Французская писательница Жозефина-Бланш Буше (Joséphine Blanche Bouchet) родилась в 1833 году. Она начала писать довольно рано, однако все ее литературные труды стали выходить в свет уже после замужества.

Выйдя замуж за писателя и иллюстратора Луи Казимира Коломба, Жозефина стала подписывать свои произведения «M-me J. Colomb» или «M-me Louis-Casimir Colomb».

Из-под пера писательницы вышло более 50 произведений, из них примерно половину составляют повести и рассказы для детей и юношества.

Книги писательницы были широко известны среди читающей публики Франции конца XIX века. Об их популярности свидетельствует уже тот факт, что Hachette, одно из старейших и самых уважаемых парижских издательств, в течение довольно долгого времени выпускало книги Жозефины Коломб в серии «Библиотека для школы и семьи».

Произведения Жозефины Коломб выгодно отличались от слащаво-сентиментальных сочинений ее современниц, описывающих надуманные переживания своих, по большей части фальшивых персонажей. Юные герои книг Коломб обладают не только чистым сердцем, но и пытливым умом, а также стремлением изменить свою жизнь к лучшему и необходимой для этого энергией. Но, двигаясь к своей цели, они не шагают «по головам». По-доброму и с участием относясь к окружающим, они зачастую вмешиваются и в чужие судьбы, привнося в них долгожданные перемены.

Дом, где жил дедушка Карилэ, стоял на узенькой улице, расположенной по соседству с Бретонской площадью. Эта часть города представляла собой своеобразный мирок, не похожий на другие его части. Тут не было заметно обычного оживления, царящего в городском центре; не было здесь ни красивых зданий, ни широких улиц, ни великолепных магазинов. Тем не менее и эта часть города была не лишена некоторой прелести.

Многочисленные лавочки улиц, прилегавших к площади, пестрели разнообразными товарами. Здесь можно было найти мебель всех эпох, фаянс, бронзу, бархатные и шелковые лохмотья и другие остатки былого величия, старые платья, какие в детстве носили наши бабушки, и шляпы, о происхождении которых теперь вряд ли кто вспомнит, — до того их исказило время. И все это было разбросано и перемешано в самом живописном беспорядке. В базарные дни вся эта рухлядь выносилась из подвалов и размещалась на Бретонской площади, превращаясь на ярком солнце в громадную разноцветную мозаику.

На другом конце площади располагались балаганы, стоявшие тут почти во всякое время года. Под грохот большого барабана, рев трубы и свист флейты клоуны без устали выкрикивали бойкие стишки, зазывая публику посмотреть на диковинки и чудеса, спрятанные в этих сараях.

На площадь выходили фасадами несколько гостиниц и трактиров с заманчивыми названиями: «Золотой Лев», «Золотой Шар», «Зеленый Дуб». Они гостеприимно предлагали свой стол и кров усталым и голодным посетителям.

Однажды вечером дедушка Карилэ вернулся домой с прогулки по городу. Денек выдался хороший: он сбыл почти половину своего товара и мог не только беспечно прожить весь следующий день, но и зайти к пройдохе Мишо́, хозяину трактира «Зеленый Дуб», чтобы выпить бутылочку красного.

В трактире он увидел трех мужчин, жадно утолявших голод и жажду. При них была маленькая девочка — ее бледное, болезненное личико выражало сильную усталость и горе: глаза были красны от слез, но она уже не в силах была плакать и клонила к столу свою маленькую головку, стараясь пристроить ее поудобнее на сгибе руки. Но когда малышка засыпала, ручки ее скатывались со стола, головка падала и задевала одного из едоков; тот грубо усаживал ее на скамью, и все повторялось сначала.

Наконец один из мужчин не выдержал.

— Если ты хочешь спать, то ляг тут, — сказал он, указывая на скамью у очага.

Девочка протянула к огню свои ножки, обутые в красные туфельки, и стала греться у огня. На дворе была зима, и, конечно, телесное трико и кисейная юбочка с золотыми блестками совсем не защищали ее от холода. Товарищи ее тоже были одеты в балаганные костюмы, но поверх них — в теплые шерстяные плащи.

— Ну, вот она уже и уснула! — заметил один из них, кивая на девочку, неподвижно лежавшую в углу.

— Поговорим теперь о наших делах, — сказал другой. — Со смертью хозяйки дела пошли еще хуже. Сегодня во время представления мы выручили всего лишь три франка и шесть су!.. Продолжать работать за такие гроши совершенно невозможно. Что скажешь, Вольтижер 4?

— Я ухожу. Я уже договорился с хозяином большого балагана на той стороне площади, но сначала недурно было бы получить свою долю наследства.

— Какого наследства? — спросил Паяц 5, потягивая вино. До сих пор он хранил молчание, не вступая в беседу.

— Глупец! Ведь хозяйка кое-что оставила, и после ее смерти все это должно перейти к нам. Теперь мы расстаемся, и надо разделить все поровну.

— В самом деле! — воскликнул Паяц. — Я беру обезьяну: мы с ней привыкли работать вместе.

— Я оставляю за собой балаган, — сказал тот, кто заговорил первым.

— У тебя, Акробат, губа не дура! Вишь, выбрал себе самую лучшую долю!

— Потому что я искуснее вас! Разве вы вдвоем сумели бы развлечь публику так, как я? Да никогда! Вы можете взять себе обезьяну, белку и всех зверей, и в придачу свои костюмы и музыкальные инструменты.

— А Крошку?

— Да! Что делать с Крошкой?

— Она ни на что не годна: отдадим ее в приют! — предложил Паяц.

— Ей можно поручить собирать деньги, — прервал его Акробат. — Она такая крошечная, что может заинтересовать публику. А если девчонку растить соответствующим образом, так нетрудно сделать из нее настоящую карлицу, и она затмит всех цирковых лилипутов на свете!

— Ну, это сомнительно! — возразил Вольтижер. — Из малютки вышла бы прекрасная акробатка, если бы ее мать в свое время позволила нам с ней заниматься, чтобы развить гибкость. Но теперь уже поздно…

— Поздно? Да ей всего шесть лет, и время еще не упущено. Давай попробуем, и если это удастся, я возьму ее воспитание на себя.

— В таком случае ты должен поделиться с нами, так как берешь себе и балаган, и Крошку.

— Сначала посмотрим, что из нее выйдет, — возразил Акробат. — Если она сорвется с каната и станет калекой, то не сможет принимать участие в представлениях…

— Ты всегда можешь отправить ее в приют.

— Но сейчас-то ее нельзя принимать в расчет!

— Хорошо, потом увидим. Паяц, подай-ка сюда вино, а то ты прибрал все к себе… Итак, нам предстоит разделить обезьяну, четырех дрессированных собак, белку, пять инструментов, костюм маркиза, костюм турка… А куда же девалась Крошка?

Паяц и Вольтижер быстро оглянулись: ребенок исчез.

— Убежала? Не может быть! — изумленно воскликнул Паяц. — Она только что была тут, когда я наливал себе последний стакан! Может быть, девчонка играет с кошкой? Минуту назад я видел, как котенок прошмыгнул в соседнюю комнату.

— Крошка, сюда! — грубо крикнул Вольтижер.

Но никто не отозвался. Напрасно циркачи бросились осматривать все углы трактира, расспрашивали хозяина, прислугу и гостей — никто не мог сказать им, куда девалась маленькая девочка: она исчезла, как блуждающий огонек.

— Ах, мерзавка девчонка! — воскликнул Паяц. — Она прикинулась спящей, подслушала наш разговор и сбежала! Но мы ее поймаем! Давайте-ка отправимся в разные стороны: она не могла уйти далеко.

И все трое выбежали на улицу.

Паяц ошибался, думая, что Крошка прикинулась спящей. Она действительно засыпала, когда ее слуха коснулось слово «хозяйка», и этого оказалось достаточно, чтобы она совсем очнулась.

Хозяйка, которую они похоронили в это утро и из-за наследства которой теперь ссорились комедианты, была матерью Крошки, и это было единственное существо, любившее бедную девочку. Отца она помнила смутно, он умер несколько лет назад: во время представления упал с каната. С тех пор мать всегда была грустна, часто плакала и иногда сердилась на бедную девочку по пустякам.

После смерти отца в балагане появился Вольтижер и стал вместо него ходить по канату. Сейчас Крошка вспомнила, как часто, лежа в своей кроватке, она слышала, что Вольтижер, Паяц и Акробат ссорились с ее матерью, и она смутно понимала, что они хотели что-то сделать с ней, но мать не соглашалась и защищала дочку. С тех пор девочка боялась их, особенно теперь, когда осталась совсем одна: кроме умершей матери, у нее никого не было.

Очнувшись, Крошка стала прислушиваться к разговору и поняла, что циркачи затевают против нее что-то страшное. Ею овладел ужас. Дрожа всем телом, малышка бесшумно выскользнула в полуотворенную дверь и выбежала во двор.

В конце двора она увидела фонарь, тускло светивший у конюшни, и побежала туда. В конюшне над яслями сверкнуло слуховое окошко с разбитым стеклом.

По приставленным к стене вилам девочка вскарабкалась на ясли и добралась до окна. Выглянув наружу, она увидела узкую темную улицу. Под окном стояло несколько пустых телег; одна из них, с холщовым кузовом, находилась почти у самого окна. Крошка выпрыгнула из окна и счастливо угодила в кузов телеги, затем осторожно спустилась на землю.

Очутившись на незнакомой улице, малышка бросилась бежать без оглядки. Страх все еще не оставлял ее, и при малейшем шорохе она останавливалась, затаив дыхание, прислушивалась, не преследуют ли ее, а затем снова припускалась бежать по узким улочкам, стараясь как можно дальше уйти от своих преследователей.

Между тем совсем стемнело, наступила ночь, и бедная Крошка, выбившись из сил, уже едва держалась на ногах. Несколько раз она падала, но поднималась и, напрягая последние силы, бежала дальше. У ворот большого дома она споткнулась и, падая, так сильно ударилась головой о тумбу, что потеряла сознание.

Крошка лежала на земле, не подавая признаков жизни, а комедианты искали ее поблизости от площади, понимая, что хрупкая и усталая девочка не могла убежать далеко.

Между тем дедушка Карилэ, докурив свою трубку и допив вино, вышел из трактира и отправился домой. Спасаясь от пронизывающего встречного ветра, поднявшегося после заката солнца, он ускорил шаги, миновал несколько домов и свернул в узкую улицу слева от трактира.

— Как темно! — бормотал он себе под нос. — Жаль, что моя трубка потухла: она бы посветила мне немного. Но теперь ее не раскурить при таком ветре! Ну, да все равно, мне идти недалеко, авось как-нибудь ощупью доберусь до дома.

Но едва старик сделал несколько шагов от угла, как споткнулся обо что-то мягкое. Отшатнувшись в испуге, он налетел на камень и едва не упал, но, к счастью, успел ухватиться за дверь, причем палка с мельницами выпала у него из рук, и они рассыпались по мостовой.

— Это что такое?! — воскликнул он в изумлении, нагибаясь к земле. — Узел с бельем? Нет, это маленькое живое существо!.. Кажется, ребенок? Господи, что же он делает в такую погоду у порога нашего дома? Ведь маленькие дети не должны спать на улице! Бедное дитя! Разбужу-ка я ее и подарю ей мельницу, если только не все они сломались…

Беседуя таким образом с самим собой, старик отворил дверь и, укрывшись от ветра, зажег спичку. Увидев на мостовой свои мельницы, он принялся было поспешно собирать их, но тут разглядел, наконец, Крошку, все еще лежавшую без сознания, прислонясь головой к тумбе.

— Да ведь это та самая девочка, которую я давеча видел в трактире! — произнес он в изумлении. — Как она попала сюда? Кажется, она расшиблась и лежит без чувств. Ах, бедняжка! Если бы она до утра пролежала на холоде, то вряд ли осталась бы в живых. Но что же мне теперь делать с ней?.. Разве что спросить у кого-нибудь из прохожих, куда ее отнести? Да ведь в такую позднюю пору никто не ходит по этой улице… Однако нельзя же ее оставлять здесь! Надо узнать, не согласится ли кто-нибудь из женщин в нашем доме приютить малышку хотя бы на одну ночь…

Старик осторожно взял ребенка на руки и стал подниматься по лестнице.

Все в доме уже давно спали глубоким сном. Повсюду царил мрак, и, как дедушка Карилэ ни прислушивался, до его чуткого слуха доносилось лишь мерное дыхание спящих.

Отдать Крошку на попечение какой-нибудь женщине ему не удалось, и он принес девочку в свою каморку, положил на тюфяк и зажег сальный огарок, чтобы получше разглядеть ребенка.

— Бедная малышка! — бормотал он с состраданием. — Неужели эта крошка — круглая сирота? А какая она хорошенькая! Не может быть, чтобы ей было шесть лет! Немало я видел детей на своем веку, продавая мельницы, а потому знаю лучше других, какими должны быть шестилетние дети. Но как мне привести ее в чувство?.. Малышка! Малышка!.. — позвал он тихонько. — Не слышит. Ручки холодны, как лед. Не развести ли огонь? Да, видно, придется… Хорошо, что у меня хранится запасец дров, доставшийся мне по наследству от покойного соседа.

Старик поспешно направился в угол, где у него уже четвертый год хранилась маленькая вязанка дров на случай самых страшных холодов.

Обрезки мельниц пошли на растопку, и он развел огонь. Скоро в камине весело заиграло пламя. Подняв девочку на руки, дедушка Карилэ подсел с ней к камину, погрел над огнем свои широкие ладони и стал растирать окоченевшие ручки и ножки ребенка.

Приятная теплота, разлившаяся по всему телу Крошки, привела ее в чувство.

— Пить! — прошептала она.

— Пить! — повторил в смущении Карилэ. — А у меня нет ни одной капли вина! Оно и понятно: когда я хочу пить, то захожу в кабачок, а тут в них нет недостатка. Чем же мне напоить тебя?

— Мама, воды! — умоляющим голосом просила девочка.

— Бедная малышка забыла, что ее мать умерла!.. Воды?.. Правда, ведь можно пить и воду! Говорят, это даже полезно. Погоди минутку, вода-то у меня есть!

Дедушка Карилэ достал надколотый горшочек, в котором когда-то хранилось варенье, — в него он обычно ставил готовые мельницы, — и наполнил его водой из кувшина. Вернувшись к девочке, он приподнял ее голову и поднес горшочек к губам.

Крошка с жадностью сделала несколько глотков и открыла глазки. Увидев перед собой незнакомого старика с длинной седой бородой и растрепанными волосами, она в страхе вскочила и бросилась было бежать к двери, но ноги еще не держали девочку, и она упала бы, если бы дедушка Карилэ не подхватил ее.

— Успокойся, малышка! — говорил он ласково, укладывая ее снова и гладя по голове своей широкой ладонью, как маленького котенка. — Будь умницей, иначе ушибешься. Не хочешь ли еще глоток свежей воды?.. Нет?.. Ну, так пойдем, сядем у камина. Надо обмыть твою головку, ведь она вся в крови. Ты не бойся меня: я не ем маленьких детей, предпочитаю хлеб и сыр…

Старик сам рассмеялся своей шутке. Но Крошка продолжала молчать, хотя и позволила незнакомцу взять себя на руки. Ее бледное личико с крепко стиснутыми губами и широко открытыми голубыми глазами было полно отчаяния.

Этот страшный незнакомый старик и его мрачная конура с почти тюремной обстановкой, едва освещенная пламенем камина, наводили на нее ужас. Она была убеждена, что комедианты нашли ее и поручили этому страшному человеку с седой бородой сделать ее карлицей. Сознавая свою беспомощность, девочка чувствовала себя слишком слабой и беззащитной, чтобы сопротивляться или пытаться бежать, и теперь считала свою гибель неминуемой. Но ее сердце не могло смириться с жестокостью, и она уже ненавидела доброго Карилэ, который тем временем нежно посадил ее к себе на колени и стал усердно растирать ее окоченевшие ножки.

— Послушай, малышка, — обратился он к ней, — скажи мне, как тебя зовут?.. Ты не хочешь сказать? А знаешь ли, как зовут меня? Меня все называют дедушкой Карилэ. Разве ты не слышала про дедушку Карилэ?.. Странно! Видно, ты не из Нанта. Здесь меня знают все маленькие дети, а в особенности добрые. Хочешь, я подарю тебе мельницу? Вот, возьми эту, с красными крылышками. Видишь, какая она хорошенькая? Когда ты дуешь с этой стороны, значит, ветер северный: пфу-у-у!.. А когда с другой — южный: пфу-у-у! Смотри, как быстро завертелись ее крылья! Ну, скажи, нравится тебе эта мельница?

Крошка позволила ему вложить мельницу в свою ручку, взглянула на нее и даже тихонько дунула, но затем выпустила игрушку из рук. Мельница полетела в огонь, и старик едва успел спасти ее от пламени.

— Ты не хочешь мельницу? Ты, верно, очень устала? Ну, так завтра поиграешь с ней! Вот увидишь, как весело будет смотреть, когда она завертится у тебя на окне, на солнышке! Ну, теперь пойдем, я обмою тебе кровь с головки. Скажи, тебе не больно? Ранка уже закрылась, и ты отлично заснешь, а завтра будешь опять весела, как птичка. Ну, спокойной ночи, малышка!

С этими словами Карилэ полил ранку теплой водой, промокнул каким-то тряпьем, оказавшимся под рукой, и положил Крошку на тюфяк. Приподняв один его конец вместо подушки, он накрыл ноги девочки теплой подушкой из перьев, подаренной ему одной торговкой за то, что он привел ее в трактир «Зеленый Дуб».

Затем он снял свой долгополый сюртук, заботливо укутал им девочку, а сам, накрывшись шерстяным одеялом, лег у камина.

Сначала Крошка со страхом следила за стариком, но скоро глазки усталой и измученной девочки сомкнулись, и она заснула крепким сном.

На следующее утро, когда Карилэ проснулся, бледный свет зари уже проникал сквозь грязные окна его каморки. Чувствуя себя несколько разбитым и не понимая причины этого, он, зевая, потянулся и, поднявшись, в изумлении огляделся. Тут его взгляд остановился на спящей девочке, и он вспомнил события предыдущего вечера.

— Бедная малышка! — бормотал он с состраданием. — Как она вчера устала! Но что это со мной? Я весь разбит, — продолжал он недовольным голосом. — Неужто только потому, что отвык спать на голом полу? Вот что значит приучить себя к роскоши! Зато девочка спала хорошо!.. Однако когда она проснется, то, наверное, захочет есть. А чем кормят маленьких девочек? Кажется, молоком!.. По крайней мере, я не раз видел, как маленькие дети покупали у меня мельницы с чашкой молока в руках. Надо купить ей молока!

Он взял свой единственный глиняный горшочек, надел шапку и тихо вышел, замкнув за собой дверь.

Жильцы дома смотрели на него с изумлением.

— Смотрите, смотрите, — говорили они, — дедушка Карилэ без сюртука!.. Что́ бы это могло значить?

И действительно, это был выходящий из ряда вон случай, потому что никто никогда не видел старика без неизменного долгополого сюртука. Но ведь его сюртук и не служил никогда прежде одеялом маленькой девочке!

Едва успел Карилэ спуститься с лестницы, как Крошка проснулась. Несколько раз она открывала и закрывала усталые глазки, но затем приподнялась и с изумлением осмотрелась.

Напрасно она старалась припомнить, как очутилась в этой страшной комнате. Однако девочка была убеждена, что эта холодная, грязная конура с рваным тюфяком, сломанным столом и чурбаном, заменявшим стул, была не что иное, как тюрьма, и потому пытливо отыскивала глазами большую цепь, которая должна была, по ее мнению, выходить из стены.

К своему изумлению, цепи она нигде не обнаружила, и это несколько успокоило ее. Она встала, подошла к двери и хотела ее отворить, но оказалось, что дверь заперта на замок.

— Я в тюрьме! — воскликнула она в отчаянии и подбежала к окну в надежде открыть его.

Но все усилия Крошки были тщетны, потому что оконная задвижка находилась слишком высоко. Однако, желая все же узнать, где она находится, девочка принялась усердно стирать грязь с окна.

— Как высоко! — воскликнула она печально, когда ее взгляду открылся необозримый ряд крыш. — Мне никогда не убежать отсюда!.. А я должна убежать, иначе опять попаду в руки злых людей!

Пока Крошка придумывала, как бы ей убежать, солнце успело подняться и первые его лучи ярко засверкали на покрытых паутиной стенах каморки и на камине с лежавшей на нем со вчерашнего вечера ветряной мельницей.

Девочка нерешительно протянула руку к забавной игрушке и залюбовалась ею. У нее никогда не было ничего подобного: ее мать с трудом зарабатывала на хлеб и не могла делать дочке даже такие скромные подарки. Крошка тихонько дунула на крылья мельницы, и они быстро завертелись.

В это время на лестнице раздались шаги, и малышку снова охватил неописуемый ужас. Она видела, как дверь отворилась, и на пороге показался Карилэ. В полной уверенности, что за ним следуют Вольтижер, Паяц и Акробат, Крошка обеими ручками закрыла глаза и с криком отчаяния бросилась в самый дальний угол каморки, прижалась лицом к стене и замерла.

Если бы Крошка внимательно присмотрелась к добродушному дедушке Карилэ, когда он входил в каморку, то не стала бы убегать от него. Старик продрог от холода в своей легкой одежде, но его лицо сияло радостью при мысли, с каким удовольствием маленькая девочка выпьет сейчас теплого молока. Поставив горшочек на стол, он закрыл дверь и достал из ящика чашку и хлеб.

— Ну, иди сюда, малышка, иди сюда, дикая пташка, — позвал он девочку. — Не бойся меня: дедушка Карилэ не ест маленьких детей. Хорошо ли ты выспалась? Ты проголодалась, наверное? Старушка Гавро при мне вскипятила молоко: кто по утрам первый приходит к ней, тому она дает самое густое молоко! А сегодня, взгляни-ка, оно досталось мне! Иди же, моя пташка, покушай!

С изумлением прислушивалась Крошка к ласковым словам, и они почти успокоили ее. Она отважилась отнять руки от лица и украдкой оглянулась.

Но в это время дедушка Карилэ открывал большой перочинный нож, чтобы нарезать хлеба. Этим же ножом старик срезал в лесу веточки для изготовления своих мельниц.

Увидев страшное оружие в руках старика, Крошка вскрикнула от ужаса, воображая, что теперь-то и настал ее последний час. Дрожа всем телом, она бросилась старику в ноги с душераздирающим криком:

— Пощадите! Пощадите меня, добрый месье! Я ничего худого не сделала!

Карилэ был глубоко тронут отчаянием девочки. Хотя он не понимал, что она имеет в виду, но почувствовал, как она боится его. И это огорчило старика, потому что дети всегда ему радовались.

— Пощадить тебя? — повторил он с изумлением. — Что ты хочешь этим сказать?.. А! Верно, ты вспомнила тех людей, с которыми я видел тебя вчера в трактире, и принимаешь меня за комедианта? Не так ли, малышка? Но я всего лишь дедушка Карилэ, продавец ветряных мельниц, и все малыши в округе знают меня. Успокойся, деточка, я нашел тебя вчера вечером на улице. Ты лежала полумертвая у ворот моего дома, и я принес тебя к себе. Вероятно, ты ничего не помнишь? Перестань бояться меня, моя пташка, я не сделаю тебе ничего худого!

— Разве те, другие, не ждут меня у дверей? — спросила Крошка, все еще дрожа от страха.

— Кто?

— Акробат, Вольтижер и…

— А! Комедианты? Нет, малышка, там их нет. Разве я знаюсь с такими людьми? Я слышал вчера вечером в трактире их разговор и видел, как они бросились тебя искать. Но ты не бойся: здесь они тебя не найдут. Ну, перестань плакать. Лучше отведай свежего молочка!..

Говоря все это, старик успел нарезать хлеб ломтиками, положил его в чашку, размочил в горячем молоке и достал свою ложку. Теперь, зачерпнув ложкой горячего молока, он слегка подул на него, чтобы остудить, и поднес девочке, которая послушно открыла рот.

После первой ложки последовала вторая, затем третья и так далее. Крошка была очень голодна, и лицо старика сияло радостью при виде ее аппетита. Ему уже давно не было так весело.

— Ишь, как проголодалась, бедная пташка! — произнес он, ставя пустую чашку на стол и гладя своей широкой ладонью головку девочки. — Ну, теперь ты не будешь бояться меня? Не правда ли?.. Однако надо еще раз сходить к старухе Гавро. Вдруг у нее и для меня найдется чашка горячего молока.

— Неужели я съела твой завтрак? — испугалась Крошка.

— Нет, — засмеялся старик. — Если ты съела его, так это был твой завтрак! Я сейчас принесу еще.

На глазах девочки показались слезы. Она схватила большую руку Карилэ и прижала к губам.

— Я так люблю тебя! — воскликнула она сквозь слезы.

— Я знал, что ты недолго будешь меня бояться. Ну, скажи-ка, за что ты меня теперь полюбила?

— За то, что ты отдал мне свой завтрак. Этого никто никогда не делал для меня, даже мама. Нет, мы не голодали, но я никогда не смела просить больше, чем мне давали.

— Бедная девочка! Должно быть, твоя мама была небогата?

— А ты? Ты богат или беден?

Этот вопрос озадачил старика, и он смутился, не зная, что сказать. До сих пор ему и в голову не приходило спрашивать себя, богат он или беден.

— Ну, не знаю, право, что тебе ответить, — проговорил он наконец, надевая свой долгополый сюртук. — Видишь ли, я не богат: у меня нет денег. Но я и не беден: ведь мне ничего не нужно кроме того, что у меня есть.

Крошка с изумлением уставилась на него. Ей еще не приходилось слышать, чтобы кто-нибудь так равнодушно отзывался о деньгах.

Вместо колыбельной песни малышка каждый вечер слышала лишь ворчание матери, которая пересчитывала у ее постели дневную выручку, причем постоянно жаловалась на плохие времена и дороговизну съестных припасов. Нередко при дележе денег между матерью и другими циркачами возникали ссоры. Потому-то Крошка теперь не могла надивиться этому необыкновенному старику, который был так весел и доволен, не имея денег и не заботясь о них.

А дедушка Карилэ, с улыбкой посмотрев на изумленное личико девочки, отворил дверь и сказал ей:

— Ну, теперь подожди меня здесь, пока я схожу за своим завтраком. Кстати, я дойду до Бретонской площади и посмотрю, там ли еще комедианты. Тебе лучше не выходить отсюда, пока они не уедут из города…

После ухода дедушки Карилэ Крошка поиграла немного с игрушкой и принялась рассматривать длинную палку, усаженную мельницами, но это ей скоро наскучило.

— Как здесь нехорошо! — сказала она со вздохом. — На окне столько пыли и грязи, что даже солнышко не может заглянуть сюда.

Она нашла какую-то тряпочку и заговорила сама с собой:

— Что, если я вымою окно? Ведь не обидится же на это дедушка Карилэ!

И Крошка захлопотала, как настоящая хозяйка: достала горшочек, положила в него тряпку, залила ее водой и принялась мыть стекла. Скоро четыре нижних стекла были вымыты, но до верхних стекол малышке было не достать.

— Мне нужно встать на что-нибудь… Скамейка слишком мала… Разве что взять тот чурбан?.. Нет, он слишком тяжел. Но, может быть, можно перекатить его?..

Немалого труда стоило Крошке опрокинуть чурбан, но когда ей это удалось, она от удовольствия захлопала в ладоши.

— Ну, осталось совсем немного! Ну-ка! — воскликнула она и стала подкатывать тяжелый чурбан к окну. — Теперь нужно поставить его… Ох, какой он тяжелый!.. Ну, вот и поставила! Теперь вымою еще два стекла!..

Работа близилась к завершению, когда вернулся дедушка Карилэ. Несмотря на холод, разгоряченное личико Крошки пылало ярким румянцем. Она работала с таким усердием, так часто соскакивала с чурбана и опять взбиралась на него, становясь при этом на цыпочки, чтобы достать как можно выше, что была вся в поту.

Труд ее действительно не пропал даром: грязные стекла стали прозрачными, окна изменились до неузнаваемости. В своем усердии маленькая хозяйка разлила по полу так много воды, что из-под многолетней грязи стал проглядывать каменный пол.

Дедушка Карилэ весело рассмеялся при виде усердия малышки.

— Ах ты, моя хозяюшка! Уж успела приняться за мытье! Я бы никогда и не вспомнил об этом! Вот что значит женщина! Все вы такие, даже самые маленькие умеют хозяйничать… Это у вас в крови. Ты, верно, хочешь достать до самого верха? Ну, взбирайся на мои плечи… Честное слово, она лазает, как котенок! Удобно ли тебе сидеть? Ну, вот! Теперь окно прекрасно вымыто. Отдохни немного.

— Нет, я не устала. Отвори мне, пожалуйста, окно.

— Изволь, вот открыл. Но зачем тебе это?

— Надо вымыть его и с другой стороны — там оно еще грязнее. Ах, смотри, смотри, как сделалось светло! Теперь солнышко может заглянуть в нашу комнату. Смотри, каким блестящим стало окно!

Карилэ смеялся от всей души, глядя на хлопотавшую по хозяйству девочку. Чтобы облегчить ей работу, он стал протирать окно, опасаясь, что она промочит ножки. Потом он принялся вытирать пол и засмеялся, увидев на нем светлое местечко:

— Смотри-ка! Плитки на полу, оказывается, светло-серые, если их отмыть!

— Так давай сделаем это! Будет красиво! — воскликнула Крошка.

— Только не сегодня: мне надо идти, чтобы заработать немного денег.

— А где же твое молоко?

— А его больше не было, все уже разобрали. Но я съел кусок сыру — и сыт. Ну, почему у тебя опять такое грустное личико? Говорю же тебе, что я хорошо позавтракал. Теперь я запру тебя и пойду продавать свой товар. Вот тебе обрезки бумаги: если будет скучно, можешь разрезать их. Я вернусь к обеду и принесу чего-нибудь поесть. Если тебе будет холодно, закутайся в одеяло. Ну, а пока не скучай, моя пташка. До свидания! Да, как же тебя зовут?

— Мое настоящее имя Мари. Но все называют меня Крошкой, потому что я такая маленькая.

— Ну, хорошо, до свидания, Крошка!

— До свидания, дедушка!

Старик взял дудочку, палку с мельницами и направился к двери.

На пороге он оглянулся и улыбнулся девочке. Она подбежала к нему и обвила ручонками его шею.

Эта ласка тронула старика до глубины души. Сходя с лестницы, он услышал, как его соседка била своего младшего сына, и сердце Карилэ вдруг возмутилось от этой жестокости, хотя прежде он всегда равнодушно проходил мимо.

— Бедная девочка! — бормотал дедушка Карилэ с состраданием, шагая по улице. — Такого милого ребенка я еще не видывал. Как мало радости видела она в жизни… Даже не ела досыта! Я ни за что не отдам малышку тем негодяям, которых она так боится, они убьют ее. Спрячу ее, пока они не уедут из Нанта… Сегодня утром балаган их был закрыт. Наверное, они разыскивают ребенка… Ну что ж, пусть побегают! Долгонько придется искать… А если полиция потребует ее от меня?.. Нет, быть не может! Эти люди не имеют на Крошку никакого права — она же не их дочь! Через несколько дней я отведу девочку в приют, там ей будет хорошо. Ее будут кормить, одевать… Да, там она будет счастлива!

Эти мысли до того занимали доброго дедушку Карилэ, что, проходя по улицам Нанта со своим товаром, он забывал играть на дудочке и распевать свою песенку:

Из задумчивости его вывели маленькие девочки, шедшие по улице в сопровождении монахини. Карилэ догадался, что это воспитанницы приюта, и остановился полюбоваться их здоровыми лицами и опрятной одеждой.

— Вот так же хорошо будет и моей Крошке, — прошептал он.

Завидев его, одна из девочек оглянулась и хотела было остановиться, чтобы полюбоваться мельницами, но монахиня сделала ей знак, посмотрела строгим взглядом, и девочка заняла свое место в строю. Она покраснела до ушей и с опущенной головой пошла дальше.

Каким бы незначительным ни показался этот случай, но он вдруг изменил взгляды дедушки Карилэ на жизнь воспитанниц в приюте. Хотя он и соглашался с тем, что монахиня была права, не позволяя своему маленькому стаду рассыпаться во все стороны, но все-таки от всего сердца пожалел бедных сирот.

«Они не смеют даже остановиться, когда им вздумается! — говорил себе старик. — Всегда им приходится ходить парами, всегда с опущенными глазами… Нет, такая жизнь не годится для Крошки! Она будет там несчастна, да и я не смогу отдать ее. Надо придумать что-нибудь другое. Ведь есть же на свете люди, которые с удовольствием берут детей! Надо поговорить с Робершей и старухой Гавро… Но не раньше, чем уедут комедианты… Ох, неужели часы на башне уже пробили двенадцать?.. Надо поскорее сбыть товар, иначе моя бедная Крошка останется без обеда!»

И дедушка Карилэ принялся наигрывать на дудочке и распевать свою песенку. Скоро он продал большую часть своих мельниц, зашел в колбасную, оттуда завернул в «Зеленый Дуб» за бутылкой вина и поспешил домой, чтобы пообедать вместе с Крошкой.

Прежде он никогда не обедал дома и перекусывал где придется: на скамейке бульвара, на тумбе, у ворот какого-нибудь дома или просто на ходу, а затем заходил в ближайший погребок и выпивал бутылочку вина. Но сегодня он шел домой, хотя был очень голоден и до дому было еще далеко.

Едва успел он показаться на пороге, как Крошка бросилась ему на шею. Карилэ нежно поцеловал девочку и расхохотался, когда разглядел ее странный наряд.

Облаченная в широкую мантию, длинный шлейф которой свободными складками ложился на землю, Крошка была похожа на настоящую принцессу. Казалось, ей недоставало только пажа, который бы нес позади нее этот шлейф. Мантию Крошка устроила себе из одеяла, в которое завернулась, чтобы согреться, потому что солнышко уже скрылось, а тоненький костюм для выступлений в балагане почти не защищал ее от стужи.

Только теперь старик спохватился, что не развел огонь, уходя из дому, и мысленно побранил себя за это. Собрав в углу остатки дров, он затопил камин, поставил перед ним чурбан и, разложив на нем провизию, позвал Крошку обедать.

После еды он снова взялся за шапку, чтобы отправиться продавать свои мельницы.

— Ты опять уходишь, дедушка? — спросила Крошка, ласкаясь к нему. — Мне скучно одной, возьми меня с собой!

— Надо идти, меня давно ждут маленькие дети. Мне удастся еще заработать, по меньшей мере, десять су. Я охотно взял бы тебя с собой, моя пташка, но ведь в этой юбочке тебе нельзя показаться на улице. Комедианты тотчас узнают тебя. Поэтому будь хорошей девочкой и останься дома. Я скоро вернусь!

Старик быстро вышел, не оглядываясь, потому что слышал, как голос Крошки дрогнул, когда она сказала ему: «До свидания». Вероятно, у девочки при этом навернулись и слезы на глаза, а этого дедушка Карилэ вынести не мог.

Старик направился к знакомой улочке на окраине города, носившей весьма поэтичное название — улица Роз. По обе ее стороны ютились белые домики с зелеными ставнями, а перед ними утопали в цветах маленькие сады.

Казалось, здешние жители старались перещеголять друг друга роскошью своих растений. Во всех садиках красовались пышные розы, душистые гелиотропы, резеда и другие цветы, разносившие по округе нежный аромат. Вся эта улица с ее цветущими кустами и играющими возле них детьми больше походила на загородные дачи, чем на улицу большого города.

Здесь у дедушки Карилэ было множество маленьких покупателей, и едва успевал он затянуть свою песенку, как уже по всем садикам раздавался крик: «Дедушка Карилэ идет!»

Не успел старик пройти и половину улицы, как уже продал бо́льшую часть своего товара. Но вот он направился к домику, где у него были постоянные покупатели. Здесь у небогатых родителей было четверо детей, их не баловали дорогими куклами и лошадками. Каждую неделю старик сбывал здесь четыре мельницы.

Сегодня прошла ровно неделя с тех пор, как он приходил сюда. Приближаясь к дому, он заиграл на дудочке и затянул свою песенку:

Едва замер звук его дудочки, как в доме раздался топот маленьких ножек, и три белокурые головки показались в окне. Но в ту же минуту позади них раздался звук падения чего-то тяжелого, и дети в испуге оглянулись.

— Полина! — сказал строгий женский голос. — Что ты сделала! Как это ты умудрилась опрокинуть стол и разлить чернила! Смотри, на что теперь похоже твое платье: оно все покрыто пятнами!

— Ах, мамочка… Я не знаю, как это случилось… — в детском голосе слышались слезы. — Я хотела подбежать к окну… посмотреть на дедушку Карилэ… и задела скатерть…

— Вот видишь, до чего доводит твоя беспечность! Пойди сними платье и принеси мне скорей горячей воды, чтобы вымыть пол.

— Мама, я сама выстираю свое платье… — нерешительно сказала сконфуженная девочка.

— Это бесполезно — чернила не отойдут. Не поможет и стирка. Сними скорее платье, пока ты не перепачкала чернилами всю мебель!

Полина, вздыхая, стала переодеваться, и в комнате воцарилась тишина. Мать снова принялась гладить детские рубашонки, и теперь к ее заботам прибавилась еще одна: как сократить расходы настолько, чтобы можно было купить неосторожной дочке новое платье вместо испорченного.

Тем временем Карилэ продолжал терпеливо стоять у окна.

— Полина запачкала платье… — грустным шепотом сказали ему мальчики. — Платье было совсем новое и дорогое… Мама не сможет сегодня купить нам мельницы!

У Карилэ мелькнула счастливая мысль. Полина была почти такого же роста, как и Крошка. «Нет худа без добра… — подумал старик. — Попробуй, дедушка Карилэ! Может быть, тебе и удастся…»

— Мадам… — нерешительно обратился он к молодой матери. — Разве платье маленькой барышни совсем испорчено?

— Ах, это вы, дедушка Карилэ! Да, весь перед платья залит чернилами, а юбка не настолько широка, чтобы можно было вынуть одно полотнище. Придется отдать его старьевщику!

— В таком случае, мадам, — сказал Карилэ, играя в замешательстве одной из мельниц, — не уступите ли вы это платье мне? Я с удовольствием купил бы его у вас!

— Вы, дедушка Карилэ? — спросила с изумлением молодая женщина. — Разве ваши дела идут так плохо, что вы хотите начать торговать старым тряпьем?

Эта мысль показалась трем ее сыновьям до того забавной, что они покатились со смеху.

— Дедушка Карилэ хочет сделаться старьевщиком! — закричали они в один голос, между тем как Полина, не решаясь подойти к окну, стояла в глубине комнаты. Она тоже охотно посмеялась бы с братьями, но, чувствуя себя виноватой, сдерживалась.

— Нет, господа, — возразил с улыбкой Карилэ, — я не хочу менять своего занятия. Что бы сказали тогда мои маленькие покупатели, если бы я перестал приносить им ветряные мельницы!.. Видите ли, дело в том, что у меня есть маленькая девочка, и ей очень нужно платье…

— У вас появилась маленькая девочка, дедушка Карилэ? С каких это пор?

— Со вчерашнего вечера, мадам. Это целая история, я расскажу вам, как это случилось, потому что вы добры и не перескажете этого комедиантам, если повстречаете их…

Карилэ облокотился на окно и стал рассказывать историю Крошки. Молодая мать внимательно слушала его рассказ, а ее дети стояли с открытыми ртами, боясь проронить хоть словечко.

— И вот теперь девочка у меня, и я должен позаботиться о ней, — закончил Карилэ с глубоким вздохом, как человек, которого сильно утомила длинная речь.

Он поднял голову и взглянул на своих слушателей, чтобы узнать, какое впечатление произвел на них его рассказ.

Лицо молодой женщины светилось ясной доброй улыбкой, и в голубых глазах ее блестели слезы. Мадам Террасон, мать четырех маленьких покупателей бумажных мельниц, была воплощением доброты.

Она была небогата: жалованья ее мужа, служившего в большом торговом доме, едва хватало на содержание семейства; но ее доброе сердце всегда находило способы порадовать не только своих домашних, но и чужих. Отдавшись всецело своей семье, она была счастлива, забывая о себе. Правда, хлеб был дорог, но какую радость доставляло ей видеть, с каким аппетитом ели его дети, и знать, что нет надобности расходовать ни единого су на лекарства!

Правда, башмачки детей скоро изнашивались, но это доказывало только, что их ножки очень резвы; а когда мальчики слишком быстро вырастали из панталон и им приходилось покупать новую одежду, она утешалась мыслью, что недалеко то время, когда они станут взрослыми, и потому только радовалась их быстрому росту и развитию.

С утра до вечера она неутомимо хлопотала по хозяйству и при этом всегда находила время заняться детьми. Когда она готовила обед или разбирала белье, она просила их повторять таблицу умножения или рассказывать басни Лафонтена.

Дети обожали ее и старались наперебой угодить ей, предупреждая малейшее желание своей матери. При виде дорогих и роскошных игрушек они не завидовали другим детям, потому что знали, что у мамы никогда не хватит на них денег.

— Когда я вырасту большим, — сказал однажды маленький Поль, — я накуплю маме шелковых и бархатных платьев!

— К сожалению, она к тому времени состарится! — возразил старший брат Жорж.

Эти слова до того возмутили детей, что они в негодовании отвернулись от брата. Они не допускали мысли, что их милая, добрая мама может когда-нибудь состариться!

Молодая женщина была глубоко тронута рассказом старика и, когда он закончил говорить, сказала:

— Какой вы хороший человек! Я подарю вам платье Полины и еще кое-что для вашей малышки. Зайдите к нам на обратном пути — к тому времени я соберу для вас вещи.

Мадам Террасон взяла испорченное платье дочери и принялась с помощью тряпочки выводить чернила. Это отчасти ей удалось: пятна стали совсем светлыми. «Нет худа без добра», — думала она, напевая вполголоса песенку и доставая из ящиков кое-какие вещи, без которых Полина могла обойтись.

Заметив, что мама, по-видимому, простила ее, Полина достала одну из своих трех кукол, нерешительно подошла к столу и молча положила ее на собранный матерью узел. Молодая женщина улыбнулась и нежно поцеловала свою девочку.

— Вот, возьмите все это для вашей Крошки, — сказала она, когда дедушка Карилэ снова подошел к окну. — Вместе с платьем я положила передничек — он прикроет пятна, несколько старых рубашечек, юбочку, две пары чулок и сапожки.

Карилэ был до того поражен столь щедрым подарком, что от волнения не мог произнести ни слова. Он только молча снял с палки четыре лучших мельницы, отдал детям и, схватив узел, так быстро зашагал по направлению к дому, как только позволяли ему его старые ноги.

Уже наступили сумерки, когда Карилэ вернулся домой. Он ожидал, что Крошка с радостью встретит его и бросится ему на шею.

Но, к его немалому изумлению, в каморке царила глубокая тишина. Старик с беспокойством зажег свечку и стал искать ребенка. Крошка сидела у камина, склонив головку на сложенные на чурбане ручонки. Она спала и всхлипывала во сне, как маленькие дети, уснувшие с плачем, но тотчас проснулась, когда старик подошел к ней.

— Ах, дедушка! — воскликнула она, бросаясь в его объятия. — Я боялась, что ты ушел насовсем!

— Насовсем? Как могла ты так подумать, моя пташка?! Нет, я не оставлю тебя. Значит, ты грустила, когда осталась одна?

— Сначала мне было скучно, а когда стемнело, мне стало страшно. Я хотела закричать, но боялась, что комедианты услышат и придут сюда. Тогда я заплакала, а потом уж и не знаю, что было.

— Ты спала, моя милая, а теперь будешь ужинать. Завтра ты наденешь хорошенькое теплое платье, шерстяные чулки и сапожки. Утром я посмотрю, не уехали ли эти люди. И если их нет в городе, я возьму тебя с собой. Тогда ты сама поблагодаришь ту добрую даму, которая прислала тебе все эти подарки. Смотри, какой большой узел всякого добра я принес!

Крошка уже давно с любопытством поглядывала на узел и, как только узнала, что все эти вещи предназначены ей, тотчас развязала его, разложила на столе вещи и принялась примерять платье.

— Ах, какое красивое платье! — восторгалась она. — И какое длинное! Теперь я похожа на настоящую даму!.. Дедушка, посмотри-ка, какая тут чудесная кукла! Какой у нее маленький ротик! Какие прекрасные голубые глазки и розовые щечки!.. Ой, что это? Ручка сломана!.. Это сделали злые комедианты. Должно быть, у нее не было мамы и некому было за нее заступиться. Бедная маленькая девочка! Я тебя буду очень любить, и ты будешь спать вместе со мной…

Старик с улыбкой смотрел на девочку, которая никак не могла оторваться от обновок.

— Неужели все это для меня, дедушка? Одна, две… Три рубашечки! А еще хорошенькая юбочка и чулки!.. Куда я спрячу все это?.. Ах, вон там есть пустая полочка. Посмотри-ка, дедушка, как хорошо я складываю свои вещи! Какой замечательный передник! С двумя карманчиками! Туда я буду класть все деньги, которые мне удастся заработать… После танцев я всегда собирала с публики деньги. «Поощрите, господа, мои скромные таланты», — говорила я и делала реверанс. И мне всегда подавали!

Последние слова девочки неприятно поразили старика. Правда, работа его была не из тяжелых, но все-таки он не просил милостыни и своим трудом добывал себе хлеб. Но затем, как бы в оправдание девочки, он подумал: «Бедная малышка, да она тоже работала; ведь танцы — нелегкий труд».

— Но теперь, — обратился он к Крошке, — ты не у комедиантов, тебе не надо будет больше танцевать и собирать с публики деньги. Видишь, я не танцую, а продаю мельницы. Это совсем другое дело.

— Да, но это твое дело, — быстро возразила Крошка. — Я-то мельниц не продаю, и потому буду танцевать, чтобы заработать что-нибудь.

Услышав от Крошки, что она тоже будет зарабатывать деньги, старик, сидя на чурбане, покатился со смеху, настолько все это показалось ему забавным.

— Почему ты смеешься? — спросила с изумлением девочка. — Когда я бывала больна и мама хотела оставить меня в постели, Акробат часто говорил: «Заставь ее танцевать! Что она даром хлеб ест!» И когда у меня однажды не хватило сил танцевать, он отнял у меня ужин, и мама дала мне хлеба украдкой, только когда он заснул.

— Бедная Крошка! Теперь тебе не надо будет танцевать, чтобы получить корочку хлеба. Ты у меня и без того всегда будешь сыта. К тому же теперь слишком холодно, чтобы ходить в такой коротенькой юбочке, а в этом платье танцевать неудобно.

— Разве ты так богат, чтобы кормить меня?

Карилэ снова рассмеялся.

— На этот вопрос я уже ответил тебе вчера. Я богат? Да ты с ума сошла, малышка! Разве я похож на богача?

Крошка покачала головкой:

— Тогда я тоже должна работать. Только богатые дети не работают.

— Хорошо, хорошо! Повремени немного, потом и для тебя найдется дело. Разве ты так любишь работать или боишься меня, как злого Акробата?

— Ах, нет, напротив…

— Ну, так почему же?

— Акробата я боялась и потому работала для него. А для тебя я хочу работать, потому что люблю тебя!

С этими словами Крошка обвила шею старика своими ручонками и нежно поцеловала его в морщинистую щеку.

— Ах ты, моя добрая, милая девочка! — сказал дедушка Карилэ, глубоко тронутый ее лаской.

Во время ужина он с улыбкой прислушивался к веселой болтовне малышки, выбирая для нее самые лакомые кусочки, а затем заботливо уложил спать.

Добрых четверть часа он простоял над ее постелью, любуясь спящей девочкой. Теперь он уже и не думал спрашивать Робершу или старуху Гавро, куда поместить малышку. Он чувствовал себя таким счастливым, как никогда прежде, и впервые осознал, как прекрасно быть любимым.

На другой день дождь лил как из ведра. Крошка стояла у окна и грустно смотрела на мокрые крыши. Но ее лицо тотчас просияло радостью, когда дедушка Карилэ сказал:

— Сегодня я останусь с тобой и весь день проведу дома. В такую погоду все равно ничего не продашь, только испортишь все мельницы. Надо сходить только к старухе Гавро за молоком и купить хлеба, чтобы нам не пришлось сегодня голодать, а потом я примусь за работу: у меня осталось мало мельниц для продажи.

Карилэ вскоре вернулся, они поели, и он разложил на столе листы разноцветной бумаги и принялся за работу.

Крошка подсела к нему и стала внимательно следить, как старик вырезает из бумаги отдельные части мельниц, а затем прикрепляет крылья к палочке. Через некоторое время девочка нерешительно протянула руку и стала подавать ему одну бумажку за другой. Она хорошо запомнила, в каком порядке он подбирал детали, и ни разу не ошиблась, подавая нужные кусочки.

Затем малышка взяла большой нож и принялась стругать палочки для мельниц и, наконец, отважилась даже взять ножницы и стала вырезать из бумаги крылья. Личико Крошки сияло радостью от сознания, что она может помочь дедушке и что ей удается не хуже него вырезать детали игрушек и выстругивать палочки.

— Какая ты прилежная! — заметил дедушка Карилэ, нежно погладив свою помощницу по голове. — Так много мельниц мне никогда не удавалось сделать в один день!

Старик был прав: к вечеру не только вся палка была унизана маленькими мельницами, но еще остался и значительный запас, которого должно было хватить на несколько дней.

Время пролетело так незаметно, что, когда настал вечер, старика не только не утомил лепет Крошки, но он даже не чувствовал усталости от долгого трудового дня.

Совсем иначе было прежде, когда в дождливые дни он один работал в своей конуре. Тогда, бывало, он не мог дождаться вечера, чтобы избавиться от скуки одиночества. В такой-то именно вечер он случайно и наткнулся на Крошку и из сострадания принес ее домой, чтобы, как он тогда думал, приютить ее у себя на одну ночь.

Однако малышка жила у него уже несколько дней, и в это короткое время старик полюбил ее как родную дочь. С ней он чувствовал себя счастливым и довольным и уже ни за какие блага в мире не захотел бы расстаться с ней.

Мысль о том, что он снова останется один, теперь казалась дедушке Карилэ ужасной. Правда, порой им овладевал страх, что его скудных средств не хватит им на пропитание, но воспоминание о приюте и прежнем своем одиночестве заставляло старика отгонять эти мрачные мысли.

На следующее утро, когда снова выглянуло солнышко, он быстрыми шагами направился к Бретонской площади. Прежний балаган исчез, но он заметил Паяца, который собирался уезжать с комедиантами соседнего балагана. Карилэ незаметно подошел поближе и из разговора понял, что балаганщики сегодня уезжают из Нанта.

Паяц с негодованием рассказывал новым товарищам об Акробате, который скрылся в эту ночь со всем имуществом покойной хозяйки, вопреки уговору разделить все поровну с товарищами.

— Он все утащил с собой, — говорил комедиант, и в голосе его слышались слезы, — даже мою милую мартышку, с которой я не расставался десять лет. Вольтижер тоже остался ни с чем, но мне это безразлично. Я никогда не любил этого грубияна и думаю, что хозяин большого балагана не будет рад, что принял его к себе. Сегодня утром все они уехали в Париж…

Взглянув в ту сторону, где дня два тому назад стоял большой балаган, Карилэ увидел лишь пустое пространство, усеянное мусором. Удовлетворенный увиденным, старик поспешил домой, чтобы сообщить девочке добрые вести.

Крошка запрыгала от радости, узнав, что ее преследователи покинули Нант, и стала поспешно одеваться, чтобы идти с дедушкой продавать мельницы. Хотя платье Полины было ей не совсем впору, но оно было теплым, и малышка была рада наконец снять с себя цирковое трико и стать похожей на маленькую барышню. Сапожки также оказались немного великоваты, но они были в тысячу раз красивее, а главное — удобнее и теплее ее легоньких красных туфель.

Одевшись, Крошка заложила руки в кармашки передника и стала гордо прохаживаться по комнате в ожидании дедушки, украшавшего длинную палку мельницами.

Но вот наконец старик отворил дверь. Подобно птичке, выпорхнувшей из клетки, Крошка выбежала из каморки и, подпрыгивая, стала быстро спускаться по лестнице, казавшейся ей бесконечно длинной.

Внизу она подала дедушке руку и весело побежала рядом с ним, делая три маленьких шажка, в то время как старик делал один, и выкрикивая звонким голоском:

Прохожие смотрели на них с изумлением. Все, кто знал дедушку Карилэ, останавливались, покупали мельницы и, с любопытством глядя на девочку, спрашивали его, кто она.

Карилэ отдавал мельницы Крошке, а она, в свою очередь, с вежливым поклоном передавала их покупателям, получала деньги и, прощаясь, говорила: «Благодарю, месье» или «Благодарю, мадам».

Дедушку Карилэ останавливали в этот день почти на каждом шагу, и он только к полудню добрался до рынка. Но прежде чем смешаться с густой толпой, он сел на каменные ступени и с любопытством пересчитал выручку. Его брови поползли вверх: так много мельниц ему никогда еще не удавалось продать!

— Ну, значит, нечего беспокоиться, — пробормотал он. — Благодаря Крошке дела у нас идут прекрасно, и хотя расходов теперь будет немало, но зато доходы удвоятся!

Пересчитав выручку, Карилэ поднялся, взял Крошку за руку и направился к рынку, где обычно сбывал бо́льшую часть своего товара.

Крестьянки, приезжавшие на рынок со съестными припасами, любили привозить своим ребятишкам из города какой-нибудь подарок и охотно покупали дешевые игрушки. А где же во всем городе можно было найти такую дешевую и красивую игрушку, как маленькие мельницы дедушки Карилэ?

Все ребятишки окрестных деревень любили эти мельницы, и, когда хрупкая игрушка ломалась, они были уверены, что мать в следующий базарный день привезет новую.

Едва успел дедушка Карилэ втиснуться в толпу, как услышал чей-то веселый голос:

— Здравствуйте, дедушка Карилэ! Идите же сюда! Или вы не хотите больше разговаривать со старыми знакомыми?

Карилэ оглянулся и увидел старую крестьянку из соседней деревни под названием Курон. Имени женщины он не знал, впрочем, остальным тоже была известна только ее фамилия — Робер, но все, от мала до велика, звали ее просто Робершей.

— Здравствуйте! — сказал он, подходя к ней. — Где вы пропадали целых две недели? Я уж думал, что вы вышли замуж.

Крестьянка громко расхохоталась, и это только увеличило ее сходство со сморщенным яблоком.

— Я едва не отправилась на тот свет, вот что! Но, видно, мне суждено еще продолжать сбивать масло. А как вы поживаете? Где вы подобрали эту девочку?

— Вы угадали. Я действительно подобрал ее у ворот нашего дома.

— Ах, расскажите мне все по порядку. Я куплю у вас целую дюжину мельниц, чтобы вознаградить вас за потерю времени.

И Карилэ охотно исполнил ее просьбу.

Роберша слушала его с большим любопытством и часто перебивала рассказ, вскрикивая и всплескивая руками. Когда же Карилэ рассказал, как Крошка мыла окна в его доме и помогала ему делать мельницы, добрая женщина взяла со своего лотка два прекрасных яблока и подала Крошке.

Девочка весело принялась за одно яблоко, а другое положила в карман со словами: «Это для дедушки».

— У девочки доброе сердце! — воскликнула крестьянка и, схватив Крошку в объятия, горячо поцеловала ее.

Рассказ Карилэ произвел на добрую женщину такое глубокое впечатление, что у нее на глазах показались слезы. Заметив теплое участие крестьянки, старик решился обратиться к ней за советом.

— Как вы думаете, что мне с ней делать? — спросил он нерешительно.

— Что вам с ней делать?.. Какой странный вопрос!.. Уж не хотите ли вы ночью положить ее обратно к тумбе или вернуть комедиантам?.. Разумеется, вы должны оставить ее у себя!.

— Я тоже так думал, — сказал старик, ободренный этими словами, — но не знаю, как взяться за это дело. У меня ведь никогда не было ни жены, ни детей…

— Ну, так что ж! Это ничего не значит. У меня тоже не было ни мужа, ни детей, но это не мешает мне воспитывать сироток — детей моего брата. Обождите, пока я продам свой товар, или скажите мне, где вы живете. Я заеду к вам и посмотрю, что вам необходимо в первую очередь. Согласны?

Карилэ с благодарностью принял предложение доброй крестьянки и сразу почувствовал, что у него будто гора свалилась с плеч. Лишние расходы не пугали его, но он не знал, как взяться за воспитание маленькой девочки. Теперь же, благодаря помощи Роберши, ему казалось, что он избавился от этой заботы.

Тем временем Крошка хлопотливо шныряла около столов и корзин и подбирала все большие перья с ощипанных кур, привезенных Робершей и ее товарками на рынок. Сложив их вокруг маленькой палочки, она стала искать веревочку или шнурок, чтобы связать их. Старая крестьянка заметила беспокойство девочки.

— Что ты ищешь, малышка? — спросила она.

— Я хочу сделать метелочку, чтобы подметать у нас дома.

— Ишь, какая заботливая хозяюшка! — засмеялась добродушно Роберша. — Вот тебе веревочка. Поди-ка сюда, я тебе завяжу… вот так. Видишь, какая вышла хорошенькая метелочка. Смотри же, почаще подметай комнату! А знаешь, что я тебе посоветую? Я буду отдавать тебе все большие перья, а ты делай такие метелочки. Кухарки нуждаются в них, и каждая охотно даст тебе по два су за штуку.

— И тогда я буду сама зарабатывать! — воскликнула Крошка, прыгая от радости. — Как я рада! Как я рада!

— Какая хорошая девочка! — заметила Роберша. — Да она у вас настоящий клад, дедушка Карилэ.

Карилэ уже давно ушел с рынка, а мысли Роберши все еще были заняты им и его девочкой, и крестьянка без устали рассказывала своим соседкам о Крошке.

Добродушная Роберша считала старого Карилэ своим давним другом. Она была зажиточной крестьянкой из Курона и еженедельно приезжала на рынок с яйцами, маслом, сыром, дичью и овощами. Обожая детей, она после смерти невестки взяла к себе ее сироток и воспитывала их с любовью и самоотвержением родной матери. При этом она всегда находила время наделять всех деревенских ребятишек поцелуями, лакомствами, добрыми советами и маленькими подарками, среди которых главную роль играли мельницы дедушки Карилэ.

Карилэ с легким сердцем возвращался домой. Но едва он подошел к дому, как добрая улыбка исчезла с его лица, а по мере того как он поднимался по лестнице, оно становилось все серьезнее и озабоченнее.

Добравшись до своей каморки, он в глубоком раздумье опустился на чурбан. Подходя с Крошкой к воротам дома, он заметил в темном углу старьевщика, продававшего какому-то подозрительному человеку шелковые платки, причем оба боязливо осматривались по сторонам. По всему было видно, что эти люди были заняты нечестным делом.

На лестнице Карилэ встретил другого соседа. Он был настолько пьян, что едва не столкнул Крошку с лестницы. Тут же играли несколько маленьких оборвышей, до того грязных, что противно было смотреть на них. А на верхнем этаже он услышал, как столяр ссорился со своей женой и так ругался при этом, что Карилэ поспешил увести Крошку в свою каморку и тщательно притворил за собой дверь.

Старик сам себе удивлялся: с появлением Крошки он стал обращать внимание на то, что прежде его совершенно не волновало!

Крутая, высокая лестница до того утомила Робершу, что она едва могла перевести дух от усталости. Пот градом катился с лица женщины, когда она вошла в каморку и стала искать глазами место, где бы присесть. Однако цепкий взгляд крестьянки не нашел ничего, кроме чурбана.

Роберша огорченно покачала головой, тяжело опустилась на это странное «сиденье» и принялась вытирать цветным платком лицо, пока Карилэ высказывал ей свои новые заботы и сомнения относительно своих соседей. Сначала Роберша молча кивала головой в знак согласия, а когда он закончил, сказала:

— Вы правы, дедушка Карилэ, здесь вам нельзя оставаться. Положим, комнату можно вычистить и держать в полном порядке, но это не избавит вас от дурного соседства. Вы должны переехать в другой дом! Я знаю одну добрую старушку. У нее есть свободная маленькая квартирка, которую она, вероятно, уступит вам, и совсем недорого. Хотите, я поговорю с ней и через неделю, когда приеду снова на рынок, дам вам ответ?..

Старик кивнул, а Роберша продолжила:

— Да, чуть не забыла! Вот еще перья, которых мне надавали мои соседки на рынке, а это палочки и клубок ниток. Раз малышке тоже хочется заработать что-нибудь, значит, надо ей помочь на первых порах. Не так ли, моя голубка?..

Крошка расплылась в счастливой улыбке.

— Но, пожалуй, будет лучше, если я узнаю о квартире прямо сейчас, — продолжала крестьянка после минутного молчания. — Еще не поздно, и я успею устроить это дело до своего отъезда. Подождите меня, я вернусь через час и скажу вам, согласна ли тетушка Перро́ сдать вам квартирку…

С этими словами Роберша поспешно вышла из каморки, оставив старика в глубоком раздумье. Какая перемена произошла внезапно в его жизни!.. До сих пор, несмотря на все лишения, у него не было никаких желаний и забот. К каким последствиям привела его судьба, когда он в ту ночь приютил у себя ребенка!.. Теперь он боялся будущего и, молча сидя у камина, машинально исполнял все просьбы Крошки, которая, весело болтая, почти ежеминутно обращалась к нему с вопросами и рассказами.

— Помоги же мне, дедушка, связать эти перья! — говорила она. — Ну вот, еще одна метелочка готова! Потом мы пойдем на улицу, да? Я буду продавать их и кричать: «Метелки, хорошие метелки!»

Карилэ молча помогал девочке связывать перья, а она продолжала работать и щебетать.

Когда Роберша вернулась, Крошка с торжествующим видом показала ей дюжину совершенно готовых метелочек.

— Вот умница! — похвалила ее Роберша. — Если и дальше так пойдет, — сказала она Карилэ, — вам нетрудно будет обзавестись нехитрым хозяйством. Я поговорила с тетушкой Перро. Она согласна отдать вам квартирку и даже обещала иногда заботиться о ребенке. Ведь вы, мужчины, совсем не знаете, что нужно такой малышке. А если вы поладите с хозяйкой, она не откажется и обед вам приготовить. По всему видно, что малышку плохо кормили, оттого она такая маленькая и тщедушная. Ну, а теперь мне пора домой. Послезавтра я приеду за вами и перевезу вас на новую квартиру, да, кстати, привезу вам кое-что для вашего нового хозяйства. Смотрите, не покупайте пока ничего. А теперь до свидания!

Два дня спустя тележка Роберши остановилась перед домом, где жил дедушка Карилэ. В какие-нибудь четверть часа все было вынесено — подушка, чурбан, стол, табуретка и посуда, состоявшая из небольшого горшочка, кувшина и чашки, — и уложено в тележку.

Тюфяк пришлось оставить, потому что Роберша заявила, что такой старый хлам нельзя везти к тетушке Перро, и сказала, что она найдет для них новый матрас, а старый лучше за гроши продать старьевщику.

Тележка весело тронулась в путь. Однако дедушка Карилэ был очень расстроен: он никак не мог придумать, на чем же Крошка нынче будет спать. А девочка тем временем, вне себя от восторга, сидела в тележке рядом с Робершей, правившей лошадью, пела, болтала, щебетала, как птичка, и не знала, что делать от радости.

Тетушка Перро жила в одной из узких старинных улиц близ моста Моди. Как оказалось, она владела половиной этажа в высоком старом доме.

В то время в Нанте насчитывалось немало таких домовладельцев, которым принадлежала только половина этажа. Надо сказать, что первый или второй этаж на набережной или на одной из хороших улиц центральной части города могли принести хороший доход, но владеть половиной пятого этажа в отдаленной части города было далеко не завидным предприятием.

Тем не менее это скромное имущество давало возможность тетушке Перро существовать почти безбедно. Она сдавала внаем четыре комнаты, кроме того, вязала теплые шерстяные чулки и продавала их по пятнадцать су за пару.

Пожилая женщина овдовела много лет назад, была совсем одинокой и не имела ни детей, ни родных. Она всегда была готова помочь своим жильцам и, если кто-нибудь из них хворал, просиживала ночи у их постели, тайно надеясь, что и они, может быть, не откажут ей в поддержке в трудную минуту.

Несмотря на преклонные годы, тетушка Перро отличалась удивительной живостью. Ее доброе веселое лицо с маленькими серыми глазками, скрытыми за большими очками, тонуло в большом чепце, из-под которого выбивались белые как снег волосы. День она проводила за работой, сидя в маленьком соломенном кресле у окна, уставленного цветами. Под ногами у нее стояла жаровня, а перед ней — маленький столик с лежавшей на нем толстой книгой. Рядом на стуле дремал прекрасно воспитанный кот Мирлитон, который не только никогда не спутал ни одного клубка шерсти, но даже равнодушно мог смотреть на блюдечко с колбасой.

Точно так же тетушка Перро сидела за своей обычной работой, когда в дверь постучали и на пороге показалась Роберша в сопровождении Крошки и Карилэ.

Хозяйка и пришедшие обменялись поклонами, и тетушка Перро достала из рабочей корзинки ключ.

— Я вам отдам комнату Нанон, — сказала она, обращаясь к Карилэ. — Бедняжка прожила в ней двенадцать лет и, если бы не умерла, ни за что не рассталась бы с ней. Она оставила мне свою мебель, но у меня в комнате нет места, и я буду вам очень признательна, если вы оставите все у себя. Вам это не будет в тягость, потому что я сама буду убирать вашу комнату.

Она отворила дверь, и Карилэ с нескрываемым удивлением осмотрелся. Ему показалось, что комната убрана с небывалой роскошью. Услышав восклицание дедушки, Крошка, ласкавшая в это время кота, вбежала в комнату и тоже вскрикнула от восторга.

И действительно, комната была невелика, но отличалась необыкновенной чистотой и казалась очень уютной.

Потолки и стены были выбелены, на камине красовались подушка для булавок и две синие чашки. Мебель состояла из старого комода, стола и трех соломенных стульев. Кровать стояла в алькове, по обе стороны которого находились две маленькие комнатки: одна — темная, служившая кладовкой, а другая — светлая, с круглым окошком.

Заглянув туда, Карилэ увидел совсем новую кроватку, с новым матрацем, теплым одеялом и пушистой периной.

— Это я дарю малышке, — усмехнулась Роберша. — В этом году мои куры давали так много перьев, что я смогла набрать Крошке на перину… Одеяло, правда, не новое, но очень теплое. А постельное белье вам даст хозяйка. С малышкой вам нельзя вести такую цыганскую жизнь, как прежде, понимаете?

— Понимаю… — пробормотал старик упавшим голосом. — Но откуда мне взять столько денег, чтобы…

— В таком случае, — горячо перебила его Роберша, — вы не можете оставить у себя ребенка!

Эти слова глубоко врезались в сердце старого продавца игрушек, и он грустно поник головой.

— Да вы попробуйте! — ласково подбодрила его тетушка Перро. — Вот увидите, все уладится. Кажется, ваша малышка — милый и добрый ребенок. Смотрите, как Мирлитон позволяет ей ласкать и гладить себя! Это хороший признак. У моего кота прекрасное чутье, и он никогда не подпустит к себе злого человека.

И действительно, сквозь полуоткрытую дверь видно было, как Крошка тискала кота, а тот, как бы поощряя девочку, гордо выгибал спину дугой и благосклонно мурлыкал.

В конце концов, благодаря ласковым уговорам обеих женщин и милостивому приему Мирлитона, Карилэ удалось побороть свои сомнения.

Он передал хозяйке вырученную им за последние дни огромную сумму в шесть франков и шестьдесят сантимов и просил ее употребить эти деньги на хозяйство. Теперь он спокойно и уверенно смотрел в будущее, надеясь, что его дорогая «внучка» и впредь будет приносить ему столько же счастья и радости, как и в первые дни их совместной жизни.

С этого дня для Крошки и дедушки Карилэ началась совсем другая жизнь. Если бы продавцу игрушек самому пришлось вести хозяйство, он, вероятно, вскоре махнул бы на него рукой. Но благодаря доброй тетушке Перро, старик скоро свыкся с новыми порядками и находил, что размеренная и спокойная жизнь несравненно лучше и приятнее прежней. Скоро он перестал заходить в трактир «Зеленый Дуб», да и старуха Гавро потеряла одного из своих постоянных покупателей.

Каждое утро хозяйка ставила на стол каменный кувшин с теплым молоком и приглашала своих жильцов завтракать. Карилэ и Крошка приносили свои чашки, и все вместе весело рассаживались за столом, не забывая при этом и Мирлитона.

После завтрака Крошка помогала хозяйке вымыть и убрать посуду, а затем вооружалась большой тряпкой и с таким усердием обтирала мебель, что тетушка Перро не могла нахвалиться ею и с улыбкой говорила, что из девочки выйдет отличная хозяйка.

Потом Карилэ брал мельницы, а Крошка — метелочки, и они уходили в город продавать свой товар.

Все торговки на рынке полюбили веселую и приветливую девочку, и когда однажды утром тетушка Перро поручила Крошке купить овощей, та вернулась домой с полной корзиной, не истратив ни одного су. Каждая торговка клала ей что-нибудь в корзинку, и ни одна не хотела брать с малышки денег.

Это бывало довольно часто, и, разумеется, среди самых щедрых хозяек всегда была Роберша. Приезжая в город с дровами, она никогда не забывала положить у дверей квартиры Карилэ вязаночку дров или хвороста, и не проходило недели, чтобы старая крестьянка чем-нибудь не одарила давнего друга и его маленькую любимицу: то она привозила от своих овец шерсти, из которой тетушка Перро вязала малышке юбочку, то яблок, то лепешек или свежего хлеба. А когда Карилэ стеснялся принимать подарки, Роберша говорила: «Ведь это для Крошки», — и старику приходилось смириться.

Продажа мельниц шла все так же успешно, особенно благодаря Крошке, которая привлекала внимание покупателей, а сбыт метелок увеличивал их ежедневный доход на несколько десятков су.

Тетушка Перро была очень экономной хозяйкой. Кроме того, она очень привязалась к девочке и радовалась возможности иметь жильцов, с которыми можно перемолвиться словечком. Словом, совместная жизнь приносила и ей известную выгоду.

Карилэ с каждым днем все больше приходил к убеждению, что новый образ жизни лучше прежнего, и испытывал немалое удовольствие, когда, возвращаясь из города, мог сесть за сытный стол, тогда как прежде ему приходилось самому ходить за провизией и питаться чем попало.

А как приятно проходили теперь для него дождливые дни, когда он мастерил мельницы и царившую кругом тишину нарушали только игра Крошки с куклами, мурлыканье кота да стук вязальных спиц тетушки Перро. Чтобы не зажигать лишней свечи, Карилэ часто по вечерам переносил свой стол в комнату хозяйки и садился за работу, причем Крошка прилежно помогала ему. Слушая веселую болтовню девочки, он нередко сравнивал свою настоящую жизнь с прошлой. Правда, он и прежде был доволен, но между прежним довольством и настоящим счастьем была такая же большая разница, как между мельницами в один и в два су.

Из всех лиц, знавших «внучку» дедушки Карилэ, более всего интересовались ею обитатели маленького домика на улице Роз. Карилэ на другой же день после того, как получил подарки для своей малышки, привел туда Крошку, и она горячо поблагодарила мадам Террасон и Полину за их щедрость и внимание.

Вся семья Террасон восхищалась маленькой девочкой. Ее угощали виноградным вареньем и расспрашивали о прошлой жизни. Когда же Крошка рассказала о смерти матери и о своем бегстве от комедиантов, у всех на глаза навернулись слезы и дети в один голос стали просить ее бывать у них как можно чаще. Мать присоединилась к их просьбе, и с тех пор Крошка стала часто навещать их. Дети сговорились откладывать карманные деньги в копилку, чтобы купить своей маленькой подруге новые башмачки, когда старые износятся, а Полина никогда не бывала так прилежна, как тогда, когда шила Крошке рубашечку или платье.

К концу зимы Крошку знал весь город, как и самого дедушку Карилэ. Все знали ее историю, и многие рассказывали даже такие события из жизни маленькой девочки, каких с ней никогда не происходило. Но девочка ничего этого не знала. Она была счастлива и довольна тем, что могла бродить с дедушкой по городу, продавать мельницы и метелки, помогать ему в работе и по вечерам играть с Мирлитоном.

В ее жизни было только несколько часов, о которых она вспоминала со вздохом. Это было то время, когда тетушка Перро сажала ее рядом с собой на большой стул, давала ей в руки две большие спицы с ниткой и клала в карман ее передника клубок шерсти.

Как приятно было играть с таким клубком, катать его по комнате и смотреть, как забавно Мирлитон подкрадывается и ловит его! Но в какое же страшное орудие пытки могла вдруг превратиться эта прекрасная игрушка! Как невыносимо скучно было держать эти спицы в руках, снимать петлю за петлей и повторять то же самое без конца!

Тетушка Перро часто говорила девочке, что каждая женщина должна уметь вязать, но Крошка полагала про себя, что, может быть, женщинам это и нужно, но для нее — совсем лишнее, потому что она пока вовсе и не женщина.

Впрочем, еще скучнее и невыносимее ей казалась другая выдумка хозяйки. Однажды та открыла лежавшую перед ней книгу и со строгим видом стала показывать девочке своей спицей — вечно эти противные спицы! — маленькие черные знаки, объясняя:

— Это А, а это Б.

В первый раз Крошка внимательно прислушивалась к ее словам, не сводя глаз со спицы, и охотно соглашалась с тем, что один значок назывался А, а другой Б. Но когда уроки стали повторяться и ей чуть не каждый день пришлось отыскивать эти значки среди других, все они сначала казались ей одинаковыми, а потом принимались путаться и в диком беспорядке плясали перед глазами.

В такие минуты девочку одолевала неодолимая зевота. Она украдкой бросала взгляды на Мирлитона, которому не надо было ни вязать, ни учиться читать, и после каждого занятия вставала со стула со слезами на глазах.

После нескольких уроков тетушка Перро со вздохом объявила Карилэ, что эту девочку невозможно выучить чему-нибудь такому, чего ей самой не хочется.

Старик очень удивился: ему никогда не приходило в голову, что Крошке нужно чему-нибудь учиться, и он отважился даже обратиться к квартирной хозяйке с наивным вопросом, действительно ли это необходимо девочке.

— Но что же потом выйдет из малышки? — с недоумением спросила его тетушка Перро. — Не может же она вечно продавать мельницы и метелки! Придется же ей как-то иначе зарабатывать себе на жизнь…

Карилэ засмеялся:

— Да ведь ей только того и нужно! Ведь она же сразу объявила мне, что хочет сама зарабатывать свой хлеб! И вы видите сами, что малышка помогает мне, чем только может.

— Да, но она делает только то, что ей приятно. Она должна научиться и другим полезным вещам. Для этого вы должны отдать ее в школу.

— В школу?.. А ее там не обидят?

— Нет, там у нее будут подруги. Крошка будет с ними играть, научится шить, вязать и читать, а через пять-шесть лет ее можно будет отдать в ученье, чтобы она выучилась какому-нибудь хорошему мастерству. Вы заменяете малышке отца и должны позаботиться о том, чтобы из нее вышла работящая женщина. Кто не может зарабатывать себе на хлеб, тому придется воровать. Разве вы этого хотите? Если вы не можете воспитывать девочку как следует, лучше отдайте ее в приют!

Карилэ даже привскочил с места.

— Нет, уж лучше я пошлю ее в школу! — воскликнул он. — Не волнуйтесь, тетушка Перро. Обещаю вам, что она будет учиться!

Сказав это, старик глубоко вздохнул и задумался.

— Никогда не думал, что воспитывать детей так трудно! — прошептал он сокрушенно.

В один прекрасный майский день Карилэ проводил свою названую внучку в школу. Крошка огорчилась, что ей нельзя будет пойти с дедушкой в город. Однако лицо девочки прояснилось, когда старик сказал ей, что в школе у нее будут подруги для игр и добрая учительница, которая будет читать им интересные книжки.

К школе Крошка подходила с трепетом, но потом, собравшись с духом, смело вошла с корзиночкой в руке в большую залу с желтыми стенами и каменным полом. Около пятидесяти маленьких девочек с любопытством уставились на нее.

Крошка невольно опустила глаза и под множеством любопытных взглядов скромно заняла место, указанное учительницей.

Никто не заговаривал с ней. В зале раздавался лишь громкий шепот девочек. Крошка слышала, как они говорили между собой и посмеивались над новенькой, и малышке вдруг сделалось так тяжело, что она готова была расплакаться.

Между тем учительница подзывала к себе одну девочку за другой, заставляя их читать, и неоднократно напоминала новой ученице, чтобы она внимательно следила за чтением.

Крошка слушала с величайшим вниманием и прилагала все усилия, чтобы понять хоть что-нибудь из того, что читалось. Но напрасно! Чем внимательнее она прислушивалась, тем больше у нее все путалось в голове. Ко всему прочему, на окнах громко жужжали мухи, в комнате было невыносимо жарко, а однообразные голоса девочек, повторявших хором урок, усыпляли ее подобно колыбельной песне.

Вскоре мысли Крошки улетели далеко — к залитым солнцем набережным, к прекрасным мостам, к реке с лодками, к просторам зеленых лугов и цветущих полей. По ним дедушка бродил теперь один, а она сидела здесь взаперти, среди чужих детей…

Усталая головка склонилась сначала на грудь, а затем на стол — и Крошка заснула.

Разбудил ее чей-то грубый толчок. Не понимая, в чем дело, не слыша сдержанного смеха соседки, малышка в испуге вскочила и, протирая глаза, крикнула на всю комнату:

— Я здесь, дедушка!

Весь класс громко расхохотался, а учительница строго посмотрела на новенькую. Крошка покраснела до ушей и закрыла лицо руками.

— Какая невоспитанная девочка! — заметила учительница сердито. — Уже с первого дня ты не даешь другим заниматься. Становись в угол! Там, по крайней мере, ты не будешь никому мешать.

Бедная Крошка повиновалась. Теперь ей было уже не до уроков: только бы сдержать подступавшие к глазам слезы!

Когда раздался звонок, все дети бросились к своим корзинкам и выбежали на двор. По знаку учительницы Крошка последовала за ними, но не посмела приблизиться к ним. Девочка прошла в самый дальний угол двора и, все еще глотая слезы, принялась за свой завтрак.

Никто из учениц не подходил к ней и не приглашал принять участие в общей игре. Время от времени дети посматривали на нее, и она слышала, как они громко разговаривали между собой:

— Послушайте, ведь это маленькая колдунья! — говорила одна из девочек.

— Неужели?

— Да! Она разгуливает по улицам с метелками. А ведь всем известно, что у каждой колдуньи обязательно есть метла!

— Говорят, дедушка Карилэ где-то украл ее…

— Это неправда! Когда он однажды вечером проходил мимо старой башни, она свалилась к нему на плечи, и с тех пор бедный старик никак не может отвязаться от нее!

Школьницы расхохотались.

— Пойдемте, спросим ее, в самом ли деле все так и случилось. Пусть она расскажет нам, откуда взялась!

— Да, да. Пойдемте спросим ее!

И с этими словами вся ватага подбежала к Крошке и окружила малышку, которая боязливо прижалась к стене.

— Как тебя зовут? — начала допрос одна из старших девочек.

— Мари Карилэ, — робко и слегка запинаясь, ответила Крошка.

— Разве дедушка Карилэ твой отец?

— Нет, мой отец упал с каната во время представления и умер.

— А разве твоя мать носила фамилию Карилэ? — спросила насмешливо одна из маленьких девочек.

— Молчи! — остановила ее старшая девочка, начавшая допрос, и снова обратилась к Крошке: — А чем занималась твоя мать?

— Она давала представления на ярмарках, — простодушно ответила Крошка.

Эти слова вызвали у школьниц новый взрыв смеха.

До сих пор Крошка редко вспоминала своих родителей. Вопросы детей вызвали в ее памяти образ матери — грустной бледной женщины. Девочка вспомнила, как заботливо мать укладывала ее спать по вечерам после представления, даже не успев переменить свой мишурный костюм на домашнее платье…

Крошке казалось, что она еще чувствует нежный поцелуй мамы на своей щеке. Ей стало невыносимо больно слушать насмешки девочек, и она зарыдала.

— Ну, что ты ревешь? Плакса! Дурочка! — закричали дети. — Не будем играть с ней!

Дети ушли и снова занялись игрой, не обращая больше никакого внимания на новенькую, пока учительница снова не позвала их в класс.

Несмотря на все свое желание быть внимательной, Крошка все время отвлекалась. Она невольно спрашивала себя: почему другие девочки не захотели играть с ней, а учительница не читала им никаких хороших книжек. Ведь дедушка обещал ей это! Неужели он обманул ее только для того, чтобы заманить сюда и оставить навсегда?

Эта ужасная мысль не давала малышке покоя все утро, и когда наконец раздался звонок, возвещавший конец уроков, она поспешно вскочила с места и выбежала на двор. Крошка надеялась, что дедушка ждет ее у ворот, но она тщетно озиралась по сторонам.

«Неужели он меня оставил?» — с трепетом думала девочка, и ей стало невыносимо грустно.

Наконец она решилась идти домой одна, но не успела сделать и нескольких шагов, как чьи-то руки заградили ей дорогу.

— Ну, ты кончила реветь? — насмешливо спросила ее стоявшая перед ней школьница.

И одного этого вопроса оказалось достаточно, чтобы душившие девочку слезы снова хлынули из глаз.

— Смотрите-ка, она опять зарыдала! — крикнула школьница своим подругам, которые в один миг снова окружили испуганную малышку и засыпали ее насмешками.

— У нас давно не было дождя; надо же полить улицу! — крикнула одна из них.

— Что ты говоришь? Колдуньи не любят воды!

— Колдунья, куда ты девала свою метлу?

— Ты тоже умеешь давать представления? Ну-ка, покажи нам свои фокусы!

— Потанцуй-ка!

— Да, да, спляши нам что-нибудь, а мы будем танцевать вокруг тебя!

Девочки схватились за руки, окружили Крошку и с хохотом и криком стали вертеться вокруг нее, награждая бедняжку толчками и разными обидными прозвищами.

— Акробатка! Комедиантка! Колдунья! — раздавалось со всех сторон.

Эта злая шутка совсем ошеломила бедную девочку. Не имея сил вырваться из рук своих мучительниц, она умоляющим голосом стала просить их:

— Отпустите меня домой! Дедушка ждет меня! Прошу вас, отпустите меня!

Но ее просьбы никто не услышал: девочки продолжали с хохотом кружиться вокруг нее. Напрасно Крошка смотрела на них с мольбой, в надежде заметить у кого-нибудь хотя бы малейшее участие к себе. Увы, повсюду ее взгляд натыкался на насмешливые лица.

Совсем растерявшись, малышка закрыла лицо руками и сквозь душившие ее слезы стала шептать:

— Дедушка, помоги мне! Дедушка, помоги своей Крошке!

Внезапно пляска прекратилась, дикий хохот смолк, и толпа девочек отхлынула в сторону.

Крошка подняла глаза и увидела пред собой дедушку Карилэ. Его обычно ласковый голос дрожал от гнева, когда он крикнул детям:

— Ах вы, злые девчонки! Неужели у вас нет сострадания к сиротке? И не стыдно вам так жестоко обижать беззащитную малышку?..

Школьницы отступили.

— Моя бедная девочка! — продолжал старик, утирая Крошке слезы. — А я-то обещал ей, что вы будете любить ее и играть с ней! Уйдите прочь, скверные дети! Вот увидите: Бог вас накажет за это!

Карилэ поднял лежавшую на земле корзиночку, взял Крошку за руку и, еще раз гневно взглянув на оробевших девочек, быстро удалился.

Теперь и речи не могло быть о том, чтобы Крошка ходила в школу! В течение всего вечера Карилэ осыпал свою любимицу ласками, а на следующее утро снова дал ей в руки метелочки и отправился с ней бродить по городу.

Старик больше не обращал внимания на ворчание тетушки Перро, пытавшейся доказать ему, что рано или поздно девочке придется все же сойтись с людьми. Карилэ упорно стоял на своем и решил впредь не подвергать малышку насмешкам и обидам ради призрачной выгоды, которую сулит образование.

Она продолжала бродить с ним по улицам, продавать метелочки и получать за них деньги. Но прежняя веселость Крошки исчезла, и она рассеянно следовала за стариком. Маленькая головка усиленно работала.

Как безжалостны были к ней эти девчонки! Неужели все люди так же жестоко поступают с теми, за кого некому вступиться? И разве надо непременно знать все то, чему учат в школе? А как добр был к ней дедушка! Как он защищал ее! И почему он, всегда такой добрый и тихий, вдруг произнес такие строгие слова? И что он хотел сказать, когда закричал девочкам: «Бог вас накажет!»?

Эти мысли не давали девочке покоя, а когда дедушка Карилэ вечером подошел к ее кроватке, чтобы попрощаться на ночь, она крепко обняла его и прошептала:

— Ах, как я люблю тебя!

А после минутного молчания прибавила:

— Скажи мне, кто их накажет?..

— Кого, моя дорогая?

— Тех злых девочек. Ты сказал им: «Бог вас накажет». Кто это — Бог?

Этот вопрос озадачил старика, и он не знал, как на него ответить.

— Ну… как тебе сказать… Бог!.. Да ведь его все знают!

— Но я не знаю. Разве в школе рассказывают о нем?

— В школе?.. Да, разумеется. Но Бога знают и те, кто не ходит в школу. Вот я, например, никогда не ходил в школу, а все-таки знаю о нем.

— Так расскажи мне! Ты говоришь, он накажет тех злых девочек? Что он им сделает?

— Этого я не знаю, но Бог наверняка их накажет, потому что он добр и не любит злых. Бог любит только добрых людей.

— Стало быть, тебя он очень любит! — сказала девочка, прижимаясь к груди старика. — А где живет Бог?

— На небесах, на прекрасных синих небесах, там, где светятся звезды. Он сотворил весь мир, солнце, звезды и землю, людей и все, что мы видим.

— Но я никогда не видела там Бога! Наверное, его всегда скрывают облака?

— Его никто не видел, но Бог все-таки пребывает на небесах и любит добрых людей. Ну, теперь ты знаешь, кто такой Бог?

— Да, дедушка, — прошептала девочка, обнимая старика.

Ее стало клонить ко сну. Пальчики, крепко державшие руку Карилэ, стали ослабевать и, наконец, бессильно упали на одеяло. Глазки сомкнулись, но мысли и во сне еще продолжали витать на небесах, у всемогущего доброго Бога, который милостиво взирал с недосягаемой высоты на землю и охранял покой добрых людей.

Карилэ лег в постель, но долго не мог заснуть. Невинные вопросы малышки глубоко взволновали его.

— Не помню, от кого я в первый раз услышал о Боге, — бормотал он. — Я думал, что и Крошка давным-давно слышала о нем. Ей придется еще многому учиться, но в школу я ее не пошлю, буду учить сам. Чему она научится у той суровой учительницы и у злых детей? Хотя я и темный человек, но слышал много хорошего на своем веку. Вот обо всем хорошем я и буду говорить с малышкой. Надо только подумать, как объяснить ей, когда она опять будет спрашивать меня. Сегодня вечером я не сумел ясно ответить на ее вопросы, и она, наверное, не поняла меня. Жаль, что я не умею говорить с маленькими детьми. И как трудно подбирать нужные слова!.. Как досадно, что я ничему не учился!

Подобные мысли долго не давали покоя старику, но усталость взяла свое, и он наконец заснул глубоким сном.

После этого случая Крошка совсем притихла, стала задумчивой и печальной. Она узнала, что на свете есть злые люди, и ей стало грустно.

Правда, она знала это и прежде, но последние полгода, которые девочка провела среди хороших людей, изгладили из ее памяти все печальные воспоминания прежней жизни, и она начала думать, что недобрым характером отличаются только комедианты. Теперь малышка стала бояться всех и уже нерешительно предлагала прохожим свои метелочки, а получая деньги, робко благодарила покупателей.

Даже с тетушкой Перро Крошка стала сдержанна и робка, в особенности после того, как та снова принялась уговаривать Карилэ послать малышку в школу. Только дедушку она любила по-прежнему. Сидя у него на коленях, она крепко обнимала и целовала его, но ее ласки уже не сопровождались прежним веселым смехом и щебетанием.

Старик нежно отвечал на ласки своей любимицы и со вздохом думал о том, как снять с этого маленького сердца давившую его тяжесть, как рассеять возникшие в душе ребенка сомнения и изгладить из памяти все те оскорбительные прозвища, которыми наделили ее школьные товарки, и как объяснить ей, что грешно и нехорошо так часто повторять: «Бог их накажет!»

Настала суббота, и Крошка снова оживилась, зная, что дедушка пойдет на улицу Роз.

Она весело бежала рядом с ним и с нетерпением ожидала его, когда он останавливался, продавая мельницы. В этот день путь показался ей очень длинным, потому что покупатели так часто останавливали Карилэ, что он распродал почти все свои мельницы, еще не доходя до улицы Роз.

«Пожалуй, мы их не застанем дома», — думала с беспокойством Крошка, внимательно осматриваясь в надежде увидеть кого-нибудь из своих маленьких друзей.

Вдруг она заметила на другой стороне улицы маленькую девочку, которая спокойно шла с корзиночкой в руках. Крошка сразу узнала ее: то была одна из девочек, которые обижали ее в школе.

Краска выступила на лице Крошки, она задрожала от гнева при воспоминании о том дне. Не помня себя, она подняла камень и бросила в девочку, но при этом сама так испугалась своего поступка, что опрометью бросилась бежать.

Она не знала, что камень упал на полпути, а девочка даже не заметила его, потому что смотрела в другую сторону, опасаясь встретить гневный взгляд дедушки Карилэ.

Между тем Крошка, догоняя дедушку, вдруг споткнулась о большой камень и с криком упала на мостовую. Карилэ бросился поднимать ее.

Оказалось, что Крошка сильно ушиблась: из носа шла кровь, рука была сильно исцарапана, а в левой ноге малышка чувствовала такую невыносимую боль, что не могла подняться.

— Ах, моя нога! Моя нога! — причитала она, и слезы градом лились из ее глаз.

На ее крик сбежались мальчики, поблизости игравшие в войну. Командир маленькой роты, едва заметив лежавшую на мостовой окровавленную малышку, со всех ног бросился к соседнему дому, откуда вскоре вышел в сопровождении своей матери.

— Это Крошка, — взволнованно проговорил он, указывая на девочку. — Она упала и ушибла ногу. Мама, помоги же ей!

Командиром маленькой роты был Жорж Терра-сон. Он подошел с матерью к Крошке в тот момент, когда Карилэ, убедившись, что его любимица не может идти, хотел взять ее на руки. Но старику мешали мельницы и метелочки, предназначенные для продажи.

Не обращая внимания на собравшихся вокруг них прохожих, мадам Террасон подняла девочку и понесла к себе в дом, пригласив Карилэ следовать за ней.

Она осторожно внесла девочку в комнату, посадила к себе на колени и стала снимать с больной ноги сапожок и чулок. Карилэ и четверо детей окружили ее и затаив дыхание смотрели на Крошку, личико которой выражало сильное страдание.

Вид опухоли сильно встревожил всех, и в особенности дедушку Карилэ. Молодая женщина внимательно осмотрела ногу, ощупала суставы и с улыбкой сказала старику:

— Успокойтесь, дедушка Карилэ, опасного ничего нет. Малышка только сильно ушибла ногу, но после нескольких компрессов все как рукой снимет. Полина, дай мне чашку холодной воды. Вот так! Не бойся, моя голубка, ты скоро выздоровеешь. Вероятно, ты очень испугалась, когда упала? Вот, выпей немного сладкой воды — это успокоит тебя. Подай теперь Полине руку, она ее вымоет. Ну, вот видишь, теперь она чистая, и из твоего носика кровь тоже уже не течет. А как твоя нога? Не болит больше?

Крошка отрицательно покачала головой, но ступить на ногу не могла.

— Не оставите ли вы девочку у меня, дедушка Карилэ? — спросила мадам Террасон после минутного раздумья. — Я буду продолжать прикладывать компрессы, и завтра Крошка будет совсем здорова. Если же она пойдет с вами, то нога еще больше распухнет. Вы можете быть спокойны — я хорошо присмотрю за ней.

— Она останется у нас! Крошка, ты проведешь с нами целый день! — закричали дети в восторге.

— Ты будешь играть с моими куклами!

— А я дам тебе свою саблю с поясом, ты будешь командовать батальоном!

— Ты будешь сидеть в моем кресле!

— Я дам тебе свой прибор и стакан к ужину!

Карилэ был глубоко тронут.

— О, мадам, вы так добры к моей бедной малышке! Мне и правда было бы трудно нести ее… Но доставлять вам такое беспокойство…

— Какое тут беспокойство! Одним ребенком больше или меньше! У меня же своих четверо! Дело в том, что нога еще больше распухнет, если она пойдет с вами. А так как вы не можете ухаживать за ней, вам придется положить ее в больницу и тогда, может быть, надолго расстаться с ней.

Карилэ побледнел при этих словах.

— Я оставлю ее у вас, мадам! — сказал он поспешно. — Да наградит вас за это Господь. Я человек бедный и не могу ничем отблагодарить вас… Ведь ты останешься здесь, у этой доброй дамы, не так ли, моя пташка? Завтра утром я приду за тобой.

Старик несколько раз нежно поцеловал малышку, вышел из дома и быстро зашагал по улице. Но не прошло и пяти минут, как он остановился с глубоким вздохом, а затем вернулся и осторожно заглянул в окно. Убедившись, что его дорогая Крошка не плачет и не зовет его, он отправился домой.

Еще раз осмотрев больную ногу девочки, мадам Террасон посадила ее в маленькое кресло Поля, который сам вызвался принести его и весь раскраснелся от этой работы. Больную ножку положили на подушку и обложили компрессами, которые через каждые полчаса заменялись свежими.

Склонив усталую головку на спинку кресла, Крошка тихо радовалась тому, как заботливо и усердно молодая женщина хлопотала по хозяйству и как старательно маленькие друзья прибирали свои книги и игрушки, почти ежеминутно спрашивая у маленькой подруги, не нужно ли ей чего-нибудь.

Крошка чувствовала себя так хорошо и уютно среди этой мирной обстановки, что была бы вполне счастлива, если бы ее не тревожила тяжелая мысль.

И это вовсе не было воспоминание о дедушке Карилэ, нет! О нем малышка думала с любовью и уже заранее предвкушала удовольствие, с которым завтра опять будет бродить с ним по городу. Печальные мысли приходили, когда Крошка вспоминала о той девочке-школьнице, которую встретила на улице.

«Не ушибла ли я ее камнем? — спрашивала она себя в сотый раз. — Неужели все стали бы так ухаживать за мной, если бы знали, что я бросила в девочку камень?» Иногда малышке даже казалось, что камень не долетел до девочки, а вернулся к ней и свалил ее с ног…

Наступил вечер, и дети с шумной радостью встретили отца. Молодая женщина в нескольких словах рассказала мужу о несчастном случае с малышкой, причем все дети наперебой так шумно описывали подробности, что отец не понял ни слова.

Месье Террасон с улыбкой прислушивался к детским голосам, видимо наслаждаясь оживленными личиками детей. Он ласково приветствовал малышку, и все сели ужинать.

Крошку оставили в кресле из опасения потревожить больную ногу. Но Поль и Жорж поставили перед ней маленький столик, Полина накрыла его белой скатертью, положила вилку, ножик, ложку, поставила тарелку и даже маленький графин с водой.

Во время ужина дети то и дело вскакивали из-за стола, и мадам Террасон с улыбкой смотрела, как они наперебой старались услужить своей маленькой гостье. Ни у одной принцессы никогда не было таких усердных и исполнительных слуг, как у бедной маленькой внучки дедушки Карилэ!

В честь нее мадам Террасон подала к столу блюдечко варенья из слив — роскошь, которую семья позволяла себе только по воскресеньям. В этот день Крошка впервые отведала такое лакомство.

У маленького Поля разгорелись глазки при виде праздничного десерта. Он в восторге захлопал в ладоши и воскликнул:

— Ах, если бы Крошка каждый день ушибала ногу!..

Все дети громко расхохотались. Но мадам Терра-сон остановила сына серьезным взглядом и напомнила ему, сколько боли пришлось вынести Крошке. Мальчик оторопел и, смутившись, признался, что сказал это, не подумав.

Когда ужин закончился и все убрали со стола, отец подозвал к себе детей.

— Ну, хорошо ли вы сегодня занимались? — спросил он их. — Покажите-ка мне ваши работы!

Дети бросились доставать книги и тетради и подали их отцу. Тот внимательно рассмотрел их, похвалил одного, пожурил другого за небрежное письмо, выслушал выученное Полиной наизусть стихотворение и спросил у Жоржа названия рек и городов какой-то страны.

Крошка с любопытством и интересом прислушивалась к этому экзамену. Но каково же было ее удивление, когда отец стал хвалить Полину за ее вязанье и шитье!

— Ты у меня прилежная девочка, — говорил он, целуя дочку, — и будешь хорошей хозяйкой, потому что не только хорошо учишься, но и умеешь прекрасно шить и вязать! Я уже заранее радуюсь тому, что у меня зимой будут теплые шерстяные носки твоей работы. Уверен, что в них мне будет вдвое теплее! К тому же я буду каждую минуту вспоминать о своей доброй дочке.

Эти слова заставили Крошку задуматься. Ей показалось, что дедушке, вероятно, тоже было бы приятно носить носки, связанные ее руками, и она почти пожалела о том, что так и не научилась вязать. Если бы тетушка Перро в эту минуту была здесь, Крошка по доброй воле охотно взялась бы за спицы!

Впрочем, вспомнив о том, какие у дедушки длинные ноги и какие большие пришлось бы связать ему носки, малышка вскоре охладела к вязанью. «Нет, это слишком трудно!» — подумала она с досадой от того, что ей не удается работа, которую легко исполняют другие дети.

— Пора спать, уже поздно! — сказала детям мадам Террасон. — Я приготовила для Крошки постель в кабинете. Скажите ей: «Доброй ночи», — и укладывайтесь.

Дети нежно простились с отцом и со своей маленькой подругой и ушли в спальню, а мадам Террасон стала раздевать девочку. Опухоль на ноге значительно уменьшилась.

Уложив малышку в постель, молодая женщина ушла в соседнюю комнату, и Крошка ясно слышала, с какой любовью она разговаривала с детьми.

Но вот воцарилась тишина, и вслед за тем до слуха девочки донесся тихий шепот детей. Это был уже не веселый смех и шутки ее маленьких друзей. Голоса их звучали строго и торжественно. Крошка могла уловить только два слова: «Боже милостивый!» Она приподнялась на постели и заглянула в соседнюю комнату.

Все четверо детей стояли на коленях. Мать подсказывала им забытое слово молитвы или напоминала, какую просьбу нужно было еще к ней прибавить. Например, когда они произнесли: «Боже милостивый, исцели больных!» — она тихо подсказала им: «…и Крошку», — и дети повторили: «Боже милостивый, исцели ножку Крошки!»

Затем Полина стала громко читать молитву, которую другие тихо повторяли за ней.

— Отче наш, иже еси на небесех!.. — слышался голос Полины.

Крошка с волнением прислушивалась к молитве, которая произвела на нее глубокое впечатление, и хотя девочка не запомнила слов, но уже полюбила ее.

Полина уже закончила читать молитву, а Крошка все еще с замиранием сердца прислушивалась, не повторит ли она снова эти чудесные слова. Малышке казалось, будто она очутилась на пороге какого-то неведомого мира, и ей очень хотелось узнать, кто же этот Отец Небесный, к которому дети с таким упованием обращались со словами: «Отче наш, иже еси на небесех!..» Не тот ли это Бог, что живет на небесах, о котором ей рассказывал дедушка Карилэ?

Но, к великому сожалению девочки, ее друзья не стали повторять молитву. Вместо этого они улеглись в свои постели. Крошка видела, как мать поочередно подходила к каждому из детей, ласково разговаривала и, прикрыв одеялом, нежно целовала.

Вид этих ласк вызвал в сердце бедной сиротки глубокую скорбь. Крошка опять вспомнила свою мать, которая так же заботливо укладывала ее спать и так же нежно целовала. Но это было так давно!

Крошка подумала, что эта добрая дама, так заботливо ухаживавшая за ней, не могла все же любить ее так же нежно, как своих детей.

— У меня нет мамы, и меня никто, никто не любит! — прошептала малышка сквозь слезы, пряча лицо в подушку, чтобы заглушить подступившие рыдания.

Бедная девочка почувствовала себя такой покинутой и одинокой, что даже забыла о добром дедушке Карилэ.

Уложив детей, мадам Террасон подошла к Крошке и удивилась, что девочка еще не спит. Она нагнулась к ней и с участием спросила:

— Ну, как твоя ножка? Уже не так болит?

Крошка ответила ей таким грустным голосом, что молодая женщина с беспокойством посмотрела на девочку и, поправив подушки, тщательно укутала одеялом.

Крошка молча следила за ее движениями и с грустью думала: «Нет, она меня не поцелует, ведь я не ее дочь!»

Но мадам Террасон, заглянув малышке в глаза, вдруг наклонилась и нежно поцеловала девочку:

— Доброй ночи, Крошка!

— Благодарю вас! — прошептала малышка, затрепетав от радости, и обвила своими ручками шею молодой женщины.

Мадам Террасон поняла, что происходило в душе малышки. Она мысленно увидела своих детей сиротами, которые, как милостыни, ждали бы ласки и поцелуя от чужих людей, и от всей души пожалела бедную девочку.

Посадив ее к себе на колени, молодая женщина нежно заговорила с ней, и с души Крошки всю печаль как рукой сняло. Глазки ее засияли радостью, она прижалась к мадам Террасон и едва слышно спросила ее:

— Что значит: «Отче наш, иже еси на небесех»?

Мадам Террасон прочитала малышке еще раз эту великую молитву и затем объяснила ее простыми словами, понятными ребенку. Она привыкла объяснять детям Евангелие, и потому Крошка хорошо понимала ее. Вся робость малышки исчезла, и она уже смелее стала обращаться к молодой женщине с вопросами.

— Когда же прибудет к нам Царствие Божие, при котором все люди сделаются хорошими и добрыми? — спросила Крошка.

— Этого я не знаю, моя милая, но каждый человек может всегда иметь его в своем сердце. Видишь ли, если маленькая девочка будет стараться делать добро, насколько хватает ее сил, не будет шалить и лениться, тогда можно сказать, что Царствие Божие уже пришло к ней. Ты поняла меня?

— Да, — смущенно ответила Крошка, чувствуя, что в ее сердце Царствия Божия еще нет.

Мадам Террасон продолжала объяснять дальше. Когда она дошла до слов: «…и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим…», — Крошка вдруг зарыдала, закрыла лицо руками и спрятала голову в подушки.

Эти внезапные слезы удивили молодую женщину. Она снова взяла девочку на руки и ласково спросила ее, о чем она плачет. Вся красная от стыда, Крошка сквозь слезы созналась, как дурно она поступила сегодня утром со своей бывшей товаркой по школе. Затем она откровенно рассказала, как провела свой первый и единственный день в школе, и мадам Террасон стоило немалого труда успокоить взволнованную девочку.

— «…и не введи нас во искушение…» — продолжала объяснять молодая женщина. — Видишь ли, дитя мое, это искушение состояло в том, что ты захотела бросить камень. Если бы ты помолилась Богу, он подавил бы в тебе это недоброе чувство.

— Разве он сошел бы с неба, чтобы помешать мне бросить камень? — спросила с удивлением Крошка.

— Нет, Богу не надо для этого сходить с неба, ведь он вездесущ. Тебе стоило только попросить его сделать тебя доброй, и одна эта мысль не дала бы тебе совершить злой поступок. Но ведь подобного с тобой больше не случится, не правда ли?.. Ну, теперь спи спокойно, милая, ты очень устала. К утру твоя ножка совсем перестанет болеть, и ты весело побежишь навстречу своему дедушке, когда он зайдет за тобой.

Через несколько минут Крошка уже спокойно спала, а молодая женщина, взяв свою рабочую корзинку, вошла в кабинет мужа. Эта вечерняя пора была ее любимым часом, когда она отдыхала и, прислушиваясь к тихому, ровному дыханию детей, занималась починкой белья для всей семьи.

Лампа освещала чистую и хорошо убранную комнату, в полуоткрытое окно из сада доносились ароматы резеды и роз. Мадам Террасон подсела, по обыкновению, со своей работой к письменному столу, за которым работал муж, и задумалась о судьбе маленькой сиротки и ее печальном прошлом.

«Ей непременно надо учиться, — думала молодая женщина, — чтобы она в будущем могла зарабатывать себе на хлеб. Но послать ее опять в эту школу было бы жестоко, а в другой с ней может случиться то же самое… А если бы она стала приходить сюда, к нам?.. Это было бы хорошо и для моей ветреной Полины: дочка будет степеннее и вдвое прилежнее, когда ей придется учить Крошку и работать вместе с ней. Да и мальчики будут приучаться быть уступчивыми и снисходительными в обществе этой сиротки. Сегодня я видела, как они были с ней предупредительны и ласковы, они даже ни разу не поссорились. Надо будет поговорить об этом с мужем».

Заручившись поддержкой мужа, мадам Террасон на следующее утро долго совещалась с дедушкой Карилэ. На общем совете было решено Крошку в школу больше не посылать.

Однако на улице вместе с дедушкой Карилэ по утрам ее больше никто не видел. Только в послеобеденные часы малышка по-прежнему бродила с ним по городу и продавала свои метелочки, звонко распевая знакомую всем песенку.

Когда девочка каждое утро уходила из дому, тетушка Перро, глядя ей вслед, качала головой и бормотала:

— Ничего хорошего из этого не выйдет. Знакомство с господами до добра не доведет. Всяк сверчок знай свой шесток!

Тетушка Перро была женщиной, исполненной здравого смысла, но она не верила, что среди людей среднего достатка есть хорошие, добрые мужчины и женщины. Она долго еще оставалась при своем мнении, что Крошка ничему порядочному не научится у «этих господ», пока в один прекрасный день не убедилась в обратном.

Однажды, когда квартирная хозяйка готовила в кухне обед, Крошка взяла ее едва начатый чулок и связала рядов двадцать так ровно и хорошо, что тетушка Перро не могла отличить ее работы от своей. Как же Крошка научилась тому, с чем прежде никак не могла совладать?..

Ответ на этот вопрос был простым. Каждое утро после завтрака Крошка брала дедушку за руку и отправлялась с ним на улицу Роз. Там она весело говорила ему: «До свидания, дедушка!» — и спешила к гостеприимному дому семейства Террасон.

Если бы кто-нибудь спросил ее, ходит ли она в школу, Крошка только отрицательно покачала бы головой. В действительности же здесь и была ее школа, а все обитатели небольшого домика — ее учителями.

Маленький Поль с гордостью взялся учить девочку азбуке, — это было все, что он знал. У Жоржа и Эмиля малышка училась читать по складам и считать, а Полина показывала ей, как держать в руках иголку, как подрубать полотно. Всеми уроками руководила мадам Террасон, нередко поправляя то одного учителя, то другого, а ее муж составлял для Крошки аккуратные прописи.

Карилэ был очень доволен и признателен семейству Террасон. Сначала он не придавал этим занятиям особого значения и согласился на великодушное предложение мадам Террасон, только чтобы избавиться от назойливых советов тетушки Перро, уговаривавшей его послать девочку в школу. Кроме того, старик видел, что Крошка была счастлива в обществе этих детей, и потому был рад доставить малышке удовольствие.

В пользе этих занятий Карилэ убедился только тогда, когда Крошка однажды с торжеством принесла домой первую хорошо написанную ею страницу и связанные ею рукавички, которыми не могла нахвалиться тетушка Перро.

Карилэ был в восторге от успехов малышки. Эту страницу он гордо вручил Роберше, а та показала ее всему рынку и даже увезла в Курон, чтобы ее оценил школьный учитель.

Каждый вечер старик с благоговением выслушивал отчет об успехах своей способной девочки. Крошка подробно рассказывала дедушке, чему она училась в течение дня, и он не мог надивиться памяти малышки. Девочка наизусть читала ему басни и, водя пальцем по строкам, демонстрировала ему свои успехи в чтении.

— Какие чудесные рассказы в этих книгах! — восхищенно говорил Карилэ тетушке Перро, приходившей послушать чтение Крошки.

То же самое он говорил обо всех книгах, которые читала ему Крошка. Все это было для него так ново и необычно, что он с одинаковым восторгом узнавал, как делается свеча или булавка, и слушал сказку «Мальчик с пальчик» или «Кот в сапогах».

Успехи Крошки доставляли истинное удовольствие и мадам Террасон. Молодая женщина решила сделать из девочки искусную и прилежную работницу, чтобы впоследствии она могла стать верной опорой престарелому дедушке Карилэ.

Но чтобы хорошо зарабатывать, Крошке предстояло учиться еще много лет, поэтому пока мадам Террасон сама прилагала усилия, чтобы увеличить доходы Карилэ. С помощью Роберши ей удалось найти ему новых покупателей. Через некоторое время у торговца игрушками появилось столько заказов, что он едва успевал поставлять товар: все мелкие торговцы пригородов Нанта и окрестных деревень стали скупать у Карилэ мельницы.

Каждый вечер старик всю свою выручку отдавал тетушке Перро. Та тщательно прятала деньги в ящик и, расходуя их очень бережно, искренне радовалась, когда ей удавалось сэкономить хотя бы маленькую сумму.

Правда, кроме платы за квартиру, эти деньги шли только на пропитание старика и его названой внучки. Платьем и обувью девочку в изобилии снабжали мадам Террасон и ее знакомые, беспокоившиеся о судьбе сиротки. Что касается дедушки Карилэ, то он на свой туалет тратил очень мало средств. В течение года старик изнашивал лишь одну пару башмаков, которые заказывал за месяц вперед у одного башмачника на окраине города. Эта обувь, пусть не слишком красивая и даже грубая с виду, была необыкновенно крепкой, уступая в прочности разве что старому долгополому сюртуку дедушки Карилэ.

Если бы кто-нибудь спросил продавца мельниц, давно ли он приобрел свой сюртук, он не смог бы ответить на этот вопрос. Насколько старик помнил, он всегда бродил в нем по улицам Нанта. Правда, сюртук уже совсем выцвел и сильно лоснился, но дедушка Карилэ не был охотником до франтовства и не думал расставаться с ним, покуда он еще был цел и предохранял старика от стужи и дождя.

Прошло несколько лет, в течение которых ничто не нарушало спокойной жизни дедушки Карилэ и его Крошки. Девочка училась прилежно и очень выросла. К двенадцати годам она умела не только прекрасно читать, писать, шить и вязать, но и обладала замечательным вкусом и ловкостью в разных рукоделиях.

Карилэ души не чаял в своей умной, хорошенькой внучке и день и ночь ломал себе голову над тем, как бы порадовать ее каким-нибудь особенным подарком.

Наконец его осенила счастливая мысль.

— Куплю-ка я ей новое платье! — воскликнул он. — Бедная девочка всегда носила только старые вещи. Да, да, непременно куплю ей новое платье и замечательный чепчик с розовыми лентами! Как она будет хороша в этом наряде! Все будут завидовать старому Карилэ, какая славная у него внучка…

Старик довольно потер руки, но тут же загрустил:

— Но ведь все это будет стоить очень дорого. Откуда я достану столько денег?.. И сколько может стоить такое платье и чепчик?.. Тетушку Перро не стоит спрашивать. Она, наверное, пожмет плечами и скажет: «Зачем ей новое платье, когда все старые еще хороши и целы? Такая бедная девушка, как Крошка, не должна думать о нарядах. Это наведет ее на дурные мысли».

Карилэ вспомнил, что однажды уже слышал от квартирной хозяйки эти слова, и с улыбкой покачал головой: совершенно невозможно было допустить, что в головке его любимицы могла возникнуть дурная мысль.

— Нет, нет, тетушке Перро я ничего не скажу. А мадам Террасон? Не сочтет ли она меня неблагодарным? Ведь она с избытком снабжает ребенка всем необходимым… Как она посмотрит на это дело?

Старик сильно задумался и решил выждать удобного случая, чтобы посвятить мадам Террасон в свою тайну. Но главная его забота теперь состояла в том, чтобы добыть необходимые средства.

Продавец игрушек стал ежедневно утаивать от тетушки Перро несколько су, которые тщательно завязывал в старый платок и прятал на дно ящика комода. При этом он всегда со страхом ожидал, что квартирная хозяйка недоверчиво посмотрит на него и спросит, отчего он стал давать ей меньше денег.

Однако тетушка Перро никаких вопросов не задавала. Дни проходили за днями; деньги копились медленно, и Карилэ с грустью убедился, что таким образом нескоро достигнет своей цели. Необходимо было искать другие способы.

До сих пор он никогда не посещал окраины города, но теперь старика не пугали большие расстояния. Каждый день до позднего вечера бродил он по городу, забираясь в самые отдаленные улицы, и, вернувшись домой, в изнеможении падал на стул.

— Ты очень устал, дедушка? Отчего ты приходишь так поздно? — спрашивала его девочка, бросаясь ему на шею и не подозревая, для кого он выбивается из сил.

Крошка не знала и того, что старик по вечерам, как только она засыпала, снова тихонько зажигал свою лампу и работал до поздней ночи, чтобы заготовить побольше мельниц.

Как изменился теперь дедушка Карилэ! Теперь ему и в голову не приходило, как бывало прежде, сидеть сложа руки, если у него хватало денег на два дня!

Между тем проходила неделя за неделей, и дедушка Карилэ успел уже скопить порядочную сумму. Но до сих пор ему все еще не удалось посоветоваться с мадам Террасон насчет нового платья для своей любимицы.

Скоро, однако, такой случай представился. В один прекрасный майский день к нему явилась Роберша и пригласила его вместе с Крошкой в деревню на свадьбу своей племянницы.

Старик был вне себя от радости. Какой прекрасный предлог для покупки нового платья! Он с благодарностью принял предложение Роберши и тотчас отправился на улицу Роз.

Мадам Террасон взялась исполнить просьбу старика. Подсчитав стоимость обновки, она обещала добыть на сбереженные стариком деньги не только новое платье, но и полный наряд, и когда старик на следующее утро зашел к ней с Крошкой, она многозначительно передала ему большую картонку.

Старик с улыбкой открыл ее, заранее предвкушая радость, какую доставит этот подарок его дорогой внучке, и развернул перед изумленной девочкой чудесную материю в розовую и белую полоску, хорошенький чепчик с розовым бантом, белые чулки и новые башмаки.

Крошка сначала недоуменно посмотрела на дедушку. Но когда она узнала, что этот роскошный наряд куплен для нее и она пойдет в нем на свадьбу, восхищению ее не было предела. Девочка смеялась, плакала, танцевала, хватала и целовала то материю, то чепчик и, наконец, бросилась на шею дедушке, который отошел в угол и издали со слезами умиления любовался ее восторгом.

Глубоко тронутый счастьем девочки, Карилэ в прекрасном расположении духа отправился бродить по городу со своими мельницами. Мадам Террасон раскроила платье и отдала его шить Крошке.

До свадьбы оставалось всего несколько дней, и девочка поспешно принялась за работу. Никогда еще она не трудилась с таким рвением и никогда не шила так быстро и хорошо.

Но мадам Террасон неспроста озабоченно посматривала на свою воспитанницу, мысли которой всецело были заняты новым платьем. Хоть дедушка Карилэ и считал свою названую внучку совершенством, у нее были и свои недостатки. Уже маленькой девочкой она отличалась необыкновенной опрятностью, а теперь тетушка Перро не могла нарадоваться, с каким старанием Крошка исполняла всю домашнюю работу. Девочка перестилала постели, выметала комнаты, стирала пыль, чистила мебель и отлично справлялась со всем хозяйством. Это было у нее в крови, как выразился однажды дедушка Карилэ, рассказав, как она принялась мыть окна в его каморке.

Так же заботливо и тщательно Крошка ухаживала всегда за своей внешностью. Но мало-помалу эта старательность перешла в желание наряжаться. Девочка стремилась одеваться с возможно большим вкусом, украшая свой скромный костюм подручными материалами, а когда ей попадалось зеркало, она подолгу и с нескрываемым удовольствием любовалась собой. Дедушка Карилэ, разумеется, не замечал перемен в своей любимице, но они не ускользнули от глаз мадам Террасон.

В назначенный день Крошка тщательно нарядилась и рано утром вышла из дому вместе с дедушкой, чтобы ехать в дилижансе в Курон. Глядя им вслед, тетушка Перро озабоченно покачала головой, между тем как Карилэ не мог налюбоваться своей дорогой внучкой, которая нынче казалась ему еще краше, чем всегда.

Крошка была до того занята собой и своим нарядом, что не обращала никакого внимания на дедушку, который поехал на праздник в своем обычном костюме — единственном и весьма потрепанном.

Час спустя дилижанс остановился у проселочной дороги, которая вела в деревню Курон, находившуюся всего в четверти часа ходьбы от большой дороги.

Карилэ и Крошка вышли и отправились дальше пешком. По пути они то и дело отвечали на поклоны крестьян, у которых было в обычае кланяться всем встречным путникам и в особенности горожанам.

Крошка весело шла под руку с дедушкой, и глаза ее сияли радостью, когда она слышала замечания прохожих.

— Смотрите-ка, какая хорошенькая девочка! — раздавалось ей вслед. — Просто прелесть!

Однако некоторые замечания заставляли девочку краснеть от досады.

— Взгляните-ка на этого старого чудака! Как он смешно оделся! — слышалось время от времени. — И где только он нашел такую хорошенькую девочку?

Сначала подобные насмешки над ее дорогим дедушкой оскорбляли Крошку и она с гневом отворачивалась в сторону. Но когда старик стал обращать на себя всеобщее внимание, она потихоньку высвободила свою руку и отстала от него на несколько шагов под предлогом, что хочет собирать цветы. Однако, срывая цветок за цветком, тотчас же небрежно роняла их в дорожную пыль.

Крошка снова подала руку дедушке Карилэ, лишь когда они подошли к дому Роберши, где их ожидал радушный прием. Там никто не осмелился бы посмеяться над странным костюмом старика.

Но когда свадебное шествие с музыкантами во главе двинулось по улице Курона к церкви, деревенские ребятишки снова со смехом побежали за ним, потешаясь над его сюртуком, шапкой и нетвердой походкой. Если бы они знали, что именно этот старик мастерит те хорошенькие ветряные мельницы, которые из года в год доставляли им столько радости, они вряд ли стали бы потешаться над ним.

Сам дедушка Карилэ и не замечал, что служит посмешищем всей деревенской детворе. Но тем неприятнее это было Крошке, которая важно шла под руку с двоюродным братом невесты. Все насмешки отзывались яркой краской на ее лице. В смущении она ожидала окончания церковного обряда и даже пожалела, что приехала на эту свадьбу. Когда же шествие тронулось из церкви в обратный путь, Крошка оставила дедушку и протолкалась вперед, чтобы не видеть его и не дать ему случая заговорить с ней.

Вернувшись на ферму, большая часть гостей в ожидании обеда высыпала на только что скошенную лужайку. Кто-то предложил потанцевать, и скоро на зеленой полянке закружились веселые юные пары, остальные же расположились отдохнуть под тенью могучего дуба.

Крошка, разумеется, находилась среди молодежи. Она не танцевала с тех пор, как поселилась у дедушки Карилэ, хотя прежде мать обучала ее танцам, и совсем не ради потехи. Теперь же эта забава среди веселых молодых пар доставляла ей большое удовольствие. Девочка очень быстро освоилась с музыкой, вспомнила мамины уроки и с таким увлечением понеслась по лужайке, что затмила своей грацией и легкостью не только всех деревенских, но и городских девиц. С сияющим лицом и гордо поднятой головкой Крошка отплясывала в кругу, а когда ей приходилось вести за собой цепь танцующих и проходить под руками танцоров, порхала с такой быстротой, что остальные едва успевали за ней.

Дедушка Карилэ не мог отвести глаз от внучки. Он одиноко сидел под дубом и любовался грациозными движениями и сияющим радостью лицом своей любимицы.

Но не один дедушка Карилэ любовался ею. Несмотря на свои двенадцать лет, она была окружена молодыми людьми Курона, которые, хотя и недолюбливали горожан, оказывали девочке большое внимание. Никто из них не подозревал, что она была дочерью комедианта, которую принял к себе из сострадания старый продавец ветряных мельниц. Все добивались чести танцевать с этой городской барышней, которая в своем новом платье и чепчике с розовым бантом приковывала к себе восхищенные взгляды.

Гости все прибывали. Решили танцевать кадриль. Крошка быстро выучилась всем фигурам и танцевала с таким увлечением, что личико ее совсем разгорелось от удовольствия.

Но вдруг ее кавалер, напыщенный деревенский парень, нарядившийся в шляпу, какую носят горожане, покатился со смеху.

— Взгляните-ка туда! — воскликнул он, указывая в сторону дуба. — Видите это старое чучело? Как потешно он вырядился! И где только он достал такой сюртук? А шапка-то, шапка! Надо будет спросить, у кого он заказывает платье. В день моей свадьбы я наряжусь в такой же костюм!

Крошка взглянула в ту сторону, и краска бросилась ей в лицо: эта злая насмешка относилась к ее старому дедушке!

Девочка до того растерялась, что не могла вымолвить ни слова и, опустив глаза, стояла рядом со своим кавалером.

Заметив, что она не разделяет его веселья, тот спросил:

— Разве вы знакомы с этим старым чучелом?

Крошка мгновение помедлила с ответом и отрывисто выговорила:

— Нет!

Бедный дедушка Карилэ! Неблагодарная девчонка, которую он спас от смерти, нищеты и голода, отреклась от него! Старик работал с утра до ночи, чтобы добыть ей к празднику такой прекрасный наряд. Теперь она привлекала к себе всеобщее внимание, а в награду за это она отвернулась от своего благодетеля, устыдившись его старого сюртука!..

Как глубоко огорчился бы дедушка Карилэ, если бы слышал, что сказала его ненаглядная внучка! Но, к счастью, ответ Крошки не достиг его ушей.

Старик так устал, что ему начало казаться, будто этот день тянется невыносимо долго. Несколько раз он пытался подойти к Крошке, чтобы спросить ее, весело ли ей и не утомилась ли она, но никак не мог добраться до нее. Иногда ему даже казалось, что названая внучка намеренно избегает его.

Крошка действительно старалась держаться подальше. Помимо того, что она стыдилась странного костюма дедушки, теперь еще и угрызения совести не позволяли ей подойти к нему. С каждой минутой на сердце у девочки становилось все тяжелее. Вся ее веселость исчезла, и остаток дня Крошка провела в молчаливом унынии.

Это не ускользнуло от зоркого взгляда Роберши, все время хлопотавшей по хозяйству. «Что сделалось с девочкой? — спрашивала она себя, выкатывая в угол залы свежий бочонок белого вина. — Куда подевалось ее веселье? Неужели она так устала?»

Но вот наступил вечер, и гости стали расходиться по домам. Когда старик подозвал к себе Крошку, напомнив ей, что пора ехать домой, девочка готова была провалиться сквозь землю от стыда.

Чтобы не видеть удивленных глаз своего кавалера, перед которым она утром так решительно отреклась от своего спутника, она схватила старика за руку и, едва простившись с хозяевами, почти выбежала из комнаты.

Они молча дошли до большой дороги, дождались дилижанса, и Крошка заняла место в самом дальнем углу.

Но дедушка Карилэ не замечал странного поведения своей любимицы. Он расхваливал преимущества сельской жизни, ее прелести весной и летом, затем заговорил о прекрасном свадебном пире, о доброй Роберше, о ее брате и славных племянниках и племянницах, а под конец завел речь и о самой Крошке.

Старик нежно посматривал на девочку и повторял, что на празднике она не только была самой очаровательной, но и самой достойной девушкой из всех.

Эти незаслуженные похвалы так тяжело отозвались в душе девочки, что она не могла долее выносить угрызений совести и готова была броситься в объятия дедушки, признаться в том, что отреклась от него, и вымолить его прощение.

Но Карилэ, не замечая ее состояния, продолжал:

— Ты не поверишь, как я был счастлив слышать, когда люди говорили: «Посмотрите-ка, какая чудесная девочка! Интересно, чья она?» Тогда я подходил к ним, вежливо снимал шапку и говорил: «Это моя внучка, добрые люди, хотя она мне совсем не родня, но это и неважно». И рассказывал им о том, как нашел тебя на улице и как это счастливо переменило всю мою жизнь…

Этими словами он окончательно смутил девочку. Она покраснела со стыда и досады, еще дальше отодвинулась в угол кареты и всю дорогу молчала.

Тетушка Перро уже спала, когда ее постояльцы вернулись домой. Старик зажег свечку и наклонился к Крошке, чтобы, по обыкновению, поцеловать ее в лоб и пожелать ей доброй ночи, но, заметив возбужденное личико девочки, отшатнулся в испуге.

— Что с тобой, моя дорогая? — спросил он озабоченно. — Как ты странно смотришь на меня!

С беспокойством глядел он на девочку, стоявшую перед ним с опущенной головой. Сердце его сжалось при мысли о том, что танцы слишком утомили ее и она может захворать.

— Это… это… я не знаю, как тебе сказать… — ответила она, запинаясь. — Разве ты не мог… получше одеться, когда знал, что идешь на свадьбу?..

Старик мгновенно все понял. Он стоял перед названой внучкой как громом пораженный и не мог выговорить ни слова. Когда Крошка отважилась взглянуть на него, лицо старика приняло такое выражение, что она не посмела сказать ни слова и в смятении ушла в свою комнату.

Едва за ней закрылась дверь, Карилэ, пошатываясь, добрел до камина и, закрыв лицо руками, залился горькими слезами.

Бедный старик! До сих пор он не знал, что такое слезы, а теперь плакал, как ребенок.

Тяжело вздыхая, он старался заглушить подступавшие рыдания тем самым красным клетчатым платком, который возбуждал такие насмешки деревенской молодежи в Куроне.

— Неблагодарная! — шептал он. — Как я был счастлив, что смог достать ей это красивое платье! Но мой труд пропал даром, я только испортил ее сердце! Она теперь стыдится меня!..

Дедушка Карилэ никогда не испытывал ни к кому дурных чувств, теперь же негодование овладело его сердцем. Но скоро беспредельная любовь к любимой внучке взяла верх, и он стал снисходительнее судить о ее проступке, а потом принялся искать для нее оправдания и взваливать всю вину на себя.

«Крошка еще так молода! Совсем ребенок! — убеждал он себя. — Ведь она еще не вполне понимает, что говорит и что делает! К тому же она за все это время впервые опечалила меня. Сколько родителей жалуются на своих детей, что они ежедневно приносят им одно только горе!.. Девочка, верно, заметила, что кое-кто посмеивался надо мной, и это ей было неприятно. А как она была хороша, просто загляденье! Мне надо было подумать об этом и остаться дома. Роберша присмотрела бы за ней, и я не испортил бы ребенку праздник. Я поздно заметил, что моя бедная девочка стала скучать, но ведь я не знал причины… А разве я не могу одеться получше? Не знаю только, как сделать это, да к тому же и денег нет, чтобы купить новое платье… Придется еще походить в этом. А вдруг Крошка перестанет любить меня?..»

Пока дедушка Карилэ предавался столь грустным размышлениям и, наконец, заснул, сидя у камина, Крошка чувствовала себя не менее несчастной. Она машинально разделась и легла, но, несмотря на сильную усталость, не могла сомкнуть глаз.

Девочка все время видела перед собой печальные глаза дедушки, полные укоризны и страдания, и горькое раскаяние овладело ее сердцем, ослепленным на минуту пустым тщеславием. Время от времени до нее доносились из соседней комнаты стоны и глубокие вздохи старика, приводившие ее в отчаяние.

Крошка сознавала, что дедушка негодует на нее, что она стала причиной его слез, и так глубоко чувствовала свою вину, что даже не осмеливалась пойти к нему, чтобы попросить прощения. Она зарыдала и спрятала лицо под одеяло.

Как она могла так жестоко огорчить своего дедушку, которому была обязана всем, что имела?! Девочка снова вспомнила все подробности своего бегства, когда Карилэ спас ей жизнь, и то, с какой любовью заботился он о ней в течение многих лет. И за всю его любовь она отплатила ему так жестоко! Как сильно он должен негодовать на нее! И как он беспредельно добр, что еще и печалится о ней, вместо того чтобы выгнать вон и проклясть ее! Неблагодарная!

Сердце девочки возмутилось против этого слова, которым она только что назвала себя.

— Нет, нет, дедушка, — шептала она сквозь рыдания, — не называй меня неблагодарной. Я люблю тебя беспредельно и никогда больше не буду такой злой! Обещаю тебе это. Умоляю тебя, прости меня, милый, добрый дедушка, иначе я не вынесу этого горя!

Она чувствовала непреодолимое желание броситься к дедушке и у его ног вымолить себе прощение, но не посмела приблизиться к нему. «Он не может простить меня, — говорила она себе в отчаянии, — он никогда, никогда не забудет этого!»

Наутро, после короткого и беспокойного сна, все события предыдущего вечера снова воскресли в памяти Крошки, и она с трепетом спрашивала себя, как взглянет теперь в глаза дедушке.

Она тихонько оделась, отворила осторожно дверь в соседнюю комнату и увидела, что дедушка все еще спит, сидя у камина. Старик был очень бледен, и лицо его выражало глубокую скорбь.

Крошка подошла к нему и стояла неподвижно, ожидая его пробуждения. Через несколько минут Карилэ открыл глаза, и взгляд его остановился на девочке, лицо которой выражало столько грусти и уныния, что у него не хватило духу упрекнуть ее.

— Должно быть, я вчера так устал, что заснул здесь, — сказал он, вытягивая вперед свои длинные руки. — Я весь разбит. А ты как чувствуешь себя, малышка?

С этими словами он по обыкновению нежно поцеловал ее, но перед этим замер на мгновение, словно спрашивая себя, не будет ли его ласка неприятна девочке.

Крошка не поняла причины этой нерешительности. Она сочла, что дедушке неприятна эта ласка, и она грустно опустила голову. Теперь она и подавно не посмела бы сознаться в том, что виновата, и попросить прощения.

— Сегодня нам надо поскорее позавтракать и управиться с хозяйством, — сказал старик. — Потом я отведу тебя на улицу Роз, ведь ты, наверное, ждешь не дождешься, когда сможешь рассказать мадам Террасон и Полине, как ты повеселилась вчера.

Крошка глубоко вздохнула и поспешно принялась за работу. Но от зоркого взгляда тетушки Перро не ускользнула происшедшая в девочке перемена.

— Молодежи не следует слишком много веселиться, — сказала она Карилэ за завтраком. — Крошка, должно быть, танцевала больше, чем следовало, и потому у нее сегодня такой усталый вид. Хорошо еще, что ей нечасто выпадают такие удовольствия!

Крошка молчаливо согласилась с мнением доброй старушки, хотя прекрасно знала, что танцы здесь ни при чем. У нее были иные причины для грусти.

Когда они вышли на улицу, Крошка шла рядом со стариком. Они не сказали друг другу ни слова, и дедушка старался держаться слегка поодаль от нее. Крошка заметила это, и ей стало казаться, что он разлюбил ее и потому не хочет идти с ней рядом.

А добрый старик боялся, что названой внучке снова придется краснеть за него. Он шел с опущенной головой и с грустью говорил себе: «Она стыдится меня! Ей приятнее идти одной!»

Так они дошли до улицы Роз, где Крошка рассталась с дедушкой и, скрывшись в знакомом домике, молча принялась за учебу.

Карилэ тем временем отправился бродить по городу. Время от времени он бессознательно подносил свою дудочку к губам и извлекал из нее несколько протяжных звуков, но знакомой песенки его в этот день никто не слышал: у старика было так тяжело на сердце, что петь он не мог.

Крошка прилежно сидела за вязанием. Мадам Террасон и Полина с недоумением поглядывали на девочку и удивлялись, что она ничего не рассказывает о свадьбе, о которой накануне только и было разговору.

— Я думала, что она будет трещать, как сорока, — пробормотала Полина, — и уже заранее радовалась ее бесконечным рассказам. Что же случилось?

Полина подождала еще с четверть часа, но, убедившись, что подруга не собирается ничего рассказывать, не вытерпела и заговорила сама.

— Расскажи же хоть что-нибудь, Крошка! — нетерпеливо воскликнула она. — Или ты оставила свой язык в Куроне? Как ты повеселилась? Много ли танцевала? И каков был обед? Живописны ли окрестности Курона? И хороша ли невеста? Как она была одета?

Крошка подняла голову и хотела ответить, но слезы душили ее. Она уронила спицы и с громкими рыданиями бросилась в объятия мадам Терра-сон, скрыв лицо у нее на груди.

Мадам Террасон нежно обняла ее и приласкала, ожидая, когда она успокоится.

— Что случилось с тобой, дитя мое? — спросила она, нежно приподнимая голову девочки. — Поведай мне свое горе, тогда я смогу утешить тебя.

— Меня никто не сможет утешить! — воскликнула Крошка в отчаянии. — Я никогда не забуду своей вины! И дедушка никогда не простит меня! Я поступила гадко! Если бы вы знали, что я сделала, то, наверное, сказали бы: «Уйди отсюда, негодная, мы не хотим тебя больше знать!»

— Я, может, и сказала бы так ребенку, — возразила мадам Террасон, — который не раскаивается даже в незначительном проступке, но никогда не скажу этого тому, кто сам обвиняет себя с горьким раскаянием. Напротив, я буду утешать его и помогу загладить вину, как бы велика она ни была. Ну, расскажи мне о своем горе, дитя мое, а Полина пока позовет братьев, играющих в саду.

Молодая женщина кивнула дочери в знак того, что ей не следует возвращаться слишком скоро. Полина поняла и поспешно вышла из комнаты.

Едва они остались одни, как Крошка, заливаясь слезами, подробно рассказала мадам Террасон, как страшно она обидела дедушку, как жестоко отплатила ему за все его благодеяния и любовь.

Мадам Террасон стала ободрять и утешать ее, и вскоре ей удалось успокоить плачущую девочку.

— Теперь подумаем, как загладить твою вину, — продолжала молодая женщина. — Совсем поправить дела нельзя, но ты можешь хотя бы отчасти смягчить свой проступок и должна употребить на это все свое старание. Знает ли дедушка все, о чем ты мне сейчас рассказала?

— Нет, он знает не все! Еще я сказала «нет», когда меня спросили, знакома ли я с ним. Но я сегодня же сознаюсь во всем и вымолю у него прощение!

— Нет, дитя мое, этого ты не должна говорить ему, — перебила ее мадам Террасон и накрыла своей ладонью руку Крошки. — Я понимаю, что это облегчило бы твое сердце и ты своим раскаянием, слезами и ласками скоро вымолила бы себе прощение в его объятиях. Но этим ты не помогла бы делу. Подумай, сколько горя ты доставишь дедушке, если он узнает, что ты отреклась от него! Этого он не должен знать! Слышишь? Никогда!

Крошка только всхлипнула в ответ.

— Правда, эта тайна будет всегда тяжелым камнем лежать на твоем сердце, — продолжала мадам Террасон, — но ты должна сохранить ее в наказание за свой проступок. Она не позволит тебе еще раз поступить так же и будет всегда напоминать тебе, что ты должна употребить все силы, чтобы загладить свою вину! Если ты будешь очень стараться, то дедушка Карилэ скоро все забудет, и только тогда ты сможешь успокоиться. А теперь — за работу! Я надеюсь, что ты последуешь моему совету и, когда придет дедушка Карилэ, встретишь его с раскаянием и с твердым намерением загладить свою вину.

Крошка молча села на свое место и снова взяла в руки спицы. Скоро она совсем успокоилась, решив сделать все возможное, чтобы дедушка простил ее. И если даже дедушка Карилэ вздумает теперь надеть свой сюртук наизнанку, она ни на минуту не замешкается, прежде чем подать ему руку!

Когда старик вечером постучал в окно и позвал Крошку, мадам Террасон сама отворила дверь и пригласила его войти.

— Дедушка Карилэ, — сказала она, указывая на стоявшую перед ним с опущенной головой Крошку, — вот эта девочка очень страдает от того, что провинилась перед вами. Она горько раскаивается в своих словах и молит вас от всего сердца простить ее. Если не сегодня, то хотя бы впоследствии, когда она заслужит ваше прощение…

Старик был глубоко тронут. Он нежно обнял девочку и прошептал дрожащим голосом:

— А я-то думал, что ты меня больше не любишь…

— Что ты, милый мой дедушка!

С этими словами девочка кинулась старику на шею.

— До свидания, Крошка! До завтра! — крикнула мадам Террасон вслед девочке, которая гордо вышагивала рядом с дедушкой и нежно сжимала его большую натруженную руку.

Когда Крошка на следующее утро вошла в комнату мадам Террасон, она с удивлением увидела на рабочем столе множество лоскутков разноцветных материй, а рядом с ними — коробку с маленькими деревянными куклами с подвижными руками и ногами.

— Вот тебе работа, дитя мое, — сказала ей молодая женщина. — До сих пор ты пользовалась всем, что мог дать тебе дедушка, а теперь и тебе пора позаботиться о нем. Третьего дня на свадьбе ты заметила, что он очень плохо одет, что одежда его совсем износилась и уже не предохраняет от стужи. Постарайся теперь заработать денег, чтобы купить дедушке к зиме хороший теплый сюртук.

— Ах, как бы я была счастлива, если бы могла купить ему новую одежду! — воскликнула Крошка. — Но как это сделать?

— Наряди-ка этих маленьких кукол. Я покажу тебе, как делать им платья: это нетрудно. Дюжина таких кукол стоит десять су, а лоскутки и вовсе ничего. Мне обещали прислать много таких остатков, их тебе надолго хватит. Я уже говорила с одной торговкой: она будет охотно покупать твоих кукол и платить за них по два или по три су за штуку в зависимости от красоты их нарядов. Таким образом, ты можешь легко зарабатывать по два франка в день!

Крошка была в восторге. Она тотчас взяла одну куклу и лоскуток синего коленкора, и не прошло и десяти минут, как кукла была одета.

Платья с этих кукол никогда не снимались, поэтому было достаточно нескольких стежков и капли клея, чтобы получился великолепный наряд. Обрезки шелковых лент и кружев становились роскошными поясами или элегантными головными уборами.

Крошка за несколько минут могла нарядить куклу кухаркой или школьницей, а то и знатной дамой. Через короткое время все двенадцать кукол были прекрасно одеты.

Мадам Террасон отправилась вместе с Крошкой к торговке, и та осталась так довольна работой девочки, что обещала впредь покупать у Крошки всех кукол.

Девочка была вне себя от радости и мысленно уже представляла себе, как дедушка щеголяет в новом сюртуке, купленном на заработанные ею деньги.

Но мечтам Крошки не суждено было сбыться так скоро. Несмотря на то, что девочка прилежно работала изо дня в день, она ни на шаг не продвигалась к своей цели. Дедушка Карилэ захворал, и она должна была из своего заработка покрывать все расходы их маленького хозяйства.

Неизвестно, простудился ли старик на свадьбе в Куроне или у открытого камина, где провел ночь, сокрушаясь о неблагодарности своей названой внучки, но однажды вечером Крошка напрасно прождала его в доме мадам Террасон. Бродя по городу, старик почувствовал такое сильное недомогание, что вернулся домой и прилег отдохнуть.

Он не слышал, как давно уже пробил час, когда он должен был отправиться за Крошкой, а если бы и слышал, то не смог бы встать с постели. Его трясла сильная лихорадка, время от времени начинался бред, и когда девочка вернулась домой, старик не узнал ее.

Крошка совсем растерялась и в испуге стала звать на помощь тетушку Перро. Хозяйка не видела, как жилец вернулся домой. Она прибежала на крик и, к своему удивлению, увидела Карилэ в постели. Она стала трясти старика, пытаясь его разбудить, но, видя, что он не приходит в себя, приготовила ему прохладительное питье и послала Крошку за лекарем.

У Карилэ оказалось воспаление легких, и жизнь его в течение нескольких дней висела на волоске. Крошка была безутешна, считая себя виновницей болезни дедушки, и в душе осыпала себя горькими упреками. Она старалась всеми силами облегчить страдания старика и с нежной заботой ухаживала за ним. По вечерам она расстилала свой тюфяк около кровати дедушки и при малейшем стоне больного вскакивала, поправляла ему подушки и подавала лекарство и воду, гладила его по голове и успокаивала ласковыми словами.

Теперь старик уже не мог сомневаться, что его дорогая девочка любит его всем сердцем и искренне раскаивается в своем проступке. Он чувствовал бы себя совсем счастливым, если бы его не беспокоили мысли о том, что непосильный труд изнурит девочку или у нее не хватит денег на расходы.

— Послушайте, хозяюшка, — сказал он однажды тетушке Перро, когда они остались одни, — пожалуйста, кормите малышку хорошенько. Когда я поправлюсь, рассчитаюсь с вами сполна…

Добрая старушка успокоила больного и уверила его, что у нее еще остались деньги.

Она ничуть не покривила душой, хоть эти средства и не были заработаны продажей игрушечных мельниц. Просто мадам Террасон в изобилии снабжала девочку лоскутками и куклами, и маленькая сиделка прилежно работала у постели больного. Даже тетушка Перро убедилась в том, что и у «господ» можно научиться честному труду.

К тому же во время болезни Карилэ Роберша часто навещала своего старого друга и по просьбе девочки привозила ей перышки от своих кур. Крошка украшала ими наряды своих кукол, а потому могла продавать их значительно дороже.

Когда Карилэ поправился настолько, что мог встать с постели, он, опираясь на плечо внучки, прошел в комнату к тетушке Перро. Там по этому поводу был накрыт праздничный стол. Старик в первый момент опешил:

— Но кто же оплатил все это?..

Квартирная хозяйка не смогла сдержать улыбки:

— Да тот же, кто покупал лекарства и давал деньги на хозяйство! Конечно, Крошка!

Довольная девочка поведала Карилэ, как ей удалось заработать.

— Видишь, дедушка, — закончила она свой рассказ, — теперь ты можешь отдыхать: я уже большая и могу работать за тебя!

Старик, разумеется, не согласился с этим, но был счастлив: его дорогая внучка может в случае его смерти прокормить себя сама. Во время своей болезни он часто с беспокойством задумывался о будущем девочки, но теперь был уверен, что она сможет о себе позаботиться.

До полного выздоровления было далеко, и дедушка Карилэ еще довольно долго оставался дома. Он часами наблюдал за работой внучки и не мог надивиться, с каким вкусом и быстротой Крошка одевала маленьких кукол. Бездействие тяготило его, и он принялся склеивать из палочек кровати, стулья, столы и прочую мебель для кукол. Долгие годы мастеря игрушечные мельницы, Карилэ приобрел такую сноровку, что новая работа удавалась ему как нельзя лучше. Часть игрушек вместе с куклами Роберша отвозила в Курон, и там они, благодаря необычайной дешевизне, шли нарасхват.

Наконец Карилэ поправился настолько, что мог снова заняться продажей своих мельниц, и Крошка нередко сопровождала старика. На душе у обоих было легко и спокойно. Карилэ уже не тревожился за свою девочку, а она чувствовала, что отчасти загладила свою вину и что дедушка давно простил ее.

Прошло несколько лет. Крошка выросла и превратилась в цветущую девушку. Она продолжала с той же заботой и любовью исполнять свои обязанности, но иногда чувствовала такое одиночество, что сердце ее сжималось от тоски.

Девушка стала часто вспоминать свое детство, сравнивая его с участью других детей, которые росли под нежной материнской опекой и были окружены заботой и любовью родных. А она даже не знала, где покоится прах ее родителей!

Госпожа Террасон и теперь сумела наставить Крошку на путь истинный. Чтобы отвлечь от печальных дум, она напомнила ей, что теперь дедушка нуждается в уходе и внимании и что настал ее черед окружить его любовью и заботой, поскольку силы день за днем покидали его усталое тело.

И Крошка с воодушевлением принялась решать новую задачу. Воображая себя совсем взрослой, она стала ухаживать за дедушкой, как за беспомощным ребенком; кроме того, она продолжала прилежно трудиться, отдавая тем самым дань любви и уважения своему спасителю.

Ее старания были щедро вознаграждены: дедушка Карилэ не мог нахвалиться своей несравненной внучкой, и даже тетушка Перро не раз повторяла, что не встречала на своем веку такой доброй, прилежной девушки.

— Да она готовит не хуже любого повара! — заметила она однажды за обедом, отведав суп, сваренный Крошкой.

Когда же молодая девушка стала чинить чепцы своей хозяйки и штопать ее чулки, справляться со стиркой и со всем хозяйством, тетушка Перро совсем примирилась с тем, что Крошка не ходила в школу, и стала считать ее образование достаточным.

Всем перечисленным премудростям Крошка научилась у доброй мадам Террасон. Она теперь не только умела аккуратно писать и хорошо читать и считать, но и обладала редким качеством никогда не скучать и всегда с пользой проводить время. Поэтому неудивительно, что тетушка Перро любила ее как родную дочь, а когда несколько лет спустя скончалась, то завещала половину этажа со всем своим имуществом шестнадцатилетней девушке, которая до последнего ее часа ухаживала за ней.

Разумеется, дедушке Карилэ никогда и не снилось, что девочка, которую он нашел на улице в столь жалком состоянии, что неизвестно было, выживет ли она, сделается когда-нибудь его надеждой и опорой и унаследует половину этажа в доходном доме.

Вскоре после смерти тетушки Перро Крошка побывала у нотариуса, который ввел ее в права наследства. Само собой разумеется, что дедушка Карилэ был назначен ее опекуном.

Нотариус торжественно прочел старику длинную речь о его новых обязанностях, из которой старик не понял ни единого слова. Он с недоумением слушал этого важного господина, который, сидя в большой мрачной комнате, заваленной толстыми книгами, строго наказывал ему беречь имущество Крошки, расходовать проценты с него осмотрительно и ни в коем случае не трогать капитала. Что он хотел этим сказать?

Нотариус все время твердил, что теперь Карилэ должен исполнять обязанности отца Крошки… Но разве старик не делал этого в течение многих лет без всяких напоминаний? И что подразумевал этот важный месье в толстых очках, когда убеждал дедушку Карилэ не тратить деньги, завещанные Крошке тетушкой Перро? Да разве он способен обмануть свою дорогую внучку?! У него и в мыслях не было тратить чужие деньги! Он и свои-то каждый вечер всегда отдавал тетушке Перро на расходы.

Вероятно, нотариус хотел сказать что-то другое, но было совершенно непонятно, что именно он хотел сказать. Почему бы ему не говорить просто, как говорят все люди? Ведь он видел, что перед ним стоит простой человек!..

Старик решил обратиться за разъяснением к Крошке, думая, что она своим ясным умом лучше поняла, что хотел сказать нотариус.

— Скажи мне, Крошка, — обратился он к ней, останавливаясь посреди улицы, — поняла ли ты, что я теперь обязан делать? Повтори мне это ясно и просто, своими словами. Я, признаться, не совсем понял, что говорил нотариус.

Крошка улыбнулась.

— Тебе, дорогой дедушка, надо продолжать жить так, как раньше. Будем жить, как и прежде. Все хозяйство и расходы я беру на себя. Я уже давно помогала во всем тетушке Перро и знаю, как взяться за дело.

— Хорошо. А как мы теперь устроимся?.. Знаешь что? А переселяйся-ка ты в комнату тетушки Перро, она и больше, и светлее твоей.

— Это не принесет нам никакого дохода.

— Дохода?.. А ведь и правда: комнаты же сдаются внаем… Я совсем забыл об этом. И маленькую комнату рядом с ней тоже надо сдавать?

— Разумеется. Я наклею на окна и у ворот объявления, что здесь сдаются комнаты. Уверена, что жильцы найдутся быстро.

И действительно, не прошло и недели, как в квартиру Карилэ постучалась маленькая полная женщина лет пятидесяти в темном вдовьем чепце и попросила показать комнаты.

Пока Крошка ходила за ключами, незнакомка успела завести разговор со стариком. По-видимому, она была словоохотлива, потому что тотчас прервала молчание.

— Как трудно нынче жить на свете! — сказала она, обращаясь к Карилэ.

«Я так не думаю», — хотел было ответить старик, никогда не жаловавшийся на судьбу, но, не дожидаясь ответа, незнакомка заговорила снова и принялась рассказывать ему про свою жизнь.

Она овдовела пятнадцать лет назад и осталась после смерти мужа без всяких средств, с пятилетним сыном на руках. Как трудно было бедной одинокой женщине воспитывать сына и зарабатывать средства к существованию! И все-таки она сумела отдать своего Жана в школу, где учителя не могли нахвалиться им. Доказательством тому служил большой ящик с наградами, хранящийся у нее. Затем Жан поступил в ремесленное училище, а оттуда — в учение к столярному мастеру Ковену, у которого теперь считался лучшим работником. Теперь Жан зарабатывал хорошие деньги, и она, вдова Лебо́, — незнакомка не упустила случая назвать свою фамилию, — не терпит нужды и может не портить глаза за штопкой носков и чулок, хотя и продолжает потихоньку трудиться.

При этих словах Карилэ одобрительно кивнул головой и скромно заметил, что если она так долго трудилась для сына, то вправе ожидать, что и он позаботится о ней и послужит ей опорой на старости лет. Вдова Лебо стала уверять его, что и Жан так считает, но она сама не хочет быть сыну в тягость, пока у нее есть силы, чтобы работать.

Тем временем Крошка вернулась с ключами и отворила комнату покойной мадам Перро.

— Посмотрите, — сказала она, отворяя окно, — какой отсюда прекрасный вид на луга и леса! Вдалеке видна Луара 6, а на ней — суда, нагруженные дровами, углем и торфом. А дальше вьется дорога на Ренн, обсаженная серебристыми тополями.

Вдова выглянула в окно и осталась довольна.

— Комната очень хорошая, — продолжала Крошка, — и зимой в ней тепло. Мы хотим сдавать ее с мебелью, вы видите, какая она чистая и красивая. Кроме того, я должна сказать вам, что здесь очень тихо: в нашем доме живут только приличные люди.

— Значит, вы сдаете комнату с мебелью? — переспросила вдова Лебо. — Вероятно, для нас это будет слишком дорого. У меня ведь есть и своя мебель: кровать, большой шкаф, комод, стол и четыре стула. Для всего этого надо найти место. Кроме того, мне нужна еще и спальня для Жана, потому что с тех пор, как он вышел из учеников, он уже больше не ночует у хозяина. До сих пор я всегда расстилала для него матрац на полу в кухне. Конечно, так можно поступать и теперь, если только в вашей кухне найдется место для матраца…

— У нас есть как раз то, что вам нужно, мадам, — прервала ее Крошка, поспешно отворяя дверь в соседнюю комнату. — Вот комната без мебели, которая как нельзя лучше подойдет вашему сыну. Там можно будет поставить кровать, а рядом с ней — шкаф. В углу прекрасно поместится комод, а стол лучше будет смотреться посреди комнаты. Вы можете устроиться даже еще удобнее: вот там, где стоит стенной шкаф, прежде была дверь в соседнюю комнату. Сейчас она заколочена, но ее можно легко открыть, и тогда вам не нужно будет проходить по коридору.

Дедушка Карилэ был в восторге от деловитости своей внучки. «Какая умница! И откуда только у нее берутся нужные слова? А меня еще назначили ее опекуном! Вот потеха! Скорее ее надо было назначить моим опекуном! Нет, о Крошке нечего беспокоиться: она прекрасно управляет своим имуществом!»

Вдова Лебо внимательно осмотрела обе комнаты, несколько раз отворила и затворила двери, заглянула в стенные шкафы, промерила стены и призадумалась.

— И сколько вы хотите за две комнаты? — спросила она нерешительно.

— Вы видите, мадам, комната хорошо меблирована, а потому, мне кажется, что двадцать франков в месяц за обе комнаты будет не слишком дорого. За эти деньги вы не найдете квартиру с таким прекрасным видом из окна и спокойными соседями.

Просторные, светлые комнаты, по-видимому, понравились вдове Лебо, жившей в тесной каморке, хотя цена и показалась ей высокой.

— Ну, что ж! Теперь нам средства позволяют нанять и такую квартиру! — сказала она даже с некоторой гордостью и согласилась нанять комнаты за ту цену, которую запросила Крошка.

Неделю спустя вдова Лебо переехала вместе со своим сыном в новую квартиру.

Молодому человеку было на вид лет двадцать. Его круглое открытое лицо, оживленное ясными карими глазами, дышало здоровьем и весельем.

Дедушка Карилэ, помогавший устраиваться новым жильцам, радовался соседству с молодым человеком, который был учтив и почтителен не только с матерью, но и со всеми пожилыми людьми. К тому же по всему было видно, что Жан Лебо искусен в своем мастерстве. До того ловко он управлялся с инструментами, забивая гвозди, устанавливая полки и приделывая вешалки.

Когда две семьи живут под одной крышей, они обязательно должны подружиться, и очень уж редко бывает, чтобы они стали врагами.

Крошка всегда была так предупредительна, ласкова и услужлива, что только самая сварливая женщина не ужилась бы с ней. А вдову Лебо никто не назвал бы сварливой. Она была доброй женщиной, правда, немного болтливой, но Крошка предпочитала видеть в этом скорее ее достоинство, чем недостаток, потому что сама она больше любила слушать, чем говорить.

Обе хозяйки быстро сошлись, и мелкие услуги, без которых не обойтись, живя по соседству, еще более сблизили их. Дедушка Карилэ, со своей стороны, привык по вечерам болтать с тетушкой Перро и теперь был рад перемолвиться словечком с вдовой Лебо.

Постепенно между стариками установилась такая тесная дружба, что дедушке Карилэ стало казаться, будто он знаком с вдовой Лебо с незапамятных времен.

Все комнаты, составлявшие собственность Крошки, выходили в длинный коридор с высокими окнами, расположенными напротив каждой двери. Разумеется, каждое окно принадлежало тому жильцу, против дверей которого оно находилось.

С раннего утра эти окна были залиты солнцем, и потому неудивительно, что их владельцы развели тут настоящие висячие сады. И каждое утро жильцы принимались ухаживать за своими цветами, поливать их, убирать увядшие листья и поникшие стебельки.

Каждый зеленый отросточек, показавшийся за ночь, или фиалка, поднявшая свою ароматную головку над зелеными листочками, или же распустившаяся ночью бенгальская роза — все вызывало восторг. Хозяин такого чуда торжественно показывал его соседям, и все радовались вместе с ним.

В течение всего лета окна были украшены самыми яркими цветами: незабудки, гвоздики, жасмины, розы, маргаритки, резеда украшали вперемежку висячие садики, а вокруг окон по натянутым шнуркам взбирались настурции, душистый горошек и другие вьющиеся растения.

Как приятно бывало, справившись с хозяйством, расположиться с рабочей корзиночкой у такого окна и, вдыхая нежный аромат цветов, слушать пение любимого дрозда, который звонко заливался на всю галерею, как бы выражая свою радость, что живет в этом маленьком раю!

Случалось иногда, что и Крошка, как бы поддразнивая птицу, затягивала песенку. Тогда дедушка Карилэ прикладывал палец к губам, приглашая свою словоохотливую собеседницу помолчать, и оба с наслаждением прислушивались к дуэту дрозда и молодой девушки. На этих ежедневных маленьких домашних концертах они испытывали не меньше удовольствия, чем богачи, которые должны были для этого отправиться в оперу или музыкальное собрание.

В течение всего лета Жан Лебо уходил на работу рано утром и возвращался домой поздно вечером. Поэтому он не принимал участия в веселых посиделках матери, дедушки Карилэ и его внучки. Но когда настала зима и цветы на окнах спрятались до будущей весны, молодой столяр стал возвращаться домой с наступлением сумерек.

Правда, мороз положил конец веселым беседам у цветущего окна, но тетушка Лебо возобновила их у себя в комнате. Она пригласила дедушку Карилэ и Крошку провести у нее вместе вечер из экономии, чтобы не зажигать лишней свечи. На другой день все собрались в комнате дедушки Карилэ. И вскоре соседи до того привыкли коротать вместе время, что только редкий вечер не ходили друг к другу в гости.

Чаще всего все собирались у дедушки Карилэ, работу которого не так удобно было переносить с места на место, как рабочую корзиночку тетушки Лебо. Жан тоже не любил сидеть сложа руки и нередко помогал старику делать мельницы, а когда случалось достать хорошую книгу, читал вслух.

Молодой столяр читал хорошо и внятно, поэтому даже тетушка Лебо, не особенно интересовавшаяся книгами, с гордостью прислушивалась к чтению любимого сына, между тем как Крошка и ее дедушка с живым интересом следили за содержанием. Таким образом, у Жана всегда были внимательные слушатели, и чтение прерывал иногда только дедушка Карилэ, не упускавший случая обратиться к Крошке.

— Ведь все это тебе было давно известно, Крошка, не так ли? — чаще всего спрашивал он.

По его убеждению, Крошка была всеведуща и олицетворяла собой саму мудрость.

Когда Жан заканчивал чтение, все делились впечатлениями по поводу прочитанного. Затем начинались прения, в которых каждый отстаивал свое мнение.

Одним словом, вечер проходил так быстро, что тетушка Лебо при всем желании не успевала сообщить новости о том, что соседка с третьего этажа купила утром на рынке курицу, а старая прачка, живущая на чердаке, надела нынче траур по любимой кошке.

К лету обе семьи успели тесно подружиться, и в праздники все сообща предпринимали дальние прогулки по окрестностям, причем Крошка предпочитала прогулку по реке на пароходе. Такое путешествие всем доставляло истинное удовольствие. Вокруг простирались берега, покрытые зелеными лугами и темными лесами, а на живописных холмах там и сям были разбросаны маленькие домики и роскошные дачи, радующие глаз путешественника.

Дедушка Карилэ всегда брал с собой ветряные мельницы, составлявшие как бы частицу его самого. Старик имел все основания верить, что жизнь прекрасна. Вдвоем с Крошкой они зарабатывали достаточно средств, необходимых для жизни, и ни в чем не нуждались. Кроме того, у них были замечательные друзья. Чего же было еще желать?!

— Ребятишки с чердака опять приходили, спрашивали тебя, — сказала однажды тетушка Лебо Крошке, только что вернувшейся с рынка с провизией. — Я уже давно собиралась спросить тебя, дитя мое, что тебе за охота приручать этих детей? Они всегда такие грязные, нечесаные, да и одеты так небрежно. Не понимаю, как могли пустить таких людей в этот дом? И почему ты так много возишься с ними? Дедушка напрасно позволяет тебе это…

— Правда, эта семья очень бедна, тетушка Лебо, но они хорошие, честные люди. А дедушка охотно позволяет мне бывать там, где я могу быть полезна. Что стало бы со всеми несчастными, если бы мы не помогали друг другу? Богатые люди помогают деньгами, а бедные — чем могут. Впрочем, — прибавила с улыбкой молодая девушка, грозя соседке пальцем, — не вам это говорить! Ведь не далее как вчера я видела у вас двух малышей, которых вы кормили супом, и по всему было видно, что вы не могли нарадоваться их аппетиту!

— Ну, так что ж! Ведь сердце не камень! — проворчала тетушка Лебо, отворачиваясь в сторону. — Но все-таки мне досадно, что они живут здесь.

— К тому же, видите ли, — продолжала Крошка, — я не могу поступать так, как мадам Жандро, которой вы вяжете и чините чулки. Она совсем забыла, что прежде сама была кухаркой, и обращается теперь со своей прислугой как рабовладелица. А я при виде этих бедных, голодных и полураздетых детей вспоминаю, что сама была в таком же положении, пока меня не приютил дедушка. И потому всегда делюсь с бедняками…

С этими словами Крошка отрезала большой ломоть хлеба, достала из буфета остатки мяса и, скрывшись за дверью, быстро поднялась по деревянной лестнице на чердак.

— Что она говорит? — спросила тетушка Лебо дедушку Карилэ. — Разве она вам не родная внучка?

— Нет, — ответил спокойно старик. — По крови не родная, но все-таки моя внучка. Я приютил ее у себя, потому что не мог поступить иначе. Однажды осенней ночью я нашел ее у ворот дома…

И старик со всеми подробностями поведал своей приятельнице необычную историю появления Крошки.

Тетушка Лебо слушала старика, почти ежеминутно перебивая его восклицаниями.

— Ах! Господи! Боже мой! — повторяла она, всплескивая руками. — Возможно ли это?!

Когда старик закончил свой рассказ, вдова покачала головой:

— Ну, дедушка Карилэ, вы в самом деле хороший человек, и ваше доброе дело принесло вам много счастья. По правде сказать, ваша Крошка такая добрая, милая девушка, каких редко встретишь! Но отчего же вы мне не говорили об этом раньше?

— Да ведь вы меня об этом никогда не спрашивали, — ответил простодушно Карилэ.

Его ответ поразил добрую женщину, и она удивленно взглянула на старика.

— Впрочем, — заметила она после минутного молчания, — вы хорошо делаете, что не разглашаете этого. Это могло бы повредить Крошке.

Теперь уже дедушка Карилэ удивился.

— Повредить Крошке?! — воскликнул он. — Как это может повредить ей, скажите на милость? Разве девочка виновата, что шесть лет была несчастна? Кто может упрекнуть ее в этом? Ведь свет не без добрых людей! Только однажды случилось — это было в школе, — что ее товарки посмеялись над ней и наделили разными обидными прозвищами. Они называли ее колдуньей, нищенкой, комедианткой. Но вы бы посмотрели, как все они присмирели, когда я пристыдил их! Ни одна из них не посмела даже слова вымолвить в свое оправдание. И так-то всегда и бывает. Когда честный человек громко выскажет правду, злые люди поневоле замолчат, чувствуя свою неправоту.

Старик перевел дыхание и продолжил:

— Как упоминание о былом может повредить Крошке? Только те люди могли бы сказать о ней дурное, кто не знает ее. Но мы-то знаем, что на всем свете не найти такой нежной, доброй, трудолюбивой девушки, как моя Крошка. Нет, мадам Лебо, я совершенно спокоен за девочку. И не могу представить себе, чтобы ей могло повредить ее прошлое.

Тетушка Лебо не могла простить себе, что так глубоко взволновала доброго старика.

— Ведь я это не от себя сказала! — пробормотала она в смущении.

И она действительно говорила правду, потому что, не подумав, высказала не свою мысль, а расхожее мнение, этакий ходячий предрассудок, с которым сама в душе не соглашалась.

Жан слышал их разговор из своей комнаты. Он вышел и, схватив морщинистую руку старика, молча с чувством крепко пожал ее, а затем, когда Крошка вернулась, отправился на чердак к бедной семье.

Там он узнал, что не лень и порочность были причиной нищеты этого бедного семейства, а постигшее их несчастье. Комната была почти совсем пуста, потому что всю мебель пришлось мало-помалу распродать, чтобы прокормить голодных детей в течение долгой болезни отца. Мать была вынуждена уходить с раннего утра на работу, чтобы добыть средства на лекарства мужу, для уплаты доктору и чтобы покрыть кое-какие долги, и потому немудрено, что дети ходили голодные, грязные и нечесаные.

Крошка ежедневно навещала бедную семью, помогала ей по мере сил, а в отсутствие матери присматривала за детьми и кормила их обедом или завтраком.

Жан был небогат и потому не мог помочь беднякам деньгами. Он сделал иначе. Однажды молодой человек остался в мастерской на два часа дольше обычного и вернулся домой с пятью маленькими табуретками, которые смастерил для детей из остатков досок.

Бедные дети, которые в течение многих недель сидели на холодном полу, поскольку в доме не осталось стульев, теперь были рады расположиться на табуретках около камина. В руках у маленьких оборвышей были чашки с супом, который показался им в этот день вкуснее обычного.

Молодой столяр не ограничился одним подарком. Мало-помалу он смастерил для бедной семьи всю необходимую мебель: скамейки, полки, стол. Мать Жана тоже не хотела отставать от других. Она была доброй женщиной, но любила делать добро втихомолку и редко сознавалась в этом. Она нарядила всех ребятишек в новую одежду, которую сшила из своих старых платьев и одежды сына, из которой тот вырос.

В этих трудах и заботах друзья не заметили, как прошла половина зимы и настал праздник Богоявления Господня, который французы называют Днем королей.

Во Франции этот день отмечают особым образом. Поэтому тетушка Лебо испекла королевский пирог и спрятала в нем счастливый боб, а вечером торжественно поставила пирог на стол перед дедушкой Карилэ. Когда старик при виде огромного пирога покачал головой и заметил, что вчетвером его никак не съесть, тетушка Лебо с улыбкой обратилась к Крошке:

— Мне кажется, ребятишки с чердака охотно помогут нам в этом!

Девушка побежала за детьми, и через несколько минут все маленькое общество было в сборе. Дети не могли отвести глаз от редкого лакомства и с напряженным вниманием следили за каждым движением вдовы Лебо, торжественно разрезавшей пирог.

Хотя за столом было всего девять человек, она разрезала его на десять равных частей — десятый кусок называли Божьей долей и отдавали первому встречному нищему.

Но вот пирог разрезали, раздали всем по большому куску, и каждый с волнением принялся есть в надежде, что счастливый боб окажется у него. Кому выпадало счастье, того провозглашали королем праздника, чокались с ним, пили за его здоровье и приветствовали криками: «Да здравствует король!»

Однако на этот раз всех постигло разочарование: пирог был съеден, но никто не мог похвалиться тем, что счастливый боб достался ему.

На блюде оставался только кусок, предназначенный для бедных.

— Пойдем отдадим Божью долю первому встречному бедняку, — сказала Крошка младшему мальчику, взяв его за руку. — Он будет нашим королем, ведь боб точно достанется ему.

Крошка со свечой в руке осторожно спустилась с лестницы с малышом, который боязливо ухватился за ее платье. Поставив внизу свечку на скамью, она отворила дверь и выглянула на улицу.

Ждать им пришлось недолго, потому что в этот день много несчастных бродило по городу в надежде получить что-нибудь съестное. Едва успела Крошка отворить дверь, как яркий свет свечи привлек внимание бедняка, который медленно заковылял к двери.

Девушка с участием смотрела на этого несчастного хромого человека, едва покрытого лохмотьями. У него недоставало левой руки, и пустой рукав свободно болтался сбоку.

— Подойдите ближе! — позвала его Крошка, протягивая кусок пирога и мелкую монету.

— Подайте милостыню, Христа ради! — начал калека привычным монотонным голосом, подходя к двери, чтобы взять протянутый ему кусок пирога.

И вдруг замер, не понимая, что случилось: девушка при первых же звуках его голоса вздрогнула и с раздирающим душу криком в ужасе отшатнулась.

На этот крик, разнесшийся по всему дому, прибежали Карилэ и Жан.

Едва испуганная девушка увидела рядом дедушку, как бросилась к нему и судорожно ухватилась за его руку.

— Это он! Это он! — восклицала она в ужасе, указывая на нищего.

Карилэ подошел к нищему и, всмотревшись в лицо калеки, тоже узнал его. Глаза старика сверкнули гневом, а лицо приняло грозное выражение, которое Крошка видела у него только один-единственный раз — когда он освободил ее от издевательств школьных товарок.

— Что ты ей сделал? — крикнул Карилэ гневно, положив свою тяжелую руку на больное плечо калеки. — Говори сейчас же, или я раздавлю тебя на месте!

— Уверяю вас, я ей ничего не сделал! — перепугался нищий. — Я просил милостыню и, подавая ее мне, она вдруг закричала. Клянусь вам, что я ничего ей не сделал! Отпустите же, ради Бога, мою руку — вы сломаете мне плечо…

— Значит, ты не узнал ее, негодяй? Но у бедной малышки хорошая память! Девочка отлично помнит тебя и никогда не забудет, ведь она столько выстрадала по твоей милости. Я тебя тоже тотчас узнал, хотя видел только раз в жизни. Уходи скорей, если дорожишь своей жизнью. И горе тебе, если я еще раз встречу тебя около Крошки!

— Крошка!.. — воскликнул оторопевший калека, намереваясь бежать.

Но молодая девушка уже успела справиться с эмоциями и, чувствуя себя в полной безопасности, смело загородила ему дорогу. Правда, пальцы ее дрожали, когда она коснулась единственной руки калеки, но тем не менее она крепко схватила его.

— Я напрасно испугалась, когда узнала тебя, Акробат, — сказала девушка ласково, — но мне слишком живо вспомнилось мое бегство. И в первую минуту показалось, будто я могу снова оказаться в твоей власти. Я вижу, что ты несчастен, и от всего сердца прощаю тебе все зло, которое ты когда-то мне причинил. Возьми же кусок пирога, — в нем запечен счастливый боб, — и заходи к нам. Мы накормим тебя, и ты подкрепишь свои силы стаканом вина. А мы будем чествовать тебя как короля и пить за твое здоровье.

Тем временем тетушка Лебо тоже спустилась вниз, чтобы узнать причину переполоха.

— Зачем вы впустили сюда этого человека? — спросила она шепотом у сына, отступая в испуге. — Ведь он наверняка может нас всех зарезать!

— Оставьте его, мама, — возразил Жан. — Вы видите, бедняга — калека, нам нечего его бояться. К тому же ведь я дома, да и дедушка Карилэ не так уж слаб.

Выслушав приглашение Крошки, Акробат в смущении поник головой. Он вспомнил, как мучил когда-то бедную малышку, как украл и растратил все ее маленькое состояние, и ему живо представилась та ночь, когда он напрасно искал девочку, поклявшись жестоко разделаться с ней.

Теперь же перед ним стояла цветущая добрая девушка, окруженная верными друзьями и защитниками, та самая, которой он когда-то собирался изуродовать руки и ноги, чтобы сделать карлицей на потеху публике…

А что же случилось с ним? Куда девались его сила, ловкость, хитрость, благодаря которым он сумел обмануть своих товарищей?.. Все исчезло, как сон. Акробат превратился в несчастного калеку и давно вынужден жить подаянием добрых людей, чтобы не умереть с голоду…

От этих воспоминаний из груди некогда сильного человека вырвался тяжкий стон, и он зашатался от изнеможения.

Крошка бросилась вперед и поддержала его.

— Помоги мне, дедушка, ему дурно, — сказала она старику.

Старик нехотя исполнил просьбу девушки. С помощью Жана он довел Акробата до скамьи и усадил его. Крошка побежала наверх, схватила приготовленный для короля стакан вина, вернулась на улицу и с участием поднесла его к губам калеки. Девушка уже не боялась бывшего врага, а думала только о том, как бы поддержать ослабевшие силы несчастного, внушить ему доверие к себе и своими заботами и участием доказать, что давно простила его.

И это ей вполне удалось. Живительный напиток подкрепил калеку, он скоро пришел в себя и открыл глаза. Увидев перед собой полное участия лицо молодой девушки, черты лица которой живо напомнили ему прежнюю маленькую страдалицу, он не выдержал: сердце его дрогнуло, голова опустилась на грудь, и горькие слезы покатились по исхудалым щекам.

Четверть часа спустя Акробат сидел за столом между дедушкой Карилэ и Крошкой. Он с жадностью набросился на еду и, утолив голод, рассказал им свою грустную историю.

Пока Крошка и ее дедушка шаг за шагом шли к счастью и благополучию, он с каждым годом опускался все ниже и ниже и, наконец, дошел до того состояния, в котором оказался теперь.

Скрывшись с наследством, доставшимся ему обманом от матери Крошки, Акробат стал искать счастья в разных городах, но всюду его преследовали неудачи. Дела шли так плохо, что он вынужден был продать балаган и поступить в цирк клоуном.

Но и там на него свалилось несчастье. Однажды во время представления он слишком жестоко бил непослушную лошадь, и она сбросила Акробата на арену. Конюхам с трудом удалось вытащить его из-под копыт взбесившегося животного.

После этого случая жизнь Акробата долгое время висела на волоске. Из больницы он вышел хромым, изувеченным и без руки, которую ему отрезали по самое плечо. С тех пор он уже не мог добывать себе средства к существованию работой и вынужден был жить подаянием.

Много лет Акробат просил подаяния по городам и селам, нередко ночевал в овинах и сараях, а иногда и в канавах под открытым небом. И такую жизнь ему суждено было влачить до конца, чтобы умереть, как собаке, на большой дороге.

Только поздно вечером несчастный калека вышел от дедушки Карилэ. Крошка помогла ему спуститься с лестницы и уже собиралась затворить за ним дверь, когда он вдруг повернулся к ней. В его памяти воскресли давно забытые слова, и он пробормотал дрожащим голосом:

— Да благословит тебя Господь!

С этого дня нищий частенько сиживал за столом дедушки Карилэ. Но однажды вечером вместо Акробата явился посыльный из больницы с известием, что один умирающий убедительно просит Крошку навестить его.

Девушка отправилась туда и провела всю ночь у постели старого комедианта, который на следующее утро на ее руках испустил последний вздох.

Он не осквернил своего последнего часа ни одной грешной мыслью и умер не забытый и покинутый всеми, как опасался, а с миром в душе и твердым упованием, что успел снискать себе прощение Бога и людей.

Несколько лет спустя в комнате дедушки Карилэ сидела у окна красивая девушка лет двадцати. Конечно, это была Крошка. Но никто не узнал бы теперь в этой милой, пышущей здоровьем мадемуазель ту маленькую тщедушную малышку, которую старый продавец ветряных мельниц однажды приютил у себя.

Она усердно шила и с большим вкусом украшала бархатом, шелком и кружевами различные предметы дамского туалета. На столе перед ней лежало уже множество готовых вещей: бархатная накидка, обшитая мехом, шелковое платье с пятью воланами, кружевная шаль, синяя шляпка, украшенная маргаритками, белое шелковое платье, длинная тюлевая вуаль и многое другое.

По всему было видно, что Крошка шила нарядное приданое для богатой невесты, которая сидела на маленьком стуле с улыбкой на устах и молча следила прекрасными глазками за работой прилежной швеи. Богатой невестой была большая фарфоровая кукла.

Крошка по-прежнему шила куклам наряды и одевала их, зарабатывая этим столько, что ей удавалось содержать и себя, и дедушку. Правда, старик не раз говорил, что его ветряные мельницы тоже приносят немалый доход. Крошка усердно поддерживала его в этом мнении, не желая разочаровывать доброго старика. На самом же деле он жил теперь трудами и заботами своей названой внучки.

Крошка работала на хозяина большого магазина, и, кроме того, у нее было много заказчиц среди богатых маленьких девочек, которые не хотели сами трудиться над нарядами своих кукол и заказывали Крошке то приданое для невесты, то новые костюмы для игрушечных пансионерок или мальчиков, а иногда даже пеленки для крошечных младенцев.

Молодая девушка работала так искусно и с таким вкусом одевала кукол, что легко могла бы сделаться прекрасной портнихой или модисткой, но тогда ей пришлось бы на целый день отлучаться из дома и оставлять дедушку одного.

В последнее время старик совсем не мог обходиться без ее помощи. Его глаза с каждым днем становились все слабее, и хотя он по привычке продолжал еще бродить по городу со своими мельницами, но уже плохо различал дорогу. Мельницы он по-прежнему делал сам, но Крошка должна была заранее приготовить и нарезать ему кусочки бумаги. В конце концов дедушка Карилэ совсем лишился зрения, и весь внешний мир потонул для него в вечном мраке.

Но он почти не чувствовал от этого никакого неудобства. Крошка окружила его такой нежной заботой, что старик почти не страдал от своей беспомощности. Уложив дедушку спать, его любимица сидела до поздней ночи, украшая его длинную палку новыми мельницами, а когда наступал хороший солнечный день, брала слепого за руку и водила по тем местам, где жили его маленькие покупатели, которые, как и их отцы в былые годы, всегда с нетерпением ожидали прихода продавца игрушек.

Теперь дедушка Карилэ полностью зависел от своей внучки: она одевала и кормила его, пела ему песенки и рассказывала сказки, а когда позволяло время, читала вслух книжки. И если слепой вообще может быть счастлив, то дедушка Карилэ, без сомнения, был таким.

Но как же сильно изменился старик с того дня, как приютил у себя Крошку! Конечно, он был все тем же дедушкой Карилэ и по-прежнему носил долгополый сюртук и странную шапку. Теперь сюртук, хоть и старого покроя, но был сшит из хорошего, теплого сукна. Он, как и новая шапка, был чистым и нарядным. Воротник рубашки и манишка были всегда хорошо выглажены и сверкали белизной, а галстук повязан красивым узлом. Волосы, из седых ставшие снежно-белыми, были гладко причесаны, сапоги хорошо вычищены, и благородная осанка внушала такое уважение, что теперь никому не пришло бы в голову посмеяться над продавцом мельниц.

Приятно было смотреть на этого почтенного старика, гулявшего по улицам города с миловидной девушкой, весело шагавшей с ним рядом. Многие прохожие любовались ими, и старик всегда гордо поднимал голову, когда до слуха его доносились примерно такие замечания: «Смотрите-ка, вот идет дедушка Карилэ со своей хорошенькой внучкой!»

Итак, Крошка одна сидела у окна и прилежно отделывала подвенечное платье для маленькой невесты. Работа была очень спешная, потому что свадьба была назначена на следующий день, и маленькая «мамаша» уже не раз присылала спросить, будет ли подвенечное платье ее «дочери» готово к сроку. Поэтому, вернувшись с обычной прогулки с дедушкой по городу, Крошка не зашла с ним к старой соседке, торговавшей кружевами у ворот дома, к которой старик заходил на часок поболтать, а поспешила домой и снова прилежно взялась за иглу. Она со спокойной душой оставила старика у лавки соседки среди кучи маленьких ребятишек, покупавших его мельницы, хорошо зная, что оттуда он и без ее помощи доберется домой.

Но мастерица недолго сидела одна за работой, вскоре кто-то тихонько постучал к ней в дверь.

— Войдите, — сказала она.

В комнату вошел Жан Лебо. Крошка с изумлением взглянула на него, недоумевая, что могло заставить молодого человека так рано вернуться домой из мастерской.

Лицо Жана выражало и радость, и смущение, когда он подошел к ней. Крошка пригласила его сесть и снова взялась за работу.

— Вероятно, дедушки нет дома? — спросил Жан, робко перебирая приданое куклы.

— Он еще беседует внизу с соседкой. Вам нужно поговорить с ним?

— Да… то есть… Это совсем не к спеху… Вы, кажется, шьете подвенечное платье? Думаю, такое платье — очень хорошая вещь.

— Да, это замечательное платье. Но толстый атлас слишком тяжел для такой маленькой фигурки. На прошлой неделе я тоже одевала маленькую невесту, и она нравилась мне больше этой: на ней было скромное кисейное платьице и длинная тюлевая вуаль.

— Вы правы! Кисейное платье с тюлевой вуалью и миртовым венком будет к лицу жене столяра!

Крошка удивленно взглянула на него и рассмеялась.

— Какое у вас сегодня странное лицо, месье Лебо! Что с вами? Не хотите ли и вы заказать мне подвенечное платье?

— Я с удовольствием сделаю это, и если вы тоже согласны, то с этим делом можно сейчас же и покончить. Не знаю, как вам сказать, но… Видите ли, сегодня утром я стал мастером: мой хозяин оставляет свое дело и передает мне мастерскую.

Крошка перестала смеяться и еще ниже склонилась над своей работой, да и Жан не смел поднять на нее глаз.

— Настоящие деньги можно заработать только тогда, когда сам становишься мастером, — продолжал он, залившись румянцем. — Мой хозяин нажил хороший капитал и теперь оставляет дело. Всякий мастер может жениться и прокормить семью. Вот я и пришел к вам. Скажите, не согласитесь ли вы выйти за меня замуж и переехать в мою мастерскую с дедушкой Карилэ, которого я буду чтить и любить как родного отца?

Крошка все еще молчала, и Жан, с тревогой ожидавший ее ответа, решился взглянуть на нее. Молодая девушка была бледна от волнения и сидела со сложенными на коленях руками.

— Ради Бога, Крошка! — дрожащим голосом воскликнул молодой человек. — Разве я обидел вас чем-нибудь?

— Нет, нет! У меня сердце разрывается, но я должна огорчить вас: я не выйду замуж.

— Вы не выйдете замуж? Почему?

— Я вам скажу, почему. Выслушайте меня спокойно, Жан. Когда я была маленьким покинутым ребенком, дедушка Карилэ, несмотря на свою бедность, приютил меня. Он заботился обо мне, любил, ласкал и ухаживал за мной, — в общем, заменил мне отца. С тех пор я не могла без трепета видеть комедиантов и по сей день с ужасом думаю о той судьбе, которая меня ожидала…

Жан слушал ее затаив дыхание.

— Дедушка Карилэ спас меня от этой ужасной участи, ему я обязана всем, — продолжала Крошка. — Я ему обязана даже больше, чем родному отцу, потому что он по доброй воле приютил меня. Он мог оставить меня на улице, и я умерла бы от голода и холода. А если бы меня спас от смерти кто-нибудь другой, кто знает, что сталось бы со мной. Вы не представляете, как он всегда был добр ко мне, даже когда я этого вовсе не заслуживала…

Девушка вспомнила что-то, и по ее лицу пробежала тень.

— Несмотря на всю его любовь, я отплатила ему однажды черной неблагодарностью, устыдившись его скромной одежды, — тяжело вздохнула она. — И он не только не бросил и не наказал меня, но даже не упрекнул ни единым словом. Он только заплакал и тотчас охотно простил меня, и даже сам стал извиняться передо мной за то, что огорчил меня. Ах, я никогда не забуду тех слез моего бедного доброго дедушки! И я дала себе слово, что никогда не буду больше причиной его слез. Я могу отплатить ему за все его благодеяния только тем, что посвящу ему всю свою жизнь, весь свой труд и всю свою любовь. Нет, я никогда не выйду замуж!

— Ах, Крошка, не думайте, что я так легко откажусь от вас после того, что сейчас услышал. Я теперь еще лучше узнал вас. За ваше доброе сердце и самоотверженную любовь к дедушке я люблю вас еще сильнее. Но вы меня не поняли. Я уже сказал вам, что дедушка Карилэ будет всегда с нами, я буду считать его и своим отцом, и он найдет во мне покорного сына. Спросите мою мать, хороший ли я сын, и вы увидите, что она ни в чем меня не упрекнет. К тому же вы прекрасно знаете мою мать, и вам нечего опасаться, что старики не поладят между собой. Она любит вашего дедушку и поможет нам заботиться о нем, и мы все счастливо заживем вместе, как прежде.

Крошка печально покачала головой.

— Не смущайте меня напрасно, Жан: я твердо решила не выходить замуж. Если бы дедушка не потерял зрение, я была бы счастлива разделить с вами судьбу. Но ведь он ничего не видит и постоянно нуждается в моей помощи! Я целыми днями должна заботиться о нем, как о маленьком ребенке, и потому не могу принять на себя никаких других обязательств. Если я выйду за вас замуж, то поневоле должна буду принять их. Жена должна прежде всего жить для мужа, вести хозяйство, а жене мастерового, кроме того, надо во всем помогать супругу. Разве я могла бы исполнять все это, не пренебрегая своими обязанностями относительно дедушки?

Крошка замолчала, а потом продолжила:

— Он знает: стоит ему только протянуть руку, чтобы я поняла, что ему нужно, и привык тотчас получать все, что просит. Ему пришлось бы отказываться от многого, потому что у меня не всегда нашлось бы время исполнять его желания. Я знаю, что он никогда не стал бы жаловаться на это и только подумал бы: «У Крошки много других дел, ей некогда, она не может так много времени уделять мне», — и считал бы, что это естественно. Но он очень долго жертвовал для меня всем, и потому я не могу допустить, чтобы он терпел лишения, и охотнее соглашусь страдать сама…

В этот момент за дверью послышался легкий шорох, но Крошка и Жан были так заняты своим разговором, что не услышали его.

— Но я убедительно прошу вас, Жан, — продолжала молодая девушка, — пусть этот разговор останется между нами. Дедушке никогда и в голову не придет, что я могу выйти замуж. В его представлении я все еще маленькая Крошка, и он по-прежнему будет счастлив и доволен, если ему никто не напомнит, что мое счастье зависит не от него одного. Пожалуй, он даже и не поймет этого сначала и сильно удивится, но потом задумается над этим и, наконец, догадается, что я ради него отказываюсь от влечения своего сердца и тихо страдаю. Нет, Жан, дайте мне слово, что вы никогда не наведете дедушку на эту мысль!

Слезы душили молодую девушку; она не удержалась и зарыдала, закрыв лицо руками. Жан смотрел на нее с невыразимой грустью, и на глазах его тоже показались слезы.

— Вы меня глубоко огорчили, — произнес он с трудом, — я вас полюбил искренне, всей душой. Неужели другой будет более счастлив…

— Другой? О, нет! Если бы я могла располагать собой, то в эту минуту мы оба были бы счастливы! Поверьте мне, я никогда не выйду замуж за другого! Ведь вы меня простите, правда? Но надо быть стойким и не падать духом. Поверьте, что всякий устроил бы свою судьбу по своему желанию, если бы это было так легко. До свидания, Жан, я пойду за дедушкой — он что-то долго не возвращается…

Крошка поспешно поднялась и отворила дверь, но тотчас отступила в испуге.

— Что это значит?.. На полу валяются его мельницы!.. Посмотрите скорее, не зашел ли дедушка к вашей матери!

Мадам Лебо, однако, не было дома. Ее комната была заперта на ключ. Жан быстро сбежал по лестнице, но через несколько минут вернулся бледный как полотно.

— С дедушкой случилось несчастье? — спросила Крошка дрогнувшим голосом.

— Надеюсь, что нет… Не знаю… Кажется, он поднялся по лестнице вскоре после меня, а несколько минут спустя соседка видела, как он снова вышел из дома расстроенный и почти выбежал на улицу. Соседка окликнула его и спросила, куда он идет, но он не ответил и даже не обернулся.

— Он был здесь, у дверей! — воскликнула Крошка в отчаянии. — Боже мой! Он слышал наш разговор! Как вы думаете, он все слышал? Я вижу по вашему лицу, что и вы так думаете. Что же нам теперь делать? Где искать его?

Крошка распахнула окно и выглянула на улицу, но на улице стоял такой густой туман, что в десяти шагах ничего нельзя было разглядеть.

— Я пойду искать его в одну сторону, а вы идите в другую, — попросила Крошка Жана. — Может быть, Господь поможет нам…

— Нет, — возразил Жан, — вы должны остаться дома. Что скажет дедушка, если, вернувшись, не застанет вас дома? Но, может быть, мы напрасно беспокоимся и он скоро сам вернется. Во всяком случае, я сейчас же пойду искать его. Обещаю вам, что не вернусь без него!

Расставшись с Крошкой, дедушка Карилэ, по обыкновению, расположился у соседки в удобном старом кресле и, удовлетворив сначала своих маленьких покупателей, обступивших его шумной гурьбой, завел разговор о погоде, о солнышке, гревшем его старые кости, о своей ненаглядной внучке и, наконец, о прекрасном молодом человеке, Жане Лебо.

Соседка, в свою очередь, сообщила ему свежую новость: молодой столяр собирается купить у своего хозяина его мастерскую. Но скоро появились покупатели, и старой торговке уже некогда было беседовать со своим соседом. Старик тихо вышел, ощупью дошел до лестницы и медленно поднялся наверх.

Добравшись до своей квартиры, дедушка Карилэ остановился, чтобы перевести дух. В это время до его слуха донеслось несколько слов, приковавших его к месту. Простояв неподвижно несколько минут, слепой тихо повернул назад, спустился с лестницы и, не отзываясь на дружеский оклик соседки, быстро вышел на улицу.

Не сознавая, зачем и куда идет, старик все ускорял шаг. Кругом царил непроницаемый туман, пронизывавший его насквозь, и его начала пробирать легкая дрожь, но он будто не чувствовал этого и даже не замечал, что уже наступала ночь.

Редкие прохожие смотрели на него с любопытством и тревогой, спрашивая себя: «Что заставило старого продавца ветряных мельниц выйти в эту пору на улицу? Кто у него купит что-нибудь в такую погоду, когда на улице нет ни одного ребенка?!»

Все спешили домой и проходили мимо, а старик продолжал быстро идти вперед. Его голова горела, как в огне, мысли путались, а сердце изнывало от боли.

Мало-помалу он пришел в себя и, вспомнив, что произошло, стал восстанавливать в памяти весь слышанный разговор. Но страдания его лишь удвоились. Он понял, что Крошка уже не ребенок, а взрослая девушка, которая, как и другие ее сверстницы, может желать выйти замуж, сделаться хозяйкой дома и искать счастья в собственной семье. Ведь он сам слышал, как она сказала Жану, что была бы счастлива разделить с ним жизнь, если бы…

— Да, если бы не было дедушки Карилэ! — пробормотал старик с тяжелым стоном.

Сердце его обливалось кровью при мысли, что он служит помехой счастью своей дорогой Крошки, для которой с радостью пожертвовал своей жизнью.

Она сказала Жану, что никогда не выйдет замуж и навсегда останется при своем старом дедушке. Но разве она может чувствовать себя счастливой, если вынуждена будет всегда скрывать тяжкое горе, гнетущее ее сердце?

Карилэ невольно подслушал ее сокровенные желания, и теперь ее притворное веселье, смех и песни уже не могут обмануть его… И хотя он никогда не увидит ее слез, но по голосу и движениям своей дорогой девочки тотчас угадает, что она несчастна. Он будет невыносимо страдать от мысли, что сам стал причиной ее несчастья…

Вдруг сильный толчок прервал грустные думы старика. Он столкнулся с прохожим, спешившим куда-то, и, наверное, упал бы, если бы сильная рука незнакомца не удержала его на ногах.

— Черт возьми! Разве вам мало дороги! — воскликнул сурово прохожий.

— Извините, месье, я ведь не нарочно, — пробормотал кротко старик и пошел дальше.

— Кажется, бедняга не совсем твердо стоит на ногах, — участливо пробормотал прохожий, провожая старика глазами. — А может быть, он пьян… Впрочем, нет, на пьяного он не похож… Но куда же он идет? Ведь там обрыв! Еще несколько шагов, и он скатится в реку!..

Незнакомец быстро повернул назад и в несколько прыжков нагнал старика.

Дедушка Карилэ не знал, где находится. Уйдя из дома, он бесцельно шагал по улицам и очутился, наконец, на берегу реки — как раз в том месте, где уже не было набережной и где скользкий, покрытый травой берег круто обрывался в темную глубокую воду.

Не подозревая об опасности, старик подошел к самому краю обрыва и вдруг почувствовал, что теряет почву под ногами. В ужасе он протянул руки вперед и вскрикнул… В то же мгновение чьи-то сильные руки схватили его и оттащили назад.

— Что вы делаете, старина? — спросил его прохожий, с которым он столкнулся несколько минут назад. — Не окажись я рядом, вы скатились бы в реку. А оттуда, сами знаете, не так-то легко выбраться, особенно ночью и в такой туман. Уж не собирались ли вы продавать свои мельницы рыбам?

— Благодарю вас… Простите меня, пожалуйста… Но я не знал, что нахожусь у реки, — ведь я слепой…

— Слепой? Как же я сразу не догадался! — воскликнул незнакомец. — Но почему тогда вы выходите из дому один? Даже без собаки! Разве у вас нет детей или кого-нибудь, кто мог бы проводить вас?

Старик молчал, и лишь тяжелый стон вырвался у него из груди.

— Ну, успокойтесь, я вижу, что у вас стряслась какая-то беда. Вы расскажете мне по дороге, что у вас на сердце. Дайте мне вашу руку. Скажите, где вы живете, и я отведу вас домой… Ну, говорите же, где вы живете?

— Вы очень добры, месье. Вы правы, я должен поскорее вернуться к моей внучке, — прибавил старик, со страхом представляя, какое горе и беспокойство он, должно быть, причинил Крошке своим внезапным бегством. — Бедная девочка, вероятно, уже давно заметила мое отсутствие и, наверное, очень беспокоится обо мне. А я доставляю ей одни только неприятности! Как полоумный, убежал из дома, не сознавая, что делаю… Но я слишком глубоко чувствовал свое несчастье… Вернусь домой и попытаюсь, по крайней мере, казаться веселым, а затем… Пусть уж Господь поскорее призовет меня к себе!..

Старик всхлипнул и вытер незрячие глаза ладонью.

Добрый прохожий проявил участие. Он подвел слепого к скамье, усадил и стал ласково расспрашивать. Дедушке Карилэ скрывать было нечего, и он рассказал о своем горе.

Выслушав его, незнакомец задумался на несколько минут, а затем, как бы решившись на что-то, остановил фиакр 7, усадил в него старика и сел рядом. Однако улица, названная им вознице, находилась совсем не в той стороне, где жил дедушка Карилэ…

Тем временем обеспокоенный Жан Лебо все еще бегал по улицам Нанта, расспрашивая всех встречных и зорко озираясь по сторонам. Заметив в тумане чью-нибудь высокую фигуру, он поспешно догонял ее, но вновь и вновь разочаровывался.

Все его поиски были напрасны: дедушки Карилэ и след простыл. Молодой столяр думал о бедной девушке, с надеждой ожидавшей его возвращения. Ему казалось, что именно он стал невольной причиной несчастья Крошки, и эта мысль заставляла его снова бросаться на поиски. Он уже терял надежду найти старика, но, не решаясь возвращаться домой без всяких известий, продолжал обегать улицы.

Красноватый свет фонарей мелькал едва заметными точками и почти не освещал улиц, окутанных глубоким мраком и туманом.

Наконец Жан прекратил бесплодные поиски и направился домой. Переходя улицу, он не заметил приближающийся фиакр, который, едва не наехав на него, так сильно задел его оглоблей, что молодой человек с трудом устоял на ногах.

— Берегись! — крикнул возница, круто осаживая лошадь.

Жан бросился в сторону и при этом невольно заглянул в экипаж.

— Дедушка Карилэ! — закричал он, вскакивая на подножку. — Дедушка Карилэ, куда же вы едете? Крошка дома умирает от горя!

— Это Жан! — сказал Карилэ своему спутнику. — Прошу вас, велите остановить фиакр: мне надо поговорить с ним!

— Садитесь скорее к нам, молодой человек, — сказал незнакомец. — Мы подвезем вас к дому, и по дороге вы все узнаете. Таким образом, вы можете, не теряя времени, вскоре успокоить мадемуазель Крошку…

Удивляться было некогда. Жан несказанно обрадовался тому, что нашел старика, вскочил в экипаж, и они поехали дальше.

Крошка была в отчаянии и с нетерпением ждала возвращения дедушки. Она взялась было за работу, но руки у нее дрожали так сильно, что она не могла справиться с иглой.

Оставив шитье, девушка подбросила дров в камин, придвинула к нему соломенное кресло, в котором старик обычно отдыхал по вечерам, положила его трубку на стоявший рядом маленький столик, чтобы дедушка мог достать ее сам, когда захочет покурить. Затем принесла его туфли и старый долгополый сюртук, заменявший старику халат.

Во время этих приготовлений по ее щекам катились крупные слезы. Крошка не раз со страхом спрашивала себя, не напрасно ли она готовится к его возвращению. Может быть, никогда она более не увидит его дорогого лица…

«Ах, хоть бы мадам Лебо поскорее вернулась домой! — думала Крошка, тяжело вздыхая и беспокойно шагая по комнате. — Она бы подождала здесь дедушку и позаботилась бы о нем, когда он вернется. А я тоже могла бы пойти поискать его…»

Но соседка не возвращалась. Проходил час за часом, а Крошка все еще томилась то страхом, то надеждой. Не находя себе места, она отворила окно, а затем и дверь и стала прислушиваться к малейшему шуму на улице и в доме. Но повсюду царила тишина.

Девушка зажгла лампу и снова взялась было за работу, как вдруг услышала на лестнице чьи-то торопливые шаги. С бьющимся сердцем она подошла к двери. Свет лампы озарил радостное, возбужденное лицо Жана, взбегавшего по лестнице.

— Вы нашли его? — воскликнула Крошка, бросаясь ему навстречу.

— Да, он жив… здоров… Вы скоро его увидите!

Девушка была вне себя от радости.

— Как я вам благодарна! — сказала она, улыбаясь сквозь слезы и протягивая руки своему молодому другу. — Но правду ли вы говорите? Кто вам это сказал? Где он? Отчего он не пришел вместе с вами?

— Я видел его, говорил с ним, он все мне рассказал. Успокойтесь, прежде всего он просит вас не тревожиться…

— Но почему вы не привели его домой? Вы скрываете что-то от меня. Наверное, он болен или ранен? С ним что-то случилось… Не знаю, что именно, но вижу, что вы мне не все сказали!

— Ваш дедушка не болен и не ранен, чувствует себя хорошо. Но он не вернется домой ни сегодня, ни завтра. Вы его увидите через две недели.

— Через две недели?! А разве я не могу пойти к нему?

— Нет, вам нельзя… Ну, не плачьте же! Разве я похож на вестника печали?

Крошка взглянула на молодого человека: лицо его сияло такой радостью и уверенностью, что она почти успокоилась.

— Две недели не видеть дедушку! — сказала она грустно. — Должно быть, он меня совсем разлюбил, если заставляет так тосковать!..

— Но тем больше будет радости, когда дедушка Карилэ вернется. Мне позволено навещать его, и я каждый вечер буду приносить вам вести о нем. Моя мать, которую я только что встретил на улице, все знает. Чтобы вам не было скучно одной, она на это время переселится к вам. Итак, мужайтесь! Уверяю вас, что все кончится прекрасно. Неужели вы вовсе не доверяете мне?

Крошка ответила слабой улыбкой и грустно взглянула на него. Чтобы не выдать тайны, Жан поспешно пожелал ей доброй ночи и ушел к себе, предоставив девушке теряться в догадках и напрасно ломать себе голову над загадочным поведением молодого столяра.

Две недели — слишком большое испытание для нетерпеливой молодой девушки! Как медленно тянулось для Крошки это время, оно показалось ей целой вечностью!

Она с нетерпением ожидала каждый день вечера, чтобы из уст своего молодого друга узнать все ту же неизменную новость: «Все идет как по маслу!» Когда же Крошка подступала к нему с вопросами, Жан Лебо сначала начинал смеяться и делался нем как рыба.

Но на третий день после исчезновения дедушки Карилэ молодой столяр явился в комнату Крошки в таком радостном настроении, что она, глядя на него, невольно спросила себя: «А в своем ли он уме?» Жан не мог стоять спокойно, ходил по комнате, свистел, пел, ни с того ни с сего вдруг покатывался со смеху и бормотал несвязные слова:

— Какой славный месье!.. Вот так счастье!.. И как удачно!.. Господь помог ему!.. Да здравствует веселье!..

В следующие дни Жан казался немного спокойнее, но лицо его выражало все ту же радость. Его мать была тоже в необычайно веселом настроении, в каком Крошка никогда не видела ее прежде.

Вдова Лебо усердно занялась переездом на новую квартиру рядом со столярной мастерской, хозяином которой теперь стал ее сын. Крошка помогала доброй соседке, насколько позволяло ей время, и при этом со вздохом думала, что она и сама могла бы быть хозяйкой этой хорошенькой квартирки. Но девушка тотчас же отгоняла от себя эту мысль и с любовью и радостью думала о своем старом добром дедушке и о скором свидании с ним.

Квартира Жана и мадам Лебо состояла из двух комнат. Меньшую вдова выбрала себе, а сыну оставила большую, обставленную мебелью прежнего владельца квартиры. Тут стоял прекрасный старинный комод с медными ручками хорошей работы, большой шкаф для белья, стол с точеными ножками и изящная полированная кровать.

Помогая соседке устраиваться в новой квартире, Крошка с удивлением спрашивала себя: «Почему Жан не отдал матери эту большую прекрасную комнату, а сам не удовольствовался той, что поменьше?»

Но вот две недели миновали. Переезд был окончен, и в квартире молодого столяра все было разобрано и установлено в образцовом порядке. В кухонных полках сверкали блестящие медные кастрюли, в стеклянном шкафу красовались раскрашенные разноцветными узорами чашки и тарелки, на окнах висели снежно-белые занавеси, ниспадавшие до полу красивыми складками, и даже все гвозди были вколочены по местам.

Жан еще раз внимательно осмотрелся и, удостоверившись, что все в порядке, весело обратился к Крошке:

— Ну, теперь все готово! — сказал он, потирая руки от удовольствия. — Даже у короля не может быть такой прекрасной квартиры! Теперь я провожу вас с мамой домой и сообщу вам радостную весть.

Крошка взглянула на молодого человека. Она прекрасно помнила, что дедушка Карилэ должен сегодня вернуться домой. Она уже открыла рот, чтобы наконец задать Жану давно вертевшиеся у нее на языке вопросы, но тот остановил ее:

— Не спрашивайте меня — здесь я не скажу вам ни слова. Вы узнаете все, когда мы придем к вам домой!

Когда они вернулись в квартиру дедушки Карилэ, Крошка уселась рядом с мадам Лебо и с нетерпением ожидала рассказа своего друга. Но столяр, по-видимому, нисколько не торопился. Он спокойно запер за собой дверь, отворил окно и стал смотреть на улицу.

— Ну же, Жан! Я сгораю от нетерпения! — воскликнула Крошка, видя, что молодой человек продолжает спокойно стоять у окна.

— Сейчас, сию минуту… Ну, вот, теперь можно начинать!

Он с улыбкой закрыл окно, взял стул и сел напротив молодой девушки.

— Итак, я уже вам говорил, что нашел дедушку Карилэ. Вообразите себе, ведь наш добрый дедушка едва не утонул!

— Утонул? — Крошка в ужасе всплеснула руками.

— Да успокойтесь, ради Бога, ведь этого не случилось! В роковую минуту к нему подоспел на помощь один месье. После беседы с дедушкой у него явилась счастливая мысль. О, чудесная мысль!.. Вы не поверите, каким прекрасным человеком оказался этот месье! Он посадил дедушку в фиакр и повез… Не правда ли, я говорю загадками, но вы скоро все поймете… Не беспокойтесь, — заметил Жан Крошке, когда она стала прислушиваться к шагам на лестнице, — это идут не к вам: мои работники пришли за вещами… Но слушайте дальше. Я увидел дедушку Карилэ, когда он ехал в фиакре в тот дом, и он рассказал мне все. Если бы я его не встретил, тот месье сам явился бы, чтобы успокоить вас. Но, разумеется, ему было приятнее поручить это мне. И вот сегодня прошло ровно две недели, как дедушка находится в том доме, и так как ему там больше нечего делать…

— Ну? — спросила Крошка с замирающим сердцем.

— И так как ему там больше нечего делать, — продолжал Жан, украдкой посматривая на дверь, — он уехал оттуда и…

Жан не успел договорить. Крошка услышала в коридоре знакомый старческий кашель и, бросившись к дверям, очутилась в объятиях своего дорогого дедушки.

— Дорогая моя! Ненаглядная! Пташка моя! — говорил глубоко взволнованный старик, осыпая ласками свою любимицу. — О, Боже, как я счастлив! И как ты похорошела с тех пор, когда я видел тебя в последний раз!

— Что он говорит? Дедушка прозрел?! Возможно ли это? — восклицала молодая девушка задыхающимся голосом.

— Могу уверить вас как доктор, что теперь ваш дедушка видит! — сказал незнакомец, входя в комнату вслед за дедушкой.

— Это вы его вылечили?

— Я сделал ему операцию, а вылечил его Господь. Месье Лебо, вероятно, уже рассказал вам, что мне удалось спасти вашего дедушку от большой опасности. Узнав, что он лишился зрения, я отвез его к себе и осмотрел. Оказалось, что в каждом глазу у него было бельмо. Таких случаев я в своей практике видел немало и потому надеялся, что мне удастся вернуть зрение вашему дедушке.

Крошка слушала его затаив дыхание.

— Но случалось, что такие операции оканчивались неблагополучно, — невозмутимо продолжал доктор. — И потому я не хотел преждевременно обнадеживать вас. Кроме того, моему пациенту нужен был полный покой, и потому ваш дедушка согласился на мое предложение до поры до времени не говорить вам ни слова. Поместив его в больницу, я через два дня сделал операцию, которая прошла весьма успешно. Затем потребовалось еще некоторое время, чтобы постепенно приучить его глаза к свету, а теперь я возвращаю вам вашего дедушку совершенно здоровым…

Взволнованная Крошка бросилась к этому удивительному человеку:

— Спасибо, спасибо!..

— Нет, нет, — усмехнулся доктор, — не благодарите меня; я вполне вознагражден радостью, доставленной таким хорошим, славным людям. Но у меня есть к вам просьба.

— О, доктор, располагайте нами, как вам угодно!

— Прекрасно, но, может быть, вслед за первой просьбой последует и другая. Для начала я прошу вас отобедать со мной сегодня вечером вместе с вашим дедушкой, месье Жаном и мадам Лебо. Сейчас я оставлю вас: вам, наверное, есть о чем поговорить друг с другом. И жду вас вечером в шесть часов. До свидания!

И действительно, Крошке с дедушкой было о чем поговорить! Девушка рассказала ему, в какое горе и отчаяние повергло ее его исчезновение, с какой радостью она услышала от Жана, что ее дорогой дедушка жив и здоров, и с какой тоской, беспокойством и нетерпением она ждала конца столь долгой разлуки.

На ее нежные упреки старик с улыбкой обещал никогда не делать больше ничего подобного. К тому же такой опасности уже не могло быть, поскольку к нему вернулось зрение. Старый продавец игрушек не мог отвести глаз от своей девочки и просил ее к вечеру нарядиться в самое красивое платье. Дедушка Карилэ был приглашен на званый обед первый раз в жизни.

Но вот Жан с матерью постучались к ним в дверь.

— Мы готовы, сынок, — ответил старик, многозначительно взглянув на Крошку, которая при этих словах залилась румянцем.

Девушка взяла старика под руку и стала осторожно спускаться с ним по лестнице, забывая, что Карилэ уже не прежний беспомощный слепой. А дедушка с истинно детской радостью указывал ей на каждый знакомый предмет, который он не видел с тех пор, как потерял зрение.

Нечего и говорить, что обед прошел очень весело. Доктор, слывший в городе гордым и резким человеком, принял своих гостей так радушно и любезно, что Крошка и вдова Лебо, не знавшие его прежде, стали относиться к нему как к старому доброму другу.

К десерту он приказал подать бутылку хорошего вина и, наполнив стаканы, произнес громко:

— За здоровье дедушки Карилэ! Дай Бог, чтобы он еще много лет пользовался своим вновь обретенным зрением!

— За ваше здоровье, дорогой доктор, — возразил старик, поднимая свой стакан, — да вознаградит вас Господь за оказанное мне благодеяние. Я человек бедный и могу только благословлять вас всю жизнь.

— Оставим это, друг мой. На то и доктора, чтобы лечить больных! Но у меня есть еще одна просьба к мадемуазель Крошке… Помните, вы обещали не отказывать мне ни в чем? Так вот теперь обращаюсь к вам с просьбой поселиться в той хорошенькой квартирке, которую я ходил недавно смотреть. Честное слово, она устроена отлично! Там есть одна пустая комната, где может поселиться дедушка Карилэ, который теперь не нуждается в уходе и присмотре, как маленький ребенок. Мне кажется, у вас больше нет причин отказываться выйти замуж за нашего молодого друга Жана Лебо?

— Да я и не отказываюсь, — возразила Крошка, протягивая руку Жану. — Я знаю, что он будет хорошим сыном моему дедушке.

— А ты мне будешь хорошей дочерью, дитя мое, не так ли? — с нежностью обратилась к ней мать Жана. — И мы счастливо заживем все вместе!

— И когда же будет свадьба? — спросил доктор. — Надеюсь, вы пришлете мне приглашение.

— Какие могут быть сомнения! — горячо воскликнул Жан. — Мы сыграем свадьбу в моей мастерской. Что же касается дня торжества, пусть решает моя дорогая невеста. По мне — так хоть завтра!

— Завтра! Нет, это невозможно! — засмеялась Крошка. — Ведь надо же сначала объявить о помолвке, сшить кисейное платье с длинной тюлевой вуалью, как подобает жене столяра, настоящего мастера…

— Правда, к завтрашнему дню не успеть. Но с помощью моей матери все можно устроить за несколько дней, а все остальное я уже успел приготовить, когда узнал, что операция удалась!

Против этих доводов возразить было нечего, и потому справить свадьбу решили через неделю.

Наши друзья не заметили, как быстро пролетел вечер, и разошлись только около полуночи, еще не раз осушив бокалы за здоровье жениха и невесты.

На следующее утро старик не вытерпел и по старой привычке отправился со своей дудочкой и мельницами бродить по улицам Нанта.

Первым делом он навестил мадам Террасон. Она с живым участием и радостью выслушала рассказ своего седого друга о счастливых событиях последних недель.

За протекшие годы добрая женщина немного постарела, но сердце ее продолжало с прежней любовью отзываться на радости и печали друзей. И она от всей души радовалась счастью Крошки.

Вся семья мадам Террасон по-прежнему жила в том же самом маленьком домике на улице Роз, хотя благосостояние семьи значительно улучшилось за последние годы. Все три мальчика стали уже взрослыми и сами зарабатывали себе на хлеб, а Полина усердно занималась хозяйством.

— Но мне придется скоро расстаться с дочкой, — присовокупила мадам Террасон с улыбкой. — Она тоже хочет завести свое хозяйство по примеру вашей внучки.

Расставшись с доброй женщиной, Карилэ отправился на рынок. Правда, он не надеялся встретить там свою добрую знакомую Робершу: она одряхлела и уже в течение нескольких лет посылала на рынок продукты своей фермы с племянницей. Дедушка Карилэ отыскал родственницу Роберши и передал ей от Крошки письмо для старой крестьянки. Племянница обещала прочесть его своей тетке.

Наступил день свадьбы. Окруженные верными, преданными друзьями, молодые отправились в церковь. Мадам Террасон сама сшила невесте подвенечное платье и одела ее к венцу.

— Скоро мне придется и свою дочь наряжать на свадьбу, — сказала она Крошке с улыбкой, надевая ей на голову миртовый венок.

Роберша, разумеется, тоже была в числе гостей. Она прислала самого лучшего индюка, а в день свадьбы привезла целую телегу овощей и другой провизии, как бы желая этим навсегда изгнать из дома молодых всякую нужду.

Старая крестьянка сидела за столом рядом с дедушкой Карилэ и вспоминала с ним детство Крошки.

— Дорогой дедушка, — прервала их беседу молодая хозяйка, — я все время думаю о том, как обязана тебе за твою любовь и заботы обо мне, и чувствую, что никогда не сумею выразить, как я люблю тебя. Мне бы следовало отказаться от всякого другого счастья и посвятить тебе всю свою жизнь!..

— К счастью, в этом нет надобности, — ответил старик. — Но мне кажется, что я еще больше обязан тебе. Стоит только вспомнить, какую беспечную и бесцельную жизнь я вел до того, как встретил тебя! И что стало бы со мной теперь, на старости лет, если бы не было тебя? Я умер бы в нищете где-нибудь в углу на соломе, и никто не пожалел бы меня. Нет, мое дорогое дитя, ты ничем не обязана мне: все, что я сделал для тебя, принесло мне столько счастья, сколько выпадает на долю лишь немногих родителей!

Прошло несколько лет.

Дедушка Карилэ совсем состарился. Он уже и сам не помнит, сколько ему лет, но восемьдесят ему минуло давно. Несмотря на свои преклонные годы, он все еще весел и бодр, и взгляд его по-прежнему ясен и ласков.

Закат его жизни похож на тихий осенний вечер. Старик счастлив и доволен, потому что живет в семье Крошки, а ее дети души не чают в своем дедушке Карилэ. Только изредка его печалит мысль о том, что ему скоро суждено навсегда расстаться с ними.

Старые люди часто живут воспоминаниями своего детства и молодости, но дедушка Карилэ почти никогда не говорит о своих молодых годах. Его воспоминания начинаются с той минуты, когда он поднял с мостовой несчастную малышку, ставшую для него добрым ангелом, сделавшую его полезным человеком. Ему стыдно вспоминать, что он большую часть жизни провел в безделье, не сознавая, для чего и для кого он живет.

— Я не могу даже вспоминать равнодушно о том, что в течение шестидесяти лет не сделал ни одного доброго дела! — говорит он иногда с досадой Крошке.

— Но зато потом, милый дедушка, ты с избытком наверстал упущенное! — отвечает ему со смехом молодая женщина.

Мастерская Жана всегда завалена работой, и днем оттуда постоянно раздается громкий стук и шум инструментов, сопровождаемый веселыми песнями. «Бог любит работящих», — говорит пословица, и потому в мастерской Жана Лебо не знают, что такое лень и скука.

Крошка тоже не сидит сложа руки. В течение нескольких лет она продолжала наряжать кукол, но затем была вынуждена отказаться от этой работы. Воспитание детей и работа по хозяйству, которыми первые годы заведовала свекровь, отнимают теперь у нее слишком много времени. Теперь вдова Лебо сильно состарилась и сама нуждается в заботливом уходе.

Крошка безгранично любит своих детей и окружает их нежной заботой. Она старается излить на них всю ту любовь и счастье, которых ей самой недоставало в детстве. Когда молодой женщине случается проходить по Бретонской площади и видеть новый балаган на том месте, где умерла ее мать, она невольно содрогается при воспоминании о своем прошлом. А когда маленькая бледная девочка в розовом трико и юбочке с блестками подходит к ней и протягивает ручонку, Крошка с состраданием подает ей монету и, поспешно удаляясь, благодарит в душе Бога за то, что он избавил ее детей от подобной участи.

Несмотря на преклонные годы, дедушка Карилэ не оставляет своего прежнего занятия. Когда дождь хлещет в окно и ветер бушует на улице, он сидит за своим рабочим столом, на котором рядом с горшком клейстера разложено множество палочек и разноцветных бумажек. В такие дни он делает игрушки для внучат и украшает свою палку новыми мельницами. Но стоит только выглянуть солнышку, как старику уже не сидится дома и он отправляется бродить по улицам со своими игрушками, весело предлагая их внучатам своих первых покупателей, которые с тем же восторгом покупают у седого продавца ветряные мельницы.

Крошка не смеет удерживать дедушку от его привычной прогулки и только просит его взять с собой свою старшую дочку — под тем предлогом, что той полезно подышать свежим воздухом. Но при этом она никогда не забудет шепнуть малышке, чтобы та хорошенько присматривала за дедушкой.

Малышку зовут Фанни, она получила имя своей крестной матери — мадам Террасон. Но дедушка Карилэ называет ее Крошкой, потому что девочка как две капли воды похожа на свою мать.

Старик берет девочку за руку и направляется с ней по знакомым местам, где всегда собираются его маленькие покупатели. По пути он рассказывает своей спутнице о бедной сиротке, которая сделала из него полезного человека.

Время от времени он прерывает свой рассказ, подносит к губам дудочку и извлекает из нее несколько протяжных звуков, а затем поет слабым голосом свою любимую песенку:

Нант — город на западе Франции.

Су — мелкая французская монета.

Диоген (404–323 гг. до н. э.) — древнегреческий философ, который отличался крайней неприхотливостью в быту и устроил себе жилье в бочке при храме.

Вольтижёр — воздушный гимнаст в цирке.

Пая́ц — клоун в цирке, балагане.

Луара — река, на которой расположен город Нант.

Фиа́кр — наемный экипаж.