал чью-то флягу, пил, швырял пустую в пыль.

Жара спадала? Нет. Просто организм перестал ее чувствовать. Температура тела сравнялась с температурой воздуха.

Взгляд выхватил Жана. Оруженосец сидел верхом на трупе богатого мамлюка и ожесточенно пилил кинжалом палец, пытаясь снять перстень.

— Брось, — голос Виктора прозвучал хрипло. — Потом. Сейчас резать.

Жан поднял безумные глаза. Лицо в крови (не своей). Оскалился.

— Золото, хозяин! Золото!

— Жизнь дороже. За спину!

Жан послушно бросил добычу, шмыгнул за спину гиганта. Пара снова была в сборе. Молот и гвоздь.

Впереди, сквозь редеющую пыль, показались шатры лагеря Саладина.

Битва смещалась туда.

Крестоносцы прорвали центр.

Победа? Еще нет.

Зверь чувствовал: раненый враг опасен вдвойне. Саладин еще не сказал последнего слова.

Но пока… пока можно просто идти и убивать.

Лента на рукояти меча стала склизкой от крови. Виктор вытер ладонь о штаны убитого араба, перехватил оружие.

Вдох. Выдох.

— Еще, — прошептал он. — Нужно больше.

Глава 17Битва при Арсуфе

Мир сузился до коридора в пылевом облаке. Впереди — спины рыцарей, врубающихся в строй врага. Сзади — ревущая, многоголовая гидра пехоты. Под ногами — дрожащая, стонущая земля.

Бег в доспехах — это пытка. Каждый шаг отдается в позвоночнике ударом молота. Гамбезон, пропитанный потом, весит тонну. Кольчуга душит. Но остановиться нельзя. Инерция толпы — страшная сила. Она подхватывает, несет, тащит вперед, как щепку в водовороте. Упадешь — затопчут свои. Остановишься — проткнут спину.

Виктор бежал.

Стрела в бедре, сломанная под корень, скрежетала о кость, разрывая мясо при каждом толчке. В груди, где засел наконечник, хрипело и булькало. Но боль больше не была сигналом опасности. Она стала топливом. Жидким огнем, который руны перегоняли в чистую, звериную силу.

Дистанция до врага исчезла.

Впереди, сквозь серую муть, возникла стена. Не каменная. Живая. Блестящая сталью, ощетинившаяся копьями, орущая тысячами глоток. Сарацины, оправившись от первого шока кавалерийского удара, сомкнули ряды. Они встречали пехоту стеной щитов.

Удар.

Это не было похоже на звон мечей в поединке.

Звук был глухим, влажным, тошнотворным.

ЧВАК.

Тысячи тел одновременно врезались друг в друга. Мясо ударилось о железо. Железо ударилось о кость. Воздух мгновенно выбило из легких всей передовой линии.

Виктор не стал тормозить перед столкновением. Наоборот. Сгруппировался. Вжал голову в плечи. Выставил вперед левое плечо, защищенное павезой. И прыгнул.

Живой снаряд весом в сто двадцать килограммов, разогнанный яростью и магией.

Он влетел в строй нубийцев.

Щит врага — плетеный, обтянутый кожей — треснул, как яичная скорлупа.

Удар плечом пришелся в грудь чернокожему воину. Слышен был треск ребер — сухой, частый, как треск хвороста в костре. Нубиец отлетел назад, сбивая с ног задних, превратившись в тряпичную куклу.

Виктор рухнул следом, по инерции. Упал на колени, прямо в месиво из тел и песка.

Сверху тут же обрушились удары.

Копья, булавы, сапоги. Били со всех сторон.

Щит над головой затрещал, принимая град ударов.

— Встать! — приказ самому себе.

Рывок. Фальшион, короткий и тяжелый, описал полукруг на уровне колен.

Вопль. Сразу три голоса слились в один.

Лезвие перерубило ноги — кому голени, кому бедра.

Враги повалились на него, создавая кучу-малу.

Дальше — не бой. Давка.

Теснота такая, что невозможно замахнуться. Оружие бесполезно, если оно длиннее локтя.

Виктор бросил щит. Он только мешал.

Левая рука схватила ближайшего врага за горло. Сжала. Кадык хрустнул под пальцами.

Правая рука с фальшионом работала как швейная игла. Короткие, тычковые удары. В живот. В пах. В подмышку. В лицо.

Без искусства. Без жалости. Механическое уничтожение препятствий.

Кровь заливала обзор. Она текла ручьями по шлему, попадала в рот. Вкус железа и соли. Горячая, густая жижа.

Свои подоспели.

Пехота крестоносцев накатила сзади, вдавливая Виктора в строй врага еще глубже.

Теперь он был не на острие. Он был внутри мясорубки. Сжатый телами со всех сторон так, что ребра трещали.

— Крыса! — хрип.

Где Жан?

Мелкий проныра был здесь. Он прополз между ног сражающихся, как настоящая крыса в сточной канаве. Вынырнул рядом, вонзил кинжал кому-то в почку, снова исчез. Выживает.

Вдруг толпа расступилась.

Контратака.

Сарацины ввели резерв. Тяжелая кавалерия мамлюков.

Сквозь пыль и крики прорвался всадник. Бронированный конь, всадник в ламеллярном доспехе, с длинным копьем. Он шел шагом, давя пехоту, расчищая пятачок. Копье работало как жало осы, выкалывая глаза, пробивая горла.

Виктор оказался на пути коня.

Бежать некуда. Сзади стена из своих. Справа и слева — свалка.

Мамлюк увидел гиганта. Направил копье в лицо.

Время замедлилось.

Виктор видел наконечник — граненый, блестящий, с капелькой яда или масла на острие. Видел глаза коня — безумные, налитые кровью.

Уклониться? Не успеть.

Принять на доспех? Пробьет.

Решение пришло из глубины подсознания, оттуда, где жили инстинкты берсерков.

Атаковать угрозу.

Виктор шагнул навстречу.

Левая рука метнулась вперед, хватая древко копья сразу за наконечником.

Перчатка заскрежетала по дереву. Лезвие разрезало кожу ладони до кости, но пальцы сомкнулись капканом.

Рывок в сторону и на себя.

Инерция всадника сыграла против него. Копье дернулось, мамлюк потерял равновесие в седле.

Но конь продолжал движение. Грудная клетка животного, закованная в сталь, надвигалась как таран.

Виктор не отошел.

Он развернулся боком, выставил плечо и ударил.

Человек против лошади.

Безумие.

Но в момент удара руны на теле вспыхнули так ярко, что свет пробился сквозь грязный гамбезон. Сила, дремавшая в крови, высвободилась импульсом.

Удар плеча Виктора пришелся в плечо коня.

ХРЯСЬ.

Звук был таким, словно сломали корабельную мачту.

Конь, весивший полтонны, сбился с шага. Кость животного не выдержала встречного удара об «каменного» человека. Животное взвизгнуло — звук, похожий на человеческий крик — и рухнуло на передние колени, зарываясь мордой в песок.

Всадник вылетел из седла. Пролетел над головой Виктора, лязгнув доспехами, и упал в гущу сражающихся, где его тут же растерзали.

Виктор стоял.

Дыхание вырывалось со свистом. В плече, принявшем удар, что-то сместилось. Ключица? Сустав? Боль ударила в мозг белой вспышкой, но тут же отступила, задавленная холодом регенерации. Кости вставали на место. Связки срастались. Это ощущалось как движение червей под кожей.

Мерзко. Больно. Эффективно.

Конь перед ним бился в агонии, суча копытами.

Виктор поднял фальшион.

Один удар. Милосердие? Нет. Прагматизм. Чтобы не мешал.

Лезвие вошло в шею животного, перерубая позвонки. Конь затих.

— Дьявол… — прошептал кто-то рядом. Французский пехотинец смотрел на Виктора, забыв о врагах. — Ты сбил коня… Ты сбил коня плечом…

Виктор не ответил.

Он выдернул меч. Лента на рукояти стала скользкой, липкой, черной.

Посмотрел на свои руки. Они дрожали. Не от страха. От переизбытка энергии. Тело гудело, как натянутая струна. Зверь требовал еще.

Пыль вокруг сгустилась. Ветер, поднятый битвой, закручивал песок в смерчи. Солнце исчезло окончательно. Теперь бой шел в серых сумерках. Тени нападали на тени.

Крики меняли тональность. Если в начале это был яростный рев, то теперь это был вой боли и ужаса. Люди уставали убивать. Руки тяжелели. Мечи тупились.

Но не у Виктора.

Его меч был продолжением руки. Его выносливость была бесконечной.

Впереди, в разрыве пылевой завесы, мелькнул зеленый флаг.

Цель.

Знамёна.

Там, где флаг — там командиры. Там сердце вражеской армии.

— Туда, — прохрипел он.

Шаг через труп коня.

Хруст под сапогом.

Стрела в бедре дернула нерв. Виктор ударил себя по ноге кулаком, «выключая» чувствительность.

— Жан! За мной!

Оруженосец вынырнул из-под брюха мертвой лошади. Весь в крови, с чужим золотым ожерельем, намотанным на руку.

— Куда⁈ Там же пекло!

— Там центр.

— Мы сдохнем!

— Мы уже сдохли, Крыса. Мы просто забыли упасть.

Виктор двинулся вперед, в самую гущу, в эпицентр пылевой бури. Он шел не как человек. Он шел как стихия. Расталкивал своих, опрокидывал чужих. Фальшион взлетал и падал с монотонностью кузнечного молота.

Вжик — хруст.

Ритм.

Ритм смерти, под который танцевала долина Арсуфа.

И этот танец только начинался.

Пыль.

Она перестала быть просто взвесью в воздухе. Она обрела плотность, вес и вкус. Желтый, скрипящий на зубах песок смешался с прахом, поднятым тысячами копыт, и кровавым туманом. Солнце, еще минуту назад выжигавшее глаза, исчезло. Остался лишь мутный, бледный диск, едва просвечивающий сквозь серое покрывало. День превратился в сумерки. Ранние, болезненные, удушливые сумерки посреди полудня.

Видимость упала до длины клинка.

Мир сузился до радиуса взмаха руки. Дальше — серая мгла, в которой шевелились тени. Тени рычали, лязгали железом, кричали на разных языках. Ориентиры исчезли. Где север? Где море? Где свои?

Строй, который так тщательно держали все утро, распался на атомы. Больше не было «стены», не было «клина». Была собачья свалка. Хаотичный клубок тел, где каждый дрался за свою жизнь.

Дышать стало невозможно. Легкие забивались грязью. Каждый вдох — глоток наждачной бумаги. Кашель раздирает глотки, мешая боевым кличам.

Виктор остановился.

Глаза здесь бесполезны. Они слезятся, забитые песком. Протирать некогда, да и нечем — руки в крови по локоть.

Пришлось переключиться на другое чувство.

Запах.

Зверь внутри раздул ноздри.

Анализ.

Справа пахнет чесноком, кислым вином и застарелым потом немытого тела. Свои. Пехота из Пуату.

Слева — острый запах мускуса, розового масла, пряностей и лошадиного навоза. Чужие. Сарацины.

Разворот влево.

Тень вынырнула из мглы. Изогнутая сабля, нацеленная в шею.

Виктор не видел лица врага, только силуэт.

Блок фальшионом. Жесткий, встречающий. Искры.

Ответный выпад — коленом в живот. Глухой звук удара о кожаный доспех.

Тень согнулась.

Удар рукоятью меча (гардой) в затылок. Хруст. Тень упала и стала частью ландшафта, о который спотыкаются живые.

Бой превратился в игру в жмурки со смертью.

Клаустрофобия накрывала с головой. Казалось, что пыльный мешок затягивается, давит на плечи, сжимает грудную клетку. Сзади толкают. Сбоку бьют. Сверху летит что-то тяжелое.

Нет пространства для маневра. Нет пространства для замаха.

Приходилось работать коротким хватом. Резать. Колоть. Рвать.

Фальшион, верный тесак, стал продолжением руки, но лента на рукояти пропиталась потом и кровью настолько, что начала скользить. Приходилось сжимать пальцы до судорог.

— Свои! Не бей! Свои, сука!

Крик прорезал гул битвы. Знакомый голос. Визгливый, панический.

Жан.

Крик доносился справа, из серого марева.

Виктор развернулся на звук.

Шаг. Еще шаг.

Пыль на секунду расступилась, открывая страшную картину.

Жан «Крыса» валялся на земле, прикрываясь своим жалким круглым щитом.

Над ним возвышалась гора железа. Рыцарь. Крестоносец. На сюрко, залитом грязью — красный крест.

Но рыцарь не разбирал дороги. Шлем сбит набок, закрывая обзор. Глаза, видные в щель, белые от безумия. В руках — тяжелая булава-моргенштерн.

Он бил не врага. Он бил все, что шевелится. «Берсерк» от страха. Слепая ярость загнанного зверя.

— Умри! — ревел рыцарь, занося булаву над головой оруженосца. — Умри, неверный!

Жан не мог увернуться. Он вжался в песок, зажмурившись.

Виктор был в трех шагах.

Крикнуть? Бесполезно. Безумец не услышит.

Ударить мечом? Лезвие может соскользнуть по латам, или убить союзника. Убивать «своего» — плохая примета, даже для мясника.

Решение пришло телом.

Рывок.

Виктор врезался в рыцаря сбоку, как таран.

Плечом в бок.

Лязг доспехов был оглушительным.

Рыцарь, не ожидавший удара от «тени», потерял равновесие. Булава, опускающаяся для смертельного удара, ушла в сторону, врезавшись в землю в дюйме от головы Жана.

Рыцарь пошатнулся, но устоял. Развернулся к новой угрозе.

— Предатель! — взвизгнул он, замахиваясь на Виктора.

Никаких разговоров. Никакой чести.

Виктор шагнул внутрь замаха. Вплотную.

Голова (в шлеме) метнулась вперед.

Удар лбом в переносицу рыцаря. Прямо в забрало.

Звон.

Металл шлема рыцаря вмялся внутрь, ломая нос.

Человек в железе обмяк мгновенно, выронив оружие. Глаза закатились.

Нокаут. Глубокий, тяжелый.

Тело рухнуло на Жана.

— Слезь! Слезь с меня! — оруженосец забился под тяжестью туши, пытаясь выбраться.

Виктор схватил рыцаря за ногу и рывком оттащил в сторону, как мешок с мукой.

— Вставай, — голос прозвучал спокойно, диссонируя с окружающим адом.

Жан вскочил. Его трясло. Лицо было белым под слоем грязи, губы тряслись.

— Он… он хотел меня… Он же наш!

— Здесь нет наших, — Виктор огляделся. Пыль снова сгущалась. — Здесь только живые и мертвые. Держись за мой пояс. Отпустишь — сдохнешь.

Жан вцепился в ремень Виктора сзади мертвой хваткой. Теперь они стали единым целым: четырехногим зверем, где передняя часть рубит, а задняя прикрывает тыл.

Продвижение продолжилось.

Куда? К центру. Туда, где звук битвы был самым плотным. Инстинкт хищника вел к сердцу жертвы.

Под ногами хрустело. Кости, древки копий, обломки щитов. Земля стала скользкой. Кровь, смешавшись с пылью, превратилась в бурую грязь, на которой разъезжались ноги.

Внезапно из мглы вынырнула лошадиная морда.

Конь без всадника. Животное с перерезанным горлом, хрипящее, умирающее, но продолжающее бежать в агонии.

Конь налетел на Виктора грудью.

Удар сбил с ног.

Виктор упал на спину, в грязь. Конь рухнул сверху, придавив тяжестью.

Темнота.

Вес полтонны мяса выдавил воздух из легких. Ребра затрещали.

— Хозяин! — визг Жана где-то рядом.

Виктор попытался вдохнуть. Нечем. Грудь сдавлена. Сверху бьется в конвульсиях умирающее животное, поливая лицо горячей кровью.

Паника? Нет.

Ярость.

Упереться руками в бок коня. Напрячь мышцы.

Руны вспыхнули, прожигая гамбезон. Сила, нечеловеческая, гидравлическая, наполнила вены.

Рывок.

Он спихнул с себя тушу.

Откатился в сторону. Встал на четвереньки, жадно хватая ртом пыльный воздух.

Фальшион?

Где меч?

Рука шарила по грязи. Пусто.

Сердце пропустило удар.

Оружие потеряно? Лента Елены потеряна?

Взгляд метался по земле. Грязь, копыта, обломки…

Вот он.

Лежит в луже крови, в двух шагах. На рукояти — грязная тряпка.

Виктор рванулся к мечу, как мать к ребенку.

Схватил. Сжал.

Есть.

В этот момент над головой просвистел ятаган.

Сарацин, воспользовавшись заминкой, атаковал лежачего.

Виктор не успевал встать.

Он ударил снизу. Из положения лежа. В пах.

Вопль. Враг упал на колени, хватаясь руками за разрубленное мясо.

Добить ударом сапога в лицо.

Встать. Отряхнуться.

— Идем, — хрип. — Не отставать.

Пыль немного осела, или просто ветер сменил направление. Впереди, в прорыве мглы, показалось знамя.

Зеленый шелк с золотым полумесяцем.

Высокий шест, охраняемый кольцом элитных воинов.

Сердце Саладина. Или одного из его эмиров.

Это было недалеко. Шагов пятьдесят. Но эти пятьдесят шагов были вымощены трупами.

— Вижу, — прошептал Виктор. — Вижу цель.

Усталости не было. Стрелы в теле, синяки, порезы — все это стало фоном. Тело превратилось в инструмент, заточенный под одну задачу. Дойти. И сломать.

Он двинулся вперед, вгрызаясь в толпу врагов. Теперь он не защищался. Он разменивал удары.

Удар саблей по плечу? Плевать. В ответ — срубленная голова.

Укол копьем в бок? Стерпеть. В ответ — отрубленная кисть.

Кровавый бартер.

Вокруг него образовалась пустота. Враги шарахались от этого окровавленного, утыканного обломками стрел гиганта, который не падал, не кричал и рубил с монотонностью мельничного жернова.

— Дьявол! — кричали сарацины, пятясь.

— За мной! — кричали крестоносцы, вдохновленные видом берсерка.

Виктор не слушал ни тех, ни других.

Он смотрел на зеленый шелк.

И ему казалось, что среди складок знамени он видит лицо.

Елена?

Нет. Смерть. Она улыбалась и манила пальцем.

«Иди ко мне, любимый. Я жду».

— Иду, — выдохнул он.

И бросился в последний рывок.

Зеленый флаг был близко. Казалось, протяни руку — и коснешься шелка. Но воздух между Виктором и целью был твердым. Он состоял из тел отборной гвардии эмира. Мамлюки, закованные в кольчуги двойного плетения, с круглыми щитами и кривыми, злыми саблями, стояли насмерть. Они защищали не просто командира. Они защищали честь ислама.

Виктор врубился в этот живой заслон.

Инерция кончилась. Бег перешел в вязкую, топкую возню.

Пространства для размаха не было. Фальшион, идеальный для рубки, стал неуклюжим в клинче.

Удар.

Лезвие со звоном отскочило от подставленного щита.

Второй удар — сверху.

Клинок разрубил край щита, вошел глубоко в многослойную кожу и дерево… и застрял.

Виктор рванул оружие на себя.

Не идет.

Мамлюк, держащий щит, был опытным воином. Он не отбросил пробитую защиту. Наоборот. Он провернул щит, зажимая лезвие в расщепе, как в тисках, и рванул на себя, пытаясь выдернуть оружие из рук гиганта.

— Отдай! — рев Виктора.

Лента Елены на рукояти натянулась. Ткань, пропитанная кровью, стала скользкой.

Пальцы начали разжиматься против воли.

Сбоку атаковал второй.

Колющий удар саблей в бок.

Кольчуга под гамбезоном выдержала, но ребро под ней хрустнуло. Боль ослепила на мгновение.

Виктор выпустил рукоять.

Фальшион остался торчать в щите врага.

Пустые руки.

В центре вражеского строя.

На секунду наступила тишина — та самая, что бывает перед казнью.

Мамлюк с щитом отскочил назад, торжествующе скалясь. Он обезоружил демона. Он победил.

Второй замахнулся для добивающего удара.

Внутри Виктора что-то оборвалось.

Не страх.

Паника потери.

У него забрали не меч. У него забрали её. Лента осталась там, на рукояти, в руках врага.

— Нет… — выдох перешел в рычание. — НЕ ТРОГАЙ!

Зверь, которого он сдерживал остатками человеческого рассудка, сорвался с цепи.

Виктор шагнул навстречу замаху.

Не уклоняясь.

Он поймал руку с саблей в полете.

Хлопок ладони о запястье.

Вторая рука схватила мамлюка за горло. Прямо через кольчужный бармицу.

Сжатие.

Руны вспыхнули так, что кожа на предплечьях задымилась. Сила пресса в десять тонн.

Хруст шейных позвонков был слышен даже сквозь гул битвы. Голова врага неестественно дернулась.

Виктор вырвал саблю из ослабевших пальцев трупа.

Кривой клинок. Легкий. Другой баланс. Чужое. Неудобное.

Но это железо.

Враг с щитом (и фальшионом Виктора в нем) пытался отступить, скрыться за спинами товарищей. Он понял: он украл у дракона яйцо.

— Куда⁈

Виктор швырнул трофейную саблю. Как копье.

Клинок, пущенный с чудовищной силой, пролетел три метра и вошел бегущему мамлюку в спину, пробив кольчугу.

Тот упал лицом вперед, придавив собой щит и торчащий из него фальшион.

Путь свободен? Нет.

Между Виктором и его оружием выросли новые фигуры. Трое. С копьями.

Они видели безумие в глазах гиганта. Голубое свечение заливало белки глаз, превращая лицо в маску призрака. Но они были храбры.

— Аллах акбар! — тройной выпад.

Виктор был безоружен.

У него были только руки, ноги и латный доспех.

Он принял первый удар копья на нагрудник. Наконечник скользнул по стали, разодрав гамбезон, оцарапав кожу.

Второе копье он перехватил рукой. Древко треснуло.

Третий удар — в ногу. В то самое бедро, где уже сидел обломок стрелы.

Новая боль наложилась на старую, вызвав короткое замыкание в нервной системе.

Виктор упал на одно колено.

— Хозяин! — голос Жана где-то сзади. Оруженосец пытался пробиться, но увяз в драке.

Виктор был один.

Враг с копьем замахнулся, чтобы пригвоздить его к земле.

Виктор схватил горсть песка, смешанного с кровью.

Бросок в глаза.

Подло. Грязно. По-звериному.

Мамлюк отшатнулся, протирая лицо.

Виктор прыгнул. Из положения на коленях. Как лягушка. Как волк.

Он сбил врага с ног весом тела.

Они покатились по земле.

Оружия нет.

Виктор ударил головой. Шлемом в лицо.

Раз.

Мамлюк пытался достать кинжал.

Два.

Лицевая маска врага прогнулась.

Три.

Виктор вцепился зубами. В открытую шею, там, где кольчуга отошла при падении.

Вкус горячей, соленой крови заполнил рот.

Жилы лопнули под напором челюстей.

Виктор рванул голову назад, вырывая кусок плоти.

Первобытный ужас.

Мамлюк захрипел, захлебываясь.

Виктор выплюнул мясо.

Встал.

Лицо залито красным. Глаза горят синим. Оскал — кровавая маска.

Остальные враги попятились. Они видели многое. Видели смерть, видели отвагу. Но они не видели, чтобы человек ел человека в бою.

— Шайтан… Гуль… — шепот ужаса.

Виктор не слушал.

Он смотрел только на одну точку.

Куча тел в двух шагах. Из-под трупа торчала рукоять. Деревянная, обмотанная грязной, бурой лентой.

Его якорь.

Он шагнул к куче.

Никто не посмел встать на пути. Страх перед каннибалом оказался сильнее долга.

Виктор нагнулся. Схватил рукоять.

Уперся ногой в щит мертвого мамлюка.

Рывок.

С чавканьем, скрежетом и треском фальшион вышел на свободу.

Лезвие было зазубрено, покрыто зарубками, но цело.

Лента была на месте. Порванная в одном месте, но узел держал.

Виктор прижал рукоять к шлему. К губам (сквозь металл).

— Я здесь, — прошептал он безумно. — Я держу.

Он провел окровавленной ладонью по ленте, обновляя «клятву».

Повернулся к замершим врагам.

Поднял меч.

— Кто еще хочет забрать ее?

Ответом была тишина, разорванная новым звуком.

Со стороны моря, перекрывая гул битвы, ударили барабаны.

Не сарацинские.

Тамплиеры.

Арьергард вступил в бой. Ричард замкнул клещи.

Но Виктору было плевать на тактику.

Он нашел свое. Теперь можно идти дальше.

Зеленый флаг все еще маячил впереди.

— Второй заход, — прохрипел он, сплевывая кусок чужой кожи.

И снова бросился вперед, теперь уже с удвоенной, маниакальной энергией существа, которое поняло: его нельзя убить, потому что он уже мертв.

Пространство вокруг изменилось. Воздух стал вязким, тяжелым, пропитанным запахом озона и горящей плоти. Это горели не костры. Это горел сам Виктор. Руны, вырезанные на теле, вышли на пиковую мощность, пожирая ресурсы организма с жадностью голодного огня. Жир плавился, мышцы ссыхались, кожа натягивалась на скулах, превращая лицо в обтянутый пергаментом череп. Из-под стыков доспехов поднимался пар.

Враги пятились. Те, кто видел сцену с перегрызенным горлом, потеряли желание нападать. В их глазах застыл суеверный ужас. Перед ними стоял не франк, не крестоносец. Перед ними стоял гуль, демон пустыни, пожиратель мертвых.

Но приказы офицеров были громче страха.

— Убейте его! Это всего лишь человек! Стреляйте!

Свист.

Арбалетный болт, пущенный с десяти шагов, ударил в грудь. Пробил пластину нагрудника, вошел глубоко.

Удар был сильным — Виктора качнуло назад.

Но он не упал.

Боли не было. Нервные окончания выгорели. Осталась только механика движения.

Шаг вперед.

Еще шаг.

Защита была отброшена за ненадобностью. Парировать удары — значит терять время. А времени не было. Зеленое знамя впереди колыхалось, дразнило, звало.

Виктор шел напролом.

Сарацин с длинным копьем выскочил сбоку. Выпад в бок, в незащищенное место под рукой. Наконечник вошел между ребер.

Обычный человек рухнул бы, захлебываясь кровью.

Виктор даже не повернул головы. Он просто сделал шаг в сторону врага, насаживаясь на древко глубже, сокращая дистанцию.

Враг оцепенел. Он не мог выдернуть копье, застрявшее в живом камне.

Взмах фальшиона.

Голова копейщика слетела с плеч, кувыркаясь в воздухе.

Тело врага осело, выпустив древко.

Виктор пошел дальше, с торчащим из бока двухметровым шестом, который волочился по земле, как хвост дракона.

— Шайтан! — вопли слились в единый хор.

Теперь они не нападали поодиночке. Они навалились скопом.

Удары сыпались градом. Сабли, топоры, палицы.

Кольчуга рвалась, гамбезон превратился в лохмотья. Тело покрылось сетью порезов. Кровь текла отовсюду, смешиваясь с потом и грязью, превращая фигуру в красный монолит.

Но каждый удар в ответ был смертельным.

Виктор не фехтовал. Он рубил дрова.

Сверху вниз.

Наискось.

Горизонтально.

Каждый взмах — отрубленная конечность, проломленный череп, разрубленный щит.

Вокруг него образовалась зона отчуждения. Круг смерти радиусом в длину клинка. Вступить в этот круг означало умереть.

Земля под ногами стала скользкой от кишок и крови. Приходилось балансировать, вцепляясь сапогами в трупы.

Пыль, поднятая битвой, закручивалась в причудливые фигуры.

В серой мгле, среди лязга и криков, начало мерещиться.

Силуэт.

Женская фигура в простом платье. Она шла впереди, легко ступая по телам, не пачкая ног. Ветер развевал темные волосы.

Елена?

Она обернулась. Лица не видно — только глаза, теплые, медовые, полные печали. Она подняла руку, указывая на знамя.

«Туда. Забери их всех».

Видение или бред умирающего мозга? Неважно.

Если она ведет — нужно идти.

— Иду, — губы, разбитые в кровь, шевельнулись беззвучно.

Рывок.

Виктор врезался в последний заслон перед ставкой эмира.

Элитные гвардейцы. Высокие, в позолоченных шлемах, с огромными щитами. Они стояли плечом к плечу, создав стальную стену.

Здесь грубая сила не поможет?

Ошибаетесь.

Виктор не стал бить оружием. Он ударил собой.

Разгон — три тяжелых шага.

Прыжок.

Он влетел в щиты ногами вперед, как снаряд катапульты.

Удар подошв кованых сапог в центр щита среднего гвардейца.

Кости рук, державших щит, хрустнули. Гвардеец отлетел назад, сбив с ног стоящего за ним знаменосца.

Строй прорван.

Виктор упал в центр вражеского кольца.

Перекат через плечо.

Копье, торчащее из бока, сломалось, причинив тупую вспышку боли где-то на периферии сознания.

Встать.

Враги вокруг. Десяток лучших клинков Востока.

Они смотрели на это существо, которое должно было умереть десять раз, но продолжало двигаться. Из ран не текла кровь — она запекалась мгновенно, черной коркой. Глаза горели синим огнем, ярче, чем драгоценные камни на их рукоятях.

— Ну! — рык, похожий на скрежет железа. — Кто⁈

Они бросились одновременно.

Танец смерти в кольце.

Виктор крутился юлой. Фальшион описывал восьмерки, отбивая сабли, отсекая руки.

Удар в спину — кинжал вошел под лопатку.

Плевать.

Разворот — локоть в лицо нападавшему. Нос вдавился в мозг.

Удар по ногам — подсечка фальшионом. Двое упали. Добить, наступив на горло.

Регенерация работала на износ. Тело пожирало само себя. Виктор чувствовал, как слабеют колени, как темнеет в глазах. Сердце билось с частотой колибри, готовое разорваться.

Еще немного.

Знамя лежало на земле, втоптанное в грязь.

Рядом стоял конь. Великолепный арабский скакун. На нем — человек в богатых одеждах. Эмир? Или сам Саладин? Нет, Саладин наблюдает с холма. Это один из полководцев.

Офицер смотрел на Виктора с выражением, в котором смешались отвращение и восхищение.

Он выхватил лук.

Дистанция — пять шагов.

Промахнуться невозможно.

Виктор увидел натянутую тетиву. Увидел наконечник, нацеленный в лицо.

Поднять меч? Рука слишком тяжелая. Не успеть.

Закрыться? Нечем.

Тогда вперед.

Последний рывок.

В тот момент, когда пальцы эмира разжались, отпуская тетиву, Виктор прыгнул.

Полет.

Стрела ударила.

Куда? Неважно.

Главное — инерция.

Тело гиганта столкнулось с всадником.

Они оба вылетели из седла с другой стороны коня.

Удар о землю.

Тяжелый, оглушающий.

Виктор оказался сверху. Он придавил врага весом своих доспехов, весом своих грехов, весом всей пролитой крови.

Офицер пытался выхватить кинжал.

Виктор перехватил его руку.

Смотреть в глаза. В черные, расширенные от ужаса глаза человека, который понял, что его жизнь кончилась.

— За Елену, — шепот.

Удар головой.

Еще раз.

И еще.

Пока лицо врага не превратилось в кровавую маску. Пока не затихло трепыхание под ним.

Тишина.

Внезапная, ватная тишина накрыла сознание. Звуки битвы отдалились, словно кто-то закрыл тяжелую дверь.

Виктор попытался вдохнуть.

Воздух не шел.

Что-то мешало. Что-то горячее и твердое в груди.

Он опустил взгляд.

Из центра грудной клетки, пробив истерзанный гамбезон, торчало оперение стрелы. Той самой, последней.

Прямо в сердце.

Рука разжалась. Фальшион выпал из пальцев. Лента, грязная и мокрая, коснулась земли.

Мир качнулся и поплыл вбок.

Небо над головой — серое, пыльное — вдруг стало ярким. Ослепительно синим.

Таким же синим, как глаза, которые смотрели на него из зеркала. Или как глаза той, что ждала.

Темнота пришла не плавно. Она ударила молотом.

Свет выключили.

Тело рухнуло на труп врага.

Битва продолжалась, но для Виктора Крида война закончилась.

На время.

Тишина.

Она была оглушительной. Плотной. Абсолютной.

Секунду назад мир разрывался от криков, лязга железа и хрипа умирающих, а теперь звук выключили, словно перерезали струну лютни.

Исчезла жара.

Исчезла боль.

Стрела в сердце, ломаные ребра, рваные раны, сбитые в кровь руки — всё это осталось где-то там, за невидимой чертой. Здесь не было тела. Было только чистое, невесомое сознание, плывущее в сером мареве.

Темнота начала рассеиваться. Но это был не солнечный свет Арсуфа, белый и жестокий. Это был свет луны, пробивающийся сквозь толщу воды. Холодный, голубоватый, спокойный.

Под ногами — не кровавая грязь, а мягкий, прохладный мох.

Воздух — не пыльная взвесь, а кристальная свежесть.

Запах.

Чабрец. Оливковое мыло. И еще запах дождя на раскаленных камнях.

Впереди, из тумана, проступили очертания дома.

Не дворца в Акре. Не лачуги в Англии.

Дом Елены. Тот самый, с глиняными стенами и плоской крышей. Но он не горел. Стены были целыми, белеными известью. Дверь открыта, и оттуда лился теплый, золотистый свет очага.

На пороге сидела женщина.

Она перебирала чечевицу в деревянной миске. Движения рук — спокойные, размеренные. Темные кудри выбивались из-под простого платка.

Виктор (или то, что от него осталось) шагнул вперед.

Ног не чувствовалось, но движение происходило.

Сердце, остановленное стрелой, здесь, в этом месте, затрепетало фантомной болью. Не физической — болью узнавания. Болью тоски.

— Елена… — голоса не было. Мысль прозвучала в голове, но женщина услышала.

Она подняла голову.

Глаза цвета темного меда смотрели прямо на него. В них не было удивления. Только бесконечная, глубокая печаль. И любовь.

Она отставила миску. Встала.

Платье — чистое, белое, без единого пятнышка крови.

Виктор посмотрел на себя.

Он был чудовищем.

Гамбезон превратился в лохмотья, пропитанные черной жижей. Руки — по локоть в красном. С тела капала грязь, оскверняя этот чистый мох. Из груди торчало оперение стрелы, пульсирующее темным светом.

Он хотел сделать шаг к ней. Упасть к ногам. Положить голову на колени и забыть. Забыть войну, забыть Ричарда, забыть запах горелого мяса. Остаться здесь, в этом тихом свете, навсегда.

Но он не мог двигаться.

Невидимая стена, упругая, как натянутая кожа барабана, не пускала.

— Пусти, — безмолвная мольба. — Я устал. Я пришел.

Елена покачала головой. Медленно. Отрицательно.

Она подошла к самой границе невидимой стены. Протянула руку.

Ее ладонь — теплая, живая — коснулась воздуха в дюйме от его лица.

— Нельзя, — её голос звучал не в ушах, а прямо в сердце. Тихий шелест ветра в оливах. — Ты грязный, любимый.

— Я отмоюсь. Я все смою.

— Это не смыть водой. Ты полон. Чаша переливается через край. Но это не та жидкость.

Она указала на стрелу в его груди.

— Железо держит тебя. Железо и клятва.

Видение дома дрогнуло.

За спиной Елены, в золотом проеме двери, возникла Тень.

Огромная. Высокая.

Силуэт мужчины в широкополой шляпе и плаще из волчьих шкур. Единственный глаз горел холодным синим огнем, похожим на тот, что вспыхивал у Виктора в бою.

Один. Старый Бог. Хозяин павших.

Он не звал к себе. Он смеялся. Беззвучно, скаля гнилые зубы. Он держал руку на плече Елены, словно заявляя права на этот покой. Но Виктора он туда не пускал.

«Рано», — пророкотал голос, похожий на камнепад. — «Ты не заслужил покоя. Ты заслужил только битву».

Виктор зарычал. Здесь, в астрале, зверь был сильнее человека.

Он ударил кулаком в невидимую стену.

— Отдай ее!

Стена пошла трещинами, как лед. Но не разбилась.

Елена посмотрела на Тень за спиной, потом снова на Виктора. В её глазах появились слезы.

— Иди, — прошептала она. — Иди назад. Доделай. Сожги их всех. Чтобы мне было не страшно ждать.

Она толкнула его.

Ладонь ударила в грудь, прямо по торчащей стреле.

Удар был легким, как касание бабочки.

Но эффект был подобен удару тарана.

Мир взорвался.

Белый дом, мох, лунный свет — всё разлетелось на осколки.

Тишина лопнула.

Ее сменил рев.

Боль вернулась. Не просто вернулась — она обрушилась всей тяжестью мира, который упал на грудную клетку.

— … ААААХХХ!

Воздух ворвался в легкие с таким звуком, будто разорвали парусину.

Вдох. Резкий, судорожный, болезненный.

Тело выгнулось дугой. Позвоночник хрустнул.

Глаза распахнулись.

Вместо белого потолка дома Елены — серое, пыльное небо Арсуфа.

Вместо запаха чабреца — вонь разлагающихся кишок, пыли и железа.

Виктор лежал на спине. Под ним — труп арабского офицера, превратившийся в месиво. Сверху — небо.

Сердце.

Оно не билось. Оно взрывалось в груди.

Ту-дум. Ту-дум. Ту-дум.

Удары были редкими, но чудовищно мощными. Каждый толчок крови разгонял по венам жидкий огонь.

Стрела.

Она все еще торчала в груди. Древко вибрировало при каждом ударе сердца.

Но боли смерти больше не было. Была боль жизни. Злая, яростная, требующая действия.

Виктор попытался сесть.

Тело слушалось плохо, словно оно было чужим, деревянным. Руны на коже не просто светились — они дымились. От них шел реальный пар. Ткань гамбезона тлела в местах соприкосновения с рисунком.

Магия крови, запущенная клинической смертью, перешла в фазу «перезагрузки». Ресурс был исчерпан, и организм начал жрать самое себя, чтобы вернуть искру.

Он схватился за древко стрелы.

Пальцы, черные от засохшей крови, сомкнулись на дереве.

Вытащить?

Наконечник с зазубринами. Если рвануть — разворотит все внутри.

Нужно протолкнуть? Нет, слишком глубоко.

Тогда просто убрать лишнее.

Виктор, скалясь от усилия, начал расшатывать стрелу.

Хруст.

Не дерева. Кости. Грудины.

Скрежет металла о кость вызывал тошноту, но это отрезвляло.

Вокруг продолжалась битва.

Он лежал в «мертвой зоне». Волна сражения перекатилась через него и ушла дальше, к шатрам. Здесь остались только трупы и мародеры.

Рядом кто-то копошился.

Грязная фигура обшаривала тела.

Жан.

Оруженосец был жив. Он ползал на коленях среди мертвецов, всхлипывая и бормоча, но не забывая срезать кошели.

— Хозяин… Хозяин… — Жан подполз к телу Виктора. Увидел стрелу в сердце. Увидел стеклянные, открытые глаза (которые были такими секунду назад).

Жан завыл. Тихо, по-собачьи.

— Ну вот… И ты тоже… На кого оставил?..

Крыса протянула руку, чтобы закрыть Виктору глаза. Или проверить, нет ли на шее чего ценного (инстинкт сильнее горя).

В этот момент рука Виктора метнулась и перехватила запястье Жана.

Оруженосец взвизгнул, отпрыгнув назад, но хватка была стальной.

— Не… трогай… — голос Виктора звучал как скрежет могильной плиты. Глухой. Потусторонний.

Жан побледнел так, что веснушки на носу исчезли.

— Ты… Ты же умер! Я видел! В сердце!

Виктор сел.

Резко. Как кукла на пружине.

Из раны в груди вырвалось облачко розовой пены.

— Отказали, — прохрипел он. — Сказали, мест в аду нет.

Он отпустил руку Жана.

Уперся ладонями в землю. Встал.

Ноги дрожали, но держали.

Мир вокруг был четким. Слишком четким. Цвета стали ярче. Звуки — громче. Зрение хищника вышло на новый уровень. Он видел каждый шов на одежде трупов, слышал каждый стон за сотню шагов.

Виктор посмотрел на свою грудь.

Вокруг стрелы рана пузырилась. Плоть двигалась, пульсировала, обхватывая инородное тело, герметизируя пробой. Крови не было.

— Меч, — скомандовал он.

— А? — Жан сидел в пыли, крестясь левой ногой.

— Меч, идиот. Где он?

Фальшион валялся рядом. Лента на рукояти была почти не видна под слоем грязи.

Виктор поднял оружие.

Вес привычный. Родной.

Он посмотрел в сторону битвы.

Там, впереди, дела шли скверно.

Несмотря на прорыв, крестоносцы увязли. Саладин бросил в бой личную гвардию. Кольцо вокруг атакующих сжималось. И где-то там, в центре этого кольца, ревел раненый лев.

Ричард.

Королевский штандарт, с тремя золотыми львами, качался, тонул в море вражеских знамен. Короля отрезали от основных сил.

Виктор почувствовал зов.

Не долга. Не чести.

Азарта.

Там, где король — там самая густая кровь. Там самая лучшая драка.

Елена сказала: «Сожги их всех».

Значит, надо жечь.

Он сделал глубокий вдох. Легкое, пробитое стрелой, отозвалось острой болью, но воздух вошел.

— Вставай, Крыса, — Виктор пнул оруженосца сапогом. — Мы идем к королю.

— К королю⁈ — Жан выпучил глаза. — Они же там в окружении! Нас убьют! Тебя уже убили!

— Второй раз не считается.

Виктор двинулся вперед.

Походка изменилась. Исчезла хромота (рана в бедре затянулась, пока он был «мертв»). Исчезла усталость.

Он шел не как человек. Он шел как машина, которую завели заново, залив в бак нитроглицерин.

Глаза горели ровным, жутким сапфировым светом.

Мертвецы на земле, казалось, расступались перед ним.

Впереди была стена спин сарацин, окружавших Ричарда.

Виктор ускорил шаг.

Перешел на бег.

Он не кричал. Мертвые не кричат.

Он просто поднял меч.

— Я вернулся, — прошептал он ветру.

Кольцо сжималось.

Ричард Львиное Сердце, король Англии, герцог Нормандии и Аквитании, понимал: это конец.

Его конь, верный «Фовель», пал, пронзенный десятком копий. Король сражался пешим.

Вокруг него осталась горстка рыцарей — телохранители, бароны, те, кто успел прорваться следом. Они стояли спина к спине, образовав круг стали посреди моря врагов.

Ричард был страшен.

Шлем потерян. Рыжие волосы слиплись от крови и пота. Лицо багровое от натуги. В руках — тяжелый датский топор, отобранный у кого-то в свалке. Свой меч он сломал о шлем какого-то эмира.

Король рубил с яростью обреченного. Каждый удар — смерть. Он рычал, сыпал проклятиями, вызывал Саладина на поединок.

Но Саладин был мудр. Он не выходил. Он посылал волну за волной.

— Сдавайся, мелик! — кричали сарацины. — Сдавайся, и сохранишь жизнь!

— Я куплю жизнь за ваши головы! — ревел Ричард в ответ, снося очередного смельчака.

Но силы таяли.

Рыцарь слева, граф Лестер, упал с перерезанным горлом. Круг разомкнулся.

В брешь тут же хлынули мамлюки.

Удар в спину. Ричард пошатнулся. Кольчуга выдержала, но удар сбил дыхание.

Второй удар — палицей по плечу. Левая рука повисла плетью.

Король упал на одно колено.

Топор стал невыносимо тяжелым.

Перед глазами поплыли круги.

Вот и все.

Никакого Иерусалима. Никакой славы. Только пыль и смерть в этой проклятой пустыне.

«Отец, я иду к тебе», — мелькнула мысль.

Мамлюк занес саблю для последнего удара. Он хотел голову короля. Трофей, который сделает его легендой.

Ричард поднял глаза. Сплюнул кровь.

— Давай, сука.

В этот момент строй врага за спиной мамлюка взорвался.

Не просто раздвинулся. Он разлетелся в стороны, словно в толпу бросили камень из катапульты.

Люди летели по воздуху.

Крики ужаса перекрыли звон стали.

— Шайтан! Шайтан вернулся!

Мамлюк, занесший меч, обернулся.

И увидел Его.

Окровавленный гигант, с торчащей из груди стрелой, с горящими синими глазами, прорубал просеку в толпе.

Он не дрался. Он косил.

Фальшион работал как пропеллер.

Конечности, головы, щиты — всё летело в стороны.

Виктор пробил внешнее кольцо окружения.

Он увидел короля на коленях.

Увидел палача.

— Отойди от моего мяса! — рев, от которого заложило уши.

Виктор швырнул щит (чей-то подобранный по дороге).

Тяжелый диск ударил мамлюка в голову, сбив шлем.

Следом налетел сам Виктор.

Прыжок через головы.

Приземление рядом с королем.

Удар фальшионом — разрубил мамлюка от плеча до пояса.

Виктор встал над Ричардом. Широко расставив ноги. Как башня. Как скала.

Стрела в груди вибрировала.

Он посмотрел на короля сверху вниз.

— Вставай, Ричард. Рано отдыхать.

Король, ошарашенный, смотрел на своего спасителя.

— Ты… — Ричард увидел стрелу в сердце. Глаза короля расширились. — Ты же мертв!

— Я передумал.

Виктор протянул руку. Свободную, левую.

Ричард схватился за нее.

Рывок.

Гигант вздернул короля на ноги, как ребенка.

Два монстра снова стояли плечом к плечу. Один — в короне и крови, другой — со стрелой в сердце и тьмой в глазах.

— Где твой меч, король? — спросил Виктор, не оборачиваясь, парируя выпад очередного сарацина.

— Сломался.

— Возьми это.

Виктор пнул ногой саблю убитого мамлюка. Хорошую, дамасскую сталь.

Ричард подхватил оружие. Взвесил в руке. Легковата, но остра как бритва.

Король оскалился. Жизнь вернулась в его глаза. Страх исчез. Если сама смерть сражается на его стороне, то кто может быть против?

— Спина к спине! — гаркнул Ричард.

— Как в таверне, — буркнул Виктор.

Они встали в позицию.

Вокруг них снова сомкнулось кольцо врагов. Но теперь в этом кольце была неуверенность. Сарацины видели: эти двое — не люди. Это демоны войны, которых нельзя убить железом.

— Ну! — заорал Ричард, и его голос снова обрел силу грома. — Кто хочет умереть первым⁈ Подходи!

И битва вспыхнула с новой силой. Но теперь это была не бойня. Это была охота.

Два хищника в центре стада.

Лев и Волк.

История делала поворот.

Два зверя в круге.

Спина к спине.

Идеальная геометрия убийства.

Ричард работал трофейной саблей грубо, как мясник топором. Изящество дамасской стали было ему чуждо. Король использовал инерцию и чудовищную физическую силу, просто проламывая защиту врагов. Лезвие свистело, отсекая руки, разрубая шлемы, вспарывая животы. Львиное Сердце хохотал. Этот смех, гулкий, безумный, раскатывался над полем боя, пугая сарацин больше, чем его удары. Он был в своей стихии. В крови по брови, в окружении врагов, на волосок от смерти.

— Подходи! — рев монарха. — Кто следующий хочет в ад⁈

Виктор работал иначе.

Молча. Экономно.

Фальшион в его руке не свистел. Он тукал. Глухие, тяжелые удары, ломающие кости.

Виктор не тратил силы на крик. Вся энергия уходила на поддержание жизни в теле, пробитом навылет. Стрела в сердце вибрировала при каждом резком движении, посылая разряды боли в позвоночник, но эта боль лишь обостряла реакцию.

Мамлюк с копьем попытался достать короля сбоку, в уязвимое место под подмышкой.

Виктор заметил движение периферийным зрением.

Шаг влево.

Он закрыл монарха своим телом.

Копье ударило в плечо Виктора. Кольчуга лопнула, наконечник вошел в мясо.

Гигант даже не пошатнулся.

Левая рука перехватила древко. Рывок на себя.

Мамлюк, не ожидавший, что его притянут, влетел в зону поражения.

Удар фальшионом снизу вверх. Под подбородок.

Голова врага запрокинулась, шлем слетел.

Пинок сапогом в грудь — тело отлетело, сбив с ног задних.

— Ты пропускаешь удары, солдат! — крикнул Ричард, не прекращая рубить.

— Я наслаждаюсь ими сир, — глухой ответ.

Сарацины начали колебаться.

Они видели, как их лучшие воины падают один за другим. Они видели короля-демона, который смеется, и его тень — молчаливого гиганта со стрелой в сердце, которого не берет железо.

— Джинны! — шепот пополз по рядам. — Это не люди! Аллах отвернулся от нас!

Напор врага ослаб. Кольцо, еще минуту назад сжимавшееся горло, начало распадаться. Враги пятились, выставляя перед собой щиты, боясь подойти на длину клинка.

Ричард почувствовал перелом.

Инстинкт полководца подсказал: сейчас.

— Вперед! — взревел король. — Давим их!

Тандем двинулся.

Ричард шел ледоколом, круша все на своем пути. Виктор шел рядом, прикрывая «слепые» зоны, добивая раненых, отбрасывая тех, кто пытался зайти с тыла.

Синхронизация была пугающей. Они не тренировались вместе, не договаривались о знаках. Два хищника просто понимали друг друга на уровне инстинктов.

Ричард замахивается — Виктор делает шаг назад, давая пространство.

Виктор принимает удар щитом (подобранным с земли) — Ричард бьет поверх его плеча.

Впереди показался просвет.

Сквозь пыль и ряды врагов пробивались знамена.

Красный крест на белом поле. Тамплиеры.

И черный крест на белом. Госпитальеры.

Рыцарство, наконец-то прорвавшееся сквозь хаос битвы на помощь своему королю.

— Сент-Джордж! — клич ударил в уши. — За Короля!

Робер де Сабле, магистр тамплиеров, верхом на огромном коне, врубился в строй мамлюков с тыла. Удар тяжелой кавалерии был подобен удару молота по ореху. Окружение лопнуло. Сарацины, зажатые между «демонами» в центре и рыцарями снаружи, сломались.

Паника вспыхнула мгновенно.

Оружие полетело в пыль.

Крики ярости сменились воплями о пощаде.

Рыцари прорвались к Ричарду.

Де Сабле осадил коня, глядя на короля. Магистр ожидал увидеть труп или умирающего, которого нужно спасать.

Вместо этого он увидел Ричарда, стоящего на горе тел, опирающегося на окровавленную саблю и дышащего как загнанный, но счастливый зверь.

Рядом с ним стоял… Нечто.

Огромная фигура в лохмотьях, залитая кровью с ног до головы. Из груди торчала стрела. Глаза существа горели инфернальным синим светом.

Конь магистра попятился, храпя. Рыцари вокруг начали креститься.

— Сир… — де Сабле сглотнул. — Вы ранены?

— Я? — Ричард сплюнул вязкую слюну. — Я только разогрелся!

Король повернулся к Виктору.

Хлопнул гиганта по плечу. Тяжелая рука монарха легла прямо на рану от копья.

Виктор не поморщился.

— Видели⁈ — заорал Ричард, обращаясь к своим рыцарям и указывая на солдата. — Вот моя гвардия! Пока вы, благородные девы, чесали зады в тылу, этот мертвец спас мою корону!

Взгляды сотен глаз скрестились на Викторе.

Восхищение. Страх. Отвращение.

Он стоял, опустив фальшион. Лента Елены болталась на ветру грязной тряпкой.

Адреналин начинал отступать, и вместе с ним приходила свинцовая тяжесть. Стрела в сердце напомнила о себе. Дышать стало трудно. Картинка перед глазами начала мигать.

— Они бегут, сир! — крикнул кто-то. — Сарацины бегут!

Действительно.

Армия Саладина, непобедимая, огромная, текла прочь. В сторону холмов. В сторону лесов Арсуфа. Строй рассыпался. Воля была сломлена. Не тактикой. Ужасом. Они бежали не от рыцарей. Они бежали от того, что увидели в центре кольца.

Ричард огляделся. Его лицо исказилось жаждой преследования.

— Коня мне! — рявкнул он. — Живо! Мы их не отпустим!

Оруженосец подвел запасного жеребца.

Ричард взлетел в седло, несмотря на усталость.

— Трубите общую атаку! Гнать их до самого Иерусалима!

Король рванул поводья. Конь встал на дыбы.

Ричард посмотрел вниз, на Виктора.

— Ты идешь, Волк?

Виктор сделал шаг.

Нога подвернулась.

Земля качнулась и ударила в колени.

Он оперся на меч, как на трость.

— Идите, — прохрипел он. Кровь пошла горлом. — Я… догоню.

Ричард кивнул. Понимание мелькнуло в серых глазах.

— Лекаря сюда! — бросил король свите. — Если он сдохнет — повешу всех!

И умчался в пыль, возглавляя погоню.

Виктор остался стоять на коленях среди трупов.

Вокруг суетились люди, добивали раненых, собирали трофеи.

К нему никто не решался подойти. Даже лекари жались в стороне, глядя на стрелу в сердце и светящиеся глаза.

— Жан… — тихо позвал он.

— Я тут, хозяин! Я тут! — Крыса выскочил из-за крупа мертвой лошади. Живой, невредимый, с охапкой чьих-то золотых цепей.

Жан подбежал, бросил золото в грязь, подхватил Виктора под руку.

— Ты как? Дырка-то… сквозная…

— Пить, — только и смог сказать Виктор.

Жан сорвал флягу с пояса какого-то убитого тамплиера. Приложил к губам гиганта.

Вода. Теплая, отдающая железом.

Виктор пил, и вода текла по подбородку, смывая кровь.

Он смотрел вслед уходящей армии.

Победа.

Арсуф наш.

Но радости не было. Была пустота. И в этой пустоте, где-то на самом дне, тихо, как уголек под пеплом, тлела мысль: «Я выжил. Опять. Зачем?»

Свет в глазах начал гаснуть. Синее сияние затухало, сменяясь обычной, человеческой серостью радужки. Руны на теле остывали, оставляя на коже ожоги.

Виктор повалился на бок.

Жан засуетился, подкладывая ему под голову свернутый плащ.

— Лежи, лежи… Сейчас наши придут… Залатают… Ты же бессмертный, да? Ты же не можешь вот так… после всего…

Виктор закрыл глаза.

Темнота на этот раз была мягкой. Без снов. Без Елены. Просто выключение.

Как у сломанного инструмента, который убрали в ящик до следующей работы.

Очередная глава закончилась.

А вот легенда только начиналась.

Глава 18Суд И Слава

Поле Арсуфа остывало. Земля, еще днем раскаленная добела, отдавала тепло неохотно, смешивая его с испарениями тысяч вскрытых тел. Над долиной висел туман — низкий, бурый, пахнущий медью и содержимым кишечников. Тишины не было. Вместо грохота битвы пространство заполнил другой звук, более жуткий: шелест.

Шорох шагов по песку. Треск разрываемой ткани. Звяканье металла. Чавканье грязи.

Это пришли мародеры. Санитары войны, очищающие мертвецов от тяжести земных богатств.

Виктор открыл глаза.

Пробуждение не было резким. Сознание выплыло из черной мути медленно, словно пузырь воздуха со дна болота.

Первое чувство — холод.

Ледяной озноб колотил тело, пробирая до костей. Зубы стучали, выбивая мелкую дробь. Ресурс организма был выжжен дотла. Внутренняя печь погасла, сожрав все топливо: жир, воду, часть мышечной массы.

Гамбезон висел мешком на исхудавшем теле. Кожа натянулась на ребрах, как на барабане.

Он попытался вздохнуть.

Осторожно. Ожидая вспышки боли.

Грудь поднялась. Опустилась.

Боли не было. Только тупое, ноющее чувство стянутости в центре грудины. И дикий зуд.

Рука, дрожащая и слабая, потянулась к ране.

Пальцы нащупали дыру в ткани. Под ней — бугристый, горячий шрам. Келоидный рубец размером с монету, затянувший сквозное отверстие за пару часов.

Стрелы не было.

Виктор приподнялся на локте. Голова закружилась, перед глазами поплыли цветные пятна.

Вокруг, насколько хватало взгляда, лежали тела. Холмы из людей и лошадей. В неверном свете факелов, блуждающих по полю, они казались спящими великанами.

Рядом кто-то возился. Слышалось тяжелое дыхание и бормотание.

— … сапоги хорошие… кожа… грех добру пропадать… ему уже не жать… а мне на вырост… или продать…

Жан «Крыса».

Оруженосец сидел верхом на трупе тамплиера и с остервенением стягивал с мертвеца сапог. Лицо парня было перемазано сажей и кровью, глаза лихорадочно блестели. Рядом уже лежала кучка добычи: кинжалы, кошели, золотая цепь, свернутый плащ.

— Жан.

Голос Виктора прозвучал как шелест сухих листьев. Слабый. Сиплый.

Оруженосец подпрыгнул на месте, выронив сапог. Развернулся, выставив перед собой нож.

Увидел сидящего гиганта.

— Матерь Божья! — нож выпал из руки. — Хозяин! Ты… ты встал!

Жан подполз ближе, но касаться не решился. Смотрел с опаской, как на восставшего из могилы (кем Виктор, по сути, и являлся).

— Я думал, все… Конец. Ты же холодный был! И не дышал! Я стрелу вытащил… думал, хоть похоронить по-людски, без деревяшки… А дырка там… ух!

Парень перекрестился.

— А она затянулась! Прямо на глазах! Как тесто! Я такого никогда… Это чудо, да? Или…

Жан осекся. Слово «колдовство» повисло в воздухе, несказанное, но ощутимое.

— Воды, — прохрипел Виктор.

Жан засуетился, откупорил флягу (чужую, богатую, обшитую бархатом), протянул.

Виктор пил жадно. Вода была теплой, с привкусом вина, но казалась нектаром. Осушил до дна.

— Еда есть?

— Сухари… и кусок вяленого мяса. С сарацина снял.

Виктор выхватил мясо из рук оруженосца. Вгрызся зубами. Жевал быстро, почти не чувствуя вкуса. Желудок свело спазмом, но он требовал калорий. Любых.

Организм запускался заново.

— Что с битвой? — спросил он, проглотив кусок.

— Наши взяли, — Жан расплылся в щербатой улыбке, показывая трофейный перстень на пальце. — Ричард их погнал до самых лесов! Говорят, Саладин плакал! Мы победили, хозяин! Богатая победа! Смотри, сколько всего!

Он обвел рукой поле мертвецов.

— Тут на три жизни хватит! Рыцари своих собирают, а на сарацин всем плевать. Бери — не хочу!

Виктор посмотрел на «богатство».

Мертвые лица. Искаженные мукой, страхом, яростью. Стеклянные глаза, смотрящие в черное небо.

Среди них бродили фигуры с факелами. Мародеры. Солдаты, маркитантки, просто темные личности, пришедшие из обоза.

Вдали слышались крики.

— Отдай! Мое! Я первый нашел!

Драка за кольцо. Вспышка стали. Один мародер полоснул другого по горлу, забрал добычу и растворился в темноте.

Война закончилась. Началась грызня крыс.

Виктор попытался встать.

Ноги были ватными. Пришлось опереться на фальшион, который лежал рядом, чистый, протертый тряпкой. Жан позаботился. Лента Елены была на месте — заново перевязанная, отстиранная от самой густой крови, но все равно бурая, страшная.

— Спасибо, — кивок на меч.

— Да я чего… — Жан шмыгнул носом. — Оружие доброе. Не бросать же.

Со стороны лагеря крестоносцев, разбитого прямо на краю поля, приближалась группа людей.

Не мародеры.

Факелов было много. Шли строем. Железо лязгало ритмично.

Впереди — рыцарь в белом плаще с красным крестом. Тамплиер.

Они шли целенаправленно. Искали. Прочесывали сектор за сектором.

— Это за тобой? — прошептал Жан, пряча награбленное золото за пазуху. — Или за мной? Я ничего такого… я только с мертвых…

— Тихо.

Группа подошла ближе. Свет факелов выхватил из темноты фигуру Виктора, опирающегося на меч. Его бледное, изможденное лицо, ввалившиеся глаза, лохмотья вместо одежды.

Рыцарь поднял руку. Отряд остановился.

— Ты, — голос звонкий, властный. — Солдат из гвардии, что был с королем.

Это был не вопрос.

Виктор молчал. Смотрел исподлобья.

— Король желает видеть тебя, — продолжил рыцарь, стараясь не смотреть на дыру в гамбезоне, где должно было быть сердце. — Живого… или мертвого. Ему доложили, что ты пал.

— Я встал.

Рыцарь передернул плечами. По спине пробежал холодок.

— Тогда иди. Ричард строит армию. Он хочет видеть героя Арсуфа.

Слово «герой» прозвучало странно. С оттенком брезгливости и страха.

Рыцарь развернулся.

— Следуй за нами. И оруженосца своего прихвати.

Виктор сделал шаг.

Земля качнулась. Слабость. Но он устоял.

— Идем, Жан, — тихо сказал он. — Посмотрим на нашу славу.

Они двинулись следом за факелами. Через поле, усеянное плодами их работы.

Жан семенил рядом, звеня спрятанным золотом, оглядываясь на оставленные сокровища.

Виктор смотрел только вперед.

Внутри была пустота. Стрела вышла, но дыра осталась. И эта дыра была не в плоти. Она была глубже. Там, где раньше жила надежда.

«Сожги их всех», — сказала Елена в видении.

Он сжег.

А пепел остался внутри.

Сцена закончилась, растворяясь в огнях лагеря победителей.

Лагерь победителей не спал. Он гудел, как растревоженный улей, в который залили мед пополам с вином. Победа пьянила сильнее любого хмеля. Люди, еще утром прощавшиеся с жизнью, теперь ощущали себя бессмертными. Они смеялись, хлопали друг друга по израненным плечам, орали песни, заглушая стоны раненых в лазаретах.

В центре бивака, на утоптанной площадке перед королевским шатром, выстроили каре.

Не парадный строй. Строй выживших.

Помятые шлемы, разрубленные щиты, бинты, пропитанные кровью. Рыцари стояли вперемешку с пехотой. В этот час сословные границы стерлись. Всех объединяло одно: они прошли через мясорубку и остались дышать.

Свет сотен факелов выхватывал из темноты лица — чумазые, усталые, но гордые. Тени плясали на лицах, придавая им хищное выражение.

На импровизированном помосте из повозок стоял Ричард.

Король не переоделся. Он был в том же доспехе, в котором рубил мамлюков. Сюрко, когда-то белое с золотыми львами, превратилось в бурую тряпку. Рыжая борода всклокочена, на лбу — запекшаяся ссадина. Но энергии в нем было столько, что хватило бы осветить весь лагерь.

Львиное Сердце сиял.

— Братья! — голос монарха, хриплый от команд, раскатился над площадью. — Сегодня мы показали неверным, какого цвета у них кровь! Сегодня Арсуф наш!

Рев толпы. Тысячи глоток выдохнули единое «Слава!». Оружие ударило о щиты. Грохот.

Ричард поднял руку, призывая к тишине.

— Многие сегодня легли в эту землю. Мы помянем их. Но есть те, кто шагнул за черту и вернулся, чтобы вырвать победу зубами!

Король обвел взглядом толпу. Его глаза искали.

— Где он⁈ Где мой Волк⁈ Приведите его сюда!

Строй зашевелился. Люди начали оглядываться, перешептываться. Рыцари, сопровождавшие Виктора, подтолкнули его вперед.

— Давай… Иди… Зовут же.

Виктор шагнул в круг света.

Жан «Крыса» остался в тени, за спинами солдат, предпочитая не отсвечивать (особенно с карманами, полными чужого золота).

Гигант шел медленно. Опираясь на фальшион как на посох.

Толпа расступалась перед ним.

Не из уважения. Из страха.

Солдаты видели его в бою. Видели светящиеся глаза. Видели, как он жрал глотки. Видели стрелу в сердце. И теперь, глядя на эту шатающуюся, изломанную фигуру, которая должна была лежать в могиле, они чувствовали холод.

Тишина повисла над строем. Тяжелая, суеверная тишина.

Слышен был только хруст гравия под сапогами Виктора и тяжелое дыхание.

Он подошел к помосту. Остановился.

Поднял голову.

Взгляд пустой, равнодушный. Ни триумфа, ни радости.

Ричард спрыгнул с повозки. Тяжело приземлился на землю, звякнув шпорами.

Подошел вплотную.

Король был огромен, но Виктор был не меньше. Две башни встретились.

Ричард смотрел на дыру в груди солдата. На лохмотья, сквозь которые виднелась бледно-розовая, молодая кожа шрама.

— Я видел, как ты упал, — тихо сказал король, так, чтобы слышал только Виктор. — Стрела в сердце. Навылет. Я думал, ты готов.

— Ошиблись, сир. Сердце с другой стороны, — ложь прозвучала сухо, без эмоций.

Ричард усмехнулся. Он знал анатомию. Он знал, где сердце. Но он был королем, а королям нужны чудеса, а не медицинские факты.

— С другой стороны… — Ричард хлопнул его по плечу. Сильно. Проверяя на прочность. — Или оно у тебя из железа!

Король развернулся к войску. Обхватил Виктора за шею, как лучшего друга, поворачивая лицом к солдатам.

— Смотрите! — заорал Ричард. — Вот тот, кто прикрыл мою спину! Вот тот, кто прорубил дорогу к знаменам Саладина! Простой солдат! Не рыцарь! Но храбрости в нем больше, чем во всем Париже!

Толпа неуверенно загудела. Рыцари хмурились (похвала простолюдину колола самолюбие), но пехота начала кричать.

— Волк! Волк! Бессмертный!

Виктор стоял, чувствуя тяжесть королевской руки на плече. Ему было все равно. Этот крик, эти факелы, этот запах пота — все это было театром. Декорацией.

Внутри было холодно.

Он смотрел поверх голов, в темноту. Туда, где остался дом Елены.

Ричард, упиваясь моментом, продолжал:

— Ты просил смерти, солдат? Я помню наш разговор.

— Просил.

— Смерть тебя не хочет! — захохотал король. — Значит, ты нужен здесь! Ты будешь жить! Ты будешь моей тенью! Проси, чего хочешь! Золота? Земель? Женщин?

Виктор посмотрел на короля.

Чего он хотел?

Покоя. Забвения.

— Воды, сир. И чтобы не трогали.

Ричард поперхнулся смехом. Ожидал чего угодно, но не этого.

— Воды… — король покачал головой. — Скромно. Слишком скромно для того, кто вернулся с того света.

Он отстегнул от пояса свой собственный кинжал. Оружие в ножнах, усыпанных рубинами.

— Воды тебе дадут бочку. А это — залог. Ты теперь не просто мясо, Крид. Ты — легенда. А легенды должны блестеть.

Ричард сунул кинжал за пояс Виктору.

— Поднимите мечи! — скомандовал монарх. — Салют герою Арсуфа!

Сотни клинков взлетели в воздух, сверкая в свете огня.

— Слава! Слава!

Виктор стоял в центре этого триумфа как инородное тело. Статуя скорби посреди карнавала. Он чувствовал на себе взгляды. Не только восхищенные.

Из тени, от шатра походной церкви, на него смотрели.

Взгляд был тяжелым, липким, немигающим.

Епископ.

Сухая фигура в белом, окруженная свитой клириков. Лицо прелата, похожее на череп обтянутый пергаментом, не выражало радости. Оно выражало подозрение. Инквизиторский интерес.

Епископ что-то шепнул стоящему рядом писцу. Тот быстро черкнул пером по табличке.

Ричард тоже заметил этот взгляд.

Улыбка короля стала жестче. Он убрал руку с плеча Виктора.

— Иди, — шепнул он, уже без пафоса, жестко. — Исчезни в толпе. Прямо сейчас. Пока эти стервятники не начали задавать вопросы про твое «сердце с другой стороны».

Виктор кивнул.

Он развернулся и пошел прочь от помоста, сквозь расступающуюся толпу. В темноту.

Туда, где ждал Жан и где не было света факелов, высвечивающих то, что лучше скрывать.

Триумф закончился. Началась охота на ведьм.

Гул праздника затихал за спиной, превращаясь в неразборчивый ропот огромного зверя. Свет факелов слабел, уступая место густой, бархатной тьме тыловых рядов. Здесь, среди повозок с провиантом и шатров маркитанток, пахло не победой, а мочой мулов, скисшим вином и сыростью.

Виктор шел, тяжело опираясь на меч. Адреналиновый шторм улегся, оставив после себя опустошение и свинцовую тяжесть в конечностях. Тело, лишенное магии крови, вспоминало о физике. Мышцы ныли. Кости, сросшиеся в ускоренном темпе, скрипели. Шрам на груди горел, как приложенная монета, раскаленная на огне.

Жан семенил рядом, постоянно оглядываясь. Оруженосец нервничал. Его крысиное чутье, отточенное годами выживания в трущобах, било тревогу.

— Не нравится мне это, хозяин… — шепот срывался. — Как они смотрели… Как на мясо в постный день. Особенно тот, в белом. Сушеный.

— Молчи.

— Да я молчу! Только золото карман жжет. Надо бы спрятать. И уходить. Подальше отсюда. В Яффу. Или на Кипр. Пока не началось…

Выход из лагеря был близко. Узкий проход между коновязью и походной кузней.

Но пройти не дали.

Из тени выступили фигуры.

Не солдаты. Не рыцари.

Монахи.

Они стояли молча, перегородив путь. Серые рясы, капюшоны, скрывающие лица. В руках — не мечи, а тяжелые посохи и факелы. Пламя дрожало на ветру, отбрасывая длинные, пляшущие тени.

В центре группы стоял Епископ.

Тот самый. «Белый гриф».

Его одежды, несмотря на грязь похода и пыль битвы, казались неестественно чистыми. Белизна резала глаз. Лицо — маска из желтого пергамента, натянутая на череп. Тонкие губы сжаты в линию. Глаза — два черных провала, немигающие, лишенные влаги.

Жан пискнул и юркнул за спину Виктора.

Виктор остановился. Положил ладонь на навершие кинжала, подаренного королем. Ричард дал оружие как знак защиты, но здесь, перед слугами Церкви, королевская сталь значила мало.

— Куда спешит герой? — голос Епископа прозвучал тихо, сухо. Словно пересыпали песок. — Слава ищет тебя, а ты бежишь во тьму. Свойство тараканов, не львов.

Виктор не ответил. Просто смотрел. Сверху вниз.

— Пропустите.

Епископ сделал шаг вперед. В его движениях не было страха. Только брезгливость и холодное любопытство анатома.

— Король назвал это чудом, — прелат указал костлявым пальцем на грудь Виктора. — Сказал, что сердце с другой стороны. Забавно. Анатомия — наука божественная. Господь создал человека по образу своему. И сердце у человека там, где положено. Если оно не там… значит, это не человек.

Монахи шагнули ближе, сжимая кольцо.

— Покажи.

Приказ. Властный, не терпящий возражений.

Виктор не шелохнулся.

— Это рана, святой отец. Грязная. Не для ваших глаз.

— Я видел много ран. И много грязи. Покажи.

Один из монахов, здоровяк с бычьей шеей, рванулся вперед, чтобы сорвать гамбезон.

Реакция Виктора была смазанной от усталости, но достаточной.

Перехват руки. Выкручивание кисти.

Монах охнул, упал на колено.

Виктор оттолкнул его. Без злобы. Просто убрал помеху.

— Не трогать, — рык из-под шлема. Глаза на мгновение полыхнули остаточным синим светом.

Епископ не отшатнулся. Наоборот. Он подался вперед, вглядываясь в радужку солдата.

— Вот оно… — прошептал он с жадным удовлетворением. — Свет Люцифера. Холодный огонь.

Прелат поднял руку с массивным золотым крестом.

— Ты умер сегодня, Виктор Крид. Я видел. Стрела пробила грудь. Ты лежал мертвым. А теперь стоишь. Лазарь воскрес по воле Христа единожды. Ты воскресаешь слишком часто. Это наводит на мысли. Не о святости. О сделке.

Воздух сгустился. Обвинение было брошено. В Средние века такое обвинение страшнее меча. Меч убивает тело. Инквизиция убивает медленно, сжигая на костре, вырывая жилы.

— Я просто живучий, — Виктор сплюнул под ноги Епископу. — У каждого свой дар.

— Живучий… — Епископ неожиданно быстро протянул руку и коснулся груди Виктора. Прямо над местом ранения. Через прореху в ткани палец коснулся шрама.

Контакт.

Епископ отдернул руку, словно обжегся.

— Горячий! — взвизгнул он. — Плоть горит! Это адский жар!

Он вытер палец о рясу, словно коснулся прокаженного.

— Ты несешь в себе огонь Геенны! Ты одержим! Демон в человеческой шкуре!

Монахи подняли посохи. Жан за спиной заскулил, готовый бежать или молить о пощаде.

Ситуация накалилась до предела. Одно движение — и начнется драка. Драка, в которой Виктор убьет их всех, но станет изгоем, на которого объявят охоту по всему христианскому миру.

Виктор перехватил фальшион поудобнее. Лента Елены на рукояти жгла ладонь.

«Убить их? — шепнул Зверь. — Разорвать глотки. Они слабые».

«Нет, — ответил Разум. — Это ловушка. Убьешь священника — Ричард не спасет».

— Я служу королю, — произнес Виктор глухо. — Мой меч освящен кровью сарацин. Если это грех — судите. Но не здесь. И не сейчас.

— Ты служишь Злу, — прошипел Епископ. Лицо его перекосилось от фанатичной ненависти. — И король ослеплен твоим колдовством. Но Церковь зрячая. Мы наблюдаем. Мы записываем.

Прелат отступил на шаг, давая знак монахам опустить посохи.

— Иди, демон. Пока. Пусть Ричард играет со своим карманным монстром. Но помни: огонь очищает все. И твое бессмертие сгорит так же хорошо, как сухая солома.

Епископ перекрестил Виктора. Широким, резким жестом, похожим на удар ножом.

— Анафема, — прошептал он одними губами.

Дорогу освободили.

Монахи расступились, образуя коридор. Взгляды их были полны страха и обещания скорой расправы.

Виктор прошел сквозь строй.

Не оглядываясь. Не ускоряя шаг.

Спина чувствовала эти взгляды как физические касания. Клеймо поставлено. Теперь он не просто солдат. Теперь он — цель.

Когда они отошли достаточно далеко, Жан выдохнул. Шумно, с присвистом.

— Фух… Пронесло. Я думал, все. Костер. Они же психи, хозяин! Хуже сарацин! Те хоть просто режут, а эти…

Жан дернул Виктора за рукав.

— Надо валить. Серьезно. Ночью. Взять коней и в пустыню. К бедуинам. К черту.

— Нет.

— Почему⁈ Он же сказал — сожжет!

— Потому что бежать некуда, Крыса. — Виктор остановился, глядя на звезды. — Мир тесен. Церковь везде.

Он посмотрел на свои руки. Руны погасли, но под кожей осталось ощущение зуда.

Враг обозначил себя. Теперь война будет идти на два фронта. Впереди — Саладин. Сзади — Епископ.

А посередине — он. Наковальня.

— Идем к королю, — принял решение Виктор. — Если уж гореть, то в хорошей компании.

Они свернули к королевскому шатру. Тень Епископа осталась позади, но холод от его прикосновения проник глубоко, туда, где когда-то билось сердце.

Шатёр короля тонул в полумраке. Толстые ковры глушили шаги, тяжелые портьеры отсекали шум ликующего лагеря. Здесь пахло не потом и галью, а воском, дорогим вином и остывающим металлом.

Ричард сидел в кресле, вытянув ноги. Оруженосцы уже сняли с монарха помятые латы. Король остался в льняной рубахе, расстегнутой на груди, открывающей рыжий мех и свежие синяки. В руке — кубок. На столе — карта Святой Земли, залитая красным вином.

Входной полог откинулся.

Виктор вошел.

Контраст был разительным. Грязный, окровавленный гигант, несущий на себе запах бойни, ворвался в этот шатёр как напоминание о цене, уплаченной за комфорт.

Стража у входа напряглась, скрестила алебарды, но Ричард махнул рукой.

— Оставьте. Вон. Все вон.

Слуги и охранники испарились, словно тени при вспышке света.

Два зверя остались наедине.

Ричард сделал глоток. Долгий, жадный. Вино текло по бороде.

— Епископ приходил, — голос короля прозвучал устало, без обычной бравады. — Требовал твою голову. Говорит, ты нечестивец. Говорит, видел дьявольский огонь в твоих глазах.

Виктор стоял неподвижно. Опирался на меч.

— Епископ видит то, что хочет видеть.

— Епископ видит угрозу, — Ричард швырнул кубок на стол. Золото покатилось по карте, остановившись на Иерусалиме. — И он прав. Ты — угроза. Не для меня. Для порядка. Люди болтают. «Бессмертный». «Восставший». Чудеса хороши в легендах, солдат. В жизни они пугают. А напуганная армия — это стадо.

Король встал. Подошел к Виктору. Взглянул в лицо, покрытое коркой запекшейся крови.

— Я не могу тебя защитить. Не здесь. Мне нужно золото Церкви, нужны их благословения, чтобы взять этот проклятый Город. Если я встану на твою сторону — меня объявят еретиком. А крестовый поход рассыплется.

Слова падали тяжело, как камни. Политическая математика. Один солдат — ничто на весах истории, даже если этот солдат стоит десятка рыцарей.

— Я уйду, — просто сказал Виктор.

— Уйдешь… — Ричард усмехнулся. — Просто так? Исчезнешь в ночи, как вор? После того, как спас мою шкуру?

Король огляделся. Нашел на столе меч. Не боевой топор, которым он крушил черепа днем, а церемониальный клинок.

Вытащил из ножен. Сталь тихо пропела.

— На колени.

Приказ прозвучал тихо, но в нем была сталь, способная гнуть подковы.

Виктор замешкался на секунду. Колени, разбитые в бою, неохотно согнулись.

Он опустился на ковер перед королем. Голова склонилась. Грязная, спутанная солома волос, в которой застряла пыль Арсуфа.

Ричард положил клинок плашмя на плечо гиганта.

Тяжесть металла ощутилась сквозь изодранный гамбезон.

— Я, Ричард Плантагенет, милостью Божьей король Англии, — голос монарха стал торжественным, официальным, — нарекаю тебя рыцарем.

Король сделал паузу.

— Имя. У тебя нет имени. «Виктор» — это кличка победителя. Тебе нужно родовое имя.

Ричард посмотрел на склонившего воина. На ленту, намотанную на рукоять его фальшиона. На упрямство, с которым этот человек держался за жизнь.

— Ты обещал мне быть наковальней. Ты сдержал слово. Ты веришь только в действие. Creed. Вера. Кредо.

Меч перешел на другое плечо.

— Встань, сэр Виктор Крид.

Виктор поднялся.

Рыцарь.

Без замка. Без земель. Без слуг. Рыцарь в лохмотьях, с дырой вместо сердца.

— Спасибо, сир.

— Не благодари, — Ричард убрал меч. — Это не награда. Это щит. Титул даст тебе право носить оружие и не кланяться каждому псу в сутане. Но он не спасет от костра, если ты останешься.

Король подошел к столу. Взял тяжелый кошель, звякнувший монетами. Бросил Виктору.

Гигант поймал на лету.

— Здесь золото. Много. Хватит, чтобы уплыть на край света. Или купить таверну в Провансе и напиться до смерти.

Ричард посмотрел прямо в глаза новоиспеченному рыцарю.

— Уезжай. Сегодня. Сейчас. Исчезни. Чтобы к рассвету твоего духа здесь не было.

— Куда?

— Плевать. В пустыню. В Акру. В ад. Главное — подальше от моих попов.

Ричард отвернулся. Подошел к карте. Спина короля, широкая, мощная, выражала завершенность разговора.

Аудиенция окончена. Инструмент использован, оплачен и списан.

Виктор постоял секунду, глядя на спину того, ради кого он умирал дважды за этот день.

Обиды не было. Было понимание. Волки не живут в стае долго. Волки уходят, когда охота закончена.

— Прощайте, король.

— Прощай, Волк, — донеслось от стола. — И… спасибо.

Виктор развернулся.

Полог шатра откинулся, впуская внутрь ночную прохладу и шум лагеря.

Он вышел наружу.

В руке — кошель с золотом. За поясом — королевский кинжал. В статусе — сэр рыцарь.

А в душе — та же ледяная пустыня, что и была.

Титулы не лечат раны. Золото не воскрешает мертвых.

Но свобода… Свобода пахла ночным ветром и морем. И этот запах был единственным, что имело значение.

Сэр Виктор Крид сделал первый шаг в новую жизнь. Жизнь вечного странника.

Ночь сгустилась до чернил. Лагерь, утомленный битвой и вином, наконец начал затихать. Костры догорали, превращаясь в груды тлеющих углей, похожих на глаза драконов во тьме. Храп тысяч людей, стоны раненых, ржание коней — все слилось в монотонный гул.

Виктор шел к окраине. Туда, где среди брошенных телег и куч мусора устроил лежбище Жан.

Оруженосец не спал.

Крыса сидел на перевернутом бочонке, перебирая добычу при свете огарка свечи. Золотые цепи, кольца с рубинами, серебряные монеты — маленькая гора сокровищ, вырванная у смерти. Глаза парня горели алчностью и тревогой одновременно.

Услышав шаги, Жан вздрогнул, накрыл золото тряпкой. Выхватил нож.

Увидев хозяина, выдохнул.

— Фух… Напугал. Ну что? Король наградил? Дал земель? Замок?

Виктор подошел ближе. Фальшион лязгнул, касаясь земли.

— Дал имя.

— Имя? — Жан разочарованно скривился. — Имя на хлеб не намажешь. А золото?

Виктор достал королевский кошель. Тяжелый, бархатный, с гербом Плантагенетов. Бросил его Жану.

Кошель упал на колени парня с глухим, приятным звуком.

Жан развязал шнурок. Ахнул. Внутри тускло блестели крупные золотые безанты. Целое состояние.

— Ого… Вот это по-королевски! — Жан взвесил кошель на руке. — Тут хватит, чтобы купить дом в Париже! И лавку! И девку! Слушай, хозяин, а давай…

— Это тебе.

Жан замер. Улыбка сползла с лица. Он посмотрел на Виктора, потом на золото, потом снова на Виктора.

— В смысле? Мне? А ты?

— Я ухожу. Один.

— Куда? — голос парня дрогнул. — В поход? Дальше на Иерусалим?

— В никуда. Подальше отсюда.

Жан вскочил. Золото посыпалось на землю, но он даже не посмотрел вниз.

— Я с тобой! Я же оруженосец! Я полезный! Я могу… могу сапоги чистить! И еду находить! И спину прикрыть! Ты же видел!

Виктор покачал головой.

Он смотрел на этого мелкого, грязного, вороватого человечка, который прибился к нему как бродячий пес. Жан был единственным существом в этой армии, которое не боялось его до дрожи. Единственным, кто видел его мертвым и не сбежал.

— Нет, Жан. Там, куда я иду, оруженосцы не живут. Там живут только призраки.

— Но я…

— Ты богат, — Виктор кивнул на рассыпанные монеты. — У тебя есть шанс. Уезжай. Купи ту лавку. Женись. Наплоди детей. Живи за двоих. За меня тоже.

Жан шмыгнул носом. Глаза его наполнились слезами.

— Ты меня бросаешь… Как щенка.

— Я тебя спасаю. Рядом со мной смерть ходит слишком близко. Рано или поздно она заберет и тех, кто рядом. Елена… — имя далось с трудом. — Елена тоже была рядом.

Жан опустил голову. Он помнил.

Виктор положил тяжелую руку на плечо парня.

— Береги себя, Крыса. И зуб святого Аполлония береги. Он работает.

— Работает… — Жан всхлипнул, вытирая нос грязным рукавом. — А как же ты? Без спины? Без воды?

— Я справлюсь. Волки не умирают от жажды.

Виктор убрал руку. Развернулся.

— Прощай.

Он шагнул в темноту.

— Хозяин! — крик в спину. — Сэр Виктор!

Гигант не обернулся.

Он уходил прочь от лагеря, от костров, от людей. Туда, где начиналась пустыня. Туда, где выла ночь.

Одинокая фигура растворялась во мраке, становясь частью пейзажа.

Шрам на ткани мироздания.

Вечный странник.

Жан остался стоять среди рассыпанного золота. Он смотрел в темноту, пока шаги не стихли. Потом медленно опустился на колени, начал собирать монеты. Слезы капали на золото, смешиваясь с грязью.

— Дурак ты, хозяин, — шептал он. — Какой же ты дурак… Самый лучший дурак на свете.

Рассвет застал его в пути.

Солнце поднималось над пустыней не врагом, а свидетелем. Огромный багровый диск выкатывался из-за дюн, окрашивая пески в цвет ржавчины. Длинная тень всадника скользила по барханам.

Виктор не ушел пешком. Он забрал коня — того самого, трофейного, которого он освободил от мертвого мамлюка. Конь, вороной, с белой звездой во лбу, принял нового седока с покорностью, свойственной животным, чувствующим силу.

Он ехал на юг. Прочь от Арсуфа. Прочь от Яффы. Прочь от войны, которая продолжала грохотать где-то на севере.

Здесь была тишина.

Ветер перебирал гриву коня. Песок шуршал под копытами.

Виктор снял шлем. Приторочил к седлу.

Ветер коснулся лица, остужая шрамы. Волосы, отросшие и спутанные, трепало порывами.

Он дышал.

Впервые за долгое время он дышал полной грудью, и каждый вдох не приносил запаха крови. Пахло только сухой землей и солью.

Пейзаж менялся. Холмы сменились равниной, поросшей жестким кустарником. Редкие оливковые деревья, скрюченные, старые, стояли как часовые вечности.

Одиночество не тяготило. Оно обволакивало. Оно было броней, надежнее любой стали.

В седельной сумке — фляга с водой, кусок лепешки и тот самый кинжал Ричарда. На поясе — фальшион с лентой Елены.

Больше ничего.

Ни прошлого. Ни будущего.

Только путь.

Впереди, на горизонте, показались руины.

Старая часовня? Или остатки римского форта?

Каменные стены, полуразрушенные временем, торчали из песка как гнилые зубы.

Виктор направил коня туда. Нужна тень. Нужен привал.

Зверь внутри успокоился. Свернулся клубком где-то в глубине сознания, сытый, уставший. Теперь рулил человек. Или то, что от него осталось.

Подъехал к руинам. Спешился.

Конь фыркнул, потянувшись к пучку сухой травы.

Виктор вошел под своды разрушенной арки.

Тень. Прохлада.

На полу — мозаика. Лики святых, стертые песком. Глаза без зрачков смотрели в небо.

Сел на камень.

Достал ленту с рукояти меча. Размотал.

Ткань была ветхой, жесткой.

Разгладил ее на колене.

— Мы ушли, Елена, — сказал он тишине. — Мы свободны.

В углу часовни, в тени, шевельнулось движение.

Виктор не вздрогнул. Рука привычно легла на рукоять.

Из тени вышла ящерица. Крупная, зеленая агама. Она замерла на камне, глядя на человека немигающим глазом.

Потом еще движение.

Птица.

Черный ворон опустился на край стены. Сложил крылья. Каркнул.

Звук был резким, гортанным.

Виктор поднял голову.

Ворон смотрел на него. Умным, черным глазом.

— Пришел проверить? — спросил Виктор.

Ворон наклонил голову набок.

— Скажи Одноглазому… я еще погуляю. Пир был славным, но я не наелся.

Птица каркнула еще раз и взмыла в небо, растворяясь в синеве.

Виктор усмехнулся.

Впервые за много месяцев улыбка коснулась его губ. Не звериный оскал. Улыбка.

Глаза на мгновение вспыхнули синим.

Он встал. Смотал ленту обратно на меч.

— Пора.

Он вышел на солнце. Вскочил в седло.

Пустыня лежала перед ним, бескрайняя, великая, равнодушная.

Путь Зверя закончился.

Начался Путь Странника.

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА

Том II

Глава 1Волчий билет в золотую клетку

24 января 1194 года. Предгорья Фракии.

Холод не просто кусал — он, сука, грыз. Вгрызался в мясо, пробирался под задубевшую от пота и грязи кожу, искал старые переломы, чтобы выкручивать их с особым, садистским наслаждением. Каждый вдох обжигал легкие, словно глотал не воздух, а толченое стекло пополам с ледяной крошкой. Ноги, обмотанные тряпками поверх прохудившихся сапог, проваливались в наст по колено. Снег здесь, в проклятых горах Фракии, был тяжелым, мокрым, липким, как скисшее тесто.

Шаг. Еще шаг. Хруст наста под весом тела звучал в тишине зимнего леса подобно пушечному выстрелу.

Остановиться хотелось до зуда в поджилках. Просто упасть в сугроб, свернуться калачиком и позволить этому белому безмолвию забрать остатки тепла. Смерть от холода — ласковая, говорят. Сначала больно, потом тепло, потом видишь ангелов. Или демонов. Смотря, в какой кабак чаще ходил при жизни. Но останавливаться нельзя. За спиной, где-то в полумиле, слышался лай. Не волчий — собачий. Гончие. И люди, которые хуже любых зверей.

Псы Господни. Инквизиция.

Уже неделю они висели на хвосте. Упорные ублюдки. Надо отдать им должное — платили им, видимо, золотом, раз они поперлись в такую глушь, в такую погоду, да еще и за одним единственным бродягой. Хотя, конечно, они считали, что гонятся за исчадием Ада. Ирония щекотала пересохшее горло: если бы они знали, насколько близки к истине, бежали бы в другую сторону, теряя портки.

Дыхание вырывалось изо рта густыми клубами пара, оседая инеем на неопрятной бороде. Желудок свело спазмом — последний кусок вяленой конины был съеден позавчера. Сейчас внутри была лишь желчь и злость. Злость грела лучше вина.

Взгляд скользнул по окружающему пейзажу. Черные стволы деревьев, похожие на обгорелые кости великанов, торчали из снега. Серое, низкое небо давило на макушку, обещая к вечеру новый буран. Отличное место, чтобы сдохнуть. Но еще лучшее — чтобы убить.

Нужно менять правила игры. Беготня надоела. Мышцы забились, старая рана в боку, полученная еще под Акрой, ныла, предвещая снегопад. Хватит быть дичью. Пора вспомнить, каково это — быть охотником.

Впереди показался овраг. Узкий, заваленный буреломом. Идеальное бутылочное горлышко. Губы сами собой растянулись в кривой ухмылке, от которой треснула обветренная кожа на нижней губе. Вкус соленой крови на языке показался деликатесом.

Движения стали экономными, текучими. Усталость никуда не делась, но она отступила на второй план, уступая место инстинктам, отточенным столетиями выживания. Рука скользнула за пояс, нащупывая рукоять кинжала. Сталь была ледяной, обжигающей пальцы даже сквозь грубую шерсть перчаток.

Нужно подготовить сцену.

Спуск в овраг занял пару минут. Скользить на заднице, цепляясь за корни, было унизительно, но быстро. Внизу, под защитой нависающих сугробов, ветра почти не было. Тишина. Мертвая, ватная тишина.

Взгляд зацепился за молодой орешник, склонившийся под тяжестью снежной шапки. Гибкий. Упругий. Живой. Идеальный инструмент. Срезать его не пришлось — достаточно было согнуть, уперев верхушку в выпирающий корень старой сосны. Тетива, запасенная в рукаве (всегда имей при себе кусок хорошей струны, правило номер один), натянулась, готовая спружинить.

Это не была ловушка на медведя. Это была шутка. Жестокая, грязная шутка. На уровне колена натянута струна, а на конце отпружинивающей ветки — не кол, а тяжелый, обледенелый камень, подобранный тут же, на дне ручья. Расчет прост: первый спотыкается, второй получает камнем в рыло. Примитивно? Да. Эффективно? Безусловно. Инквизиторы привыкли видеть козни дьявола в сложных ритуалах, а не в камне, прилетающем в лоб.

Теперь — затаиться.

Тело вжалось в нишу между корнями поваленного дерева. Сверху набросать веток, присыпать снегом. Холод мгновенно пропитал одежду, добрался до тела, заставляя зубы выбивать дробь. Пришлось прикусить язык, чтобы не выдать себя звуком. Боль помогла сосредоточиться.

Лай стал громче. Приближались.

Сначала появился запах. Ветер дул в лицо, неся с собой вонь псины, пота и, что самое обидное, жареного мяса. Они, суки, ели перед выходом. Желудок отозвался гневным урчанием. Ничего. Скоро поедим.

На край оврага выбралась первая собака. Огромный волкодав с шипастым ошейником. Зверь опустил морду, нюхая след, глухо зарычал. Шерсть на загривке встала дыбом. Умная тварь. Чует, что дичь не ушла, а ждет. Но собака — раб человека.

— След ведет вниз! — хриплый голос, сорванный на морозе. Латынь, исковерканная немецким акцентом.

— Спускай псов, брат Гюнтер. Пусть рвут еретика.

Фигуры на краю оврага. Трое. В тяжелых плащах с крестами, под которыми угадывались кольчуги. Арбалеты на взводе. Серьезные ребята. Не местные ополченцы, а профессионалы. Те, кто сжигал деревни катар во Франции не моргнув глазом.

Собаки, получив команду, ринулись вниз, поднимая тучи снежной пыли.

Вжавшись глубже в корни, пришлось контролировать сердцебиение. Не загонять его, как зайца, а замедлить. Тук… тук… тук. Собаки пронеслись мимо. Они искали бегущего человека, запах пота и страха. А здесь пахло только сырой землей и холодной злостью. Трюк с натиранием одежды еловой хвоей и валянием в сугробе сработал. Звери проскочили ловушку, устремившись дальше по оврагу, где были оставлены ложные следы.

Теперь люди.

— Осторожнее. Здесь скользко, — проворчал первый, начиная спуск.

Сапоги с железными набойками лязгнули о камень. Они шли след в след. Дисциплинированные. Скучные.

Первый прошел мимо струны. Повезло. Или нет? Второй зацепил ногой тонкую, незаметную в сумерках нить.

Щелчок ветки прозвучал как лопнувшая струна лютни. Свист рассекаемого воздуха. Глухой, влажный удар.

— HERRGOTT! — вопль, полный боли и изумления, разорвал тишину.

Камень, весом с добрую тыкву, прилетел второму аккурат в лицо. Хруст ломаемых костей — носа, скул, зубов — был музыкой. Тело отбросило назад, сбив с ног идущего третьим. Куча мала. Крики, маты, стоны.

Пора.

Рывок из укрытия был взрывом. Снег разлетелся в стороны. Дистанция — пять шагов. Два прыжка.

Первый, тот, что прошел ловушку, начал разворачиваться, вскидывая арбалет. Медленно. Слишком медленно для того, кто живет войной. В его глазах мелькнул не страх, а удивление: сугроб вдруг ожил и превратился в смерть.

Удар сапогом под колено. Хруст сустава. Наемник рухнул на одно колено, открывая горло. Кинжал вошел мягко, под край шлема, перебивая артерию и гортань. Горячая кровь брызнула фонтаном, заливая лицо, попадая в рот. Соленая, металлическая, густая.

Не задерживаться. Движение должно течь.

Выдернуть клинок, перешагнуть через хрипящее, булькающее тело. Второй, тот, что получил камнем, уже не боец. Он валялся в снегу, закрывая лицо руками, сквозь пальцы сочилась темная жижа. Он выл. Жалобно, тонко. Скучно.

Третий пытался встать, барахтаясь в тяжелом плаще, запутавшись в ногах товарища. Он успел выхватить меч. Короткий, широкий фальшион.

— Die bestie! — взвизгнул он, рубя воздух перед собой.

Уклониться было легко. Просто шагнуть влево, пропуская клинок в сантиметре от плеча. Инерция — страшная сила. Наемник провалился вперед, теряя равновесие на скользком склоне.

Удар не кинжалом. Нет. Удар открытой ладонью в затылок, добавляя ускорения. Человек влетел лицом в ствол той самой сосны, что держала ловушку. Звук был глухим, как удар молота по мешку с зерном. Тело обмякло и сползло в сугроб, оставляя на коре красный след.

Тишина вернулась. Только хрипы умирающего первого и скулеж второго. Собаки где-то внизу оврага, потеряв след и услышав шум, начали лаять, разворачиваясь. Но им понадобится время, чтобы подняться по крутому склону. Времени было достаточно.

Взгляд упал на «лицо» второго. Точнее, на то, что от него осталось. Человек был еще жив, сознание плавало в море боли. Он пытался отползти, суча ногами по снегу.

Присев рядом на корточки, пришлось вытереть кинжал о его плащ. Чистоплотность — залог здоровья, даже если руки по локоть в крови.

— Ну и зачем? — вопрос прозвучал хрипло, голос отвык от речи за дни молчания. — Сидели бы дома. Пили пиво. Щупали девок. Нет, поперлись в горы. Романтики захотелось?

Наемник что-то булькнул в ответ.

— Не трудись отвечать. Это риторический вопрос.

Быстрый, точный удар в основание черепа оборвал мучения. Милосердие? Нет. Прагматизм. Не хватало еще, чтобы его вопли привлекли кого-то еще.

Теперь мародерка. Быстро, пока руки не замерзли окончательно. Снять с пояса первого кошель. Тяжелый. Золото или серебро? Плевать, в Константинополе примут все. У третьего нашлась фляга. Вино? Нет, шнапс. Жгучий, крепкий. Глоток прошел по пищеводу огненной волной, заставляя желудок сжаться, а потом расслабиться в блаженной неге. Тепло разлилось по жилам, прогоняя озноб.

Сапоги. У первого были отличные сапоги. Подбитые мехом, на толстой подошве. Свои уже давно просили каши. Переобуваться на морозе — то еще удовольствие, пальцы не слушались, пуговицы и шнурки казались сделанными из камня. Но когда ноги погрузились в еще теплое, сухое нутро чужой обуви, мир стал чуточку лучше.

Снизу донесся лай. Псы возвращались.

Времени разделывать туши не было. Но был арбалет. И болты.

Взяв оружие первого наемника, пришлось проверить механизм. Взведен, но не заряжен. Ворот скрипел, но работал. Болт лег в желоб как влитой.

— Иди к папочке, — шепот сорвался с губ вместе с облачком пара.

Первая собачья голова показалась из-за поворота оврага. Щелчок спускового крючка. Болт пробил грудь зверя навылет. Пес даже не взвизгнул, просто кувыркнулся и затих. Остальные две собаки замерли, поджав хвосты. Они были умнее людей. Поняли, что вожак сменился. Что теперь здесь правит не человек с крестом, а тот, кто пахнет смертью сильнее, чем они сами.

— Брысь! — короткий рык.

Псы, скуля, попятились и бросились наутек. Предатели. Как и все в этом мире.

Поднявшись на ноги, тело ощутило новую тяжесть. Доспехи, оружие, чужие жизни — все это давило на плечи. Но это была приятная тяжесть. Тяжесть победителя.

Выбравшись из оврага, взгляд снова устремился на восток. Метель усиливалась. Снег валил хлопьями, скрывая следы, скрывая трупы, скрывая грехи. Там, за пеленой белого шума, лежал город городов. Константинополь. Золотая клоака, полная вина, интриг и тепла.

Рука нащупала в кармане чужого плаща кусок твердого сыра. Находка, достойная королей. Зубы вгрызлись в еду, пока ноги, обутые в новые сапоги, месили снег.

Жизнь продолжалась. Дерьмовая, холодная, жестокая, но жизнь. И в ней все еще были смешные моменты. Например, лицо того ублюдка, когда в него прилетел камень. Вспомнив это, грудь сотряс короткий, лающий смешок, больше похожий на кашель.

До Второго Рима оставалось полдня пути. А инквизиторы… что ж, пусть присылают еще. Зима долгая, а волки в лесу голодные. Им тоже нужно что-то жрать.

Ветер ударил в спину, подталкивая вперед, словно сама природа хотела поскорее выплюнуть этого странника из своих владений.

— Иду я, иду, — пробормотал голос в пустоту. — Ставь чайник, Император. Гости на пороге.

Фигура растворилась в белой мгле, оставив за собой лишь быстро заносимые снегом следы и три остывающих тела в овраге, которые скоро станут частью этой земли. Земли, которой было глубоко плевать на правых и виноватых.

24 января 1194 года. Стены Константинополя.

Стены Феодосия вырастали из зимнего тумана подобно хребту доисторического чудовища, сдохшего здесь тысячу лет назад, но так и не соизволившего разложиться. Камень, когда-то белый и гордый, теперь покрывали потеки сажи, плесени и птичьего дерьма. Величие? Нет. Это была декорация. Громадная, дорогая ширма, призванная скрыть тот факт, что за ней, в чреве «Города, Хранимого Богом», кишки уже давно прогнили, а кровь превратилась в разбавленное уксусом вино.

Второй Рим. Пуп Земли. Золотая Клетка.

Ноги, обутые в трофейные сапоги, месили грязь предместий. Здесь, у Золотых Ворот, снег уже не был белым. Он превратился в серое, хлюпающее месиво, перемешанное с навозом, помоями и соломой. Вонь стояла такая, что хоть топор вешай. Пахло не просто немытым человечеством — пахло отчаянием. Густым, липким, оседающим на нёбе привкусом железа и тухлой рыбы.

Очередь к воротам растянулась на версту. Пестрая, гудящая змея. Крестьяне с телегами, груженными мороженой репой; паломники в лохмотьях, сжимающие дешевые деревянные крестики так, словно те могли защитить от вшей или голода; наемники, шлюхи, беглые монахи. Вся накипь мира стекалась сюда в надежде урвать крошку с имперского стола.

Стоять в очереди? Для скота. Но и лезть напролом — глупость.

Взгляд из-под надвинутого капюшона сканировал пространство у самой арки ворот. Стража. Варяги? Нет, местные. Греки в помятых кольчугах и шлемах, которые явно видели лучшие времена. Они двигались лениво, с той особой, тягучей наглостью, какая бывает только у мелких чиновников, получивших крупицу власти. Досмотр был фикцией. Кого-то шмонали до исподнего, вытряхивая медяки, кого-то пропускали за звонкую монету.

Но было кое-что похуже коррупции.

В тени барбакана, чуть в стороне от основного потока, стояли двое. Не стражники. Обычные серые плащи, неприметные лица. Но глаза… Глаза шарили по толпе с цепкостью рыночных карманников. Только искали они не кошельки, а души. Один держал в руке свиток, сверяясь с каким-то описанием, другой теребил на груди серебряный медальон.

Ищейки. Не те псы, что остались в лесу, а городские крысы. Агенты тайной канцелярии или, что вероятнее, глаза Церкви. Они искали одиночек. Искали шрамы. Искали взгляд, в котором слишком много стали для простого бродяги.

Пройти мимо них просто так не выйдет. Документов нет. Подорожной нет. А трофейный меч под плащом и лицо, которое помнит правление Комнинов (и не только их), вызовут слишком много вопросов. Если остановят — конец. Драться с гарнизоном у ворот — это не героический эпос, а короткий путь на кол.

Нужен хаос. Нужен спектакль.

Люди любят зрелища. Хлеба вечно не хватает, а вот зрелища отвлекают от урчащего живота.

Взгляд скользнул по очереди, выбирая жертву. Вон тот тощий монах? Бесполезно, с него нечего взять, да и крику будет мало. Группа наемников-итальянцев? Опасно, эти схватятся за ножи раньше, чем успеешь моргнуть.

А вот это уже интереснее.

В десяти шагах впереди, расталкивая локтями баб с корзинами, пробивался купец. Жирный, как рождественский гусь. Парча, подбитая соболем (побитым молью, но все же), на пальцах перстни, лицо красное от натуги и собственной важности. Он орал на погонщика своего мула, брызгая слюной.

— Дорогу! Расступись, чернь! Я везу шелк для самого логофета! Если этот тюк промокнет, я с вас шкуру спущу!

Идеально. Спесь, глупость и деньги. Святая троица.

Двигаться сквозь толпу пришлось аккуратно. Тело стало текучим, бескостным. Не толкать, а обтекать. Использовать чужие движения. Кто-то качнулся — занять освободившееся место. Кто-то споткнулся — скользнуть в зазор. В толпе нужно быть водой, а не камнем.

Расстояние сокращалось. Пять шагов. Три. Один.

Теперь запах купца бил в нос сильнее городской вони. Розовая вода, чеснок и застарелый пот. Отвратительный букет.

Нужно создать контакт. Тесный, интимный, но так, чтобы клиент ничего не понял.

— Куда прешь, оборванец⁈ — взвизгнул купец, когда плечо в грубом сукне «случайно» задело его драгоценный рукав.

— Простите, господин, толпа… — голос прозвучал забито, жалко. Голова втянута в плечи. Поза покорности.

Это расслабляет. Хищник не боится жертву, которая скулит. Купец фыркнул, отворачиваясь к своему мулу, чтобы проверить тюки.

Момент истины.

Правая рука, скрытая длинным рукавом плаща, жила своей жизнью. Она не принадлежала разуму, она была инструментом. Лезвие маленького, острого как бритва ножа (не боевого, а рабочего, для таких вот деликатных дел) скользнуло меж складок купеческого халата.

Ткань разошлась беззвучно. Тяжелый кожаный кошель, висевший на поясе под верхней одеждой, мягко упал в подставленную ладонь. Вес приятный. Золото. Много золота. Жаль расставаться, но свобода стоит дороже.

Теперь вторая часть марлезонского балета. Самая сложная.

Сделать шаг в сторону, к воротам. Стражник — десятник с мятой рожей и бегающими глазками — как раз закончил потрошить телегу с углем и лениво ковырял в зубах, высматривая новую жертву.

Нужно подойти вплотную. Почти столкнуться.

— Посторонись! — рыкнул страж, заметив движение.

— Виноват, командир, — бормотание, быстрый поклон.

В этот момент, под прикрытием поклона, рука с кошелем скользнула к поясу стражника. Не украсть, а подарить. Ловкость рук, и ничего магии. Кошель, срезанный у купца, теперь болтался на ремне десятника, едва прикрытый краем его кольчуги. Завязки были нарочито ослаблены, чтобы золото блеснуло при первом же резком движении.

Отход. Два шага назад, растворяясь в людском месиве.

Теперь — искра.

Из толпы полетел комок грязи. Метко. Прямо в затылок купцу. Детская шалость? Нет, точный расчет. Рука, бросившая грязь, тут же исчезла в складках плаща.

— Ах ты ж!.. — купец взревел, оборачиваясь. Его лицо налилось дурной кровью. Он искал виноватого. И взгляд его, естественно, упал на ближайшего человека, который выглядел подозрительно. На того самого бродягу, что минуту назад извинялся.

Но бродяга уже смотрел не на него. Палец в драной перчатке указывал на стражника.

— Глядите! — крик, полный праведного возмущения, перекрыл гул толпы. — У него кошель господина! Вон, золото торчит!

Толпа замерла. Это был спусковой крючок. Ненависть к страже, копившаяся годами, искала выхода.

Купец, ошалевший от такой наглости, перевел взгляд на десятника. Тот, ничего не понимая, дернулся. Кошель на поясе качнулся, и из него, словно подтверждая обвинение, выпал золотой солид. Монета звякнула о булыжник мостовой чисто, звонко.

Звук, который слышен даже в аду.

— Мои деньги! — взвизгнул купец. Жадность победила страх перед властью. Он бросился на стражника, вцепившись тому в грудки. — Вор! Грабитель! Среди бела дня!

— Ты что, спятил, жирная свинья⁈ — заорал десятник, пытаясь отпихнуть толстяка.

Но было поздно. Толпа заревела.

— Бей их!

— Воры!

— Кровь пьют!

Началась свалка. Сначала полетели гнилые овощи, потом камни. Другие стражники бросились на помощь командиру, обнажая дубинки. Мулы шарахнулись, опрокидывая корзины. Кто-то упал, кого-то затоптали. Пыль, крики, хруст дерева и костей.

Идеальный шторм.

Те двое в серых плащах, ищейки инквизиции, дернулись к месту драки, пытаясь навести порядок или хотя бы понять, что происходит. Их внимание было приковано к эпицентру скандала. Они забыли про ворота. Они забыли про свои списки и ориентировки.

Это был коридор. Узкий, временный, но коридор.

Не бежать. Ни в коем случае не бежать. Бегущий человек привлекает внимание. Идти. Спокойно, уверенно, как человек, который просто хочет убраться подальше от драки. Спину держать прямо, но голову опустить.

Шаг под темную арку ворот. Камень здесь давил, нависал тысячетонной массой. Эхо внутри тоннеля усиливало звуки побоища, оставшегося за спиной, превращая их в демонический хохот.

Мимо пронеслась группа подкрепления — стражники с алебардами бежали наружу, к месту бунта. Никто не смотрел на одинокую фигуру, идущую навстречу потоку. Для них это была просто тень.

Выход из тоннеля.

Свет. Тусклый, зимний, но все же свет Внутреннего Города.

Константинополь ударил по органам чувств наотмашь. Если снаружи воняло безнадегой, то здесь воняло деньгами и гнилью. Запах жареной рыбы, специй, ладана и канализации смешивался в тошнотворный коктейль. Улицы были вымощены камнем, но грязи на них было не меньше. Дома жались друг к другу, нависая балконами, словно пытаясь украсть друг у друга кусок неба.

Но главное — стены остались позади.

Сердце, до того бившееся ровно и глухо, пропустило удар. Не от страха. От облегчения. Вторая кожа — напряжение, в котором тело жило последние недели, — начала медленно сползать.

Остановившись у лотка уличного торговца, который с интересом наблюдал за дракой у ворот, вытягивая шею, рука спокойно взяла горячий пирожок с мясом.

— Эй! — торговец обернулся, но увидев взгляд — тяжелый, пустой, как колодец без дна — осекся.

На прилавок лег последний серебряный дирхем, оставшийся от тех мертвецов в лесу.

— Сдачи не надо. За представление.

Зубы вонзились в тесто. Горячий жир обжег язык. Вкус мяса (кошки? крысы? да какая разница) показался божественным амброзией. Желудок принял подношение с благодарным спазмом.

За спиной, у ворот, все еще бушевала толпа. Слышались вопли «Стража грабит!», звон металла и глухие удары. Купец, наверное, уже жалеет о своем кошельке, а десятник — о том, что встал сегодня с постели. Но это их проблемы.

Город принял нового жильца. Еще одного паразита в своем огромном, больном теле.

Впереди, над крышами, возвышался купол Святой Софии. Огромный, парящий, невозможный. Он смотрел на суету внизу с вечностью и безразличием бога, который давно устал от своих творений.

— Ну, здравствуй, старушка, — прошептали губы, вытирая жир с подбородка. — Ты постарела. Я тоже. Мы поладим.

Нужно двигаться дальше. Стоять на месте — значит дать шанс удаче отвернуться. Теперь цель — Галата. Район наемников, пьяниц и воров. Там можно раствориться. Там можно найти информацию. И там, если верить слухам, наливают вино, от которого слепнешь не сразу, а только на третий день.

Походка изменилась. Исчезла шаркающая поступь беженца. Вернулась пружинистая, хищная шаг-походка человека, который знает, куда идет. Сапоги уверенно ступали по брусчатке Месы — главной улицы мира.

Мимо проехала карета с занавешенными окнами, сопровождаемая всадниками в золоченых доспехах. Гвардия. Те самые варяги, к которым предстояло попасть. Они выглядели внушительно: высокие, широкоплечие, с боевыми топорами на плечах. Но в их глазах читалась та же скука, что и у всех здесь. Они были сытыми псами. Жирными.

«Ничего, — мелькнула мысль. — Скоро я покажу вам, чем отличается пес от волка. А пока…»

Пока нужно найти ночлег и выспаться. Впервые за месяц — под крышей, а не в сугробе. Мечта идиота.

Взгляд напоследок скользнул по воротам. Драка стихала. Стража, видимо, начала бить всерьез. Кого-то потащили в казематы. Инквизиторы все еще метались там, в суматохе, упустив тот момент, когда ересь прошла у них под носом, жуя пирожок.

Усмешка сама собой искривила рот. Вкус победы был слаще пирога. Это была не просто кража. Это был щелчок по носу самой Судьбе.

Мир — дурная шутка. И сейчас был самый смешной момент.

Глубже в лабиринт улиц. Прочь от света, в тень переулков, где жизнь проще, честнее и намного дешевле. Константинополь переварит всё. И это тоже.

Ноги гудели, требуя отдыха, но разум уже строил планы. Сценарий менялся на ходу. Стать гвардейцем — хороший план. Надежный. Но до этого нужно выжить в «Хромом Греке». Говорят, тамошнее пойло способно убить лошадь. Что ж, проверим, способно ли оно убить того, кто не умирает.

Тени удлинялись. Город зажигал огни. Начиналась ночь — время, когда маски срываются, а ножи достаются из ножен. Время Виктора Крида.

Снег, падающий на грязную брусчатку, таял мгновенно, превращаясь в слезы. Плакал город? Или плакали ангелы, глядя на то, что творится внизу?

Плевать. Главное, чтобы вино было красным, а постель — без клопов. Хотя, зная этот город, на второе рассчитывать не приходилось.

Вперед. В Галату. В брюхо зверя.

Глава 2

24 января 1194 года. Район Галата, таверна «Хромой Грек».

Золотой Рог остался позади, черной маслянистой полосой разделяя город на «мир людей» и «мир волков». Галата встречала не куполами и молитвами, а лаем собак, запахом дегтя, гниющей рыбы и дешевого разврата. Здесь, на северном берегу, закон Империи был скорее рекомендацией, чем правилом. Узкие улочки, зажатые между кривыми стенами складов и ночлежек, напоминали кишечник больного зверя — темные, извилистые, полные опасных сюрпризов.

Ноги гудели. Трофейные сапоги оказались чуть великоваты, натирая пятки, но тепло, которое они дарили, искупало любые неудобства. Ветер с Босфора пробирал до костей, швыряя в лицо мокрую ледяную крупу. Хотелось не просто тепла — хотелось жара. Огня снаружи и огня внутри.

Вывеска «Хромой Грек» скрипела на ветру, изображая что-то отдаленно напоминающее человека с костылем, больше похожего на висельника. Из-за тяжелой дубовой двери доносился гул, от которого, казалось, вибрировала сама брусчатка. Смех, ругань, звон посуды, треск разрываемой одежды. Звуки жизни.

Рука толкнула дверь. Тяжелую, липкую от вековой грязи.

Тепло ударило в лицо плотной стеной. Воздух внутри можно было резать ножом и подавать как гарнир к тухлятине. Смесь запахов кислого вина, жареного чеснока, мокрой шерсти, дыма и мужского пота — густого, настоянного на адреналине и тестостероне. Дым от очага и сальных свечей ел глаза, заставляя щуриться.

Идеальное место. Здесь никто не спросит имя. Здесь спрашивают только: «Есть чем платить?» и «Умеешь ли ты держать удар?».

Протиснуться к стойке оказалось задачей нетривиальной. Зал был набит битком. Наемники всех мастей и расцветок. Огромные светловолосые норманны, стучащие кружками так, словно забивали гвозди; бородатые русы с глазами цвета льда; смуглые итальянцы, играющие в кости с быстротой фокусников; угрюмые саксы, заливающие горе по потерянной родине.

«Мясо, — шевельнулась ленивая мысль. — Молодое, сильное, тупое мясо. Они думают, что бессмертны. Думают, что вернутся домой с мешками золота. Статистика — бессердечная сука».

Взгляд скользил по лицам, отмечая детали. Шрам от сабли на щеке у того парня — плохо зашит, будет тянуть в старости. Если доживет. У другого — дорогая брошь на грязном плаще. Трофей или украл? Скорее второе, слишком уж бегают глазки.

— Вина, — монета со стуком легла на мокрую, исчерченную ножами столешницу стойки. — И чего-нибудь горячего. Что не убьет сразу.

Трактирщик — лысый, с носом, похожим на переспелую сливу, и отсутствующим ухом — смахнул монету с ловкостью ящерицы, ловящей муху.

— Есть рагу из баранины. Вчерашнее, но перец отбивает душок. И вино. Кислятина, но с ног валит надежно.

— Тащи.

Получив кувшин и миску с дымящимся варевом, пришлось искать место. Свободных столов не было. Пришлось втиснуться на край длинной лавки, рядом с компанией пьяных датчан, которые горланили песню о том, как некий Рагнар любил свою козу больше, чем жену.

Сесть. Вытянуть ноги. Спина уперлась в холодную стену. Наконец-то.

Первый глоток вина заставил передернуться. Уксус с амбициями. Жидкость обожгла горло, провалилась в желудок, и тут же по телу побежала теплая волна. Кровь, казалось, оттаяла и заструилась быстрее. Рагу оказалось съедобным, хотя «баранина» подозрительно напоминала жилы старого мула. Но голод — лучшая приправа. Ложка за ложкой, пока дно миски не показалось, вычищенное кусочком хлеба.

Теперь — слушать.

Уши фильтровали гул таверны, вычленяя нужные обрывки фраз.

— … слышал, Император щедр нынче. Платит золотом, а не этими их номисмами порчеными…

— … набор идет. Завтра испытания. Говорят, капитан Харальд ищет зверей, а не людей…

— … турнир на Ипподроме. Кто выстоит, тот и получит плащ…

Варяжская стража. Элита. Наемники, верные только золоту и клятве. То, что нужно. Иммунитет от инквизиции в комплекте с сытным пайком.

Взгляд из тени капюшона (хотя в помещении его стоило бы снять, но так уютнее) сканировал зал в поисках «покупателей». Вербовщики обычно не пьют со всеми. Они наблюдают.

И он нашелся. В дальнем углу, у самого очага, сидел человек. Не пил, не орал, не тискал подавальщиц. Возраст неопределенный — то ли сорок, то ли шестьдесят. Лицо будто высечено из гранита, покрыто сетью мелких шрамов. Глаза — серые, холодные, внимательные. На плечах — плащ глубокого синего цвета, скрепленный фибулой в виде дракона. Перед ним на столе — неразбавленное вино и пергамент.

Это он. Тот, кто решает, кому носить золото, а кому гнить в канаве. Капитан Харальд или один из его лейтенантов.

Нужно привлечь внимание. Но не как идиот, размахивающий мечом. Вербовщики видели тысячи рубак. Им нужно нечто иное. Ум. Жестокость. Эффективность.

Судьба, как всегда, подкинула возможность сама.

Тень упала на стол, закрывая свет свечи. Запах немытого тела усилился десятикратно, перебивая даже вонь «баранины».

Рядом выросла гора. Огромный детина, высотой под семь футов, с гривой соломенных волос и бородой, в которой застряли куски капусты. Швед. Или норвежец. Глаза мутные, налитые кровью и дурью. В руке — пустая кружка размером с ведро.

— Эй, ты, — голос гиганта напоминал рык медведя, которого разбудили зимой пинком под зад. — Это мое место.

Датчане рядом притихли, предвкушая потеху. Весь угол таверны замер.

Медленно поднять взгляд. Снизу вверх гигант казался еще больше. Гора мяса, обтянутая кожей и железом.

— Я здесь сижу, — голос тихий, спокойный, без вызова. Просто констатация факта. — И я еще не допил.

— А мне плевать! — гигант ударил кулаком по столу. Кувшин с вином подпрыгнул, расплескивая рубиновые капли. — Я сказал — вали отсюда, крыса. Или я вытру тобой пол.

Классика. Альфа-самец метит территорию. Ему не нужно место. Ему нужно показать всем, кто здесь главный.

Можно было встать и сломать ему колено. Можно было выхватить меч и снести голову. Но это банально. И это привлечет стражу, а не вербовщика. Нужно сыграть тоньше.

Плечи ссутулились. Голова втянулась. Поза жертвы. Рука дрогнула, потянувшись к кувшину, словно пытаясь спасти остатки вина.

— Прошу вас… Я не хочу неприятностей, — голос задрожал. — Я просто устал с дороги.

Гигант загоготал. Смех был мерзким, влажным.

— Слышали? Крыса устала! — он обернулся к залу, ища поддержки. — Может, укачать тебя, малыш?

Пока он отвлекся, наслаждаясь своим триумфом, пальцы правой руки нащупали на столе вилку. Обычную железную вилку с двумя зубцами, гнутую и черную от жира.

— Давай сюда вино, — гигант снова повернулся, протягивая огромную лапищу к кувшину. — Плата за то, что я тебя не прибил.

Его рука, широкая как лопата, легла на столешницу. Пальцы растопырены. Открыты.

Взгляд метнулся в дальний угол. Вербовщик смотрел. Он не вмешивался, но его взгляд стал острее.

Пора.

Изменения в позе не произошло. Лицо осталось таким же испуганным. Но правая рука двигалась быстрее, чем глаз пьяного громилы мог уследить.

Резкий, короткий замах.

— ХРЯСЬ!

Звук металла, пробивающего плоть и входящего в дерево, был сухим и отчетливым.

Гигант замер. Он еще не понял. Он смотрел на свою руку, пригвожденную вилкой к столу. Зубцы прошли сквозь ладонь, между костями, намертво впившись в дубовую столешницу.

Секунда тишины. Абсолютной, звенящей.

А потом пришла боль.

— А-А-А-А-А!!! — рев, полный ужаса и агонии, сотряс стропила.

Гигант дернулся назад, пытаясь вырвать руку, но вилка держала крепко. Боль от рывка, видимо, была ослепляющей.

Не давая ему опомниться, левая рука схватила тот самый кувшин с вином.

— Ты хотел вина? Пей.

Удар дном кувшина в лицо. Керамика разлетелась вдребезги. Вино, смешанное с осколками, брызнуло в глаза, в нос, в открытый в крике рот.

Гигант захлебнулся воплем. Он был ослеплен, прикован к столу и дезориентирован. Его колени подогнулись, и огромная туша рухнула, повиснув на пробитой руке.

В зале повисла тишина. Никто не ожидал такого от «крысы».

Спокойно, не торопясь, взять со стола кусок хлеба, обмакнуть его в лужу вина, разлившуюся по столу.

— Вкусно, — пробормотал голос, жуя хлеб. — Хоть и отдает кислятиной.

Взгляд снова метнулся в угол. Вербовщик не улыбался. Но он кивнул. Едва заметно.

Гигант под столом выл и скулил, пытаясь вытащить вилку свободной рукой. Зрелище жалкое.

— Эй, трактирщик! — голос прозвучал громко, уверенно. — Уберите мусор. Он портит аппетит.

Встать из-за стола. Медленно, расправляя плечи. Маска страха исчезла, уступив место привычной, ледяной скуке. Теперь никто не загораживал проход. Люди расступались, провожая взглядами, в которых читалась смесь страха и уважения.

Путь лежал не к выходу. Путь лежал к очагу.

Вербовщик следил за приближением. Он не потянулся к оружию. Он просто отодвинул ногой пустой стул напротив себя.

— Ты испортил хороший стол, — произнес он на чистом греческом, но с жестким северным акцентом.

— Я украсил его уроком анатомии, — ответ на том же языке. Садиться пришлось осторожно, ребра все еще ныли после падения в овраг.

— Харальд Сигурдссон, — представился вербовщик, не протягивая руки. — Капитан пятой сотни.

— Виктор, — имя прозвучало коротко. Без фамилии. Без титулов.

— Просто Виктор? — бровь капитана поползла вверх.

— Для начала хватит.

Харальд хмыкнул, разглядывая собеседника. Его взгляд был тяжелым, как могильная плита. Он видел не бродягу. Он видел то, как человек двигался. Экономию сил. Жестокость. Отсутствие колебаний.

— Ты не молод, Виктор. Борода седая. Глаза… старые.

— Старый волк жестче кусает. И дольше живет.

— Справедливо, — капитан отпил из своего кубка. — Тот парень, Ивар… он был сильным. Один из лучших в драке на кулаках. Ты унизил его за три секунды. Грязно.

— Эффективно. В бою нет правил, капитан. Есть живые и мертвые. Я предпочитаю быть первым.

Харальд рассмеялся. Смех был сухим, каркающим.

— Мне нравятся циники. Герои умирают первыми, а мне нужны солдаты, которые будут стоять в строю, когда другие побегут. Но гвардия — это не только кабацкие драки.

Он полез в поясной кошель и достал небольшую железную жетон-бляху с выбитым на ней вороном. Бросил на стол. Железка звякнула, крутнувшись волчком.

— Завтра на рассвете. Казармы у ворот Святого Романа. Спросишь «Яму». Если выживешь — поговорим о жалованьи. Если нет — похороним за казенный счет. Это больше, чем многие получают в этой дыре.

Рука накрыла жетон. Холодный металл приятно холодил ладонь.

— Звучит как предложение, от которого невозможно отказаться.

— Это не предложение, — Харальд встал, набрасывая плащ. — Это шанс перестать быть бродягой и стать кем-то. Или сдохнуть с честью. Бывай, Виктор. Не опоздай. Мы не ждем.

Капитан ушел, растворившись в дыму таверны. Его спина была прямой, как копье.

Оставаться в «Хромом Греке» больше не имело смысла. Ивар, тот гигант, уже почти вытащил вилку, и его дружки начинали коситься в сторону стола с недобрыми намерениями. Второй раунд был не нужен. Свою ставку в этой игре уже сделали.

Встать. Бросить на стол еще одну монету — за разбитый кувшин и испорченную мебель.

— На чай, — брошено трактирщику, который опасливо выглядывал из-за стойки.

Выход на улицу показался глотком свежего воздуха, несмотря на вонь Галаты. Холод снова обнял за плечи, но теперь это не раздражало. В кармане лежал пропуск. Железный ворон. Ключ к новой жизни. Или к новой смерти.

Ночь накрыла Константинополь черным саваном. Снег перестал падать, тучи разошлись, открывая равнодушные звезды. Те же самые звезды, что светили над Иерусалимом, Римом, Троей. Они видели миллионы таких, как Виктор. И увидят еще миллионы.

— Яма, значит, — прошептали губы, выпуская пар. — Что ж, посмотрим, кто кого закопает.

Нужно найти ночлег. Сарай, чердак, да хоть куча теплого сена. Завтрашний день обещал быть долгим. И кровавым.

Губы искривились в ухмылке. Кровь — это хорошо. Кровь — это топливо истории. А Виктор Крид был отличным механиком.

25 января 1194 года. Тренировочный плац Варяжской стражи.

Рассвет над Константинополем напоминал разбитое тухлое яйцо. Небо сочилось серой, мутной жижей, сквозь которую едва пробивалось болезненно-желтое солнце. Холод стал злее. Вчерашняя слякоть за ночь превратилась в ледяные колдобины, острые, как ножи, и твердые, как совесть ростовщика.

Казармы у ворот Святого Романа встретили запахом, который невозможно спутать ни с чем во Вселенной. Запах мужского общежития: застарелый пот, сохнущие портянки, оружейное масло, перегар и кишечные газы. Аромат войны, лишенный романтического флеру.

В животе было пусто, но голова, на удивление, оставалась ясной. Вчерашнее вино «Хромого Грека» оказалось честным ядом — выжгло всё лишнее, оставив только злую бодрость.

Плац представлял собой вытоптанное поле, огороженное частаколом. В центре — она самая. «Яма». Квадрат двадцать на двадцать шагов, вырытый в земле на глубину человеческого роста. Дно — месиво из грязи, опилок и, судя по бурым пятнам, крови многих поколений претендентов. Стены отвесные, скользкие. Выход один — победа или носилки.

Вокруг Ямы уже собралась толпа. Варяги. Рослые, бородатые, в стеганых поддоспешниках и наброшенных на плечи меховых плащах. Они жевали яблоки, сплевывали шелуху от семечек и делали ставки. Для них это был утренний цирк. Развлечение перед службой.

Внизу, в грязи, уже ждали.

Трое.

Спуск по приставной лестнице отдавал фатализмом. Сапоги чавкнули, погружаясь в жижу по щиколотку. Холодная грязь тут же попыталась стянуть обувь, словно голодная пиявка.

Взгляд оценил «комитет по встрече».

Первый — сакс. Широкий, как дверь от амбара, с бычьей шеей и маленькими, злобными глазками. В руках — тренировочная булава, обитая кожей, но внутри явно свинец. Таким бревном можно проломить череп даже через шлем.

Второй — печенег или половец. Тощий, жилистый, с кривыми ногами всадника. Вертит в руках два деревянных скрамасакса. Быстрый. Нервный. Такие опасны своей суетливостью.

Третий — местный. Грек. Молодой, красивый, с печатью благородного вырождения на лице. Видимо, младший сын какого-то обедневшего аристократа, решивший, что гвардия — это путь к славе. Держит щит и меч по учебнику. Слишком правильно. Скучно.

— Правила просты! — голос капитана Харальда донесся сверху, с края ямы. Он стоял, скрестив руки на груди, похожий на старого ворона, сидящего на надгробии. — Оружие тупое. Убивать нельзя. Калечить… в меру. Кто останется на ногах последним — проходит в финал. Начали!

Никаких гонгов. Никаких поклонов.

Троица переглянулась. Негласный союз. Конечно. Они видели вчерашнего чужака в таверне, или слышали о нем. Старый волк против стаи щенков. Сначала завалить опасного, потом разобраться между собой. Логика железная, хоть и предсказуемая до зевоты.

Первым пошел сакс. Он не мудрил. Просто опустил голову, взревел, как раненая турица, и бросился вперед, раскручивая дубину. Грубая сила. Инерция, умноженная на массу.

Стоять на месте было бы самоубийством. Блокировать — тоже. Руки отсохнут, а кости треснут.

Нужно стать тореадором.

Мышцы ног, разогретые короткой разминкой, спружинили. Шаг влево. Не прыжок, а мягкое скольжение по грязи. Сакс пронесся мимо, обдав ветром и запахом лука. Дубина со свистом рассекла воздух там, где мгновение назад была голова.

В момент, когда туша пролетала мимо, нога сама сделала подсечку. Легкое касание по опорной ноге в фазе полета. Сакс, потеряв равновесие на скользкой грязи, с грохотом врезался в земляную стену ямы. Земля осыпалась, чавкнула, принимая тело.

Не ждать.

Спина ощутила холодок опасности. Печенег.

Резкий разворот на пятке. Деревянный клинок степняка метил в почки. Подлый удар. Грамотный.

Тело ушло в скрутку. Дерево скользнуло по кожаной куртке, не причинив вреда. Правая рука, сжимающая тренировочный меч (тяжелый кусок дуба, плохо сбалансированный, но крепкий), метнулась в контратаку. Не рубить. Колоть. Тупым концом прямо в солнечное сплетение.

Удар вышел жестким. Печенег охнул, глаза его полезли на лоб. Воздух выбило из легких. Он согнулся пополам, хватая ртом пустоту, как рыба на берегу.

Но добить не дали. Грек.

«Аристократ» оказался не так прост. Он воспользовался заминкой и ударил щитом. Умница. Не мечом, а кромкой щита в плечо.

Удар был чувствительным. Плечо онемело, боль прострелила до самой шеи. Зубы скрипнули. Вот это уже интереснее. Тело отшатнулось, восстанавливая равновесие. Грязь под ногами предательски поехала.

Грек, почувствовав вкус крови (фигурально), пошел в наступление. Серия ударов: голова, бедро, голова. Быстро. Технично. Школа имперских фехтовальщиков. Красиво, как танец, но в Яме не танцуют. Здесь выживают.

Парировать удары тяжелой дубовой палкой было утомительно. Вибрация сушила руки. Нужно ломать ритм.

Грек замахнулся для рубящего удара сверху. Классика. Открыл подмышку.

Вместо блока — шаг навстречу. Вплотную. В «клинч».

Лоб с размаху встретился с носом грека.

ХРУСТ.

Звук ломаемого хряща был сочным, влажным. Грек взвизгнул, отшатываясь, роняя щит. Руки метнулись к лицу, из которого хлынула юшка. Глаза заслезились. Вся техника, все уроки фехтования вылетели из головы в тот момент, когда боль ослепила рассудок.

Пинок в живот отправил «аристократа» в грязь, где он и свернулся калачиком, подвывая и пачкая кровью жижу.

Осталось двое.

Сакс уже отлип от стены. Он был зол. Его лицо перекосило от ярости, из ноздрей валил пар. Он больше не рычал. Он сопел. Тяжело, угрожающе. Печенег тоже оклемался, хоть и дышал сипло, держась за живот.

Они разделились. Заходят с двух сторон. Учатся на ходу. Похвально.

Ситуация дрянь. Спиной к стене прижиматься нельзя — зажмут. В центре оставаться — окружат.

Нужен грязный трюк.

Взгляд упал под ноги. Грязь. Жирная, липкая, тяжелая.

Когда сакс снова пошел в атаку (на этот раз осторожнее, прикрываясь булавой), носок сапога поддел ком грязи и швырнул его вперед.

Не в сакса. В печенега.

Тот дернулся, рефлекторно закрывая глаза рукой. Секунда замешательства. Этого достаточно.

Рывок к саксу. Тот ожидал удара мечом и поднял булаву для блока. Но угроза пришла снизу. Скольжение на коленях (штаны промокли мгновенно, ледяная жижа обожгла кожу), проскальзывая под замахом громилы.

Удар рукоятью меча в пах. Снизу вверх. От души.

Глаза сакса стали круглыми, как блюдца. Рот открылся в беззвучном крике. Булава выпала из ослабевших пальцев. Громила медленно, как подрубленное дерево, начал оседать на колени, хватаясь руками за самое дорогое.

Встать. Быстро. Пока печенег протирает глаза.

Степняк понял, что остался один, слишком поздно. Он попытался отпрыгнуть, разорвать дистанцию, но грязь не прощает суеты. Его нога поехала.

Подшаг. Замах. Но не удар. Обманка.

Печенег дернулся, открываясь.

Левая рука (свободная) схватила его за шиворот, дергая на себя. Правая нога сделала подсечку. Тело степняка взлетело в воздух и плашмя рухнуло в грязь. Брызги разлетелись веером.

Прежде чем он успел дернуться, тяжелый сапог опустился ему на грудь, прижимая к земле. Кончик деревянного меча уперся в кадык.

— Хватит? — вопрос прозвучал не громко, но в тишине Ямы его услышали все.

Печенег замер, глядя на нависающую фигуру снизу вверх. В его глазах читался животный страх. Он быстро закивал.

Взгляд в сторону. Грек все еще выл, зажимая сломанный нос. Сакс лежал в позе эмбриона, баюкая ушибленное хозяйство.

Бой окончен. Меньше трех минут. Даже не вспотел, только вымазался как свинья.

Сверху раздались редкие, ленивые хлопки. Варяги оценили шоу. Не восторг, но одобрение. Профессиональное.

— Неплохо, — голос Харальда звучал сухо. — Для старика.

Капитан спустил веревочную лестницу.

Подниматься было тяжелее. Адреналин отступал, возвращая усталость и боль в ушибленном плече. Грязь, покрывающая одежду толстым слоем, тянула вниз.

Выбравшись на край Ямы, легкие жадно глотнули холодный воздух. Здесь, наверху, пахло чуть лучше.

Харальд стоял рядом, разглядывая победителя с легкой усмешкой.

— Грязно работаешь, Виктор. Удар в пах? Серьезно?

— У него есть яйца, у меня есть меч. Геометрия.

— Грек будет жаловаться. Его отец — какой-то логофет.

— Пусть скажет спасибо, что я не сделал его евнухом. В бою ему нос вытирать никто не будет.

Капитан кивнул. Ему нравился этот ответ. В гвардии не любили маменькиных сынков.

— Ты прошел, — Харальд протянул бурдюк с водой. — Смой кровь с морды. Выглядишь как упырь. Но не расслабляйся. Это была разминка.

— А что, будет десерт?

— Главное блюдо, — капитан указал пальцем в сторону города, где над крышами домов возвышались громады Ипподрома. — Финал. Традиция. Каждый набор должен показать себя перед народом и Императором. Ты будешь драться с Бьорном.

В толпе варягов пронесся шепоток. Кто-то присвистнул. Кто-то сочувственно покачал головой.

— Бьорн? — имя ни о чем не говорило, но реакция толпы была красноречивой.

— Бьорн Железнобокий. Наш чемпион. Он любит ломать хребты. Медленно.

— Звучит как очаровательный собеседник.

— Он убьет тебя, если дашь слабину. Император любит кровь, а Бьорн любит угождать Императору. У тебя час на отдых. Потом — на арену.

Харальд хлопнул по плечу — тяжело, по-дружески, но с силой, от которой лязгнули зубы.

— Постарайся умереть красиво, Виктор. Мы сделали ставки. Я поставил на то, что ты продержишься пять минут. Не подведи.

Капитан ушел, смеясь.

Оставшись на краю Ямы, взгляд скользнул вниз, где лекари пытались привести в чувство сакса. Бедолага. Ему сегодня не повезло. Но кому-то везет, кому-то нет.

Тело ныло. Грязь засыхала коркой, стягивая кожу. Впереди — бой с чемпионом. С убийцей. Перед глазами тысяч зрителей. И, возможно, перед глазами тех самых инквизиторов, которые наверняка будут рыскать в толпе.

Идеально. Просто идеально.

Рука подняла бурдюк. Вода была ледяной, отдавала тиной, но смыла привкус крови во рту.

— Пять минут, значит? — прошептали губы. — Я управлюсь быстрее. У меня еще куча дел.

Нужно почистить оружие. Или найти новое. Деревяшка в руке треснула от удара о шлем грека. Для Бьорна понадобится что-то посерьезнее. И план. План, как завалить медведя, имея в арсенале только хитрость и злость.

В животе снова заурчало.

— Сначала победа, потом обед, — строго напомнил себе внутренний голос. — Не перепутай.

Шаг прочь от Ямы. Навстречу реву Ипподрома, который уже был слышен вдали, как шум приближающегося шторма. Шторма, в центре которого предстояло танцевать.

Глава 3

25 января 1194 года. Малая арена Ипподрома.

Тьма тоннеля, выводящего на арену, пахла мочой хищников и страхом гладиаторов. Этот запах въелся в камень за столетия, стал частью раствора, скрепляющего кладку. Здесь, в прохладном сумраке подтрибунных помещений, слышалось дыхание зверя. Не того, что сидит в клетке, а того, что сидит на трибунах.

Зверь звался Толпой.

Гул, проникающий снаружи, напоминал рокот приближающегося оползня. Тысячи глоток, сливающихся в единый, безумный вой. Они жаждали зрелищ. Хлеб, который раздавали утром, уже съеден, теперь им нужна кровь, чтобы запить сухомять.

Выход на песок ослепил. Зимнее солнце, отражаясь от белого мрамора лож и позолоты императорской кафизмы, било по глазам, заставляя щуриться. Мир мгновенно расширился, превратившись в гигантскую чашу, до краев наполненную пестрыми пятнами людских тел.

Ипподром. Сердце Византии. Место, где свергались императоры и рождались легенды. Сейчас оно выглядело как дорогая шлюха в конце бурной ночи: макияж потек, драгоценности потускнели, но гонор остался прежним.

Песок под ногами был взрыт копытами лошадей и сапогами предыдущих бойцов. Бурые пятна здесь не успевали высыхать.

В центре, опираясь на двуручный топор, стояла Гора.

Бьорн Железнобокий.

Харальд не шутил. Этот потомок троллей был огромен. Закованный в кольчугу двойного плетения, с наброшенной поверх шкурой белого медведя (голова зверя скалилась на правом плече), он казался ожившим монументом насилию. Шлем с полумаской скрывал лицо, оставляя видимой лишь густую рыжую бороду и глаза, в которых не было ничего человеческого. Только холодная, тупая уверенность асфальтоукладчика.

Толпа взревела, приветствуя любимца.

— БЬОРН! БЬОРН! БЬОРН!

Звук ударил в грудь, пытаясь раздавить, заставить почувствовать себя ничтожеством.

Взгляд скользнул выше, туда, где под пурпурным балдахином восседал наместник Бога на земле. Исаак II Ангел. Разжиревший, обрюзгший, в одеждах, расшитых жемчугом так густо, что ткань, казалось, стояла колом. Он смотрел на арену с выражением скучающего гурмана, которому подали очередное блюдо. Рядом — свита, евнухи, лизоблюды.

И — черные пятна.

Они были там. Трое. В черных рясах, резко контрастирующих с пестротой двора. Инквизиторы. Стояли чуть в стороне, словно стервятники, ждущие, пока львы насытятся. Тот, главный, с ястребиным носом, смотрел прямо вниз. Взгляды встретились. На долю секунды. В его глазах читалось узнавание. И предвкушение. Он ждал казни.

Что ж, придется его разочаровать.

Оружие для боя выдали стандартное: затупленный (но тяжелый) полуторный меч и круглый щит, обшитый кожей. Против двуручного топора Бьорна — зубочистка и тарелка.

Гонг. Бронзовый, низкий звук, от которого завибрировали зубы.

Бьорн не стал тратить время на приветствия. Он просто шагнул вперед. Земля дрогнула. Его тактика была проста, как кирпич: подойти и раздавить. Топор в его руках, весом с доброго поросенка, казался игрушкой.

— Иди сюда, мясо, — голос из-под шлема звучал глухо, как из бочки.

Стоять на месте — смерть. Блокировать — смерть.

Движение началось. Не бегство, а танец. Ноги, обутые в чужие, но удобные сапоги, мягко пружинили по песку. Дистанция — жизнь.

Бьорн замахнулся. Широкий, горизонтальный удар, способный разрубить лошадь пополам. Воздух со свистом рассекло лезвие.

Присесть. Просто упасть вниз, пропуская смерть над головой. Ветер от топора взъерошил волосы.

Пока инерция тащила гиганта в разворот, меч в правой руке коротко клюнул вперед. Не рубить кольчугу — бесполезно. Колоть. В сочленение доспеха. Под колено.

Тупой конец меча ударил в подколенную ямку. Не пробил, конечно, но заставил ногу подогнуться.

Бьорн рыкнул, споткнувшись. Его разворот превратился в неуклюжее падение на одно колено. Но он был быстр для своих габаритов. Топор тут же описал дугу, прикрывая хозяина.

Отскок. На безопасное расстояние.

Толпа недовольно загудела. Им не нравились танцы. Им нужен был хруст костей.

— Что такое, малыш? — крикнуть, чтобы слышали первые ряды. — Тяжело носить столько железа? Может, снять штаны, будет легче бегать?

Бьорн поднялся. Его глаза налились кровью. Провокация сработала. Гнев — плохой советчик в бою. Он заставляет мышцы напрягаться раньше времени, а глаза видеть только цель, но не путь к ней.

— Я вырву твой язык и сожру его! — проревел гигант.

Он бросился в атаку. Теперь это была серия ударов. Сверху, сбоку, снова сверху. Он превратился в мельницу смерти. Топор крушил воздух, взметая фонтаны песка.

Пришлось попотеть. Уклоны, перекаты, скользкие уходы в сторону. Щит принял один удар по касательной — дерево затрещало, рука онемела до локтя, словно по ней ударили кувалдой. Щит стал бесполезным грузом. Бросить его. Прямо под ноги наступающему гиганту.

Бьорн, ожидавший сопротивления, наступил на край щита. Кожа скользнула по песку.

Секунда потери равновесия.

Это был шанс. Один на миллион.

Рывок вперед. Вплотную. В зону, где длинный топор бесполезен. Вонь от Бьорна была страшной — прокисшее пиво и немытое тело.

Удар головой. Не в шлем — это сломает собственный череп. Удар лбом в переносицу, сквозь открытую часть полумаски.

ХРУСТ.

На этот раз хрустнула не кость, а гордость чемпиона. Из носа Бьорна брызнула кровь, заливая усы и бороду. Он взревел, пытаясь схватить противника свободной рукой, сжать в медвежьих объятиях и сломать позвоночник.

Но хватать было нечего. Тело утекло вниз, под локоть.

Меч. Он все еще в руке. Рукоять. Тяжелое железное яблоко на конце.

Удар с разворота. В висок. Прямо по шлему.

ЗВОН.

Как будто ударили в церковный колокол, внутри которого сидел человек. Бьорна повело. Его вестибулярный аппарат, контуженный ударом, дал сбой. Ноги заплелись.

Он еще стоял. Огромный, шатающийся, залитый кровью. Он не мог поверить, что какая-то «крыса» делает с ним это.

— Ложись, — прошептали губы, уже находясь за его спиной.

Удар ногой под колено. Снова в то же место, что и в начале. Только теперь со всей силы, вкладывая вес тела.

Сустав не выдержал. Нога подогнулась неестественно. Бьорн рухнул на спину, как поваленная башня. Земля содрогнулась. Пыль взметнулась облаком.

Прежде чем он успел понять, где небо, а где земля, тяжесть чужого тела прижала его к песку. Колено уперлось в грудь, выдавливая воздух.

Лезвие меча легло на открытое горло. Чуть надавить. Кожа прогнулась, выступила капелька крови.

Тишина.

Ипподром замолчал. Десятки тысяч людей замерли, не веря своим глазам. Их идол, их непобедимый медведь лежал в грязи, а сверху, скалясь в безумной улыбке, сидел никому не известный бродяга.

Бьорн смотрел снизу вверх. В его глазах угасал гнев, уступая место страху. Он ждал смерти. Это было по правилам.

Взгляд поднялся на императорскую ложу. Исаак II подался вперед. Его пухлое лицо выражало неподдельный интерес. Скука исчезла. Он видел драму. Он видел смену эпох.

А рядом — инквизитор. Он сжал перила ложи так, что побелели костяшки. Он понимал. Он видел не просто победу. Он видел демонстрацию.

Убить? Слишком просто. Слишком милосердно. Мертвый герой остается героем. Живой, униженный, побежденный «крысой» — становится посмешищем. А смех убивает надежнее меча.

Меч медленно отодвинулся от горла.

Рука поднялась и… звонко, с оттяжкой, отвесила лежащему гиганту пощечину.

ШЛЕПОК.

Звук разнесся по тихой арене.

— Вставай, — голос был спокойным, громким. — Ты мне еще сапоги должен почистить.

Встать с поверженного врага. Повернуться спиной. Это было высшее проявление презрения. Повернуться спиной к вооруженному противнику, зная, что он не посмеет ударить. Потому что он сломлен.

Бьорн не встал. Он закрыл лицо руками.

И тогда трибуны взорвались.

Сначала одинокие крики, потом свист, а затем — шквал оваций. Толпа любит победителей. Ей плевать на старых кумиров, если новые кусаются злее.

— ВАРЯГ! ВАРЯГ! — скандировали люди. Император медленно, лениво захлопал в ладоши.

Взгляд снова нашел инквизитора. Тот не хлопал. Он смотрел с ненавистью, холодной и обещающей долгую, мучительную смерть.

Уголок рта дернулся в ухмылке.

«Я вижу тебя, святоша. И ты видишь меня. Теперь я — собственность Императора. Попробуй тронь».

Поднять меч вверх, приветствуя трибуны. Солнце блеснуло на стали. Тело болело, в боку кололо, дыхание с хрипом вырывалось из груди, но внутри разливался холодный триумф.

Это была не просто драка. Это была политика.

Харальд стоял у выхода с арены. Он не улыбался, но в его глазах прыгали чертики.

— Ты не убил его, — сказал он, когда победитель подошел к барьеру.

— Мертвецы не платят долгов. А он мне должен новый щит.

— Ты сумасшедший ублюдок, Виктор. Императору это понравилось.

— Я старался. Когда мне выдадут плащ? Здесь дует.

Харальд рассмеялся, хлопнув по плечу так, что чуть не выбил остатки духа.

— Идем. Ты заслужил свое золото. И свою клетку.

Уходя в тень тоннеля, спина чувствовала взгляды. Тысячи взглядов. Но один жег особенно сильно. Взгляд Инквизиции. Партия не закончена, она только перешла в миттельшпиль. И теперь у черных фигур появилась серьезная проблема: белая пешка прошла в ферзи.

Запах пота и крови сменился прохладой каменных коридоров. Руки дрожали — отходняк после боя. Но это была приятная дрожь. Дрожь живого человека, который только что обманул саму Смерть, дернув ее за косу.

— Вина, — прохрипел голос. — И бабу. Нет, две бочки вина. Баб потом.

Харальд только покачал головой, ведя нового гвардейца в святая святых — оружейную Влахернского дворца.

А на арене слуги уже тащили опозоренного Бьорна, который так и не смог встать сам. История перевернула страницу. Грязно, кроваво, но чертовски увлекательно.

25 января 1194 года. Оружейная комната дворца Влахерны.

Эхо шагов умирало в высоких сводах коридоров, словно испуганная птица. После животного рева Ипподрома, где воздух вибрировал от ненависти и восторга, тишина дворца Влахерны казалась неестественной, почти оглушающей. Здесь пахло не потом и навозом, а пчелиным воском, дорогой тканью и вековой пылью интриг. Мрамор под ногами был настолько отполирован, что в нем отражались факелы, превращая пол в реку жидкого огня.

Тело ныло. Адреналин, верный, но капризный союзник, начал отступать, оставляя после себя свинцовую тяжесть в мышцах и тупую пульсацию в ушибленном боку. Разбитая о шлем Бьорна рука отекла и горела огнем. Каждый вдох давался с трудом, ребра напоминали о встрече с землей, но эта боль была приятной. Она была живой. Она была платой за входной билет.

Харальд шел впереди, широко шагая. Его плащ мел мрамор, а золоченая фибула на плече тускло поблескивала в полумраке. Он молчал. Варяги не любят пустой болтовни, особенно когда дело сделано.

Впереди показались массивные двустворчатые двери, окованные черным железом. На створках — барельефы: львы, пожирающие оленей. Аллегория власти. Простая, понятная, жестокая.

Стражники у дверей — двое гигантов с алебардами — ударили древками о пол, салютуя капитану. Взгляд их скользнул по идущему следом: оценивающий, чуть насмешливый, но уже без презрения. Слухи во дворце распространяются быстрее чумы. Они уже знали. «Крыса», уложившая Медведя.

Двери распахнулись со стоном, достойным грешника в аду.

Оружейная.

Если Рай для воина существует, то он должен выглядеть именно так. Огромный зал, уходящий в тень. Вдоль стен — стойки с оружием. Тысячи клинков, топоров, копий. Металл, за которым ухаживали с любовью фанатика. Запах здесь был густым, мужским, пьянящим: оружейное масло, выделанная кожа, холодная сталь и древесный уголь.

В центре зала, у огромного дубового стола, стоял старик. Одноглазый, с кожей, похожей на пергамент, и руками, черными от копоти. Арсеналий. Хранитель железа.

— Новый? — голос старика скрипел, как несмазанная петля. Единственный глаз, цвета выцветшего неба, буравил насквозь.

— Новый, — кивнул Харальд. — И ему нужно всё. Старое тряпье сжечь.

— Размеры нестандартные, — проворчал старик, обходя вокруг, щупая плечи, тыча костлявым пальцем в ребра, словно выбирая коня на ярмарке. — Плечи широкие, но мяса мало. Жилистый. Кольчуга «хауберк» подойдет, но придется утягивать ремни.

Процесс облачения напоминал ритуал погребения, только наоборот. Сначала — поддоспешник. Стеганая куртка из плотного льна, набитая конским волосом. Она пахла лавандой (чтобы отгонять моль) и потом предыдущего владельца. Надевая её, чувствуешь, как тело приобретает второй слой кожи. Мягкой, но прочной.

Затем — кольчуга.

Тяжелая. Семь тысяч колец, склепанных вручную. Когда она легла на плечи, колени чуть подогнулись. Это был не просто вес металла. Это был вес присяги. Вес золота, которое платит Император. Вес чужих жизней, которые предстоит оборвать. Кольца тихо звякнули, обнимая торс, стекая до середины бедра. Холод металла пробился даже сквозь стеганку, напоминая: ты теперь не человек, ты — инструмент.

— Сапоги, — старик швырнул пару тяжелых, кожаных ботфортов с железными набойками.

Трофейные сапоги пришлось снять. Жаль. Они были удобными. Но в гвардии нет места индивидуальности. Все должны ступать одинаково. Тяжело. Громко. Чтобы враги слышали поступь Империи.

Наконец, оружие.

Старик подошел к стойке и снял топор.

Это было произведение искусства смерти. Длинная рукоять из ясеня, обмотанная кожей для лучшего хвата. Лезвие — широкое, тяжелое, с бритвенно-острой кромкой, на которой играли блики факелов. «Бородатый» топор. Оружие, способное раскалывать щиты, шлемы и черепа с одинаковой легкостью.

Рука легла на рукоять. Пальцы сомкнулись. Баланс был идеальным. Топор не тянул к земле, он просился в полет. Он был продолжением руки, продолжением воли.

— И последнее, — Харальд подошел ближе, держа в руках сверток алой ткани.

Плащ.

Тяжелая шерсть, крашенная дорогим пурпуром (или чем-то очень на него похожим). Цвет императорской крови. Цвет власти.

Когда плащ лег на плечи, застегнутый тяжелой бронзовой фибулой, трансформация завершилась. Бродяга умер. Остался в грязном снегу Фракии, в вонючей таверне Галаты, на окровавленном песке Ипподрома. Здесь, в тишине оружейной, родился Варяг.

Взгляд упал на полированный щит, висящий на стене. Отражение смотрело оттуда чужими глазами. Седая борода, шрам над бровью, жесткая складка губ. Фигура в кольчуге и алом плаще выглядела внушительно. Опасно.

— Тебе идет, — усмехнулся Харальд. — Выглядишь как статуя, которую забыли почистить от голубиного дерьма. Но это поправимо.

— Я выгляжу как дорогая мишень, — голос прозвучал глухо, изменившись в гулкой акустике зала. — Яркий плащ, блестящая броня. Лучники оценят.

— В Константинополе убивают не стрелами, Виктор. Здесь убивают ядом, шелковой удавкой и словами. Броня нужна не для защиты тела. Она нужна, чтобы чернь боялась.

В этот момент тяжелые двери снова отворились. Но не широко, как для воина, а лишь наполовину, пропуская струю холодного сквозняка.

В зал вошли трое.

Тишина мгновенно изменила тональность. Если раньше она была спокойной, рабочей, то теперь стала натянутой, как струна перед разрывом.

Черные рясы. Серебряные кресты. Капюшоны, скрывающие лица, но не скрывающие ауру фанатичной, ледяной уверенности.

Инквизиция.

Они нашли путь даже сюда, в сердце дворца. Настырные ублюдки.

В центре шел тот самый, с ястребиным носом. Брат Доминик. Глава псов, посланных Римом (или кем-то, кто очень хотел выслужиться перед Римом). Он шел мягко, не слышно, словно его сандалии не касались пола.

Харальд медленно повернулся. Его рука не легла на меч, но поза изменилась. Плечи расправились, подбородок поднялся. Варяг на своей территории.

— Заблудились, святые отцы? — голос капитана был вежливым, но в нем лязгнул металл. — Часовня в другом крыле. Здесь молятся другим богам. Стали и крови.

Доминик остановился в пяти шагах. Его взгляд игнорировал Харальда, он был прикован к новобранцу. К Виктору.

— Мы не заблудились, капитан, — голос инквизитора был тихим, сухим, как шелест сухих листьев. — Мы пришли за еретиком.

Палец, унизанный перстнями с мощами святых, указал на Виктора.

— Этот человек обвиняется в колдовстве, убийстве служителей Церкви и сделке с Дьяволом. Выдайте его, и Церковь забудет о том, что вы укрывали преступника.

Ситуация накалялась. Воздух между тремя группами — варягами, арсеналием и инквизиторами — можно было поджигать.

Рука на рукояти нового топора сжалась. Драться здесь? Против троих фанатиков и, возможно, их охраны, ждущей в коридоре? В тяжелой, непривычной броне? Глупо.

Нужно ждать. Это проверка. Проверка статуса.

Харальд сделал шаг вперед, перекрывая линию взгляда инквизитора.

— Еретик? — капитан рассмеялся. — Я вижу здесь только гвардейца Его Величества Басилевса Исаака. А гвардейцы, брат Доминик, подсудны только Императору.

— Закон Божий выше закона людского, — парировал монах, не повышая голоса. — И выше воли любого царя. Этот человек — нечисть. Он не умирает, капитан. Мы пронзали его сердце, мы топили его, но он возвращается. Вы пригрели змею.

Вот оно. Карты на столе. Они знают. Или догадываются.

Взгляд Виктора встретился с глазами Доминика поверх плеча капитана. В глазах монаха не было страха. Только отвращение. Как будто он смотрел на таракана, которого нужно раздавить.

— У меня много гвардейцев, которых трудно убить, — спокойно ответил Харальд. — Мы называем это «мастерством». А ваши сказки про бессмертие оставьте для проповедей, чтобы пугать старух.

— Вы совершаете ошибку, — Доминик сделал шаг вперед, и его спутники тоже двинулись, руки скользнули под рясы, где, несомненно, прятались кинжалы или склянки с какой-нибудь гадостью.

Звук был резким и коротким.

ЩЕЛК.

Это Харальд вынул меч из ножен. Только на дюйм. Но этого хватило. Золото на гарде сверкнуло.

Старик-арсеналий, до этого молчавший, внезапно оказался рядом со стойкой арбалетов. В его руках уже лежал взведенный самострел, направленный в живот главному инквизитору.

— Это оружейная, — проскрипел старик. — Здесь железо говорит громче молитв. Убирайтесь. Или я добавлю ваши мощи в свою коллекцию.

Доминик замер. Он был фанатиком, но не идиотом. Силы были не равны. И политический расклад был не в его пользу. Арест гвардейца во дворце, без прямого приказа Императора, — это бунт.

Монах медленно опустил руку. Его лицо, похожее на маску смерти, не дрогнуло.

— Хорошо, — произнес он. — Защищайте его. Пока. Но стены дворца не вечны, капитан. И Императоры… смертны. А Церковь вечна.

Он перевел взгляд на Виктора. В этом взгляде было обещание.

— Мы будем ждать, Виктор. Ты выйдешь. Рано или поздно, ты выйдешь. И тогда ни броня, ни стены тебе не помогут. Огонь очищает всё.

Развернувшись на пятках, черная троица двинулась к выходу. Двери закрылись за ними с тем же тяжелым стоном.

Тишина вернулась, но теперь она была другой. Липкой.

Харальд загнал меч обратно в ножны. Щелчок прозвучал как выстрел.

— Веселая у тебя жизнь, Виктор, — хмыкнул он. — Что ты им сделал? Обоссал алтарь?

— Хуже. Я выжил там, где они хотели видеть труп.

— Бессмертие, значит? — капитан посмотрел пристально, но без страха. Варяги видели и не такое. — Мне плевать, хоть ты сам Один во плоти. Пока ты носишь этот плащ и рубишь врагов Императора — ты мой. Но запомни…

Харальд подошел вплотную. Его лицо стало жестким, как гранит скал Норвегии.

— … Инквизитор прав в одном. Императоры смертны. И здесь, в Византии, они мрут чаще, чем мухи по осени. Сегодня ты герой, завтра — предатель. Этот плащ — не броня. Это мишень. Ты продал свободу за безопасность, но безопасность здесь — товар скоропортящийся.

— Я знаю, — кивок был коротким. — Но кормят здесь лучше, чем в лесу.

— Это верно, — Харальд усмехнулся, напряжение спало. — И вино здесь не разбавляют. По крайней мере, в офицерской столовой. Пошли. Тебе нужно выпить. И мне тоже, после общения с этими стервятниками.

Движение к выходу. Тяжесть доспеха уже стала привычной. Топор на плече лежал удобно, словно прирос.

У самого порога пришлось остановиться и оглянуться. Оружейная комната погружалась во мрак. Блеск тысяч клинков угасал.

Это была сделка. Договор с дьяволом, только дьявол носил пурпур и корону. Свобода бродяги, который никому ничего не должен, обменяна на золотую цепь и миску с едой.

Но там, за стенами, была зима. Был холод. Была инквизиция, готовая жечь. А здесь… здесь были толстые стены.

Рука коснулась холодной стали топора.

«Золотая клетка, — подумалось с кривой, циничной ухмылкой. — Но, черт возьми, это очень уютная клетка. И прутья у нее — из первоклассной стали, которой можно крушить черепа».

Взгляд скользнул по отражению в полированном щите у двери. На него смотрел не загнанный волк. На него смотрел пес войны. Оскал был тем же, но в глазах появился новый блеск. Блеск сытости и силы.

— 25 января 1194 года, — прошептал Виктор, шагая в коридор, навстречу новой жизни. — День, когда Виктор Крид умер и воскрес… снова. Смешно.

Двери закрылись, отсекая прошлое. Впереди был лабиринт дворца, полный теней, вина и чужих секретов. Идеальная среда обитания для того, кто умеет ждать и наносить удары в спину.

В конце коридора горел свет.

Шаг. Звон шпор (теперь они были частью снаряжения). Шорох плаща.

Игра началась. И на этот раз у Виктора были козыри в рукаве. Тяжелые, стальные козыри.

Глава 4Змеи в пурпуре

Февраль 1194 года. Большой Императорский Дворец, Хрисотриклиний (Золотая Палата).

Стоять истуканом — это искусство. Гораздо более сложное и мучительное, чем рубить головы. В бою тело живет, кровь кипит, мышцы поют, реагируя на каждый шорох. В бою ты — бог, танцующий на лезвии бритвы. А здесь, в Хрисотриклинии, ты — мебель. Дорогая, опасная, закованная в железо мебель, чья единственная задача — пугать послов своим видом и не дышать слишком громко, чтобы не заглушить звон императорской посуды.

Спина под кольчугой и парадным ламелляром уже давно превратилась в сплошной комок ноющей боли. Пот, не находя выхода под слоями льна и кожи, стекал по позвоночнику липкими струйками, скапливаясь где-то в районе поясницы, вызывая нестерпимый зуд. Почесаться? Нельзя. Шевельнуться? Нельзя. Моргнуть лишний раз? Нежелательно.

Варяжская стража — это фасад Империи. А фасад не чешется.

Взгляд из-под края золоченого шлема (парадная дрянь, тяжелая и неудобная, ограничивающая обзор) скользил по залу. Золотая Палата оправдывала свое название. Золото было везде. На стенах, выложенных мозаикой, где святые с осуждением смотрели на грешников внизу. На потолке, теряющемся в полумраке купола. На одежде придворных, напоминающих стаю павлинов, объевшихся прокисшим зерном.

Воздух в зале можно было рубить топором и продавать кусками как отраву для крыс. Густой, сладковатый дурман ладана (им пытались скрыть вонь, но тщетно), смешанный с запахом жареного мяса, чесночного соуса, пролитого вина и — самое главное — запахом немытых тел. Византийская знать, кичащаяся своей культурой перед «варварами», мылась не чаще, чем эти самые варвары меняли портки. Под слоями шелка и парчи прели телеса, источая ароматы старого сыра и лука.

В центре этого великолепия, на возвышении, под сенью механических птиц, которые время от времени начинали щебетать, приводясь в движение скрытыми мехами, восседал Он.

Исаак II Ангел.

Если бы лень и обжорство могли принять человеческий облик, они выглядели бы именно так. Император расплылся в кресле, словно тесто, вылезшее из квашни. Его лицо лоснилось от жира, пальцы, унизанные перстнями, лениво перебирали виноград. В глазах Басилевса читалась смертельная, вселенская скука. Ему было плевать на посла из Венгрии, который уже битый час распинался о вечной дружбе. Ему было плевать на долги казны. Ему хотелось, чтобы все исчезли, оставив его наедине с кувшином вина и молодым фаворитом.

Стоя по правую руку от трона, у основания ступеней, приходилось наблюдать этот спектакль в сотый раз за месяц.

«Империя, — лениво перекатывалась мысль в голове, пока тело каменело в стойке „смирно“. — Ты умираешь, старушка. У тебя гангрена. Ты гниешь с головы, и этот жирный кусок сала на троне — твой некроз».

Сколько их было? Императоров, королей, халифов, султанов. Лица меняются, суть остается. Все они думают, что будут править вечно. Все они заканчивают одинаково: ядом в кубке, кинжалом в спине или шелковой удавкой на шее. И этот не станет исключением. Вон тот евнух с бегающими глазками, что подливает вино, уже наверняка прикидывает, сколько ему заплатят за открытую дверь в спальню монарха. А вон тот стратиг, что так усердно кланяется, уже продал западные гарнизоны болгарам.

Скучно. Безумно, зубодробительно скучно.

Желудок предательски сжался. Завтрак был давно — миска каши и кусок соленой рыбы. Сейчас, глядя, как слуги разносят блюда с фазанами в медовом соусе, жареными поросятами и горами фруктов, голод проснулся зверем. Ноздри жадно втягивали аромат специй — шафран, корица, гвоздика. Они дразнили, издевались.

В пяти шагах впереди, спиной к страже, стояла группа придворных. «Золотая молодежь». Сыновья логофетов и племянники епископов. Они пили, громко смеялись, обсуждая достоинства танцовщиц и недостатки лошадей.

Один из них выделялся особо. Одутловатое лицо, редкая бороденка, которую он считал верхом мужественности, и голос — визгливый, противный, как скрежет железа по стеклу. На нем был далматик из зеленого шелка, стоивший, наверное, как годовое жалование всей гвардии.

Он был пьян. В стельку, в лоскуты, до состояния, когда море по колено.

— … и тогда я сказал ей: «Моя дорогая, твои прелести стоят меньше, чем подкова моего жеребца!» — вещал он, брызгая слюной. Собутыльники подобострастно гоготали.

Слуга, старый грек с подносом, полным кубков с вином, попытался протиснуться мимо этой компании. Он был невидимкой. Тенью.

Зеленый Шелк (так прозвали его про себя, имя запоминать было лень) резко развернулся, задев локтем поднос. Кубки звякнули, пара капель вина упала на рукав вельможи.

— Ты! Скот! — взвизгнул придворный. — Ты ослеп, старая собака⁈ Ты испортил шелк из самого Дамаска!

Удар был быстрым и жестоким. Тыльная сторона ладони, унизанная тяжелыми кольцами, врезалась в лицо старика. Слуга не удержал равновесие и рухнул на колени. Поднос перевернулся. Вино растеклось по мрамору красной лужей, похожей на кровь. Осколки стекла брызнули во все стороны.

Музыка в зале на секунду запнулась, но тут же продолжилась. Никто не обратил внимания. Подумаешь, слуга. Расходный материал.

Зеленый Шелк не унимался.

— Лизать! — заорал он, пнув старика носком сапога. — Слизывай вино с пола, животное! Пока я не приказал выпороть тебя на конюшне!

Старик, трясясь от страха, склонился к полу.

Внутри что-то щелкнуло. Не жалость. Нет. Жалость — чувство для слабых. Это было раздражение. Глубокое, холодное раздражение профессионала, вынужденного наблюдать за любительским спектаклем. Этот визгливый ублюдок нарушал гармонию. Он был слишком громким. Слишком мерзким. И он стоял слишком близко.

Император на троне даже не повернул головы. Ему было все равно.

Рука на древке парадной алебарды (бесполезная, украшенная кистями палка, но тяжелая) осталась неподвижной. Лицо под шлемом сохранило выражение каменного идола.

Но глаза… Глаза сузились.

Зеленый Шелк, наслаждаясь властью, сделал шаг назад, чтобы картинно размахнуться для нового удара или пинка. Он не смотрел под ноги. Он смотрел на свою жертву сверху вниз, чувствуя себя властелином мира.

Это была ошибка. В бою за такую ошибку вырезают кишки. Здесь за нее платят унижением.

Правая нога в тяжелом, окованном железом сапоге, стояла в позиции «вольно». Чуть выдвинута вперед. Незаметно. Естественно.

Когда вельможа сделал этот роковой шаг назад, пятка его мягкого, расшитого золотом туфли встретилась не с мрамором пола. Она встретилась с носком гвардейского сапога. Жестким, как скала.

Движения, по сути, не было. Просто нога осталась на месте, став непреодолимым препятствием.

Физика — бессердечная наука. Центр тяжести сместился. Пьяное тело, потеряв опору, продолжило движение назад, но ноги остались на месте.

Взмах рук был великолепным. Словно птица, пытающаяся взлететь с подбитым крылом. Глаза Зеленого Шелка округлились, в них плеснулся первобытный ужас падения. Рот открылся для крика, но звук застрял в горле.

Он падал долго. Целую вечность.

По траектории падения, как назло (или на счастье), находился сервировочный столик на колесиках, на котором возвышалась гора из запеченных лебедей, соусниц и блюд с желе.

ГРОХОТ.

Звук падения тела, помноженный на звон металла и чавканье еды, перекрыл даже рев механических львов у трона.

Зеленый Шелк врезался в стол спиной, опрокидывая его на себя. Лебеди взмыли в воздух в последний раз, чтобы обрушиться на своего обидчика дождем из жира и мяса. Соусница с брусничной подливкой (ярко-красной, густой) приземлилась аккурат на голову вельможи, превращая его лицо в маску кровавого клоуна. Желе задрожало на его груди, словно живое существо.

Зал замер. Музыка оборвалась. Тишина стала звенящей, абсолютной. Слышно было только, как капает соус на мрамор: кап… кап… кап.

Вельможа лежал в куче еды, раскинув руки, похожий на выброшенного на берег кита. Он моргал, пытаясь понять, что произошло. С его бороды капал жир. Зеленый шелк далматика был безнадежно испорчен.

Взгляды всех присутствующих — послов, стратигов, евнухов — сошлись в одной точке.

И тут раздался звук. Не гневный окрик. Не приказ страже.

Смех.

Тонкий, булькающий, переходящий в хрюканье смех.

Смеялся Император.

Исаак II Ангел трясся на троне, держась за живот. Виноград выпадал из его рук. Сцена унижения собственного придворного показалась ему самой смешной шуткой за весь вечер.

— О, Господи! — выдавил Басилевс сквозь слезы. — Взгляните на него! Он похож на свинью в яблоках!

Это послужило сигналом. Двор, чуткий к настроению владыки, взорвался хохотом. Смеялись все. Послы, еще минуту назад обсуждавшие границы, теперь тыкали пальцами. Дамы прикрывали рты веерами, скрывая злорадные улыбки. Даже слуги, жавшиеся к стенам, позволили себе робкие ухмылки.

Зеленый Шелк, пунцовый от стыда и ярости, барахтался в соусе, пытаясь встать. Но пол был скользким. Он снова упал, вызвав новый приступ хохота. Его честь была уничтожена. Его гордость растоптана. И кем? Собственной неуклюжестью.

Никто не посмотрел на гвардейца. Никто не заметил того микроскопического движения сапогом. Для всех это был несчастный случай. Перст Судьбы.

Виктор стоял неподвижно. Его лицо под шлемом не дрогнуло. Ни мускул не выдал внутреннего удовлетворения. Только в уголках глаз застыла холодная, злая ирония.

«Лизать, говоришь? — мысленно обратился он к барахтающемуся вельможе. — Ну вот и лижи теперь пол сам. Приятного аппетита».

Император, наконец отсмеявшись, махнул рукой.

— Уберите это… блюдо. Он портит мне аппетит.

Два дюжих нубийца подхватили опозоренного чиновника под руки и поволокли к выходу. Он что-то мычал, пытаясь отряхнуться, но выглядел жалко. Старый слуга, которого он ударил, уже исчез, растворился в тенях, унося свою маленькую, неожиданную победу.

Прием продолжался. Словно ничего не случилось. Музыканты снова заиграли, вино снова полилось рекой.

Но скука отступила. В воздухе запахло не только едой, но и хаосом. Маленьким, управляемым хаосом.

Наблюдать за тем, как быстро меняются маски, было забавно. Те самые люди, что пили с Зеленым Шелком, теперь громче всех смеялись над ним, стараясь угодить Императору. Стая шакалов.

Смена караула через час. Спина горела огнем, ноги гудели, но на душе стало чуть легче.

Взгляд скользнул по залу, отмечая новые детали.

Вон там, в тени колонны, стоял человек. Не придворный. Одет скромно, но ткань дорогая. Евнух. Он не смеялся. Он смотрел. И смотрел он не на клоуна в соусе. Он смотрел на гвардейца.

Его взгляд был цепким, изучающим. Он видел. Он понял.

Уголок рта под усами дернулся.

«Интересно, — подумалось спокойно. — Зритель. Значит, я не просто мебель. Значит, за мебелью тоже наблюдают».

Евнух чуть заметно кивнул и растворился в толпе, словно змея, скользнувшая в высокую траву.

Игра становилась сложнее. И это было хорошо. Сложные игры приносят большие выигрыши. Или быструю смерть. И то, и другое лучше, чем стоять здесь и считать мух на потолке.

Механический лев у трона снова зарычал, открывая пасть. Железо и позолота. Пустота внутри.

— Ррр, — беззвучно передразнили губы. — Я тоже умею кусаться, киска. И у меня зубы настоящие.

Час тянулся как патока. Но теперь в этой патоке появился привкус железа. Привкус крови, которая скоро прольется.

Февраль 1194 года. Внутренний двор казарм Варяжской стражи.

Ночь опустилась на Константинополь тяжелым, мокрым одеялом. Если днем город напоминал шлюху в дешевых румянах, то в темноте он превращался в старуху, прячущую язвы под вуалью тумана. Ветер с Босфора продирал до костей, неся с собой запах соли, гнилых водорослей и дыма от тысяч очагов, где люди пытались согреть свои никчемные жизни.

Внутренний двор казарм у ворот Святого Романа был пуст, если не считать пары крыс, деловито шуршащих в куче мусора у конюшен. Основная масса гвардейцев либо храпела на нарах, наполняя спальные помещения ароматами перегара и кишечных газов, либо просаживала жалование в борделях Галаты.

Тишина. Благословенная, звенящая тишина после целого дня, проведенного в гудящем улье дворца.

Сидеть на перевернутой бочке из-под солонины, прислонившись спиной к холодной каменной кладке стены, было высшим наслаждением. Парадный доспех — эта золоченая клетка весом в два пуда — наконец-то был снят и брошен в угол. Тело, освобожденное от тисков металла и кожи, дышало. Каждая пора на коже жадно впитывала ледяной воздух. Мышцы спины и шеи, забитые многочасовым стоянием в позе истукана, медленно отходили, напоминая о себе тупой, ноющей болью.

В руке покоилась глиняная кружка с вином. Не тем пойлом, что подавали в «Хромом Греке», а казенным, из офицерских запасов. Кислое, терпкое, отдающее дубовой бочкой и железом. Глоток обжигал горло, проваливался внутрь и растекался по жилам теплым ядом, смывая привкус дворцовой сладости и лжи.

Взгляд лениво следил за облаками, бегущими на фоне бледной, ущербной луны.

«Хорошая ночь для убийства, — мелькнула мысль, спокойная и будничная, как список покупок. — Темно, ветрено, стража мерзнет и смотрит не туда».

Но сегодня убивать никого не хотелось. Хотелось сидеть, пить и слушать, как город за стенами живет своей тайной, ночной жизнью. Где-то далеко пролаяла собака. Скрипнула телега ассенизатора. Прозвучал пьяный крик и тут же оборвался — видимо, кто-то нашел свой конец в подворотне. Обычная симфония мегаполиса.

Внезапно в эту симфонию вплелась чужеродная нота.

Запах.

Среди привычной вони конского навоза, сырости и мокрой шерсти просочилась тонкая, сладковатая струйка аромата. Розовое масло. Сандал. Мускус. Запах, который стоил дороже, чем жизнь любого солдата в этой казарме. Запах, которому здесь не место.

Инстинкты, дремавшие под парами вина, мгновенно проснулись. Рука, лежавшая на колене, незаметно скользнула к голенищу сапога, где жил верный засапожный нож. Тело не шелохнулось, поза осталась расслабленной, но внутри натянулась стальная пружина.

Шагов не было слышно. Гость умел ходить тихо. Или носил туфли на мягкой подошве, сшитые из кожи нерожденных ягнят.

Тень отделилась от стены у входа в арку. Сгусток мрака приобрел очертания человеческой фигуры. Невысокий, плотный, закутанный в темный плащ с глубоким капюшоном.

— Не спится, варяг? — голос был мягким, вкрадчивым, лишенным мужской грубости, но и женской звонкости. Голос существа, застрявшего между мирами.

Евнух. Тот самый, из тронного зала. Наблюдатель.

Пружина внутри чуть ослабла, но нож остался под рукой. С этими придворными кастратами нужно держать ухо востро. У них нет яиц, зато яда хватит на десятерых кобр.

— Совесть мучает, — ответ прозвучал хрипло, с насмешкой. — Вспоминаю грехи молодости. А ты что забыл в казармах, святой человек? Ищешь крепкой мужской любви? Ошибся дверью, конюшня дальше.

Фигура хихикнула. Звук был сухим, как шорох песка.

— Остроумие — редкий дар для наемника. Обычно вы умеете только рыгать и махать топором.

Евнух подошел ближе, вступая в круг тусклого света, падавшего от единственного факела над дверью караулки. Капюшон чуть сдвинулся, открывая лицо. Гладкое, пухлое, лишенное возраста. Глаза — темные маслины, в которых плескался ум и холодный расчет.

— Я видел твой… танец сегодня, — произнес гость, останавливаясь в трех шагах. Безопасная дистанция. Он знал правила. — В тронном зале. Очень изящное падение господина Враны. Исключительно… своевременное.

— Понятия не имею, о чем ты. Пол был скользким. Вельможа был пьян. Гравитация, друг мой, бессердечная сука.

— Разумеется, — евнух улыбнулся одними губами. — Гравитация. И, возможно, немного помощи от носка казенного сапога. Но я здесь не для того, чтобы обвинять. Я здесь, чтобы восхититься. Большинство твоих сослуживцев просто стояли бы и смотрели. Или, что хуже, попытались бы вмешаться открыто. Ты же… создал хаос, не пошевелив и пальцем. Это талант.

— Таланты нынче дешевы. Ближе к делу, скопец. У меня вино стынет.

Слово «скопец» должно было его задеть. Но лицо гостя осталось непроницаемым. Он привык.

— Меня зовут Нарсес. Я служу… интересам Империи. Истинным интересам, а не тем, что сейчас рыгают за столом и щупают мальчиков.

— Рад за тебя. А я служу тому, кто платит. Сейчас это толстяк на троне.

— Толстяк платит за твой топор, Виктор. За твое умение стоять в строю. А я хочу заплатить за твой ум. И за твою… гравитацию.

Нарсес сделал еще шаг. Запах розового масла стал почти удушающим, перебивая вонь казармы.

— Есть человек. Феофил. Логофет дромоса. Налоговый чиновник. Очень… усердный. Слишком усердный. Он сует свой нос в дела, которые касаются снабжения флота. И, что хуже, он имеет глупость докладывать о «недостачах» напрямую Императору.

— И Император его слушает?

— Император слушает всех, кто обещает наполнить казну. Феофил опасен. Не для меня, конечно. Для… стабильности. Он мешает уважаемым людям делать свою работу.

Виктор отпил вина, глядя на собеседника поверх края кружки. Схема была старой как мир. Один вор хочет убрать другого вора (или честного идиота), чтобы воровать спокойнее. Византия во всей красе.

— И ты хочешь, чтобы я его убрал. Прямо как того купца в лесу? Или как Бьорна на арене?

— Нет, — Нарсес поморщился, словно увидел грязное пятно на шелке. — Никакой крови на твоих руках. Никаких обвинений. Феофил — чиновник высокого ранга. Если его найдут с перерезанным горлом, поднимется шум. Инквизиция, стража, допросы… Это никому не нужно.

Евнух выдержал паузу, давая словам впитаться.

— С ним должно случиться… несчастье. Гнев народа. Нелепая случайность. Пожар, падение с лошади, отравление несвежей устрицей… Выбирай сам. Главное — чтобы это выглядело естественно. Как сегодня в тронном зале.

Интересно. Задача со звездочкой. Убить, не убивая. Создать ситуацию, в которой смерть станет неизбежной. Это уже не работа солдата. Это работа художника.

— Логофеты ходят с охраной, — заметил Виктор, ставя кружку на землю. — И они редко едят устриц в одиночестве.

— У Феофила есть слабость. Порок. Он любит смотреть на кровь. Не на ту, что льется на войне, а на ту, что льется в грязи. Собачьи бои, петушиные, человеческие… Он посещает определенные места в Венецианском квартале. Инкогнито, разумеется.

— Азартный игрок?

— Хуже. Вуайерист. Ему нравится запах страха.

Нарсес извлек из складок плаща небольшой, туго набитый кожаный мешочек. Звякнуло. Звук был глухим, тяжелым. Золото.

— Здесь пятьдесят иперпиров. Это аванс. Столько же получишь, когда Феофила будут отпевать в Святой Софии.

Сумма была внушительной. Годовое жалование простого наемника. Можно купить домик где-нибудь в Никее и разводить коз. Или пропить все за неделю в лучшем борделе.

Но деньги — это бумага (или металл). В городе, где каждый второй — шпион, валюта подороже золота — это информация.

Рука не потянулась к мешку. Виктор откинулся назад, скрестив руки на груди.

— Золото — это хорошо, Нарсес. Но ты просишь меня рискнуть головой. Если меня поймают, Император сварит меня в масле.

— Я гарантирую, что тебя не…

— Твои гарантии стоят столько же, сколько девственность портовой шлюхи. Мне нужно кое-что другое.

Глаза евнуха сузились. Он не любил, когда с ним торговались.

— И что же нужно варягу, кроме золота и вина?

— Информация. О черных рясах. О Доминике и его псах.

Лицо Нарсеса на мгновение застыло. Упоминание инквизитора явно ему не понравилось. Эти ребята пугали даже таких змей, как он.

— Брат Доминик… Опасный человек. Он не подчиняется местной епархии. Он отчитывается напрямую Риму. И, говорят, он ищет… определенного рода ересь. Того, кто обманул смерть.

Евнух сделал паузу, многозначительно глядя на Виктора.

— Ты знаешь, кто я, — констатировал Виктор. Это был не вопрос.

— Я знаю, что в отчетах о стычке во Фракии говорилось о трех убитых наемниках Инквизиции. И я знаю, что рана на твоем боку, полученная на тренировке, зажила за два дня, хотя должна была гноиться месяц. Я умею складывать два и два, варяг.

— Тогда ты понимаешь, почему мне нужно знать, где он спит, с кем ест и какие у него планы.

Нарсес помолчал, взвешивая риски. Сдать инквизитора — опасно. Но убрать Феофила — необходимо. Чаша весов качнулась.

— Хорошо. Доминик остановился в монастыре Хора. Он редко покидает келью, но каждый вторник встречается с кардиналом, прибывшим из Венеции. Они готовят… список. Список тех, кого нужно проверить «огнем и железом». И, Виктор… — голос евнуха стал совсем тихим, похожим на шипение змеи. — … твое имя в этом списке на первой строчке.

— Ожидаемо.

— Я дам тебе доступ к переписке канцелярии епископа. Ты будешь знать, когда они планируют облавы. Но взамен — Феофил должен исчезнуть до конца недели. Скоро ревизия флота, и он не должен открыть рот.

Виктор протянул руку и взял мешочек. Тяжесть золота была приятной, успокаивающей.

— Считай, что он уже мертв. Просто еще не знает об этом.

— Договорились. — Нарсес отступил назад, в тень. — Детали о привычках Логофета и местах, которые он посещает, найдешь у портового менялы по имени Симон, в квартале Пиза. Пароль: «Шелк горит быстро».

— Оригинально.

— И, Виктор… — евнух остановился уже у самой арки. — Не пытайся играть со мной. Я могу быть полезным другом, но врагом я буду ужасным.

— Я не играю с едой, Нарсес. Я ее либо ем, либо выбрасываю.

Евнух исчез. Растворился в ночи так же бесшумно, как и появился. Остался только запах розового масла, медленно выветриваемый холодным ветром.

Виктор остался один. В руке — золото. В голове — план. В душе — привычная пустота.

Логофет Феофил. Человек, который любит смотреть на чужую боль. Что ж, скоро он станет главным участником представления.

Нужно подготовиться. Разведка. Наблюдение. Поиск уязвимостей. Венецианский квартал — это государство в государстве, там свои законы. Чужаков там не любят, но варягов боятся.

Виктор поднялся, разминая затекшие ноги. Вино в кружке было допито.

— «Несчастный случай», — пробормотал он, глядя на темные окна казарм. — Люблю несчастные случаи. В них столько… иронии.

Подбросив мешочек с золотом в воздухе, он поймал его на лету и спрятал за пазуху.

Утро вечера мудренее. Но завтрашний вечер обещал быть интересным. Крысиные бега начинаются. И на этот раз крысоловом будет он.

Ветер усилился, срывая с крыш черепицу. Константинополь стонал во сне, ворочаясь на своем ложе из истории и крови. Город ждал жертвоприношения. И Виктор Крид был готов его совершить. Не ради богов, не ради Империи. А просто потому, что это была единственная игра, в которую он умел выигрывать.

А Нарсес… Хитрый евнух думал, что купил цепного пса. Он еще не понял, что пустил в курятник волка.

Шаг в темноту коридора. Спать. Завтра охота.

Глава 5

Конец февраля 1194 года. Венецианский квартал, портовые доки.

Венецианский квартал вонял деньгами и тухлой рыбой. Это была опухоль на теле Константинополя — богатая, наглая, живущая по своим законам. Здесь не действовал эдикт Императора, здесь правил золотой дукат и длинный кинжал-стилет. Узкие улочки, зажатые между высокими каменными складами, напоминали ущелья, на дне которых копошились крысы: двуногие и обычные.

Туман с Золотого Рога полз по брусчатке, облизывая сапоги холодным, влажным языком. Фонари горели редко, да и те были засижены мухами. Темнота здесь была товаром — в ней продавали краденое, резали глотки и шептали секреты, за которые утром кто-то проснется богачом или не проснется вовсе.

Никакого алого плаща. Никакого золоченого шлема. Гвардеец остался в казарме. Здесь шел наемник. Старый потертый плащ из грубой шерсти, пропитанный жиром, чтобы не мокнуть. Капюшон надвинут на самые глаза. Под плащом — короткий меч-кацбальгер (удобный в тесноте) и пара ножей.

Ноги ступали мягко, обходя лужи с помоями. Сапоги не стучали подковами — они были обмотаны тряпками.

Цель была где-то здесь. «Красная Таверна». Склад, переделанный в притон для тех, кому гладиаторские бои на Ипподроме казались слишком пресными.

Вход охраняли двое. Ломбардцы. Наемники с севера Италии. Тяжелые, тупые, закованные в пластинчатые доспехи. Они скучали, лениво поплевывая в темноту.

— Вход — два серебряных, — буркнул один, преграждая путь алебардой. — Без оружия.

Усмешка скрылась в тени капюшона. «Без оружия» в этом районе означало «без двуручного меча». Нож в сапоге или стилет в рукаве считались предметами гардероба.

Монета щелкнула, перелетая в подставленную ладонь. Алебарда отодвинулась.

Внутри ударило жаром. Воздух был спертым, тяжелым от дыхания сотни людей, собранных в тесном подвале. Пахло перегаром, прогорклым маслом от факелов и свежей кровью.

В центре зала, в углублении, огороженном деревянным барьером, шла схватка. Не люди. Собаки. Два волкодава рвали друг друга в клочья под рев толпы. Шерсть летела во все стороны, кровь брызгала на доски, смешиваясь с опилками.

Зрелище мерзкое. Бессмысленное. Но толпе нравилось.

Взгляд скользнул поверх голов, игнорируя «шоу». Интересовали не псы. Интересовал хозяин.

Вон он. На балконе, нависающем над ямой. Места для «элиты».

Феофил. Логофет дромоса.

В жизни он оказался еще отвратительнее, чем в описании Нарсеса. Туша, затянутая в шелк, который трещал по швам. Лицо красное, потное, с выпученными глазами. Он не просто смотрел. Он подался вперед, вцепившись пухлыми пальцами в перила. Слюна текла из угла рта. Каждый раз, когда один пес рвал другого, Феофил вздрагивал, словно от оргазма.

«Любитель, — холодное презрение окатило изнутри. — Ты не воин, ты падальщик. Тебе нравится смерть, пока она за забором».

Вокруг него — стена стали. Четверо охранников. Не местные сброд, а генуэзцы. Арбалеты на взводе, короткие мечи на поясах. Они стояли плотно, закрывая своего нанимателя живым щитом. Профессионалы. К таким просто так не подойдешь. Попытка ударить ножом закончится болтом в горле.

Нужно проверить их рефлексы. Понять, как работает этот механизм защиты.

Гвардеец, притворяющийся бродягой, протиснулся сквозь толпу к барьеру. Рядом орали двое матросов, ставя последние гроши на рыжего пса. Они были пьяны, агрессивны и толкали друг друга.

Идеальный материал.

Незаметное движение плечом. Толчок. Не сильный, но точный. Один матрос налетел на другого, выбив у того кружку с элем.

— Ты че, сука⁈ — рев перекрыл даже рычание собак.

— Глаза разуй, ублюдок!

Удар. Еще удар. Завязалась драка. Толпа, разгоряченная видом собачьей крови, с радостью переключилась на человеческую. Началась свалка. Кто-то упал, кого-то толкнули на барьер. Опилки полетели в зрителей.

Взгляд метнулся на балкон.

Реакция охраны была мгновенной. Слишком мгновенной.

Генуэзцы не стали разбираться. Они сомкнули ряды. Двое встали перед Феофилом, закрывая его щитами. Двое других развернулись к лестнице, блокируя проход. Они загнали своего подопечного в угол. В тупик.

Логофет испугался. Его лицо побелело, он вжался в стену, трясясь, как студень.

«Ошибка, — отметил разум, фиксируя деталь. — Они работают на удержание. Они блокируют выход, боясь прямой атаки. В случае паники они не выведут его. Они его запрут».

Драка внизу быстро утихла — вышибалы раскидали матросов. Но тест был пройден. Уязвимость найдена.

Теперь — окружение.

Лестница на балкон была деревянной, старой, пропитанной маслом и грязью. Узкая. Двоим не разойтись. Под ней — нагромождение бочек и ящиков. Хлам. Ветошь.

Взгляд поднялся выше. Над балконом проходили деревянные мостки, ведущие к служебным помещениям склада. Там стояли бочки. На одной из них — клеймо: «Оливковое масло. Первый отжим. Крит».

Масло и старое дерево. Классика.

Если начнется пожар — не большой, а так, задымление и паника — толпа рванет к единственному выходу. Охрана Феофила, следуя инструкции, попытается вывести его через ВИП-ложу, вниз по лестнице. В узком проходе. В давке.

В такой каше нож под ребро никто не заметит. Или просто толчок. Или сломанная шея под ногами сотен бегущих людей.

«Смерть от естественных причин, — вспомнил слова евнуха. — Быть затоптанным стадом — вполне естественно для того, кто всю жизнь считал людей скотом».

План сложился. Пазл сошелся с сухим щелчком затвора.

Нужно только подготовить сцену. Купить пару крыс (Нарсес не шутил про любовь дам к грызунам), найти мальчишку, который за медяк прольет немного масла на ступени перед самым началом представления. И, конечно, огниво.

Феофил на балконе успокоился. Он снова вернулся к созерцанию бойни. Один пес уже не вставал, второй догрызал ему горло. Логофет вытер пот шелковым платком и бросил на арену золотую монету. Чаевые смерти.

«Наслаждайся, боров, — подумал Виктор, разворачиваясь к выходу. — Это твое последнее шоу. В следующий раз главным героем будешь ты».

Выход на улицу принес облегчение. Холодный воздух вымыл из легких вонь скотобойни.

Туман сгустился. Где-то в порту бил колокол, отбивая склянки.

Виктор поправил капюшон. Разведка окончена. Завтра Логофет дромоса отправится в свой последний путь. И путь этот будет грязным, страшным и коротким.

А сейчас — спать. Убийство, как и хорошее вино, требует выдержки. И отдохнувшего исполнителя.

Тень скользнула в переулок, растворяясь в лабиринте Венецианского квартала. Город спал, не зная, что один из его пауков уже сплел новую паутину.

28 февраля 1194 года. Подземелья «Красной Таверны».

Воздух в подвале сгустился настолько, что его можно было жевать. Тягучая, тошнотворная субстанция, состоящая из испарений дешевого вина, чесночного перегара, мужского пота и сладковатого, металлического запаха свежей крови. Факелы на стенах горели тускло, задыхаясь в этом смраде, их языки пламени лизали закопченный камень, словно пытаясь найти выход наружу, к чистому небу. Но выхода не было. Ни для огня, ни для людей, ни для совести.

Сегодня был «Большой День». День, когда ставки взлетали до небес, а жизнь бойцов (четвероногих или двуногих) стоила меньше, чем кувшин разбавленного уксуса.

Взгляд из темного угла, где тени были гуще всего, сканировал пространство с холодным, бесстрастным расчетом мясника, выбирающего точку удара. Капюшон надежно скрывал лицо, превращая его в черный провал. Руки, спрятанные в широких рукавах грубого плаща, покоились на коленях, но пальцы слегка подрагивали, повторяя ритм барабанов, что гремели внизу, у арены.

План был прост, как удар кирпичом. Изящество? Оставим его придворным танцорам. Эффективность требует грубости. Хаос — это не сложная формула, это лавина. Достаточно одного камешка, чтобы снести город.

И камешек был готов.

Рядом, прижавшись к стене и стараясь слиться с ней, стоял мальчишка. Оборванец лет десяти, с лицом, похожим на печеное яблоко — грязным и сморщенным от раннего познания жизни. Его глаза, быстрые и вороватые, блестели в полумраке. Он переминался с ноги на ногу, нервно теребя край рваной туники.

— Ты уверен, господин? — шепот мальчишки едва пробивался сквозь рев толпы. — Если меня поймают, хозяин сдерет с меня шкуру и сделает из нее барабан.

— Если сделаешь всё чисто, купишь себе новую шкуру. И новый барабан. И жизнь подальше от этой помойки.

Рука медленно извлекла из-за пазухи две монеты. Серебро. Тусклое, тяжелое, настоящее. В мире, где за медяк перегрызают глотки, это было состоянием. Глаза мальчишки расширились, в них отразился блеск металла. Жадность боролась со страхом. Жадность побеждала. Всегда побеждала.

— Лестница, — голос звучал сухо, как треск сухой ветки. — Третья ступенька сверху. Там, где дерево прогнило. Лей всё. И сразу исчезай. Если увижу тебя здесь через минуту после дела — найду. И тогда шкуру сдирать буду уже я.

Мальчишка сглотнул, кивнул, схватил монеты и маленький, неприметный глиняный кувшинчик, стоявший у ног. Внутри было не вино. Внутри было лучшее оливковое масло, смешанное с гусиным жиром. Скользкое, как обещание политика.

Маленькая тень скользнула в толпу, пробираясь к деревянной лестнице, ведущей на балкон для знати.

Первая фаза запущена. Теперь ожидание.

Внизу, на арене, заканчивался разогрев. Два петуха, обвязанные стальными шпорами, превратили друг друга в куски окровавленных перьев. Толпа бесновалась. Люди швыряли на песок деньги, орали, рвали на себе одежды. Это было стадо. Безумное, потное, управляемое простейшими инстинктами стадо. Идеальный инструмент.

В ногах, под столом, стоял деревянный ящик. Из него доносилось тихое, нервное шуршание и писк.

«Потерпите, маленькие, — мысль была почти ласковой. — Скоро вы пойдете гулять. Скоро вы станете королями этого бала».

Крысы. Десяток крупных, жирных портовых крыс, пойманных сегодня утром. Они были злы. Они были голодны. И, что самое важное, их хвосты и задние лапы были щедро смазаны скипидаром. Жгучая, едкая дрянь начинала действовать не сразу, но когда начинала… Зверь сходил с ума от боли и страха. Он бежал. Бежал куда угодно, сметая все на своем пути, кусая все, что движется.

Ужас — лучшее оружие. Люди не боятся мечей. Они привыкли к мечам. Люди боятся того, что шуршит в темноте, переносит чуму и прыгает на лицо.

Наконец, движение наверху.

Дверь на балкон распахнулась. Генуэзские наемники вошли первыми, расталкивая зазевавшихся зрителей древками алебард. Они проверили перила, осмотрели углы. Профессионалы. Но они искали убийц с арбалетами, а не жир на ступеньках и крыс под столом.

Следом вплыл Он.

Феофил.

Сегодня Логофет превзошел сам себя. Пурпурная мантия, расшитая золотыми нитями, явно не по размеру, обтягивала его необъятное брюхо. На пальцах сверкали камни стоимостью в небольшое поместье. Лицо лоснилось от предвкушения. Он нес свое тело как драгоценный сосуд, наполненный дерьмом и амбициями.

Он уселся в кресло, которое жалобно скрипнуло под его весом. Слуга тут же поднес кубок с вином и поднос с засахаренными фруктами.

«Жри, боров, — холодная ненависть застыла в груди ледяным комом. — Набивай брюхо. Тяжелее будешь падать».

Охрана заняла позиции. Двое у кресла, двое у лестницы. Они перекрыли подход. Крепость. Неприступная цитадель жира и порока.

Но у любой крепости есть канализация.

Внизу, на арене, объявили главный бой.

— Медведь из Родопских гор против стаи волкодавов! — заорал распорядитель, человек с лицом, обезображенным оспой.

Решетки поднялись.

Медведь был стар, облезл и, судя по мутным глазам, ослеплен. На его шкуре виднелись старые шрамы. Его приковали цепью к столбу в центре. Против него выпустили пятерых псов.

Толпа взвыла. Звук ударил по ушам плотной волной. Вибрация передалась полу, стенам, даже зубам.

Феофил на балконе подался вперед. Он перестал жевать. Его рот приоткрылся, глаза вылезли из орбит. Он жаждал первой крови.

Пора.

Мальчишка уже сделал свое дело. Вон он, мелькнул у выхода, сжимая в кулаке серебро. Лестница блестела в свете факелов, но в полумраке и дыму этот блеск можно было принять за сырость.

Рука опустилась под стол. Пальцы нащупали задвижку ящика.

— Вперед, мои маленькие демоны. Несите свет просвещения в эти темные массы.

Рывок. Крышка отлетела в сторону.

Скипидар уже начал жечь нежную кожу грызунов. Боль была нестерпимой.

Крысы вырвались из ящика серым, визжащим потоком. Они не искали еду. Они искали спасение от огня, пожирающего их зады. Они неслись обезумевшей лавиной прямо в гущу толпы, стоявшей у подножия балкона. Туда, где жались разнаряженные шлюхи и их богатые покровители.

Секунда. Две.

Первая крыса взлетела по юбке какой-то девицы, цепляясь когтями за дорогую ткань, пытаясь забраться выше, спасаясь от ног.

— А-А-А-А!!! — визг был такой частоты, что, казалось, лопнут бокалы.

Это был не крик боли. Это был крик первобытного, животного ужаса.

— Крысы! Крысы!

Вторая тварь укусила за лодыжку толстого купца. Тот подпрыгнул, опрокидывая соседа.

Цепная реакция.

Паника распространяется быстрее огня. Люди, только что зачарованно смотревшие на медведя, вдруг осознали, что враг не на арене. Враг под ногами. Враг везде.

Сотни ног пришли в движение. Толпа качнулась. Кто-то упал. Кого-то толкнули. Началась давка. Люди ломились прочь от «источника» (которого уже и след простыл — крысы разбежались по углам), но страх умножал угрозу в сотни раз. Им казалось, что пол кишит миллионами тварей.

— Пожар! — крикнул голос из-под капюшона. Громко. Уверенно. — Они подожгли склад!

Ложь. Но в панике ложь становится истиной мгновенно.

Слово «Пожар» в деревянном подвале, набитом людьми и бочками с маслом, действует как заклинание некроманта. Оно убивает разум.

Толпа обезумела окончательно. Людская масса хлынула к единственному выходу — к узкой лестнице, ведущей наверх, на улицу. Но путь преграждала давка.

А вторая часть толпы, те, кто был ближе к ВИП-ложе, рванули к лестнице Феофила. Спасение казалось там, наверху.

Охрана Логофета напряглась. Они видели море голов, надвигающееся на них.

— Назад! — заорал старший генуэзец, выставляя алебарду. — Назад, чернь!

Но чернь не слышала. Чернь хотела жить.

Феофил вскочил с кресла. Его лицо посерело. Блюдо с фруктами полетело на пол.

— Выведите меня! — взвизгнул он, срываясь на фальцет. — Убейте их! Выведите меня отсюда!

Охранники, повинуясь инстинкту и приказу, схватили своего хозяина под руки.

— Сюда, господин! Через служебный выход! Вниз по лестнице!

Они совершили именно ту ошибку, на которую был расчет. Они потащили его вниз. В самое пекло. На ту самую лестницу.

Виктор поднялся. Его время пришло.

Он сбросил плащ, оставаясь в простой кожаной куртке. Капюшон остался на голове, низко надвинутый. В руке — ничего. Оружие здесь — собственное тело и инерция толпы.

Нужно вклиниться в поток. Стать частью паники, но управляемой частью.

Прыжок через стол. Приземление мягкое, пружинистое. Удар плечом в спину какого-то зеваки, прокладывая путь.

— Пропустите! Горим! — крик, полный поддельного ужаса.

Тело работало как ледокол. Жестко, эффективно. Локти — в ребра, колени — под колени. Люди разлетались в стороны, освобождая коридор.

Взгляд был прикован к лестнице.

Процессия спускалась. Двое охранников впереди, расталкивая людей щитами. Феофил посередине, трясущийся, спотыкающийся, цепляющийся за перила. Двое сзади.

Они дошли до третьей ступени.

Один из передних охранников наступил в масло.

Его нога поехала вперед с неестественной скоростью, словно он встал на лед. Он взмахнул руками, пытаясь ухватиться за воздух, но тяжелый доспех сыграл злую шутку. Он рухнул навзничь, с грохотом скатываясь вниз, сбивая с ног тех, кто пытался подняться навстречу.

Брешь в обороне.

Феофил остался открыт спереди. Он замер, глядя на упавшего телохранителя, на масляное пятно, блестящее в свете факелов.

В этот момент Виктор оказался рядом. В самой гуще давки, у подножия лестницы.

Наверху, под потолком, от случайного удара факела о деревянную балку (помогли особо ретивые паникеры) занялась сухая ветошь. Дым повалил густыми клубами. Настоящий дым. Теперь крики «Пожар!» стали правдой.

— Спасайте Логофета! — заорал Виктор, прорываясь к лестнице.

Он протянул руки, якобы пытаясь помочь чиновнику спуститься.

Феофил увидел протянутые руки. Увидел в них спасение. Он потянулся навстречу, делая шаг. На ту самую, масляную ступень.

— Держитесь, господин!

Руки Виктора сомкнулись не на ладонях чиновника. Они жестко, стальным хватом вцепились в его дорогие одежды на груди.

И дернули. Вниз и на себя.

Рывок совпал с тем моментом, когда нога Феофила поехала по жиру.

Это не было падение. Это был полет. Тяжелый, неуклюжий полет туши весом в сто пятьдесят килограммов.

Логофет рухнул лицом вперед. Прямо в толпу. Прямо под ноги обезумевшим людям.

Виктор, мгновенно отпустив одежду, сделал шаг назад, растворяясь, становясь прозрачным. Он позволил людской волне сомкнуться над упавшим вельможей.

— Человек упал! — крикнул кто-то, но голос утонул в общем вое.

— По головам! — ревела толпа.

Десятки ног. Сапоги, подкованные железом, грязные башмаки, босые пятки. Они топтали. Они бежали по мягкому, податливому препятствию, стремясь к выходу.

Феофил даже не успел закричать. Первый же удар каблуком пришелся в кадык, ломая хрящи. Второй — в висок. Третий сломал ребра, вогнав их в легкие.

Его охрана пыталась пробиться, рубила алебардами, но толпа в узком проходе страшнее любого войска. Их смяли, прижали к стенам, оторвали от объекта защиты.

Виктор стоял в нише под лестницей, защищенный массивными балками. Он видел всё. Он слышал хруст. Слышал последний, булькающий хрип человека, который любил смотреть на смерть, но оказался не готов встретиться с ней лично.

«Ирония, Феофил, — мысленно произнес он, глядя на кучу-малу, под которой исчез пурпур мантии. — Ты любил, когда рвали других. Теперь рвут тебя. Наслаждайся последними ощущениями. Это самый честный момент в твоей жизни».

Дым становился гуще. Гарь ела глаза. Пора уходить.

Задача выполнена. Ни ножа, ни яда. Только гравитация, паника и человеческая глупость. И немного крысиного дерьма.

Виктор натянул капюшон поглубже. Он знал служебный выход — тот самый, через который носили трупы собак. Сейчас там было тихо.

Выскальзывая из ада, который сам же и создал, он не чувствовал раскаяния. Только холодное, профессиональное удовлетворение. Механизм сработал. Шестеренки провернулись. Один паразит уничтожен, чтобы другой (Нарсес) стал сильнее.

Баланс соблюден.

На улице шел дождь. Ледяной, очищающий. Он смывал с плаща запах гари и страха. Но запах победы оставался. И он пах золотом.

— Спи спокойно, Логофет, — прошептал Виктор, растворяясь в тумане ночного порта. — Завтра тебя будут оплакивать, а я буду пить вино. Такова жизнь.

Где-то вдали выли сирены городской стражи. Поздно. Слишком поздно. Крысиный Король уже покинул здание.

Глава 6

Ночь с 28 февраля на 1 марта 1194 года. Казармы Варяжской стражи.

Возвращение в казармы напоминало путь призрака, пытающегося найти свою могилу до рассвета. Город гудел. Пожар в Венецианском квартале, хоть и локальный, переполошил всех: от ночных сторожей до бродячих собак. На улицах мелькали факелы патрулей, слышался топот копыт и тревожные свистки. Византийская бюрократия реагировала на бедствие с привычной истерикой — много шума, мало толку.

Проскользнуть через боковую калитку, ключ от которой был «позаимствован» у спящего каптенармуса еще неделю назад, удалось без проблем. Тени были густыми, а часовые на стенах смотрели на зарево над портом, обсуждая, сколько добра сгорит и можно ли будет поживиться на пепелище.

Внутренний двор встретил тишиной и запахом мокрого камня. Но к этому запаху примешивался другой. Личный.

Запах гари.

Он въелся в волосы, пропитал кожу, забился под ногти. Жирный, сладковатый дух сгоревшего масла, паленой шерсти и жареного мяса. Этот запах был уликой. Громкой, как признание, написанное на лбу.

Нужно смыть. Немедленно.

У колодца в дальнем углу двора стояло ведро с ледяной водой. Руки, черные от сажи (пришлось перелезть через закопченный забор, уходя от погони), погрузились в воду, разбивая тонкую корку льда. Холод обжег, но это была приятная боль. Она отрезвляла.

Грубая холстина, служившая полотенцем, сдирала грязь вместе с кожей. Мыло — кусок серого, вонючего щелока — щипало ссадины.

«Феофил уже остывает, — мысль пульсировала в ритме сердца. — Его душа сейчас объясняет апостолу Петру, почему он любил смотреть, как псы рвут друг друга. Интересно, в Аду есть ВИП-ложа?»

Плеснув водой в лицо, пришлось фыркнуть, отгоняя усталость. Вода стекала по бороде, капала на грудь. Плащ бродяги и кожаная куртка были спрятаны в тайнике под стеной, завернутые в промасленную ветошь. Теперь на теле была лишь простая нательная рубаха и штаны. Почти форма.

— Отмываешь грехи, Виктор?

Голос прозвучал из темноты, спокойный и тяжелый, как удар молота по наковальне.

Тело среагировало мгновенно. Разворот, рука метнулась к поясу, где должен был быть нож. Но ножа не было. Он остался в тайнике.

В тени навеса, сидя на коновязи, курил трубку капитан Харальд. Огонек в чашечке трубки тлел красным глазом циклопа, освещая жесткое, иссеченное шрамами лицо. Он не спал. Он ждал.

— Грехи водой не смоешь, капитан, — голос остался ровным, хотя сердце пропустило удар. — Только грязь. А в этом городе грязи больше, чем воды в Босфоре.

Харальд выпустил кольцо дыма. Оно поплыло в морозном воздухе, растворяясь в ночи.

— Верно. Грязи много. Особенно сегодня в порту. Говорят, «Красная Таверна» сгорела. Вместе с крысами. И одним очень важным толстяком.

Капитан знал. Конечно, он знал. Харальд Сигурдссон прожил в Константинополе десять лет. Он умел слушать ветер.

— Несчастный случай, — пожатие плечами. — Свечи, масло, старое дерево. Нарушение пожарной безопасности.

— И крысы, — добавил Харальд, буравя взглядом. — Говорят, там было нашествие крыс. Вдруг, ниоткуда. Словно кто-то открыл врата Ада для грызунов. Странно, правда?

— Природа полна загадок. Может, они бежали с корабля?

Харальд встал. Он был огромен в своем меховом плаще. Медленно, тяжело ступая, он подошел к колодцу. Встал рядом. Теперь их разделял лишь шаг. Капитан втянул носом воздух.

— Ты пахнешь дымом, Виктор. Не табачным. И не печным. Ты пахнешь пожаром.

Момент истины. Врать бессмысленно. Харальд — не инквизитор, ему не нужны доказательства веры. Ему нужна правда солдата.

— Я люблю гулять у моря, капитан. А когда горит — всегда интересно посмотреть. Огонь завораживает.

Харальд молчал. Он смотрел прямо в глаза, пытаясь найти там страх или раскаяние. Но нашел только ледяную пустоту и легкую, циничную усмешку.

— Феофил был занозой, — наконец произнес капитан, понизив голос. — Он задерживал жалование второй сотне уже месяц. Искал «нецелевые расходы». Грозился урезать пайки.

— Какая трагедия. Надеюсь, его преемник будет сговорчивее.

— Надеюсь. — Харальд сплюнул в снег. — Знаешь, Виктор, почему я взял тебя? Не потому, что ты хорошо машешь железом. Таких много. А потому, что ты — хищник. Волк в овечьей шкуре. Но запомни…

Рука капитана, тяжелая как каменная плита, легла на плечо. Пальцы сжались, проверяя крепость мышц.

— … Волки живут в стае. Если волк начинает резать скот хозяина без разрешения вожака — его шкуру вешают на забор. Логофет был врагом, это верно. Но если бы ты убил кого-то из «наших»… я бы сам тебя утопил в этом колодце.

— Я не трогаю своих, Харальд. Это закон. А Логофет… он был просто свиньей, которая слишком громко хрюкала.

Капитан хмыкнул. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.

— Иди спать. Завтра утром построение. Император будет в трауре. Нам нужно будет делать скорбные лица. У тебя хорошо получается врать лицом, так что справишься.

— Я буду рыдать, капитан. Навзрыд.

Харальд убрал руку, развернулся и пошел к офицерскому флигелю. Уже у двери он остановился, не оборачиваясь.

— И, Виктор… Постирай рубаху. От тебя несет как от коптильни.

Дверь хлопнула.

Оставшись один, пришлось сделать глубокий вдох. Воздух казался вкусным. Острым. Живым.

Экзамен сдан. Харальд не просто догадался — он одобрил. Молчаливо, по-варварски, но одобрил. Логофет мешал гвардии, и гвардия закрыла глаза на то, как именно проблема была решена. Круговая порука. Братство крови и золота.

Руки снова опустились в ледяную воду, смывая остатки напряжения.

Завтра будет новый день. Будет золото от Нарсеса. Будут похороны. И будет взгляд Инквизитора, который, несомненно, тоже придет посмотреть на тело.

Но это завтра. А сейчас — спать. На жестких нарах, под храп сотни убийц, ставших теперь братьями.

«Сладких снов, Константинополь, — мысль скользнула в темноту, пока ноги несли тело в тепло казармы. — Ты опасен, ты жесток, но, черт возьми, с тобой не соскучишься».

Скрип двери. Тепло. Запах портянок, который теперь казался запахом дома.

Виктор Крид вернулся в свою клетку. Сытый, довольный и готовый к следующему раунду.

1 марта 1194 года. Плац перед казармами Варяжской стражи.

Утро первого дня весны встретило Константинополь не пением птиц и запахом цветов, а головной болью и привкусом пепла. Ветер с Золотого Рога все еще нес гарь от вчерашнего пожарища. Небо было серым, низким, словно грязная простыня, которую забыли постирать. Солнце, едва пробивающееся сквозь тучи, выглядело воспаленным глазом, слезящимся от дыма.

На плацу выстроилась Пятая сотня. Сто человек. Сто глоток, жаждущих опохмела. Сто убийц, наряженных в парадное.

Стоять в строю — занятие для философов или идиотов. Тело замирает, превращаясь в статую, а разум отправляется в свободный полет, пересчитывая грехи, долги и несытых баб. Холод проникал под кольчугу, щипал нос, заставлял глаза слезиться. Но двигаться было нельзя. Дисциплина в гвардии держалась на страхе и золоте, и первого здесь было в избытке.

Перед строем, на деревянном помосте, распинался глашатай — тощий грек в синей тунике, чей голос напоминал скрип телеги, везущей покойников.

— … и посему, Император наш, Басилевс Исаак, скорбит о безвременной кончине верного слуги престола, Логофета Феофила! — визжал глашатай, размахивая свитком с императорской печатью. — Сей достойный муж погиб мученической смертью, спасая казну от огня, вспыхнувшего по воле злого рока в складах Венецианского квартала!

Внутри груди зародился смех. Злой, колючий, царапающий ребра изнутри.

«Спасая казну», надо же. Спасая свою жирную задницу и ставки на собачьих боях. История пишется победителями, а редактируется лжецами. Феофил, который в последние секунды жизни визжал как резаная свинья и топтал людей, теперь превратился в героя-мученика. Византия умеет делать святых из дерьма. Это ее главный экспортный товар.

Взгляд скользнул по шеренге. Лица варягов были каменными. Никто не верил ни единому слову. Они знали. Слухи в казарме распространяются быстрее, чем вши. Все знали, что Логофет сдох в притоне. Все знали, что «случайный» пожар случился очень вовремя. И многие косились на новичка, Виктора, который вчера вернулся заполночь, пахнущий дымом, и о чем-то шептался с капитаном.

Взгляды эти не были враждебными. Скорее — уважительными. В стае волков тот, кто умеет загрызть медведя (или жирную свинью) тихо и чисто, получает право на лучший кусок мяса.

Глашатай закончил читать, свернул свиток и поспешно удалился, словно боясь заразиться варварством от стоящих перед ним людей.

— Вольно! — рявкнул капитан Харальд.

Строй выдохнул. Единый, мощный выдох сотни легких, выпустивший облака пара. Лязгнуло оружие, опускаемое на брусчатку.

— Разойтись! До обеда — свободное время. Но из квартала не выходить. Город бурлит, не хватало еще, чтобы вы кого-нибудь прирезали спьяну.

Варяги потянулись к казармам, обсуждая новости.

— Слышал? — басил рыжий датчанин, идя рядом. — Говорят, Логофета затоптали так, что его опознали только по перстням. Превратили в блин.

— Туда ему и дорога, — сплюнул другой. — Он мне два месяца жалование зажимал. Надеюсь, в аду черти будут жарить его на его же масле.

Виктор отделился от группы, направляясь к коновязям. Ему нужно было уединение. И ему нужно было получить плату.

Утро — идеальное время для темных дел. Все слишком заняты своими проблемами, чтобы смотреть по сторонам.

В тени водонапорной башни, где обычно складывали сено, ждали.

Не сам Нарсес. Евнух был слишком умен и осторожен, чтобы светиться на плацу гвардии. Ждал мальчишка. Тот самый, что вчера поливал ступени маслом. Теперь он был одет в чистую тунику, а на ногах красовались новые сандалии. Карьерный рост налицо.

— Господин передал вам, — мальчишка протянул сверток, завернутый в грубую ткань. На ощупь — тяжелый. Внутри перекатывались монеты.

— Передай господину, что я доволен качеством стирки. Пятна выведены, ткань чистая.

Пацан кивнул, не понимая метафоры, но запоминая слова.

— И еще, — он полез за пазуху и достал маленький, свернутый в трубочку пергамент. — Это довесок.

Взяв записку, пальцы развернули ее. Почерк был витиеватым, изящным, пахнущим чернилами и… розовым маслом.

«Список гостей на следующую неделю. Вторник, вечер. Монастырь Хора. Келья настоятеля. Брат Д. принимает кардинала Р. Тема беседы: „Очищение рядов“. Будь осторожен, друг мой. Огонь, который ты разжег, привлек мотыльков, у которых вместо крыльев — лезвия».

Коротко и ясно. Нарсес выполнил свою часть сделки. Информация о перемещениях Инквизитора.

Спрятав записку в рукав, а мешочек с золотом — за пояс (приятная тяжесть оттягивала ремень), Виктор вышел на свет.

И тут же почувствовал взгляд.

Не просто любопытство. Взгляд, который прожигал затылок, словно раскаленное шило. Тяжелый, холодный, липкий.

Медленный поворот головы.

На другой стороне плаца, у ворот, ведущих во внутренние покои дворца, стояла группа людей в черном. Они выделялись на фоне серого камня и пестрых одежд придворных, как чернильное пятно на свадебном платье.

Брат Доминик.

Инквизитор стоял неподвижно, сложив руки в широких рукавах рясы на груди. Ветер трепал подол его одеяния, но сам он казался монолитом. Его лицо, бледное, с острыми чертами и глубоко посаженными глазами, было обращено прямо на Виктора.

Дистанция — пятьдесят шагов. Слишком далеко для слова, но достаточно близко для приговора.

Доминик не хмурился. Он не грозил пальцем. Он просто смотрел. В его взгляде не было гнева фанатика, который видит грешника. Там было нечто худшее. Там был интерес ученого, который нашел новый, редкий вид вируса и теперь размышляет, как лучше его препарировать: заживо или после заморозки.

Он знал, что пожар не был случайностью. Он знал, что Логофет умер не героем. И он знал, чьи руки дергали за ниточки. Но у него не было доказательств. Пока.

«Смотри, святоша, — мысленно усмехнулся Виктор, не отводя взгляда. — Смотри и запоминай. Я — твоя головная боль. Я — та кость в горле, которой ты подавишься. Ты ищешь дьявола? Посмотри в зеркало. А я просто делаю работу, которую твой Бог поручил мне, потому что сам был слишком занят».

Дуэль взглядов длилась несколько секунд. Вечность.

Затем Доминик едва заметно кивнул. Это не было приветствием. Это было обещание. «Игра принята».

Инквизитор развернулся и, сопровождаемый своей свитой, исчез в арке ворот. Черная тень растворилась, оставив после себя лишь ощущение холода.

— Опасные друзья у тебя, Виктор, — раздался голос рядом.

Харальд. Капитан подошел неслышно, как и полагается старому волку.

— Друзей выбирают, капитан. Враги выбирают нас сами.

— Доминик — не просто враг. Это цепной пес Рима. Он не лает, он сразу рвет горло. Если он на тебя смотрит — значит, уже копает могилу.

— Пусть копает. Земля мерзлая, мозоли натрет.

Харальд хмыкнул, глядя на то место, где только что стоял инквизитор.

— У тебя есть золото, я слышал звон. Нарсес платит щедро?

— Достаточно, чтобы угостить братьев вином. Хорошим вином, а не той мочой, что нам дают интенданты.

Лицо капитана прояснилось. Золото и вино — универсальный язык, понятный любому варягу.

— Это правильная мысль. Купишь парням выпивку — они за тебя в огонь пойдут. А тебе, похоже, скоро понадобится много людей, готовых идти в огонь.

— Тогда идем. Таверна открыта?

— Для нас она открыта всегда.

Путь в казарменную столовую, которая по совместительству служила таверной для гвардии, был коротким. Виктор шел, чувствуя, как меняется отношение вокруг. Вчера он был новичком, выскочкой, победившим чемпиона. Сегодня он был «своим». Тем, кто приносит удачу и деньги. Тем, кто решает проблемы.

В столовой пахло хлебом и чесноком. Длинные столы были заняты гвардейцами, доедающими завтрак.

Виктор вышел на середину зала. Разговоры стихли. Сотни глаз устремились на него.

Рука развязала мешочек на поясе. Золотой иперпир, блеснув в луче света, падающем из узкого окна, взлетел в воздух и со звоном упал на стол перед трактирщиком-греком.

— Всем вина! — голос прогремел под сводами, перекрывая шум. — Лучшего, что есть в подвале! За упокой души раба божьего Феофила! Пусть земля ему будет пухом… или навозом, как повезет!

Зал взорвался.

— Слава Виктору!

— Слава Варягу!

— Чтоб я так жил!

Крики, свист, стук кубков о столы. Люди вскакивали, хлопали по плечам. Мгновенная, пьянящая волна обожания. Дешевого, купленного за золото, но оттого не менее приятного.

Виктор сел за крайний стол. Ему тут же поднесли кувшин.

Первый глоток. Вино было густым, терпким, с привкусом граната. Оно грело кровь.

Вокруг шумели, смеялись, обсуждали, как Логофет лопнул бы, если бы его проткнули копьем. Жизнь продолжалась. Грубая, простая, понятная жизнь наемника. Еда, вино, война, золото.

Но внутри, под броней цинизма и алкоголя, работала холодная машина расчета.

Доминик знает. Нарсес использует. Император — кукла. Брат Императора, Алексей, готовит переворот (это витало в воздухе).

Положение было шатким. Золотая клетка оказалась уютной, но пол в ней был смазан маслом, как та лестница. Один неверный шаг — и полетишь вниз, в яму с кольями.

Рука сжала кубок.

«Ничего, — подумал Виктор, глядя на пляшущие блики в вине. — Я умею падать. И я умею тянуть за собой других. Главное — не оказаться внизу кучи-малы».

Он достал из рукава записку Нарсеса. Вторник. Монастырь Хора.

Следующая цель была намечена. Инквизитор хотел охоты? Он ее получит. Но охотник и жертва могут поменяться местами очень быстро. Особенно, если у жертвы есть опыт длиною в вечность.

Виктор поднял кубок, чокаясь с воздухом, с невидимым собеседником.

— Твое здоровье, Доминик. Не подавись своей праведностью.

Вино полилось в горло, красное, как кровь, которую еще предстояло пролить.

Очередная глава бессмертной саги закончилась. Но история только набирала обороты. Константинополь просыпался, и в его венах уже бродил яд по имени Виктор Крид.

Глава 7Святые в грязи

Середина марта 1194 года. Крыши близ монастыря Хора, Константинополь.

Дождь в Константинополе — это не просто вода с неба. Это наказание. В марте он мелкий, ледяной, въедливый, пропитанный сажей из труб и солью с Босфора. Он не смывает грязь, а размазывает её, превращая город в одну гигантскую, склизкую раковину моллюска. Черепица под ногами стала предательски скользкой, покрывшись тонким слоем зеленоватого мха и городской копоти.

Сидеть на коньке крыши, изображая из себя ожившую (и очень злую) горгулью, приходилось уже четвертый час. Тело, закутанное в промасленный плащ поверх обычной одежды (никакого пурпура, никаких доспехов — сегодня гвардеец умер, уступив место охотнику), задеревенело. Колени ныли, напоминая о каждой трещине в суставах, полученной за последние триста лет. В сапоге хлюпало. В желудке урчало, переваривая сухой, жесткий как подошва сухарь.

Романтика шпионажа — выдумка менестрелей. На деле это геморрой, простатит и скука. Бесконечная, серая, выматывающая скука, разбавленная страхом чихнуть в неподходящий момент.

Взгляд из-под мокрого капюшона был прикован к окнам монастыря Хора.

Эта обитель считалась оплотом святости. Стены из дорогого кирпича, мозаики, от которых слепило глаза, сады, где даже зимой умудрялись выращивать какие-то уродливые кусты. Внутри пахло ладаном и лицемерием. Снаружи — мокрой штукатуркой и кошачьим дерьмом.

Цель находилась в восточном крыле. Гостевые покои.

Там, за слюдяными окнами, горел свет. Теплый, желтый, уютный. Там пили горячее вино, ели жареных перепелов и рассуждали о спасении души.

Брат Доминик. И его высокий покровитель — Кардинал Раньери, прибывший из Венеции с «особой миссией».

Наблюдение велось уже неделю. Инквизиторы оказались скучными до зубовного скрежета.

Доминик — фанатик. Встает до рассвета, бичует себя (слышны удары плети и глухие стоны, от которых мурашки по коже), молится, ест пустую похлебку. С таким каши не сваришь. На шлюхах его не поймать, на золоте тоже. Он служит Идее. Самый опасный тип врага. Его нельзя купить, его можно только уничтожить.

А вот Кардинал…

В окне мелькнул силуэт. Огромный, бесформенный, похожий на тень от винной бочки. Раньери любил жизнь. Любил мягкие подушки, сладкое вино и тепло. Но он был осторожен. В монастырь шлюх не водил, взяток прилюдно не брал. Идеальный фасад.

Но у любой стены есть трещина. Нужно только найти, куда вбить клин.

Очередной порыв ветра швырнул в лицо горсть ледяных капель. Пришлось плотнее запахнуть плащ, спасая остатки тепла. Зубы скрипнули.

«Давай же, — мысль была злой и усталой. — Сделайте хоть что-нибудь порочное. Хоть что-нибудь человеческое».

Внизу, в переулке, прошла стража. Факелы шипели под дождем, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Стражники ругались, шлепая по лужам. Они мечтали о тепле и вине. Они были понятными. Простыми.

Когда патруль скрылся за поворотом, внимание снова переключилось на окна.

Что-то изменилось.

В келье, соседней с покоями Кардинала, дрогнула занавеска. Там жил секретарь — молодой послушник по имени Тома. Щуплый, бледный юноша с глазами побитой собаки и тонкими, нервными пальцами переписчика. Он всегда ходил за Кардиналом, таская его книги и записывая каждое слово.

Свет в келье послушника погас.

Не просто погас, как когда ложатся спать. Свечу задули резко, с поспешностью.

Взгляд напрягся, пронзая пелену дождя.

Спустя минуту внизу, у задней калитки, ведущей к выгребным ямам и хозяйственным постройкам, скрипнула петля. Звук едва слышный, тонущий в шуме ливня, но для уха, привыкшего ловить шорох тетивы в лесу, он прозвучал как гонг.

Тень отделилась от стены. Маленькая, юркая тень в темном плаще. Она оглянулась, проверила двор и скользнула в переулок.

Послушник.

Куда может идти правая рука Кардинала в час волка, в такую погоду, тайком от своего господина? Вариантов немного. Баба? Игральные кости? Или предательство?

Любой вариант годится.

Нужно идти следом.

Спуск с крыши — отдельное приключение. Черепица скользкая, как рыбья чешуя. Одно неверное движение — и полетишь вниз, ломая кости о брусчатку. Двигаться приходилось на четырех конечностях, распределяя вес. Пальцы в перчатках цеплялись за выступы, ноги искали опору в стыках водостоков.

Прыжок на пристройку. Мягкий удар подошв о дерево. Гнилые доски скрипнули, но выдержали.

Внизу — грязь. Липкая, чавкающая жижа, состоящая из глины и помоев. Спрыгнув в переулок, сапоги погрузились в это месиво по щиколотку.

Тень послушника маячила впереди, метрах в тридцати. Он шел быстро, прижимаясь к стенам, постоянно оглядываясь. Движения дерганые, нервные. Парень явно не привык к ночным прогулкам. Он боялся. И этот страх гнал его вперед.

Дистанция. Держать дистанцию. Не терять из виду, но и не приближаться. Сливаться с темнотой. Стать частью дождя.

Тома свернул в район Зевгма. Дурное место. Лабиринт трущоб, где дома лепились друг к другу, как соты в больном улье, а улицы были такими узкими, что двое всадников не разъедутся. Здесь не ходила стража. Здесь резали за сапоги.

«Что ты тут забыл, святоша? — удивление смешивалось с азартом. — Ищешь дешевую любовь? Нет, ты слишком брезглив для местных шлюх. Они здесь пахнут чесноком и рыбой».

Послушник остановился у неприметной двери в полуподвал. Над входом висела вывеска — облезлый деревянный гусь. Антикварная лавка? Скупщик краденого?

Он постучал. Условный стук. Три коротких, один длинный.

В двери открылось окошко. Короткий разговор. Лязг засова. Тома юркнул внутрь.

Теперь самое сложное. Подобраться ближе. Узнать, что происходит внутри.

Дом был старым, перекошенным. Окна первого этажа заколочены ставнями, но щели в них были шириной с палец.

Подкравшись к стене, пришлось встать в лужу, но это мелочи. Ухо прижалось к гнилому дереву ставни. Изнутри доносились голоса. Глухо, но различимо.

— … ты принес? — голос скрипучий, старческий. Скупщик.

— Да… Да, вот, — голос послушника дрожал. Слышался шорох ткани, звон металла.

— Покажи. Хм… Золото? Венецианская работа. Хорошо. А это что?

— Это из личной коллекции Его Высокопреосвященства. Он… он просил оценить.

Пауза. Тяжелая, полная напряжения.

— Оценить? Не ври мне, мальчик. Кардинал не посылает щенков оценивать такие вещи. Ты украл это?

— Нет! Нет! — в голосе Томы зазвучала истерика. — Это… это обмен. Ему нужно другое. То, о чем мы говорили в прошлый раз. Книга.

Книга?

Виктор замер, превратившись в слух. Дождь барабанил по капюшону, мешая, но смысл слов пробивался сквозь шум.

— «Евангелие Иуды»? — старик усмехнулся. Звук был мерзким. — Опасная вещь. Еретическая. За нее на костре жгут. Зачем она твоему господину? Чтобы сжечь?

— Для… изучения врага. Чтобы знать ересь в лицо. Он готов платить. Вот, возьми это кольцо. И кубок. Это задаток. Достань книгу. И статуэтку… ту, из Египта. Исида с младенцем.

— Исида? Хе-хе. Древние боги. Похожа на Богоматерь, верно? Кардинал эстет. Или тайный язычник.

— Молчи! — взвизгнул послушник. — Просто достань! Он заплатит золотом. Много золота. Но никто не должен знать. Особенно Доминик. Брат Доминик убьет нас всех, если узнает.

Вот оно.

Крючок. Ключ. Отмычка от всех дверей.

Кардинал Раньери — не просто жадная свинья. Он коллекционер. Он собирает запрещенное. Гностические тексты, языческие идолы. «Изучение врага» — удобная отговорка для того, кто одержим тайным знанием и властью, которую оно обещает. И он боится Доминика. Боится своего цепного пса, который порвет хозяина за ересь.

Внутри лавки послышался звон монет.

— Хорошо, — проскрипел старик. — Книгу достану. Но это будет стоить дороже. Пусть твой Кардинал готовит мошну. Через три дня.

— Нет, раньше! Мы уезжаем через неделю.

— Тогда через два дня. Но не здесь. Здесь опасно. Слишком много ушей.

— Где?

— «Усталая Нимфа». Бордель в Зевгме. Спросишь Мадам. Я передам товар через нее. Там есть задние комнаты, где никто не задает вопросов. Приходи ночью. И деньги вперед.

Идеально. Просто симфония. Бордель. Ересь. Тайная встреча. И страх перед Домиником.

Послушник начал прощаться. Пора уходить. Нельзя, чтобы он заметил слежку.

Отлипнуть от стены. Быстро, но плавно, не создавая шума, переместиться в тень соседней арки.

Дверь лавки открылась. Тома выскочил на улицу, прижимая к груди пустой мешок (золото и артефакты остались у скупщика как залог?). Он огляделся затравленным зверьком и побежал обратно, в сторону монастыря.

Виктор не стал его преследовать. Зачем? Птичка сама летит в клетку. Теперь у него есть расписание, есть место и есть наживка.

Осталось в этой темной воде сплести сеть.

Дождь усилился, превращаясь в настоящий потоп. Но холод больше не чувствовался. Внутри горел огонь азарта.

Кардинал хочет «Евангелие Иуды»? Он его получит. А заодно получит такой урок «изучения врага», который запомнит на всю оставшуюся (недолгую) жизнь.

Но одного компромата мало. Просто обвинить Кардинала в ереси — слово против слова. Доминик может не поверить, или замять дело ради чести мундира.

Нужна картина. Яркая, сочная, грязная картина. Такая, чтобы отмыться было невозможно.

Кардинал, Доминик (его нужно затащить туда же, как охрану или свидетеля), шлюхи, ересь и… потеря человеческого облика.

Для этого потребуется химия. Хорошая, крепкая химия, которая превращает святых отцов в похотливых животных.

В голове всплыл адрес. Еврейский квартал. Лавка старого Исаака, алхимика и аптекаря, который продавал яды еще при Мануиле Комнине. Он жив, этот старый паук. И он умеет варить зелья, от которых люди видят чертей и хотят трахнуть все, что движется.

Виктор отделился от стены.

— Спасибо, Тома, — прошептал он вслед убегающему послушнику. — Ты был очень полезен. А теперь беги, молись. Грехи нужно замаливать, пока есть время.

Путь лежал в Галату. Через мост, через ночь, через дождь.

Усталость как рукой сняло. Мысли работали четко, выстраивая схему.

* Визит к алхимику. Нужен «коктейль».

* Перехват инициативы. Скупщик не должен прийти на встречу. Вместо него придет… кто-то другой. Или товар будет «особенным».

* Подготовка сцены в «Усталой Нимфе».

Ноги месили грязь, но походка была легкой.

Город спал, не ведая, что в его недрах зреет скандал, который потрясет основы Церкви. Или, по крайней мере, заставит Рим покраснеть от стыда.

Виктор поднял лицо к небу, подставляя его под струи дождя. Вода была холодной, но на вкус она казалась сладкой. Вкусом возмездия.

— Ты хотел огня, Доминик? — усмешка искривила губы. — Я устрою тебе такой пожар, что ад покажется прохладной ванной.

Тень скользнула в лабиринт улиц, оставляя за собой лишь рябь на лужах. Охота началась. И на этот раз дичью были не волки, а пастыри.

Середина марта 1194 года. Еврейский квартал, Галата. Ночь.

Переправа через Золотой Рог в такую погоду напоминала путешествие через Стикс, только вместо Харона на веслах сидел беззубой лодочник, от которого разило чесноком и перегаром, а вместо душ умерших вокруг плавали дохлые кошки и гнилые арбузные корки. Черная вода, тяжелая и маслянистая, лизала борта ялика с тихим, угрожающим чавканьем. Дождь не прекращался, превращая ночь в бесконечный поток ледяных слез, оплакивающих этот проклятый город.

Галата встретила иначе, чем Константинополь. Если имперская столица пахла ладаном и гнилью, то этот район, населенный генуэзцами, венецианцами и иудеями, пах деньгами и специями. Даже сквозь стену дождя пробивался острый аромат перца, гвоздики, камфары и сушеной рыбы. Запахи торговли. Запахи жизни, которая не замирает даже ночью.

Ноги ступили на скользкие мостки причала. Сапоги, уже промокшие насквозь, глухо ударили о дерево.

Путь лежал вглубь, прочь от богатых складов и контор, в лабиринт узких, кривых улочек Еврейского квартала. Здесь дома жались друг к другу, нависая верхними этажами над мостовой, превращая улицу в тоннель. Темнота здесь была густой, осязаемой. Редкие фонари были разбиты или погашены ветром.

Нужен был особый дом. Не приметный, но известный тем, кто знает, в какие двери стучать, когда молитвы не помогают, а сталь бессильна.

Дом Исаака-аптекаря. Или, как его называли шепотом, Исаака-Отравителя.

Этот старый еврей жил здесь еще до того, как Саладин взял Иерусалим. Говорили, что он продавал мышьяк еще любовницам Мануила Комнина. Человек-архив, хранящий секреты половины знати города в склянках с формалином.

Вот и нужная дверь. Дубовая, почерневшая от времени и сырости, обитая железными полосами. Никакой вывески. Никакого знака. Только маленький, врезанный в дерево глазок, забранный густой решеткой.

Кулак в кожаной перчатке ударил по дереву.

Раз. Пауза. Два быстрых удара. Пауза. Еще один, тяжелый.

Тишина. Казалось, дом пуст, вымер, покинут столетия назад. Но это обман. Такие дома никогда не спят. Они слушают.

За дверью послышался шорох, похожий на движение сухих листьев. Скрипнула задвижка смотрового окна. В темноте блеснул глаз. Желтоватый, слезящийся, но острый, как скальпель.

— Аптека закрыта, — голос за дверью напоминал скрежет камня о камень. — Приходите утром. Или когда у вас будет чума.

— У меня нет чумы, Исаак. У меня есть золото. И потребность в… специфическом лечении.

Глаз моргнул.

— Золото есть у многих дураков. А лечение стоит дорого. Кто ты?

Капюшон пришлось чуть сдвинуть назад, позволяя тусклому свету, падающему из щели, осветить лицо. Шрам. Седая борода. Глаза, в которых нет возраста.

— Я тот, кто однажды принес тебе печень василиска из Антиохии. Помнишь? Она еще воняла серой так, что у тебя кошки разбежались.

За дверью повисла пауза. Глаз расширился. Память у старика была профессиональной. Печень василиска (на самом деле — редкого пустынного варана, но кто разберет) была товаром штучным.

— Варяг… — прошелестел голос. — Живой. Удивительно. Я думал, тебя давно сожрали черви.

— Черви подавились. Открывай. Здесь мокро, а у меня ревматизм.

Лязгнули засовы. Один, второй, третий. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить одного человека, и тут же захлопнулась за спиной, отрезая шум дождя и улицы.

Внутри пахло так, словно кто-то решил сварить суп из мумии, добавив туда серы, сушеной лаванды и мышиного помета. Воздух был сухим, теплым и пыльным.

Лавка Исаака напоминала пещеру безумного коллекционера. Стены, от пола до потолка, были уставлены полками. Банки, склянки, реторты, пучки сушеных трав, свисающие с балок, словно висельники. В больших стеклянных сосудах плавали в мутной жидкости какие-то твари: двухголовые змеи, эмбрионы с лишними конечностями, глаза гигантских кальмаров. На столе в центре горела масляная лампа, освещая хаос из весов, ступок и пергаментов.

Сам хозяин сидел за столом, похожий на сушеного сверчка. Маленький, сгорбленный, в засаленном халате и ермолке. Его руки, похожие на корни старого дерева, перебирали какие-то семена.

— Ты постарел, варяг, — заметил Исаак, не поднимая головы. — Но двигаешься все так же тихо. Зачем пришел? У тебя болит совесть? От этого у меня лекарства нет.

— Совесть я вырезал и продал еще в прошлом веке. Мне нужно другое.

Подойдя к столу, рука смахнула капли дождя с плаща.

— Мне нужен коктейль, Исаак. Для вечеринки.

Старик поднял взгляд. Его лицо было картой, нарисованной временем: морщины прорезали кожу глубокими каньонами.

— Вечеринка? — он усмехнулся, обнажив желтые пеньки зубов. — Ты хочешь, чтобы гости уснули? Чтобы они смеялись? Или чтобы они выблевали свои кишки?

— Я хочу, чтобы они потеряли человеческий облик. Мне нужно сочетание. Что-то, что развязывает язык, отключает страх и… — пальцы сделали неопределенный жест, — … пробуждает зверя. Похоть. Безумие. Агрессию. Они должны забыть, кто они. Забыть о боге, о чести, о сане.

Исаак отложил пинцет. Его глаза блеснули интересом. Профессиональным интересом художника, которому заказали сложную картину.

— Дикий коктейль. Белена черная — для галлюцинаций и бреда. Спорынья — для огня в крови. Но похоть… — он пожевал губами. — Тебе нужна шпанская мушка. Cantharis. Но с ней сложно. Чуть переборщишь — и вместо стояка получишь кровавую мочу, отказ почек и смерть в конвульсиях.

— Смерть допустима. Но не сразу. Сначала должно быть шоу. Они должны… согрешить. Публично и грязно.

— Святые отцы? — догадливость старика не удивила. В этом городе все яды покупались либо для жен, либо для попов.

— Скажем так, люди, облеченные властью. Высокой духовной властью.

Аптекарь захихикал. Звук был сухим, похожим на треск гороха в стручке.

— Люблю портить праздники праведникам. Это богоугодное дело. Но Cantharis опасен. Я могу смешать его с вытяжкой из корня мандрагоры. Это смягчит удар по почкам, но усилит… эффект помрачения. Они будут видеть суккубов вместо шлюх. И они захотят этих суккубов так, как голодный хочет хлеба.

— Звучит идеально. Сколько?

— Пятьдесят иперпиров.

— Грабеж. За эти деньги я могу купить сам бордель вместе с девками.

— Ты платишь не за ингредиенты, варяг. Ты платишь за дозировку. Ошибка на гран — и твои гости просто сдохнут за столом. Тебе ведь нужно, чтобы они сначала сплясали?

Аргумент был железным. Мертвый кардинал — это трагедия. Голый, безумный кардинал, насилующий мебель — это компромат.

Рука полезла за пазуху. Золото Нарсеса перекочевало на стол. Тяжелый кошель звякнул, ударившись о дерево.

— Считай.

Исаак не стал считать. Он взвесил мешочек на ладони, кивнул и смахнул его в ящик стола.

— Жди.

Старик слез со стула и пошаркал к дальним полкам. Началось таинство.

Наблюдать за работой мастера было завораживающе. Исаак двигался быстро, его скрюченные пальцы порхали над банками с точностью пианиста.

Щепотка серого порошка (толченые жуки — та самая шпанская мушка). Несколько капель густой, черной жидкости из флакона с черепом (белена). Растертый в пыль корень мандрагоры, который при открытии банки издал слабый, сладковатый запах гнили.

Все это полетело в мраморную ступку.

Звук пестика — ритмичный, скрежещущий — заполнил тишину лавки. Ш-ш-ш… Ш-ш-ш…

«Здесь творится история, — подумалось отстраненно. — Не в тронных залах, не на полях сражений. А вот в таких вонючих каморках, где старые евреи перетирают в пыль судьбы империй».

— Вина они выпьют много? — спросил Исаак, не прекращая толочь.

— Думаю, да. Жажда будет сильной.

— Это хорошо. Порошок горький. Лучше мешать с чем-то сладким и крепким. Глинтвейн, мускат. В воде почувствуют.

— Будет сладкое кипрское вино.

— Отлично.

Старик добавил в смесь что-то еще — белый кристаллический порошок. Возможно, сахар, чтобы отбить горечь, или какой-то катализатор.

Наконец, работа была закончена. Исаак высыпал полученную серую пыльцу на листок вощеной бумаги и ловко свернул его в конвертик. Затем поместил конверт в небольшую деревянную шкатулку.

— Вот, — он протянул шкатулку. — «Дыхание Асмодея». Так я это называю. Сыпь все сразу на кувшин. Действовать начнет минут через десять. Сначала жар. Пот. Сухость во рту. Потом зрение поплывет. Тени оживут. А потом… потом проснется зверь. Главное — убери подальше колющие предметы, иначе они могут перерезать друг друга раньше времени.

— Ножи я у них заберу. А вот насчет «друг друга»… это даже приветствуется.

Взяв шкатулку, пальцы ощутили ее легкий вес. Смерть и позор весят мало.

— Исаак, — голос стал серьезным. — Если кто-то спросит…

— Никто не спросит, — перебил аптекарь, возвращаясь на свой стул. — Я старый человек, варяг. Я торгую средствами от кашля и мозолей. А то, что ты сейчас забрал — это порошок от тараканов. Просто очень сильный.

— Умный человек живет долго.

— Именно поэтому я все еще жив, а мои клиенты — нет. Иди. У меня суп стынет.

Развернувшись, тело направилось к выходу. Засовы лязгнули снова, выпуская гостя в ночь.

Снова дождь. Снова холод. Но теперь воздух казался чище. Спертый дух аптеки остался позади, как и сомнения.

В кармане лежало оружие страшнее топора.

Теперь — в «Усталую Нимфу». Нужно подготовить сцену. Нужно убедиться, что декорации стоят прочно, а актеры знают свои роли.

Тома, послушник, уже наверняка договорился с Мадам о встрече. Скупщик (роль которого придется сыграть кому-то, или просто оставить товар как приманку) не придет. Придет возмездие.

Идя по темным улицам Галаты, мимо спящих домов, внутри нарастало чувство мрачного предвкушения.

«Святость — это тонкая позолота, — думал Виктор, перешагивая через ручей нечистот. — Стоит поскрести ногтем — и под ней гнилое дерево. А я… я принес наждачную бумагу».

Где-то вдалеке прокричал петух, обманутый яркой луной, проглянувшей сквозь тучи. Или он просто чуял, что скоро в этом городе кто-то отречется от своего бога. Не трижды, а гораздо, гораздо больше раз.

Шкатулка в кармане грела бок. Асмодей, демон похоти, спал в ней, свернувшись калачиком, и ждал своего часа. И Виктор собирался выпустить его погулять в самой лучшей компании.

Следующая остановка — Ад. Или, как его называют местные, Зевгма.

Глава 8

16 марта 1194 года. Таверна «Слепая Удача», окраина Константинополя.

Таверна «Слепая Удача» полностью оправдывала свое название: найти здесь что-то, кроме дизентерии, вшей или ножа в печень, можно было только по великой случайности. Это было заведение для тех, кто уже упал на дно, но еще не нашел в себе сил закопаться в ил окончательно. Низкий потолок, закопченный до черноты, давил на плечи. Воздух состоял из дыма, перегара и запаха жареной на прогорклом сале рыбы, который въедался в одежду быстрее, чем блохи.

Сидеть в самом темном углу, спиной к стене — привычка, выработанная столетиями. Здесь, в густой тени, можно было наблюдать за залом, оставаясь незамеченным. Маскировка сегодня была простой, но эффективной. Гвардейский лоск исчез. Исчезла прямая осанка, исчез чистый взгляд. Теперь за столом ссутулился грязный торговец, каких тысячи приходят с караванами из Сирии или Египта. Волосы, смазанные жиром, свисали сальными паклями, скрывая половину лица. Под глазом нарисован лиловый синяк (чернилами и сажей), а во рту, за щекой, перекатывался камешек, меняя дикцию и искажая черты лица.

На столе перед «торговцем» стояла кружка с местным пойлом, которое гордо именовалось элем, но на вкус напоминало воду, в которой мыли лошадь. Пить это было нельзя, но использовать как реквизит — вполне.

Взгляд из-под сальных прядей был прикован к входной двери.

Ожидание затягивалось. Послушник Тома, этот маленький церковный хорек, опаздывал. Видимо, молитвы затянулись, или страх перед ночной вылазкой заставил его колени дрожать слишком сильно.

Но он придет. Жадность — это крючок, который сидит глубоко в глотке. А Тома был жаден. Не для себя — для своего хозяина. Он был продолжением пороков Кардинала, его внешней рукой, которой тот шарил в грязи.

Дверь скрипнула, впуская клуб холодного тумана и фигуру, закутанную в плащ.

Тома.

Он выглядел здесь чужеродным элементом. Слишком чистый плащ (хоть и забрызганный грязью снизу), слишком нервные движения. Он озирался, как заяц, попавший на псарню. Его глаза бегали по лицам пьяниц, ища знакомого скупщика. Того самого, с которым он говорил через дверь.

Но скупщик не придет. Скупщик получил вчера вечером вежливое, но настойчивое предупреждение (подкрепленное приставленным к горлу ножом), что этот клиент теперь обслуживается другим поставщиком. Скупщик был понятливым человеком. Он предпочел жизнь процентам.

Тома замер посреди зала, не зная, куда деться. Его лицо под капюшоном было бледным, на лбу блестела испарина. Он теребил край рукава — жест, выдающий крайнюю степень нервозности.

Пора.

Рука поднялась над столом, сделав короткий, приглашающий жест. Не навязчивый, едва заметный.

Послушник заметил. Он колебался секунду, вглядываясь в темноту угла, но потом, не видя других вариантов, двинулся вперед. Он шел осторожно, стараясь никого не задеть, словно боясь заразиться от местных обитателей их нищетой.

— Ты… ты от Грегора? — шепот Томы едва пробивался сквозь гул таверны. Он стоял у стола, не решаясь сесть.

— Садись, — голос прозвучал хрипло, искаженный камешком во рту. Акцент — смесь арабского и греческого, гортанный, грубый. — В ногах правды нет, святой брат. Только варикоз.

Тома вздрогнул от обращения «святой брат», но сел. На самый край лавки, готовый вскочить и бежать в любой момент.

— Я не святой брат. Я… я просто пришел за заказом. Где Грегор?

— Грегор заболел. Внезапно. Живот скрутило так, что он теперь дальше горшка не отходит. Попросил меня подменить. Сказал, у него важный клиент. Денежный.

Взгляд «торговца» скользнул по рукам послушника. Тонкие, холеные пальцы с чернильными пятнами. Пальцы писца.

— У тебя есть то, что нужно? — Тома перешел сразу к делу. Ему было неуютно. Вонь таверны била ему в нос, заставляя морщиться.

— Торопишься? Это плохо. Хороший товар любит тишину и время. Но… — грязная рука полезла в недра лохмотьев. — … у меня есть кое-что получше того мусора, что ты заказывал у Грегора. Тот хлам — подделки для туристов. Исида из гипса, крашеная охрой. Тьфу.

На стол лег небольшой предмет, завернутый в промасленную тряпицу.

Это была не статуэтка. Это был фрагмент пергамента. Старый, потемневший от времени, с обгоревшими краями. На нем, выцветшими коричневыми чернилами (коптское письмо), были начертаны несколько строк.

Глаза Томы прилипли к столу. Он был образован. Он умел читать древние тексты.

Дрожащая рука потянулась к свертку.

— Можно?

— Смотри. Только слюной не капай. Этой бумажке больше лет, чем твоему монастырю.

Послушник развернул ткань. Он наклонился низко, почти касаясь носом пергамента. Его губы беззвучно шевелились, разбирая знаки.

«…и сказал Иисус Иуде: „Отойди от других и я поведаю тебе тайны царства…“»

Зрачки Томы расширились. Дыхание перехватило. Он поднял взгляд, полный священного ужаса и неверия.

— Это… это невозможно, — прошептал он. — Это «Кодекс Чакос»? Евангелие Иуды? Но оно утеряно… Оно считается ересью…

— Ересь стоит дорого, мальчик. Самая дорогая вещь на свете — это правда, которую церковь хочет сжечь.

— Откуда это у тебя?

— Из песков Египта. Из гробницы, которую занесло песком еще до прихода арабов. Мои люди копали глубоко. Мы нашли целый свиток. Это — только страница. Пробник.

Тома смотрел на пергамент как на живую змею. С отвращением и вожделением одновременно. Он знал, что Кардинал душу продаст за этот текст. Раньери был одержим гностиками. Он собирал апокрифы, как другие собирают монеты. Ему казалось, что в запретных книгах скрыта истинная власть, тайна управления миром.

— Где остальное? — голос послушника сорвался на фальцет. — Свиток. Где он?

— В надежном месте.

«Торговец» небрежно забрал пергамент, свернул его и спрятал обратно.

— Я хочу купить его. Весь. Назови цену. Золото? Камни? Индульгенции?

— Твое золото мне пригодится. Но есть условие.

Взгляд из-под грязной челки стал жестким, холодным, как сталь кинжала. Игра в простачка закончилась.

— Я не продаю такие вещи слугам. Я не знаю тебя, парень. Может, ты шпион инквизиции. Может, ты побежишь к Доминику и сдашь меня на костер.

— Нет! Я служу Кардиналу Раньери! Это для него!

— Вот именно. Для него. Значит, он и должен купить. Лично.

Лицо Томы вытянулось.

— Это невозможно! Его Высокопреосвященство не ходит по… таким местам. Он не встречается с… с такими людьми. Принеси свиток в монастырь. Или передай через меня. Я принесу деньги. Клянусь!

Усмешка исказила рот, обнажая желтые (подкрашенные) зубы.

— Клятва попа? Не смеши мои сапоги. В монастырь я не пойду — там меня вздернут раньше, чем я открою рот. И через тебя не передам. Ты можешь сбежать с книгой, а мне потом ищи ветра в поле. Нет. Сделка будет только с хозяином. Глаза в глаза. Из рук в руки.

— Он не согласится…

— Тогда он не получит Евангелие. Я продам его другим. Слышал, тамплиеры тоже интересуются такими вещами. Они платят щедро и не торгуются.

Удар был точным. Упоминание конкурентов, да еще таких, как тамплиеры, всегда действует безотказно. Кардинал не переживет, если такая реликвия уйдет к «храмовникам».

Тома заерзал. Он был в ловушке. Между жадностью хозяина и его безопасностью.

— Где? — наконец выдавил он. — Где ты хочешь встретиться?

— Есть место. Тихое. Безопасное. В районе Зевгма.

— Зевгма⁈ — послушник чуть не поперхнулся воздухом. — Это же клоака! Там одни бордели и притоны!

— Именно. Идеальное место для тайных дел. Туда никто не суется. Стража обходит этот район стороной. Твой Кардинал может надеть плащ попроще, капюшон на нос — и никто не узнает в нем князя церкви. Подумают, очередной богатей пошел по бабам. Обычное дело.

— Какой дом?

— «Усталая Нимфа». Спросишь Мадам. Скажешь, что ты от Абу-ль-Хасана (первое пришедшее в голову имя, звучащее достаточно восточно). Она проведет вас в заднюю комнату. Там есть отдельный выход, если что.

— Когда?

— Завтра. В полночь. Принеси сто иперпиров. И еще пятьдесят за риск. И, парень… — «торговец» наклонился вперед, и запах чеснока и старого пота ударил послушнику в лицо. — … без глупостей. Если я увижу хоть одного стражника, хоть одного лишнего человека — свиток полетит в очаг. А ты получишь нож в печень. Понял?

Тома сглотнул. Он был напуган. Но алчность в его глазах уже победила страх. Он представлял, как Кардинал наградит его за такую находку. Возможно, даже приблизит к себе, даст приход побогаче…

— Понял. Завтра. Полночь. «Усталая Нимфа». Он придет. И… брат Доминик может пойти с ним. Для охраны.

Вот это поворот. Доминик. Сам напрашивается.

Внутри все ликовало, но лицо осталось бесстрастным.

— Доминик? Тот цепной пес? Плохая идея. Он учует ересь за версту.

— Он не знает, что мы покупаем, — быстро зашептал Тома. — Мы сказали ему, что это… реликвия. Палец святого Петра. Он пойдет, чтобы удостовериться в подлинности и защитить Кардинала. Без него Раньери не выйдет ночью из монастыря. Доминик отвечает за его безопасность.

— Ладно. Пусть идет. Но пусть держит свой нос при себе. Если он начнет проповедовать — сделки не будет.

— Он будет молчать. Я обещаю.

Тома встал. Он торопился уйти, унести благую весть (и свой страх) подальше от этого места.

— До завтра, — бросил он и почти выбежал из таверны.

Дверь хлопнула.

Виктор остался сидеть. Рука медленно достала изо рта камешек и положила его на стол. Челюсть ныла.

«Палец святого Петра, значит? — мысль была веселой. — Ну что ж, Доминик. Ты получишь реликвию. Только она тебе не понравится. А Кардинал получит свое Евангелие. Евангелие от Иуды, написанное на его собственной шкуре».

Доминик в качестве охраны — это подарок судьбы. Убить двух зайцев одним выстрелом. Нет, не убить. Опозорить.

Представить картину: Кардинал и Главный Инквизитор, застигнутые в самом грязном борделе города, пьяные, обдолбанные афродизиаками, в компании шлюх и с еретическим свитком на столе. Это будет бомба, которая разнесет их репутацию в щепки. Рим отмоется не скоро.

Нужно предупредить Мадам. И подготовить «Усталую Нимфу».

Виктор допил отвратительный эль одним глотком (для дезинфекции) и поднялся. Его движения снова изменились. Исчезла сутулость, вернулась кошачья грация хищника.

Он вышел в ночь. Дождь стихал, оставляя после себя запах мокрой пыли.

В кармане лежала шкатулка с порошком Исаака. В голове зрел план финального акта.

Завтрашняя ночь станет легендарной. О ней будут шептаться в исповедальнях годами.

«Иди, Тома, — подумал Виктор, глядя на пустую улицу. — Готовь своего хозяина. Пусть наденет свое лучшее белье. Ему предстоит раздеваться перед публикой».

Походка стала быстрее. Нужно успеть в Зевгму до рассвета. Бордели закрываются поздно, но Мадам любит спать до обеда. А будить такую женщину не вовремя — опаснее, чем дразнить тигра.

Но у Виктора было золото. А золото — лучший будильник.

Тень скользнула по стене и исчезла в лабиринте переулков, ведущих на дно Константинополя. Туда, где завтра святость встретится с грязью, и грязь победит.

17 марта 1194 года. Район Зевгма, бордель «Усталая Нимфа».

Зевгма не просто пахла — она воняла. Это был запах, который можно было резать ножом и подавать к столу в аду. Смесь гниющих отбросов, дешевых благовоний, которыми шлюхи пытались заглушить вонь своих тел, мочи и застарелого, кислого страха. Здесь, в лабиринте узких улочек, куда даже солнце заглядывало с брезгливостью, жизнь стоила дешевле, чем глоток воды.

Вывеска «Усталой Нимфы» скрипела над головой, раскачиваемая ветром. Деревянная русалка, когда-то раскрашенная яркими красками, теперь напоминала утопленницу, пролежавшую в воде пару недель: краска облупилась, обнажив серое дерево, нос был отбит, а на груди кто-то вырезал непристойное слово.

Идеальное место. Храм порока, лишенный даже налета романтики. Просто мясная лавка, где товаром были тела.

Рука толкнула тяжелую дверь. Петли взвизгнули, словно грешник на сковороде.

Внутри царил полумрак. Окна были завешаны плотными, пыльными тряпками, не пропускавшими свет. Воздух был спертым, тяжелым, пропитанным дымом кальянов и потом. В углу кто-то терзал расстроенную лютню, извлекая из нее звуки, похожие на стоны умирающего кота.

На входе, развалившись на колченогом табурете, сидел вышибала. Гора жира и мышц, с лицом, похожим на разваренную репу. В его руке была дубинка, обитая гвоздями.

— Мест нет, — буркнул он, не поднимая глаз. — Вали отсюда, бродяга.

Останавливаться не было смысла. Движение продолжилось. Прямо на него. Тяжелый, уверенный шаг человека, который не спрашивает разрешения, а берет свое.

Вышибала поднял голову, собираясь встать и показать наглецу его место. Но встретился взглядом с вошедшим.

Глаза под капюшоном были пустыми. В них не было угрозы, не было ярости. Там была бездна. Холодная, равнодушная бездна, которая видела, как умирают империи и рождаются боги.

Рука «бродяги» не потянулась к оружию. Она просто подбросила в воздух золотую монету.

Солид крутнулся, сверкнув в свете единственного факела, и упал на широкую грудь вышибалы.

— Мадам у себя? — вопрос прозвучал не как просьба, а как приказ.

Громила поймал монету, попробовал ее на зуб (золото мягкое, настоящее) и тут же потерял интерес к конфликту.

— Наверху. В конце коридора. Если она спит — я не виноват.

Лестница скрипела под ногами, каждая ступень жаловалась на судьбу. Перила были липкими от грязи. Сверху доносились женский смех, пьяные крики и ритмичный скрип кроватей — музыка борделя, вечная и неизменная.

Комната Мадам отличалась от остального гадюшника лишь количеством тряпок и запахом. Здесь пахло розовым маслом так сильно, что начинали слезиться глаза.

Хозяйка «Нимфы» сидела за столом, заваленным свитками и монетами. Это была женщина неопределенного возраста и необъятных размеров. Ее лицо было покрыто слоем белил толщиной в палец, губы нарисованы ярко-красной охрой, а на голове возвышалась конструкция из фальшивых волос и перьев.

Она подняла взгляд, отрываясь от подсчета выручки. Глаза у нее были умные, цепкие, глаза старой крысы, выжившей в сотне крысоловок.

— Кто пустил? — хриплый голос, прокуренный и пропитый.

На стол, прямо поверх ее расчетов, лег тяжелый кошель. Звон был глухим, солидным. Это был язык, который Мадам понимала лучше греческого или латыни.

— Мне нужна комната. Задняя. Та, что с выходом во двор. И мне нужна тишина.

Мадам развязала кошель. Запустила туда пальцы, унизанные дешевыми кольцами. Брови, нарисованные углем, поползли вверх.

— Здесь хватит, чтобы купить всех моих девочек на неделю. Вместе с потрохами. Кого ждем? Самого Императора?

— Клиенты важные. Очень стеснительные. Они любят… ролевые игры. Хотят поиграть в святых отцов, которых искушает дьявол.

Хозяйка рассмеялась. Ее грудь заколыхалась, как желе.

— Святых отцов? О, это мы любим. Попы платят щедро, а грешат так, будто завтра конец света. Что нужно от меня?

— Комната должна быть грязной. Но безопасной. Никаких лишних ушей. И… мне нужны две девочки. Не красавицы. А те, кто умеет терпеть и… подыгрывать. Клиенты будут не в себе.

— Пьяные?

— Одурманенные. Твои девочки должны быть готовы к… агрессии. Плачу двойной тариф за риск.

Мадам кивнула. Деловое предложение.

— Возьми Луцию и Мару. Они крепкие, битые. И не болтливые. Комната в конце коридора, «Красный альков». Там есть дверь во двор, засов я смазала. Вино?

— Вино я принес свое. Особое. С добавками для… бодрости.

— Поняла. Никаких вопросов. Ключ вот.

Мадам бросила на стол ржавый ключ с биркой.

— Если твои «святые» разнесут мебель — платишь сверху. Если убьют девочку — платишь виру семье. Если убьют друг друга — выносишь трупы сам. Договорились?

— Справедливо.

Ключ холодил ладонь. Первый этап пройден. Сцена куплена. Теперь нужно расставить декорации.

«Красный альков» оказался дырой. Стены обиты красным бархатом, который местами прогнил и свисал лохмотьями. Кровать — огромная, скрипучая, с бельем, которое не стирали с прошлого Рождества. На полу — ковер, впитавший в себя столько пролитого вина и телесных жидкостей, что по нему можно было изучать историю порока.

Идеально. Именно в такой грязи и должны валяться князья церкви.

Взгляд осмотрел комнату. Окно выходило в глухой переулок — отлично, лишние глаза не нужны. Дверь во двор — массивная, дубовая. Засов действительно смазан.

Нужно подготовить ловушку.

Подойдя к двери, руки осмотрели засов. Крепкий. Если его закрыть, снаружи не войти. Это плохо. «Свидетели» должны ворваться беспрепятственно.

Кинжал скользнул в щель между засовом и скобой. Немного усилий. Дерево затрещало. Шурупы, держащие скобу, расшатались. Теперь, если навалиться плечом снаружи, дверь вылетит. Визуально — закрыто. На деле — фикция.

Теперь реквизит.

Из-под плаща на стол выгружались предметы.

Колода игральных костей (поддельных, со смещенным центром). Пустые бутылки из-под дешевого вина, собранные по дороге в помойках. Женский корсет — рваный, дешевый. Пара шелковых чулок.

Все это разбрасывалось по комнате в художественном беспорядке. Создавалась иллюзия долгой, бурной оргии. Вот здесь опрокинутый стул. Вот здесь пятно вина на ковре.

Атмосфера грехопадения.

Теперь главное. Вино.

На столе стоял кувшин и четыре кубка. Мадам прислала пустую тару, как и просили.

Из сумки была извлечена пузатая бутыль с кипрским сладким вином. Густое, темное, как кровь венозная. Оно пахло изюмом и солнцем.

В этот нектар предстояло добавить яд.

Шкатулка от Исаака. Маленький бумажный конвертик.

Пальцы аккуратно развернули бумагу. Сероватый порошок, похожий на пепел. «Дыхание Асмодея».

Порошок посыпался в горлышко бутыли. Медленно. Песчинка за песчинкой. Вино поглотило его без остатка.

Взболтать. Осторожно, чтобы не было пены.

Цвет не изменился. Запах… чуть-чуть острее, появилась нотка миндаля и чего-то земляного. Но сладкий мускат скроет всё.

— Пейте, отцы, — прошептал голос, обращаясь к пустоте. — Пейте до дна. В этом кувшине — ваша истинная сущность.

Теперь — последние штрихи.

Нужно найти «бандитов». Тех, кто ворвется в нужный момент.

Выход через заднюю дверь в переулок. Дождь почти стих, оставив сырость и холод.

В тени забора сидели двое. Местные упыри. Грязные, вонючие, с ножами за поясом. Виктор нашел их еще днем. Они были тупыми, жадными и жестокими. Идеальные исполнители.

Один из них, щербатый, точил нож о камень.

— Готовы? — вопрос был коротким.

— Золото покажи, — прохрипел щербатый.

Монета блеснула в темноте.

— Половина сейчас. Половина — когда дело будет сделано. Слушайте внимательно. В полночь, когда в окне мигнет свет три раза, вы врываетесь. Ваша цель — напугать и ограбить. Там будут попы. Жирные, богатые. У них при себе золото.

— Попов резать? — второй бандит, с бельмом на глазу, сплюнул. — Грех это.

— Грех — это быть бедным. А эти попы — еретики. Они продали душу дьяволу. Ограбить их — благое дело.

— А если они с охраной?

— Охрана будет пьяна. И не в себе. Валите их с ног, берите все, что блестит, и уходите. И… — голос стал жестким, — … оставьте одного мне. Того, что в черном. Высокого. Его не убивать сразу. Его я хочу… поучить.

Бандиты переглянулись. Золото перевесило страх перед рясой.

— Договорились. Ждем сигнала.

Вернувшись в комнату, оставалось только ждать.

Время тянулось, как патока. Свечи оплывали. Тени плясали по углам, создавая причудливые фигуры. Казалось, сами стены борделя, пропитавшиеся пороком, с интересом наблюдали за приготовлением к спектаклю.

Виктор сел в кресло в темном углу, закутавшись в плащ. Он стал частью интерьера. Невидимым зрителем.

В голове прокручивался сценарий.

Полночь. Стук в дверь. Тома приведет их. Кардинал, трясущийся от вожделения к запретной книге. Доминик, сжавший губы в нитку, ненавидящий это место, но обязанный быть здесь.

Они войдут. Увидят «торговца» (Виктора в гриме). Увидят свиток.

Начнется торг.

— Выпьем за сделку, — скажет он.

И они выпьют. Кардинал — от жадности. Доминик — возможно, откажется, но его заставят пригубить ради приличия. Или… или придется импровизировать.

Но порошок силен. Даже пары его действуют. В тесной, душной комнате эффект будет убойным.

А потом… потом начнется превращение. Маски святости спадут, обнажив звериные морды. Похоть. Ярость. Безумие.

И тогда Виктор дернет за ниточку. Ворвутся бандиты. Начнется хаос.

Глаза закрылись на секунду, визуализируя финал.

Доминик, валяющийся в грязи. Кардинал, визжащий как свинья. И он, Виктор, возвышающийся над ними, как судья и палач в одном лице.

Не смерть тела. Смерть имени.

В коридоре послышались шаги. Легкие, быстрые. Затем — тяжелые, уверенные. И еще одни — шаркающие, грузные.

Они здесь.

Сердце стукнуло ровно, сильно. Адреналин хлынул в кровь, обостряя чувства.

Виктор поднялся, поправил капюшон, скрывая лицо. Проверил кинжал в рукаве.

Тук-тук-тук.

Условный стук.

— Войдите, — голос прозвучал скрипуче, по-старчески. — Дверь открыта для ищущих истину.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял Тома, бледный как полотно. За ним возвышалась черная скала — Доминик. Инквизитор оглядывал комнату с брезгливостью, словно вступил в кучу навоза. А за его спиной, кутаясь в богатый плащ, прятался Кардинал Раньери. Его глаза горели лихорадочным блеском.

Спектакль начался. Занавес поднят.

— Добро пожаловать в ад, святые отцы, — прошептал Виктор одними губами, склоняясь в глубоком, издевательском поклоне. — Чувствуйте себя как дома.

Глава 9

17 марта 1194 года. Полночь. «Усталая Нимфа», «Красный альков».

Дверь захлопнулась, отсекая шум борделя, но не его дух. Внутри «Красного алькова» тишина казалась ватной, липкой, готовой в любой момент взорваться. Свечи, расставленные по углам (одна из них нарочито коптила), выхватывали из полумрака лица гостей.

Три фигуры. Три мира, столкнувшихся в одной грязной точке вселенной.

Кардинал Раньери был похож на жабу, которую нарядили в бархат. Он сбросил плащ, оставшись в темно-фиолетовой сутане, ткань которой натянулась на его обширном брюхе. Его лицо, рыхлое и влажное, блестело от пота и алчности. Глаза бегали, ощупывая комнату, но не с отвращением, а с жадным любопытством вуайериста, дорвавшегося до замочной скважины.

Брат Доминик был его противоположностью. Черный монолит. Он остался в плаще, капюшон был откинут, открывая выбритое тонзурой темя и лицо, высеченное из могильного камня. Он стоял у двери, скрестив руки на груди, и сканировал пространство. Его ноздри раздувались, втягивая запах греха, словно ищейка, почуявшая серу. Он ненавидел это место. Он ненавидел «торговца». И, судя по всему, он презирал своего спутника, но долг есть долг.

Послушник Тома жался к стене, стараясь слиться с обоями. Он выполнил свою роль и теперь хотел исчезнуть.

— Где товар? — голос Кардинала дрожал. Он не мог ждать. Его пальцы, унизанные перстнями, нервно перебирали четки, но молитва явно не шла ему на ум.

Сидеть в глубоком кресле, скрывая лицо в тени капюшона, было удобно. Поза хозяина положения. На столе перед «торговцем» лежал свиток, перевязанный шнурком из верблюжьей шерсти. Рядом — пузатая бутыль с «особым» вином и четыре кубка.

— Товар перед вами, Ваше Высокопреосвященство, — голос прозвучал с сильным восточным акцентом, хрипло и подобострастно. — Но сначала… не желаете ли промочить горло? Путь через трущобы утомителен, а воздух здесь… густой.

Рука в грязной перчатке потянулась к бутыли.

— Мы не пить пришли, — отрезал Доминик. Его голос был сухим щелчком хлыста. — Покажи свиток. Мы проверим подлинность, заплатим и уйдем. Это место… оскверняет.

— Как угодно, святой отец. Как угодно.

Пальцы медленно развязали шнурок. Пергамент с тихим шуршанием развернулся.

В слабом свете свечей древние коптские буквы казались живыми пауками. Текст был виден отчетливо. Фрагменты, склеенные временем и песком.

«…Иуда сказал Ему: „Я знаю, кто Ты и откуда Ты пришел. Ты не от людей…“»

Раньери подался вперед. Он буквально навалился на стол, едва не опрокинув кубки. Его дыхание стало тяжелым, прерывистым.

— Deus meus… — прошептал он, пожирая текст глазами. — Это оно. Кодекс. Подлинник. Видишь, Доминик? Видишь структуру волокон? Чернила… они выцвели в охру, а не в серый, как подделки. Это второй век. Или третий.

Доминик приблизился. Он смотрел на пергамент не с вожделением, а с ненавистью. Для него это была не реликвия, а яд. Ересь, застывшая в коже.

— Это текст предателя, — процедил Инквизитор. — Он должен быть сожжен. Зачем он тебе, Кардинал?

— Чтобы знать! — огрызнулся Раньери, не отрывая взгляда. — Врага надо знать в лицо, брат. Это… это оружие веры.

Он протянул руку, желая коснуться пергамента.

— Осторожно! — «торговец» накрыл свиток ладонью. — Сначала золото. И… тост. За успешную сделку. У нас на Востоке не принято делать дела на сухую глотку. Это дурной знак. Шайтан может попутать.

— Я заплачу! — Раньери махнул Томе. Послушник, дрожа, выложил на стол тяжелый мешок.

Звон золота наполнил комнату. Звук, который меняет судьбы.

— Прекрасно.

Рука «торговца» ловко разлила вино по кубкам. Темная, густая жидкость плеснулась в металл. Аромат миндаля и муската поплыл по комнате, смешиваясь с вонью дешевых духов.

— За истину, — провозгласил Виктор, поднимая свой кубок (в котором вина было на донышке, и пить он его не собирался). — И за тех, кто не боится смотреть в бездну.

Кардинал схватил кубок. Жажда — физическая и духовная — мучила его. Он выпил залпом, пролив несколько капель на сутану.

— Ex veritas! — выдохнул он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Хорошее вино. Крепкое. Сладкое.

Доминик стоял неподвижно. Он не притронулся к чаше.

— Пейте, брат Доминик, — Раньери уже потянулся к свитту, пряча его за пазуху. — Не обижайте хозяина. Мы уходим. Сделка совершена.

Инквизитор колебался. Ему хотелось уйти немедленно. Отказ выпить мог спровоцировать конфликт с этим странным, опасным типом. А конфликт в борделе…

Он взял кубок. Поднес к губам. Понюхал. Пахло вином. Хорошим церковным вином.

Сделал глоток. Маленький. Чисто символический. Чтобы соблюсти этикет и увести этого идиота-кардинала отсюда.

Этого было достаточно.

Исаак-аптекарь знал свое дело. «Дыхание Асмодея» всасывалось через слизистую мгновенно. К тому же, в тесной, натопленной комнате, где воздух не двигался, пары зелья уже начали работать, проникая в легкие с каждым вдохом.

— Теперь уходите, — «торговец» спрятал золото. — Но… кажется, дверь заело.

Тома дернул ручку. Дверь не поддалась.

— Заперто! — пискнул он.

— Странно. Видимо, Мадам решила, что мы хотим уединения. Подождите. Сейчас откроют.

Это была ложь. Дверь была открыта. Но паника — лучший катализатор для яда.

Первым повело Кардинала.

Он вдруг схватился за ворот сутаны.

— Жарко… — прохрипел он. Его лицо начало наливаться пунцовым цветом. Глаза заблестели лихорадочным, безумным огнем. — Почему здесь так жарко? Как в печи… Как в Геенне…

Он рванул ворот. Пуговицы отлетели, покатившись по полу.

Доминик покачнулся. Он схватился рукой за край стола, чтобы не упасть. Мир вокруг него дрогнул. Стены «Красного алькова», обитые гнилым бархатом, вдруг начали дышать. Ткань шевелилась, словно живая плоть, сочащаяся кровью.

— Что… что ты нам дал? — голос Инквизитора прозвучал глухо, словно из бочки. Язык стал тяжелым, непослушным.

— Вино истины, святой отец. Оно показывает то, что скрыто внутри.

В этот момент из-за ширмы (где они прятались по приказу Виктора) вышли «девочки». Луция и Мара.

Они не были красавицами. У Луции не хватало переднего зуба, а Мара была слишком тощей. Они были одеты в полупрозрачные, драные тряпки, которые скорее подчеркивали убожество их тел, чем скрывали его.

Но для Кардинала, чей мозг уже плавился в химическом огне афродизиака и белены, они преобразились.

Он увидел не шлюх. Он увидел вавилонских блудниц, сияющих неземной, порочной красотой. Их кожа светилась, их глаза обещали райское наслаждение.

— О… — выдохнул Раньери, и слюна потекла с его губ. — Ангелы… Падшие ангелы… Идите к папочке… Папочка отпустит вам грехи… Все грехи…

Он шагнул к ним, раскинув руки. Свиток «Евангелия Иуды» выпал из-за пазухи и покатился по грязному ковру.

— Нет! — рявкнул Доминик, пытаясь перехватить Кардинала. — Раньери! Остановись! Это демоны! Это морок!

Но Инквизитор сам едва стоял на ногах. В его глазах Луция превратилась в суккуба с рогами и хвостом. Она скалилась, ее рот был полон острых зубов.

— Изыди! — заорал Доминик, выхватывая из-под рясы длинный, узкий стилет. — Именем Господа, изыди, тварь!

Хаос начался.

Кардинал, полностью потеряв человеческий облик, набросился на Мару. Он не был агрессивен, он был похотлив, как мартовский кот. Он хватал ее грязными руками, пытаясь задрать тунику, бормоча непристойности вперемешку с молитвами.

— Плоть… сладкая плоть… Иуда знал… Иуда любил…

Мара взвизгнула — не от страха (она видела и не такое), а от неожиданности. Она толкнула жирного прелата, и тот рухнул на кровать, увлекая ее за собой. Пружины взвыли.

Доминик, видя это, окончательно утратил связь с реальностью. Ему казалось, что Кардинала пожирает демон. Он бросился вперед с ножом, чтобы «спасти» душу брата, вырезав ее из грешного тела.

— Я очищу тебя! Огнем и сталью!

Это был момент для вмешательства. Нельзя допустить, чтобы они убили друг друга сейчас. Спектакль должен продолжаться.

Виктор встал. Он взял со стола тяжелый оловянный кувшин.

Удар по запястью Доминика был точным и жестоким. ХРУСТ. Инквизитор взвыл, роняя стилет. Оружие со звоном упало на пол.

— Не шали, святоша, — голос Виктора был спокоен, как могила. — Ножи — детям не игрушка.

Доминик обернулся к нему. Его глаза были черными провалами, расширенными зрачками, в которых плескался первобытный ужас.

— Ты… — прохрипел он. — Ты Дьявол! Я вижу рога! Я вижу пламя!

— Я хуже. Я — твой кошмар.

В этот момент Виктор схватил свечу и махнул ею перед окном. Раз. Два. Три.

Сигнал подан.

Снаружи, в переулке, послышался топот и грубая ругань.

Удар в дверь. Мощный, с разбега.

Подпиленный засов не выдержал. Дверь распахнулась с треском, вырывая петли «с мясом».

В комнату ворвались «бандиты». Трое. Грязные, вонючие, с дубинами и ножами. Щербатый и Бельмо, плюс еще один наемник с портовых доков.

— Всем стоять! — заорал Щербатый, размахивая ржавым тесаком. — Деньги на бочку, или кишки выпустим!

Кардинал на кровати даже не заметил вторжения. Он был занят попытками расстегнуть свои панталоны, путаясь в ткани и собственных ногах. Мара пыталась вырваться из-под его туши, царапая ему лицо.

Доминик, контуженный наркотиком и болью в руке, попытался принять боевую стойку. Инстинкты воина боролись с химией.

— Стража! — попытался крикнуть он, но из горла вырвалось лишь жалкое мычание.

— Вали черного! — скомандовал Виктор, отступая в тень. — Он опасен!

Бандиты, видя перед собой пьяного попа, потеряли страх. Они бросились на Доминика.

Удар дубиной пришелся Инквизитору в плечо. Он пошатнулся, но устоял. Ударил в ответ — кулаком в челюсть нападавшему. Сильно. Зубы бандита клацнули.

Но их было трое. А Доминик был один и под наркотиком.

Второй удар сбил его с ног. Его повалили, начали пинать ногами. Тяжелые сапоги врезались в ребра, в живот.

— Где золото, сука⁈

Тем временем Щербатый добрался до стола. Он сгреб мешок с монетами, оставленный Томой (послушник уже давно забился под стол и выл от ужаса).

— Есть! Уходим!

— Нет, — голос из тени остановил их. — Еще не все.

Виктор вышел на свет. Он скинул капюшон. Грим «араба» потек от жары, но глаза… Глаза узнал бы любой, кто видел его на плацу.

Доминик, лежащий на полу, сплевывающий кровь, поднял голову. Он увидел.

— Ты… — прошептал он. — Варяг…

— Привет, Доминик. Как вечеринка? Вижу, тебе весело.

Виктор подошел к Инквизитору. Тот пытался отползти, но ноги не слушались. Галлюцинации превращали лицо варяга в морду чудовища, но разум, пробиваясь сквозь бред, кричал об опасности.

В углу комнаты стояла большая деревянная лохань. В ней Мадам держала воду для омовения (которую меняли раз в неделю) и помои. Жидкость в ней была темной, вонючей, плавали какие-то корки и тряпки.

Виктор схватил Доминика за шиворот. Поднял, как щенка.

— Ты хотел очищения, брат? — голос звучал ласково, смертельно ласково. — Ты хотел крещения? Получай.

Рывок.

Голова Инквизитора погрузилась в лохань.

Бульк.

Доминик задергался. Его руки скребли по полу, пытаясь найти опору. Он пытался кричать, но рот наполнился зловонной жижей. Помои заливали нос, глаза, уши.

Виктор держал крепко. Он не топил насмерть. Он давал прочувствовать. Секунда. Пять. Десять.

Достаточно.

Рывок вверх.

Доминик жадно хватал воздух, кашляя и отплевываясь. С его лица стекала грязь, на голове висела кожура от лимона. Он выглядел жалко. Униженно. Раздавленно.

— Вот теперь ты похож на настоящего христианина, — усмехнулся Виктор. — Смиренного и грязного.

Он отпустил Инквизитора, и тот мешком рухнул на пол, в собственную рвоту.

На кровати Кардинал Раньери наконец отключился, переусердствовав в своих попытках. Он лежал полуголый, его сутана была задрана, открывая бледные, рыхлые ноги и грязное белье. Рядом валялась Мара, поправляя прическу и сплевывая на пол.

— Свинья, — констатировала она.

Сцена была завершена. Картина маслом: «Падение Рима».

— Уходим, — скомандовал Виктор бандитам. — Оставьте их. Пусть проспятся.

— А девки? — спросил Щербатый, глядя на Луцию.

— Девок не трогать. Они свидетели. Они расскажут страже, как святые отцы перепились, устроили оргию и подрались из-за денег.

Бандиты загоготали и ринулись к выходу, унося золото.

Виктор задержался на секунду.

Он подошел к лежащему на полу свитку «Евангелия Иуды». Поднял его. Пергамент был залит вином и затоптан сапогами. Бесценная реликвия превратилась в мусор.

— Врага надо знать в лицо, Раньери, — процитировал он слова Кардинала, бросая свиток ему на грудь. — Теперь ты знаешь.

Взгляд на Доминика. Инквизитор был в сознании, но его разум плавал в тумане. Он смотрел на Виктора с животным ужасом. Он запомнит это. Запомнит этот запах, этот вкус помоев во рту и эти глаза. Но кто ему поверит? Пьяный бред опозоренного фанатика.

— Сладких снов, святоша. Завтра будет тяжелое утро.

Виктор развернулся и вышел в переулок.

Свежий ночной воздух ударил в лицо. Дождь кончился. Небо очистилось, и звезды смотрели вниз с холодным безразличием.

Он глубоко вдохнул, очищая легкие от смрада борделя.

Руки не дрожали. Совесть молчала. Это была не просто месть. Это была хирургия. Гнойник вскрыт. Теперь он должен вытечь, пачкая все вокруг.

Где-то вдалеке послышался свисток ночного дозора. Мадам, умная женщина, уже послала кого-то за стражей. Скоро здесь будет людно. Скоро весь город узнает, как отдыхают посланники Папы.

Виктор натянул капюшон и быстрой, уверенной походкой направился в сторону казарм. Ему нужно было успеть вернуться до рассвета, смыть грим и занять свое место в строю.

Самое сложное позади. Осталось только наблюдать, как рушится карточный домик чужого величия.

И, черт возьми, это было приятное зрелище.

18 марта 1194 года. Рыночная площадь Меса, Константинополь.

Утро ударило по городу как похмелье — резко, ярко и безжалостно. Солнце, выкатившееся из-за Босфора, не грело, а слепило, словно прожектор следователя, направленный в лицо преступнику. Оно высвечивало каждую трещину на мостовой, каждую кучу мусора и каждое, даже самое мелкое пятно на репутации.

Константинополь не спал. Он гудел.

Обычно в этот час на Месе — главной артерии города — слышны лишь крики торговцев, расхваливающих рыбу, да ругань погонщиков мулов. Но сегодня воздух вибрировал от другого звука.

Смех.

Злой, лающий, злорадный смех толпы. Он перекатывался от лавки к лавке, от таверны к церкви, набирая силу, как снежный ком, пущенный с горы.

Стоять в карауле у перекрестка, опираясь на алебарду, было скучно, но познавательно. Парадный шлем снова давил на виски, но под ним губы кривила едва заметная ухмылка.

Слухи в этом городе быстрее чумы.

— … и говорят, он был голый! Совсем! Только крест на пузе болтался! — вещал толстый мясник, размахивая тесаком перед носом у покупательницы.

— Да брешешь ты! — ахала та, прижимая руки к груди. — Кардинал? В Зевгме?

— Истинный крест! Мой зять в страже служит, он их выносил. Говорит, от них несло как из винной бочки. А тот, черный, инквизитор который… он вообще в лохани с помоями плавал! Головой вниз!

Толпа вокруг загоготала.

— Крещение в помоях! Новая литургия!

— А девки? Девки были?

— Говорят, две. И он их принял за ангелов! Орал: «Летите ко мне, херувимы!»

Виктор слушал. Каждое слово было музыкой. Симфонией разрушения.

Официальная версия Церкви, которую пытались протолкнуть с утра, рассыпалась в прах, не успев родиться. Глашатаи патриархата пытались объявить, что «благочестивые отцы стали жертвами разбойного нападения и отравления языческими ядами во время миссионерской деятельности в трущобах».

Но народ не обманешь. Народ знает: миссионеры не ходят в бордели с мешками золота и без охраны. И уж точно не устраивают там оргии.

Мимо строя гвардейцев проехала телега. В ней сидели скоморохи. Один, наряженный в пародию на кардинальскую шапку (сделанную из красных панталон), изображал пьяного, пытаясь оседлать свинью.

— Покайся, грешница! — орал шут, шлепая свинью по заду. — Ибо плоть слаба, а дух хочет вина!

Стражники, которые должны были разогнать это безобразие, отворачивались, пряча улыбки в усы. Авторитет Рима, который Доминик выстраивал страхом и кострами, был уничтожен за одну ночь. Страх исчез. Осталась брезгливость и насмешка. А смешной инквизитор уже не может жечь людей — спички из рук валятся.

Внезапно толпа расступилась.

Из переулка, ведущего от дворца, вынырнула фигура. Не священник. Не стражник.

Нарсес.

Евнух шел пешком, без носилок, кутаясь в скромный плащ. Его лицо было серым, губы сжаты в нитку. Он выглядел как человек, который заказал грозу, чтобы полить сад, а получил ураган, снесший дом.

Он подошел к посту гвардии. Остановился рядом с Виктором, делая вид, что разглядывает товары на лотке ювелира.

— Ты перестарался, варяг, — прошипел он, не глядя на собеседника.

— Я выполнил заказ. Клиент доволен?

— Клиент… в шоке. Весь дворец в шоке. Патриарх требует расследования. Император смеется так, что у него колики. А Кардинал Раньери…

Нарсес сделал паузу, нервно теребя край плаща.

— … Раньери и Доминик покидают город. Сегодня же. Империя объявила их «персонами нон грата» ради их же безопасности. Толпа может разорвать их, если увидит. Или закидать навозом.

— Значит, воздух станет чище.

— Ты уничтожил их, — евнух наконец повернул голову. В его глазах читался страх. — Ты не просто убил. Ты растоптал. Доминик… говорят, он сошел с ума. Он твердит о демонах, о рогатом варяге, который топил его в грехах.

— У страха глаза велики. Может, ему просто приснилось?

— Ты опасный человек, Виктор. Я думал, ты цепной пес. А ты… ты пожар.

— Огонь греет, если не совать в него руки, Нарсес. Скажи Алексею (брату императора), что путь свободен. Инквизиция больше не будет мешать его планам. По крайней мере, эта смена.

Евнух сглотнул. Он понял. Этот наемник знал больше, чем положено. Намного больше.

— Твое золото у меня. Но я не отдам его здесь. Слишком много глаз.

— Оставь себе. На чай. Или на свечи за здравие Кардинала. Мне не нужно золото за эту ночь. Я получил удовольствие бесплатно.

Нарсес отшатнулся, словно от прокаженного. Отказ от денег пугал его больше, чем угрозы. Человек, который работает не за деньги, непредсказуем.

— Береги спину, варяг. Церковь не прощает таких унижений. У них долгая память.

— У меня память длиннее. Иди, Нарсес. Не мозоль глаза. Люди могут подумать, что мы сговариваемся ограбить казну. А мы ведь честные слуги престола.

Евнух исчез в толпе, растворился, как дурной сон.

Виктор остался стоять.

Солнце поднялось выше. Стало теплее.

В конце улицы показалась процессия. Не торжественная. Позорная.

Две кареты с наглухо задернутыми шторами, окруженные усиленным отрядом городской стражи. Никаких знамен. Никаких крестов. Они уезжали тайком, как воры.

Толпа замолчала, провожая кортеж тяжелыми взглядами.

— Вон они! — крикнул кто-то.

— Иуды!

— Блудники!

Полетел камень. Ударился о борт кареты с глухим стуком. Стража сомкнула ряды, ускоряя шаг.

Внутри одной из карет, наверное, сидел Доминик. Смыл ли он запах помоев? Вряд ли. Этот запах въелся в душу. Он будет преследовать его в Риме, в кошмарах, в молитвах. Он проиграл. Не дьяволу. А человеку, который просто знал, на какие кнопки нажимать.

Виктор смотрел им вслед.

Его алиби было железным. Всю ночь он провел в казарме (официально), а свидетели — две шлюхи и три бандита — исчезли из города с полными карманами, чтобы начать новую жизнь где-нибудь в Никее. Никто ничего не докажет.

Рука полезла в поясную сумку. Нащупала там яблоко. Обычное, зеленое, кислое яблоко, купленное утром у торговки.

ХРУСТ.

Сочный звук укуса. Кислый сок брызнул на язык, смывая привкус казарменной каши.

— Вкусно, — пробормотал Виктор.

Мир вокруг продолжал вращаться. Империя гнила, интриги плелись, люди рождались и умирали. Но сегодня, в это конкретное утро, на душе было спокойно.

Он снова выжил. Он снова победил. И он снова остался один.

Взгляд скользнул по золотому куполу Святой Софии.

«Бог, если ты там есть, — подумал он без злости, просто констатируя факт. — Тебе стоит тщательнее подбирать персонал. Твои менеджеры воруют и трахают все, что движется. Но не волнуйся. Я присмотрю за лавкой».

Он доел яблоко, швырнул огрызок в сточную канаву и поправил перевязь.

— Смена караула! — раздался крик десятника.

Пора. Служба не ждет. Золотая клетка требует присутствия своего самого опасного узника.

Виктор Крид развернулся и зашагал к воротам дворца. Тяжелые сапоги уверенно печатали шаг по брусчатке вечного города.

Партия сыграна. Фигуры сметены с доски.

Но игра… Игра бесконечна.

Глава 10Шелк и Пот

Конец марта 1194 года. Термы Зевксиппа, Константинополь.

Пар здесь был не просто воздухом — он был живым существом. Густой, молочно-белый, пахнущий эвкалиптом, разваренным дубовым веником и мужским потом, он заполнял огромное пространство терм, облизывая мраморные колонны влажным, горячим языком. Звуки в этом тумане умирали, превращаясь в вязкое эхо: плеск воды, глухие удары массажистов по жирным телесам, сдавленные стоны удовольствия и ленивый гул разговоров.

Термы Зевксиппа. Место, где Империя смывала с себя грязь, чтобы назавтра испачкаться снова.

Вода, падающая из бронзовой пасти льва в мраморную чашу, била по плечам тяжелым, горячим молотом. Струи хлестали по коже, смывая пыль плаца, оружейное масло и чужие взгляды. Мышцы, забитые многочасовым спаррингом с новичками (мясо, просто свежее мясо), жадно впитывали тепло.

Тело ныло. Приятно, тягуче. Старые шрамы — карта боли, нарисованная на коже за столетия войн — налились кровью, став пунцовыми на фоне бледного от пара торса. Рубец от ятагана под ребрами. След от арбалетного болта на плече. Рваная метка от когтей оборотня на бедре (история, которую лучше не рассказывать священникам).

Рука, жесткая как коряга, зачерпнула горсть песка из миски, стоявшей на бортике. Скраб. Грубый, простой, эффективный. Песчинки царапали кожу, сдирая омертвевший слой вместе с воспоминаниями о прошедшем дне.

Здесь, внизу, в мужском зале, царила первобытная простота. Голые тела, пар, вода. Никаких чинов. Голый стратиг ничем не отличается от голого наемника, разве что дряблостью задницы.

Но спина почувствовала это.

Взгляд.

Не тот ленивый, оценивающий взгляд сослуживцев, меряющихся шрамами и размерами. Другой. Липкий. Тяжелый. Ощутимый физически, словно прикосновение мокрого шелка к оголенным нервам. Взгляд, от которого волосы на загривке начинают шевелиться, а в паху просыпается тяжелая, темная пульсация.

Взгляд хищника? Нет. Взгляд гурмана, выбирающего кусок мяса на рынке.

Голова медленно, чтобы не спугнуть ощущение, запрокинулась назад. Вода залила лицо, заставляя зажмуриться, но сквозь пелену пара и ресниц глаза выхватили движение наверху.

Там, над основным бассейном, проходила галерея. Закрытая, затененная резными мраморными решетками. «Женская тропа». Путь, по которому благородные дамы свиты Императрицы проходили в свои, отдельные покои. Им не полагалось смотреть вниз. Но запретный плод сладок, особенно если этот плод мускулист, покрыт шрамами и стоит под струей воды, не стесняясь своей наготы.

За мраморным кружевом угадывались силуэты. Шелест шелка. Тихий, возбужденный шепот, похожий на змеиное шипение. Блеск глаз в темноте.

— … смотри, Евдокия. Вон тот.

— Варвар?

— Убийца Инквизитора. Говорят, он может ломать хребты одной рукой…

— … а второй рукой?

— … интересно, он такой же дикий в постели?

Слова тонули в шуме воды, но смысл долетал отчетливо. Они не прятались. Они хотели, чтобы их видели. Или, точнее, чтобы их чувствовали.

Губы сами собой растянулись в ухмылке. Вода текла в рот, соленая от пота.

«Хотите шоу, суки? — мысль была ленивой, но злой. — Вы привыкли к евнухам и напомаженным мальчикам. Вы забыли, как выглядит самец, который может перегрызть глотку».

Вместо того чтобы прикрыться полотенцем, как того требовал этикет (и здравый смысл), тело сделало шаг из-под струи. На свет. В центр зала, где пар был жиже.

Вода стекала по груди, по животу, сбегая ручейками по бедрам. Мышцы напряглись, играя под кожей. Демонстрация. Откровенная, наглая, животная. Поза не статуи, а зверя, вышедшего из реки.

Наверху, за решеткой, воцарилась тишина. Шепот смолк. Слышно было только, как кто-то судорожно вдохнул воздух.

А потом…

Сверху что-то спланировало. Медленно, кружась в потоках горячего воздуха, как белый лепесток.

Платок.

Не случайность. Не «ой, уронила». Бросок. Вызов.

Квадрат белого, тончайшего дамасского шелка, расшитого золотом, опустился прямо на мокрые плиты, в шаге от босых ног.

Запах ударил в ноздри даже сквозь пар. Не эвкалипт. Жасмин. Сандал. И мускус. Густой, тяжелый запах женского возбуждения, замаскированный дорогими духами. Запах самки, у которой течка.

Вокруг бассейна затихли другие купальщики. Варяги, греки — все смотрели на этот белый квадрат на грязном полу. Кто-то присвистнул.

Наклоняться? Поднимать, как слуга, чтобы потом бежать наверх и, кланяясь, возвращать госпоже?

Черта с два.

Нога — тяжелая, мокрая ступня — наступила на шелк. Вдавила его в мокрый камень, в грязь и мыльную пену.

Сверху послышался возмущенный (или восхищенный?) вздох.

Затем пальцы ноги, ловкие, как у обезьяны, подцепили грязную тряпку. Рывок — и платок взлетел в воздух, пойманный широкой ладонью.

Теперь он был испорчен. Мокрый, серый от грязи.

Рука поднесла ткань к лицу. Грубо. Жестко. Шелк прошелся по щеке, по лбу, стирая воду, смешиваясь с грубым запахом мужской кожи. Вдох. Глубокий, жадный вдох, втягивающий аромат хозяйки, смешивая его с собственным запахом.

Это был акт обладания. Символический, но понятный любой женщине, у которой есть инстинкты.

«Твой запах теперь мой. А мой пот — на твоем шелке».

Взгляд поднялся вверх. Прямо в темноту галереи. Туда, где за решеткой замерла фигура в пурпуре.

Размах.

Мокрый, грязный комок ткани полетел вверх. Сильно. Точно. Он пролетел сквозь отверстие в мраморном узоре и шлепнулся где-то там, в темноте, у ног невидимой наблюдательницы.

Шлепок мокрой ткани прозвучал как пощечина.

— Постираешь, — голос прозвучал тихо, но акустика терм разнесла его, как рык. — И придешь за добавкой.

Тишина наверху взорвалась смешками. Но не той, кто бросил. Та молчала. Она поняла. Игра началась. И в этой игре правила будет диктовать не она.

Развернувшись спиной к галерее (еще одна демонстрация пренебрежения), тело скользнуло обратно в воду. Горячая ванна приняла в свои объятия.

Внутри разгорался огонь. Не тот, что сжигает города, а тот, что плавит волю.

Они ищут игрушку? Они ищут варвара, чтобы разбавить свою золотую скуку?

«Ну что ж, дамы, — мысль была холодной и острой, как бритва. — Вы открыли клетку. Теперь не жалуйтесь, если вас покусают. И, кстати… Графиня Евдокия. Я узнал этот запах. Жасмин с ноткой тления. Запах Черной Вдовы».

Вода сомкнулась над головой, отсекая звуки мира. Но даже под водой чувствовалось: крючок проглочен. Вместе с наживкой, леской и удилищем.

Скоро начнется другая война. Война в спальнях. И там Виктор Крид собирался взять столько пленных, сколько сможет унести. Или сколько сможет удовлетворить.

Ухмылка превратилась в пузырьки воздуха, поднимающиеся к поверхности.

Начало апреля 1194 года. Частные покои графини Евдокии. Вилла «Гранатовый Сад».

Комната не дышала — она задыхалась. Задыхалась от аромата перезревшего жасмина, пролитого вина и женского нетерпения, сгустившегося до состояния патоки. Бархатные портьеры отрезали мир, оставляя лишь этот замкнутый кокон порока, где тени дрожали от пламени свечей.

Щелчок замка прозвучал как выстрел стартового пистолета.

Евдокия ждала. Королева пауков в центре своей паутины. Полупрозрачный хитон цвета запекшейся крови скорее подчеркивал, чем скрывал зрелое, налитое соком тело. В руке — стек из слоновой кости. В глазах — жажда власти.

— Ты заставил меня ждать, варвар. На колени.

Свист рассекаемого воздуха.

Реакция опередила мысль. Рука — жесткая, покрытая шрамами — перехватила трость в полете. Резкий рывок на себя.

Евдокия вскрикнула, потеряв равновесие, и влетела прямо в жесткие объятия.

ХРУСТ.

Слоновая кость лопнула в кулаке, осыпав ковер белыми осколками.

— Урок первый, — шепот обжег ее ухо, грубый, как наждак. — Хищник не встает на колени перед добычей.

Поцелуй был не лаской, а захватом территории. Зубы сомкнулись на ее нижней губе, прокусывая кожу до соленого привкуса крови. Вкус железа и дорогой помады смешался на языке.

Ее сопротивление длилось секунду. А потом плотина рухнула. Она вцепилась в плечи, царапая ткань туники, ее тело выгнулось, прижимаясь всем естеством к твердости, которую уже невозможно было скрыть.

Рывок — и дорогой византийский шелк затрещал, лопаясь по швам. Ткань упала к ногам, оставив графиню абсолютно нагой, белой и уязвимой в полумраке.

Руки подхватили ее под ягодицы. Легко, как тряпичную куклу.

Удар спиной о стену выбил из нее воздух.

Ноги Евдокии тут же обвили талию, пятки впились в почки. Она была мокрой. Она была готовой. Она была открытой раной, жаждущей, чтобы ее заполнили.

Вход был резким, безжалостным, до самого основания.

— А-а-а! Боже!

Крик графини потонул в поцелуе. Движения начались сразу — мощные, вбивающие ее в стену с каждым толчком. Штукатурка, казалось, сыпалась за обоями от ритма. Вверх-вниз. Трение кожи о кожу, жар, пот, звериное рычание, вырывающееся из груди.

Она кусалась, царапалась, ее голова моталась из стороны в сторону, ударяясь о стену, но она лишь сильнее сжимала бедра, требуя большего.

Но стены было мало. Этой ярости требовался простор.

Не прерывая ритма, не размыкая сцепки, шагнуть в центр комнаты. Евдокия висела на торсе, вцепившись как кошка, ее стоны перешли в нечленораздельный вой.

Низкий столик с фруктами и вином оказался на пути.

Резкое движение рукой — серебряное блюдо, кувшин, бокалы с грохотом полетели на пол. Вино разлилось по ковру кровавой лужей.

Опустить ее на столешницу. Грубо развернуть спиной. Лицом в разлитое вино и раздавленный виноград.

— Смотри, — рык над ее ухом. — Смотри на свое отражение в серебре. Кто ты сейчас, графиня?

— Сука… Твоя сука… — хрипела она, вжимаясь щекой в холодный металл подноса.

Взять ее сзади. За волосы, наматывая тяжелые черные пряди на кулак, заставляя прогнуть спину до хруста позвонков.

Угол вхождения изменился, став глубже, острее. Удары бедер о ее ягодицы звучали шлепками, эхом разлетаясь по комнате. Она скулила, ее пальцы царапали полированное дерево стола, ломая ногти.

Пот капал с лица на ее спину, смешиваясь с ее потом. Вся комната наполнилась тяжелым, мускусным духом животного секса.

— Глубже… Разорви меня…

Но удовольствие — это инструмент. А инструмент должен работать.

Наклониться к самому ее затылку, не сбавляя темпа, вколачивая каждое слово вместе с плотью.

— Адмирал Стрифнос. Где золото флота?

— Что?.. — ее сознание плыло в красном тумане.

Шлепок. Звонкий, обжигающий удар ладонью по мокрой от пота коже.

— Отвечай! Где тайник?

— Не знаю… А-а-а! Да!

Перехватить инициативу. Поднять ее со стола, снова развернуть. Повалить на ковер, прямо в ворс, прямо в осколки слоновой кости, которые уже не имели значения.

Нависнуть сверху. Прижать ее руки к полу над головой одной ладонью, лишая возможности двигаться.

Теперь глаза в глаза. Видеть, как расширяются ее зрачки, как она задыхается, ловя ртом воздух.

Движения стали медленными, садистски тягучими. Выходить почти полностью и входить снова, медленно раздвигая ее изнутри, дразня каждый нерв.

— Стрифнос, — шепот, похожий на шипение змеи. — Говори, Евдокия. Или я уйду. Прямо сейчас.

Угроза остановки подействовала сильнее боли. Ее тело выгнулось дугой.

— Нет! Не уходи! Оранжерея! Под статуей Эрота! Тайник в пьедестале!

— Ключ?

— В шкатулке… у кровати… Только не останавливайся!

Истина получена. Теперь можно дать награду.

Схватить ее за бедра, поднимая их выше, закидывая ее ноги себе на плечи. Поза полной, абсолютной открытости.

Финал был штормом. Скорость возросла до предела. Тело графини билось об пол, она кричала, срывая голос, ее глаза закатились, оставляя лишь белки.

Взрыв.

Она содрогнулась, сжав мышцами так сильно, что в глазах потемнело. Рык вырвался из горла, смешиваясь с ее криком. Излиться в нее. Глубоко. Горячо. Клеймя ее изнутри. Присваивая.

Секунды тишины, нарушаемые лишь судорожными всхлипами.

Тяжело дыша, отстраниться.

Евдокия лежала на ковре, раскинув руки, в позе распятой грешницы. Ее тело блестело от пота и вина. На шее наливались синяки. Она была уничтожена, выпотрошена и собрана заново.

Встать. Ноги слегка дрожали — хорошая, правильная усталость.

Подойти к прикроватному столику. Там стояла шкатулка. Щелчок замка. Маленький медный ключ скользнул в ладонь.

Взгляд на графиню. Она смотрела снизу вверх с обожанием побитой собаки, которая нашла хозяина.

— Ты была полезна, Евдокия.

Поднять с пола уцелевший кубок. Налить вина из другого кувшина. Выпить залпом, ощущая, как влага возвращает силы.

— Придешь еще? — ее голос был едва слышен, сорванный криком.

Подойти к двери. Остановиться. Обернуться через плечо.

— Если оранжерея не разочарует.

Она улыбнулась. Слабой, безумной улыбкой женщины, которая только что побывала в аду и нашла его уютным.

Дверь закрылась, отсекая запах секса.

В легких — свежий воздух коридора. В кулаке — ключ от тайника. В теле — приятная пустота разрядки.

Империя лежала у ног, раскинув ноги, точно так же, как эта графиня. И ее тоже предстояло поиметь.

Середина апреля 1194 года. Вилла «Гранатовый Сад», пригород Константинополя.

Воздух в «Гранатовом Саду» не был предназначен для дыхания. Им нужно было захлебываться. Густая, горячая взвесь, настоянная на аромате ночного жасмина, цветущих гранатов, жареного мяса и человеческого мускуса. Сладковатый, металлический привкус вожделения оседал на языке, как пыльца.

Это место не существовало на картах. Сюда приходили только те, у кого пурпур был в крови, а скука — в душе.

Маска — жесткая кожаная морда сатира с закрученными рогами — натирала вспотевшее лицо. Узкие прорези для глаз превращали мир в набор фрагментов: мелькание шелка, блеск драгоценностей в свете факелов, пятна обнаженной кожи в густой тени кипарисов.

Золотая цепь на шее — тяжелая, холодная — была отличным штрихом. Поводок для зверя.

Роль была простой. Экзотическое животное. Варвар-производитель, выставленный на потеху пресыщенной публике. Стоять на невысоком каменном постаменте в центре ротонды, освещенной трепещущим огнем, и позволять им смотреть. И трогать.

Вокруг клубилась толпа в масках. Нимфы, боги, герои древности. Но под шелком и парчой скрывались все те же сановники, их жены и любовницы, сбежавшие от дворцового этикета сюда, где правил только один бог — Эрос в его самом грязном обличье.

Из темноты тянулись руки. Руки в перчатках, руки в кольцах, руки с надушенными запястьями. Они касались груди, гладили плечи, оценивающе сжимали бицепсы. Кто-то провел ногтем по шраму на животе, вызывая волну мурашек. Это было похоже на аукцион скота, где товар не имеет права голоса.

— Какой великолепный экземпляр…

— Говорят, он неутомим…

— Я хочу попробовать первой…

Шепот сливался в единый гул, похожий на шум прибоя.

Фигура в маске лебедя, закутанная в белое домино, отделилась от толпы. Запах тяжелых, амбровых духов ударил в ноздри, перебивая вонь факелов. Женщина. Властная, привыкшая брать свое.

Она подошла вплотную. Ее рука, унизанная жемчугом, легла на пряжку ремня. Движения были уверенными, хозяйскими. Кожаные штаны упали к ногам.

Никакого стеснения. Здесь это валюта, которая не котируется.

Она опустилась на колени. Шелк ее одеяния зашуршал по камню.

Взгляд через прорези маски скользил поверх ее головы, сканируя толпу. Пока тело работало на автомате, реагируя на умелые, жадные движения горячего рта, разум оставался холодным, отстраненным наблюдателем.

Это была не страсть. Это была механика. Смазанный механизм, выполняющий свою функцию.

Слева, в тени колонны, двое мужчин в масках тритонов вели тихую беседу, думая, что стоны и музыка их заглушают.

— … Императору хуже. Арсений увеличил дозу…

— Тише, идиот. У стен есть уши.

— Эти уши заняты другим… Скоро все закончится. Алексей готов.

Арсений. Придворный врач. Травит Исаака. Информация скользнула в память, заняв свое место в картотеке. Полезно.

Женщина-лебедь закончила. Она поднялась, тяжело дыша, ее глаза за маской блестели лихорадочным огнем. Она что-то прошептала — благодарность или грязное обещание — и растворилась в толпе, уступая место другим.

Конвейер.

Следующей была «нимфа» в зеленом. Она не хотела смотреть. Она хотела действовать. Она потянула «сатира» с постамента, увлекая в густую тень беседки, увитой плющом. Там, на каменной скамье, все произошло быстро, яростно, почти беззвучно.

Это была не одна женщина. Их было две. Вторая подошла сзади, ее руки скользнули по спине, ногти впились в плечи. Клубок тел, запахов, стонов.

Быть в центре этого — значит быть никем. Инструментом. Вибратором из плоти и крови. Но именно эта анонимность давала власть. Они думали, что используют варвара. На самом деле, варвар запоминал их.

Каждый стон, каждое слово, вырвавшееся в момент экстаза.

«Нимфа» в зеленом выгнулась дугой, ее маска сбилась набок. Лунный луч, пробившийся сквозь листву, высветил ее обнаженное плечо.

Внимание сфокусировалось. Мгновенно.

На левой лопатке, чуть ниже ключицы, темнело родимое пятно. Необычной формы. Похожее на кляксу от пролитых чернил или силуэт острова Кипр.

Память услужливо подбросила досье, собранное по крупицам сплетен в казармах и банях.

Феодора. Жена Великого Логофета Казначейства. Женщина, которая держит в руках ключи от главной казны Империи, пока ее муж считает, что управляет всем сам.

Вот ты и попалась, птичка.

Рука сильнее сжала ее талию, пальцы впились в мягкую плоть, фиксируя метку в памяти так же надежно, как клеймо.

Разрядка наступила для всех троих почти одновременно. Волна судорог, сдавленные крики, тяжелое дыхание, пахнущее вином.

Они отпрянули, как только все закончилось. Спешно поправляя одежды, натягивая маски, возвращаясь в образ недоступных дам. Страх узнавания вернулся вместе с ясностью сознания.

Они исчезли в темноте сада.

Остаться одному в беседке. Прислониться спиной к холодному камню колонны. Пот заливал глаза под маской. Сердце колотилось — не от страсти, а от физической нагрузки.

Сорвать кожаную морду. Глубокий вдох. Ночной воздух, даже такой душный, показался спасением после спертого духа маски.

Рука провела по мокрым волосам.

Вокруг продолжался праздник плоти. Кто-то смеялся, кто-то плакал в кустах. Сад жил своей гнилой, роскошной жизнью.

Но охота на сегодня была окончена. Главный трофей взят.

Небрежно привести одежду в порядок. Застегнуть ремень. Золотая цепь на шее звякнула, напоминая о статусе.

«Зверь отработал свой хлеб, — мысль была пустой и звонкой, как монета. — Теперь пора собирать плату».

Феодора с пятном на плече. Врач Арсений с ядом. Пасьянс складывался.

Выход из «Гранатового Сада» был похож на всплытие с глубины. Шум и запахи оргии остались за спиной, сменяясь стрекотом цикад и относительной свежестью ночи.

Но запах чужих духов, пота и секретов въелся в кожу. Его не смыть водой.

И это был запах власти.

Конец апреля 1194 года. Дворец Влахерны. Личные покои принцессы Зои.

Комната пахла молоком, лилиями и обманом. Отвратительно невинный запах, от которого сводило скулы. Стены, затянутые белым шелком, пушистые ковры из шкур полярных лисиц, кровать под балдахином, похожая на облако взбитых сливок. Святилище девственной чистоты в самом сердце гнилой Империи.

Но чистота здесь была лишь декорацией. Театральным задником, за которым скрывалась бездна.

Принцесса Зоя, племянница Императора, лежала поверх одеял. Ей было семнадцать. Хрупкая, почти прозрачная, с золотыми кудрями, рассыпанными по подушке. Ангел с иконы. Фарфоровая кукла, которой забыли нарисовать душу, но щедро добавили порока.

Она не спала. Ее глаза, огромные и темные, следили за входом. В них не было сна. В них была черная, вязкая скука существа, у которого есть все, кроме права чувствовать себя живым.

— Ты пришел, — ее голос был тихим звоном серебряного колокольчика. — Я думала, стража боится ходить сюда ночью.

Дверь закрылась бесшумно. Ночной караул был подкуплен (или запуган), коридоры пусты.

Приближение к кровати было неслышным. Сапоги утопали в белом мехе.

Зоя приподнялась на локте. Ее ночная сорочка из тончайшего батиста не скрывала почти ничего. Тело подростка, еще угловатое, но уже знающее свою цену.

— Мне скучно, варвар, — прошептала она, и в этом шепоте сквозила угроза. — Развлеки меня. Или я закричу. И тогда тебя казнят.

Улыбка искривила губы. Угроза была пустой, но приглашение — настоящим. Она не хотела кричать. Она хотела играть.

Рука скользнула в рукав. Медленно. Театрально.

Холодный блеск стали. Милосердия — кинжал, тонкий как игла, острый как бритва — лег в ладонь.

Глаза Зои расширились. Зрачки затопили радужку, превратив глаза в черные дыры. Она увидела смерть. И она потянулась к ней, как цветок к солнцу.

— Покажи… — выдохнула она.

Прыжок на кровать. Пружины даже не скрипнули.

Нависнуть над ней. Колено уперлось в матрас между ее ног, ткань сорочки натянулась.

Лезвие коснулось ее шеи. Там, где билась тонкая голубая жилка. Холод стали против горячей кожи.

Зоя запрокинула голову. Она не отшатнулась. Наоборот, она подалась вперед, навстречу лезвию. Ее дыхание прервалось, губы приоткрылись.

— Ты убьешь меня? — спросила она с надеждой.

— Смерть — это скучно, Зоя. Смерть — это конец игры. А мы только начали.

Кинжал скользнул ниже. По горлу, по ключице, разрезая завязки сорочки. Ткань разошлась без звука, обнажая маленькую, аккуратную грудь с бледно-розовыми сосками, которые мгновенно затвердели от холода металла.

Острие очертило круг вокруг левого соска. Едва касаясь. Щекоча обещанием боли.

Ее бедра дернулись вверх. Сама. Без принуждения.

— Режь… — стон вырвался из ее горла. — Я хочу чувствовать… Хочу знать, что я живая…

Она была больна. Больна пресыщенностью. Ей не нужен был секс — ей нужен был адреналин. Ей нужно было балансировать на краю пропасти, чтобы почувствовать вкус воздуха.

Убрать кинжал на секунду.

Грубый хват за горло. Пальцы сомкнулись на ее трахее, перекрывая кислород.

Глаза принцессы закатились. Она захрипела, ее руки вцепились в предплечье, но не отталкивали, а прижимали.

В этот момент, когда она начала задыхаться, когда паника смешалась с экстазом, произошло проникновение.

Она была узкой. Тесной. Сухой от страха, но этот страх был ее смазкой.

Рывок бедрами.

Зоя выгнулась дугой, пытаясь вдохнуть. Хват на горле чуть ослаб, давая глоток воздуха, и тут же сжался снова. Игра с асфиксией. Дарить жизнь и отнимать ее. Быть богом в ее маленькой, белой спальне.

Кинжал вернулся.

Теперь лезвие легло плашмя на ее живот, скользя вниз, к месту слияния. Холод металла там, где горел огонь.

— Твой дядя, — шепот над ее лицом, искаженным гримасой наслаждения. — Император. Почему он так слаб? Почему он умирает?

— Ах… н-не знаю… — она билась в конвульсиях, пытаясь поймать ритм. — Ему… плохо…

Чуть сильнее нажать на горло. Острие кинжала слегка укололо нежную кожу внутренней поверхности бедра. Выступила капля крови. Яркая, красная на белом.

Зоя увидела кровь. Ее тело содрогнулось от спазма.

— «Сладкая вода»… — прохрипела она. — Арсений… Врач… Он дает ему… сироп… Каждое утро…

— Зачем?

— Чтобы… он спал… Чтобы не мешал… Алексей платит… Все платят… Сильнее! Задуши меня!

Истина получена. Императора не лечат. Его консервируют в состоянии овоща, пичкая опиатами и ядами.

Темп ускорился. Грубый, рваный ритм. Кровать скрипела, ударяясь о стену. Балдахин трясся.

Зоя металась по подушкам. Ее ногти царапали руки, она кусала губы до крови. Она получила то, чего хотела — танец со смертью. Клинок плясал по ее коже, оставляя тонкие, поверхностные порезы — красные нити на мраморе. Боль смешивалась с удовольствием, превращаясь в ослепительную вспышку.

Финал был похож на агонию.

Сжать горло почти до хруста. Смотреть, как синеют ее губы. Чувствовать, как ее стенки сжимают плоть мертвой хваткой.

Взрыв.

Она обмякла, потеряв сознание на секунду от нехватки воздуха и оргазма. Маленькая смерть.

Медленно убрать руку с горла. Отложить кинжал.

Зоя судорожно вдохнула, закашлялась. На ее шее проступали красные пятна — следы пальцев. На бедре и животе — тонкие царапины.

Она лежала, раскинув руки, глядя в потолок безумным, счастливым взглядом. Слезы текли по ее вискам, пропадая в золотых волосах.

— Я живая… — прошептала она. — Я живая.

Встать с кровати. Привести одежду в порядок.

В комнате снова пахло лилиями, но теперь к этому запаху примешивался тяжелый, металлический дух крови и семени. Запах оскверненного алтаря.

Взгляд на принцессу. Теперь она принадлежала ему. Не телом — душой. Тот, кто дарит смерть и жизнь, становится выше бога. Она будет молчать. И она будет ждать следующей ночи, как наркоман ждет дозы.

— Арсений, — повторил голос тихо, фиксируя имя в памяти.

Подойти к ней. Слизнуть каплю крови с ее бедра. Последний штрих. Печать зверя.

Зоя вздрогнула и улыбнулась. Улыбкой падшего ангела.

— Приходи завтра… — попросила она. — Принеси нож побольше.

Развернуться.

Выход из белой спальни в темный коридор дворца казался шагом из могилы в реальность.

Информационная мозаика собрана. Адмирал. Казначейство. Врач-отравитель. Империя гнила с головы, и теперь Виктор держал в руках скальпель, которым можно было вскрыть этот нарыв.

Или возглавить процесс гниения.

Холодная сталь кинжала вернулась в рукав. Она нагрелась от чужого тела.

Ухмылка затерялась в тени капюшона. Ангелы во Влахерне кончились. Остались только демоны и их игрушки.

Конец апреля 1194 года. Императорская Оранжерея. Рассвет.

Рассвет над Босфором был серым, сырым и пах гниющей рыбой, даже здесь, в императорских садах. Воздух в огромной застекленной оранжерее был другим — спертым, влажным, насыщенным ароматом цветущих лимонов, мокрой земли и едва уловимым металлическим привкусом ржавчины от железных рам.

Идеальное место для свидания. Или для убийства.

Ночь выдалась долгой. Мышцы ныли после акробатики в спальне принцессы Зои, на шее саднила царапина от ее маленького кинжала, а в голове гудел пчелиный улей из чужих тайн и стонов.

Но работа есть работа.

В кармане лежал маленький медный ключ, полученный от графини Евдокии. Цель — статуя Эрота в дальнем конце оранжереи. Пьедестал. Тайник с расписками Адмирала.

Шаги по гравийной дорожке звучали слишком громко в этой стеклянной тишине. Камешки хрустели под подошвами тяжелых сапог.

Взгляд скользил по рядам экзотических растений, привезенных из далеких сатрапий. Пальмы, разлапистые папоротники, кусты, усыпанные кроваво-красными цветами. Слишком много теней. Слишком много удобных мест для засады.

Интуиция — этот древний, вшитый под кожу радар опасности — взвыла за секунду до того, как это случилось.

Не звук. Запах.

Среди ароматов цитруса и удобрений пробился другой — резкий, кислый запах дешевого кожевенного масла и немытого тела. Запах наемника, который долго ждал в засаде и вспотел от напряжения.

Слева. За кустом цветущего олеандра.

Реакция была автоматической. Тело само нырнуло вправо, за массивную кадку с апельсиновым деревом, уходя с линии атаки.

ДЗЫНЬ.

Арбалетный болт, предназначенный для спины, со звоном врезался в чугунную раму оранжереи, выбив сноп искр. Стекло жалобно звякнуло.

— Взять его! — голос был хриплым, незнакомым. Не дворцовая стража. Частники. Дорогие и тупые.

Их было трое. Они вынырнули из зелени, как черти из табакерки. В кожаных доспехах, с короткими мечами и серьезными намерениями.

«Казначей Михаил, — мысль была холодной и быстрой. — Твоя жена стонет слишком громко, и ты решил заткнуть источник шума. Предсказуемо».

Меч варяга покинул ножны с тихим, смертоносным шелестом. Длинный, тяжелый клинок, привыкший пить кровь.

Первый нападавший, самый рьяный, бросился вперед, занося меч для рубящего удара. Ошибка. Слишком широко. Слишком открыто.

Шаг навстречу. Уклон влево.

Варяжский клинок описал короткую дугу снизу вверх.

Удар пришелся под ребра, туда, где заканчивалась кожаная кираса. Мягко. Влажно.

Наемник захрипел, выронив оружие. Его ноги подогнулись. Он рухнул в куст гортензии, ломая ветки, заливая нежные голубые цветы темной, дымящейся кровью.

Двое оставшихся замешкались. Они ожидали легкой добычи — уставшего после оргии любовника, а не боевую машину, которая двигалась быстрее, чем они успевали думать.

— Заходим с двух сторон! — скомандовал один, постарше, со шрамом через все лицо.

Они разделились, пытаясь взять в клещи, используя кадки с деревьями как укрытия.

Умно. Но недостаточно быстро.

Отступление назад, вглубь оранжереи. Туда, где дорожки уже, а растения гуще. Заманить. Разделить.

Звон разбитого стекла. Один из наемников, пытаясь срезать угол, плечом вынес стеклянную панель стены. Осколки дождем посыпались на пол, хрустя под ногами.

Второй был ближе. Он атаковал выпадом, метя в горло.

Парировать. Жесткий блок, от которого у нападавшего занемела рука. Удар ногой в колено.

ХРУСТ.

Наемник взвыл, падая на одно колено.

Добивать было некогда. Третий, тот что со шрамом, уже был рядом.

В узком проходе между стеллажами с рассадой длинный меч был бесполезен. Он задевал за железные стойки.

Бросить меч.

Рука метнулась к поясу. Кинжал. Тот самый, которым играла принцесса Зоя. Маленький, острый, злой.

Противник улыбнулся, видя, что варяг «безоружен» перед его клинком. Он сделал выпад.

Уход с линии атаки, почти вплотную к врагу. Вход в клинч. Левая рука перехватила запястье с мечом, отводя его в сторону. Правая, с кинжалом, нанесла три быстрых, швейных удара в бок, под мышку, туда, где доспех не защищал.

Раз. Два. Три.

Глаза наемника расширились от удивления. Он попытался вдохнуть, но из горла пошла кровавая пена. Он осел на пол, цепляясь за стеллаж, опрокидывая горшки с редкими луковицами тюльпанов. Земля и керамика смешались с кровью.

Остался один. Тот, с пробитым коленом. Он пытался отползти, скуля от боли, оставляя за собой красный след на влажном гравии.

Подойти к нему. Спокойно. Не торопясь. Дыхание даже не сбилось.

Наступить на больную ногу.

Крик боли эхом отразился от стеклянного потолка.

— Кто платит? — вопрос был задан тихо, буднично.

— Не знаю… Посредник… Золото… А-а-а!

Бесполезный мусор.

Наклониться. Обыскать. На поясе у наемника висел кошель. Тяжелый. Внутри — новенькие золотые иперпиры. Свежей чеканки. Такие выдают только из Казначейства, прежде чем они пойдут в оборот и сотрутся тысячами рук.

Доказательство получено. Михаил, муж Феодоры, настолько глуп, что платит убийцам мечеными деньгами.

Короткий удар кинжалом в основание черепа прервал скулеж. Милосердие. В каком-то смысле.

Тишина вернулась в оранжерею, нарушаемая только стуком капель конденсата, падающих с потолка на листья. Запах крови теперь перебивал запах лимонов.

Подобрать свой меч. Вытереть кинжал об одежду мертвеца.

Путь свободен.

В конце аллеи стояла статуя Эрота. Пухлый мраморный мальчик с луком, насмешливо глядящий на устроенную бойню. В основании пьедестала — едва заметная замочная скважина.

Медный ключ вошел идеально. Поворот. Скрежет камни о камень.

Тайник открылся. Внутри лежала небольшая деревянная шкатулка.

Открыть.

Пергаменты. Векселя венецианского банка. Письма с печатями дожа. Суммы, от которых у любого нормального человека закружилась бы голова. Цена предательства целого флота.

Адмирал Стрифнос был покойником, он просто еще не знал об этом.

Шкатулка исчезла в глубоком кармане плаща.

Взгляд на трупы, живописно разбросанные среди имперской флоры. Красное на зеленом. Красиво.

«Мужья проснулись, — констатировал разум. — Они пытаются кусаться. Но у них молочные зубы».

Теперь у Виктора было всё. Золото Казначея, тайны Адмирала, душа Принцессы и страсть Графини. Империя, раскинувшая ноги.

Пора было навестить Нарсеса и показать ему, что значит настоящая политика.

Выход из оранжереи в сырое утро сопровождался ощущением абсолютной, холодной власти. Это было лучше любого секса.

Конец апреля 1194 года. Личные покои центуриона 5-й сотни (бывшая кладовая), Влахернский дворец.

Тишина в комнате была плотной, купленной за дорого. Сюда не долетали крики с плаца, стоны из спален и молитвы из часовни. Только треск фитиля в масляной лампе и скрип пера по пергаменту.

Стол — грубый, дубовый, испещренный шрамами от ножей — был завален трофеями. Не золотом и кубками, которые обычно тащат солдаты. Трофеями иного рода.

Трофеями, которые весят меньше пера, но способны ломать шеи императорам.

Рука обмакнула перо в чернильницу. Черная капля сорвалась, упав на чистый лист, расплываясь кляксой, похожей на паука.

Запись велась не на греческом и не на латыни. Руны. Старший Футарк. Шифр, который в этом городе могли прочитать лишь мертвые боги севера.

«1. Адмирал Стрифнос. Продажа леса и пеньки венецианцам. Флот небоеспособен. Доказательства: векселя банка Сан-Джорджо, 12 расписок, личная печать».

Взгляд скользнул к деревянной шкатулке, добытой в оранжерее. Она стояла открытой. Бумаги внутри пахли плесенью и изменой.

«2. Казначей Михаил. Хищение золота через подставных наемников. Слабость: жена Феодора (родинка в форме Кипра, левая лопатка). Любовник жены — Варвар из 5-й сотни».

Усмешка искривила губы. Ирония ситуации была восхитительной. Казначей оплатил свое убийство деньгами, украденными у казны, чтобы скрыть измену жены, которая и сдала его с потрохами в момент оргазма. Уроборос, пожирающий свой хвост.

«3. Император Исаак. Состояние: искусственная кома. Причина: „Сладкая вода“ (опиаты и мышьяк). Исполнитель: Лейб-медик Арсений. Заказчик: Алексей (брат). Источник: Принцесса Зоя (интимная связь, полная зависимость)».

Перо замерло.

Это был уже не компромат. Это был смертный приговор династии. Вся гнилая верхушка Византии лежала на этом столе, расчлененная, препарированная и разложенная по банкам с формалином.

Стук в дверь. Тихий, условный. Три коротких, один длинный.

— Войди.

Дверь скрипнула. На пороге возник Нарсес. Евнух выглядел бледнее обычного. Его глаза, привыкшие шарить по чужим карманам, теперь бегали по комнате, боясь остановиться на хозяине. Он чувствовал перемену. Он знал, что зверь, которого он кормил, вырос и перестал влезать в клетку.

— Ты жив, — констатировал Нарсес, закрывая дверь на засов. — Михаил в бешенстве. Его наемники исчезли.

— Они удобряют апельсины в оранжерее. Хороший урожай будет в этом году.

Рука небрежно подвинула шкатулку по столу в сторону гостя.

— Забирай. Адмирал Стрифнос. Весь пакет.

Нарсес бросился к шкатулке, как голодный пес к кости. Его тонкие пальцы перебирали пергаменты, глаза расширялись по мере чтения.

— Святые угодники… — шептал он. — Это… Это блокада. Это конец Стрифносу. Алексей будет доволен. Мы сможем поставить своего человека на флот…

Он поднял взгляд. В нем читался страх. Смешанный с жадностью.

— Что ты хочешь за это, варяг? Золото? Земли?

— Скучно, Нарсес. Оставь золото себе.

Евнух напрягся. Бескорыстие пугало его больше, чем вымогательство.

— Тогда что?

— Место.

— Какое место? Сотника? Ты и так…

— Место в тени. Я не хочу титулов. Я хочу, чтобы стража не задавала вопросов, когда я ухожу ночью. Я хочу доступ в архив. И я хочу, чтобы доктор Арсений продолжал лечить Императора… но дозировку мы будем корректировать.

Нарсес выронил вексель. Бумага плавно спланировала на пол.

— Откуда… откуда ты знаешь про Арсения? — его голос дал петуха.

— У стен есть уши, Нарсес. А у принцесс есть языки. И иногда они используют их не только для молитв.

Евнух пошатнулся. Он понял. Он осознал масштаб катастрофы. Этот варвар за месяц пролез в постели самых влиятельных женщин двора и вытащил оттуда секреты, за которые платят головами.

— Ты… ты чудовище. Мы думали, ты просто меч. А ты…

— Я — санитар леса.

Встать из-за стола. Подойти к евнуху. Тот инстинктивно вжался в дверь.

Возвыситься над ним. Дать почувствовать запах — не духов и пота, а холодной стали и уверенности.

— Слушай внимательно, Нарсес. Адмирала — скармливаете псам. Казначея — держите на крючке, он мне еще пригодится, его жена чудесно готовит… информацию. Императора — не трогать. Пусть спит. Его время еще не пришло.

— А ты? — просипел евнух.

— А я буду рядом. Наблюдать. И, если нужно, поправлять баланс.

Хлопнуть Нарсеса по плечу. Тяжело. Так, что тот присел.

— Иди. Обрадуй Алексея. Скажи, что флот его. Но напомни ему, кто подарил ему этот флот.

Евнух кивнул. Быстро, суетливо. Он сгреб шкатулку, спрятал ее в складках плаща и выскользнул за дверь, словно крыса, убегающая с тонущего корабля, который внезапно перестал тонуть, но сменил капитана.

Щелчок замка.

Снова тишина.

Вернуться к столу. Взгляд упал на «Черный Блокнот».

Руны светились в полумраке. История пишется не в тронных залах. История пишется в грязных казармах, в душных спальнях и в таких вот блокнотах.

Взять яблоко с тарелки. Зеленое, кислое. Вонзить в него зубы. Сок брызнул на губы.

Вкусно.

Вкус власти оказался куда слаще, чем вкус вина или женских губ. Потому что власть — это единственный афродизиак, который не выветривается к утру.

Захлопнуть блокнот. Спрятать его в тайник под половицей, где уже лежал кинжал Зои и платок Евдокии.

Глава завершена. Игра перешла на новый уровень. Фигуры расставлены. Короли и королевы заняли свои клетки. А пешка… пешка внезапно стала игроком, держащим руку над доской.

Задуть лампу.

Темнота накрыла комнату мягким одеялом. Завтра будет новый день. Новая охота.

Но этой ночью Империя спала спокойно. Потому что Виктор Крид позволил ей спать.

Глава 11Кровь на мраморе

Начало мая 1194 года. Форум Константина, рынок пряностей. Полдень.

Солнце стояло в зените, превращая Константинополь в раскаленную сковороду, на которой жарились люди, амбиции и совесть. Воздух на рынке у Форума был плотным, как войлок. Им нельзя было дышать — его приходилось жевать. Смесь ароматов шафрана, гнилой рыбы, немытых тел и ослиной мочи забивала ноздри, создавая тошнотворный, но живой букет столицы мира.

Шум стоял такой, что собственные мысли казались чужим шепотом. Крики торговцев, ругань погонщиков, звон монет, плач детей — симфония жизни, которая, казалось, никогда не умолкнет.

Сапоги уверенно раздвигали грязь и мусор на мостовой. Тело двигалось сквозь толпу как ледокол, не меняя темпа, заставляя людской поток обтекать широкие плечи.

Внезапно ритм улицы сбился.

Словно кто-то невидимый дернул рубильник. Сначала замолчали ближайшие ряды. Потом тишина, липкая и страшная, поползла дальше, как чумное пятно. Люди не кричали. Они пятились. Толпа, еще секунду назад бывшая единым организмом, теперь распадалась на испуганные атомы, освобождая центр площади перед лавкой торговца тканями.

Запах изменился.

Сквозь пряную завесу корицы и перца пробился другой аромат. Резкий. Металлический. Сладковатый. Запах скотобойни в жаркий день.

Инстинкты взвыли, требуя взять оружие в руки. Но ладонь лишь легла на рукоять меча, не вынимая его. Пока.

Взгляд уперся в причину тишины.

Посреди улицы, на широком прилавке, заваленном дорогим дамасским шелком, возвышалась «инсталляция».

Это был человек. Точнее, то, что от него осталось.

Нарсес.

Евнух, хранитель тайн, теневой игрок и полезный инструмент, больше не плел интриг. Он сам стал частью чужого замысла.

Его тело было распято на прилавке, прибитое к дереву длинными гвоздями сквозь ладони и ступни. Но смерть наступила не от этого.

Тот, кто это сделал, был не убийцей. Он был художником. Мясником-виртуозом.

Одежда с Нарсеса была срезана лоскутами. Кожа на груди, животе и бедрах была превращена в кружево. Сотни, тысячи мелких, неглубоких надрезов покрывали бледную, лишенную волос плоть. Кровь не текла ручьем — она сочилась, пропитывая подложенный снизу белый шелк, создавая жуткий контраст алого на белом.

Но это был не хаос. Это был узор.

Присмотреться. Зрачки сузились, фокусируясь на деталях.

Линии надрезов переплетались, образуя сложную геометрию. Улицы. Площади. Холмы. Это была карта. Карта Рима, вырезанная на теле византийского чиновника.

В центре груди, там, где должно биться сердце, торчал стилет. Изящный, с витой рукоятью, явно не местного производства. Под стилетом белел клочок плотной, дорогой бумаги.

Шаг вперед. Толпа отшатнулась, давая дорогу «варяжскому зверю». Никто не смел подойти к трупу. Все ждали реакции.

Рука рывком выдернула стилет. Влажный чавкающий звук прозвучал в тишине как выстрел.

Бумага была пропитана кровью лишь с краев. Текст, написанный твердой рукой, был коротким. Латынь. Высокая, церковная латынь, которой пишут буллы и смертные приговоры.

«Oleo fetet cadaver. Exi, bestia.»

(«Падаль воняет маслом. Выходи, зверь»)

Буквы плясали перед глазами. Это не угроза. Это приглашение.

Ярость — холодная, расчетливая — затопила сознание. Нарсес не был другом. Он был кошельком. Он был каналом связи. Он был активом. И кто-то посмел сломать этот актив, превратив его в публичное посмешище.

Кто-то знал. Знал про связь с евнухом. Знал про методы. И этот «кто-то» не боялся.

Ощущение чужого взгляда обожгло затылок.

Резкий поворот головы. Сканирование периметра. Окна, балконы, крыши.

Там.

На плоской крыше купеческого дома, метрах в пятидесяти, стояла фигура.

Не ассасин в черном. Не лучник в камуфляже.

Человек стоял открыто, купаясь в солнечных лучах. Высокий, стройный, одетый в камзол цвета бургундского вина и белоснежную рубашку с кружевами. На бедре — тонкая рапира, а не грубый меч.

Лицо было скрыто тенью широкополой шляпы с пером, но поза говорила громче слов. Расслабленная грация хищника, который наблюдает за муравьем.

В руке незнакомца блеснул кубок.

Он поднял его в приветственном жесте. Салют.

«Твое здоровье, монстр».

Губы незнакомца растянулись в улыбке. Даже с такого расстояния было видно — это улыбка акулы.

Затем он просто сделал шаг назад. Не побежал. Не растворился в тенях. Просто отступил за конек крыши, исчезнув из поля зрения с достоинством актера, покидающего сцену после удачного монолога.

Внизу, на рынке, муха села на открытый глаз Нарсеса.

Кулак сжал записку так, что бумага превратилась в труху.

Это была не местная разборка. Это был привет из прошлого. Из того мира, где бессмертие считается грехом, а инквизиция умеет не только молиться, но и владеть сталью.

Рим прислал своего чистильщика. Не фанатика с факелом, а профессионала.

Взгляд вернулся к изуродованному телу.

«Ты хотел внимания, итальянец? — мысль была тяжелой, как могильная плита. — Ты его получил. Но ты ошибся в одном. Ты думаешь, что загнал зверя. На самом деле, ты просто зашел к нему в клетку».

Стилет отправился за пояс.

Разворот на каблуках.

— Убрать это дерьмо, — рык в сторону остолбеневшей городской стражи заставил их вздрогнуть. — И найти свидетелей. Живо!

Но свидетелей не будет. Такие, как этот, на крыше, не оставляют следов. Они оставляют только трупы и послания.

Игра в политику закончилась. Началась война на истребление. И первой жертвой в ней стал этот город.

Утро следующего дня. Порт — Бордель «Усталая Нимфа» — Казармы.

Утро не принесло света. Оно принесло серый, липкий туман, сползший с Босфора, чтобы скрыть то, что творилось на улицах. Город, обычно просыпающийся с криками чаек и молитвами муэдзинов, сегодня молчал. Тишина была неестественной, натянутой, как тетива перед выстрелом.

Но запах… Запах скрыть было невозможно.

Гари. Свежей крови. И страха.

Первая остановка — портовые доки, пост Варяжской стражи у зернохранилищ.

Взгляд скользнул по телам. Трое. Элита. Глыбы мяса и мышц, закованные в кольчуги, способные остановить натиск печенежской конницы.

Они даже не успели достать оружие.

Сапоги хрустнули по пропитанному кровью песку. Присесть рядом с трупом Свена Одноухого. Громила лежал на спине, его глаза, остекленевшие и удивленные, смотрели в небо.

Никаких ран на теле. Никаких разрубленных доспехов.

Только одна маленькая, аккуратная точка. Прямо под подбородком, уходящая вверх, в мозг. Идеально точный укол.

Перевести взгляд на остальных. У одного пробито сердце — сквозь сочленение пластин, в щель толщиной с монету. У третьего — глазница.

— Хирургия… — прошептал внутренний голос, оценивая работу.

Это не бой. Это унижение. Убийца не просто устранил препятствие. Он показал, что знаменитая Варяжская сталь для него — не прочнее бумаги. Он танцевал среди них, раздавая смерть легкими касаниями, пока они, неуклюжие медведи, рубили воздух.

— Кто это сделал? — голос Капитана Харальда звучал глухо, сдавленно. Старый вояка стоял рядом, сжимая рукоять топора так, что побелели костяшки. Его лицо посерело. — Трое моих лучших людей. Зарезаны, как свиньи на бойне.

Отвечать было нечего. Слова здесь не помогут.

Подняться. Отряхнуть колени от песка.

— Это послание, Капитан. Не тебе. Мне.

Харальд сплюнул.

— Тогда читай быстрее, варяг. Потому что гонцы докладывают о трупах по всему городу.

Вторая точка маршрута. Квартал Зевгма. Бордель «Усталая Нимфа».

Здесь не было стражи. Стража боялась заходить внутрь. Двери были распахнуты настежь, скрипя на ветру. Изнутри не доносилось ни звука. Ни смеха, ни звона бокалов, ни скрипа кроватей.

Только гудение мух. Жирных, зеленых мух, почуявших пир.

Шаг через порог.

Полумрак главного зала был нарушен лучами света, пробивающимися сквозь разбитые ставни.

Картина, открывшаяся глазам, заставила желудок сжаться в холодный ком. Даже вековой опыт войн и резни не подготовил к такому… артистизму.

Мебель была сдвинута к стенам. Центр зала был свободен.

На полу, на дорогом персидском ковре, лежали тела.

Мадам. Луция. Мара. И еще две девушки, имен которых память не сохранила.

Они не были просто свалены в кучу. Они были выложены.

Голова к голове, ноги врозь. Тела образовывали идеальную, геометрически выверенную звезду. Или, если посмотреть сверху — крест. Искаженный, гротескный крест из человеческой плоти.

Горла перерезаны. Чисто. От уха до уха. Кровь стекла в центр композиции, наполнив серебряную чашу, стоящую посередине. В чаше плавала восковая церковная свеча. Она горела.

Огонь веры посреди храма разврата.

Подойти ближе. Запах дешевых духов, которыми пользовались девочки, смешался с тяжелым, медным духом смерти.

На груди Мадам, прямо на пышном шелковом платье, было вырезано слово. Одно слово.

«PURITAS» (Чистота).

Пальцы коснулись края стола. Дерево заскрипело под нажимом.

Он знал. Итальянец знал все. Он вырезал не просто людей. Он вырезал инфраструктуру. Сначала Нарсес (связи). Теперь бордель (уши и глаза). Стража (защита).

Он изолировал цель. Отрезал щупальца, оставляя тушу беззащитной. И делал это с наслаждением религиозного фанатика, уверенного, что несет свет в этот грязный мир.

— Ты убил их не потому, что они грешницы, — мысль была холодной, острой, как бритва. — Ты убил их, чтобы разозлить меня. Ты хочешь, чтобы я потерял голову от ярости.

Взять свечу из чаши с кровью. Пламя дрогнуло, но не погасло.

Задуть огонь.

— Ошибка, Валерий. Ты не разозлил меня. Ты меня развязал. Теперь мне некого защищать. И некого жалеть.

Выход на улицу.

Город накрывала паника. Люди бежали, запирая ставни. Торговцы бросали лавки. Слухи летели быстрее ветра: «Демон!», «Кара Господня!», «Мясник из Рима!».

Где-то на севере, в районе городских стен, в небо поднимался столб черного, жирного дыма.

Не случайный пожар. Сигнал.

Дым был густым, неестественно темным. Так горит алхимическая смесь. Или заброшенные склады с маслом.

Взгляд зафиксировал направление.

Старый акведук. Заброшенное кладбище за стенами Феодосия. Место, где мертвые спят, и живым там делать нечего.

Идеальная арена. Без свидетелей. Без стражи. Только камни, кости и два хищника.

Рука проверила оружие. Меч на поясе. Кинжал Зои в сапоге. Метательные ножи в рукавах.

Тело отозвалось на призыв. Усталость исчезла. Сомнения растворились. Остался только холодный, звенящий ритм сердца, перекачивающего адреналин.

Харальд что-то кричал вслед, пытаясь остановить, требуя объяснений, требуя собрать отряд.

Игнорировать.

Отряд здесь не поможет. Отряд ляжет там, среди могил, так же, как Свен Одноухий в порту. Это личное.

Шаг ускорился, переходя в бег. Тяжелый, размеренный бег волка, идущего по следу.

Город мелькал по сторонам размытыми пятнами. Лица прохожих, искаженные страхом, не имели значения. Горящие здания — декорации.

Впереди была цель. Впереди был человек в бордовом камзоле, который решил, что может судить бессмертных.

Пусть молится своему Богу. Потому что Виктор Крид идет не на исповедь. Он идет на казнь.

Вечер того же дня. За стенами Феодосия, руины старого акведука.

Солнце умирало. Огромный, истекающий кровью диск медленно сползал за горизонт, окрашивая небо в цвета свежего синяка — багровый, фиолетовый, грязно-желтый. Тени от кипарисов удлинялись, превращаясь в черные когти, тянущиеся к городу.

Здесь, за городскими стенами, мир звучал иначе. Не было гула толпы. Только сухой шелест ветра в высокой траве, стрекот цикад и далекий вой бродячих собак. И запах. Пыль, нагретый за день камень и тонкая, химическая нота серы.

Виктор замедлил шаг.

Впереди, на фоне темнеющего неба, скелетом древнего чудовища возвышались арки старого акведука. Камень крошился, порос мхом. Это было место, забытое Богом и людьми. Кладбище старой веры, где мраморные надгробия язычников соседствовали с простыми крестами бедняков.

— Ты пунктуален. Это похвально для зверя. Обычно животные не имеют чувства времени.

Голос звучал сверху. С одной из полуразрушенных арок, метрах в пяти над землей.

Валерий сидел на краю кладки, болтая ногами в дорогих кожаных сапогах, словно мальчишка на заборе. Его плащ цвета венозной крови развевался на ветру. Шляпа лежала рядом.

Лицо итальянца было открыто. Красивое. Слишком красивое. Лицо падшего ангела с полотен эпохи Возрождения, которая наступит лишь через триста лет. Тонкие губы, высокий лоб, глаза, в которых светилось фанатичное, ледяное безумие.

В руках он вертел яблоко. Точно такое же, какое Виктор ел вчера в своей келье.

— Ты был в моей комнате, — констатировал Виктор. Голос звучал глухо, как камнепад в колодце.

— Уютно. Аскетично, — Валерий подбросил фрукт в воздух, поймал, но не укусил, а с отвращением швырнул вниз, в грязь. — Но воняет. Воняет ложью. Ты пытаешься жить как человек. Спать на кровати. Писать пером. Трахать женщин.

Он легко, одним текучим движением спрыгнул вниз. Приземление было беззвучным. Мягким. Кошачьим.

— Зачем? — итальянец склонил голову набок, изучая Виктора как энтомолог изучает жука. — Ты ведь знаешь, что ты такое. Ошибка в уравнении Творения. Плесень на лике Господнем.

Виктор медленно потянул меч из ножен. Сталь тихо пропела свою песню.

— Ты много болтаешь для трупа, — ответил он. — Ты убил моих людей. Ты убил женщин, которые просто работали.

Валерий рассмеялся. Смех был чистым, звонким, искренним.

— Я не убивал людей. Я очищал инструменты. Ты испачкал их собой. Твое касание оскверняет все. Нарсес, шлюхи, солдаты… они были заражены. Я просто прижег рану.

Его рука скользнула к бедру. Рапира покинула ножны.

Это было не оружие солдата. Это было произведение ювелирного искусства. Узкое, длинное лезвие, светящееся в сумерках странным, матовым серебром. Гарда в форме тернового венца.

— Орден Святого Георгия передает привет, — прошептал Валерий. — Мы наблюдали за тобой в Дамаске. Мы видели тебя в Киеве. Мы потеряли тебя на десять лет, но запах… запах гнили всегда приводит к источнику.

Он встал в стойку. Идеальную. Классическую. Правая нога вперед, корпус боком, рапира смотрит точно в горло противника.

— Нападай, чудовище. Покажи мне свою ярость.

Виктор не стал ждать второго приглашения.

Рывок вперед.

Земля вылетела из-под сапог. Это была атака тарана. Мощь, способная проломить стену щитов. Тяжелый варяжский меч описал смертоносную дугу, целясь разрубить наглеца от плеча до бедра.

ДЗЫНЬ.

Удара не произошло. Меч рассек воздух.

Валерий просто исчез с траектории. Уклон влево. Легкий, почти ленивый.

И сразу — укол.

Острая боль обожгла предплечье. Рапира ужалила и отпрянула.

Виктор зарычал, разворачиваясь, нанося горизонтальный удар наотмашь.

Снова пустота. Валерий нырнул под клинок, оказавшись за спиной.

Укол в бедро.

— Медленно, — голос итальянца звучал прямо над ухом. — Ты привык драться с пьяными стражниками и неуклюжими сарацинами. Ты привык полагаться на силу. Но сила без скорости — это просто мясо для ножа.

Виктор крутился волчком, пытаясь достать верткую тень. Он был быстр. Для человека его габаритов — невероятно быстр. Но Валерий двигался за гранью человеческих возможностей. Он танцевал. Это был вальс смерти.

Выпад. Уклон. Укол.

Выпад. Пируэт. Порез.

Через минуту Виктор истекал кровью из десятка мелких ран. Порезы на щеке, на плечах, на ногах. Они не были смертельными, но они унижали. Они показывали полное превосходство мастерства над грубой силой.

— И это легендарный Варвар? — Валерий отскочил на безопасное расстояние, даже не запыхавшись. — Это тот, кого боятся императоры? Я разочарован. Я ожидал демона, а вижу пьяного медведя.

Ярость застилала глаза красной пеленой. Регенерация работала, закрывая мелкие порезы, но что-то было не так. Раны жгло. Словно в них насыпали битого стекла и соли.

— Что на клинке? — прохрипел Виктор.

— А, почувствовал? — Валерий любовно провел пальцем по плоскости рапиры (в перчатке). — Сплав серебра и ртути, освященный на алтаре в Латеране. Плюс немного алхимии. Сок аконита и пепел сожженного вампира. Блокирует твою мерзкую способность срастаться. Больно? Должно быть больно. Это боль очищения.

Он снова пошел в атаку. На этот раз — всерьез.

Серия выпадов превратилась в размытое пятно. Виктор едва успевал парировать. Искры сыпались дождем. Меч казался чугунным ломом против этой стальной иглы.

— Умри!

Валерий сделал финт. Показал удар в голову, заставив Виктора поднять защиту, и мгновенно изменил траекторию.

Низкий выпад.

Рапира вошла Виктору в живот. Чуть ниже ребер. Глубоко. По самую гарду.

Холод стали сменился ощущением жидкого огня, разливающегося внутри. Внутренности словно облили кислотой.

Виктор пошатнулся. Меч выпал из ослабевшей руки.

Он упал на одно колено. Кровь — темная, густая — хлынула на сухую траву.

Валерий возвышался над ним, не выпуская рукояти рапиры, проворачивая лезвие в ране, превращая внутренности в фарш.

— Вот и всё, — тихо сказал итальянец. В его глазах не было торжества, только холодная работа завершителя. — In nomine Patris, et Filii…

Он наклонился, чтобы плюнуть в лицо поверженному врагу.

Это была ошибка.

Он подошел слишком близко. Он поверил в свою победу. Он забыл, что охотится не на человека.

Боль была чудовищной. Она разрывала сознание на куски. Но боль — это топливо.

Глаза Виктора, устремленные в землю, вдруг вспыхнули. Зрачок исчез, затопленный золотой радужкой.

Рука. Левая рука Виктора метнулась вверх. Не к рукояти рапиры, чтобы вытащить ее. Нет.

Она схватила само лезвие. Голой ладонью. Прямо у живота.

Кожа зашипела, разрезаемая посеребренной сталью, но пальцы сомкнулись капканом.

Валерий дернул оружие на себя. Оно не шелохнулось. С таким же успехом он мог пытаться выдернуть меч из скалы.

Он встретился взглядом с Виктором. И впервые за вечер улыбка сползла с лица итальянца.

На него смотрел не человек. На него смотрел зверь, которого разбудили и которому очень больно.

— Et Spiritus… — прохрипел Виктор, и изо рта у него потекла кровь. — Sancti… NO!

Рывок.

Виктор не вытащил рапиру. Он дернул ее внутрь себя, сокращая дистанцию, насаживаясь на клинок еще глубже, чтобы добраться до врага.

ХРУСТ.

Свободная правая рука Виктора врезалась в грудь Валерия. Не кулаком. Раскрытой ладонью. Удар медвежьей лапы.

Итальянца оторвало от земли. Дыхание выбило из легких с влажным звуком. Ребра треснули.

Он отлетел назад, но Виктор не отпустил рапиру. Он встал, все еще пронзенный насквозь, выдернул оружие из тела врага (оно осталось в руке Виктора) и…

ХРЯСЬ!

Виктор переломил дорогую ватиканскую сталь об колено. Звон сломанного металла прозвучал как погребальный колокол.

Он швырнул обломки в сторону.

Рана в животе дымилась. Края плоти чернели, пытаясь стянуться, борясь с ядом. Регенерация работала медленно, рывками, причиняя адскую муку, но она работала. Ярость пережигала яд.

Валерий пытался встать. Его изящный камзол был в грязи. Он кашлял, держась за грудь. В его глазах появился страх.

— Ты… ты не можешь… — просипел он. — Это невозможно…

— Ты думал, это дуэль? — голос Виктора изменился. Он стал ниже, в нем появился рокочущий бас, от которого вибрировала диафрагма. — Ты думал, мы будем фехтовать по правилам?

Виктор шагнул к нему. Тяжело. Неумолимо. Как лавина.

Валерий выхватил кинжал — дагу. Попытался ударить в шею.

Виктор даже не уклонился. Он просто подставил плечо. Кинжал вошел в мышцу и застрял. Виктор этого даже не заметил.

Удар головой.

Лоб Виктора врезался в лицо итальянца. Нос Валерия хрустнул, брызнув кровью. Бретёр отлетел назад, ударившись спиной о каменную кладку акведука.

Теперь бежать было некуда.

Виктор навис над ним. Огромный, окровавленный, с торчащим из плеча кинжалом, с дырой в животе. Кошмар во плоти.

— Ты хотел увидеть зверя, Валерий? — прорычал он в лицо врагу, забрызгивая его своей кровью. — Смотри.

Рука Виктора схватила итальянца за горло. Подняла над землей. Ноги Валерия болтались в воздухе, сбивая пыль с камней.

— Я не фехтую, — прошептал Виктор. — Я ломаю.

Он размахнулся и с силой впечатал тело врага в каменную опору.

БАМ!

Каменная крошка посыпалась сверху. Валерий обмяк, его глаза закатились.

Но этого было мало.

— Ты убил Нарсеса.

Удар спиной об камень.

— Ты убил девочек.

Еще удар. Штукатурка сыпалась дождем.

— Ты думал, что я играю в человека? Я просто сдерживался.

Виктор занес кулак для финального удара, способного превратить череп в кашу.

Но в глазах полубессознательного Валерия вдруг вспыхнуло что-то злое. Его рука метнулась к поясу.

Щелчок. Вспышка.

Виктор инстинктивно закрыл лицо локтем.

Взрыв.

Не граната. Алхимическая бомба. Ослепительная магниевая вспышка и волна удушливого дыма.

Ударная волна отбросила Виктора на пару шагов. Глаза обожгло светом. В ушах звенело.

Когда дым рассеялся — через секунду, не больше — у опоры никого не было.

Только кровавый след, ведущий в пролом в стене акведука, и дальше — в сторону города.

Он ушел. Сломанный, избитый, но живой.

Виктор выдернул дагу из плеча. Рана затягивалась на глазах, выталкивая сгустки черной крови. Боль уходила, уступая место холодной, кристальной ясности.

Итальянец бежит в город. Он ранен, напуган и опасен как загнанная крыса. Он будет использовать все, что у него осталось. Бомбы, яды, заложников.

Он превратит Константинополь в поле боя.

Виктор поднял свой меч с земли. Лезвие было грязным, но целым.

— Беги, кролик, — прошептал он в темноту пролома. — Беги. Ты сам выбрал место своей смерти.

Он шагнул в пролом. Охота только началась. И на этот раз пленных не будет.

Ночь. Улицы Константинополя, от стен Феодосия к центру.

След был ярким. Для обычного человека ночь была темной, но для Виктора она расцвела спектром запахов.

Запах крови Валерия — сладкий, с металлическим привкусом ртути (яд в его крови мешал регенерации даже ему самому).

Запах страха — кислый, как уксус.

Запах дорогого пороха и серы.

Виктор не бежал. Бегут от кого-то. Он — настигал. Его движения были широкими, поглощающими пространство. Каждый шаг отдавался гулом в брусчатке. Рана в животе затянулась тонкой пленкой, но внутри все еще пекло, словно он проглотил раскаленные угли. Боль бодрила. Она напоминала, что он жив.

Впереди, в лабиринте узких улочек бедного квартала, мелькнул бордовый плащ.

Валерий двигался по крышам. Он прыгал с черепицы на черепицу с грацией кота, ошпаренного кипятком. Он был ранен, у него были сломаны ребра, но страх гнал его вперед быстрее ветра.

— Ты не уйдешь! — рев Виктора отразился от стен домов, заставив ставни дрожать.

Валерий обернулся на бегу. В его руке блеснула стеклянная сфера.

Он швырнул ее вниз, прямо в узкий проход, где бежал Виктор.

ДЗЫНЬ.

Взрыв был беззвучным, но эффект — чудовищным. Не огонь, а едкое зеленое облако мгновенно заполнило переулок. Греческий огонь, смешанный с кислотой. Камни зашипели. Деревянная балка, подпирающая балкон, начала растворяться, превращаясь в черную слизь.

Нормальный человек остановился бы. Или умер в муках, вдохнув эти пары.

Виктор не сбавил ход.

Он задержал дыхание. Глаза защитила мембрана — атавизм, о котором он не вспоминал веками.

Он влетел в кислотное облако. Кожа лица задымилась, покрываясь волдырями, одежда начала тлеть. Но мышцы продолжали работать.

Рывок сквозь зеленый туман.

Выход на чистый воздух. Кожа регенерировала на ходу, сбрасывая омертвевшие куски, как змея сбрасывает шкуру. Лицо на секунду превратилось в кровавую маску, но через миг уже снова было человеческим, только красным и злым.

Валерий, увидевший это с крыши, споткнулся.

— Monstrum… — прошептал он и, сорвав с пояса еще две склянки, метнул их в основание ветхого деревянного дома, мимо которого пробегал Виктор.

БАБАХ!

На этот раз это была взрывчатка. Стены дома выгнулись наружу и лопнули. Крыша рухнула, перекрывая улицу горой горящих бревен, черепицы и домашней утвари. Крики проснувшихся жильцов потонули в треске пламени.

Путь был отрезан. Стена огня и завал высотой в два роста.

Виктор остановился на долю секунды.

Обойти? Потерять время. Потерять след.

Нет.

Он разбежался. Три гигантских шага. Прыжок.

Он не перепрыгнул завал. Он врезался в него.

Как пушечное ядро, он пробил горящие балки плечом. Дерево трещало, угли сыпались за шиворот, огонь лизал волосы. Он прошел сквозь горящий дом насквозь, вынеся собой противоположную стену и вывалившись на соседнюю улицу в облаке искр и пепла.

Он горел. Его плащ пылал. Но он даже не сбил пламя. Он просто сорвал горящую тряпку и бросил ее на землю, оставшись по пояс голым.

На его теле ожоги затягивались прямо на глазах, оставляя лишь розовые шрамы, которые тут же бледнели.

Валерий, увидевший это, взвыл от ужаса. Он понял: его оружие не работает. Его хитрости, его наука, его вера — все это бесполезно против стихийного бедствия.

Погоня выплеснулась на Месу — главную улицу города. Широкую, мощеную мрамором, с колоннадами по бокам.

Здесь были люди. Запоздалые прохожие, патрули стражи, повозки.

Валерий больше не выбирал цели. Он просто кидал бомбы за спину, создавая хаос, чтобы замедлить преследователя.

Взрыв у фонтана. Мраморная чаша разлетелась шрапнелью, посекая толпу. Крики. Кровь на белом камне.

Взрыв у лавки ювелира. Золото и драгоценные камни смешались с грязью и стеклом.

— Остановите его! — кричал Валерий стражникам, указывая на Виктора. — Это демон! Убейте демона!

Патруль из пяти человек преградил дорогу Виктору. Они видели окровавленного, полуголого гиганта, от которого шел пар, и подняли копья.

— Стоять! Именем Басилевса!

Виктор даже не замедлился.

— С дороги! — его голос был подобен грому.

Один стражник, самый смелый (или глупый), ткнул копьем.

Виктор перехватил древко на лету. Рывок. Стражник полетел навстречу, прямо под удар кулака. Шлем смялся, как фольга. Человек отлетел в сторону тряпичной куклой.

Остальные, увидев это, бросили оружие и разбежались. Инстинкт самосохранения победил долг.

Валерий бежал к площади Августейон. К собору Святой Софии. К сердцу Империи. Там, где всегда есть люди, где есть свет. Он надеялся, что святая земля защитит его. Или что публичность остановит монстра.

Глупец.

Виктор подхватил с земли брошенное кем-то тяжелое колесо от повозки. Раскрутил его над головой.

Бросок.

Колесо со свистом рассекло воздух, пролетело метров тридцать и врезалось в колонну, мимо которой пробегал Валерий.

Удар был такой силы, что мраморная колонна треснула и начала падать. Капитель обрушилась вниз, прямо перед носом итальянца, перегородив ему путь и осыпав каменной крошкой.

Валерий упал, споткнувшись о обломки. Он прополз на четвереньках пару метров, кашляя от пыли.

Он поднял голову.

В конце улицы, в зареве начавшихся пожаров, стоял Виктор. Он шел медленно. Теперь спешить было некуда.

За спиной Виктора горели дома. Под ногами хрустел мрамор. Он был покрыт копотью, кровью и пеплом. Он был воплощением войны.

— Ты сжег полгорода, римлянин, — голос Виктора долетал даже через шум огня. — Ты думал, это меня остановит? Ты просто построил мне декорации.

Валерий с трудом поднялся. В его глазах фанатизм сменился отчаянием загнанной крысы. Он хромал к огромным бронзовым воротам площади.

У него остался последний козырь. Последняя сцена.

Виктор шагнул в дым.

Константинополь проснулся. Но лучше бы он спал.

Рассвет. Площадь Августейон, подножие колонны Юстиниана.

Площадь Августейон, сердце мира, замерла. Огромное пространство, мощенное мрамором, сейчас напоминало театральную сцену перед финальным актом. Вокруг — толпа. Сотни людей. Дворяне в шелках, выбежавшие из дворца. Стража, оцепеневшая с копьями в руках. Простолюдины, прижавшиеся к стенам собора Святой Софии.

Все взгляды прикованы к центру.

Валерий вывалился на середину площади. Хромал. Дыхание вырывалось со свистом, пузырилось кровью на губах. Изящный камзол превратился в лохмотья, шляпа потеряна, золотые волосы слиплись от грязи.

Но в руке — кинжал. Длинный, тонкий стилет, сияющий неестественным, мертвенным светом. Мифриловая сталь, покрытая рунами. Последний аргумент Рима.

Следом, из клубов дыма горящей улицы, вышел Виктор.

Не человек. Стихия.

Торс обнажен, покрыт сажей и свежими шрамами. Мышцы бугрятся под кожей, как змеи. Шаги тяжелые, вбивающие пыль в камень. Взгляд не мигает.

— Смотрите! — голос Валерия сорвался на визг. Итальянец развернулся к толпе, раскинув руки. — Смотрите на вашего героя! На вашего любовника! На вашего защитника! Это не человек! Это демон!

Толпа молчала. Принцесса Зоя, стоя на мраморном балконе дворца, сжала перила до белизны в костяшках. Рядом — Евдокия, кутаясь в шаль. Капитан Харальд в первом ряду стражи, опустив топор.

Никто не вмешался.

Виктор не слушал. Просто шел. Цель впереди. Устранить.

Валерий улыбнулся. Безумной, святой улыбкой мученика, идущего на смерть ради чуда.

— Exorcizamus te…

Рывок.

Итальянец не побежал прочь. Бросился навстречу.

Скорость запредельная. Последний резерв организма, сожженный за секунду.

Виктор замахнулся для удара, способного снести голову.

Ошибка.

Валерий скользнул под рукой. Упал на колени, проезжая по мрамору, и с разворота вонзил стилет.

Снизу вверх. Под ребра. Прямо в сердце.

Хруст рассекаемой плоти прозвучал на всю площадь.

Виктор замер.

Валерий вскочил, выдернул клинок и нанес второй удар. Рубящий. Через все лицо. От левого виска до правой челюсти. Рассекая глаз, нос, губы.

Кровь хлынула черным потоком.

Громадина пошатнулась. Колени подогнулись.

Грохот падения тела был подобен падению статуи. Виктор рухнул лицом вниз, раскинув руки. Лужа крови мгновенно растеклась по белому камню.

Тишина. Звенящая, абсолютная тишина. Чайки над Босфором замолчали.

Валерий стоял над поверженным врагом. Грудь ходила ходуном.

— Vicit! — выдохнул он, поднимая окровавленный стилет к небу. — Рим победил! Зверь мертв!

По толпе прошел вздох облегчения. Кто-то начал креститься. Харальд сделал шаг вперед, чтобы проверить тело.

Зоя на балконе закрыла лицо руками.

Валерий повернулся спиной к трупу, наслаждаясь триумфом.

— Видите? — кричал он людям. — Я освободил вас! Я очистил этот город от скверны!

Сзади раздался звук.

Влажный. Хлюпающий. Мерзкий.

Звук ломаемых костей, встающих на место. Звук мяса, скручивающегося в узлы.

Улыбка сползла с лица Валерия. Глаза стражников расширились от ужаса. Зоя отняла руки от лица, глядя вниз с извращенным восторгом.

На мраморе, в луже собственной крови, тело начало выгибаться дугой.

Рана на спине зашипела, затягиваясь серой пленкой. Мышцы налились силой, раздуваясь, рвя остатки одежды.

Виктор поднимался.

Сначала на колени. Потом — в полный рост.

Лицо… лица не было. Было месиво из костей и мяса. Но прямо на глазах у сотен людей края раны поползли навстречу друг другу. Зубы встали в ряд. Нос выпрямился с сухим щелчком. Глазное яблоко сформировалось из пустоты, вспыхнув расплавленным золотом.

Через три секунды перед толпой стоял Виктор. Целый. Без единой царапины.

Только взгляд. Взгляд больше не был человеческим. Там была бездна. Древняя, голодная тьма.

— Нет… — прошептал Валерий, не оборачиваясь. Он чувствовал этот взгляд спиной. Холод могилы. — Это невозможно… Серебро… Молитвы…

— Молитвы здесь не работают, — голос прозвучал прямо над ухом. Глубокий, вибрирующий, нечеловеческий бас.

Итальянец попытался ударить стилетом через плечо. Отчаяние.

Ладонь — огромная, как лопата — перехватила руку с оружием.

ХРУСТ.

Запястье Валерия превратилось в пыль. Стилет звякнул о камни. Крик боли застрял в горле.

Вторая ладонь легла на затылок итальянца.

Виктор развернул его к себе. Лицом к лицу.

— Смотри, — приказ. Не просьба.

Валерий смотрел. Видел свое отражение в золотых глазах. Видел смерть.

— Ты хотел показать им чудовище? — Виктор чуть наклонил голову. — Пусть смотрят.

Ладони сжались на голове Валерия. С двух сторон. На висках.

Итальянец закричал. Крик, полный животного ужаса, эхом отразился от купола Святой Софии. Ноги заболтались в воздухе, не касаясь земли.

Давление усилилось.

Лицо Валерия начало деформироваться. Глаза налились кровью. Череп трещал, не выдерживая чудовищной мощи тисков.

— Пожалуйста… — булькающий хрип.

Резкое движение рук.

ХРЯСЬ.

Звук лопнувшего арбуза. Черепная коробка смялась. Крик оборвался мгновенно.

Но этого мало. Зверь требовал выхода.

Рывок вверх и в сторону.

Тело Валерия упало на камни. Голова осталась в руках Виктора.

Фонтан крови ударил из разорванной шеи, заливая мрамор, сапоги, руки.

Виктор стоял, держа трофей за золотые волосы. С оторванной шеи капало. Лицо итальянца застыло в гримасе вечного ужаса, один глаз вылез из орбиты.

Вся площадь превратилась в камень. Ни звука. Ни вздоха.

Харальд побледнел, отступив на шаг. Его ветераны, прошедшие десятки битв, опускали глаза, не в силах смотреть на это.

Принцесса Зоя на балконе вцепилась в мрамор так, что сломала ноготь. В ее глазах был не страх. Обожание. Благоговение перед абсолютной силой.

Виктор медленно обвел взглядом толпу. Золотое сияние в глазах начало угасать, возвращаясь к привычной синеве, но аура смерти осталась.

Легенда о «лучшем наемнике» умерла. Родился миф о демоне.

Интриги? Политика? Шантаж?

Все это теперь казалось детской игрой. Песочницей, которую растоптал взрослый.

Рука разжалась.

Голова Валерия упала, глухо стукнувшись о мостовую, и покатилась к ногам Капитана стражи. Оставила кровавый след. Остановилась, глядя мертвым глазом на начищенный сапог.

Виктор перешагнул через тело.

Путь свободен. Никто не посмел поднять оружие. Никто не издал звука. Толпа расступалась, образуя широкий коридор. Люди вжимались в стены, прятали детей, отводили взгляды.

Страх. Чистый, первобытный страх.

Победа была полной. И поражение — абсолютным.

Маски сорваны. Игра окончена.

Утро. Золотые Ворота Константинополя.

Площадь осталась позади. Мертвая тишина Августейона сменилась гулом в ушах — кровь все еще кипела, требуя действия, но битва окончена.

Шаг. Тяжелый, размеренный.

Сапоги оставляли на брусчатке багровые, влажные следы. Каждый отпечаток — подпись под смертным приговором прошлой жизни.

Улицы пустели. Слух о «демоне у Святой Софии» летел быстрее ветра, быстрее пожара. Лавочники бросали товары, захлопывая ставни. Женщины хватали детей и прятались в подвалы. Город, еще час назад кипевший жизнью, превратился в склеп.

Никто не встал на пути. Патрули городской стражи, завидев окровавленную фигуру с голым торсом, растворялись в переулках. Героизм умер вместе с итальянцем.

Взгляд скользил по фасадам домов.

Вот особняк Казначея. Окна темны. Михаил, наверное, уже пакует золото, готовясь бежать, или молится, чтобы демон прошел мимо. Глупец. Он больше не интересен. Мелочь. Пыль.

Вот купол бань, где обсуждались планы с Нарсесом. Евнух мертв. Сеть осведомителей разорвана.

Вся сложная, ювелирная паутина интриг, сплетенная за месяцы, уничтожена одним утром. Нельзя дергать за ниточки из тени, когда весь мир увидел твое лицо и то, как оно срастается заново.

Нельзя быть советником, будучи чудовищем. Чудовищ либо убивают, либо им поклоняются. Ни то, ни другое в планы не входило.

Золотые Ворота впереди. Триумфальная арка для императоров.

Стража на стенах замерла. Лучники держали стрелы на тетиве, но руки дрожали. Никто не дал команды стрелять. Страх — лучший щит, чем сталь.

Створки ворот — массивные, обитые бронзой — начали медленно открываться. Без приказа. Просто чтобы выпустить угрозу наружу. Избавить город от присутствия того, кто рвет людей голыми руками.

Скрип петель звучал как стон умирающего зверя.

Проход открыт.

Остановиться на пороге. На границе между цивилизацией и диким миром.

Обернуться. Последний раз.

Константинополь лежал в дымке пожаров. Величественный, гнилой, прекрасный. Город, который почти стал своим. Город, который мог лечь к ногам без боя.

Взгляд наверх, к дворцу Влахерны.

Там, на высокой террасе, маленькая фигурка в белом. Зоя. Смотрит. Ждет.

Слишком поздно, принцесса. Игрушка сломалась. Демон уходит в ад, а тебе оставаться в этом золотом гадюшнике одной.

Сплюнуть кровь на мрамор. Сгусток — черная точка в истории Империи.

Разворот.

Спиной к стенам. Лицом к дороге. Пыльной, бесконечной ленте, ведущей на север. В земли варваров, где силу уважают больше, чем родословную, а регенерация вызывает не ужас, а зависть.

Ветер ударил в лицо. Свежий. Пахнущий травой и свободой, а не духами и предательством.

Раны затянулись полностью. Остались только шрамы — бледные линии на загорелой коже, карта пережитой боли. Но внутри — пустота. Холодная, звенящая пустота провала.

Все сгорело в огне одной дуэли.

Легенда о Викторе Криде, наемнике и любовнике, закончилась.

Началась легенда о Бессмертном.

И эта легенда требовала новой сцены.

Шаг за ворота. Тень от стен отступила. Солнце ударило в глаза, обещая новый день. И новую войну.

Византия осталась за спиной. Пройденный этап.

Дорога ждала.

Глава 12Тишина Запада

Середина мая 1194 года. Венецианская лагуна. Палаццо банка Сан-Джорджо. Полночь.

Венеция не пахла морем. Она пахла стоячей водой, гниющими водорослями, сырой штукатуркой и деньгами. Деньгами, которые не звенели в кошелях, а шелестели в долговых книгах, управляя судьбами королей и империй. Город-маска, город-призрак, выросший на сваях из лиственницы, украденной у природы, и на золоте, украденном у истории.

Туман с Адриатики заползал в каналы плотным, белым молоком, глуша звуки весел и шагов. Идеальная погода для тех, у кого нет лица.

Черная гондола, похожая на плывущий гроб, мягко ударилась о причальные столбы полосатой раскраски. Вода плеснула на мшистый камень ступеней.

Сапоги ступили на твердь. Не звук шагов — лишь легкое изменение давления воздуха.

Перед глазами возвышался Палаццо Сан-Джорджо. Каменное чудовище с готическими окнами, забранными коваными решетками. Здесь билось сердце финансового мира. Здесь, а не в Риме или Константинополе, решалось, кому жить, а кому умереть. Орден Святого Георгия хранил тут не мощи, а векселя.

Тяжелый плащ скрывал фигуру. Капюшон надвинут на лоб. Лицо — в тени. Но здесь это не вызывало вопросов. В Венеции все прячут лица. Либо от стыда, либо от греха, либо от кредиторов.

Массивная дубовая дверь, обитая железом, открылась еще до стука. Привратник в ливрее цветов банка — зеленом и золотом — поклонился, не задавая вопросов. Визит был согласован. Клиент с востока, желающий разместить крупный депозит.

— Синьор ждет вас в Зале Карт, экселенца.

Проход через анфиладу комнат. Под ногами — мраморная мозаика, заглушающая шаги. На стенах — гобелены, изображающие триумф торговли над добродетелью. В канделябрах горели сотни свечей из дорогого пчелиного воска, разгоняя мрак, но не холод этого места.

Зал Карт оправдывал свое название. Стены были расписаны фресками с изображением известного мира. Европа, Азия, Африка — все было поделено, расчерчено и опутано торговыми путями, сходящимися в одной точке. В Венеции.

За огромным столом черного дерева, заваленным пергаментами, сидел Лоренцо дель Маро. Главный управляющий. Человек-паук, сплетший сеть от Лондона до Иерусалима. Его пальцы, унизанные перстнями, перебирали четки из рубинов.

— Синьор… Крид, я полагаю? — голос Лоренцо был похож на скрип пера по сухой бумаге.

— Имя не имеет значения, — ответ прозвучал глухо из-под капюшона.

Рука в перчатке легла на стол. На полированное дерево легла шкатулка. Та самая, из оранжереи Константинополя.

Щелчок замка.

Внутри лежали не золотые слитки. Бумаги. Векселя с печатями византийского адмиралтейства. Расписки на суммы, способные купить небольшое королевство или снарядить Крестовый поход.

Глаза банкира жадно блеснули. Он потянулся к бумагам, проверил водяные знаки, поднес печать к свече.

— Подлинные, — прошептал он. — Адмирал Стрифнос. Мы давно ждали эти активы. Орден будет доволен возвращением долга.

Лоренцо поднял взгляд. В его глазах больше не было деловой вежливости. Там появился холодный расчет палача.

— Но есть нюанс, синьор.

— Какой?

— Мы получили весточку из Рима. Голубиная почта работает быстрее кораблей. Нас предупредили о… госте. О человеке, который приносит хаос. О звере, который думает, что он бессмертен.

Банкир нажал на неприметную педаль под столом.

Грохот за спиной.

Тяжелые решетки рухнули на дверные проемы, отрезая выход. Из боковых дверей, скрытых за гобеленами, вышли люди.

Шестеро. Не обычная стража. Элита. Швейцарцы в тяжелых кирасах, с алебардами и арбалетами. Они не задавали вопросов, они просто перекрыли периметр, нацелив оружие в центр комнаты.

Лоренцо откинулся в кресле, сложив руки на животе.

— Орден Святого Георгия умеет считать риски, синьор Крид. Ваш счет закрыт. Выплата будет произведена… свинцом и сталью.

Ситуация была классической. Мышеловка захлопнулась.

Но мышь была неправильной.

Виктор медленно снял капюшон. Лицо было спокойным, почти скучающим. Шрамы от битвы с Валерием исчезли, оставив лишь гладкую кожу.

— Ты ошибся в расчетах, Лоренцо, — голос наполнил зал, отражаясь от расписного потолка. — Ты думаешь, что запер меня здесь. На самом деле, ты запер себя со мной.

Движение было смазанным.

Тяжелая шкатулка со стола метнулась в воздух не как ценность, а как снаряд.

Удар пришелся в лицо ближайшего арбалетчика. Дерево разлетелось в щепки, лицо превратилось в кровавую маску. Выстрел ушел в потолок, сбив хрустальную подвеску люстры.

Хаос начался мгновенно.

Виктор не стал доставать меч. Зачем? Здесь было полно оружия.

Рывок к столу. Огромная столешница из черного дерева, весящая как надгробная плита, взмыла в воздух. Мышцы спины вздулись, разрывая ткань плаща.

Стол полетел в группу швейцарцев, сбивая их с ног, ломая алебарды и кости.

Лоренцо взвизгнул, пытаясь отползти к камину, но путь был отрезан.

Арбалетный болт свистнул у уха. Мимо. Стрелок слишком торопился.

Шаг. Удар.

Кулак встретился с нагрудником гвардейца. Сталь кирасы прогнулась внутрь, ломая грудину. Солдат выплюнул легкие вместе с кровью.

Перехватить алебарду у падающего тела. Теперь есть дистанция.

Вращение. Тяжелое лезвие описало смертоносный круг.

Двое нападавших рухнули, держась за обрубки ног. Кровь фонтаном ударила на мозаику, заливая карту Европы. Символично. Война всегда заливает карты кровью.

Остались двое. Они попятились. Они видели, как этот человек двигается. Это была не фехтовальная школа. Это была мясорубка.

— Взять его! — визжал Лоренцо из угла. — Он один!

Один.

Бросок алебарды. Оружие пробило насквозь одного из гвардейцев, пригвоздив его к гобелену с изображением Фортуны.

Последний швейцарец бросил меч и попытался открыть решетку. Паника победила долг.

Прыжок через полкомнаты.

Хват за шлем. Рывок. Шея хрустнула с сухим, деревянным звуком. Тело обмякло.

Тишина вернулась в зал. Нарушаемая лишь треском свечей и тяжелым дыханием банкира.

Лоренцо дель Маро, хозяин половины Венеции, полз к потайной двери. Его бархатный камзол был в пятнах чужой крови. Рубиновые четки рассыпались по полу, красные бусины смешались с каплями крови, и было не разобрать, где камень, а где жизнь.

Сапог наступил на полу плаща.

— Куда же ты, Лоренцо? Мы еще не закончили аудит.

Виктор поднял банкира за шкирку, как нашкодившего кота. Тот трясся, его лицо стало цвета прокисшего молока.

— Я… я заплачу! Сколько? Золото? В подвале есть золото! Много! Все твое!

— Мне не нужно твое золото, — Виктор подтащил его к стене, где стояли высокие книжные шкафы. — Мне нужна память.

Удар головой о полку. Книги посыпались вниз. Тяжелые гроссбухи в кожаных переплетах.

— Где «Черный реестр»?

— Что?..

— Реестр вкладчиков Ордена. Список агентов. Счета на подкуп кардиналов. Имена тех, кто охотится на «аномалии».

Лоренцо молчал. Он знал, что если отдаст книгу, Орден найдет его даже в Аду.

— Молчишь? Похвально.

Виктор взял со стола тяжелый серебряный канделябр с тремя горящими свечами.

— Тогда будем искать вместе.

Он поднес пламя к полкам. Сухая бумага, пергамент, кожа — все это вспыхнуло мгновенно, словно ждало этого часа годами. Огонь жадно лизнул корешки книг.

— Нет! — закричал Лоренцо. — Это история! Это вековые записи!

— Это компромат. И он горит.

Виктор швырнул банкира в сторону камина. Лоренцо ударился о каминную решетку, потеряв сознание. Пусть живет. Недолго. Пока огонь не доберется до него. Или дым.

Пламя разгоралось. Оно перекинулось на гобелены, побежало по шторам. Зал Карт превращался в крематорий.

Виктор подошел к сейфу в стене, замаскированному под карту мира. Ключи были на поясе у мертвого главного гвардейца.

Щелчок. Дверца распахнулась.

Внутри лежали не деньги. Там лежала одна книга. Черная, без названия. И мешочек с необработанными алмазами.

Алмазы — в карман. Ресурс для войны.

Книгу — открыть.

Страницы, исписанные мелким почерком. Имена. Даты. Суммы.

«1184 г. Кипр. Устранение еретика…»

«1190 г. Акра. Финансирование осады…»

«1194 г. Константинополь. Проект „Призрак“ (Валерий)…»

И, наконец, запись в конце. Свежая.

«Объект: Виктор. Статус: Приоритет Устранения. Класс: Бессмертный. Локация: Последний контакт — Византия».

Взгляд скользнул по строкам. Здесь были имена всех, кто знал. Всех, кто платил. Всех, кто отдавал приказы. Карта врага.

Вырвать страницу со своим именем. Скомкать. Бросить в огонь.

Затем бросить туда же и саму книгу.

Пусть Орден останется слепым. Без денег, без связей, без памяти.

Зал наполнялся едким дымом. Жар становился невыносимым. Фрески на потолке чернели, краска лопалась.

Подойти к окну. Решетка была мощной, но кладка вокруг нее — старой.

Удар ногой. Еще один. Вся ярость, накопленная за дни бегства, выплеснулась в этот удар.

Камень крошился. Железо вылетело наружу вместе с куском стены, рухнув в канал с тяжелым всплеском.

Свежий, сырой воздух ворвался в комнату, раздувая пламя еще сильнее.

Виктор встал на подоконник. За спиной бушевал ад. Лоренцо уже не кричал — дым сделал свое дело.

Внизу плескалась черная вода.

Прыжок.

Холод воды обжег, смывая кровь и пот. Глубина приняла тело, скрывая его от лишних глаз.

Вынырнуть у соседнего причала, в тени моста Вздохов.

Подняться на набережную. Вода стекала с одежды ручьями.

Взгляд на Палаццо.

Окна второго этажа светились зловещим оранжевым светом. Стекла лопались. Дым валил клубами, смешиваясь с туманом. Крики «Пожар!» уже разносились по набережной, но было поздно.

Сан-Джорджо умирал. Вместе с ним умирала финансовая артерия Ордена.

Виктор отжал край плаща. Алмазы приятно оттягивали карман.

Первый узел разрублен. Венеция вычеркнута.

Теперь путь лежал на юг. Через Апеннины. В сердце тьмы. В монастыри, где хранят знания, которые не должны существовать.

Повернуться спиной к огню. Раствориться в лабиринте улиц.

Венеция любит тайны. Сегодня она получила еще одну. Тайну о том, как за одну ночь сгорело золото мира.

Дорога на Рим открыта.

Конец мая 1194 года. Аббатство Монте-Кассино. Секретный архив Ордена (Крипта Святого Бенедикта).

Горы не прощают слабости, а ночь в Апеннинах умеет хранить тайны лучше, чем любой исповедник. Дождь, холодный и косой, сек каменные стены монастыря, превращая неприступную твердыню в размытый силуэт на фоне грозового неба. Монте-Кассино, цитадель веры, стояла здесь веками, переживая варваров, землетрясения и королей.

Но сегодня к воротам подошло нечто древнее самих стен.

Стук дверного молотка — тяжелого, бронзового кольца в пасти льва — прозвучал глухо, утонув в раскатах грома.

В смотровом окошке отодвинулась заслонка. Глаза привратника, мутные от недосыпа, уставились в темноту.

— Кто тревожит покой обители в час волка?

Рука в мокрой перчатке поднялась к свету факела. На пальце тускло блеснул перстень. Массивный рубин с гербом венецианского банка Сан-Джорджо. Печать Лоренцо дель Маро. Пропуск, который открывает двери, запертые для Папы Римского.

— Аудит, — голос из-под капюшона был холоднее дождя. — Из Венеции. Срочная почта для Отца-Библиотекаря.

Заслонка захлопнулась. Лязгнули засовы. Тяжелая створка приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить одного человека.

Привратник, закутанный в грубую шерсть, поклонился, глядя на перстень.

— Прошу прощения, экселенца. Мы не ждали…

Удар был коротким. Ребром ладони по гортани. Хрящ хрустнул, как сухая ветка. Монах захлебнулся собственным криком и обмяк, подхваченный сильной рукой, прежде чем успел коснуться брусчатки двора.

Тело — в тень привратной будки. Ключи — на пояс.

Внутренний двор был пуст. Братия спала. Только в окнах скриптория, расположенного в глубоком подвале под главным нефом, горел свет. Там не спят. Там переписывают историю, вымарывая из нее неугодные строки.

Путь вниз был знаком. Память тела, память карт, увиденных в горящем банке. Винтовая лестница, пахнущая сыростью и плесенью. Камень ступеней истерт тысячами сандалий.

Дверь в Крипту Святого Бенедикта не имела замка. Она охранялась иначе. Страхом. И проклятиями.

Толчок плечом. Дубовая створка подалась со стоном.

Зал открылся взгляду. Огромное, низкое помещение со сводчатым потолком, поддерживаемым толстыми колоннами. Воздух здесь был сухим, плотным, насыщенным запахом старого пергамента, чернильных орешков и воска.

Вдоль стен тянулись бесконечные стеллажи, уходящие во тьму. На полках гнили знания. Доносы, отчеты инквизиторов, списки еретиков, хроники темных ритуалов. Все то, что Церковь официально отрицала, но бережно хранила.

В центре, за длинными наклонными столами, сидели писцы. Шестеро монахов в серых рясах. Они не подняли голов при звуке открывшейся двери. Скрип гусиных перьев не прекратился. Работа здесь была важнее жизни.

Это были не люди. Живые станки для копирования лжи.

Шаги по каменному полу звучали набатом.

Один из писцов, старик с лицом, похожим на печеное яблоко, наконец оторвался от манускрипта.

— Доступ запрещен, — прошамкал он, не выказывая страха. — Уходи, мирянин. Здесь хранятся тени.

— Я пришел добавить света.

Рука легла на затылок старика. Резкое движение вниз. Лицо монаха встретилось с дубовой столешницей. Звук удара был плотным, влажным. Перо выпало из дергающихся пальцев, брызнув чернилами на страницу, где описывалась родословная ведьм Салерно.

Остальные писцы вскочили. Но они были книжными червями, а не воинами.

Бойня была тихой и быстрой. Никакого фехтования. Просто ломание шей, удары коленями в грудь, броски на стеллажи. Тела падали на пол, сбивая стопки книг, опрокидывая чернильницы. Черная жижа растекалась по полу, смешиваясь с кровью.

Через минуту в скриптории стало тихо. Только тяжелое дыхание и шелест страниц, падающих с полок.

Теперь — главное.

Проход в дальнюю секцию. «Speculum Veritatis» — Зеркало Истины. Секция особых угроз.

Здесь хранились досье. Не на людей. На явления.

Пальцы пробежали по корешкам книг, обтянутых человеческой кожей.

«Вампиры Дакии».

«Оборотни Шварцвальда».

«Алхимические химеры».

И, наконец, полка с литерой «V».

Толстый фолиант с железными уголками. На обложке вытиснено: «Viktor. Origins & Heresy».

Взять книгу. Тяжелая. В ней — века наблюдений. Доносы шпионов из Киева, отчеты убийц из Дамаска, зарисовки внешности, анализы крови, сделанные безумными лекарями. Вся жизнь, разложенная на атомы, пронумерованная и подшитая к делу.

Открыть наугад.

«Год 1099. Иерусалим. Объект замечен при штурме стен. Получил три смертельных ранения копьем. Выжил. Убил двенадцать крестоносцев…»

Холодная ярость сжала горло. Они знали. Все это время, пока казалось, что удается скрываться, за спиной стояла тень с пером и записывала каждый шаг. Валерий был лишь наконечником копья. Древко сжимали здесь.

Книгу — в сумку. Нет, это слишком просто. Ее нужно уничтожить. Но сначала…

Шорох за спиной.

Едва слышный. Как будто крыса пробежала по песку.

Инстинкт заорал благим матом. Резкий уход в сторону, перекат через плечо.

Там, где секунду назад стояла голова, просвистела цепь. Тяжелое, шипастое кадило врезалось в стеллаж, разнеся в щепки полку с трактатами о демонологии.

Из тени между колоннами выступили фигуры.

Трое. Высокие, тощие, одетые в рваные балахоны. Их лица были скрыты капюшонами, но главное было видно.

Там, где должны быть глаза — грубая кожа, стянутая швами. Зашитые глазницы.

Хранители.

Слепые стражи архива. Воины, отдавшие зрение ради слуха. Они слышат, как бьется сердце мыши в другом углу зала. Они чувствуют движение воздуха.

— Чужак… — прошелестел один из них. Голос сухой, как шелест страниц. — Твоя кровь пахнет грехом.

Они двигались неестественно. Дергано, но быстро. В руках — цепи с тяжелыми кадилами на концах. Оружие, способное дробить кости и черепа на дистанции.

Виктор выпрямился. Меч бесполезен в тесном пространстве, среди узких проходов. Кинжалы? Слишком близко.

Использовать окружение.

Первый Хранитель раскрутил цепь. Гудение металла наполнило зал.

Бросок тяжелого фолианта в сторону. Книга ударилась о стену с глухим стуком.

Слепые головы дернулись на звук. Рефлекс.

Этого мгновения хватило.

Рывок вперед. Скользнуть под летящей цепью. Удар кулаком в солнечное сплетение.

Ощущение удара о каменную стену. Под рясой монаха была кольчуга. Хранитель лишь вздохнул, но не согнулся. Его рука перехватила цепь, используя ее как удавку, набрасывая на шею.

Звенья впились в горло. Холодный металл перекрыл кислород.

Монах был силен. Фанатичная, жилистая сила безумца.

Второй Хранитель заходил сбоку, занося кадило для удара по голове.

Ситуация критическая.

Упереться ногами в пол. Резко податься назад, увлекая душителя на себя. Спина монаха встретилась с грудью Виктора. Использовать его как щит.

Удар второго Хранителя пришелся по своему. Шипастый шар размозжил плечо душителя. Хруст кости, вой боли. Хватка на шее ослабла.

Сбросить раненого. Подхватить падающее кадило. Цепь легла в руку привычной тяжестью.

— Потанцуем в темноте?

Раскрутить оружие.

Теперь преимущество длины было у Виктора.

Удар с разворота. Тяжелый шар врезался в голову второго монаха. Ткань капюшона не спасла. Череп лопнул. Тело отлетело на стеллаж, обрушив лавину свитков.

Третий Хранитель замер. Он слушал. Он пытался понять, где враг, среди грохота падающих книг и стонов раненого товарища.

Виктор замер. Остановил дыхание. Замедлил сердцебиение — трюк, которому научился у индийских йогов век или десять назад.

Тишина.

Только капли дождя стучат где-то снаружи.

Монах сделал шаг. Осторожный. Его уши дергались, ловя малейший шорох.

Виктор поднял с пола чернильницу. Медленно.

Бросок в дальний угол.

Звон разбитого стекла.

Хранитель метнулся туда, нанося яростный удар цепью в пустоту. Открылся.

Прыжок.

В два шага преодолеть дистанцию. Схватить слепого за голову двумя руками. Резкий поворот.

ХРУСТ.

Тело обмякло.

Остался первый, раненый в плечо. Он полз к выходу, хрипя молитвы.

Подойти к нему. Наступить на грудь.

— Где остальные копии? — вопрос задан тихо, но вес сапога делал его весомым.

— В Риме… — просипел монах, брызгая кровавой слюной. — Ватикан… Секретный архив… Ты не сможешь… сжечь… Истину…

— Я и есть Истина. А вы — ошибка переписчика.

Давить сильнее. Ребра не выдержали. Хрип оборвался.

Тишина вернулась в архив. Но теперь это была тишина кладбища.

Поднять с пола масляную лампу. Снять стеклянный колпак.

Подойти к стеллажам. Секция «V».

Масло выплеснулось на древние страницы. Желтоватая бумага жадно впитала горючее.

Поднести огонь.

Пламя занялось неохотно, потом, распробовав вкус вековой пыли, взревело. Оранжевые языки лизнули корешки, перекинулись на соседние полки. Сухое дерево стеллажей вспыхнуло как порох.

Огонь пожирал историю. Отчеты о зверствах, доносы, списки жертв — все превращалось в черный пепел, поднимающийся к сводам потолка.

Взять свой том. «Viktor. Origins & Heresy».

Бросить его в самый центр костра. Смотреть, как чернеет и сворачивается кожа переплета. Как исчезают буквы имени.

Больше нет записей. Нет доказательств. Нет памяти.

Монастырь просыпался. Где-то наверху забил колокол — тревожный, частый набат. Почуяли дым.

Пора уходить.

Разворот. Плащ взметнулся, поднимая вихрь искр.

Выход из крипты навстречу лестнице. Жар за спиной становился невыносимым, но он грел. Это было очищающее пламя.

Подъем наверх. Во двор.

Дождь все еще шел, но теперь он не мог потушить пожар, разгорающийся в недрах горы. Дым валил из вентиляционных отдушин, смешиваясь с туманом.

Монахи бегали по двору с ведрами, кричали, толкались. Хаос. Никто не обратил внимания на фигуру в капюшоне, спокойно идущую к воротам.

А если кто и заметил — принял за призрака или демона, вызванного огнем.

Ворота были открыты — привратник так и не встал.

Шаг за порог обители. В темноту. В дождь.

Монте-Кассино горело. Величайшая библиотека христианского мира превращалась в факел, видимый за много миль. Историки будут плакать об утраченных знаниях. Но никто не узнает, что главной потерей этой ночи было одно-единственное имя.

Виктор вдохнул полной грудью запах мокрой сосны и гари.

Венеция — деньги. Монте-Кассино — память.

Остался Рим. Люди.

Голова повернулась на юг. Туда, где среди семи холмов сидели те, кто дергал за ниточки.

Дорога звала. И эта дорога будет вымощена не желтым кирпичом, а костями кардиналов.

Тень растворилась в ночи, оставив за спиной пылающую гору.

Конец мая 1194 года. Аппиева дорога. 20 миль до Рима. Гроза.

Небо над Лацио раскололось. Фиолетовая вена молнии ударила в холмы, на мгновение высветив древние кипарисы, стоящие вдоль дороги как траурная процессия. Гром грянул с задержкой в удар сердца — пушечный выстрел бога, решившего прихлопнуть муху.

Дождь не шел — он падал стеной. Сплошной поток воды, холодный, тяжелый, смывающий пыль веков с базальтовых плит Аппиевой дороги. «Regina Viarum», Королева Дорог. Камни, помнившие сандалии легионеров Цезаря, копыта коней Ганнибала и босые ноги апостола Петра, теперь блестели черным лаком под вспышками грозы.

Впереди, у развалин старой почтовой станции, переделанной в постоялый двор, дрожал огонек. Единственное теплое пятно в этом мокром аду.

Но тепло было обманчивым.

Внутри развалин не спали.

Капитан Ринальдо, командир «Черной Когорты» — элитного отряда наемников на службе Ватикана — нервно теребил рукоять даги. Двадцать лет войны. Фландрия, Святая Земля, междоусобицы гвельфов и гибеллинов. Он видел все. Он убивал епископов и детей.

Но сегодня руки дрожали.

— Погаси лампу, идиот, — прошипел он алхимику Джованни.

Тот, закутанный в промасленный плащ, возился с какими-то склянками у единственного сухого стола.

— Свет привлекает мотыльков, капитано. А мы ждем очень большого мотылька.

— Мы ждем дьявола, — сплюнул Ринальдо. — Гонец из Венеции сказал, что он сжег Сан-Джорджо. В одиночку.

— У страха глаза велики. Это просто человек. Большой, сильный, быстрый. Но человек. А у меня есть «Дыхание Дракона». Смесь нафты и селитры. Сожжет его до костей, даже если он из железа.

Засада была подготовлена грамотно. Три арбалетчика на балках под провалившейся крышей. Пятеро тяжелых пехотинцев с алебардами у входа, скрытые тенями. Волчьи ямы на подходе, замаскированные грязью и листьями. Натянутые струны на уровне голени.

Они перекрыли дорогу. Мимо не пройти.

Виктор стоял в ста метрах от станции, под проливным дождем. Вода стекала по лицу, попадала в рот. Вкусная. Пресная.

Он не прятался. Он просто стоял неподвижно, сливаясь со стволом огромного платана.

Запахи. Даже сквозь озон грозы и влажную землю пробивался запах врага.

Запах страха (пот, адреналин).

Запах железа (смазанное оружие).

Запах серы (алхимия).

Их было двенадцать. Сердцебиение часового, спрятавшегося в кустах у дороги, стучало в ушах Виктора как барабан.

«Они ждут зверя, который пойдет напролом, — холодная мысль. — Они ждут рыцаря, который примет бой. Они забыли, что зверь — это хищник. А хищник атакует из темноты».

Шаг.

Сапог опустился в лужу беззвучно. Тело двигалось плавно, перетекая из тени в тень.

Часовой в кустах. Молодой парень. Дрожит от холода. Сжимает арбалет. Он смотрел на дорогу. Он не смотрел вверх.

Виктор был уже над ним. На ветке платана.

Прыжок вниз.

Тяжесть тела обрушилась на парня. Никакого крика. Только хруст шейных позвонков под весом ста килограммов мышц и костей.

Тело обмякло в грязи.

Взять арбалет. Заряжен. Болт с черным наконечником. Яд.

Виктор усмехнулся в темноте. Яд против того, кто пил цикуту на спор.

Поднять тело. Легкое, как мешок с соломой.

Подойти к станции. До стены — двадцать метров открытого пространства.

Ждать вспышки молнии.

Свет!

В этот момент, когда мир стал ослепительно белым, Виктор швырнул труп часового вперед. Прямо на заминированный участок дороги.

Труп упал на натянутую струну.

БАБАХ!

Сработала ловушка алхимика. Земля вздыбилась. Столб огня и грязи взметнулся вверх. Грохот взрыва слился с громом.

Внутри станции началась паника.

— Вперёд! — заорал Ринальдо. — Огонь по дыму!

Арбалетчики на балках разрядили оружие в темноту, туда, где догорал труп их товарища. Болты со свистом ушли в никуда.

Дым от взрыва затянул двор перед станцией.

— Перезаряжать! Держать периметр! — командовал капитан.

Он ждал атаки с фронта.

Виктор уже был сзади. У глухой стены развалин.

Каменная кладка, старая, римская, местами осыпалась. Выступы, щели. Лестница для того, кто умеет лазать.

Рывок вверх. Пальцы — стальные крючья — впились в мокрый камень. Подтягивание. Еще одно.

Крыши не было. Только гнилые стропила, на которых сидели стрелки.

Виктор перевалился через край стены. Бесшумно, как тень.

Первый стрелок был в двух метрах. Он лихорадочно крутил ворот арбалета, глядя вниз, во двор.

Подойти сзади.

Ладонь закрыла рот наемника. Вторая рука — на затылок. Резкий поворот.

Хруст потонул в шуме дождя.

Стрелок обмяк. Виктор аккуратно положил его на балку. Взял его арбалет.

Второй стрелок, сидевший на соседней балке, что-то почувствовал. Обернулся.

Вспышка молнии высветила картину: его напарник лежит, а над ним возвышается темная, мокрая фигура с горящими глазами.

Наемник открыл рот, чтобы закричать.

Выстрел. В упор.

Болт вошел в открытый рот, пробил затылок и вышел наружу, унеся с собой крик. Тело покачнулось и рухнуло вниз, прямо в центр зала, к ногам пехотинцев.

ШЛЕП.

Труп упал в костер, разбрасывая угли и искры.

— Сверху! — взвизгнул алхимик.

Поздно.

Виктор спрыгнул.

Полет занял долю секунды. Приземление — тяжелое, жесткое, прямо на плечи одного из алебардистов.

Человек под ним просто сложился. Позвоночник рассыпался в труху. Виктор даже не замедлился. Перекат.

Встать.

Теперь он был внутри. Среди них. В тесном пространстве, заставленном ящиками, бочками и людьми.

— Убить его! — заорал Ринальдо, выхватывая меч.

Четверо оставшихся пехотинцев бросились вперед, выставив алебарды.

Слишком длинное оружие для такой тесноты.

Шаг навстречу. Нырок под лезвие.

Удар кулаком в колено ближайшего врага. Сустав выгнулся в обратную сторону с омерзительным треском. Вой боли.

Перехватить древко его алебарды. Использовать как рычаг. Толкнуть на соседа.

Строй рассыпался.

Теперь это была не битва. Это была работа мясника.

Виктор двигался экономно. Никаких красивых стоек. Только эффективность.

Удар локтем в висок. Хруст.

Удар сапогом в пах. Стон.

Захват за горло, сжатие, хрип, тишина.

Один из наемников, огромный детина со шрамом, сумел нанести удар мечом. Клинок разрубил мокрый плащ, вошел в плечо Виктора, лязгнув о кость.

Наемник ухмыльнулся. Попал.

Виктор даже не поморщился. Он посмотрел на рану, потом на наемника.

— Моя очередь.

Рука Виктора перехватила лезвие меча (собственная кровь послужила смазкой). Рывок на себя. Наемник, не ожидавший такой силы, полетел вперед.

Встречный удар головой. Лоб в лицо.

Нос наемника вошел внутрь черепа. Он упал, дергаясь в конвульсиях.

Алхимик Джованни, видя, как его охрану разбирают на запчасти, схватил со стола большую пузатую колбу.

— Гори в аду! — визгнул он и швырнул сосуд.

Виктор среагировал мгновенно. Он подхватил падающего (еще живого) наемника со сломанным носом и выставил его как щит.

Колба разбилась о спину солдата.

«Дыхание Дракона».

Жидкость вспыхнула мгновенно, несмотря на сырость. Зеленое, химическое пламя охватило несчастного. Он закричал — страшно, пронзительно. Запахло паленой плотью.

Виктор швырнул горящее тело в сторону алхимика.

Джованни попытался отскочить, но поскользнулся на грязи. Живой факел упал на него, поджигая его плащ, его бороду, его сумку с порошками.

— А-а-а!

Алхимик превратился в огненный шар. Он катался по полу, визжа, взрываясь мелкими хлопками (лопались склянки на поясе).

Остался один. Капитан Ринальдо.

Он стоял у дальней стены, прижавшись спиной к камням. Его меч дрожал. Его глаза были расширены до предела. Он видел, как за минуту его лучший отряд превратился в груду ломаного мяса. А посреди этого ада стоял человек, выдергивающий меч из собственного плеча, как занозу.

Рана на плече Виктора уже не кровила. Края плоти стягивались.

Виктор шагнул к капитану. Медленно. Перешагивая через трупы.

— Стой! — голос Ринальдо сорвался на фальцет. — Я сдамся! Я все скажу! Кто заказал! Сколько заплатили!

— Я знаю, кто. И знаю, сколько.

Виктор выбил меч из руки капитана небрежным взмахом. Схватил его за грудки, поднял и впечатал в стену. Ноги Ринальдо повисли в воздухе.

— Ты… ты не убьешь меня? — в глазах наемника блеснула надежда. — Я нужен тебе живым? Как свидетель?

Виктор приблизил лицо. Его глаза были холодными, как ледники Норвегии.

— Свидетели поют песни. А мне нужна тишина. Но мне нужен и гонец.

— Что?..

— Ты пойдешь в Рим, Ринальдо. Ты войдешь в Ватикан. Ты найдешь кардинала Орсини.

— Я… я скажу ему…

— Ты ничего ему не скажешь.

Виктор достал кинжал. Тот самый, мифриловый стилет Валерия, взятый как трофей.

— Ты ему покажешь.

Ринальдо понял. Он открыл рот, чтобы закричать, но жесткая рука сжала его челюсть.

Лезвие блеснуло в свете догорающего алхимика.

Движения были быстрыми, хирургически точными.

Взмах. Кровь. Отрезанный язык шлепнулся в грязь.

— Мммм!

Еще движение. Острие к глазам.

— Не закрывай глаза, Ринальдо. Смотри. Это последнее, что ты увидишь. Мое лицо. Запомни его. И неси этот образ в темноте.

Укол. Один. Второй.

Темнота накрыла капитана навсегда.

Виктор разжал руку. Слепой, немой, захлебывающийся кровью человек сполз по стене, сворачиваясь в клубок. Он был жив. И он будет жить долго. Достаточно долго, чтобы добраться до Рима и стать живым воплощением ужаса.

Виктор вытер стилет о плащ капитана.

Вокруг станции бушевала гроза. Дождь заливал огонь на теле алхимика, превращая его в шипящий пар. Смывал кровь с камней.

Все кончено. Засада уничтожена.

Виктор вышел из руин на дорогу.

Вода приятно холодила кожу. Рана на плече почти затянулась, оставив лишь ноющую тупую боль.

Впереди, во тьме, угадывались огни Вечного Города. Рим. Гнездо гадюки.

Они думали остановить лавину забором из гнилых досок.

Виктор поправил плащ, проверил, на месте ли алмазы и стилет.

Шаг. Еще шаг.

Ритм движения восстановился. Тяжелая, неотвратимая поступь судьбы.

За спиной, в развалинах, выл и скулил капитан Ринальдо, ползая в темноте на ощупь. Его послание уже начало свой путь. Страх придет в Рим раньше Виктора.

А следом придет тишина.

Начало июня 1194 года. Вилла «Tuscolana». Пригород Рима. Ночь.

Рим спал, укрытый одеялом дождя, но на вилле кардинала Орсини, Камерария Святой Церкви, ночь была ярче дня. Вилла, стоящая на холме Фраскати, сияла огнями сотен факелов, бросая вызов грозе. Стены из белого травертина дрожали не от грома, а от музыки. Лютни, виолы, смех куртизанок и звон золотой посуды — симфония разложения, которую здесь называли «скромным ужином».

Внутри главного зала пахло жареным вепрем, розовым маслом и лицемерием.

Кардинал Орсини, тучный мужчина с лицом, лоснящимся от жира, восседал во главе стола. Его пурпурная мантия была расстегнута, обнажая шелковую рубашку, на которой уже расплывалось пятно от соуса. Пальцы, похожие на сардельки, унизанные перстнями с мощами святых, раздирали перепелку.

— Еще вина! — рыкнул он, и слуга тут же поднес кувшин. — И пусть музыканты играют громче! Гром заглушает мысли о вечном.

Гости — римская знать, банкиры, продажные епископы — рассмеялись. Им нравилось, когда Камерарий шутил. Его шутки стоили дорого.

У дверей стояли швейцарцы. Гвардия. Элита в желто-синих камзолах поверх стальных кирас. Алебарды блестели, лица были каменными. Они охраняли покой наместников Бога.

Никто не услышал, как умерла стража у внешних ворот. Гром был слишком громким.

Звук, который заставил музыку смолкнуть, был другим.

БАМ.

Это не был стук. Это был удар тарана.

Массивные дубовые двери главного входа, украшенные бронзовыми барельефами ангелов, выгнулись внутрь.

Гости замерли. Виола взвизгнула и затихла.

БАМ.

Дерево треснуло. Бронзовый засов, толщиной в руку, лопнул с визгом.

Створки распахнулись, ударившись о стены.

В зал ворвался ветер, дождь и запах мокрой псины. Факелы затрепетали, тени метнулись по стенам, превращаясь в чудовищ.

На пороге стоял человек.

Высокий. Плечи закрывали проем. Черный плащ пропитан водой и грязью, с краев капала красная жижа. Капюшон откинут. Лицо — спокойное, серое, как могильная плита. Глаза не отражали света свечей.

В руке — ничего. Пустые ладони.

Кардинал Орсини подавился перепелкой. Кусок мяса застрял в горле.

— Кто… кха… кто пустил⁈ Стража! Взять его!

Капитан швейцарцев, стоявший у колонны, мгновенно оценил угрозу.

— К оружию! Защищать Его Высокопреосвященство!

Шестеро гвардейцев двинулись на чужака, опустив алебарды в боевое положение. Стена пик.

Виктор шагнул навстречу.

Никакой спешки. Никакой суеты.

Первый гвардеец сделал выпад, целясь в грудь. Классический удар, способный пробить кольчугу.

Виктор не уклонился. Шаг влево. Минимальное движение. Древко алебарды скользнуло по мокрому плащу.

Левая рука перехватила древко.

Рывок.

Гвардеец, державший оружие двумя руками, полетел вперед, как кукла. Навстречу правому кулаку.

Удар пришелся в шлем. Сталь смялась, вогнувшись внутрь. Звук был похож на удар молота по ведру с мокрой глиной. Солдат рухнул, из-под забрала брызнула кровь.

Остальные пятеро дрогнули, но строй не сломали. Дисциплина.

— Рубите его! — визжал капитан.

Две алебарды опустились одновременно. Сверху вниз.

Виктор поднял руки. Не защищаться. Атаковать.

Он поймал оба лезвия ладонями. Сжал металл. Кожа на ладонях лопнула, но кости выдержали.

Рывок в стороны.

Сила была такова, что древки вырвало из рук нападавших. Гвардейцы по инерции столкнулись лбами.

Виктор отбросил оружие.

Прямой удар ногой в грудь ближайшего швейцарца.

Треск ломаемой грудины перекрыл шум дождя. Кираса вмялась до позвоночника. Тело отлетело на пять метров, сбив стол с закусками. Жареный вепрь и солдат смешались в кучу на полу.

Зал наполнился визгом. Женщины падали в обморок, мужчины лезли под столы. Кто-то пытался бежать к черному ходу.

Капитан гвардии, видя, что его людей убивают как детей, выхватил двуручный меч.

— Die, Monster!

Он был мастером. Удар был быстрым, профессиональным, нацеленным в шею.

Виктор нырнул под клинок.

Апперкот.

Кулак снизу вверх. В челюсть.

Голова капитана запрокинулась под неестественным углом. Шея сломалась с сухим щелчком. Шлем слетел, покатившись по мрамору.

Все кончилось за десять секунд. Элита Ватикана лежала на полу, превращенная в груду металла и мяса.

Виктор отряхнул руки. Кровь капала с костяшек, смешиваясь с дождевой водой.

Он посмотрел на стол.

Кардинал Орсини пытался встать. Ноги не слушались. Он опрокинул кубок, и красное вино растеклось по белой скатерти, как предзнаменование.

— Ты… — сипел он. — Ты тот самый… Из донесений…

Виктор подошел к столу. Спокойно. Не обращая внимания на визжащих гостей.

Он взял со стола льняную салфетку. Вытер руки. Бросил окровавленную тряпку в салатницу.

— Орден Святого Георгия задолжал мне покой, Орсини. Я пришел за процентами.

— Бери все! — кардинал сорвал с шеи золотую цепь с крестом, усыпанным изумрудами. Стянул перстни. — Золото! В подвале сундуки! Я выпишу индульгенцию! Отпущу все грехи, прошлые и будущие!

Виктор обошел стол.

Орсини попятился, сбив стул. Уперся спиной в огромную дубовую бочку с вином, стоявшую у стены для удобства гостей. Бочка была открыта, в ней плавал черпак.

— Грехи отпускает Бог. А я их наказываю.

— Я… я человек Церкви! Моя кровь священна! Если ты прольешь хоть каплю…

— Я не пролью ни капли твоей крови, кардинал. Обещаю.

Рука Виктора метнулась вперед. Схватила Орсини за горло. Сжала жирную шею, перекрывая вопль.

Вторая рука перехватила пояс кардинала.

Рывок вверх.

Туша весом в полтора центнера взмыла в воздух с легкостью пушинки.

Орсини болтал ногами, его лицо побагровело, глаза вылезали из орбит. Он видел свое отражение в темной поверхности вина в бочке.

— In vino veritas, — прошептал Виктор.

И опустил кардинала в бочку.

Головой вниз.

Всплеск. Красные брызги полетели на стены, на гобелены, на икону Богоматери.

Орсини был слишком толстым, чтобы выбраться. Он застрял плечами в горловине. Его ноги в шелковых чулках и туфлях с пряжками дрыгались в воздухе, выбивая чечетку смерти.

Бульканье. Глухое, утробное.

Виктор стоял рядом, положив руку на дрыгающуюся ногу кардинала. Держал. Не давал перевернуться.

Минута.

Дрыганье стало слабее. Потом судорожным.

Потом ноги замерли.

Камерарий Святой Церкви утонул в лучшем бургундском урожая 1180 года. Смерть, достойная его жизни.

Виктор отпустил ногу. Тело обмякло, оставшись торчать из бочки нелепым поплавком.

Тишина в зале была абсолютной. Гости, спрятавшиеся по углам, боялись дышать. Они видели казнь. Они видели лицо палача.

Виктор медленно повернулся к залу.

Двадцать человек. Мужчины, женщины. Свидетели.

Они видели шрамы, которые исчезают. Они видели силу, которой не бывает у людей. Они запомнили.

А память должна умереть.

Виктор подошел к главным дверям.

Поднял с пола тяжелый бронзовый засов, выбитый при входе. Вставил его в пазы, заклинив намертво. Согнул металл голыми руками, чтобы нельзя было открыть.

Подошел к боковым дверям. Запер на ключ, торчащий в замке. Ключ сломал.

Гости начали понимать. Шепот перерос в панику.

— Нет… Пожалуйста… Мы будем молчать!

— У меня дети!

— Возьми мои драгоценности!

Виктор поднял с пола меч мертвого капитана. Тяжелый двуручник. Баланс смещен к острию. Хорошая сталь.

— Вы не будете молчать, — голос был ровным, без злобы. — Люди не умеют молчать. Страх заставляет говорить. А мне нужна тишина.

Он двинулся к толпе.

Свечи в канделябрах догорали. Тени удлинялись.

Первый удар прервал мольбу молодого графа. Голова скатилась по мрамору.

Женский визг разрезал воздух.

Виктор не испытывал удовольствия. Не было садизма. Это была работа. Уборка. Как стереть пыль с полки. Как сжечь зараженную одежду.

Tabula Rasa.

Чистый лист.

Меч взлетал и падал. Методично. Ритмично.

Кровь заливала мозаику, смешиваясь с разлитым вином, образуя причудливые узоры.

Через пять минут в зале не осталось никого, кто мог бы дышать.

Виктор опустил меч. Лезвие затупилось о кости.

Осмотреться.

Тела. Опрокинутая мебель. Кардинал, торчащий из бочки.

Картина Босха во плоти.

Подойти к камину. Взять горящее полено.

Бросить его на штору.

Ткань вспыхнула. Огонь побежал вверх, к деревянному потолку.

Вилла сгорит. Дождь снаружи не спасет то, что горит изнутри. Крыша рухнет. Тела обгорят до неузнаваемости. Никто не поймет, что произошло. Пожар во время грозы. Удар молнии. Несчастный случай.

Смерть Камерария спишут на гнев Божий.

Виктор подошел к окну. Выбил раму ударом ноги.

Свежий воздух ворвался внутрь, раздувая пламя.

Прыжок в темноту. В сад. Под дождь.

Вода смывала кровь с лица, с рук, с одежды.

Вилла за спиной уже начинала гудеть. Огонь пожирал свидетелей.

Виктор не обернулся. Он шел к воротам, перешагивая через трупы внешней охраны.

Рим был близко. Его огни мерцали сквозь пелену дождя.

Там, в лабиринте дворцов и катакомб, оставалось еще одно дело. Последнее. Сердце змеи. Лаборатория.

А потом — старик в соборе.

Ночь только начиналась. И она будет долгой.

Середина июня 1194 года. Рим. Подземелья Латеранского дворца.

Рим стоит на костях. Это знают все. Но лишь немногие знают, что под слоем костей мучеников и цезарей лежит слой гнилой, черной алхимии. Латеранский дворец, резиденция наместников Бога, давил на землю своей святостью, но подвалы его уходили корнями в языческую тьму, в катакомбы времен Нерона, где раньше приносили жертвы Митре, а теперь — во имя спасения человечества.

Спуск был долгим. Винтовая лестница, скрытая за алтарем в личной часовне Папы, вела не в чистилище, а прямиком в ад. Воздух здесь менялся с каждым пролетом. Запах ладана и воска уступал место ароматам формалина, серы, жженой ртути и застарелого, въевшегося в камень страха.

Темнота внизу была живой. Она дышала сквозняками, шептала капающей водой.

Факел в руке не разгонял мрак, а лишь очерчивал границы кошмара.

Коридор закончился массивной железной дверью. Без замочной скважины. Без ручек. Только барельеф: Святой Георгий, пронзающий змея. Но змей здесь не умирал. Змей обвивал копье, становясь с ним единым целым. Символ Ордена в его истинном виде.

Вход открывался не ключом. Словом. Паролем, выбитым из капитана Ринальдо на Аппиевой дороге вместе с зубами.

— Venom est veritas. (Яд есть истина).

Голос отразился от сводов.

Каменная кладка дрогнула. Механизм, скрытый в толще стен, заскрежетал цепями и противовесами. Дверь поползла в сторону, открывая зев лаборатории.

Шаг внутрь.

Свет ударил по глазам. Яркий, неестественный свет сотен ламп, заправленных очищенным маслом.

Зал был огромен. Бывшая цистерна для воды, переоборудованная в цех.

Вдоль стен стояли ряды стеклянных цилиндров в человеческий рост. Внутри, в мутной зеленоватой жидкости, плавали… заготовки. Тела. Некоторые с лишними конечностями. Другие с вживленными металлическими пластинами. Неудачные черновики.

В центре зала — операционные столы. Кожаные ремни, желоба для стока крови, наборы хирургических инструментов, больше похожих на пыточные орудия.

И дети.

Десятка два. Мальчики и девочки. Возраст от семи до двенадцати. Одетые в белые туники. С выбритыми головами, на которых виднелись свежие шрамы от трепанации.

Они не играли. Они тренировались.

Беззвучно. С жуткой, нечеловеческой координацией. Две девочки, лет десяти, фехтовали на настоящих рапирах. Скорость движений была такой, что клинки сливались в серебряный веер. Мальчик в углу собирал сложный арбалетный механизм с завязанными глазами.

Смотрители — люди в серых балахонах и кожаных фартуках — ходили между ними, делая пометки в блокнотах.

Появление чужака заметили не сразу. Грохот двери перекрыл шум вентиляционных мехов.

Первым обернулся главный Магистр. Высокий, сухой старик с лицом, изъеденным кислотными ожогами. Сильвиус. Архитектор душ. Создатель Валерия.

Он стоял у стола, препарируя живую собаку, демонстрируя ученикам работу сердца.

Глаза Магистра расширились. Он узнал.

— Объект «Альфа», — прошептал он, и в его голосе не было страха, только научный восторг. — Ты пришел сам. Великолепно. Мы ждали образцы тканей, а получили весь экземпляр.

Сильвиус хлопнул в ладоши. Сухой, резкий звук.

— Урок окончен, дети. Экзамен. Убить.

Реакция была мгновенной.

Двадцать пар глаз повернулись к двери. В них не было детства. В них не было души. Зрачки расширены — действие белладонны. Радужка серая, выцветшая.

Дети бросили учебные снаряды. В руках появились стилеты, скальпели, заточенные спицы.

Это были не дети. Это были маленькие Валерии. Еще не совершенные, но уже смертоносные. Стая пираний.

— Взять его. Целым не нужен. Нужен мозг и сердце.

Маленькая девочка, та, что фехтовала, метнулась первой.

Рывок.

Она преодолела десять метров за секунду. Прыжок. Клинок нацелен в глаз.

Инстинкты взвыли, требуя остановить угрозу. Но разум на долю секунды дал сбой. Бить ребенка?

Эта заминка стоила крови.

Стилет чиркнул по щеке, рассекая кожу до кости.

Боль отрезвила. Это не ребенок. Это оружие. Биологический дрон.

Перехватить тонкую руку в воздухе. Кости хрупкие, птичьи.

Рывок.

Девочка не закричала. Она извернулась в захвате, пытаясь укусить руку зубами. Зубы подпилены. Острые, как у акулы.

Ударить.

Нельзя сдерживаться. Сдерживание — смерть.

Бросок об пол. Камень встретил маленькое тело с глухим стуком. Хруст. Девочка замерла сломанной куклой.

Остальные набросились скопом.

Это был кошмар. Волна белых туник, мелькание стали, сопение и лязг зубов. Они лезли по ногам, прыгали на спину, резали сухожилия, кололи в бока.

Виктор превратился в вихрь.

Удар кулаком. Мальчик отлетает, грудная клетка вдавлена.

Взмах локтем назад. Череп трескается.

Пинок. Тело летит в стеклянный цилиндр, разбивая его. Зеленая жижа и мертвый мутант вываливаются на пол.

Кровь брызгала на стены, на халаты алхимиков, на операционные столы. Кровь была красной, горячей, человеческой. Но проливать ее приходилось как воду.

Магистр Сильвиус наблюдал, стоя на возвышении. Он записывал.

— Интересно… Регенерация компенсирует множественные порезы… Болевой порог завышен… Эффективность уничтожения мелких целей — 98%…

Виктор стряхнул с себя двоих «учеников», вцепившихся в плащ.

Рывок к столу с инструментами.

Схватить тяжелую костяную пилу.

Взмах.

Теперь дистанция.

Пила рассекла воздух, снося головы нападавшим. Страшная жатва. Колосья жизни срезались под корень.

Через минуту все было кончено.

Белые туники стали красными. Пол был усеян маленькими телами. Кто-то еще шевелился, скуля. Кто-то пытался ползти, оставляя кровавый след.

В зале стало тихо. Только капала кровь и гудели лампы.

Виктор стоял посреди бойни. Дыхание тяжелое. Руки дрожали. Не от усталости. От омерзения.

Он поднял взгляд на Магистра.

Сильвиус перестал писать. Он улыбался.

— Потрясающе. Ты уничтожил годы работы за мгновения. Ты понимаешь, что ты сделал? Это было будущее Ордена. Защитники веры.

— Это были калеки, — голос Виктора звучал как скрежет камней. — Ты отнял у них жизнь еще до того, как я их убил.

Шаг к возвышению.

Алхимики-ассистенты попятились, прячась за спину шефа.

— Ты думаешь, ты победишь? — Сильвиус потянул рычаг на стене. — Наука всегда имеет запасной план.

Стена за спиной Магистра поехала вверх.

Из темноты ниши шагнуло Нечто.

Не человек. Голем. Сшитый из кусков тел, огромный, раздутый стероидами и темной магией. Кожа серая, грубая, скрепленная скобами. Вместо левой руки — массивный клинок. Вместо лица — железная маска. Глаза мутные, бессмысленные.

«Проект Голиаф».

— Убей, — скомандовал Сильвиус.

Голем заревел. Звук, похожий на рев быка, которому перерезают глотку. Земля дрогнула под его шагами.

Виктор отбросил пилу. Бесполезно против такой туши.

Голем замахнулся клинком-рукой. Удар, способный разрубить лошадь.

Кувырок вперед. Лезвие высекло искры из пола там, где секунду назад была голова.

Встать.

Удар кулаком в живот монстра. Как бить стену, обтянутую сырой кожей. Голем даже не пошатнулся.

Ответный удар здоровой рукой. Кулак размером с пивную бочку врезался в бок Виктора.

Ребра треснули. Дыхание выбило. Полет через весь зал.

Удар о стену. Сползти вниз.

Боль. Настоящая, ослепляющая боль. Регенерация запустилась, сращивая кости, но на это нужно время. А времени нет.

Голем шел следом. Медленно. Неотвратимо.

Взгляд заметался по залу. Оружие? Нет. Хитрость? Нет.

Взгляд зацепился за стеллажи в дальнем углу. Бочки. Помеченные красным черепом.

«Ингредиенты». Основа для «Дыхания Дракона». Нафта. Селитра. Спирт.

Голем занес клинок для добивания.

Рывок из последних сил. Проскользнуть между ног монстра.

Услышать, как лезвие крушит камень за спиной.

Бег к стеллажам.

Алхимики поняли замысел.

— Нет! — закричал Сильвиус. — Остановите его! Там запасы на год!

Виктор врезался плечом в стеллаж. Дерево затрещало. Тяжелые бочки посыпались вниз, раскалываясь, заливая пол маслянистой жидкостью. Запахло резко, удушливо.

Голем развернулся. Он был тупым. Он видел цель, но не видел опасности под ногами.

Виктор выхватил с пояса огниво. Или нет… Проще.

Сорвать со стены факел.

Сильвиус побелел.

— Ты похоронишь нас всех! Своды не выдержат! Над нами дворец!

— Дворец построят новый. А эту яму нужно засыпать.

Виктор посмотрел на Голема, шлепающего по луже нафты. На тела детей. На безумного старика.

— Ignis purgat. (Огонь очищает).

Бросок факела.

Пламя коснулось жидкости.

Взрыв не был мгновенным. Сначала был вдох — воздух всосало в эпицентр. А потом — выдох Ада.

Стена огня взметнулась до потолка. Бочки детонировали одна за другой.

БАБАХ! БАБАХ!

Голем вспыхнул как сухая ветка. Рев боли перекрыл грохот. Монстр метался, разбрасывая горящую смесь, поджигая все вокруг.

Алхимики горели. Сильвиус пытался бежать к потайному выходу, но взрывная волна швырнула его в чан с кислотой.

Виктор бежал к выходу. К железной двери.

Позади рушился мир. Температура скакнула до плавильной печи.

Опорные колонны, охваченные пламенем и ударами взрывов, начали трескаться. Потолок — пол Латеранского дворца — пошел трещинами. Камни весом в тонны начали падать вниз.

Дверь.

Механизм поврежден взрывом. Створка заклинила наполовину.

Щель узкая.

Протиснуться. Плащ горит. Кожа на спине пузырится от жара.

Рывок наружу. В коридор.

Взрыв за спиной выбил дверь окончательно, впечатав ее в противоположную стену коридора, едва не размазав Виктора.

Облако пыли, дыма и огня вырвалось следом, как язык дракона.

Бежать. Вверх по лестнице.

Земля тряслась. Стены коридора ходили ходуном. Весь подземный комплекс складывался внутрь, как карточный домик.

Лестница рушилась. Ступени уходили из-под ног.

Прыгать через пролеты. Цепляться за перила. Подтягиваться.

Грохот снизу был таким, что казалось, раскололась планета. Лаборатория, Магистр, мертвые дети, голем — все превращалось в слоеный пирог из камня и пепла.

Выход в часовню.

Пол часовни вздыбился и треснул. Мраморные плиты разошлись. Золотой подсвечник упал, покатившись по наклонной плоскости.

Виктор вывалился в неф. Грязный, окровавленный, дымящийся.

Снаружи, в Риме, люди, наверное, думали, что началось землетрясение.

Он лежал на полу, глядя в потолок, где лики святых смотрели на него с укоризной.

Под ним, глубоко в земле, умирала тайна Ордена. Сердце змеи остановилось. Больше не будет «Валериев». Цепочка прервана.

Медленно встать. Регенерация боролась с ожогами, стягивая кожу, причиняя зудящую боль.

Отряхнуть пепел с колен. Пепел, в котором смешались дерево, бумага и кости детей.

Это был самый тяжелый грех. Но и самый необходимый.

Выход из дворца. Никто не остановит. Стража в панике бегала по двору, крича о землетрясении.

Виктор прошел сквозь хаос, как призрак.

Осталось последнее.

Собор Святого Петра. И старик, который ждет.

Рассвет уже красил небо в цвет запекшейся крови.

Идти было тяжело. Ноги налились свинцом. Душа… если она была… весила еще больше.

Но путь должен быть завершен.

Tabula Rasa почти чиста. Осталась одна клякса.

На запад. Через Тибр. К Ватиканскому холму.

Тишина следовала за ним по пятам.

Рассвет. Собор Святого Петра (Старая Базилика). Ватиканский холм.

Рим просыпался под звон колоколов, но этот звон был тревожным, надтреснутым. Город гудел, как разворошенный палкой муравейник: пожар на вилле Орсини, подземные толчки в Латеранском дворце, выпотрошенные тела на Аппиевой дороге. Страх, липкий и холодный, полз по брусчатке улиц вместе с утренним туманом с Тибра, проникая в спальни и церкви.

Но здесь, на Ватиканском холме, в тени древней Базилики Константина, царил покой. Мертвый, величественный покой.

Старый собор, возведенный на костях Апостола девять веков назад, давил своей массой. Его деревянная крыша скрипела на ветру, золотые мозаики на фасаде выцвели от времени и дождей, а широкие мраморные ступени были стерты до углублений миллионами коленей паломников. Это было место не для триумфа. Это было место для смирения и финала.

Фигура, поднимающаяся по ступеням, не выглядела смиренной.

Плащ превратился в лохмотья, пропитанные гарью, чужой кровью и химической вонью разрушенной лаборатории. Сапоги оставляли грязные, влажные следы на священном камне. Кожа на лице и руках была красной, воспаленной, местами покрытой черной коркой ожогов, но под этой коркой уже бугрилась, формируясь заново, чистая, молодая плоть.

Стража у входа — двое сонных алебардистов в помятых кирасах — даже не шелохнулась. Они смотрели сквозь пришедшего. Возможно, приняли за нищего, пострадавшего в ночных пожарах. Или аура смерти, исходящая от странника, была настолько плотной, что инстинкт самосохранения приказал им ослепнуть и онеметь.

Толчок тяжелой двери.

Внутри пахло ладаном, старым, рассохшимся деревом и сыростью склепа. Огромный пятинефный зал уходил в полумрак, пронзаемый косыми, пыльными лучами света, бьющими из верхних окон. В этих столбах света танцевали пылинки — словно души забытых грешников, не нашедшие покоя.

Шаги эхом отражались от колонн, украденных императорами из языческих храмов для строительства дома Господня.

В соборе было пусто. Утренняя месса еще не началась. Лишь где-то в боковом приделе сгорбленная старуха мыла пол, шаркая мокрой тряпкой по плитам.

Цель была впереди. У самой Исповедальни Святого Петра, над местом погребения Первого Папы.

Там, на простой деревянной скамье, сидел человек.

Он был стар. Настолько стар, что казалось, кожа — это желтый пергамент, натянутый прямо на череп. Белая мантия Великого Магистра Ордена Святого Георгия висела на нем, как саван на скелете. Руки, сухие и узловатые, перевитые синими венами, сжимали простой деревянный крест.

Он не молился. Он ждал.

Виктор остановился в десяти шагах.

Магистр поднял голову. Его глаза были молочно-белыми. Слепыми. Но он видел. Видел больше, чем зрячие, опираясь на иное зрение.

— Venisti tandem, — голос старика был похож на шелест сухих осенних листьев, гонимых ветром по камням. (Наконец-то ты пришел).

— Ты знал, что я приду.

— Я знал это с 1099 года. Когда увидел тебя под стенами Иерусалима, в пыли и крови сарацинов. Ты тогда был моложе. Или мне так казалось. Твои волосы сияли на солнце как золото, а глаза были холоднее льда.

Старик закашлялся. Сухой, лающий кашель эхом разнесся по пустой базилике, потревожив голубей под стропилами.

— Сильвиус мертв? — спросил Магистр, отдышавшись и вытирая губы платком.

— Все мертвы. Сильвиус. Ученики. Голем. Орсини. Ринальдо. Лоренцо.

— Хорошо.

Это слово повисло в воздухе, тяжелое, как могильная плита.

Виктор сделал шаг вперед. Рука инстинктивно легла на рукоять меча, но тут же опустилась. Меч здесь не нужен. Сталь бессильна против времени.

— Хорошо? — переспросил он, и голос прозвучал глухо. — Ты создал эту сеть. Ты потратил век, чтобы охотиться на меня. Ты вырастил чудовищ, чтобы убить одно чудовище.

— Не чтобы охотиться, сын мой. Чтобы наблюдать. И чтобы сдерживать.

Магистр попытался встать, опираясь на посох из полированного эбена. Ноги дрожали, отказываясь держать вес иссохшего тела.

— Мир — это весы, — прошептал он, устремив незрячий взор сквозь Виктора. — На одной чаше — порядок, смерть, закон, неизбежность конца. На другой — хаос, жизнь, аномалия. Ты — аномалия. Ты — ошибка Творения. Существо, которое отказалось умирать. Если бы о тебе узнали люди… настоящий хаос поглотил бы мир. Короли искали бы твоей крови, чтобы стать бессмертными. Церковь рухнула бы, ибо ты — живое доказательство того, что душа может быть прикована к телу навечно без Божьей воли.

— Поэтому вы пытались меня убить?

— Мы пытались сохранить баланс. Но теперь… — старик обвел дрожащей рукой пустой храм. — Теперь весы сломаны. Ты сжег архив. Ты убил исполнителей. Ты стер память.

— Я стер себя.

— Tabula Rasa, — кивнул Магистр, и тень улыбки коснулась тонких губ. — Чистая доска. Ты хочешь начать сначала? Без груза прошлого? Без шепота за спиной?

— Я хочу тишины.

Виктор подошел вплотную. Запах гари и крови от его одежды смешался с запахом ладана и старости.

— Тишина стоит дорого, — старик улыбнулся беззубым ртом. — Ты заплатил за нее кровью сотен. Моих детей. Моих братьев. Но я прощаю тебя. Не как священник, ибо у меня нет власти над такими, как ты. Как старик, который устал нести эту тайну в одиночку.

Магистр коснулся рукой груди Виктора. Там, под обгоревшей, грязной рубахой, билось сердце. Ровно. Мощно. Раз в секунду. Удар молота по наковальне вечности.

— Я последний, — тихо сказал старик. — Последний, кто знает твое имя. Кто помнит твое лицо. Кто знает, что за ангельской внешностью скрывается бездна. Пока я дышу — легенда жива. Пока мое сердце бьется — ты уязвим.

Он разжал пальцы. Посох с сухим стуком упал на мраморный пол.

Магистр развел руки в стороны. Жест принятия. Жест распятия.

— Освободи меня, Виктор. И освободись сам.

В этом не было страха. Только безграничная усталость существа, которое прожило слишком долго, охраняя монстра, и в итоге полюбило его как свое единственное, самое страшное творение.

Виктор смотрел на него сверху вниз.

В голубых глазах, ярких, как весеннее небо, и холодных, как ледник, не было жалости. Жалость — это человеческое чувство, роскошь для смертных. А здесь стоял не человек. Здесь стояла Функция. Ластик, стирающий последнюю букву в длинном, кровавом предложении.

Руки поднялись. Обожженные, покрытые копотью ладони легли на тонкую шею старика. Кожа к коже. Живое тепло к могильному холоду.

— Requiescat in pace, — прошептал Виктор.

— Amen, — выдохнул Магистр, закрывая слепые глаза.

Резкое движение.

ЩЕЛЧОК.

Звук был коротким, сухим, как ломающаяся под ногой ветка. Голова старика качнулась в сторону, неестественно склонившись к плечу. Жизнь покинула тело мгновенно, без агонии, без судорог. Просто выключился свет в старом доме.

Тело начало оседать. Виктор подхватил его. Бережно, почти нежно.

Он не бросил труп на пол, как мусор. Он усадил мертвеца обратно на скамью. Прислонил спиной к холодной стене. Сложил руки на коленях, вернув в остывающие пальцы деревянный крест.

Теперь Магистр просто спал. Или молился в глубокой медитации. Вечный страж наконец-то ушел с поста, сдав смену пустоте.

Виктор отступил на шаг.

Тишина.

Теперь она была полной. Абсолютной. Звенящей в ушах.

Никто в мире больше не знал. Никто не искал. Никто не шептал имя в темноте.

Нити оборваны. Паутина сгорела вместе с пауком.

Виктор посмотрел на свои руки. Они дрожали. Впервые за века. От напряжения? От облегчения? От осознания свободы?

Подойти к купели со святой водой у входа в придел.

Вода была прохладной, застоявшейся.

Зачерпнуть ладонями. Умыть лицо. Смыть сажу, кровь, пепел Латеранского дворца. Вода в белой мраморной чаше почернела мгновенно, стала мутной, грязной. Вся грязь Рима, вся копоть грехов осталась здесь.

Достать из-за голенища кинжал. Тот самый, мифриловый. Последнее напоминание о Валерии, последнее звено цепи.

Посмотреть в полированное лезвие как в зеркало.

На него смотрел незнакомец.

Шрамы от ожогов почти исчезли, оставив лишь легкую розовизну, которая бледнела с каждой секунду. Лицо было чистым. Красивым той холодной, совершенной красотой, которую так любили скульпторы античности.

Спутанные, грязные волосы падали на лоб. Они были светлыми — цвет спелой пшеницы или старого золота, но сейчас они были опалены огнем, концы почернели и скрутились.

Поднести лезвие к прядям.

Вжик. Вжик.

Золотые локоны падали на пол, смешиваясь с серой пылью веков. Длинные волосы, которые помнили ветер константинопольских садов и дым венецианских пожаров, ложились на камень мертвым грузом.

Короткая стрижка. Почти под корень. Как у солдата-новобранца. Или как у кающегося монаха.

Срезать бороду? Нет. Пусть останется жесткая светлая щетина. Она скрывает черты, делает лицо грубее, проще.

Спрятать кинжал обратно? Нет. Ему здесь не место.

Взгляд на алтарь. На деревянную статую Святого Георгия, пронзающего змея копьем.

Подойти к статуе. С размаху вонзить стилет в деревянное основание, прямо у ног святого. Клинок вошел глубоко, завибрировав.

Пусть останется здесь. Дар. Или предупреждение. Оружие, созданное убивать бессмертных, теперь принадлежит святым. Им оно нужнее.

Развернуться.

У выхода, на скамье для нищих, лежал забытый кем-то плащ. Грубая шерсть, цвет дорожной пыли, запах дождя и простых людей. Плащ паломника.

Снять с себя остатки обгоревшего, некогда дорогого бархата. Бросить лохмотья в темный угол, туда, где их найдут крысы.

Надеть простой плащ. Застегнуть медную фибулу. Накинуть глубокий капюшон на голову, скрывая светлые волосы.

Теперь это не убийца. Не наемник. Не любовник принцесс и кошмар кардиналов.

Просто высокий странник. Один из тысяч, приходящих в Рим за прощением, которого не существует.

Толкнуть тяжелую дверь плечом.

Солнце ударило в глаза. Яркое, наглое, живое римское солнце, обещающее жару.

Площадь перед собором уже заполнялась людьми. Торговцы раскладывали фальшивые реликвии, монахи спешили на службу, крестьяне гнали гогочущих гусей на рынок.

Жизнь кипела. Шумная, грязная, прекрасная. Жизнь, которая ничего не знала о ночных кошмарах и сгоревших архивах.

Виктор шагнул в толпу, становясь ее частью.

Его плечо случайно задело какого-то дородного купца с корзиной рыбы.

— Смотри куда прешь, остолоп! — буркнул толстяк, оборачиваясь с намерением устроить скандал.

Виктор остановился. Медленно повернул голову. Капюшон чуть сдвинулся.

Купец осекся, подавившись ругательством. Он ожидал увидеть бандита или дерзкого солдата.

Но на него смотрели глаза цвета безоблачного неба. Ясные, голубые, спокойные. Глаза человека, который видел все и которого уже ничем не удивить.

— Прошу прощения, добрый человек, — голос Виктора был хриплым, тихим. Абсолютно человеческим.

Он отвернулся и пошел дальше, не ускоряя шаг.

Поток людей подхватил его, растворил, сделал невидимым. Песчинка в море. Капля в океане. Золотая игла в стоге сена, которую больше никто не будет искать.

Венеция забыта. Константинополь — далекий, полустертый сон. Имя «Виктор» осталось вырезанным на невидимом надгробии памяти в темном углу собора.

Дорога вела на север. К Альпам. К снегам. К новым землям, новым войнам и новым именам.

Но это будет потом.

А сейчас была только дорога под ногами. И пьянящая, пугающая свобода.

Монстр умер. Да здравствует бессмертный странник.

Глава 13Травы и Снег

Конец июля 1194 года. Перевал Бреннер, Тирольские Альпы. Сумерки.

Ветер здесь не дул — он кусал. Он срывался с ледяных пиков, разгонялся над каменными пустошами и бил в лицо мокрой ледяной крошкой, пытаясь содрать кожу вместе с остатками тепла. Альпы не любили чужаков. Особенно тех, кто шел пешком, без проводника, мулов и страха, в одиночестве, которое давило на плечи тяжелее промокшего дорожного мешка.

Виктор остановился, чтобы перевести дух.

Сапоги ушли в снег по щиколотку. Дыхание вырывалось из груди облаками густого пара, которые ветер мгновенно разрывал в клочья. Лето здесь было условностью — лишь датой в календаре, о которой горы, похоже, забыли.

Он стоял на краю обрыва. Внизу, в узкой долине, зажатой между двумя черными, как гнилые зубы, скалами, лежало облако. Или нет…

Присмотреться.

Сквозь серую, крутящуюся пелену начинающейся метели пробивался свет. Не холодный, равнодушный свет луны или звезд, а теплый, живой, желтоватый огонек. Окна. Очаги. Жизнь.

Там, внизу, были люди.

Дорога — если эту козью тропу, петляющую над пропастью, можно было так назвать — уходила вниз, исчезая в черноте соснового леса.

Виктор поправил лямку мешка. Рука коснулась головы. Волосы, коротко остриженные в Риме, уже начали отрастать, превращаясь в жесткую золотую стерню, на которой сейчас таяли снежинки. Он провел ладонью по лицу, смахивая воду. Светлая щетина кололась.

— Вниз, — сказал он пустоте. Голос прозвучал хрипло, как треск сухого дерева.

Он молчал уже две недели. С тех пор, как покинул Верону, он не сказал ни слова, кроме редких заказов еды в придорожных трактирах, где на него смотрели как на привидение. Ему не нужно было выдумывать себе имя. Ему не нужно было прятаться. Для этого мира он был никем. Просто еще один бродяга с широкими плечами и тяжелым взглядом.

Спуск был долгим. С каждым шагом ветер становился тише, злобный вой сменялся глухим шумом вековых сосен, чьи лапы прогибались под снегом. Воздух теплел, становясь плотным, насыщенным запахом хвои, мокрой коры и дыма.

Деревня возникла из сумерек внезапно, словно выросла из-под снега. Десяток домов, сложенных из грубого камня и потемневшего от времени дерева, с острыми крышами, придавленными валунами, чтобы буря не сорвала кровлю. Никаких стен. Никакой стражи. Только плетни, сугробы и далекий лай собак.

Санкт-Гильген. Название, которое он увидел на покосившемся, обросшем мхом указателе у развилки. Место, которого нет на картах. Тупик мира.

Виктор прошел мимо первого дома. За толстой бревенчатой стеной мычала корова. Пахло навозом — густой, тяжелый запах жизни, который показался ему слаще лучших духов Константинополя.

В центре деревни, у замерзшего колодца, стояло здание побольше остальных. Таверна? Нет. Шума не было. Над дверью, скрипя на ветру, раскачивался кованый знак: медная ступка и пучок сушеных трав.

Аптека. Лавка лекаря.

Странно. Аптека в такой глуши, где обычно лечатся молитвой, подорожником и крепким шнапсом?

Ноги гудели. Желудок, привыкший к дисциплинированному голоду, вдруг сжался болезненным спазмом, почуяв запах, идущий из трубы этого дома. Запах печеного хлеба с тмином.

Виктор подошел к двери. Она была массивной, дубовой, потемневшей от времени, но украшенной искусной резьбой — переплетающиеся листья, змеи, цветы эдельвейса. Работа мастера, который любил свое дело.

Постучать?

Огромный кулак в перчатке замер в воздухе. Он привык выбивать двери. Привык, что двери открываются от страха перед тем, кто за ними стоит.

Вдохнуть. Выдохнуть.

Тук-тук-тук.

Звук получился глухим, вежливым.

Тишина. Потом — шаги. Легкие, быстрые. Не шарканье старика, не тяжелая поступь хозяина.

Засов лязгнул. Дверь открылась, но не настежь, а осторожно, на длину дверной цепочки.

В щели показался свет свечи и половина лица.

Девушка. Лет девятнадцати, не больше. Каштановые волосы выбивались из-под простого чепца непослушными прядями. Огромные карие глаза смотрели в темноту. В них не было страха. Только любопытство и капля усталости.

Она подняла свечу выше, пытаясь рассмотреть гостя.

Виктор знал, что она видит перед собой. Гиганта, закрывающего плечами проем. Фигуру в грязном, промокшем плаще, с капюшоном, скрывающим лицо. Пугало. Разбойника с большой дороги.

— Аптека закрыта, герр, — голос у нее был чистый, звонкий, как горный ручей, звенящий по камням. — Дедушка уже спит. Приходите утром.

Виктор медленно откинул капюшон.

Свет свечи упал на его лицо. На короткий золотой ежик волос, на жесткие скулы, покрытые светлой щетиной. И на глаза.

Ярко-голубые глаза, в которых застыла вековая усталость, встретились с теплыми карими.

— Мне не нужно лекарство, фройляйн, — он старался говорить мягко, приглушая свой природный бас, но голос все равно рокотал, как камнепад вдалеке. — Я сбился с пути. Метель на перевале замела тропу. Мне бы воды. И угол, где не дует. Я заплачу.

Его рука, большая и грубая, потянулась к кошелю на поясе.

Девушка смотрела на него. Не на кошель. На его лицо. Она словно читала что-то, написанное на его лбу невидимыми чернилами.

Любая другая на её месте захлопнула бы дверь и задвинула засов.

Вместо этого она сняла цепочку.

— У нас не постоялый двор, — сказала она, открывая дверь шире и отступая в сторону, пропуская его. — Но в такую ночь даже волка в лес не гонят. Заходите. Только тихо. Дедушка ворчит, когда его будят.

Виктор шагнул через порог. Ему пришлось пригнуть голову, чтобы не задеть макушкой низкую притолоку.

Внутри пахло не больницей. Пахло сушеными яблоками, пчелиным воском, старой бумагой и горной лавандой. Запахи были такими густыми, что их можно было пить.

Тепло ударило в лицо мягкой волной, мгновенно вызывая покалывание в замерзших щеках.

Девушка закрыла дверь, навалившись на неё всем телом, чтобы преодолеть порыв ветра, и задвинула засов. Вой бури снаружи сразу стал далеким, ненастоящим.

Она повернулась к нему. В дрожащем свете свечи она казалась совсем маленькой, хрупкой статуэткой рядом с ним.

— Я Клара, — она присела в книксене. Просто, без жеманства, но с врожденным достоинством.

Виктор помедлил секунду. Он смотрел на неё сверху вниз. На этот книксен, на чепец, на руки, держащие медный подсвечник.

Лгать не хотелось. Больше не было смысла.

— Виктор, — сказал он просто. — Виктор Крид.

Имя прозвучало чужеродно в этой уютной комнате. Слишком жестко. Слишком остро.

Но Клара лишь кивнула, словно ожидала чего-то подобного.

— Садитесь к огню, герр Крид. Вы промерзли, у вас губы синие.

Она указала тонкой рукой на очаг в глубине комнаты, где за решеткой уютно тлели рубиновые угли.

Виктор прошел к грубой деревянной скамье. Сел осторожно, боясь, что мебель не выдержит его веса. Старое дерево жалобно скрипнуло, но устояло. Он вытянул ноги к теплу, и пар начал подниматься от его мокрых сапог.

Клара поставила свечу на стол и засуетилась. Её движения были быстрыми, экономными, привычными. Она достала большую глиняную кружку, налила что-то дымящееся из медного чайника, стоявшего у огня. Отрезала толстый ломоть черного хлеба, положила кусок желтого сыра.

— Это все, что есть. Ужин был давно, — она поставила еду перед ним на край стола.

Виктор взял кружку обеими ладонями, грея их о горячую глину.

— Спасибо, — тихо сказал он.

Клара села напротив, подперев щеку кулаком. Она рассматривала его открыто, без стеснения. В её взгляде не было той липкой опаски, к которой он привык. Только интерес ученого, нашедшего редкий минерал.

— Вы не из этих мест, — это был не вопрос, а утверждение. — И не торговец. У торговцев глаза бегают. А у вас… у вас глаза как зимнее небо над пиком Ортлер. Ясные.

Виктор поднял взгляд от кружки. Голубизна его глаз встретилась с теплым карим омутом.

— Я иду издалека, Клара. И я просто хочу согреться.

— Тогда пейте. Это взвар с шиповником и медом. Дедушка говорит, он возвращает силы даже тем, кто устал от жизни.

Виктор сделал глоток. Горячая, кисло-сладкая жидкость обожгла горло, разливаясь внутри благодатным теплом.

Вкус жизни. Вкус дома, которого у него никогда не было.

Он посмотрел на огонь, потом на девушку, которая сидела в круге света и улыбалась ему — чудовищу, пришедшему из ночи. И впервые за сотни лет зверь внутри него свернулся клубком, спрятал когти и закрыл глаза.

Тишина в комнате была плотной, сонной, нарушаемой лишь треском поленьев в очаге да завыванием ветра в печной трубе. Буря билась в ставни, скреблась ледяными когтями, требуя впустить холод внутрь, но дом стоял крепко. Он был маленькой крепостью уюта посреди белого безумия.

Виктор поставил пустую кружку на стол. Глина стукнула о дерево глухо, тяжело.

Тело начало оттаивать. Это был мучительный процесс. Кровь, возвращаясь в замерзшие конечности, приносила с собой тысячи мелких иголок. Пальцы ног в мокрых сапогах горели огнем, колени ныли, напоминая о каждом пройденном километре каменистой дороги.

Он посмотрел на свои ноги. Сапоги, когда-то дорогие, из хорошей кожи, теперь превратились в бесформенные комья грязи и льда. Под ними натекла лужица темной воды.

— Вам нужно снять обувь, герр Виктор, — голос Клары прозвучал мягко, но настойчиво. Она уже убрала хлеб и сыр, смахнула крошки в ладонь. — Нельзя сидеть с мокрыми ногами. Схватите лихорадку, а у меня закончилась кора ивы.

Виктор усмехнулся. Лихорадка? Его организм переваривал яды Борджиа и чуму Юстиниана. Простуда ему не грозила. Но спорить не хотелось. Хотелось подчиниться этому спокойному, деловитому тону.

Он наклонился, расстегивая пряжки. Кожа задубела, пальцы слушались плохо.

Рывок.

Сапог сошел с ноги с влажным, чавкающим звуком.

Запахло не розами. Запахло потом, старой кожей и сыростью. Виктор поморщился, ожидая увидеть на лице девушки брезгливость. Придворные дамы Константинополя упали бы в обморок от одного вида этих ног — сбитых, покрытых старыми шрамами и свежими мозолями.

Клара даже не моргнула. Она смотрела на его ступни как мастер смотрит на сломанный механизм — оценивая объем работы.

— Сидите, — приказала она. — Я сейчас.

Она метнулась к печи, где стоял большой медный чан с водой.

В этот момент скрипнула дверь в глубине дома.

— Клара? Кого там черт принес на ночь глядя?

Голос был скрипучим, ворчливым, похожим на звук несмазанной телеги.

В проеме показалась фигура. Старик в ночном колпаке, спускающемся на ухо, и в длинной ночной рубахе, поверх которой была накинута овчинная жилетка. В руке он держал огарок свечи, а другой рукой прижимал к груди толстую книгу, словно щит.

Юрген. Аптекарь.

Глаза у старика были маленькими, глубоко посаженными, но острыми, как буравчики. Он щурился, пытаясь разглядеть гостя в полумраке.

Виктор медленно поднялся. Скамья жалобно скрипнула. Он выпрямился во весь рост, едва не задевая макушкой балки потолка.

Глаза старика округлились. Свеча в его руке дрогнула.

— Святые угодники… — пробормотал Юрген, пятясь назад. — Это что еще за голем? Клара, ты впустила в дом великана? Или это медведь, который научился носить плащ?

— Это путник, дедушка, — Клара уже несла медный таз, от которого валил пар. — Его зовут Виктор. Он сбился с дороги на перевале.

— Сбился с дороги? — старик фыркнул, но страх в его глазах сменился подозрением. Он подошел ближе, бесстрашно задирая голову, чтобы заглянуть гостю в лицо. — На перевале нет дорог для честных людей в такое время. Либо контрабандисты, либо дезертиры, либо те, кого ищут с собаками. Ты кто такой будешь, верзила?

Виктор смотрел на старика сверху вниз. Маленький, сутулый, с кустистыми седыми бровями и носом-картошкой. Он напоминал гнома из сказок. В одной руке Виктор мог бы раздавить его, как сухой орех. Но от этого ворчуна веяло такой домашней, безопасной злостью, что губы сами растянулись в улыбку.

— Я не контрабандист, мастер, — бас Виктора заполнил комнату, заставив посуду на полках тихо звякнуть. — И собак за мной нет. Я просто иду на север.

— На север… — передразнил Юрген, но отступил, видя, что гость не собирается грабить или убивать. — Все идут на север. Или на юг. А оседают у меня на шее.

— Дедушка! — Клара поставила таз на пол перед Виктором. — Прекрати. Герр Виктор заплатит. А сейчас ему нужна помощь. Посмотри на его ноги.

Юрген перевел взгляд вниз. Профессиональный интерес победил ворчливость. Он хмыкнул, подойдя ближе.

— Мда. Сбиты в кровь. Грибка нет, это хорошо. Но мозоли… Ты что, шел босиком по щебню?

— Сапоги плохие, — коротко ответил Виктор.

— Сапоги-то итальянские, — старик прищурился. — Дорогие. Но старые. Ладно, садись обратно, пока не проломил мне пол.

Виктор послушно сел.

Клара опустилась на колени перед ним. Она закатала рукава своего простого платья, обнажив тонкие, белые руки.

— Опустите ноги в воду, Виктор.

Он замешкался. Ситуация была странной. Неправильной. Он — Виктор Крид, убийца бессмертных, кошмар Рима — сидел на кухне в глухой деревне, а юная девушка собиралась мыть ему ноги.

— Я могу сам, — пробормотал он.

— Опускайте, — в голосе Клары зазвенела сталь. Лекарь отдавал приказ пациенту.

Виктор опустил ступни в горячую воду. Блаженство. Боль отступила, растворяясь в тепле. Вода пахла ромашкой и чем-то хвойным.

Клара взяла жесткую мочалку и кусок мыла.

Её руки коснулись его кожи.

Виктор вздрогнул. Рефлекс. Его тело привыкло ждать от прикосновений боли или удара. Нежность была чуждым языком.

Клара подняла на него глаза.

— Больно?

— Нет. Непривычно.

Она начала мыть его ступни. Осторожно, но уверенно. Смывала дорожную грязь, кровь с лопнувших мозолей. Её пальцы были мягкими, но сильными.

Юрген, ворча под нос, подошел к шкафу с множеством маленьких ящичков.

— Ромашка успокоит, но тут нужна мазь с живицей, — бубнил он, гремя склянками. — И, пожалуй, немного барсучьего жира. Клара, где банка с синей этикеткой?

— На второй полке, дедушка. За сушеной жабой.

Виктор сидел, боясь пошевелиться. Он смотрел на макушку девушки, склонившейся над его ногами. На выбившуюся прядь волос, которая щекотала ей щеку. На её руки, которые без брезгливости касались его шрамов — старых, белых рубцов от кандалов, от стрел, от зубов волка.

— Откуда эти шрамы? — тихо спросила она, проводя пальцем по длинному рубцу на лодыжке.

— Жизнь… — ответил он уклончиво.

— Сильно досталось, — она не подняла глаз, продолжая омывать рану. — Вы воин?

— Был.

— Солдаты приносят беду, — подал голос Юрген, ставя на стол баночку с мазью. — Проходят мимо, топчут посевы, пугают девок, а потом ищи ветра в поле. Надеюсь, ты здесь не задержишься, верзила?

— Дедушка!

— Что «дедушка»? Я правду говорю. У нас тут тихо. Мы тут сами по себе.

Виктор посмотрел на старика. В его ворчании слышался страх. Страх за внучку. Страх за свой маленький мир.

— Я уйду, как только кончится буря, — сказал Виктор твердо. — Я не ищу войны. Я ищу тишины. Как и вы.

Юрген посмотрел на него долго, изучающе. Потом кивнул, словно приняв какое-то решение.

— Тишина… Тишина — товар редкий. Дороже золота. Ладно. Буря затянется дня на два, судя по тому, как ломит мою поясницу.

Клара закончила мыть ноги. Вытерла их грубым льняным полотенцем. Взяла баночку с мазью.

Мазь пахла резко — скипидаром и мятой.

— Будет щипать, — предупредила она.

Она начала втирать мазь в сбитые места. Щипало. Сильно. Но эта боль была правильной. Исцеляющей.

Виктор закрыл глаза.

Ощущение чужих рук на коже, тепло очага, запах трав, ворчание старика — все это сплеталось в кокон. Кокон безопасности.

Ему вдруг стало страшно. Страшно, что это сон. Что сейчас он откроет глаза и увидит сырой камень римской канализации или дымящиеся руины Монте-Кассино.

Но это был не сон.

— Вот и все, — Клара выпрямилась, вытирая руки о передник. — Теперь чистые носки. Шерстяные.

Она достала из сундука пару толстых вязаных носков.

— Это папины… — тихо сказала она. — Они ему больше не нужны.

Виктор принял носки. Они были колючими, теплыми.

— Спасибо, Клара.

Она улыбнулась. Устало, но искренне.

— Вам постелем здесь, у печи, — распорядился Юрген. — На лавке. В горницу я тебя не пущу, не обессудь. Медведям место в берлоге, а не на перинах.

— Мне подойдет и пол, — отозвался Виктор.

— Еще чего. Простудишь почки — кто тебя лечить будет? Опять мы? Клара, дай ему овчинный тулуп.

Через десять минут свет погас. Остался только красный отсвет углей из очага.

Виктор лежал на широкой лавке, укрытый тулупом, пахнущим овцами. Под головой был его мешок.

В доме стало тихо. Только наверху, на втором этаже, скрипнули половицы — Клара и Юрген ушли спать.

Буря за окном ревела, пытаясь разнести этот маленький мир в щепки. Но здесь, внутри, было тепло.

Виктор смотрел на угли.

Он не чувствовал себя чудовищем. Впервые за вечность он чувствовал себя просто уставшим человеком, которому позволили снять сапоги и отдохнуть.

Закрыл глаза и провалился в сон без сновидений. Сон, в котором не было крови, а был только запах лаванды и ощущение легких рук на уставшей коже.

Утро не принесло солнца. Буря, запертая в узкой горной долине, металась от скалы к скале, как пойманный зверь, вымещая злобу на крышах Санкт-Гильгена. Снег сменился ледяным дождем, барабанившим по черепице с настойчивостью тысячи крошечных молотков. Мир снаружи исчез, растворился в серой мути, оставив только этот дом, пахнущий воском и сушеными травами.

Виктор проснулся не от шума, а от запаха. Кофе. Настоящий, крепкий, дорогой кофе, аромат которого казался здесь, на краю географии, чем-то невозможным, почти кощунственным.

Он лежал на лавке, укрытый овчинным тулупом. Тело, отдохнувшее за ночь, налилось приятной тяжестью. Ноги больше не гудели, мазь Юргена сотворила маленькое чудо — жжение ушло, оставив лишь легкое покалывание заживающей кожи.

Внизу, на кухне, никого не было. Огонь в очаге был разведен заново, весело потрескивали сухие поленья, облизывая дно закопченного медного кофейника. На столе, накрытом чистой льняной салфеткой, стояла тарелка с кашей и кусок хлеба.

И записка. Нацарапанная на клочке грубой бумаги углем: «Ешьте. Мы наверху. Не гремите сапогами».

Виктор усмехнулся. «Мы наверху».

Он позавтракал быстро, по-солдатски, сметая еду не ради вкуса, а ради топлива. Встал, потянулся так, что хрустнули позвонки. Потолочная балка едва не встретилась с его макушкой — этот дом строили для людей обычного роста, а не для гигантов, перекроенных алхимией.

Лестница на второй этаж была узкой, крутой и скрипучей. Каждая ступень пела свою ноту.

Поднявшись, он оказался перед дверью, из-за которой доносились голоса.

— … говорю тебе, это бред сумасшедшего! — голос Юргена звенел от раздражения. — «Draconis sanguis»… Кровь дракона? Где я тебе возьму дракона в Тироле? Последнего видела прабабка мельника, и то после бочки шнапса!

— Дедушка, это аллегория, — мягкий, терпеливый голос Клары. — Это смола. Смола драконова дерева. Или киноварь.

— Киноварь — это яд! Ты хочешь отравить старосту? У него подагра, а не желание умереть!

Виктор толкнул дверь.

Это был не чердак. Это была сокровищница.

Помещение под самой крышей занимало весь этаж. Скошенные стены создавали ощущение шатра. Окна-люкарны, заплаканные дождем, пропускали скупой серый свет, который тут же тонул в бесконечных рядах стеллажей.

Книги. Их были сотни. Старые фолианты в растрескавшихся кожаных переплетах, свитки пергамента, перевязанные бечевкой, стопки современных печатных изданий из Венеции и Вены. Они лежали на полках, на полу, на столах, громоздились шаткими башнями, готовыми рухнуть от громкого слова.

Между книгами висели пучки сухих трав — полынь, зверобой, мята, тысячелистник. С потолка свисали чучела птиц, какие-то коренья, похожие на сморщенных человечков, и медные астролябии, покрытые патиной.

В центре этого хаоса, за огромным дубовым столом, заваленным манускриптами, сидели двое.

Юрген, взлохмаченный, с лупой в руке, склонился над раскрытой книгой, похожей на могильную плиту. Клара стояла рядом, уперев руки в стол, и хмурилась, глядя в текст.

Появление Виктора заметили не сразу.

— Доброе утро, — его бас прозвучал здесь слишком громко, нарушив священную тишину библиотеки.

Юрген подпрыгнул, выронив лупу.

— Тьфу ты! — старик схватился за сердце. — Ты ходишь как кот, несмотря на свои габариты. Нельзя так подкрадываться к людям, работающим с тонкими материями!

— Прошу прощения, мастер Юрген. Я поел и решил узнать, нужна ли помощь.

— Помощь? — аптекарь фыркнул, поправляя очки на носу. — Чем ты поможешь? Дрова колоть в дождь нельзя — отсыреют. Воду носить не надо — с неба льет столько, что хоть захлебнись. А здесь… здесь нужна голова, а не бицепсы.

Клара улыбнулась Виктору. В утреннем свете она казалась еще милее. Домашнее платье серого цвета, белый передник, испачканный чернилами, волосы, собранные в строгий узел, из которого, как всегда, выбивались непослушные локоны.

— Доброе утро, Виктор. Как ваши ноги?

— Лучше. Спасибо вам.

— Мы тут застряли, — она кивнула на книгу. — Староста деревни мучается суставами. Дедушка нашел рецепт в трактате, который купил у странствующего монаха десять лет назад. Но текст…

— Текст написан идиотом! — перебил Юрген. — Это латынь, но такая, словно её писал пьяный гунн, который учил язык по надписям на заборах Рима.

Виктор подошел к столу. Интерес, дремавший где-то глубоко, проснулся. Книги. Знания. То, что он уничтожал в Монте-Кассино, и то, что он любил в прошлой жизни, когда еще был просто человеком.

Он заглянул через плечо старика.

Страницы были желтыми, ломкими. Чернила выцвели, став коричневыми. Почерк был действительно ужасным — готический курсив, полный сокращений и лигатур.

Виктор прищурился. Голубые глаза скользнули по строкам.

«Unguentum contra dolorem articulorum…»

Это был не пьяный гунн. Это была вульгарная латынь, смешанная с греческими медицинскими терминами. Диалект, распространенный в южной Италии в девятом веке. Салернская врачебная школа.

— Вот здесь, — Юрген ткнул пальцем в строку. — «Sanguis draconis». Кровь дракона. И дальше — «cum lacrimae virginis». Слезы девственницы? Мне что, заставить Клару плакать над ступкой?

Виктор не сдержал улыбки.

— Это не слезы девственницы, мастер, — тихо сказал он.

Юрген поднял на него взгляд поверх очков.

— Да неужели? А что же это, умник? Ты умеешь читать по-латыни?

— Немного. Приходилось разбирать долговые расписки и эпитафии.

Виктор протянул руку. Его палец — толстый, со сбитыми костяшками, с коротким ногтем — осторожно коснулся страницы, не касаясь букв.

— «Lacrimae virginis» в старых травниках — это поэтическое название сока чистотела. Или ландыша. В данном контексте, учитывая, что мазь от суставов — это чистотел. Он жжет, разгоняет кровь.

— Чистотел… — Юрген нахмурился, шевеля губами. — А «драконья кровь»?

— Смола. Вы были правы, Клара. Но не любая. Здесь указано «ex Africa». Красная смола драцены. Если её нет, можно заменить зверобоем, настоянным на масле до красного цвета. Эффект слабее, но принцип тот же.

Тишина в библиотеке изменилась. Она перестала быть сонной и стала звенящей от удивления.

Юрген смотрел на Виктора так, словно тот только что отрастил вторую голову и начал декламировать Гомера.

— Зверобой… — пробормотал аптекарь. — Точно. Красное масло. «Масло Святого Иоанна». Мы делаем его каждый год.

Клара смотрела на Виктора иначе. В её глазах зажегся огонек, который он видел редко у женщин, смотрящих на него. Не страх. Не вожделение.

Восхищение интеллектом.

— Откуда вы это знаете? — спросила она. — Вы сказали, что были воином.

Виктор пожал плечами. Плащ на его плечах качнулся.

— Воин должен знать, чем лечить раны, когда лекаря убили стрелой. А латынь… в долгих походах бывает скучно. Книги весят меньше, чем золото, а стоят иногда дороже.

— Вы читали Салернские трактаты? — Клара обошла стол и встала рядом. Близко. Виктор почувствовал её запах — нежный аромат старой бумаги и лимонного мыла. Этот запах перебивал пыль веков.

— Читал, — кивнул он. — И Галена. И Авиценну. В переводе, конечно, — добавил он поспешно, чтобы не выдать себя.

— Авиценну! — Клара всплеснула руками. — Дедушка, ты слышишь? Он читал «Канон»! А ты говорил, что он похож на разбойника.

— Внешность обманчива, — пробурчал Юрген, но в его голосе появилось уважение. — Ладно, чистотел и зверобой… Это имеет смысл. Но вот тут, ниже… «Adde partem unam…» Чего? Тут пятно.

Виктор наклонился ниже. Прядь его светлых волос упала на лоб.

— «Adde partem unam cerae flavae» — добавь одну часть желтого воска. Для густоты. И… «axungia»… свиное сало. Основа.

Юрген хлопнул ладонью по столу.

— Сало! Конечно! А я гадал, что за «axungia». Думал, какая-то ось. Ну, спасибо, верзила. Спас старосту. И мои нервы.

Старик схватил перо и начал быстро записывать перевод на полях, боясь забыть.

Клара не смотрела на книгу. Она смотрела на Виктора. На его профиль, жесткий, словно высеченный из камня, но смягченный сейчас выражением сосредоточенного спокойствия. На его руки, которые лежали на столе рядом с хрупким переплетом древней книги. Руки убийцы, которые обращались со знаниями бережнее, чем с оружием.

— Вы любите книги? — тихо спросила она.

Виктор выпрямился. Взгляд голубых глаз встретился с её взглядом.

— Книги не предают, Клара. Они не кричат, не плачут и не просят пощады. Они просто хранят то, что им доверили. Да, я люблю их.

— У нас есть… — она замялась, словно предлагая самое дорогое, что у нее было. — У нас есть Тит Ливий. «История Рима». Неполная копия, только первые декады. Но дедушка говорит, это список двенадцатого века. Хотите посмотреть?

Виктор почувствовал, как что-то сжалось в груди. Тит Ливий. Он помнил Рим таким, каким его описывал Ливий. Мраморным, жестоким, великим.

— Я бы счел это за честь, — ответил он.

Клара просияла. Она метнулась к дальнему стеллажу, встала на цыпочки, пытаясь достать толстый том с верхней полки.

Виктор шагнул к ней.

— Позвольте.

Он поднял руку. Легко, без усилий снял тяжелую книгу, которая для Клары была неподъемной ношей.

Он держал фолиант в ладони, чувствуя вес мудрости. Кожа переплета была теплой, шершавой.

Клара стояла рядом, задрав голову. Она оказалась в ловушке между стеллажом и его огромным телом. Но она не отступила.

— Вы… вы можете читать здесь, — прошептала она. — У окна. Там светлее. А я заварю еще кофе.

Виктор смотрел на неё. На её ресницы, отбрасывающие тень на щеки. На жилку, бьющуюся на тонкой шее.

Здесь, в этом пыльном чердаке, под шум дождя, происходило что-то странное. Магия, не описанная ни в одном гримуаре Ордена.

— Спасибо, Клара, — его голос упал до шепота, но в этом шепоте было больше силы, чем в крике.

Юрген за столом что-то бормотал, скрипя пером. Дождь стучал по крыше. Мир снаружи был холодным и враждебным.

Но здесь, среди запаха трав и старых слов, чудовище вдруг почувствовало, что его заколдованный замок начинает рушиться. Не от ударов тарана. А от того, что кто-то просто предложил ему почитать книгу.

Утро следующего дня встретило их тишиной. Буря, бушевавшая двое суток, выдохлась, оставив после себя мир, укутанный в белое пуховое одеяло. Небо очистилось, став пронзительно-синим, таким ярким, что глазам было больно смотреть. Солнце, отражаясь от снежных шапок, заливало двор ослепительным светом, превращая каждый сугроб в россыпь алмазов.

Виктор стоял посреди двора. В руках у него был топор — тяжелый колун с длинной рукоятью, который он нашел в сарае.

Работа была простой. Понятной. Здесь не нужно было думать о политике, о ядах или о том, как спрятать тело. Здесь была только физика. Удар — и полено разлетается на две ровные половинки. Еще удар — и четвертинки летят в растущую кучу.

Он работал уже час. Мороз кусал кожу, но Виктор его не чувствовал. Внутри него работала огромная печь метаболизма.

Он снял тулуп еще на третьем полене. Потом рубаху. Теперь он стоял по пояс голый, и от его спины, плеч и рук в морозный воздух поднимался густой пар.

Мышцы перекатывались под кожей, как живые существа. Шрамы от римских ожогов уже превратились в бледные, едва заметные пятна, теряющиеся среди старых отметин — следов от мечей, когтей и стрел, накопленных за тысячу лет.

Вжих. Хрясь.

Звук топора был единственным звуком в долине. Ритмичным, как сердцебиение.

Виктор поднял тяжелый чурбан. Сучковатый дуб, твердый, как камень. Юрген жаловался, что не может его расколоть уже год.

Замах. Топор взлетел вверх, блеснув на солнце. Золотистая щетина на голове Виктора горела ореолом.

Удар.

Чурбан не просто раскололся — он взорвался щепой. Лезвие вошло в колоду-подставку по самую обух.

Виктор выдохнул, опершись на рукоять. Пот стекал по вискам, щипал глаза. Это было хорошо. Это было правильно. Тело, созданное для войны, радовалось мирному труду.

Скрипнула дверь крыльца.

Виктор не обернулся сразу. Он знал, кто это. Он слышал её шаги — легкие, быстрые, совсем не такие, как шарканье Юргена.

— Вы с ума сошли, Виктор!

Он обернулся.

Клара стояла на крыльце, кутаясь в шерстяную шаль. В руках она держала дымящуюся кружку. Её щеки разрумянились от мороза, а глаза были широко раскрыты.

Она смотрела на него. Не на лицо. На тело. На широкую грудь, покрытую испариной, на мощные руки, способные гнуть подковы. Она видела мужчин в деревне — кузнеца, лесорубов. Но это… это было другое. Это была не просто сила. Это была совершенная, пугающая, хищная гармония.

Виктор почувствовал странное смущение. Ему, кто стоял нагишом перед армиями врагов, вдруг захотелось прикрыться. Не потому что он стеснялся. А потому что её взгляд обжигал сильнее, чем «Дыхание Дракона».

— Мне не холодно, Клара, — сказал он, вытирая лоб тыльной стороной ладони.

— На улице минус десять! Даже медведи спят в шубах! — она спустилась с крыльца, осторожно ступая по расчищенной им дорожке. Снег хрустел под её ботинками.

Она подошла близко. Пар от его тела окутал её, смешиваясь с запахом мороза и свежей древесины.

— Выпейте, — она протянула кружку. — Это сбитень. Горячий.

Виктор взял кружку. Его пальцы коснулись её пальцев. Контраст был разительным: её рука — маленькая, прохладная, и его — огромная, горячая, как печной камень.

Он сделал глоток. Мед, пряности, жар.

Клара не уходила. Она стояла рядом, глядя на его плечо. Там, где ключица переходила в дельтовидную мышцу, белел старый, длинный шрам. След от сарацинской сабли под Дамаском.

— Столько боли… — прошептала она.

Виктор опустил кружку.

— Это просто память, Клара. Кожа помнит лучше, чем голова.

— А это? — она подняла руку.

Виктор замер. Он перестал дышать.

Её пальцы, затянутые в вязаную митенку, потянулись к его шее.

Он мог бы отстраниться. Мог бы перехватить руку. Рефлексы кричали: «Опасность! Ближний контакт!»

Но он стоял неподвижно, как та самая дубовая колода.

Клара осторожно коснулась его шеи, чуть ниже уха. И сняла маленькую, острую щепку, прилипшую к влажной коже.

— Занозите, — сказала она просто.

Её прикосновение длилось секунду. Но для Виктора оно растянулось в вечность. Он чувствовал тепло её дыхания на своей груди. Видел, как дрожат её ресницы. Чувствовал запах её волос — лаванда и чистота.

Она была так близко, что он мог бы обнять её одной рукой и спрятать от всего мира. Или раздавить.

Эта мысль испугала его. Он сделал шаг назад.

— Спасибо, — голос прозвучал хрипло, глухо.

Клара опустила руку. Она тоже смутилась, осознав, насколько интимным был этот жест. Румянец на её щеках стал ярче.

— Дедушка просил сказать… — она запнулась, глядя на свои ботинки. — Что обед готов. И что если вы переколете все дрова, нам нечего будет делать следующей зимой.

Виктор усмехнулся. Напряжение, висевшее в воздухе натянутой струной, немного ослабло.

— Скажи мастеру Юргену, что я просто плачу за ночлег.

— Вы уже заплатили, Виктор. Вы перевели рецепт. Староста уже прислал нам окорок в благодарность.

Она подняла на него глаза. В них снова плескалось то самое выражение. Восхищение, смешанное с чем-то еще. С чем-то теплым, женским, обещающим.

— Оденьтесь, пожалуйста, — тихо попросила она. — Не потому что холодно. А потому что…

Она не договорила. Развернулась, взметнув юбкой снежную пыль, и быстро пошла к дому.

Виктор смотрел ей вслед. На то, как она взбегает на крыльцо, как скрывается за тяжелой дверью.

Он остался один посреди двора. Солнце слепило. Пар валил от него еще сильнее.

Молча посмотрел на топор. На кучу дров.

В груди, там, где раньше была пустота или холодная ярость, теперь ворочалось что-то странное. Живое. Болезненно-сладкое.

Тут же допил сбитень залпом. Горячая жидкость обожгла горло.

Виктор подхватил рубаху, валявшуюся на поленнице. Натянул её на мокрое тело. Ткань прилипла к спине.

Ему нужно было уйти. Уйти сейчас, пока перевал открыт, пока дорога чиста. Уйти от этих глаз, от этого запаха, от этой опасной, смертельной нежности.

Но вместо этого он наклонился, поднял следующее полено и поставил его на колоду.

Еще один день. Он останется еще на один день. Только чтобы закончить работу.

Вжих. Хрясь.

Эхо удара покатилось по горам, распугивая ворон. Но Виктор его уже не слышал. Он слышал только стук собственного сердца, которое, кажется, впервые за тысячу лет начало биться не ради перекачки крови, а ради чего-то иного.

Мир сжался до размеров пятна света от камина. За толстыми, в два бревенчатых наката стенами выла вьюга, швыряя в ставни пригоршни снега, пытаясь нащупать щель, прорвать оборону тепла. Но дом держался. Дом стоял насмерть, храня внутри запах сосновой смолы, старых книг и покоя.

Старик Юрген спал в глубоком кресле, укрыв ноги клетчатым пледом. Храп аптекаря был мерным, уютным, похожим на мурлыканье большого, старого кота. Книга, выпавшая из ослабевших рук, балансировала на коленях, готовая упасть, но пока держалась.

Клара сидела на шкуре у самого очага. Пламя отбрасывало на лицо золотые блики, путалось в ресницах. Голос звучал тихо, почти шепотом, чтобы не разбудить деда, но отчетливо:

— «…и говорят, что шпили собора Святого Стефана пронзают облака, а крыша выложена цветной черепицей, сияющей, как чешуя дракона. Вена — это музыка, застывшая в камне…»

Она оторвалась от страницы, мечтательно глядя на огонь.

— Вы видели Вену, Виктор?

Виктор сидел рядом, на низкой скамеечке. В огромных руках маленький брусок кедра казался спичкой. Нож — острый, охотничий, способный свежевать туши — двигался с невероятной деликатностью. Срезал стружку тонкую, прозрачную, закручивающуюся в спираль.

— Видел.

В памяти всплыли не музыка и не черепица. Грязь сточных канав, запах немытых тел в переполненных кварталах, виселицы за городскими стенами и интриги при дворе герцога.

Но разрушать сказку не хотелось. Жестокость правды здесь была неуместна.

— Она красивая?

— Громкая. Яркая. Там много камня и много людей. Но шпиль действительно высокий.

Клара вздохнула, обхватив колени руками. Книга закрылась.

— Я хочу увидеть мир. Париж, Вену, Рим. Хочу увидеть море. Дедушка говорит, оно пахнет солью и бесконечностью. А я видела только горы. Горы красивые, но они… стены. Они запирают нас здесь.

Нож замер. Лезвие блеснуло в свете огня.

Виктор знал этот взгляд. Взгляд птицы, смотрящей сквозь прутья клетки. Но знал и то, что мир за этими стенами — не сад, а бойня. Море пахнет гниющими водорослями и рыбой, Рим — кровью и гарью, Париж — нечистотами.

Но сейчас, глядя в эти карие, полные надежды глаза, видеть грязь не получалось. Через её мечту мир казался чище. Словно его отмыли.

— Стены защищают, Клара. Там, снаружи, дует ветер. И не всегда попутный.

— А я не боюсь ветра. Если рядом есть кто-то сильный.

Тишина стала густой. Сладкой, как мед.

Виктор вернулся к работе. Последние штрихи. Дерево поддавалось, раскрывая секреты. Из простого бруска рождался цветок. Эдельвейс. Лепестки, вырезанные с анатомической точностью, бархатистая серединка, созданная мелкими насечками.

Клара придвинулась ближе. Любопытство победило грусть.

— Что это?

Виктор сдул опилки. Протянул фигурку на раскрытой ладони.

— Заколка. У старой сломался зубчик.

Она взяла деревянный цветок. Бережно, двумя пальцами. Поднесла к глазам, поворачивая так и этак. Тени от пламени плясали на лепестках, заставляя их казаться живыми.

— Это… это чудо. Как можно такими руками… — взгляд упал на широкие ладони, покрытые шрамами, — … делать такое? Эдельвейс. Цветок мужества.

— Цветок, который растет на камнях. Там, где холодно. Но он живой.

Клара подняла глаза. В них стояли слезы. Не от горя. От избытка чувств, которые не помещались в груди.

— Спасибо, Виктор. Я… я никогда не получала таких подарков. Золото можно купить. А время и тепло рук — нет.

Она попыталась заколоть волосы. Неловкое движение — тяжелый узел рассыпался, каштановая волна упала на плечи, закрыла лицо.

Виктор, повинуясь порыву, который нельзя было контролировать, протянул руку. Убрал прядь с её лица. Пальцы коснулись щеки. Кожа была горячей, нежной.

Она не отстранилась. Наоборот. Чуть склонила голову, прижимаясь щекой к его ладони. Как котенок, ищущий ласки.

— Вы не уйдете завтра? — шепот был едва слышен за треском поленьев. — Даже если буря кончится?

— Крыша в сарае еще течет. И дрова не все переколоты.

— А потом?

— А потом будет видно.

Клара улыбнулась. Усталость брала свое. Напряжение дня, чтение, тепло огня — все это навалилось тяжелой, мягкой волной.

Глаза начали слипаться.

— Почитайте мне? — попросила она, протягивая книгу. — У вас голос… как гул земли. Успокаивает.

Виктор взял книгу. «Путешествие к Святой Земле». Старый текст, полный небылиц про людей с песьими головами.

Он начал читать. Тихо, размеренно. Слова падали, как тяжелые капли дождя, смывая тревогу.

Через минуту голова Клары качнулась. Еще через минуту она медленно, доверчиво опустилась ему на плечо.

Виктор замер.

Дыхание перехватило.

Она спала. Прижавшись к нему. К убийце. К монстру, чье имя пугало кардиналов. Её рука лежала на его колене. Волосы щекотали шею. Тепло её тела просачивалось сквозь рубаху, согревая там, где, казалось, давно был лед.

Пошевелиться было нельзя. Разбудить — преступление.

Юрген всхрапнул во сне, перевернулся на другой бок. Книга с его колен наконец упала на пол с глухим стуком.

Клара вздрогнула, но не проснулась. Только устроилась удобнее, уткнувшись носом в плечо Виктора, что-то пробормотав во сне.

Виктор отложил книгу.

Смотреть на огонь. Слушать дыхание. Чувствовать тяжесть чужого доверия на плече.

Это было тяжелее любого доспеха. И важнее любой победы.

Время остановилось. Буря снаружи могла выть хоть вечность. Здесь, в круге света, было лето.

Зверь внутри окончательно уснул. Остался сторож. Неподвижный, сильный, охраняющий сон той, что не побоялась подойти к огню.

Рука Виктора осторожно накрыла её ладонь. Просто чтобы согреть.

Так они и сидели. Чудовище и красавица, в доме, затерянном среди снегов, пока догорали угли в очаге.

Утро ударило по глазам ослепительной синевой. Буря, истощив силы за две ночи, ушла на восток, оставив после себя мир, вымытый до хруста, заваленный снегом по самые крыши. Тишина стояла такая, что звон сосульки, упавшей с карниза, прозвучал как выстрел.

Дорожный мешок собран. Вещей немного: смена белья, бритва, огниво. Кинжал спрятан глубоко, подальше от глаз. Плащ, вычищенный и заштопанный заботливыми руками, лежал на лавке тяжелым серым пятном.

Пора.

Перевал открыт. Тропа, петляющая меж сосен, уже видна под солнцем — белая, девственно чистая лента, ведущая в большой мир. В мир, где ждут войны, чума и бесконечная дорога.

Затянуть ремень. Проверить пряжки на сапогах. Кожа скрипит, но держит. Ноги в тепле — шерстяные носки греют лучше любой итальянской выделки.

На кухне пахло свежим хлебом и печалью. Той особой, густой печалью расставания, которая висит в воздухе пылью, мешая дышать.

Юрген стоял у окна, делая вид, что протирает склянку. Стекло уже скрипело от усердия. Старик не оборачивался.

— Уходишь, значит? — вопрос прозвучал глухо, в стекло.

— Дорога чиста, мастер.

— Чиста… Ну да. Снег глубокий, но наст крепкий. Дойдешь до Инсбрука за три дня, если волки не съедят.

На стол легла монета. Золотой солид. Слишком много за постой и лечение, но слишком мало за тепло.

Юрген покосился на золото. Хмыкнул. Смахнул монету в ящик стола небрежным движением, словно муху.

— Хлеба я тебе положил. И сыра. И мазь возьми. В Инсбруке аптекари — жулики, продадут свиной жир по цене амбры.

— Спасибо.

Взгляд метнулся к лестнице. Пусто. Дверь наверху закрыта.

— Она не выйдет, — буркнул старик, наконец повернувшись. Глаза под кустистыми бровями блестели подозрительно влажно. — Не любит прощаться. Говорит, прощание — это маленькая смерть. А она лекарь, ей смерти не нужны.

Кивнуть. Так лучше. Без слез. Без обещаний, которые нельзя выполнить.

Плащ на плечи. Фибулу застегнуть. Капюшон пока не надевать — солнце греет.

Тяжелая дубовая дверь открылась легко, петли смазаны. Морозный воздух ворвался внутрь, смешиваясь с запахом трав.

Шаг через порог.

Снег хрустнул под сапогом. Яркий, режущий глаза свет.

Двор расчищен. Дрова, наколотые вчера, сложены в аккуратную поленницу — стена из дуба, которой хватит на всю зиму. Работа сделана. Долги уплачены.

Идти к воротам. Не оглядываться. Оглянешься — окаменеешь, как жена Лота. Только здесь превратишься не в соляной столб, а в ледяную статую тоски.

Скрип калитки.

Вот и дорога. Широкая, белая, пустая. Она звала. Она всегда звала. Обещала новые города, новые лица, новые тайны. Свободу.

Сделать десять шагов. Двадцать.

Деревня осталась за спиной. Трубы курились дымком, поднимающимся вертикально вверх в безветренном небе.

Остановиться.

Почему ноги налились свинцом? Почему сердце, ровно бившееся в боях с тысячами врагов, сейчас сбивается с ритма, словно испуганная птица?

Взгляд вперед. На горизонт. Там, за пиками — Италия, Германия, Франция. Огромный мир.

Холодный мир.

Там никто не спросит, болят ли ноги. Там никто не подарит деревянный цветок. Там никто не уснет на плече, доверяя свою жизнь без остатка.

Там — одиночество. Вечное, гордое, ледяное одиночество бессмертного.

А здесь…

Медленно, преодолевая сопротивление собственной привычки бежать, повернуться.

Дом аптекаря стоял на окраине. Крепкий, приземистый, похожий на гриб под снежной шапкой.

В окне второго этажа, за мутноватым стеклом, виднелся силуэт. Рука прижата к стеклу.

Клара.

Она не плакала. Просто смотрела. Смотрела, как уходит её сказка. Как принц снова превращается в бродягу.

В груди что-то щелкнуло. Словно лопнул обруч, стягивавший ребра сотни лет.

К черту Рим. К черту память. К черту «Tabula Rasa».

Зачем начинать с чистого листа, если на нем нечего писать?

Рывок.

Дорожный мешок соскользнул с плеча. Упал в снег. Тяжелый, набитый прошлым. Пусть лежит.

Разворот.

Шаги назад. Сначала медленные, потом быстрее. Широкие, уверенные шаги хозяина, возвращающегося домой.

Калитка распахнулась от удара руки.

Пройти через двор. Взлететь на крыльцо в два прыжка.

Дверь распахнулась.

Юрген, стоявший посреди кухни с кружкой кофе, поперхнулся, выронив ложку.

— Ты… Забыл чего?

Виктор стянул плащ. Бросил его на лавку. Туда, где он лежал эти дни.

— Крыша, — бас заполнил комнату, отражаясь от балок. — В сарае крыша течет, мастер. Снег начнет таять — зальет сено. Надо перекрывать.

Старик замер. Рот открылся, потом закрылся. Кустистые брови поползли вверх, а в глазах заплясали веселые бесята.

— Ну… раз надо… — Юрген крякнул, пряча улыбку в усы. — Инструмент в кладовой. Гвоздей мало, придется ковать.

Стук пяток по лестнице. Быстрый, летящий.

Клара стояла на нижней ступени. Запыхавшаяся. С растрепанными волосами. Глаза сияли ярче, чем солнце за окном.

Она не бросилась на шею. Замерла, боясь поверить.

Виктор посмотрел на неё. Голубые глаза потеплели, став цвета летнего неба.

— Я остаюсь, Клара. Зима будет долгой.

Улыбка осветила её лицо.

— Да, — выдохнула она. — Очень долгой.

Запах кофе, трав и счастья.

Чудовище закрыло дверь с той стороны. Снаружи остался холодный мир. Внутри началась жизнь.