Приятная нега разлилась по телу, как от хорошего сна, и просыпаться не хотелось, но что-то на задворках сознания не давало долго наслаждаться этим моментом. Следом пришли ощущения, и сказать, что они были приятными, не получалось, появилась боль в затылке, затем пришли запахи и звуки. В ушах стучало молотками, а запах гари в носу заставлял сознание быстрее приходить в себя и гнать этот приятный сон.

Возвращение в реальность оказалось практически мгновенным, вот я ощущаю тело, одеревеневшее, чужое, к запаху гари добавились запахи серы и чего-то мерзкого, а к звукам добавились крики, плачь и стоны десятков люде, в разных интонациях. Так кричат от крайней нужды, от очень сильной боли, а значит, произошло что-то страшное. От осознания этого мне не хотелось открывать глаза, внутри поселился страх, что увиденное меня точно не обрадует, но пришлось сделать усилие над собой.

Я лежал на краю насыпи, и острые камни упирались мне в спину, голова смотрела чуть в сторону, и гравий больно колол щёку. Передо мной лежал вагон поезда на боку, и его колёса смотрели прямо на меня, стоило чуть повернуть голову, и увидел паровоз, старый ещё с трубами, работавший на угле. Он выглядел достаточно новым и дымил белым паром, но явно уже не сможет выполнять свои функции, на нём виднелось множество дыр, из которых и шёл этот белый пар.

То, что случилось крушение поезда, мне стало понятно сразу, но вот люди, окружающие меня, выглядели очень странно, старая одежда, неяркая, у большинства заношенная, женщины в платках, в каких-то кофтах, пиджаках, с баулами и чемоданами, старыми с ручками. Мужчины в костюмах, но таких заношенных, что даже бомжи побрезгуют в нашем времени.

— В нашем времени? Где я? — произнёс вслух.

— Митька! Братко, опрачнууся! — раздался рядом девичий голос.

Пришлось повернуть голову и увидеть девушку лет восемнадцати, с обветренным лицом, в платке и красными глазами, было видно, что она недавно плакала. Одета в серое платье с накинутым пиджаком, тёмно-серого цвета.

— Нас бамбили, цягник сышоу з рэек, — незнакомым говором проговорила девушка.

— Что? Плохо понимаю, — выдавил я из себя.

— Прости, я по-белорусски, забыл, что ли? Говорю, поезд бомбили, он с рельсов сошёл, чуть не погибли, а ты головой сильно ударился, мужики, что вытащили, сказали не жилец, вот я и разревелась. А ты, оно как, жив. Что же теперь делать, нужно уходить, они опять прилетят, все в лес идут, — произнесла девушка, помогая мне подняться.

Вокруг действительно люди спешили покинуть поезд, но кто-то ещё оставался с ранеными, кто-то вытаскивал вещи, а я не мог поверить в реалистичность происходящего. Всё напоминало кадры из хроники или фильмы про войну, что сразу заставило насторожиться.

— А кто бомбил? — задал я вопрос, кажущийся мне важным, но ответа слышать на него совершенно не хотелось.

— Так немцы же. Вайна. Ту зусим ничога не паметаеши? (Ты совсем ничего не помнишь? здесь и далее перевод), — взволнованно спросила девушка, перейдя на белорусский язык.

— Ничего, какое сегодня число, где мы?

— Так, в Беаларуси, пад Минскам да Баравичау не даехали, 24 чэрвеня (так, в Белоруссии, под Минском, до Боровичей не доехали, 24 июня), — сбиваясь, пояснила она.

— А кто я?

— Мицька, не палохай мяне так, — чуть не заплакав, произнесла она, после чего собралась и довольно нормально ответила, — Тебя зовут Дмитрий Станкевич, отец — мой дядька, тебе 15 лет, ученик 8 класса, средней школы номер два. Неужели ты ничего не помнишь? — спросила девушка.

— Ничего, а как тебя зовут? — решил я уточнить, всё ещё продолжая осматриваться вокруг и не желая принять реальность, которая происходила.

— Акулина, — расстроено произнесла девушка, после чего добавила, — Тебе точно надо в лекарню, показаться врачу.

— Ладно, ты права, задерживаться здесь не стоит, а в моём положении я здесь никому не помогу, — ответил, осознавая, что сейчас, если это действительно так, начало Второй мировой войны и самое время, когда немец пёр, не переставая, и каждый час задержки, может, стоит очень дорого. К сожалению, память не возвращалась, ни предыдущая, ни нынешняя, что-то крутилось в голове, но кажется, что разум отказывался воспринимать реальность, а значит, нужно всё оставить и заняться спасением себя и девушки, которая сопровождала меня.

Кто я и откуда, пока непонятно, одна часть меня говорила о том, что моя фамилия Станкевич, а вторая, что я из другого времени и война закончится 9 мая 1945 года в Берлине. Память, кем я был там, полностью молчала, а образы, всплывавшие в памяти, выглядели фантастическими.

Мы пошли по путям, я не стал уходить в лес, как большинство, так как скорость движения будет явно ниже, чем идти по путям. Акулина несла два вещмешка, один из которых я забрал молча из её рук, ничего не сказав на её возмущения, да и она притихла, бросая мне в спину тяжёлые взгляды. Постепенно я втянулся, и мы шли достаточно быстро, обгоняя редких пассажиров, идущих впереди с большими чемоданами. Меня грызла совесть, что не остался с ранеными и не помог им, но что-то внутри меня было убеждено, что им уже не помочь, немцы скоро выйдут к Минску и отрежут нас от остальной части страны, а там уже и оккупация.

Вокруг железнодорожного полотна располагались поля, часть была со скошенной травой, и даже виден намётанный стог сена, от земли парило, судя по всему, время близится к полудню, и жара только усиливается. Звуки кузнечиков и недалёкого леса навевали разные мысли, но они постоянно возвращались к теме войны.

С комсомольским билетом и значком Ворошиловского стрелка меня быстро поставят к стенке, не посмотрев на то, что мне 15 лет, - пришла мысль и я тут же остановился, заставив Акулину налететь на мою спину.

— Что случилось? — удивлённо спросила она, чуть не упав.

— Я комсомолец? — спросил, развернувшись к ней, и оказался очень близко, смотря практически в упор.

— Вспомнил? Да, документы у тебя в нагрудном кармане, ты их несколько раз при мне проверял, — ответила девушка.

Осмотрев себя, понял, что в пиджаке действительно есть карман внутри и там что-то лежит.

Достав свёрток, обнаружил комсомольский билет: 'Пролетарии всех стран объединяйтесь! Всесоюзный Ленинский Коммунистический Союз Молодёжи. Комсомольский билет. Фамилия — Станкевич Дмитрий Александрович. 1926 года рождения. Время вступления в ВЛКСМ апрель 1939 года.

Фото молодого парня, с волевым лицом, довольно симпатичное, походу, моё, на которое я долго смотрел, пока не услышал покашливание девушки и, быстро пролистнув, увидел свежие отметки об уплате членских взносов в 2 копейки.

Вторая книжка меньше и проще, на обычной бумаге, ОСОАВИАХИМ, стрелковая книжка, моя фамилия, даты с 1939 по 1941 год, по стрельбе с указанием, выбито по 90 очков из 100 возможных, за каждый год. Судя по всему, очень хороший результат, значит, стрелять я умею и могу эти знания применить на деле. Вот только винтовки под рукой не было, да и сам я ещё подросток, но зато явно выгляжу старше своих лет.

— Ну, вспомнил?

— Вроде вспоминаю, оказывается, я неплохой стрелок, вот только где мой значок? — спросил, осматривая себя.

— Ты его в карман убрал, когда я сказала тебе, что хватит хвастаться, — смутившись, ответила Акулина.

Действительно, в кармане, на самом дне, обнаружился значок, а на пиджаке была видна дырочка от него, куда я его сразу и закрепил, затянув колёсико с обратной стороны. Вдалеке, с той стороны, откуда мы шли, я услышал гром, а потом хлопки, очень похожие на выстрелы, но были они дальше крушения поезда.

— Нужно уходить, возможно, там уже немцы, — сказал я и, развернувшись, пошагал по насыпи.

— Откуда там немцы, хочешь сказать, они успели за два дня пройти так далеко? В вагоне я слышала, что в Бресте стоит огромная армия, и мы скоро погоним немцев обратно.

— Погоним, обязательно погоним, но не сейчас, они собрали все силы у нашей границы, и, прежде чем их погнать, нужно их всех перебить. На то, чтобы подтянуть резервы, нужно время, а его они нам не дадут. Поэтому нужно найти нашу армию и вступить в неё.

— Но ты же ещё подросток, в 15 лет тебя точно никто не возьмёт, — возразила Акулина.

— Зато стреляю хорошо, — зло ответил я, сам не понимая, откуда во мне она взялась.

Дальше мы шли молча, нагнав небольшую группу беженцев из женщин и детей, идущих впереди нас. Они, как и мы, не пошли назад, к ближайшей станции, а двинулись вперёд, ведь понятно, что поезд здесь же не пройдёт, пока пути не отремонтируют, а успеют ли они сделать это до прихода немцев, никто не знает. Впереди показалась просёлочная дорога с переездом, у которого не было никаких построек, значит, дорогой пользовались редко, вот только на переезде, впереди идущая группа остановилась, что-то обсуждая. Женщины стоят плотной толпой, прикрывая глаза детям и отворачивая им головы, но сами при этом не уходят.

Когда мы подошли ближе, то я увидел два тела солдат в странной советской форме, старого образца, хотя уверен, для местных форма вполне нормальная, это у меня отношение к ней довольно двоякое. Они лежали рядом, оба без оружия и ремней, у обоих в груди пулевые отверстия, и, судя по всему, их убили прямо здесь, возможно, застали врасплох, они сдались, и их в итоге расстреляли. Зачем непонятно, но это уже и неважно, важно другое, где-то здесь уже были немцы, а значит, дорога на Барановичи уже перерезана. Второй день войны, а немцы продвинулись так далеко, это что-то невообразимое, жаль, не помню дат, когда захватили Минск, так бы можно было сориентироваться, но с такими темпами они сделают это очень быстро.

Я ещё смотрел на мёртвых красноармейцев, как сзади послышался шум двигателя, и я не сразу понял, что это такое, да и, честно признать, голова сильно болела, а на затылке была здоровая шишка.

— Немцы, — крикнул кто-то из толпы, и все дёрнулись в сторону, но со стороны шума, раздалась хлёсткая очередь, прочертившая пути перед толпой, и она замерла, как и мы с родственницей.

Я застыл, не зная, что делать, если бы все бежали, шанс выскочить ещё был, а так с пулемёта нас всех быстро перестреляют, да и, честно сказать, я испугался, возможно, впервые в жизни, но страх был мерзким и липким, обволакивая всё внутри и парализуя тело.

— Штеен! — крикнул немолодой немец, сидящий в коляске мотоцикла, который медленно подъезжал к нам.

— Carl, sieh dir die Damen an, ich hoffe, sie werden so freundlich sein wie die Franzosen (Карл, смотри, какие дамы, надеюсь, они будут так же любезны, как француженки).

Из сказанного я понял не всё, так как немецкий знал плохо, но словосочетание «дамы и французы» сразу наводило на определённые мысли, которые мне не понравились. Немцы заглушили мотоцикл, и, о чём-то переговариваясь, двое слезли с него, направившись к стоящим женщинам, а пожилой немец в каске держал всех под дулом пулемёта.

Я медленно пошёл им навстречу, сближаясь за спинами женщин, а Акулина пошла за мной, при этом вещмешок сбросил с плеча. Стараясь, чтобы этого не заметили немцы, но они давно нас рассмотрели и опасности не видели, а вид десятка молодых девушек и женщин явно расслабили их. Я уже был рядом, когда один из немцев, бесцеремонно схватил ближайшую за грудь, за что сразу получил пощёчину, чего он явно не ожидал. Не прошло и секунды, как он ударил в ответ кулаком прямо в живот, отчего она сложилась пополам, а её соседка набросилась с кулаками на этого немца, ударив его палкой по лицу.

Тот, что сидел в коляске, заржал, явно наслаждаясь моментом и что-то бросил на немецком, отчего солдат стал красным и, сдёрнув винтовку с плеча, резко ударил штыком в живот второй женщины. Все сразу сделали шаг назад в испуге, вот я, наоборот, вздрогнул. В голове за миг пронеслось столько мыслей, что их невозможно описать словами, воспоминания нахлынули на меня волной, другая жизнь, другое тело. Война давно закончилась, потом развал Советского Союза, перестройка и много чего, но вот такого я почему-то выдержать не мог. Ещё не осознав, что делаю, выскакиваю из-за спины женщину и бью сапогом под колено немца, отчего тот начинает заваливаться назад, вытянув руки в зажатой винтовкой, второго, стоявшего рядом и начавшего сдёргивать свою винтовку, бью этой же ногой в пах, больше я не достану, а он рядом, потому опасный противник.

Первый немец ещё падает, а я придерживаю винтовку, отчего он, упав, тянет её на себя. Резко меняю положение тела, наваливаясь на неё, держа за ствол и давя со всех сил. Перемена вектора силы оказывается неожиданным для немца, и мне остаётся только подправить винтовку, чтобы приклад пришёлся точно в его лицо. Противный хруст вызывает во мне волну удовлетворения, но заметив, как пожилой немец начинает дёргать затвор пулемёта, меня бьёт страхом. Только в этот раз он выступает топливом для дальнейших действий, время замедляется, а я ускоряюсь, дёргая винтовку на себя, и руки немца, ослабевшие от боли в сломанном носе, выпускают её. Мне только остаётся перехватить её поудобнее и навести на пулемётчика.

— Митька! — испугано кричит моя спутница, а я уже вижу дуло пулемёта, смотрящего в мою сторону.

Время ещё больше замедляется, целиться некогда, передёргивать патрон, тоже, поэтому доворачиваю ствол, не поднимая рук, единственный вопрос, где у неё предохранитель. Модель мне не известная, но интуитивно распознаю флажок, который будет мешать затвору работать, перевожу пальцем его в левое положение. Уже не опуская глаз, пытаюсь направить дуло точно в мотоциклиста, тем более расстояние не более двадцати метров.

Прежде чем успеваю нажать на спусковой крючок, понимаю, что спереди доносится шум ещё одного мотоцикла, но отступать уже поздно.

Окрестности Барановичи.

Выстрелы раздаются одновременно, только вот я на полсекунды раньше, а вот пулемётчик даже не успел навести от волнения, и короткая очередь проходит над головами, мгновенно захлебнувшись, а немец откинулся назад с дырой точно во лбу. Тут из леска выруливает ещё один мотоцикл, три немца, один в коляске и за пулемётом, самый опасный, дистанция около ста метров, тот уже слышал выстрел и дёргает затвор, но я точно быстрее. И мне остаётся только поднять винтовку на уровень глаз, прицелиться и нажать спуск, вот только выстрела не раздаётся, я банально забыл передёрнуть затвор. Делаю это мгновенным, резким движением, лихорадочно вспоминая, не однозарядная ли винтовка, но короб снизу, напоминает, что нет, да и не было винтовок в армии вермахта однозарядных, во всяком случае у обычных бойцов.

Мой второй выстрел не менее точен и быстрее выстрела противника, голова второго пулемётчика дёргается, и он сползает набок. Это замечает водитель. Резко разворачивая мотоцикл, но я уже передёрнул затвор и, довернув винтовку, делаю второй выстрел, а следом буквально через секунду ещё один, не забыв передёрнуть затвор.

Немцы падают с него, а мотоцикл, проехав, утыкается в сложенную пачку шпал, мгновенно заглохнув. Стою с винтовкой, направленной в сторону немцев, ожидая от них любого движения, чтобы добить, но они не шевелятся. Стоило мне чуть расслабиться и подумать, что всё, я справился, как опять раздаётся девичий крик, мгновенно приводя меня в чувства.

— Митька, справа.

Успеваю перевести винтовку, чтобы увидеть немца, которому я врезал в пах, пытающегося атаковать меня с колен, ножом, зажатым в руке. Сухой выстрел практически в упор прямо в грудь, отбрасывает его, передёрнув затвор, доворачиваю ствол и нажимаю спуск, но раздаётся сухой щелчок. Магазин винтовки пуст, значит, патронов в нём всего пять, но и это немало, с такой можно и повоевать, осталось раздобыть патроны, но уверен, что немцы ими поделятся со мной. Первый немец, что заколол молодую женщину, ещё жив и пытается приподняться, не до конца понимая, что происходит, ругаясь по-немецки.

Оставлять в живых я никого не собираюсь, поэтому делаю шаг вперёд и втыкаю штык-нож на конце винтовки прямо в его живот, немного провернув, после чего рывком выдёргиваю, отступая назад. Все стоят замершие, ещё не осознавая произошедшее, а потом одна из женщин заголосила, бросившись к раненной в живот. Это послужило спусковым крючком для остальных. Кто-то бросился бежать в лес, таща за собой детей, кто-то просто опустился на дорогу без сил, а кто-то двинулся в сторону раненой женщины.

Я же так и остался стоять с зажатой в руке винтовкой, пребывая в лёгком шоке, от всего. Ещё недавно я лежал с разбитой головой, а уже стою посреди дороги, убив шестерых фашистов, что убили одну из женщин. От прикосновения я вздрогнул, резко развернувшись, но, увидев Акулину, опустил винтовку стволом к земле.

— Ты как? — очень тихо спросила она, а я не сразу понял, что она хочет. Вот только резкий спазм в животе заставил меня отвернуться и выблевать всё, что было в моём желудке. При этом мои ноги подогнулись, и я опёрся на руки, чтобы не упасть. Тело ещё содрогнулось несколько раз, но желудок был пустой, а во рту разлилась горечь. Горло саднило нещадно, руки тряслись, как и тело, а мысли путались.

— На, выпей водицы, парнишка, ты не переживай, так почти со всеми бывает в первый раз, — произнесла одна из женщин, протягивая мне бутыль из мутного стекла.

Вытерев рот, дрожащими руками поднёс её и сделал несколько глотков, опасаясь, что спазм повториться, но, к моему удивлению, мне, наоборот, стало легче, спазмы и дрожь ушли, оставив слабость во всём теле.

Долго сидеть не вышло, стоило взгляду упасть на винтовку в левой руке, как мысль о том, что магазин пуст и патронов в ней нет, заставила вернуться страху, а он смёл усталость, как волной. Быстро встав, двинулся к ближайшему немцу, которого убил выстрелом, и посмотрел на его пояс, а точнее, на подсумок с левой стороны.

Открыв подсумок, увидел три отделения по две обоймы в каждом и пять патронов в каждой обойме. Подумав секунду, расстёгиваю поясной ремень и снимаю все подсумки, сразу вешая себе на пояс и подгоняя. Ремень застёгивается с трудом, отверстия есть, но они не разработаны на мой объём талии, всё-таки я ещё подросток, хоть и довольно крупный.

Беру винтовку, отвожу затвор и вижу пустой магазин, достаю обойму, осторожно примериваюсь и сразу понимаю принцип, благо в стрелялки играл немало, и подобное оружие мне встречалось. Небольшая планка встаёт в паз, надавливаю пальцем сверху, и патроны уходят вниз, планка отскакивает, и я закрываю затвор, после чего ставлю предохранитель и, подняв винтовку вверх, нажимаю спусковой крючок, проверяя его надёжность. Выстрела не следует, предохранитель стоит жёстко, и только после этого аккуратно закидываю винтовку на плечо.

Винтовка на плече добавляет мне уверенности, теперь я спокоен и знаю, что могу дать достойный отпор даже мотоциклетной группе. Ещё раз внимательно осматриваюсь и направляюсь к мотоциклу, найдя кран от топливного бака, перекрываю его, и на округу сразу опускается тишина. Женщины смотрят на меня взглядом, полным надежды и ещё чего-то, что не выразить словами. Вероятно, они только сейчас начали понимать, что такое война и какая их ждёт участь, окажись они на территории, занятой немцами. Моя спутница что-то пыталась у меня спросить, но все мои мысли сейчас были о другом, а именно о немцах. Был это разведывательный отряд, который возвращался, или разведчики уже проехали, а эти вторые, которые едут впереди колонны бронетехники, если я не ошибаюсь, то так перемещались колонны немцев.

Прислушался и, кроме далёких взрывов, ничего не слышал, до них от пяти до десяти километров, а значит, какое-то время у нас есть. А раз так, то нужно разжиться трофеями, поэтому возвращаюсь к первому мотоциклу и осматриваю его, в первую очередь меня интересует пулемёт. Внешне конструкция знакома, откуда, вспомнить сложно, но, судя по всему, разобраться в ней будет нетрудно. В ногах у пожилого немца лежат коробки в виде ракушек с патронами, которые навешиваются на пулемёт, но, чтобы понять, полные они или нет, нужно вытащить немца из коляски, что я и пытаюсь сделать. Вот здесь и выясняется, что по местным меркам я не так и силён, но моя спутница, быстро поняв, что я делаю, помогает мне, и мы вдвоём вытаскиваем тело за несколько приёмов. В коляске действительно шесть улиток с патронами и ещё запечатанный ящик с маркировкой 7, 92.

Патроны есть, мотоциклы есть, пулемёт и винтовки имеются, значит, действительно можно повоевать, а пулемёт может серьёзно замедлить немцев, если правильно его использовать, да и, как выяснилось, стреляю я очень даже неплохо. Пять выстрелов и пять трупов для боевых действий неподготовленного пятнадцатилетнего парня — это либо невероятное чудо, либо способность, которую нужно использовать.

Второй вопрос, кто я и что здесь делаю? Память подбрасывает воспоминания как бы из двух эпох, первая: старая техника, простая обстановка, сельская местность, небольшой городок с простыми вывесками, магазин, хлеб, школа №2. Слава КПСС и многое другое. И вторая жизнь: города с яркими рекламными вывесками, мегаполис, машины, несущиеся с невероятной скоростью, красивые фасады зданий, очень много людей. То, что это две разные жизни и две разные эпохи, я уже не сомневался, остаётся вопрос, как я сюда попал. А то, что парень умер при бомбёжке поезда, — это практически факт, а второй умер в том, другом времени, уже успев пожить, и почему-то те воспоминания более яркие, как родные, а вот из этого времени, более блёклые, явно память парня, умершего при бомбёжке. Значит, я из будущего, осталось вспомнить, что там в будущем может быть полезного, чтобы я смог выжить здесь.

И вот здесь на меня обрушивается поток информации, как плотину прорвало, которая копила воду до определённого момента. То, что война в моём мире, времени или ещё где, закончилась 9 мая 1945 года я уже вспомнил до этого, а сейчас пришла память о самой войне, парад победы «Бессмертный полк», десятки тысяч людей с фотографиями своих павших в войну родственников, рядом родственница, и мы несём небольшой плакат, с фотографиями в рамке. Отец и четыре сына — все убиты на войне, трое в 1941, а один из них 1942 году. Никто не дожил до победы, и род их на этом прекратился. Потом воспоминания резко перекинулись на хронику победы, какой сложной она была и сколько миллионов советских граждан погибло в ней, особенно на оккупированных территориях. Особенно в Беларуси, которая практически опустела после войны. Затем вспомнились лагеря с военнопленными, умирающими от голода и концентрационные лагеря. Где людей травили газом, сжигали в печах. Вот от этого мне стало мерзко и тошно, кадры киносъёмок заставили сжать кулаки, чтобы не закричать от того, что сейчас творилось в моей душе. Желание уничтожать эту фашистскую мразь стало триггером, который вывел меня из воспоминаний, заставив осмотреться ещё раз и принять решение, которое уже навсегда изменит мою жизнь и жизнь того парня, тело которого я сейчас занял.

Что же там я помню из истории, задал себе вопрос, но точных дат не мог вспомнить, особенно начала войны, единственное, что помнил, — танковые удары, обход немцами укреплений, охваты и создание котлов, к которым Красная армия была не готова. Мобильная война, «Блицкриг», быстрая и молниеносная по планам немцев, и я должен этому помешать.

— Митя, что случилось, ты не ранен? Стоишь бледный, сжимаешь кулаки и скрипишь зубами, — спросила родственница.

— Дмитрий! Меня зовут Дмитрий Александрович Станкевич, комсомолец, твой Митька остался у того разбитого состава, который разбомбили немцы, — произнёс я и подошёл к немцу, которого вытащили из коляски, и осмотрел его, на боку у него был кожаный планшет, как командирский, и внутри карта на немецком, разглядывая которую заметил знакомое название «Барановичи» на немецком. Карта окружающей местности мне точно не помешает, поэтому, закрыв и убрав её, нацепил планшет на себя.

— Мить… Прости, Дмитрий. Что ты задумал?

— Воевать, немец рвётся к Минску, и, если его не остановить, скоро он окружит его и двинет дальше, а вместе с ним окружит и нашу армию, которая без снабжения, без снарядов и без патронов долго воевать не сможет. Даже если на час задержу колонну, дам шанс им выйти из окружения, — твёрдо, с какой-то внутренней уверенностью в правильности своих слов, произнёс я.

— Я с тобой! — тут же произнесла она.

— Нет, — также твёрдо произнёс я, уже прикидывая, где я дам свой последний бой.

Пулемёт, если правильно выбрать место, положит десяток немцев, бронированную технику не буду обстреливать, а вот грузовики, коих должно быть много, подойдут как нельзя лучше. Положить до полусотни солдат, потом уже добить из винтовки, кого получится, и подорвать себя гранатой, которую видел в коляске мотоцикла. План как минимум логичный и, вероятно, правильный, как мне кажется. Серьёзно воевать я не умею, в армию меня по возрасту никто не возьмёт, да и ещё как я туда попаду. Тем более что выбраться из окружения, вероятнее всего, уже не получится.

— Что значит, нет? Я пойду с тобой, и это не обсуждается, стрелять я умею, и пусть у меня нет значка Ворошиловский стрелок, я в цель попадаю, — твёрдо ответила Акулина.

— Лина, пойми, там шансов выжить не будет, я пойду задержать колонну немцев, их там будут сотни, может, тысячи, с бронетехникой, танками, в лучшем случае я выпущу один магазин патронов из пулемёта и несколько пуль из винтовки. На этом моя война закончится, немцы — умелые солдаты, что бы кто не говорил, одному против них не выстоять, поэтому ты останешься здесь и попробуешь спрятаться в деревне. Боюсь, выбраться в тыл ты уже не успеешь, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно.

— Всё равно я с тобой до конца, не смотри, что я девчонка, поверь, я не испугаюсь и не убегу, — твёрдо заявила она и, оглядевшись, подошла к убитому немцу, начав снимать винтовку него.

— Я с вами! — раздался голос за спиной, не дав не придумать ответ моей спутнице. Пришлось обернуться, чтобы увидеть, кто ещё изъявил желание стать смертником.

— Кто ты? — спросил, не подумав, но узнал ту девушку, которую немец лапал за грудь и за которую заступилась другая, пожилая женщина.

— Комсомолка, Валуева Валентина Игоревна, 20 лет, имею такой же значок, как у тебя, только не Юный стрелок, а полноценный стрелок.

— Ворошиловский стрелок? — удивился я, опешивший от такого предложения. Уж создавать женский батальон я точно не собирался, тогда героически погибнуть не получится, придётся заботиться о них, да и какие воины из девушек, хотя обе не выглядели малахольными. Руки в мозолях, а значит, тяжёлой работы не чураются, и на что-то они могут сгодиться.

— Удостоверение есть, Валентина Игоревна? — спросил я, ещё не решив, как поступить.

— Есть! — чётко ответила она и, засунув руку за полу пиджака, вытащила небольшое удостоверение, как у меня.

Там действительно были фамилия Валуева и возраст.

— Комсомольский билет, — строго потребовал я, уже понимая, что отвертеться не получится. Бросить их здесь — значит заставить совершить глупость, а со мной, возможно, у них появится шанс прожить подольше, да и, честно признаться, одному в новом мире мне не по себе, а здесь будет у кого расспросить, да и про мою контузию Акулина знает.

Комсомольский билет точно был её, фотография серьёзной молодой и симпатичной девушки смотрела на меня, и я даже не сразу поверил, что это она, но присмотревшись, понял, что та просто испачкалась, глаза заплаканные и опухшие, да и удар немца не прошёл бесследно.

Вернув билет, посмотрел на толпу женщин, которые обсуждали, что им делать дальше. А потом спросил.

— А как же та женщина, она вроде твоя родственница, ведь бросилась тебя защищать? — спросил я.

— Родная тётка, уже всё, она не мучилась, сразу умерла. Я договорюсь с местными, они похоронят, всё равно до Минска уже не добраться, раз немцы на дороге. Они сейчас решают, идти или возвращаться. Но боятся попасть опять в такую же ситуацию, а что ожидать от немецких солдат, они видели, — смотря мне в глаза, ответила девушка, с волнением ожидая моего ответа.

— А почему решила, что со мной будет лучше? — спросил я, всё ещё придумывая, как отказаться от такой спутницы, и ничего не приходило на ум.

Окрестности Барановичей.

— Потому что ты не говорил, не убежал, а взял и убил шестерых немецких солдат, вооружённых до зубов, с пулемётами, и сделал это так быстро, что они даже ничего не поняли. Стреляешь ты очень метко, крови не испугался, а последнего вообще штыком заколол. И я вижу, что у тебя уже есть план, как бить врага в тылу, в окружении, а что будет дальше, меня уже не заботит, я комсомолка, как и ты, кивнув на небольшой значок, висевший на моей груди, ответила девушка.

— Хорошо, раз мы гражданские, комсомольцы, создаём отряд ополчения, я командир. Выполняешь все мои распоряжения беспрекословно, что бы я ни говорил. Прикажу прыгать на одной ноге, ты не будешь спорить, а задашь только один вопрос. Как высоко. Поняла? — спросил я.

— Поняла, товарищ командир, — улыбнувшись, ответила Валентина.

— А я? Я тоже хочу в ополчение, бить врага! — твёрдо спросила Акулина.

— Ты тоже зачисляешься в отряд ополчения, рядовым, помощником командира, будешь вести учёт боевых столкновений. И вот тебе первое задание — найти тетрадь или блокнот и записать, что здесь произошло. Без прикрас, чётко и по делу. Отряд встретил немцев на переезде, оставишь пропуск, притом впишем координаты, нами убито столько-то, трофеи взяты такие-то. Число, время, мне на подпись. Да и укажешь, сколько женщин было при инциденте, сколько нашли убитых солдат Красной армии, если найдём, то и документы.

— Валуева! Обыскать немецких солдат, собрать с них всё оружие, снять портупею, солдатские книжки и личные жетоны, всё, что при них сложить в одну кучу и побыстрее, это могут быть не единственные немцы, надо успеть уйти отсюда, как можно быстрее, — отдав приказ, но увидел, как девушка возмутилась, собираясь возразить.

— Мародёрством заниматься? Грабить мёртвых? — возмущённо воскликнула девушка.

— Во-первых, я тебя предупредил насчёт выполнения моих приказов, ещё раз подобное повториться и уйдёшь из отряда, но для первого раза я прощу и объясняю. Во-первых, мы не мародёрством занимаемся, а собираем трофеи, чтобы продолжить бить врага его же оружием. Во-вторых, враг нам неизвестен, чтобы выяснить, как он думает и действует, нужно узнать о них как можно больше, мне важна каждая мелочь, включая личные вещи, чтобы узнать их слабости, плюс нам нужно пропитание, обмундирование, патронные сумки, вещмешки. Я вот что-то склада Красной армии здесь не наблюдаю, как и военно-полевой кухни, и думать, что мы будем есть завтра, должен я. Поэтому в следующий раз, когда решишь оспорить мой приказ, подумай вначале головой, — жёстко ответил я, развернувшись, и направился ко второму мотоциклу.

Сбор трофеев и осмотр заняли не больше десяти минут, так что передо мной сложили винтовки, портупею, личные вещи, солдатские книжки и разные мелочи, а ещё в стороне лежали две винтовки и книжки красноармейцев. Похоже, это были убитые, которых мы нашли первыми, а значит, этот отряд немцев возвращался с разведки, и время у нас ещё есть. Уйти из окружения навряд ли получится, но вот устроить засаду вполне нам по силам.

— Акулина, перепиши фамилии, возраст и части в боевой журнал, отдельно, тоже самое на листке и вложи им в карман, а я пока поговорю с женщинами, — сказал я и, убедившись, что родственница всё поняла, направился к спорящим женщинам.

— Товарищи женщины, — громко произнёс я, и они перестали спорить, развернувшись ко мне.

— Ситуация следующая, обстановка на фронте тяжёлая, выбраться в тыл, вероятнее всего, у вас не получится, немецкие войска обходят вокруг и окружают Минск. Если продолжите идти с детьми, сами видели, чем это может закончиться, поэтому рекомендую найти, где встать у местных. Если кто имеет мужей, отцов, командиров Красной армии или коммунистов, тем рекомендую придумать легенду и не говорить об этом. Немцы таких будут расстреливать вместе с детьми, поэтому прошу отнестись к этому серьёзно. О ваших истинных фамилиях никто не должен знать, даже местные, так вы получите возможность сохранить свою жизнь и жизни ваших детей. Не доверяйте никому, вообще, никому, это залог выживания на оккупированной территории.

— А где же наша доблестная армия? Кто заявлял, что будем бить врага на его территории, где доблестные Сталинские соколы, почему в небе только немецкие самолёты? — задала такой неудобный вопрос одна из женщин, и ведь никто не остановил её, а в глазах других был тот же вопрос.

— Вы знаете, какая огромная наша страна? Она больше, чем вся Европа, самая большая во всём мире, от Ленинграда до Владивостока пешком и за год не дойдёшь. Войска распределены по всей границе и на Востоке, ожидая войну с Японией. Враг оказался коварен, уверен, не обошлось без предательства, и да, сейчас наши войска отступают, ведя ожесточённые бои, оторванные от складов снабжения, без чётких боевых задач, так как враг перерезал почти всю связь. Но они борются, отдавая свой долг, как умеют. Немцы не простые враги, они умные, долго готовились к войне именно с нами, они сделали подлый удар, атаковав, когда их никто не ждал. Сумели скопить огромную армию на нашей границе, в то время как наша армия распределена по всей стране. Быстрой победы не будет, враг разбомбил большую часть прифронтовых аэродромов, но это не значит, что мы опустим руки и сдадимся, мы будем бить врага там, где его встретим, мы, комсомольцы, возьмём в руки оружие и, пока армия собирает резервы, чтобы дать достойный отпор, сделаем всё возможное, чтобы это время у неё появилось. Поэтому, дорогие женщины, не паниковать, составьте чёткий план, как спрятаться среди населения, запастись продуктами, чтобы пережить зиму, война может затянуться, это я вам говорю правду не для того, чтобы вы опустили руки, а чтобы знали, что победа будет за нами. Да, не сразу и не лёгкая, но враг будет разбит, и мы, комсомольцы, сделаем для этого всё возможное, — уверенно и очень эмоционально произнёс я речь, а оглянувшись, увидел девчонок, стоявших с оружием за моей спиной, с уверенным взглядом.

— Ещё будет просьба, убрать с дороги тела и спрятать, а потом договориться с местными и похоронить, как будет возможность, у нас времени на это не будет.

— Конечно, милок, всё сделаем, не переживайте, я из местных, договорюсь с председателем, он выдаст подводу, похороним по-людски, как положено, — произнесла пожилая женщина с девочкой лет девяти, которая жалась к ней, испугано смотря на меня.

Ещё десять минут ушло на то, чтобы оттащить тела, а я уже завёл оба мотоцикла, проверил их и, подойдя к своим бойцам, спросил:

— Кто из вас умеет ездить на мотоцикле?

Они переглянулись, а потом помотали головой, отчего я расстроился, а ведь думал про трофеи, забыв, что в это время водить умели далеко не все.

— Хорошо, сейчас отгоню один мотоцикл и спрячу, оружие всё заберём, кроме пулемёта и пары магазинов. При случае заберём, а вам стоять, охранять имущество, если увидите немцев, в бой не вступать, а отступить к лесу, — ответил я и переложил вещи в один мотоцикл, практически забив коляску до отказа.

Перегнал мотоцикл за 200 метров, дальше по дороге в сторону Барановичей небольшая лесополоса с еле заметной дорогой вдоль поля, по которой вывозили сено, поэтому проехал ещё метров сто и загнал в кусты, быстро забросав ветками. Теперь не зная, где он спрятан, найти не выйдет. Помимо этого, сорвал ещё одну ветку и при съезде замёл все следы шин, а после такого даже опытный следопыт не найдёт мотоцикл. Бегом вернулся обратно, увидев толпу удаляющихся по дороге женщин, которые решили возвращаться в посёлок, расположенный рядом.

— Ну, что, готовы? — спросил я.

— Всегда готовы! — ответила Валентина.

Сам уселся за руль мотоцикла, Акулину усадил в коляску, а Валуева села за мной, крепко обняв. Тронуться с первого раза не получилось, мотоцикл заглох, так как я резко бросил сцепление, но завёлся сразу и второй раз удалось тронуться, после чего поехали вперёд по дороге. Лучшим вариантом было мне сидеть в коляске за пулемётом, так как никто им пользоваться не умеет, но я вроде разобрался, только без тренировки проверять не хотелось. Нужно тихое место, где разобраться с ним, а ещё бы и отстрелять пару очередей, но времени как раз и нет.

Неожиданно перед нами показались дома небольшого посёлка, надпись на въезде гласила, что это Борки, надпись просто вырезана на стволе дерева, но останавливаться я не стал, людей на улице не было, хотя в окнах кто-то мелькал. Через километр дорога делала поворот у самого леса, удобное место, чтобы устроить засаду для немцев, дорога простреливается на всю длину, а мы сразу сможем уехать на мотоцикле. Нас не будет видно, если не обойдут, а значит, дам несколько очередей, остановим технику, и бежать, точечный укус, а дальше, искать другое место засады.

У поворота останавливаюсь, не глуша двигатель, и осматриваюсь, место мне нравится, хотя оно и не без изъяна, я бы предпочёл возвышенность побольше, но и так сойдёт. Главное, чтобы первыми шли не танки.

— Что встали? — спросила Валуева, перекрикивая работу двигателя.

— Здесь дадим первый бой, но, если пойдут танки, придётся пропустить, поэтому маскируемся хорошо и оборудуем стрелковые ячейки, — произнёс я, осторожно направив мотоцикл чуть дальше, а потом заехал задом, в кусты, под углом, чтобы сразу ехать, не разворачиваясь. Себе я взял винтовку, повесил на пояс ещё один тройной подсумок с другого немца с магазинами. Затем выдал такие же подсумки девушкам, показав на себе, как закрепить, и начал снимать пулемёт.

Весил он прилично, больше десяти килограмм, ещё и сменные стволы имел в металлических тубусах и толстые рукавицы для замены во время боя. Вот только длительный бой давать не буду, иначе нас окружат, зажмут и быстро уничтожат. Позицию выбрал быстро, взяв с собой ещё одну улитку с патронами и прикрыв позицию ветками, отошёл, распределять роди моих подчинённых.

— Акула, твоя фамилия какая, а то так и не вспомнил, — смутившись спросил, подойдя к родственнице, которая стояла рядом, ожидая от меня команды.

— Смирнова я, Акулина Семёновна, что совсем ничего не помнишь?

— Здесь помню, здесь не помню, — фразой из фильма ответил я, но девушка восприняла слова не в шутку, а серьёзно.

— Может, вначале в больницу? — спросила девушка, уже не привязывая белорусские слова и говоря достаточно чисто по-русски.

— Некогда нам, так, слушаем боевую задачу, Валуева, берёшь сектор слева от меня, вот у этого дерева, вторую позицию ищешь сама, покажешь мне, я буду утверждать. Приучайся сразу это делать.

— А зачем вторая позиция, отсюда и так хорошо видно, — спросила она.

— Немец быстро пристреляется по тебе, и, чтобы сразу не убили, ты переползёшь на вторую позицию, и выбери ту, где лучше видно левую сторону дороги, они попробуют нас обойти сбоку, — произнёс я и, посмотрев на родственницу, сказал.

— Ты устраивайся здесь, посмотри, в коляске было что-то подложить, но учтите обе, будут муравьи ползать и жуки разные, терпеть и не дёргаться, что бы ни случилось. Будем лежать и ждать удобной цели, мы не просто пострелять сюда пришли. Каждая ляжет, а другая посмотрит с разных сторон, главное, с дороги чтобы вас не видно было, замечание устраните сами, ветки вам в помощь.

Сам я улёгся на траву у дерева, умял её вокруг себя, осторожно, чтобы было не видно с дороги, после чего примостил рядом винтовку, а следом и пулемёт, решив ещё раз проверить, как он работает. Начал с механизма заряжания и несколько раз разрядил и снарядил магазин в виде улитки. Надо отдать немцам должное, механизм довольно простой в обращении, удобный и достаточно эргономичный, всё на своём месте. Если не ошибаюсь, то таких пулемётов выпущено сотни тысяч штук, а это говорит о многом. Убедившись, что с заряжанием у меня проблем не будет, я занялся сменой ствола и интуитивно вынул его за минуту, затем вставил обратно так же быстро. Понятно, что раскалённый ствол быстро не поменяю, здесь нужен помощник, но в целом ничего сложного. Вопросы только вызывал спусковой крючок, имевший две выемки, одна над другой, а нижняя ещё и клавишу.

— Девушки, я сейчас сделаю пробные выстрелы, не пугайтесь, мне нужно точно понять, как работает немецкий пулемёт, чтобы в бою не было неприятных неожиданностей, — произнёс я, а девушки подошли молча и наблюдали за моими манипуляциями.

Прицел выставил на двести метров, улёгся, осмотрел сектор и немного примял траву перед стволом, чтобы было лучше видно. Первым нажал на верхнюю часть спускового крючка и раздался одиночный выстрел. В плечо несильно лягнуло, но вполне терпимо, а важнее всего было то, что отдача не забрасывала ствол кверху, как у многих пулемётов. Сместил палец ниже и коротко нажал, выдав очередь, которая прошлась точно по деревцу, намеченному мной.

Кучность неплохая, отдача вполне нормальная, мягкая, даже ствол водит не сильно, стрелять с упора вполне удобно. Пулемёт мне откровенно понравился, что порадовало, а то незнакомый аппарат, боялся, что что-то пойдёт не так. Убедившись, что всё готово к стрельбе, занялся своими бойцами.

— Валуева, Смирнова, ко мне. Да не в полный рост, а пригнувшись, сохранять маскировку, вдруг за местом наблюдают вражеские разведчики, вас и засекут сразу. Обойдут потом и ударят в спину, когда не ждём.

— Есть, — не вставая, ответила Валуева и ползком подобралась ко мне.

— Ну, и чего приползла, боец, где винтовка?

— Ой, забыла, сейчас, — прошептала она и, вернувшись, приползла уже с ней. Акулина слышала всё и тоже вернулась за своей винтовкой, оставив её, как и Валуева.

Дальше я показывал несколько раз, как снаряжать винтовку и как целиться из неё, хотя делал это больше для Смирновой, но и Валуева усердно исполняла мои требования, ответственно подходя к делу. Только убедившись, что девушки понимают, как стрелять, и не растеряются с перезарядкой, я задумался над тем, как устроить сюрприз для немцев. Гранаты у нас были 10 штук, только вот они немецкие, и на растяжку обычным способом их не поставишь, но тут в голове сложилась обычная охотничья ловушка, в виде чертежа в голове. Я или усекался раньше охотой, или мой предшественник видел это.

Суть простая, дёргать за шарик будет дерево, для чего нужно взять довольно молодое и пригнуть к земле, там уже сделать фиксатор в виде пальца, который и будет являться спусковым механизмом. Палец выпадет, дерево распрямится с достаточной силой и махом, после чего потянет за собой верёвку гранаты, намертво закреплённую к дереву, и через 7 секунд она взорвётся. Долго, конечно, но зацепить кого-то из немцев, должна, а нам это и нужно.

То, что место боя будут обыскивать, не сомневался, немцы заходят узнать, кто устроил им засаду, а значит, и есть все шансы нарваться на ловушку. Поэтому оставив девушек наблюдать, взяв две гранты, отправился левее, за лёжку Валуевой. Нужное деревце нашлось здесь же, вот только соорудить механизм с первого раза не удалось, но инженерная мысль сработала быстро, а тонкий шпагат верёвки, нашёлся в мотоцикле. Гранаты привязал две рядом, на случай если одна не сработает, благо бечёвки было хоть и немного, но её хватило. Для ложной цели притащил немецкий ремень и пустой подсумок, снятый с убитого, повесив на ветке, так, чтобы подошедший насупил на палку, удерживающую дерево. Его мне помогла придержать Валуева, хотя и не понимала вначале, зачем я с ним вожусь, но, когда объяснил, она с уважением посмотрела на меня.

Ловушку сделал вовремя. Со стороны деревеньки, которую мы проезжали, раздался шум работавших двигателей, а затем стрельба из пулемёта, а это могло означать, что к нам пожаловали долгожданные гости. Я улёгся за пулемёт, посмотрел, как устроились мои бойцы, и, видя, что они собраны, приказал:

— Без меня не стрелять, кто бы не показался, стрельба из моего пулемёта будет сигналом к атаке. Напоминаю, Валуева, левая сторона дороги, Смирнова, правая, я бью всех, кого вижу. Всё ждём.

Окрестности Барановичей.

Время текло медленно, и на дороге никого не было видно, что явно нетипично для этой местности, но, возможно, беженцы идут по главной трассе, а мы стоим на просёлочной дороге, только вот я уверен, что часть войск должна идти по второстепенным. В небе с левой стороны раздался нарастающий шум, и вдалеке появилась большая группа самолётов, летевших строем. Достаточно низко и, судя по всему, это явно немецкие, а не наши. Когда они скрылись, впереди раздался шум, и на расстоянии километра на дорогу выехали мотоциклисты, только в этот раз их было больше: два с колясками, а четыре обычных, на всех сидели солдаты, и они быстро приближались. Скорость движения — не меньше тридцати километров в час, что для просёлочной дороги достаточно быстро.

— Дмитрий, что, стреляем? — раздался вопрос Валуевой.

— Я сказал, без команды не стрелять, это разведка, за ними должна ехать колонна. Ждём, молча.

Мотоциклы проехали мимо нас, всего немцев насчитал 14 солдат, и это много, даже без пулемётов они нас смогут всех перебить, пуля, как известно, «дура», летит куда хочет, а плотность огня от двух пулемётов и десятка ружей будет очень серьёзная. Они уже скрылись, и минут через десять появились ещё одна машина и два мотоцикла с колясками, только машина не простая, а явно бронированная. Небольшая, сверху крупнокалиберный пулемёт, ещё какие-то решётки открытые, и сверху торчит немец, осматривающий дорогу. Все выглядят достаточно небрежно, и это уже похоже на головное охранение, значит, скоро должна показаться основная колонна. Если там будут танки, то вступать в бой уже не будет никакого смысла. Один удачный выстрел из пушки, и нас не станет, а на дистанции в один километр промахнуться сложно.

Вот только проехавший бронеавтомобиль меня сильно напряг, мы ему ничего не сделаем им и дорогу, по которой я планировал отступать, они уже заняли, вот только вариантов других нет. Если я хочу остановить эту колонну, встречать нужно здесь, уверен, на основных направлениях их есть кому встретить. Время стало тянуться ещё медленнее, внутри всё сжалось как пружина, хотелось просто сбежать отсюда, и уверен, такие мысли были не у меня одного, но девчонки держались достойно, хоть и ворочались на своих лёжках.

Ещё минут пятнадцать прошло, как вдалеке вначале послышался шум, а потом из леска выехал первый автомобиль, он ехал медленно, переваливаясь на кочках, а в кузове сидели солдаты. Когда за ним показался ещё одни, сомнений не осталось, что это идёт основная колонна, и было их много. Они проехали половину расстояния до нас, а на дороге я уже насчитал три десятка машин, а дальше уже показались машины с пушками. Колонна приблизилась уже на триста метров, а всё не заканчивалась. Среди них были не только грузовые, но и среднего размера. Между джипом и грузовиком, какая-то разновидность, мне не встречавшаяся, в них тоже сидели солдаты с оружием в руках.

Но главное, что удивило, это беспечность немцев, они явно не ожидали нападения или были уверены, что дорога безопасна, вот за эту уверенность они и поплатятся. Подпустить решил на сотню метров, первую очередь выпущу по сидящим в кузове солдатам, а остальные по двигателям машин. Пешая колонна двигается со скоростью 3–4 километра в час, а моторизованная — 20–30 километров в час. Разница огромная, и задержка такого крупного соединения точно будет значимой.

Сердце колотилось как барабан, отдавая в ушах, руки так сильно сжали рукоять пулемёта, что пришлось несколько раз разжимать, а взгляд смотрел сквозь прицел точно на головную машину и сидящих в кузове солдат. Взяв за отметку кочку, я дождался, когда головной автомобиль с ней поравняется, и коротко нажал на спусковой крючок.

Короткая очередь прошлась точно по кабине, сразу раздались выстрелы справа и слева от меня, а я выпустил ещё три коротких, переключившись на следующий автомобиль. Так как встали мы на повороте со смещением, то мне была видна вся колонна, что давало преимущество. Отстреляв первый короб, сменил его, не тратя ни одной лишней секунды, после чего стал стрелять короткими по 3–4 патрона по моторным отсекам, стараясь не пропустить ни одной машины.

Немцы, надо отдать им должное, сориентировались быстро, раздались свистки и команды, после чего они стали выпрыгивать из машин, рассредотачиваясь по полю, открыв ответную стрельбу, но явно неприцельную. Выпустив ещё около сотни патронов и заменив последний короб, стал стрелять по ближайшим солдатам, которые уже поднялись в цепь и собрались бежать в нашу сторону. Скосив пятерых, добился того, что вся цепочка залегла, а я решил переключиться на винтовку, благо она лежала рядом и была готова к стрельбе. Последний короб решил оставить на отход, чтобы прижать противника, если они подберутся очень близко.

Вот с винтовкой в руках стоило прижать её к щеке и прицелиться, произошло что-то странное, взгляд сфокусировался на узком участке, и все объекты в небольшом пятне, как бы приблизились. Такое ощущение, что смотрю в снайперский прицел, настолько картинка ближе и чётче, но зато вокруг ничего не вижу.

Я читал про такой эффект, он бывает у снайперов от большого количества адреналина, и помимо явного плюса, у него есть и минус, боковое зрение полностью отсутствует, и противников сбоку я не вижу. Однако сейчас, когда враг строго впереди, это играет мне на руку.

Стоило одному немцу подняться и что-то крикнуть, как я нажимаю на спуск и даже вижу, что попал точно в грудь, тут же смещаю прицел на миллиметр и стреляю в следующего, кто стал подниматься. Ещё три выстрела, все точно в цель, и перезарядка. Стоило отвлечься, и эффект туннельного зрения сразу пропал, зато смог окинуть взглядом поле боя и быстро осмотреться. Валуева стреляет небыстро, а вот Смирнова явно частит.

— Смирнова, не торопись, целься лучше, береги патроны, — крикнул я, а в ответ мне прилетело только одно слово:

— Есть.

Я методично расстреливаю немцев, как в тире, не давая им высунуться, и основная группа сбилась в кучи, прикрываясь машинами, у которых парили движки от пробитых радиаторов и блоков. Не знаю, это бывший владелец тела — такой снайпер или я, а может, и мы вместе, но моя результативность просто зашкаливает. На четвёртой обойме у меня семнадцать попаданий, но здесь немцы установили сразу два пулемёта впереди разбитой колонны, сразу прижав нас к земле.

— Сменить позиции, — крикнул я и взялся за пулемёт, ожидая, когда цепь поднимется.

Хлопки справа и слева прекратились, раздались свистки и несколько сотен немецких солдат, вскочив, бросились к нам. Они успели расползтись по полю достаточно широко, на полсотни метров в каждую сторону, часть стреляла в нас, создавая очень плотный огонь.

— Всё, отходим ползком к мотоциклу, как услышали? — крикнул я, дав две длинные очереди, перечеркнувшие строй наступающих.

— Есть отступить.

— Отступаю, — раздались голоса девчонок, и это меня обрадовало, значит, живы.

Добиваю магазин, пригибаюсь к своей лёжке, прячась за небольшим бугром, запихиваю пустые улитки в вещмешок и пытаюсь уползти с пулемётом. Оказалось, сделать это очень непросто. Ствол раскалённый, винтовка за спиной мешается, вещмешок с пустыми коробами мешается не меньше винтовки. Приходится тащить по очереди, подтягивая и перемещаясь, на что уходит драгоценное время, а поверху летят сбитые щепки от попаданий по деревьям.

В итоге решаюсь на рывок, подхватив пулемёт, на карачках двигаюсь за группу деревьев, а дальше канава, по ней к мотоциклу метров тридцать. Вроде как не должно задеть, сюда уже не долетает, но поверху деревьев ещё бьют пули. Страшно до жути, но бросать пулемёт, как и пустые улитки коробов нельзя.

Пока полз и бежал, весь взмок и понял, что открывать огонь нужно было раньше или покидать позиции, пока враг не поставил пулемёты. Сейчас мы все очень рисковали, но сделать уже ничего нельзя.

Девчонки уже стояли у мотоцикла, выкатив его из кювета, напуганные, но довольные, особенно когда увидели меня.

— Цел? — спросила Смирнова.

— Да, — смог выдавить я из себя, так как лёгкие горели.

С трудом поставил пулемёт на вертлюг, даже обжёгся, быстро глянул мотоцикл, и с первого рывка он у меня завёлся. Газанув несколько раз, запрыгнул на сиденье и, дождавшись, когда Валуева усядется сзади, медленно отпустил сцепление, давая газу. Дёрнувшись, он покатил вперёд, уверенно двигаясь, а я, поддав газу, выскочил на дорогу, выжав его на полную. Оглянуться себе не позволял, боясь не удержать дорогу, поэтому надеялся, что немцы не успели добежать до поворота и увидеть нас.

Уже отъехав на километр с небольшим, услышал за спиной хлопок и опять поднявшуюся стрельбу, которая начала стихать. Похоже, моя идея с гранатой сработала, и немцы подумали, что там засада, но теперь я переключил внимание вперёд, на дорогу, ведь мы можем нарваться на броневик или на мотоциклетную группу немцев.

Проехав два небольших перекрёстка, я остановился у третьего и осмотрел следы на дороге. Нужно было решать, куда ехать, прямо вела дорога на городок Слоним, и, вероятно, немцы двигались туда. Судя по следам, ни они, ни мотоциклы направо не сворачивали, значит, есть шанс с ними разминуться. Сейчас я точно не готов на встречный бой, пулемёт не заряжен, а винтовками много не навоюешь.

— Внимание, проверить оружие, сейчас поедем в городок Бытень, там могут быть немцы, поэтому готовность к стрельбе должна быть у всех, — громко произнёс я и, сняв винтовку, проверил её.

К моему удивлению, она оказалась разряжена, и этот факт мне не понравился, я в спешке, забыл её зарядить и отходил, по сути, безоружным, доберись до меня немцы, живым бы точно не ушёл. Быстро вставил обойму, проверил предохранитель и, закинув аккуратно за спину, посмотрел на спутниц. Они молча мне кивнули, подтверждая, что у них оружие заряжено, чему я оказался рад.

Дав газу, повернул направо и, не торопясь, двинулся вперёд, а через 200 метров попалась ещё одна развилка. Пришлось доставать карту, благо она была сложена на нашем районе, и долго искать не пришлось.

— Налево, прямо и прямо, — тихо проговорил я для себя, после чего медленно двинулся вперёд.

Ехал осторожно, сильно не гнал, километров 20 в час, не более, поэтому дорога до городка заняла почти полчаса, всё это время мы были в напряжении, не позволяя себе расслабиться. На въезде всё было спокойно, никаких следов немцев мы не застали, поэтому медленно двинулись вдоль улицы. Людей было немало, вели себя они хоть и настороженно, но смотрели не враждебно, значит, немцев точно нет.

Доехав до первого перекрёстка, остановился, не зная, куда ехать, в немецкой карте улиц не было, да и городок выглядел несколькими значками зданий.

— Кого ищете, рабяты? — спросил пожилой мужичок, вышедший у одного из заборов сделанного из горбыля.

— Где у вас администрация, немцев не было ещё? — спросил я.

— Так, вроде уехала вся администрация, а немцев ещё не было.

Вид дедка вызвал во мне что-то непонятное, и, повинуясь внутреннему импульсу, я спросил,

— А евреи есть в городе?

Тот ответил не сразу, вначале ещё раз внимательно осмотрел, глянул на оружие, на мотоцикл, только сейчас увидел немецкий крест на коляске и вздрогнул, побледнев.

— А зачем вам евреи? — с дрожью в голосе спросил он.

— Нам они не за чем, да и не боись, это трофейный, комсомольцы мы, из ополчения. А вот насчёт евреев я спросил не просто так. Директива у них, всех евреев расстреливать, от стариков и заканчивая детьми. В начале повязки заставят носить, как в Польше, затем в концентрационный лагерь сгонять будут, а уже потом и расстреливать. Не только здесь, но и со всех окрестных деревень, так что кто не успеет уехать, всех в землю закопают, от стара до млада. Только боюсь, уехать уже не успеют, мы колонну в десяти километрах отсюда пощипали, но много их. Хорошо, если не сюда идут, то сутки, может, и есть, да и то, думаю, перекрыли уже дорогу, только если лесами уходить. Так, с детьми и стариками далеко не уйдёшь, — ответил я.

— Ох ты ж напасци якая, — раздался выкрик за спиной мужика.

— Здесь почитай две трети евреев. Что, прям всех расстреляют? — неверующе спросил мужик, а женщина стояла, прижав платок к лицу, зажимая рот.

— Их считают за неполноценную расу, и они подлежат тотальному уничтожению. Понятно, что сразу, может, и не убьют, но и долго затягивать не будут, так что вы это передайте по домам, может, кто и спасётся ещё, а нам к администрации надо, может, кто захочет в ополчение вступить. Коммунисты или сочувствующие, ну и евреи, у них выбора-то особо и нет.

— Свернёшь здесь налево, потом ещё раз левее на перекрёстке, и через полкилометра справа будет сельсовет, вам туда надо, а я сейчас по домам пойду, народ соберу, вы там не уезжайте сразу, задержитесь, пусть люди послушают. Если правду говорите, то уезжать нужно или в лес уходить, да только куда с малыми детьми-то, — рассказал мужичок, а я, уже более спокойный, поехал по указанной дороге.

Здание сельсовета было не очень большое, одноэтажное, деревянное, неподалёку развалины большого храма, а рядом новострой, церквушка. На здании висел красный флаг, что убедило меня в том, что немцы досюда ещё не доехали. Заглушив двигатель, я слез с мотоцикла, проверил оружие и на всякий случай нашёл кобуру с пистолетом Люггера или парабеллум, как его некоторые называют. Пришлось повесить её рядом с сумками для магазинов, вынул, проверил обойму, на этом и закончил, решив разобраться с устройством позже, но винтовку оставлять не стал.

— Отряд, слушай мою команду, — строго произнёс я, внимательно осмотрев девушек, которые вытянулись передо мной с винтовками на плечах.

— Я иду выяснять обстановку, ваша задача — охранять мотоцикл, и никого к нему не подпускать, будь то гражданские или военные. В случае угрозы разрешаю стрелять, предупредительным в воздух, это наш трофей, и он нужен для оперативной работы. Да и найдите, чем соскоблить эти кресты, мы всё-таки советские люди. Приказ понятен?

— Понятен, — хором ответили девушки.

Я развернулся и направился к открытой двери сельсовета, войдя внутрь. Там цариил полумрак и прохлада, по сравнению со знойным летним днём снаружи. Только сейчас я понял, что хочу пить и желательно чего-то перекусить, а значит, и мои подчинённые тоже хотят этого.

— Есть кто живой? — громко спросил я, и вначале ответом была тишина, но потом в конце коридора скрипнула дверь, из которой вышла пожилая женщина.

— Вам кого, молодой человек, — прищурившись, спросила она.

— Председателя или иного представителя власти.

— Так уехали председатель и бухгалтер с утра в областной центр, на машине.

— Куда именно? — спросил я, уже чувствую, что ответ мне не понравится.

— Так, в Брест и поехали, говорят, немцы войну начали, вот они и поехали для нужд армии зерно и продукты повезли.

— Телефон работает? — спросил я, поняв, что председателя ждать бессмысленно.

— Третий день молчит.

— Комсомольцы в голоде есть?

— Да, но они с председателем все и уехали на двух полуторках: в одной — продукты, а в другой — люди, все двенадцать человек. А что случилось то, что за срочность? — спросила женщина, когда я уже подошёл вплотную к ней.

Тут она увидела у меня на плече винтовку и ахнула, прикрыв рот.

— Немцы в десяти километрах отсюда, прорвались, скоро будут здесь, нужно эвакуировать женщин и детей, особенно евреев.

— А почему евреев? — не отпуская рук ото рта, спросила она.

— Немцы решили, что во всех их бедах виноваты именно они и выпустили приказ, от тотальной зачистки населения от евреев, путём геноцида, то есть убийство всех, от стариков до младенцев. Мне сказали, что евреев в вашем городе больше половины, вот их и нужно эвакуировать в первую очередь.

— Но это же невозможно, это не может быть правдой.

— Вы хотите проверить на детях, убьют их или нет? Поэтому нужно собрать людей, я скажу о планах немцев, а дальше они пусть решают сами. Если соберутся быстро, может, и успеют ещё уйти, вроде немцы кольцо не замкнули.

— Да, конечно, я сейчас же найду, кого послать по домам, за час всех соберут, — сказала она и, закрыв кабинет, направилась на выход из сельсовета.

Окрестности Барановичей. Город Бытень.

Вернувшись к мотоциклу, застал там одну Смирнову, поэтому задал закономерный вопрос:

— А где Валуева?

— Отошла по делам и воды попить, — смутившись, ответила девушка, а здесь уже и её увидел, идущую из кустов.

— Так, поехали к колодцу, нужно умыться, напиться, набрать воды в запас, и заодно проведём ревизию, что можно поесть из трофейного.

Колодец нашёлся рядом, там и устроили привал, я скинул пиджак, рубаху и только сейчас заметил на боку рану, а в рубахе и пиджаке нашёл дырку от пули.

— Митя, ты ранен, — вскрикнула Акулина и бросилась ко мне.

— Ерунда, по касательной зацепило, — ответил я.

— Надо осмотреть и обработать, иначе может заражение быть, гангрена и смерть, — строго произнесла Валуева, направляясь ко мне.

— Откуда такие пессимистические познания в медицине? — удивлённо спросил я.

— Я всё-таки дочь командира Красной армии и в госпитале практику проходила, отец решил, что я должна уметь обрабатывать раны. Вот и научилась, теперь знания пригодятся, а то я думала, только зелёнкой мазать придётся.

— Ай, — вскрикнул я неожиданно, когда девушка попыталась оттереть засохшую корку. — А поаккуратнее можно?

— Рана глубокая, но можно не зашивать, но перебинтовать точно нужно, у немцев я вроде пакеты видела, там на ощупь бинты, сейчас и проверим.

Действительно, девушка достала прорезиненный свёрток и, надорвав его, достала стерильный бинт.

— Подожди, дай помоюсь, окачусь, а потом вяжи, — сказал, направившись к ведру с водой, которое достала Смирнова, благо, что здесь стоял журавль, и особых усилий на это не требовалось.

Мытьё и обработка раны заняли минут двадцать, а после я распотрошил немецкий паёк, в который входили: буханка хлеба, банка консервов, галеты, кофе, сахар и несколько сигарет. Сразу достав два, разделил его на всех, банки открыли и ели, сидя у мотоцикла, крест на котором девушки уже затёрли куском кирпича.

Стоило перекусить, как усталость взяла своё, навалившись, и буквально не давала встать, девушки выглядели не лучше, столько стресса они явно никогда не переживали. Пришлось сделать усилие, чтобы встать и скомандовать.

— Отделение, становись.

Когда девушки встали, внимательно осмотрел их, после чего добавил:

— Привести себя в порядок, 5 минут на всё, потом едем к сельсовету, будем агитировать вступить в народное ополчение. Смирнова, ты внесла в боевой журнал последний бой?

— Ой, забыла, сейчас заполню. А как считать немцев, если точно не знаю, сколько попали?

— Так и пиши, выведено из строя от столько-то до столько-то противников, ориентировочно выведено столько-то техники. Опрос возьмёшь у каждого из бойцов ополчения, участвующих в сражении.

— Есть заполнить журнал.

— Дмитрий Александрович, а вы сколько немев уничтожили, — спросила Акулина.

Задумавшись, ответил:

— Вывел из строя до двадцати автомашин противника. Уничтожил от трёх до пяти десятков солдат противника.

— Ого, а как вы определили, что уничтожили технику противника? — спросила Валуева.

— Не уничтожил, а временно вывел из строя. Стрелял короткими очередями по моторному отсеку, наблюдал следы пара, значит, как минимум пробит радиатор, и без ремонта ехать техника не сможет, а если пули пробили блок двигателя, то здесь уже только замена поможет. Как минимум на час задержали часть колонны, а может, и дольше. Пока соберут убитых и раненых, пока убедятся, что засады нет. Опять же, необходимо провести ремонт и не одной машины, а несколько десятков. В идеале наведаться к ним под утро и перебить тех, кто остался с ремонтом, заодно и оружием разжиться. Уверен, что-то останется с техникой, от десяти до полусотни бойцов, а то и больше снабженцев и водителей. Утром можно будет взять их тёпленькими, только нужно разведать под вечер, чтобы сюрпризов не было, — ответил я.

— Согласна, в поле машину быстро не починить, одну ещё ладно, а десяток — это уже проблема, — согласилась Валуева.

— Значит, мы действительно смогли задержать колонну немцев? — спросила Акулина.

— Уверена, быстро они уже точно не поедут, — подтвердила Валентина.

— Ладно, поехали, проведём собрание, может, ещё добровольцев наберём, сколько у нас оружия в запасе? — спросил я.

— Пять винтовок есть, — доложила Смирнова.

— Отлично, будет с чего начать.

До сельсовета добрались быстро с соседней улицы, и народу там уже стояло немало, больше трёх сотен человек, все волновались, переговаривались, и со всех сторон, подходили новые люди. Стоило нам проехать к крыльцу сельсовета, как толпа затихла, обратив всё внимание на нас. Я спокойно слез с мотоцикла, вслед за Валентиной поправил винтовку, пиджак, ремень с патронташем и только после этого посмотрел на стоящих людей. Прикинув, что отсюда меня не видно, я зашёл на крыльцо и, посмотрев на людей, заговорил.

— Товарищи, для нашей страны настал нелёгкий час испытаний. Немецкая, а правильнее сказать — фашистская Германия, подло напала на Советский Союз Социалистических Республик. Многие из вас скажут, что их это не касается, но вы окажетесь неправы, почему я назвал их не немцами, а фашистами? За их идеологию, где свою расу они ставят над другими, считая остальных унтерменшами — низшими расами, которые должны служить им в качестве рабов. Да, да, вы не ослышались, в их построении мира, кроме арийской расы, других не существует, поэтому на подконтрольных им территориях останутся только бесправные рабы. Но и это не самое плохое в их идеологии, самое плохое — это то, что они считают некоторые расы, недостойными существования, а первые в их списке — это евреи, подлежащие тотальному истреблению. По секретной директиве, при оккупации, такие представители человечества лишаются любого имущества, сгоняются в создаваемые концентрационные лагеря, после чего подлежат тотальному уничтожению, начиная от стариков и заканчивая младенцами. В живых, по их секретной директиве, не должен остаться ни один еврей. Следом за ними идут темнокожие, цыгане, азиаты и даже русские, поэтому не ждите, что на место Советской власти придут новые хозяева. Придут фашисты, для которых вы не люди, а хуже скота. Теперь второе, да, Красная армия сейчас отступает и отступать будет ещё долго, до тех пор, пока не перебросит свои резервы и армии с других бескрайних просторов нашей страны. На это требуется время, но скажу вам одно, врага остановят, а потом погонят прочь, и война завершится в Берлине на руинах рейхстага, а Гитлер застрелится в бункере. Но сейчас вы должны подумать о себе и своих близких, которых я настоятельно рекомендую эвакуировать. Ещё есть сутки, чтобы покинуть город и уехать вглубь страны, где вы сможете оказать помощь фронту, работая на заводах и сохранив свои жизни и жизни своих детей.

Мы, комсомольцы, останемся здесь как минимум на сутки, чтобы дать вам эту возможность, задержим врага, чтобы вы смогли уйти от войны. Но также я обращаюсь и к тем, кто ещё способен держать оружие, тем, кто способен защищать свою расовую принадлежность, своих близких. Вступайте в ряды ополчения, вместе разбить врага будет проще. Оружия немного, но оно есть, а понадобится, отобьём ещё. Также просьба помочь, кто чем может, в первую очередь пропитанием длительного хранения, так как, возможно, сражаться мы будем в окружении и выходить придётся лесами. Я всё сказал, товарищи, если есть вопросы, спрашивайте, отвечу по мере возможности, — закончил я свою речь, наблюдая недоверие на лицах людей.

— А откуда мы знаем, что ты говоришь правду? — раздался голос из глубины толпы.

— Назовитесь, уважаемый.

— Прохор я, меня здесь все знают, а вот вас видят впервые.

— Скажу правду, Прохор, живых доказательств у меня нет, я не держал эту секретную директиву в руках, но скажу тебе одно. В Польше, которой раньше принадлежали эти земли, в Варшаве, всех евреев выселили из их домов, устроили погромы, лишили гражданства и всяких прав. Сейчас их уже переселяют в созданные концентрационные лагеря, где пока используют как рабочую силу за вонючую похлёбку, но в скором времени будут сжигать в печах, расстреливать и убивать всеми доступными способами. Уже разработан план — травить евреев газом, чтобы не тратить патроны, так необходимые рейху для войны. Да вы и сами слышали слухи про творимые бесчинства в Варшаве, но если вы думаете, что всё закончится на евреях, то вы глубоко ошибаетесь. Может, год или два остальных жителей и не будут трогать, но в любом случае все эти земли обещаны солдатам вермахта в качестве личных вотчин, а жители пойдут в качестве бесплатной рабочей силы. Решайте сами, мой долг как комсомольца, как человека, в конце концов, для которого все люди равны, сообщить вам об этом, а голова на плечах есть у всех. Поэтому вам решать, как поступить, я своё слово сказал. Кто хочет записаться добровольцем в ополчение, прошу подходить ко мне, кто придёт со своим оружием, будет почёт и уважение. Ну и за помощь продуктами и бытовыми вещами, необходимыми в походе, будем благодарны.

Да, ещё хочу добавить, если соберётесь уходить, идите по второстепенным дорогам, все основные немцы расстреливают и бомбят с самолётов. Всё, товарищи, собрание окончено, — произнёс я, спускаясь с крыльца, посчитав, что этого достаточно.

— А правда, что этот мотоцикл немецкий? — спросил молодой парень лет двенадцати, смотревший с интересом на технику.

— Да, взяли трофеем с немецкой разведывательной группы, уничтожив её в пятнадцати километрах отсюда.

— Немцы что, уже так близко? — ужаснулась одна из женщин, стоявших рядом.

— Да, большую колонну мы потрепали в десяти километрах отсюда, дав короткий, но яростный бой. Вот с этого пулемёта я лично скосил десяток фашистских захватчиков, а мои товарищи, уничтожали их выстрелами из винтовки, — ответил я, попытавшись переключить внимание на девушек, и это мне удалось.

Вперёд вышло несколько парней моего возраста и с интересом посмотрели на них и винтовки на их плечах.

— Что сама вот из этой винтовки убила немца? — не веря, спросил один из парней Акулину.

— Не знаю, убила или нет. Я прицелилась, выстрелила, он взмахнул руками, схватился за живот и упал, а я переключилась на другого, — смутившись, ответила девушка.

Дальше я стоять не стал, было ещё много дел, поэтому, найдя глазами женщину из сельсовета, я направился к ней.

— Вы, правда, считаете, что еврейским семьям, что-то угрожает? — спросила она, стоило мне подойти.

— К сожалению, да, угроза реальна и спрятаться от неё можно только в советском тылу. Нам бы на постой встать, на сутки, может, двое, где можно поспать, перекусить, пока одни дежурят, да и если желающие в ополчение найдутся, нужно будет их тоже накормить и разместить, — ответил я, задав насущные вопросы.

— Пойдёмте, я размещу вас в здании, здесь есть для командировочных и для гостей. У нас ведь здесь Аграрная школа, часто приезжают перенимать опыт, всё заслуга председателя, он не дал её закрыть, вот деток обучаем, — ответила женщина, ведя меня внутри, по коридору, но в другую строну, чем я шёл в прошлый раз.

— Простите, не уточнил, как вас зовут.

— Рубинович Малка Валериановна.

— Станкевич Дмитрий Александрович, — ответил я, разглядывая комнату, которую нам выделили, она была разделена небольшой перегородкой на две части, что нам очень подходило, и я сразу захотел прилечь и поспать, настолько устал, но сделал усилие и, поблагодарив, забрал ключ, закрыв дверь на замок. Стоило мне выйти на крыльцо, как застал интересную картину, вокруг девушек собрался десяток мужиков и расспрашивал их, а они не знали, что им делать.

— Митька. Ой, прости, Дмитрий Александрович, вот добровольцы, четверо хотят записаться в ополченцы, а эти шестеро хотят помочь с охраной города на время эвакуации, — выговорила Акулина, смутившись.

— Рад, товарищи, что проявили сознательность и не остались в стороне, начнём с добровольной охраны, расскажите о вашем городке, сколько дорог, давайте посмотрим, откуда может появиться немец, — произнёс я, доставая карту и выкладывая на багажник мотоциклетной коляски.

— Так, как вижу, по эту сторону реки Щара есть шесть дорог, на каждой нужно поставить по наблюдателю с ружьём. Задача только одна, дать сигнал выстрелом в воздух. Этого будет достаточно, чтобы понимать, откуда идёт гроза. Не думаю, что первый раз немец подлезет с разных сторон. Обычно это разведчики на мотоциклах, в крайнем случае — бронеавтомобиль. Задача наблюдателя — засечь немцев, выстрелить в воздух и отойти. Стрелять по ним не нужно, во-первых, не попадёте, во-вторых, у них в любом случае будет пулемёт, а против пулемёта вы ничего не сделаете, даже спрятаться не удастся, стволы деревьев и деревянные стены может прошить насквозь, поэтому не геройствуем. Если есть возможность, то менять наблюдателя каждые 2–3 часа, днём и ночью. Найдёте ещё добровольцев на дежурство, только ответственных? — спросил я мужиков.

— Найдём, чего же не найти, и ружья найдём, чай, все тут охотники, так что это не проблема. Меня дед Игнат зовут, я старший в колхозе за уборку урожая, старшим буду. Ты вот что нам скажи, как же армия отступает, нам вот говорили, что бить врага будут на его территории, а вона оно как получается.

— Дед Игнат, ты знаешь, что такое военная хитрость?

— Ну, допустим.

— Вот немцы её и применили, согласовали с руководством пакт о ненападении, сами стянули войска к границе, да не только свои, а и чехословаков, румынов, итальянцев и прочих. Ударили, когда не ждали, и в крупные бои не вступают, используют тяжёлую технику для прорыва, берут войска в окружение и идут дальше. У нас страна самая большая во всё мире, и угроз на границе достаточно. Вот пока соберут все войска в кулак, когда выстроят оборону, тогда и остановит Красная армия врага, а пока приходится подстраиваться под текущую обстановку, отступать, чтобы сберечь резервы и занять оборону. Но фашисты не дураки, режут укрепления танковыми ударами, прорывают оборону, заходят в тыл, поэтому нужно время приспособиться к такому ведению войны, а на это нужен срок. Не спорю, ошибок в руководстве хватает, но и советские солдаты исполняют свой долг до конца. Конечно, есть и паникёры, и откровенные дезертиры, но и их поставим в строй, заставим искупить вину перед родиной, — ответил я.

— Складно говоришь, а сколько тебе годков-то?

— Пятнадцать, но ты, дед Игнат, на мой возраст не смотри, на войне взрослеют очень быстро, да и комсомолец я, а мы всегда на острие удара стоим. Вон, Гайдар в 15 лет тоже ротой командовал, а здесь ополчение, справлюсь, и не смотри, что молодой, на моём счету немцев уже хватает, можешь у моих подчинённых спросить, — ответил я, кивнув на девушек, которые очень внимательно слушали наш разговор.

— Лады, как к тебе обращаться, командир, — спросил дед.

— Станкевич я, Дмитрий Александрович, при всех по имени-отчеству, а наедине можно и Митрием, всё-таки вы старше меня будете, а старость уважать нужно. Ну, как, справитесь с задачей, на вас можно положиться? А то мне ещё ополчение формировать.

— Нашёл здесь старого, я ещё в первую Мировую немцев бил, наград не получил, но с постановкой постов справлюсь, не переживай, порядок у меня в бригаде железный, тут можешь быть спокоен.

— Вот и хорошо, если ещё пацанов местных привлечёшь, чтобы сигнал давали. Вдруг кто незнакомый в город зайдёт или заедет, чтобы сразу весть дали. Может, солдаты, может, дезертиры или шпионы, диверсанты. Немец хитёр, нужно быть готовым ко всему.

— Складно говоришь, найдём башибузуков, всё одно увяжутся с караульными, вот и службу сослужат. Я так понимаю, остановился в сельсовете, сюда их слать с вестью?

— Да, здесь будет командный центр, отсюда и управлять будем, ну пока стоим в Бытене, а там видно будет, — ответил я, а потом, посмотрев на родственницу, добавил. — Только вот Акулине Семёновне списки подай, кто дежурить будет, чтобы потом вопросов не было, а так вы добровольная дружина, официально, если надо, бумагу дадим за моей подписью. Так, ни милиция, ни какой проверяющий орган к вам не придерётся, — сказал я, кивнув на Семёнову, а та, вздохнув, кивнула, соглашаясь с новой обязанностью.

Окрестности Барановичей. Город Бытень.

— Ну, кто в ополчение готов записаться, подходим, не стесняемся, — громко произнёс я, снимая пулемёт с коляски, так как требовалось провести его чистку.

— Михайло и Игорь, Рахмановы мы, отец комсомолец, уехал с утра с председателем, вот нет до сих пор.

— Возраст, где родились? — спросил я, кивнув Акулине — записывать данные.

Мне восемнадцать, в следующем месяце будет, а брату девятнадцать, но он ещё учится на агронома, призвать должны в следующем году.

— Хорошо, с оружием знакомы, стрелять умеете? Какие документы, удостоверяющие личность, есть, оружие учёт требует, без документов не выдам, — спросил я.

— Кто же не умеет, на охоту с батей ходили, да и так он стрелять учил. Белке в глаз не попаду, но сбить на сосне собью, не промахнёмся ни я, ни брат. У меня — трудовая книжка, а у брата — удостоверение, там всё указано, в милиции выдали. Паспорт не дали, он к колхозу приписан, — ответил Михаил.

— Хорошо, вот держите винтовку, принцип простой, вот так заряжать, вот так предохранитель снимать, целиться как, разберётесь, позже проведём стрельбы, пока выдаю одну на двоих, и две обоймы патронов. К вечеру решим, кто из вас лучше стреляет, тот и получит. Может, и оба по винтовке получите, там по результатам и решим. На постой в правление спросите, вас временно разместят, пока так, — ответил я, вручая винтовку и показывая, как с ней обращаться. Сразу парней не отпустил. Заставил несколько раз пересказать всё, что я показал и рассказал про технику безопасности, затем отправил их устраиваться в сельсовете.

— Дмитрий, вот я смотрю на тебя и не понимаю, а откуда ты всё это знаешь, про фашистов, про тактику окружения, стреляешь очень метко, вон, речь толкнул перед толпой, даже не смутившись, и про этот, геноцид, откуда всё это? — неожиданно спросила Валуева, когда ушли братья.

— Честно сказать? Не знаю, вот до этого жил простой парень Митька Станкевич, а потом наш поезд разбомбили немцы, меня контузило, очень сильно. Часть забыл. Часть сама в голове появляется, где и когда я всё это узнал, не могу ответить, но то, что уверен в каждом своём слове, это я тебе обещаю, — своеобразно ответил я и переключился на ещё двух добровольцев, которые мялись в стороне, не решаясь подойти.

— Ну, рассказывайте, кто вы такие, всё подробно, а Акулина запишет.

— Пахом я, в армию не вз… вз… взяли из-за… за… икания, но стрелять умею. У меня отец, охотник промыс… промыс… ну умеет он.

— Допустим, не боишься, здесь и убить могут? — спросил я нескладного парня, который сильно заикался, но было в нём что-то, что не позволило его отправить домой. Какой-то стержень и уверенность, что он ещё пригодится.

— Бо… бо… боюсь, но не под… подведу! — с трудом выговорил он, ещё больше волнуясь. На вид парню лет 25, может, и меньше, но крепкий, к тяжёлому труду точно привычный, да и ладони в мозолях.

— Да, вы не переживайте, он обычно нормально говорит, только когда волнуется, а стреляет он неплохо, значка нет, но охотник знатный и в лесу хорошо ходит и машину водить умеет, в колхозе он водителем работает, — произнёс парень, который левую руку прятал в кармане.

— А ты кто?

— Архип, Суслов, в детстве в молотилку руку сунул, вот пальцы и оттяпало, в армию, как и Пахома не взяли, а на охоту мы вместе с Другом ходили. Водить могу мотоцикл, грузовик плохо, стреляю не очень метко, но буду стараться. Возьмите нас, не пожалеете, а то, что страшно будет, так всем страшно, но мы выдюжим, — произнёс второй парень.

— Хорошо, тогда документы, одна винтовка на двоих, пока, а там вечером посмотрим. После оформления у Акулины, в сельсовет, на постой, — ответил я, записывая данные в блокнот параллельно с Акулиной, чтобы список личного состава всегда был под рукой.

Нашёл рядом скамейку, на неё и уселся с пулемётом, начав его разбирать, а когда искал ветошь в мотоцикле, в самом низу нашёл и инструкцию к пулемёту, хоть и на немецком, но с хорошими картинками, что сразу помогло разобраться в устройстве пулемёта.

Почистив пулемёт, открыл два ящика с патронами, в которых были уложены готовые ленты, снаряжённые патронами. Их стал укладывать в улитку магазина и быстро снарядил четыре полных, один навесив на пулемёт. Здесь стали подходить люди, приносить продукты, одежду, мне даже передали добротную кепку, которую сразу надел, почувствовав себя человеком. В этом времени без головного убора ходить не принято. Людей направлял к девушкам, которые развили бурную деятельность, а я не вмешивался, занимаясь пулемётом и обдумывая, что делать дальше. Люди подходили, спрашивали про ополчение и уходили думать, через час появились первые телеги с беженцами, спешащими покинуть город, что меня радовало. Не знаю, как в этом времени, но, если удастся спасти хоть несколько семей, значит, я не зря здесь появился. Память о прошлой жизни иногда всплывала яркими картинками. Но я не спешил в них разбираться, уж слишком фантастическими они выглядят.

К моменту, когда закончил с пулемётом, ко мне явились два брата.

— Что прикажете, командир? — произнёс Михаил, вытянувшись передо мной, а рядом его брат с винтовкой на плече.

— Так, назначаю вам пост на входе в сельсовет, там у нас будет штаб. Внутрь без разрешения никого не пускать, один держит пост с ружьём, второй ищет меня или Акулину, она разберётся, что сказать. Если не знаете, что ответить, пусть ждут на улице, пока я не проявлюсь. И теперь самое главное, внутрь не пускать никого, будь то красноармейцы, представители компетентных органов или командиры Красной армии. Сейчас все командиры на передовой, а вот кто шатается по тылам и с какой целью, мы выясним позже. Есть вероятность, что это предатели, диверсанты или шпионы, призванные выяснить количество войск в деревне, наличие тяжёлого вооружения и прочее. Поэтому вы стоите насмерть, никого лишнего не пускаете, кроме Рубиновой Малки Валериановны, или под её ответственность и только из местных. В крайнем случае разрешаю делать предупредительный выстрел в воздух, так будет понятно, что у вас проблемы. Приказ понятен?

— Приказ понятен, разрешите выполнять.

— Выполняйте, — ответил я и достал пистолет Люггер.

Магазин в нём был полный, я сразу вынул и пересчитал патроны — 8 штук, всё, что есть на данный момент, может, во втором мотоцикле и есть к нему патроны, но сейчас придётся обходиться только имеющимися и экономить их. Предохранитель нашёл сразу, быстро разобравшись, как его снимать и ставить. Механизм передёргивания затвора странный, но работает исправно, взводить приходится за два колёсика сверху на затворной раме. В целом, разобрался быстро, но стрелять из него не стал, патронов жалко, да и, как правило, это оружие последнего шанса, для ближней дистанции или для работы в помещении, где с винтовкой или пулемётом, просто не развернуться. Заново переставил на ремне кобуру, разместив её справа, а подсумки с обоймами для винтовки, перевесил на левую сторону. За пояс заткнул одну гранату, чтобы она постоянно была со мной, кинжал, найденный в коляске, пока отложил, вес и так выходил приличный.

— Товарищ командир. Разрешите спросить, что нам делать? — раздался голос за спиной, это вышли из сельсовета два друга, Пахом и Архип.

Работа нашлась им сразу, стоило взглянуть на мотоцикл.

— Так, вот вам задача, нужно провести обслуживание мотоцикла, подготовить его к длительной поездке, долить топливо, масло, если потребуется и прочее. Справитесь?

— Конечно, мотоциклы мы уважаем и любим, всё будет готово через полчаса, — ответил Архип, сразу направившись к моему трофею.

Я же вытащил все вещи из коляски, оставив канистру с бензином, пулемёт и сменные рожки, а все винтовки понёс в здание. В итоге у меня осталось две винтовки Мосина от убитых на переезде красноармейцев, по 10 патронов к каждой, и одна немецкая винтовка. Плюс патроны к винтовкам, почти целый ящик. В целом, боезапас малый, только на один бой и то короткий, ни о каком долгом удержание рубежа с таким боезапасом и речи быть не может, но враг ведь не знает наличие патронов, поэтом отпугнуть хватит, даже немного повоевать. Но в целом нужно думать, где взять ещё оружие и боеприпасы, если я действительно хочу собрать ополчение и нанести ощутимый урон немцам.

Стоило закончить разбирать вещи и выйти на крыльцо, как над головой услышал шум моторов, подняв голову, увидел два бомбардировщика, летевших очень низко, чуть в стороне, слева от нас, если смотреть в сторону границы. На крыльях были видны звёзды, а сами они выглядели очень внушительно. Чуть позже над ними пролетел параплан со сдвоенными крыльями, одно над другим. Насколько я помню, это конструкция самолётов Первой мировой войны, конструктивно устаревшая, но ещё используемая Красной армией. Уже в воздухе они чуть изменили направление, и оба направились в то место, где мы обстреляли колонну немцев. После чего в той стороне раздались взрывы, а ещё через десять минут они начали возвращаться обратно, явно избавившись от своего груза.

Если я прав, то колонну мы задержали, а она стояла посреди поля, объехать там не везде можно, вот на стоянке её и поймали бомбардировщики. Теперь у меня возникло желание наведаться и выяснить, как произошёл разгром колонны, ведь помимо пехоты, там ещё и пушки были, а конец колонны мы вообще не видели.

— Вот молодцы, Сталинские соколы, — выкрикнул Михаил, сорвав кепку с головы и начав махать ею над головой.

Вот только его радость не продлилась долго, резался ещё один звук, и с высоты на наши самолёты свалились два хищных силуэта Мессершмидтов. Бомбардировщики стали огрызаться из пулемётов в задней полусфере у хвоста, это не дало приблизиться к ним вплотную, но всё равно после первой атаки один из двигателей второго самолёта задымил, и он чуть качнул крылом, но смог вытянуть на одном движке, выровняв и продолжил лететь к нам в тыл.

Тут в бой вступил истребитель сопровождения, подловив момент, когда немцы начали набирать высоту, метко выпустив длинную очередь по одному из немецких самолётов, отчего тот задымил, а потом стал заваливаться и упал. Дальше он погнался за вторым, но он смог вытянуть самолёт на вертикаль, увеличив разрыв, а потом, совершив несколько манёвров, застал наш самолёт на высоте, практически потерявшим скорость. Понятно, что двигатель у него слабый и не может тягаться с современными самолётами немцев. Как закономерный результат, кабину и двигатель пересекли несколько очередей от немецкого истребителя, и, заглохнув, наш параплан начал заваливаться вниз, уходя в вертикальный штопор.

— Во же гад, сбил нашего. Ну куда он полез на высоту, у того движок мощнее, вот и не вытянул, там его и подловилИ.

— Прыгай, ну, прыгай же! — выкрикнула Валя, сжав моё плечо и даже не заметив этого.

Я осмотрелся, увидев, что народу вокруг оказалось много, и все смотрели на воздушный бой, произошедший в непосредственной близости от городка. Все переживали за нашего лётчика, а тот сумел выбраться из кабины и выпрыгнул, раскрыв парашют, вот только немецкий лётчик вернулся и стал расстреливать падающего парашютиста.

— Вот гад, сволочь, что же он делает. Да как так-то.

— Это же неправильно, так ведь нельзя, — услышал я голос Акулины, которая вышла на крыльцо вместе со всеми.

— Он приземлится не так далеко отсюда, может, съездим за ним на мотоцикле? — спросил Михаил.

— Архип, мотоцикл готов? — спросил я, подбегая к нему и смотря, как падает парашютист, а немецкий самолёт кружит вокруг него.

— Готов, всё проверил, бак полный.

— Бери винтовку и со мной, я — в коляске, слушать приказ и не спорить. Скажу в лес, сворачиваешь в лес, не спрашивая, скажу в кусты, едешь в кусты, мы не на танке, встретим немцев, придётся отступать. Не только мы видели парашютиста, немцы тоже захотят его достать, — приказал я, усаживаясь в коляску и размещая винтовку, чтобы не мешалась, после чего взял пулемёт в руки и махнул рукой, показывая, куда ехать.

Архип уже завёл мотоцикл, и ему оставалось только вскочить на сидушку и надавить на педаль газа. Мы рванули резко и довольно шустро понеслись направо, к выезду из деревни на западе, так как он скрылся в той стороне.

— В стороне лесопилки упал, где-то там, — крикнул Архип, выжимая из мотоцикла всё, что можно, и мы неслись, подпрыгивая на ухабах.

Небольшая деревенька в десяток домов пролетела незаметно, а дальше началась разбитая дорога, где каждая кочка отдавалась на моей задней точке, но приходилось терпеть, так как понимал важность первыми найти нашего пилота.

— Вон он, — крикнул Архип, и я, приподнявшись в коляске, разглядел парашют, повисший на небольшой лесополосе. Вот только в ту же сторону перед нами ехали ещё два мотоцикла с коляской, явно немецкие, и сидели там немцы. Не видя, что мы едем следом, так как выскочили из леса на поле.

Приподнявшись, крикнул водителю, чтобы услышал меня:

— Как они затормозят, ты тормози, курсом прямо на них, я из пулемёта их причешу.

Немцы что-то кричали, не смотря по сторонам, уверенные, что они одни здесь, а Архип гнал сломя голову, нагоняя их. Близко подъезжать они не стали, остановились в сотне метров от висящего парашюта, мы тоже остановились, а я уже навёл пулемёт на дальний мотоцикл, до которого было около сотни метров и тщательно прицелился. В голове сразу просчитал варианты и взял прицел чуть ниже, так как выставлен он был на триста метров, а здесь сотня. Флажок предохранителя большим пальцем передвинул, затаил дыхание и, наведя на спину за водителем, нажал на спусковой крючок, дав короткую отсечку в четыре патрона, затем ещё одну, довернув ствол, и ещё одну, чтобы гарантированно закончить с первой целью.

Двинулся правее, смещая прицел влево, ко второму мотоциклу немцев и даю длинную, так как они уже выпрыгивали из него. Одного задел, что в коляске с пулемётом, и он повис, не успев вылезти, а вот два других упали на землю, прикрывшись мотоциклом. Сразу выстрелив в нашу сторону. Обе пули ударили по корпусу нашего мотоцикла, но отвлекаться я не мог. Мне ничего не оставалось, как стрелять через него, рисковать не имело смысла. Шесть коротких очередей перепахали всё вокруг него и за ним, простреливая насквозь, пока не кончились патроны. Менять улитку не стал, а выскочил из коляски, подхватив винтовку, сразу наводя в сторону противника, и медленно пошёл в ту сторону.

Добивать никого не пришлось, все получили по несколько пуль в корпус и уже точно не могли оказать сопротивления. Проверив первый мотоцикл, убедился, что там нет даже живых, после чего позволил себе осмотреться. Больше по полю никто не двигался, ни немцев, никого-то ещё, поэтому нужно срочно снять лётчика и уезжать, пока не пришла к ним подмога.

Лётчик висел почти у самой земли и был ещё жив, обе ноги у него прострелены, поэтому, прежде чем снимать, я решил перетянуть ноги, для чего вернулся к немцам и снял ремни. Одна нога перебита в районе голени, висела на куске мяса, и не уверен, что её смогут спасти врачи, но жгут наложил сразу, а вот вторая нога была с раной по касательной в районе бедра, но сильно кровила. Хотя здесь кость должна остаться целой, тут наложил повязку, благо немецкий бинт нашёлся у ближайшего трупа во внутреннем кармане.

— Сдёргивай парашют и в коляску его, а я пока соберу трофеи, — приказал я Архипу, как только мы опустили лётчика на землю, и я убедился, что он ещё жив.

Окрестности Барановичи. Город Бытень.

Комплект вооружения был схож с первыми трофеями, взятыми мной с мотоциклистов, пулемёты и винтовки, никаких тебе автоматов, так часто показываемых в фильмах моего времени.

— Один мотоцикл не возьмём, там всё вдребезги, — с сожалением высказался мой спутник после беглого осмотра, когда сдёрнутый парашют убрал в коляску.

— Ничего, и так трофеи знатные, будет, чем мужиков вооружить, а сейчас помогай, вынимай с них всё, что видишь, и всё из карманов, им уже не нужно, а нам может пригодиться, да и солдатские книжки нужно собрать, — пояснил я, снимая всю портупею с водителя.

Забрал три винтовки, сложив их в целый мотоцикл, снял пулемёт из разбитого мотоцикла и просто стал перекладывать вещи из коляски в целый трофейный. Немцев обирал полностью, не разбирая, снял даже сапоги, так как они уж очень качественные, а мои ополченцы, двое, были в драных. Затем вдвоём быстро перетащили раненого лётчика, всё ещё находившегося в бессознательном состоянии, в коляску и с трудом разместили его там, перебитую ногу уложив сверху. Перед этим пришлось сделать временную шину из палок, однако шансов спасти ногу у него было немного, это понимали я и мой помощник. Пуля разбила кость вдребезги, и только опытный хирург мог сделать операцию, собрав её, однако ногу зафиксировали, довезём до города, а там решим, что делать.

Назад двинулись на двух мотоциклах: Архип впереди, а я за ним. Ехали медленно, чтобы не тревожить раненого лишний раз, поэтому, когда въехали в городок, солнце уже клонилось к закату. Архип почему-то свернул с главной дороги в сторону, и мне пришлось ехать за ним, и только подъехав к зданию, прочитал надпись «Больница». То, что она может быть в городке, я и не подумал, за что поставил себе минус и напоминание, подробно расспросить о нём, может, я ещё упустил что-то очень важное.

Когда я остановился у входа, из дома выбежала женщина, а за ней санитар в белом халате, и они стали вытаскивать раненого лётчика, а вокруг собирались местные.

— Жив летун, Жив! — выкрикнул кто-то, и многие радостно выдохнули. Не я один переживал за лётчика, и меня это радовало, а то после объявления о наборе в ополчение откликнулись только четверо, хотя я рассчитывал на большее.

Убедившись, что им занялись, я отправился к сельсовету, где меня уже ждали люди, желающие вступить в ополчение. Видя, что я приехал с ещё одним мотоциклом, полным оружия и трофеев, нас сразу обступили, разглядывая.

— Михаил, трофеи в мою комнату, Архип, провести ревизию второго мотоцикла, подготовить его к поездке, — раздал указания и направился внутрь.

— Дмитрий Александрович, ещё трое выразили желание вступить в ополчение, и несколько человек хотят уточнить условия, — тут же отчиталась Акулина, увидев меня.

— Давай по одному и перекусить чего, а то проголодался, — попросил я, и девушка сразу ушла, оставив меня одного.

Я уселся на кровать, закрыв глаза и пытаясь прийти в себя, тело до сих пор было напряжено, а руки начала бить мелкая дрожь, последствия сильного нервного напряжения. Мне опять повезло, невероятно, два выстрела с малой дистанции, и ни один нас не задел. Пулемёт отработал на все сто баллов, и удалось уничтожить немцев до того, как они поняли, что происходит. Встреться мы встречным курсом, уверен, на том поле сейчас бы стоял наш мотоцикл, расстрелянный в хлам, а не немецкий. Такое везение долго продолжаться не может, здесь, конечно, особых вариантов не было, не поторопись мы, немцы могли добить лётчика, а так у него остался шанс выжить. Надо будет сказать, чтобы его завтра с утра отправили в Барановичи, пока не перекрыты пути, потом будет поздно, а лучше всего ночью, когда нет немецкой авиации. Они и так весь день летали над головой, но мы в стороне от основной трассы, а то могли и отбомбиться по нам.

— Дмитрий Александрович, пойдёмте, я накрыла стол, там и принимать удобно, секретарь выделила нам кабинет председателя, который уехал, там удобно будет всё фиксировать.

— Хорошо, возьми с собой журнал боевых действий, запишешь мой бой с немцами и трофеи, — ответил я и, собравшись, встал, стараясь не показывать усталость.

Пока ел, Акулина записала наш бой, посетовав, что хотела бы тогда быть с нами, затем я принял троих кандидатов, одного отправив сразу. Так как это был дед семидесяти лет, но пообещал, что его будут использовать на дежурстве вокруг городка.

Один Гиоргий, сорока лет, призывного возраста по местным меркам, второй Адам, иудей, двадцати лет. Его семья завтра с утра отправится в тыл, а он решил воевать с нами, их разместили в здание сельсовета, а я решил, что можно выдать оружие всем, кто есть в отряде, благо появились новые трофеи.

После разговора вышел на улицу и долго выбирал, кому доверить второй пулемёт, третий пока убрали в сельсовет, под замок. В итоге провёл небольшую тренировку, и что удивительно, первой, кто освоил немецкую машинку, оказалась Валуева. Она быстро научилась снаряжать ленты, менять ствол, а наличие знака ворошиловский стрелок давало надежду, что стрельба её будет результативной.

Ещё я запланировал ночью операцию по разведке колонны, которую мы обстреляли, и хотел достать спрятанный мотоцикл, тем более, там был ещё один пулемёт, и в четыре пулемёта мы становились грозной силой. Только вот отсутствует оружие для борьбы с бронированными целями, достаточно лёгкого броневика, и нас сомнут в мгновение ока. Гранат очень мало, да и ими не каждый броневик возьмёшь, нужно что-то, что способно пробивать броню, вот только где её достать. Если не ошибаюсь, то противотанковые ружья выпускать стали к осени, а мне они нужны сейчас.

— Архип, подойди, — выкрикнул я в окно, приглашая бойца для обсуждения ночной операции.

— Звали, товарищ командир?

— Да, вот посмотри на карту, вот городок, где мы находимся, вот железная дорога, вот здесь, мы обстреляли немецкую колонну, а вот здесь я спрятал один трофейный мотоцикл с ещё одним пулемётом. Есть пути, как туда добраться, не засветившись перед немцами, которые могут быть на месте колонны? — спросил я.

— Можно вдоль железной дороги, но близко к немцам будет, и нас точно засекут, и на обратной дороге встретят, а можно вокруг объехать через Чижики, там десять дворов, проскочим, если немцы есть, но делать там им нечего. Бедная деревенька, больше на хутор смахивает, да ещё и в лесу, дорога там не очень, через болотину в двух местах идёт, а вот для мотоцикла в самый раз.

— Отлично, тогда нужно готовиться, кого возьмём с собой, ты за руль одного мотоцикла, в коляску посажу Валентину, она с пулемётом неплохо справляется, Пахом поедет на моём, я за пулемётом. Нужно ещё двое, кто поедет обратно, один водитель. Один за пулемётом, кого посоветуешь, ты всех местных знаешь.

— Адам может за руль сесть, он хорошо с техникой, точно знаю, а вот кого за пулемёт посадить, здесь уже вам виднее, — ответил Архип.

— Ну, что же, так и сделаем, готовь всё к ночному выезду, потом все, кто едут, ложатся спать, нужно встать за час до рассвета. Хотя ночи и так светлые, во сколько лучше выехать, ты же местный, чтобы и дорогу уже видно было и чтобы ещё ночь была? — спросил у него.

— Предлагаю сегодня всё собрать, а выехать в 4 часа, как раз к рассвету до места доберёмся, там и с мотоциклом будет удобнее разобраться, вдруг какие проблемы? — предложил Архип.

Я кивнул, соглашаясь с ним, и тут мне пришла мысль. Почему не спросить у местных о проблеме, с которой я столкнулся, вдруг у них есть своё решение.

— Архип, ты, я смотрю, многое знаешь и не последний парень на деревне, не знаешь, нет ли у кого-нибудь большого ружья, не обычного, а с длинным стволом и желательно крупного калибра?

— Не, у нас нет, но вот в соседнем селе, у поляка, у того есть, здоровое, ещё с войны с немцами осталось, он его тогда принёс и иногда, как выпьет, хвастался, что танк с него пробить можно. Но ему, понятное дело, никто не верит. Хотя ружьё здоровое, и 10 миллиметров котельного железа на двухстах метрах он пробил при нас, но до танка ему далеко. Сам не видел, но мужики судачили, правда, говорят, у него его изъять хотели, но не нашли. Милиция даже обыск проводила с понятыми, но говорит, в болоте утопил, где точно не помнит, так что есть у него это ружьё или нет, то не знаю.

— Поляк, говоришь, а как с тем поляком поговорить?

— Так, он рядом, с десяток километров, в Муромире живёт, можем завтра заскочить. Эта часть Белоруссии раньше полякам отошла, после революции, а потом война в 39 с немцами у поляков, вот и убегал он от них с добром, так у нас рядом и поселился, — рассказал Архип с удовольствием, видя, что я интересуюсь.

— Ладно, пошли готовиться к завтрашнему выезду, ужинать очень плотно и спать, завтра времени у нас не будет, поедем, как встанем, — сказал, вставая и направляясь на улицу. Предстояло собрать всех и обговорить детали, назначить дежурных на ночь в самом сельсовете, с запретом пускать кого-либо до утра.

Подготовка много времени не заняла, мотоциклы отогнали в сарай при сельсовете и заперли, а мы, поев горячей каши с мясом, отправились спать. Я на свою койку вместе с Архипом на второй, а девушки за стеной. Вначале я думал, что будет не заснуть, но, как оказалось, организм только ждал команды, и стоило закрыть глаза, как я провалился в беспокойный сон, в котором мелькали картины из двух миров, перемешавшись так, что трудно было понять, где нынешний владелец тела, а где память предыдущего. Постепенно хаос упорядочивался, и воспоминания стабилизировались, но осмыслить я их не успел, меня разбудили толчок в плечо и осторожный шёпот соседа.

— Командир, время, уже вставать надо, на востоке уже посерело, пора выдвигаться, приедем, как раз рассветёт.

Встал быстро, разбудил Валуеву и отправился умываться на улицу. Холодная вода быстро взбодрила, проверил часового, из новеньких, вроде Григорием зовут и стал собираться. К моменту, как выгнал первый мотоцикл, рядом собрались все, и, проверив оружие, первым завёл мотоцикл, за мной Архип завёл второй, и мы стали грузиться.

Тут выяснилось, что фара работает только на одном мотоцикле, на моём, Пахом поэтому поехал первым, я сидел в коляске, Адам сидел рядом, за спиной Пахома. На втором мотоцикле за рулём ехал Архип, в коляске у пулемёта Валентина, а за спиной водителя Михаил. Таким составом мы и двинулись по грунтовой дороге. У выезда притормозили, пост не спал, вышли двое местных, которых видел на собрание с охотничьими ружьями, мы перекинулись парой слов и двинулись дальше.

Ехали долго, во всяком случае я был очень напряжён, всматривался в каждую тень, да и дорога была очень условная. Небольшую деревушку проехали, даже не заметив, дома все были тёмные, проявляясь только силуэтами и лаем собак, а значит, немцев здесь не было, так как они их обычно сразу расстреливали.

Потом свернули на просеку, почти заросшую, и мне казалось, что дорога просто закончилась, но затем выехали на поля, проскочили хутор, и всё это время я ждал, что нарвёмся на немецкий пост или колонну, вставшую на ночлег. Но нам повезло, действительно стало светлее, и вот мы остановились у лесополосы, где я прятал мотоцикл. Прежде чем идти, выбрался из коляски и осмотрел следы съезда с дороги, но посторонних следов не обнаружил и, оставив всех, с ружьём наперевес отправился искать свой схрон.

Мотоцикл оказался на месте, как и припрятанный рядом пулемёт, свистнув, подозвал парней, и они помогли его выкатить, быстро осмотреть, заправить до полного бака и попробовать завести. Завёлся он не сразу. Но Архип поколдовал вокруг него, то подкачивая бензин, то трогая карбюратор. Но в итоге с пятой попытки он схватился и заработал достаточно ровно.

Теперь осталось решить, что делать, возвращаться или провести разведку колонны, обстрелянной нами. До деревушки Борки около километра, ещё столько же до места обстрела колонны, поэтому ехать на мотоцикле — идея не лучшая, поэтому решаюсь провести разведку.

— Так, выдвигаемся в сторону Борки, за полкилометра, съезжаем с дороги и прячемся, я отправлюсь один в сторону деревни и попробую разведать всё, — произнёс я, понимая, что сейчас начнут спорить со мной.

— Да как же тебя одного отпустить. А вдруг там немцы, нарвёшься на скрытый пост, и всё, идти нужно вдвоём, — произнёс Архип, и через пару минут препирательств и доводов я согласился с ним. Он знал местность и мог сказать, где, вероятнее всего, прячется немецкий пост.

Дорога до деревушки была через поле, но мы нашли густые кусты, куда и откатили мотоциклы, после чего двинулись полем, вдоль дороги. Остальным наказал ждать минимум два часа и в случае опасности возвращаться тем же маршрутом, что и ехали сюда, оставив наш мотоцикл. Пулемёт, конечно, брать не стал, во-первых, с ним банально тяжело, а, во-вторых, тихо с ним не пройти. Шли медленно, вначале осматривая участок перед собой, а потом проходя его по очереди, один прикрывает, второй перебежкой двигается вперёд. Заодно отработали связку в движении поочерёдно.

Дорога здесь шла практически прямо, но перед деревней был небольшой холм, который скрывал её от нас, ну и, соответственно, из деревни было не видно, кто идёт по ней. Это позволило подобраться к деревне практически вплотную и совершенно незамеченными, и, как выяснилось, опасаться было чего. На входе в деревню стоял пост из двух солдат, шлагбаума и нескольких мешков с песком, на которых стоял пулемёт, и смотрел он в нашу сторону. Рассвело уже достаточно, чтобы различать детали, и я достал трофейный бинокль, начал рассматривать деревню. Во дворах было много техники, большая часть явно поломанная, разбитая, несколько пушек, мотоциклы, два броневика, десяток вполне целых машин, но не это порадовало меня. Всё это накрыто ветками и маскировочными сетями. В поле напротив стояли белые кресты, срубленные из свежих берёзок, а сверху на них висели немецкие каски и было их очень много, сотни три, ни меньше. Если сложить всё, то получается, что мы, расстреляв автомашины, застопорили колонну, а два бомбардировщика отбомбились по ним, добив. Теперь понятно, почему они никуда не уехали, хоронили погибших, ремонтировали уцелевшую технику, но сегодня они соберут уцелевшую и двинутся дальше, возможно, к нам в гости.

Даже сотня немецких пехотинцев станет для нас непреодолимой силой, которую мы в лучшем случае задержим, но никак не уничтожим. Тогда остаётся только один вариант, напасть на них с этой стороны. Единственное, что меня смущает, это два броневика, один ближе к посту стоит, и пулемёт развёрнут в нашу сторону, но быстро они в погоню не бросятся, побоятся, тем более, если мы отработаем по деревне из трёх пулемётов, соваться не проверив, они не станут. Значит, время уехать у нас будет, для этого придётся толкать мотоциклы до холма вручную, с началом обстрела водители их заводят, мы отстреливаем по коробу, забираемся в них и даём газу. В погоню они пошлют, но, если не останавливаться, нас не догонят, да и развилок впереди хватает.

Теперь, что сделают немцы, обстрелянные с тыла, как они считают? Оставаться в деревне для них опасно, но могут окопаться и ждать подкрепления. Тогда нужно объехать и обстрелять их с другой стороны, вот тогда они точно занервничают, могут и отступить, бросив технику. Но точно торопиться наступать не будут, возможно, поищут объездной путь.

Окрестности Барановичи. Деревня Борки.

Назад возвращались бегом, так как уже светало и нужно успеть до того, как они решат тронуться, сейчас самое время нанести неожиданный удар.

— Слушай мою команду: сейчас я с пулемётом возвращаюсь к деревне, занимаю позицию, вы подъезжаете метров на триста, тихо, не газуя, потом глушите мотоциклы и толкаете их накатом до холма. Разворачиваете, водители остаются у машин, пулемётчики занимают позицию, как мы открываем огонь из пулемёта, заводите их и готовы сразу стартовать. Мы втроём: я, Валуева и Рахманов — отстреливаем по коробу из пулемёта, каждый по своим целям, после чего, не меняя короб, спускаемся с пригорка, прыгаем в коляски и мчим обратно, той же дорогой в объезд. Останавливаемся, только проехав Чижики, не раньше, как проедем второй перекрёсток, если не будет погони, скорость снижаем, едем спокойнее.

Учтите, у фрицев как минимум два броневика, и остановить их мы не сможем, но и далеко за нами они не сунутся, побоятся засады. Теперь о целях. Михаил, стреляешь по ближайшим домам несколько очередей, затем переключаешься на автомобили, колёса, капоты, бензобаки. Понимаю, что с большой дистанции ты не разберёшь таких подробностей, но хотя бы примерно. Разброс у пулемёта приличный, попадёшь, одиночные цели не выслеживай, твоя задача машины с левой стороны дороги.

Теперь, Валуева, ты ведёшь обстрел техники с правой стороны, там стоит броневик, его не трогай, броню из такого пулемёта не пробьёшь даже в упор, но, если он начнёт стрелять, несколько коротких очередей, как я учил, дашь по нему, это заставит стрелка нервничать и торопиться, а значит, бить прицельно не станет. Только не увлекайся, твоя задача — повредить как можно больше автомобилей, не уничтожить немцев, а именно автомобилей…

— Но почему? — прервала она меня, что мне, конечно, не понравилось, но решил пояснить.

— Скорость движения пехотного батальона от трёх до четырёх километров в час. За сутки они способны пройти от 30 до 40 километров. В составе колонны скорость от 20 до 30 километров в час, времени на отдых им требуется меньше, и проехать они могут от 200 до 300 километров. Такое подразделение, двигаясь просёлочными дорогами, может выйти в тыл нашим войскам, перерезать снабжение и взять в оперативное окружение. Дождаться подхода основных сил и разбить окружённую группировку без снабжения, находящуюся в окружении, без больших проблем. Наша задача — задержать противника как можно дольше.

Сейчас на нас надвигается настоящая лавина немецкой армии, численностью в сотни тысяч солдат, и ощутимый урон мы им не нанесём, а вот если задержим даже на несколько часов, то позволим вывести наши войска из-под удара. Отступив, они перегруппируются и смогут дать отпор, или. если повезёт, недопустим удара по ним с тыла, что продлит функционирование боевых подразделений, и они смогут дольше сдерживать врага. Это как домино, одна кость упала, рухнет и вся конструкция, поэтому ваша задача — вывести из строя как можно больше техники. А вот я уже буду работать по целям, представляющим для нас опасность.

Теперь самое неприятное, если один из мотоциклов не заведётся или заглохнет, быстро переносим с него пулемёт и уезжаем на других, бросая технику. Если кого-то ранят, то грузим в коляску и уезжаем. Всем понятна задача? — строго спросил я, осматривая своих бойцов.

— А можем мы тоже пострелять, ну, как заведём мотоциклы? — спросил Архип.

— Нет, не сейчас, там броневик, ему выскочить и добраться до нас — две минуты, а если ты побежишь к нам, а потом к мотоциклу, потеряем время, которое может стоить жизни кому-то из нас или даже всем нам. Поэтому ваша задача не менее важная, чем наша, вы должны будет, вытащить нас из-под огня, а перед этим успеть завести мотоциклы, иначе вся наша затея превратится в авантюру.

— Понятно, — ответил он, и все подтвердили, что поняли меня.

Мне пришлось тяжелее всего, так как высадили меня за триста метров от пригорка, и тащить приходилось пулемёт, винтовку и запасной короб, я решил, что лишним он не будет. Но и другим пришлось непросто, один мотоцикл с Архипом остался за триста метров, и он его не глушил, толкать его некому, поэтому он подъедет, как мы начнём стрельбу. А вот два других мотоцикла толкали по песчаной дороге, надрываясь изо всех сил.

Добежав до пригорка, первым делом ещё раз осмотрелся и занял позицию на обочине, устраиваясь поудобнее. Убедившись, что тревогу никто не поднял, хотя постовые что-то услышали и насторожились, внимательно вслушиваясь в утреннюю тишину. Я положил пулемёт и взял в руки винтовку, так как начать собирался с неё, хотел выманить немцев из домов, да и снять часовых не помешает.

— Мы готовы, — запыхавшись, тихо проговорила Валуева, устраивая пулемёт на сошках, слева от меня.

До поста было около 80 метров, до ближайших домов и машин — около 120 метров, вполне рабочая дистанция для пулемёта.

— Отдышитесь, я начинаю первый из винтовки, но вы стреляете только по команде или когда с их стороны ударит пулемёт. Нужно выманить их на улицу, так больше перестреляем. Напоминаю, стрелять короткими, по 3–4 патрона, магазин маленький, можно выпустить за две очереди и никуда не попасть, разброс большой при такой стрельбе, — напомнил я.

Постовой что-то услышал, потому что встал за пулемёт и внимательно всматривался в нашу сторону, его-то я и выбрал первой целью. Навести прицел, задержать дыхание и медленно выбрать спуск стало привычным делом, сухой, хлёсткий выстрел разорвал утреннюю тишину, а моя цель откинулась назад с дыркой в голове.

Быстро переношу прицел, и следует второй выстрел, отчего второй постовой складывается пополам, зажимая рану в груди, рисковать не стал, поэтому и стрелял в корпус. Не успеваю перенести прицел на дома, как рядом вскакивает ещё один, явно не понимая, что происходит, видно, что спал, пока остальные дежурили. Его я снимаю выстрелом вбок, так как он развернулся, но рана явно серьёзная, того сразу скрутило, а я уже искал следующую цель.

С дальней стороны села кто-то запустил осветительную ракету в воздух, явно с перепугу, так как света и так хватало. Ещё и выстрел раздался с той стороны из пулемёта, что было только на руку, так как создавало панику. Не знаю, куда стрелял там пулемёт, его даже не было нам видно, вероятно, просто не выдержали нервы. Оставшиеся две пули добиваю по выскакивающим из дверей ближайшего дома солдат. Выбегали они раздетыми, в белых майках с оружием в руках, хорошо видимые в утренних сумерках.

Два выстрела, две цели упали, но, насколько серьёзные ранения, отсюда не понять. Помня предыдущую оплошность, сразу перезаряжаю винтовку, заготовленной заранее обоймой и только после этого беру пулемёт в руки, припадаю к нему щекой, для чего приходится чуть приподняться и даю короткую очередь по ближайшим солдатам. Рядом сразу подключаются мои ополченцы. Валуева стреляет короткими, а вот у Михаила сразу не получается, первая очередь вышла длинной, но парень быстро понял ошибку, стал бить короткими.

Я сосредоточился на целях, опять появился эффект туннельного зрения, приблизивший картинку перед глазами, а цели стали более чёткими. Почти каждая очередь кого-то задевала, что быстро заставило немцев залечь, беспорядочно стреляя в нашу сторону. За спиной завёлся вначале один мотоцикл, и вдали услышал работу мотора Архипа, а вот третий мотоцикл пока не заводился. Слышалась ругань, дёрганье рукоятки пуска, но я быстро отстранился от посторонних звуков, продолжая выцеливать свои цели. Даже если один мотоцикл бросим, поставленная задача уже будет выполнена, осталось нанести немцам как можно больший урон.

У Михаила патроны закончились у первого, и он, выругавшись, пополз вниз, к мотоциклу затем закончились патроны у Валентины, она что-то прошипела и шустро попятилась, таща пулемёт за собой. Следом опустел и мой, я стал менять второй магазин, как от одного из домов ударила длинная очередь из пулемёта, пройдя рядом со мной, взбивая фонтанчики пыли и вызывая неприятный холод внизу живота. Руки предательски задрожали. Но я сделал усилие и быстро сменил улитку магазина, обернулся и отбросил её Валентине, которая ждала внизу, в безопасной зоне.

Чтобы продолжить стрельбу, нужно чуть приподняться, а к первому пулемёту добавился ещё один со стороны мотоциклов. Решение приходит быстро, сменить позицию, для чего закидываю винтовку на плечо и стаскиваю пулемёт на себя, немного пятясь. На карачках переползаю на место рядом с лёжкой Михаила и уже оттуда начинаю работать по новым целям.

За две коротких очереди заставил замолчать пулемёт на мотоцикле, затем несколько очередей по оконному проёму, откуда бил немецкий пулемёт, и тот смолкает. А вот потом началось то, чего я так опасался. Ожил пулемёт на бронетранспортёре, и стрелял он с большей высоты, сразу прижав меня к земле. Пришлось переключиться на него, вот только броня позволяла не бояться моих обстрелов, да и стрелок там был опытный. Вначале что-то ударило по щеке, с мерзким звуком и свистом, затем небольшой удар в левое плечо. Но я взял паузу, тянув время, слыша ругань за спиной и попытки завести мотоцикл. В бронеавтомобиле стрелок не жалел патронов, поливая пулями всё пространство вокруг, и как итог патроны у него быстро закончились.

Пока он менял ленту, я высунулся, слыша радостные крики за спиной и шум ещё одного мотора. В прицел сразу попала группа немецких солдат с полсотни. Вот по ним, жёстко прижав приклад, я и отработал, практически непрерывной очередью, скосив сразу десяток. Стоило мне начать отползать за пригорок, как по нему опять ударил пулемёт с броневика, и ещё один от дома. Уже уйдя в мёртвую зону, услышал, как по пригорку заработали ещё два пулемёта.

На удивление, немцы быстро сориентировались, но свою задачу мы выполнили, я, пригнувшись, добежал до мотоцикла и запрыгнул в коляску, обжёгшись о раскалённый кожух пулемёта, который по привычке поправил рукой.

— Гони! — крикнул я, слыша шум заводимого мотора броневика у деревни.

И мы погнали на максимальной скорости, километров под пятьдесят, подпрыгивая на кочках, а я, вцепившись в ручку на коляске, старался не вылететь наружу. Периодически оглядывался, ожидая, что сейчас над пригорком появится бронемашина и начнёт стрелять по нам. Нам удалось отъехать на километр и уже практически скрыться за поворотом в перелеске, как бронемашина всё-таки выползла на пригорок и даже дала очередь в нашу сторону. На дистанции в километр попасть практически нереально, да и времени прицелиться у немцев не было.

Скорость сбавили, только когда проехали небольшой хутор, люди в котором грузились на телеги, похоже, моё предупреждение о возможном геноциде евреев, разошлось по округе. Хотя чего здесь думать, евреи — народ опытный, что такое погромы, знают прекрасно, поэтому стоит пустить слух, как они сразу начнут действовать.

Здесь я осмотрел себя и понял, что левый рукав пропитался кровью, не сильно, но неприятно, да и по левой щеке что-то текло, поэтому махнул рукой, а Архип посигналил другим, чтобы остановились. Стоило Валентине увидеть кровь на моём лице, как она вытащила приготовленную сумку с медицинскими принадлежностями и принялась обрабатывать рану, несмотря на мои вялые сопротивления.

Пока меня перевязывали, решил уточнить у водителей.

— Что там с мотоциклом, почему долго не заводился?

— Так это тот, на котором мы лётчика спасали, вчера не заметили, а пуля от немцев, шланг повредила, не сильно, а на кочках топливо подтекать стало, возможно, воздух хватануло, вот бензонасос плохо работал. Но мы его с толкача завели, так что всё обошлось в этот раз, но, как приедем, я его ещё раз осмотрю внимательно, — ответил Архип, который у нас отвечал теперь за технику.

— Хорошо, а что там по поводу поляка с большим ружьём, может, сейчас к нему заскочим, я, как понял, нам почти по пути?

— Можно и сейчас поехать, чего тянуть, может, он тоже в эвакуацию собрался, так ружьё ему и без надобности.

— Тогда едем к нему. Внимание всем, поедем в соседнюю деревню, есть там немцы или нет, мы не знаем, поэтому проверить оружие, зарядить пулемёты. Я еду первым, остальные за мной на расстоянии полусотни метров. Если я начну бой, разворачивайтесь и возвращайтесь в город. Пока вы не развернётесь, я буду обстреливать врага, поэтому чем быстрее вы покинете место боестолкновения, тем быстрее у меня появится возможность уехать и спастись. Всем понятен приказ?

— Понятно, — недовольно ответил Михаил, а Адам просто кивнул мне.

Валентина толково и быстро перевязала мне руку, а щёку просто обработала, сказав, что ранения не серьёзные, но позже нужно будет ещё раз промыть и осмотреть, когда вернёмся в город. Выехали мы сразу и двигались уже медленнее, осторожнее и оговорённым порядком. Я сидел в коляске, внимательно всматриваясь в поле и возможные места засад, но дорога была свободной, но попетлять нам пришлось, прямой дороги до деревни не было. А вот когда доехали до Муроним, наткнулись на несколько телег, которые спешно грузили.

Встретили нас настороженно, провожая взглядом странную процессию из трёх мотоциклов и сидящих в них вооружённых людях. Но вглубь деревни мы не поехали, а свернули на другую улицу, после чего вырули на окраину, остановившись у довольно большого дома, не так давно построенного.

— Вот здесь живёт поляк, о котором я рассказывал, мне отец как-то показывал, но лично с ним не знаком, — произнёс Архип, стоило нам остановиться и заглушить двигатель.

Я вылез из коляски, раздумывая, как начать разговор, и посмотрел на подъехавших ополченцев.

— Пахом, мотоцикл разверни в ту сторону, не глушить, Михаил, от пулемёта не отходить смотреть в ту сторону. Валуева, контролируешь вон тот сектор, если увидите немцев, стрелять на поражение и ждать нас, — приказал я, раздав указания и кивнув Архипу, следовать за мной, поправил винтовку и направился к калитке.

Она оказалась заперта, и я постучал в неё достаточно громко.

— Кого дьябли пригости, — раздался пьяный голос с той стороны ворот.

— Разговор есть, купить хотим кой-чего или обменять, — громко и уверенным голосом произнёс я, поняв, что простого разговора не получится. Сразу расстегнул клапан кобуры, чтобы потом не тратить время.

Загремел засов, и калитка открылась, явив нам высокого мужика, в штанах и сапогах, голого по пояс, с цепким взглядом, который сразу окинул им меня, остановившись на оружие и значке ВЛКСМ.

— А-а, комиссары пожаловали, так всё, кончилась ваша власть, — на хорошем русском с лёгким акцентом произнёс он, мерзко улыбнувшись.

— Ещё не кончилась, и на тебя пули хватит, — громко сказал я, вытащив парабеллум и передёрнув затвор, упёр ствол пистолета в живот мужику, отчего тот замер, широко раскрыв глаза.

Окрестности Барановичи. Деревня Мироним.

— Ты что творишь, комиссар, он же выстрелить может, — как будто сразу протрезвев, произнёс поляк.

— Нам доподлинно известно, что ты работаешь на немецкую разведку, у тебя в подполе спрятано немецкое оружие, снаряжение и радиостанция, через которую ты передаёшь сведения немцам. Что у тебя прячутся немецкие диверсанты. Приказано диверсантов уничтожить, изъять оружие, а в случае сопротивления расстрелять, как предателя, — надавив на пистолет и заставляя попятиться, громко произнёс я.

— Какая рация, какое оружие, какие, пся крев, диверсанты? — испуганно пятясь от меня, проговорил поляк, явно не ожидавший такого напора с моей стороны.

— Все знают, что у тебя ружья ещё с полькой войны остались, значит, и остальное люди правду говорят. Говори, гнида, где диверсанты? — рявкнул я, подняв пистолет вверх и нажав на спусковой крючок.

Выстрел прозвучал не очень громко, но для пьяного поляка этого хватило, чтобы упасть на колени и запричитать по-польски.

— Не губи, панове, — выбежав из дома, на колени рядом с поляком упала пожилая женщина. В расшитой орнаментами одежде.

— Где немецкие диверсанты, где склады оружия? Дом спалить, чтобы вы во всём признались? — сделав страшные глаза, выкрикнул я.

— Нет никаких немцев и не было никогда, — опять крестясь, ответила женщина.

— А вот на вас очередной донос пришёл, что есть у вас ружьё большое и что немцем докладываете, на них работаете. Ещё что ждёте их прихода и слова сии подтверждают местные. А один вообще про диверсантов говорил, которых вы укрываете, про склад оружия. Ну а про ружьё так десяток показаний есть. Говори, паскуда, где склад оружия, где рация, кто ещё с тобой, предатель.

— Вот Мазепа, вот паскуда и здесь нагадить успел, — просипел себе под нос поляк, стоя на коленях.

— Господин панове, так-то от зависти. Нет никакого склада, мы мирны граждане, — опять запричитала женщина.

— Ну, винтовка-то точно есть, начнём с этого, отпираться бесполезно, даже ребятня местная видела её у вас, — сказал я, смотря прямо в глаза женщины, но краем глаза присматривая за поляком.

— Так то сосед по пьяни, Мазепой кличут, он от зависти наговаривает, а из оружия только винтовка старая да охотничье ружьё, вот, как перед богом, клянусь, — перекрестившись, произнесла она.

— Показывай! Архип, этого на прицел, шевельнётся, стреляй сразу, — приказал я опешившему парню, но надо отдать должное, тот выполнил приказ и даже передёрнул затвор, дослав патрон в ствол, приведя ружьё в боевую готовность.

Мы прошли к сараю, и женщина полезла на сеновал, с трудом вытащив длиннющее, тонкое ружьё, отчего я немного погрустнел, калибр был явно меньше, чем я рассчитывал, хотя чего можно ожидать от поляков, да и делалось оно под задачи Первой Мировой войны.

— Ну вот, с первым доносом разобрались, где рация и диверсанты? — рявкнул я на женщину.

Та опять бухнулась на колени и закричала.

— Панове, панове, не было никаких диверсантов, ну, сказал муж по пьяни лишнего, с кем не бывает, но никакого больше оружия нет, вот вам истинный крест.

— Хорошо, допустим, а патроны к этому чуду есть?

— Есть, как не быть, много, целый ящик, я сейчас, они не здесь, а там, в доме, за печкой.

— Стоять, а если там диверсанты, — отыгрывая роль, спросил я, прислонив огромную дуру к стене, и добавил, — Архип, смотри внимательно, я в доме проверю.

Войдя в дом, глянул на «красный угол», такой был, только вместо иконы, там висела картина скрижалей с 10 заповедями, что сразу выдавало иудеев в жильцах дома.

Женщина юркнула за печку и с трудом вытащила деревянный ящик, поставив на стол. Подойдя, увидел упаковки, раскрыв одну, вытащил настоящего монстра — патрон небольшого калибра с огромной гильзой. Патроны ещё и с особой маркировкой на коробках, вероятно, бронебойные, в целом довольно неплохо.

— Подпол открывай, показывай, что там, если никого нет и нет склада оружия, будем считать наговором, — произнёс я, не сводя пистолета с неё, который так и держал в руке.

В подполе, ожидаемо, никого не оказалось, да и будь здесь диверсанты, давно бы уже ушли захватывать мосты, наводить хаос на коммуникациях. Поэтому бегло осмотрев, выбрался, оттряхиваясь, и сказал.

— Ну, что же, будем считать анонимный донос проверен, оружие оформим как добровольно сданное на нужды народного ополчения, — произнёс я, забирая коробку и уже собираясь выходить, остановился, ещё раз бросив взгляд на стену, где висела картина. Такие обычно вешали иудеи, а значит, кто-то в этом доме может к ним относиться.

— Иудейка? — тихо спросил я.

— С чего вы решили? — также тихо спросила женщина, опустив глаза.

Я кивнул в сторону картины, и та сразу всё поняла.

— Мать иудейкой была, а я — так, — ответила она, неопределённо повертев кистью.

— Скоро сюда придут немцы, они всех евреев сгоняют в концентрационные лагеря, а потом тихо там убивают, приказ у них зачистить подконтрольные территории от нечистых рас, к которым евреев и относят. Поэтому совет дам, бегите отсюда, до вечера ещё успеете, потом поздно будет, — сказал и сразу вышел на улицу. Как поступит женщина, я не знаю, но свой долг сообщить ей я выполнил.

— Неужто всех? — с крыльца спросила она.

— А вы останьтесь, проверьте. Только потом сбежать уже никто не даст, да и других предупредите. Это война не на месяц, в лесу не отсидитесь, — ответил ей, убирая пистолет и забирая ружьё с меня ростом.

— Поехали к дому, нужно забрать ещё один пулемёт и патронов, будем дожимать ту колонну, — сказал я, подходя к моим ополченцам.

Уложить ружьё, да так, чтобы не мешалось, оказалось тем ещё квестом, но решение нашлось неожиданно. Я-то не деревенский, а местные часто используют мотоциклы во время сенокосов, поэтому, как перевозить грабли и косы, они вполне знали. Поэтому без меня быстро управились, и мы поехали в Бытень.

Пока ехали, я размышлял о легализации нашего ополчения, стоит нам встретить организованный отряд военных, как могут возникнуть серьёзные проблемы, а значит, нужна такая легенда, которую никто не сможет опровергнуть. Но этим можно будет заняться уже после того, как мы организуем очередное нападение на разбитую колонну немцев. В село въехали с севера, затормозили у поста местных, показали себя, и нас пустили дальше. Пост состоял из трёх человек: два мужика с ружьями и пацан, для курьерских услуг. Решил заехать проведать нашего лётчика, заодно перевязать руку, а то её начало дёргать очень сильно, а ещё повязка промокла от свежей крови.

Больница была небольшая, и вокруг довольно чисто, а стоило у неё остановиться, как к нам вышло две женщины в белых халатах.

— Что у вас? — сразу спросила та, что постарше.

— Проведать лётчика, мы его вчера привезли, да заодно гляньте, руку дёргает, да и кровить начала, — ответил, вылезая из коляски.

— С лётчиком уже всё нормально, вчера прооперировала, кости собрала, ногу зафиксировали, если за три дня температура пойдёт на спад, то есть шансы сохранить ногу, нет, то придётся отправлять в областной центр, а вы пройдёмте в процедурную, я вас осмотрю, — ответила женщина.

В самой больнице были образцовая чистота и тишина, как будто никакой войны и нет. Меня усадили на кушетку, вторая, видимо, медсестра, стала срезать бинт, а первая, что постарше, внимательно смотрела на меня.

— Слышала я, в городе появился молодой комсомолец, который агитирует всех покинуть город и уезжать вглубь страны. Мне кажется, вы создаёте преждевременную панику, а за это последует наказание по всей строгости закона.

— Вас как зовут? — спросил я.

— Простите, не представилась. Фельдшер этой больницы Агриппина Илларионовна Шип, а это моя помощница — медсестра Марина.

— Коммунист и командир добровольческого отряда ополчения, Станкевич Дмитрий Александрович. В десяти километрах отсюда стоит разбитая колонна, численностью в батальон. Сейчас намного меньше, но сути это не меняет. Даже сотня солдат займёт этот городок за полчаса, ровно столько, сколько дойти от одного конца городка до другого. В округе советских войск не наблюдается, Брест в окружении, и оттуда уже никого не выпустят, вопрос, займут они город или нет, совсем не стоит, вопрос стоит, только когда они это сделают и какие потери при этом понесут.

Ай-й, — вскрикнул я, когда медсестра сдёрнула бинт, уже присохший к ране.

— Да, рана глубокая, сама будет долго заживать, вы же на неделю в больнице остаться не собираетесь?

— Нет, конечно, тогда шейте и побыстрее, нам ещё к той колонне возвращаться, — ответил я и побледнел, увидев гнутую иголку с ниткой в металлическом контейнере для зашивания ран.

— Командир, может, мы подготовим пока, что надо?

— Нормальные топоры, лопаты, копать стрелковые ячейки для пулемётных позиций, пила. Будем баррикаду на дороге делать, чтобы фашисты не могли проскочить вслед за нами, ну и пулемёт берите. Да и Акулину с Игорем забираем, используем всех, кто есть, — распорядился я и прикусил язык от боли, когда игла вошла в мясо, рядом с раной.

— Терпи, казак, атаманом будешь, — улыбнувшись, как ни в чём не бывало, ответила фельдшер, продолжая протыкать иголкой кожу и стягивать рану.

— Ох, я думал, обезболят, — прошипел я.

— Марина обезболь молодому человеку.

Девушка улыбнулась, наклонилась к ране и неожиданно для меня подула, а я так и застыл с открытым ртом.

— Ну, как, полегчало? — также улыбаясь, спросила девушка, и я понял, что она достаточно молода и симпатична, можно сказать, даже красива, только вот мешковатый халат портил её фигуру, и из-за этого я не сразу её разглядел.

— Ну, как помогает, — продолжая шить и улыбаться, спросила фельдшер.

— Определённо помогает, вот только не нужно останавливаться, обезболивание быстро заканчивается, — шипя, произнёс я, а фельдшер уже завязывала последний узел.

— Марина, повязку наложишь крепкую, но, чтобы рукой мог двигать, сама слышала, молодому человеку ещё воевать.

Я, посмотрев на врача, решил поднять тему, которая меня волновала больше всего.

— Агриппина Илларионовна, а много в больнице больных и раненых? — спросил я.

— Двоих вчера принесли раненых, один в ногу, кость перебита, гипс наложили, второй — тяжёлая контузия, надо бы в центр его везти, да транспорта нет, телефон не работает, что делать, даже не знаю. Ходила в сельсовет, но председатель, как вчера уехал, так до сих пор не вернулся, а без него подводу никто не даст. Ещё двое лежачих: один с аппендицитом, третий день как, один ногу топором поранил, по пьяни дрова пошёл рубить, температура, нужно наблюдение, возможна гангрена, вчера вскрывала рану, чистила. Двоих вчера с поезда с переломами ног, они не ходячие, хоть и травмы не тяжёлые, без смещений, гипс наложили. Ну и лётчик ваш, он, кстати, спрашивал, кто его привёз, просил зайти к нему.

— Значит, семь человек, минимум четыре подводы, ехать далеко, немец быстро двигается, да и дороги, вероятнее всего, беженцами заполнены, их ещё и немцы с самолётов расстреливают. Готовьте больницу к эвакуации, с подводами и провизией я решу, под свою ответственность, всё одно, иначе немцам достанутся.

— Я не имею права без приказа, — попыталась возразить фельдшер.

— А никакого приказа не будет, немецкие диверсанты действуют уже глубоко в нашем тылу, перерезают связь, нарушают логистику. В армии сейчас такой бардак, что о вас уже и не вспомнят, немец рвётся к Минску с разных направлений. Под Брестом две дивизии в окружении, и их, вероятно, уже списали. Контрудары при манёвренной войне танковыми группами неэффективны, почти полное превосходство противника в воздухе. Забудьте про приказ, факт того, что немецкий батальон в трёх часах от города, является веским основанием, как минимум для эвакуации раненых. Если хотите, я могу составить приказ, вы как гражданское лицо, можете его выполнить, ведь официально вы ещё не призваны в армию. Да и сами подумайте, если останетесь, немцы заставят вас лечить своих раненых, вместо того чтобы свои знания применить для лечения раненных в нашем тылу. Да и никто не оставит в живых наших раненых, их просто расстреляют, чтобы не тратить на них ресурсы.

— Вы рассказываете какие-то ужасы, — неуверенно возразила фельдшер.

— А расстреливать гражданские поезда — это не ужасы, а убивать гражданское население штыками — это не ужасы. Всё, это мой приказ под мою ответственность, готовьте эвакуацию, к полудню в больнице не должно быть никого из персонала и больных. Рассчитывайте переход минимум на три дня, а, возможно, и больше, берите запас корма для лошадей и еды для раненых и себя. Минск долго не продержится, но, возможно, успеете там на поезд, не всё же разбомбили. Может, в Барановичи найдёте транспорт, если нет, то не задерживайтесь, езжайте дальше, где-нибудь пристроите раненых.

— Вы так уверенно об этом говорите, что у меня возникают сомнения, откуда вам это известно?

— Не знаю, до контузии плохо помню свою жизнь, а вот некоторые способности проявились, но не думайте, я не сумасшедший, просто мы взяли немецкую разведывательную группу, и там были карты с планами. Немцы идут танковыми армиями, точечно проламывают оборону и бьют с тыла, добавьте к этому полное отсутствие связи, радиочастоты глушатся, наземная связь обрезана. Москва отдаёт противоречивые приказы наступать, когда враг уже в тылу, вместо того чтобы рассекать клинья. Одним словом, неразбериха, и немцы готовились к этому. Всё, заболтался я с вами, Марина, ты чудо, спасибо за помощь, я к лётчику и готовить ополчение к выходу, к моему приходу здесь всё должно быть готов к эвакуации и приготовьте дополнительные подводы, на случай выхода солдат из окружения, им может понадобиться помощь, — приказным тоном распорядился я и направился к лётчику, выяснив, где он лежит.

— Доброе утро, как самочувствие? — спросил я, входя в палату, где лежали лётчик и ещё два раненых солдата, до этого они о чём-то говорили, но стоило мне войти, как разговоры стихли.

— Разве оно доброе, как я теперь летать буду? — прошипел раненый лётчик, которого я узнал по лицу.

— Будете, куда денетесь, фельдшер толковый, операцию вам сделали, кости собрали, поэтому все шансы вернуться в строй у вас есть, товарищ лётчик. Осталось в этом убедить себя и сделать всё, чтобы вернуться в строй. Лётчики нам сейчас ух, как нужны, да вы и сами знаете, товарищ, что творят эти твари в воздухе.

— Эх, так всё одно летать не на чем, у нас в полку самолётов не осталось, — тяжело выдохнув, произнёс лётчик, отвернув голову к стене.

— Самолёты — это металл и фанера, сделают, надо будет, заводы в степи построят и будут клепать их сотнями, а вот хорошего лётчика готовить долго, намного дольше, чем самолёт собрать. Ведь не каждый может вот так в небе бочки и петли вязать, поэтому даже не думайте про машины. Ваша задача — набираться сил и готовиться к новым боям, переосмысливать тактику, менять подход к воздушному бою, вот этим и занимайтесь в свободное время.

— А если нога срастётся криво, меня же комиссия не пропустит, — повернув голову, неуверенно спросил лётчик.

— А ты, товарищ, не ищи повода не летать, а наоборот, ищи возможность летать даже без ног. Не сможешь на истребителе, летай на тихоходном, на У-2, в конце концов, тихо ночью над линией фронта, фашист и головы поднять не успеет, а ему уже подарок от тебя в виде бомбы. Там, где обычный самолёт не пролетит, У-2 прокрадётся. Небо, оно смелых и решительных любит, а упрёшься и без ног летать сможешь, так что отставить упаднические настроения, и вообще, готовьтесь в тыл ехать. Немец сегодня-завтра здесь будет, мы его ополчением не удержим, да и трофеев мало, всего четыре пулемёта да несколько винтовок, на один короткий бой и всё, — эмоционально рассказал я, рубя рукой воздух для убедительности.

Вот не знаю, что на меня опять нашло, прям речь сама с уст срывается. Вон, как подействовало, аж раненые бойцы на соседних койках подтянулись. Надо расспросить Акулину про себя, может, я таким и был, или это результат моего попадания из будущего.

Окрестности Барановичи. Деревня Борки.

После непродолжительной тишины лётчик повернул голову, внимательно, уже по-новому осмотрел меня и, заметив повязку на левой руке, спросил,

— Тебя что, тоже ранило?

— Да, так, зацепило с утра шальной пулей, пока немцев щипали.

— Это где же вы их с утра, «щипали»? — уже заинтересованно спросил летун.

— Колонну, что вы бомберами накрыли, мы встать заставили, вначале передовой дозор перебили, потом засаду им устроили. Специально по моторным отсекам стреляли, чтобы замедлить продвижение немцев, ну а потом вы, я так понимаю, с бомберами её добили. Ну вот сегодня с утра с пополнением объехали их и с тыла, тремя пулемётами прижали, и тикать, вот на отходе и зацепило, броневик у них хорошо стоял, а броню нечем на тот момент было взять. Но, собственно, своё дело мы сделали, машины ещё немного побили, отвлекли от основного направления, они теперь пока диверсионную группу, что им в тыл зашла, не найдёт, вперёд побоятся лезть, да и машины мы им опять попортили, до обеда точно провозятся, а там второй раз встретим с другого направления, — рассказал им я.

— Это где же вы пулемёты достали? — удивился лётчик.

— Первые два — на переезде, ещё вчера. Я же сам с поезда, который фашисты разбомбили, контузило меня тогда, вот злость меня и взяла. Шли по путям, с группой женщин, а там фашисты на двух мотоциклах, и давай на девчонку наседать да руки распускать. Мы с сестрой тогда позади шли и не успели к началу. Её защищать тётка родная бросилась, и немец её штыком, при этом специально его нацепил. Заранее всё планировал. Вот здесь я у меня разум и заклинил, очнулся уже, когда все шестеро трупами вокруг лежат, а на мне только царапина. Вот тогда трофеями и разжился: два мотоцикла, шесть винтовок, два пулемёта МГ-34, отличная машинка, отдача небольшая, скорострельность хорошая, удобные магазины-улитки на 50 патронов, вот с ними и воюем. Одно плохо, патроны жрёт, как не в себя.

— Лихо у тебя выходит, а ещё где пулемёты взял, ты говоришь, три было?

— Вообще-то, четыре, мы когда увидели, что вас сбили, на мотоцикл и за вами, благо недалеко это было. Пока ехали, смотрим немецкие мотоциклисты впереди, ну мы тихо подъехали сзади, и пока они не заметили, я их и перестрелял. С одного мотоцикла аккуратно снял, а второй пришлось изрешетить, двое фашистов прыткие оказались, отстреливаться начали, по разу выстрелить в нас успели, но я уже тогда сдерживаться не стал, всю улитку по ним добил, вот, собственно, и всё. А ещё две винтовки в первых мотоциклах нашли, там на переезде два наших солдатика лежали. Похоже, их поставили охранять переезд, а на них немцы выскочили на мотоциклах, куда им против пулемётов, у обоих вся грудь изрешечена. Документы их собрали, перед отправкой вас в тыл передам, вместе с выпиской из боевого журнала, где и как обнаружены.

— Так ты ещё и боевой журнал ведёшь? — удивлённо воскликнул лётчик, явно не веря.

— Ну, не я сам, но поручил дело ополченцу, она и ведёт, а как иначе. Вот спросят, где винтовку с таким-то номером взяли. Украли? А я им журнал, где всё чётко написано, где, когда, при каких обстоятельствах, кто может подтвердить. А то ведь как оно бывает, сегодня помнишь, а через месяц уже не то, что детали и само событие можно не вспомнить. Да и счёт потерям, счёт убитым врагам — всё должно быть зафиксировано, так что у нас всё как положено в отряде ополчения.

— И девчонки у вас, смотрю, там есть, откуда?

— Так, с них и началось, я как разведгруппу немцев перебил, та девчонка сама подошла и предложила бить врага вместе, она, как и я, Ворошиловский стрелок, только у меня значок Юного, а у неё полноценного, она постарше будет, там и сестра двоюродная напросилась, вот так и создали отряд ополчения, она и журнал боевых действий ведёт. Это вчера я уже добровольцев набрал из тех, кого в армию не взяли, с ними и воевали поутру.

— Так, стоп, ничего не понял, а сколько тебе тогда лет, раз у тебя значок Юного ворошиловского стрелка? — спросил лётчик.

— Шестнадцать, в восьмой класс только перевели, а здесь война. В армию меня никак не возьмут, а я же комсомолец, поэтому и создал отряд, чтобы бить фашистов сейчас, а не потом, когда вырасту. Да и сейчас помощь более актуально. У немцев ведь какая тактика, если историю вспомнить, товарищ лётчик? — спросил я.

— Ну-ка, расскажи про тактику, что молодёжь думает, — заинтересованно спросил он.

— Вспомните Крестовые походы на Русь, а знаменитое Ледовое побоище, когда русский князь Александр Невский разбил тевтонских рыцарей. Он их тактику знал, и она за сотни лет не изменилась. Изменились солдаты, броня, а теория осталась та же. Они бьют бронированным клином, разрезают строй и заходят в тыл, беря в окружение. Вот и сейчас, уверен, стратегия у них такая же, только сейчас не бронированная конница, а броня танков, вот они клиньями пробивают нашу оборону, обходят, режут коммуникации, заходят в тыл, берут в окружение. Поэтому и не работает стандартный метод обороны. Сами понимаете, если сотню танков сосредоточить на одном участке, прорвать её не составит проблем, и даже если они пронесут потери в 30%, они компенсируют это окружением группировок войск и ударами по логистике, а без снарядов, пополнения, с превосходством в воздухе быстро их не победить. Пока разработают новую стратегию, пока приспособятся к ведению мобильной войны, пройдёт немало времени, вот это время мы, комсомольцы, и должны предоставить нашей армии. А там соберём силы и погоним врага до самого Берлина, да так, что сотню лет будут о нас вспоминать и содрогаться.

— И говоришь, тебе всего 16 лет? — удивлённо спросил красноармеец, лежавший на соседней койке и молчавший до этого.

— На войне взрослеют быстро, вы и сами знаете, а всё остальное неважно. Пока есть возможность, будем бить врага.

— Так, значит, ту колонну, что бомбардировщики отбомбили, которых я сопровождал, вы своим отрядом остановили? — вернулся к моему рассказу лётчик.

— Да, устроили засаду, подпустили метров на восемьдесят и дали залп: я — из пулемёта, ополченки — из винтовок, Валуева, она ведь тоже стрелок, поэтому немцы получили сполна. На то, что их бомбить будут, я и не рассчитывал, но рад, что так получилось, вот только вас сбили, это печалит. Но ничего, в тыл отправитесь, а через пару месяцев уже новую технику осваивать будете. Вас, кстати, как зовут, а то мы не представились? — спросил я.

— Филиппов Михаил Семёнович, 127 ИАП, лейтенант, командир звена.

— Станкевич Дмитрий Александрович, командир отряда народного ополчения имени Ворошилова.

— О как, и сколько в вашем отряде бойцов, товарищ командир? — удивлённо спросил лётчик.

— Восемь человек, к вечеру ещё, очень надеюсь, наберём.

— И какие задачи у отряда?

— Задержать противника на второстепенных дорогах, главные направления ударов, уверен, армия прикроет, а вот второстепенные будем прикрывать мы. Понятно, что остановить не сможем, но уничтожить разведгруппу, обстрелять колонну, замедлить — это вполне по нашим силам. Здесь на час задержим. Там на сутки, смотришь, и окружат позже, а за это время из окружения выйдут боеспособные части, перегруппируются, пополнят ряды, создадут дополнительные рубежи обороны. Ведь это сейчас немец прёт, местами вообще не встречая сопротивления, а скоро ему такую возможность перекроют. В крайнем случае отойдём в леса, будем вести партизанскую войну, там видно будет.

— Ну, а ближайшую задачу, какую для отряда ставишь?

— Дать эвакуироваться городу, встретить на мосту, дать бой, при угрозе прорыва мост уничтожим и отступим к следующему городку, там видно будет по обстановке. Возможно, к тому времени, уже будем в оперативном окружении, но в любом случае сплошную линию фронта немцы быстро не создадут, отойдём, перегруппируемся и опять в бой, пока позволяют возможности. В идеале достать оружие, способное остановить немецкие танки и броневики, — ответил я.

— Серьёзные и достойные цели, что могу сказать, если удастся даже часть задуманного, это будет очень хорошо. Ваше вчерашнее нападение на автоколонну нам сыграло на руку, немцы оказались застигнуты на марше и стали прекрасными целями, бомберы отбомбились и дальше не летели, а там их ждали истребители, задержись они или пролети дальше, их обратно бы не выпустили, а так ещё повоюют. Да и меня вы спасли, что уж говорить.

— Товарищ лейтенант, а можете прояснить обстановку на этом участке, что с дорогой на Барановичи, много беженцев?

— Много, очень много и очень много разбитых групп, немцы не гнушаются расстреливать не только армейские колонны, но и мирных граждан, вот за это их надо всех уничтожать, — нахмурившись, произнёс лётчик.

— А ближе к горнице, что, с Брестом? — спросил я, хотя и так знал ответ.

— Крепость практически пала, к ней не пробиться, граница прорвана во многих местах, какие-то участки держатся, но, как ты и сказал, немецкие колонны разрезают оборону ударом бронированного кулака, а затем уходят далеко в тылы. Самолётов много положили в первый день, я сам девять вылетов сделал, три сбитых, пока своё звено не потерял, а вчера приказ, сопроводить до линии фронта и атаковать колонны немцев, а свободный только один самолёт, вот я и полетел без прикрытия. Одного сбил да увлёкся, всё-таки Илюшка слабоват с мессерами тягаться, вот и сбили меня.

— Не переживай, товарищ, придёт ещё твоё время, отомстишь за своих, главное, в тыл выберетесь, — ответил я и собрался уже на выход, требовалось готовить следующую операцию по добиванию вражеской колонны.

— Товарищ Станкевич. Вы про документы убитых бойцов и выписку из журнала боевых действий не забудьте.

— Не забуду, товарищ лейтенант, — ответил я и вышел из палаты.

На улице меня ждал только один мотоцикл с Архипом, остальные уехали готовиться к следующей операции, поэтому стоило запрыгнуть в коляску, как мы сразу отправились к сельсовету.

Внутри меня уже дожидалась Малка Валериановна.

— Товарищ Станкевич, нам нужно срочно поговорить, — произнесла она, стоило мне подойти к входу в сельсовет.

— Конечно, пройдёмте, — ответил я, и меня провели в кабинет с надписью заместитель администрации.

— Дмитрий Александрович, подскажете, что делать? Глава администрации пропал ещё за два дня до начала войны, председатель колхоза временно взял управление на себя, но и он вчера отправился в Брест и не вернулся. Я совершенно не знаю, что делать, связи нет, слухи ходят один хуже другого. Одни говорят, что Брест уже захвачен немцами, другие, что танки уже под Минском.

— У вас какая должность? — спросил я.

— Заместитель главы администрации, бухгалтер тоже пропала, вместе с главой, по сути, я сейчас одна, секретарь и помощник в отпуске, лето ведь.

— Тогда начнём с главного, больницу нужно эвакуировать немедленно, при колхозе ведь есть МТЗ, нужна техника, подводы в крайнем случае, там семеро лежачих, включая двух красноармейцев и лётчика. Им нужны сопровождающие, можно пару женщин, которые будут помогать ухаживать, запас пропитания на неделю. Это самое необходимое, второе — это эвакуация техники и оборудования, если таковая сеть, немцам оно не должно достаться, как и продукты питания, запасы зерна и прочее. Стада в колхозе есть?

— Как ни быть, полсотни голов точно, — ответила женщина, записывая за мной в блокнот.

— Организовать их перегон на север, организовать людей, кто этим будет заниматься, заодно и сами в тыл эвакуируются, только не идти по основным трассам, а по второстепенным, это всех касается. Все заводы, артели, мастерские нужно организовать эвакуацию, вас за это точно похвалят, а может, и наградят. И теперь самое важное. Я хоть и комсомолец, могу организовывать отряды ополчения, но лучше, если это будет происходить под эгидой местного сельсовета, тем более большинство его участников — жители вашего города. Вам не нужно им управлять, только издать приказ о формировании отряда народного ополчения и возложить всю ответственность на меня, как комсомольца и активного борца с немецкими захватчиками. Приложим выписку из боевого журнала, вас только похвалят за это и не переживайте так, вы едете в тыл вместе с бригадой эвакуации. Техника, какая есть, должна отводиться в тыл, если, конечно, она способна пройти сто километров. Трактора пойдут потом для перевозки орудий и поломанной техники для армии. Обязательно вывозите солярку и бензин, их сейчас будет острая нехватка, танки нечем заправлять, а здесь вы оказываете содействие, опять же оценят это положительно, — рассказал я планы. А Малка Валериановна замерла с карандашом в руке, не зная, как реагировать на мои слова.

— Но как, я ведь… так меня за это не привлекут. Отряд самообороны — это же вооружённое военное формирование.

— Наградят, тем более вы уже допустили его существование на территории города, а бумаги для этого нет. А вот будет бумага и ответственный, с вас и взять нечего, инициатива за коммунистами Станкевич и Валуевой, являющимися ещё и ворошиловскими стрелками. И сделать это нужно как можно быстрее, не дай бог, приедет проверка, а у вас всё на словах,

— Да, да, конечно, сейчас всё оформим, вы только с формулировкой помогите, а я всё напечатаю сама и завизирую, печать администрации при мне. Только отдам распоряжение собирать эвакуационную команду для госпиталя и самого важного. Неужели немец дойдёт до нас, может, образуется всё? — как-то неуверенно спросила женщина, явно растерянная. Ещё вчера она выглядела собранной, а сегодня совершенно растерялась, с одной стороны, мне это на пользу, бумагу о создании отряда народного ополчения подпишет, и госпиталь эвакуируют без лишних проблем, А, с другой стороны, человек потерял веру в непобедимость Красной армии. Веру в строй, который управляет страной, и надо эту веру как-то вернуть.

— Малка Валериановна, вы не переживайте, всё наладится, пусть не сразу, будет непросто, но для этого мы с вами и есть. Мы, комсомольцы, поможем защитить страну, вы правильно всё организуете, и это спасёт немало жизней и сохранит для страны необходимые ресурсы, чтобы приблизить нашу общую победу.

— А как же глава сельсовета, Ильдар Рахимович, и люди, что уехали с ним, сегодня его жена приходила вся в слезах, не знает, что и делать, а у них трое детишек.

— Как что делать? Конечно, немедленно эвакуировать в тыл и не только его жену с детьми, а все семьи работников администрации, коммунистов, передовиков труда. Немцы их не пожалеют, поэтому только эвакуация, добровольно-принудительная, и здесь вы должны твёрдо настоять на своём. Это ваша прямая обязанность, первостепенные задачи я вам назвал, оформите их приказом от своего имени. В таких делах нельзя бояться брать ответственность на себя, да и люди растеряны, в состоянии шока, не способны принимать разумные решения. Поэтому всех в эвакуацию. До вечера в городе никого не должно остаться из перечисленных категорий граждан. Отдельно предлагаю открыть пункт сбора военнообязанных и с ними эвакуироваться. Это мобилизационный ресурс нашего государства, и оставлять их на оккупированной территории категорически нельзя.

Окрестности Барановичей. Деревня Борки.

На улаживание бумажных дел потребовался почти час, но это был нужный час времени, у меня на руках был приказ о формировании ополчения с присвоением ему названия «Ворошиловский». Был решён вопрос с эвакуацией больницы, школы и сельсовета. Акулина съездила в больницу и передала выписку из боевого журнала вместе с документами павших красноармейцев, там же лейтенант потребовал выписку из всего боевого журнала, поэтому она задержалась там. А ещё я решил пристрелять свою новую игрушку, ту почти двухметровую дуру, что забрал у поляка.

То, что это противотанковое ружьё Польши, уже понял по маркировкам и значкам, но, честно говоря, сам никогда не встречал информации по таким, а может, просто не помню. Вот про советские всплывало много образов, но и калибр там был серьёзнее, чем здесь, а тут калибр обычного патрона, хотя и очень большого. Для мишени я выбрал два куска рельс, стоявших у сельсовета с непонятной мне целью, погрузил на мотоцикл и с Архипом поехал за деревню.

Далеко не отъезжали, на краю поля я устроил лёжку, подстелив взятый ватник, отвязал винтовку и занялся ознакомлением, пока Архип устанавливал их на сотню шагов, примерно на дистанцию в сто метров. Вначале разобрался, что снизу, короб — это съёмный магазин, и вмещает он четыре патрона, пятый можно загнать в ствол и перезарядить, что неплохо. Предохранитель нашёлся не сразу, с торца затвора, нашлось кольцо-флажок, потянув за которое и повернув в одно из двух положений, можно добиться постановки на предохранитель или снятия с него. Не очень удобно в бою, но приемлемо, как понимаю, конструктор особо не заморачивался, простота и надёжность, вот на что ставился приоритет. Особо заинтересовали патроны, дело в том, что облицовка пули оказалась не латунной, а металлической, что, конечно, скажется на долговечности ствола. И это расстраивало, не уверен, что она выдержит более ста выстрелов, но выбирать не приходилось. Особо отметил, что на тыльнике приклада нет никаких амортизирующих накладок, но на это обратил внимание, ещё когда забирал, поэтому кусок плотного войлока взял заранее, сложил его в несколько слоёв и прижал плечом к прикладу. Зарядил один патрон и принялся целиться в рельс, на которой был поставлен крест, сразу выяснив, что никакой шкалы дистанций в прицельном устройстве нет. Это сразу делало невозможным стрельбу на длинные дистанции, хотя для броневика хватит и пары сотен метров, уверен, при большей дистанции он броню не возьмёт. Хотя я бы не отказался от стрельбы с пятисот метров по колонне немецких машин, дистанция вполне безопасная, чтобы тебя не разглядели даже после выстрела, а вот эффект от такого мог быть очень неожиданным для немцев. Можно, конечно, пробовать самостоятельно прикидывать, но здесь нужно проводить учебные стрельбы, а времени на это точно нет.

Целился недолго, приклад прижал плотно, напряг руки и, совместив мушку с прицельной планкой и целью, плавно нажал спуск. Винтовка в руках лягнулась неслабо, но вполне терпимо, хотя без войлока было бы куда хуже, думаю, десять выстрелов осилю, но не больше, да и так ещё неизвестно, будет синяк на плече или нет. Однако выбирать не приходилось, против немецких броневиков у нас ничего больше нет.

Оставив Архипа охранять ружьё, побежал смотреть результат выстрела, то, что попал, понял по звуку и упавшей рельсе. Пуля пробила её даже в утолщении, где толщина была чуть больше, миллиметров 15 примерно, что неплохо, и пробитие было уверенное, от пули осталась дырка много больше диаметра пули, около двадцати миллиметров, а значит, заброневое поражение у неё выше, чем у обычной бронебойной с сердечником. В принципе, второй выстрел делать не буду, хватит и того, что увидел, то, что пуля ушла чуть выше, на два пальца, говорит о том, что прицел рассчитан на большую дистанцию, примерно на две сотни метров. От этого и буду отталкиваться, а горизонтальное смещение в пределах погрешности.

Закончив со стрельбой, вернули винтовку на её законное теперь место между коляской и мотоциклом, где были специальные петли, сделанные Архипом, мы вернулись к сельсовету, где все уже собрались.

В городе наблюдалась суета, народ массово уходил, кто пешком, а кто на подводах, грузя своё имущество. Отговаривать людей тащить добро не стал, бесполезное дело, да и было мне чем заняться. Весь отряд уже собрался у сельсовета, ожидая только меня, но, прежде чем ехать, решил толкнуть речь, понимая, что это важно для них, да и нужно официально объявить о названии отряда.

— Отряд, стройся! — громко крикнул я, стоя перед ними.

Построились не сразу, но времени заниматься обучением у нас не было, важнее их навыки и желание помогать, поэтому никого не одёргивал, позволив самим занять выбранные ими места.

— Товарищи, хочу поздравить вас с первым, совместным боем, который провели с утра. Главное, что поставленную задачу мы выполнили и при этом не понесли потерь и нет раненых, царапины не считаем, все ополченцы в строю.

Теперь хочу сообщить, что организация Добровольного отряда народного ополчения имени Ворошилова официально утверждена. Начальником его назначен я, комсомолец Станкевич Дмитрий Александрович, моим заместителем назначена Валуева Валентина Игоревна, которая, как и я, имеет знак Ворошиловский стрелок. Поэтому прошу с достоинством нести службу в ополчении и не посрамить фамилии маршала Ворошилова. Каждый ваш выстрел должен быть точно в цель, нам не нужна беспорядочная стрельба, нам важно попадание в цель, а целью для всех нас являются немецкие солдаты, вероломно напавшие на нас.

Сейчас мы отправимся на серьёзное задание, дать бой фашистским захватчикам, и каждый из нас там может умереть, но я верю, что вы достойные Советские люди, в час опасности для нашей родины, выполните свой долг сполна. Я не требую от вас умереть за родину, пусть умирают фашисты, я требую от вас чётко выполнять мои распоряжения, бить фашиста, оказывать помощь друг другу, а если потребуется и поддержку. Не боятся только полные идиоты или вруны, на войне боятся все, запомните это, но важно уметь побороть этот страх, важно выстоять и не отступать без команды, не бросить своих товарищей и стоять до конца, если этого потребует обстановка и приказ. Я всё сказал, сейчас выдвигаемся на место, я с Архипом первым, затем Пахом и так далее. По мотоциклам! — крикнул я, и мы стали рассаживаться, а через минуту, неторопливо отъехали от здания сельсовета.

За нашим построением, подготовкой и отъездом наблюдало несколько десятков человек, и некоторые крестили нас вслед, отчего на душе стало спокойно. Пришла уверенность, что всё я делаю правильно.

Ехали оговорённым построением, я с Архипом впереди на пятьдесят метров, а остальные за нами. Если нарвёмся на колонну немцев, что вполне возможно, мы прикрываем отход основной группы и действуем по обстоятельствам.

До намеченного мной места добрались без происшествий достаточно быстро, да и для мотоцикла десять километров не расстояние, хотя и пришлось провести их в напряжении, ожидая встречи с немцами. Место я выбрал чуть дальше нашей предыдущей засады, там, где лес уже подступал к дороге с двух сторон. Сразу определил, где будет засада, как расположить людей и где засяду я с помощником.

Задумка состояла в том, чтобы перекрыть дорогу завалом из деревьев за небольшим поворотом, не позволяющим заметить её издалека. Сразу поставил четверых рубить деревья, но оставить проезд для мотоциклов, так, чтобы проехать можно было впритык и в то же время, чтобы даже небольшой броневик не смог его проехать. С собой взял Архипа, который проехал к месту моей огневой позиции на мотоцикле, проведя его между редкими деревьями. Часть пути обратно нам придётся проехать на виду у немцев, если они решатся на атаку и не отойдут, но другого варианта я не видел. Стрелять из противотанкового ружья в лоб было не лучшим решением.

Остальных расположил с двух сторон от дороги, в пятидесяти метров от баррикады, а саму баррикаду заминировали двумя гранатами, к которым привязали длинные шпагаты, точнее, к шарикам, за которые надо дёргать. План был не очень, но за баррикадой смогут спрятаться немцы и прицельно стрелять, а нам это не нужно.

Свою огневую позицию, расположил в восьмидесяти метрах от дороги, под углом в 90 градусов, Архипа посадил за пулемёт, но открывать огонь он станет только, если на нас пойдёт солдаты. До этого момента или до моей команды он будет молчать, ждать в засаде.

У основной огневой позиции за пулемёт посадил Валуеву и Михаила, а остальные засядут с винтовками, по двое к каждому пулемёту, вот, собственно, и весь план, наверняка можно было придумать что-то получше, но других вариантов в голову не пришло. Вся подготовка происходила в напряжении, немецкие патрули или разведчики на мотоциклах, могли появиться в любой момент, но всё получилось. Осталось выманить немцев из деревни, для чего один мотоцикл с пулемётом нужно отправить к ней и опять обстрелять немцев.

Эта часть плана была не менее опасной, уверен, они учли утреннюю атаку и могли устроить скрытые позиции, поэтому подумав, решил, что поеду сам, с Архипом, с которым уже неплохо сработались. Пришлось опять выгнать мотоцикл, но заодно прочистили и накатили тропу для него.

И вот, я выехал за баррикаду, сидя в коляске и сжимая пулемёт, а Архип неторопливо ехал, ожидая моей команды. Поворота, где мы устроили первую засаду, достигли за несколько минут, я опасался, что там немцы могут устроить засаду, но место с дороги всё просматривалось, и мы спокойно проехали дальше, где начинались поля с лесополосами. Разбитую технику увидели сразу, как и множество воронок, сожжённые остовы машин, разорванные пушки, а рядом с ними ковырялись немцы, расчищая дорогу.

— Тормози для разворота, — крикнул я, заранее оговорив, как он будет вставать и как разворачиваться.

Архип проехал ещё двадцать метров, прижавшись вправо, даже немного заехал на обочину коляской, а я уже вылавливал первые цели. До первых солдат противника было от двухсот метров, как раз дистанция для пулемёта, а основные силы были много дальше.

Я дал первую очередь на три патрона, приноравливаясь, усилием сузив зрение и приблизив цели. Как у меня это получалось, я не знаю, но для меня видимая дистанция сокращалась в два раза. Прежде чем немцы бросились врассыпную, срезал четверых, а там не давал подняться, потом перенёс огонь вглубь разбитой колонны и прошёлся парой очередей по целому грузовику, на котором они приехали, превращая моторный отсек в дуршлаг.

— Гони! — выкрикнул я, как только отстрелял короб и сразу стал ставить новую улитку.

Архип дал газу, проехал метров пять, набирая скорость и упрощая разворот, после чего выкрутил руль, и мы хоть и с трудом, но вписались в разворот, а дальше уже гнали на максимальной скорости. Это был самый опасный этап плана, попасть по нам вполне могли, но выстрелы раздались, когда мы уже поворачивали, да и дистанция была достаточно большой к тому времени.

Ещё пять минут, и вот мы доехали до нашей позиции, я помог замаскировать мотоцикл и перетащить пулемёт с дополнительным коробом, винтовка всё время дожидалась меня на позиции, таскать её с собой я не решился.

А потом потянулись длительные минуты ожидания, даже пожалел, что не додумался оставить на повороте наблюдателя, и теперь приходилось томиться в неведении, что предпринимает противник.

Время тянулось очень медленно, а усталость от ожидания только накапливалась. По логике к нам должны были отправить мобильную группу, но немцы медлили, и это незнание нервировало больше всего. Только через сорок минут послышался шум моторов, и было их много, очень много, да и шум был мощный, что мне очень не понравилось, однако что-либо менять уже было нельзя.

Первым на дороге показался лёгкий, небольшой броневик, а перед ним два мотоцикла с пулемётами, следом появился уже здоровый броневик на гусеничной тяге, в кузове которого сидели немецкие солдаты, а спереди сверху был установлен пулемёт МГ-32, как и у нас. Третьей машиной шли ещё такой же бронетранспортёры с солдатами в открытом кузове, а вот за ними уже ехал небольшой танк, самый лёгкий Pz-1, если я правильно помню, броня у него тонкая, но вот спаренные пулемёты МГ-34 очень опасные.

В целом, огневая мощь немецкой разведгруппы колоссальная для нас, мы, фактически, на открытой местности, а противник за бронёй, и всё строится на старой польской противотанковой винтовки, в которой название — противотанковая только номинальное. Да, мы собрали камни и устроили небольшие брустверы, за которыми и прятались стрелки, но всё равно от пулемётов это слабая защита. Но отступать поздно, поэтому я беру в прицел первым делом передовой бронеавтомобиль, маленький, броня не очень толстая, видно по нему, но вот расположена она под очень острым углом, и экипаж не более двух человек. Единственный плюс, он ко мне практически под 90 градусов, и я прекрасно вижу все детали, поэтому выбираю водительскую дверь и плавно нажимаю спусковой крючок, ведя стволом по ходу движения.

Сильный толчок назад, а я уже передёргиваю затвор, прицеливаясь заново, а район башни, но ниже неё. У всех бронеавтомобилей башня, как и у танков, более бронирована, но здесь она небольшая, поэтому бью в борт, отмечая, что броневик начал снижать скорость. Только мне непонятно, я ранил водителя, или он сам снижает, увидев впереди препятствие.

Второй выстрел и башня замирает на месте, как и сам броневик, переношу взгляд на мотоциклистов. Те, что слева, с моей стороны, уже расстреляны Валуевой, и она перенесла огонь на второй броневик, целясь в пулемётчика, который высунулся и неудачно попал под её очередь.

— Архип, второй броневик, пулемётчик, — кричу я, отдавая приказ ему, так как Валуева не видит второй броневик, он съехал вправо и спрятался за первый, ведя непрерывный огонь по звену Михаила, который лежал за пулемётом.

Сам перевожу огонь на танк, выбирая место, куда выстрелить, и решаю начать с башни, точнее, целюсь под неё в район расположения стрелка. Выстрел, но башня продолжает двигаться, ещё выстрел, но чуть ниже, и танкетка дёргается, замирая, а вот башня начинает поворачиваться в мою сторону.

Передёргиваю затвор, собираясь выстрелить, но вылетевшая гильза показывает, что магазин пуст, четыре патрона израсходовал и не заметил, забыв, что магазин не бесконечный. Заряжать его долго, поэтому вставляю патрон в открытый затвор, закрываю его, и в этот момент тот открывает огонь по нам. Вокруг меня сразу поднимается пыль от вспаханной пулемётной очередью земли, подлетают частички дерева, но я сосредотачиваюсь на башне танка, другого варианта не вижу, чтобы гарантированно уничтожить стрелка. Пули несутся ко мне, и я нажимаю спусковой крючок, целясь точно между двух стволов, молясь, чтобы бронебойности пули хватило взять броню.

Спаренные пулемёты замолкают, а пули заканчиваются прямо передо мной, высекая искры из сложенных в виде бруствера камней, не успев подняться выше. Доля секунды отделяла меня от смерти, но в итоге я остался жив.

Тем временем бой продолжается, задние борта броневиков открылись, и на землю выпрыгивают солдаты, однако первый броневик стоит боком к нам, и Архип скашивает всех, кто выбирается, а вот второй успевает выпустить наружу несколько человек, которые прячутся между траками, где их трудно заметить.

К этому времени замечаю, что дальний от меня пулемёт молчит, как и винтовочные выстрелы, а там с ними Акулина, единственный человек, который хоть что-то может рассказать про меня. Но мне не дают обдумать эту мысль, первый гусеничный начинает пятиться назад, и мне приходится спешно зарядить одиночным патроном своё ружьё.

Выстрел, и сильный удар чуть не выбивает у меня плечо. Я поторопился и плохо прижал его, оттого удар получился сильным с импульсом, а броневик, дёрнувшись, опять двинулся. Возможно, водитель только ранен, но ехать он может, и это плохо, он прикрывает солдат второго гусеничного броневика от пулемёта Архипа. Там их человек восемь, и с их стороны раздаётся пулемётная стрельба, а потом подключается и второй пулемёт, один целится по нам, с земли, второй по расчёту Валуевой, и он замолкает.

Окрестности Барановичей. Деревня Борки.

Плечо болит, и я откладываю ружьё, беря в руку немецкую винтовку, благо приготовил её рядом, хотя даже её упирать в плечо больно, но пулемётчик стреляет в Архипа, и кто из них первый замолчит, я не хочу знать. Вот только стрелок ниже, я его банально не вижу, решение приходит абсурдное, но абсолютно верное.

Рывком вскакиваю и, поймав стрелка, который меня тоже заметил, стреляю точно ему в лицо, да так, что пуля пробивает лоб и срывает каску. Пулемёт, понятно, замолкает, а я пытаюсь выцепить второго стрелка, только он прячется за гусеницами, зато вижу ещё одного немца и нажимаю спусковой крючок. Второй выстрел отзывается болью, но цель точно поражена пулей в лоб, только до сих пор не могу понять, это способность тела предыдущего владельца или бонус к моему переносу сознания.

Тут открывается лючок на борту первого бронетранспортёра, и в мою сторону выглядывает винтовка, успеваю упасть. И пуля проносится в считаных сантиметрах над головой, а я, упав, стреляю прямо в люк, поражая немецкого стрелка.

В этот момент оживает пулемёт Валуевой, а я бросаюсь к противотанковому ружью. Быстро сдёргиваю магазин и начинаю лёжа заряжать патроны, адреналин хлещет через край, пальцы дрожат, как и сам магазин, но вот четыре патрона занимают своё место, сдуваю пыль и щепки, прилипшие к промасленному магазину, втыкаю в посадочные места и передёргиваю затвор. Прицел уже на водительском месте броневика, который так и продолжает пятиться назад.

Выстрел, толчок, вспышка боли в плече, и броневик, дёрнувшись, замирает. Архип видит второй бронетранспортёр и начинает стрелять по нему, Валуева стреляет с другой стороны, а со стороны позиции Михаилом заработал пулемёт, только как-то неправильно, очереди долинные и бьют непонятно куда, как будто новичок за пулемётом, но мне думать некогда. Передёрнуть затвор, и прицел наведён на водительскую дверь второго броневика. Опять выстрел, толчок и привычная вспышка боли. Рука отнимается и ничего не чувствует, с трудом удаётся её согнуть.

В какой-то момент стрельба затихает, и становится очень тихо, только шумят рабочие двигатели броневиков. Выжидаю пару минут и достаю пистолет, с винтовки я выстрелить сейчас не смогу, а вот парабеллум, вполне удержу левой рукой. Взвожу его и снимаю предохранитель, двигаясь вперёд, затем кричу Архипу.

— Смени магазин, пулемёт за сошки одной рукой и вперёд, справа от меня, стрелять по всему, что шевелится.

Иду быстро, немного смещаясь, то вправо, то влево, качая маятник на случай, если кто-то живой. Медленно подхожу к первому броневику и заглядываю в щель, на водительском месте, немец, замерший с вытаращенными глазами, явно мёртвый, взбираюсь на подножку и заглядываю внутрь, второй немец с пробитой грудью уткнулся в пулемёт, сипит, явно без сознания. Не задумываясь, навожу пистолет через верх, просунув в ячейку решётки, и стреляю в голову, тот дёргается и затихает. Первый броневик без крыши, но с решёткой от гранат, но времени разглядывать нет, спрыгиваю и иду к ближайшим немцам у расстрелянного мотоцикла.

У мотоциклов все мертвы, контроль не требуется, иду к броневику, там все трупы, в кузове лежит раненный с пробитой головой, стреляю, добивая, чтобы не мучился, да и оставлять за спиной врагов нельзя, это очень чревато, тем более, когда нас мало и бойцы не опытные. У второго мотоцикла раненый немец держится за бок, а когда я навожу пистолет, что-то мычит, силясь сказать, но выстрел в лоб прекращает его попытки.

Здесь уже подходит Архип с пулемётом, глаза шальные, явно под впечатлением и, видя, что я добиваю немцев, стреляет очередью в ближайшего с пулемётом, ещё живого, но с пробитым телом в нескольких местах. Точно не жилец, пули вошли в район плеча и застряли в районе груди, отмечаю краем сознания.

Ещё один жив, добиваю выстрелом, а вот заглядывая в кузов второго бронетранспортёра, с трудом избегаю попадания, в кузове прячется немец, и стоит мне заглянуть туда, раздаётся выстрел из винтовки. Опять чудом пуля проходит мимо, а я стреляю в немца из своего парабеллума дважды, так как первая угодила ему в плечо. Сам я тоже напугался, и выстрел ушёл в сторону, но всё равно сбил немцу прицел и не даю возможность перезарядить винтовку.

Последним осматриваю танк, к счастью, верхний люк закрыт неплотно, осторожно откидываю его и прислушиваюсь, двигатель работает, но внутри вроде тихо. Мельком заглядываю, но вижу только двух мёртвых немцев, что немудрено, от расплющенной пули такого калибра. Собственно, на этом бой можно считать законченным, спускаюсь с брони и с трудом стою на ногах.

Здесь вспоминаю, что второй пулемёт долго молчал и направляюсь к нему. От последнего танка сто метров, поэтому успеваю осмотреть поле боя ещё раз и понять, как нам повезло, по всем понятиям нас должны были разбить, но мы каким-то чудом смогли это сделать. Немцы, даже если и слышали стрельбу, потеряв такой отряд, не рискнут сунуться, опасаясь новой засады.

Подходя к позиции стрелков, вижу Валуеву, которая плачет, стоя рядом с лежащим парнем, его звали Рахманов Игорь, и служил в ополчении он всего второй день. Пуля вошла точно в глаз, не оставив ему никаких шансов, Адам рядом с ней стоит, опустив голову, не зная, что сказать. Я молча кивнул, направившись ко второй позиции стрелков с замершим сердцем, до сих пор сжимая в левой руке пистолет.

Первое, что бросается в глаза, — лежащий на спине Михаил, устремивший взгляд в небо, на плечах и груди, несколько пулевых отметин и всё вокруг в его крови. Пять пуль не оставили и никаких шансов выжить, но это я отмечаю краем глаза, смотря на лежащую за пулемётом девушку. И о чудо, она пошевелилась и застонала, под рабочей курткой не видно раны, но стоило её перевернуть, как вижу кровь на левом плече, и, судя по всему, она ещё стреляла.

Сразу достаю пакет с бинтом, разрываю зубами и пытаюсь наложить повязку, но правая рука простреливает болью, зато ко мне подбегает Адам и помогает наложить повязку. Рядом негромко стонет Пахом, у него две раны и вроде несерьёзные, но нужно обязательно осмотреть, часто люди на адреналине не замечают смертельных ранений и ходят какое-то время, пока не упадут замертво. Себя осматриваю, как только заканчиваем перевязку Акулины.

— Её надо в больницу, и чем быстрее, тем лучше, — говорит Адам, покосившись на лежащего Михаила.

— Архип, бронетранспортёр, который на гусеницах, сможешь водить? — спросил я, решив, что оставлять такую технику нельзя, да и везти на нём всех будет проще.

— А мотоциклы?

— Потом вернёмся, нужно осмотреть Пахома, и если он в порядке, он поведёт второй броневик, танк пока не будем трогать, вторым рейсом съездим. Надо только белую тряпку повесить, чтобы наши не обстреляли, когда в город заедем, — сказал Архипу, и он пошёл осматривать Пахома, доставая бинт, которые я раздал каждому ещё перед выездом.

Собирались быстро, оружие закидывали в кузов, туда же перенесли убитых Рахмановых, положив тела братьев в стороне и прикрыв их брезентом. Осторожно в бронемашину ко мне перенесли стонавшую Акулину, посадив на кресло рядом с водителем. Я сел в первый броневик, там было нормальное управление, похожее на автомобильное без рычагов, поэтому должен справиться, тем более что двигатель работал и не нужно его заводить.

Завал расчистили частично, мотоциклы отогнали на триста метров и спрятали в лесу, туда же отогнали танк и второй бронетранспортёр, оставив разбитые немецкие мотоциклы. Трупы солдат закинули в кузов второй машины. Таким образом, не оставив на месте сражения ничего, гранаты, которые так и не использовали, забрали с собой, пригодятся в следующий раз. Как бы мы ни торопились, но времени ушло почти полчаса, и моя двоюродная сестра к моменту выезда уже потеряла сознание, поэтому ехали достаточно быстро. Про белый флаг не забыли, хотя всё равно патруль, испугавшись, пальнул в воздух и попытался сбежать. Но я посигналил и велел возвращаться.

Меня признали, и пост вернулся, но тревогу в городе уже подняли, и когда мы остановились у больницы, оттуда уже настороженно выглядывал в окно лётчик с пистолетом в руке.

Увидев меня, он не сразу признал, а разглядев, облегчённо выдохнул, что я заметил даже на расстоянии. Врач Агриппина Илларионовна Шип появилась сразу, как увидела меня, а с ней и медсестра, бросились вначале ко мне, увидев, что прижимаю руку и иду, весь скривившись, но я кивнул на пассажирскую дверь, и когда открыл, вопросов уже не задавали. Фельдшер с Мариной сами вытащили Акулину, на непонятно откуда появившиеся носилки и бодро потащили в больницу, оттеснив меня. Мне ничего не оставалось, как последовать за ними внутрь.

Осматривали прямо при мне, перебрасываясь только им понятные терминами, про приникающее и прочее, в чём я не разбираюсь. Но, судя по всему, операцию по извлечению пули они будут проводить прямо сейчас. Закончив с осмотром, фельдшер обратил внимание на меня.

— Так, а у тебя что? Давай показывай, потом не до тебя будет.

— От противотанкового ружья ушиб сильный, можно и потом, — тихо проговорил я, хотя болело очень сильно, и видно, это отражалось на моём лице.

— Что и как, здесь решаю я, снимай рубаху, — твёрдо произнесла врач, а мне осталось только подчиниться.

Под рубашкой обнаружился огромный синяк, который рос практически на глазах, как и припухлость всего плеча. Агриппина Илларионовна тщательно ощупала всё плечо и руку, заставила проделать несколько манипуляций, после чего вынесла вердикт.

— Сильный ушиб, если сейчас приложить лёд, то через пару дней всё пройдёт, а завтра даже сможете рукой шевелить. Так, Марина, иди на ледник и тащи большой кусок, в полотенце заверни, и молодому человеку отдашь. А вы сейчас идёте в палату, ложитесь там, заворачиваете лёд в полотенце и прикладываете к плечу равномерно по очереди на все участки, где боли. И так до тех пор, пока я не скажу, после операции я приду и проверю, там и выдам окончательный вердикт. Всё бегом, операцию откладывать нельзя, чем раньше извлечём пулю, тем больше у неё шансов поправиться, — раздала указания фельдшер, и мне ничего не оставалось, как отправиться в палату, голым по пояс.

— Ну ты и красавец, — произнёс лётчик, когда я вошёл в палату, — С кем ты так столкнулся?

— С немецкой бронетанковой колонной, вот, пожинаю последствия, — сухо проговорил я, укладываясь на кровать прямо в сапогах, свесив их набок.

Лётчик сразу посерьёзнел и спросил:

— Большие потери?

— Двух братьев убило, и двоюродную сестру серьёзно ранило.

— Но ты, я смотрю, с трофеем? — спросил летун, кивнув в сторону окна.

— Да, это так, лёгкий броневик, не броневик, а недоразумение. Броня слабая, огневая мощь из одного пулемёта МГ-34, вот, собственно, и всё. А вот два бронетранспортёра на гусеничном ходу и лёгкий танк — это уже поинтересней, но тоже не броня, а так, противопульная защита. Должны сейчас будут подъехать за ними, — сказал я, прикрыв глаза.

— Да ты врёшь, сам же говорил, у тебя восемь человек с утра по спискам было, а сейчас целую немецкую колонну захватил, практически без потерь, — возразил лётчик, а меня это взбесило. Возможно, сказался пережитый стресс, возможно, большое плечо, а, возможно, и всё сразу.

— Без потерь? — взвился я с кровати, охая от стрельнувшей боли. — Их отец, коммунист, уехал в Брест и пропал, два парня записались добровольцами, без опыта, без знаний, с одним желанием родину защищать. Да у них молоко на губах не обсохло, с какой стороны за пулемёт держаться не знали толком, а я их — против танка и бронетехники. Их там, почитай, взвод был, опытных солдат, умелых, черти их подери. Мы им засаду, а они даже не растерялись. Не успели начать обстрел. А они уже одну огневую точку подавили, вторую прижали. Там девчонка, комсомолка, двадцать лет, за пулемётом стояла, а рядом её напарника убило, прямо на её глазах. Она пороху толком не нюхала, куда я их посла. Чем думал, дурак, считал, что правильно делаю, нужно было самому, по-тихому, за несколько подходов, тактикой малых ударов, — коря себя, произнёс я.

— А ну, отставить истерику! — рявкнул не своим голосом лейтенант, да так, что даже бойцы на койках вытянулись, настолько командный голос у него оказался.

— Всё ты правильно сделал, не останови их на подступах, они бы в город въехали, а здесь гражданские ещё не эвакуировались и больница. Что бы было, ты об этом думал? Положил взвод немцев, потеряв два человека, это не цена, я тебе скажу. Каждый из нас готов к размену один на один, а ты истерику закатываешь. Как девчонка, а не командир народного ополчения.

В этот момент в палату забежала Марина, положила на край тумбочки полотенце с огромным куском льда внутри. Я молча взял и, шипя от боли, улёгся обратно, приложив к опухшему плечу, прикрыв глаза, чтобы подавить слёзы, выступившие на глазах.

Прошло минут пять, как за окном раздался шум моторов.

— Смотри. Не соврал Ворошиловский стрелок, действительно, трофейная техника едет, два гусеничных броневика, с пулемётами. А где же танк? — спросил красноармеец, лежавший у окна и смотревший на улицу.

— Водителя не нашлось, второй ходкой заберут, из местных возьмут кого и сгоняют второй раз, здесь недалеко, — уже спокойней ответил я, так как холод начал проникать в тело, остужая его и убирая боль.

— Прости меня за резкие слова, но и ты пойми, комсомолец, войны без потерь не бывает, а у тебя и не потери вовсе, считай, погрешность, и как командир, ты должен это понимать. Отправлять людей на смерть, зная, что они могут не вернуться, — это ноша всех командиров, тяжёлая, но кто-то должен её нести, и раз ты взялся за это, то не устраивай истерик. А сейчас успокойся и давай рассказывай всё по порядку, как было, а парни вон запишут в двух экземплярах, чтобы тебе в боевой журнал внести, пока всё помнишь, — уже спокойней произнёс лейтенант.

Делать было нечего, и я подробно, в деталях рассказал, как устроил засаду, ещё повторил, как утром напал на тот же отряд немцев. За это время, Акулине сделали операцию и перевели в палату, а на улице в это время происходило другое действие.

Валуева, пользуясь тем, что мой заместитель, набрала мужиков, умеющих обращаться с техникой, и отправились они на место боя, откуда вывезли всё, включая разбитые мотоциклы. Трофейную технику расставили в ряд, на длинный стол выложили трофейное оружие, поставив рядом охранников, а отдельно выложили трупы немецких солдат. Жители города собирались рядом, рассматривая всё это невиданное до сего дня. Обоих братьев положили на скамейки, а им уже делали гробы и скоро должны будут привезти. Рядом стояли друзья и родственники, знакомые, кто-то плакал, кто-то просто стоял с угрюмыми лицами.

Отдельно стояла толпа людей, разглядывающая оружие, трофейную технику и выложенных в ряд немецких солдат, а было их немало. На земле лежало 32 солдата вермахта, с которых уже сняли обувь, портупею и полностью обыскали, выложив все вещи отдельно для дальнейшего изучения и использования. Вот это вызвало живой интерес среди гражданских.

г. Орша, Белорусская ССР.

— Где и при каких обстоятельствах вы познакомились с командиром Народного ополчения Станкевичем Дмитрием Александровичем? — спросил старший лейтенант НКВД, сидевший на стуле рядом с койкой раненого лейтенанта.

— 24 июня 1941 года, выполнял задачу по сопровождению и прикрытию группы бомбардировщиков, в районе деревни Борки была обнаружена колонна немецкой техники, по которой и был нанесён удар силами двух бомбардировщиков. В этот момент появились два немецких истребителя Мессершмидт, выполняя прикрытие, сбил один из них, но это был мой девятый вылет за сутки, а перед этим двое суток без сна. Как итог, сделал ошибку и был сбит немецким истребителем, выпрыгнул из горящей машины, раскрыл парашют. Во время спуска был расстрелян лётчиком немецкого истребителя, получил два ранения в ноги, падая провис на дереве, на окраине поля, после чего потерял сознание.

Очнулся уже в больнице, где мне оказали медицинскую помощь, а фельдшер Шип, провела операцию, буквально собрав кости ноги из частей. Очнулся и расспросил, как оказался в больнице, выяснилось, что меня привезли на немецком мотоцикле два человека, сообщив, что отбили у немцев. На следующий день, ко мне в палату зашёл молодой парень в рваном пиджаке, со следами пулевого ранения плеча. Он и рассказал, как они расстреляли два немецких экипажа на мотоциклах, которые приехали на место моего падения, после чего они и доставили меня в больницу.

— И вы сразу им поверили? Не могли это быть немецкие агенты, которые пытались втереться в доверие? — спросил сотрудник НКВД.

— Сразу не поверил, сделал вид, что верю, а сам стал задавать наводящие вопросы. Выяснил, что сам Станкевич, 16 лет от роду, коммунист, имеет знак Юный Ворошиловский стрелок, 24 июня, находясь в поезде, двигавшемся в сторону Минска, были атакованы немецкими самолётами и произвели крушение. Оттуда они с его двоюродной сестрой старше его по возрасту двинулись не к ближайшей станции, а в сторону Минска, где вместе с группой женщин встретили отряд немцев на двух мотоциклах. В результате стычки он один уничтожил шестерых немцев, захватив трофеями оружие и мотоциклы. С его слов, один мотоцикл они спрятали, а на втором двинулись по просёлочной дороге. Там на переезде, к ним присоединилась комсомолка Валуева, имеющая также знак Ворошиловский стрелок. И с их слов, они решили организовать отряд ополчения, чтобы бить немцев. В качестве доказательства мне предоставили боевой журнал, где были описаны все события очень подробно. Также во время эвакуации из больницы, мне переданы две красноармейских книжки, взятые с тел убитых солдат на том переезде. В тот же день я провёл разговор с его двоюродной сестрой Смирновой Акулиной Семёновной. Она подтвердила рассказ, при этом рассказывала немного по-другому, с эмоциями, чисто по-женски, такое не придумаешь, с переживаниями, с чувствами, которые испытывала в тот момент. Ещё она сообщила, что Станкевич до крушения поезда и после — два совершенно разных человека. После того как она вытащила его из вагона, думала, что он умер, а потом резко очнулся, долго не мог вспомнить, кто он и где находится.

— Могли во время налёта на поезд и его крушение подменить Станкевича на другого человека? — задал вопрос старший лейтенант.

— Нет, точно нет, я сам спросил, не веря, что так может поменяться человек, она не отходила от него ни на минуту, и перемена в нём наступила после сильной травмы головы. Шишка на затылке у него действительно присутствовала.

— Хорошо, что вы можете рассказать про второй бой, 25 июня, с которого он привёз броневики и танк. Могла это быть срежиссированная операция немецких спецслужб?

— Нет, однозначно нет. Во-первых, местные, они действительно были во время боя рядом с ним и всё видели, я опросил двоих, и они полностью подтверждают всё, указанное в боевом журнале. Во-вторых, я подробно расспрашивал о бое, такое выдумать невозможно. Задавал вопросы, уточнял детали, они точно перекликаются с показаниями других участников до мелочей и незначительных деталей, которые не отрепетируешь. Честно признаюсь, я не поверил ему, даже когда увидел трофейную технику, но после разговора и опроса свидетелей сомнения отпали полностью. Ещё и эта истерика от потери своих людей, которую мне пришлось гасить в нём, было видно, что для него это впервые. Когда нас эвакуировали, разговаривал с мужиком, который был на месте тех событий, вся обстановка, описанная им, подтверждает рассказ Станкевича и других людей. Да и вид тридцати двух немецких солдат со свежими ранами не может быть постановкой. Я тогда попросил перетащить меня к окну и очень подробно всё осмотрел, как и тела убитых братьев, к слову, сыновья коммуниста, пропавшего под Брестом, — ответил лётчик.

— Что вы, как военный, можете сказать про тот бой, где было захвачено много военной техники?

— Очень профессионально, но в то же время авантюра чистой воды. Да он и сам признался, что не просчитал варианты, что в разведгруппе немцев будет столько бронемашин и лёгкий танк. То, что он смог уничтожить выстрелами из противотанкового ружья экипажи бронемашин и танка, для меня чудо, а для него тяжёлая работа. Он подробно описал, как выбирал места выстрелов, как промахивался и вносил корректировки, как выбирал первоочерёдные цели. Очень толково, когда ты это слышишь, и невероятно, когда сталкиваешься перед этим сам. Не уверен, будь на месте ополченцев взвод солдат Красной армии, что они смогли бы уничтожить немецкую разведгруппу, имея одно противотанковое ружьё. Скажу больше, будь даже рота, немцы могли разбить засаду и заставить отступить. Ещё отметил его способность говорить речи, я ведь после ранения думал, что всё, жизнь лётчика закончилась, а он нашёл слова поддержки, заставил отвлечься, описал несколько вариантов, которые я потом признал возможными, и это не задумываясь. Слышал от медсестры, как он толкал речь про эвакуацию и геноцид немцами людей с еврейскими корнями, про то, что немцы считают свою расу высшей, а остальные — не достойными существования.

— И как вы это объясните, откуда у него такие познания немецкой политики и взглядов? Может, он симпатизирует немцам? — спросил сотрудник НКВД.

— Объяснить никак не могу, а вот симпатии к немцам у него точно нет, хотя признаёт, что враг опытный, хорошо подготовился к войне против Советской армии, хотя и применяет старые тактики ещё Крестовых походов.

— Ну-ка, вот об этом поподробнее, в вашем рапорте этого не было.

— Забыл указать, да и не посчитал на тот момент важным. Он утверждает, что тактика немцев построена на тактике Тевтонских рыцарей, приводя пример Ледового побоища и Александра Невского, который их разбил, разработав тактику борьбы с такими ударами. Их суть заключается в формирование бронированного кулака, прорыве обороны и захода в тыл основным войскам. А, судя по всему, немцы именно так и поступают. Прорывают оборону большим количеством бронетехники на узком участке фронта, быстро перемещаются вглубь территорий, перерезая коммуникации, нарушая снабжение и беря части в окружение, после чего разбивают ударами с тыла. Ещё он сказал, что наши командиры ещё не скоро адаптируются к такому виду войны, поэтому и будут терпеть неудачи.

— Он говорил про поражение в войне?

— Нет, наоборот, он утверждал, что победа будет за нами, говорил о взятии Берлина и красных флагах над зданиями Рейхстага, а также, что Гитлер застрелится в бункере. Но победа будет нескоро, и достанется она путём колоссальных потерь с нашей стороны как среди солдат, так и среди гражданского населения, — ответил лётчик и, взяв кружку прикроватной табуретки, сделал несколько глотков воды.

— Так он распространял упаднические настроения?

— Наоборот, он твёрдо утверждал, что врага мы победим.

— Хорошо, что вы можете, в общем, рассказать о нём, как о человеке, как о комсомольце, как о командире отряда народного ополчения?

— Первое впечатление неоднозначное, с одной стороны, уверенность в поступках, несвойственная возрасту, он ведь ещё школьник, с другой, эмоционально нестабилен, что полностью укладывается в его возраст, все подростки ведут себя так. При этом неожиданно ясный ум, может оперировать сложными составами речи, говорит уверенно, держится практически всегда как человек, доживший до преклонных лет. Ещё он смотрит на окружающий мир с интересом, как будто видит в первый раз, что может быть следствием контузии, травмы головы и частичной потере памяти. Очень хороший стрелок. Я разговаривал с его сестрой, Смирновой, так она утверждает, что он на дистанции в сто метров пятью быстрыми выстрелами уничтожил пять немецких солдат, практически не целясь, да и стрельба из противотанкового ружья говорит о небывалой меткости. Рассудителен, не теряется в незнакомой обстановке, твёрд в убеждениях, заботиться о своих бойцах и гражданском населении. Организовал эвакуацию администрации города и всего, что может пригодиться в тылу, включая станки МТЗ, тракторы и прочие вещи.

— Как вы считаете, он может возглавить партизанский отряд в тылу врага, можно ли ему доверить это и как он отнесётся, если над ним поставить командира?

Отвечать сразу на вопрос лётчик не стал, задумался и только через три минуты дал ответ,

— Боюсь, что командира над собой, он не потерпит, я встречал таких людей с горящими глазами, которые видят мир по-своему, если поставить над ним командира, то он потеряет инициативность. Подчиняться будет, но ожидать от него эффективных действий после этого не следует. Он думает не как мы все, у него другое видение обстановки, отсюда он и принимает нестандартные решения, которые приводят к поразительным результатам. А ещё он учится, анализирует и, уверен, в будущем станет ещё той занозой на пути фашистских захватчиков, если, конечно, выживет.

— А если к нему отправить политработника, в подчинение, так сказать, кроме идеологической части, это возможно? — спросил лейтенант НКВД, делая пометки в своём блокноте.

— Возможно, но не каждый человек подойдёт, он не потерпит к себе отношения, как к школьнику, нужен равный кандидат, умный, проницательный, идейный, но не фанатик, — простоите, если я не так сказал, но других слов объяснить у меня нет.

— Хорошо, вернёмся к вашему делу, вы можете доказать, что не были в немецком плену и что Станкевич вас вызволил не из плена, вы ведь тогда были без сознания?

— Прямых доказательств у меня нет, но я опросил медсестру Марину, которая меня готовила к операции, она подтвердила, что мои документы были при мне, как и оружие, которое было на поясе. Попади я в плен, немцы уж точно оружие отобрали бы, да и документы забрали, это если бы оставили меня в живых. Можете подтвердить это у неё, она выбиралась вместе с нами.

— И её допросим, но пока вы находитесь под следствием территорию больницы не покидать, о нашем разговоре никому никаких деталей не рассказывать. Даже сотрудникам моего ведомства, в случае поступления таких вопросов отправляйте ко мне, вот мои данные и телефон для связи, если вспомните что-то важное, свяжитесь со мной по нему, — произнёс старший лейтенант НКВД и, встав, вышел из палаты, оставив озадаченного лётчика одного.

Окрестности Барановичей. Деревня Борки.

— Не могу, если увидят, что я сдаю оружие, по вам откроют огонь ополченцы, — ответил я, не шевелясь. — Я их проинструктировал перед осмотром моста, на случай наличия немецких диверсантов.

— Кто такой?

— Командир добровольного отряда народного ополчения имени Ворошилова. Осматриваю местность для создания укрепрайона и минирования моста, — спокойно ответил я, а мои действия на той стороне реки заметили, Пахом сидел за пулемётом всё это время, а Архип сделал выстрел в воздух, подавая сигнал нашим.

— Зачем он стрелял, — напрягшись, спросил пограничник.

— Подал сигнал, что обнаружены немцы, сейчас сюда выдвинется броня, и у вас будут проблемы, поэтому опустите оружие и предъявите документы.

— Слышь, пацан, ты немного ли на себя берёшь? — возмутился солдат с пулемётом за моей спиной.

— Давайте подождём, я никуда не тороплюсь, погода хорошая, — улыбнувшись, ответил я, отступая в сторону, на середину дороги и не опуская рук.

— Ну, давай, только потом не жалуйся.

Ждать пришлось недолго, на выезде из деревни показался мой трофейный танк, с красными звёздами на бортах, а за ним и колёсный бронетранспортёр. Они спустились к самому мосту и остановились на его краю, рядом с мотоциклом, в котором так и сидели Пахом с Архипом, не сводившими с нас пулемёта.

— А не врал малец, и откуда техника? — уже с интересом в голосе спросил ещё один пограничник, появившись из ещё одной ячейки, ближе к мосту, которую я не разглядел.

Медленно опустив руки, я сказал:

— Предъявите документы, товарищи пограничники, и объясните, почему вы не на границе, а в тылу, в то время как немцы прут через неё сплошным потоком, — строго спросил я, осмотрев всех троих, после чего добавил: — Или вы дезертиры?

— Да, что ты себе позволяешь, щенок, знаешь, что там было, мы все, кто выжил из целого полка, нам задание дали вынести полковое знамя и документы.

— Замолчи, Ерохин! — рявкнул командир, показавшийся последним, явно ругая за то, что пограничник рассказал всё первому встречному.

— Пока не увижу письменного приказа, вы для меня диверсанты, со всеми вытекающими последствиями, — громко сказал я, поднимая правую руку кверху и покрутив ладонью в воздухе.

— Что за сигнал ты сейчас подал? — заволновался командир.

— Занять оборону, вокруг противник. Ваша группа вызывает неподдельное подозрение в дезертирстве или работе на немцев, прошу предъявить документы и приказ о покидании расположения части и вверенной вам границы, — строго приказал я.

В это время из деревни приехал бронетранспортёр, выгрузив десяток ополченцев, которые рассыпались по берегу, заняв позиции, лёжа и готовые открыть огонь.

— То же трофеи? — изумлённо спросил командир.

— У нас хватает сюрпризов, так что, будем воевать или предъявите документы? — спросил я.

— Одновременно обменяемся документами, вы тоже вызываете не меньшее недоверие, — произнёс командир, направляясь ко мне и отряхивая форму.

Я достал комсомольское удостоверение, заверенную копию приказа о создании отряда ополчения и книжку Ворошиловский стрелок. При этом в комсомольском билете и удостоверение была моя фотография, их и передал пограничнику, а от него получил удостоверение с фотографией.

Как выглядят настоящие удостоверения я не знал, но вот некоторые особенности решил проверить. То, как я тщательно осматриваю его удостоверение, не укрылось от пограничника, вызвав этим живой интерес, а я тщательно осмотрел печать, как она перенесена на фотографию, взял солдатскую книжку и открыл посередине и тщательно изучил скрепки, хотя надписей там не было.

— Что вы там хотите разглядеть, товарищ красноармеец, — спросил сержант погранвойск, с которым мы обменялись документами.

— Скрепка, товарищ сержант, у вас ржавая скрепка на солдатской книжке, вот в чём причина моего осмотра.

— И что это значит? — удивлённо спросил он.

— Это означает, что вы не диверсант из группы «Бранденбург-800», что уже неплохо, а вот приказа о покидании части у вас нет, и вопрос с дезертирством с вас пока не снят, — ответил я, закрыв удостоверения и не спеша возвращать их владельцу, отчего тот напрягся.

— И как вы по скрепке определили, что я не диверсант?

— А подумать? — задал я встречный вопрос и, видя непонимание, добавил. — Немцы — педанты, они за порядок во всём, и скрепки у них легированные или никелированные и не ржавеют. Первый признак на удостоверении, которому больше года и которое носят при себе потея, — это блестящие скрепки. Честно признаться, огорчён, это ваша обязанность разбираться в таких нюансах, товарищ сержант пограничных войск. Или вы ничего не знаете про диверсантов? Так что с приказом? Вы, дезертиры или кто? — спросил я, расстёгивая клапан кобуры на поясе, чем вызвал настороженность пограничников, а в спине у меня засвербело, чувствуя себя под прицелом пулемёта.

— А ты не трус, Ерёмин, покажи ему, — приказал сержант, возвращая мне документы.

Пограничник, встретивший меня первым, расстегнул гимнастёрку, а под ней показалась красная ткань полкового знамени.

— Теперь вижу, что не дезертиры, откуда здесь такие, что делаете? — спросил я.

— Пащенко Михаил Александрович, командир отделения станковых пулемётов 3-й заставы отделения, 17-й Краснознамённый (Брестский) погранотряд, вышли из окружения под Брестской крепостью, часть отряда осталась там, шли за подмогой, но фронт уже посыпался. Нарвались на немецкую разведгруппу, приняли бой, понесли потери и отступили. Вышли к железнодорожному мосту через реку Щара, где были остановлены сборным отрядом 293 разведывательного батальона, 205 моторизованной дивизии, отступавшей с боями из-под Бреста. Так как помощи фронта в ближайшее время не будет, нам приказано помочь в организации укреплений в этом районе. Мы должны перекрыть мост и обеспечить его сохранность для контрудара Красной армии, который должен будет последовать. Также приказано задерживать всех солдат и присоединять их к обороне этого участка. Только вот, кроме гражданских с утра, так ни одного солдата и не встретили, — ответил сержант.

— Потому что в десяти километрах стоит немецкий полк, который мы неплохо потрепали, он и держит всю округу, — ответил я.

— Эх, нам бы карту, а то как слепые котята, ни черта не пронимаем, где что, может, рядом ещё мост, и нас обойти могут, а мы и не знаем, — махнув рукой, произнёс сержант и дал знак выйти своим бойцам.

Всего их оказалось семеро, четыре бойца прятались ближе к лесу, и у них там, похоже, был пулемёт Максим замаскирован.

— С картой могу помочь, правда, немецкая, но срисовать дам, — сказал я, доставая карту из планшета и махнув рукой, чтобы мои бойцы расслабились, отменяя тревогу.

— Так, ага, мы здесь, это железнодорожный мост, это основная трасса на Барановичи и Минск, а здесь что? Слоним, там есть два моста, и оба нужно взять под контроль, сколько дотуда километров?

— Я уже считал, около пятнадцати километров по тому берегу и около двадцати по этому. Да, та колонна, что мы задержали и потом летуны частично разбомбили, относится к 4 танковой армии, и, судя по картам, они направлялись именно туда. Вероятнее всего, их задача была захватить дублирующую дорогу на случай, если эту им не удастся взять с ходу. Стандартная стратегия дублирования. Но нам бы этот мост удержать, на Солоним людей не хватит, да и ополченцы это, опыта вообще никакого. Есть несколько бойцов с опытом, часть погибла сегодня, когда технику отбивали. По идее, должны части отступать, но никого нет, и здесь два варианта, они сидят в плотном окружении, что маловероятно, или основные дороги перекрыты, и их отлавливают, — ответил я.

— Надо проехаться по сёлам. Уверен, если дезертиры или окруженцы выходили, то деревенские их должны были видеть, накормить и даже приютить, — предложил сержант.

— С меня толку я ополченец, отдавать приказы военным не имею право, вот если со мной поедешь ты, то вполне можем и набрать. Только здесь два варианта, если ехать по южному берегу, то нарваться на немцев шансы выше, чем нарваться на наших, но и шансов найти больше. Второй вариант — проехаться по этому берегу вдоль реки, но тут меньше шансов найти наших, река всё-таки болотистая, а мест для переправы не так и много.

— Так давай вдвоём всё равно надо разведку произвести, вот и проедемся по тому берегу вдоль, в деревнях и поспрашиваем. Звёзды закроем на время, так даже нарвись на колонну, сможем уйти, всё-таки у тебя танк и броневик есть, ещё бронетранспортёр возьмём, туда и людей соберём, — предложил сержант, и его глаза загорелись.

— Что, надоело отступать, хочешь бой фашистам дать? — спросил я, раздумывая, не может ли это быть ловушкой.

— Ты прав, наши товарищи там погибают в Бресте, а мы здесь полковое знамя спасаем, хотя шли за поддержкой, а где она? Связи даже здесь нет, диверсанты постарались, а мы, выходит, предали своих, — опустив и отведя глаза в сторону, произнёс сержант.

— Хорошо, давай так, я даю людей, в Мтс есть трактор, он поможет оборудовать позиции. Смотри, мне нужен капонир под танк, под лёгкий бронетранспортёр, чтобы только одна башня у них торчала. Шесть позиций под немецкий пулемёт МГ-34, со сменными, два десятника стрелковых ячеек, ну и мост подготовить к уничтожению.

— У тебя столько пулемётов? — удивлённо спросил сержант.

— Немцы поделились. Точнее, им пришлось, уж очень я убедительным оказался, а в довесок они мне всё оружие и свои золдбухи отдали — солдатские книжки.

— С этим проблем нет, моим и так всё время что-то копать приходилось, всё проконтролируют, только нам бы поесть горячего, а то сухпай дали, а в город не решили соваться, чтобы никто не предупредил немцев. Всё-таки здесь раньше польская территория была, много лояльных им осталась, и Советскую власть не все любят.

— Решено, тогда я отдаю распоряжения, берём танк, лёгкую бронемашину, а гусеничный оставим на просеке, до въезда в деревню, у него с разворотом не очень. Мы-то смоемся, в случае угрозы, а он застрянет на развороте.

— Хорошо, давай тогда наметим фронт работы, и зови уже своих людей, а то гляжу, нервничают они.

Так и решили, ещё полтора часа заняла подготовка, с собой я возьму Архипа в качестве водителя броневика, на котором сам поеду, Пахом сядет за танк. Новенького мужика из МТС, посадим на бронетранспортёр с одним новеньким и пограничником за пулемёт, ну и сержант поедет в танке. Я быстро перебрал трофеи, раздал несколько парабеллумов, один отдал сержанту Пащенко, всем водителям и, конечно, Валуевой. В качестве страховки приготовили красные флаги, благо в сельсовете их хватало. Звёзды закрасили, так что понять принадлежность транспорта было невозможно, хотя солдаты и так знают технику своих стран, на это и расчёт.

Наша поездка выглядела полной авантюрой, но уверенность во мне говорила, что поступаем правильно, как тогда с первой засадой против немцев. Выехали, когда до темноты оставалось часа три, этого времени должно хватить на всё, добраться и разведать городок Слоним, проверить деревушки на предмет солдат и людей призывного возраста.

Валуеву я нагрузил по полной, особенно когда выяснил, что она прекрасно разбирается в обеспечении и тонкостях военной службы. На вопрос, откуда у неё опыт, выяснил, что она дочь командира красной армии, командовавшего ротой, он остался в Бресте, а её и тётку отправил в Минск, но туда она не добралась, поезд разбомбили. Это меня успокоило, и я поручил даже больше, чем предполагал, включая запас продуктов на длительное время, вывезти зерно и припасы с местного колхоза, что не успеют отправить в тыл и проверить, чтобы успели завершить основной этап эвакуации.

Плечо к тому времени практически не болело, но брать с собой противотанковое ружьё я вначале не хотел, но, представив, что нарвёмся на немецкую колонну, решил взять, уж лучше иметь такой аргумент с собой, чем не иметь его вовсе. Валуева, конечно, порывалась поехать со мной, но я нашёл доводы, убедившие её остаться. Выехали по северной дороге к деревне, где я забрал у поляка противотанковое ружьё, договорившись, что, если в деревне немцев нет, вывешиваем наши флаги на обе машины. А бронетранспортёр оставляем за полкилометра до деревни в лесу или роще так, чтобы было не видно с дороги.

Дорога была знакома, поэтому гнали быстро, я ехал в башне бронетранспортёра, внимательно смотря в узкую щель башни, не поднимая головы. Уже на подъезде, на дороге попалась одна подвода, да не простая, а с поляком и его женой, гружёна она была до самого верху, и кобыла еле тащила её, медленно ступая.

— Архип, притормози рядом с ними, — крикнул я водителю, сам осматривая окрестности.

Лошадь шарахнулась от нас, да и хозяева были не против сбежать, да куда им было деваться, они как раз на поле въехали, а от пули не убежишь. Когда броневик остановился, подняв клубы пыли, и я высунулся из башни, открыв решётчатую крышу, улыбаясь, произнёс.

— Привет, поляк, куда путь держишь?

Тот не сразу меня узнал, но супруга у него была догадливее.

— Ой, панове, так это вы, а мы уж думали, что нимцы.

— Я это, вот еду проведать обстановку, как у вас в деревне?

— Комиссар? — дрожащим голосом спросил поляк, прикладывая руку к сердцу, и пахло от него сивухой так, что даже я в башне почувствовал.

— Я это, ну, так как обстановка?

— Бегут все, вот и жинка моя скандал устроила, что бежать надо, вот я и того, с горя, столько добра оставил.

— Ты жинку-то свою слушай, поляк, она у тебя женщина справная, дурного не посоветует, лучше скажи, немцы есть?

— Нет никого, только к вечеру отряд ваших вышел, человек десять, с носилками, трое раненых, одна винтовка на всех, тоже спрашивали, где немцы, так мы свой дом им отдали, пусть поживут пока. А ещё отряд большой проходил через село, но я не видел, шли к броду, около сотни человек, тоже с ранеными, некоторых оставили в деревне, у колхоза.

— Правильно сделал, поляк, тогда слушай сюда, до Борки доедете без проблем, но там не останавливайся, ночью или утром уже немец может появиться. Поэтому сразу через мост в соседнюю деревню, и совет дам, сгрузи часть барахла, чтобы быстрее ехать, а то в окружение можете попасть. Езжайте как можно дальше, долго не останавливайтесь и держитесь просёлочных, дороги и так переполнены. По ним быстрее будете двигаться. Всё, езжай, — крикнул я и дал команду Архипу двигаться дальше.

Окрестности Барановичей. Деревня Мироним.

Не верить поляку у меня оснований нет, да и не выпустили бы их, если бы в деревне были немцы, поэтому я достал красный флаг и вывесил его, махнув бронетранспортёру ехать за нами сразу в деревню. Зная, где расположен дом поляка, направились сразу туда, остановившись перед воротами, откуда вышло два красноармейца.

Первым выбрался из танка сержант Пащенко, а я держал красноармейца на прицеле своего пулемёта.

— Кто такие? Проверка документов, — произнёс сержант, держа винтовку в руках.

— Сержант Обухов, 226-й мотострелковый полк, 205-й моторизованной дивизии, отступили после разгрома под Ружаны, боеприпасы закончились, немцы взяли в окружение, выходили лесами. Направляемся к любой точке обороны, где планируем присоединиться и продолжить воевать. При нас трое тяжелораненых, приказ на отступление передал младший лейтенант Ершов, устно, будучи раненым.

— Красноармейские книжки, другие документы, предъявить к досмотру, — приказал сержант, и красноармейцы, переглянувшись, стали доставать из нагрудных карманов документы.

Затем из дома вышли ещё восемь солдат в драных, испачканных гимнастёрках, но все с документами. Только проверив документы, сержант-пограничник повернулся ко мне и кивнул, подтверждая, что всё в порядке, и я решил выбраться из броневика.

Стоило мне спрыгнуть и встать рядом, один красноармеец спросил:

— А это кто, товарищ сержант?

— Командир отряда народного ополчения, это его техника, трофейная, предоставил для патрулирования и выявления диверсантов, дезертиров и сбежавших солдат Красной армии. Так, слушай мою команду, становись!

Солдаты подобрались, выровнялись в линию и постарались придать одежде нормальный вид.

— Приказом майора Кравченко имею полномочия задерживать и привлекать к обороне вверенного мне участка любые отряды и подразделения Красной армии. Вы все переходите под моё командование, раненых грузим в бронетранспортёр, сами размещаетесь там же и отправляетесь в город Борки, в десяти километрах отсюда. Там раненных разместят и осмотрят в больнице, фельдшер остался, поэтому им окажут необходимую помощь. Сами приводите себя в порядок, вас накормят, пока отдыхаете до вечера, там уже я приеду, поставлю задачи. Выполнять! — приказал сержант Пащенко.

Солдаты собрались быстро, разместились с трудом, но и ехать им недолго, машине приказали вернуться к нам и захватить второй бронетранспортёр, надеясь, что наберём бойцов, а как только они уехали, сержант подошёл ко мне.

— Ну, и что дальше, командир, где искать пополнение?

— Сейчас решим, — ответил я и направился к стоявшей в соседнем дворе женщине.

— Доброго дня.

— И вам не хворать, панове, — ответила женщина с сильным акцентом, явно местная, а не переселенка.

— Подскажите, кто у вас на деревне слухами ведает, ну, кто, где, чего, у кого коза заболела, кто женихаться собрался, кто гулящий? — спросил я, замаскировав свой интерес, надеясь, что это не насторожит её, ведь она может и не ответить.

— Панове невесту себе ищет? — улыбаясь, спросила женщина, сразу смягчившись.

— Ну, такое дело, — ответил неопределённо, засмущавшись.

— Так-то, панове, вам к бабке Ядвиге нужно, дальше по улице до поворота направо и там увидите девятый дом справа, жёлтый, там она и живёт, всё расскажет, и не только про наших девиц, но и из соседних деревень, — улыбаясь и подмигнув, ответила женщина.

— Премного благодарен, — ответил я и, кивнув сержанту, полез в броневик.

До нужного дома доехали за две минуты, он был рядом, и стоило нам остановиться и выйти, как на пороге появилась бабулька в ярком платке. Я, поправив пиджак, махнул сержанту и направился к калитке.

— Доброго вечера, пани Ядвига, нам бы поговорить совета спросить, — улыбнувшись, спросил я, испуганной бабульке, у которой перед домом остановились два броневика.

— Прошу в дом панове, там удобнее будет, чего на улице светить, — ответила она, провожая в дом.

Сам дом небольшой, но чистый, ухоженный, нас усадили за стол, сразу поставив с плиты закопчённый чайник, кружки и вазочку с сушками.

— Чем богаты, — произнесла, с интересом нас осматривая.

— Пани Ядвига, мне тут по секрету сказали, что вы единственная женщина в округе, которая знает всё, у кого корова плохое молоко даёт, у кого девка гулящая, кто к кому бегает, кто кому пакостит.

— Есть такое, — расправив плечи, с гордостью произнесла она, при этом в глазах сержанта только сейчас мелькнуло понимание, что я задумал.

— Вот, нам и нужны ваши знания, очень нужны, тем более искать кого-то другого — это вам репутацию портить, ведь скажут, что не смогли нам помочь.

— Это почему я не смогла вам помочь, очень даже могу, только вы так и не спросили, что хотите знать, молоко, что ли, хорошее нужно, так это к Любке, на севере села, крайняя хата, зелёная крыша, а если свататься к девке какой, так скажите поточнее. Кто интересует.

— Это нам, конечно, может и понадобиться, но не сейчас, сейчас нам нужно знать, есть ли в деревне бежавшие солдаты, дезертиры, уклонисты, те, кто солдат прячут, может, раненого? Так что владеете такой важной информацией? — спросил я.

— Как не знать, знаю, только что взамен, деньги не предлагайте, вашей советской власти здесь недолго осталось. Немец уже недалече.

— Как что? Конечно, информация, да такая, что аж жилы стынут, и важная для многих.

— А что за информация? — сразу собралась бабулька.

— Так готовы к обмену, слово даю, без обмана.

— Ну, хоть про что будет, а то кота в мешке не хочется брать, а местные ведь поймут, откуда узнали, а мне жить ещё здесь.

— Про немцев, как всё будет, когда они район этот займут, кому бояться, кому нет, как себя вести и что за порядки будут. Согласитесь, ведь это очень важная информация? — спросил я.

— Важная, а откель она у тебя, откуда я знаю, может, набрехаешь чего?

Наклонившись к ней, через стол тихо сказал:

— Информация секретная, откуда взята, сказать не могу. Расстрел за то положен, но и мне знать нужно, поэтому и предлагаю обмен, уж моя-то поважнее вашей будет или ещё у кого поспрошаю по деревне, а всё равно на вас уже будут думать, ведь у вас остановились. Найти и так найдём, времени только больше потратим. А вы с ущербом репутации и без прибытку.

— Ох и хитёр ты, соколик, но так и быть, запоминай. Глафира, пятый дом отседоволь, кого-то прячет в сарае, дважды в день еду и молоко туда носит, думает, соседи не заметят, а у неё сына недавно призвали, и где-то недалеко под Брестом служить должен. Явно сыночка прячет, точно вам говорю.

У поляка с десяток солдат квартируются да раненых трое, те с ружьём, не прячутся, думаю, вы их и так нашли.

Ещё вдова одна, Катиажина, мужик у неё появился, вчера портки солдатские, стиранные висели. А до того ни разу не было такого, да и одеваться стала, платок расписной, румяны, вся из себя такая и из дому не ходит, даже огород забросила.

На лесопилке гляньте, говорят, давеча днём, шестерых видели, без оружия, в гражданке, но молодые, явно военные.

А ещё чего скажу, в деревне Русаково, что ближе к городу Слоним, бандиты там, грабят всех, кто на подводах, банда Калача, их пятеро, в доме на окраине с нашей стороны, дом большой, добротный. Так говорят, двух беженок держат, может, и комсомолок, видели рядом, с машиной, и грузовик тот во дворе у них стоит, ехали откуда-то с водителем, да и пропали. Девки молодые, понятно, для чего они, да жалко, хоть и комсомолки. Ой, — сбившись и поняв, что сболтнула лишнего, произнесла Ядвига.

— А что в Солониме сейчас? — спросил я, переводя неудобную тему. Ругаться с бабкой не хотелось, она много полезной информации рассказала, да и многие местные не любят советскую власть, эти территории от Польши два года, как отошли по Брестскому миру, и не многим по душе пришлись изменения, которые пришли со сменой власти.

— Бои там идут жуть какие, самолёты бомбят всё, но ваши держатся, крепко стоят, вот только и нимцив много. Так, что по поводу информации? — спросила Ядвига подобравшись.

Я подсел ближе и, чуть наклонившись к ней, ответил:

— Слушай и запоминай, немцы свой порядок установят, и поверь, он пожёстче будет, чем при советской власти. Первым делом всех перепишут, все дворы обойдут, всё пересчитают. Потом установят свою власть и заведут полицаев, которые будут местных обирать да их приказы выполнять. Затем возьмутся за евреев, иудеев, цыган, коммунистов, учителей, руководителей при советской власти и лояльных им. Следом всех сгонят в концентрационные лагеря, которых по округе будут десятки, и всех постепенно убьют. Евреев в первую очередь, у них приказ извести всех евреев и всех, в ком есть еврейская кровь.

— Господи, да тут же две трети таких, и что, всех в лагерь? — воскликнула бабка, прижав руки ко рту.

— Всех, но и это ещё не всё, все эти земли уже поделены и будут розданы солдатам Вермахта, ну, немцам по-нашему, вместе с деревнями и всем хозяйством, а люди на тех землях прав иметь не будут, как крепостные, а то и хуже, так как за любую провинность — смерть, одним словом, рабы.

— Да не может быть, ведь они другое обещали, сама слышала, — опять проговорилась бабка.

— И кто это вам, что обещал? — вмешался в разговор сержант, начав вставать со своего места.

— Так приходили люди, обещали свободу от коммунистов, что новая власть освободит нас, заживём, мол, хорошо, как паны.

— И вы поверили? А ты знаешь, что в Варшаве немцы прямо на улицах, средь бела дня евреев убивали, а потом всех, в ком эта кровь есть в лагеря, и уже оттуда никто не вернулся. Корове, когда на бойню везут, тоже много чего обещают, и покормят, и хлеба вкусного дадут, она и идёт, а там смерть лютая. Поэтому помяни моё слово, всё будет в точности, как я сказал.

— Ну, так откуда я знаю, что ты правду сказал, может, специально наврал?

— Если бы, ладно, только никому, вот вообще, я скажу, что не говорил такого, — сказал я и, нагнувшись ещё ближе, зашептал.

— Немца мы одного взяли, раненый, уговаривал меня отвести его в своим или в больницу, рана в живот, мерзкая, очень кричал. Так он то и поведал, всё, что знал, родственник у него в руководстве Германии. Он-то думал, не война будет, а лёгкая прогулка, как в Европе, за неделю до Москвы дойдут и страну захватят. Он и приехал земли себе выбирать, да такие, где евреев поменьше, их всё равно сжигать будут, так и сказал, что патроны тратить на них запрещено, другими методами убивать будут. И про рабов говорил, что всё население в рабов превратят, так что всё ваше имущество им достанется, а про Варшаву я от других слышал, про чистоту расы, они только свою немецкую признают, а остальные неполноценные расы подлежат уничтожению, а некоторым дозволяться рабами стать, в услужении у них. Вот и думай теперь, хорошо ли вам под немцами будет. Сразу-то они жестить не станут, но цели прописаны и выполнять их точно будут. Помяни мои слова, первыми — евреи пострадают, а потом уже и все остальные, кто здесь проживает, — рассказал я, смотря на расширившиеся глаза бабки, которая мне поверила. А мне это и нужно было, может, ещё успеют уехать или спрятаться от лагерей люди, уж эту информацию бабка не только по деревне разнесёт.

— Ох, что же твориться-то, что твориться, — заохала Ядвига, а мы, поблагодарив за чай, отправились проверять информацию.

— Откуда такие подробности, — подозрительно спросил сержант.

— Сказать не могу, но то, что так будет, могу гарантировать.

— Куда сейчас?

— Вначале к сынку. Потом к вдове, а потом проверим информацию про комсомолок.

— А почему не с них начать? — спросил сержант.

— Эти ближе, да и сбежать могут, а комсомолок на месте может и не оказаться. Дезертир рядом, пройдёмся пешком, техника нас догонит, — сказал я и махнул рукой Архипу следовать за нами.

Дом нашли сразу, постучали, но открывать нам никто не спешил, хотя на подходе видел, как колыхнулась занавеска, техника ехала за нами, поэтому шуму мы устроили немало, тем более для деревни.

— Если не откроете, дверь выломаем, и потом пеняйте на себя, соседи сказали, что вы дома, открывайте! — рявкнул я.

Через минуту в сенях зашумели и нам открыли. Женщина лет тридцати пяти, миловидное лицо с длинной косой.

— Кто вы, что хотите? — испуганно спросила она, загородив проход.

— За сыном вашим пришли, — ответил сержант.

— Каким сыном, нет у меня сына, в армии он, — начала оправдываться женщина, очень сильно нервничая.

Сержант уже перехватил винтовку, собираясь применить силу, но я остановил его.

— Послушайте, пани, у вас есть два варианта: первый, мы входим силой и задерживаем его как дезертира, после чего по законам военного времени обязаны расстрелять, — произнёс я, сделав паузу.

— Как расстрелять? — охнула она, вцепившись в косяк двери.

— Но. Есть и другой вариант, он сейчас сюда выходит сам, говорит, что болел или что вы его заперли, не выпуская, и идёт с нами исполнять свой долг, как обычный солдат, без всяких судебных разбирательств за дезертирство, — ответил я.

— Как без разбирательств? — попытался возразить пограничник, — Да мои товарищи гибли на границе из-за таких, как он, кто сбежал.

— В увольнительной он был, не пустила я его, никуда он не сбежал, — возразила женщина и осеклась, поняв, что проговорилась.

— Ну, вот и выпускайте его. Под мою ответственность, сержант. Тебе боец нужен или конвоируемый преступник?

— Ладно, сделаем вид, что не мог явиться в связи с тяжёлыми обстоятельствами болезни матери. Но только в виде исключения, — посмотрев на меня, ответил сержант.

— Минуту, дайте попрощаться, — попросила женщина и пошла в дом, а мы за ней.

За столом сидел молодой парень, в гражданской одежде, опустив голову и не поднимая глаз.

— Доложить по форме, — приказал сержант, а парень подскочил, встав смирно.

— Красноармеец Юнтулов Игорь Игоревич.

— Две минуты привести себя в надлежащий вид и на выход.

— Есть, — ответил парень, бросившись собираться, а мы вышли из дома на улицу.

— Куришь, Станкевич?

— Нет.

— Правильно, и я тоже. Но закурил бы, как ты их всех, прям зависть берёт, в кого такой умный.

— Не серчай, сержант, все мы люди, все можем ошибиться и оступиться. Вот он оступился, и шанс ему нужно дать, тем более неизвестно ещё, переживём мы завтрашний день, или нет, не говоря уже про сегодняшний. Слышал, что бабка сказала, Слоним немец штурмует.

— Да и отсюда канонаду слышно, да и самолёты весь день летают, только вот преимущественно не наши, а немецкие.

Солдат вышел через пять минут, и, проверив документы, сержант велел ехать на танке, к следующему дому, договорившись, встать с двух сторон. Первым ехал танк с сержантом в башне, а я ехал следом, поэтому приказал сразу зарулить на задний двор, и мой бронетранспортёр проломил невысокие ворота, заехал во двор, а я навёл пулемёт на дверь, сам выглядывал из башни, подумав, что нужно обзавестись касками.

Нашего манёвра никто не ожидал, да и заехали тихо, по сравнению с танком, поэтому я не удивился, увидев мужика в одних портках, выскочившего мне навстречу и замершего, уставившись на смотрящий в упор пулемёт.

Окрестности Барановичей. Деревня Мироним.

— Стоять, не двигаться, — громко выкрикнул я, держа его на мушке пулемёта.

— Да, вы чё, мужики? — выкрикнул мужик, поднимая руки.

— Лечь на землю, или стреляю на поражение.

— Да что случилось-то?

— Лечь на землю, или открываю огонь, разбираться будем после, — громко крикнул, я, не сводя пулемёта.

Мужик в портках решил не спорить и встал на колени, а потом и лёг на землю

— Архип, выйди из машины и возьми его на прицел винтовки, — распорядился, продолжая целиться в него и посматривая на дверь.

Когда он взял мужика на прицел, я вышел из броневика с винтовкой на плече и с парабеллумом в руке.

— Архип, иди в машину и запрись, я его сам отведу к сержанту.

Вставай, только не шуткуй, стреляю без предупреждения. Руки за головой, идёшь медленно на улицу, — сказал я, угрожая пистолетом.

Мужик медленно и испуганно поднялся, не делая попыток к побегу, а на улице нас уже ждал сержант и Юнтулов.

— Ну, что добегался, — сказал он, направляя такой же пистолет, как у меня на мужика.

— Да что случилось-то? — испуганно спросил он.

— Вы задержаны до выяснения всех обстоятельств побега.

— Да не бежал я, нашу колонну разбомбило, офицеров не было, встретили сотрудника НКВД. Офицера, сказал расходиться по домам, война для нас закончилась, а мы, что, нам приказали, мы и выполнили, — повесив голову, произнёс мужик.

— Собирайся, едешь с нами, только не дёргайся, — ответил сержант, кивнув ему, затем обратился ко мне, — куда теперь?

— Давай на лесопилку, может, там такие же, а оттуда до хутора, где бандиты, — предложил ему

— Хорошо, действуем так же, дожидаемся бронетранспортёр, выдвигаемся туда, заезжаем с двух сторон и контролируем, новых на броню, поэтому не гони.

Уже через пять минут выехали из деревни, направившись на юг, на лесопилку, через деревню Завершье. В деревне было тихо, там и деревни-то десять дворов, поэтому останавливаться не стали, направляясь дальше.

Лесопилка не выглядела заброшенной, но двери были закрыты как на воротах, так и в сам цех, я приказал Архипу подъехать к самим воротам и тихо надавить. С той стороны был обычный запор из доски, который сразу лопнул, стоило нажать бампером, и вот мы вкатились на территорию. Флаги у нас были красные, поэтому спутать с немцами нас было нельзя, но встречать нас никто не вышел, и мне это не нравилось.

Скомандовал объехать её с другой стороны и там остановиться, а танк встал перед воротами цеха, сержант командовал новичками, которые слушались его, не пререкаясь. Встали специально, чтобы видеть друг друга, поэтому отслеживал, что делают наши бойцы.

— Граждане, все, кто находится на лесопилке, выходить с поднятыми руками, проверка документов. Кто отказывается и окажет сопротивление, против тех будет применено оружие. У меня разрешение стрелять на поражение в случае бегства и неповиновения, — перекрикивая шум мотора, громко крикнул сержант, так, что услышал даже я.

Несколько минут ничего не происходило, но я заметил, что в щели от дверей. Напротив которых мы стояли, кто-то мелькал в белом, поэтому, когда надоело ждать, дал короткую очередь в воздух, после чего крикнул:

— Если не выйдете, открываю огонь на поражение!

Это подействовало, через минуту двери открылись со стороны больших ворот, и оттуда стали выходить молодые парни, лет по двадцать, похоже, срочники.

— Выходить по одному, строится вдоль стены, оружие оставляем перед выходом, кто дёрнется, пеняет на себя.

Через минуту на улице стояло семь человек, и я хотел бы выйти, но внутри могли оставаться люди, поэтому держал пост, внимательно смотря за окружающей обстановкой. А вот сержант вышел с пистолетом в руке, а водитель, видно, занял его место, покрутив башней для вида, тут ещё въехал бронетранспортёр. После этого двое новеньких, вместе с ещё одним пограничником, ехавшем в бронетранспортёре, пошли осматривать лесопилку.

Там больше никого не оказалось, поэтому мне махнули возвращаться, и я подъехал, встав рядом с танком, после чего вылез наружу.

— Ну, что, здесь та же история, эти с увольнения, их задержал на досмотре во время движения сотрудник НКВД, в звание старшего лейтенанта, как и двух сопровождающих. Всё это проходило на оживлённой трассе, им велели отправляться по домам, но был налёт немецких бомбардировщиков, и люди стали разбегаться с трассы, они тоже побежали, а потом решили переждать на лесопилке, не решаясь идти куда-либо. Так себе история, но в деталях повторяются, да и не видно, что знакомы с любителем вдов, похоже, правда, диверсанты работают под личиной наших сотрудников. Да и видно, что с ним не знакомы, вот бы повстречаться с этой тварью, ведь ещё и угрожал им, если встретит ещё раз. Эти из мобилизации, добровольцы, потому не в форме, что делать с ними будем?

— Как, что делать, оформлять, и пусть служат, тем более эти добровольцы, — ответил ему.

— Странно всё это, ну да ладно, нам выбирать не приходится, едем к бандитам?

— Едем, только давай в этот раз по-другому, вдруг там действительно девушки в заложниках, просто так ворваться не получится, прикроются ими, и что мы будем делать? Предлагаю следующее: меня высаживаете за три дома, я иду к ним пешком, прячась, там уже вы подъезжаете, Архип последним, для весу и из броневика не выходит. Если начнётся заварушка, по дому не стреляйте, бейте по крыше, в доме могут быть заложники, но шум создавайте, а я с винтовкой буду выбивать по одному, — предложил я.

— Так у тебя же плечо?

— Уже не так болит, да и вариантов немного, они прикроются ими, и чего мы с пулемётов сделаем, а так есть все шансы выбить поодиночке.

— Хорошо, как скажешь, но, если что пойдёт не так, я сдерживаться не буду.

— Хорошо, поехали, пока совсем не стемнело, — ответил ему, направившись к броневику, о том доме мы заранее расспросили, он стандартной постройки пятистенок с хлевом, поэтом выяснять обстановку на месте нам не так важно.

На окраине села меня высадили, и я бегом направился за дворами в сторону дома, стоявшего на отшибе. Что напрягло, так это отсутствие света в окнах, уже темнеет, и нет лая собак, а в это время собаки почти в каждом дворе. До нужного дома добрался быстро, и вот там свет горел, и, судя по всему, гуляли там на полную.

Позицию выбрал с расчётом того, чтобы техника не перекрывала мне вид, прихватив заднюю часть дома. Проверил винтовку и приготовился к стрельбе, присев у края сломанной телеги, чтобы не выделяться на общем фоне.

Ждать пришлось недолго, уже через минуту танк и броневик выехали на дорогу и встали рядом с домом, на броне сидело двое, и они слезли, сразу нацелив винтовки на окна. Внутри их услышали, и у окон мелькнули лица, а потом там погас свет, что мне совершенно не понравилось. Догадываясь, что сейчас произойдёт, взял на прицел правое окно и выбрал слабину спускового крючка.

Как и ожидалось, окно распахнулось, и появился ствол винтовки, но я успел выстрелить первым и чётко попал в плечо, стрелку. Вот только второе окно распахнулось одновременно с первым, и выстрел произошёл, когда я передёргивал затвор, поэтому второй мой выстрел, произвёл по наитию, прямо чувствуя, куда сместился стрелок, в голове прорисовав детали и сопоставив со стволом винтовки, которую потянули в сторону.

В этот момент заработал пулемёт танка, взяв выше окон, и два ствола прошлись по дому, вышибая ворох щепок. Через минуту, когда пулемёт уже смолк, задняя дверь открылась, и оттуда появились три человек, таща связанных девушек. В прицел беру последнего и делаю выстрел, ведя фигуру и взяв упреждение в четверть корпуса. Выстрел, передёрнуть затвор и следующая цель, несмотря на результат первого выстрела, этот прикрывается девушкой, но я, затаив дыхание, напрягаю зрение, и оно сужается ещё больше, при этом время явно замедляется стук сердца, и даже мысли становятся вязкими, но зато я вижу каждую деталь своей цели и вижу его движения, предугадывая, где он откроется, оттуда и навожу прицел, нажимая спуск.

Выстрел, время резко ускоряется, а в виске возникает острая боль, как от раскалённой иглы, даже зрение немного плывёт, но зато пуля попадает точно в колено бегущему, и тот сразу валится, оря на всю округу. А вот третий, в тот момент, как я навёл, уже ныряет за угол сарая, он без заложников и бежал быстрее, но я не теряю драгоценных секунд, беру упреждение и стреляю в сарай, обшитый тонким горбылём, чувствуя, что попал в цель. Для пули с такой дистанции вполне нормально пробивать тонкие доски.

В этот момент чувство опасности взвыло со спины, резко бросаюсь в сторону, вспоминая, что магазин винтовки пуст, все пять выстрелов пришлись на бандитов, поэтому, когда раздаётся выстрел, уже падая, выпускаю её из рук и хватаюсь за пистолет. Что-то раскалённое обжигает правое плечо, но я не обращаю внимание, да и задело по самому краю, значит, не смертельно.

Упав, доворачиваю корпус, перекатываясь на спину, и различаю тень у дерева. Куда и стреляю с неудобного положения. На третьем выстреле тень дёргается, но я продолжаю стрелять, пока не выпускаю весь магазин, и только через пару секунд возвращается нормальное зрение.

Я всё так же лежу, замерев на спине с вытянутым пистолетом, пытаясь осознать, что со мной случилось, что это за замедление времени и приближение цели. Нет, навык обалденный, но и расплата в виде головной боли и потери зрения не позволит использовать его часто. Но главное я сделал, все цели поражены и даже лишняя, тут же вспоминаю, что пистолет разряжен, винтовка валяется рядом пустая. Чертыхнувшись, быстро перезаряжаю парабеллум, радуясь, что нашёл к нему запасной магазин, а следом заряжаю винтовку, стараясь делать это быстро.

— Эй, Станкевич, ты там как? — раздался голос от края танка, где залегли солдаты.

— Нормально, все шесть целей поразил, нужно проверить, я взял окна на прицел, на заднем дворе заложники лежат, и бандиты раненые или убитые, не знаю, — крикнул в ответ, беря в прицел окна. Если кто высунется, получит пулю, но не думаю, что там кто-то остался.

— Даю очередь, потом по двое вперёд, — командует сержант из открытого люка и сам даёт длинную очередь прямо над окнами.

Если там кто и есть, то точно бросится на пол, верно он решил, подставлять своих людней нельзя. Конечно, в доме могут быть и ещё заложники, но и безрассудно соваться вперёд нельзя. Дождавшись, когда двое солдат с винтовками войдут в дом, я дал возможность осмотреться и, встав, направился к заднему двору, где лежали бандиты, держа на прицеле заднюю дверь. В это время в доме зажёгся свет, и я пошёл быстрее, а ко мне присоединился ещё один пограничник из бронетранспортёра, грамотно страхуя сбоку, с винтовкой наперевес. Один, тащивший заложников, уже был мёртв, второй орал, держась за коленку, девушки были со связанными руками и таращили на меня испуганные глаза. Следы побоев были даже на лице, но явно симпатичные, что даже сейчас видно, но одежда не порвана, значит, самое страшное для них не случилось, успели мы вовремя.

Сейчас меня интересовал последний бандит, в которого стрелял через сарай, попасть был должен, вот только дерево могло отклонить пулю. Резко выскакиваю из-за угла и слышу выстрел, а пуля проходит рядом с головой, мой ответный выстрел не заставил себя ждать, и в голове между глазами появляется ещё одна дырка, не запланированная природой.

— Чисто, — говорю я громко, а пограничник не сразу понимает, что я хотел этим сказать, но всё же до него доходит, и он кивает головой, посмотрев на убитого.

Ещё раз оглядываюсь и опускаю ружьё, выхожу из-за сарая, и тут меня накрывает окончательно. Руки задрожали. Колени подогнулись, и только успеваю облокотиться о стенку сарая, медленно сползая вниз.

— Ну, как у вас тут? — спросил вышедший из дома Пащенко.

— Спроси, сколько их всего было у девушек, — тихо проговорил я, а меня ещё и озноб начал бить.

— Сейчас, — говорит сержант, шагая ко мне и снимая фляжку с пояса, после чего отвинтил крышку и сунул мне.

Я молча взял, стараясь, чтобы руки не сильно дрожали, и сделал вначале один глоток, а потом ещё три больших и вернул флягу пограничнику. Тот машинально принял и удивлённо смотрел на меня, явно чего-то ожидая.

Прошли долгих пять секунд, прежде чем я понял, что во фляге была не вода, а спирт. Дыхание спёрло, но, на удивление, подавил спазм легко, поднял руку и занюхал рукавом пиджака.

— Хорошо, зараза, — просипел я, и меня начало отпускать, а понял я это по тому, что стал ржать, как конь.

Потом прыснул пограничник, а следом и его командир. И вот стоят два солдата, я сижу, а рядом лежат две девушки связанные и смотрят на нас ошалевшими глазами, а мы ржём, как кони, не переставая.

— Ох, ну и даёшь ты, Стрелок. Пять выстрелов, пять попаданий, ещё и шестого сумел подстрелить, хотя их должно было быть пятеро. Нет, я всё понимаю, но мог бы и нам кого оставить. Вот что я теперь в боевой журнал занесу, что всю работу сделал школьник, а мы в стороне стояли, — вытирая слёзы, выступившие от смеха, произнёс сержант и, достав нож, направился к девушкам.

Те не так его поняли и задёргались, мыча, так как их рот был заткнут кляпом.

— Спокойно, я только развяжу вас, — остановился он, показав ладони, а потом осторожно нагнулся, перерезая верёвки на руках вначале одной, а затем и второй.

Те сразу выдернули кляпы и стали тереть руки, явно затёкшие, и сморщились от боли из-за резкого прилива крови, видно, что держали их связанными очень долго.

— Руки выше головы поднимите, так меньше болеть бдит, а то кровь сейчас хлынула по пережатым сосудам, — сказал я, наблюдая за ними.

Они действительно подняли руки, и им стало немного легче, и только через пять минут стали приводить себя в порядок. Поднялись, пытались очистить грязь и смущались, краснея.

— Спасибо вам за то, что освободили, но кто вы, мы слышали, что Красная армия сбежала, бросив территорию Белоруссии, — тихо произнесла светленькая.

— Врут, Красная армия бьёт врага, но в данный момент их намного больше нас, и приходится с тяжёлыми боями отступать. Я командир сборного отряда, ищем дезертиров, окруженцев. А этот молодой парень, что фактически вас один освободил, командир добровольного отряда народного ополчения имени Ворошилова, — с важным видом произнёс сержант, приукрашивая меня в глазах девушек. Они это поняли, бросили на меня быстрый взгляд и смутились, покраснев, ну или мне это просто показалось, ведь уже начало смеркаться.

— Так сколько всего было бандитов? — спросил сержант, вспомнив, что мы здесь не на смотринах.

— Пятеро, а потом один из местных присоединился, как я поняла, из сидевших, они его отправили охранять, а сами в доме пьянствовали, — произнесла светленькая.

— Ну и хорошо, этого тащите в хлев, свяжите и ногу перетяните, позже решим, что с ним делать, остальных обыскать, все вещи забрать в дом, сложите кучей, оружие отдельно, а самих не трогайте, ничего с ними не будет, некогда нам ими заниматься. Ну, что, девушки, пойдём в дом, там всё спокойно и расскажите.

— Нам бы по делам отойти и в порядок себя привести, — потупив взгляд, попросила чёрненькая.

— Конечно, идите и потом в дом приходите, — сказал сержант и, кивнув мне, пошёл в дом.

Окрестности Барановичей. Деревня Мироним.

Пока не было девушек, решил допросить раненого, тот, которому я прострелил ногу, уже дважды терял сознание и долго не протянет без больницы, поэтому я выбрал его в качестве показательного примера. Но для начала осмотрел дом, затем хлев, примыкавший к задней части дома, и то, что я там нашёл, мне совершенно не понравилось, тело красноармейца, женщины и мужчины, явно хозяева дому, если судить по фотографии, все были зарезаны ножами, и кто это сделал, я не сомневался. Поэтому церемониться с бандитами не стану.

— Сержант, нужно допросить раненых бандитов, но без свидетелей.

— Хорошо, так, все вышли из дома, осмотреть всё вокруг. Где-то должен быть грузовик, — приказал сержант, и люди вышли, оставив нас двоих и двух пленников, один с раненой ногой, второй с плечом.

Когда все вышли, сержант спросил у меня:

— Для чего допрос хочешь проводить без свидетелей?

— А ты зайди в хлев, справа под сеном глянь, потом приходи сюда, — ответил я и пнул раненного в ногу носком сапога вбок. Сапоги были хорошие, немецкие, с щипами, поэтому и удар пришёлся сильным и чувствительным.

— А-а, не надо, врача, врача мне.

— Будет тебе и врач, и следователь, и прокурор, и верёвка с мылом, — зло ответил я.

Повернувшись ко второму спросил:

— Рассказывать будешь, только полное сотрудничество спасёт тебя от виселицы? — спросил я у второго.

— Вот, с*ки, да их всех к стенке нужно, — ворвался в дом Пащенко.

— Нет, — твёрдо сказал я и, заметив замешательство сержанта, добавил, — за такое только виселица, лёгкой и быстрой смерти они недостойны.

— Мы ничего не делали, Калач сам их кончал, мы только на стрёме стояли, — попытался оправдаться бандит, но я прекрасно понимал, как в таких бандах всё происходит, все они кровью повязаны и остаться безучастным никому не дадут.

— Ну, раз не хочешь по-хорошему, тогда поступим так, — сказал я и, достав пистолет из кобуры, выстрелил во второе колено раненого.

— А-а-а, — заорал он, а в дом ворвались двое солдат во главе с пограничником.

— Всё нормально, оставьте нас, — приказал сержант, и все вышли из дома, оставив нас вчетвером.

— Итак, говори всё подробно, или тебе тоже ногу прострелить, — спросил я, приставив пистолет к коленке раненного в плечо бандита.

— Всё, всё скажу. Сбежали мы из колонии в Пинске, Калач, как узнал, что война началась, план придумал, бунт подняли и сбежали, большую часть перестреляли, но спаслись. Налёт тогда случился, вот и получилось сбежать, потом ограбили в городе комерсов, переоделись и на попутке уехали на северо-запад, в Ивацевичи решили засаду устроить, Калач хотел транспортом разжиться. На дороге сделали засаду, на просёлочной повалили дерево и затаились. Здесь и машина появилась поздно вечером, с пушкой, я думал, пропустим, а Калач приказал брать, у него наган был, у комерса взяли.

Они не ожидали засады, вышли и ружья в сторону сложили, чтобы дерево убрать, тут их и поймали. Церемониться не стали, двоих сразу прирезали, а водителя оставили, водителя у нас не было. Поехали в Слоним, но водитель заупрямился. Понял, что в живых его не оставят, вот здесь на хуторе и остановились, Калач его лично прирезал, а потом их заставил хозяев хутора. Я никого не убивал, — закричал бандит, когда я опять навёл пистолет на его колено, и, конечно, я ему не поверил.

— С*ка ты, Серый, нас всё равно кончат, неужели ты не понял, эти комиссары церемониться не будут, — зарычал раненный в колени.

Я молча протянул руку в его строну и выстрелил ему в живот, отчего он заорал, а потом засипел, суча ногами.

— Лёгкую смерть ещё заслужить надо, — зло сказал я, обращаясь ко второму пленнику, а потом повернулся к Серому и добавил, — так, что с девушками?

— Днём сегодня их в соседнем доме нашли, они беженки с разбитого поезда, от немцев прятались, вот Калач и захотел с ними развлечься. Он всех местных порешить приказал да всё ценное сюда стащить в сарай. Он говорил, немцы придут, свободу от краснопёрых дадут, заживём, как люди, а за этих коммунисток ещё и наградят, поэтому велел не убивать, а вечером обещал лучших дать, побаловаться ими, после него, конечно.

— Где грузовик и пушка? — спросил я.

— Во дворе соседнего дома спрятали, дальше толкать не стали.

— Это всё? — спросил я.

— Всё рассказал, господин начальник, как есть всё, ничего не утаил, нет крови на мне, это всё они, я ни при чём.

— А шестой откуда взялся? — спросил я.

— То из сидевших, здесь работал у одного жида, он-то и подсказал, где золото тот прячет, и про девок он навёл, про всех на селе, что знал, выдал, лишь бы его к нам в банду взяли. Награбленное, где? — спросил я.

— Калач за печкой прятал.

— Хорошо, пошли на улицу, — сказал я, решив устроить показательную казнь, чтобы иллюзий у набранных солдат не осталось.

— Парни, этого вытащите на улицу к стене, — приказал я солдатам, и они молча выполнили мой приказ.

— Становись к стене, — указал я пистолетом.

— За что, я же всё рассказал, не надо к стене. Вы же обещали не убивать, — закричал он, отступая к стене дома.

Рядом прислонили к стене его подельника, который уже не орал, а тихо скулил, ну и запах от него шёл ещё тот.

— Командуй, сержант, а я зачитаю приговор, или тебе есть что возразить? — спросил я, глядя на ошарашенного Пащенко, но надо отдать ему должное, он взял себя в руки.

— Отряд, становись, оружие на изготовку.

Когда недовольные солдаты, ещё с утра думающие о том, как выбраться подальше от войны, встали в шеренгу и вязли ружья на изготовку, я вышел чуть вперёд и, развернувшись, произнёс:

— За убийство мирных граждан, за желание переметнуться к немцам и выдать им коммунистов, за убийство солдат Красной армии. По законам военного времени, мной, командиром народного ополчения Станкевичем и командиром отдельного отряда обороны, банда Калача приговаривается к смертной казни через расстрел! Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Привести в исполнение, — приказал я и кивнул сержанту, так как отряд всё-таки подчинялся ему.

— Отряд, по врагам народа, залпом. Огонь! — крикнул он, махнув рукой.

Раздался залп, и почти все попали в цель, поэтому добивать не пришлось. В стороне стояли девушки и даже не отвернулись. Когда привели приговор в исполнение, они хорошо понимали, чем для них всё могло закончиться.

Насколько законны наши действия, я не до конца понимал, но другого выхода здесь не видел, да и солдатам, которые фактически были дезертирами, следовало напомнить, чем для них это может закончиться. Уверен, что после такого они сотни раз подумают, чтобы сбежать, и это было видно по их лицам, чего я, собственно, и добивался. По идее, я мог пристрелить их там, в доме, и никто бы мне не возразил, а вот так, показательно, силами бывших дезертиров, заставило их очень хорошо задуматься, что они вполне могли оказаться на их месте.

— Сержант, вели людям обыскать все дома, может, кто спрятался и выжил, хотя маловероятно, и надо найти машину с пушкой, она нам точно пригодиться, и пусть поторопятся, пока совсем темно не стало, нам ещё назад возвращаться.

— Отряд, слушай мою команду, разбиться на тройки и обыскать весь посёлок, ищем выживших и машину с пушкой. На которой они сюда приехали. По их словам, она в соседнем дворе, за перелеском, водители пригонят её сюда, — распорядился сержант и посмотрел на меня.

Что-то в его взгляде поменялось, до этого он смотрел на меня с чувством превосходства и с толикой недоверия. Но после того, как я фактически один уничтожил всю банду, а потом провёл допрос и командовал приговором, уважения ко мне точно добавилось, и было ещё что-то, что я не до конца понимал.

— Сержант, пойдём изымать награбленное, нужно опись составить. Девушки, вы не поможете нам, нужны свидетели при изъятиях награбленного, — спросил я их, на что они согласно кивнули.

— Для чего нам это? — недовольно спросил сержант, явно не горя желанием заниматься этим.

— Судя по их словам, там деньги и золото, а на него можно выменять то, что не получится взять в приказном порядке. Эти территории были раньше польскими, и далеко не всё население хорошо относится к нам, поэтому то, что нельзя получить угрозами и просьбами, можно достать за золото. Тех же раненых пристрочить в случае отступления, бензин купить, еду, в конце концов, если в окружении окажемся, а всё к этому и идут, — ответил я и видел, что хоть и не одобряет это, но возразить ему нечего.

— Вот никак не пойму, кто ты такой, подготовка такая, что ни один боец моего полка с тобой не сравнится, размышляешь нестандартно, судя по трофеям. Ты их действительно взял почти в одиночку, перебив водителей и стрелков. А по возрасту тебе и восемнадцать с трудом дашь, а говоришь и думаешь, как бывалый командир, прошедший Первую мировую, хотя местами не знаешь элементарных вещей.

— Война, на ней быстро взрослеют, да и сам я мало что помню, но таким стал после контузии, до этого был обычным школьником.

— Ага, обычным, так я и поверил, — хмыкнув, проворчал сержант, и мы направились в дом, искать тайник Калача.

Тайник действительно был за печкой, целый портфель из кожи, набитый советскими деньгами, золотом в виде украшений, цепочек, царскими золотыми рублями, кольцами и немецкими марками. Всё это я выложил на стол, а сержант составлял опись, форму он знал, у них на границе такому учат.

— А вот это уже интересно, деньги-то новые, значит, кто-то получил их недавно, а это говорит о возможных предателях, информаторах и диверсантах. Жаль, рано мы их расстреляли, ну да ладно, они сами выбрали свою судьбу, — сказал Пащенко.

Стоило нам закончить, как к дому подъехал грузовик, а позади него была прицеплена пушка, что сразу заинтересовало сержанта.

— Вот это удача! — воскликнул он, обходя её по кругу и нежно поглаживая.

— У тебя есть артиллеристы? — спросил я.

— Да ничего ты не понимаешь, это же противотанковая, да и дистанция нам сейчас не так важна, можно прямой наводкой бить, наводить по стволу. Теперь мы сможем и танки остановить, если сунутся к нам на переправу. Без пушки мы продержимся до первого залпа, а теперь нам есть чем ответить, да и бойцов набрали. Уж теперь-то мы врагу покажем! — радостно воскликнул сержант.

— А в кузове что, смотрели? — спросил я.

— Вот и глянем, — довольно посмотрев на меня, сказал он, залезая внутрь под тент и что-то там перебирая.

— Живём, Стрелок. Снаряды к пушке, и много, с огромным запасом, а ещё гранаты.

— Гранаты, лимонки? — радуясь, воскликнул я.

— Не, РГД-33, нам в самый раз, — всё так же радуясь, ответил он, вылезая и спрыгивая на землю

Я, конечно, не очень обрадовался, лимонки мне больше нравились, да и их можно использовать для минирования, а вот про эту гранату я слышал, и хорошего было не так и много. В действие она приводилась от сильного встряхивания, просто бросить её не получится, при этом перед боем её нужно собирать, надевать металлическую рубашку, прикручивать ручку, запал, с лимонкой всё проще, и она надёжнее. Но пограничник прав, нам и это сойдёт, тем более, когда выбора нет никакого.

— И сколько там всего добра?

— Десять ящиков РГД-33 по 25 штук в каждом, это 250 гранат. И снаряды 15 ящиков с осколочно-фугасными по 10 штук в каждом и 10 бронебойных по 8 штук в каждом, ещё два ящика с патронами для трёхлинейки.

— И сколько в ящике штук? — спросил я.

— Я думал, ты знаешь, по тысяче в каждой, неплохо, но у нас Маузеры 98 и патроны там другие, да и пулемёты жрут их как не в себя, — ответил ему.

— Я согласен, но и это царский подарок, у меня к Дегтярёву два диска и по 10 патронов на человека.

— Слушай, сержант, а сможешь поменять гранаты РГД на лимонки у тех, кто основной мост охраняет, на Барановичи? — спросил я.

— Да не любят их в армии, честно сказать, капризная граната.

— А если три РГД на две лимонки?

— В принципе должны, а много надо?

— Да, чем больше, тем лучше, но штук 20 точно не помешает.

— Ну, ты, Стрелок, и хватанул, пяток бы обменять, и то не уверен, что захотят, говорю же, не любят её.

— Тогда одну лимонку на две РГД меняй, нам они кровь из носу нужны. Снаряды-то есть, а средств подрыва и детонаторов нет, вот лимонки и пойдут на ловушки. И ещё, раз Слоним уже штурмуют, завтра за нас точно возьмутся, заметил, сегодня рама над нами летала. Разведчик немецкий, значит, жди гостей, и что мы будем делать, когда на нас пара полков навалится с танками, ты думал? — спросил я, отходя с ним в сторону.

— А чего думать, — грустно произнёс сержант, сплюнул на землю и добавил, — выполнять свой долг и поставленную задачу, задержать врага, как можно дольше, или ты что предложить хочешь?

— Много чего хочу, но нам двигать надо, давай домой, там обсудим да на месте осмотримся, может, успеем чего сделать, — предложил я.

— А давай в грузовик, водить умею, в кабине и обсудим, чтобы время не терять, его и так почти нет.

— Согласен, тогда командуй своим, да поедем, а то по темноте не стоит ехать, не туда свернём и к немцам попадём, а нам этого не нужно, — согласился я.

Уже через десять минут все выехали, первым ехал Архип с рядовым пограничником, а мы с сержантом в кабине трёхосного грузовика.

— Ну, рассказывай, чего надумал. Мне даже интересно стало, что может школьник предложить бывалому командиру Красной армии, немало повидавшему.

— Начну с того, что город Бытень нам не удержать, дорог в него ведёт много, он рассредоточен на большой территории, и тут даже рота не удержит, полк нужен. Поэтому сосредоточимся на обороне переправы, но, конечно, без боя его не сдадим, для чего заложим фугасы на всех въездах, посадим по солдату для активации. Может, небольшой заслон из пары бойцов, обстрелять и отойти, если будут безопасные пути отхода, можно в самом городе встретить, только так, чтобы была возможность уйти.

— А фугасы ты как собрался делать, у тебя сапёры есть?

— Сапёров нет, а вот лимонки будут, из них и сделаем. Одна лимонка и три-четыре осколочных снаряда, телефонный шнур к чеке, и всё, двадцать — тридцать метров, один человек, рывок и всё, через три секунды взрыв. Танк, конечно, не повредить, в лучшем случае бронетранспортёр, но это неважно, главное остановим, заставим проверять дорогу, замедлим.

Это был первая линия обороны. Вторая пройдёт по реке, и там нужно сделать ложные траншеи, плохо замаскированные с раскиданной землёй, чтобы выглядели как недоделанные. В идеале деревянный макет пушки в кустах поставить, пусть по нему долбят, им полезно, а нам свою пушку спрятать. Мост взорвать целиком очень накладно выйдет, все снаряды потратим, и то не уверен, что сможем уничтожить, а я предлагаю его сжечь. Масло с бензином и соляркой в металлических банках под мостом, в стеклянных прямо на мосту, часть можно просто разлить. Сгорит как миленький, а немцам или тушить нужно будет, или искать другую переправу, но в любом случае попробуют атаковать с ходу, здесь уже и пушку подключим, наш сорокапятку, а спрячем мы её в глубине леса. Там пригорок, с него пусть и стреляет, сектор большой не нужен, главное, чтобы мост видно было, и любую технику на нём мог обстрелять. Пулемётов у нас восемь, не считая на бронетранспортёре и танке, плюс твой Дегтярёв, с ходу они не возьмут, точно тебе говорю.

Но если их будет много, то есть и третий план. Часть техники, мотоциклы оставить на этом берегу, в пяти километрах, три-четыре, с пулемётами, когда начнут атаковать переправу. Заехать с тыла и дать непродолжительный бой в три пулемёта. Шуму наведём знатно, и оставлять тылу такую группу побоятся, а значит, устроят погоню или усилят оборону тыла, а значит, отвлекут значительную часть сил.

Окрестности Барановичей. Деревня Бытень.

— Хороший план, а как потом выбираться они будут? — спросил сержант, руля по дороге за броневиком.

— Через брод, но без мотоциклов, их придётся бросить, это приемлемая цена за такой манёвр.

— Допустим, а если нас обойдут, прорвут оборону у железнодорожного моста, ведь там будет основной удар.

— Тогда сжигаем мост и отступаем, сейчас гляну, — сказал я, доставая трофейную карту.

— Тогда отходим на Колбовичи, там становимся в оборону, а я с мобильным отрядом делаю крюк, и мы выезжаем к дороге на Барановичи в районе Ямично-Колпаки и устраиваем там засаду. Буду обстреливать машины и технику из противотанкового ружья, потом переберусь к Миловицы, это может задержать основные части на 1–2 часа. А если повезёт, то и намного дольше, но здесь нужно смотреть, за Миловицы есть небольшая речка, Мышанка, думаю, если заминировать там мост, то можно задержать врага ещё на полдня минимум, и если всё сложить, то до суток сможем задержать, а сам знаешь, за сутки можно и окопы в полный рост выкопать и позиции хорошо обустроить.

— А нам что делать, если переживём оборону Борки? — спросил сержант.

— А вы будете наносить фланкирующие, очень чувствительные удары. Если удастся отступить из-за прорыва фронта на других участках, то в идеале из сорокапятки. Один-два выстрела по колонне немцев и отступить. Им не останется ничего, как значительную часть сил отправить на устранение таких угроз. А это опять же время, да и ловушки, засады можно создать. Вы отстрелялись, уехали, они — за вами, не удивлюсь, на первое время пехоту отправят, а вы её пулемётами в узком месте, и лесом отступить. Тогда им придётся броню бросить, а у вас уже позиция готова с пушкой и бронебойными, вот так и щипать их, по кусочку. Целиком такого слона не съесть, не с нашими силами и возможностями, а вот отщипывать по куску — это нам по силам.

— Понял, в принципе, о таком думал, а ты только подтвердил мои задумки. Но ведь тогда нам нужно создать базы, куда отвозить раненых, где пополнять боеприпасы и где будет отдыхать личный состав.

— На первые сутки отойти в Гавайновичи, там болотистая местность, легко удерживать дороги, на вторые сутки, если немец будет давить, тогда в район деревни Лохозва. На карте плохо пропечатано, чуть выше километров на 12–15, а там уже ориентироваться, но надолго задерживаться нельзя, подтянут войска и смогут окружить районы, где оказывают сопротивление. Нам вообще лучше за трассу на Барановичи западнее уйти, туда фронт будет катиться медленнее, но их основной удар на Москву, это и так понятно. Но и просто умирать в тупом противостоянии, смысла нет. Немец в открытую атаку не пойдёт, подтянет артиллерию, авиацию и уничтожит с дистанции, а выбив все противотанковые средства, задавит бронёй. Поэтому наша задача — мобильные операции и, как уже сказал, фланкирующие удары.

— Говоришь ты складно, но на деле так не бывает, одна ошибка или незамеченный патруль, и нас перестреляют на отходе, но в целом с тобой согласен. Если упереться и держать оборону до последнего, ударят с тыла, и тогда мы просто умрём, а вот такие жалящие укусы могут нанести намного больший урон противнику, — согласился сержант.

— Тогда, если в целом с планом согласен, нужно уже сейчас начинать его выполнять и в первую очередь начать с госпиталя, перевести его на ту сторону реки, сам знаешь, фельдшер отказался ехать в тыл. Ещё нужно привлечь всех, кого сможем к копке траншей и оборонительных рубежей вдоль реки, особенно в местах, где удобно переправляться. Там по идее нужно по паре бойцов оставить, под огнём они не полезут, поэтому пара выстрелов отобьёт желание там переправляться, да и без техники далеко не пойдут.

— Да, задач много, но нам на руку, что ночи короткие, немцы, я заметил, ночью не воюют, — ответил Пащенко.

Мы ещё успели обсудить мелкие детали, как доехали до городка и, согласно договорённостям, подняли красные флаги, только потом въехали в него, направившись к сельсовету, где на крыльце меня встретила Валуева.

Стоило мне выйти из машины, она сразу направилась ко мне.

— Товарищ командир, разрешите доложить? — по-уставному обратилась она.

— Докалывай.

— За время вашего отсутствия в город пришёл отряд усиления с восточной стороны от мостов через реку Щара, они спрашивали сержанта Пащенко и общались с его заместителем, Ерохиным. Они прислали отряд в десять бойцов для усиления и ещё один пулемёт для усиления. По их данным, завтра с утра к нам подойдёт бронетанковая колонна, и нам приказано любыми средствами удержать переправу, не уничтожая моста. Для контрудара нашей армии, как они пояснили.

— Доклад принял, продолжайте выполнять поставленные задачи, это ничего не меняет, мост готовить к поджогу, нужно предотвратить прорыв танковой колонны. Усилить охрану города на въездах, предупредить о возможности появления диверсантов врага, переодетых в нашу форму из бывших беженцев и белогвардейских элементов.

— Товарищ сержант, проверьте новый отряд, как бы не диверсанты, ударят в тыл, и вся оборона рухнет, да и пушку надо спрятать на том берегу, чтобы меньше людей видели, что она у нас есть. Всегда найдутся недовольные советской властью, что захотят выслужиться, — попросил я, ведь он должен знать, кто у соседей держит оборону.

А я отправился внутрь, требовалось поесть, а то я с обеда ничего не ел, а молодое тело требовало калорий, да и не известно, что нас ждёт завтра. Стоило мне только усесться за поздний ужин, раздав указания своим бойцам, а в основном Валуевой и написать краткий отчёт о проделанной работе, как ко мне в комнату зашли давешние комсомолки, спасённые из бандитского плена.

— Товарищ командир, очень просили к вам на разговор, вот прям срочно им, даже поесть не дают, — проворчала Валуева, запуская в комнату девушек.

— Им тоже принеси еды, они сутки ничего не ели, сама слышала, что с ними случилось.

— Благодарим, нас уже накормили, товарищ командир народного ополчения имени Ворошилова, мы, как комсомолки, хотим вступить в ваш отряд и бить врага, как и вы, — произнесла светленькая.

— Присаживайтесь, давайте вначале познакомимся, меня зовут Станкевич Дмитрий Александрович, а вас? — спросил я, наворачивая кашу с мясом, так как есть хотелось до одури, а если я сейчас начну разговор, второй возможности поесть может и не представиться.

— Меня зовут Барашкина Евгения Владимировна, студентка Казанского политехнического института, как и моя подруга, Савельева Ирина Дмитриевна. Тоже студентка, четвёртый курс, кафедра технологии порохов и взрывчатых веществ, инженеров-технологов порохов и взрывчатки, — рассказала светленькая.

— Очень хорошо, ваша специальность сейчас востребована как никогда, и по-хорошему вам нужно в тыл. Сейчас будут перемещать многие заводы за Урал, и вы там будете востребованы.

— Мы хотим, как и вы, защищать нашу землю, — вмешалась Савельева, которая тёмненькая.

— Вы не понимаете, шансов выжить у нас практически нет, вероятнее всего, уже завтра мы попадём в оперативное окружение, затем будем отходить с боями, чтобы нанести как можно больший урон врагам. Ваше место не с винтовкой в руках, а на заводах, которые производят взрывчатку и изготавливают боеприпасы для фронта. Кому умирать за родину и без вас найдётся, а вот окончить институт и работать по специальности сможет не каждый рабочий и крестьянин, а с палками в руках родину не защитить. Поэтому завтра же с утра отправляетесь в тыл, я всё сказал, — произнёс я, постаравшись сделать это грубо.

— Нет, товарищ командир, так не пойдёт, мы — комсомольцы, как и вы, отправить нас в тыл не имеете права, мы будем воевать вместе с вами, — ответила достаточно твёрдо Барашкина.

— Хорошо, вы стрелять хоть умеете? — сдался я, понимая, что спорить с ними нет смысла, а бойцы мне точно не помешают, хотя предпочёл бы парней, а не девушек.

— Конечно, у нас даже удостоверение есть Ворошиловского стрелка, — возмутившись, ответила Барашек.

— Валентина Игоревна, что у нас со штатной численностью и по оружию? — спросил я Валуеву.

— Всё плохо. У сержанта Пащенко пополнение 26 человек, с винтовками из них было два, ещё три винтовки они в грузовике взяли, убитых бандитами солдат. Я им выдала, как вы и приказали 21 винтовку системы Маузер 98 и по 30 патронов на человека. У нас было 42 винтовки, значит, осталось 21, из них розданы все, но если пулемётчиков оставить без винтовок, что вполне нормально, а выдать им пистолеты, то у нас как раз останется две винтовки, только они с браком, у одной ложе расщепило от пули, у второй винтовки затвор клинит, нужно чистить и смотреть. Что касается численности отряда. В данный момент из первого состава остались: вы, я, Архип, Пахом и Адам, плюс к обеду набрали 22 добровольца, оружие всем выдано, базовые навыки проверены, документы оформлены. Всем выдан стандартный комплект в 30 патронов, — чётко доложила Валуева.

— Хорошо, заноси их тогда в штат отряда, выдай оружие, появятся трофеи, поменяешь в первую очередь. Бери их себе в помощники, пусть обучают стрельбе из винтовок, на тебе и так много административной работы. Да, к утру, все должны перейти на тот берег реки и быть готовыми занять оборону, также туда перевести всю технику, кроме двух мотоциклов, для них собери группу в шесть человек, чтобы местные были, они должны будут выполнить особое задание, скажу позже, какое. Нужно всех снабдить походным инвентарём, распределить продукты для каждого на трое суток с собой, вещмешки, сменное бельё, котелки, спички, фляги и прочее. Если надо, посоветуйся с сержантом. Всё, оставьте меня, нужно подумать, — сказал я, и меня оставили одного.

Есть я как раз закончил и занялся чаем, горячим, обжигающим, но оттого только ценнее, когда ещё удастся вот так спокойно поесть и подумать, ведь уже завтра предстоит держать оборону на той стороне реки. Вообще, Щара не такая и большая, при желании и подходе можно и мотоциклы переправить, а что, две лодки побольше, приколотить настил сверху и на него по сходням загнать мотоциклы. На крайний случай взять доски, чтобы по топкому берегу катить, точно справятся, и тогда мне не придётся терять два мотоцикла, столь важных и мобильных. Но и немцы могут перебросить разведгруппу на наш берег, тяжёлую технику не получится, а вот мотоциклы вполне, поэтому нужно учитывать этот момент.

Снабжение — самый сложный момент, нужны запасы и стабильность, но в текущих реалиях добиться этого не получится, значит, воевать можно только до холодов, потом найти в лесах партизанский отряд, труда не составит. Исходя из этого, военные действия нужно планировать на три мясца с отходом на Северо-Восток, на расстоянии от линии фронта, пока коммуникации не находятся под полным контролем немцев. Пришлось доставать блокнот и записывать всё это, заодно записал данные по оружию, которое есть у нас. Надо обязательно выдать всем по одной гранате на человека и провести обучение, как ей пользоваться.

Через час ко мне зашёл сержант Пащенко.

— Ну, что, скучаешь? — устало улыбнувшись, спросил он, усаживаясь за стол, одна из женщин, кормившая всех, принесла ещё по чашке чая.

— Соскучишься здесь, пополнение есть, да такое, что сам понимаешь, много с ними не навоюешь, я смотрю, ты с новостями? — спросил я.

— Да, был у командира укрепрайона. Полковник, что командует участком дороги на Барановичи, тот, который прислал десять человек без оружия из отступающих и сообщил, что немец завтра на нас навалится. Так вот, я раздобыл двух артиллеристов у него, нужно их оружием снабдить.

— Вот скажи, сержант, я что, склад фронта, что ли? Нет оружия, всё роздано и уже закреплено за бойцами, что я тебе дам? Выдай им по гранате, что ещё могу предложить, у меня даже ломанное выдано, нет ничего из винтовок, — возмутился я.

— А если не винтовки, ну не поверю, что нет ничего?

— Могу по парабеллуму выдать, трофейному, и всё. Ты лучше скажи, что с гранатами, удалось лимонки выменять? — спросил я.

— Ну, на безрыбье и рак рыба, давай пистолеты, а с грантами торговаться пришлось, три десятка на два сменял, будут тебе эфки, новые с хранения. А вот снарядами придётся поделиться у них три сорокапятки на два моста, а бронебойных не осталось совсем.

— Ну, хоть осколочно-фугасные нам оставят? — расстроено поинтересовался я.

— Треть заберут. Ты пойми, Станкевич, я человек подчинённый, да и ты ополченец. А армия — это в первую очередь порядок и подчинение командованию. Я и так сказал, то половина трофеев твоя, что только благодаря тебе удалось набрать пополнение и сорокапятку добыть с боеприпасами.

— Ладно, всё я понимаю, если немцы у них фронт прорвут, нас самих сметут за раз, да, я на карте нашёл небольшой мост, телега и мотоцикл там проедут, между деревнями Нагорье и Углы, нужно его подготовить к взрыву, иначе нам в тыл зайдут. А ещё лучше отделение с пулемётом там поставить, только толковых, а то ополченцы, сам понимаешь, те ещё воины.

— Давай смешенный отряд поставим, ты пятерых и я пятерых плюс Ерохин, он солдат толковый, в несение дежурства на границе понимает, сможет всё правильно организовать, только пулемёт с тебя.

— Вот ты жук, пулемёт ему подавай. Хорошо, будут тебе пулемёт и люди, заодно я подготовлю образец, как мину подрывную сделать, дистанционную.

— А сам, где будешь, Стрелок? — спросил сержант с прищуром.

— Ты же говорил, немцы завтра появятся, откуда данные?

— Разведка языка взяла толкового, да и наши части отступают на их направлении, усилят их оборону, ночью будут выходить из окружения, готовят им проход.

— Хочу ещё один рейд в их тыл сделать, винтовку мою противотанковую доработали, утяжелитель сделали, отбойник на приклад, возьму мотоцикл одного помощника и Архипа, проедемся по тылам, может, засеку сделаем в паре мест, чтобы сразу не прошли. Ну и, конечно, трофеями разживёмся, если обстановка позволит, а то ни патронов толком, ни винтовок.

— Хорошее дело, на трофеи тебе точно везёт, а своих на кого оставишь? — спросил сержант.

— Валуева и две комсомолки, что освободили, по отделению каждой дам, пусть командуют, Валуева эвакуацией, а новеньких под твоё руководство, в оперативный резерв. Бронетранспортёры есть, если, где прорыв, быстро доберутся. Я вот чего подумал, рядом большой лес, восточнее отсюда, там можно устроить партизанский отряд, — произнёс я, наблюдая за реакцией пограничника.

— Можно, только без снабжения долго там не навоюешь, да и что там делать?

— Дорогу подрывать, диверсии устраивать, лес большой, чтобы его полностью заблокировать, целая дивизия потребуется, — ответил я.

— Для справки, информация секретная, никому не говори. Там уже формируют партизанский отряд и, может, не один, так что не стоит туда лезть, у них своё командование, свои цели.

— Понял, поищем ещё место, — ответил я, соглашаясь.

Окрестности Барановичей. Деревня Бытень.

Мы ещё полтора часа обсуждали детали, после чего я отправился спать, отправив отдыхать и Архипа с Адамом, именно их возьму с собой. Выезжать будем до рассвета и, возможно, в город уже не вернёмся, так как дрога назад может быть уже перекрыта.

Разбудили меня, когда начало светать и дорогу уже можно было разглядеть, но удивило меня то, что со мной встали все, кто входил в наш отряд народного ополчения. Валуева с двумя новенькими спала буквально за тонкой стенкой, и я услышал их пробуждение.

— Чего не спите? — спросил я, одеваясь.

— Работы много, товарищ командир, если немец с утра пойдёт в наступление, нам несдобровать, нужно ещё много земляных работ закончить, мост ещё к подрыву подготовить, нашу сторону. Да и вас накормить не помешает, а то вы опять на целый день убежите, очередных девушек спасать, и всё на голодный желудок, так и язву недолго заработать, — смеясь, сказала Валуева из-за стены.

— Хорошо, тогда согласуем место встречи и сигналы, если город займут немцы.

— Да, ещё вчера Савельева разобрала немецкие документы и перевела их. Та колонна, что мы остановили, шла к Салоним и должна была участвовать в её штурме, а вы её фактически задержали, после чего наши самолёты её разбомбили.

— Тогда понятно, почему они на нас не пошли, другая задача была, но нам только лучше, не факт, что удержали бы город при прямом столкновении. Самое главное — экономьте патроны, их мало как для пулемётов, так и для винтовок, один выстрел — один труп фашиста, так и скажите. Палить просто так не нужно, нам нужен результат, поэтому пусть тщательно выцеливают цель.

— Слушаюсь, товарищ командир, — явно с улыбкой на лице ответила мой заместитель.

Через двадцать минут мы выехали из города на одном мотоцикле, но полностью экипированные. Я, помимо пулемёта и противотанкового ружья, взял ещё и обычную трофейную винтовку, а ещё мне сделали кожаную накладку. Накидывалась на правое плечо и распределяла нагрузку при выстреле, сделали местные умельцы, шившие сёдла для лошадей и сбрую, поэтому подогнано всё было очень хорошо. Я её даже не снимал, выглядела она, как наплечный доспех, только на правое плечо, но вполне сносно, поэтому никто вопросов не задавал.

Вначале поехали к высоте 164 на западе от города, перед перекрёстком осмотрелись и проехали его к деревне Чижики. Перед ними тоже остановились, провели разведку и убедившись, что немцев нет, двинулись дальше в сторону посёлка Кушнеры, где протекала река Гривда. На месте моста были взорванные обломки, кто-то постарался и хорошо взорвал мост, немцев было не видно, поэтому двинулись в сторону железной дороги и автомобильной дороги на Барановичи.

Деревню Озерец проехали спокойно, немцев там не было, а вот в следующем населённом пункте стоял шлагбаум, и выскочили мы к нему совершенно неожиданно. Я рассчитывал, что деревня находится дальше, за перекрёстком, но перед ним стоял шлагбаум и стояли два немецких солдата. С Архипом было оговорено, что случись такое, он едет, не сворачивая и не дёргаясь, поэтому мы подъехали практически вплотную, и, хотя нас держали на прицеле пулемета, немцы были расслаблены и явно приняли нас за своих.

Даю короткую очередь и срезаю пулемётчика, вторую, и дёрнувший винтовку немец падает у шлагбаума, а Адам уже соскочил с мотоцикла и бросился открывать шлагбаум, проезжая, держа дорогу перед нами на прицеле, и когда выскакиваем на перекрёсток. Вижу второй блокпост, слева от нас. Они ещё не поняли, что произошло, поэтому, указав Архипу на них, жду, когда он довернёт мотоцикл, и срезаю противника одной очередью.

Быстро осматриваюсь, противников нет, а вот у второго шлагбаума стоит два мотоцикла, один с коляской.

— Адам, сможешь второй мотоцикл завести? — быстро спрашиваю я.

— Должен.

— Тогда заводи с коляской, загрузи туда оба пулемёта и всё оружие, мы пока прикроем тебя. Архип, давай к деревне по дороге, только не гони, осторожно, — кричу я, и мы срываемся с места, как только Адам спрыгивает с мотоцикла.

Выезжаем из-за поворота, вижу деревню, вдоль дороги стоят машины, грузовики, бронетранспортёры, на улице, с нашей стороны, дежурят двое солдат, они направляют ружья в нашу сторону, но не целятся, а я даю короткую очередь. Со ста метров не промахиваюсь и замираю, ожидая следующую цель.

— Ждём, не дёргаемся, — кричу Архипу, а тем временем в домах загорается свет, кто-то кричит тревогу, но несколько минут ничего не происходит, позади даже слышу, шум заведённого мотоцикла на фоне нашего, работающего на холостых оборотах. Значит, Адам смог завести, и ему осталось загрузить оружие, после чего можно уезжать. Не уверен, что немцы быстро организуют погоню за нами, но исключать такую возможность не стоит. Ещё минута, и на улицу из ближайшего дома начинают выбегать солдаты. Только когда их уже десяток, открываю огонь, скашивая точными очередями. Магазин расстреливаю быстро, смена занимает около 15 секунд, после чего выпускаю очередь по следующим целям, решившим, что пулемёт замолчал и можно выбегать на улицу. При стрельбе веду отсчёт и последние очереди даю по двигателям машин, стоявших ближе всего.

— Гони, — кричу, когда в улитке заканчиваются патроны, уже на развороте, перезаряжаю, и мы быстро срываемся за поворотом, прикрытым лесом, и только тогда вслед нам раздаётся пулемётная очередь.

Адам уже ждёт у выезда, и люлька его мотоцикла полна оружия, два пулемёта и четыре винтовки, надеюсь, патроны он не забыл, а то такими темпами они быстро заканчиваются. Едем обратно по той же дороге, поэтому у деревушки Озерец приказываю остановиться.

— Отъезжаете за три дома, встаёте чуть в стороне, Адам со мной, помогать. Мы с винтовкой встретим погоню, уверен, они обозлённые, такое спускать не будут, тут их и поймаем, — говорю, вылезая и снимая противотанковое ружьё.

Место выбрал на углу дома, что стоит крайним, тут как раз кусты, и нас будет не видно, дистанция до поворота не больше 100 метров. Архип устраивается рядом с трофейным пулемётом, положив рядом утяжелитель, который поможет при стрельбе, снижая отдачу. Сам придумал и заказал местным, но ещё не проверял, однако, надеюсь, это поможет и снизит отдачу.

Ждать приходится долго, минут десять стоит тишина, но затем слышим лязг, и это не шум бронетранспортёра или машины — это лязг гусениц и их больше одной пары. Кто-то серьёзно отнёсся к нападению и решил гарантированно нас уничтожить. Первыми из-за поворота показываются два мотоцикла, и я кричу Адаму.

— Жди, стрелять в упор, мне нужно, чтобы показались танки.

Они не торопятся, а едут чуть впереди танков, поэтому стреляем практически одновременно. Танк небольшой, похож на Панцер-1, только с двумя пулемётами, один из которых крупнокалиберный. Первый выстрел прямо в открытый лючок водителя, толчок сильный, но теперь сопоставим со стрельбой из обычной винтовки, однако всё равно отдаётся болью. Следом открывает огонь Адам, скашивая водителей и пассажиров обоих мотоциклов. Танк дёргается и чуть разворачивается так, что стволы его башни смотрят правее, а мы лежим левее относительно дороги. Башня начинает вращаться, вот только я стреляю уже практически в упор, пробивая даже усиленную броню башни, и она замирает. Второй танк появляется, когда я досылаю патрон, и тот неправильно оценивает обстановку, начинает объезжать замерший танк справа, от нас слева, поэтому мы в мёртвой зоне. Адам уже не стреляет, поэтому, где мы, не видит, но всё равно башня открывает огонь из крупнокалиберного пулемёта по крайней избе, с другой стороны дороги, позволяя мне тщательно прицелиться, как только его корпус появляется из-за первого танка.

Первый выстрел в водителя, благо ошибиться нельзя, танк маленький, очень похож на первый панцирь, и водителю там тесно. Стреляю у гусеницы и сразу перезаряжаю, прикидывая, где сидит стрелок. При стрельбе в лоб попасть в него проще, целиться можно по прицелу, а вот сбоку попасть сложнее. Но танк остановлен, поэтому целюсь в центр башни и промахиваюсь, зато обозначаю стрелку, где я. Башня крутится медленно, успеваю перезарядить патрон вручную, подавая сверху прямо в затвор, не тратя время на перезарядку магазина. Второй раз прицел смещаю к задней части башни, и после выстрела она замирает. Оба вскакиваем и бросаемся к танкам, но люки у них задраены, а времени нет.

— Давай до Архипа, пусть везёт бутылки, — кричу я, бросаясь к мотоциклам и контролируя обстановку с винтовкой в руках.

Ещё вчера я приказал наделать бутылки с зажигательной смесью, и пять штук взяли с собой. Всё дело в том, что я догадывался о встрече с танками, вот только убив экипаж, серьёзного вреда не нанесу, ведь достаточно посадить новых водителей, и танки используют заново. Это я знаю из книг своего времени, где описывалось, что более 80% всей техники немцы возвращали в строй, особенно впервые месяцы войны.

А вот если сжечь танк, то здесь уже нужен будет капитальный ремонт или вообще полная его переплавка, поэтому я и собираюсь поджечь технику врага. Нам везёт, и больше преследователей нет, поэтому разграбляем мотоциклы, забираем оружие и все припасы, после чего мотоциклы и танки обливаем бензином, разбиваем бутылки и поджигаем.

Огонь мгновенно вспыхивает, охватывая технику врага, и мы под его отблески спокойно уезжаем, выполнив минимальную задачу, вот только едем мы не от них, а обратно к постам на въезде. Мой приказ воспринимают как должное, и никто не задаёт вопросов, что не может не радовать. Казалось бы, идея безумная, но я уверен, что ещё один отряд в погоню не пошлют, и вот этим следует воспользоваться. Какие силы их атакуют, они сказать не могут, оставлять в тылу такой отряд они точно не станут и поэтому вынуждены будут начать зачистку соседних деревень или выделить отдельный отряд для этого, но уже крупнее предыдущего. А повторная атака раздует из мухи слона, уверен, они выдвинутся в нашу сторону не сразу, хотя это может быть и не основной отряд, но в любом случае информация, что здесь действует мощный отряд, способный мгновенно уничтожить два танка с сопровождением, сильно озадачит немцев.

Местность уже разведали, поэтому я беру пристрелянную винтовку, и один направляюсь к леску, за которым и находятся блокпосты немцев. Через сотню метров достигаю нужной точки и там уже ползком выхожу ближе к краю, но оставаясь в глубине перелеска.

Немцы усилили пост, и сейчас два десятка солдат насыпают песком мешки, укладывая их у шлагбаума, создавая более серьёзное укрепление. Я спокойно выбираю цель, а разум занят осмысливанием происходящего. То, что мне невероятно везёт, это уже не вызывает сомнений, однако я что-то ощущаю, опасность в спину, спасшую меня от выстрела. Правильно выбранная позиция на углу дома у лавки с кустами, хотя по всем признакам, нужно было выбрать возвышенность, но что-то, вероятно, интуиция, толкнула сделать это именно так, как сделала я. Это позволило не попасть под обстрел второго танка, а займи я место на возвышенности, с другой стороны дороги, нас бы уже не было. Крупнокалиберная автоматическая пушка прошивала дом насквозь, и никакой бруствер здесь не спасёт.

Вот и сейчас желание вернуться, и прежде чем стрелять уже выбрал самые опасные цели, но не самые очевидные. Что это, предвидение, интуиция или нечто большее, я не знаю. Но следую именно ей. Первой целью является солдат, стоящий спиной ко мне, но стоит мне начать выбирать спуск, как он замирает, что-то почувствовав, я с трудом успеваю сдвинуть прицел во время нажатия на спусковой крючок, как раздаётся выстрел и немца в прыжке настигает моя пуля.

Передёргиваю затвор, стараясь не думать о произошедшем, и сейчас уже цель — пулемётчик, выискивающий, откуда произведён выстрел. Этого поражаю точно в лоб, переключаясь на следующего, поднимающего ружьё, а сам додумываю мысль, что не уничтожь того прыткого первым, он мог доставить мне немало неприятностей.

Ещё три немца падают замертво, а остальные уже залегли, беспорядочно паля в лес, так и не увидев, откуда велась стрельба. Спокойно перезаряжаю и беру на мушку следующую цель, пулемётчика у второго поста, до него дальше, но я беру его в прицел, автоматически вводя поправку и смещая его. Над бруствером из мешков торчит только голова в каске и часть лица, скрыта за самим пулемётом. Задержка дыхания и выстрел, пулемётчик, откинув голову, падает назад. Добиваю ещё четверых самых резвых и быстро уползаю назад, в лес, не забывая перезарядить винтовку.

За спиной продолжается яростная стрельба, а мы уже уезжаем обратно, мимо горящих танков, внутри которых рвутся снаряды от 20-миллиметровой пушки. Путь наш лежит чуть в сторону восточнее в деревню Гродно, там хочу провести разведку, деревня на перекрёстке, и там могут быть как немцы, так и наши, а значит, нужно быть очень осторожными.

Ехали по просёлочной, а на высоте 175, где соединялась дорога получше, осмотрелся, используя бинокль. Дорога в сторону нужной нам деревни шла достаточно прямо, и поэтому её было видно через лес, а вот за ней находилась деревня Гривда, и там явно что-то горело, и, похоже, шёл бой. Значит, деревню держат наши, и, вероятно, что в деревне Хороща, могут быть как наши, так и немцы. Пришлось спускаться с возвышенности, выходя на окраину леса, и уже оттуда, я увидел, что вокруг деревни расположены окопы, одиночные ячейки, которыми пользовалась наша армия.

— Архип, освобождай мотоцикл, поеду на переговоры, будьте осторожны, возможно, ряженные, но вроде непохожи, и всё оружие заберите, чтобы не позарились, да и вон тот автомат возьму, с ним будет сподручнее, дай-ка мне свою пилотку, а то не признают. На опушку выезжаем вместе, вы потом в лес, я еду один, но показать, что за мной есть кто, необходимо.

Честно сказать, идея мне не нравится, но другого пути наладить контакт не получится, да и времени не так и много, а дел не перечесть. Стоило нам появиться на опушке на мотоциклах с красным флагом на одном из них, как в деревне забегали, а я медленно поехал вперёд.

Стоило подъехать к деревне, как из травы выскочил красноармеец:

— Стоять, руки на виду.

— Стою, не дёргаюсь, кто такие, какая часть? — спросил я.

— А ты кто такой, — вопросом на вопрос спросил красноармеец, вроде в звании сержанта, я ещё плохо разбираюсь в этих петлицах, вот с погонами проблем нет, а здесь надо учить и учить, да времени всё нет.

— Командир добровольного отряда ополчения имени Ворошилова, Станкевич Дмитрий Александрович, — спокойно ответил я.

— Первая стрелковая рота первого батальона 436-го полка, сержант Рытнев. А кто там на опушке, ваши? — спросил он.

— Да, проводим разведку вверенного нам участка фронта, можно сказать, что ваши соседи. Мне бы с начальством поговорить недолго, а то у нас на хвосте немцы могут быть, злые, мама не горюй, — слегка улыбнувшись, сказал я, наблюдая, как в меня целятся несколько человек из скрытых ячеек, но я специально головой не вертел. Чтобы не подумали, что вынюхиваю.

— Оружие придётся сдать и проехаться вместе, начальство в Гривде.

— Не вопрос, но с возвратом, — ответил я, снимая и передавая оружие сержанту, а тот складывал в коляску, куда и сам забрался.

— Ну, показывай, куда рулить, — сказал я, оставшись полностью безоружным.

Окрестности Барановичей. Деревня Гривда.

До соседней деревни добрались быстро, ехать всего около километра, остановились на окраине, у большого дома с красным флагом и надписью сельсовет. На входе стоял солдат с винтовкой в руках и посмотрев на моего сопровождающего, просто кивнул, пропуская нас внутрь.

Сразу за входом была большая комната с печкой, и столом, на котором была расстелена карта и стояло трое военных, склонившихся над ней, внутри было так накурено, что хоть топор вешай, но я промолчал, хотя дышать было трудно и неприятно.

— Товарищ майор, разрешите обратиться?

— Чего тебе, Рытнев?

— Вот, выехали на пост к деревне Хороща, заметили два мотоцикла, потом выехал только один и с красным флагом, назвался командиром народного ополчения имени Ворошилова, говорит, наши соседи, — доложил сержант.

От стола отвернулись трое и посмотрели на меня,

— Майор Нечаев Виктор Семёнович, командир 436-го полка, — произнёс майор, внимательно наблюдая за мной.

— Командир добровольческого отряда народного ополчения имени Ворошилов, Станкевич Дмитрий Александрович, — спокойно и уверенно ответил я.

— Что-то ты маловат для командира, сколько лет?

— Шестнадцать полных, и что значит рановато? Гайдар в моём возрасте полком командовал, я комсомолец, и моя обязанность защищать нашу страну и наши идеи коммунистической партии.

— Ишь, Гайдара вспомнил, и что ты хочешь, Станкевич?

— Приехал узнать, сколько будете ещё удерживать рубеж, сейчас вы в оперативном окружении, к вечеру вы будете в полном окружении, — ответил я

— И с чего тебе это знать? Может, ты диверсант, предъявить документы, — строго произнёс майор.

— Я спокойно достал три документа, которые были при мне. Комсомольский билет, стрелковую книжку и копию приказа о создании добровольческого отряда в городе Бытень с одобрения местной администрации и назначением меня командиром отряда с задачами.

— И с чего вы решили, что мы в оперативном окружении? — хмурясь, спросил майор, внимательно изучая мои документы.

— Бои за Слоним идут уже третий день, в Холонья стоит минимум полк, моторизованный с лёгкими танками Панцирь-2. В Борках моторизованный полк с танками Панцирь-1. Сегодня к обеду, вероятнее всего, Бытень придётся оставить и занять оборону на той стороне реки. Доманово, заречье и Добрынева, уже под контролем немцев. Последний мост есть в Бытень, но удерживать городок нет смысла. Нашими силами это невозможно, — ответил я, а два других офицера сразу склонились над картой.

— И почему я должен верить вашей информации? — спросил майор, нахмурив брови и держа мои документы в руках.

— Можно просто проверить, в озвученных населённых пунктах уже стоят немцы, согласно данным разведки, с утра они должны выдвинуться к нашему городку. Мы их, конечно, немного пощипали, но для полноценного моторизованного полка, потеря трёх десятков солдат и двух лёгких танков незначительны. Тем более есть вероятность, что там такой полк не один стоит. Более глубокую разведку не проводили, ограничились разведкой боем, — ответил я.

— У меня приказ держать оборону моста до тех пор, пока не прибудет подкрепление, для нанесения контрудара и наступления.

— Наступления? Салоним сегодня-завтра падёт, ещё пара дней, и отступать придётся к Барановичам, а там уже Минск недалеко. У вас ещё есть возможность отвести войска на новые рубежи, где выстроить грамотную оборону. Вас сейчас не трогают по простой причине, вас уже обошли с двух сторон, все мосты сегодня к вечеру будут под контролем немцев, во всяком случае, южная их часть. Как только они закрепятся по всему берегу, выбраться вы уже не сможете. У них тактика мобильных ударов клиньями, разрезать оборону, произвести окружение и зайти с тыла. Обработать позиции артиллерией и авиацией, после чего добить выживших. Да, пару дней вы здесь ещё продержитесь, когда они подтянут войска второго эшелона, вас просто сметут танками. Если река ещё является для них преградой, то удара с тыла вы не выдержите. Даже лёгкие танки вам нечем остановить, а когда дойдёт до тяжёлых, вообще без вариантов, хотя вы это и так понимаете.

— У меня приказ полковника Демичева, я не могу его не выполнить. Связи со штабом армии нет, вообще связи нет, полковая радиостанция глушится помехами, связисты не вернулись ни один, уже четверых посылал.

— А приказа и не будет, там, — я поднял палец вверх, после чего добавил: — Сейчас паника и полное непонимание ситуации. Разведданные о начале войны полностью игнорировались, как и о скоплении немецких войск у границы, работа диверсантов и предателей, полностью нарушила связь. Понимание общей ситуации на фронте там нет, одни лозунги и шапкозакидательство, там, конечно, разберутся, но, когда это произойдёт, ещё не известно. Да и сами понимаете, что приказ, отданный вам, был на тот момент правильный, вот только обстановка на фронте поменялась, а отменять его никто не станет. Даже если будут понимать, что он абсурден, все слишком бояться за свою голову, а крайних у нас умеют находить.

— Если я отдам приказ взорвать мост, меня отдадут под трибунал, — мрачно произнёс майор.

— Если будет кому это сделать, уже завтра вас и ваш полк можно будет забыть, вырваться из окружения возможности вам не дадут. Я понимаю, оснований верить мне нет, но можно съездить и убедиться, что немцы уже заняли указанные мной деревни. Этого достаточно, чтобы понимать об угрозе окружения.

— Нет у нас транспорта, последний вчера отправил в Солоним с ранеными, и если вы говорите, там немцы, то они попали в плен.

— Не надейтесь, немцы раненных в плен не берут, как евреев, цыган и другие подобные национальности, считая их низшими расами и подлежащими истреблению. Транспорт есть у меня, дадите солдата, я провезу его и покажу, что удастся, если они не выслали второй отряд преследования.

— А с первым что? — спросил капитан. Стоявший у стола и слушавший наш разговор.

— Рано утром, в целях разведки, мы выехали из Бытеня, двигаясь в объезд, проехали Чижики, Озерец и выехали к блокпосту немцев, где его уничтожили, разжились трофеями и поехали обратно. В деревне Озерец, понимая, что они отправят группу преследования, дали короткий бой, в результате которого было подбито два мотоцикла с солдатами и два лёгких танка Панцирь-2. В результате отсутствия времени для их взлома технику пришлось уничтожить путём сжигания. После этого вернулись к блокпосту, и я обстрелял его, уничтожив десять немецких солдат, после чего отправились проверить ваше направление и выехали на ваш отряд, контролирующий деревню.

— Складно говоришь, но к чему всё это, допустим, ваши слова подтвердятся, что вы предлагаете? — спросил майор.

— Предлагаю вам взорвать мост и отступить к реке Щара, где и встать в оборону, усилив существующие части. Так появится реальная возможность реально задержать продвижение немцев на Барановичи и Минск.

— Вы меня толкаете под трибунал, — тихо проговорил майор.

— До трибунала ещё дожить надо, да и потом, уверен, разберутся, скоро опытных и толковых командиров будет остро не хватать, поэтому никто вас расстреливать не станет, ну понизят в звании, отправят в штрафной батальон ротой командовать, это самое худшее, что вас ждёт, а здесь сами помрёте, ещё и людей бездарно потеряете, не нанеся врагу серьёзного урона, — ответил я.

— Нам даже эвакуироваться не на чем, есть три сорокапятки и по два снаряда на ствол, раненых два десятка неходячих, про другое даже говорить не приходится, вчера, что было с утра, немецкая авиация разбомбила.

— А бензин есть? — спросил я.

— Должен быть, склад ГСМ вроде не пострадал, — ответил майор.

— Тогда мне нужны три бойца, с опытом водить грузовики и бронетехнику противника, через час у вас будет пара машин, для эвакуации орудий и раненых должно хватить. Если даже Бытень уже захвачен врагом, есть лазейка на тот берег, правда, тяжёлую технику не протащить, бросить придётся, но людей и пушки точно перетащим, — произнёс, наблюдая за реакцией собравшихся.

— Смешно, и что ты хочешь сделать со своим отрядом и тремя людьми и почему именно тремя? — спросил майор.

— Взять недостающий транспорт у немцев, заодно показать, где расположены их войска, а трое, потому что у меня два трофейных мотоцикла с коляской и только три свободных места. Единственное, что часть трофеев придётся временно оставить у вас.

Майор посмотрел на остальных офицеров, прикидывая в голове, что он теряет, после чего решился.

— Сержант Рытнев, возьмёшь ещё двоих из взвода обеспечения, водителей, отправишься с командиром ополчения и проверишь информацию, если подтвердится всё, поможешь в захвате немецкой техники. А если это обман или ловушка, то действуй по законам военного времени, — приказал майор.

— Слушаюсь. Разрешите идти?

— Идите, сержант, и будьте предельно осторожны, — протягивая мне документы и внимательно наблюдая за мной, произнёс майор.

Водители нашлись быстро, а когда я дал условный сигнал, к нам подъехал Архип с Адамом.

— Винтовки можете оставить здесь, берите два пулемёта, если разберётесь как пользоваться, но патроны беречь и без команды не стрелять, рассаживайтесь по мотоциклам и выдвигаемся, — распорядился я, и через десять минут мы уже катили в обратную сторону.

До высоты 175 доехали без проблем, дорога была хорошо видна. Поэтому ехали быстро, с высоты холма осмотрелись, и там было две дороги, на Кушнеры — хорошая, накатанная, где мост разрушен, и на Озерец, петляющая через лес. Здесь нарваться на засаду было больше шансов, но не думаю, что немцы скоро решатся на решительные действия, у них приказ оперативно занять определённые точки и мосты, а ловить нас будут войска второго эшелона. По дороге размышлял, почему майор согласился на моё предложение, которое должно выглядеть абсурдным, и пришёл к выводу, что он в отчаянии, он прекрасно понимает сложившуюся ситуацию, ведь держать оборону участка, не имея связи с соседями, не имеет смысла, а если я прав, то к вечеру их просто разобьют с первого удара. Получается, он не поверил мне, а пошёл на этот шаг от отчаяния, и теперь мне нужно показать, что со мной можно иметь дело.

Ехал, поглядывая на трофейные часы, и понимал, что план всё ещё похож на настоящую авантюру. Если я правильно помню, то раньше 7 часов утра немцы не воевали, завтрак у них был или в 6–30 или в 6–45, а сейчас только начинается рассвет, и время приближается к 6–20, значит, выехать они ещё не должны.

К деревне Озерец подъезжали осторожно, глушили моторы и вслушивались, но, кроме столбов дыма над лесом, ничто не указывало на военные действия или перемещение техники. В саму деревню заходили осторожно, сразу обнаружив немецкий пост из двух мотоциклов с колясками, которые встали с двух сторон дымящей техники.

Я шёл с винтовкой в руках и автоматом МП-38 на плече, противотанковое ружьё пока решил не брать. В деревню зашли с южной стороны от огородов, поэтому немцы нас и не заметили, хотя стояли настороже. Спрятавшись за забором, наблюдали за происходящим, но нечего серьёзного, кроме нервничавших солдат, не увидел. Это указывало, что это единственный пост и других солдат здесь нет.

— Это вы технику подбили? — спросил сержант.

— Я из противотанкового ружья, там броня всего с палец толщиной, да ещё практически в упор, шансов у них никаких не было.

— Ну, что, атакуем их? — спросил он.

— Не торопись, нужно подготовить позиции для засады, второй раз они на такую ловушку не клюнут, поэтому сделаем вот как. Сейчас обходим деревню, за ней сразу начинается лес, он небольшой, затем подле именно на окраине леса и оборудуем стрелковые позиции, после этого возвращаемся к этим и снимаем их одним залпом. Едем на мотоциклах к оборудованным местам и там встречаем группу быстрого реагирования, после чего даём бой. Там смотрим по обстоятельствам, что они вышлют. Сейчас у нас пять пулемётов, этого вполне хватит, чтоб сдержать роту, пусть и на очень короткое время.

— А если они пустят тяжёлые танки? — спросил сержант, всё ещё не доверяя, но азарт в его глазах уже чувствовался.

— Ну, один я, вероятно, смогу остановить, а для другого устроим минную ловушку, взорвать его не взорвёт, а вот гусеницу сорвёт однозначно.

— Ну, ладно, давай командуй.

На подготовку времени у нас ушло как раз сорок минут, этого хватило, чтобы перетащить оружие, найти нормальные стрелковые позиции, причём я выбрал опять в глубине леса. Но с хорошим обзором и присмотреть запасные. На организацию фугаса ушло восемь банок от РГД-33 и одна лимонка с длинным куском телефонного провода, за который нужно будет дёрнуть в нужный момент.

Чтобы в пылу боя не забыть, где мины, отметил две берёзы с обеих сторон, понятной мне отметиной. Саму лёжку для подрывника устроил в сорока метрах от дороги, в кустах, так что вполне безопасно, ещё и участок выбрали узкий, где объехать взорванный танк, будет невозможно.

— Как будем убирать охрану? — спросил сержант, когда мы собрались у крайнего дома все вшестером.

— Я снимаю левого пулемётчика, вы стреляете по остальным, распределив цели, только просьба, по мотоциклам не стрелять, они потом вам пойдут.

— Хорошо, кто начинает?

— Начинаю я, снимаю левого, поэтому цельтесь хорошо. Расходимся, атака через счёт сто пятьдесят, по моему выстрелу.

— Понятно, — шёпотом ответили все, и мы расползлись: трое на одну сторону дома, трое на другую.

Нас не видели, мы залегли у края домов в сорока метрах, поэтому промазать с такого расстояния практически невозможно, но, как оказалось, всё не так однозначно.

Свой выстрел произвёл чётко, а лоб пулемётчика. Как только он отгремел, раздалось ещё пять выстрелов, и если ещё трое упали, молча, но двоих не зацепило вообще. Хорошо, что я успел перезарядить, и, прежде чем пулемётчик выстрелил в нашу сторону, всадил пуля во второго. Последнего немца поразили, как минимум три пули, не замешкайся он, сдёргивая автомат с плеча, а отпрыгни в сторону, он мог бы ещё посопротивляться, но, оставшись на месте, подписал себе смертный приговор.

— Ладно у тебя вышло, — сказал сержант, вставая рядом со мной, — а я вот промахнулся, даже стыд берёт, дёрнул винтовкой в последний момент, а целился в голову, вот ему по каске рикошетом и прилетело, — расстроенно произнёс сержант, опустив взгляд и стыдясь, как ученик на уроке, за плохо сделанное домашнее задание.

Окрестности Барановичей. Деревня Озерец.

Трофеями стали 2 пулемёта, 2 мотоцикла с коляской, 2 винтовки маузер 98 и 2 пистолета-пулемёта МП-38, 6 гранат и патроны. Теперь у нас на каждого стрелка было по пулемёту, и пришлось быстро объяснять, как им пользоваться, точнее, как перезаряжать, сменять улитку с патронами, стрелять одиночными и очередью и как ставить на предохранитель. Все повторили трижды, и только после этого мы отправились к точке нашей засады. Добрались быстро, вот только движения противника так и не заметили, дорога была пуста, и это было странно, хотя шум моторов слышался со стороны Халапья.

Через двадцать минут ко мне подполз Рытнёв.

— Командир, тишина, что делать будем? — спросил он.

— Ждать, если у них всё по времени, то завтрак они закончили двадцать минут назад, вопрос, куда поедут. Пост у них здесь стоит. Значит, как минимум должны послать кого-то сообщить, что они выдвигаются, а раз никого нет, то поедут в этом направление. И ещё один момент, наша деревня находится за лесом, в принципе, выстрелы могли и не слышать, тем более, если у них работали двигатели машин и танков.

— Так если они целый полк сюда направят, то что будем делать?

— Если машины, то ерунда, а вот если танки и много, то придётся отступать. Но в любом случае Адам пусть готовится взрывать первый танк, бронетранспортёры и лёгкие танки не трогать, он ждёт только тяжёлый. Первым они его тоже не пошлют, вдруг впереди пушка спрятана, пожертвуют лёгким танком, а тяжёлый пойдёт вторым или даже ближе к центру. Тем более, средние танки могут быть командирскими, вот на такой и надо целиться, в любом случае, если они пойдут в эту сторону, то грозят ударить в ваш тыл и остановить у вас их нечем. Так что вариантов у нас с тобой не так и много, если колонна большая, взрываете средний или тяжёлый танк, он блокирует дорогу, по возможности обстреливаете с пулемётов колонну по одной улитке и уходите сразу, без всяких вариантов. Моих забираете с собой, один мотоцикл оставляете мне, спрятаны они хорошо, не должны будут сразу найти. Я вышибаю водителей техники и ухожу за вами, встречаемся в деревне Хороща, где и встретились первый раз. Там уже решим, что делать дальше, — ответил я.

План, честно признаться, никуда не идёт, но против целой колонны мы не вытянем, да и первая немецкая колонна, встреченная под Борками, была чисто пехотной, фактически без брони, а у этой я видел танки и два лёгких уничтожил, но там были и средние, которым моя пукалка, как слону дробинка. Можно попробовать сбить гусеницу, но с одного выстрела это маловероятно, а десяток мне никто не позволит сделать. Значит, я всё сделал не так. Нас здесь размажут, около тысячи солдат выстроят цепью, обойдут по дальней кромке, и всё, да хотя бы взять крупнокалиберные пулемёты, фактически пушки, ими нашинкуют лес как капусту, нет, план надо переделывать.

— Сержант! Рытнёв!

— Я, что случилось?

— Случилось, здесь встречу колонну я один и один на мине, на выезде из леса, у самой деревни, там не хуже место есть. Мину переставляете, шнур длиннее берёте, в деревне поищите, верёвок там хватает. Я буду стрелять один, так и не напугаем немцев, и, открыв ответный огонь, они никого не смогут задеть, а так они наши пулемёты со своих 20-миллиметровых задавят за две очереди, у них Панцирь-2 много танков, я их с такой дистанции не возьму, а ближе подпускать это на один-два выстрела и всё. Меня такой расклад не устраивает, поэтому здесь их встречу я, после того как подобью один бронетранспортёр, они пустят вперёд танк и пехоту. Я отойду, мне с гранатой возиться с таким ружьём несподручно, а бросать его нельзя, поэтому мне помощник и нужен.

Отстреляюсь, выманю танк, его подрываем и отходим за деревню, там лес ещё лучше на высоком холме, всё как на ладони будет. Там повторим, и они пустят бронетранспортёры вперёд, их и выведу из строя, а вы пехоту посечёте, оттуда уже уходим, куда планировали. Первый раз они будут опасаться ловушки, второй раз уже сделают по-нашему, да и, может, в лесу ещё одну засаду устроим, если будет чем и как. Здесь позиция опасная, все ваши пулемёты сметут, к бабке не ходи, поверь.

— Мне самому вся твоя затея не очень, но ты пойми, майор будет спрашивать, что и как, поэтому подрывать танк я останусь и в случае чего тебе помогу.

— А кто покажет новые позиции, у меня не воины, а ополченцы, сам должен понимать. Руслана дам, он толково копает и пулемётчиком был, сектора всем нарежет как надо и тебе лёжку подберёт, как ты здесь сделал, в глубине леса, чтобы вся дорога видна была как на ладони.

— Хорошо, действуй, думаю, полчаса у нас ещё есть, раз они не торопятся, — ответил я и принялся ждать

Фугас переставили без меня, надеюсь, толково, а там уже, как повезёт. Всё это время я прикидывал, как встретить колонну, и пришёл к выводу, что с максимальной дистанции, а для этого мне понадобится обычная трофейная винтовка с её шкалой прицеливания. Она пристреляна, это мне и нужно, тем более дистанция до противоположного края леса, 700–800 метров, вполне хватит, чтобы куда-то попасть. Единственное, что мне нужен корректировщик на такую дистанцию, вот пусть сержант и корректирует.

Он появился как раз перед самой колонной и даже успел перекинуться со мной парой слов, где объяснил ему его задачу по корректировке. Для этих целей отдал ему свой бинокль, а сам взялся за винтовку, нашёл другое место с удобной, толстой веткой, с которой и буду стрелять. При выезде из леса небольшая низина, и мне придётся привстать, опасно, но здесь без вариантов.

Немцы появились в начале девятого, вначале послышался смешанный шум, потом на дорогу выехали два мотоцикла, осмотрелись с опушки в бинокли и двинулись вперёд. Я дал им проехать метров 100 и дождался, пока из леса не покажется первый броневик, за ним второй, а следом и грузовик с открытым кузовом, в котором стоял спаренный пулемёт, явно в качестве системы противовоздушной обороны. Вот он и стал моей целью, а точнее, его лобовое стекло, по которому я и буду потом брать поправки

— Сержант, грузовик с зениткой в кузове, правое лобовое стекло водителя, — крикнул я, после чего дождался, когда он приблизится, и тщательно прицелился.

Совмещать прицел на таком расстоянии оказалось той ещё задачей, мушка плясала, как хотела, пока я, не затаив дыхание, напряг всё тело, практически замерев. Пуля на таких дистанциях падает не менее чем на метр, а то и полтора-два, поэтому важно чётко соблюдать все правила стрельбы на такие дистанции, учитывая любую деталь, включая ветер, который может отклонить пулю на не меньшее расстояние. Сразу включилось туннельное зрение, и фокус увеличился, приблизив стекло автомобиля, как в прицел. Выстрел раздался неожиданно громко, и я быстро передёрнул затвор.

— Ну ты и снайпер, точно в центр, попал в водителя, но это я уже и сам увидел, машина стала смещаться влево, а для нас вправо, пока не съехала с насыпи в канаву, встав под углом, перекосив кузов, и стрелять теперь с неё будет неудобно.

Теперь скрываться не имело смысла.

— Прицел на мотоциклиста справа от нас — и затаив дыхание, стреляю.

— Попадание во второго номера, за спиной, водителя не зацепило, — крикнул сержант.

Ещё выстрел, ещё, ещё, перезарядка, и снова стрельба. Собственно, на этом его роль и закончилась, я стрелял не без промахов, но выбирая групповую цель, всегда попадал не в цель, так в соседа. Немцы подняли тревогу, но при этом не останавливались, а ехали вперёд, явно рассчитывая на свою броню. Если направо от меня, куда съехал грузовик с зениткой, был крутой спуск, то налево они вполне нормально съезжали, постепенно расходясь в линию и начиная обстреливать середину поля. Там была засажена рож, и они явно пытались нащупать позиции стрелка, не догадываясь, что стрелок стрелял с восьми сотен метров. За первой группой мотоциклов выехало ещё два десятка, и для меня это стало раздольем, групповая цель, хоть и ехали быстро после манёвра на поле, двигались прямо на меня, и я почти всегда поражал, хоть одного из сидевших на мотоцикле, зачастую водителя, что заставляло мотоцикл замирать на месте. Отстрелял пять обойм и понял, что скоро патроны закончатся, не рассчитывал я на такую интенсивную стрельбу, поэтому целиться стал ещё более тщательно. На поле застыло уже шесть мотоциклов, к первым двум, а вот из леска выехали первые танки, как и думал Панцирь-2, но дистанция даже не позволяла прицеливаться с таким прицелом. Да и смысл? Бить на дистанции больше 200 метров не имеет смысла.

Четыре Панциря развернулись в ряд и открыли огонь по полю из своих крупнокалиберных пушек, буквально поднимая комья земли в местах попадания. Один перевёл стрельбу на край леса, и мне пришлось пригнуться, когда в десятке метров пули прошибали стволы деревьев. За ними выехали гусеничноколёсные броневики с солдатами в бронированном, но открытом кузове и с пулемётами наверху. Они тоже развернулись в ряд, и их было восемь штук, пехоту высаживать не торопились и медленно ползли в нашу сторону.

Следом стали выезжать танки, средние два Панцерь-3, с характерной, короткой пушкой, они остановились, долго целились и сделали два выстрела по краю леса. Взрывы разорвались в полусотне метров впереди нас, не причинив никакого вреда.

Всё это время я стрелял, только уже не так торопился, да и так называемое туннельное зрение, которое позволяло приблизить врага, начало вызывать головную боль, если стрелял часто. Отстреляв три десятка патронов, поразил около трёх десятков целей, пусть и не все смертельно, но, в любом случае, вывел немецких солдат из строя.

Тем временем техника приблизилась к середине поля, и дистанция до леса сократилась до 400 метров, что позволило вести прицельную стрельбу более уверенно. Снял трёх пулемётчиков на бронетранспортёрах, заставив спрятаться за бронёй и солдат. К этому времени из противоположного леса выехало ещё два десятка мотоциклов, разъехавшихся по всему полю. Забрав сильно влево от меня, намереваясь заехать сбоку. Танки, те два средних панциря, ползли прямо по дороге, намереваясь достигнуть леса первыми, и это давало мне возможность попробовать повредить один из них. А вот когда появились обычные грузовики, понял, что пошла основная часть немецкой колонны, так как, помимо пехоты, заметил две машины с орудиями сзади. Вот теперь я переместил огонь на технику, стреляя в моторные отделы, намереваясь поразить двигатели и радиаторы, в такую жару это быстро приведёт к остановке транспорта, а, возможно, и перегреву. В идеале стрелять надо из противотанкового ружья, но для начала надо его доработать или хотя бы провести стрельбы на разные дистанции.

Но вот когда техника приблизилась на три сотни метров, я забеспокоился, с такой дистанции,уже понятно, где находится стрелок, и немцы перенесли огонь на лес и, хотя били не прицельно, просто поливали огнём его кромку, плотность огня стала огромной. А учитывая крупнокалиберные 20-миллиметровые пушки на лёгких танках, это уже становилось очень опасно.

Но, прежде чем покинуть позиции, я выбрал целью первый танк и, отложив винтовку, где была предпоследняя обойма, стал выцеливать гусеницу танка, благо он приблизился на две сотни метров, идя первым. Для стрельбы пришлось использовать пень, стоявший в десяти метров от моей основной позиции, переполз к нему и, привстав, тщательно выцелил гусеницу, что с трудом попадала в поле зрения.

Здесь уже целился тщательно, хотя вокруг свистели пули, приходилось отрешиться от всего происходящего. Поле глаза сузилось в узкий туннель, перед глазами мушка и прицельная планка с прорезью, а впереди — вращающиеся гусеницы.

Выстрел, винтовка лягается как молодой конь, отдавая в старое место ушиба, но я быстро передёргиваю затвор и жму на спусковой крючок снова. Опять выстрел, а гусеница не хочет лопаться, и, похоже, меня заметили, одна из очередей ложиться поверх деревьев, обдавая меня мелкими щепками, а я застыл, как изваяние, продолжая целиться.

— Командир! Станкевич, уходим! — заорал сержант, явно переживая за меня, в двадцати метрах сзади.

Ещё выстрел, боли в плече уже не чувствую, как и новую порцию щепок от крупнокалиберных пуль, разрывающих стволы деревьев рядом со мной. Напрягаюсь ещё сильнее, сливаясь с оружием, сила прижима такая, что пальцы ноют от боли, картинка перед глазами подёргивается мутным маревом, я уже с трудом вижу сам трак, который нужно поразить. Мир непривычно замирает, время растягивается, а я жду момента и вот чувствую, что стрелять нужно именно сейчас, нажимаю спуск.

Удара даже не ощущаю, но сквозь всю какофонию звука, явное: Дзинь и тр-тр-рр. Ещё две секунды требуется, чтобы понять, что я попал, когда танк резко развернуло поперёк дороги, я уже упал на землю, дотягивая ружьё к себе, и пополз назад. Четыре патрона и куча седых волос, чтобы только сбить одну гусеницу, даже не представляю, как воюют с таким оружием. Это реально нужно быть самоубийцей, чтобы выйти с ним против танка. Но главное, что я это сделал, теперь осталось унести ноги отсюда, как можно быстрее.

Позади раздаётся взрыв, затем ещё один, но не как у танковой пушки, а по-другому, чуть слабее, да и сами выстрелы идут издалека. Похоже, стреляют из орудий, которые тащили на себе грузовики, значит, они успели их развернуть, быстро, очень быстро, что ни говори, а немцы умеют воевать.

Ползу, чертыхаясь, что нельзя подняться, а противотанковая винтовка цепляется за всё подряд. Немецкую винтовку пришлось бросить ещё там, с ней я точно не успею уйти далеко. Только отползая ещё на 50 метров, привстаю и бегу, стараясь прятаться за деревья, хотя не уверен, что 20-миллиметровую пулю остановят пара стволов дерева.

— Ну ты даёшь, командир, один нагнул целый полк немцев, они в штаны наделали, а я всё это видел, вот смеяться будем, когда своим расскажу. Что, и танк подбил?

— Только гусеницу, и то, последним патроном, крепкая чертяка, но теперь дело за тобой, осилишь? Тебе ещё уйти нужно успеть.

— За меня не боись, всё чётко будет, замаскировали так, что никто не заметит, а верёвка длинная, полсотни метров. Да и участок удобный, перед густым ельником, дёрну и в него, а потом уже выберусь. Ты не останавливайся, командир, беги к мотоциклу, да и у тебя правый глаз красный, сосуды все полопались.

— Да чёртова гусеница, вроде и попадал, а не сдавалась никак, чуть глаза на лоб не налезли, от старания, — выдал я.

— Герой, чего говорить. Всё, беги дальше сам, я уже здесь затаюсь, чтобы не видели, жди у мотоцикла, как только подорву фугас, так сразу к тебе, — выкрикнул сержант, и я продолжил бег. Не останавливаясь, хотя дыхалка сбилась от разговора. Добравшись до мотоцикла, рухнул около него и пару минут пытался восстановить дыхание, что получилось далеко не стразу. С дыханием пришла и боль в плече, болел глаз, болела голова, да болело практически всё. Ещё и левая рука в крови, опять плечо, хоть и царапина, а кровит достаточно сильно.

Прислушиваясь, разорвал упаковку бинтов и стал накладывать повязку, прямо поверх гимнастёрки, закончив перевязку, закрепил своё ружьё и повесил на шею немецкий автомат, после чего принялся ждать. Время текло непонятно, как и сколько прошло времени, прежде чем я услышал глухой взрыв, а следом и яростную стрельбу, не знаю, для меня прошёл час, для кого-то минут пять или десять, но стоило этому случиться, как я завёл мотор мотоцикла, который схватился с первого рывка педалью стартера. Прошло минут пять, как появился запыхавшийся сержант и просто рухнул в коляску, а мне оставалось только включить передачу и плавно дать газу, параллельно думая, откуда я умею ездить на мотоцикле. Ведь в прошлой жизни я такого не умел, и, вероятно, это память предыдущего владельца тела, оно всё сделало само, на автопилоте.

Окрестности Барановичей. Деревня Озерец.

Пролетев деревеньку Озерец, жителей которой я так ни разу и не увидел, мы выехали на перекрёсток и рванули к лесу.

— Немцы! — раздался крик сержанта из коляски рядом. Я вначале оглянулся и только потом понял. Что смотрю не туда. Справа, где к дороге примыкала ещё одна, ехали мотоциклисты, и было их много.

Если я правильно понял, встретив сопротивление, они послали мобильную группу в объезд, по другой дороге, а я этот момент совершенно не учёл. Но нас спасало то, что дистанция между нами было не менее километра. Немцы попробовали открыть огонь с такой дистанции, но быстро бросили эту затею и взялись за преследование.

Я же, ещё раз оглянувшись, пересчитал мотоциклы и понял, что мы вполне справимся с ними. Нас преследуют десять мотоциклов с колясками, полноценный взвод, у нас пять пулемётов, и мы будем прятаться за деревьями, они будут все на виду, и если солдаты ещё смогут быстро спрыгнуть, то вот пулемётчики сделают это далеко не сразу, тем более им нужно достать пулемёт, в идеале и дополнительные сменные короба с патронами, а это время, которого мы им не дадим. Влетаем в лес на полной скорости, а Архип уже машет мне, куда пристраивать мой пулемёт, что я сразу же и делаю.

— Рытнёв, бери пулемёт, занимай позицию, огонь открываем по моему выстрелу, Архип, ты на пулемёт, мне свою винтовку отдашь, свою пришлось бросить, я один всё не вытащил бы из-под огня.

Разобрав оружие, бросились к опушке леса, где мне уже приготовили лежанку и даже сорвали траву перед сектором огня. Я успел снарядиться, поэтому, дождавшись, когда первые мотоциклисты подъедут ближе, выстрелил по дальнему пулемётчику, попав тому в грудь, рядом дали по очереди остальные, а я, передёрнув затвор, выстрелил в следующего пулемётчика, дальше всех от нас. На четвёртом моём выстреле пулемёты немцев замолчали, не успев дать нормальный залп. Дальше продолжили работать одиночными очередями, выбивая выживших немцев, у большей части которых были автоматы. Только вот на дистанции в 70 метров вести прицельный огонь из них неэффективно, что не сказать о немецких пулемётах.

Семь человек успел поразить, прежде чем стрельба закончилась, и наступила тишина.

— Внимание всем, выходим осторожно и сразу делаем контроль живых и мёртвых. Иначе любой недобитый враг сможет убить вас или вашего товарища, всем контрольный в грудь или голову, — громко приказал я, пояснив, для чего это делаю.

Вышли с опушки толпой и стали контролить немецких солдат, часть из которых были ещё живы, работа неприятная, но необходимая, так как мы собирались отобрать технику, уцелевшую после стрельбы.

Из десяти мотоциклов, исправных, которые завелись и не имели видимых повреждений, оказалось четыре, три вполне устроили сержанта, а я не противился, только забрал большую часть патронов и оружия. К пяти уже имеющимся пулемётам добавилось ещё столько же, хороший запас патронов и по мелочам: автоматы, гранаты и пайки.

Собрав всё необходимое, отошли в лес, предварительно облив остальные мотоциклы бензином и запалив их. Приготовились к отъезду. По при этом не оставили своих позиций, решив дождаться, что противник предпримет дальше. С края леса была видна дорога, ведущая к другой деревне, и если они захотят опять обойти нас, то это станет видно.

17-й мотоциклетный батальон, 17-й танковой дивизии вермахта.

— Гауптман Цимерман, доложите. Что у вас происходит, что за бредовое сообщение о потерях вы мне прислали?

— Полковник Бамлер, в отчёте всё указано, потери от разведгруппы русских, усиленных противотанковыми орудиями. Были атакованы ночью, попытка нанести контрудар привела к потере техники, о которой я сообщал, — немного запинаясь, ответил гауптман.

— Послушайте внимательно, русские войска неожиданно атаковали Пружаны и заняли их, выбив наши войска, в основном состоящие из конных и велосипедных, пехотных подразделений. Вам необходимо немедленно провести контрудар имеющимися силами пехоты, всю имеющуюся технику необходимо немедленно отправить в деревню Борки на усиление 40-му мотопехотному полку, понёсшему серьёзные потери. После устранения угрозы в виде разведгруппы, которая вас атаковала, вам незамедлительно следует присоединиться к ним и атаковать переправу в районе города Борки. Генерал-полковник Гудериан лично следит за обстановкой, и срыв сроков операции Барбаросса грозит серьёзными расследованиями и наказаниями. Мы уже вчера должны были быть в Барановичах, а сегодня штурмовать Минск. Через три часа вы должны доложить о начале штурма переправы, она расположена рядом, и после её взятия направиться к мостам через реку Щара для удара по защитникам с тыла. Вы поняли приказ, гауптман?

— Так точно, кто будет командовать операцией штурма, господин оберст младше меня по званию.

— Если всё выполните в срок, то командовать будете вы, если не справитесь, уйдёте в подчинение с понижением, всё понятно?

— Будет исполнено, господин Бамлер, — ответил гауптман и дождался, когда связь прервётся, повернулся к своему заместителю.

— Гюнтер, немедленно начать готовить всю технику к отправке в деревню Борки, я лично возглавлю уничтожение диверсионной группы, собрать всех, кто способен держать оружие и направить к деревне Озерцы. Вы так и не доложили о потерях во время взрыва машины боеприпасов, и кто ответственен за этот инцидент, Гюнтер.

— Господин гауптман, выгрузка шла в самой деревне под прикрытием домов, это нелепая случайность, от взрыва пострадали все орудия, миномётные расчёты, около двух сотен солдат убито или тяжелоранено и не смогут участвовать в сражении в ближайшее время.

— Гюнтер. Вы не находите, что за сегодня слишком много случайностей? Уверен, это всё диверсия русских, мы недооценили их, поэтому нужно покончить с этим разведывательным отрядом раз и навсегда. Что говорят в разведотделе люфтваффе?

— Крупных войсковых частей в нашем районе нет, но сведения за вчерашний вечер, господин гауптман.

— В таком случае их нужно задавить числом, не считаясь с потерями, нужно не дать им отступить и преследовать до конца, пока не уничтожим всех, Гюнтер, выполняйте распоряжение штаба о переброске техники и ускорьте ремонтные бригады, средние танки должны через четыре часа быть в точке сбора, как и остальная бронетехника, — приказал гауптман, направившись из штаба, расположенного в доме, на улицу.

Окрестности Барановичей. Деревня Озерец. Высота 175.

— У меня в подчинение полсотни конных бойцов с винтовками, полноценная рота, сотня штыков и взвод разведки, неполным составом, два пушечных броневика БА-10 и один пулемётный броневик БА-20 для связи с командованием. Вот только немцы глушат связь и прослушивают переговоры, а иногда и в открытую вмешиваются, предлагая нам сдаться, — пояснил капитан.

— Тогда предлагаю добить тех, что штурмуют лес, ударом с тыла, со стороны Озерец, затем двинутся к их базовой деревне, пока они не отремонтировали технику, и уничтожить её, а там уже провести полноценную разведку, определившись, куда двигаться, на восток или на север, — предложил я.

— Согласен, вы с нами? Поддержите огнём своих пулемётов, а то патронов у нас в обрез, по десять-двадцать на солдата? — спросил Лавров.

— Конечно, осталось согласовать порядок действий.

— Раз техники там нет и противотанковых орудий, предлагаю выдвинуться на броневиках, полусотню конных, и ты со своими на мотоциклах, если можно, ещё бойцов посадим на них, чтобы сразу закинуть в деревню как можно больше бойцов и взять её с ходу. Оттуда уже ударим пехоте в тыл.

— Тогда нужно перекрыть дорогу на высоте 175, разведвзвод посадить, чтобы остатки, если побегут, а они побегут, попали в засаду.

— Хорошо, я им одно отделение добавлю. Да и наши части, могут уже подойти, будет им подмога, — согласился капитан, и мы отправились раздавать указания.

Выехали через десять минут, мне за мотоцикл посадили водителя и одного солдата сзади него, а я расположился по-царски, в коляске за пулемётом, готовый открыть огонь при первой опасности.

— Бойцы, слушать Станкевича, он у вас за старшего, — предупредил Лавров, перед выездом моего водителя и солдата.

— Парни, едем быстро, сказал стоять, останавливаешь мотоцикл и ждёшь команды, будут стрелять, не дрейфить, едем нагло, на большой скорости, в отрыв от основной колонны. Если там засада или пост немцев, нас спасут только скорость и фактор внезапности, а также моя стрельба, поэтому не паниковать, даже если выскакиваем на немецкий блокпост, я сам подавлю их огнём, если это потребуется. Единственное, смотри за сектором стрельбы, встанешь боком и заглохнешь, перед постом или засадой, погубишь нас всех, — проинструктировал водителя и дал команду трогаться.

Ехали быстро, не дожидаясь, когда тронется основная колонна, и расстояние в десять километров преодолели очень быстро. К деревне выскочили неожиданно, хотя от той деревни осталось одно название: развалины домов и завалы, которые разгребал десяток немецких солдат, и ещё двое обустраивали пулемётное гнездо. Вот на них мы и выскочили на приличной скорости.

— Правее, ещё доверни и тормози, — выкрикнул я, беря в прицел солдат у пулемёта.

— Аларм! Аларм! — закричал один из немцев, бросаясь к пулемёту, его и срезала первая моя очередь, пока мотоцикл ещё тормозил. Вторая, короткая, срезает его напарника, который бросился на землю, но был прекрасно виден мне, а следом переключаюсь на разбирающих завалы. Стояли они тремя группами, и все с моей стороны завала, поэтому представляли лёгкую цель.

С дистанции в пятьдесят метров шансов у них не было никаких, поэтому дострелял улитку и принялся перезаряжать, благо всё было под рукой, и руки сами делали работу. Позволяя следить за окружающей обстановкой. Это позволило вовремя заметить грузовик, в который складывали тела немцы, а около него троих солдат, которые бежали к своим винтовкам, лежащим в стороне. Их срезал длинной очередью, дважды перечеркнув, и стал искать следующую цель. Но больше немцев было не видно, на расстоянии пятисот метров, в поле, немцы были, кто ранен, кто пытался починить заглохшие мотоциклы, но до них было достаточно далеко, и они только пытались осознать угрозу, возникшую в их тылу, а я уже скомандовал:

— Двигай вперёд, под те развалины, чтобы они прикрывали нас с поля.

Водитель понял всё правильно и зарулил к развалинам, встав так, что они прикрывали нас сразу с двух сторон, а я уже выдернул винтовку и бросился к ним, чтобы залезть повыше.

— Займите оборону у мотоцикла и дожидайтесь подхода основных сил, а я пока повыбиваю самых резвых, — приказал на бегу, сам уже прикидывая, откуда ждать основную опасность.

Противотанковое ружьё оставил в мотоцикле, подвязанным к коляске со стороны двигателя, целей для него нет, да и ресурс нужно беречь, неизвестно, когда ещё удастся раздобыть подобное, поэтому буду использовать винтовку. А пулемёт слишком много расходует патронов. Поэтому оставил его на крайний случай.

Крышу у дома и верхние венцы свалило на сторону от взрыва машины боеприпасов, внутри было много мусора, но место вполне нормальное для стрелка. Придвинул стол к стене и, забравшись на него, получил идеальную стрелковую позицию на всё поле, где было немало немцев. Сразу выбираю пару у мотоцикла с коляской, пытавшихся вытащить его из канавы, так как у них в коляске стоял пулемёт.

Первый выстрел ушёл мимо, хоть и целился, в последний момент немец дёрнулся, наваливаясь на мотоцикл, и пуля ушла в молоко. Быстро передёргиваю затвором и стреляю повторно, на уровень пояса, и, ожидаемо, попадаю. Передёрнуть затвор и выстрелить в его напарника занимает чуть больше секунды, поэтому вторая цель падает поражённая, а я уже выискиваю следующую, вот только при возникновении туннельного зрения виски пронзает раскалённой иглой, а взгляд затуманивается. Приходится усилием возвращать нормальное зрение и стрелять в обычном режиме, что сразу сказывается на скорости стрельбы. Цель приходится ловить более тщательно, но, в целом, дистанция от 100 до 200 метров, и мажу не сильно.

Мои спутники подключаются к стрельбе, и я отстреливаю ещё две обоймы по 5 патронов, поразив семерых противников, прежде чем на поле боя появляется весомый аргумент, сразу поставивший точку в сражении. Два огромных броневика, трёхлистные с башнями от танка наверху, выползли из леса и, встав в позицию для стрельбы, открыли огонь, вначале из пулемётов, а следом и произвели выстрелы из пушек.

Снаряды попали в скопление немцев, сразу сразив десятки, а остальные бросились спасаться бегством, следом вырули мотоциклисты и поддержали метким огнём, добивая остатки, не успевшие спрятаться в лесу. У немцев на поле шансов спастись не было никаких, а в лес они особо не совались, вероятно, боясь засады, только разгребали завал на дороге, там и взорвалась вторая серия взрывов. Ещё час потратили на добивание и сбор трофеев, в котором принял участие и я, заодно объяснив капитану, что это необходимо делать, если они не хотят воевать палками, в которые превратятся их ружья без патронов. Этому предшествовал серьёзный разговор с капитаном, перешедший на повышенные тона в самом начале.

— Капитан, нужно собрать все трофеи с трупов немецких солдат, начиная от оружия и заканчивая перевязочными материалами и личными вещами, — обратился я сразу после боя к капитану.

— Мародёрствовать вздумали, товарищ Станкевич? Под трибунал у меня пройдёте! — возразил капитан, повышая голос, моя идея ему явно не понравилась.

— Собирать трофеи для того, чтобы уничтожать врага, который вторгся на мою землю, его же оружием, а игнорирование такой возможности — это уже явное предательство. Вы что, готовы пожертвовать жизнью своих солдат, которых вам поручила Советская власть, в обмен на нелепые домыслы и оговорки?

— Ладно, оружие, я ещё могу согласиться, но остальное — это чистой воды мародёрство, — попытался возразить капитан, видя мой напор.

— В личных вещах у них медикаменты, индивидуальные медицинские бинты, еда, солдатские книжки, по которым мы сможем определить части, к которым были прикомандированы немцы, много вещей, которые пригодятся не только в бою, но и в быту солдат. Нужно использовать любые доступные ресурсы, от которых наши подразделения отрезаны, и я не предлагаю пустить всё на самотёк, всё собранное, должно складироваться в одном месте, потом сортироваться и распределяться согласно потребностям. Завтра у вас складов под рукой не появится, а сколько будем находиться в окружении, никто не знает. В любом случае вы к этому придёте, только сейчас есть возможность пополнить припасы прямо здесь. Если даже руководство ваше скажет, что это неправильно, свалите всё в кучу и сожжёте, так можно поступить с теми вещами, которые не потребуются, и мародёрством это называться не будет, так как вещи будут иметь военное значение, — довольно эмоционально высказал я, и судя по лицу капитана, если и не убедил, то заставил его задуматься.

В итоге, через пять минут размышлений он отдал прика, сформировать трофейную группу и собрать всё полезное для дивизии в одно место, а интендантам, которые идут позади отряда, рассортировать всё.

В это время прискакал гонец из бокового охранения с докладом.

— Товарищ капитан, разрешите обратиться, — произнёс спешившийся боец.

— Говори.

— У деревни Чижики, где проводили разведку. Встретили мотоцикл с двумя гражданскими. Утверждают, что ищут командира отряда добровольного ополчения имени Ворошилова, у них срочное донесение к нему. Я и подумал, что это возможно к вашим знакомым, — кивнув на меня, сказал разведчик.

— Таких знакомых, да в мирное время… Ладно, веди их сюда, выслушаем, что так у них к Станкевичу.

— Так, уже, они за нами поехали на мотоцикле, там девушка, бойкая очень, с винтовкой, отдавать отказалась, говорит, только когда помрёт или победим фрицев, вернёт, и не я её вручал, не мне её и забирать.

— Ладно, веди её сюда, только подстрахуй, кто его знает, что там может быть, — произнёс капитан и внимательно посмотрел на меня.

— Твои?

— Валуева, мой заместитель, меткий стрелок и хороший организатор, отец из командиров Красной армии, в Бресте был, когда всё началось, её успел отправить, а всё одно, немцы поезд обстреляли, после этого и познакомились.

Через три минуты действительно появилась Валуева, взволнованная, с очень серьёзным лицом, увидев, что я стою в присутствии капитана, подобралась и обратилась по строевому, чего раньше за ней не замечал.

— Товарищ командир, разрешите доложить, — чётко произнесла она, смотря на меня.

— Докладывай, — коротко ответил я, уже догадываясь, что не с хорошими новостями она приехала.

— Мост через реку Щара, у города Бытень взорван, вверенный мне отряд переправлен на этот берег, с нами перешёл отряд сержанта Пащенко, дав короткий бой прорвавшемуся передовому отряду немецких войск. Вся техника, включая броневики и мотоциклы, перевезена в город, даже сорокапятку пограничники перетащили в последний момент, еле успели. Судя по допросу пленного, немцы захватили Слоним и оттуда двинулись к нам в тыл. По его словам, они уже перерезали трассу на Барановичи и скоро ударят с тыла, для захвата мостов через реку Щара, — чётко доложила Валуева.

— Понятно, потери есть и что с больницей? — спросил я.

— Раненых отправили ещё до рассвета, должны были успеть проскочить, а больница готова к эвакуации, только куда теперь. Сержант Пащенко ждёт вас, сам не может принять решение, говорит, у вас другой склад ума, и вы что-то обязательно придумаете, да и ранен он, лёгкая контузия. Поэтому и направил меня за вами, так что прикажете делать? — спросила Валуева, а капитан с интересом посмотрел на меня.

Я молча достал немецкую карту и стал прикидывать, что делать.

— Да. Ещё сержант сказал. Что с утра к нему был посыльный от соседей, они говорят, что немцы уже под Слуцком, идут бои в пригороде, пробиваться туда не имеет смысла, — добавила Валуева.

— Тогда вариантов у нас немного, нужно уходить на Выгоновские болота, организовывать партизанский отряд и бить врага прямо в тылу, другого варианта принести пользу родине я не вижу. Оставаться здесь значит дать возможность окружить нас и уничтожить, используя артиллерию и авиацию. Теперь понятно, почему она не бомбила нас последние два дня, у них были другие цели, более важные, а не полуживой отряд в их тылу. Что у нас по составу отряда, ещё кого приняла? — спросил я.

— Шестьдесят девять человек, способные держать оружие в руках, одна санитарка из местных за мужем пошла, и ветеринар, готова присоединиться к нам. Ещё есть много гражданских, готовых уйти с нами, но я объяснила, что не могу принять такое решение без вас, — доложила Валуева.

— Что с транспортом? — спросил я.

— Можно реквизировать весь гужевой транспорт, но для этого нужна бумага, просто так забрать нельзя.

— Капитан, мне нужно отъехать, решить срочные дела, возможно присоединиться к вам, хотя бы на первое время, вместе с отрядом пограничника, сержанта Пащенко, он должен был охранять мост, их там собрано из разных войск небольшой отряд? — спросил я.

— Это надо решать с руководством дивизии, но не думаю, что вам могут запретить пойти за нами, в любом случае пробиваться вместе будет сподручнее, — ответил капитан подумав.

— До нас добралась через деревню Чижики? — спросил Валуеву.

— Да, немцев не было, следов тяжёлой техники на дороге нет, — доложила она.

— Молодец, за внимательность хвалю, а сейчас едешь обратно и собираешь всё ополчение, берёшь весь транспорт, чтобы не достался немцам, фураж на прокорм на месяц и продукты, что собрали. Будет возможность, бери всё зерно со склада колхоза, остальное раздать горожанам, но не задерживаться, назначишь ответственного, пусть раздаёт. Сержанту скажешь, что встретили небольшой отряд армии, будем пробиваться с ними, подробностей не говори, воспринимай всё как военную тайну, лишних посвящать не нужно, придёт время, сами всё узнают. Двигаетесь колонной, смотрите за воздухом, если вас захотят атаковать немцы, развернёте трофейные флаги, это должно сработать на первое время. Идёте сюда, в Озертец, здесь и встретимся, или ждёте меня, я, вероятно, уйду на разведку дальше, попробую прощупать дорогу к болоту. Предупреди всех, что уходим на несколько месяцев, пусть лучше готовятся к длительному ведению партизанской войны и жизни в лесу, поэтому пусть берут с собой всё необходимое, — приказал я, и Валуева отправилась выполнять моё поручение.

Честно сказать, я не помнил точных дат, когда немцы захватили Минск, знал, что он пал очень быстро, поэтому пытаться прорваться к фронту — затея не из лучших. Нет, будь мы чуть дальше от границы, можно было попробовать, но немецкие танковые колонны двигаются очень быстро, а в нашей армии сейчас царит паника и неразбериха. Идея уйти в леса, не так и плоха, вопрос только в снабжении, и его нужно решать прямо сейчас. Никто кроме меня не знает, что эта война на годы и за месяц она не закончится, врага не прогонят, а он, наоборот, ещё больше продвинется вглубь нашей страны.

Почему я отправил Валуеву одну? Да потому что она реально умела всё организовать, а я даже не знал многих вещей и проколоться мог очень быстро. Память вела себя странно, все воспоминания предыдущего владельца тела постепенно забывались, я уже практически не мог вспомнить жизнь в этом времени, зато стал вспоминать прошлую жизнь в будущем. Если не ошибаюсь, то это называется попаданство, когда сознание одного человека попадает в сознание другого и с разрывом во времени, хотя не стоит исключать, что это не мой родной мир, а аналог. Как параллельная вселенная, но, чтобы разобраться в этом, нужно иметь доступ к историческим справочникам, однако сейчас это совершенно неважно, меня больше беспокоит моя способность сосредотачиваться на объекте, вызывая «туннельное зрение». Судя по всему, слишком часто использовать его нельзя, и это нужно понимать, тратить такую возможность на действительно важные цели.

— О чём задумался, Станкевич? — прервал мои размышления капитан, который не мог понять, как ко мне относиться.

— Немец рвётся к Москве, это понятно, но пугает скорость, с которой он это делает. Слишком неповоротливы наши подразделения, отсутствие связи, превосходство немцев в воздухе, всё это делает победу над ним непростой задачей, и за месяц фронт не развернуть. А это значит, нужно готовиться к действиям в тылу врага на очень длительный период. Снабжение отряда — дело не простое, если до конца сентября немец не побежит, придётся зимовать, а это усложняет снабжение и всю логистику для нас в разы. Такую вероятность исключать нельзя, как бы ни хотелось это осознавать, — ответил я.

— Ты думаешь, немец возьмёт Москву? — подозрительно спросил капитан.

— Нет, Москву он точно не возьмёт, товарищ Сталин не позволит это сделать, но если немец прёт такими силами, что его не остановить, то продвинуться он сможет далеко. Уже сейчас эти темпы пугают, но в нашей победе я уверен, не думай, капитан, что я панику развожу, наоборот, готовлюсь к длительным военным действиям в тылу врага и думаю, как ему осложнить жизнь, как снизить скорость продвижения. Ведь что такое война, это не только солдаты на передовой, это ещё и снабжение. Немцы очень любят свой «орднунг» — Порядок с большой буквы. Снабжение — вот что мы должны ему поломать, без патронов и снарядов армия не сможет воевать, а они прут вперёд, не позаботившись о тылах. Нужно взять все окрестные дороги под наш контроль и перекрыть их для снабжения, для перемещения малых групп. Болота, куда мы идём, огромны, в длину более сотни километров по малонаселённым районам. Трассу на Барановичи нужно атаковать каждый день, в разных местах, малыми группами. Нужно сделать так, чтобы они сосредоточили в нашем районе войска, в разы превышающие наши силы, тогда они не смогут отправить их на фронт. Наша страна огромна, но и немцы подмяли под себя всю Европу и скандинавские страны, поэтому численность армий может быть приблизительно равной. И вот здесь в противостояние вступает экономика, а она играет в нашу пользу. Немец не может позволить себе длительную войну. Уверен, у них нет даже зимнего обмундирования, и это значит, что, если продержимся до зимы, немцу придётся очень сложно. Не забывай, капитан, что, заняв наши территории, он их не подчинит, таких отрядов, как мой, будет много, и все они будут бить врага там, где это будет возможно. Это не Европа, которая фактически стала их вассалами, советский человек не покорится немцам. Поэтому и думаю, где взять провиант и обмундирование на три-четыре месяца уже сейчас, пока колхозы не разграбили немцы и не использовали всё, что захватят, в войне против нас, — произнёс я, выдавая свою версию происходящих событий. Говорить сейчас, что война продлится ещё почти четыре года, ни в коем случае нельзя, но и шапкозакидательством заниматься не стоит.

— Всё-таки ты не веришь в Красную армию, — произнёс капитан, опустив глаза.

— Кто это тебе сказал? Оглянись вокруг, капитан, что ты видишь? А видишь ты не сдавшихся в плен солдат Красной армии, выполняющий свой долг до конца. Бьющий немецких захватчиков там, где предоставляется им возможность. В таких условиях любая армия мира уже давно бы сдалась, далеко ходить не надо, посмотри на Европу. А мы бьём, били и будем бить фашистов, а потом придём к ним в Берлин и на разрушенных развалинах Рейхстага поднимем наше красное знамя. Да, сейчас наша армия отступает, но это не значит, что мы сдались, это значит, что мы пойдём до конца.

— Странный ты, Станкевич, говоришь, как профессиональный оратор, обороты используешь, как шестидесятилетний дед, а сам школьник.

— Гайдар в моём возрасте уже полком командовал и неплохо командовал, мне есть на кого равняться. Поэтому подумай о снабжении уже сейчас, пока мы идём мимо колхозов, складов, магазинов, нужно позаботиться о тылах. А если бойцу будет что есть, где поспать и тёплая одежда, он сможет думать только о том, как бить врага, — ответил я и, развернувшись, направился к моим людям, стоявшим в стороне у мотоциклов.

Окрестности Барановичи. Деревня Озерец.

— Архип, давайте собирать трофеи, у нас ожидается пополнение, а оружия нет. Помните, где мотоциклы с коляской, вот там заберёте 4 пулемёта и весь боекомплект, может, и мотоцикл найдёте рабочий, нам они пригодятся. Винтовки и оружие собираете и несёте сюда, сложите всё отдельно, гранаты не забудьте и автоматы, одним словом, берите всё, что может пригодиться, — распорядился я, а сам принялся размышлять, где взять пропитание и машины, чтобы перевезти всё на нашу новую базу.

Колхозов в округе было немало, но вот запасов продуктов в них, не так много, однако и пустыми они небыли, а значит, нужно всё забрать с собой. Мука, зерно, их придётся брать все, что найдём, голод он такой, как придёт, создаст немало проблем, лучше думать о том, как бить врага, а не где достать пропитание и это очень важно. Для этого нужен транспорт, те же лошади, которых потом можно пустить на мясо, главное — его законсервировать, значит, ещё и соль нужна, в больших количествах. В идеале перехватить колонну снабжения, там точно будут консервы и продукты длительного хранения, значит, нужно продумать, как их заставить свернуть с основных трасс и пойти просёлками, где у нас будет время их разграбить.

Тем временем мои бойцы отправились на мотоцикле собирать трофеи, сразу собирая их в коляску мотоцикла, чем вызвали внимание капитана, подошедшего ко мне.

— Немного берёшь, Станкевич, — недовольно произнёс, он подойдя.

— Меньше, чем настрелял я и мои люди, так что не переживай, вам оставим, но и своих людей я вооружить должен. Да и ты говорил, что трофеи тебе не нужны, — подколол я его.

— Я такого не говорил, ладно, только не наглей сильно, ещё не известно, что руководство решит с твоим отрядом, как появится.

— Чтобы не решили, бить врага мне никто не запретит, не сговоримся, пойдём своей дорогой и поверь, навоюем не меньше вашего, уж будь уверен, — ответил я и подумал, что нужно послать Архипа обыскать соседний лес, у немцев были не только большие миномёты, но должны быть и маленькие 50-миллиметровые, для небольших диверсий, самое то, что нужно.

Как и ожидал, такие миномёты нашли и было их всего два, зато к каждому по сотне снарядов вот для их перевозки, мотоцикла было мало, нужно что-то посерьёзнее, но буду надеяться, что Валуева приведёт с собой и транспорт. Всё одно, двигаться придётся пешей колонной, если пойдём с этой дивизией, а значит, транспорт освободится. Но нужно продумать серьёзно, как мы будем зимовать и где, я хоть и приказал, брать без семейных, но в любом случае гражданские к нам примкнут, а значит, нужно думать ещё и о них.

В целом, я не видел больших проблем с обеспечением, в первые дни войны, продукты можно добыть довольно просто, мука, зерно, пусть и не очень вкусно, но используя их, можно пережить голод. Нужно делать запасы и устраивать склады, отдельно от партизанских баз, так всегда будем иметь запасы, не боясь покинуть места дислокации. А облавы немцы будут использовать постоянно. Постепенно в голове рождался план и осталось его только реализовать.

Прочёсывание поля и сбор трофеев затянулись, при этом было обнаружено три десятка раненых немцев и что с ними делать, никто не знал, поэтому их согнали в разрушенный сарай без крыши, выставив охранение. При этом к нам выходили всё новые отряды. 205-й дивизии, скапливаясь на окраине в лесу, чтобы не привлекать немецкую авиацию. Броневики разместили там же, замаскировав маскировочными сетями.

Мои за это время натаскали столько оружия, что хватит вооружить ещё один отряд, на мой вопрос зачем нам столько, оба одновременно ответили, что запас карман не тянет. Ладно Адам, ему по родству положено тащить всё, что плохо лежит, на и Архип, глядя на него, очень усердно обыскивал немецкие трупы, собирая всё, что ему казалось нужным, включая хорошие немецкие сапоги. Узнав, от меня, что мы будем три месяца жить в лесу и нам нужны продукты, оба принялись обсуждать между собой, где и что можно забрать, чтобы не досталось немцам и нам принесло пользу.

Капитан Лавров, ещё два раза подходил к куче моих трофеев и что-то даже спрашивал у Адама, а тот отвечал в довольно нагловатой форме, явно не собираясь расставаться с трофеями. Ещё они пригнали десять обычных мотоциклов и разжились канистрами с бензином, и я им не препятствовал. Мобильный отряд мне не помешает, а мотоцикл может пройти там, где не пройдёт грузовик, и довольно быстро, гнать через поле. Осталось только найти для них водителей, что в принципе не так и просто, хотя мотоциклы знакомы местным, но водить умеют единицы.

Здесь ко мне пришёл Архип, таща что-то длинное, завёрнутое в тряпку с улыбкой на лице.

— Вот, командир, нашли в лесу в вырытой ячейке, еле отбили у солдат, хотели себе забрать, теперь у вас второе будет, произнёс Архип, разворачивая тряпку, и на свет, показался длинный ствол, противотанкового ружья, чуть отличающийся от моего, польского образца.

— Вот, находка так находка, ещё одно противотанковое ружьё. Нам точно не помешает, а патроны к нему есть? — спросил я.

— Да три коробки, 75 штук и россыпью десяток, — радостно ответил Архип.

— Отлично, занимайтесь дальше сбором, а я пока её осмотрю, а закрепить нужно на втором мотоцикле, будет у нас свой противотанковый отряд, — радостно улыбнулся я в ответ.

Находка действительно нужная и важная, осталось решить, кого посадить за неё, Валуева не сможет, здесь нужна немалая физическая сила, а значит, нужно будет ещё раз посмотреть на ополченцев. Ружьё оказалось практически таким же, как и польским, чуть больше диаметр, но короче гильза, похоже, немцы её создали по аналогу моего ружья. Вот только это явно более современная версия. Имеет складной приклад, меньший вес и главное, два короба под патроны, что упрощает перезарядку, но у польского, магазин на 4 патрона. Здесь нужно смотреть, на реальную скорострельность, но польский вариант, мне смотрится всё же лучше. Пока занимался винтовкой, время пролетело быстро, поэтому успел проголодаться и нас даже покормили из походной кухни, горячей кашей с мясом, чему я был очень рад и задумался о такой же, для моего отряда.

Уже после позднего обеда, к нам приехала колонна техники, вначале мои ополченцы из Борки, вместе с сержантом, а затем уже стали подходить отряды 205 дивизии, выходящей с боями из Коссово.

Моя колонна выглядела впечатляюще, семь мотоциклов с коляской, на каждой по пулемёту, броневик, два гусеничных бронетранспортёра и лёгкий танк, пусть и пулемётный, а всё-таки танк с намалёванными красными звёздами на бортах. Я сразу отвёл их в лес, с восточной стороны деревни, где до этого стояли немецкие войска. Ещё меня порадовало три десятка подвод, запряжённых одной лошадью, но гружёные достаточно, чтобы лошадь тащила их с трудом. Да и вся техника была гружёная, а за одним бронетранспортёром двигалась пушка, которую забрал себе сержант. Сам он ехал со своим отрядом на пяти подводах и трёх мотоциклах, позади нашей колонны, которой правила Валуева.

Стоило колонне заехать в лес, как ко мне подошёл капитан Лавров,

— И откуда такая техника?

— Так, я же говорил, что воевать умею, почти вся, личные трофеи, ну не без помощи ополченцев, но большая часть из них в боях ещё не участвовала, а при взятии двух бронетранспортёров, броневика и лёгкого танка, я потерял двоих бойцов. Хорошие были парни, первыми пришли в отряд, отец комсомолец, отбыл в Брест, с началом войны, боюсь уже не встречу, поблагодарить за таких сыновей, — грустно произнёс я, а на глаза сами навернулись слёзы, всё-таки тело было ещё молодым и очень впечатлительным.

— Это, война, здесь убивают.

— Да, но лучше, чтобы умирали немцы, а не такие достойные люди, вот к этому и нужно стремиться, — ответил я и пошёл принимать доклад у Валуевой.

Она справилась на пять с плюсом, несколько минут она рассказывала, как всё организовала, нашла людей, ответственных из местных. Пообещала им часть с того, что заберут из колхоза с официальной бумагой. Что это не воровство и тогда дело пошло. Нашли много чего, бензин, солярку, одежду, даже палатки кто-то притащил, правда, для обмена, но и на это она пошла, понимая, что в лесу они будут очень нужны. Нашли зерно, муку, немного консервов и картошки, правда, прошлогодней, но вполне съедобной. Семь десятков ополченцев, будут обеспечены продуктами на месяц точно, с её слов. Но в целом она молодец, с чем я её и похвалил, но долго общаться нам не дали, подошла основная часть 205-й дивизии и меня позвали в штаб, но перед этим я успел заполнить боевой журнал, пусть и впопыхах, но понимал, что он может сыграть решающую роль в предстоящем разговоре.

— Товарищ Станкевич, вас просят пройти в штаб дивизии, — сказал подошедший сержант Рытнев, и я не стал задерживаться, только захватил с собой боевой журнал.

— Товарищ майор, привёл командира ополчения, — произнёс Рытнев, когда мы вошли в большую палатку, которую успели собрать за пол часа на окраине леса, прикрыв маскировочными сетями.

— Алексеев Михаил Иванович, майор, командир 226 мотострелкового полка и сводной группы других частей 205-й дивизии, представьтесь, — произнёс немолодой майор, с усталым лицом и пронзительным, но твёрдым взглядом.

— Командир добровольно отряда народного ополчения имени Ворошилов.

— Рассказывайте всё про свой отряд и про трофеи, — приказал майор, строго смотря на меня.

— Вот, боевой журнал, с первых дней формирования отряда, где отмечены все значимые события боевых столкновений с немецкими захватчиками. Отряд сформирован 24 июня 1941 года в районе железнодорожного переезда в районе деревни Людбищены в составе двух комсомольцев и одного добровольца, с этого момент аи начался боевой путь отряда, и он лучше любых слов, расскажет о нём, — ответил я коротко, протягивая журнал майору.

— Ну, что же, давай посмотрим, что вы там навоевали, а то про ваш отряд какие-то небылицы рассказывают, — произнёс майор и, положив его на стол, наклонился, читая, так и не присев.

Чем дальше он читал, тем больше менялась его поза и выражение лица, а в какой-то момент он поднял на меня взгляд и спросил

— Это, те два обгоревших остова лёгких танка, что на углу деревни стоят?

— Да, повезло, подъехали вплотную, явно рассчитывали быстро разобраться с нашей группой на двух мотоциклах, а угодили в засаду. Одна печаль, времени взломать крышки люков, у нас не было, пришлось спалить их, облив бензином, до сих пор жаба душит, так бы могли на них прямо в деревню въехать и навести там шороху, да не судьба видно, да и танком, честно признаться, ни разу не управлял, — тяжело вздохнув, ответил я, а видя, что майор, да и другие продолжают смотреть на меня не веря, добавил, — Да сами посмотрите, там отверстия от бронебойных патронов, как раз на месте водителя и стрелка, и винтовка имеется, могу доказать, что броня с 50 метров пробивается только так.

— Товарищ майор, я сам проверял, всё правда, да и убедился, как он стреляет. Когда он подбил лёгкий танк на дистанции, сбив ему гусеницу, — вмешался сержант, а майор, чему-то кивнув, принялся читать дальше.

— И кто вас научил фугасы делать, товарищ Станкевич? — задал следующий вопрос, явно добравшись до подрыва танка.

— Признаюсь честно и не помню, может, кто и показывал, может сам додумался, у меня после тяжёлой контузии всё и началось, что в руки не возьму, как родное, и как стрелять чуйка подсказывает и куда бить в танк, чтобы сразу в водителя попасть. Жаль, потом голова раскалывается, если на большие дистанции бить приходиться, там ведь столько факторов учитывать, в баллистике надо, что уму непостижимо, — ответил я, а майор, ухмыльнувшись, продолжил чтение.

Закончив, он аккуратно закрыл журнал, подержал его в руке и потом протянул мне.

— Достойный боевой журнал, могу сказать, что не каждый полк может похвастаться такими результатами и уж тем более, трофеями. Вот только что мне с вами делать?

— А с нами ничего не надо делать, не мешайте и всё на этом. Хотя если дадите в помощь пару толковых командиров, было бы неплохо, но командование отрядом не оставлю, пока не будет на то серьёзной причины, есть у меня хороший план, как осложнить жизнь немцам и заставить их держать здесь крупные силы.

— И какие это планы, не поделитесь с нами? — спросил майор, уже несмотря на меня как на пустое место.

— Устраивать диверсии, нападать на небольшие колонны снабжения, устраивать минные засады, подрывать переправы, мешая наладить нормальную логистику и много другого, — ответил я, уверенно глядя в глаза майору, который сейчас явно решал мою судьбу и судьбу отряда.

— Сколько тебе лет?

— Шестнадцать полных, но это не имеет никакого значения, Гайдар в моём возрасте полком командовал. Да, время тогда было другое, и я не полком командую, а отрядом добровольцев, так что справлюсь, — ответил, глядя в глаза майору.

— И вот что с тобой делать, в армию не призовёшь, отпустить как есть, так дров наломаете, дать тебе в помощь командира, да у меня все на счету.

— А дайте пограничника, сержанта Пащенко, по вашему войсковому статусу он равен младшему лейтенанту, тем более из структур, в лояльности которых сомневаться не приходится, а погранотряд его почти полностью уничтожен. Как раз по его профилю, найти тропу, ориентироваться в лесу, вычислить диверсанта, именно то, что мне в отряде остро необходимо. Вот и будет курировать нас со стороны военных ведомств и со стороны НЕВД, чем не кандидатура.

Сразу майор не ответил, а подумав, сказал,

— Интересное предложение, есть в этом что-то, а сам он не против?

— Не могу сказать, даже не думал до этого момента об этом, надо разговаривать с ним напрямую.

— Рытнёв, приведи сержанта, для разговора и немедля, — приказал майор, и посмотрев ещё раз на меня, спросил, — Сколько бойцов в отряде и какое вооружение.

— По штату семьдесят человек, не считая меня, моего заместителя, фельдшера и медсестры, гражданских не брал принципиально, но в будущем от этого никуда не деться, -ответил я.

— Это, ещё почему? — удивился майор.

— Когда начнутся этнические чистки, когда создадут по всей Белоруссии концентрационные лагеря, народ пробежит в леса, и что с этим делать, я не знаю.

— Откуда такая информация? — строго спросил майор.

— Одного немца разговорил, он по-русски немного говорил, вот и наговорил про расовое превосходство, что низшие расы, такие как евреи, цыгане, негры и азиаты, подлежат тотальному истреблению. Сам их фюрер об этом говорил, а он слышал, что уже подготовлены проекты по созданию таких лагерей, где будут убивать неугодных и представителей «грязных» рас. При этом патроны они тратить не будут, а используют другие способы.

— Почему об этом ничего нет в боевом журнале? — строго спросил майор.

— Во-первых, информация, не подтверждённая и получена из одного источника, а во-вторых, не уверен, что нужно её широко распространять именно сейчас, это может создать панику, среди гражданского населения, а дороги и так переполнены беженцами.

— Ладно, оставим это, вон твой сержант пришёл, — сказал майор, указав на Пащенко.

— Товарищ майор, сержант войск НКВД Пащенко, по вашему приказанию прибыл.

— Товарищ сержант, как вы охарактеризуете командира добровольческого отряда имени Ворошилова, Станкевича Дмитрия Александровича?

— Только с положительной стороны, не будь ему 16 лет, сразу бы зачислил в свой отряд, помимо того, что он неплохо понимает военную обстановку, умеет устраивать засады, так он ещё и талантливый стрелок, каких я ещё ни разу не видел в своей жизни, — честно ответил сержант.

— Есть предложение назначить вас его заместителем по связям с армией, для контроля за действиями ополчения и обучению их премудростям армейской жизни.

— Почту за честь, но у меня задание доставить знамя 17-го погранотряда за линию фронта, — попытался возразить Пащенко.

— Это можно будет сделать позже, когда наладите связь со штабом армии, а пока поступаете в подчинение к командиру Станкевичу, с правом накладывать вето на его решения, приказ об этом подготовит мой секретарь. Командовать будет товарищ Станкевич, раз у него получается так результативно воевать, но вы всегда сможете помочь ему воевать ещё результативнее. Через час жду вас обоих на совещание штаба, будем вместе искать решение, как нам выйти из сложившейся ситуации. А сейчас свободны, дальнейшие действия согласуйте друг с другом, надеюсь, вы оба оправдаете доверие, которым вас наделила партия.

— Служу Советскому Союзу, — одновременно с сержантом ответили мы и вышли из штабной палатки.

— Ну, что командир, наслышан о твоих успехах, говорят, опять отличился? — спросил сержант.

— На, почитай, что ты пропустил, а потом рассказывай, что случилось на Щаре.

Мы отошли в сторону, и Пащенко внимательно перечитал весь журнал боевых действий, от начала, до последней записи.

— Да-а, значит, это всё вокруг устроил ты? — спросил он, указав на развалины деревни.

— Так случайно получилось, — пошутил я.

— Вот, всё у тебя так, а врагов набил столько, что пора к ордену представлять. Ну, что могу рассказать, всё мы подготовили, как и было задумано, оборона была построена с учётом всех особенностей, даже мост заминировали с нашей стороны обороны и подготовили бочки со смесью масла, бензина и солярки, у опорных быков моста, а вдоль настила поставили бутыли с ними. Вот только неспокойно мне было, и я попросил местных поставить ещё два поста в трёх сотнях метров вдоль реки с ружьями. Вот они-то и подали сигнал стрельбой. Я сразу смекнул, что к чему, это и логично было, раз они атаковали Слоним, то могли прорвать оборону и значит, двинутся по той стороне, захватить переправу.

Сигнал они подали вовремя, я успел развернуть орудие и вывести твой броневик с бронетранспортёром на новые огневые рубежи, поэтому появившуюся технику встретили слаженным огнём. Там шли мотоциклисты и два лёгких танка, которые и подбили пушкой, стреляя практически в упор, прямой наводкой, а пехот перебили из пулемётов. Стоял вопрос, что делать, и я понял, что, опять убегать не хочу и не могу, когда ты там бьёшь немцев, но и бросить мост просто так нельзя. Быстро переправили всю технику обратно, спешно замаскировали и стали ждать появление немцев. Они появились быстро и получаса не прошло, как к мосту вышла большая колонна танков и пехота, много пехоты. Несколько сотен солдат, прятались на опушке леса. Вначале отправили мотоциклы на нашу сторону, а потом пошли танки, первый подбили прямо на мосту, второй застрял за ними, в этот момент, немцы начали массированный обстрел, а у нас бойцов-то нет вовсе, вот я и приказал взорвать мост, а остальное поджечь. В общем, у меня девять убитыми, трое ранеными, зато вся техника цела, и пушку откатить успели, не повреждена. Мост загорелся нехотя, немцы бросились было тушить, но мы издалека обстреляли их из пулемёта и они бросили затею. А когда поняли, что их затея провалилась, выдвинулись к железнодорожному мосту, оставил у моста заслон, но гонца я к ним отправил, встретят их, чем смогут. Здесь уже и твой заместитель приехала, сообщив, что нужно уходить в другую сторону на соединение с другими частями Красной армии, и вот я здесь. Со мной 44 бойца, все действующие служащие, из разных частей, ну и пушка с грузовиком. В ближайших колхозах забрали всё, что смогли, часть телег с лошадьми, забрали у населения, не все хотели отдавать, но выбора я им не оставил. Так что принимай в отряд, будем вместе бить немцев.