— Сегодня вечером в нашу школу приедет новая ученица, Робин Стерлинг, — сказала миссис Бёртон. — Ей двенадцать лет, она никогда прежде не училась в школе. Прошу вас взять ее под свое крылышко. Вы слышите, Фредерика и Пешенс Четволд? Гарриет Лен и Джейн Буш, я надеюсь, вы будете с ней ласковы. Роза, Сесиль и Вивиан Эмберлей и без того всегда и внимательны к младшим, и готовы им во всем помочь. Робин отослали из дома потому, что ее мать больна. Эта девочка совсем домашняя и, конечно, станет скучать. Я обещала ее родным, что ей будет у нас хорошо, и надеюсь, вы поможете мне исполнить обещание. Ну, кажется, все. Теперь начнем занятия. Мисс Спарк, пожалуйста, займитесь с третьим классом историей. Мисс Девиньи, шестой класс ждет вас в синей гостиной.

Через минуту воспитанницы Эббифилдской школы разошлись по классным комнатам, и большая зала, в которой они собирались для молитвы и чтобы выслушать наставления миссис Бёртон о новой ученице Робин Стерлинг, опустела. Теперь из классов доносилось лишь сдержанное гудение голосов.

Эббифилдская школа стояла неподалеку от Нового леса, в получасе езды по железной дороге от города Борнмут. Лето уже перевалило за половину; приближались каникулы. В школе было всего двадцать учениц. В третьем классе учились Фредерика и Пешенс Четволд, Гарриет Лен, Джейн Буш и три сестры Эмберлей. В первом было четверо маленьких детей, которые больше играли, чем занимались, и чувствовали себя вполне счастливыми. Самым старшим был шестой класс, эти девушки считались уже по чти взрослыми: Констанс Эмберлей (сестра Розы, Сесили и Вивиан), Джулия Прайс, Агнесс Винтер… Все девушки были серьезными и ответственно относились к своему образованию.

По-видимому, в школе не было дурно воспитанных детей, все они были из почтенных и уважаемых семей, хоть, по правде сказать, Гарриет Лен и Джейн Буш одноклассницы любили меньше, чем других девочек. В школе царило полное спокойствие, и, когда в воскресенье воспитанницы парами шли в старую церковь, или посещали цветочную выставку в Борнмуте, или весело играли на лужайках, окружавших Эббифилд, они казались одинаково довольными, благополучными и счастливыми.

На тот самый день, когда миссис Бёртон объявила своим воспитанницам о приезде Робин Стерлинг, был назначен пикник. Его устраивала мисс Девиньи, учительница, которая вела занятия в шестом классе. Девочки собирались в двух шарабанах[1] доехать до местечка Марк Эш, милях в шести от школы, напиться там чаю, поиграть и побегать на свежем воздухе и только к вечеру вернуться домой. Миссис Бёртон решила остаться дома, оставив воспитанниц на попечение мисс Спарк и мисс Девиньи. И с раннего утра все девичьи сердца трепетали от восторга в предвкушении этого удовольствия.

Мисс Девиньи любили все девочки, и немудрено. Нельзя сказать, чтобы эта учительница была изумительно красива или необыкновенно умна, но она обладала удивительным очарованием и привлекала к себе всех, с кем ей приходилось иметь дело. Под влиянием мисс Девиньи самые неспособные ученицы делались остроумными и понятливыми, мрачные становились добродушными, замкнутые — откровенными. Когда девочкам в третьем классе приходилось одолевать трудности английского, французского и немецкого языков, надежда перейти в класс мисс Девиньи придавала им сил и терпения. Заниматься с ней в синей гостиной было настоящей радостью. Так считали все воспитанницы ее класса, которым уже приходилось иметь с ней дело, а остальные верили им на слово.

Но теперь школьницы говорили не о мисс Девиньи. Их волновало удивительное событие: в третий класс поступает новая ученица. Появление новой девочки по чти перед каникулами само по себе казалось странным; но весьма необычным было и то, что новенькую отдавали на попечение остальных воспитанниц.

Волнениям не было конца. Во время перемены девочки собрались, чтобы обсудить предстоящее появление новенькой. Даже шестиклассницы поглядывали на них с завистью, находя несколько странным, что миссис Бёртон возложила эту ответственность на третьеклашек. Понятно, что старшие считали себя слишком взрослыми, чтобы вмешиваться в разговоры малышей, но их тоже занимала судьба Робин.

— Только подумайте, какое у нее смешное имя: Робин Стерлинг[2]! — воскликнула Фредерика. — Малиновка и Скворец! Вот так птица!

— Не надо смеяться над новенькой, — покачала головой Пешенс. — Давайте лучше заботиться о ней. Интересно, в каком «отделении» она будет жить?

— Возле меня, в дальнем конце спальни, есть свободное место, — сказала Гарриет Лен.

— О, не воображай, пожалуйста, Гарри, туда ее не поместят! — насмешливо проговорила Джейн Буш. — Поверь мне, ее будут всячески баловать. Я отлично знаю, как все будет: ей отдадут место у окна, самое лучшее, может быть, даже твое, Роза, — Джейн засмеялась. — Пожалуй, тебе придется переселиться: твое место наверняка приглянется нашей «птичке». Вот увидишь, что я права!

— Не будь злюкой, — серьезно сказала ей Роза. — Что за беда, если мне и придется уступить свое место? Бедная девочка! До двенадцати лет она жила дома, с родными, которые заботились о ней. А теперь беречь и лелеять ее будем мы. Мне кажется, это даже приятно!

И с ней согласились все, кроме Гарриет и Джейн.

— Интересно, какой она окажется, — задумчиво проговорила Сесиль Эмберлей.

— Я отлично знаю, какая она! — вызывающе воскликнула Гарриет и выдвинулась вперед. — Запомните мои слова: в этой Робин наверняка окажется что-нибудь странное. Почему нам следует ласково обращаться с ней, как просит миссис Бёртон? Почему мы должны ухаживать за ней? Может быть, она слабенькая или больная, может быть, карлица, уродина или косая…

— Полно, Гарриет, — фыркнула Вивиан Эмберлей, младшая из четырех сестер, а потому самая избалованная. — Я терпеть не могу косых!

— Но лучше быть косой, чем горбатой, — вставила Джейн.

— В ней наверняка есть какой-нибудь недостаток, — продолжала Гарриет. — Может быть, не такой заметный, но что-нибудь непременно есть. Она, должно быть, крошечная, безобразная и трусиха. В этом я совершенно уверена. Конечно, мы будем хорошо обходиться с ней, но в то же время нужно ей показать, что она не смеет своевольничать.

— Возможно, ты и права, — заметила Пешенс Четволд. — Мне не особенно нравится тон Гарриет, но и я думаю, что мы не должны позволять этой девочке распоряжаться нами. Если мы ее избалуем, она не будет любить нас.

— Конечно, — подтвердила Фредерика.

— Знаете, а я буду ее баловать! — возразила Роза. — И уверена, что она совсем не такая, как ты, Гарриет, думаешь! — она сердито взглянула на Лен. — Прежде всего у нее чудесное имя, и я убеждена, что она хорошая девочка.

— Не будем ссориться из-за нее, — примирительно заметила Джейн. — Ведь мы редко спорим. Будет досадно, если из-за этой Робин в школе начнутся распри и неприятности… О, слышите? Колокол! Идемте. Ну, кто скорее?

— Я буду первой, — крикнула Гарриет. — Кто за мной? Бежим, Джейн Буш!

Пикник удался. Все вышло отлично: не было ни споров, ни ссор. Воспитанницы школы вообще редко ссорились. Правда, Джейн Буш была готова спорить всегда, лишь бы нашелся предлог; Гарриет легко сердилась, часто выходила из себя и даже умела браниться, что она и делала при каждом удобном случае. Но нынче никаких причин для этого не было. Когда в классе учатся такие девочки, как две сестры Четволд и три сестры Эмберлей, двум раздражительным ученицам не удается проявить свой дурной характер. Никто не стал оспаривать у них места рядом с мисс Девиньи. Никто не возмутился и не сделал им замечания, даже когда Джейн Буш взяла последний кусок бланманже[3], никто даже не назвал ее «жадиной» — все держались скромно и достойно.

Мисс Девиньи сказала мисс Спарк вполголоса:

— Я никогда не видела прежде таких благоразумных девочек. Ваши воспитанницы делают вам честь, мисс Спарк.

— Все они от природы добры и уступчивы, — ответила мисс Спарк. — И я надеюсь, что приезд Робин Стерлинг их не испортит.

— А вы знаете что-нибудь об этой девочке? — спросила мисс Девиньи, придвигаясь к ней.

— Немногое. Мне говорили только, что она причиняет своим близким много беспокойства, и поэтому они сочли необходимым поместить ее в пансион. Ее мать очень больна, а маленькая Робин непослушна. Однако миссис Бёртон, вероятно, не боится взять ее к нам. Она даже считает, что новенькую лучше всего передать на попечение девочек из третьего класса, где ей будет удобнее, и дело пойдет на лад.

— Может быть, она и права, — с сомнением в голосе заметила мисс Девиньи. — Только я не вполне уверена, что это хорошая идея. Воспитанием дикарки было бы сподручнее да и полезнее заниматься девушкам постарше…

Между тем девочки играли в прятки в лесу. Воспитательницы мирно беседовали и не видели, что из зарослей кустов высунулась девичья головка, и ясные лукавые глаза с минуту пристально смотрели на мисс Девиньи. Потом голова спряталась в листьях, прежде чем кто-нибудь успел увидеть ее. Ни мисс Девиньи, ни мисс Спарк не заметили, что самая беспокойная из третьеклашек подслушала их разговор. Это была Джейн Буш.

Джейн не знала матери. В эту школу ее поместили, когда ей минуло всего девять лет, и она пробыла в Эббифилде уже по чти два года. У нее были черные глаза и черные волосы, которые густой гривой обрамляли маленькое личико.

Коренастая, невысокая Джейн совсем не походила на свою задушевную подругу Гарриет Лен. Та была высокой, худой и бледной, с очень светлыми голубыми глазами, с большим ртом и немного выдающимися вперед зубами. Негустые светлые волосы не делали ее краше: никто не назвал бы девочку хорошенькой, и Гарриет давно поняла это.

«Мне нужно выделяться чем-нибудь другим, — думала она. — Если я некрасива, мне, по крайней мере, следует стать незаурядным человеком. Я заставлю всех считать, что я способна к учению и ужасно умна. Ведь умной быть ничуть не хуже, чем красивой».

Может быть, Гарриет и была способнее своих подруг. Она поражала окружающих успехами во французском и немецком языках, хорошо играла фортепьянные пьесы и рисовала чудесные акварели, которые, по ее мнению, были прекрасными художественными произведениями. В глубине души Гарриет считала сестер Четволд глупыми, а трех Эмберлей — пустышками.

— Они вечно тревожатся о том, что у них болит горло, что они промочили ноги или простудились, — сказала она однажды Джейн. — Меня всегда выводят из себя девочки, которые слишком пекутся о своем здоровье. Они делают это только для того, чтобы их жалели и за ними ухаживали! Вот и Вивиан: она отлично знает, что стоит ей немножко поплакать да схватиться за горло, и ее освободят в этот день от всех уроков.

— По-моему, Вивиан — настоящая мошенница, хоть все и считают ее примерной ученицей, — кивнула Джейн.

— О, ненавижу примерных! — заметила Гарриет. — Мне больше по душе дурные.

— В нашей школе совсем нет дурных девочек, тут все такие хорошие, — вздохнула Джейн. — И это ужасно скучно. Мы с тобой, Гарриет, даже не можем пошалить как следует — не с кем!

С такими чувствами эти две беспокойные ученицы отправились на пикник. В тот же вечер перед закатом, когда легкий вечерний ветерок затих и все в природе словно замерло перед наступлением сумерек, Джейн подбежала к Гарриет и с волнением схватила ее за руку:

— О Гарри, Гарри! Интересно, что-то ты теперь скажешь?

— О чем ты? — удивилась Гарриет, которая в эту минуту казалась почему-то особенно высокой и тонкой. — Что тебя так взволновало, Джейн?

— Есть новости! — объявила Джейн, округлив губы и приставляя к ним руки трубочкой. — Да еще какие новости, просто удивительные!

Последние слова она прокричала в самое ухо Гарриет.

— Господи, ты меня оглушила! Я не виновата в том, что у тебя есть какие-то новости. И, право, не думаю, что они так уж интересны.

— Ах, какая ты злюка, Гарри, — заметила Джейн. — Ты сначала выслушай, а потом уж говори! Пойдем со мной. Я хочу рассказать тебе все прежде, чем мы поедем домой, а лошадей между тем уже запрягают. Бежим на край поляны, да поскорее, не то нас остановят. Я вижу, мисс Спарк уже спешит сюда и сейчас примется сзывать нас к тому месту, куда подъедут шарабаны. Ну, скорей же!

Гарриет по-своему любила Джейн, но втайне немного презирала ее. Джейн, нужно отдать ей должное, конечно, умела устраивать недобрые шалости, но она не была умна, а Гарриет преклонялась только перед умом и талантом. Себя она считала гениальной. Ну, по чти…

— Вряд ли ты скажешь мне что-нибудь интересное, — повторила она, — но будь по-твоему. Бежим наперегонки! Вот увидишь, я обгоню тебя и первой добегу до большого дерева в конце поляны. Ну: раз, два, три!

В таких состязаниях Джейн всегда отставала. Длинноногая и легкая Гарриет просто летела над землей. Она быстро добежала до дерева, и Джейн, запыхавшаяся, красная и немного рассерженная, осталась далеко позади.

— Ох! Я совсем задыхаюсь, — она прижала руку к сердцу. — Ты совсем… загнала меня! Я теперь не смогу… рассказать тебе… свои новости… Уф!

— Ну и не говори, — усмехнулась Гарриет, прислоняясь спиной к дереву.

Джейн, круглая и тугая, как мяч, с пунцовым лицом, стояла в нескольких шагах от нее, едва переводя дух. Наконец к ней вернулся голос.

— Я узнала кое-что о новенькой, — сказала она, — об этой «птице», которую привезут сегодня. Я пряталась возле большого дуба, когда вы меня искали. Зарылась в куст остролиста, где никто не мог меня найти. И они тоже не знали, что я там прячусь!

— Кто это «они»? — перебила ее Гарриет.

— Мисс Спарк и мисс Девиньи, — объяснила Джейн и прибавила: — О, конечно, я люблю мисс Девиньи, но не всегда успеваю прибавлять к ее имени слово «мисс», особенно когда тороплюсь. Так вот: они говорили между собой о новенькой. Она не такая уж «примерная», и это очень приятно. Она скорее «отчаянная», потому что ее отослали из дома в школу за непослушание. Можно даже сказать, выгнали, понимаешь? Миленькая ученица для нашей школы, нечего сказать! И мы «сформируем» ее, как выразилась мисс Спарк. Что значит «сформировать», Гарриет?

— Это значит сделать ее такой, как мы сами, — ответила Гарриет, и ее глаза насмешливо блеснули.

— Это сказала мисс Спарк. Она надеется, что мы будем хорошо влиять на эту птицу. Ну, не смешно ли?.. Я в полном восторге! Подумай-ка, какие штуки мы станем выкидывать с косой, горбатой, да еще и отчаянной девчонкой! Правда, будет забавно?

— Трудно сказать, может быть, она окажется неприятной особой…

— Как? Ты недовольна? А я ужасно рада!

— Посмотрим. Я только надеюсь, что она не окажется слишком умной. Не хочу, чтобы рядом со мной появилась еще одна способная девочка… Ладно, пойдем обратно!

— И ты совсем не поблагодаришь меня за удивительные новости? — обиделась Джейн.

— Мы все равно узнали бы это, причем очень скоро, — пожала плечами Гарриет. — И напрасно ты подслушивала, совершенно напрасно!

— Но ты ведь никому не расскажешь об этом, правда? Не выдашь меня?

— Конечно, нет, глупая! Идем скорее, мисс Спарк уже зовет нас. Бежим! Как я рада, что у меня такие длинные ноги!

Робин Стерлинг ждала в гостиной. Ее приняла начальница миссис Бёртон, очень ласково и приветливо поговорила с ней, даже поцеловала, а потом отвела в дортуар[4] воспитанниц третьего класса. Она показала ей место, приготовленное для нее, и высказала надежду, что Робин будет счастлива в школе.

— Здесь нет недовольных учениц, — сказала миссис Бёртон, — и если вы не будете веселы, как жаворонок, и светлы, как утренний солнечный луч, вы станете первой печальной девочкой в Эббифилде. Сейчас Престен распакует ваши вещи, а вы, моя дорогая, причешете волосы, вымоете руки и спуститесь вниз. Сегодня мы вместе с вами выпьем чаю. А затем я от веду вас в гостиную, там вы дождетесь своих новых подруг.

Миссис Бёртон вышла из дортуара, и Робин осталась одна. Она поморгала глазами, а потом, отбросив назад густые каштановые волосы, прошептала:

— Теперь мне лучше…

Новая ученица принялась осматривать помещение.

В дортуаре было восемь кроватей. Эта комната, конечно, была очень велика. «Отделение» каждой ученицы представляло собой маленькую спальню, отгороженную занавесками, и в нем располагалось все необходимое для девочки: хорошенький умывальник с глубокими и широкими выдвижными ящиками внизу, с зеркалом над умывальной чашей; туалетный столик без зеркала; с одной стороны — шкаф с полками, с другой — с вешалками. Весь пол «отделения» покрывал суконный ковер; такого же цвета драпировки висели на окнах.

Робин отвели помещение, отделанное тканями цвета мальвы: на полу лежал ковер нежного лиловато-розового оттенка, окна закрывали такого же цвета шторы. Над кроватью был растянут белый полог, подвязанный широкими лентами. Постель была застелена шелковым покрывалом.

Робин не отличалась застенчивостью: осмотрев свое «отделение», она заглянула и в другие. Все они были совершенно одинаковыми, различаясь только цветом отделки.

«У меня самая хорошенькая спальня, — подумала Робин, — хоть мне это и все равно».

Она выглянула из окна. В соседней спальне окошка не было, следовательно, у нее, Робин, было большое преимущество, впрочем, теперь она этого даже не заметила, поглощенная видом из окна.

У девочки было удивительное лицо: оно не было по-настоящему красивым, но излучало такую силу и притягательность, что могло заставить обернуться каждого встречного. У Робин был короткий, совершенно прямой носик, широкий и очень белый лоб, красивые добрые глаза, цвет которых, впрочем, определить было трудно: они казались то карими, то серыми, то синими; вечерами они были очень темны, а в минуту волнения сверкали опасным огнем. Красиво очерченный рот девочки был великоват. Новая ученица была среднего роста и для своего возраста сложена довольно крепко.

Вымыв лицо и руки и причесав волосы, Робин спустилась вниз. Горничная проводила ее в гостиную миссис Бёртон и подала чай.

За столом начальница старалась вызвать Робин на откровенный разговор, но это оказалось нелегкой задачей: девочка вовсе не собиралась открывать ей свои секреты, демонстрируя силу характера и природное упрямство, которое не так просто было сломить.

Миссис Бёртон попробовала заговорить с новенькой о больной матери, но Робин, хоть и моргнула несколько раз довольно подозрительным образом, ответила совершенно спокойно, что ее мать всегда чувствует себя плохо и не выносит шума.

— А я очень шумная, — прибавила она, — потому-то меня и послали к вам. Вы это знали?

— Да, — кивнула начальница.

— Наверное, вы думаете, что здесь я буду вести себя тихо? — продолжала Робин.

— Во время игр, — ответила миссис Бёртон, — вы можете шуметь, сколько угодно.

— Но когда на меня находит, я бываю очень шумной.

— У нас здесь никто не капризничает, — мягко заметила начальница, — это не принято.

Тут Робин протянула руку, без спросу взяла большой кусок кекса и принялась жадно его есть, засовывая в рот огромные куски и посыпая все вокруг крошками.

Миссис Бёртон решила в первый вечер не делать девочке замечаний, а потому заговорила об уроках. Что знала Робин? По-видимому, ничего, а между тем имела представление по чти обо всем.

— Я много читала, — спокойно объяснила новенькая, — но меня не могли заставить сидеть за уроками. Наверное, и поэтому тоже меня послали сюда. Вы и это знали?

— Да, слышала, — дипломатично ответила начальница.

— Вы хотите заставить меня учиться? — спросила Робин.

— Надеюсь, что тебе это вскоре понравится, — ответила начальница.

— До сих пор со мной никто не мог справиться, — спокойно сказала Робин.

Она поднялась со стула, не спросив разрешения и просыпая на пол крошки. Девочка подошла к окну и остановилась, — может быть, умышленно — спиной к наставнице. Миссис Бёртон посмотрела на ее широкую спину, на сильные плечи и на густые волосы, которые роскошными прядями спускались ниже талии. Начальницу нелегко было вывести из себя, и она редко приходила в отчаяние, однако сейчас поняла, что, приняв Робин Стерлинг в свою благополучную школу, взялась за трудное дело.

Через минуту миссис Бёртон тоже встала, подошла к своей новой воспитаннице и взяла ее за руку.

— Я хочу, чтобы вы помогли мне, Робин, — сказала она.

Яркие глаза девочки мельком взглянули на нее и потупились.

— Каким образом? — спросила Робин. — Я не слишком умею это делать.

— Сегодня вечером я не скажу вам этого, дорогая, но, может быть, завтра мы вернемся к этому разговору. У нас есть одно правило, которое никогда не нарушалось: новая ученица всегда пьет со мной чай на следующий день после приезда. Итак, Робин, завтра вы снова будете вечером пить чай со мной. Приходите ко мне в пять часов, — помните, ровно в пять. Это большая честь для вас, моя милая.

— Все зависит от того, кто это считает честью. Правда? — спокойно спросила девочка.

— Я думаю, вы будете считать это честью, — так же невозмутимо сказала миссис Бёртон и, взяв Робин за руку, отвела в школьную приемную.

— Тут есть книги и все, что вам может понадобиться. Подождите здесь своих новых подруг. Я думаю, они вернутся в восемь часов. Вы поужинаете вместе со всеми и ляжете спать.

Робин ничего не ответила. Начальница ушла.

В школе имелись три так называемые «приемные»; в сущности, это были обыкновенные гостиные. Одна предназначалась для учениц шестого класса и представляла собой большое, изящно отделанное помещение с прекрасной мебелью, с огромным роялем, мольбертами у окон и картинами на стенах. Приемная учениц шестого класса была устроена как настоящая гостиная, чтобы они ощущали себя совсем взрослыми, — чувство, которое любят испытывать молодые девушки шестнадцати-восемнадцати лет.

Младшие ученицы тоже имели свою гостиную, больше походившую на детскую: в ней были игрушки, столики, стульчики, книжки — все, чтобы малыши чувствовали себя как дома.

Гостиная третьего класса, куда миссис Бёртон привела Робин, была большой квадратной комнатой. Посередине стоял круглый стол, возле одной стены располагался книжный шкаф с историческими сочинениями, у другой — полки с повестями и описаниями путешествий. Тут же было и несколько глобусов. Перед каждым из четырех окон висели клетки с канарейками, снегирями и другими ручными птичками. В углу стояла большая клетка с попугаем.

Робин чувствовала на сердце невыразимую тяжесть, но, увидев птиц, просветлела лицом. Она переносила свой стул от одного окна к другому и разглядывала вблизи птиц, которые распушились, превратившись в круглые мягкие мячики, и крепко спали. Ни за что на свете она не разбудила бы их, и новый, нежный свет загорелся в ее глазах.

— Хорошенькие, голубчики, — шептала она.

Ее лицо приняло по чти счастливое выражение, когда она рассматривала пернатых любимцев девочек третьего класса.

Наконец она пересекла комнату, чтобы посмотреть на попугая. Старый, седой, он показался ей полным достоинства и умным. Птица не спала, а, склонив голову набок, смотрела на Робин.

— Думай о том, что ты делаешь, — резко сказал попугай и повернулся к девочке спиной, точно вознамерился не обращать на нее внимания.

Робин расхохоталась. Засмеялся и попугай, правда, вышло это у него немного скрипуче. Он все еще сидел к ней спиной.

— Сам думай о том, что делаешь! — крикнула ему Робин.

— Ха-ха-ха! — отозвался попугай, а потом вдруг произнес: — Мяу-мяу!

Он встопорщил перья и походил теперь на рассерженную кошку.

Заливаясь смехом, Робин смотрела на него. Так ее и застали ученицы третьего класса, вернувшись с прогулки. Они вошли в комнату, торопясь и волнуясь; все взгляды были прикованы к Робин; каждая из девочек хотела что-нибудь сказать новенькой, которая возбуждала их любопытство.

— Я рада, что ты приехала, — произнесла Фредерика Четволд, которая была немного старше остальных и потому заговорила первой. — Ты Робин? Да?

— Да, — спокойно ответила новенькая.

— Вероятно, ты очень устала с дороги?

— Нисколько, — ответила Робин.

— Я очень рада. Жаль, что нас не было дома, когда ты приехала. У нас был такой славный пикник!

— Терпеть не могу пикников, — заявила Робин.

Это смутило Фредерику, а Гарриет Лен засмеялась. Попугай тоже не стал молчать:

— Думай о том, что ты делаешь! Ха-ха-ха!

И тогда расхохотались все. Лед тронулся: невозможно было продолжать церемонную беседу, после того как сказал свое слово всеобщий любимец Полли.

Робин окружили хорошенькие милые девочки, и каждая хотела ласково поздороваться с ней. Тяжесть отлегла от сердца новенькой. Она опустилась в кресло и осмотрела своих будущих подруг.

— Ну, для школьниц вы не так уж плохи, — объявила она. — Но я никого из вас не знаю. Скажите мне, как вас зовут? Только не все вместе, по очереди, пожалуйста! Ты Фредерика? Странное имя. А ты кто? А ты? Я потом сообщу вам, с кем захочу подружиться. И вообще, я всегда делаю только то, что мне нравится!

— Думай о том, что ты делаешь! — напомнил попугай. — Ха-ха-ха!

Новенькая скоро освоилась в школе. Казалось, будто она всю жизнь прожила в Эббифилде.

Робин Стерлинг принадлежала к числу тех людей, кто без труда привыкает к любому месту. Она не тратила времени на то, чтобы выбирать друзей, и ничего не боялась. Девочка спокойно смотрела не только на своих одноклассниц, но и на учениц старшего класса.

Она откровенно говорила все, что думала. Те, кому она нравилась, находили Робин честной и прямодушной. Они уверяли, что новенькая не способна лгать и что эта черта ее характера очаровательна. Те же, кто не разделял эти восторги, полагали, что девочка груба и плохо воспитана. Сама Робин отлично знала, что́ о ней говорят, и, казалось, это скорее нравилось ей, чем раздражало или печалило.

Знания ей давались легко. Хоть в образовании Робин и имелись явные пробелы, в ее маленькой головке накопилось множество самых разнообразных сведений. И она умела показать свои знания и на уроках, и вне классов. Бедную мисс Спарк некоторые замечания новой ученицы иногда ставили в тупик.

— Нет, мисс Спарк, — однажды спокойно заметила Робин на уроке, — это старый взгляд на вещи. Если вы заглянете в последние сочинения по этому вопросу, вы сами увидите, что я права. Посмотреть за вас книги или вы сами сделаете это? Было бы жаль, если бы вы продолжали учить нас неправильно, правда?

— Придержите-ка язык, Робин, — растерялась учительница. — Вы не должны поправлять меня на уроке.

Мисс Спарк сильно покраснела, стараясь сдержать свой гнев. Робин же при этом нисколько не торжествовала: она спокойно села на свое место, но ее поведение произвело глубокое впечатление на подруг. В тот же день они вместе просмотрели тома последних изысканий по спорному вопросу, и оказалось, что Робин была права, а мисс Спарк ошиблась. И репутация бедной учительницы сильно пострадала в глазах учениц ее класса.

— Дело в том, — объяснила Робин подругам, — что хоть мне и немного лет, я читала книги для взрослых. Мой отец любит книги, да и мама тоже, другие дети в нашем доме еще малы, и я читаю все, что мне вздумается. Кроме того, я часто слушаю, как папа разговаривает с другими умными людьми. Папа — большой ученый и знает все на свете. Бедная мисс Спарк! Она славная, но многого не знает…

— Что значит «ученый»? — спросила Фредерика.

— О, Фредерика, — с упреком произнесла Гарриет, — неужели ты не знаешь? Ученый — это… — тут она замолчала, увидев, что Робин смотрит на нее своими блестящими глазами.

— Ну, — спокойно сказала Робин, — не правда ли, ты сумеешь объяснить Фредерике, что такое «ученый»?

— Человек, который знает науки, я думаю, — ответила Гарриет, краснея и запинаясь, и пулей вылетела из комнаты.

Смех проводил ее до дверей.

С этой минуты Гарриет возненавидела Робин. Впрочем, новенькая ей не нравилась с самого начала, потому что была умна и независима.

Гарриет направилась к площадке для игр, чувствуя, как ее горло сжимается от злости, увидела по дороге Джейн Буш и властно окликнула подругу:

— Сейчас же иди сюда! Ну, чего ты стоишь, открыв рот и расставив ноги? Уверяю тебя, ты похожа на глупую овцу!

— Зачем ты так со мной? Я вовсе не овца, — обиженно проговорила Джейн, подходя к подруге.

— Пойдем погуляем, — предложила Гарриет. — Мне не хотелось обидеть тебя, Джейн… Только… только эта новенькая, эта Робин… она совершенно невыносима.

— А мне она нравится! — заметила Джейн.

В глубине души она восхищалась Робин. Конечно, Гарриет считалась ее лучшей подругой, но она редко бывала так оригинальна и так смела, как новенькая.

— Да-а-а! — протянула Гарриет. — Ты хочешь сказать, противная девчонка, что променяешь меня на нее?

— О, нет, Гарри, конечно, нет! Я тебя люблю гораздо больше, чем ее, ты моя давняя подруга, — возразила Джейн. — Но мне кажется, что можно иметь и двух подруг. Робин мне нравится, и очень грустно, что ей не хочется дружить со мной! Она отталкивает меня…

— Одно утешение, — проворчала Гарриет, — что она скоро сама себя вытолкнет из школы, если будет продолжать так вести себя. Подумать только: сегодня она вздумала поправить мисс Спарк! Мне еще никогда не случалось такого видеть!

Джейн засмеялась:

— Это было ловко!

— Дерзко! — поправила ее Гарриет.

— Но она была права, а мисс Спарк ошиблась, — упрямо проговорила Джейн.

— А я уверена, что ошиблась именно она, — заметила Гарриет, — хоть и принялась доказывать свою правоту с помощью энциклопедии.

Девочки уже дошли до площадки для игр. Тут была тень, и жару июльского солнца смягчал приятный ветерок. Гарриет, щеки которой разгорелись от досады, стала постепенно остывать. Джейн пристально смотрела на нее.

— Гарриет, — сказала Буш, — не правда ли, ты ни на минуту не можешь заподозрить меня в том, что я кого-нибудь люблю так же, как тебя?

— Надеюсь, Джейн, — ласково ответила Гарриет. — Это было бы ужасно с твоей стороны… Но послушай, нам нужно как-нибудь прекратить все это.

— Прекратить что? — спросила Джейн.

— Нельзя позволять новенькой быть в центре внимания. Это смешно! Она пробыла здесь не больше недели, а между тем все уже уступают ей. Она расхаживает по школе, высоко подняв голову, разговаривает со старшеклассницами и ни чуточки не боится ни мисс Спарк, ни даже мисс Девиньи. Если так будет продолжаться, она скоро станет поправлять и миссис Бёртон. Я больше всего на свете хочу поймать ее на том, чего она не знает. Не может же она знать все!

— О, Гарриет! — воскликнула Джейн.

— Да, да, я хочу этого, — горячо повторила Гарриет. — Мне больше ничего не нужно, потому что она все отняла у меня!

— Не понимаю, о чем ты говоришь…

— Я была первой ученицей! Я знала, что все награды будут моими! Меня считали самой способной ученицей в школе. Я не хвалилась этим, но была спокойна и довольна. А теперь я уже и не умная, и не способная: первой в классе стала она. И хоть Робин поступила к нам совсем недавно, это она получит награду, а не я! Я знаю — непременно получит! Правда, она не училась прежде в школе, но знает ужасно много. О, Джейн, я ее ненавижу! Зачем, зачем только она приехала?!

— Бедная моя Гарри, — ласково прошептала Джейн.

Ей было очень приятно, что подруга так откровенна с ней. До сих пор Гарриет, эта стройная девочка с бледным лицом и прямыми волосами, относилась к кругленькой черноглазой Джейн свысока. Она обращалась с ней как со служанкой и только время от времени снисходительно выслушивала ее. Теперь Джейн испытывала гордость: подруга доверила ей свою тайну, самые заветные мысли.

— До приезда Робин только мы с тобой были дурными воспитанницами в нашей школе, — заметила Джейн мягко.

— О, мы совсем не были дурными! — возразила Гарриет. — Тебе просто нравилось так думать, Джейн. Я сказала тебе, что мы нехорошие, и ты стала гордиться этим. Но мы никогда не были такими отчаянными, какой может стать Робин. Говорю тебе, с тех пор как она приехала, я места себе не нахожу!

— Давай поможем ей стать отчаянной, — тихонько предложила Джейн.

— Что? — переспросила Гарриет, внимательно глядя на свою маленькую подругу.

— Я все знаю о ней, — помолчав, продолжила Джейн. — Я слышала, что говорили учительницы: что ее прислали сюда потому, что дома она шумела и никого не слушалась. До сих пор она была только немножко странной. Все, что она делала, ей легко прощали, поскольку она новенькая и еще не привыкла к нашим правилам. Давай заставим ее сделать что-нибудь такое, чего старшие не прощают… Заставим сделаться ужасно непослушной.

— Знаешь, Джейн, ты гораздо умнее, чем я думала, — призналась Гарриет. — Это неплохая мысль! Конечно, с нашей стороны дурно желать чего-нибудь подобного, но ведь она держится слишком вызывающе, и… и… Если она отнимет у меня славу самой умной девочки, сделается первой ученицей и получит награду, я этого не вынесу. О, она сегодня пристыдила меня перед другими… Не скажу тебе, как именно, это неважно, но она… Она смеялась, когда я уходила из комнаты! И другие тоже. Я ее ненавижу! Я все готова сделать, чтобы доставить ей неприятность!

— Не надо делать ничего слишком заметного, — предостерегла подругу Джейн. — Будем действовать осторожно. Если она действительно была непослушной дома, то почему бы ей не оказаться непослушной и в школе? Ты так умна, что сумеешь устроить это, Гарриет!

— А ты достаточно сообразительная, чтоб помочь мне в этом, — ответила Гарриет. — Теперь ни слова. Молчок! Все будут пить чай на лужайке, и мы пойдем к ним. Теперь мне уже не так плохо, Джейн, потому что ты моя настоящая верная подруга, и мы решили действовать вместе. Давай думать, думать… А завтра встретимся здесь в это же время и поговорим.

— О, Гарриет, — сказала Джейн. — Я очень рада тому, что мы с тобой придумали, но в то же время я немного боюсь. Сердце так и колотится! Я люблю тебя, моя дорогая Гарриет, но не слишком ли злую шутку мы задумали?

— Я поцелую тебя, если ты обещаешь никому не говорить ни слова, — пообещала Гарриет.

Джейн считала поцелуй большой милостью, и Гарриет слегка коснулась губами ее лба.

— Я не хочу, чтобы нас видели вместе, — сказала Гарриет. — Я обойду вокруг пруда, а ты выйди к лужайке со стороны дома.

В этот день подруги долго обдумывали свой план.

Между тем Робин чувствовала себя прекрасно; ее полюбили по чти все девочки. Она весело смеялась, и ее заливистый смех напоминал звон маленьких колокольчиков. Ее смех нравился всем. Кроме того, она всегда так добродушно подзывала к себе забытую всеми ученицу, обнимала ее и как бы становилась ее другом. Но больше всего она любила малышей, и маленькие бежали к ней со всех ног, теснились вокруг нее, забирались к ней на колени и играли с ней.

В первом классе было всего четыре маленькие девочки: Патти и Песси Прайс, сестры семи и шести лет, Курчавая Пэт (как ее прозвали в школе), самая младшая ученица в школе, которой не минуло еще и шести лет; и, наконец, Анни — постарше других, но очень маленького роста; она была нежным и ласковым ребенком.

Курчавая Пэт была любимицей всей школы. Эта толстушка с пухлыми ручками, с нежной белой шейкой и крошечными ножками была очаровательной. На ее совершенно круглом лице ярко блестели синие глазки, коротко остриженные легкие кудрявые волосы поднимались нимбом вокруг головы.

Все ученицы школы любили и баловали Курчавую Пэт: и старшие, и младшие. Все старались погулять с ней, приласкать, исполнить ее малейшее желание. Но Пэт не всех любила одинаково. Констанс Эмберлей она выделяла особо, только ей позволялось катать Пэт на спине по саду. Малютка весело подгоняла свою воображаемую «лошадку», без устали колотя ее ручками по бокам и плечам. Остальные девочки лишь издали завидовали Эмберлей.

Однако не успела Робин появиться в школе, как капризная Пэт изменила Констанс. Малышка сразу же подошла к новенькой со словами: «Я люблю тебя, моя дорогая», — и тут же сделалась настоящей повелительницей Робин Стерлинг.

Робин стала рабой этой крошки, а остальные ученицы смеялись над Констанс и с восторгом смотрели на Пэт — все малютки составляли ее свиту.

В тот день, о котором идет речь, Робин сидела на лужайке с четырьмя младшими девочками. Курчавая Пэт занимала свое почетное место на коленях у Робин Стерлинг. Патти и Песси Прайс, а с ними и серьезная Анни старались встать поближе к их общей любимице.

— Расскажи сказку, Робин, — попросила Песси Прайс.

— Попозже, — отмахнулась Робин. — И, пожалуйста, не жмитесь вы ко мне так, дети, и без вас жарко! А ты сиди смирно, шалунья. Если ты не будешь меня слушаться, я спущу тебя с колен.

Никто из третьеклассниц не решился бы так говорить с Пэт, которая, если ее задевали, могла и ударить обидчицу, но от Робин малышка выслушала замечание вполне смиренно.

— Хорошо, хорошо. Я люблю тебя, — только и сказала она в ответ.

Она уютно устроилась на коленях Робин, положила ее руку себе на плечи и, поглаживая ее пальцы своими пухлыми ручками, все повторяла: «Как я люблю тебя, Робин, люблю, люблю!»

В это время к ним подошли Гарриет и Джейн. С тех самых пор, как в школу приехала Робин, Гарриет старалась избегать ее. С первой же минуты бедная девочка почувствовала ревность и зависть к новенькой. Но теперь она изменила тактику и, пробившись вперед, тоже села возле всеобщей любимицы.

— Тут мало места, — нахмурилась Робин. — Пожалуйста, отодвинься немного, Гарриет. Ты толкнула маленькую Анни. Смотри, она вот-вот заплачет!

— Мне дела нет до Анни! — резко воскликнула Гарриет. — Я имею такое же право сидеть здесь, как и любая другая девочка. Не толкай меня, Анни. Если мне хочется сидеть здесь, я буду здесь сидеть. И посторониться должна ты, а не я. Уходи-ка лучше в детскую. Ну?

Застенчивая Анни заплакала. Робин быстро поднялась, посадила Пэт себе на плечо и сказала остальным малышкам:

— Я вспомнила одну замечательную историю, но ее никто, кроме вас, не должен услышать. Это самая что ни на есть настоящая волшебная сказка… Давайте мы усядемся во-о-он под то дерево, и я вам ее расскажу.

Малышки побежали за Робин, цепляясь за ее платье; одной из них даже удалось поймать ее руку. Гарриет помрачнела.

— Гарриет, ты, видно, недовольна, но я считаю, что Робин права: тебе не следовало занимать место маленькой Анни, — заметила Фредерика Четволд.

— Скажи лучше, какое право имеют эти дети приходить к нам? — огрызнулась Гарриет. — Они учатся только в первом классе, вот пусть и сидят в своей детской.

— Бог с тобой, моя дорогая, — заметила Роза Эмберлей. — Они так же могут приходить на лужайку, как и мы. Им всегда позволяют летом после полудня играть здесь. К тому же это Робин пригласила их пить чай, накупила им леденцов, шоколадных конфет и кексов. Они пришли в гости к Робин. Как же они ее любят! Просто боготворят.

— Боготворят! Действительно? — заметила Гарриет. — А вот я ее не боготворю.

— Все это видят и жалеют… тебя, — проговорила Роза Эмберлей. — Робин — милая и доб рая девочка.

— Да? — спросила Гарриет. — И ты так думаешь, Джейн?

— Я знаю то, что я знаю, — ответила ей подруга, решительно мотнув головой.

Фредерика пристально посмотрела на нее, потом перевела глаза на сестру.

— Послушайте, — сказала она вдруг, — мы все были счастливы в нашей школе. Правда?

— Никто не спорит, — ответила Гарриет. Теперь она сердилась еще больше прежнего: из-под ветвей большого дерева доносились взрывы веселого смеха. Там сидела Робин и рассказывала детям волшебную сказку. — Кто же с этим спорит? — добавила она.

— А почему мы были счастливы? — продолжала Фредерика. — Потому что были — или, по крайней мере, старались быть — добрыми и хорошими. Да здесь и трудно не быть хорошей: в нашей школе все добры. Всё так хорошо, и даже уроки — удовольствие. Почему бы нам всем не продолжать жить спокойно и мирно? Зачем нам завидовать друг другу и ревновать?

— Это кто завидует? — воинственно спросила Гарриет.

— О, Гарриет, — с упреком произнесла Фредерика, — ты сама знаешь, что завидуешь Робин… немножечко.

— И не удивительно, — порывисто воскликнула Джейн. — Робин заняла ее место в классе… Гарриет у нас была самой способной и, конечно, ей не хотелось бы… не хотелось бы…

— О, я уверена, что она не так мелочна, — прервала ее Фредерика. — Если в школу поступила более способная ученица…

— Она не способнее меня! — неожиданно вырвалось у Гарриет.

— Докажи это. Если ты такая способная — работай больше прежнего и сохрани свое место в классе. Уверяю тебя, мы все будем в восторге! Только надо поступать честно, и с твоей стороны низко сердиться на Робин без всякой причины, только за то, что она умнее тебя. Ага, вот и чай — так хочется пить. Ну, пойдемте накрывать на стол.

Все вскочили; белая скатерть уже была расстелена на траве. Девочки расставили чашки и блюдечки, принесли чай, кекс, хлеб, масло, тарелки с фруктами. Все прыгали и кричали от радости. Подбежала Робин, неся на плече Пэт, и другие торопились занять места у импровизированного стола.

Во время чаепития одна из малюток сказала, что Робин нужно выбрать королевой. И это предложение было мгновенно принято: Робин усадили в кресло, набрали для нее цветов… Пестрый венок заменил ей корону, цветочная гирлянда обвивала ее шею.

Курчавая Пэт посмотрела на нее и вдруг заявила:

— И мне! Мне тоже!

— Почему бы и не быть двум королевам в нашем королевстве? — засмеялась Робин. — Наберите-ка для нее белых цветов.

И все девочки, кроме Гарриет, бросились собирать цветы, даже Джейн увлеклась общим порывом. Прелестны были счастливые лица детей, но особенно хороша была «королева»: вся в цветах, со слегка раскрасневшимися щеками, с глазами, горевшими ярче обычного. Она сидела на своем «троне», обнимая Курчавую Пэт, а та, украшенная белыми маргаритками, визжала от восторга.

Вот такая картина и предстала миссис Бёртон и незнакомому господину, который вместе с ней вышел на лужайку.

Незнакомый господин вел за руку мальчика лет семи-восьми, но такого маленького с виду, что многие девочки решили, будто ему лет пять. Это был красивый малыш с нежным смуглым личиком. Он смотрел на свет большими карими глазами, мягкими, словно бархат. Его густые темные волосы с бронзовым оттенком вились крупными кольцами. Можно было подумать, что он сошел с картины какого-нибудь известного художника.

Он совсем не казался застенчивым. Когда он осмотрел девочек, его взгляд остановился на Курчавой Пэт. Малютка тоже смотрела на него во все глаза.

С минуту стояла полная тишина; все внимание девочек занимал вовсе не взрослый господин, а незнакомый маленький мальчик, такой хорошенький, что они не могли отвести от него глаз.

Крошка Пэт заговорила первой:

— Я буду королевой, а вы — королем, — вдруг заявила она и протянула к нему ручки.

— Так ты король, Ральф? — спросил мальчика высокий господин и прибавил: — Поди сюда, маленькая королева, я познакомлю тебя с королем.

В мире не было существа менее боязливого, чем любимица всей школы, и, может быть, более переменчивого. Она тотчас же спустилась с колен Робин и, не обращая внимания на нее и остальных, подошла к мальчику, взяла его за руку и предложила:

— Поцелуй меня, король! Хочешь?

С этими словами она вытянула губки, подставляя их Ральфу.

Он нагнулся, поцеловал ее и сказал:

— Ах ты, моя дорогая!

Пэт подала «его величеству» пухлую ручку, и король с королевой убежали играть.

— Ты любишь фей, бабочек и цветы? — донесся голосок «королевы», которая показывала «его величеству» цветник.

Воспитанницы смотрели им вслед, а незнакомый господин улыбнулся миссис Бёртон:

— Я не буду беспокоиться о сыне. Вижу, что он уже счастлив, и уверен, что ваши воспитанницы будут ласковы с ним.

— Ну, конечно, — выступила вперед Робин. Она заговорила первой, и это едва не довело Гарриет до бешенства. — Какой прелестный и милый мальчик! Он останется здесь?

— Да, до начала каникул, — ответил отец Ральфа, мистер Дюрант. — А потом я вернусь за ним и вручу награду той девочке, которую он полюбит больше всех остальных.

— О, награду получит Курчавая Пэт! — засмеялась Робин. Сейчас она казалась прелестным и совершенно необыкновенным существом.

— Маленькая Пэт не считается, — возразил собеседник. — С позволения миссис Бёртон, награду получит ученица третьего класса. Кто из вас, молодые леди, учится в третьем классе?

Мистер Дюрант говорил вежливо, и его голос звучал так веско и с таким достоинством, что его самого можно было бы назвать королем.

— Воспитанницы из третьего класса, подойдите ко мне, — сказала миссис Бёртон.

По приказанию начальницы Фредерика и Пешенс Четволд, три сестры Эмберлей, Гарриет с Джейн и Робин Стерлинг выстроились в ряд.

— Значит, вы все — из третьего класса? — весело спросил отец Ральфа. — Я очень рад познакомиться с вами! Та, кого миссис Бёртон сочтет самой ласковой, самой внимательной к моему сыну, получит от меня, когда я вернусь за Ральфом, приз. В некотором роде это будет награда за хорошее поведение, потому что ее дадут той девочке, которая не избалует Ральфа, но поможет ему быть хорошим и доб рым мальчиком, завоюет его любовь, другими словами, — поймет его. Он славный мальчик, однако нельзя сказать, что все в нем хорошо, и я, пожалуй, должен дать вам одно указание. Им можно управлять, но насильно заставить его сделать что-либо нельзя. Он честный человечек, и, я уверен, никогда не вздумает солгать или умышленно ослушаться старших. Словом, я хочу, чтобы одна из вас сделалась его попечительницей, и та, кому это действительно удастся, получит приз.

Затем заговорила миссис Бёртон.

— На будущей неделе я испытаю вас всех. Ральф сам выберет себе попечительницу, и тогда, если ничего особенного не случится, мистер Дюрант в свое время вручит ей награду. Дело в том, сэр, что как раз сегодня начинается состязание за награды, которые девочки получают по итогам года, и я не хочу, чтобы они слишком долго ждали.

— Наградой вам послужит маленький пони с дамским седлом и амазонкой[5], ее сошьют по мерке той девицы, которая получит приз. И чтобы пони не был в тягость своей владелице, я буду ежегодно вручать ей известную сумму на его содержание. Мне не хочется, чтобы родители ученицы тратились на пони: его содержание будет моим дополнительным подарком. Теперь я, кажется, сказал все, что нужно.

— Сегодня после вечерней молитвы я поговорю с вами о маленьком Ральфе, — пообещала начальница своим подопечным и ушла вместе с мистером Дюрантом, но он успел пожать руки всем ученицам, немножко поговорил со старшими, — одним словом, очаровал решительно всех.

Гарриет послали отыскивать «короля» и «королеву».

— Приведите их, дорогая, — уходя, попросила ее миссис Бёртон.

Девочка с удовольствием убежала выполнять поручение. Но она никак не могла найти маленькую парочку и вскоре остановилась, чтобы подумать, где же они могут быть.

Гарриет понимала, что Ральф может помочь ей вернуть потерянное первенство в классе. Но она терпеть не могла маленьких детей. Ни когда ни одна из младших девочек не забиралась к ней на колени, не заглядывала ей в лицо с обычной детской просьбой: «Расскажи сказку». Малютки благоразумно держались от нее подальше, а Гарриет и не скрывала от подруг, что дети ей неприятны.

— Ужасные, навязчивые существа, — часто говорила она, — вечно они с какой-нибудь дрянью в руках, в испачканных платьях…

На самом деле за малютками в школе отлично присматривала их наставница мисс Форд и содержала их в полном порядке. Но ведь всем было известно, что, когда Гарриет выказывает свои чувства, она не всегда говорит правду.

Теперь ее мысли о малышах принимали совсем другой оборот, вполне материальный. И прежде всего ей, конечно, следовало поскорее найти «короля» и «королеву».

— Нелепые создания, — прошептала она. — Скучная, толстая девчонка и смешной мальчик, одетый, как павлин. А между тем… Лошадка, дамское седло, амазонка и деньги на содержание пони — это такие вещи, из-за которых стоит постараться. Кроме того, было бы так приятно отнять награду у Робин. Конечно, она уже уверена, что получит ее, я это вижу по ее лицу. О, у меня хватит умения отнять у нее все! И я это сделаю!

Наконец Гарриет увидела малышей: они стояли на берегу круглого пруда.

— Ах, Курчавая Пэт, — крикнула она. — Нехорошая девочка, сейчас же отойди от берега.

Пэт, смотревшая в воду у своих ног, подняла головку. Ее личико вспыхнуло от негодования, и она властно взяла Ральфа за руку:

— Пойдем, «король», Курчавая Пэт не любит эту злую девчонку.

Гарриет была так близко, что услышала ее слова. Рассерженная и раздосадованная на Пэт, она бросилась к ней, схватила ее на руки и отнесла подальше от берега.

— Стой здесь, непослушная девчонка! — воскликнула она. — Ты могла утонуть!

Маленькая Пэт разразилась слезами и принялась так визжать и кричать, как умела только она. Ральф, рассерженный тем, что обидели его «королеву», кинулся к Гарриет и стал колотить ее кулаками.

— Пошла прочь, пошла прочь! — кричал он. — Ты плохая, плохая! Уходи, противная, уходи!

— Сам ты противный, — сказала Гарриет и ударила Ральфа по лицу.

Ральф Дюрант был слишком горд, чтобы заплакать, но удар оскорбил его: его смуглое личико стало пунцовым.

Несколько мгновений он боролся с собой, потом повернулся к Гарриет и тихо произнес:

— Нехорошо, что ты ударила меня. Так не делают порядочные девочки. Но я тебя прощаю.

— О, ваша милость! Неужели? — усмехнулась Гарриет. — Ваше величество, я вам очень обязана.

Ральф еще никогда не слышал насмешливых или презрительных слов. Что случилось бы дальше, трудно сказать, если бы в эту минуту не прибежала Робин.

— Курчавочка, что с тобой? — спросила она. — О чем ты плачешь, моя прелесть?.. Что-нибудь случилось?

Пэт плакала уже не так сильно. Она кинулась к Робин, которая положила руку на ее плечо и опустилась на колени. Через минуту уже двое маленьких детей прижались к ней. Гарриет постояла неподвижно, потом сказала высокомерно:

— Отведи их в дом… хотя бы мальчика. Меня послали за ними, но, конечно, ты, как всегда, вмешалась в не в свое дело… Тебе хочется стать его попечительницей и получить пони?.. Конечно, я тебя хорошо знаю! И позволь прибавить, что я глубоко презираю тебя за такие низкие поступки.

Лицо Робин побагровело.

— Ты не имеешь права… не имеешь права говорить мне это! — крикнула она.

Лишь большим усилием воли ей удалось овладеть собой, но ее сверкающие яростью глаза по-прежнему смотрели прямо в лицо Гарриет.

— Я слишком презираю тебя, — медленно проговорила Робин, — чтобы обращать внимание на твои слова. Дорогая Курчавочка, ты сейчас покатаешься на моем плече, а ты, Ральф, побежишь рядом и будешь держаться за мою руку. Нам надо поскорее вернуться в дом, потому что мистер Дюрант хочет попрощаться с тобой.

— Ах, попрощаться… — сказал Ральф. — От этого бывает больно… правда?

Он уже забыл о Гарриет, которая, стоя в нескольких шагах, смотрела на эту сцену. На лице мальчика выступило новое выражение, и его глаза смотрели на Робин с мольбой.

— Да, — кивнула Робин, — от этого бывает больно, но, знаешь, смелые люди не боятся боли.

— Я храбрый, значит, не боюсь, — прошептал Ральф. — Только, когда он уйдет, подержи меня за руку, хорошо? Тогда я не заплачу, даже если мне и будет больно…

После вечерней молитвы миссис Бёртон собрала в гостиной учениц третьего класса, чтобы поговорить с ними откровенно.

— Дорогие мои, — сказала она, — вам предстоит сделать доб рое дело. Та из вас, кто действительно привяжет к себе маленького Ральфа, получит большой приз. Но я убедительно прошу всех вас добиваться его привязанности и расположения не только из-за награды, но и ради того, чтобы присмотр за таким мальчиком, как он, — очень живым, подвижным и, вероятно, очень требовательным, — принес пользу и вам. Забота о нем научит вас быть снисходительными, забывать о себе, помогать другим, а это пригодится в жизни каждой девочке. Отсутствие себялюбия, внимание к людям, способность прощать — необходимые свойства женского характера, мои дорогие. Те из вас, кто надеется со временем стать настоящими женщинами, матерями семейства и добрыми женами, должны обладать ими. Такие стороны характера дороже денег, ума и красоты, так как свидетельствуют о красоте души и сохранятся, мои голубушки, и тогда, когда внешняя красота увянет, — иными словами, до конца жизни.

Начальница обвела взглядом третьеклассниц и продолжила:

— Теперь я объясню вам свой план. Вас семеро, не считая Робин. У Робин есть особенное свойство характера: ее любят дети, и она уже понравилась Ральфу. Было бы несправедливо, если бы я позволила ей влиять на него. Но каждая из вас будет заботиться о нем в течение целого дня. Я не скажу вам ни слова о том, как следует обращаться с мальчиком. В свой день вы будете освобождены от уроков и пробудете с Ральфом с утра до ночи: оденете и разденете его, поведете гулять, позаботитесь о том, чтобы он не скучал, поможете приготовить уроки. Можно сказать, что в свой день вы замените мальчику мать. Я не думаю, чтобы кто-нибудь из вас потерпел полную неудачу. В конце недели Ральф сам выберет себе попечительницу. Это будет справедливо. Дорогая Фредерика, вы, как старшая в группе, первой возьмете Ральфа под свое попечение, это случится уже завтра. А теперь можете идти.

Миссис Бёртон отпустила воспитанниц, и они вышли из гостиной все вместе. О, какие оживленные разговоры поднялись в комнате отдыха!

Первой заговорила Фредерика:

— Конечно, я буду смотреть за Ральфом, — сказала она. — И думаю, что это окажется нетрудно. У меня дома много братьев и сестер, и, хоть я не слишком хорошо умею обращаться с детьми, думаю, что смогу недурно справиться с ним.

— Знаешь, ты не должна его слишком баловать, — заметила Гарриет.

— Я считаю, — прервала ее Фредерика, — что каждая из нас сама решит, как ей лучше обращаться с Ральфом. Это большая ответственность, а поскольку кое-что зависит от моих успешных действий (я вовсе не скрываю, что мне очень хочется получить пони!), то чем меньше советов мы будем давать друг другу, тем лучше.

— Я уверена, — подала голос Роза Эмберлей, — что миссис Бёртон не хочет, чтобы мы давали Ральфу сладости, кекс или что-нибудь еще в этом роде, от чего он может заболеть. Но в других отношениях, мне кажется, каждая девочка может распорядиться по-своему. Подумаем. Завтра среда. Ты, Фредерика, будешь смотреть за ним завтра, потом, по всей вероятности, его поручат Пешенс, за ней буду я. Скорее всего, нас будут назначать по старшинству. После меня, я думаю, наступит твоя очередь, Гарриет. Ты ведь только немногим младше меня, правда?

— Да, — кивнула Гарриет.

— Я буду смотреть за Ральфом завтра, в среду, — сказала Фредерика, — Пешенс в четверг, Роза в пятницу. Значит, очередь Гарриет наступит в субботу.

— О, только не в субботу! — расстроилась Гарриет. — Ведь это выходной, а мне придется заниматься делами!

— А между тем ничего не изменишь, — заметила Фредерика. — Твоя очередь приходится на субботу, значит, и говорить не о чем.

— Какая досада, — продолжала Гарриет. — Впрочем, Джейн тогда будет смотреть за Ральфом в воскресенье…

Остальные девочки ничего не ответили ей, и Гарриет вышла из комнаты, взяв за руку Джейн.

— Ну, Джейн, — начала она, — я думаю, ты понимаешь, что я хочу получить пони.

— Конечно, — сказала Джейн.

— И я всегда добиваюсь того, чего хочу, — продолжала Гарриет.

— Обычно да, — подтвердила Джейн.

— Если мне достанется пони, — вкрадчиво говорила Гарриет, — я буду часто позволять тебе кататься на нем. Ты поедешь к нам в имение, и я позволю тебе ездить в моем седле. Понятно, что моя амазонка не придется тебе впору: ты такой шарик! — но ты можешь надевать какую-нибудь старую юбку и кататься в ней. И пони будет лететь как стрела! Я стану кормить его бобами… О, да, я получу его…

— Но, — возразила Джейн, — все зависит от того, выберет ли тебя Ральф своей попечительницей.

— Уж это предоставь мне, — отрезала Гарриет.

— Я уверена, что он тебя не выберет, — покачала головой Джейн. — Он уже не отходит от Робин.

— Он выберет меня! — уверенно сказала Гарриет. — У меня в голове есть план, очень верный.

— Сегодня ты ему очень не понравилась, — не сдавалась Джейн. — Если ты действительно хотела привлечь его, тебе не следовало бы так ужасно обращаться с Пэт и ты не должна была бить его по лицу.

— Я и сама знаю, — недовольным голосом произнесла Гарриет, — но я просто не могла сдержаться. В субботу я буду настороже. И вот что, Джейн: ты не можешь надеяться получить награду, поэтому помоги мне добиться ее. Если ты это сделаешь, я не забуду тебя: попрошу родителей пригласить тебя к нам на каникулы. Ведь это тебе будет приятно, правда, Джейн?

— Еще бы, — ответила Джейн, однако в глубине души она не была вполне искренней, потому что, хоть подруга и имела на нее большое влияние, она немного побаивалась ее.

— Ты будешь часто приезжать к нам во время каникул, и, может быть, мне удастся уговорить маму взять тебя с нами на море. Но все зависит от того, поможешь ли ты мне сделаться попечительницей этого мальчишки. Старайся вовсю: рассказывай ему обо мне, говори, какие чудесные игры я для него придумала, попытайся напугать его другими девочками, особенно Робин. До субботы я, понятно, не буду беспокоиться о нем. Мне кажется, я придумала отличный способ отодвинуть эту ужасную Стерлинг! Ей до безумия хочется получить пони, и я буду счастлива, если мне удастся отнять его у нее. О, она уверена, что получит приз, да и миссис Бёртон тоже. Начальница до того уверена в этом, что не дает ей возможности принять участие в испытаниях. Это несправедливо!

Джейн ничего не ответила, но вечером, устроившись под одеялом в постели, она долго размышляла и не могла заснуть. Ей не очень нравилась выдумка Гарриет. Ее подруга, и без того довольно властная, с каждым днем становилась все хуже и хуже. И теперь, когда бедной маленькой Джейн стали известны ее замыслы, девочка совсем сникла. В прежние времена ей нравилось хохотать во время уроков, иногда подшучивать над другими воспитанницами, прятаться за дверью и выскакивать, пугая проходящую мимо служанку или подругу, ставить западни и протягивать веревочки, но быть «отчаянной» в том смысле, как задумала теперь Гарриет, оказалось делом совсем иного рода.

Слова миссис Бёртон произвели на нее большое впечатление. «Нужно быть снисходительными, заботиться о других, и это принесет вам пользу, сделает вас настоящими женщинами». Еще начальница сказала, что отсутствие себялюбия, доброта и снисходительность важнее красоты, богатства и таланта, потому что эти качества помогают человеку жить… Нет, маленькой толстушке совсем, совсем не нравилась та задача, которую поставила перед ней Гарриет!

Между тем в школе все шло хорошо. На следующее утро Робин была, как всегда, безмятежна, отлично отвечала на уроках и, по-видимому, по-прежнему равнодушно относилась к подругам. Казалось, она совсем забыла слова, накануне сказанные ей Гарриет, и разговаривала со всеми спокойно и весело. Гарриет приходилось отвечать ей тем же.

После уроков девочки играли в саду, как и накануне, но Гарриет и Джейн не стали тайно встречаться на площадке для игр, как было условлено. Они чувствовали, что им это не нужно: и так все уже было ясно.

С девочками сидели и Курчавая Пэт, и остальные малыши. Только Фредерики и Ральфа нигде не было видно.

В этот вечер Фредерика поздно вернулась в дортуар и, по обыкновению, стала готовиться ко сну. Остальные столпились вокруг нее.

— Ну, что? — посыпались вопросы. — Тебе удалось? Ты до смерти устала? Что он, в сущности, такое? Ну, скажи же, как ты думаешь, тебе удастся получить пони?

— Я ничего не скажу, это будет нечестно, — ответила Фредерика. — Миссис Бёртон не хочет, чтобы кто-нибудь из нас после своего дня говорил другим, что было и чего не было. День прошел хорошо. Я устала, мне хочется спать. Пешенс, завтра в семь утра ты должна быть в детской у Ральфа.

Наступил четверг, день Пешенс Четволд. Этот день прошел так же, как и среда, только Джейн ходила унылая, а Гарриет не обращала на нее никакого внимания. В пятницу наступила очередь Розы Эмберлей, и в этот день девочки слышали — или вообразили, что слышали, — в отдалении раскаты веселого хохота.

Третьеклассницы немного встревожились, потому что Роза отлично обращалась с маленькими детьми. До поступления в школу Робин она и ее старшая сестра Констанс считались любимицами малюток. Воспитанницы начали поговаривать, что награду получит Роза и что это справедливо, потому что Роза была добра, мила и замечательно красива.

В пятницу вечером Джейн подбежала к Гарриет, схватила ее за руку и, понизив голос, сказала:

— Мне нужно походить с тобой по площадке.

— Что там еще? — сердито отозвалась Гарриет.

— Пойдем! — повторила Джейн.

Черные глаза ее горели, короткие темные волосы походили на копну больше, чем когда-либо, и вся она, маленькая и круглая, казалась меньше и круглее обычного.

Джейн страшно волновалась, и это волнение делало ее невыразимо смешной: и ее полноту, и странные короткие волосы, и круглые черные глаза. Так, по крайней мере, сказала ей Гарриет, когда они вышли на площадку.

— Ну, что там? — спросила она. — Ты похожа сейчас на толстого рождественского гуся, которого собираются заколоть. Что с тобой приключилось?

— Я… я не хочу быть попечительницей Ральфа!

Гарриет расхохоталась.

— Ты отлично знаешь, что тебе не удастся стать его попечительницей, — ядовито заметила она, — а потому желаешь скрыть свое поражение, отказавшись от испытания!

— Я хочу сказать еще многое другое, — прошептала Джейн. — Мне страшно, я не хочу делать того, чего ты от меня требуешь… Я не хочу говорить о подругах гадости, и главное… главное — о Робин. Мне не нравится эта затея, и я решила сказать тебе об этом.

— Я всегда знала, что ты трусиха! — фыркнула Гарриет. — Делай, что хочешь! Только тебе будет не очень-то приятно, когда ты окажешься в полной изоляции!

— Что это значит? — спросила Джейн.

— Ах, как же ты глупа! Мало того, что безобразна, так у тебя еще нет ни капли разума! Это значит, что я не буду разговаривать с тобой, а вдобавок подговорю других девочек объявить тебе бойкот! Может быть, тебе это и понравится, поэтому делай, как знаешь! Мне все равно!

— Гарриет, ты злая девчонка! Ты ведь знаешь, я бы послушалась тебя, если бы могла. Но… но мне хочется стать такой девочкой, о каких говорила миссис Бёртон.

— О, да ты делаешься совсем паинькой! — скривилась Гарриет. — Ну, такая подруга мне точно не нужна. Я лучше подружусь с Вивиан Эмберлей. Она славная, не то, что ты!

Джейн глубоко вздохнула. У Вивиан был очень слабый характер, и она совсем не походила на своих старших сестер. Младшая Эмберлей могла быть очень хорошей с хорошими девочками и совершать отчаянные проделки с дурными. Джейн знала это и всегда страшно боялась, что Гарриет сделает Вивиан своей помощницей. К тому же маленькая толстушка по-своему любила Гарриет. Поэтому она сказала:

— Я знаю, что ты умна и, вероятно, знаешь все лучше меня, только мне жалко, что не сбудутся мои мечты, и эти мысли мучают меня и не дают спать по ночам. Но если ты действительно… действительно думаешь…

— Я ничего не думаю, — рассердилась Гарриет. — Поступай как знаешь! Если ты не захочешь помочь мне, я попрошу Вивиан. В понедельник утром я узнаю, что ты сделала. А теперь, пожалуйста, не задерживай меня — мне еще нужно выучить стихотворение!

Без сомнения, Гарриет Лен была умной и смелой девочкой, но и она немного волновалась, входя в детскую Ральфа, чтобы разбудить его в субботу утром.

Ральфу отвели замечательную комнату. Дверь из нее вела в спальню мисс Форд, но сейчас она была закрыта. Ральфу больше всего хотелось быть настоящим мальчиком, а «настоящие мальчики» должны спать одни. Спящий он был очень красив: его темные локоны откинулись со лба, длинные черные ресницы тенью лежали на круглых щечках, ярко-красные губки слегка раскрылись, и лицо, казалось, улыбалось. Но Гарриет не заметила очарования спящего ребенка.

«Несносное создание, — думала она. — Если бы не пони и не мое решение отбить его у Робин, я бы устроила ему сегодня хорошенький денек!»

Но за лошадку стоило побороться, а Гарриет была хитра. Она наклонилась над Ральфом и нежно дотронулась до его руки. Он проснулся, посмотрел на Гарриет и пробормотал:

— Что? Что такое?

— Пора вставать, — ответила Гарриет. — Сегодня я твоя попечительница.

— Ох, — Ральф побледнел и поежился.

— Можешь лежать в постели, сколько тебе угодно, — сказала Гарриет, — я не пожалуюсь на тебя. Сегодня ты можешь вести себя как захочешь: будешь делать только то, что тебе нравится.

— Правда? — спросил мальчик.

— Ну, конечно. Зачем тебе быть паинькой?

— Но папа хочет, чтобы я был хорошим мальчиком, и миссис Бёртон тоже. Я люблю миссис Бёртон, а ты?

Гарриет очень хотелось ответить «нет», но, сжав губы, она утвердительно кивнула головой.

— Ведь это ты была так груба со мной в первый день, так? — спросил Ральф. — Это ты ударила меня по щеке?

— А ты меня колотил кулаками, — ответила Гарриет.

Глаза Ральфа заблестели.

— Значит, мы квиты, — продолжала Гарриет. — Ну, пожмем друг другу руки и будем товарищами.

— Как хорошо, что ты меня простила, — сказал Ральф.

— О, это пустяки, — отмахнулась Гарриет. — Если бы ты знал меня хорошенько, ты бы решил, что я самая лучшая девочка в школе.

— Правда?

— Да. Но не встать ли тебе, наконец? Я придумала, как провести день.

— Придумала?

— Я знаю отличные игры. Ты представить себе не можешь, как нам будет весело.

— Неужели?

— Но с постели лучше все же встать. И, знаешь, ты можешь умыться сам.

— О, я еще никогда не умывался один, — заметил Ральф.

— Надо же когда-нибудь попробовать! Я сяду и буду смотреть из окна, а ты влезай в ванну и поплещись хорошенько. Ничего, если намочишь пол, — настоящие мальчики не должны об этом беспокоиться. Ну, вставай же, а я буду смотреть из окна.

И Гарриет отвернулась к окну и застыла неподвижно. Ральф с удивлением посмотрел на нее. Гарриет произвела на него куда большее впечатление, чем добрая Фредерика, сострадательная Пешенс и даже хорошенькая, славная Роза Эмберлей. Те были обыкновенными, вполне славными и милыми, но в них не было ничего особенного. А эта худая долговязая девочка с жидкими светлыми волосами показалась ему необычной.

С легким восклицанием Ральф выскочил из постели, сам умылся и оделся, как умел, и подошел к Гарриет.

— Ну, товарищ, — сказала она, взглянув на него, — ты готов?

— Совершенно, — кивнул Ральф. — И, знаешь, мне нравится, что ты зовешь меня «товарищем». Ведь ты уже совсем взрослая девочка…

— А ты совсем не девочка, — прервала его Гарриет. — Ты настоящий мальчик, и прехорошенький. Ты знаешь, что хорош собой?

— Нет, — проговорил Ральф и покраснел, — мальчикам совсем не обязательно быть хорошенькими…

— Ну, так я скажу тебе, что ты красив. Я дам тебе посмотреться в зеркало. Но потом, а теперь пойдем вниз. Сегодня мне позволено делать с тобой все, что вздумается, и мы повеселимся вдоволь.

Веселье началось с того, что вместо завтрака был устроен настоящий пикник. Ральф и Гарриет набрали хвороста, вскипятили воду на костре, разложенном в уголке площадки. Гарриет не обратила внимания на то, что в этот час там было сыро и холодно; понятно, что и Ральф не думал об этом. Он радовался и, поджигая костер, забыл решительно обо всем на свете. Да, действительно, Гарриет была очень мила, она даже разрешила ему возиться со спичками.

— До сих пор мне никогда не давали спичек в руки, — заметил он.

— Если хочешь, положи их в карман, — пожала плечами Гарриет, — настоящих мальчиков не следует слишком стеснять. Ведь ты же не станешь нарочно обжигаться?

— Конечно, нет.

— А у тебя есть собственный ножик?

— Нет. Папа говорит, что я еще слишком мал для этого.

— Совсем не мал, — возразила Гарриет. — Если хочешь, я подарю тебе нож. У меня есть старый заржавленный ножик со сломанным лезвием, но он при этом совсем настоящий. Я отдам его тебе.

— Благодарю! — воскликнул Ральф, но, немного подумав, спросил: — Только, может быть, мне лучше не брать его? Это было бы неприятно папе.

— Пожалуйста, делай как хочешь. Ты сыт?

— Да, спасибо. Все было так хорошо! — сказал мальчик, а потом прибавил застенчиво: — Ну, теперь, я думаю, нам лучше всего начать уроки. Я очень не люблю читать, но мне нужно учиться.

— Тебе незачем учиться, — отрезала Гарриет. — Я не буду давать тебе уроков.

— О! Но ведь ты должна?

— Должна или не должна, а не стану. Что мы будем делать?

— Не знаю.

Ральф был так взволнован, так возбужден, что прислонился к Гарриет, которая отдала бы все на свете, чтобы оттолкнуть его, но не посмела сделать этого.

— Ты действительно милая, очень, очень милая, — сказал он и дотронулся до ее светлых волос своей темной загорелой ручонкой.

— Правда? — улыбнулась Гарриет. — Знаешь, если ты выберешь меня своей школьной попечительницей, тебе, поверь, будет превесело.

— А я могу выбрать, кого мне захочется? — спросил Ральф.

— Конечно. Мы все по очереди пробуем смотреть за тобой, но выбирать будешь ты сам. Разве другие не говорили тебе об этом?

— Нет.

— Тебе понравилось с ними?

— Они были очень добры.

— А ты завтракал с ними на траве?

— О, нет!

— Если бы я была твоей попечительницей, — сказала Гарриет, помолчав, — мы каждый день устраивали бы такие пикники и… и… совсем не учились бы. Я позволяла бы тебе играть со спичками, и у тебя было бы духовое ружье. А еще, знаешь ли, что мы сделали бы?

— Что? Что? — заинтересовался мальчик.

— Мы пошли бы к цыганам!

— Я их боюсь! — признался Ральф и придвинулся к Гарриет.

— Да ты сам походишь на цыганского мальчика, такой же смуглый! — засмеялась Гарриет.

— А здесь есть цыгане?

— Они живут тут за полем, у них много маленьких детей, которые валяются в траве. Там есть и взрослые, мужчины и женщины. С ними живут собаки, маленький ослик и старая лошадь. Но самое удивительное — это их дом на колесах.

— Дом на колесах? — повторил Ральф.

— Да, старая лошадь возит его по всему свету, и цыгане в нем живут. О, это чудесно!

— Только ведь цыгане — дурные люди?

— Дурные? Да что ты! Это самые милые люди на свете! Хочешь, пойдем к ним сегодня? Вот если бы я была твоей попечительницей, мы убежали бы из школы и провели бы с ними несколько дней. Они любят маленьких загорелых мальчиков вроде тебя, и ты тоже полюбил бы их. О, ты еще не знаешь, что такое цыгане! Ты их боялся? Ну, я расскажу тебе, что они сделали для меня, когда я однажды провела у них целый день. Ни когда в жизни я так не веселилась!

На самом деле Гарриет однажды пробыла у цыган на лугу возле дома своего отца всего полчаса, но тогда она очень боялась их. Теперь же хитрая девочка придумала целую увлекательную историю, превратив свое пребывание в таборе в волшебную сказку.

Ральф слушал с замиранием сердца, и у него горели глаза, губы были слегка приоткрыты, он дышал часто и тяжело.

— О, а я и не знал, что они такие чудесные! — воскликнул мальчик. — Пойдем к ним сейчас же! Пожалуйста, не откладывай. Пойдем сию же минуту!

— Нет, — твердо ответила Гарриет. — Сегодня я не могу отвести тебя к цыганам. Но мы побываем у них, если ты выберешь меня попечительницей. Только ты, конечно, меня не выберешь… Я знаю, кто будет твоей попечительницей.

— Кто? — спросил Ральф.

— Да эта Робин.

— Робин?

— Та девчонка, которая прибежала к тебе и Пэт, когда меня послали за тобой, чтобы ты мог проститься с отцом.

— Так ее зовут Робин? Она мне нравится!

— Потому что ты ее не знаешь. Рассказать тебе про нее?

— А это не будет дурно? — спросил Ральф.

— Если не хочешь — не слушай, — пожала плечами Гарриет. — Можешь уйти в другой конец площадки. Будешь ли ты слушать или нет, мне все равно, но я расскажу все, что знаю.

Она сложила руки на коленях и заговорила нараспев:

— Робин так ужасно вела себя дома, так невыносимо шумела в комнате своей бедной больной матери, что ее пришлось отослать сюда, к нам в школу, для исправления. И с тех пор как она приехала, все мы стали несчастными, потому что она, хоть и кажется доброй, в действительности страшно злая и совсем не слушается старших. Ее отослали из дому потому, что она была непослушной и мешала своей больной матери…

— О, не говори! Не говори ничего больше! — прервал ее Ральф.

— Что такое? В чем дело? Разве ты слушал? — притворно удивилась Гарриет.

— Я не мог не слушать, ведь ты говорила так громко! Зачем ты говоришь про нее такие ужасные вещи?

— Я сказала правду, — ответила Гарриет, — мне бы не хотелось быть к ней несправедливой. Я добра ко всем, но в то же время я должна предостеречь тебя, чтобы ты не поддался на ее хитрости и не выбрал ее своей попечительницей.

Ральф помолчал, а потом сказал:

— Давай что-нибудь делать. Что бы нам интересного придумать?

Гарриет предложила пойти на ферму за домом и уговорить конюха Джима позволить им покататься верхом.

Естественно, увлекательный план Гарриет был немедленно воплощен. После верховой езды начались другие, не менее приятные удовольствия. Конюх собирался ехать в ближайший городок и предложил составить ему компанию.

Гарриет тотчас же согласилась. Они с Ральфом уселись в экипаж и прокатились в город. Там Гарриет истратила все свои шесть пенсов[6] на различные сладости.

— Жаль, что у меня нет больше денег, — притворно вздохнула она. — Я отдала бы их все тебе, право, отдала бы!

— Ну, сладостей совершенно достаточно, — ответил Ральф. — Но если тебе нужно купить еще чего-нибудь, Гарриет, у меня есть деньги.

— Есть? Ну-ка покажи!

Ральф запустил руку в карман, вытащил целую пригоршню медных монеток, один шиллинг[7] и две монеты по шесть пенсов.

— Видишь, как много, — похвастался он. — Правда, много, Гарриет?

— Да, — отозвалась девочка, жадным взглядом обводя монетки. — Мы могли бы купить все, что нужно для чая, и выпили бы его на лужайке.

— Неужели? — обрадовался Ральф. — Чудесно, просто чудесно!

Они купили все нужное для пикника, хоть это и были не слишком полезные для здоровья сладости, и вернулись обратно.

Ральф и Гарриет обедали вдвоем. Во время испытания остальные воспитанницы не должны были вмешиваться. Потом они устроили себе чай на траве, а после чая Гарриет опять заговорила о цыганах, о том, ка кое наслаждение бывать у них, о том, что они всегда угощают гостей чаем или обедом в своем изумительном доме на колесах. В заключение Гарриет прибавила, что Ральф не сделается настоящим мальчиком, пока не побывает вместе с ней у цыган.

В общем, Гарриет считала, что ее день прошел удачно. Не особенно веселый и раскрасневшийся маленький мальчик наконец лег в постель. Гарриет раздела его, не заботясь о том, хорошо ли он умыт и причесался ли на ночь. Даже когда Ральф пожаловался, что ему больно глотать и что он не совсем здоров, она ничего не ответила и никому ничего не сказала.

Желая своему подопечному спокойной ночи, она напомнила о цыганах:

— Мы непременно поедем к ним, я всегда держу свое слово.

— Покойной ночи, милая Гарриет, — проговорил мальчик, — это был очень хороший день!

Гарриет ушла, а Ральф долго ворочался в постели. Конечно, он был настоящим мальчиком и не скучал, оставшись в одиночестве. Ему было приятно иметь отдельную комнату, но он все-таки очень скучал по отцу.

К тому же его так занимали мысли о будущей школьной попечительнице, что он никак не мог заснуть. Все школьницы были милы. Роза обращалась с ним ласково и мягко, Фредерика и Пешенс заботились о нем, а последняя попечительница… Она лучше других понимала, что ему по душе. И была так хороша!

Конечно, мальчик не думал о том, красива ли Гарриет, и в глубине души считал ее даже безобразной, но она сделала для него то, чего не сделал никто другой. С ней он пережил, может быть, первые в своей жизни приключения: завтракал на траве, играл со спичками, носил их в кармане, катался на Огненной Мухе — очень горячем пони, и девочка смотрела с восхищением, как он сидел на лошадке. А поездка в город? А трата всех денег Гарриет на сладости и всех денег Ральфа на маленький пикник? О, он провел сегодня чудесный день… и совсем не учился.

По правде сказать, Ральф не любил уроков. Он только делал вид, что ему нравится учиться, потому что не хотел огорчать отца. Кроме того, настоящие мальчики должны много знать и уметь, по крайней мере, так обычно говорил отец. Сам Ральф тоже полагал, что настоящие мальчики должны уметь читать, правильно писать слова, выводить буквы чисто и красиво, а также уметь складывать ужасные длиннейшие ряды чисел. И раз уж безо всего этого невозможно стать настоящим и умным мальчиком, то он был готов заниматься тем, что ему неприятно и совсем не доставляет радости.

Но уроков Ральф не любил. А эта школьная попечительница не заставит его громко читать, долго писать и выполнять примеры на сложение. О нет, он просто будет веселиться с ней: спички, ножики (хоть папа и не любит, когда он берет ножи), а главное — упоительная надежда пойти к цыганам и покататься в доме на колесах. Их многочисленные детишки будут играть с ним в густой траве, а смуглые мужчины и женщины развлекать его разговорами…

Гарриет так увлекательно рассказывала об удовольствиях цыганской жизни, что Ральф многое отдал бы за то, чтобы побывать в таборе.

Мальчик долго ворочался с боку на бок и вдруг сел в постели. Его щеки горели, волосы спустились на глаза. А что скажет папа? Папа любит, чтобы мальчики учились, вели себя тихо и…

— О, папа, папа, — воскликнул Ральф и не смог удержаться от слез.

В эту минуту он больше всего на свете хотел видеть отца, хоть его сердце и было полно Гарриет и ее посулами тайно пойти к цыганам.

Оставшиеся дни испытаний прошли быстро. Среди девочек чувствовалось волнение, они активно обсуждали предстоящие выборы попечительницы. Только Гарриет никто не мог заставить говорить об этом. Она замечала добродушно:

— Что нам думать об этом? Ральф сам выберет… Он такой милый мальчик! Умный и сообразительный. Он сам выберет, что бы мы ни говорили!

После этого Гарриет склонялась над книгой и делала вид, что она очень занята, а сама тем временем наблюдала за Робин.

Робин имела чудесную способность быстро делать выводы и строить умозаключения, так как мгновенно схватывала суть предмета или явления. У нее была прекрасная память, и она без труда заучивала длинные стихи и даже целые поэмы. Помнила Робин и каждое слово учительницы, поэтому, несмотря на все старания Гарриет, вскоре без малейшего труда стала первой ученицей в классе.

Гарриет ежедневно силилась опередить ее, занять свое прежнее место, но все было напрасно. Робин была первой, и остальные ученицы откровенно говорили Гарриет, что ей не удастся даже стать рядом со Стерлинг.

— Она опередила тебя, — говорили ей одноклассницы, — и тебе придется с этим смириться.

Но смирение не входило в число добродетелей Гарриет, и ее бледное лицо вспыхивало от едва сдерживаемого бешенства, когда к ней обращались с таким предложением.

Вечером накануне выбора школьной попечительницы Ральфа Гарриет подошла к Джейн.

— Завтра в это время, — сказала она, — мы уже будем знать все.

— Да, я думаю, — ответила Джейн и быстро прибавила: — Ах, и зачем только он приехал к нам в школу?!

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила Гарриет.

— Я жалею, что Ральф… приехал к нам.

— Да тебе-то что за дело?

— Большое дело, — отозвалась Джейн. — Он славный мальчик, и я его успела полюбить. С тобой он не будет счастлив!

— Что ты имеешь в виду? — насторожилась Гарриет.

Джейн молчала.

— Ты думаешь, — тихо сказала Гарриет, — будто я уверена, что миссис Бёртон выберет меня его школьной попечительницей?

Джейн кивнула головой. Ее круглое личико залилось румянцем, черные глаза блестели.

— Он сказал тебе что-нибудь? — с волнением спросила Гарриет. Джейн кивнула головой. Сердце Гарриет забилось чаще. Она обняла подругу за шею, привлекла ее к себе и поцеловала.

— Значит, ты мне помогла, — сказала она. — Я так и знала! И не забуду этого, когда настанут каникулы.

Вскоре пришли другие девочки, и Джейн с Гарриет пришлось разойтись. Воспитанницы шли парами. Это были Роза, Вивиан Эмберлей, Пешенс Четволд и Робин. Робин не знала, что происходит в школе, она все еще жила в своем отдельном мире и потому очень удивилась, когда Вивиан, которая шла с ней под руку, сказала, понизив голос, так что ее слова слышала только Робин:

— О, я так несчастна!

Это замечание глубоко тронуло Робин. Она всегда мечтала дружить с детьми своих лет и до поступления в школу не знала радости общения со сверстниками. У Робин было много недостатков, но душа у нее была доб рая и открытая, к тому же девочка не была самолюбива.

Ни Роза, ни Пешенс не слышали слов Вивиан. Робин же улучила минуту, чтобы отвести девочку в сторону, и спросила ее, что случилось.

— Я несчастна из-за Ральфа, — призналась Вивиан.

— А что такое?

— Я боюсь сказать…

— Значит, — заметила Робин, — не стоит и расспрашивать тебя.

— Только я очень, очень несчастна, — повторила Вивиан.

Робин пристально посмотрела на нее.

— Сядь, — сказала она вдруг.

Они подошли к деревянной скамейке под старым дубом. Вивиан тотчас же опустилась на нее, а Робин осталась стоять.

— Я не знаю школьной жизни, — сказала Робин. — Я недолго пробыла здесь, и я не самая хорошая девочка и дома часто мешала всем. Но, кажется, я кое-чему научилась дома.

— Чему же? — спросила Вивиан.

— Я умею с первого взгляда распознать хорошую девочку. А в этой школе есть и нехорошие девочки.

— О да, да! — Вивиан побледнела и крепко сжала свои маленькие ручки.

— В школе есть и очень слабые девочки, — продолжала Робин, пристально глядя на Вивиан.

— Да, — шепнула маленькая Эмберлей.

— Я не буду называть их, — заметила Робин, — скажу только, что если бы я была слабой девочкой, я созналась бы себе в этом, пошла бы и рассказала о том, что делает меня несчастной, тому, кому следует это знать.

— Нет, на моем месте и ты бы не сказала, — волнуясь, ответила Вивиан.

— Значит, я угадала? — спросила Робин.

— Да, да! — воскликнула Вивиан. — Вполне. Только я не могу, не могу…

— Я не знаю, в чем дело, — заметила Робин, — но ты сама сказала, что чувствуешь себя несчастной, и ты слабая девочка. Ты сознаешься в этом, да я и сама это вижу. Ну, так как ты слаба и в школе есть девочки нехорошие, тебе нужно непременно попросить помощи у кого-нибудь, кто сильнее тебя.

— У кого же просить помощи? — с дрожью в голосе спросила Вивиан.

— У кого-нибудь из учительниц.

— О нет, нет! Это было бы слишком ужасно. Что они подумают обо мне!

— Я говорю только, что тебе следует сделать, — заметила Робин, — но если ты не решаешься, поговори с кем-нибудь из подруг. У тебя здесь две сестры.

— Не сто́ит, право, говорить им, — махнула рукой Вивиан.

Робин помолчала, потом сказала:

— Ну, думаю, тебе могу пригодиться я: мне кажется, я довольно сильная.

— О да, да, — сказала Вивиан. — Ты прямо удивительная!

— Тогда поговори со мной…

— Но они меня назовут сплетницей, право же, назовут! Ты не знаешь… Не можешь знать…

— Хочешь, я скажу, что ты сделаешь? — спросила Робин. — Ты возьмешь меня за руку, мы вместе пойдем к ученицам, которые делают тебя несчастной, и ты скажешь: «Я не могу выносить этого, я скажу все Робин, и она поможет мне решить, что делать». Тогда ты не будешь низкой сплетницей, Вивиан, потому что они все поймут. Вот что тебе следует сделать.

— Я должна сделать это, но не могу, — отозвалась Вивиан.

Она вдруг вскочила, схватила руки Робин и поцеловала их, но Стерлинг отдернула пальцы.

— Не надо! Нет, нет! — воскликнула она. — Я не хочу, чтобы мне целовали руки трусихи!

Она повернулась и ушла. Бедная Вивиан еще ни когда не чувствовала себя такой униженной и жалкой. Дело в том, что она участвовала в заговоре. Не только Джейн Буш объясняла Ральфу, как выгодно будет выбрать Гарриет попечительницей. Гарриет убедила и Вивиан принять участие в этом деле.

Вивиан провела ужасный день: отлично зная настоящий характер подруги, но боясь ее ослушаться, она продолжала уговаривать Ральфа выбрать своей школьной попечительницей Гарриет. О, как ужасно было чувствовать себя девочкой без характера и видеть презрение Робин! А какой сильной оказалась эта Стерлинг! Чего бы только не дала Вивиан, чтобы обладать характером Робин и исполнить ее совет!

На следующий день после завтрака миссис Бёртон пригласила восьмерых учениц третьего класса в свой кабинет. Когда они собрались, она сказала им:

— Каждая из вас провела день с маленьким Ральфом, за исключением Робин, которую было бы несправедливо подвергать испытанию. Но, откровенно скажу вам, мне кажется, Ральф выберет своей попечительницей именно Робин, и я буду очень рада, если так случится. Однако, может быть, я и ошибаюсь.

Многие девочки вздохнули. Гарриет стояла позади всех. Ее лицо побледнело, а сердце готово было выскочить из груди. О, как она мечтала о пони с дамским седлом и прелестной амазонке! О счастье вернуться домой на каникулы с таким восхитительным призом, о возможности выглядеть в глазах своих близких настоящей героиней! Ах, как ей хотелось иметь настоящего живого пони! Ее не волновало, что пришлось прибегнуть к лести и вранью, даже обмануть малыша. Она была готова на что угодно, только бы получить лошадку…

Тем временем миссис Бёртон замолчала и оглядела своих воспитанниц.

— Дорогие мои, — продолжила она через минуту, — я знаю, что вас, может быть, привлекает не столько Ральф, сколько мысль о призе, который мистер Дюрант обещал вам. У меня особенный взгляд на эту награду, но мистер Дюрант непременно желал, чтобы одна из вас получила ее, и тут рассуждать не приходится. Та воспитанница, кого маленький Ральф выберет своей попечительницей, перед каникулами получит пони, то есть, конечно, если она хорошо выполнит свои обязанности. Когда Ральф сделает выбор, изменить его будет нельзя, если только не случится чего-нибудь совершенно необычного. Но, мои дорогие, заранее предупреждаю вас: у попечительницы будет много дел. Воспитаннице, которой придется заниматься Ральфом, придется запастись терпением и помнить, что он еще совсем маленький. Попечительнице придется позволять мальчику играть с младшими детьми. Кроме того, она должна будет помогать ему готовить уроки. За столом Ральф будет сидеть рядом с ней, утром ей придется вставать раньше всех, чтобы одевать его, а вечером уходить с садовой площадки раньше подруг, чтобы укладывать своего подопечного спать. Мы скоро увидим, счастлив ли он с ней или нет. Теперь, когда мы все обсудили, я приглашаю Ральфа.

Миссис Бёртон позвонила в серебряный колокольчик. Немедленно явилась мисс Форд, учительница, которая занималась с младшими детьми.

— Пожалуйста, приведите Ральфа Дюранта, — попросила миссис Бёртон.

Через несколько минут в комнату вошел Ральф, одетый в белый костюмчик, с ярким красным галстуком на шее. Держался мальчик с полным спокойствием, которое свойственно маленьким детям, и, подойдя к миссис Бёртон, протянул ей руку:

— Здравствуйте, миссис Бёртон.

— Здравствуй, малыш, — ответила она. — Подойди сюда, стань возле меня.

— О, благодарю вас… — Ральф очень старался быть вежливым.

Он поднялся на ступеньку, и миссис Бёртон, взяв его за руку, вышла с ним вперед.

— Ты теперь знаком со всеми нашими воспитанницами, Ральф? — спросила она. — Они все твои друзья, правда?

— Да, да, — Ральф переводил внимательный взгляд с одного лица на другое.

Вот и Робин! Целую неделю мальчик почему-то ее не видел. Сейчас она спокойно стояла и доб рым взглядом смотрела ему прямо в глаза. Ей очень хотелось стать попечительницей малыша, мечтала она и о пони, но ни за что на свете Робин не унизилась бы до того, чтобы попытаться повлиять на решение мальчика и перейти дорогу своим подругам.

— Тут все твои добрые друзья, — продолжала начальница. — Ты знаешь Робин Стерлинг, вот она. Ты помнишь, как ласкова она была к тебе и Пэт в тот день, когда ты приехал к нам. Она помогла тебе в тяжелую минуту, когда твой отец уезжал…

— И я тогда совсем не заплакал, — кивнул Ральф, взглянув на миссис Бёртон, а потом снова на Робин.

Ах, если бы ее глаза сейчас позвали: «Подойди ко мне!» — Ральф, конечно, тотчас же выбрал бы ее. Но гордая девочка опустила взгляд, скрывая свои тайные желания.

— Да, — продолжала миссис Бёртон, — это твой большой друг. Дальше стоит Фредерика. Я знаю, тебе было с ней хорошо.

— Очень, — эхом отозвался Ральф. — Здравствуй, Фредерика, — прибавил он своим чистым нежным голоском.

— А вот это Пешенс, сестра Фредерики.

Пешенс поприветствовала малыша широкой улыбкой, он радостно улыбнулся ей в ответ, точно у них была какая-то общая тайна, веселая и забавная.

— А это Роза. Ты не забыл, как счастлив был с ней?

— Конечно, не забыл, — сказал Ральф. — Здравствуй, Роза.

— Здравствуй, дорогой! — ответила маленькая Эмберлей.

— А это, — продолжала начальница, слегка меняя тон, точно не стоило и упоминать о следующей воспитаннице, — это Гарриет. С ней ты был в субботу.

Ральф вспыхнул от удовольствия. Все воспитанницы заметили, как его лицо залил красный румянец. Мальчик смотрел на Гарриет не отрываясь, точно она каким-то волшебством околдовала его.

— Дальше — Джейн Буш, рядом с ней — Сесиль Эмберлей. Я уверена, что Сесиль будет добра со всяким маленьким ребенком…

— Да, конечно! — воскликнул Ральф.

— Последняя в ряду — Вивиан. Ты был с ней вчера, помнишь?

— Помню, — кивнул Ральф.

— Итак, мое дорогое дитя, ты познакомился со всеми воспитанницами третьего класса. Теперь выслушай меня. Твой папа хочет, чтобы одна из этих девочек, насколько это возможно, до начала летних каникул заменила тебе мать. В течение трех недель, до возвращения отца, о тебе будет заботиться одна из них. Твой отец считает тебя благоразумным мальчиком, поэтому он хочет, чтобы ты сам выбрал себе попечительницу. И раз уж ты самостоятельно ее выберешь, она и останется твоей попечительницей до конца, если только я не найду нужным переменить ее… Но я сделаю это только в случае крайней необходимости.

Ральф выглядел несколько растерянным.

— Дитя мое, не бойся, — тем временем продолжала начальница. — Выбери ту из воспитанниц, кто нравится тебе больше других, с кем, как тебе кажется, ты будешь счастлив. Помни, что Робин — твой самый старый друг, а Вивиан — самый новый, а все остальные стоят между ними. Посмотри на всех хорошенько и сделай выбор, ты же умненький мальчик.

Ральф посмотрел на Робин, и девочка снова почувствовала, что стоит ей только подать малышу знак глазами, и она тут же станет его попечительницей. Но, верная своим принципам, Робин не стала оказывать на мальчика давление. Поэтому карие глаза Ральфа перешли со Стерлинг на Фредерику, с Фредерики на Пешенс.

Когда Ральф взглянул на Гарриет, его личико задрожало, зрачки расширились. Но даже теперь он хотел остаться благоразумным и сделать свой выбор не торопясь.

Его взгляд окинул Джейн, которая не поднимала век и то краснела, то бледнела. Потом Ральф посмотрел на Сесиль, стоявшую вполне спокойно, так как в глубине души она знала, что ее никогда не выберут. Наконец малыш перевел взгляд на Вивиан, которая по его мнению, в попечительницы не годилась.

Сердце Ральфа трепетало от волнения. Ему впервые в жизни предстояло сделать серьезный выбор. И он, конечно, о многом думал сейчас, но больше всего — о возможности не слишком много читать, не возиться с числами, играть, как настоящий мальчик, с огнем и ножиками… А главное — он думал сейчас о цыганской кибитке, которая называлась «домом на колесах».

Ральф снова взглянул на Гарриет. Она смело смотрела прямо на него. Мальчик ответил ей таким же откровенным взглядом и улыбнулся, а потом высвободил свою руку из пальцев начальницы и громко сказал:

— Я выбираю Гарриет, потому что люблю ее больше всех остальных.

Легче вообразить, чем описать изумление, вызванное в школе словами Ральфа. Даже миссис Бёртон на мгновение онемела. Но скоро она вновь обрела дар речи и спокойно произнесла:

— Гарриет, выбор пал на вас. Пожалуйста, отведите Ральфа к мисс Форд, попросите ее задать ему уроки, потом пройдите с ним в комнату третьего класса, посадите мальчика возле себя и наблюдайте за тем, как он занимается. Позже я устрою так, чтобы у вас было достаточно времени на это. Теперь, дорогая, займитесь своим подопечным. Ральф сам выбрал вас, и я не считаю, что на него было оказано какое-то воздействие. Поздравляю вас, вы получите награду от мистера Дюранта и отправитесь домой на каникулы обладательницей прекрасного пони!

Остальные воспитанницы тоже поздравили Гарриет. Победительница вышла из кабинета миссис Бёртон, гордо подняв голову и держа Ральфа за руку. Еще никогда в жизни она не переживала такого опьяняющего торжества.

— Теперь начнем забавляться? Правда? — шепнул ей Ральф.

— Ну, конечно, — ответила Гарриет. — Но сейчас, Ральф, нам нужно заняться уроками. Ты будешь хорошим мальчиком, Ральф? Ты не станешь беспокоить меня?

Ей хотелось прибавить: «Я не выношу беспокойных детей», — но она вовремя сдержалась.

Мисс Форд задала Ральфу несколько простых задач и объяснила Гарриет, в каких вопросах он слабее всего, рассказала, сколько раз ему следует повторить то, чего он никак не может запомнить.

— Вы должны обратить особенное внимание на арифметику, — говорила она. — Ему следует решить одну задачу на сложение и еще одну, совсем легкую, — на вычитание. И на сегодня, я думаю, этого будет достаточно.

Гарриет взяла Ральфа за руку, но теперь уже довольно небрежно, и направилась с ним к третьему классу.

По дороге Ральф шепнул ей:

— А я думал… думал, что, если ты станешь моей попечительницей, не будет ни сложения, ни вообще всего этого!

— Что за глупости! — возразила Гарриет с досадой. — И сложение, и «все это» нам совершенно необходимы. Как ты сделаешься умным мальчиком, если не будешь учиться?

Малыш покраснел. Гарриет, увидев растерянность своего подопечного, поспешила прибавить:

— Я не буду резкой с тобой, не бойся. А как только закончатся занятия, нам будет превесело!

— Да, очень весело, — печально повторил Ральф. — Может быть, цыгане?

И он со слабой надеждой посмотрел на Гарриет. Но Гарриет, которая уже совершенно не думала о цыганах, промолчала.

Они вошли в классную комнату и были встречены изумленными взглядами остальных третьеклассниц.

Все считали, что выбор Ральфа до того странен, что и сказать нельзя. Многие девочки подозревали, что все это было подстроено нечестным путем. Никто не мог сказать, как это случилось, но все сознавали, что Ральф ни за что не выбрал бы Гарриет по собственному желанию.

Между тем уроки шли. Ральф старался решать задачи. Робин или даже кто-нибудь другой, конечно, сделали бы для него легким и приятным процесс приготовления уроков, но Гарриет даже и не подумала помочь ему.

— Не приставай, — сердито шепнула она Ральфу, когда мальчик дернул ее за рукав.

К концу занятий бедный ребенок с трудом сдерживал слезы. Конечно, он сделал великолепный выбор, и Гарриет была прелестна. Но все же ему хотелось бы знать, каким образом можно вычесть девять из семи! Число девять не умещалось в семи, потому что было больше семи. Да как же это делается? А дальше: шесть из пяти!

Наконец он решил, что вычитание — совсем не для маленьких мальчиков и что одолеть вычитание — выше человеческих сил! Даже папа не смог бы отнять шесть от пяти.

С чувством беспомощности Ральф разорвал клочок бумаги на пять кусочков, потом другой — на шесть и, раздумывая, как можно отнять большее от меньшего, толкнул Гарриет под локоть и прошептал:

— Посмотри сама: этого сделать нельзя!

— Не приставай, — прошипела Гарриет.

Но тут же она увидела глаза Робин, смотревшие на нее очень внимательно, и, овладев собой, склонилась к Ральфу:

— Что там у тебя? Скажи мне, беспокойный мальчик.

— Я не могу отнять шесть от пяти!

— Ах ты, гусенок! Просто займи десять. Ну, теперь сиди смирно!

Слова Гарриет показались Ральфу совершенно непонятными. «Занять десять? — недоумевал он про себя. — Откуда взять эти десять? У кого их занять?»

Стоял очень жаркий день, и, несмотря на все старания, Ральф не мог справиться с задачей. Окна были открыты. В одно из них влетела пчела и медленно сделала круг по комнате. Малыш с завистью проводил ее глазами: ей не нужно было занимать десяти! Ральф же не мог сделать этого, как ни старался.

Его уже клонило ко сну. Учение было ужасным, а хуже всего — эта арифметика! И почему, почему его школьная попечительница не поможет ему по-настоящему?

Он опустил голову, засыпая, но тут веселый, бодрый голос сказал на ухо мальчику:

— В чем дело, Ральф?

Он поднял голову и увидел Робин.

— Я засыпаю, потому что не могу занять десяти. Не знаю, где взять. Дай мне эти десять!

Робин склонилась над аспидной доской[8], на которой бедный мальчик выводил всю эту путаницу цифр.

— Вот как нужно сделать это, — улыбнулась она.

И объяснила. Объяснила до того просто, что малыш сразу все понял. Его глаза просветлели.

— О, благодарю тебя, благодарю! Теперь все отлично, просто отлично!..

— Ну, в другой раз не забывай, — заметила Робин.

Она поднялась и пошла к своему месту, стараясь не смотреть на Гарриет.

Наконец время уроков окончилось, и воспитанницы пошли в сад. Ральф снова почувствовал себя счастливым. Он думал, что Гарриет — эта милая, доб рая, очаровательная Гарриет, которая доставила ему столько невероятных удовольствий в день, когда она была его «пробной» попечительницей, — уведет его куда-нибудь. Конечно, думалось ему, она усядется с ним где-нибудь под деревом и расскажет, как они будут дальше веселиться. Конечно, она уже задумала устроить чаепитие на воздухе, а потом пойти наконец к цыганам. Ральф чувствовал, что больше всего в жизни ему хочется к цыганам.

— Пойдем, Гарри, — позвал он, дергая девочку за рукав. — Пожалуйста, пойдем!

— Чего тебе? — спросила Гарриет.

— Да ведь нам надо побыть вдвоем, — сказал Ральф. — Нужно поговорить!

Попечительница с досадой взглянула на него. Перед ней стоял маленький мальчик с раскрасневшимися щеками, с красивыми глазами, дрожащими розовыми губками, со взглядом, полным любви и привязанности. Но Гарриет не было дано хотя бы на мгновение увидеть этого ребенка таким, каким он был. Она в нем видела только средство получить вожделенный приз — восхитительного пони с дамским седлом и удобную амазонку…

— Ну, — сказала девочка не слишком ласково, — что там у тебя?

В этот день у нее было много дел. Она надеялась повеселиться на большом пикнике, который устраивала одна из воспитанниц. Предполагалась поездка в лес, на которой Гарриет, ставшая сегодня победительницей, могла бы от души насладиться своим превосходством над остальными девочками, особенно над Робин Стерлинг.

— Мне нужно сказать тебе так много… — канючил Ральф.

— Тогда пойдем сюда, и скажи, что ты хочешь. Чего тебе нужно?

— Гарриет… я думал… я думал…

— Вот что, — строго оборвала его Гарриет, — нам нужно понять друг друга. Ты очень хороший маленький мальчик, я очень тебя люблю и всегда буду ласкова с тобой. Ты даже и не подозреваешь, какое для тебя счастье, что ты выбрал в попечительницы именно меня. Я, право, не знаю, что бы с тобой было, если бы ты выбрал кого-нибудь другого. Но знаешь, тебе не следует быть эгоистом!

— Конечно, — прошептал Ральф и сморгнул слезу.

— И еще одно! Ни когда больше не позволяй этой ужасной Робин помогать тебе решать задачи. Слышишь? Ты казался таким тупым, когда сидел над вычитанием, и, конечно, Робин, которая меня ненавидит, выжидала удобного случая…

— А что такое «удобный случай»? — перебил ее Ральф.

— О, я не могу объяснить тебе этого, ты еще слишком мал. Но никогда больше не позволяй ей помогать тебе, слышишь?

— Хорошо, Гарриет, — послушно кивнул Ральф.

И прежде чем малыш мог выговорить хоть слово об удовольствиях предпраздничного дня, о цыганах, о том большом веселье, которого он ждал от Гарриет, к ним подошла мисс Форд и отвела девочку в сторону.

— Миссис Бёртон просила меня сказать вам, Гарриет, что вы не поедете на пикник сегодня, вам придется остаться с Ральфом.

— Почему это? — вспыхнула Гарриет.

— Потому что едут слишком далеко, и мальчик не успеет вернуться, чтобы лечь спать вовремя. Значит, вам придется остаться дома и присмотреть за ним.

— Вот еще! — возмутилась Гарриет. — К чему это?

— Тебе незачем оставаться, Гарриет, — вмешался Ральф, который мгновенно отказался от мысли о цыганах. — Пожалуйста, поезжай. Ничего страшного, если ты оставишь меня одного.

Гарриет пристально посмотрела на него.

— Да? — спросила она. — О, я уверена в этом, ты очень милый и добрый маленький мальчик!

— К сожалению, не в том дело, — сказала мисс Форд. — Попечительница Ральфа принимает на себя известные обязанности, которые она должна выполнять, и вам, мисс Лен, нельзя ехать на пикник, потому что миссис Бёртон запрещает это. По ее словам, вы должны остаться дома, присмотреть за Ральфом и постараться сделать так, чтобы он чувствовал себя как можно счастливее…

Бедную Гарриет, которая никогда ни в чем себе не отказывала, теперь принудили сделать это, причем принудили самым неприятным и неожиданным образом!

В это мгновение девочка по чти ненавидела Ральфа. Его карие глаза совсем не смягчили ее, и, когда малыш стал рядом с ней и попытался взять ее за руку, она грубо оттолкнула его.

— Терпеть не могу, когда меня трогают лапами! — закричала Гарриет. — Раз ты постоянно будешь со мной, ты должен помнить это, Ральф. Хорошо, мисс Форд, — продолжала она, обращаясь к учительнице. — Конечно, я должна сделать то, что необходимо.

— Разумеется, — повторила мисс Форд и ушла, мысленно жалея Ральфа и удивляясь, как и все остальные, почему мальчик выбрал своей попечительницей Гарриет.

Почти тотчас же после раннего обеда к крыльцу подъехали два шарабана. В них уселись воспитанницы третьего и шестого классов вместе со своими воспитательницами и с миссис Бёртон и уехали, чтобы провести целый день в далеком лесу. Им хотелось осмотреть развалины замка, добраться до старой башни, а потом напиться чаю и закусить на траве. Но самым интересным было то, что вернуться воспитанницы должны были поздно вечером, при лунном свете.

Поездка домой в темноте представлялась воспитанницам миссис Бёртон исключительно заманчивой. Уже за много дней до этого события в школе начались разговоры о пикнике, о поездке к замку, и Гарриет вместе со всеми одноклассницами мечтала о путешествии. Теперь же она мрачно стояла в сторонке, держа за руку Ральфа, и с тоской смотрела, как ее возбужденные счастливые подруги усаживаются в экипажи. Еще хуже было слышать их веселые восклицания и поддразнивания.

— Надеюсь, ты тоже хорошо проведешь время, Гарриет, — сказала Роза Эмберлей.

— Наверняка и вы с маленьким Ральфом повеселитесь вволю, — заметила Агнесс Винтер, одна из шестиклассниц, знакомство с которой считалось большой честью: Гарриет втайне обожала ее.

Даже самая близкая подруга Гарриет — Джейн Буш — разрумянилась и вся сияла от счастья. Сейчас она показалась Гарриет еще более уродливой и глупой, чем обычно. Маленькая слабая Вивиан глупо хихикала, исподтишка поглядывая на нее, и, конечно — ну конечно! — в душе насмехалась над ней. А противная Робин? Она даже не взглянула на нее, а просто спокойно уселась на свое место и, заговорив с остальными воспитанницами, смешила их.

Все это было до того ужасно, что Гарриет вконец разозлилась, и даже будущий пони потерял для нее свою привлекательность.

Наконец шарабаны скрылись из виду, стук колес затих. После шума и волнения наступила тишина, веселый смех сменился, как казалось Гарриет, пустотой.

Ральф снова дернул ее за рукав.

— Теперь к цыганам? — спросил он. — Правда?

— Ничего подобного, несносный ты мальчишка! — закричала Гарриет. — Я не пойду с тобой сейчас к цыганам… А если будешь приставать, так и вообще не пойду… теперь. Перестань хныкать, не то я ударю тебя!

— Ты уже один раз ударила меня, — спокойно сказал Ральф и посмотрел ей прямо в лицо.

Слезы уже готовы были пролиться из его глаз, щеки мальчика то бледнели, то покрывались ярким румянцем. Гарриет поняла, что зашла слишком далеко, и переменила тон:

— Пожалуйста, прости меня, Ральф. Знаю, я была неправа. Просто мне так хотелось поехать на этот пикник, а пришлось остаться с тобой…

— Не понимаю, — ответил Ральф. — Я же говорил, что ты можешь меня оставить…

— Да не в тебе дело! — сердито проворчала Гарриет. — Тут тебя считают неразумным младенцем и обращаются как с маленьким ребенком.

— Я не младенец! — с негодованием возразил Ральф. — Папа сказал, что я уже настоящий мальчик.

— Ну, так докажи это! — отозвалась Гарриет. — Не реви, когда я резко говорю с тобой, и не приставай ко мне с цыганами. Я отведу тебя к ним, когда будет можно, потому что я обещала взять тебя в табор. Но ты не тверди мне о них беспрерывно, не то я рассержусь.

— Я никогда больше не буду говорить о них, — прошептал Ральф, подавляя слезы.

— Вот и отлично, — кивнула Гарриет.

Она беспокойно ходила по лугу. Курчавая Пэт и другие малыши играли на траве. Ральф посмотрел на Пэт. Она захлопала маленькими ручонками и побежала к нему навстречу.

— Я королева, ты король! — сказала она, напоминая ему их прежнюю игру.

Гарриет остановилась. Как все это было противно! Эти глупые дети, надоедливая мисс Форд, пустой дом, пустой сад, далекий пикник… без нее! И эти противные девчонки еще и насмехались над ней! Даже противная маленькая Джейн смеялась, Гарриет видела выражение скрытого смеха на ее круглом лице. И эта ужасная Вивиан кривилась в усмешке. Не говоря уже о ненавистной Робин!

Правда, Гарриет пережила мгновение великого торжества: она всей школе доказала, что любимица Ральфа — она, Гарриет Лен. На глазах у всех именно ее избрал этот маленький мальчик, счастье и покой которого были так важны для школы. Но после торжества наступило отрезвление: Гарриет поняла, какие обязанности приняла она на себя вместе со званием попечительницы. И вот теперь она вынуждена присматривать за мальчиком, когда остальные уехали веселиться!

Между тем Ральф уже забыл о своей попечительнице. Он присоединился к Пэт, и они отошли в сторону. Маленькая девочка, присев, собирала маргаритки, а Ральф стоял над ней, как король, который распоряжается своей королевой и дает ей наставления.

— Подлиннее стебли, Курчавка. Бери цветы покрупнее! Ах, глупенькая, не эту, возьми другую, у которой красные края. Сейчас я покажу тебе, какие нужно выбирать.

— Погоди, король, погоди, — отвечала нетерпеливая королева.

На счастье Гарриет, в это время в аллее показалась Нелли Пайк, дочь доктора. Только ей одной позволялось приходить на занятия в школу. Два раза в неделю она присоединялась к третьему классу на уроках немецкого языка, но в свободное время она никогда не бывала с воспитанницами, а потому по чти не участвовала в школьной жизни. Однако Гарриет поддерживала знакомство с ней, которое, однако, до сих пор не переходило в дружбу.

Нелли была некрасива, слишком высока ростом для своего возраста, крепкого телосложения, а лицо сплошь усеяно веснушками. У нее были голубые глаза и вздернутый нос, волосы же отливали ярко-рыжим золотом. Несмотря на все это, Нелли была довольно милой и очень способной девочкой.

— О! — воскликнула она, завидев Гарриет. — А я думала, что и ты на пикнике.

— Как видишь, нет, — неласково ответила Гарриет. — Я осталась.

Нелли подошла поближе. Ей очень хотелось подружиться с одной из воспитанниц. Девочка постоянно просила отца поместить ее в школу на полный пансион, но тот не соглашался: простому доктору это было не по карману.

— Я пришла в школу с запиской, — сказала Нелли. — Папа велел мне оставить ее в канцелярии, и я никак не думала, что встречу кого-нибудь из вас. Странно видеть тебя в школе, когда все уехали на пикник.

— Нечего удивляться, — нахмурилась Гарриет. — Сегодня утром ты не была в школе, вот и не знаешь, почему я осталась.

— Я немножко простудилась, и папа оставил меня дома. Он так боится, чтобы я не заразила чем-нибудь остальных воспитанниц. Теперь мне лучше, но оставаться долго на воздухе он не велел: у меня болит горло.

— А вид у тебя вполне здоровый.

— Да, мне только немного больно глотать. Так расскажи, что у вас случилось утром.

— Было мое большое торжество, — начала Гарриет и прикрикнула: — Ральф, не уходи далеко!

Мальчик остановился, посмотрел на нее, а потом пошел к ней, держа за руку Курчавую Пэт.

— Ты видишь этого ребенка? — спросила Гарриет Нелли.

— Какой хорошенький! — воскликнула та. — Конечно, я знаю его, это маленький Ральф Дюрант. Папа от него без ума, между прочим, он говорит, что со временем маленький Ральф будет одним из самых богатых людей в Англии!

— Может быть, — фыркнула Гарриет. — Но пока он несносный мальчишка. Тем не менее я очень довольна. Его отец сделал нам смешное предложение: Ральф должен был выбрать себе школьную попечительницу на время своего пребывания в школе до каникул. И выбрал меня.

— Тебя?!

— Да. Ты удивлена?

— О, нет, — Нелли старалась скрыть свое изумление. — Ничуть.

— Да, я его избранница и могу сказать тебе, что это было великое торжество. Каждая из третьеклассниц думала, что избранницей будет она. Ничуть не бывало: этот чудесный маленький мальчик не промахнулся с выбором и назвал мое имя!

— Что ж, должно быть, приятно стать победительницей, — заметила Нелли. — Только я не думала, что ты любишь возиться с маленькими детьми.

— Не в том дело, — понизила голос Гарриет, которая в отсутствие подруг была готова поговорить с кем угодно. — От выбора Ральфа зависело очень многое, что именно — я объясню тебе в другой раз. Понятно, есть и обратная сторона медали: приходится присматривать за этим маленьким существом, вместо того чтобы ехать со всеми на пикник.

— О, как жаль! — воскликнула Нелли.

— Правда? Тебе жаль меня? — обрадовалась Гарриет, которая так нуждалась сейчас в сочувствии.

— Конечно. И ты осталась одна в этот чудесный день?

— Что же делать, но нужно бы чем-нибудь скрасить эту неприятность…

— Ты можешь прийти ко мне и напиться у нас чаю, — робко предложила Нелли. — Это было бы замечательно! И привести с собой Ральфа. Тебя, конечно, отпустят, ведь до нашего дома совсем близко!

— Неплохая идея, — заметила Гарриет.

— Приходите, — просительно повторила Нелли. — А потом мы пойдем на ярмарку в деревне.

— О, вряд ли мне позволят взять Ральфа на ярмарку!

— Зачем ему идти с нами? Он нам не нужен. Мы оставим его у нас дома: там много народа, за ним присмотрят. Только не нужно никому говорить об этом!

Гарриет размышляла недолго. В сущности, мисс Форд не имела власти над ней, она присматривала только за маленькими детьми. Позволения спрашивать было не у кого. Понятно, не следовало болтать об этом, потому что предложение Нелли нарушало строгие правила школы, запрещавшие школьницам без позволения выходить за ограду парка. Правда, на прошедшей неделе Гарриет с Ральфом ездили в город, но она получила позволение покататься, так как сбегала тогда в школу и выпросила его.

— Если бы миссис Бёртон была на месте, она, конечно, отпустила бы меня, — заметила Гарриет. — Но она уехала. Если мы уйдем, то нам следует вернуться раньше, чем мисс Форд заметит, что мы ушли. Какая досада!

— Все можно устроить! — стала уговаривать ее Нелли. — Теперь еще рано. Мы пойдем к нам в дом и напьемся чаю. Мама или кто-нибудь присмотрят за маленьким Ральфом, а мы с тобой сбегаем на ярмарку, все посмотрим и скоренько вернемся обратно. Пойдем же, Гарриет! Мне хочется, чтобы ты побывала у меня!

— Ладно, — решилась Гарриет.

Она огляделась. Мисс Форд поблизости не было. Тем лучше!

Гарриет позвала Ральфа. Он подошел, с ним прибежала и Курчавая Пэт.

— Я хочу пойти с королем! — крикнула малютка.

— Обойдешься без него, — грубо отрезала Гарриет. — Иди играть, глупышка. Сейчас же беги прочь!

Курчавая Пэт разразилась громким криком и слезами, а Ральф, забыв о Гарриет, обнял ее и принялся утешать.

В разгар этой сцены подошла мисс Форд.

— Что случилось? — спросила она.

— Ральф, Нелли Пайк и я уходим погулять, — объяснила Гарриет. — Пэт тоже хочет идти с нами, но мы не возьмем ее с собой.

— Мне не хочется с ней расставаться! — сказал Ральф.

— А почему бы Пэт не пойти с вами? — спросила мисс Форд.

— Незачем, — сердито ответила Гарриет.

— Ничего, ничего, дорогая, — мисс Форд взяла малютку на руки и поцеловала ее. — Я сейчас покажу тебе такую славную, хорошенькую вещицу.

Она унесла плачущую девочку.

Ральф пошел за Гарриет, но его сердечко сжималось от боли. Да, это его школьная попечительница. Но любит ли он ее? В этом он уже не был уверен, и она удивляла его все больше и больше. Теперь Гарриет не была так занимательна, как в тот чудесный день, когда был ее черед присматривать за ним и она развлекала его удивительными историями о цыганах…

Едва мисс Форд завернула за угол и скрылась из виду, Гарриет обратилась к Нелли:

— Теперь скорее, скорее! Если ты не против, мы всю дорогу будем бежать.

— Куда мы идем? — спросил Ральф.

— Веселиться, веселиться, — ответила Гарриет. — Ну, Ральф, пойми меня теперь. Мы полагаемся на твою честь.

— Хорошо, — очень серьезно проговорил мальчик. — Иногда отец говорит мне то же самое.

— Дело вот в чем, — продолжала Гарриет, — ты не должен никогда никому говорить, что мы делаем.

— Конечно, — кивнул Ральф. — Я же не болтун.

— Да, это правда, — сказала Гарриет, глядя на Нелли. — Он иногда бывает очень милым маленьким мальчиком. Значит, мы готовы, и я надеюсь, Нелли, что ты устроишь нам хорошее веселье!

Нелли ответила утвердительно, однако в глубине души она сомневалась. Ее родители были бедны. У доктора Пайка было немного пациентов, и он с трудом сводил концы с концами. Кроме того, в доме было много маленьких детей, начиная со старшей Нелли, которой недавно минуло двенадцать лет, и кончая трехмесячным малюткой. И Нелли всегда казалось, что дети кишели в доме повсюду. Но все же в ее кошельке, спрятанном в уголке ящика комода, стоявшего в ее комнате, хранился целый шиллинг, и его можно было истратить на ярмарке. Кроме того, ей казалось таким заманчивым угостить чаем воспитанницу школы миссис Бёртон и маленького Ральфа Дюранта.

Через некоторое время дети подошли к старомодному, заросшему плющом и стоявшему поодаль от деревенской улицы дому. Нелли увидела, что дверь в переднюю открыта.

— Входи, Гарриет, — пригласила она, и новые друзья переступили порог ее дома.

Некрасивая служанка проходила через переднюю.

— Анастаси, — окликнула ее Нелли, — пожалуйста, подайте чай в гостиную.

Служанка посмотрела на нее с удивлением:

— Право, не могу, мисс. Вашей мамы нет дома, дети ушли в парк с мисс Фрай (мисс Фрай была бонной при младших детях доктора), и миссис поручила мне выстирать носовые платки и еще разную мелочь именно сегодня. У меня совсем нет времени подавать чай в гостиную. Да и зачем? Вы всегда пьете его в классной!

— Я хотела бы выпить чаю в классной, Нелли, — подала голос Гарриет.

— И я, и я! — отозвался Ральф.

— Вам придется самим принести себе чай, — продолжала служанка, нисколько не смущенная величием Гарриет в ее школьном платье и не особенно пораженная красотой и непосредственностью маленького Ральфа.

— О, мне так жаль! — обратилась к Гарриет пунцовая от неловкости Нелли. — Сегодня какой-то несчастливый день: одна из наших служанок отпущена, а мамы дома нет. Словом… Вы не обидитесь, если я оставлю вас в гостиной, а сама пойду за чаем?

— Мне не особенно хочется чаю, — заметила Гарриет уже совсем неприветливо: дом Нелли Пайк ей не понравился. — Из-за меня, пожалуйста, не беспокойся.

— И я не хочу чаю, — сказал Ральф. — Я совсем, совсем не голоден!

Он смотрел на Нелли умоляющим и печальным взглядом, точно говоря: пожалуйста, не волнуйся.

Но бедная Нелли, вся пунцовая от смущения, настаивала, желая непременно угостить своих гостей.

— Только вам нельзя идти в классную, — пробормотала она. — После мальчиков там всегда такой беспорядок! К тому же там стоит будка для кроликов, и я знаю, что Джим и Деви сегодня купали нашего Смета. Пройдите в гостиную. Я принесу вам чаю. Да не стойте столбом, Анастаси! Пойдите и вскипятите воды.

Нелли провела гостей в маленькую душную гостиную, сама ушла и через четверть часа вернулась с подносом, на котором принесла жидкий чай и довольно сухой кекс.

О, как жарко было в этой крошечной комнате! Она выходила окнами на юг, и в открытую дверь по чти не проникал свежий воздух. Ральф, сам не зная почему, устал. Утро прошло неприятно. Арифметика утомила его, Гарриет тоже, хоть он этого еще и не сознавал.

Когда чай был выпит, Гарриет сказала:

— Ну, теперь начнется настоящее веселье! Мы с тобой, Нелли, побежим на ярмарку. Ты знаешь, я не могу надолго отлучиться из школы. Нам придется быстро вернуться обратно, пока нас не хватились. Ты будешь спокойно сидеть здесь, Ральф? Будешь хорошим мальчиком? Я не смогла бы взять тебя на ярмарку, даже если бы хотела этого: у меня нет денег.

— Но у меня есть шиллинг. Целый шиллинг! — заметила Нелли и внезапно почувствовала себя важной и взрослой.

— Мне очень жаль, — продолжала Гарриет, — но мне придется занять у тебя, Нелли, пару пенсов. Я отдам их на будущей неделе, когда получу карманные деньги. Шиллинга нам хватит для обеих: мы заплатим за вход и даже зайдем в некоторые балаганы[9].

— Посмотрим на великаншу и двухголового человека! — захлопала в ладоши Нелли.

— А почему я не могу их увидеть? — спросил Ральф.

Его личико покраснело, и голос прерывался от обиды и разочарования.

— Нельзя, Ральф, — ответила Гарриет. — И я тебе скажу почему. Я, твоя попечительница, нахожу, что это не годится для тебя. Ты обязан слушаться меня. Я большая девочка, а ты еще маленький. Ты должен остаться здесь и спокойно ждать меня. Я скоро вернусь. Ну, будь же хорошим мальчиком и не плачь. Плачут только младенцы!

Яркий румянец сбежал с лица Ральфа. Но мальчик сумел взять себя в руки. Помолчав немного, он спокойно произнес:

— Конечно, плачут только малыши. А я не плачу.

— Ну, значит все хорошо, — кивнула Гарриет. — Оставайся здесь и жди меня. Пойдем, Нелли!

И подруги ушли.

Как жарко было усталому мальчику в этой тесной гостиной! У него болела голова, он сам не знал почему. И вообще ему было трудно разобраться в своих чувствах.

Вид из окна был убогий: маленький садик был весь завешан бельем, которое развевалось от легкого ветерка. И дальше ряда белья Ральф не видел ничего.

Он подошел к двери, собираясь выйти в сад, но потом передумал и решил вернуться в неприветливую комнату и посмотреть, что осталось от чая.

Как жаль, что ему не позволили пойти на ярмарку! Он с таким удовольствием покатался бы на карусели, посмотрел бы на большую даму и на двухголового человека. И как могли вырасти у человека две головы? Ральф пощупал свою нежную шейку и мысленно спросил себя: где бы появилась вторая голова?

Мальчик уселся поудобнее и глубоко задумался, силясь разрешить эту загадку. Право, она казалась еще труднее, чем вычитание и заем десяти единиц, зато гораздо интереснее. Двухголовый человек представлялся Ральфу даже занимательнее смуглых цыган с их домом на колесах! Ведь ни у одного из них, конечно, не было двух голов. Ах, как ему хотелось посмотреть на такое удивительное чудо!

Постепенно мысли Ральфа переключились на Гарриет. Конечно, его попечительница была не очень доб рая девочка. Сегодня Ральфу с ней было совсем непросто. Но ведь он сам ее выбрал, а потому чувствовал, что обязан хорошо себя вести и думать о ней как можно лучше.

Мальчик постарался изгнать из своей маленькой головки все недобрые мысли о Гарриет. Вероятно, он действительно несносное существо, и он должен был бы сам уже уметь занимать десять единиц… И ему следовало бы понимать, почему маленькие мальчики обязаны оставаться в душных комнатах, пока взрослые девочки гуляют по ярмаркам, катаются на каруселях и наслаждаются зрелищами в балаганах, полных диковин…. Ну, конечно, все это правильно, только жаль, что у него так сильно кружится голова… Ральф лег на очень неудобный диван со сломанной пружиной и через минуту крепко заснул.

Бедный ребенок не знал, сколько времени он проспал, но когда проснулся, очень удивился: было довольно поздно, солнце ушло, и в комнате уже не было так душно. Развешанное белье с веревок сняли, и теперь Ральф увидел весь садик, точнее, маленький палисадник.

Через окно мальчик мог видеть калитку в изгороди. Она почему-то была отперта, а за калиткой зеленел луг, через него далеко, к самому горизонту уходила тропинка. На дальнем краю луга неподвижно стоял смуглый человек и держал в руках много корзин: больших, маленьких, круглых, с углами, с крышками и без них — словом, всяких.

Сердце Ральфа почему-то вдруг сильно забилось. Он подошел к окну и стал пристально всматриваться в продавца корзин. Это был очень смуглый мужчина. Может быть, он цыган? Цыгане всегда продавали корзины, Ральф не раз слышал об этом и наивно полагал, что в мире не было ни одной корзины, которую продавал бы не цыган.

Что если подойти к цыгану и поговорить с ним? Что тут дурного? Всего лишь поговорить, ведь это очень интересно! Правда, Гарриет велела ему оставаться на месте, но разве она знала, что ее подопечный увидит открытую калитку, а за калиткой окажется настоящий цыган, то самое удивительное существо, которое так хотелось увидеть Ральфу!

Мальчик не мог выдержать искушения. Он устал и скучал в одиночестве. К тому же он был слишком маленьким мальчиком, чтобы удержаться от соблазна.

Ральф откинул со лба спутавшиеся волосы, быстро пробежал через палисадник, потом через луг и подошел к незнакомцу.

— Скажите, пожалуйста, — проговорил Ральф, поднимая свои карие глазки на смуглое лицо, — вы цыган?

— Ну, да, маленький барчук, — ответил корзинщик и пристально, но ласково посмотрел на забавного мальчугана.

Ральф, в свою очередь, пристально и с любопытством вглядывался в него, нисколько не робея.

— А что вам нужно от меня, маленький господин? — продолжал продавец корзин.

— Я люблю цыган, — ответил Ральф.

— Правда? А как вас зовут?

— Я Ральф Дюрант, я живу тут, в школе. Совсем близко. Там много воспитанниц, и у меня есть попечительница. Только она ушла на ярмарку, и я совсем один. Мне так скучно, и я рад, что пришли вы, цыган, и мы можем с вами поговорить.

— Почему бы и нет? — усмехнулся цыган, усаживаясь на низкую изгородь.

Он вынул из кармана большой складной нож и стал им заострять палочку.

Ральф стоял очень близко от него и молчал. Время от времени корзинщик поглядывал на мальчика, а мальчик — на него.

— Где, бишь, вы живете, малыш? — спросил цыган после долгого молчания.

— В школе, где много-много учениц, — повторил Ральф. — Меня прислал сюда отец, и это очень хорошо… Но какую же острую палочку вы делаете!

— Вероятно, вы живете в Эббифилде? — снова спросил цыган, закрывая нож и убирая его в карман. — Там все богатые. Вы, видать, тоже богатый? А мы цыгане — бедные.

— И у меня нет сейчас денег, — смутился Ральф, — совсем нет, ни денежки. Если бы у меня были деньги, я думаю, меня взяли бы на ярмарку. Видите, цыган, посмотрите сами, у меня совсем пустые карманы.

С этими словами он вывернул карманчики и посмотрел на собеседника, ожидая от него сочувствия.

— Ай-ай-ай, — покачал головой цыган. — Какая жалость! Но родители-то ваши богаты, не так ли?

— У папы есть деньги, — ответил Ральф. — Он заработал… Я слышал, так говорили взрослые.

— Ну, это хорошо. И он, верно, любит вас, такого славного маленького мальчика? Правда?

— Папа? — переспросил Ральф и сказал с большим воодушевлением: — Конечно! Он очень меня любит.

Цыган огляделся по сторонам. Поблизости никого не было. Перед ним стоял только хорошенький маленький Ральф в красивом и дорогом костюмчике. Позади, справа и слева, темнел лес, маленький старомодный домик доктора виднелся на противоположном краю луга, и, по-видимому, в нем не было теперь ни души.

Цыган поманил мальчика пальцем. Ральф доверчиво подошел поближе. Незнакомец взял его за руку, и тут мальчик почувствовал, насколько сильны смуглые пальцы: они держали его ладошку как стальной капкан.

Сердечко Ральфа замерло на мгновение, но он решил ничего не бояться. Ведь ему было чем гордиться: перед ним стоял самый настоящий цыган, темно-бронзовый от загара, с горой корзинок в руке, сжимал его тонкие пальчики и разговаривал с ним! Еще неизвестно, сдержит ли Гарриет когда-нибудь свое обещание и отведет ли своего подопечного в цыганский табор. А он, Ральф, уже сам нашел цыгана!

Мальчика, правда, немного смущало то обстоятельство, что он ослушался Гарриет и без разрешения вышел на луг. Поэтому он решил вернуться в дом Нелли Пайк.

— К сожалению, я должен попрощаться с вами, — очень вежливо сказал он. — Мне очень приятно было увидеться с вами, благодарю вас за беседу. А теперь мне пора. Я должен сидеть в ужасной гостиной и ждать мою школьную попечительницу. До свидания, покойной ночи, мистер цыган!

— Не спешите, маленький барчук, — усмехнулся цыган. — Почем вы знаете, что я хочу проститься с вами? Вы мне очень понравились.

— Правда? — спросил Ральф, поднимая голову.

— Да, ведь не всякий маленький барчук так мило станет говорить с нами, цыганами.

— О, я люблю всех вас, — Ральф прижал руку к сердцу.

— Вот видите, — продолжал цыган, — то, что вы говорите, право же, замечательно. А не хочет ли маленький барчук иметь такую славную корзиночку, чтобы складывать в нее разные вещицы? Ну, камешки там, что ли, ножики…

— И спички? — докончил Ральф, придя в волнение.

— Да, и спички.

— И платки? — уточнил Ральф.

— Конечно. Ну так что же? Хочется барчуку иметь такую корзиночку с крышкой и с ручкой?

— Это было бы чудесно! — воскликнул Ральф.

— У моей жены есть корзинки куда лучше этих, — цыган презрительным взглядом окинул свою связку. — Пойдемте со мной, и я вам подарю одну из них.

— А ваш дом далеко?

— Близехонько. Пройдем вот только через лес, через другой луг, тут он и есть.

— Это дом на колесах? — спросил Ральф.

— Ах, какой вы догадливый малыш! Да, наш дом на колесах.

— И он двигается?

— Конечно.

— Мне так хотелось бы побывать в нем, — мечтательно произнес Ральф, — почувствовать, как он двигается.

— Будет, все будет, мой мальчик! Пойдемте со мной. Мы заложим старого Добина, покатаем вас немножко по лугу, дадим вам корзинку, и вы успеете вернуться вовремя домой. Вашей наставнице не придется ждать нас.

Ральф задумался.

— Нам нужно очень, очень торопиться, — сказал он, — мне не хотелось бы рассердить мою попечительницу. Не побежать ли нам?

— Бежим! — воскликнул цыган.

Он легко перепрыгнул через изгородь, перенес через нее Ральфа, и, взявшись за руки, они понеслись вперед.

Скоро лес остался уже позади, мальчик и его новый друг пересекли лес и оказались на лугу, где были раскинуты шатры. Между ними бродили смуглолицые дети, мужчины и женщины, занимаясь своими делами.

При виде цыгана несколько больших собак лениво поднялись и замахали хвостами. Сгорбленная старуха, беззубая и неопрятная, подошла к нему, а за ней — очень молодая и красивая женщина с блестящими черными глазами. Голова последней была повязана ярко-красным платком, на шее красовались бусы, уши оттягивали длинные серьги.

Цыган сказал ей:

— Барчуку нужна корзиночка, Флавия. Выбери-ка ему самую хорошенькую да положи в нее ножик и цветные бусины. А потом отведи мальчика в нашу кибитку. Давай заложим Добина, и пусть наш «домик на колесах» покатает гостя по лугу. Ты понимаешь меня, Флавия? — добавил он многозначительно.

Глаза Флавии блеснули. Она опустилась на колени перед Ральфом, взяла мальчика за руки и заглянула ему в лицо.

— О, какой ты прелестный маленький человечек, — сказала она и поцеловала его, а потом подняла его с земли и отнесла в дом на колесах.

— Вот, — сказала Флавия, — сейчас я найду тебе самую красивую корзиночку и положу в нее ножик. А после покажу тебе, как строгать палочки и делать из них стрелы. Ты узнаешь много интересного, а я буду ласкова с тобой.

— Только мне надо поскорее домой, — заметил Ральф.

Почему-то теперь, когда он попал в «дом на колесах», ему было не по себе. В кибитке было грязно и душно, повсюду навалено множество вещей, среди них копошились чумазые дети. В первую минуту Ральф стал задыхаться, потом удивился, почему его глазам так больно.

— Ты вернешься домой, как только мы покатаемся по лугу, — улыбнулась Флавия.

— Может быть, — Ральф старался оставаться вежливым и совсем не показывать своего страха, — может быть, леди цыганка, мне лучше не ждать, пока ваш чудесный дом поедет через луг? Может быть, мне лучше прийти в другой раз, дорогая леди? Ведь моя попечительница скоро вернется. Она будет ждать меня и беспокоиться…

— А где ты живешь?

— В большой школе, где много учениц. Я там единственный мальчик. И останусь с ними, пока за мной не приедет папа.

— Он, вероятно, говорит об Эббифилде, — подсказала беззубая старуха, укладываясь на пыльные мешки. Во рту она держала трубку и время от времени выпускала густые клубы дыма, что не мешало ей говорить.

— Подумать только! — воскликнула Флавия. — Так ты живешь в том красивом доме? Неужели? Мы поедем мимо Эббифилда и высадим тебя там. Так мы выиграем много времени!

— Но я должен был ждать не в этом доме! — ответил готовый заплакать Ральф, по чти теряя мужество. — А в доме доктора, в жаркой гостиной. О, пожалуйста, отпустите меня!

— Хорошо, — кивнула Флавия. — Давай только сперва проедем по лугу. А потом ты вернешься в дом доктора с корзинкой и разными вещицами, которые я в нее положу.

Мальчику пришлось согласиться. «Дом на колесах» медленно двинулся вперед, рядом, хлопая бичами, с криками бежали цыгане, дети взвизгивали, большие собаки лаяли.

Ральф сидел в кибитке неподвижно и молча, и его сердечко билось все сильней. Конечно, приятно кататься в доме Флавии, да и сама она чудо как хороша. Но почему-то мальчику было страшно, и он все время боялся расплакаться.

Ярмарка была чудесная. Веселые карусели оказались даже лучше, чем Гарриет могла себе вообразить. Шиллинг Нелли пришелся как нельзя более кстати и доставил девочкам множество удовольствий.

Нелли рассчитала так: по пенни с каждой за вход, еще по пенни — за круг на карусели, по пенни — за вход в балаган с великаншей, по пенни — за созерцание двухголового человека. Все эти развлечения, все это упоительное счастье можно было купить за восемь пенни! Оставалось еще четыре.

Еще перед входом на ярмарку Нелли объяснила Гарриет, как она намеревалась истратить деньги. Та кивнула, и девочки тут же выполнили всю программу.

Как это было восхитительно! Ах, как неслись они в воздухе на лошадках карусели! Какой таинственной показалась им великанша; с какой внутренней дрожью смотрели они на двухголового человека!

Но когда-нибудь все кончается — закончилось и это приключение, сколь неожиданное, столь и восхитительное. Меньше чем через полчаса программа была исчерпана, и восемь пенсов Нелли исчезли навсегда.

Но оставалось еще четыре пенни. На них каждая из подруг могла бы еще проехать два круга на лошадке или купить чудесных сладостей в крошечной лавочке. Там продавались имбирные пряники в виде смешных фигурок — собак, кошек, птиц, лошадок, слонов. Но главное было не это! Больше всего Нелли и Гарриет привлекало то, что красавица, продававшая пряники, писала на них всевозможные фразы. В руке она держала палочку вроде карандаша, аккуратно опускала ее в глазурь и писала на прянике имя покупателя или еще что-нибудь — просто «на память».

— Не купить ли нам по прянику? — предложила Нелли.

— Да, конечно!

Гарриет решила, что она попросит написать на своей пряничной кошке: «Гарриет — червонная дама». Она снова заняла денег у Нелли и получила то, что хотела. Ей даже не пришло в голову съесть пряник. О! Ни за что! Она увезет свое сокровище домой, где время от времени будет показывать его своим младшим братьям и сестрам и рассказывать, как однажды утром ей удалось завоевать сердце маленького мальчика. Ведь дама червей — королева сердец! Эта масть в картах — маленькие красные сердечки! И Гарриет не переставала любоваться своим приобретением — это была лучшая имбирная кошка на свете!

Нелли тоже заполучила пряник с надписью. Теперь у них осталось всего три пенни. Можно было еще раз покататься на лошадках, а потом уж ничего не оставалось, как идти домой.

И если бы они так и поступили, с Ральфом ничего бы не случилось: они застали бы его на диване, и Гарриет вовремя вернулась бы с ним в школу, а мисс Форд и не заметила бы их отсутствия. Но как раз тогда, когда девочки собирались уйти с ярмарочной площади, к Нелли подошел фармацевт ее отца (у доктора Пайка была собственная аптека).

Фармацевт, молодой человек по фамилии Фрост, любил пряники и всегда был не прочь повеселиться на ярмарках. Он искренне обрадовался Нелли, и та с гордостью познакомила его с Гарриет.

Фросту было весело гулять вместе с девочками, он несколько раз обошел с ними ярмарку.

— Что вы видели? — спросил он.

Девочки рассказали ему, как весело проводили время, на что Фрост заметил, что «они пока не видели ровно ничего», а вот теперь он позабавит их как следует. И объяснил им, что именно собирается сделать.

Это была замечательная программа! Они все вместе прокатятся на карусели, девочки усядутся на лошадках по обе стороны от Фроста и проедут так не один круг, а много-много кругов. Потом они зайдут в маленький балаган, где им покажут удивительное представление с участием исполина и пигмея, собак-актеров, слона и даже льва!

— Это не займет много времени, — сказал мистер Фрост. — Но зайти в балаган необходимо, потому что такого представления вы нигде больше не увидите!

Не успела Гарриет ответить, как он уже взял билеты, каждый из которых стоил целых шесть пенни! Это был очень щедрый молодой человек.

— Но, — сказала Гарриет, обращаясь к Нелли, — я же тогда ужасно опоздаю…

— Опоздаете? Нисколько, поверьте мне! — успокоил ее Фрост. — Ну, берите меня под руки, и мы проберемся вперед. Не хотелось бы пропустить начало: первым номером выйдет великанша с кенгуру. О, это будет ужасно забавно!

В следующую минуту они уже очутились в балагане, где вот-вот должно было начаться представление. Позади них теснилась толпа, и Гарриет забыла обо всем на свете.

Одно развлечение сменялось другим: едва зрители успевали прийти в себя после одной поразительной неожиданности, как сейчас же ей на смену являлась другая. Сцена с великаншей оказалась совершенно не сравнима с тем, что выделывал двухголовый человек. Он с поразительной ловкостью кивал обеими головами одновременно и подмигивал зрителям, а они, глядя на него, визжали от хохота и хватались за бока.

— Вы знаете, на самом деле он обыкновенный мужчина, — объяснял мистер Фрост, — но как же удивительно ловко все устроено!

Гарриет и Нелли огорчились. Им хотелось думать, что у диковинного человека и вправду две головы.

— О, если бы у него действительно было две головы, — заметила Нелли, — тогда чего бы он только не придумал!

Фрост громко захохотал.

— Это было бы удобно, правда? — сказал он. — Одним ртом он ел бы, а другим в это время разговаривал. Одним мозгом забавлялся бы, а другим — учился. Но посмотрите: вот уже вышел слон, а на нем — танцующие собаки!

Гарриет и Нелли, кажется, никогда еще так не веселились — от всей души! Время пролетело незаметно, точно одна минута, как и обещал мистер Фрост. Хотя на самом деле представление заняло более полутора часов.

Когда раскрасневшиеся и счастливые подруги вышли из маленького театра, начинало смеркаться, и Гарриет Лен сразу поняла, что время позднее.

— О, мы отлично повеселились, но, пожалуйста, скажите мне, который час? — обратилась она к Фросту. — Я надеюсь, что еще не слишком поздно… Мне нужно было отвести Ральфа в школу до пяти часов.

— До пяти? — Фрост опять громко расхохотался. — Да теперь уже восьмой час! Или вы думали, что представление совсем не займет времени?

— Восьмой час! — с ужасом повторила Гарриет. — Ой, не задерживайте меня больше!

И она бросилась бежать со всех ног, даже не простившись. Нелли и Фрост растерянно смотрели ей вслед, — они не ожидали подобной невежливости от воспитанницы Эббифилдской школы.

А Гарриет во всю прыть неслась по дороге. Когда она шла с Нелли на ярмарку, расстояние от дома доктора до ярмарочной площади показалось ей очень коротким. Но теперь девочке представлялось, что ей предстоит преодолеть много миль.

Наконец, запыхавшаяся и испуганная, она подбежала к крыльцу дома доктора. Дверь, стоявшая днем настежь, теперь была заперта. Гарриет с силой дернула ручку звонка. О, зачем они закрыли дверь? Любое промедление было невыносимым! Почему эта Анастаси не торопится? И что за ужасное имя для служанки? Не говоря уж о том, какая она у них ужасная, эта служанка!

Измученная Гарриет все с большим нетерпением принялась звонить в дверь. Наконец на пороге появилась полная краснолицая дама. Это была миссис Пайк.

— Послушайте, — строго произнесла она, — если вы еще когда-нибудь осмелитесь так трезвонить в дом доктора, я пожалуюсь на вас! О, Боже, — прибавила она уже другим тоном, — извините! Я думала, это пришла маленькая Сьюзи Райт, которая живет напротив. Этого ребенка нужно держать дома, она вечно шалит. Но в чем дело, дорогая? Пожалуйста, войдите. Вы за доктором Пайком?

— Нет-нет, — нетерпеливо ответила Гарриет. — Пожалуйста, не задерживайте меня. Я пришла за маленьким мальчиком, который сидит в гостиной.

— Маленький мальчик?.. В нашей гостиной? — переспросила миссис Пайк, которой показалось, что Гарриет больна и бредит. — Я не видела никакого мальчика в гостиной!

— О, пожалуйста, пропустите меня к нему, — повторила Гарриет, стараясь проскользнуть в дом мимо полной дамы. — Я знаю, что он там, я же сама привела его сюда! Это маленький Ральф Дюрант. Я ему велела ждать меня здесь. Знаю, я опоздала, но пожалуйста, пустите меня к нему!

— Конечно, вы можете пройти в гостиную, — пожала плечами миссис Пайк, — хотя, откровенно говоря, вы меня удивляете: я не видела там даже собственных сыновей. Мы с доктором недавно ужинали в гостиной, как часто делаем это по вечерам, чтобы побыть наедине и спокойно поговорить. И уверяю вас, там нет никакого Ральфа!

Тем не менее не на шутку встревоженная Гарриет побежала в гостиную. Бледная, с бьющимся сердечком, задыхаясь от ужаса, она заглядывала во все уголки этой небольшой неприветливой комнаты, даже под диваны, за занавески и, не найдя там Ральфа, залилась слезами.

— Его здесь нет, он ушел. Что теперь со мной будет? — рыдая, проговорила она.

— Кто это? — в гостиную вошел доктор Пайк, он даже не сразу узнал Гарриет. — Вы одна из воспитанниц миссис Бёртон? Мое дорогое дитя, присядьте и расскажите нам с женой, что случилось.

— Ума не приложу, что теперь делать, — прошептала Гарриет, заливаясь слезами. — Это… это слишком ужасно!

Она, как умела, рассказала доктору все, что случилось с ней в этот день.

— Мне, конечно, не следовало уходить, — прибавила она в заключение, — но это было такое искушение! К тому же я думала, что Ральф дождется меня…

Когда Гарриет замолчала, доктор Пайк объяснил жене:

— Это одна из моих маленьких пациенток из Эббифилда. Ее зовут Гарриет Лен, и я с удовольствием отмечу, что в докторский карман она кладет не так уж много пенни. Мое дорогое дитя, если вы будете так плакать, вы заболеете. Тогда я, конечно, стану богаче, но вы — беднее. Полно, полно, перестаньте. Спору нет, вы поступили нехорошо, но я уверен, вам нечего бояться.

Он повернулся к жене:

— Она говорит о маленьком Дюранте. Ты, безусловно, слышала фамилию его отца. Дюрант — знаменитый исследователь Африки. Я видел малыша, это чудесный человечек. Уверяю вас, мое дорогое дитя, — обратился доктор к Гарриет, — что мы найдем вашего маленького друга в школе, где он пребывает в полной безопасности. А теперь дайте-ка мне вашу руку, я отведу вас в Эббифилд и постараюсь объяснить мисс Форд, что случилось.

— О, я так несчастна! — простонала Гарриет. — А вдруг Ральф потерялся? Или его уже и вовсе нет в живых… — и она снова разрыдалась.

Гарриет беспокоилась не зря. Когда они с доктором пришли в школу и спросили мисс Форд, не видела ли она Ральфа, изумленная учительница отрицательно покачала головой.

— А где вы были? — с укором спросила она. — Мы вас искали и недоумевали, куда вы с Ральфом ушли! А теперь вы спрашиваете меня, где ваш подопечный! И почему вас привел доктор Пайк? Что-нибудь случилось?

— Боюсь, что да, мисс Форд, — ответил доктор. — Пожалуйста, не браните сейчас Гарриет. Конечно, она поступила дурно, но прежде всего нам необходимо отыскать мальчика.

— Какого мальчика? Ох, до чего же вы меня напугали! — воскликнула мисс Форд.

— Ральфа Дюранта, — ответил доктор. — Гарриет привела его ко мне в дом сегодня днем.

— Вы осмелились?.. — начала было мисс Форд.

— Гарриет сделала еще многое, чего делать не следовало. Без сомнений, это очень нехорошо, но теперь не время думать о ней. Она оставила Ральфа в моей гостиной одного, а когда вернулась обратно, не нашла его там.

— Ох, — всплеснула руками мисс Форд, — что же теперь делать?

— Вы уверены, что он не вернулся в школу? — спросил Пайк.

— Да, вполне, — проговорила бедная учительница. — Но я пойду справлюсь у детей и прислуги, да и сама загляну повсюду…

Мисс Форд обыскала весь дом, засы́пала вопросами служанок, прошла в спальню Ральфа, добралась даже до уютного гнездышка Курчавой Пэт, где малышка свернулась калачиком и стала похожа на комочек пуха.

Ральфа нигде не было. Наконец, смертельно бледная и обессиленная волнением, учительница вернулась к доктору.

— Мальчик не возвращался, — объявила она. — Что делать?

— Не терять времени, — ответил Пайк.

Гарриет стояла рядом точно в воду опущенная. Сдвинутая на лоб шляпа затеняла ее глаза, красные от слез. Но теперь ужас мешал ей заплакать.

— Гарриет, — позвал доктор.

— Да, сэр?

— Вы лучше знаете Ральфа, чем я. Куда, по-вашему, он мог пойти?

Гарриет тут же подумала о цыганах. Она вспомнила, что обещала Ральфу отвести его в табор и не сдержала обещания.

— Может быть, — сказала она робко, — я, конечно, не знаю… но его ужасно занимали цыгане… Он мог пойти к ним.

— Мы тотчас же пошлем расспросить их, — решила мисс Форд. — Ни в коем случае не следует ждать возвращения миссис Бёртон. Нельзя терять ни минуты!

— Я сам отправлюсь в табор; мне известно, где остановились цыгане. Однако вряд ли мальчик у них. В наше время цыгане не крадут детей. Он может быть где угодно… Я зайду в полицию и попрошу, чтобы они начали поиски.

Когда доктор Пайк ушел, мисс Форд накинулась на Гарриет:

— Хорошая же вы попечительница, нечего сказать! Не думаю, чтобы после этого вам достался пони! Идите в гостиную третьего класса и ждите там возвращения миссис Бёртон. Она решит, что с вами делать дальше.

— Мне не нужно никакого пони! — со слезами закричала Гарриет. — Мне только нужно, чтобы Ральф вернулся. Я знаю, что поступила дурно, но кроме Ральфа мне теперь в целом мире ничего не нужно!

— Легко говорить это теперь, когда вы оставили его без присмотра и ослушались приказаний миссис Бёртон. Сейчас же идите со мной, непослушная девчонка!

Гарриет отправилась вслед за наставницей. Она так пала духом, что даже не рассердилась на мисс Форд за ее слова. Через минуту она была уже в гостиной. Там горела только одна электрическая лампочка, слабо освещавшая комнату. Гарриет смотрела на знакомые вещи: на круглый стол, на книжные полки, на глобусы в углу, на птиц, на большого попугая, — и не находила в них утешения.

Мелкие птички спали. Казалось, что и мебель заснула, утомившись в ожидании своих хозяев, но попугай не спал и живо расхаживал по клетке. Он ходил из стороны в сторону, поворачивал голову, неотрывно следя за Гарриет, а потом вдруг закричал пронзительно:

— Думай о том, что делаешь! Ха-ха-ха! Думай о том, что делаешь! Ха-ха-ха!

Бедная Гарриет! Она бросилась на пол и плакала так, что, казалось, ее сердце готово было разорваться от горя. Ведь, в сущности, она оставалась еще маленькой девочкой, и нельзя сказать, что она была дурной. Пони, дамское седло, амазонка, все удовольствия, ради которых она оставила маленького мальчика без попечения, теперь не имели для Гарриет никакого значения. Ей нужен был теперь только Ральф, а его никак не могли найти! Зачем она поступила так дурно? И что же будет с ней дальше?

Вытирая слезы, Гарриет обернулась и заметила, что дверь гостиной осталась полуоткрытой. Зачем ей оставаться здесь? Не стоило терять времени, нужно было что-то делать!

Девочка тихонько подошла к двери и осторожно выглянула. В приемной не было никого. Наружная дверь стояла открытой настежь.

— Думай о том, что делаешь! Ха-ха-ха! — крикнул попугай.

Но Гарриет было не до размышлений. Она на цыпочках пересекла приемную, глубоко вздохнула и в следующее мгновение легкая, как птица, выскользнула из здания школы и помчалась к цыганской стоянке. Гарриет умела бегать быстрее ветра, и еще никогда она не летела вперед так быстро, как в эту ми нуту.

«Из-за меня, — думала она, — он потерялся, я же и найду его! Да, найду, даже если мне придется умереть!»

Она добежала до поляны и остановилась. Еще вчера здесь были раскинуты разноцветные шатры, смуглые люди жили здесь своей загадочной жизнью, здесь же стоял их «дом на колесах», о котором она так красочно рассказывала маленькому Ральфу. А теперь… Гарриет не поверила собственным глазам: все было пусто!

При лунном свете она могла разглядеть пятна желтой травы там, где недавно стояли шатры; там и сям валялись мусор и объедки. Но не было ни одного цыгана, ни одного шатра, ни одной собаки, ни одного ребенка!

Табор ушел. Почему? Еще сегодня днем он был здесь, она видела дым, курившийся над кибиткой, когда она с Нелли и Ральфом шла к дому доктора.

Цыгане наскоро свернули лагерь и, конечно, увезли с собой Ральфа! Гарриет не сомневалась в том, что ее догадка верна. Что же делать? Девочка неподвижно стояла на затененном краю луга и вдруг услышала шум колес, а вскоре до ее слуха донеслось пение.

Это ее подруги возвращались с пикника, как и предполагалось, при лунном свете. Они были счастливы, наслаждались чудесным вечером и воспоминаниями о прекрасно проведенном дне. В стройном хоре отчетливо выделялся ясный и звонкий голос Робин, покрывавший все другие. Гарриет заткнула пальцами уши.

«Скоро они вернутся, — подумала она. — Узнают, что Ральфа нет, узнают все обо мне и… О, я не могу вынести этого! Лучше пойду вслед за цыганами! Вот только куда они направились?»

Гарриет напряженно думала. Полицейские уже побывали на этом лугу. Они вместе с доктором Пайком приходили на место стоянки табора и отправились на поиски цыган.

Однако Гарриет знала кое-что, пока не известное полиции. Одна из служанок в школе в детстве кочевала с табором, и Гарриет, которой нравились рассказы о диком племени, часто разговаривала с ней. Время от времени Кора — так звали цыганку — поверяла своей благодарной слушательнице тайны своего племени; между прочим она рассказывала, какие места часто посещал ее табор.

Одним из таких мест был этот самый луг. Кроме того, цыгане любили останавливаться посреди глухого леса в пяти милях от луга, и отправлялись туда, когда хотели что-нибудь скрыть. Полиция не знала об их убежище в Старом Бору — как назывался этот громадный лес. А Гарриет вспомнила о нем…

Ей предстояло пройти пешком пять миль. Она провела долгий, трудный день и к вечеру очень устала. Но Гарриет хотела отыскать Ральфа и привести его обратно в школу, поэтому она решила собрать все свои силы и идти вслед за цыганами. Что значила сейчас для нее усталость?

Служанка Кора рассказывала, что эту стоянку в лесу несведущему человеку найти довольно трудно, но однажды она подробно описала Гарриет Лен все приметы на пути к ней.

— Мы часто прятались в глуши, — говорила служанка, — где никто не мог нас найти. И славное же это было место! Деревья стояли так густо, что скрывали нас от посторонних взоров.

Гарриет решила отыскать тайную стоянку цыган в лесу. Она радовалась, что нынче так ярко светит месяц и что ей не нужно идти по большой дороге. Девочка пересекла множество полян, пробралась сквозь заросли кустарника и в конце концов вышла на лужайку, окруженную высокой изгородью. Изгородь была так высока, что Гарриет не могла разглядеть, что было за ней, а видела лишь звезды в небе.

Растерянная, она пошла вдоль изгороди, спрашивая себя, как же быть дальше. Может быть, она уже заблудилась в ночном лесу и идет по неправильному пути? Но тут что-то попалось ей под ноги. Девочка остановилась, наклонилась и подняла с земли сломанную цыганскую игрушку. Она поняла, что идет по следу цыган, и это придало ей бодрости.

Однако девочка, которой не минуло еще и двенадцати лет, не в состоянии быстро пройти пешком пять миль. Поэтому было далеко за полночь, когда Гарриет вошла наконец в Старый Бор. К этому времени луна уже зашла, погрузив лес в непроглядную темноту.

Дорога, по которой девочке предстояло идти дальше, петляла по Старому Бору. Сердце Гарриет забилось, с минуту она стояла, не решаясь двинуться дальше. Но тут она вспомнила о Ральфе, и в ее сердечке не осталось места для страха. Гарриет смело шагнула вперед и потихоньку пошла по тропинке.

Лесные звери, вероятно, изумлялись храбрости девочки, и, без сомнения, многие из них сами испугались ее и спрятались в свои лесные домики. Во всяком случае, она не встретила в лесу ни одной зверюшки.

Наконец Гарриет вышла на поляну и увидела собаку. Девочка обрадовалась: значит, цыганский табор стоял где-то неподалеку.

Собака крепко спала, но когда девочка подошла к ней, вскочила и заворчала. Гарриет бесстрашно опустила руку ей на голову.

Пес вздрогнул от неожиданности. Неизвестно, может быть, он снова заворчал бы или даже укусил бы непрошеную гостью, но Гарриет склонилась к нему и шепнула на ухо:

— Молчи, пожалуйста, молчи. Мне так тяжело, так страшно! Помоги же мне!

Большой пес, словно поняв слова девочки, перестал ворчать и горячим языком лизнул руку Гарриет.

Наконец-то она отыскала цыган и могла остаться здесь до рассвета и дать отдых своим натруженным ногам! Вероятно, Гарриет заснула, положив голову на мохнатую шею собаки, но девочка и сама не вполне была уверена в этом.

Рано утром Джекс, собака, живущая вместе с цыганами, встала и побежала в глубь леса. Гарриет пошла за ней и вскоре увидела «дом на колесах». Цыгане устали от поспешного ночного перехода и по чти все еще спали.

Когда Гарриет подошла поближе, остальные собаки залились лаем. Цыгане выскочили из кибитки. Среди них была старуха, а за ней показалась и красавица Флавия.

— Что угодно маленькой барышне? — спросили они вежливо и по чти дружески.

— Я ищу маленького мальчика, — поклонилась им Гарриет. — Я его попечительница и пришла за ним.

— О, Гарриет, Гарриет! — послышался из кибитки голосок Ральфа.

Он выглянул наружу. Теперь уже и Флавия не могла удержать мальчика. Он бросился в объятия Гарриет, и она принялась целовать его с бесконечной лаской и нежностью. Малыш почувствовал что-то новое в ее отношении к нему. Он снова полюбил свою попечительницу и понял, что раньше не любил ее по-настоящему.

— Ральф, мы сейчас же пойдем домой, — сказала Гарриет.

— Извините, — возразил высокий цыган, который накануне увел Ральфа. — Это наш мальчик. Правда, малыш?

— Нет, — ответил Ральф, — это моя школьная попечительница, и я должен во всем ее слушаться.

— Вам лучше отпустить его, — заметила Гарриет, — потому что полиция повсюду ищет Ральфа, и вы можете попасть в неприятную историю.

— Мы взяли его под наше покровительство, — мрачно проговорил цыган; при слове «полиция» в его глазах промелькнуло странное выражение. — Мальчик был совсем один, и нам стало жаль его.

— Они были так добры ко мне, — кивнул Ральф, — они милые, эти цыгане! Смотри, что они мне подарили!

Он с гордостью показал Гарриет свою корзинку.

— Видишь, — продолжал мальчик, — там внутри разные вещи: нож, и спички, и разные разности.

— Теперь это неважно, — сказала Гарриет. — Пойдем домой, Ральф. Все в школе очень беспокоятся о тебе. Я тоже волновалась.

Гарриет обратилась к высокому человеку, по-своему объяснившему ей, как малыш попал к ним:

— Пожалуйста, оседлайте лошадь и отвезите нас с Ральфом в Эббифилд. Я так устала, ведь мне пришлось всю ночь пешком идти за вами. Пожалуйста, поскорее!

— Когда мой отец вернется, — подал голос Ральф, — я поговорю с ним о вас, мистер цыган, и о вас, леди цыганка. — Он взял Флавию за руку. — Он даст вам денег, много денег… И я опять приду к вам, потому что люблю вас всех.

— Лучше отпустим его, — сказал цыган, поглядывая на старую беззубую старуху, — не то у нас выйдут неприятности с полицией.

— Да, — серьезно подтвердила Гарриет, — и вам лучше поторопиться.

Через несколько минут дети отправились в школу на лошади, которую цыган вел в поводу. Ральф болтал всю дорогу, он был очень весел и чувствовал себя счастливым. Прощаясь с цыганом, мальчик настойчиво желал поцеловать его, что очень удивило смуглого человека.

— Прощайте, мистер, — сказал он смущенно.

— До свидания, — ответил Ральф. — Отец непременно даст вам денег. Я позабочусь об этом!

Так Ральф вместе с Гарриет вернулся в школу. Он вошел в гостиную миссис Бёртон. Девочка рассказала начальнице все без утайки.

— Мне не нужно пони, — в заключение прибавила она. — И я совсем не способна быть попечительницей. Но теперь я и в самом деле очень люблю Ральфа!

— Я должна наказать вас, Гарриет, — ответила миссис Бёртон. — Это моя обязанность. До конца учебного года школьной попечительницей Ральфа будет Робин, но вы будете видеться с мальчиком каждый день, а потом Ральф сам решит, любит ли он вас.

— Да разве я не люблю ее сейчас? — воскликнул Ральф, обнимая обеими ручонками шею Гарриет.

Так Гарриет узнала, что такое настоящая любовь. Она узнала ее в минуты печали, узнала и в радости, нахлынувшей на нее в таборе при виде Ральфа.

Пони, амазонка, дамское седло теперь нисколько не занимали девочку, потому что она получила то, о чем не смела и мечтать: сердечную привязанность Ральфа. Любовь уничтожает зависть и все дурные движения сердца. Так случилось и с Гарриет. Несмотря на то, что школьной попечительницей Ральфа стала Робин, которая теперь и должна была получить в награду пони, Гарриет была счастлива.

Когда в последний день перед каникулами мистер Дюрант приехал за Ральфом, мальчик с увлечением рассказал ему, как много у него было попечительниц, а вот теперь ни с одной из них ему не хочется расставаться. Это озадачило Дюранта, который больше всего на свете хотел сделать своего мальчика счастливым.

— Но как же нам быть с таким множеством попечительниц, мой дорогой? — спросил он.

— Нужно как-нибудь все устроить, папа, — ответил Ральф. — Первая — моя «дурная» попечительница, Гарриет. Она совсем не дурная, папочка, а очень хорошая, и я ужасно люблю ее. Потом — моя прекрасная, самая доб рая Робин. Мне не хочется расставаться ни с одной из них. Я думаю, — продолжал Ральф, — что пони нужно отдать Робин. Только было бы гораздо лучше, если бы ты достал двух пони…

Тут его прервала миссис Бёртон.

— Ральф, — сказала она, — мне нужно поговорить с твоим отцом. Оставь нас ненадолго одних. Поиграй пока с Пэт, мой дорогой.

Ральф, которого Робин приучила слушаться беспрекословно, тотчас же выбежал из комнаты. Мистер Дюрант внимательно посмотрел на миссис Бёртон.

— Ну, — сказал он с улыбкой, — кажется, моя затея удалась. Ральф был очень нервным мальчиком, когда я привез его сюда. Дома его плохо воспитывали; ни одна из его тетушек не умела обходиться с ним как надо. Конечно, ему не хватало матери, которая умерла два года тому назад. Не то чтобы он печалился о ней — он еще слишком мал для этого, — но ему не хватало ее заботы и ласки, которые нужны всем маленьким детям: без этого они не могут нормально развиваться и взрослеть. Его тетки очень добры, очень. Но они воспитаны по старинке. И им не удавалось делать то, что было нужно мальчишке. Теперь я увидел здорового счастливого мальчугана, с розовым личиком и блестящими глазами. Я должен поблагодарить вас за это, миссис Бёртон. Вам известно, что мне скоро придется расстаться с ним: я уеду в Южную Африку. Знаете вы и то, что моя профессия сопряжена с опасностями, и, если бы было возможно поместить его на время к вам, для меня это было бы просто спасением.

— Но ведь это школа для девочек, — с улыбкой заметила миссис Бёртон.

— Но он еще такой маленький, моя дорогая, такой маленький, он вырос без матери… Ему не минуло еще и семи лет…

— Он, конечно, совсем малютка, — согласилась миссис Бёртон, — и мы все его полюбили. Я подумаю об этом.

— Подумайте, прошу вас. Ах, какую тяжесть вы снимете с меня, если позволите после каникул снова прислать к вам Ральфа! Но объясните мне, что это он говорит о множестве своих попечительниц, в особенности о двух: о «дурной», которую он горячо любит, и о доб рой, которую он, кажется, обожает. Не нужно ли мне действительно привести двух пони, заказать два седла, две амазонки и предоставить средства на содержание двух маленьких лошадок? Если вы скажете, что это действительно нужно, я с удовольствием подарю не двух, а двадцать пони попечительницам сына.

— Если вам позволить, мистер Дюрант, вы избалуете решительно всех моих воспитанниц, — сказала начальница. — Дело в том, что ваше предложение относительно пони было так заманчиво, что довело по чти до безумия одну из моих учениц. Я говорю о Гарриет Лен. Она поступила очень нехорошо, и хоть многие обстоятельства, о которых я расскажу вам позже, так поразили и испугали девочку, что она совершенно исправилась, ей все же не следует дарить пони. Останьтесь при вашем прежнем решении, мистер Дюрант: пусть будет один пони для одной попечительницы маленького Ральфа.

— Хорошо, — кивнул Дюрант, — но мне кажется, я могу сделать кое-что и для остальных.

Он еще поговорил с миссис Бёртон, и после этого совещания перед каникулами великий африканский исследователь сделал воспитанницам школы удивительное предложение.

— Я слышал, — сказал Дюрант, стоя на возвышении и оглядывая внимательные лица девочек, — что вы были очень добры к моему сыну. Слышал я и о том, что все ученицы третьего класса поочередно побывали его попечительницами.

— Да, да, — подтвердил Ральф, выступая вперед и с жаром перебивая отца. — У меня восемь попечительниц, и я не хочу потерять ни одной из них. Мои лучшие попечительницы — «дурная» и доб рая; Робин — самая доб рая, а Гарриет — «дурная». — Последнее слово он произнес с той особенной интонацией, которая позволяла слушателям усомниться, так ли уж попечительница была дурна. — Я люблю их больше других, но и всех остальных тоже люблю!

— Кажется, вы — Робин Стерлинг? — спросил Дюрант, всматриваясь в лицо Робин. — Вы хорошо заботились о моем Ральфе.

— Я люблю Ральфа, сэр, — просто ответила Робин.

— Вы тоже любите его? — спросил Дюрант, обернувшись к Гарриет, которая была бледна, как после тяжелой болезни, и совсем не походила на своих подруг.

— Да, — сказала Гарриет, и ее голос прервался. — И я люблю Ральфа.

Маленький Ральф все время в упор смотрел на нее. Теперь он выбежал вперед и взял ее за руку.

— Знаешь, не думай о том, что ты была нехорошей, — шепнул ей мальчик. — Понимаешь, тебя простили!

Гарриет пожала его маленькую ручку и выпустила ее. Ее горло сжалось. Она не понимала, почему Ральф Дюрант, маленький глупый мальчуган, вдруг стал иметь над ней такую власть.

— И вы все были его попечительницами? — продолжал Дюрант, обводя взглядом остальных.

— Мы все любим Ральфа, — ответили девочки вразнобой.

— У меня есть к вам одно предложение. На время каникул я арендую дом на берегу моря, прекрасный деревенский дом, и хочу узнать, могут ли школьные попечительницы Ральфа погостить у меня. Я приглашаю всех вас. Вы приедете? Пони получит только одна попечительница моего сына — вы, Робин. Это будет ваша лошадка; ездите на ней, сколько угодно, давайте ее, кому захотите и когда захотите. Для остальных найдутся ослики, превосходные велосипеды, тележка и шарабан. Заранее объявляю, что я люблю и умею устраивать пикники, а моя кухарка, миссис Джозеф, славится своими кексами, паштетами и пудингами. Моя экономка миссис Скотт будет заботиться о вашем гардеробе и прочих удобствах. Но предупреждаю: других взрослых женщин в моем доме нет. И вам, дети, придется иногда переносить настоящие бури, потому что я бываю резким и нетерпимым, и если среди вас окажутся действительно дурные девочки — им придется туго!

— Отец любит пошутить, — прервал его Ральф. — Зачем ты так говоришь, папа? Ты же никогда не сердишься…

— Может быть, — сказал Дюрант, — вам больше хочется верить Ральфу — это ваше право. Во всяком случае, через две недели я буду готов принять вас, а пока мы с Ральфом побудем вдвоем. Через две недели мы встретим вас в Солнечном Доме. Я назвал его так, потому что надеюсь: и днем, и ночью нам будет светить солнце, особенное солнце — солнце доб роты, терпимости, дарящее всем любовь. Ради света и радости у нас должно царить послушание, и я сам буду подчиняться общей дисциплине. Пожалуйста, кто хочет приехать в Солнечный Дом, поднимите руки.

— Вы ведь все приедете, правда? — обеспокоенно спросил Ральф и просительно обвел глазами третьеклассниц.

Мгновенно поднялись все руки, все глаза сказали «да», а губки сами собой закричали: «Еду!» И все маленькие сердца забились от восторга.

— Значит, вы все мне доверяете, — кивнул Дюрант. — Ну, что ж, готовьтесь к веселью, потому что я постараюсь, чтобы вам было весело. Миссис Бёртон даст мне адреса ваших родителей, и я сам напишу им. Уверен, никто из ваших пап и мам мне не откажет. Теперь же, дорогие, до свидания.

Говоря это, мистер Дюрант взял Ральфа за руку. Но когда девочки спускались с террасы, где произошел этот разговор, Ральф повернулся к ним.

— До свидания, мои милые попечительницы! До свидания всем! — воскликнул мальчик с жаром, посылая воздушные поцелуи.

И ушел следом за отцом — такой маленький, хорошенький, всеми любимый. Воспитанницы с улыбками смотрели им вслед.

На следующий день все разъехались по домам. Робин пришлось ехать дольше всех, но и она в конце концов очутилась в уединенном доме в Уэльсе, где жила с отцом, матерью и двумя маленькими сестрами.

Мать Робин постоянно была больна. Хоть ее здоровью и не грозила серьезная опасность, женщина постоянно лежала в постели и требовала особой заботы. Робин очень любила мать, однако не могла пробыть с ней и часа, чтобы не рассердить бедную больную.

Миссис Стерлинг говорила, что юная и сильная девочка раздражает ее. Две маленькие дочки проводили много времени в ее комнате с опущенными шторами, тихонько забавляясь с игрушками. Им даже позволялось иногда взбираться к матери на постель, гладить ее бледные щеки, целовать руки. Но Робин была слишком живым и подвижным ребенком, она была полна сил и, как говорила миссис Стерлинг, сердила ее одним своим присутствием, пусть и неумышленно. Бедная Робин страстно любила мать и втайне жестоко страдала от мысли, что мешает ей быть счастливой.

Миссис Стерлинг была больна так долго, что всем в доме уже давно заправляла ее сестра, мисс Фелисия Джиль. Но и тетка не могла принять неуемную силу жизни, которую источала Робин.

Тетка вечно о чем-нибудь хлопотала и постоянно повторяла: «не надо», «не делай этого». Робин иногда спрашивала себя, знает ли тетка другие слова.

— Теперь, Робин, — сказала мисс Фелисия, едва девочка вернулась в дом, — не надо шуметь. Ходи тихонько; пройди к себе в комнату и помни, что нельзя хлопать дверью. Не забывай ставить обувь на циновку, чтобы Фанни могла вовремя почистить ее. Непременно вымой руки и причеши волосы. И не бегай по дому, Робин, потому что у твоей мамы сегодня страшно болит голова и ей вредны шум и движение.

— Я не буду шуметь, не буду бегать. Я была так счастлива в школе, тетя! Там никто так часто не говорил мне «не надо». Мне кажется, именно «не надо» делает меня дома такой непослушной.

— Не надо указывать мне, как часто следует говорить тебе «не надо», — услышала она в ответ.

Робин побежала вверх по лестнице. В школе она никогда ни на кого не сердилась. Почему же, едва войдя к себе в дом, она почувствовала раздражение? Она так ждала каникул! Так хотела исправиться и сделать приятной жизнь маленьких Вайолет и Розы, двух своих младших сестер.

Вайолет только что минуло пять лет, она была прехорошенькой, чем-то похожей на любимицу школы Курчавую Пэт. А Розе еще не было и четырех, и она казалась такой нежной и даже хрупкой. Младшая сестра скорее походила на Гарриет Лен: она была так же худа и тонка; ее маленькие ножки казались слабыми, в голосе иногда звучали плаксивые нотки. Впрочем, многие говорили, что Роза больше всех девочек похожа на мать.

До отъезда в школу Робин любила играть с Вайолет и по чти не обращала внимания на Розу. Теперь она решила постараться уделять больше времени младшей сестре, чтобы помочь ей стать счастливее.

«Если я не сделаю этого, — думала Робин, — она превратится в такую же девочку, как Гарриет, может быть, научится обманывать, а это нехорошо. О, я отлично знаю, кто у нас в школе самый лучший: это Ральф. В противном случае, что могло бы так изменить Гарриет, заставить ее и после того, как я сделалась попечительницей мальчика, все-таки продолжать любить его? А я вот даже теперь не люблю Гарриет. И это дурно с моей стороны. Хорошо хоть, что я понимаю: и Гарриет могла бы быть хорошей… Пока я буду дома, нужно по-доброму обходиться с маленькой Розой, чтобы она не выросла такой же, как Гарриет!»

Робин надеялась, что в день ее приезда девочки выбегут ей навстречу, всю дорогу до Уэльса она представляла, как это будет. Но добравшись до дома, узнала, что Вайолет и Розу уже уложили, хоть они и просили позволить им дождаться сестру. Миссис Стерлинг была больна, и потому Робин не позволили ее навестить в этот вечер. Отца Робин не было дома, и ее встретила только тетя Фелисия.

«Как печально, — думала Робин. — Я рада, что через две недели уеду в Солнечный Дом. Пришло ли сюда приглашение для меня? Ах, там будет весело! Если бы мама действительно обрадовалась мне, если бы Роза и Вайолет не легли спать, я была бы самой счастливой девочкой сегодня вечером, но теперь…»

Робин вошла в свою просторную и неуютную спальню, бросила шляпу на кровать, подошла к маленькому треснутому зеркальцу, чтобы получше причесать свои густые волосы, и хотела уже снова спуститься на первый этаж, когда заметила, что дверь детской отворилась и оттуда выглянуло улыбающееся личико.

— Я уже в ночной рубашке, и Роза тоже, но мы еще не спим, — сообщила Вайолет. — Ты вернулась, Робин? Поцелуй нас, пожалуйста!

— О, мои любимицы! — воскликнула Робин.

Она шумно вбежала в детскую и, увы, дверь за ней громко захлопнулась.

Розовое личико Вайолет побледнело, Роза заплакала.

— Тетя Фелисия сейчас придет сюда и будет бранить нас, — вздохнула Вайолет. — О, положи нас скорее в постельки и, пожалуйста, не уходи… ну, пожалуйста…

— Не уйду, — пообещала Робин. — Пусть лучше меня побранят. Ведь я же не хотела стукнуть дверью! Ах, вы, мои милые, мои славные! Я вернулась, и нам будет так хорошо вместе! Я привезла вам шоколаду, купила его на свои сбережения. И знаете, это отличный шоколад!

— А в середине — крем? — с надеждой спросила Роза.

— Да, — кивнула Робин. — Вкусный коричневый крем.

— А ты не можешь дать нам по конфетке прямо сейчас?

— Постараюсь, — сказала Робин, — лежите спокойно, я сейчас принесу вам шоколадки. Вероятно, тетя не слышала, как хлопнула дверь, не то она уже пришла бы сюда. О, я тихонько проберусь. Но молчок! Лежите смирно, как мышки!

Две пары блестящих глаз на совсем не сонных личиках следили за старшей сестрой. Робин бесшумно открыла дверь и аккуратно притворила ее за собой.

Минуты через три Робин вернулась с шоколадками, и обе крошки почувствовали себя совершенно счастливыми. Робин обещала им на завтра множество удовольствий, в том числе и катание на ее спине. Потом она сообщила им чудесный секрет: скоро случится что-то удивительное! Робин отлично знала, что пони, дамское седло и амазонка явятся к ним в дом на следующий день утром. Родители не могли запретить этого, поскольку Дюрант обещал платить за содержание лошадки. К тому же за домом стояла старая конюшня. Там можно было поместить пони.

В первый вечер, проведенный в доме, мысль о пони очень поддерживала Робин. Сидя за ужином напротив тети Фелисии, девочка сказала:

— Тетя Фелисия, мне так много нужно вам рассказать!

— Что именно, дорогая? Не надо облокачиваться на стол и не надо открывать рот, если ты молчишь. Тебе следует почаще делать упражнение для губ и повторять фразу: «папина призма». Губы так мило складываются после слова «призма»!

— Право, не могу, тетя, — поморщилась Робин. — Не могу я заботиться о красоте моих губ!

— Ах, какая же ты упрямая и дерзкая! — покачала головой тетка. — Ты делаешься ужасной! И не надо хмуриться. Твоей бедной маме просто не по себе от того, что ты вернулась домой. Ты так непослушна, так напориста!

— А в школе меня считали хорошей девочкой, — возразила Робин.

— Потому что никто не знает, какой ты бываешь дома.

— Нет, там меня хорошо знают. В школе всегда бываешь такой, какая ты есть.

— Так ваша милость предлагает считать, что дома вас видят ненастоящей? — усмехнулась мисс Фелисия.

— Пожалуй, есть две Робин, хорошая и плохая. И дома бывает плохая, потому что ее все время сердят и обижают попреками!

— Как это мило с твоей стороны, нечего сказать, — фыркнула мисс Джиль. — И кто же это гладит тебя «против шерсти»?

— Я знаю, что вы на меня рассердитесь, тетя, если я вам это скажу, но это делаете именно вы.

— Робин, я не могу этого вынести! Не надо со мной говорить так дерзко. Ты не уважаешь тех, кто старше и умнее тебя. Конечно, у тебя есть и хорошие стороны. Ты способная, умная девочка, но ты слишком своевольна; в том-то и беда.

Руки Робин задвигались как будто сами собой.

— Не надо разбрасывать еду по тарелке, — заметила мисс Фелисия, — и… и… Ах, ты меня толкнула ногой под столом! Не болтай ногами! У тебя ужасные манеры!

— Знаете, тетя, — сказала вдруг Робин, — я много думала о своем возвращении домой. Я до сих пор никогда не была в школе, это мои первые каникулы, и у меня есть такие славные новости.

— Славные, славные! Не надо говорить «славные»; так выражаются только мальчишки.

— Ну, ничего, тетя, потерпите. Кроме того, теперь все говорят «славные». «Ужасно славный» — такое хорошее выражение!

— Никуда не годное! Ни когда не говори так при мне.

— Постараюсь, — вслух сказала Робин, а про себя добавила: «Да и не придется — при ней ведь ничто и никогда не бывает ужасно славным».

— Можно рассказать вам о том, что случилось? — спросила она, помолчав немного. — Это добрые новости.

— Режь котлету аккуратно, Робин. Не надо расплескивать подливу. Ну, в чем дело? Я думаю, это что-нибудь такое, о чем не стоит и говорить.

— Прежде всего, через две недели я уеду в гости.

— Вот как? — мисс Джиль всплеснула руками. — Похоже, девочки уже уезжают из дома без позволения старших! Так водится теперь, я знаю, но у нас в доме до этого еще, слава Богу, не дошло.

— Мистер Дюрант пригласил меня, — пояснила Робин, — и я уверена, что мама и папа отпустят меня. Мистер Дюрант сказал, что позаботится об этом.

— Кто он такой, этот мистер Дюрант?

— Это очень известный человек, все о нем говорят. Он один из величайших людей Англии нашего времени.

Мисс Джиль внимательно посмотрела на племянницу.

— До этой минуты, — сказала она, — я всегда считала тебя правдивой, но я не могу поверить, чтобы знаменитый исследователь Африки, от книги которого я не могла оторваться, обратил внимание на такую неприметную и глупую девочку, как ты!

— Но это так! — сказала Робин. — Я понравилась ему и даже была попечительницей его сына.

— Робин, не смей больше ничего говорить до конца ужина. Я не выношу лжи!

Робин прошептала «призма» и, сложив руки на коленях, замолчала. Вскоре Фелисия спросила ее, не хочет ли она чего-нибудь еще. Она молча покачала головой.

— Ты действительно наелась? — уточнила мисс Джиль.

Девочка утвердительно кивнула головой.

— Тогда уходи! — похоже, на этот раз воспитанная тетка Робин окончательно вышла из себя.

Робин послушалась, молча поднялась и чинно вышла из-за стола. В следующую минуту она уже со всех ног бежала в конюшню.

— Джим, послушайте! — сказала она человеку, который ухаживал за старой серой лошадью и за плетеным шарабаном — единственным экипажем в усадьбе родителей Робин, которая называлась Вересковый Край. — Завтра, а может быть, послезавтра приведут прелестного маленького пони. Это моя лошадка. Я хочу, чтобы у него было свое стойло. Еще нужно нанять для него отдельного конюха. Нет ли у вас порядочного знакомого мальчика, которого можно было бы научить ухаживать за моим пони?

Джим в глубине души всегда восхищался Робин, этой бесстрашной девочкой, которая научилась ездить верхом на старом Серке, едва встав на ножки, и которую он тайком часто катал на лошадях соседей. И сейчас он поинтересовался:

— Неужели мистер Стерлинг купил для вас пони?

— Нет, Джим, ничего подобного! Я получила пони в школе, в награду. Так приятно рассказать вам об этом, Джим!

— Боже милосердный! Какие странные награды дают в этой школе детям! — удивился Джим.

— Сказать вам, за что мне дали пони? Я ухаживала за маленьким ребенком!

— Вот так дела!

— За прелестным милым мальчиком. Я была его попечительницей. Он сам выбрал меня… Или нет, сперва он выбрал не меня, но потом, по распоряжению начальницы, его школьной попечительницей стала я. А наградой мне был пони, и дамское седло, и амазонка. Теперь, Джим, вы увидите, как я сижу в седле. Вам будет со мной еще труднее, чем прежде.

— А хозяин? Разве он позволит вам держать пони?

— О, с этим все в порядке, — объяснила Робин. — Мистер Дюрант, который подарил мне пони, заплатит за его содержание, и будет платить, пока я сама не откажусь. Он очень богат, и для него это пустяки. Словом, нам нужен хороший конюх!

— Жаль, что я сам не смогу ухаживать за пони. Я бы хорошо заботился о нем, но мистер Стерлинг дает мне столько поручений, что у меня просто не хватит времени. Даже если бы он на это и согласился, то мисс Джиль слушать ничего подобного не захочет. Она очень строга и заставляет нас всех много работать.

— Робин, сейчас же домой, — раздался пронзительный голос тетки. — Не надо стоять там и разговаривать с Джимом! И как вы осмелились, Джим, терять время даром? Вычистили ли вы насест для кур? Положили ли новую солому наседкам? А где утки? Помните, надо отправиться в деревню пораньше утром и купить свежего корма для индюшат. Робин, домой. Скорее, скорее!

— Я рассказывала Джиму о моем пони, — сказала Робин.

— О чем? — переспросила мисс Фелисия.

— О моем пони! Вы не позволили мне поговорить с вами о нем за ужином. А я получила в школе награду… хорошенького пони.

— И ты смеешь говорить мне такие вещи?

— Но уверяю вас, тетя, это правда. Мне дали пони. Я еще его не видела, но уверена, что он замечательный. Вместе с ним привезут дамское седло и амазонку, сшитую специально для меня. С меня сняли мерку, когда я была в школе, так что она будет мне впору.

— Как только пони прибудет, он немедленно отправится обратно! — отрезала мисс Фелисия. — Неужели ты, глупая, самолюбивая, неблагоразумная девочка, могла хотя бы на мгновение предположить, что твой отец, у которого столько расходов из-за болезни твоей бедной мамы, может содержать пони? Если найдется безумец, который пришлет сюда лошадь, ее тотчас же отправят обратно!

— Я уверена, что папа оставит пони, — сказала Робин, — потому что ему это ничего не будет стоить. Мистер Дюрант — тот самый знаменитый Дюрант, я не лгала вам, тетя Фелисия! — оплатит все издержки. Он говорил со мной об этом. А для пони наймут конюха, который будет смотреть за ним. Через две недели я уеду в Солнечный Дом, со мной отправится и пони, но на все это папе не придется истратить ни одного пенни.

— Замолчи, замолчи сейчас же! — прикрикнула на девочку мисс Джиль. — Иди домой, Робин! Или ты самым ужасным образом лжешь, или случилось что-то и в самом деле невероятное и удивительное. Я думаю, что ты говоришь неправду, Робин. И если это так, тебя жестоко накажут, так и знай!

В этот вечер мистер Стерлинг вернулся домой поздно. Это был плотный, высокий человек. Он жил на собственные небольшие средства, не испытывал желания работать, чтобы увеличивать свои доходы, поэтому его детям приходилось обходиться без удовольствий.

Дом Стерлинга постепенно дряхлел, земля стояла заброшенной, конюшня пришла в упадок, а единственный слуга Джим работал сверх всякой меры. Тем не менее Эдуард Стерлинг наслаждался жизнью. Он любил игру в гольф и по чти все свое время посвящал этому увлекательнейшему занятию. Если бы Робин полюбила гольф, отец вряд ли отправил бы ее школу, но она предпочитала книги, ей нравилось возиться с детьми, и ради своего спокойствия мистер Стерлинг поместил свою старшую дочь в школу.

Дома Робин всех тревожила и всем мешала. Больной матери она казалась слишком активной, сильной и решительной; тетку она вечно раздражала. Но отец любил Робин. Ему нравились ее смелость, независимость, откровенность, его забавляли ее стычки с тетей Фелисией, и он скорее радовался их перепалкам, чем старался предотвратить их.

Теперь, едва войдя в дом, он прежде всего спросил, вернулась ли Робин.

— Да, — ответила мисс Джиль, которая никогда не ложилась спать до возвращения мужа своей сестры, как бы поздно он ни явился. — Да, — повторила она, зевая. — Не надо оставлять в передней грязные перчатки. Я с таким трудом поддерживаю здесь чистоту. И не надо курить! Я не выношу табачного дыма! Мне жаль, что я так чувствительна, но ни я, ни моя бедная сестра совершенно не выносим запаха табака.

Мистер Стерлинг убрал трубку в карман.

— Ну, вот, — воскликнула Фелисия, вскакивая с места. — Трубка не совсем потухла, ваш карман прогорит, и тогда мне придется чинить его! Вы ни о чем не думаете, Эдуард! О чем это я сейчас говорила?

— Вы говорили о Робин. Она дома?

— Да, — сказала мисс Джиль, — приехала несколько часов тому назад, легла в постель и, наверное, уже спит.

— А не могу ли я взглянуть на нее? Ну, какой вид у нашей обезьянки?

— О, Эдуард, пожалуйста, не будите ее. Она такая странная, раздражительная.

— Надеюсь, она здорова? — спросил отец.

— Да, — ответила Фелисия, — то есть здорова телом, но я не вполне спокойна за ее разум.

— За разум? — удивился Стерлинг. — Что же случилось?

— Сами увидите, — сказала мисс Джиль. — Она рассказывает какие-то небылицы. И что за странная школа! Робин говорит о каком-то приглашении некоего обманщика, назвавшегося именем знаменитого Дюранта, и уверяет, что завтра сюда пришлют пони. Вероятно, бедное дитя бредит, но, если это окажется ложью, я сурово накажу ее. В общем, Эдуард, я не могу поздравить вас с возвращением Робин. Печальные это будут каникулы! Похоже, школа не исправила вашу старшую дочь, а еще больше испортила ее.

— Вы всегда о чем-нибудь горюете, Фелисия, — сказал Стерлинг. — Но уже поздно, около часа ночи, потому сейчас я прощаюсь с вами, а утром расследую преступления Робин, коль таковые имеются. Я иду спать, если вы, конечно, ничего не имеете против этого.

— Я? — воскликнула мисс Джиль. — Да я… Мне смертельно хочется спать! У вас, мужчин, нет ни сердца, ни способности понимать. Я сидела и ждала вас столько долгих часов… Мои веки отяжелели, точно их налили свинцом, а спина болит так, что мне приходится сгибаться в три погибели. Но вам нет до этого никакого дела!

— Жаль, что вы не легли спать и не оставили меня в покое, — медленно проговорил взбешенный Стерлинг.

— Не могла, — ответила мисс Джиль смиренно. — Ведь в ваше отсутствие могли бы ограбить дом, или он вспыхнул бы и сгорел дотла — вы ведь так беспечно обращаетесь со своей трубкой!

— Прекрасно, я иду спать, Фелисия! Если вам угодно было сидеть и ждать меня, не я в том виноват.

И хозяин дома бросился вверх по лестнице, шагая через три ступени. Даже громкий шепот Фелисии: «Не надо шуметь!» — нисколько не подействовал на него.

Он вбежал к себе в спальню, лег в постель и заснул, успев только с нежностью подумать о своей старшей дочери.

На следующее утро с ранней почтой пришли два письма, очень важные для Робин. Девочка поднялась рано и, по правде говоря, с нетерпением ждала почтальона. Увидев письма, она угадала, что в них были крайне интересные для нее новости. Но на конвертах стояло имя отца, а потому до его появления Робин не могла удовлетворить своего любопытства.

В это утро она надела школьное платьице и казалась такой веселой, сильной, самостоятельной. Маленькие сестренки все время суетились вокруг нее, пытаясь завладеть ее вниманием.

— Дай мне руку, Робин! Бежим наперегонки через сад! — предлагала маленькая Роза.

— Робин, Робин! Правда, я теперь говорю лучше, чем Роза? — дергала ее за руку Вайолет.

Робин уселась на подоконник и стала играть с малютками. Так их и застала мисс Джиль.

— Робин, я запрещаю тебе баловать детей. Вайолет, перестань плакать или уходи из комнаты. Роза, сейчас же надень передник. Ну, теперь идите завтракать.

Мисс Джиль уселась за стол и принялась разливать чай и накладывать в тарелки кашу. Маленькая Роза терпеть не могла овсянки и захныкала.

— Не надо плакать, — сказала мисс Джиль. — Не то я вышлю тебя из комнаты.

— Поешь немного, дорогая, — шепнула Робин, — я потом расскажу тебе такие интересные новости. Папа вернулся? — продолжала она, глядя на тетку.

— Конечно вернулся, как он мог не вернуться! Послушай, Робин, не надо задавать глупых вопросов, — ответила мисс Джиль. — У твоего отца только один дом, поэтому, когда ему хочется спать, он возвращается в Вересковый Край. Он еще не проснулся, и один Бог знает, когда он сойдет к завтраку.

— О, надеюсь, что скоро! — воскликнула Робин. — Мне так хочется, чтобы он распечатал свои письма.

— Это довольно дерзко с твоей стороны, — заметила Фелисия. — Тебе не должно быть дела до писем твоего отца!

— Обычно нет, — спокойно возразила Робин, накладывая себе смородинового желе. — Но эти два письма имеют отношение ко мне.

— Ты пробовала прочитать их через конверты?

— Нет, но я видела почтовые штемпели.

Мисс Джиль помолчала пару мгновений, а потом выразительно произнесла:

— Послушайте меня, Роза и Вайолет…

Малышки насторожились.

— Ни когда, ни в чем не берите примера с вашей старшей сестры или вы будете наказаны!

Вайолет усмехнулась. Бледное личико Розы побледнело еще больше, и она прижалась к Робин.

— Я люблю тебя, Робин, — прошептала она едва слышно.

— Ты смелая девочка, — шепнула ей Робин в ответ. В эту минуту, ко всеобщему облегчению, в столовую вошел мистер Стерлинг.

Его высокая фигура и веселое лицо ободрили детей.

— Ах ты, моя обезьянка! — воскликнул он, едва увидев Робин. — Значит, ты вернулась, как сказочный фальшивый пенни. — Отец ущипнул ее за щеку. — Ей-Богу, ты просто красавица! А как тебе нравится школа, обезьянка? Я рад, что ты вернулась. Надеюсь, мы теперь позабавимся!

— Сядьте, Эдуард, и не заставляйте Робин стоять, — подала голос мисс Джиль.

Стерлинг подмигнул дочери и опустился на стул.

— А это что? — спросил он, увидев письма.

— Письма для тебя, папа, — быстро сказала Робин, — но я думаю, в них говорится обо мне!

— О тебе, обезьянка? Откуда ты знаешь?

— Не надо баловать ее, Эдуард. Пожалуйста, не читайте теперь этих писем, — строго произнесла мисс Джиль.

— Пожалуйста, прочти, папа, — попросила Робин.

— Пожалуйста, пожалуйста, — поддержала ее маленькая Роза, ей вторил и голосок Вайолет.

Ко всеобщему удовольствию, Фелисию позвали в комнату ее сестры Агнесс, матери всех трех девочек. Едва она вышла из столовой, мистер Стерлинг схватил первый конверт.

— Ну слава Богу! — сказал он. — Знаешь, обезьянка, как говорится, «кот из дома — мыши в пляс»!

Он вскрыл конверт, пробежал глазами листок, а потом начал читать вслух. В письме говорилось следующее:

«Дорогой сэр, я прошу вас оказать мне большую честь. Не согласитесь ли вы отпустить ко мне вашу дочь Робин на бо́льшую часть летних каникул?

Я только что нанял дом близ Истборна. Не знаю, как он называется по-настоящему, да и знать не хочу, но пока в нем будет жить Робин, он останется Солнечным Домом. Ко мне приедут и ее школьные подруги.

После смерти жены, которая покинула меня два года назад, я живу один, но мою жизнь скрашивает маленький сын, большой друг Робин, к которому ваша дочь была необычайно добра. Она сама, вероятно, расскажет вам историю своей дружбы с ним. Я с наслаждением отдал ей награду, которую она по справедливости заслужила. Из всех школьниц она оказалась самой достойной попечительницей моего сына. Этот вопрос решил сам маленький Ральф.

Награда за труды вашей дочери — пони, которого я отправляю к вам, в вашу усадьбу Вересковый Край.

Я купил его вчера, и, кажется, это здоровая, хорошо выезженная лошадка, приученная к дамскому седлу, не своенравная, но горячая. Пони не слишком велик, но и не слишком мал, а потому, надеюсь, послужит Робин и теперь, и когда она вырастет. Для нее сшили удобную амазонку, которую выслали вчера из Лондона. Вероятно, она придет к вам одновременно с этим письмом.

С пони привезут и удобное дамское седло. Я посылаю и пони, и седло с одним из моих слуг и надеюсь, что вы поместите его или в вашей усадьбе, или где-нибудь поблизости. Конюх этот составляет часть награды Робин. Он будет ухаживать за пони и, естественно, жалованье ему плачу я.

Я отлично знаю, что, как ни прелестны пони, они иногда могут явиться в деревенскую усадьбу весьма некстати — по причинам, о которых говорить не нужно. Плохой был бы это подарок с моей стороны, если бы я заставил вас тратиться на него. Мой конюх доставит все, что необходимо пони, и будет ежемесячно высылать мне счет.

Все это, дорогой сэр, ваша дочь заслужила своим восхитительным поведением. И поверьте, я навсегда останусь в долгу перед ней: она сделала для самого дорогого мне существа на земле больше, чем кто-либо другой.

С искренним уважением, преданный вам Малькольм Дюрант».

— Ах! — воскликнула Робин, когда отец дочитал письмо.

— Вот так дела-а-а! — протянул Стерлинг, не зная, что тут можно сказать.

Он взял другой конверт. В нем было уведомление о том, что лошадь по кличке Бо высылается по железной дороге из Паддингтона и вместе с конюхом прибудет на ближайшую от Верескового Края станцию в одиннадцать часов такого-то числа.

— Пони будет здесь через час! — воскликнул Стерлинг. — Боже мой, что за чудесные новости! Ах, Робин, обезьянка ты моя дорогая! Что мне теперь о тебе думать?

Как раз в эту минуту в столовую вернулась мисс Джиль.

— Как? Вы еще не окончили завтрак? — спросила она. — Ах, да не шумите же так, не говорите все одновременно!

— Нам нужно поговорить с вами, — объявил Стерлинг. — Вот эта моя обезьянка уже начинает самостоятельную жизнь. У нее теперь есть свой собственный пони!

— Я слышала это, — сказала мисс Джиль. — Надеюсь, вы проявите благоразумие и не оставите его у нас, Эдуард.

— О чем вы говорите! От меня совершенно ничего не зависит. Пони по имени Бо уже едет сюда со своим собственным конюхом, этот конюх будет получать жалованье от Малькольма Дюранта и жить за счет Дюранта, того самого знаменитого путешественника и исследователя Африки. Тратиться на пони мне не придется. Он принадлежит Робин, и она заслужила его своим отменным поведением, сделав что-то необыкновенно доб рое, что именно, правда, я понять пока не могу. Ради Бога, дорогая Фелисия, не надо приходить в такое волнение! Теперь моя очередь сказать: «Не надо!» Коли все это не нравится вам — не слушайте. Лошадку скоро приведут, и мы не можем помешать этому. Пони вот-вот будет здесь, и, если я не ошибаюсь, дети и Робин проведут сегодняшний день, пробуя кататься на нем, чтобы узнать, как он бегает.

— Значит, ваши младшие дочери будут убиты, — констатировала мисс Фелисия, сложила руки на груди и на минуту окаменела в этой позе.

Ответом тетке был застенчивый смех Вайолет и испуганный вскрик Розы. Но Робин нежно обняла Розу за плечи.

— О, моя дорогая, — сказала она, — пони тебя не убьет. Я сяду в седло и возьму тебя на руки, обниму крепко, вот так, а ты станешь сидеть спокойно и ничего не будешь бояться.

Слезы на глазах Розы мгновенно высохли.

— Есть и другая новость, и вам нужно знать ее, — продолжал Стерлинг. — Меньше чем через две недели Робин уедет от нас и проведет оставшиеся каникулы в усадьбе «Солнечный Дом». У мистера Дюранта.

— И вы позволите ей это?! — изумилась мисс Джиль.

— Вряд ли я откажу Малькольму Дюранту, — услышала она в ответ.

Мисс Фелисия была побеждена: даже она с большим почтением относилась к знаменитому путешественнику и исследователю Африки.

Бо, как звали пони, оказался красавцем: у него была блестящая шерсть темной масти, белая звездочка во лбу. Глаза его сверкали, словно в них бегали солнечные зайчики, и он перебирал ногами так, как это делают только чистокровные лошади. Пони приворожил не только Робин, но и всех Стерлингов. Однако самой удивительной его победой можно было назвать победу над теткой девочек.

Фелисия Джиль ни за что не согласилась бы открыть своей тайны, но в глубине души она обожала Малькольма Дюранта. В течение многих лет она с искренним и всепоглощающим интересом следила за деятельностью прославленного путешественника. Вместе с ним она переживала странствия и приключения, читала каждое написанное и опубликованное им слово, трепетала при мысли об опасностях, подстерегавших Дюранта в путешествиях, и не могла бы ни в чем отказать человеку, так полно владевшему ее воображением.

Правда, она притворялась, что ей неприятно появление Бо, но, оставаясь наедине с этим очаровательным маленьким животным, кормила его яблоками, морковкой, гладила по мордочке и даже шептала на ухо разные ласковые бессмысленные слова.

Бо тоже полюбил Фелисию. Завидев ее, он подбегал к ней и совал нос в ее руку. Однако пони не смог примирить Фелисию с племянницей — она считала Робин такой же невыносимой, как и прежде, но теперь это не имело большого значения, потому что лошадке позволялось решительно все.

Весь первый день появления Бо в Вересковом Краю вся семья радовалась. Робин ездила на пони в амазонке, на настоящем дамском седле, с важным и величественным выражением лица. Младшие сестры по очереди усаживались в седло перед обладательницей лошади. Девочки из соседнего дома прибежали посмотреть на пони и поздравить Робин.

Мистер Стерлинг объявил всем, что никогда раньше не веселился так, как теперь.

Питер, конюх, был по чти таким же привлекательным, как и сам Бо. Питер оказался чудесным приобретением, и все жалели только об одном: он наотрез отказался есть в кухне и поселиться в доме Стерлингов.

— Для вас всегда есть чай, — сказала мисс Фелисия.

Но Питер решительно ответил, что он получил определенные указания от своего господина и что уже нашел себе комнату в деревне, где будет жить и столоваться.

— А вдруг Бо заболеет ночью? — сказала мисс Джиль.

Конюх с улыбкой ответил:

— Вряд ли, сударыня. Это сильная и выносливая лошадка, и, когда я ухожу, прибрав в стойле Бо и задав ему корму, до утра с ним ничего не случится.

Таким образом, появление пони в усадьбе стало счастливым событием не только для Робин. Пони пробыл в Вересковом Краю два дня, пока о нем, наконец, не услышала миссис Стерлинг.

Новость принесла ей Робин. Теперь она старательно приводила в порядок платья для восхитительно долгого пребывания в Солнечном Доме. Миссис Стерлинг послала за старшей дочерью, и та не замедлила явиться в комнату матери.

Больная лежала на кушетке возле окна.

— Тише, тише, Робин, — сказала она, — постарайся шуметь как можно меньше.

Робин двигалась спокойно и нарочито медленно. Она опустилась возле кушетки и положила свою крепкую руку на дрожащие пальцы матери:

— О, моя дорогая мамочка!

— Веди себя поспокойнее, милая. У меня от тебя начинается мигрень.

— А тебе не лучше, мамочка? Мне так нужно поговорить с тобой.

— Я не могу вынести разговора, Робин, то есть, конечно, если он взволнует меня. С тех пор как ты приехала, не знаю почему, мне все время кажется, что весь дом дрожит. А мне это до крайности вредно, и у меня делаются сильные сердцебиения.

— Все это потому, что ты еще ничего не знаешь, — едва сдерживая нетерпение, заметила девочка.

Робин отошла к окну и выглянула наружу. В ее сердце шла борьба. Девочке хотелось передать всю свою силу бледной и слабой матери, перелить в нее часть своей жизни. Втайне, никогда не говоря об этом вслух, Робин глубоко горевала о том, что мать никогда не понимала ее и за сочувствием обращалась не к старшей дочери, а к своей сестре Фелисии.

Робин мучительно размышляла.

— Мамочка, — произнесла она наконец, — я буду говорить тихонько, и тебе совсем не придется волноваться. Но, видишь ли, я очень-очень счастлива.

— Да? Я понимаю тебя, но не завидую, — отозвалась миссис Стерлинг по чти шепотом. — Счастье сейчас так далеко от меня, но я рада, что хотя бы дети мои счастливы… дети и муж.

— Но мы хотим, чтобы и ты была счастлива, — сказала Робин.

— Судьба распорядилась иначе. Я вынуждена лежать здесь одна, слабая и больная. И не смею роптать…

— Мамочка, позволь мне поговорить с тобой. Я знаю, ты отослала меня в школу, чтобы…

— Я не хочу говорить об этом, Робин, — остановила ее больная. — К тому же не я отдала тебя в школу, а тетя.

— Если бы тети Фелисии не было здесь, ты, конечно, во всем полагалась бы на меня, мамочка.

— Если бы тетя не жила с нами, я бы давно умерла!

— Да, дорогая, она поддерживает и утешает тебя, я знаю. Мы все ей благодарны: и папа, и я, и Вайолет, и Роза.

— О, дорогие малютки, они очень милы, — вздохнула миссис Стерлинг, — они совсем не сильные и никогда не высказывают своих желаний, как ты, Робин.

— Но я не такая, как они, мамочка. И я гораздо старше моих сестричек.

— К сожалению, это так. Ах, если бы ты могла остаться крошкой!

— Но я же не могу сделать этого, — Робин начинала терять терпение. — Да и не хочу. Бог сделал меня сильной и дал, как ты говоришь, определенный характер. Ведь и девочки когда-нибудь вырастут… Выслушай меня: мне подарили пони… О, мне нужно рассказать тебе такие интересные вещи: и о нем, и о том, как я получила его!

— Я не могу слушать сегодня твоих рассказов, — прошептала больная.

— Во всяком случае, пони здесь, и даже тетя полюбила моего Бо. Мне очень хочется, чтобы и ты увидела его, — сказала Робин.

— Это изумительно, — заметила миссис Стерлинг. — У тебя есть пони? Это же такие огромные расходы… Кто купил его?

— Не папа, мамочка. Я получила лошадку в школе в качестве награды от одного доброго господина, он же будет оплачивать и содержание пони. Лошадку зовут Бо. И мы с папой думаем вот что: можно будет заложить его в низкий шарабан и возить тебя по саду. И тебе тогда станет гораздо лучше, моя любимая мамочка, и… и… я буду так счастлива, даже счастливее, чем сейчас!

Робин с трепетом ждала ответа, спрашивая себя, примет ли мать ее предложение.

— Я так слаба, — сказала больная, помолчав, — что даже не могу спуститься вниз. А уж выйти на воздух, чтобы кататься на пони… Но я всегда любила лошадей, у моих родителей их было много. И если пони можно подвести к моему окну, это мне будет приятно. Можно это устроить?

— О, да, да! Я это сделаю сейчас же!

— Только, пожалуйста, не несись через комнату, и прошу тебя: не хлопай дверью…

— О нет, нет! Я сейчас сойду тихонько вниз, скажу конюху, что нужно сделать, и снова вернусь к тебе.

— Хорошо, моя дорогая. Я так люблю лошадей…

Минуты через две Робин вернулась к матери и подвела ее к окну. Глазам миссис Стерлинг предстала изумительная картина.

Под окном конюх Питер прогуливал Бо, ведя его в поводу. На спине лошадки красовалось дамское седло, в котором сидели Роза и Вайолет. Крошки сияли от удовольствия и размахивали руками, делая знаки матери. Мистер Стерлинг шел рядом с ними, поэтому его жена могла не бояться, что с детьми что-нибудь случится. Тут же была и мисс Джиль, державшая в руке пучок морковки. Это искушение было слишком велико для жадного пони: он смело подошел к ней, стал тереться носом о ее руки и так ясно, как только мог это высказать пони, требовал еще лакомства.

— Что за изумительное создание! — воскликнула миссис Стерлинг. — Право, этот пони напоминает мне мою любимую лошадку Принца! Ах, как счастлива и сильна я была тогда! Так же сильна, как теперь ты, Робин. И как я любила ездить на Принце!..

— Не открыть ли окно, мамочка? Тогда ты будешь лучше видеть моего Бо.

Робин распахнула створки. Миссис Стерлинг выглянула и слабым голосом позвала Бо по имени.

— О, не простудись, моя милая! — крикнула снизу мисс Джиль.

— Не мешай мне, дорогая, — ответила миссис Стерлинг.

— Правда, он красавец, мамочка? Правда, он умница? — воскликнула Вайолет.

— Его, конечно, подарили Робин, но он и мой тоже, — закричала Роза, наклонилась и обеими руками обхватила шею пони.

— Робин, — вдруг сказала мать дочери. — Надень амазонку, пойди вниз и прокатись на Бо. Я хотела бы видеть, как ты это делаешь. Надеюсь, ты умеешь садиться в седло?

Мать осталась довольна Робин. В этот вечер больной было лучше, и на следующий день она потребовала, чтобы Бо опять привели на площадку под ее окном.

И случилась необыкновенное: видя лошадку издали, больная почувствовала неблагоразумное желание (по крайней мере, так выразилась мисс Джиль) увидеть ее вблизи. А так как это можно было сделать, только сойдя вниз, миссис Стерлинг спустилась по лестнице.

Бо подвели к окну столовой, и он милостиво принял морковку из рук миссис Стерлинг. Больная погладила его по мордочке, заглянула в его прекрасные глаза и с глубокой нежностью прошептала его имя. Словом, Бо начал лечить миссис Стерлинг.

Однако две недели, которые Робин должна была провести дома, приближались к концу. Скоро должен был наступить день, когда она вместе с Бо и Питером оставит Вересковый Край и направится в Солнечный Дом.

Миссис Стерлинг вела себя с каждым днем все менее благоразумно: она все чаще вставала с постели, спускалась вниз, а потом потребовала, чтобы Бо остался в усадьбе. Робин с радостью согласилась.

— У меня так много хорошего в жизни, — сказала девочка, — а мама больна. Я так рада, что она полюбила лошадку! Пусть Бо остается в Вересковом Краю и радует маму! Мне совсем не обязательно брать пони в Солнечный Дом.

Но этому предложению неожиданно воспротивилась мисс Фелисия.

— Нет, Робин, — сказала она, — не надо так поступать. Великий Малькольм Дюрант высказал свое желание, и я первая не позволю, чтобы ты его не исполнила. Он хочет, чтобы ты ехала к нему, а его приказания святы. Дюрант желает, чтобы этот драгоценный пони отправился с тобой, и лошадка должна ехать в Солнечный Дом. Твоя мама много лет обходилась без пони, может обойтись и теперь. Если бы мы могли заказать для нее маленький экипаж, я бы уговорила ее каждый день кататься на пони. Но об этом нечего и думать, ведь твой отец едва может платить за твое пребывание в школе. Теперь, дорогая, вот что я тебе скажу: ты уедешь завтра утром и, надеюсь, будешь вести себя там хорошо. Кстати, Робин, ты завоевала возможность обеспечить свое будущее. Ты приобрела расположение и уважение такого выдающегося человека, как Малькольм Дюрант. О, если бы такое счастье выпало на долю мне! Может быть, когда-нибудь, при случае, ты скажешь ему, дорогая, что бедная девушка в английской деревне бредит его делом и восхищается его характером. Скажи ему это, если можешь. И постарайся, Робин, прятать от него те недостатки, которые, конечно, оттолкнут его от тебя, если он их заметит. Ведь ты упряма, груба и резка, самонадеянна и сильно нуждаешься в смирении.

— Благодарю вас, тетя Фелисия, — ответила ей Робин. — Я знаю, вы необыкновенно добры и желаете мне только хорошего, но мне кажется, мистер Дюрант лучше понимает меня, чем вы.

— Вот-вот, — вздохнула тетка, — опять дерзости, как всегда! Умоляю тебя, никогда не говори так с Малькольмом Дюрантом! Теперь пойди к маме, она хочет видеть тебя. Она считает, что ты исправилась. Я не согласна с ней. Но кого в этом доме интересует мое мнение?

— О, тетя Фелисия! — воскликнула Робин и побежала к матери.

Хорошо, когда маленькая девочка раскаивается, как раскаялась Гарриет Лен, отыскивая Ральфа в ночном лесу. Такие чувства оставляют глубокое впечатление в душе и никогда не забываются. Они влияют на характер. Если вслед за тем рождается серьезное решение победить себя — они ведут к победе.

Но пусть никто из читателей не думает, что такая девочка, как Гарриет, могла без труда победить свои недостатки. Она действительно привязалась к Ральфу. До тех пор Гарриет не любила детей, но в Ральфе было что-то особенное, привязавшее к себе сердце девочки.

Симпатия к чудесному мальчику усилила нелюбовь Гарриет к Робин. В первом припадке раскаяния, охваченная ужасом за Ральфа, она думала о Робин даже с нежностью. Когда Робин стала школьной попечительницей мальчика и получила в награду пони, Гарриет кротко подчинилась своей судьбе. Тем не менее мысли о Робин Стерлинг не выходили у нее из головы, и, когда все воспитанницы собрались в Солнечном Доме, Робин превратилась для Гарриет в «самый острый шип в сапоге».

По-видимому, нельзя было представить более веселых существ, нежели воспитанницы, приехавшие в Солнечный Дом.

Им приготовили торжественную встречу. Гирлянды из плюща и цветов висели над воротами и вдоль длинной аллеи, над входной дверью было написано цветами: «Доб ро пожаловать».

Девочек встречали улыбающиеся лица. Мистер Дюрант, державший за руку Ральфа, казался очень радушным хозяином.

— Наконец-то вы приехали, дети, — сказал он. — Ральф, поздоровайся со своими попечительницами, прими их хорошенько. Дети, служанки проводят вас в ваши комнаты. Встретимся мы за чаем. А пока оставляю вас с Ральфом.

— О, моя «дурная», замечательная, дорогая попечительница! — закричал Ральф, бросаясь в объятия Гарриет.

Мальчик кинулся к ней в первую очередь, повис на шее, осыпал поцелуями ее бледные щеки. Сердце девочки затрепетало от торжества, но в следующую минуту оно замерло от жгучей ревности, потому что еще крепче Ральф обнял шею Робин и даже что-то шепнул ей на ухо, а та вспыхнула от удовольствия.

На других попечительниц тоже излились восторги мальчика, однако Гарриет, умевшая все подмечать с первого взгляда, почувствовала, что, хоть Ральф и подошел к ней раньше всех, его любимицей осталась Робин.

Тем не менее первые часы, проведенные в Солнечном Доме, были до того упоительно прекрасны, что даже ревность не могла их испортить. Вместе с подругами Гарриет переходила из одной комнаты в другую и наслаждалась всем, что видела.

Когда школьницы осмотрели дом, налюбовались своими маленькими спаленками, взглянули на чайный стол, заставленный бесчисленным количеством кексов, блюд с хлебом, намазанным маслом, тарелок с желе, ваз, заполненных фруктами и сотами меда, Ральф повел их на конюшню.

Там стояли маленькие ослики, каждая из попечительниц Ральфа могла выбрать для себя одного из них. Рядом с ними красовались Бо и крошечный пони Ральфа по кличке Синее Перо. Эта совершенно черная лошадка получила необычное имя только потому, что Ральф любил синий цвет, а густая грива пони развевалась на ветру, как перья.

При виде Бо, стоявшего рядом с Синим Пером, в сердце Гарриет ярким пламенем снова вспыхнула ревность. Девочка почувствовала внезапную слабость и бессильно опустила руки.

— Пойдем отсюда, — раздраженно сказала Гарриет, обращаясь к стоявшей рядом с ней Джейн Буш. — Мне надоело смотреть на этих глупых ослов, и я не буду выбирать себе длинноухого спутника. Погуляем до чая, поговорим.

— Не уходи, моя «недобрая» попечительница! — крикнул Ральф. — Мы сейчас будем пить чай.

— Позови меня тогда, — отозвалась Гарриет и потянула Джейн за руку, — я буду неподалеку.

Что касается Джейн, то она никому не завидовала. Девочка от души радовалась тому, что у нее будет ослик. Конечно, пони лучше, но все же приятно иметь собственного ослика, назвать его как угодно и ездить на нем до конца каникул! Сердце Джейн переполняла радость.

— Я назову своего ослика Репейник, — сказала она. — Хорошо? Как по-твоему, Гарриет?

— О, мне решительно все равно! — отмахнулась подруга. — Назови его Репейник, или Крапива, или как тебе будет угодно. Ослы совсем меня не занимают.

— А мне они очень нравятся, очень, — упрямо повторила Джейн. — Почему ты уходишь, Гарриет?

— Разве мы больше не друзья, Джейн?

— Конечно, друзья, только я думала…

— Ах, опять твои мысли! Разве они что-нибудь значат? — заметила Гарриет. — Походим здесь, Джейн, перед домом. Конечно, нам будет весело, но мне хочется немного поговорить с тобой, моя давняя подруга…

— О, прекрасно, — отозвалась Джейн, которой было лестно услышать последние слова. — Если ты будешь мне такой же подругой, какой была до того ужасного дня, когда Ральф убежал, я стану самой счастливой девочкой на свете! Но мне казалось, что ты совсем переменилась и сделалась на редкость послушной и добропорядочной. Ты раскаялась, и все девочки в школе знают это. В общем, я была довольна, хоть ты и оттолкнула меня.

Они вошли в маленькую аллейку, скрытую кустами, которая с левой стороны огибала дом. Гарриет посмотрела на Джейн и сказала:

— Давай покончим с этим.

— С чем? — спросила Джейн. — С чем именно? — повторила она, подняв свои черные глаза и прямо взглянув в лицо подруги.

— Я совсем не исправилась, — ответила Гарриет и замолкла, ожидая ответа.

Джейн не могла бы сказать, довольна ли она тем, что услышала, или огорчилась. Гарриет всегда немного пугала ее, и, с тех пор как она раскаялась, Джейн жила спокойно. У нее ни с кем не было стычек, с ней не случалось приключений, она хорошо училась и делала такие удивительные успехи, что перед каникулами заслужила одну из второстепенных наград.

Тем не менее маленькую Джейн тоже до известной степени мучила ревность, пусть и не такая явная, как чувство Гарриет, ведь у нее был гораздо менее сильный характер, чем у подруги. Быть поверенной «дурной» девочки ей казалось интереснее, чем не быть вообще ничьей поверенной. После раскаяния Гарриет Джейн, конечно, жила спокойно, но ей было скучновато и она чувствовала себя заброшенной. Поэтому, увидев смелый взгляд светло-голубых глаз Гарриет и услышав прежние интонации ее голоса, Джейн Буш почувствовала удовлетворение.

— О, — сказала она, — я так и думала, что припадок добронравия не будет длиться долго. Но в чем дело?

— Я до безумия завидую Робин, — призналась Гарриет.

— Опять? — удивилась Джейн. — Почему ты не можешь оставить в покое бедную Робин?

— Не могу. Она получила красавца Бо.

— Ну, конечно! — отозвалась Джейн. — Да ведь ты отлично знала, что она получит пони, с той минуты, как устроила всю эту суматоху с бедным Ральфом. Нет ничего удивительного в том, что его передали Робин. Пора бы тебе уже привыкнуть к этой мысли и смириться.

— Может быть, но я ничего не могу с собой поделать, — сказала Гарриет. — Поэтому что толку говорить о том, что мне следовало бы, а чего не следовало бы делать!

— Я вижу, ты снова стала прежней, — восхитилась Джейн, в ее голосе одновременно прозвучали удовлетворение и некоторая тревога.

— Да, — кивнула Гарриет. — Я даже больше тебе скажу: если кто-нибудь воображает, что я стану ездить на одном из этих ужасных ослов, он жестоко ошибается. Езди сколько тебе угодно на твоем Репейнике или Чертополохе, но я, если мне не дадут такого пони, как Бо или Синее Перо, я… я совсем не буду ездить верхом!

— О, Гарриет, ты сделаешь всех нас такими несчастными! Это будет дурно и совсем не понравится мистеру Дюранту.

— Ах, мистер Дюрант! — презрительно скривилась Гарриет. — Ему не следовало думать, что такая девочка, как я, согласится ездить верхом на осле. Это просто какая-то насмешка надо мной!

— Но, Гарриет! Я никогда не видела никого доб рее мистера Дюранта! И потом, ты обидишь маленького Ральфа. Подумай об этом. Ведь Ральфа ты любишь.

— Да, — задумчиво сказала Гарриет. — Да, его я люблю. Он самый чудесный ребенок, какого я когда-либо встречала. Но даже от него я не потерплю некоторых вещей. Я хочу, чтобы он перестал меня называть своей «дурной» попечительницей. Ведь это напоминает мне о том неприятном приключении. Я скажу Ральфу об этом, и он перестанет меня так звать.

— Да, но он делает это по простоте душевной, а не со зла, — заметила Джейн.

— Это глупое прозвище меня раздражает, — прервала ее Гарриет, — и он должен перестать так говорить. А еще я запрещу ему показывать, что он больше всех любит Робин. Я хочу… я хочу…

— Чего? — спросила Джейн.

— Я хочу, чтобы он действительно полюбил меня больше всех. Вот в чем дело, Джейн. Сейчас я ненавижу эту Стерлинг еще больше прежнего. Ах, если бы я могла открыть Ральфу глаза и доказать ему, что на самом деле в ней нет ничего хорошего!..

— Не знаю, как можно это сделать, — покачала головой Джейн. — И думаю, — прибавила она, — что, переубедив Ральфа, ты сделаешь совершенно ужасную вещь.

— Ох, какой паинькой ты стала, — ядовито заметила Гарриет. — Ну, как знаешь. А моя голова пусть поработает. Я всегда сумею придумать что-нибудь. Доверяй мне, Джейн, и я прошу тебя только об одном…

— О чем?

— Помоги мне, когда придет время.

— Боже мой! — испугалась Джейн. — Значит, ты потребуешь от меня чего-нибудь гадкого?

— Хорошее же у тебя мнение обо мне, дорогая подруга!

— Но разве это не так? — сказала Буш. — Ты не можешь себе представить, какой низкой я казалась себе, когда целый день расхваливала тебя. Я положительно была больна. И не хочу, чтобы это повторилось!

— Не повторится, будет что-нибудь совсем другое. Но слышишь, звонят к чаю, а я голодна. Как я рада, что нам не нужно больше в конюшне рассматривать этих противных ослов. Побежим к дому. Ну, кто скорее!

* * *

Чай прошел весело, звучал смех, звенели довольные голоса. Мистер Дюрант сидел вовсе не во главе стола: на этот раз разливать чай поручили Робин.

— Я хочу, чтобы меня кормили, чтобы за мной ухаживали, — сказал мистер Дюрант. — Знаете, маленькие попечительницы, вам нужно немножко опекать и меня. Пожалуйста, смотрите, чтобы моя тарелка не оставалась пустой. Во мне сидит голодный волк, и его нужно накормить. Он просит много мяса, пирога, хлеба с маслом. Итак, кормите меня. Когда моя тарелка опустеет, не заставляйте меня ждать ни минуты. А чай я пью, как воду. Маленькие попечительницы должны постоянно подносить мне полные чашки чая. Сегодня хозяйкой будет Робин, завтра предоставим всем распоряжаться Гарриет, потом, по очереди, — всем остальным. Ну, по местам. Ральф, сегодня ты хозяин дома!

Чай окончился без особенных приключений, потом дети разбежались по парку.

Парк был огромный, с площадками, лужайками, ручьями, в которых маленькие попечительницы видели крошечных пескарей и других мелких рыбок. В отдельной части парка блестел большой круглый пруд с водяными лилиями; между деревьями висели качели и гамаки. Еще дальше расстилался обнесенный оградой фруктовый сад с оранжереями, в которых красовались редкостные цветы — орхидеи.

Детям позволялось ходить по оранжереям с тем условием, чтобы они ничего не рвали и затворяли за собой двери. Всем было интересно осматривать эти необыкновенные заросли, даже Гарриет забыла о своей ревности и весело смеялась со всеми.

Пришло время ложиться спать. Полусонные подруги пошли на второй этаж, каждая в свою маленькую комнату, и скоро все крепко заснули, а на утро проснулись свежими, полными радостных ожиданий. Девочки увидели, что светит солнце, что синеет небо, что море сверкает множеством солнечных зайчиков.

За завтраком мистер Дюрант предложил отправиться к заливу, где желающие могли выкупаться, остальные же — поиграть на песке до обеда.

Обед назначили на час пополудни. После обеда предполагался пикник с чаем, кексами и прочими сладостями. Дети должны были вернуться довольно поздно, а дома мистер Дюрант обещал показать картины волшебного фонаря[10] и представить, как он выразился, некоторые из своих «приключений» в Южной Африке.

— Папа нечасто делает это, — шепнул Ральф Робин. — Он даже не любит рассказывать о своих поездках. Значит, вам выпала редкая удача!

— Ах, как замечательно! — обрадовалась Робин.

— Итак, дети, — прозвучал голос Дюранта с противоположного конца стола, — если вы сыты, идите, куда хотите, но через четверть часа все собираются у подъезда. Наши «кони» будут ждать нас, и мы отправимся на прогулку.

Как раз в это мгновение Джейн бросила на Гарриет наполовину восхищенный, наполовину умоляющий взгляд. Не посмотри на нее подруга, Гарриет, может быть, согласилась бы поехать на своем ослике к морскому берегу и была бы счастлива вместе со всеми. Она обожала море, так как в раннем детстве воспитывалась на морском берегу и плавала, как маленькая рыбка.

В ее голове уже мелькнула мысль, что она затмит всех своих одноклассниц, ныряя под воду, но взгляд Джейн напомнил ей разговор, который произошел между ними накануне. Гарриет ведь дала слово, что никто никакими силами не заставит ее сесть на осла! Значит, чего бы ей это ни стоило, она сдержит слово. Иначе и Джейн перестанет уважать ее, и тогда действительно все пропало.

Поэтому Гарриет молчала. Она медленно жевала хлеб с маслом и смотрела куда-то в пространство. Робин очень волновалась. Она восторженно и, по мнению Гарриет, совершенно впустую рассуждала о предстоящей поездке к морю, ведь мистер Дюрант уже покинул столовую.

— Как замечательно будет прокатиться на Бо! — восклицала Робин. — Ты поедешь рядом со мной на своем пони, правда? — обратилась она к своему подопечному.

— Ну, конечно, — ответил Ральф. В своем белом морском костюмчике он казался просто картинкой.

В это время Гарриет подняла глаза и встретилась с его взглядом. Ральф всегда быстро замечал, когда кто-нибудь бывал опечален. Сейчас мальчик отошел от Робин и подбежал к Гарриет.

— Что мне сделать для тебя, моя милая «дурная» попечительница? — спросил он.

— Вот что, Ральф, — сказала Гарриет, — я не хочу, чтобы ты меня звал «дурной», мне это очень не нравится. Если ты считаешь меня дурной, не разговаривай со мной вовсе.

— О, я… я же люблю тебя! — ласково промолвил смущенный ее тоном мальчик.

— Тогда показывай мне это каким-нибудь менее неприятным образом, — заметила Гарриет, которая, начав говорить о неприятных вещах, горячилась все больше и больше. — Я не знаю, что все вы собираетесь делать, — прибавила она, поднимаясь со стула, — но я сегодня верхом не поеду. Я не люблю ездить на ослах!

С этими словами она вышла из комнаты. Глаза остальных попечительниц проводили ее. Лицо Джейн сначала побледнело, потом вспыхнуло румянцем.

— О, Джейн, — обратилась к ней Робин, едва за Гарриет затворилась дверь. — Что случилось? Право, я с удовольствием поеду на ослике и отдам Гарриет своего Бо. Догони ее и скажи ей это. Пожалуйста, Джейн! Если она не поедет, все удовольствие будет испорчено. Уговори ее!

— Но папа очень хотел, чтобы ты ехала на Бо, Робин, — заметил Ральф, — он это говорил вчера вечером. Он сказал, что еще не видел тебя на твоем пони и что ему очень хочется посмотреть, как ты ездишь. К тому же твоя амазонка не подойдет Гарриет, она же гораздо тоньше и выше тебя!

— Ах, об этом я не подумала, — огорчилась Робин. — И почему она такая беспокойная! Не пойти ли мне за ней, не постараться ли уговорить ее? Будет жаль, если она испортит нам все удовольствие.

— Нет, не стоит, — покачала головой Джейн.

— А я все-таки пойду, — настаивала Робин. — Ей не следует быть такой неблагоразумной. Подумать только, что скажет мистер Дюрант! Ральф, пойдем со мной, попроси Гарриет поехать с нами. Ты же знаешь, как она тебя любит!

— Да, давай уговорим ее, — согласился Ральф.

Он взял Робин за руку, и они вышли из столовой. Поднимаясь по лестнице, Ральф, все еще сжимавший ладонь Робин, шепнул:

— Я люблю Гарриет, но тебя люблю гораздо, гораздо, гораздо больше!

— Люби нас обеих, — посоветовала ему Робин, — но не говори никогда, которую из нас ты любишь больше.

— О, я не виноват, — смутился Ральф. — Гарриет иногда бывает чудесной, но ты хороша всегда. И я так рад, что Бо достался тебе!

— Ну, мы сделаем все возможное, чтобы Гарриет сегодня поехала с нами, — сказала Робин и постучалась в дверь комнаты своей строптивой одноклассницы.

В ответ раздался недовольный голос и пробормотал что-то. Робин толкнула дверь и вошла в спальню Гарриет. Та стояла спиной к вошедшей, делая вид, будто смотрит в окно. Когда постучались, она вообразила, что это пришла Джейн уговаривать ее. Случись так, она, вероятно, излила бы ей свои чувства в самых резких выражениях. Но когда Гарриет обернулась и увидела свою давнюю противницу, огонь, тлевший у нее в груди, разгорелся вдруг со страшной силой.

— Убирайтесь, — сказала она, едва взглянув на Робин и Ральфа, потом снова повернулась к ним спиной. — Я занята, уходите.

— Ты совсем не занята, — рассмеялся Ральф. — Ведь ты же ровно ничего не делаешь!

— Нет, делаю. Я думаю. Уходите, я не хочу говорить с вами.

— Ах, Гарриет, — сказал Ральф, в его голосе послышалось страдание, и на мгновение желание Гарриет быть резкой поколебалось, но голос Робин, раздавшийся вслед за этим, вызвал новую волну самых дурных чувств.

— Ральф, — шепнула Стерлинг, — я должна поговорить с ней. — И она произнесла вслух: — Гарриет, поезжай к морю на Бо и надень мою амазонку, пусть она, может быть, и немножко велика тебе. Пожалуйста, Гарриет, сойди вниз, будь веселой, не порти девочкам удовольствия. Поезжай на Бо, а я сяду на ослика. Мне очень нравится ездить на осликах, это так забавно!

— Зачем же так унижать себя ложью? — язвительно поинтересовалась Гарриет. — Ты любишь ездить на ослах? Ну, так и поезжай на осле, мне все равно. Только я-то унижаться не собираюсь и не сяду на твоего пони. Может быть, я и небольшого роста, но ведь не гном! И близко к ослу не подойду! А сейчас убирайтесь, я ненавижу вас обоих. Пожалуйста, Ральф, не считай меня больше своей попечительницей. Я ровно ничто для тебя. Всего лишь злая, рассерженная девочка и… Ох, уйдите, уйдите, пожалуйста!

— Иди, Ральф, — сказала Робин.

Она взяла мальчика за руку, открыла дверь и выпроводила его из комнаты.

— Ты теперь сердишься, Гарриет, — сказала она, — но я знаю, потом тебе самой будет неловко. Право, мы с Ральфом не такие гадкие, какими ты нас считаешь…

— Ах, уйди же ты наконец! — в сердцах воскликнула Гарриет.

И Робин ушла. Гарриет тотчас же бросилась к двери, громко захлопнула ее и задвинула засов.

— Теперь меня, наконец, оставят в покое! — подумала она вслух в полном бешенстве.

В это мгновение девочка была готова наговорить самых горьких и резких упреков, вот только не знала кому. Она отлично понимала, что навредила самой себе: теперь Ральф не будет любить ее. Ведь она сказала ему в лицо, что ненавидит его. Его, маленького Ральфа, который с самого своего рождения не слышал ни одного резкого слова! И выкрикнула это с таким ожесточением, с таким горячим бешенством! Впрочем, теперь ей было все равно. Гарриет слишком рассердилась, чтобы сожалеть о сказанном.

Робин и Ральф ушли. В верхнем этаже стояла полная тишина. Солнечный Дом был очень велик, и до комнаты Гарриет не доносилось ни звука. Девочка не слышала даже веселых голосов уезжавших верхом детей, которые, вероятно, именно сейчас отправлялись к морскому берегу. Им предстояло проехать целых три мили до той части Истборна, где мистер Дюрант велел приготовить для них на отмели купальные палатки.

Гарриет села на низкий подоконник, сложила руки и выглянула из окна. Зачем она осталась? Могла бы сейчас веселиться вместе со всеми… О, нет, конечно, она не была бы такой веселой и радостной, как остальные дети; это было не в ее характере.

А ведь Гарриет Лен с нетерпением ждала времени, которое им предстояло провести в Солнечном Доме. Она хвасталась перед своими домашними и перед подругами тем, как восхитительно она будет отдыхать у Дюранта. Почему же она не пользовалась всеми удовольствиями?

Солнце светило, небо синело, отдаленное море казалось таким заманчивым. Там, наверное, волны набегали на песок и снова отступали с ласковым шипением. Для всех детей были приготовлены ослики; добрый хозяин дома старался доставить своим гостям как можно больше радости… Почему же Гарриет лишила себя такого удовольствия?

— Потому что я безумная и дурная, — подумала она снова вслух и, закрыв лицо руками, зарыдала.

Теперь Гарриет совсем не раскаивалась, как в тот день, когда пропал Ральф. Она просто сердилась — и на себя, и на Робин, и даже на маленького Ральфа.

Зачем Робин пришла подсматривать? Как она осмелилась привести с собой Ральфа? Зачем так лицемерно предложила Гарриет поехать на ее пони? На том самом пони, который мистер Дюрант подарил Робин за то, что она была добра к его маленькому сыну? Какой мученицей казалась бы Робин, сидя на ослике! И каким чудовищем выглядела бы Гарриет, управляя красавцем Бо!

Наверное, Робин преследовала свои корыстные цели, предлагая Гарриет свою лошадку. «Кажется, она не вполне уверена в Ральфе, да и в мистере Дюранте. И хотела им обоим показать, какая она доб рая, — думала рассерженная девочка. — Как хорошо, что я отказалась!»

Как бы ни был сердит человек, как бы ни выходил он из себя, трудно продолжать сердиться и бушевать, если некому слушать гневные слова, если некому смотреть на вспышки гнева, некому сочувствовать и даже некому порицать его. В тишине маленькой комнаты рассерженное сердечко Гарриет быстро остыло. Гневный румянец с ее щек постепенно сошел, а глаза перестали сверкать. После бури она стала печальной и жалкой.

Девочка не раскаивалась, она жалела только о том, что упустила случай повеселиться. Гарриет устала сердиться, но поняла, что ее жизнь в Солнечном Доме будет не слишком счастливой.

Когда она дошла уже до полного уныния, кто-то постучался к ней. Тут Гарриет вспомнила, что заперла дверь, подошла к ней и отодвинула засов. На пороге стояла улыбающаяся горничная. Она спросила, может ли убрать комнату.

— Конечно, — вздохнула Гарриет. — Я уйду.

Она взяла большую соломенную шляпу, висевшую на гвозде возле двери, и надела ее на голову.

— Я думала, мисс, что вы поедете на берег вместе с остальными, — заметила горничная.

— Не хотелось, — буркнула девочка.

— Надеюсь, мисс, — проговорила горничная, глядя в красные глаза Гарриет, — вы здоровы?

— Вполне здорова, благодарю вас. Но я не люблю кататься на ослах. Я ухожу, можете убирать мою комнату.

— Благодарю вас, мисс, — кивнула служанка.

Гарриет сбежала с лестницы. Дверь залы была открыта настежь. Легкий ветер врывался в нее и шевелил страницы книг, лежавших на столе. В комнате было жарко, и Гарриет с удовольствием вышла из дома.

Вскоре она встретила сына садовника, а потом и самого садовника. Они оба поклонились ей. Девочка пошла дальше и остановилась только возле круглого пруда. Тут росло множество больших кувшинок и еще более крупных белых водяных лилий.

Гарриет захотелось достать несколько этих необыкновенных, точно восковых, цветов. Она наклонилась и потянула стебель одной из лилий. Но достать цветок не удалось, переломить толстый стебель оказалось непросто. Девочка почувствовала, что сделай она более решительную попытку, то, пожалуй, упадет в пруд. Это не входило в ее планы, и она решила обойтись без цветов.

Она размышляла о том, что делать дальше, как вдруг услышала звонкий голосок:

— Ау! Ау!

Из кустов навстречу ей выскочил юный Дюрант.

— Ральф! — воскликнула Гарриет, чувствуя, что краснеет.

От стыда у нее потемнело в глазах, но ее сердце забилось от восторга, когда она увидела своего любимца.

— Тебе хочется нарвать цветов? — живо спросил ее Ральф. — Я нарву их тебе! Я знаю, как это устроить. Смотри, — прибавил он с увлечением, — видишь старую иву, которая наклоняется над прудом? Я влезу на ветку там, где она приближается к воде, протяну руку и сорву тебе несколько чудесных лилий. Правда, они хороши?

— Да, — согласилась Гарриет, — но я не хочу их. Не нужно ради меня подвергаться опасности, Ральф. Право, не стоит…

Гарриет отвернулась от него и пошла прочь. Она услышала крик или ей показалось, что она слышит его, а через мгновение раздались поспешные шаги.

— Гарриет, — проговорил голосок Ральфа. Он просунул свою ладошку под ее руку. — Что я сделал не так? За что ты меня разлюбила? Чем я тебя обидел?

Гарриет оглянулась и с минуту стояла неподвижно. Глаза девочки встретились с умоляющим взглядом Ральфа. Все ее сердце наполнилось таким чувством любви к мальчику, что дольше сдерживать себя она не могла.

— О, Ральф, — сказала Гарриет со слезами. — Я, кажется, самая дурная девочка на свете, но я так люблю тебя, мой дорогой!

Она упала на колени, чтобы быть поближе к нему, обняла мальчика и горячо поцеловала. А потом разжала объятия и призналась:

— Я ненавижу Робин, а не тебя…

Ральф вздохнул.

— Я рад, что ты меня не ненавидишь, — шепнул он, — потому что, видишь ли, я-то тебя люблю.

— А почему ты не уехал с остальными? — спросила Гарриет.

— Остался из-за тебя, — пожал плечами Ральф. — Мне хотелось быть с тобой… Не мог уехать.

— Значит, ты действительно меня любишь?

— Ведь я же сказал, — просто ответил Ральф.

Что-то горячее, точно огонь, зажглось в сердце Гарриет. Она опустилась на траву и снова привлекла к себе Ральфа:

— Ты очень, очень милый, и так хорошо, что ты остался. Но что же сказал твой отец?

— Папа? — удивился Ральф. — Ничего, конечно.

— Да ведь он хотел, чтобы ты ехал?

— Я сказал папе, что я должен остаться дома из-за одной из моих попечительниц.

— А папа? — спросила Гарриет. — Что он ответил?

— Сказал: «Отведите Синее Перо в конюшню».

— И только?

— Ну да. Папа никогда не спрашивает, разве только если случится что-нибудь очень нехорошее.

— О! — воскликнула Гарриет и, помолчав, прибавила: — Он не спросил, из-за какой из попечительниц ты хочешь остаться?

— Нет. Я думаю, он угадал.

— А твой отец поехал с остальными на берег?

— Да, в шарабане. Он отправился на ослике, запряженном в шарабан.

— Признайся, нелегко было отказаться от удовольствия? — спросила Гарриет.

— Нелегко, — потупился Ральф.

— Но ты это сделал ради меня?

— Ну конечно!

Мальчик ничего не скрывал, ничего не отрицал и только пристально смотрел в лицо Гарриет.

— В чем дело? — спросила она.

— Ты сказала, что ненавидишь Робин и меня. А потом призналась, что меня все-таки любишь, но терпеть не можешь Робин. Я хочу, чтобы ты любила нас обоих! Чтобы к тому времени, как Робин вернется домой, ты полюбила ее так же сильно, как любишь меня.

— Я не могу сделать этого, — покачала головой Гарриет. — Это невозможно.

Ральф вздохнул.

— Она очень, очень доб рая, — сказал он.

— Ральф, — проговорила Гарриет, — есть вещи, которых я не могу выносить.

— Чего, например? — спросил мальчик.

— Я люблю тебя и не могу видеть, что ты так любишь Робин.

— Очень жаль, — Ральф покачал кудрявой головкой.

— А ты не можешь, — продолжала Гарриет, привлекая его к себе и поглаживая его руку, — ты не можешь полюбить меня больше, чем Робин? Твоя привязанность нужнее мне, чем ей.

— К сожалению, нет, — печально сказал Ральф.

— Значит, ты ее любишь больше?

— Больше. Гораздо больше.

Гарриет оттолкнула его.

— Тогда я не хочу сидеть с тобой! — крикнула она. — Даже разговаривать не хочу. Уходи совсем к своей Робин! Я… я завидую, ревную… Это ужасно дурно, но это так. Зачем ты остался сегодня дома из-за меня? Я не могу ненавидеть тебя. Я просто сердилась, когда это сказала, себя не помнила. Я очень люблю тебя, но я не могу выносить, когда бо́льшая часть твоей любви принадлежит Робин.

— Сказать тебе, почему я люблю ее? — спросил Ральф. — Она сильная, доб рая, смелая, и она учит меня многому и смотрит мне прямо в глаза, а потом рассказывает всякие удивительные истории.

— И что же? — спросила Гарриет, внимательно глядя на него.

— А ты этого не делаешь. Ты только один-единственный раз была такой. Помнишь, когда устроила завтрак на траве, и мы поехали в город и накупили всяких вкусностей для чая? А Робин всегда, каждый день такая, и я чувствую, что она сильная и… и… я не могу… я не могу не любить ее больше, чем тебя.

— Я скажу тебе, какая я, — вздохнула Гарриет. — Тебе следует узнать меня по-настоящему. Робин мне не нравится именно потому, что она сильнее меня, потому, что она может рассказывать более интересные истории, потому, что она получила пони, а я нет. А еще потому, что она способнее меня и заняла мое место в классе. До ее приезда в школу я была счастлива, а теперь несчастна!

— Мне так жаль, — сказал Ральф. — Но ведь она не может не быть способной? Вот папа умный. Разве он может не быть умным? Разве ты ненавидишь его, потому что он такой умный?

— Ах, нет, это совсем другое! Ты не понимаешь, что такое дружба, Ральф.

— Нет, понимаю. Робин мне объяснила. Когда твой друг несчастлив, ты тоже несчастлив — это во-первых. И ты должен сделать все для твоего друга — это во-вторых. Однажды я слышал, как папа рассказывал об этом. Он для своего друга совершал удивительные поступки. И мне все хочется сделать что-нибудь большое для Робин и для тебя. Вот, например, сегодня утром я остался для тебя. Знаю, это немного, но все-таки кое-что.

— Да, да, ты прелестный, добрый мальчик, и мне жаль, что я сама такая ужасная! — воскликнула Гарриет. — Уйди теперь, Ральф. Ты ничего не можешь сделать для меня. Я злая, но, надеюсь, скоро стану лучше.

Опечаленный Ральф ушел. Он не мог понять Гарриет. Все прелестное утро было для него испорчено.

Мальчик опять подошел к круглому пруду. Освещенные солнцем лилии казались теперь красивее, чем когда бы то ни было. Большая стрекоза расправляла свои прозрачные радужные крылышки на одном из цветков.

Ральф смотрел, как она готовилась взлететь, и решил нарвать для Гарриет белых лилий. Так он мог показать ей, что искренне любит ее. Мальчик знал, что его попечительнице хотелось цветов: он видел, как она тянула один из них. «И она чуть не упала, — подумал он. — Бедная Гарриет! Как было бы ужасно, если бы она упала в пруд».

Мысль о том, что он наберет лилий для Гарриет, вернула Ральфу ощущение счастья. Он во всем походил на своего отца и ничего не боялся. Он решил сорвать три желтых кувшинки и четыре белых лилии. Всего будет семь. От кого-то Ральф слышал, что семь — счастливое число. И он без труда дотянется до цветов, взобравшись на большую иву, а потом на ее ветку, которая склоняется к самой воде.

И мальчик не раздумывая стал карабкаться по стволу. Мгновением позже гибкая ветка склонилась от его тяжести, но Ральф был маленьким, и ветвь, конечно, выдержала бы его, если бы он не прополз по ней слишком далеко.

Он сорвал одну кувшинку, его маленькая ручка схватила стебель другого цветка. И тут край ветки возле ствола треснул. Ветвь наклонилась так низко, что Ральф потерял равновесие и упал в пруд.

Он не пробыл в воде и минуты, как Гарриет, которая не успела отойти далеко, кинулась к нему. Она нырнула, схватила мальчика за воротник и без особенного труда вытащила на берег.

Они оба вымокли до нитки, но никто из них не пострадал. Гарриет стояла на берегу пруда, и с нее стекали струйки воды.

— О, Ральф, Ральф, — крикнула она. — Ты это сделал для того, чтобы показать, как ты любишь меня?

— Да, — признался Ральф. — Я чуть не умер из-за тебя, а ты чуть не погибла из-за меня.

— Теперь мы должны быть самыми лучшими, самыми большими друзьями на свете, — сказала Гарриет. — Пойдем домой; ты должен переодеться, не то простудишься. Ах, Ральф, обещай мне одно: это будет нашей тайной. Ни когда никому не говори, что ты подвергал свою жизнь опасности, чтобы нарвать мне цветов, а я никогда не проговорюсь, что я могла утонуть, спасая тебя.

— О, какая ты замечательная! — восхитился Ральф. — Ведь я без тебя бы погиб, Гарриет.

— Конечно, Ральф, — улыбнулась Гарриет, но не призналась мальчику в том, что прекрасно плавает и потому не подвергалась никакой опасности, когда кинулась за ним в пруд.

Гарриет привела Ральфа в свою комнату. Здесь мальчик снял с себя мокрую одежду, и она уложила его в свою постель, чтобы согреть, а сама отправилась за сухим платьем для него. Ральф озяб и сильно дрожал, но Гарриет, совершенно не знавшая болезней маленьких детей, ничуть не тревожилась.

Она осмотрела гардероб мальчика и отыскала другой белый матросский костюмчик и принесла Ральфу. Он переоделся, и все следы его невольного купания исчезли, прежде чем веселая компания вернулась с пикника.

Гарриет гораздо дольше Ральфа оставалась в промокшем платье, но когда они оба, держась за руки, вышли на крыльцо, чтобы встретить вернувшихся, на их лицах не было и следа от недавнего опасного приключения.

Купание в пруду вернуло хорошее настроение Гарриет. Теперь у нее и Ральфа была общая тайна, и она твердо верила, что его дружба с Робин ослабеет.

— Мой маленький человечек, Ральф, — сказал Дюрант. — У тебя вполне довольный вид.

Он с удовольствием отметил про себя, что глаза его маленького сына блестят, а щеки покрыты ярким румянцем, не догадываясь, что причиной тому легкая лихорадка.

За обедом Ральф захотел усесться возле Гарриет и шепнул ей на ухо во время перемены блюд:

— Никто из них не знает, что я мог умереть из-за тебя, а ты из-за меня.

— Да, да, и пусть не знают! — ответила шепотом Гарриет. — Не говори этого так громко, не то они услышат нас.

Ральф придвинулся ближе к Гарриет, полный восторга от мысли, что между ними есть важная тайна.

День прошел отлично, все планы повеселиться были исполнены. Но к вечеру лихорадка Ральфа усилилась. Во время чая на воздухе он не мог ничего есть, и Гарриет тоже пришлось сказать, что у нее болит горло.

На следующий день и Гарриет, и Ральф заболели, но девочке было гораздо хуже, чем ее приятелю. Лежать в постели и не иметь возможности наслаждаться свежим воздухом и солнечным светом было очень тяжелым испытанием для такого маленького мальчика, как Ральф. Но когда ему сказали, что Гарриет больна гораздо сильнее, чем он, и что для нее придется послать за доктором, Ральф перестал жаловаться.

Известия о Гарриет приносила ему Робин.

— Гарриет совсем больна, — сообщила она на второй день. — Доктор Фергюсон говорит, что ты скоро поправишься, ты только немножко простудился. Не понимаю, как ты ухитрился схватить простуду?

— Зато я отлично знаю как! — не удержался Ральф.

— Знаешь, дорогой? Так скажи нам, — попросила она.

Мягкие карие глаза Ральфа гневно блеснули.

— Неужели ты думаешь, я поступлю так низко?

Робин с удивлением взглянула на него. После долгого молчания малыш заметил:

— Гарриет — благородная девочка. Не будь ее, меня бы уже не было на свете.

Робин весело рассмеялась.

— О, Ральф, какой ты смешной! О чем ты говоришь?

— Ты не понимаешь Гарриет, — проговорил Ральф и посмотрел на Робин совсем не так ласково, как обычно.

Конечно, она была его попечительницей, и он любил ее больше всех, но ведь не она спасла ему жизнь.

— Мне хотелось бы видеть мою дорогую Гарриет, — сказал он, помолчав немного. — Мне нужно поговорить с ней и хотелось бы повидать ее наедине. У нас с Гарриет есть большой секрет!

Однако доктор не позволял пока Ральфу вставать с постели, Гарриет тоже не могла подняться, поэтому они не встречались несколько дней.

Наконец бледный маленький мальчик бросился в объятия худенькой девочки. Она ослабела после своей болезни и теперь сидела в кресле у открытого окна.

— Уйдите все, пожалуйста, — попросил Ральф. — Мне нужно поговорить с моей попечительницей. Поговорить о важном секрете, который никто не должен узнать.

Дети пошли к дверям. Выходя из комнаты, Робин тронула Джейн за рукав:

— Наверное, что-нибудь случилось в тот день, когда Ральф и Гарриет остались одни. Они оба были здоровы, хоть Гарриет и сердилась на всех, когда мы уезжали к морскому берегу. А вечером они оба заболели, и с тех пор Ральф совсем переменился: теперь он всей душой предан Гарриет.

— Может быть, он лучше узнал ее в тот день и потому полюбил ее больше всех остальных? — ответила Джейн.

Она невольно произнесла это торжествующе: ведь Гарриет ее подруга, а все остальные обожают Робин!

— Это тебе неприятно? — спросила она, поднимая свои круглые черные глаза на лицо Робин.

— Неприятно? — удивилась Робин. — Пожалуй, мне немного грустно, — добавила она, помолчав, — что я испытала такое чувство, но привязанностью Ральфа я дорожу.

Сказав это, она повернулась и пошла к себе в спальню.

По дороге ей пришлось пройти мимо маленькой комнатки, где жил Ральф. В эту минуту оттуда вышла горничная, держа в руках белый матросский костюмчик. Он был измят, покрыт пятнами от водорослей и до сих пор не высох, хотя прошло уже несколько дней после той злополучной прогулки.

— Я только что нашла это, мисс, в шкафу мистера Ральфа, — ответила горничная, заметив удивленный взгляд Робин. — Как костюмчик попал туда, не знаю. Получается, что мистер Ральф побывал в воде?

Кровь бросилась в лицо Робин. На мгновение она почувствовала торжество, а потом попросила:

— Пожалуйста, Мария, отправьте этот костюмчик в стирку и… И никому ничего не говорите!

— Тут и чулочки, мисс, они тоже совсем промокли… и башмачки.

— Вы можете сами высушить башмаки? — спросила Робин.

— Конечно, мисс.

— А все остальное пошлите в стирку.

— Хорошо, мисс, — кивнула Мария и прибавила: — Возможно, все это могло бы объяснить, почему мистер Ральф был нездоров…

— Может быть — да, а может быть — и нет, Мария. Во всяком случае, не будем говорить об этом, — заметила Робин.

Она пошла вниз; сердце ее сильно билось. Безумное желание во что бы то ни стало заставить Гарриет сказать правду, которое на мгновение охватило ее, прошло. Лицо Робин побледнело, и она села на первый попавшийся стул.

— Вы не устали, моя дорогая? — спросил ее мистер Дюрант, подходя к ней и садясь рядом.

— Нет, я не устала, — ответила она.

— Я рад, что вижу вас одну, Робин, — произнес он. — Мне многое хочется сказать вам.

Робин молча подняла на него глаза.

— Вы с Ральфом большие друзья? Правда?

— Надеюсь… Я горячо люблю его, — сказала Робин.

— И он любит вас. Не могу выразить вам, Робин, как я радуюсь, что такая девочка, как вы, сделалась его самым большим другом. Он мог бы сделать худший выбор. Например, Гарриет Лен. Бедная Гарриет! Я не хочу сказать о ней ничего дурного, но она совсем не походит на вас, моя дорогая. Мне нравятся души открытые, прямые, не страдающие от нелепых амбиций. И вы, моя дорогая, насколько я могу судить, именно такое создание. Вы ничего не боитесь и, я думаю, вы великодушны. В сравнении с моим Ральфом вы по чти взрослая, хоть, в сущности, вы еще очень юны. После летних каникул мне придется надолго оставить моего мальчугана. Я хотел отправить его в школу миссис Бёртон, где он мог бы научиться подчиняться, привыкнуть к школьной жизни и к обществу детей. Но я получил письмо от миссис Бёртон, которое заставляет меня изменить свои намерения.

— О! — воскликнула Робин. — Как жаль, как жаль…

— Мне тоже очень жаль, дорогая, мне так грустно, что я не могу этого выразить. Ее письмо ужасно расстроило меня, и мне кажется, я могу доверить вам свои тревоги. — Тут мистер Дюрант придвинулся поближе к Робин.

— Видите ли, дорогое дитя, — сказал он, — я обращаюсь к вам сейчас как к взрослой.

— Пожалуйста, мистер Дюрант, — ответила Робин, — я постараюсь сделать для вас все, что в моих силах.

— Вот в чем дело, — продолжал он. — В начале года миссис Бёртон не будет управлять своей школой. Она должна будет провести несколько месяцев со своей единственной сестрой, которая опасно больна: ей предстоит серьезная операция. Миссис Бёртон на время передаст школу своей приятельнице, но надеется вернуться после Рождества. Впрочем, и это еще неизвестно. Подруга миссис Бёртон, мисс Степлтон, очень опытная учительница, но… В общем, она не хочет брать Ральфа в школу. Таким образом, мои планы устроить Ральфа в школу, пока меня не будет в Англии, совершенно расстроились. Взять его с собой в Южную Африку я не могу. Я предпринимаю экспедицию, полную опасностей, и не могу взять с собой такого маленького ребенка. Отправить Ральфа в обыкновенную школу для мальчиков я тоже не могу — для этого он еще слишком мал.

Робин с замиранием сердца слушала мистера Дюранта, а тот продолжал:

— И вот, дорогая Робин, мне пришло в голову оставить сына здесь, пригласить к Ральфу воспитательницу — добрую и благоразумную даму, а вас я уговорил бы остаться здесь вместе с ней и моим сыном. Если это получится, я позабочусь о вашем дальнейшем образовании: к вам будут приглашены лучшие учителя и учительницы, вы можете поступить в одно из высших женских учебных заведений. Я поговорю с вашим отцом, дорогая Робин, и условлюсь с ним обо всем. Вам было бы здесь хорошо, потому что та дама, которую я имел в виду, — миссис Темпл, моя кузина, — милое и кроткое существо. Она постарается сделать все, чтобы вы были счастливы, и не будет вам надоедать. Так как Ральф выбрал вас своей попечительницей и подружился с вами больше, чем со всеми остальными школьницами, я уверен, что этот план приведет его в восторг. Что же касается платы, внесенной в школу, то я договорюсь с миссис Бёртон. Что вы скажете, Робин? Хотите остаться в Солнечном Доме в качестве лучшего друга моего мальчика и его попечительницы?

— О, конечно, — проговорила ошеломленная Робин. — Но ведь все зависит от желания Ральфа, не так ли?

Мистер Дюрант сделал нетерпеливое движение.

— Я никогда не стеснял Ральфа, — ответил он. — С самого рождения я не стеснял его свободы, так как верю в ясную рассудительность ранней юности. Мне кажется, что маленькие дети очень проницательны. Из всех школьниц мой сын выбрал именно вас, Робин. А кто, мое дорогое дитя, был более достоин этого?

— Но у меня столько недостатков, — сказала Робин со слезами на глазах. — Вы мало знаете меня. Дома меня часто бранят, и тетя Фелисия дурного мнения обо мне. Вам следовало бы съездить к нам и расспросить обо мне моих домашних.

— Так я и хочу сделать. Мне нужно переговорить с вашим отцом и матерью о моем плане, но я уверен, что они не разочаруют меня. Во всяком случае, не думаю, чтобы какая-нибудь маленькая попечительница могла быть лучшей помощницей моему сыну, чем вы.

— А вы не думаете, что Ральф может выбрать не меня? — сказала Робин. — Не удивлюсь, если он предпочтет Гарриет.

— Гарриет? — воскликнул Дюрант. — Но ведь этого быть не может!

— Не знаю, не уверена. После меня он больше всех любит ее, а теперь, может быть, и больше, чем меня.

— Не думаю. Без сомнения, вы его любимица, Робин, вы одна. С Гарриет Лен вы вместе учитесь в школе. Скажите мне по чести, что вы думаете о ней? — спросил Дюрант.

Робин вскочила.

— Как ее школьная подруга, — быстро сказала она, — я ничего не могу вам сказать о ней. Пожалуйста, не спрашивайте меня. Это, мистер Дюрант, очень, очень серьезный вопрос, и я… я не хочу на него отвечать.

— Вы уже ответили мне, мое дитя, — усмехнулся Дюрант. — И именно так, как я ожидал. Теперь перестанем говорить об этом.

Робин ушла в сад.

Пока мистер Дюрант разговаривал с маленькой Стерлинг о том, что он хочет для своего сына, этот самый сын изливал свое сердце Гарриет.

— Тебе лучше? — с беспокойством спросил он.

— Да, — кивнула Гарриет, решившаяся извлечь из своей болезни максимальную пользу. — Но я была очень, очень больна. Полагаю, доктор и не надеялся, что я поправлюсь.

— И ты бы умерла из-за меня? — заволновался Ральф.

— Да, не раздумывая, — Гарриет погладила его маленькую загорелую ручку. — Но теперь мне уже хорошо, я только пока слаба.

— Я люблю тебя, ужасно люблю!

— Знаю, Ральф.

— Я все-все сделал бы для тебя!

Гарриет хотела сказать: «Люби меня больше, чем Робин, и тогда исполнится мое самое заветное желание», но подумала, что еще рано говорить об этом. Кроме того, несмотря на всю ее привязанность к Ральфу, мальчик временами надоедал ей.

Вот и сейчас она попросила его уйти, сославшись на то, что устала.

Ральф сбежал с лестницы, отправился в сад и тут столкнулся с отцом.

— Ах, папа, папа! — закричал Ральф, приплясывая вокруг отца, кружась и хватая его за руку.

— Что, дружище? — спросил знаменитый путешественник, сажая Ральфа к себе на плечо. — Как ты себя чувствуешь?

— О-о-отлично! — пропел Ральф. — Я уже по чти здоро-о-о-в! Это очень хо-о-о-рошо!

— А как здоровье другой нашей больной, Гарриет Лен?

— Ей лучше, папа. Дорогой Гарриет было ужасно худо. Ты знал, как ей было худо?

— Нет, голубчик, и я не думаю, что ей было так уж плохо, доктор ничего не говорил мне об этом.

— А мне она об этом сказала! — возразил Ральф. — Она же не стала бы кривить душой, правда?

— Конечно, Ральф, только больные часто воображают, что им гораздо хуже, чем это есть на самом деле. Так было и с Гарриет. Теперь, дня через два, она совсем поправится, а потому можешь веселиться.

— Да, да! — засмеялся Ральф и обнял отца за шею. — Папа, отчего у тебя такая большая загорелая шея?

— Вероятно, оттого, что я большой и загорелый человек, — расхохотался Дюрант. — Во всяком случае так я думаю.

— Я люблю смуглых людей, — признался Ральф.

— И это хорошо.

— А тебя я люблю больше всех… и Гарриет… и Робин. У меня три самых-самых лучших друга: ты, Гарриет и Робин.

— Почему ты поставил наши имена в таком порядке, Ральф? — встревожился отец. — Больше всего ты любишь папу, и это хорошо. Потом идет Робин, а потом — Гарриет.

— Так было прежде, — сказал Ральф очень тихо.

— Да и теперь так, мой мальчик, ничего не изменилось!

Ральф беспокойно пошевелился, но промолчал. Через несколько мгновений он попросил:

— Спусти меня на землю, папа.

Дюрант исполнил его желание.

— Возьми меня за руку, — продолжил Ральф. — Я хочу отвести тебя в одно место.

Мистер Дюрант послушно последовал за сыном, и мальчик отвел отца к большому круглому пруду.

— Видишь воду? — спросил Ральф. — Там, где растут лилии?

— Конечно, вижу, голубчик.

— А видишь ветку большой ивы?

— Ну, конечно, Ральф. У меня хорошее зрение, а потому я вижу и лилии, и дерево.

— Как ты думаешь, там глубоко?

— Да, — напряженно произнес Дюрант, — могу сказать, что тут около семи-восьми футов[11] глубины.

Ральф выпрямился и посмотрел на отца.

— Я меньше восьми футов ростом?

Дюрант рассмеялся:

— В тебе нет и четырех!

— Значит, если бы я стоял на дне пруда, там, где растут лилии, я бы захлебнулся и утонул?

— Если бы это случилось, то да, — ответил отец.

— Но если бы кто-нибудь очень-очень храбрый подплыл ко мне, схватил меня за воротник и вытащил на берег, я бы не утонул? Я был бы спасен? — продолжал Ральф.

— Это правда.

— И, вероятно, — Ральф прямо взглянул на отца, — я очень полюбил бы того, кто меня спас.

— Это был бы смелый поступок, конечно, — кивнул Дюрант. — Но ведь ничего подобного не случилось, поэтому не давай слишком разыгрываться своему воображению.

— Я не совсем понимаю, что ты сказал, папа, — признался Ральф, — но мое брожение не будет играть… Ох, папа, я люблю тебя, а потом — Гарриет, а потом — Робин.

— Робин — отличная девочка, — поддержал его отец, — я очень люблю ее и рад, что она твой друг.

— Я тоже ее люблю, она была моей попечительницей. И я люблю Гарриет, папа. Я ее люблю ужасно. Я не хочу тебе ничего рассказывать, только теперь я люблю Гарриет больше, чем всех моих остальных попечительниц!

Дюрант некоторое время раздумывал над словами Ральфа, которые очень удивили его. Близко к сердцу он их не принял: мальчик был под влиянием Гарриет, вот и все. Однако разговор с сыном не шел из головы знаменитого путешественника, и в тот же вечер он пошел навестить девочку.

Гарриет изумилась и немного смутилась, когда мистер Дюрант постучал в ее дверь, а потом вошел и поклонился.

— Гарриет, — сказал Дюрант, — я хотел сам справиться о вашем здоровье. Надеюсь, вам лучше и вы вскоре будете играть вместе со всеми. Странно, что вы с Ральфом оба простудились в один и тот же день, когда остальные уехали на море. Такая досада! Как вы чувствуете себя теперь, дорогая?

— Лучше, — щеки Гарриет вспыхнули румянцем, она была еще слаба после болезни, и визит Дюранта сильно взволновал ее. — Мне гораздо лучше, думаю, на будущей неделе я совсем поправлюсь.

— И я надеюсь, потому что время так и летит, Гарриет; летние каникулы кончатся раньше, чем мы успеем оглянуться. У меня множество планов, и мне хочется, чтобы вы вместе с Ральфом принимали во всех наших затеях деятельное участие. Сегодня суббота. Завтра, в воскресенье, я уеду, но в понедельник вернусь. Полагаю, что к тому времени вы будете совсем здоровы и я увижу вас среди подруг. Все, что в моих силах, я сделаю, чтобы доставить вам удовольствие.

— А что будет во вторник? — глаза Гарриет заблестели, потому что она вдруг перестала бояться Дюранта.

— Стоит такая прекрасная погода, — ответил он, — я нанял яхту и возьму всех вас покататься. Что вы скажете? Не будете страдать морской болезнью?

— Ни когда не страдала от качки, — фыркнула Гарриет, и ее лицо засияло оживлением.

— Я так и думал, что вам понравится мой план. Морской ветер подкрасит ваши бледные щечки. Пони, ослы, шарабаны — все останется позади, и целую неделю мы будем кружить у острова Уайт[12]. Ну, что скажете? Я уже говорил об этом с другими девочками и узнал, что все они, без исключения, отличные моряки.

— Это будет чудесно, чудесно! — воскликнула девочка и прибавила с гордостью: — Я хорошо переношу качку. Ведь в раннем детстве я жила на море.

— Да? Значит, вы привыкли к яхтам?

— Я плавала на рыбачьих лодках. Моряки были моими друзьями.

— Отлично, дорогая, — кивнул Дюрант. — Завтра рано утром я уеду. Вы не догадываетесь куда?

— Как я могу угадать, мистер Дюрант?

— К родным Робин.

— К родным Робин? — переспросила Гарриет и почувствовала, что краснеет; ее руки, лежавшие на коленях, крепко сжались в кулаки. — И зачем же?

— У меня к ней есть одно предложение, о котором я пока, кроме Робин, никому не говорил. Впрочем, почему бы мне не поделиться с вами этим секретом?

— Пожалуйста, пожалуйста, скажите! — попросила Гарриет. — Я так люблю тайны.

— По чти все девочки любят их. Так вот в чем состоит дело. Вы знаете, что прежде я хотел послать Ральфа в школу миссис Бёртон. Предполагалось, что он вернется в школу, где будет на попечении Робин, что и вы, и остальные девочки тоже не откажетесь заботиться о нем. Доб рая миссис Бёртон согласилась, и все шло хорошо. Но теперь мне придется изменить свои планы.

— Изменить? Почему же?

— Я скажу почему, дорогая Гарриет, и надеюсь, что вы посочувствуете мне. Я знаю, вы очень любите моего мальчика, и, кажется, он тоже любит вас, а потому все, что касается его будущего, должно вас интересовать. Миссис Бёртон не может взять Ральфа к себе в школу. Она сама объяснит вам почему. Достаточно сказать, что Ральф не поедет в Эббифилд, а потому я должен придумать для него что-нибудь другое.

— Ох, — по чти беззвучно произнесла Гарриет. — Дорогой Ральф, такой милый, прелестный мальчик! И что же вы придумали, мистер Дюрант?

— В первых числах октября я отправляюсь в Южную Африку, и мне никак нельзя взять с собой сына. Этот дом очень нравится мне. Одна дама, большой мой друг, приедет присматривать за Ральфом, у него будут лучшие учителя. Но этого недостаточно: ему нужно общение. И я считаю, что для Ральфа нельзя выбрать лучшего товарища, чем Робин Стерлинг. Вот потому-то я и отправлюсь к ее отцу — чтобы переговорить с ним об этом.

— И она не вернется в Эббифилд? — спросила Гарриет.

Ее голос прозвучал глухо. Уже темнело, и Дюрант не мог хорошенько рассмотреть ее лица.

— Значит, Робин не вернется в школу? — повторила она.

— Не вернется, но ничего не потеряет. Я позабочусь о ее воспитании и образовании. Она очень способная девочка. Я не только могу пригласить для нее лучших учителей, которые разовьют все ее таланты, но и помещу ее в высшую школу, так как знаю, что ей очень хочется поступить туда.

Гарриет молчала.

— Вы одобряете это, правда? — спросил Дюрант, сам не понимая, зачем он задал девочке этот вопрос.

— Скажите, — вдруг проговорила Гарриет, — попечительницу, которая останется с Ральфом, когда вы уедете, вы выберете сами или ею станет девочка, которую ваш сын любит больше всех? До сих пор выбирал Ральф…

— Надеюсь, что он выберет Робин.

— Потому что она вам нравится больше всех!

— Да, Гарриет, — кивнул Дюрант. — Робин действительно мне нравится. Она честна и порядочна. Насколько я знаю, она никогда не сделала ничего исподтишка. Я не потерплю никаких хитростей в человеке, которому придется так много времени проводить с моим мальчиком. Больше всего на свете я люблю честность и правдивость; эти два качества должны быть в основе характера человека, это поможет ему совершенствоваться. А у Робин эти качества есть — она честна и правдива.

— Полагаю, — сказала Гарриет, — вы не отдали бы на ее попечение Ральфа, не обладай она этими качествами.

— Конечно, нет. Но у нее они есть. А теперь — до свидания. Надеюсь, к вечеру воскресенья вы совсем поправитесь, и я застану вас здоровой.

Когда Дюрант ушел, Гарриет откинулась на спинку глубокого кресла и задумалась. Несколько раз она мысленно повторила: «Неужели эта ужасная девчонка заменит меня в сердце Ральфа?! О, это мы еще посмотрим!»

Гарриет размышляла так долго и напряженно, что в конце концов у нее разболелась голова.

В воскресенье днем Дюрант приехал в Вересковый Край. Там гостей не ждали. Мистер Стерлинг воскресным утром всегда ходил в церковь, а весь день проводил в удобном уголке оранжереи, покуривая трубку и читая воскресные газеты. Он любил отдыхать по воскресеньям, так как считал, что в будние дни работал слишком много.

Сегодня миссис Стерлинг лежала в постели, воображая, что ей хуже обычного, а мисс Фелисия сидела в гостиной. Вайолет и Роза играли на лужайке. Эти маленькие девочки были очень послушными и шумели, только когда Робин бывала дома. Старшая сестра оживляла все вокруг и вносила в их жизнь свежую струю. Когда же она уехала вместе со своим пони, семья Стерлингов вернулась к привычному ритму жизни.

Стояла сильная жара. Дюрант подошел к дому и остановился на минуту, чтобы промокну́ть платком выступивший на лбу пот.

— Эй, малютка, — окликнул он Розу, и она, не стесняясь, подошла к нему.

— Что вам угодно? — спросила она.

— Я бы хотел видеть твоего отца, маму или тетю, — ответил Малькольм Дюрант. — Мне нужно видеть кого-нибудь, кто может поговорить со мной об очень важном деле. Ты для этого, увы, не подходишь, поскольку еще слишком мала.

— Тетя в гостиной, — сказала Вайолет, приближаясь к ним мелкими шажками. — И она вам скажет: «Не надо», — если увидит грязь на ваших сапогах. Но мне кажется, что они достаточно чисты.

— Только пыльные, — заметила Роза. — Дайте-ка я их вытру.

Она опустилась на колени и, приподняв подол белого платья, чтобы не испачкать его, стала ладошкой стирать пыль с сапог незнакомого гостя.

— Не надо, Роза! Как ты смеешь! — послышался резкий голос из гостиной, и мисс Фелисия выбежала на крыльцо. — Я должна извиниться перед вами, сэр, за мою племянницу. Роза, как тебе не стыдно! Сейчас же иди в детскую, вымой руки и перемени платье.

— Бедняжка! — сказал Малькольм Дюрант. — Простите ее.

Он говорил очень вежливо, приподнимая шляпу. Мисс Фелисия разглядела благородные черты его лица, высокий лоб… И тут ее сердце встревоженно забилось.

— Пожалуйста, сэр, войдите в дом, — пригласила она гостя.

— Только не надо говорить ему «не надо», тетечка! — дерзко проговорила Вайолет.

Но мисс Фелисия не слышала ее. Она провела Дюранта в маленькую гостиную и предложила:

— Присядьте, сэр. Могу ли я узнать ваше имя? Вы, конечно, приехали по делам к мужу моей сестры. Я позову его через минуту, но не угодно ли вам прежде выпить чего-нибудь?

— С удовольствием, — ответил гость, — уж очень сегодня жарко. Позвольте мне чашку чаю… или лимонада… или просто стакан воды. Словом, что-нибудь, кроме спиртного.

— Дорогой сэр, я рада, что вы принадлежите к обществу трезвенников.

— О нет, я пью вино… но немного и, разумеется, не теперь. Вам угодно знать мое имя? Позвольте представиться: Малькольм Дюрант. А вы… я полагаю, вы — мисс Фелисия Джиль, не правда ли? Ваша племянница гостит у меня.

— Так вы тот самый великий путешественник! — Фелисия побледнела. — Сэр, — прибавила она тихо и почтительно, — я глубоко чту вас. Для меня великая честь видеть вас в нашем доме. Я сейчас скажу об этом сестре и ее мужу, пусть и они порадуются вашему приезду. Моя сестра очень больна, но я нисколько не сомневаюсь, что ради удовольствия видеть вас она сделает над собой усилие и спустится вниз.

— Убедительно прошу вас, мисс, — сказал Дюрант, — удержать ее от этого. Я переговорю с вами. Вы можете передать вашей сестре и ее супругу мои пожелания, и они либо согласятся исполнить их, либо откажут мне. Но прежде всего, дорогая мисс, напоите меня: ужасно хочется пить!

В течение всей своей жизни Фелисия ни когда не была так счастлива, как в это мгновение. Она быстро вышла из комнаты, по дороге натолкнувшись на стул. Через несколько минут она собственными руками подала гостю большой стакан, полный холодного лимонада.

Дюрант осушил его до последней капли и, исполненный благодарности, назвал мисс Джиль своей спасительницей.

— Ах, дорогой сэр, — пролепетала она в ответ, — никто не смог бы вам отказать в такой малости!

Дюрант уселся поудобнее.

— У вас чудесная усадьба, — продолжал он, — и какой вид из окна! Сколько мирных и приветливых уголков в Англии! А как трогательны малютки, встретившие меня на лужайке. Как мне хотелось бы, чтобы они тоже побывали в обществе юных гостей, которые веселятся сейчас в Солнечном Доме.

— Они еще слишком малы, чтобы уезжать из дома, — заметила мисс Фелисия, — хотя я не сомневаюсь, что жизнь у вас принесла бы им много пользы. Могу ли я спросить вас, дорогой сэр, как поживает очаровательный пони по кличке Бо?

— Бо вполне здоров, как и Робин. Вы еще до сих пор не спросили меня о вашей племяннице, — без тени укора заметил Дюрант.

— Робин — очень сильная девочка, она никогда не бывает больна, — ответила мисс Фелисия.

— С радостью могу сказать вам, что она и теперь вполне здорова, — проговорил Дюрант. — Но перейдем к цели моего посещения. Как вам известно, у меня есть сын.

— Я слышала о нем, это радость вашего сердца…

— Он мое единственное дитя, ему еще не минуло и семи лет. Я думаю, что еще рано помещать мальчика в школу. Но у меня есть план насчет его будущего. Я уезжаю в экспедицию, и мне хочется оставить его дома с надежной дамой, родственницей моей покойной жены, и с маленькой девочкой, которая была бы ему другом и помощницей. И я хотел бы, чтобы в мое отсутствие его попечительницей была ваша племянница Робин Стерлинг.

— Неужели! — воскликнула мисс Фелисия, и с ее губ чуть было не сорвались привычные слова: «Не надо!»

— Вы, кажется, удивились? — спросил путешественник.

— Видите ли, — мисс Фелисия была в явном затруднении, — я знаю, что вам очень нравится Робин, в противном случае вы не подарили бы ей такого чудесного пони и не были бы вообще так щедры по отношению к ней. Только она немного… бывает немного резка… и даже груба, если можно так выразиться.

— У нее просто прямой характер, она честная и правдивая девочка. Мой сын боготворит ее, и она его любит. Лучшего влияния на него я не могу и желать. Словом, если ее родители согласятся, я сделаю им предложение относительно Робин.

— А в чем же состоит ваше предложение, мистер Дюрант?

— Я хочу забрать ее из школы, но переезд ничего не будет стоить мистеру Стерлингу. Кроме того, я предоставлю Робин возможность получить хорошее воспитание и образование. Заниматься с ней может миссис Темпл — она очень образованная дама, — а также учителя и учительницы, которые еженедельно будут приезжать из Лондона. Если девочка пожелает, я впоследствии на свой счет помещу ее в одно из высших женских учебных заведений.

— Это большое счастье для Робин. Но, говоря по чести, мы отправили ее из дома потому, что она слишком шумна и активна, а это расстраивает ее бедную мать, очень больную женщину. Впрочем, Робин — хорошая девочка, — сказала Фелисия.

— Я считаю ее прекрасной девочкой и очень люблю.

— Благодарю вас, сэр, — поклонилась мисс Джиль. — Теперь я пойду и скажу мужу моей сестры, что вы осчастливили его дом своим посещением.

— О, пожалуйста, мисс Джиль! Не говорите так! Постарайтесь помнить, что в Англии я самый обыкновенный человек и совсем не хочу, чтобы во мне видели какую-то знаменитость!

— Постараюсь, — улыбнулась Фелисия и вышла из комнаты, мысленно ликуя.

«Он в нашем доме, я видела его, слышала его голос! — думала она про себя. — Напишет ли он свою фамилию в моем альбоме? Я буду так ценить это! Еще ни одна настоящая знаменитость не дала мне своего автографа. Малькольм Дюрант… Неужели это имя будет красоваться в моем альбоме? Ах, какое счастье выпало на долю Робин! Конечно, она поедет. И ее отец будет избавлен от трат на нее. Он обрадуется. Удивляюсь, что такой великий человек, как Малькольм Дюрант, мог найти в Робин? Впрочем, у великих людей случаются странные фантазии. Пойду-ка я разбужу Эдуарда. Боже, как много он спит!»

Она отворила дверь оранжереи.

— Эдуард, как вы храпите! Да встаньте же! Как вы думаете, кто сидит у нас в гостиной?

— Ах, Фелисия, как я могу угадать? — Стерлинг, с трудом проснувшись, протирал глаза, с удивлением глядя на мисс Джиль. — Вы отлично знаете, что по воскресеньям я не принимаю гостей. После трудовой недели это у меня единственный день отдыха.

— Хотела бы я знать, отчего вы так устаете?! Ведь вы же ровным счетом ничего не делаете?! — возразила Фелисия. — Но все равно, встаньте, если не желаете, чтобы ваша старшая дочь упустила счастливый случай. В гостиной вас ждет сам великий путешественник Малькольм Дюрант.

Надо сказать, слава об известном человеке достигла и Эдуарда Стерлинга, поэтому он быстро поднялся и с изумлением уставился на свояченицу:

— Да вы бредите, Фелисия! Невозможно, чтобы Дюрант приехал сюда.

— Представьте себе, он приехал! Из-за Робин. Он хочет устроить ее жизнь, все сделать для нее. Пойдите и поговорите с ним. Я не понимаю, что он нашел в девочке. Если бы я могла говорить вполне откровенно, то сказала бы этому бедному человеку: не надо ее брать. Но причуды гениев не поддаются описанию! Позвольте мне поправить ваш воротник, Эдуард, и пригладить вам волосы. Вот так, теперь у вас вид получше. Идите в дом. Постарайтесь быть вежливым, пожалуйста. Через несколько минут я приду посмотреть, как вы беседуете.

Конечно, Дюрант был великим путешественником, но Стерлинг все же досадовал, что его побеспокоили в выходной. Великие люди не вызывали в нем душевного трепета. Конечно, он уважал их и даже с удовольствием слушал бы рассказы Малькольма Дюранта о приключениях, но в другое время, а не в жаркий августовский день, когда сон казался ему заманчивее всего. Поэтому Эдуард Стерлинг шел в гостиную, где его ждал гость, не в самом лучшем расположении духа.

Должно было случиться что-то очень хорошее для Робин, но что? Стерлинг любил ее больше, чем младших детей, и ему бывало веселее, когда она жила дома. Она «вполне подходила ему», как он выражался: дочь его вечно тормошила, совсем не стеснялась, смешила, и они вместе шумели, сидя за столом. Стерлинг, правда, уступил настояниям мисс Джиль, говорившей, что Робин нужно отправить в школу, но очень скучал по старшей дочери. Теперь чужой человек оценил ее достоинства, и Робин вернулась на каникулы с живым пони, который мог идти галопом, гарцевать, бежать рысью и казался таким веселым и смышленым. Когда Робин уехала в Солнечный Дом с пони, с конюхом и дамским седлом, Эдуарду Стерлингу не хватало дочери, и он спрашивал себя, чего еще от него хотят.

Входя в комнату, Эдуард слегка поклонился Дюранту:

— Я рад видеть вас, сэр. Как поживает Робин?

— Очень хорошо, благодарю вас, — сказал Дюрант.

— Вы великий человек, мистер Дюрант, — продолжал Стерлинг. — Ваше имя у всех на устах. Но я, во всяком случае, придерживаюсь старой поговорки: человек для человека — только человек. Вы человек, сэр, я тоже, а Робин — моя дочь. Моя свояченица, говоря между нами, добрейшее существо, но немного, я бы сказал, «гусыня». Она считает вас не человеком, а скорее ангелом с сиянием над головой. Я же не замечаю сияния, а вижу в вас только личность, которая наслаждается обществом моей дочери. Как я понял, вы приехали с целью поговорить о ней. В чем дело, мистер Дюрант?

— Я хочу обратиться к вам с просьбой, — ответил Дюрант. — И очень рад, что вы, мистер Стерлинг, так говорите со мной. Я вовсе не ангел, и надо мной нет сияния. Я самый обыкновенный человек. Обстоятельства часто подвергали меня большим опасностям, и, не обладай я известной храбростью и ловкостью, вероятно, давно бы погиб. Я делал только то, на что решились бы и вы, и всякий другой. Но теперь перейдем к вопросу о вашей дочери. Я хочу знать, не согласитесь ли вы оказать мне большую услугу.

— Ну, что ж, послушаем, — усмехнулся Стерлинг. — Только не выйти ли нам в сад и не покурить ли? Что вы на это скажете?

— Отличная идея! — обрадовался Дюрант.

Мужчины вышли из гостиной. Мисс Джиль, сидя в уголке спальни своей сестры, в окошко наблюдала за тем, как они расхаживали взад и вперед по садовой аллее.

— У него, моя дорогая, — заметила она, обращаясь к миссис Стерлинг, — замечательно благородная осанка. Стоит только взглянуть на этого человека, чтобы понять, кто он. Дорогая, надеюсь, ты не помешаешь счастью Робин; все будут всегда помнить, что Малькольм Дюрант избрал ее попечительницей своего маленького сына, а она стала малышу настоящим другом.

— Вряд ли я чему-нибудь могу помешать, — отозвалась миссис Стерлинг, — ведь меня редко спрашивают и еще реже слушаются. Если не ты заставляешь меня делать что-нибудь, Фелисия, то мной распоряжается муж. Если не муж, то младшие дети, если не они, то Робин, если не Робин, то слуги… Мне не дают возможности высказать свое мнение. Пока Бо оставался здесь, я была немножко счастливее, чем обычно, потому что лошадка любила меня и не старалась мной управлять. Ну, что поделаешь, я уже привыкла не иметь собственных желаний…

— Не надо говорить такие печальные слова, — заметила Фелисия. — Ты каждый день доставляешь мне неприятности и никогда не слушаешься меня. Я хотела хорошенько одеть тебя и отвести вниз к чаю, чтобы ты сама могла поговорить со знаменитым путешественником. Но, право, опасаюсь, что это утомит тебя, поэтому будет лучше оставить тебя здесь.

— Не утомит, — сказала миссис Стерлинг. — Может быть, Робин меньше всех вас распоряжается мной, и мне хочется посмотреть на человека, который задумал сделаться кем-то вроде ее приемного отца. Я не понимаю, зачем ей было уезжать от своих собственных родителей, но что я могу сделать, если вы все думаете иначе?

— Да, мы все другого мнения, — фыркнула мисс Фелисия. — Когда в жизни появляется возможность добиться счастья, человек не должен бездумно отталкивать ее. Дорогая Агнесс, твое шелковое лиловое платье с воротником из натуральных кружев тебе нисколько не повредит, если ты наденешь его, даже и не сходя вниз.

Пока миссис Стерлинг одевали, ее муж и гость курили в саду. Дюрант просто и ясно изложил свою просьбу.

— Я уеду на целый год, — сказал он, — и мне хочется, чтобы все это время ваша дочь оставалась с моим сыном. Я, конечно, оплачу все издержки. Через год, если вы пожелаете, она вернется в школу миссис Бёртон, в противном случае — останется у меня, под присмотром моей родственницы миссис Темпл, получая самое лучшее воспитание и образование. Когда она будет достаточно взрослой, я отправлю ее в одно из высших учебных заведений или пошлю ее на два или на три года путешествовать за границу. Я с огромным удовольствием сделаю все это для милой девочки, которая поможет моему сыну пережить тяжелое для него время разлуки со мной и скрасит его одиночество. Я хочу выбрать именно ее потому, во-первых, что ее любит Ральф. Мальчик ее любит больше всех остальных детей, которых он когда-либо видел. А во-вторых, я сам уважаю и люблю Робин, она милое и доброе дитя. Каникулы она, конечно, будет проводить с вами, если только вы не пожелаете, чтобы было иначе.

— Не нужно, — прервал его Стерлинг. — Робин — хорошая девочка, и я люблю проводить с ней время, но с ней плохо уживаются мои дамы. Не могу вам сказать почему, но она не нравится Фелисии Джиль. Говоря между нами — Фелисия довольно несносна. Она очень добра, но слишком любит твердить «не надо того», «не делай этого». Робин горячая, гордая и плохо переносит, когда ее «пилят» с утра до ночи. Потому-то ее и отослали в школу. Поверьте, мне не хотелось расставаться с ней, и теперь я страшно по ней скучаю. Она очень похожа на меня, только, знаете, немного грубовата.

— Я не заметил этого, — развел руками Дюрант.

— Может быть, вы назовете это иначе, но мои дамы считают Робин грубой. Они так долго твердили мне об этом, что в конце концов по чти убедили меня. Робин, по их словам, груба и шумна — и тем похожа на мальчишку.

— Позвольте вам заметить, сэр, что я нахожу вашу дочь живой и доб рой, заботливой и внимательной. И больше всего я восхищаюсь ее откровенностью, честностью и правдивостью, — заметил Дюрант.

— Да, она такая. Я никогда не замечал, чтобы она лгала, хотя многие готовы были бы фальшивить, чтобы только не слышать этих «не надо» из уст нашей Фелисии. Мне нравится ваше предложение, мистер Дюрант, я согласен принять его и не сомневаюсь, что моя жена тоже согласится на это, но предоставлю вам самому переговорить с дамами. У меня нет умения ладить с ними. Женщины имеют свойство ускользать от прямого разговора. Я считаю, что у них более изощренный ум, чем у нас, мужчин. Женщина всегда найдет выход там, где мужчина будет приперт к стене. Вы слышали мое мнение. Робин — хорошая и способная девочка, она с одинаковым успехом может учиться как в школе миссис Бёртон, так и в вашем Солнечном Доме. Что же касается каникул, я бы хотел попросить вас пригласить меня хоть ненадолго в Солнечный Дом — это избавит всех нас от неприятных столкновений с нашими дамами. Впрочем, это не может быть непременным условием пребывания Робин в вашем доме. Я соглашусь на все, о чем вы сумеете договориться с моими дамами.

— Благодарю вас, вы очень добры, — поклонился Дюрант.

После этого беседа пошла вяло, хоть Стерлинг и старался оживить ее, расписывая прекрасные качества Бо и радуясь тому, что его жена так полюбила маленькую лошадку.

Но вот, наконец, нежный чистый голосок прервал разговор мужчин. Вайолет, одетая в свое лучшее, сильно накрахмаленное белое платье, показалась на площадке и сообщила, что чай готов.

— Идите, а я возьму вас за руку, — прибавила крошка и доверчиво протянула свою пухлую ладошку путешественнику.

Все вошли в дом. Роза уже сидела возле матери, заплаканная, с красными глазами.

— Я не должна говорить, но хочу вам сказать… — она подняла свои голубые глазки и взглянула на гостя.

— Не надо, Роза, молчи, — остановила ее тетка. — Мистер Дюрант, позвольте вам представить мою дорогую сестру Агнесс, мать Робин.

Дюрант сел возле Розы, посадил ее к себе на колени, и она засияла, потом он заговорил с мисс Стерлинг. Агнесс заметила, что считает свою старшую дочь грубой, резкой, непослушной девочкой, которую она, конечно, очень любит, но в обращении с ней необходима строгость.

Несмотря на болезнь, миссис Стерлинг была все еще хороша собой. Дюрант почувствовал к ней симпатию и засыпал ее вопросами. Наконец решили, что вопрос о переселении Робин к Малькольму Дюранту будет решен через неделю, которую все счастливое общество школьных попечительниц Ральфа проведет на яхте. Великий путешественник обещал Стерлингам написать о своем решении по окончании морского путешествия.

Рано утром в понедельник мистер Дюрант вернулся в Солнечный Дом. Он сообщил детям, что прогноз погоды благоприятен, и назначил отплытие яхты на следующий день.

Трудно описать восторг маленьких попечительниц, но ни одна из них не была веселее Гарриет Лен. Она совсем поправилась и, по-видимому, очень веселилась.

Вечером в понедельник она отозвала Джейн в сторону и сказала:

— Слушай, я постараюсь сделаться попечительницей Ральфа на время отсутствия его отца. Я отлично знаю, что Дюрант выбрал Робин, он ездил к ее родным, ведь он сам сообщил мне об этом. Однако последнее слово все равно будет за Ральфом. А он хочет, чтобы с ним осталась не Робин, а я! И думаю, что, в конце концов, отец уступит его желанию.

На лице Джейн появилась печаль. Помолчав, она тяжело вздохнула:

— Наша жизнь здесь прелестна, и я с наслаждением жду нашего плавания на яхте. Но ты всегда портишь всякое удовольствие! Я думала, что после той истории с цыганами ты оставишь Ральфа в покое, но ты все такая же, как и прежде, — нехорошая!

— Да, — согласилась Гарриет, — я стала даже еще хуже. Я не очень счастлива дома, и у меня нет всего того, что есть у Робин.

— У Робин есть то, чего нет у тебя, — заметила Джейн. — Она искренна, она по-настоящему любит маленьких детей. И все малыши обожают ее. Может быть, это отчасти потому, что у нее есть две маленькие сестренки. А ты в глубине души детей не любишь.

— Обыкновенных детей — нет, и сначала я совсем не любила Ральфа, — принялась объяснять Гарриет. — Но теперь я люблю его больше, чем любого другого ребенка. Если бы меня оставили здесь, я бы хорошо обращалась с ним, и он был бы счастлив со мной. Но не в том дело; главное — мне нужно все то, что может дать Дюрант. О, пусть пони остается у Робин. Этот удивительный Бо может отправляться обратно в усадьбу Стерлингов, восхищая там всех ее обитателей. И пусть Робин катается на нем сколько ей будет угодно. Я не завидую ее пони. Но я просто с ума схожу от того, что она попечительница Ральфа. Ведь я… О, ты этого не знаешь!

Она внезапно замолчала.

— Расскажи мне все, — попросила Джейн. — Я догадалась… Мне кажется, все догадались, что в тот день, когда ты так ужасно сердилась и не поехала с нами на морской берег, случилось что-то особенное. Ты, вероятно, заставила бедного Ральфа так нашалить, что вам обоим стыдно в этом признаться. И вы оба заболели в тот же вечер…

— Я скажу тебе, Джейн, — ответила Гарриет, — если ты обещаешь мне никогда никому об этом не рассказывать.

Разговор девочек происходил в алее сада. Совсем рядом с ними, в тени деревьев в гамаке лежала Робин и крепко спала. Стоял жаркий день, и она устала от жары и беготни по саду.

Вдруг она проснулась и заметила, что Гарриет и Джейн стоят всего лишь в нескольких футах от нее. Ей хотелось сказать им: «Я здесь», — и она уже собралась произнести это, когда услышала свое имя, и слова замерли у нее на губах.

Робин не смогла преодолеть искушения и слегка наклонилась вперед: теперь она могла слышать каждое произнесенное ими слово.

— Так ты обещаешь сохранить тайну? — начала Гарриет.

— Ну конечно же! — нетерпеливо кивнула Джейн. — Если бы мне вздумалось начать рассказывать все, что ты поверяла мне, всем было бы очень плохо. Ведь ты постоянно что-нибудь придумывала, чтобы навредить Робин. Ну, так что же ты сделала в тот день?

— Очень немногое, — ответила Гарриет. — Ты знаешь о цыганах, о том, как я пошла за Ральфом, привела его домой, как я искренне горевала и уступила его Робин. Ты знаешь, как Робин получила пони…

— Да, — раздраженно отозвалась Джейн. — Я знаю эту историю, и она мне уже порядком надоела.

— Ну, та история окончилась, теперь я расскажу тебе другую. О, я была в таком бешенстве и отказалась ехать на противном осле! А вы все, все уехали, кроме Ральфа.

— Он прелестный мальчик, — улыбнулась Джейн. — Знаешь, ему хотелось поехать, но было тяжело думать, что ты останешься в Солнечном Доме совсем одна, поэтому он попросил у отца позволения не ехать с нами, и мистер Дюрант сказал: «Конечно, можно». Дюрант никогда не мешает людям приносить себя в жертву. Кажется, по его мнению, это вполне естественно. Во всяком случае, Ральф остался.

— Да, и доставил мне немало неприятных минут. Знаешь, он… он сказал мне, что любит Робин больше, чем меня!

Девочка в гамаке вздохнула с облегчением, но этот вздох был слишком слаб, и две подруги, которые разговаривали рядом с ней, не услышали его.

— Он сказал, что любит ее больше, чем меня, а ты знаешь этого мальчика, — продолжала Гарриет, — он никогда не лжет, это не в его натуре.

— Это правда, — подтвердила Джейн.

— Слушай дальше: мне хотелось сорвать несколько водяных лилий, я старалась вытащить одну из них, но не могла, тогда он залез на сук ивы. Я могла остановить его, но не остановила, потому что мне в голову пришла одна мысль.

— Какая?

— Я знала, что, если Ральф продвинется по ветви, которая свешивается над круглым прудом, она не выдержит его тяжести, и он упадет в воду.

— Ты знала это? — ужаснулась Джейн. — И позволила ему ползти?

— Да. Он меня не видел. Мальчик хотел нарвать для меня водяных лилий и думал, что это ему удастся. А я смотрела на него из-за куста.

— О, Гарриет!

— Да, и не смотри на меня как на чудовище! Ветка наклонялась все ниже и ниже, но Ральф не струсил. Знаешь, он никогда ничего не боится, он такой же храбрый, как и его отец. Мне хотелось закричать: «Назад, Ральф, назад…»

— Но ты не сделала этого, Гарриет.

— Нет, не сделала. Он упал в воду… Там было очень глубоко, и он, конечно, утонул бы, бедненький, потому что как раз в этом месте много водорослей. Но я стояла недалеко… прыгнула в воду, подплыла к нему и вытащила на берег. Это было совсем нетрудно. Ральф даже не потерял сознания, только, понятно, мы оба вымокли до нитки.

— Я не понимаю тебя, — проговорила Джейн. — Ведь это было ужасно низко с твоей стороны, а ты рассказываешь мне об этом так, точно сделала что-то очень хорошее.

— Ральф считает это даже ужасно хорошим. Он думает, что ради меня подвергал опасности свою жизнь.

— И это правда, — кивнула Джейн.

— И что я спасла его, подвергая опасности свою жизнь.

— А вот это совсем не так! Ты же плаваешь и ныряешь, как утка!

— Но Ральф-то этого не знает, и никто ему не скажет. Мы оба заболели, и мне было хуже, чем Ральфу, — ведь я дольше него пробыла в мокром платье, потому что пришлось сначала переодеть мальчика. И теперь он любит меня больше, чем Робин, ведь он уверен, что я спасла ему жизнь! — заключила довольная Гарриет.

— Ты просто ужасная девочка! — воскликнула Джейн.

— Да? Ну, может быть, ты не будешь считать меня такой ужасной, когда я приглашу тебя сюда, скажем, на Рождество, и мы славно повеселимся без старого Дюранта, который к тому времени уже отправится в Африку. Я буду очень добра к Ральфу, можешь быть в этом уверена, но, конечно, не стану слишком потакать ему. Но главное, я обошла наконец эту Стерлинг и оставлю ее с носом. Люблю быть первой во всем!

— А все-таки, — сказала Джейн, — заботиться о Ральфе будет Робин, и у тебя нет никакой возможности изменить это.

— Увидим, — ухмыльнулась Гарриет. — Я придумала кое-что. И тебе придется помогать мне, потому что если ты откажешься, я не дам тебе пяти фунтов, которые дарит мне в день моего рождения моя крестная. А если ты мне поможешь — они твои.

— Пять фунтов! — Джейн задохнулась от восхищения.

— Да. Если мне позволят остаться с маленьким Ральфом, я отдам эти деньги тебе. Подумай над моим предложением!

Джейн и Гарриет ушли из тени, падавшей от деревьев, и стали разгуливать по залитой солнцем лужайке. А Робин еще долго лежала в гамаке, потом тихонько выбралась из него и пошла в дом.

Ужасное чувство сжимало ее сердце. Девочке нужно было побыть одной, и она заперлась в своей ком нате.

Робин спустилась вниз только через час. Стоял восхитительный летний вечер, и она не могла больше оставаться в доме. Жар спал. На небе зажигались звезды. Они пока были едва различимы, так как было еще слишком светло, но скоро должны были разгореться во всю силу.

Робин, запрокинув голову, наблюдала за ними, а на душе у нее было очень тяжело. Невольно подслушанный разговор не шел у нее из головы и не давал девочке покоя.

Ральф играл с тремя сестрами Эмберлей и казался счастливым и веселым. На его щеках снова играл яркий румянец, и мальчуган уже не выглядел хрупким, как это было сразу после болезни.

Теперь Робин знала причину его нездоровья. Она о многом догадывалась и раньше, но сегодня ей открылась вся картина и девочка поняла, почему платье и башмаки Ральфа были мокрыми. Ей все наконец стало ясно.

Какая низость, какой обман! Робин вздрагивала от отвращения. Оказывается, существовал хорошо продуманный план, как украсть у нее нежность маленького ребенка! Это представлялось ей таким ужасным. Она с трудом могла выносить тяжесть, давившую ей сердце.

«Гарриет слишком умна, — думала она. — Я должна рассказать мистеру Дюранту то, что слышала, объяснить ему все, что случилось. Что мне делать? Конечно, Ральф любит Гарриет больше, чем меня. Конечно, он считает, что она совершила геройский поступок. Такого мальчика, как он, должны восхищать смелость и самоотверженность. И она сделала это умышленно, чтобы… чтобы заставить его полюбить ее больше, чем меня! О, как мне вынести это? Зачем только я узнала Ральфа? Зачем меня послали в школу? Дома мне жилось хорошо и спокойно, хотя и там, конечно, бывали неприятности… Тетя Фелисия… мама, милая мама, она совсем не хочет понять меня, хоть я так горячо люблю ее… Но все-таки в сравнении с тем, как я живу теперь, дома была более счастливая жизнь».

— Эй, Робин! — вдруг прозвучал голос рядом с ней. — Плачу пенни за ваши мысли, дорогая.

Робин быстро обернулась. К ней подошел Дюрант. Серые глаза девочки вспыхнули от радости, а потом их затуманили слезы.

— Хотите пойти погулять со мной, дитя мое, или лучше вас оставить одну? — спросил Дюрант.

— Конечно, я пойду с вами, если вы хотите погулять со мной, только сегодня я плохой компаньон, — потупилась Робин.

— А почему? Что-нибудь случилось?

— Да, случилось, — вздохнула она, — однако я не могу рассказать вам, в чем дело. Пожалуйста, не спрашивайте…

— Конечно, не буду, дорогая. В такой компании, как наша, маленькие столкновения неизбежны. Но я чувствую, что вы не способны ни на какую низость. Понятно, что и у вас есть недостатки, например, иногда вы проявляете излишнюю горячность. Но это все вопрос воспитания…

— Да, — кивнула Робин. — Дома часто говорят, что мне необходима дисциплина. Вы даже не можете себе представить, какой у меня дикий и неукротимый нрав. Иногда им трудно управлять. Когда мне в школе поручили Ральфа, а потом еще дали в награду прелестного пони, мне казалось, что я никогда больше не буду несчастливой. А когда вы пригласили меня сюда, я совершенно уверилась в этом…

— Но теперь снова чувствуете себя несчастной, — констатировал Дюрант, глядя на нее с сочувствием и некоторой тревогой.

— Да, — кивнула девочка, и слезы выступили у нее на глазах. Она отвернулась от своего собеседника.

— Послушайте меня, Робин, — мягко сказал Дюрант. — Многое в вас привлекает меня. Я знаю, что вы не совершенство. Я был у вас дома, выслушал мнение вашего отца, тетки и вашей матери. Они высказались совершенно искренне. Вашему отцу нравятся в вас те черты, которые неприятны вашей матери и вашей тете. Но я, мое дорогое дитя, смотрю на вас по-своему. Я вижу в вас одно неоценимое качество: вы ни при каких обстоятельствах никогда не станете лгать. А ложь для меня вещь непростительная. Девочка, которая сделала бы что-нибудь тайком, не могла бы быть товарищем моему маленькому Ральфу. Я не верю, чтобы вы были способны на что-то подобное.

Робин не произнесла ни слова. Ее молчание и мрачность удивили Дюранта.

— Чтобы выполнить мой план, — продолжил он, так и не дождавшись ответа, — мне придется выбрать попечительницей моему сыну вас или Гарриет. Мне хотелось бы, чтобы это были вы, Робин. Но я говорил с Ральфом, и кажется, он готов предпочесть вам Гарриет. Однако желания такого маленького ребенка не могут вполне управлять мной в этом отношении, и я приму окончательное решение только через неделю. В течение этого времени я буду наблюдать за вами обеими, конечно, не надоедая вам, но все же очень внимательно. Ведь очень многое зависит от выбора, который мне предстоит сделать. Правду говоря, меня очень удивляет, что Ральф просит за Гарриет, и я смутно чувствую, что в этом есть что-то, чего я не знаю, что Гарриет имеет над моим сыном какую-то непонятную мне власть.

Дюрант замолчал и посмотрел на Робин. Она шла, не разжимая губ.

— Это очень, очень серьезный вопрос, — сказал путешественник после долгого молчания. — Я поступил бы опрометчиво, если бы доверил моего сына маленькой лгунье — его попечительница не должна быть способна на обман. Умоляю вас, Робин, если вы знаете что-нибудь о Гарриет, откровенно скажите мне об этом.

— Вы не должны меня спрашивать, — Робин слегка покраснела. — Я не говорю, что я знаю что-нибудь, но дело в том, что она моя школьная подруга. Она умна и способна, не способнее меня, но, несомненно, очень способная. Ни когда не знаешь, за что один человек любит другого. Ральф любил Гарриет, когда был в нашей школе, потом полюбил меня, потому что бедная Гарриет не выдержала искушения: она попросила одну из подруг… Но вы знаете эту историю.

— Да, я знаю, и знаю, как Гарриет раскаивалась, а потому этот случай совершенно изгладился из моей памяти, и теперь он не может иметь никакого влияния на мой выбор.

— Конечно, нет, — согласилась Робин. — Но больше я не могу ничего вам сказать.

— Мне кажется, — заметил Дюрант, — что сегодня вы держитесь как-то странно, и это беспокоит меня.

Вскоре он ушел, и Робин осталась одна на садовой аллее. Она уже собиралась войти в дом, как кто-то дотронулся до ее плеча и заглянул ей в лицо.

— Значит, ты говорила с ним?

— Что ты хочешь сказать? — спросила Робин, сбрасывая руку Гарриет.

— Я кое-что узнала, — прошипела Гарриет; ее лицо было совершенно бледным и казалось по чти страшным при свете восходящей луны. — Все узнала Джейн, — прибавила она. — Ты слышала, как мы говорили… Ты подслушивала, шпионила за нами? Ты рассказала мистеру Дюранту о том, что услышала?

— Нет, — ответила Робин тихо.

— Но ты все слышала?

— Да, я была в гамаке. Как вы узнали об этом?

— Мы вскоре вернулись и нашли твой платок. Кроме того, ты забыла в гамаке книгу. Ты не смеешь отрицать, что слышала все до последнего слова.

— Это так, — согласилась Робин.

— Что же ты думаешь делать? — спросила Гарриет.

— Ничего, — пожала плечами Робин.

— Ничего? — повторила Гарриет. — Как это похоже на тебя! И вот так запросто согласишься отказаться от своей судьбы?

Робин сложила руки на груди и повернулась к Гарриет.

— Я постараюсь остаться честной, — сказала она, — если только возможно остаться честной в обществе такой девочки, как ты. В конце концов, мне кажется, что для меня будет лучше вернуться в школу, чем провести целый год вместе с Ральфом.

— Вот как? — усмехнулась Гарриет. — В таком случае, Робин, ты можешь помочь мне.

— Нет, — сказала Робин, отступая.

— Не глупи, — остановила ее Гарриет. — Пойдем туда, где нас никто не услышит, нам надо поговорить. На яхте у нас не будет такой возможности. Но теперь мы одни… Понятно, что выберут либо тебя, либо меня. Ну, тебе, кажется, совсем не хочется того, что предлагает мистер Дюрант. Впрочем, в отличие от меня ты легко без этого обойдешься. А вот мне дома живется ужасно, и мои родные так бедны! Ты, может быть, не знаешь, что за мое пребывание в Эббифилдской школе платит тетка, которая оплакивает каждый пенни, потраченный на меня. Получить воспитание благодаря такому человеку, как Дюрант, жить у него, пока я не стану взрослой… О, это было бы замечательно! Все для меня пошло бы по-иному… Ты хоть понимаешь, как мне это нужно? Понимаешь? Откажись сама от предложения мистера Дюранта, поддержи меня! Ральф любит меня больше, чем тебя, и тебе ничего не стоит сказать несколько слов мистеру Дюранту, чтобы выбрали меня.

— И какие же слова я должна ему сказать? — спросила Робин.

— Скажи ему, что ты обо мне думаешь…

— Что я о тебе думаю?

— Видишь ли, ему больше всего на свете хочется, чтобы Ральф был под влиянием правдивой попечительницы. Скажи ему, что я самая правдивая, самая честная, самая прямая из всех школьниц.

— Ты хочешь, чтобы я продала душу? — спросила Робин и, обернувшись к Гарриет, посмотрела ей прямо в лицо. — О, Гарриет, как я тебя презираю! Знаешь ли, что я сделаю? Я все скажу Дюранту. Скажу, что не буду попечительницей Ральфа, что мне больше хочется вернуться в школу. Скажу, что я не могу ему рассказать то, что знаю о тебе. Пусть он выберет Розу, Вивиан или Пешенс Четволд или кого-нибудь еще попечительницей Ральфа. Но, отстраняя себя, я отстраню и тебя. Вот что я сделаю. А ты, Гарриет, ужасная девочка, просто невозможная!

— Ты не сделаешь этого! — воскликнула Гарриет. — Умоляю тебя! — голос Гарриет изменился. — Робин, я пошутила. Пожалуйста, голубушка, не выдавай меня. Я ничего не сделаю, только не выдавай меня. Пусть будет, что будет. Может быть, мистер Дюрант и Ральф выберут тебя, и, если они сделают это, обещаю тебе не говорить ни слова.

— Да тебе ведь нечего сказать, — удивилась Робин.

— Правда, правда!.. Только, пожалуйста, ничего, ничего не делай до конца недели.

— Зачем ты останавливаешь меня? — спросила Робин. — Я должна пойти к нему теперь же. Он считает меня правдивой. Может быть, я и правдива… Я была правдивой до сих пор, но теперь, зная, что ты сделала там, у пруда…

— О, молчи! — взмолилась Гарриет.

— Я должна все сказать ему. Это лежит у меня на совести тяжелым камнем!..

— По крайней мере, обещай мне ничего не говорить ему, пока мы не вернемся с прогулки на яхте.

Робин возражала, Гарриет умоляла. И прямая, искренняя, правдивая Робин уступила расчетливой лгунье Гарриет и пообещала ничего не говорить Дюранту до конца недели.

На следующий день ярко сияло солнце. Вскоре после десяти часов вся компания собралась на палубе яхты «Морская чайка». Мистер Дюрант нанял ее для морской прогулки, и невозможно было представить себе лучшего корабля.

Восемь попечительниц Ральфа заняли свои каюты, расположились в них и теперь бегали вверх и вниз по лесенке, расхаживали по палубе, радовались морскому ветру, обвевавшему их щеки, сиянию белых парусов, шутили и смеялись.

«Морская чайка», действительно похожая на большую белую птицу, легко скользила по морю. Все школьницы хорошо переносили качку. Небо было безоблачным. К Дюранту, казалось, вернулось беззаботное расположение духа. Ральф от души веселился, и даже две его главные попечительницы были, кажется, так поглощены новизной ощущений, что у них не было времени волноваться или печалиться.

В первый вечер после обеда мистер Дюрант поднялся со своего места во главе стола и произнес речь:

— Дети, началась неделя, которая, как я надеюсь, надолго останется в вашей памяти. Я постараюсь сделать так, чтобы все вы были счастливы. В ранней молодости наслаждаешься жизнью особенно полно. Позже нам трудно бывает отрешиться от забот, как бы мы ни старались. В юности же нам следует быть беззаботными, как птенчики, ягнята, щенята и котята, — существами, полными света и радости. На палубе этой яхты хороший экипаж, прекрасный капитан и вы, мои дорогие дети. Наша экспедиция совершается исключительно ради вас. Я уверен, что мы славно проведем время. Когда же мы вернемся в Солнечный Дом, я объявлю вам о своем решении, но до тех пор, дети, перестанем думать о нем, будем веселиться, оставим скучные заботы, пусть все, от самых старших до самых младших, будут совершенно счастливы!

— О, да, это будет прекрасно! — подала голос Робин.

Все остальные удивились, когда она заговорила. Девочка была одета в коричневое платье, сшитое теткой, не слишком изящное, но ничто не могло затмить доброго выражения на ее лице.

Восклицание Робин успокоило сердце мистера Дюранта. «Она мне очень нравится, — подумал он. — Как можно сравнивать ее с Гарриет Лен?» В ту же минуту он увидел, что маленькая ручка Ральфа сжала пальцы Гарриет: мальчик стоял, прижимаясь к ней. Дюрант невольно вздохнул.

Вскоре все разбрелись по палубе, и Ральф, посидев немножко с остальными, спустился в каюту, которую делил с отцом.

— Мне так хочется спать, — сказал мальчик. — Сегодня море всю ночь будет укачивать меня, не правда ли, папа?

— Да, голубчик, — ответил отец. — Спи хорошенько, спи без снов.

Он поцеловал загорелое личико. Темные глаза ребенка заглянули в такие же темные глаза отца, и Дюрант почувствовал, что во всем мире для него нет ни одного существа дороже этого малыша. «Если бы я только мог оставить полную приключений жизнь ради него, — подумал он и спросил себя: — Решусь ли я оставить его? Да, но только на попечение Робин», — тотчас же ответил он сам себе.

Дюрант вышел на палубу и посмотрел на воспитанниц миссис Бёртон, которые, сидя в плетеных креслах, покачивались в такт ритмичным движениям яхты. Конечно, тут были девочки гораздо красивее Робин, но, по мнению Дюранта, ни одна из них не могла бы стать такой достойной попечительницей его сыну, как маленькая Стерлинг. Почему же Ральф едва поцеловал Робин и так нежно обнял Гарриет, шепнув ей что-то на ухо? Почему Гарриет, в свою очередь, так горячо поцеловала мальчика, потом повернулась к Джейн и что-то украдкой сказала ей?

Это не понравилось Дюранту. Он был встревожен помимо воли, хоть и совсем недавно призывал остальных прогнать с палубы «Морской чайки» мрачные заботы. Но он непрерывно думал о Гарриет и о Робин.

Два дня прошли без всяких приключений. Компания высадилась на острове Уайт, осмотрела его достопримечательности, потом вернулась на пришвартованную в гавани яхту, чтобы провести на ней ночь. Погода по-прежнему стояла прекрасная. Никто не страдал от качки, никто не печалился ни о чем. Однако предстоящий выбор все более тревожил Дюранта.

На третий день пребывания на борту «Морской чайки» Ральф проснулся рано и взобрался на койку отца.

— Ты проснулся, папа? — спросил он. — Не хочешь ли поговорить со своим загорелым сыном?

— Ну, конечно, — ответил Дюрант, открывая заспанные глаза и с усмешкой посматривая на Ральфа, который уселся на краешек его постели.

С минуту Ральф сидел молча, потом сказал тихо, но решительно:

— Я обещал сказать это, значит, скажу.

— Ты обещал сказать мне что-то, мой голубчик? В чем дело?

— Я хочу, — проговорил Ральф, — я хочу, чтобы ты выбрал Гарриет. Пусть она останется со мной, когда ты уедешь в Южную Африку. Понимаешь, она, а не Робин! Я люблю Робин по чти как Гарриет, но не так сильно.

— Это очень важный вопрос, Ральф, — сказал отец, совершенно очнувшись от сна и сжимая маленькую руку сына. — Ты знаешь, дорогой мой, что меня не будет дома много месяцев?

— Знаю, — кивнул Ральф.

— Миссис Темпл приедет смотреть за тобой.

— Знаю, — повторил Ральф.

— И так как ты настоящий мальчик, то не станешь тосковать?

— Конечно, нет, — сказал Ральф. (О, что бы ни было у него на сердце, он не покажет этого!) — Я ведь твой сын, — добавил он, помолчав.

— Ведь ты же не капризничал в школе, не тосковал?

— Я не показывал этого, — ответил Ральф, немножко подумав.

— Я так и знал, — похвалил его Дюрант. — Я понимаю. Но, откровенно говоря, мне больше нравится Робин.

— А мне Гарриет, — возразил Ральф.

— Как ты думаешь, Ральф, может ли такой маленький мальчик, как ты, судить о том, кто должен быть рядом с ним?

— Я не понимаю, — Ральф прямо смотрел на отца. — Мне больше нравится Гарриет, потому что она такая… такая…

— Ну, — сказал Дюрант ободряющим тоном. — Скажи — почему, голубчик. Я внимательно тебя слушаю.

— Потому что она такая чудесная… и… и смелая. И… и благородная.

— Да? И ты можешь это доказать?

— А ты хочешь, чтобы я доказал это, папа?

— Попробуй, — предложил Дюрант. — И если Гарриет действительно самая мужественная из всех твоих школьных попечительниц и самая благородная, она останется с тобой. Но это нужно доказать.

— А если я докажу, ты действительно оставишь ее со мной и она будет моей попечительницей?

— Да, Ральф.

— Благодарю, благодарю тебя, папа!

Ральф был взволнован, его щеки разгорелись румянцем.

— Значит, решено, — заметил Дюрант. — Ты должен чем-то подтвердить свои слова, а я должен все увидеть своими глазами. Больше мы не будем говорить об этом. Я сделаю выбор, когда мы вернемся в Солнечный Дом. Иди к себе, Ральф. Поспи еще хотя бы часок. Вставать слишком рано.

Ральф, вполне довольный собой и беседой с отцом, послушался. Он повиновался отцу, как матрос — капитану. Но пока маленький смуглый человечек спал, взрослый предавался своим тревожным размышлениям.

«Жаль, что я согласился на этот план. Тут есть какая-то тайна. Гарриет смелая и благородная? Я ни когда еще не ошибался в людях, — думал он. — Ну, Ральф, ты должен доказать мне это, причем так, чтобы я остался доволен. Одно успокоение…»

В этот день яхта пристала к берегу возле Лимингтона. Вся компания сошла на берег и отправилась в лес.

Ральф и Гарриет ненадолго остались одни. Теперь им редко удавалось побыть вдвоем так, чтобы их никто не видел. Гарриет казалось, что глаза школьниц смотрят на них не отрываясь, в особенности Робин, которая постоянно следит за ними.

Между тем Робин держала слово. Она старалась веселиться и дружить со всеми одноклассницами, кроме Джейн, — ее она предоставила Гарриет. Редко бывала она и с маленьким Ральфом, которого, сама не зная почему, избегала. И это очень огорчало Дюранта.

Сейчас Робин и Эмберлей разгуливали под деревьями, болтали и шутили, а Гарриет осталась вдвоем с Ральфом.

— Я сделал это, — сказал Ральф. — Я поговорил с отцом и объяснил ему, до чего мне хочется, чтобы он выбрал тебя.

— Ты и вправду ему это сказал? — шепотом воскликнула Гарриет и взяла мальчика за руку. — Ты не раскаешься в этом, Ральф. Когда я сделаюсь твоей попечительницей, мы заживем весело и легко…

— Надеюсь, что так, — улыбнулся Ральф. — Но ведь не для одного только веселья ты будешь моей попечительницей, Гарриет?

Девочка с изумлением посмотрела на него.

— Видишь ли, — объяснил Ральф, — скоро я стану взрослым мальчиком. В следующем году мне исполнится семь лет, а потом — восемь, потом — девять. Я скоро вырасту. А когда человек вырастает, он думает не только о веселье. Я сказал папе, что хочу оставаться с тобой потому, что ты такая смелая и такая благородная.

— Сказал это? — спросила Гарриет с коротким смехом. — И, надеюсь, ничего больше?

— Нет, ведь ты же не хотела. Но, Гарриет, папа ответил…

— Что, дорогой?

— Словом, я должен доказать ему, что ты храбрая и благородная. Папе нравятся такие люди, и у него заблестели глаза. Тебе нравится, когда его глаза вдруг заблестят? Ну, так вот, они заблестели, когда я сказал, что ты храбрая и благородная. Только он пожелал, чтобы ты доказала это.

— Ну, и как же я могу это доказать?

— Очень просто. Сделай что-нибудь благородное и смелое. Я думал, что ты должна это знать, ведь папа хочет сам все увидеть и принять решение. Он объявит его, когда мы вернемся в Солнечный Дом и… погоди, он зовет меня, я побегу!.. Иду, папа, я уже иду к тебе! — и Ральф, выпустив руку Гарриет, полетел навстречу отцу.

— Папа, хочешь, я влезу на вершину этого дерева. Знаешь, я могу. И ничуточки не боюсь, — предложил он.

Дюрант стоял и улыбался.

— Не забирайся слишком высоко. Я не хочу, чтобы ты упал и ушибся.

— Конечно, не волнуйся, — ответил Ральф. — Главное, что здесь нет внизу воды. Если бы мне пришлось влезть на дерево и проползти по ветви, которая наклоняется над прудом, и вдруг она треснула бы, как сук ивы, и я…

Он замолчал и сильно покраснел. Дюрант, по-видимому, ничего не слышал или не понял, что хотел сказать малыш. Ральф почувствовал, как у него сжалось горло. Он чуть не выдал себя.

— Ты слышал, папа? — спросил он, помолчав немного, а потом подошел поближе и дернул отца за рукав.

— Что слышал, голубчик?

— Те глупости, которые я тут наболтал.

Лицо мистера Дюранта стало суровым.

— Ты не болтал глупостей, Ральф, — сказал он. — Ты рассказывал о чем-то таком, что случилось на самом деле, но я не хочу слышать, что было дальше. То, что я слышал, можно сказать, не в счет — половина истории не считается, только не следует называть случившееся в действительности «глупостями», мне не нравится, что мой маленький сын говорит так. Ну, теперь полезай на дерево. Взберись на какую хочешь ветку; я постою внизу и понаблюдаю за тобой.

— Да, да, — сказал мальчик, словно не понимая значения слов, которые он произнес. — Папа постоит внизу…

Он взбирался на высокий вяз, перепрыгивая с ветки на ветку, с быстротой и ловкостью белки, а потом так же спустился вниз, сияющий и торжествующий.

— Смело и удачно, сын, — похвалил его отец, взял мальчика за руку, и пошел с ним по лесу.

— Папа, — проговорил Ральф. — Я сказал Гарриет, что ты хочешь увидеть, храбрая ли она и благородная.

— Хорошо, голубчик. Но поговорим о чем-нибудь другом. Сегодня поднимется ветер, мы должны отправиться в Ярмут, в гавань. И нам нужно отчалить поскорее, чтобы прийти в порт раньше, чем начнется на море волнение. Нам нужно поторапливаться.

Вся компания взошла на борт яхты, и она взяла курс на Ярмут.

Во время путешествия самой несчастной на борту «Морской чайки» была Джейн Буш. Бедняжка вновь оказалась во власти Гарриет. Гарриет была бедна, а Джейн — еще беднее. Доб рая миссис Бёртон часто принимала в школу бедных девочек и содержала их по чти бесплатно. Гарриет и Джейн поступили в Эббифилд именно на таких условиях: Гарриет была дочерью подруги миссис Бёртон, а отец Джейн Буш оказал ей когда-то большую услугу, и теперь обе девочки воспитывались и учились в Эббифилде по чти даром. Но никто в школе не знал об этом, и они жили совершенно так же, как и остальные ученицы.

Тетка Гарриет, правда, кое-что вносила за ее обучение, но отец Джейн, бедный художник, с трудом сводивший концы с концами, ничего не мог тратить на ее содержание в школе. Мать Джейн давно умерла, но у девочки были младшие брат и сестра, за которыми присматривала тетка, и Джейн горячо, до самозабвения любила этих малюток.

Мысль о тех пяти фунтах, которые она получит, если Гарриет посчастливится сделаться попечительницей Ральфа, ни днем, ни ночью не оставляла ее. Пять фунтов! Джейн не могла представить себе таких громадных денег. Если она поможет Гарриет, как помогала ей всегда, она их получит. И чего только не сделает она для Бобби и черноглазой Мириам! Она отлично помнила, как многого недоставало детям, в каком жалком виде были их платьица, в какие пальто одевались они зимой, как горько жаловалась Мириам на холод, как плакал Бобби, когда от мороза кожа на его руках трескалась…

На палубе яхты школьницы пели, смеялись и веселились. Круглые щеки Джейн становились все круглее и покрывались загаром, и многие думали, глядя на нее, какая она беспечная и простодушная девочка, не догадываясь, что сердечко Джейн переполняли заботы, что она думала о Бобби и Мириам, о том, что она сделает для их счастья, если ей достанутся эти пять фунтов.

Джейн всегда восхищалась своей подругой Гарриет, а теперь, когда та посулила ей денег за помощь, была предана ей, как никогда. Гарриет, раздосадованная тем, что ей сказал Ральф, подошла к подруге.

— Сегодня пятница, Джейн, — сказала она. — В будущий вторник мы вернемся в Солнечный Дом, и тогда мистер Дюрант выберет Ральфу попечительницу. Ты подумала, чем ты можешь мне помочь?

— Я постоянно об этом думаю, — призналась Джейн.

— Но если ты ничего не придумаешь, не стоит надеяться, что я тебе дам пять фунтов, — заметила Гарриет. — Знаешь, мое теперешнее положение мне совсем не нравится. Эта ужасная Стерлинг готова навредить и мне, и самой себе. Она мне так прямо и заявила. Если нам не удастся устранить ее до вторника — все пропало.

— Ты же знаешь, Гарриет, я готова сделать все на свете, чтобы помочь тебе, — ответила Джейн, — только, пожалуйста, объясни мне, что значит «устранить».

— Да победить ее, гусенок! Ты действительно очень глупа, — проворчала Гарриет. — Скажи мне, как это сделать?

— Откуда же я знаю!

— Похоже, ты совсем не думаешь над тем, как решить нашу проблему, — заметила Гарриет с досадой. — Если бы ты не прыгала, не смеялась и не шутила целыми днями с Вивиан и Розой, то, возможно, уже отыскала бы возможность получить пять фунтов.

— Я ужасно хочу их получить, — пробормотала Джейн, — но, пожалуйста, скажи мне, как это сделать, Гарриет? Что именно я должна придумать?

— Хорошо, я тебе скажу. Я хочу, чтобы ты, во-первых, доказала мистеру Дюранту, что Робин неправдива. Да, именно неправдива! Он же больше всего на свете ценит правду. Потом постарайся уверить его, что я необыкновенно смела и благородна. Я подсказала Ральфу, что он должен как-нибудь убедить отца в моей храбрости и благородстве… И Дюрант сказал, что если Ральф докажет это, то он выберет меня попечительницей. Я должна доказать ему, что я отважна и благородна. Но как? Джейн, ты должна придумать способ!

— О, это нелегко, — опечалилась Джейн.

— Но тебе хочется получить пять фунтов? Ведь хочется? — с недоброй улыбкой спросила Гарриет.

— Да, мне ужасно нужны деньги. Сегодня утром я думала о Бобби и Мириам, и…

— Пожалуйста, не рассказывай мне об этих несносных детях. Ну, идем, слышишь, нас зовут!

Дюрант не ошибся: погода действительно испортилась. «Морская чайка» не без труда вошла в ярмутскую гавань и пришвартовалась на ночь. Даже стоя на якоре, она сильно раскачивалась. Дети спали беспокойно.

Однако к утру буря улеглась. Ветер стих по чти так же внезапно, как и поднялся, и Дюрант принял решение провести яхту в залив, который он хорошо знал, а там высадить всю компанию на берег. Дети были веселы и с удовольствием побежали на пристань.

Стоял очень жаркий день. Лишь огромные волны, еще бежавшие по морю, напоминали о разыгравшейся накануне буре. Маленькая компания отправилась завтракать в отель, потом все пошли гулять вдоль берега, направляясь к знаменитому мысу Игла.

Было так тепло, что дети попросили у Дюранта позволения искупаться. Приблизительно в миле от городка была закрытая бухточка, где можно было войти в воду. И дети вместе Дюрантом, захватив с собой купальные костюмы, отправились в экспедицию.

Гарриет и Джейн шли впереди остальных; Робин — с сестрами Эмберлей; Дюрант, Пешенс, Фредерика и Ральф замыкали шествие.

Джейн повернулась и шепнула Гарриет:

— Я придумала кое-что.

— И что именно? — заинтересовалась Гарриет.

— Мы все будем купаться, правда?

— Конечно, хоть море мне и не очень нравится. Гляди, какие волны! Я помню, отец говорил, что у этого берега — сильные течения. Только очень хорошие пловцы могут заплывать далеко, но нам-то опасность не грозит, мы будем плавать у самого берега.

— Ну да, и не будем заплывать далеко. Но тебе представляется отличный случай…

— Отличный случай? Для чего?

— Доказать Дюранту то, что требуется!

Гарриет повернулась и посмотрела на подругу. Она действительно прекрасно плавала и не была труслива, но знала, что даже хороший пловец не сможет бороться с морем, когда оно волнуется после недавней бури. Поразмыслив немного, Гарриет заметила:

— Я всегда знала, что ты можешь быть умна, Джейн, когда захочешь… Так что же ты придумала?

— Вот слушай! — ответила Джейн. — Все пойдут в воду: и Ральф, и мистер Дюрант, и все мы. Уговори Ральфа зайти поглубже и спаси его. Ведь это нетрудно, и тогда мистер Дюрант поверит тебе и будет относиться к тебе не хуже, чем Ральф, то есть будет готов сделать для тебя все на свете, а Робин останется в стороне!

Эти слова так удивили Гарриет, что она остановилась посреди дороги, словно окаменев, и пристально посмотрела на подругу.

— Но если мистер Дюрант будет в воде, он сам спасет Ральфа. Кроме того, он не позволит единственному сыну зайти далеко. Ах ты, гусенок! Ведь он дорожит Ральфом как зеницей ока.

— Да, — Джейн задумалась. — А что если его не будет возле Ральфа?

— О чем ты говоришь?

— Может же случиться что-нибудь. К примеру, Дюрант будет вынужден вернуться назад, а нас оставит ждать его у залива. О, я знаю, что это дурно, но мне кажется, что, если ты попросишь его о чем-нибудь, он вернется на яхту. А в его отсутствие мы войдем в воду, ты совершишь свой великодушный поступок, и все будет хорошо!

— Пожалуй, — проговорила Гарриет. — Да, неплохо!

Она посмотрела на море. Каждое мгновение волны, казалось, могли стихнуть; нигде уже не было белых барашков. Насколько хватал глаз, море было синим-синим и сливалось с голубизной неба у горизонта. Никакой опасности не было — все знали, что купаться в маленькой бухте удобно и безопасно.

— Но что придумать, чтобы Дюрант вернулся на яхту? — спросила Гарриет.

— Я и об этом подумала, — усмехнулась Джейн. — Кажется, ты недавно получила письмо? Насколько я понимаю, там были известия о твоем отце?

— Ты говоришь о письме, которое я получила сегодня утром?

— Да. Ты еще сказала, что он болен.

— О, папе часто кажется, что он болен, — фыркнула Гарриет. — Мне кажется, он слишком мнителен.

— Ну, вот, — продолжала Джейн. — Сделаем вид, что он не мнителен и что ты действительно беспокоишься о нем! Тебе хочется узнать подробности о его здоровье, и тебе кажется, будто телеграмма ждет тебя на палубе яхты. Мистер Дюрант добр и охотно отправится узнать, нет ли для тебя известий. Если хочешь, я сама поговорю с ним. О, позволь мне сделать это, Гарриет, позволь!

— Как тебе хочется получить пять фунтов! — заметила Гарриет. — Это довольно низкий способ получить деньги… Но все равно, мы обе теперь поступаем дурно, а твоя мысль может оказаться удачной. Я просила тебя, Джейн, придумать что-нибудь, и ты должна постараться довести это дело до конца.

Не успела Гарриет закончить фразу, как Джейн побежала к Дюранту, и они поговорили, по-видимому, очень серьезно. Между тем Ральф подошел к Гарриет.

— Славный день, правда? — сказал он. — Так весело будет плескаться в воде! Я покажу тебе, какой я пловец, Гарриет. Я умею плавать, но не быстро, вернее будет сказать, что я умею держаться на воде.

— Нужно быть осторожнее, Ральф, и не заходить слишком глубоко, — заметила Гарриет. — Конечно, ты умеешь плавать, хотя еще очень мал. Когда ты устанешь, отец посадит тебя к себе на спину и поплывет вместе с тобой. Вот будет весело! Твой отец такой большой и сильный.

— Да, правда, он чудесный?

В этот момент к ним подошла Джейн.

— Мистер Дюрант отправился на яхту, — шепнула она на ухо Гарриет, — но просил нас не входить в воду до его возвращения.

Ральф, которого совершенно не занимало, что там шептала Джейн, подбежал к воде и стал забавляться, бросая камешки в море.

— Ну, конечно, телеграммы не будет, — улыбнулась Гарриет. — По всей вероятности, отец здоров, как всегда. Тем не менее ты хорошо все продумала, и этот обман вряд ли когда-нибудь откроется.

— Не знаю, — задумчиво протянула Джейн. — Я такая гадкая, и именно ты, Гарриет, сделала меня такой. Я сказал мистеру Дюранту, будто ты уверена, что непременно придет телеграмма. Конечно, я солгала, но сделала это ради Бобби и Мириам. Теперь ты должна отдать мне мои заработанные пять фунтов — остальное от меня не зависит, я сделала все, что было в моих силах.

— Но ты все испортила, когда сказала, что мистер Дюрант запретил нам купаться без него! — возразила Гарриет.

— Вы все равно должны пойти купаться, — настаивала Джейн. — Я скажу ему, что забыла передать приказание. А ты действуй так, точно ничего не слышала.

— Тогда тебя, Джейн, накажут.

— Пусть я попаду в немилость, зато мне достанутся деньги. Во всяком случае, я не стану купаться, а просто медленно пойду вдоль бухты и буду ждать остальных возле яхты. Меня наверняка увидит кто-нибудь из матросов и переправит на яхту. Мне совсем не хочется смотреть на то, что здесь произойдет. Не позволяй Ральфу заходить слишком далеко в море! Только отпусти его чуть-чуть подальше, потом быстро схвати и… только постарайся, чтобы Робин и остальные девочки все видели. Так будет хорошо и для тебя, и для меня, правда?

— Пожалуй…

Гарриет была взволнована. Она и сама чувствовала, что для нее наступил «удобный» случай. Ее совесть заснула, и ни за какие коврижки она не хотела бы сейчас пробудить ее.

Джейн повернула обратно, Гарриет обернулась к девочкам, которые догнали ее.

— Ну когда же? — спросил Ральф, прыгая по песку у самой воды вместе с Вивиан, которую он держал за руку. — Когда мы войдем в прохладную синюю воду? Смотрите, какая она прозрачная!

— А где мистер Дюрант? — спросила Робин. — Он говорил, что пойдет с нами, потому что прибой еще слишком силен. Может быть, нам лучше пока не купаться?

— О, конечно, тем, кто трусит, купаться не следует, — заметила Гарриет. — Но я пойду в воду.

— А где же папа? Где он? — спросил мальчик.

— Он очень добрый человек, поэтому вернулся на яхту, чтобы узнать, не пришла ли на «Морскую чайку» телеграмма с известиями о моем отце — он не здоров.

— Мой папа замечательный, — с гордостью кивнул Ральф. — А твой отец очень болен, Гарриет?

— Надеюсь, ему уже лучше, — ответила притворщица. — Но иногда он заболевает внезапно, и я тревожусь о нем.

— Не волнуйся, Гарриет, все будет хорошо. — Ральф взял ее за руку и стал мягко поглаживать пальцы.

— Ну, — сказала Гарриет, в упор глядя на подруг, — кто идет купаться?

Девочки отошли за большие скалы, чтобы переодеться в купальные костюмы. Маленькая бухта была закрыта со всех сторон, вода в ней была спокойной. Некоторые девочки и прежде купались в море, а другие — нет. Гарриет принялась их расспрашивать:

— Кто из вас умеет плавать?

— Я, — подняла руку Фредерика.

— Я тоже, немножко, — сказала Роза Эмберлей.

— А я не умею, — призналась Робин, — но все равно пойду купаться, если пойдут все остальные.

— Да разве кто-то говорит, чтобы ты не купалась? — спросила Гарриет. — Я думаю, это будет тебе полезно, ведь сегодня так жарко…

— Да, пожалуй, — согласилась Робин. Она сняла шляпу и скрутила волосы в тугой узел на затылке.

Дети переоделись и собрались идти купаться. Маленький Ральф резво побежал к морю.

— О, как это будет весело! — крикнул он. — Правда? Идем, Гарриет.

Ему все хотелось сказать: «Ты чудесно плаваешь», — но он сдерживался.

— Дай мне руку, Ральф, — сказала Робин. — Нам не следует заходить глубоко, потому что твоего отца нет с нами рядом, и ему это не понравилось бы.

— Пустяки, — заметила Гарриет, стоявшая по колено в теплой и спокойной воде. — Понятно, трусихам не следует заходить далеко, но, насколько я знаю мистера Дюранта, мне кажется, он больше всего на свете хочет, чтобы Ральф рос смелым мальчиком. Пойдем со мной, Ральф. Держи меня за руку; бедная Робин не умеет плавать, а потому боится идти дальше.

— Не можешь, Робин? Ну да, я об этом забыл! — сказал Ральф.

Малыш с сожалением посмотрел на Стерлинг.

— А я умею плавать, немножечко, — прибавил он. — Папа учил меня. Правда, я не могу плыть долго, но умею держаться на воде. А ты, Робин? Нужно только повернуться на спину, вот так.

Говоря это, Ральф лег на спину и закачался на волнах. Гарриет засмеялась, подложила руку под его головку и поставила его на ноги.

— Ты молодец, — похвалила она мальчика. — Давай немножко поплаваем. Вода совсем теплая. Ну, Ральф, ты же умеешь грести руками. Я помогу тебе. Пусть все, кто умеет плавать, пойдут вместе с нами. Пока я не вошла в воду, я думала, что здесь сильное течение, но, слава Богу, ошиблась. Мы можем спокойно доплыть до выхода из бухты. У нас будет возможность посмотреть оттуда в открытое море!

И Гарриет поплыла. Ральф сначала держался рядом с ней и плыл с веселым смехом. Вдруг кто-то закричал:

— Не плыви дальше, Гарриет! Вон рыбак, он машет тебе рукой. Назад, Гарриет, назад!

Гарриет быстро повернулась. На утесе стоял человек и махал им рукой. Девочка взглянула на Ральфа; он все еще плыл рядом с ней. Остальные остались на мелководье, но Робин, бледная, как смерть, барахталась уже на глубине.

— Нет, нет! — крикнула Гарриет. — Не плыви дальше, ты утонешь! Назад, назад, Робин! За нас не волнуйся, у нас все хорошо!

— Ральф, Ральф! — молила Робин. — Вернись ко мне! Пожалуйста!

Мальчик смотрел на нее с улыбкой.

— Не бойся! — крикнул он. — Все в порядке! Я только доплыву до Гарриет и вернусь к тебе. Так хорошо в воде, так тепло и…

Маленькая белая курчавая волна набежала на него, покрыла его с головой, как бы играя и смеясь над ним, и незаметно унесла его так далеко от Гарриет, что та уже не могла достать мальчика рукой. Казалось, опасности пока еще не было никакой.

До выхода из бухты было довольно далеко, и несмотря на то, что другая волна с белым барашком стремительно приближалась к Ральфу, она не грозила ему бедой. Но когда это на всех волнах успели появиться маленькие белые гребни? Почему море перестало быть таким синим, откуда взялся холодный ветер?

Детям все еще казалось, что никакой опасности не было. Гарриет держалась на воде рядом с Ральфом. Ей хотелось, чтобы он позвал ее. Тогда она схватила бы мальчика и вынесла на берег, доказав тем самым свою отвагу и благородство. «Хорошо, Гарриет, ты храбрая девочка, ты спасла его!» — кричали бы все.

Поэтому Гарриет решила подождать еще минуту, а между тем новая игривая волна, только повыше и посильнее, чем две первые, захватила маленького пловца, перевернула его, и он стал захлебываться. Ральф вскинул вверх руки, девочки на берегу закричали.

Гарриет увидела, как рыбак бросился с утеса, и поплыла к Ральфу так быстро, как только могла. Но теперь она и сама поняла свою ошибку, потому что маленького Ральфа захватило сильное течение, в котором тонули не только пловцы, но и рыбачьи лодки, оказавшиеся вблизи предательского мыса Игла.

Маленькая темная головка на мгновение мелькнула среди волн и исчезла. Гарриет отчаянно крикнула. Она плыла за мальчиком, напрягая все свои силы, и, когда тот на мгновение показался из пучины, она вытянула руку и ухватила его за купальную фуфайку.

В это время им на помощь пришел рыбак, и вскоре и Гарриет, и Ральф, измученные, но живые лежали на отмели.

— Вы поступили неблагоразумно, войдя сегодня в воду, — сказал рыбак. — Ведь малыш едва не утонул.

— О, Гарриет, — заметила Фредерика. — Как смело ты поступила!

Гарриет услышала эти слова и потеряла сознание. Заслужила ли она свою награду? Это была последняя мысль, мелькнувшая у нее в голове.

* * *

Когда она пришла в себя, над ней склонился Дюрант. Ральф, очень бледный, но совершенно здоровый, сидел рядом, остальные стояли чуть поодаль.

— Я ничего не понимаю, — сказал Дюрант. — Сядьте, Гарриет, дорогая. Вы испытали большое потрясение, выпейте вот это.

Он подал ей чашку горячего кофе — один из рыбаков принес его из своего домика.

— Так-то лучше, — сказал Дюрант, когда девочка выпила несколько глотков и огляделась. — Но, Гарриет, я же просил вас не купаться без меня. Мне хорошо известно, какое это опасное место. И после вчерашней бури вы подвергались ужасной опасности.

— Но она была смела и благородна, — сказал Ральф, взяв руку Гарриет и прижимая ее к своим полным слез глазам. — Она спасла меня!

— Да, это правда, — спокойно ответил Дюрант. — Только, — прибавил он, — я не совсем понимаю, почему вы не исполнили моего приказания.

— Мы ничего не знали о вашем приказании, — ответила за всех Фредерика, — и ни за что не пошли бы в воду, если бы знали, что вы не велели делать этого.

— Я поручил Джейн передать вам, чтобы вы не купались, пока я не вернусь. Гарриет, от вашего отца никакой телеграммы нет. Но если нет известий, можно считать, что все хорошо.

— Да, — слабым голосом проговорила Гарриет и, взяв Ральфа за руку, шепнула ему: — Стой возле меня, хорошо? Мне так спокойнее. А то мне все мерещится, как твоя голова исчезает в волнах!

— Мы можем только поблагодарить судьбу, — проговорил Дюрант. — Хотя я совсем не понимаю Джейн Буш. Мне казалось, что она беспокоится о вас, Гарриет. Она сказала мне, что вы горевали о своем отце и даже собирались отправиться назад, чтобы узнать, не пришла ли на яхту телеграмма. Я решил сходить на яхту сам, а ей велел передать всем, чтобы никто не купался. Где Джейн?

— Мне кажется, у нее разболелась голова, — пожала плечами Гарриет. — Во всяком случае, она сказала мне, что вернется на яхту. Кажется, она надеялась, что кто-нибудь перевезет ее на палубу «Морской чайки».

— И она не передала вам моих слов?

— Нет.

— Моя дорогая, — заметил мистер Дюрант, помолчав немного. — Мне до крайности грустно, что все так случилось, но нам есть чему радоваться. Я дал смелому рыбаку награду, которую он, я надеюсь, сочтет достойной. Теперь же, дети мои, я думаю, мы вернемся на яхту. Чем раньше Гарриет отправится в постель, тем лучше. Я вижу, дорогая, что вам явно не по себе.

— Да, я чувствую себя как-то странно… И очень слаба, — призналась Гарриет.

— Я заказал экипаж, он встретит нас на дороге, и мы поедем в город. Вы все слишком устали, — сказал Дюрант, — все, кроме тебя, мой маленький храбрец, — прибавил он, поглядывая на Ральфа. — Тебе, кажется, приключение пошло на пользу.

— Я нисколько не боялся, папа, — живо ответил Ральф. — Ведь я знал…

— Что ты знал, мой мальчик?

— Что Гарриет спасет меня! — мальчик был так возбужден, что слова с его губ слетали сплошным потоком. — Ведь она один раз уже сделала это!

Все глаза устремились на Гарриет. Та страшно побледнела и попыталась остановить мальчика:

— Ральф! Ты же знаешь, что ты не должен говорить…

— Не спрашивай ее, папа! — спохватился Ральф.

— А я и не спрашиваю, — ответил Дюрант. — На этот раз она спасла тебя, это я могу подтвердить. Вы смелая девочка, Гарриет, простите, что я сомневался в вас. Такая смелость должна идти рука об руку с другими благородными чертами характера. Пока я ничего не скажу вам, только замечу, что вы подвергались ужасной опасности и что, каковы бы ни были ваши добрые намерения, вы не спасли бы Ральфа без помощи молодца-рыбака, который вас обоих вынес на берег.

Как раз в эту минуту появился и сам рыбак с известием, что подъехал экипаж. Вся компания расселась по скамьям и вскоре была переправлена на палубу «Морской чайки». Там они нашли Джейн, бледную, с беспокойно бегающими глазками, которые едва не выдали ее. Но Гарриет бросилась к ней и шепнула на ухо:

— Все хорошо. Тебе остается только сказать, что ты забыла передать поручение мистера Дюранта, поскольку у тебя страшно болела голова!

— А вот и вы, Джейн Буш, — приветствовал ее Дюрант.

— Да, сэр, — ответила Джейн.

Гарриет сжала пальцы подруги, точно говоря: «Пять фунтов твои — пять красивых золотых монет. Смелее!»

— Вам, Джейн, почему-то очень хотелось, чтобы я вернулся на яхту и оставил вас одних, — заметил Дюрант. — Но сейчас не об этом. Я хотел бы знать, почему вы не передали остальным мое приказание?

— О чем вы говорите, сэр? — притворно удивилась Джейн.

— Я просил… Нет, не просил, а настойчиво требовал, чтобы никто не входил в воду без меня.

— Ах, да, сэр, вы и правда говорили об этом! — Джейн сделала вид, что только что вспомнила об этом.

— И вы не исполнили моего поручения?

— Нет, сэр, — Джейн опустила голову.

— А почему, скажите, пожалуйста? Ведь это было так важно!

— У меня страшно болела голова, сэр.

— И вы забыли?

— Да, мистер Дюрант, я… я забыла, — прошептала Джейн.

— В другой раз, пожалуйста, будьте внимательнее. Если бы сегодня на помощь вовремя не подоспел необыкновенно смелый человек, увидевший со скалы, что дети одни барахтаются в воде, вы, вероятно, были бы глубоко несчастны. Две жизни подвергались крайней опасности: жизнь вашей подруги Гарриет Лен и жизнь моего маленького Ральфа. Гарриет оказалась храброй девочкой — она кинулась спасать его, но они не смогли бы одолеть течение, если бы не этот смелый рыбак. Впредь постарайтесь ничего на забывать, Джейн, вот и все, что я хотел вам сказать…

И Дюрант отвернулся от нее.

— Ты честно заработала пять фунтов! — сообщила Гарриет своей подруге вечером того же дня.

Случай в бухте произошел в пятницу. Суббота прошла без приключений. В воскресенье под легким ветром и при солнечном сиянии яхта легко скользила по морю, и все, по выражению Дюранта, забыли о «сумрачной заботе». Понедельник тоже миновал спокойно, во вторник вся компания вернулась наконец в Солнечный Дом.

Подходило время объявить решение Дюранта о том, кто останется с Ральфом в его отсутствие.

Поведение Гарриет глубоко поразило великого путешественника. Дюрант сам был смелым человеком, а потому восхищался смелостью других людей и, естественно, не мог не уважать девочку, которая подвергла опасности свою жизнь ради спасения его маленького сына. Однако в глубине души он по-прежнему чувствовал подвох, питая полное доверие только к Робин.

Однако Стерлинг старалась быть совсем незаметной. Ее лицо было печальным, и, несмотря на все усилия друзей развеселить ее, какая-то тяжкая печаль туманила ее взор.

Все считали Джейн Буш самой обычной маленькой девочкой. И до известной степени не ошибались. Она не была слишком способной, не блистала красотой, и вряд ли ее могло ждать блестящее будущее. Однако в ней были и хорошие черты, например, она всей душой любила брата и сестру. Если Гарриет от природы была смелой девочкой, то Джейн родилась трусихой. А трусы всегда были легкой добычей для недобрых людей. Сейчас Джейн чувствовала себя связанной по рукам и ногам. И была очень несчастна.

Гарриет без утайки рассказала ей обо всем, что случилось там, в заливе маленькой бухты. Джейн слушала внимательно, не спуская своих круглых глаз с бледного лица подруги. Взволнованная собственным рассказом, Гарриет сжала руку Джейн и прибавила страстным шепотом:

— Гибель была так близка! Когда я увидела, как он всплеснул своими маленькими ручками, а его головка исчезла под водой, мне показалось, что я сойду с ума. Твои пять фунтов, мое будущее, все счастье, о котором я мечтала для себя, — все показалось мне ничтожным, совершенно ничтожным в ту ужасную минуту!

— Я понимаю тебя, — сказала Джейн глухим печальным голосом. — Ты и не знаешь, Гарриет, — прибавила она, — что я чувствовала на палубе яхты. Понятно, меня тотчас же взяли на «Морскую чайку», — капитан выслал за мной шлюпку. Когда я очутилась на яхте, мне было нечем занять себя; я могла только смотреть на море да думать. Вероятно, именно в это время вы были в воде. Вдруг наползла туча, море заволновалось, и я слышала, как один из матросов сказал офицеру, что идет шквал. Я думала, умру на месте от ужаса!

— Да, да, тогда-то все и случилось, — кивнула Гарриет. — Было страшно. В тот момент я достигла наивысшего счастья! Подумать только: остаться на целый год с Ральфом, получить образование, за которое заплатит Дюрант, обеспечить себе блестящее будущее! А к тебе, глупая Джейн, в ту минуту приближались твои пять фунтов. Благодаря нашим страданиям мы обе теперь будем счастливы. Думаю, стоило помучиться!

— Может быть, — безразлично произнесла Джейн, — только не знаю…

Она встала и отошла на другую сторону палубы. Это было вечером в понедельник. Никто не слышал их разговора. Остальные весело болтали между собой, Ральф был с отцом, а Робин сидела поодаль одна и читала. Для нее путешествие на яхте оказалось печальным. Если бы она слышала разговор Гарриет и Джейн, как это уже случилось однажды, она, может быть, не придумала бы того плана, который составился у нее в голове.

Лежа в последнюю ночь в каюте «Морской чайки», Джейн невольно вспоминала подробный рассказ Гарриет. Невольно думала она и о том, что чувствовала бы теперь, если бы с бедным Ральфом действительно что-нибудь случилось. И бедная Джейн дрожала всем телом.

Она слишком хорошо понимала, что значили слова «что-нибудь случилось». Тогда на свете не было бы больше мальчика Ральфа, черноглазого и черноволосого, с милой улыбкой, смелого духом и крепкого телом. И не понадобилось бы попечительницы, чтобы смотреть за ним. Сама Гарриет, может быть, тоже погибла бы, а может быть, и нет. И это было уже не так важно, но если бы Ральф утонул, Джейн казалось, что она после этого не могла бы жить по-прежнему. В сущности, пять фунтов — это не так уж и много!

Ей было ужасно тяжело, и она никак не могла заснуть. Страшные картины являлись ей в грезах, она вскакивала и прижимала руки к глазам. Могла ли она вынести это? Могла ли она допустить, чтобы такая девочка, как Гарриет, стала постоянной спутницей, другом и покровительницей чудесного ребенка? О, в глубине души Джейн восхищалась совсем другой девочкой! Как горячо ей хотелось быть подругой не Гарриет Лен, а Робин Стерлинг!

«Она сделала бы меня сильной, — думала бедная Джейн. — Она никогда ничего не боится, а я вечно дрожу. Может быть, мне будет легче в школе без Гарриет. Конечно, я люблю ее, я должна любить ее, мы с ней подруги, и нужно быть очень низкой, чтобы отвернуться от друга. Но все-таки из-за нее я чувствую себя такой дурной. Я по чти жалею, что мне достанутся эти пять фунтов. Мне кажется, они не принесут счастья Бобби и Мириам».

Джейн старалась заставить себя думать о том, как плохо жилось ее маленьким брату и сестре, но не могла. Заношенные платьица Мириам и дырявые чулочки и башмачки Бобби не возбуждали в ней жалости, потому что у малюток была спокойная совесть и они чувствовали себя счастливыми. А разве может во всем мире быть что-нибудь лучше чистой совести?

На следующий день, когда дети вернулись в Солнечный Дом, Джейн ждало письмо от тетки, которая присматривала за маленькими Мириам и Бобби.

Это было удивительно веселое письмо. Тетя Полли писала, что детям хорошо, что одна дама привязалась к ним и привезла им множество костюмов, которые принадлежали ее собственным детям, выросшим из них. Все вещи были из такой хорошей материи и так прекрасно сшиты, что, надев их, Бобби и Мириам казались прелестными. Словом, по крайней мере на ближайшее время малютки не нуждались ни в чем.

Читая это письмо, Джейн ужаснулась. Почва уходила у нее из-под ног. Дети могли обойтись без ее пяти фунтов! И ей совершенно незачем было подвергать опасности жизнь Ральфа и лгать!

— О, Боже! Боже! — пробормотала Джейн.

Ее лицо было исполнено такой печали, что Вивиан Эмберлей, стоявшая неподалеку, спросила, не случилось ли чего-нибудь дома.

— Да, да, — ответила Джейн, — пришло письмо с вестями о детях.

— Они больны? — ужаснулась Вивиан.

— Нет-нет, — ответила Джейн. — Они здоровы и получили столько подарков… О, Боже, Боже!

Она глубоко вздохнула и отошла в сторону.

— Признаюсь, — сказала Вивиан, обращаясь к подругам, — никогда бы не подумала, что добрые вести из дому могут послужить причиной такого отчаяния. Дети здоровы, и им подарили новые вещи. Что же тут неприятного?

— Это, наверное, как-нибудь касается Гарриет, — предположила Фредерика.

Вивиан, понизив голос, проговорила:

— Не понимаю, в чем дело…

— А между тем что-то идет не так, как нужно, и мы все чувствуем это, — заметила Пешенс. — Посмотрите на Робин.

Робин не было поблизости, поэтому в этот момент никто не мог посмотреть на нее. Тем не менее Пешенс взволнованно продолжала:

— С самого начала этой поездки с ней что-то случилось, а теперь у нее вид еще хуже, чем прежде. Вы все знаете, какая она всегда веселая, бодрая. Конечно, она нам не скажет, что с ней, но ей явно не по себе!

— Я думаю, она волнуется в ожидании решения мистера Дюранта, — предположила Фредерика. — Но он, конечно, все равно выберет попечительницей Ральфа ее.

— «Конечно»? — переспросила Пешенс. — Ну, много ты знаешь! А я вот уверена, что он не ее выберет. В любом случае мы узнаем это завтра утром. Сегодня вторник, завтра он объявит нам свое решение. Интересно, правда?

— Да, — кивнула Роза. — Хоть я и люблю мистера Дюранта, но если он выберет Гарриет, никогда ему этого не прощу!

— Нужно признать, что Гарриет — смелая девочка, — заметила Вивиан. — Как бесстрашно она бросилась в эти ужасные волны на помощь Ральфу! Рыбак сказал, что она должна была погибнуть и что, хоть он вынес их на берег, без Гарриет Ральф утонул бы.

— Да, это было смело, — согласилась Фредерика. — Но мне все это не нравится. Что-то происходит и с Джейн, и с Гарриет… Правда, мне нет до них никакого дела, но и Робин какая-то не такая, как всегда, а ее я люблю.

— Мы все ее любим! Разве можно ее не любить? — наперебой заговорили девочки.

— Одно хорошо, — заметила Роза. — Если ее не выберут попечительницей Ральфа, она вернется в школу миссис Бёртон. Как будет приятно, когда Гарриет перестанет лезть во все. Какая она странная все-таки!

В эту минуту показалась и сама Гарриет. Неизвестно, случай ли в море или волнение заставили девочку побледнеть больше обычного, но ее светлые глаза теперь казались еще светлее, и их окружали темные тени. Прямые волосы стали длиннее, вся узкая фигурка будто вытянулась. Гарриет едва взглянула на одноклассниц и прошла мимо. За ней следовала Джейн.

— Ну, вот, — сказала Фредерика. — Они пойдут сейчас снова сговариваться и совещаться! Почему Гарриет никогда не подходит к нам, не смеется вместе с нами? Мы так надеялись повеселиться в Солнечном Доме, но она постоянно портит веселье. Их таинственные переговоры, шушуканье по углам смутили бы покой любого общества! Думаю, мистер Дюрант тоже чувствует это и потому не знает, на что ему решиться.

— О, а вот и Робин! — и девочки побежали навстречу Стерлинг.

Робин тоже, казалось, было не по себе, но на ее лице отсутствовало то выражение, которое одноклассницы заметили в чертах Джейн и Гарриет. Откровенный взгляд ее серых глаз был по-прежнему прямым и ясным, она держалась прямо, и ее каштановые волосы, спускаясь по спине, густыми прядями падали ниже талии.

— Робин, дорогая, посиди с нами, — предложила Роза и, подбежав, взяла ее за руку. — Разве не приятно опять вернуться в Солнечный Дом? Мы проведем здесь еще целых десять дней до конца каникул.

— Нет, — сказала Робин мягко, — завтра я уезжаю.

— Уезжаешь? Завтра?! — прозвучало одновременно несколько голосов. — Что случилось? Нет-нет, мы тебя не отпустим! Как же мы без тебя, Робин?

— Вы все мои любимые подружки, — Робин обвела девочек глазами, — и я вас очень люблю. Не уверена в том, что будет дальше, но все-таки, может быть, я увижусь с вами в Эббифилде. Впрочем, не в том дело. Завтра я уезжаю домой.

— Но почему, почему, Робин? Скажи нам, почему?

— В этом нет никакой тайны. Я не собиралась вам ничего объяснять, по крайней мере теперь, но раз уж я вас встретила, расскажу о своем решении. Я очень люблю Ральфа, но не буду его попечительницей. Каким бы ни было решение мистера Дюранта, я сама устраняюсь. Я скажу Гарриет, чтобы она ничего не боялась, а потом поговорю с мистером Дюрантом и попрошу его отпустить меня домой. Ничего больше объяснить я не могу, ни ему, ни вам… Мне очень трудно и, может быть, будь я одной из вас, то поступила бы иначе, но я такая, как есть, и мне нужно уехать.

— Но ведь должна быть какая-то причина для этого, — сказала Пешенс Четволд. — Ты хочешь уехать, потому что знаешь какую-то тайну, а нам не хочешь сказать! А правильно ли и честно ты поступишь относительно мистера Дюранта и Ральфа? Постой, Робин, не уходи! Прежде ответь на один вопрос, ответь правдиво.

— На какой?

— Ты никогда не лгала, мы все знаем это, — с уверенностью заявила Пешенс.

— Кажется, нет, — задумчиво промолвила Робин. — Наверное, я старалась не допускать и самой маленькой лжи.

— Прекрасно, — продолжала Пешенс торжественно. — Значит, и теперь ты скажешь правду.

— Или не отвечу вообще, — поправила ее Робин.

— Ну, мы отлично поймем твое молчание. Скажите, — обратилась Пешенс к остальным, — позволяете ли вы мне задать Робин вопрос от имени нас всех?

— Конечно! Конечно! — отозвались девочки, плотнее окружая ее.

Пешенс была высокой светловолосой девочкой, в ее лице читалась спокойная сила и чувство собственного достоинства.

— Мой вопрос касается всех нас, дорогие мои, — сказала она. — Все мы в бо́льшей или меньшей мере чувствовали, что отвечаем за маленького Ральфа. Когда мистер Дюрант привез его к нам в школу, он отдал мальчика на наше попечение. Ральф выбрал Гарриет своей любимой попечительницей, мы все знаем, что из этого вышло. Мы надеялись, что Гарриет раскаялась, и все успокоились. Тогда ты, Робин, стала его настоящей попечительницей, получила пони, и все были довольны. Теперь все не так, но это не меняет нашего положения: мы по-прежнему остаемся попечительницами малыша и при необходимости обязаны защищать его. Мистер Дюрант — замечательный человек, он пригласил нас всех сюда из любви к Ральфу и сделал все возможное, чтобы нам было хорошо. Неужели в благодарность за это мы позволим ему выбрать такую девочку, как Гарриет, попечительницей единственного сына? Ведь мы знаем, что мистер Дюрант выберет или тебя, или Гарриет. А теперь ты в самую решительную минуту отказываешься от всего и хочешь уехать домой. Все мы считаем это трусостью, это плохой поступок, и как попечительницы Ральфа мы требуем от тебя ответа на наш вопрос.

— Да! Да! — загомонили девочки. — Ты хорошо сказала, Пешенс, молодец!

— Вот о чем мы хотим спросить тебя, — повысила голос Пешенс. — Можешь ли ты утверждать, что Гарриет будет доб рой, правдивой и честной попечительницей Ральфа? Счастлива ли ты, передавая Ральфа в руки Гарриет, или ты знаешь о ней что-нибудь нехорошее?

— Я не могу и не хочу отвечать вам, — Робин густо покраснела. — Есть вещи, которые делать нельзя.

— Хорошо, — кивнула Пешенс, — ты нам ответила. Теперь иди, Робин, и скажи Гарриет о своем решении. А мы, остальные попечительницы Ральфа, тоже должны кое-что кое-кому сказать по поводу этого дела!

Робин ушла. Голова у нее болела, сердце сильно билось. Тем не менее она решилась. Увидев, как Джейн и Гарриет разгуливают вокруг пруда, она быстро направилась к ним.

Слышать их разговор она не хотела. «Я однажды подслушала, — подумала она, — конечно, ненамеренно, а все-таки я поступила так ужасно, так низко, так недостойно и, Боже мой, как же потом я страдала! Но теперь я не стану их подслушивать».

Проходя мимо пруда, она взглянула на иву, по ветке которой полз Ральф, чтобы набрать водяных лилий для Гарриет. Цветы все еще цвели, но их нежные, точно восковые чашечки закрылись — подошло время сна. Водная гладь была гладкой, как зеркало.

В воображении Робин ярко нарисовалась вся сцена, которая разыгралась здесь в тот злополучный день. Она увидела ребенка, упавшего в воду. Ей представилось, как Гарриет бросилась к нему на помощь, и она поняла, какая буря преданности переполнила сердце маленького мальчика. А потом девочка вспомнила другие события, которые случились у нее на глазах. Разве могла Робин забыть мучения той минуты, когда она сама, чуть не утопая, пыталась плыть, чтобы любой ценой спасти Ральфа?

Робин вздрогнула. Как раз в это мгновение Гарриет и Джейн повернулись и увидели ее на дорожке.

Круглое лицо Джейн было бледно, в ее черных глазах стояли слезы. Она только что изливала горечь своего сердца Гарриет, но подруга нисколько ей не сочувствовала.

— Хорошо, Джейн, — говорила она, — если тебе не нужны пять фунтов, не бери их. Уверяю тебя, я приношу громадную жертву, отдавая тебе эти деньги. Но если я что-нибудь обещаю, то свое слово держу. Ты не так уж много сделала для меня, но я обещала тебе пять фунтов. На этой неделе — день моего рождения. Крестная никогда не забывает поздравить и одарить меня. Когда пятифунтовая бумажка придет, деньги передадут тебе. Можешь их взять, можешь и не брать.

Увидев Робин, Гарриет побледнела.

— Ты опять подслушивала? — возмутилась она.

— Нет, — решительно ответила Робин. — Я пришла поговорить с тобой, узнав, что ты и Джейн гуляете где-то здесь. Но я слышала, как ты сейчас сказала Джейн: когда придут пять фунтов, ты можешь взять их, а можешь и не брать. Я не понимаю, что это значит, да и не хочу знать, но мне нужно поговорить с тобой, Гарриет. Пожалуйста, выслушай меня!

— Не лучше ли мне уйти? — спросила Джейн, которой было крайне неловко.

— Нет, — сказала Робин. — Если только это не будет неприятно Гарриет, мне хотелось бы, чтобы ты, Джейн, осталась. Ты ее ближайшая подруга и тебе следует слышать то, что я собираюсь сказать ей. Я думаю, у вас с Гарриет нет тайн друг от друга.

Девочки слушали ее в неловком молчании.

— То, что я должна сказать, — продолжала Робин, — не займет много времени. Гарриет, я решила отказаться от того, чтобы стать попечительницей Ральфа, поэтому никто не станет оспаривать у тебя этого места. Сейчас я пойду и скажу мистеру Дюранту о своем решении.

— Но у тебя должны быть на это какие-нибудь причины…

— Конечно, только я не собираюсь говорить о них, — отрезала Робин.

— Ты ужасная злюка! — ухмыльнулась Гарриет, хоть и была очень взволнована. — Поняла, что тебе не удастся добиться того положения, о котором так мечтала, а теперь думаешь, что произведешь на всех хорошее впечатление, отказавшись от попечительства? Но это нечестно. Ты не должна уходить в последний момент!

— Это уж мое дело, — возразила Робин. — Если бы даже меня выбрали завтра попечительницей, я не приняла бы этого предложения.

— О! Вот как? — изумилась Гарриет. — Странно слышать это от тебя. Ведь ты же так надеялась, что выберут тебя!

— Думай, как хочешь, — махнула рукой Робин. — В любом случае своего решения я не изменю.

Она повернулась, чтобы уйти, но Гарриет бросилась за ней.

— Робин, постой! Ты… Ты уедешь, никому не сказав ничего обо мне?

— Не спрашивай меня. Когда сделаешься попечительницей, я думаю, ты будешь довольна и, надеюсь, станешь хорошо обращаться с маленьким Ральфом.

Губы Робин дрожали, и, прежде чем Гарриет успела выговорить хоть слово, она резко оттолкнула ее и убежала в дом.

Было самое начало сентября. Погода стояла еще теплая, но дни становились все короче. Пятнадцатого сентября начинались занятия в школе. До отъезда в Эббифилд оставалось десять дней.

Все учащиеся знают, как упоительны последние дни свободы. Все школьницы, жившие в Солнечном Доме, — все, за исключением Гарриет Лен и Джейн Буш, — без страха готовились вернуться к школьной жизни, которую ценили. Они горячо любили своих родителей, но были преданы и миссис Бёртон, и учительницам Эббифилдской школы. Поэтому, разгуливая в сумерках перед ужином по саду мистера Дюранта, они говорили о школьной жизни, на время забыв даже о Робин, Гарриет, Джейн и маленьком Ральфе.

Девочки успели многое обсудить. И то, что Пешенс во время последнего семестра предстояло усиленно потрудиться, и скоро ли Сесиль Эмберлей переведут из третьего класса в шестой, и какую награду им приготовят к рождественским каникулам, и будет ли у них новая учительница французского, и вернется ли к ним доб рая старая фрейлейн. Все эти и многие другие вопросы сейчас занимали школьниц.

Но вот пришло время переодеваться к ужину, они вернулись в дом, и точно тень набежала на их безмятежные души. Они переглянулись.

— Какая я эгоистка, — шепнула Пешенс Четволд сестре. — Мы заговорились с тобой, и я совсем забыла о Робин. Мы должны сдержать обещание и выяснить все до конца.

— Но если Робин уже поговорила с мистером Дюрантом, то ничего сделать нельзя, — заметила Роза. — Мистер Дюрант — человек решительный, он ненавидит все мелкое и низкое. Наше вмешательство ему не понравится, а Робин лишь повредит. К тому же до сих пор мы не вмешивались в это дело; оно касалось только Гарриет и Робин.

— Да, — сказала Пешенс, — и Гарриет очень ловко этим воспользовалась. Но мы должны хотя бы попытаться удалить эту хитрюгу от Ральфа и заменить ее нашей правдивой Робин. И видит Бог, я это сделаю! Но нам пора принарядиться к ужину. Конечно, здесь царит полная свобода, но мистер Дюрант любит порядок. Если обитательницы Солнечного Дома, как он нас называет, явятся к ужину растрепанные и неопрятные, ему это не понравится!

Девочки разбежались по своим комнатам, чтобы переодеться.

Быстрое наступление темноты нисколько не уменьшало удовольствия жизни в Солнечном Доме. Можно даже сказать, что в последнее время вечера составляли самую восхитительную часть суток.

С таким хозяином дома, как Дюрант, нельзя было соскучиться. Он был самым лучшим рассказчиком, самым лучшим другом на свете. Он умел так говорить с каждым юным существом, что все чувствовали себя вполне свободно, но при этом охотно повиновались ему.

— Когда я становлюсь на землю, я стою, — часто говаривал мистер Дюрант, — а когда я говорю, чтобы было сделано то или другое, это должно быть исполнено. Мне хочется, чтобы все мои юные гостьи веселились, но я капитан корабля, генерал во время сражения. Капитану должны повиноваться, не то корабль пойдет ко дну, генерал должен отдавать приказания, а войско должно их исполнять, в противном случае сражение будет проиграно.

Школьницы понимали это, и само сознание этой невидимой дисциплины придавало особую остроту их веселью. Ральф не был бы таким очаровательным ребенком, не будь у его отца такого таланта к воспитанию. Мальчик с самого раннего детства привык повиноваться по одному слову, знаку. Когда ему говорили, что пора идти спать, он отправлялся спать и никогда не выпрашивал позволения посидеть еще минуточку. Когда ему приказывали подняться, он вставал. Когда ему следовало заниматься — он занимался. А между тем Ральф чувствовал себя свободным, как птица в полете, — счастливым ребенком под ласковой рукой любимого отца. Даже в разлуке с ним Ральф чувствовал эту сильную руку на своей маленькой голове. И даже без отца он инстинктивно поступал так, как того хотел бы мистер Дюрант.

В этот вечер веселая маленькая компания обосновалась внизу, в столовой, с чувством напряженного ожидания. Сестрам Четволд и Эмберлей очень хотелось узнать, произошло ли уже что-нибудь: видела ли Робин Дюранта, сказала ли ему о своем решении; знает ли о том Гарриет? Им не хотелось пропустить главный момент, когда они все соберутся сначала в гостиной, а потом — в столовой. Станет ли гордое лицо Робин еще более непреклонным и решительным, отразится ли на бледном лице Гарриет торжество, будет ли Джейн такой же испуганной, какой она казалась им все последнее время?

Но когда они вошли в гостиную, оказалось, что Робин, Гарриет и Джейн уже там, а мистер Дюрант еще не пришел.

Робин сидела в отдалении, под электрической лампой, которая освещала лежащую у нее на коленях открытую книгу. Она надела белое платье, но никаких украшений на ней не было. Когда подруги вошли в комнату, она даже не подняла головы.

Гарриет в своем самом парадном платье стояла возле стола и тихонько разговаривала с Джейн. Ральф, который обычно не ужинал вместе со всеми, в этот вечер тоже был тут. Он прыгал по комнате, как всегда, сиял улыбкой и перескакивал с одной интересной для него темы на другую.

— Только подумай, Пешенс, — говорил он, — сегодня я буду ужинать вместе с вами!

— Что ты говоришь, Ральф? — удивилась Пешенс. — Но для тебя же это очень поздно, правда?

— Совсем не поздно, — Гарриет с вызовом посмотрела на Пешенс, а потом, обращаясь к Ральфу, прибавила: — Твоего отца нет сейчас дома, Ральф, а я позволяю тебе остаться!

— Благодарю тебя, Гарриет, — кивнул мальчик и крепко сжал ее руку. — Я очень рад. Сегодня я точно взрослый!

Робин не двинулась с места, а Фредерика спросила, действительно ли уехал мистер Дюрант.

— Да, — подтвердила Джейн, — когда мы пришли сюда, то думали застать его здесь, как всегда в это время. Но оказалось, что ему пришлось внезапно уехать в Лондон, а вернется он рано утром.

— Прислуга сказала, — продолжила Гарриет, — что мистер Дюрант приедет к завтраку. Поэтому сегодняшний вечер нам придется провести без него.

Тут она взглянула на Робин. Мальчик, который с волнением дергал Гарриет за руку и никак не мог привлечь ее внимание, подбежал к Робин.

— Ты так печальна, Робин! — воскликнул он.

— О, нет, — ответила девочка и погладила его по голове.

Он заглянул ей в глаза и хотел что-то добавить, но Робин мягко остановила его.

— Пожалуйста, не надо, — сказала она по чти шепотом. — Почему ты меня спросил об этом?

— От твоих глаз мне больно, — признался мальчик. — Они входят туда, внутрь, и там что-то горит!

Он дотронулся до своей груди.

Робин наклонилась вперед и на мгновение обняла его. Мальчик прильнул к ней и горячо поцеловал.

«Лицемерка», — подумала Гарриет, а вслух сказала:

— Ральф, поди-ка сюда!

Мальчик подошел к ней медленно и неохотно.

— Посиди здесь, — велела ему Гарриет, а сама пересекла комнату и остановилась напротив Робин.

— Ты хотела исполнить то, о чем говорила? — спросила она тихонько.

— Конечно, — кивнула Робин.

— Но мистера Дюранта нет дома.

— Да, он уехал.

— Ты поговоришь с ним об этом утром… Я хочу сказать, как только он приедет.

Робин молча кивнула.

Никто из девочек не слышал их беседы. Гарриет вернулась на свое место с очень довольным видом.

Ральф, внимательно смотревший на обеих девочек, теперь разволновался:

— Гарриет, ты узнала, что случилось с Робин?

— Ничего особенного. Не глупи, Ральф! — прикрикнула на него Гарриет.

Но вопросительные карие глаза мальчика снова устремились на Робин, которая одиноко сидела в уголке. Как же она мила ему!

Тем временем Гарриет, как никогда ранее уверенная в себе, не собиралась отпускать от себя мальчика. Она снова села и позвала его.

— Кто позволил тебе сидеть здесь до ужина? — спросила она.

— Конечно, ты, Гарриет!

— Кого из попечительниц ты любишь больше всех?

— Гарриет, — покорно повторил Ральф, посматривая на опущенную голову Робин. — Я часто говорил это.

— Отлично, скажи это еще раз или уходи спать.

— Я люблю тебя.

— Обними меня крепко-крепко и поцелуй так, как ты сейчас поцеловал Робин.

— Нет, — сказал Ральф и уперся обеими ручками в бока; он стоял очень близко к Гарриет, но не дотрагивался до нее.

— Если ты сейчас откажешься, то пойдешь спать.

— Хорошо, Гарриет, — ответил мальчик.

— Так ты не хочешь поцеловать меня, хоть и горячо меня любишь? Не хочешь поцеловать Гарриет, которая спасла тебе жизнь?

— Почему ты непременно хочешь, чтобы я сейчас поцеловал тебя? — спросил Ральф. — Я целую только тогда, когда… когда не могу не поцеловать. Мне кажется, что достаточно взгляда, улыбки, знаешь, такого чувства… там, глубоко-глубоко в груди. Я не часто целуюсь даже с папой. Он говорит, что мальчики не должны много целоваться.

— Поцелуй меня так, как ты поцеловал Робин, — громко приказала Гарриет, — или иди спать!

— Не поцелую, — потупил глаза Ральф.

До этого мгновения остальные школьницы разговаривали между собой и не слышали, что происходит между Гарриет и Ральфом. Но последние слова Гарриет привлекли всеобщее внимание, и девочки стали невольно вслушиваться в разговор.

— Поцелуй меня, — настойчиво повторила Гарриет; теперь, когда подруги смотрят на нее, ей во что бы то ни стало нужно было одержать победу. — Поцелуй меня или отправляйся спать!

— Не поцелую, — повторил Ральф и прибавил, заложив ручки за спину. — Нет, Гарриет, потому что ты грозишь мне. Я не был бы настоящим мальчиком, если бы слушался тебя из-за угроз!

Гарриет ужасно боялась уронить свой авторитет в глазах одноклассниц и потому изменила тактику.

— Поцелуй меня за то, что я два раза спасала тебя с риском для собственной жизни, — сказала она. — Помнишь, как волна накрыла тебя, потом ты снова вынырнул, а я тебя подхватила и… и спасла.

— Да, да, милая Гарриет! — Ральф крепко обнял ее шею и два раза поцеловал в щеку. — А теперь я пойду спать, — прибавил мальчик.

— Это почему же?

— Потому что ты сказала, что я пойду спать, если не поцелую тебя. Я поцеловал тебя не потому, что боялся, а потому, что ты напомнила мне о том, как спасла меня. Значит, мне все-таки нужно идти спать.

— Нет, останься.

— Но…

— Я приказываю тебе остаться! И не будь глупым гусенком!

Гарриет показала на соседний стул, Ральф покорно сел на него. Ему вдруг стало почему-то грустно. Он опять невольно посмотрел на Робин, и ему очень захотелось, чтобы она перестала читать.

Он все смотрел на нее. Как долго она не переворачивала страницу! Ральф решил сосчитать минуты. Он умел смотреть на часы и взглянул на циферблат.

Минутная стрелка передвинулась на десять делений, а Робин все еще сидела, опустив голову, и не переворачивала страниц. Мальчику хотелось спросить: «Разве эту книгу так трудно читать, Робин? Неужели не можешь читать ее быстрее, чем я свои книжки?» Но почему-то мысль о Гарриет помешала ему сделать это.

Вскоре всех позвали ужинать, и дети отправились в столовую. Высокий стул Ральфа стоял рядом с Гарриет, и она сразу же сообщила мальчику, что он может есть все, что ему угодно, а потом принялась рассказывать забавные истории сестрам Эмберлей и Джейн.

Ральф вовсе не был голоден. Ему хотелось спать, свернувшись в своей постельке. Мальчик думал об отце. Если бы тот был сейчас дома, все шло бы иначе. Он уже давно простился бы со всеми, и папа перед ужином поцеловал бы его, сказав на прощание: «Спокойной ночи, Ральф, дружище, спи хорошенько, с добрыми снами, а завтра утром вспомни, что ты стал старше на несколько часов и должен стать немножко разумнее». Потом отец ушел бы, а Ральф прошептал бы про себя старинную молитву, которой его научила няня, давно умершая, но ее образ мальчик свято хранил в своей памяти. И через пять минут он бы уже крепко спал!

Вместо этого Ральф сидел сейчас за столом и почему-то вовсе не был этому рад. Раза два он, что называется, клюнул носом и, наконец, опрокинул чашку с шоколадом, которую поставили перед ним.

Шоколад пролился на платье Гарриет. Платьев у нее было немного, и поэтому она очень рассердилась. Она старалась сдерживаться, но все же щеки девочки вспыхнули румянцем и голубые глаза сверкнули.

— Ах, Ральф, какой ты неловкий! Будь добр, не делай больше так никогда!

— У меня глаза закрываются, — попытался оправдаться мальчик. — Мне, право, так хочется спать. Пожалуйста, прости меня, Гарриет, ведь ты спасла мне жизнь… Дай я вытру тебе платье!

Он взял салфетку, чтобы поправить беду, но Гарриет резко выдернула ее из рук мальчика. Ни к кому не обращаясь, она сказала, что пойдет замывать пятна, после чего быстро вышла из комнаты.

— Ну, Ральф, — обратилась к нему Пешенс, — на твоем месте я сейчас же побежала бы в свое гнездышко. Ведь тебе хочется лечь?

— Да, — сказал Ральф, — но я не должен уходить. Или все-таки лучше пойти, как ты думаешь, Робин?

Он посмотрел прямо в лицо ей.

— Не знаю, — ответила Робин, взглянула на него пристально и отвернулась.

— Робин, скажи же ему, чтобы он ушел, — заметила Пешенс, — ведь теперь заботиться о нем можете только вы с Гарриет. Гарриет пошла замывать пятна на своем платье, но посмотри: Ральф уже побледнел от усталости!

— Я не могу сейчас вмешиваться, — промолвила Робин.

— Отлично, — ответила Пешенс. — Тогда вмешаюсь я! В конце концов, я тоже его попечительница и положу этому конец. Пойдем, Ральф, я уложу тебя!

— А вдруг Гарриет… рассердится? — голос Ральфа дрогнул.

— Это уж мое дело, — возразила Пешенс с очень решительным видом. — Твой отец послал бы тебя спать, — прибавила она.

Услышав эти слова и почувствовав ее спокойную, прохладную ладонь на своей руке, Ральф встал из-за стола и ушел вместе с ней с детскую. Однако перед самой спальней он дважды жалобно поинтересовался, не будет ли сердиться Гарриет.

— Я постараюсь сделать так, чтобы она не рассердилась, — утешила его Пешенс. — Предоставь это мне.

— Но, — заметил Ральф, надевая пижаму, — она поступила так смело, знаешь… Она спасла меня, нужно помнить об этом.

— Да, да, знаю, — сказала Пешенс. — И знаю, что ты ей благодарен. Но одно мне хочется услышать от тебя, Ральф…

— Что?.

— Знаешь ли ты, что значит быть очень-очень благодарным кому-нибудь и очень-очень любить кого-нибудь?

Ральф, казалось, удивился.

— Вот, — продолжала Пешенс. — Ты говоришь, что Гарриет спасла тебя…

— Да, — решительно сказал Ральф. — Она это сделала!

— Но прежде, чем она спасла тебе жизнь, ты ведь совсем не так любил ее?

— Не так, — кивнул Ральф, вдумываясь в собственные слова.

— А потом?

— А потом я уже не мог не полюбить ее, — ответил мальчик. — Она ведь спасла меня дважды, ты же знаешь.

Пешенс этого не знала, но решила на всякий случай запомнить все, что говорит Ральф.

— Я понимаю, — проговорила она, помолчав немного, — что ты глубоко благодарен ей и что, может быть, ты ее любишь, но ведь не больше же, чем отца?

— Больше, чем папу? — изумился Ральф. — Конечно, нет!

— А он когда-нибудь спасал тебе жизнь? — спросила Пешенс.

— Нет, — ответил Ральф. — Так ведь то папа!

— Я это понимаю, — Пешенс обняла и поцеловала мальчика. — Вот и Робин не спасала тебя, но ведь ты все-таки и ее любишь?

— Ужасно люблю, — признался Ральф.

— Я видела, как ты ее поцеловал сегодня, — заметила Пешенс.

— Потому что я так люблю ее! — отозвался Ральф.

— Вот и хорошо. А теперь спи спокойно, Ральф. Спи крепко.

— Погоди, я еще должен прочитать молитву… — проговорил Ральф.

Он закрыл глазки, быстро-быстро стал шептать что-то, но заснул, не прочитав и половины молитвы.

Пешенс сошла вниз. К этому времени вернулась и Гарриет. Ей пришлось снять запачканное белое платье и надеть другое, в котором она уже не казалась такой нарядной. Гарриет это знала и никак не могла справиться с приступом раздражения.

Едва войдя в столовую, она воскликнула:

— А где же Ральф?

— Пошел спать, — ответила Фредерика Четволд.

— Пошел спать? — спросила Гарриет. — Но кто же отпустил его?

— Пешенс его уложила. И лучше бы тебе не вмешиваться в это дело, — сказала Фредерика, — не то мы все расскажем мистеру Дюранту. Ведь тебя еще не назначили попечительницей Ральфа, так что не будь слишком самонадеянной!

В это мгновение Робин встала из-за стола и ушла. Гарриет села, она вся дрожала от едва сдерживаемой злобы.

— Не понимаю, — помолчав, произнесла она, — почему вы все так меня не любите? Этому может быть только одно объяснение — зависть.

— Совсем нет, — ответила Пешенс. — Я уверена, что никто из нас не хотел бы оказаться на твоем месте, потому что, сделав это, Гарриет Лен, нам пришлось бы приобрести и твой характер! Поверь, никто из нас не хочет стать такой, как ты. Поэтому мы решили поступить относительно Ральфа по справедливости.

— Относительно Ральфа? По справедливости? Что это значит? — удивилась Гарриет.

— Да, относительно Ральфа и Робин. Мы знаем, что случилось сегодня вечером, Робин сказала нам, — проговорила Пешенс.

— Сказа-а-ла? — нараспев произнесла Гарриет. — Это так на нее похоже!

— Да, она сказала, что откажется быть попечительницей малыша. Вероятно, у нее есть на то свои причины. Фредерика, я, Роза, Сесиль и Вивиан — мы все решили узнать, что это за причины. Нас сюда пригласили, веселили, радовали, потому что мы тоже были попечительницами Ральфа. Завтра утром ты ждешь большого торжества, Гарриет. Я же могу сказать тебе только одно: берегись бури!

— Эта ужасная Робин! Чтобы навредить мне, она готова на всякую низость! — воскликнула Гарриет. — Но Ральф любит меня больше всех. Не отрицаю: мне хочется занять место попечительницы. Дома я не так счастлива, как все вы, и мне бы очень хотелось остаться здесь. Все мое будущее зависит от этого решения мистера Дюранта. Если он выберет меня, я буду обеспечена до конца жизни. Вы не знаете, что это значит, никто из вас не знает, что значит бедность!

Гарриет страшно побледнела.

— Ральф любит меня, — продолжала она, — и почему бы ему меня не любить? И мистер Дюрант выберет меня, раз Робин не хочет быть его попечительницей…

— Робин не хочет? — прервала ее Пешенс. — Ты или глупа, или лжива, Гарриет. Ведь всякий видит, что в глубине души Робин жаждет сделаться попечительницей маленького Ральфа, и не из-за материальных выгод, как ты, а потому, что она… она любит его. О, мы думали, что ты тогда раскаялась, но с момента приезда в Солнечный Дом твое поведение постоянно повергало всех нас в недоумение.

Гарриет не оправилась еще от неожиданности. Она не предвидела нападения со стороны одноклассниц и сначала растерялась. Ее обычное спокойствие по чти покинуло ее, но скоро она овладела собой.

— Думайте, что вам угодно, — сказала она. — Завтра к этому времени я займу свое место возле Ральфа и не думаю, чтобы он или его отец когда-нибудь пожалели об этом. Ты, Пешенс, сегодня уложила Ральфа, но я думаю, ты никогда больше не будешь этого делать. Сейчас я не хочу его беспокоить, но, когда я стану его попечительницей, он будет исполнять только то, что я скажу. Запомните это! Он перестанет обращать на вас внимание, и никому из вас не придется больше называться смешным именем «попечительница». Вы вернетесь к своей ужасной школьной жизни, и я желаю вам наслаждаться ею. Сама же я останусь здесь и буду счастлива. Но я хочу вам сказать одну вещь: по-моему, Робин поступила дурно, когда в последнюю минуту отошла в сторону. Это доказывает, что, несмотря на ваше высокое мнение о ней, в душе она трусиха. Она уверена, что не станет попечительницей Ральфа, но не хочет признать свое поражение. Чтобы Ральф выбрал Робин? Как же! Этого не будет никогда!

— Хорошо, — кивнула Пешенс, — ты напомнила мне кое-что. Маленький Ральф только что сообщил мне, что ты спасла его…

— Боже милостивый, — ответила Гарриет, — разве все вы не видели этого?

— Да, но он сказал, что ты его спасла дважды. Когда это случилось в первый раз?

Гарриет прикусила губу.

— Дети склонны все преувеличивать, — произнесла она, помолчав. — Там, в бухте, я действительно подвергалась опасности ради спасения Ральфа, и в голове у маленького человечка все перепуталось…

— Не думаю, — возразила Пешенс. — Он отлично все помнит. Во всяком случае, Гарриет, завтра тебе придется объяснить слова Ральфа в присутствии мистера Дюранта. До того, как будет принято окончательное решение!

— Все ваши желания или нежелания, Пешенс Четволд, не имеют ни малейшего значения, — фыркнула Гарриет и, гордо вскинув голову, вышла из столовой.

Едва за ней закрылась дверь, остальные девочки вскочили с мест и столпились вокруг Пешенс.

— Слушайте, — сказала Пешенс, — я разговаривала с бедным мальчиком. В глубине души он не любит Гарриет по-настоящему. Было бы ужасно оставить его с этой жестокой девочкой на целый год, пока его отец будет в отъезде. Разве вы не видели, как сегодня она заставляла его делать то, чего ему совсем не хотелось? Он отказывался, но она в конце концов принудила его. И вы видели, как он ласкался к Робин? Конечно, в глубине души он любит Робин, а Гарриет просто прибрала его к рукам. Он, честный и добрый мальчик, полон к ней такой благодарности, что сделает для нее все на свете. Ну, нам придется хорошенько потрудиться, чтобы к завтрашнему утру все разузнать!

— Что именно, Пешенс? — спросила Роза.

— Все мелочи и подробности! — сказала Пешенс. — Конечно, ты, Фредерика, и вы, сестры Эмберлей, поможете мне. Нас пятеро. Нельзя позволить Гарриет одержать победу. А помочь нам может Джейн Буш.

Когда Пешенс произнесла свои последние слова, ее слушательницы заволновались.

— Джейн Буш? — повторяли они, переглядываясь, точно считая, что Пешенс, самая спокойная, благоразумная из третьеклассниц, внезапно лишилась рассудка. — Что ты хочешь сказать, Пешенс? — повторяли они. — Что может сделать бедная Джейн?

— Все мы видим, что Джейн боится Гарриет, — заметила Роза, — но сама она, я думаю, ничего худого не сделала.

— Нет, сделала, — заметила Пешенс. — Джейн сделала больше, чем вы можете подумать, а теперь, мои дорогие, я докажу вам, что я права.

Пешенс быстро вышла из комнаты и через несколько минут вернулась, ведя за руку упиравшуюся, перепуганную Джейн.

Маленькая Буш, попрощавшись с Гарриет, ушла к себе в комнату, которая располагалась довольно далеко от спальни подруги. Гарриет спокойно легла спать, поскольку была уверена в том, что никакие препятствия теперь не помешают ее торжеству. Она и не подозревала, что остальные школьницы насильно увели Джейн из спальни, чтобы хорошенько расспросить.

Пешенс ввела Джейн в гостиную и плотно закрыла дверь.

— Ну, вот, — она оглядела подруг, — никто нам не помешает. Садись, Джейн, и ничего не бойся. Только говори правду, и мы позаботимся о тебе. Скрыть истину тебе все равно не удастся, поэтому чем скорее ты расскажешь нам все, что знаешь, тем лучше будет для всех. Если ты не будешь сопротивляться, ты будешь меньше страдать. Открой нам эту гадкую тайну, и увидишь, тебе станет легче… Стоит только посмотреть на твое лицо, чтобы понять, как ты мучаешься. Мы все подозреваем тебя в соучастии в одном дурном деле, и я думаю, что у всех нас все же больше ума, чем у тебя одной, Джейн Буш. И наши пять умов непременно одержат победу над твоим! Подумай, Джейн. Ну, начнем. Кому из нас ты хотела бы отвечать?

— Я не хочу ни с кем разговаривать, мне нечего вам сказать! Я хочу спать! — залепетала Джейн, от страха забывая свое раскаяние, так недавно терзавшее ее; ей хотелось поскорее убежать от пяти своих одноклассниц, но она не могла двинуться с места.

— Ну, ну, нечего увиливать! — сказала Пешенс. — Все будет хорошо, если ты скажешь нам правду. Садись-ка поудобнее в это кресло. Мы знаем, бедняжка, что ты только кошка, которая таскала уголья из камина, и что твоя бедная лапка сильно обожжена. Но ничего, Джейн, все беды кончатся для тебя, если ты послушаешь совета тех, у кого есть честь и совесть.

Джейн перестала плакать, подняла голову и посмотрела своими круглыми глазами на девочек, — ей не хотелось их обманывать. Она глубоко вздохнула и невольно вспомнила о самом дорогом в ее жизни — Мириам и Бобби. Брат и сестра считали свою Джейн совершенством, но если бы они заглянули в ее сердце, разве могли бы они верить ей?

Маленькая Буш молчала и вся дрожала.

— Давай ты будешь спрашивать ее, Пешенс, — предложила Фредерика. — Ты начала, ты и продолжай.

— Хорошо, — согласилась Пешенс. — Джейн, тебе известно, что Гарриет хочет сделаться попечительницей Ральфа, остаться здесь и воспользоваться всем, что Дюрант предлагает девочке, которую он выберет. Ты ведь знаешь об этом, правда?

Джейн кивнула.

— Хорошо, — продолжала Пешенс. — Пожалуйста, Фредерика, запиши на бумажке: Джейн Буш говорит, что Гарриет хочет сделаться попечительницей Ральфа.

Фредерика тут же исполнила ее желание.

— Это первое, — продолжала Пешенс. — Теперь второе. Робин Стерлинг тоже хочет быть попечительницей Ральфа. И ты знаешь об этом, Джейн?

— Да, — кивнула Джейн.

— Запиши, Фредерика. Теперь, Джейн, — продолжала Четволд, — самое главное. Робин была бы самой лучшей попечительницей Ральфа, но она, скорее всего, будет отодвинута на второй план. Мистер Дюрант выберет Гарриет, которая совсем не годится на эту роль. Слушай, Джейн, мы, все пятеро, уверены, что во всем этом есть какой-то подвох. Мы думаем, что за этим стоит какой-то обман. Скажи, была тут какая-нибудь ложь или нет?

Джейн побагровела и беспокойно заерзала в кресле.

— Была ложь? — повторила Пешенс.

— Я не скажу!

— Пожалуйста, запиши, Фредерика. А можешь ли ты, Джейн, сказать, — продолжала Пешенс, — можешь ли торжественно поклясться, положив руку на сердце, что во всем этом деле не было ничего нечестного, подстроенного? Если, подумав хорошенько, ты нам скажешь «нет», мы поверим тебе. Но прежде обдумай все хорошенько. Пойми, если ты скажешь неправду, то тогда Гарриет, которая совершенно не может присматривать за Ральфом, сделается его попечительницей, а ты сама до конца своей жизни не будешь счастлива. Скажи нам правду! Да или нет, Джейн? Да или нет?

— Ты пугаешь меня, — сказала Джейн.

— Не в том дело. Отвечай на вопрос.

— Я… я не могу, — заламывая руки прошептала Буш.

— Подними голову, — продолжала Пешенс. — Ведь ты же не трусиха. Можешь ты поклясться, что в этом деле не было ничего подстроенного?

— Не могу, — вдруг призналась Джейн и заплакала, негромко, но так горько, что девичьи сердца готовы были разорваться от сострадания.

Маленькая Буш раскачивалась из сторону в сторону, ничего не видя вокруг, и жаловалась на судьбу. Потом она вдруг вскочила с кресла и, стоя перед пятью подругами, выкрикнула:

— Вы жестокие, жестокие! Вы мучаете меня! У вас нет маленьких Бобби и Мириам, которые нуждаются во всем, решительно во всем!

— Ах ты, бедняжка, — сказала Пешенс. Ее голос изменился, она подошла к Джейн и обняла ее. — Полно, полно, Джейн. Ты слабая, но, говоря по правде, совсем не дурная. К несчастью, поступив в школу, ты выбрала себе в подруги Гарриет, которая играла на твоих худших, а не на лучших струнах. Но представь себе, что будет, если Вивиан, Роза, Сесиль, Фредерика и я сделаемся твоими подругами вместо Гарриет Лен? Разве тебе не станет гораздо лучше?

— Но вы не можете дружить со мной, — всхлипнула Джейн и, к своему удивлению, почувствовала странное облегчение. — Не можете, потому что не знаете меня. Вы и половины не знаете из того дурного, что есть во мне… И что я сделала, и каким страшным было искушение…

— Джейн, — перебила ее Пешенс, — я скажу тебе, что известно лично мне. В тот день, когда Ральф чуть не утонул, я видела, как ты говорила с Гарриет. И как ты побежала к мистеру Дюранту, когда он направлялся к маленькому заливчику. Что ты сказала, я не слышала, но видела, как он, вместо того чтобы идти к нам, повернул обратно к яхте. Ты тоже ушла и в этот день больше не показывалась, а потом выглядела ужасно несчастной. Утром выяснится, что именно ты сказала тогда Дюранту. Ведь мы совсем не хотим, чтобы Робин отстранили от попечительства над маленьким Ральфом. Ты можешь ничего не говорить нам теперь, мы хотим только, чтобы завтра ты сказала всю правду, перед тем как мистер Дюрант примет окончательное решение. Конечно, мы хотели бы услышать и многое другое, так как, без сомнения, ты знаешь решительно все. Но если ты расскажешь только о том, что произошло в тот злополучный день, это, вероятно, сделает попечительницей Ральфа нашу Робин.

— Но… что подумает обо мне Гарриет? — спросила Джейн.

— Для тебя должно быть важнее наше мнение, — Пешенс была непреклонна. — Не теряй храбрости, Джейн! Ты думаешь, что выдать Гарриет ужасно, но позволь мне сказать тебе, что намного ужаснее позволить такой дурной девочке, как Гарриет, воспитывать и направлять очаровательного мальчика. Мы просим тебя ради Ральфа: смело сознайся в своем грехе и положись на милость Бога, мистера Дюранта и твоих школьных подруг. Мы, конечно, знаем, что ты поступила дурно, но не ты главная виновница в этом деле. Гарриет сама не сознается ни в чем. Мы говорили с ней, но она упряма, значит, это ты должна все поправить. А теперь, пожалуйста, пойдем со мной, переночуешь сегодня у меня — я не хочу, чтобы ты виделась с Гарриет до завтрашнего утра.

— Боже, Боже, — прошептала Джейн, — я так несчастна и так боюсь.

— И еще одно я скажу тебе напоследок, — заметила Пешенс. — Признайся: тебе хотелось бы, чтобы о твоем Бобби заботилась Гарриет и он не мог бы уйти от нее?

— Нет, нет! Конечно, нет! — крикнула Джейн, и ее голос задрожал от внутреннего напряжения и тревоги.

— Ну, в таком случае ты не должна отдавать ей Ральфа! Пойдем со мной, и ложись-ка ты спать. Ты, бедненькая, устала.

Пешенс едва взглянула на подруг, взяла Джейн за руку, ушла с ней на верхний этаж, уложила в свою постель, а сама улеглась рядом, раздумывая о том, что будет завтра.

Робин и не догадывалась о том, что делали ее подруги. Она спала сном утомленного, потерпевшего поражение человека, а когда проснулась, за окном уже ярко светило солнце.

Девочка вскочила с постели и посмотрела на часы, они показывали шесть. Итак, ночь прошла, и наступило утро. Робин прижала руку ко лбу. Свое будущее она теперь видела ясно, но в эту минуту не горевала о себе. Все ее мысли были о Ральфе.

В сердце Робин проснулась такая страстная, такая глубокая, такая искренняя любовь к этому маленькому темноглазому мальчику, что ей была нестерпима мысль о разлуке с ним. У нее не было времени подумать о том, что она сама теряла. Робин ни за что не выдала бы Гарриет — совесть не позволяла ей сделать это. Она уедет, а Ральф будет страдать…

Но Робин знала, что у нее не хватит сил выслушать решение отца Ральфа. Рано утром, как только Дюрант вернется, она скажет, что не будет претендовать на это место.

Девочка быстро оделась и сбежала вниз. Горничная сообщила, что на станцию уже послали экипаж и что мистер Дюрант, по всей вероятности, приедет в Солнечный Дом около восьми часов.

«Я пойду ему навстречу, — подумала Робин. — Мне нужно поговорить с ним наедине. Я повидаюсь с ним, и все будет кончено. Я попрошу его отправить меня с первым же поездом, чтобы мне не пришлось прощаться с подругами. Только я хотела бы еще хотя бы разок увидеть Ральфа».

Робин постояла в гостиной. Было начало восьмого, времени оставалось достаточно. Неслышными шагами она поднялась по лестнице, пробежала по длинному коридору, бесшумно отворила дверь и вошла в комнату Ральфа. Она тихонько опустилась на колени возле кроватки и долго смотрела на спящего мальчика. Казалось, в этот взгляд она вложила всю свою любовь к нему.

Она не спускала глаз с его личика, точно навсегда желая запечатлеть его в памяти. Потом наклонилась и поцеловала его в лоб, шепча: «Прощай, Ральф, благослови тебя Бог!» А потом так же неслышно выскользнула из комнаты.

Робин и вошла и ушла, не потревожив ребенка, который наслаждался снами в стране грез. Но едва она покинула спальню мальчика, как приснилась ему, и, когда через несколько минут он проснулся, ее имя было на его устах.

Он протер свои сонные глазки, изумленно огляделся и сказал вслух:

— Мне приснилось, что Робин превратилась в ангела. Она прилетела и поцеловала меня, чтобы и я тоже мог стать ангелом.

В эту минуту вошла Гарриет, чтобы одеть его. Это не входило в ее обязанности, но в этот важный для нее день ей хотелось быть особенно внимательной к Ральфу.

— Что ты там бормочешь? — спросила она.

— Мне приснилось, что ко мне приходила Робин и что она превратилась в ангела, — сказал Ральф и, посмотрев на Гарриет, прибавил: — А ты станешь ангелом?

— Не знаю, — сердито ответила Гарриет. — Мне достаточно быть порядочным человеком на земле, я и не думаю об ангелах.

— Да, — грустно прошептал мальчик. — Ах, милая Робин…

— Зачем ты говоришь о ней? — Гарриет испугало выражение, с которым он произнес эти слова. — Ведь ты же меня любишь больше всех?

— Конечно, — устало ответил Ральф, — только зачем все время об этом говорить? Я и Робин люблю тоже. Ужасно сильно люблю!

Он выговорил это с такой горячностью, что надо было быть слишком глупой, чтобы не почувствовать состояния Ральфа. Поэтому Гарриет ничего не ответила и начала молча одевать мальчика.

Между тем Робин уже шла навстречу Дюранту. Они встретились на аллее, ведущей к Солнечному Дому. Он увидел бледную девочку с изумительно спокойными, чистыми глазами, которые всегда были так милы ему.

Она ждала его у ворот.

— Робин! — воскликнул он от неожиданности.

— Мне нужно поговорить с вами, мистер Дюрант, — просто сказала она.

Путешественник попросил кучера остановить лошадей и вышел из коляски.

— Что случилось, дорогая? — спросил он. — Что-нибудь неприятное? Хотите сесть в коляску и проехать со мной до дома? Или мы поговорим прямо здесь?

— Мне хотелось бы поговорить с вами, прежде чем вы вернетесь домой. Мне нужно поговорить с вами наедине, — повторила Робин.

— Отлично, — отозвался Дюрант.

Он сказал кучеру несколько слов, и экипаж покатил к конюшне.

Дюрант взял Робин за руку.

— Теперь скажите мне, в чем дело, дитя мое? У вас нездоровый вид, Робин. Что с вами, дорогая?

— Вы помните, что сегодня должно произойти, правда? — начала Робин.

— Да, — ответил Дюрант, — мне придется выбрать попечительницу Ральфу, и это будете либо вы, либо Гарриет. В значительной мере решение будет зависеть от желания Ральфа, но…

— Вот что, — прервала его Робин. — Пожалуйста, не говорите ничего больше. Мне ужасно грустно, но я прошу вас всю жизнь помнить, всегда-всегда, что Робин Стерлинг любит вас и Ральфа, что она никогда не позабудет вашей доброты к ней… Но… я не могу быть попечительницей Ральфа!

— Мое дорогое дитя! — воскликнул Дюрант.

— Объяснить вам причины я не могу. Прошу вас только об одном: отпустите меня… Я так несчастлива из-за этого, и мне остается только… только уехать… Я хочу уехать сегодня же и не видеть больше Ральфа. С подругами я встречусь только в школе. И пожалуйста, оставьте у себя Бо, мне кажется, я не должна забирать его. Забудьте, что вы когда-нибудь меня знали… Только иногда… иногда воспоминайте, что, хоть я и не могу вам ничего объяснить сейчас, я ужасно люблю и вас, и Ральфа…

— Но, Робин, что вы такое говорите? Вы согласились подвергнуться испытанию. Я переговорил с вашими родителями, я уже решил выбрать вас, если только Ральф своим поведением не сделает это совершенно невозможным. Как, дорогая Робин, вы можете теперь оставить нас, даже не называя причины? Это нечестно по отношению ко мне, несправедливо по отношению к вам, это более чем несправедливо по отношению к Ральфу!

— Я решилась, — опустила голову Робин. — Не знаю, правильно или неправильно я поступаю, но это мое решение. Я отхожу в сторону. В Солнечном Доме остается не только Гарриет, — продолжала она, — там ведь есть еще Пешенс, Фредерика и три сестры Эмберлей. Вы можете выбрать кого-нибудь из них… Пожалуйста, отпустите меня домой; я не могу быть попечительницей Ральфа, право же, не могу!

Лицо Дюранта выражало недоумение и досаду одновременно.

— Вы меня ставите в тупик, — сказал он. — Я решительно вас не понимаю!

В это время они подошли к берегу круглого пруда. На нем красовались водяные лилии с широко открытыми белыми чашечками и золотистые кувшинки, блестевшие на солнце. Вода тоже блестела, а большая ветка ивы все так же склонялась над прудом. С тяжелым сердцем Робин отвернулась.

— Я так и думала, что вы не поймете, — вздохнула она. — О, это самое худшее… Объяснить же я не могу, не могу! Отпустите меня сегодня, и, если после этого вы не сможете меня любить, лучше совсем забудьте обо мне.

— Конечно, пусть будет так, как вы желаете, — холодно ответил Дюрант. — Я не могу вас удерживать против вашей воли. Я попрошу заложить экипаж, он отвезет вас на станцию. Не будем говорить о моем разочаровании. Пусть будет то, что будет.

Он держал ее руку, пока они шли к пруду, а теперь выпустил ее пальцы.

Они вместе подошли к дому. Робин прошла в свою комнату, Дюрант — к себе в кабинет.

«Ни когда в жизни я не испытывал такого удивления, — думал знаменитый путешественник. — Невозможно представить себе, чтобы Робин так поступила!.. Робин Стерлинг!..»

Ровно в одиннадцать часов утра все попечительницы, за исключением Робин, по приглашению Дюранта собрались в его кабинете. Позвали и Ральфа.

Все заметили отсутствие Робин, все думали о ней. Где же она? Значит, действительно уехала? Неужели она и правда сказала Дюранту то, что собиралась? Но знаменитый исследователь Африки был бледен и серьезен, поэтому никто не задал ни одного вопроса, и мысли девочек остались невысказанными.

Вместе со всеми в кабинет вошла и Джейн Буш. Ее лицо было бледным до синевы, и, если бы Гарриет могла в эту минуту думать о ком-нибудь, кроме себя, она заметила бы, что с ее подругой что-то не так. Джейн, которую одноклассницы прежде по чти не замечали, теперь держалась почему-то возле Пешенс и Фредерики Четволд, а за ее спиной стояли три сестры Эмберлей. Лицо Буш было залито слезами, и она казалась невероятно жалкой.

Ральф стоял возле отца. В своей красивой вельветовой курточке он походил на замечательную картинку из детской книжки. Ласковые глаза мальчика были полны любви, и он переводил их с одной школьницы на другую. На мгновение они остановились на полном горя лице Джейн, а горе всегда глубоко волнует такие тонкие души, как душа Ральфа. Малыш принадлежал к числу людей, берущих на себя всю печаль мира и живущих не для себя, а для других. Однако в этот день даже маленького Ральфа поглощала мысль о том, что будет дальше.

К тому же мальчику недоставало Робин, и он все сильнее чувствовал, что любит именно ее. Она занимала все его мысли, а ведь это и было важнее всего. Сегодня утром она приснилась ему в виде ангела, и, пока он грезил, она — во сне или наяву — поцеловала его словно бы и не в лоб, а в самое сердце.

Ральф беспокоился, оглядывался по сторонам и казался печальным. Дюрант же, напротив, был хладнокровен и тверд.

— Дети, — начал он, — случилось нечто необычное, и я хочу рассказать вам об этом прежде, чем приступлю к тому делу, ради которого мы все здесь собрались. По собственному желанию Робин Стерлинг отказалась стать попечительницей Ральфа, предоставив мне выбрать Гарриет Лен или кого-нибудь из вас. Она не хочет быть попечительницей моего сына. Робин пожелала отправиться домой сегодня же и приблизительно через полчаса она уедет, уедет с первым же поездом. Она отсутствует здесь по собственному желанию. Робин уже простилась со мной и не захотела видеться с кем-нибудь из вас. Я же все приготовил для ее отъезда, и теперь мы можем перестать думать об этом.

— Нет, так нельзя! — воскликнул Ральф, бледнея и поднимая на отца печальные глаза.

— Можно и нужно, мой мальчик, — сказал Дюрант. — В некоторых случаях нам приходится делать то, что нам неприятно. Полагаю, тебе неприятна мысль о том, что теперь ты не будешь видеться с Робин. Откровенно говоря, я и сам не понимаю Робин. Мне она очень нравилась, однако теперь она сама вычеркнула нас из своей жизни. Итак, приступаем к делу. Что это, Ральф? Слезы? Разве мальчики плачут?

— Я буду настоящим мальчиком, — всхлипнул Ральф.

Он потряс головой и отвернулся от всех. Вдруг рыдание, с которым он тщетно боролся, вырвалось из груди одной из девочек.

Ральф резко обернулся: горько плакала Джейн Буш. «Настоящий» мальчик мог и должен был утешить опечаленную Джейн, поэтому, не дожидаясь позволения отца, он бросился к ней, обнял за шею и стал целовать, приговаривая:

— Не плачь, Джейн. Постарайся успокоиться, я буду любить и тебя, очень-очень!

Сейчас Ральф так напоминал Джейн ее братика Бобби! Она заплакала еще громче, повернулась к Пешенс и прошептала:

— Я сделаю все, как ты сказала…

Эта внезапная сцена изумила Дюранта. Гарриет, стоявшая в стороне (никто из школьниц не хотел иметь с ней дела!), страшно обеспокоилась, мысленно обещая себе жестоко отплатить Джейн за ее нелепое поведение.

Дюрант несколько мгновений стоял молча, потом произнес так же холодно:

— Сейчас же вернись сюда и стань рядом со мной, Ральф. Вопрос о Робин Стерлинг мы больше обсуждать не будем, поэтому ты должен выбрать себе другую попечительницу. Кого из присутствующих ты любишь больше всех? Хорошенько подумай, мой мальчик, и не позволяй лукавым мыслям, к примеру, о чьей-то смелости и самоотверженности, ослеплять тебя. Помни о более благородных качествах человеческой натуры: правдивости и честности! Несколько дней тому назад мне казалось, что тебе придется делать выбор только между Гарриет Лен и Робин Стерлинг. Но теперь Робин уехала; выбери же любую из воспитанниц миссис Бёртон, стоящих перед тобой. Выбирай свободно, сынок, без страха и сомнений. Выбери ту из них, кто сможет помочь тебе стать доб рым, честным и правдивым.

— Она два раза спасла мне жизнь, — шепотом пробормотал Ральф и, посмотрев на Гарриет, сделал шаг вперед. — Я не совсем понял, папа, что ты говорил сейчас об очень добрых и очень правдивых. Но я знаю, как добра девочка, которая не боится смерти, чтобы спасти другого, а потому я выбираю… — и он сделал еще шаг вперед.

Как раз в это мгновение его прервала Пешенс Четволд.

— Мне кажется, мистер Дюрант, — сказала она, — что прежде, чем Ральф сделает выбор, Джейн Буш хочет нам что-то сказать.

— Джейн Буш?! — воскликнула Гарриет, потрясенная тем, что теперь, когда она уже по чти достигла венца своих желаний, в ее судьбу может вмешаться Джейн Буш.

— Все равно, — горячо сказал Ральф. — Я выбираю Гарриет.

Он увидел в глазах Гарриет такой отклик, что его сердце загорелось.

— Мне кажется… Может быть, я и люблю Робин… но после нее я люблю Гарриет… Она спасла меня, и я ее выбираю. Да, Гарриет, я выбираю тебя!

— И все-таки, — твердо произнесла Пешенс, — совершенно необходимо, Ральф, чтобы мистер Дюрант выслушал Джейн Буш до того, как он согласится с твоим выбором. Фредерика, я и сестры Эмберлей в течение последних трех недель были в недоумении от поведения Гарриет Лен и Робин Стерлинг. Мы чувствовали, сэр, что за сценой происходят какие-то события. Мы убедились в этом, когда Робин, которая искренне любит Ральфа, вчера отказалась выступить соперницей Гарриет.

— Как? — удивился Дюрант. — Она вчера вечером сказала вам об этом?

— Да, сэр, — кивнула Пешенс. — Она подошла к нам, когда мы гуляли в саду, сообщила о своем решении и отправилась поговорить о нем с Гарриет.

— Вот как! — сказал Дюрант и посмотрел на Гарриет. Ее лицо страшно побледнело, только на каждой щеке горело по пятну гневного румянца. — Я думал, что вопрос о Робин снят, а между тем…

— Нет, нет, совсем нет! — прервала его Пешенс. — Все дело как раз в ней! Теперь, Джейн, скажи все, что ты должна сказать. И ничего не бойся!

— С самого начала была виновата я… — начала Джейн.

— Говори, говори, Джейн, — ободрила ее Пешенс, — да смотри, больше не плачь.

— Тебе лучше ничего не говорить, Джейн! — вмешалась Гарриет. — Как ты вообще смеешь открывать рот и заставлять мистера Дюранта обращать на себя внимание, гадкий змееныш!

— Возьмите себя в руки, Гарриет, вы ведете себя некрасиво, — заметил Дюрант. — Теперь я тем более хочу выслушать вашу подругу. В чем дело, Джейн? Говорите!

— Хорошо, сэр… — опустила глаза маленькая Буш. — Вот как все было… Гарриет совсем не ждала телеграммы… там, на яхте «Морская чайка».

— Что-о-о? — протянул Дюрант.

— Да, сэр, не ждала… Но она хотела, чтобы я пошла к вам и сказала, будто ей может прийти телеграмма. И… я все это сама придумала, сэр. Я подсказала Гарриет, как она может доказать вам и всем остальным, что она очень смелая и в состоянии спасти жизнь Ральфа. Она просила меня придумать что-нибудь… Вот я и придумала… А вы поручили мне передать девочкам, чтобы они не купались. Я сказала все Гарриет… она же не передала никому. Ей хотелось доказать вам, сэр, что она смела и благородна… Я больше уже не могла выносить этого и вернулась на яхту… Ах, она должна была дать мне за это пять фунтов… Только мне их не нужно… Теперь я самая несчастная девочка на всем свете… Самая жалкая, самая несчастная…

Слова Джейн, срывавшиеся с ее губ сквозь слезы и горькие всхлипывания, сначала казались неясными, но у Дюранта был острый, по чти адвокатский ум. Он легко соединил воедино отрывки этой довольно бессвязной речи и мало-помалу, вдумываясь и задавая наводящие вопросы, постиг истину. И, как часто бывает, узнал больше, чем Джейн хотела сказать.

Выяснился и случай с ивовым деревом, с падением Ральфа в пруд и с «благородным» поступком Гарриет, «спасшей» мальчика «с риском для собственной жизни». Узнал Дюрант и то, что бедная Робин нечаянно услышала, как Гарриет и Джейн сговаривались о своих дальнейших действиях. Ах, какая некрасивая история открылась Дюранту, который еще недавно полагал, что так хорошо устраивает судьбу своего сына!

В самом начале рассказа Джейн он взял Ральфа за руку и подвел его к дверям.

— Тебе незачем дальше слушать, — сказал он, — ты можешь пойти поискать Робин. Пойди к ней!

Удивленный малыш очутился в холле, вдали от всех своих попечительниц, далеко от Гарриет, казавшейся сейчас такой страшной и наделавшей таких странных и непонятных вещей, что он, конечно, теперь не мог любить ее; вдали от Джейн Буш, которая, по его мнению, была по чти такой же дурной, как Лен, но почему-то внушала ему сострадание; вдали от Пешенс и других школьниц, таких славных, но по чти не задевших пока его сердце. Зато где-то в доме можно было найти Робин, она еще не уехала!

Ральф медленно поднялся по широкой лестнице и, очутившись на первой площадке, огляделся. Тут его увидела одна из горничных.

— Кого вы ищете, мой дорогой? — спросила она, с удивлением замечая бледность на его щеках и тревогу в глазах.

— Я хочу видеть Робин.

— Она заперлась в своей комнате.

Мальчик побежал по коридору и постучал к ней в дверь:

— Робин, Робин, впусти меня!

Ему ответом было долгое молчание, потом послышался тихий прерывающийся голос.

— Не могу, Ральф. Пожалуйста, уходи.

— Нет, я должен тебя увидеть! — настаивал мальчик.

Робин не ответила. Прождав несколько минут у двери, печальный Ральф вышел в сад.

Всю ту сторону дома, где помещалась комната Робин, затеняло старое дерево магнолии с очень толстым стволом, настолько толстым и твердым, что он мог бы выдержать и бо́льшую тяжесть, чем маленький мальчик. Ральфу не было страшно, он превосходно лазил по деревьям. Теперь он быстро поднялся по магнолии и оказался возле окна Робин.

Окно было открыто, потому что печальная девочка не ждала к себе посетителей со стороны сада. Она вздрогнула, когда из листьев магнолии на нее вдруг взглянули темные глаза малыша.

Через мгновение Ральф уже был в комнате, и Робин прижимала его к своему сердцу.

— Я люблю тебя больше всех остальных, — сказал он. — Знаешь, это отец послал меня к тебе… И… я ничего не понимаю, но внизу что-то происходит. Джейн Буш плачет, а Гарриет жуть до чего сердита! Мне не очень ясно, из-за чего все это, только я люблю тебя больше всех и выбираю тебя, потому что с тобой я буду хорошим… И ты, пожалуйста, люби меня хотя бы немножко!

Дюрант наконец выяснил решительно все. Гарриет, так сказать, припертая к стене, сначала все отрицала, но потом все-таки созналась, что Джейн говорила правду.

В кабинете стало тихо. Знаменитый путешественник обвел взглядом присутствующих и обратился к маленькой Буш.

— Джейн, — сказал он, — я могу только поблагодарить вас. Пусть ваша собственная совесть накажет вас за то, что вы сделали. Вы совершили великий грех, были слабы душой. Вы уступили желаниям подруги, более сильной, чем вы, и совершенно безнравственной, но в последнюю минуту вы спасли всех нас от непоправимой ошибки. Может быть, кто-нибудь и наказал бы вас, но только не я. Я верю в закон доброты и прощения и надеюсь, Джейн, что эти дни послужат вам уроком и вы начнете новую жизнь. Может быть, в будущем мне удастся помочь вам, и я знаю, что ваши школьные подруги от вас не отшатнутся. Моя дорогая Пешенс Четволд, я вам буду вечно благодарен. Своей решительностью, умом и смелостью вы защитили моего сына от настоящей катастрофы, грозившей ему. Вы же, Гарриет Лен… Впрочем, с вами нам лучше поговорить с глазу на глаз.

Услышав это, остальные школьницы вышли из комнаты, окружая и поддерживая бедную Джейн. Когда дверь за ними закрылась, мистер Дюрант повернулся к Гарриет:

— Надеюсь, вы когда-нибудь осознаете, что вы сделали.

— Я и теперь понимаю, — ответила она. — Все кончено. Но я не была бы такой уж плохой попечительницей Ральфу, как вы думаете. Во мне не было ничего геройского или благородного, но мне страстно хотелось добиться этого положения. Вам не следовало искушать меня такими заманчивыми предложениями! Сперва вы предложили пони, и всем нам захотелось его получить. Я поступила тогда нехорошо, стараясь добиться его. Мне было грустно, что я потерпела неудачу, а лошадку отдали Робин. После этого вы предложили нечто гораздо более важное, чем пони. Я снова позавидовала Робин и решила во что бы то ни стало сделаться попечительницей Ральфа. Еще бы! Ведь мои родные очень бедны, и я не слишком счастлива дома, а вы предлагали в будущем успех в жизни, а в настоящем — воспитание и образование…

— Неужели вы можете предположить, что путь, который вы выбрали, мог бы привести к успеху… к настоящему успеху в жизни? — спросил Дюрант. — Разве обман и ложь когда-нибудь приносили благосостояние? Вот что я скажу вам, Гарриет, — прибавил он новым тоном и, подойдя к девочке, взял ее за руку. — Вы должны благодарить Провидение, что в тот ужасный миг, который вы так умно и так недобро хотели использовать в личных целях, чтобы показать вашу смелость, маленький Ральф не утонул. Если бы рыбак не явился на помощь, Ральф никогда не выбрался бы на берег, и, по всей вероятности, вы тоже. Вы играли обоюдоострым оружием, дитя мое, и радуйтесь, что вы не понесли бо́льшего наказания и не совершили необратимого поступка.

Гарриет молчала, опустив глаза.

— Радуйтесь, что вам пришлось пережить сегодня тяжелые минуты, — продолжал Дюрант. — Если бы все случилось иначе, вы, может быть, заняли бы то место, к которому так стремились, и один Бог знает, чем бы это все кончилось. Не прерывайте меня: я всегда знал ваш характер, хотя даже себе не решался признаться в том, чего именно боялся. И даже в самом обычном смысле вы не были бы хорошей попечительницей Ральфу: вы не обращались бы с ним по-доброму, потому что никогда не любили его по-настоящему. И вы оба были бы несчастливы. Живя только ради собственных выгод, вы не заботились бы о моем маленьком сыне как до́лжно, а поскольку вы не знаете, что такое честь и правдивость, вы все глубже и глубже уходили бы в эту тину. Радуйтесь, что вы не зашли так далеко, что вас вовремя остановили. Я ничего не скажу миссис Бёртон, потому что в противном случае вас исключат из школы. Я ничего не могу сказать о вашей школьной жизни, — по всей вероятности, в конце каникул вы вернетесь в Эббифилд. Старайтесь как можно лучше воспользоваться возможностями, которые дает вам школа для получения образования, и дай Бог, чтобы ваше сердце смягчилось. Бедную же маленькую Джейн, вашу жертву, я постараюсь перевести в другую школу — я не хочу подвергать ее опасности претерпеть страдания еще и от вашей мести. Теперь уезжайте, Гарриет. Я надеюсь, что вы раскаетесь. Экипаж, который должен был отвезти на станцию Робин Стерлинг, отвезет вас. Прощайте. Я не могу пожать вам руку, но я горячо верю, что вы вскоре раскаетесь, в самом лучшем смысле этого слова.

Гарриет вышла из комнаты, опустив голову. Дюрант позвонил в колокольчик.

— Передайте миссис Мартин, что ей придется проводить на станцию не мисс Робин Стерлинг, а мисс Гарриет Лен, — сказал он вошедшему слуге. — Попросите ее приготовить в дорогу хорошую корзинку с провизией, и пусть они постараются не опоздать на первый поезд.

Через несколько минут Гарриет Лен уехала из Солнечного Дома. Фредерика, Пешенс, Роза, Сесиль и Вивиан из гостиной смотрели, как она уезжала. Они стояли возле бокового окна и крепко держались за руки. Девочки не торжествовали, вовсе нет. Напротив, им было очень грустно. Джейн Буш плакала в уголке, зарывшись головой в подушку.

В эту минуту к ним вошел Дюрант.

— Ободритесь, дети, ободритесь, — сказал он. — Сегодня случилась необыкновенная радость. От нас уехала Гарриет Лен, и мы можем не жалеть об этом. Я написал ее отцу записку, после которой, думаю, он примет ее ласково, а при встрече с ней в школе вы, я уверен, сделаете все, чтобы помочь ей загладить прошлое. Что же касается меня и Ральфа, то из нашей жизни она исчезла навсегда, как хотела исчезнуть Робин, когда я встретил ее сегодня утром в аллее. Ну, Джейн Буш, а вас я хочу взять в оборот! Вы, конечно, слабы духом, но не безнадежны. Из вас еще вполне может получиться хороший человек, и я знаю школу, где вы получите отличное воспитание и будете счастливы. Я постараюсь помочь вашим брату и сестре, и, кто знает, может быть, Мириам удастся пристроить в ту же школу, где будете учиться вы. И для вас, и для Гарриет лучше некоторое время не встречаться… А теперь, пожалуйста, вернитесь ко мне в кабинет, потому что выбор попечительницы не окончен.

Девочки пошли за Дюрантом. Окна кабинета были широко раскрыты; осенний воздух, полный благоухания цветов и теплоты, вливался в комнату. Их ждал маленький мальчик, который сейчас больше походил на волшебного человечка, и держал за руку Робин. На ее лице играл румянец, а глаза горели ярким светом.

— Вот попечительница моего сына, — объявил Дюрант. — Поздравьте, пожалуйста, и ее, и Ральфа!

— О, как я рада! — воскликнула Пешенс.

— И я! И я! И все мы! — поддержали ее остальные девочки и вместе со всеми — Джейн Буш.

Подруги гурьбой окружили Робин, и в Солнечный Дом вернулись доб ро и счастье.