Lucy Maud Montgomery

Pat of Silver Bush (1933)

Люси Мод Монтгомери (1874–1942) официально признана классиком канадской литературы. В университете острова Принца Эдуарда есть целое отделение — Институт Монтгомери, где ежегодно проходят научные конференции, посвященные ее творчеству. В литературном наследии писательницы 22 повести, около 500 рассказов, более 480 стихотворений, три коротких биографических очерка и множество статей.

Люси Мод Монтгомери рано потеряла мать, отец оставил ее у бабушки и дедушки с материнской стороны. Воспитывали ее в строгости, так что все детство писательница остро страдала от одиночества и мечтала о дружной, крепкой семье. Возможно поэтому важнейший вопрос ее творчества — это семейные традиции, преемственность поколений.

Закончив колледж Принца Уэльского в Шарлоттауне, Монтгомери получила учительскую лицензию и отправилась изучать литературу в университет Дальхаузи в Галифаксе (Новая Шотландия). За этим последовали годы преподавательской деятельности в разных школах родной провинции.

Все ее повести воспевают одно из самых красивых мест Северного полушария — остров Принца Эдуарда. Здесь все живут в гармонии с природой, соседи хорошо знают друг друга, каждый человек на виду у всех. Ее героини находят счастье в красоте окружающей природы, в помощи близким, в заботе о семье. Их отличает безупречное поведение, сочувствие, уважение к старшим, способность к дружбе и верность долгу. Они, как правило, религиозны, дорожат прежде всего уютом и теплом домашнего очага, знают толк во вкусной еде, ценят красоту в себе и окружающем мире.

Пэт Гардинер, похожая на лесную фею с янтарными глазами, «не от мира сего». Она трудно сходится с людьми, предпочитая им свои любимые рощицы и поля. Девочка растет под сказки старой служанки Джуди Плам, которая с незапамятных времен живет на острове Принца Эдуарда и, кажется, знает по имени каждого местного жителя и всю их родословную. Пэт мечтает о том, чтобы ее маленький, уютный мир никогда не менялся. Однако перемены неизбежны. Остается неизменной только милая, горячо любимая усадьба Серебряная роща. Повесть «Пэт из Серебряной рощи» переведена на русский язык впервые.

— Скоро будем искать кое-кого в капусте, — между прочим сказала Джуди Плам, аккуратно нарезая красное креповое платье Винни на полоски.

У Джуди было приподнятое настроение, потому что она отвоевала это платье у миссис Гардинер. Та собиралась перелицевать его, чтобы Винни могла еще в нем походить. Такое платье точно в капусте не сыщешь. Джуди давно положила на него глаз: ей нужен был именно такой цвет, чтобы сплести лепестки роз на новом коврике для тети Хейзел. По краям она собиралась пустить золотые завитушки, а в центре пойдут алые и пурпурные розы, каких не видывал свет. Джуди Плам «сделала себе имя», как она выражалась, выплетая крючком коврики из ленточек, и этот будет ее шедевром. Он будет свадебным подарком для тети Хейзел, если юная леди все-таки решится выйти замуж этим летом. По мнению Джуди, давно пора, негоже так долго перебирать женихов и откладывать.

Пэт с интересом следила за созданием нового коврика и не догадывалась, что в Серебряной роще назревает много важных событий. Джуди решила ее подготовить. Почти семь лет девочку называли «младшенькой», а теперь ей придется уступить свое место другому. Джуди хорошо относилась ко всем обитателям Серебряной рощи, но больше всех она любила Пэт, поэтому беспокоилась о ней.

Пэт все принимала близко к сердцу. Джуди называла ее «ранимой душой». Какой скандал девчонка устроила из-за старой пурпурной кофты, необходимой для коврика! Кофта была ей мала, изъедена молью, но Пэт наотрез отказалась с ней распрощаться, потому что собиралась носить ее еще год. Пэт сражалась за свою вещь с таким упрямством, что Джуди в конце концов сдалась. Девочка всегда изнашивала любимую одежду до дыр и добровольно с ней не расставалась. Новые платья она терпеть не могла, но стоило ей проносить их пару недель, как все менялось.

— С причудью девчонка, ох, с причудью, — добродушно бормотала Джуди, покачивая седой головой. При этом, если бы чужак так отозвался о Пэт, она бы его прокляла.

— Почему это она с причудью? — неодобрительно спросил как-то Сид.

Сид любил Пэт, и ему не нравилось, когда ее звали чудно́й.

— В день ее рождения лепрекон[1] уколол ее шипом зеленой розы, — таинственно ответила Джуди, которая знала всё о волшебном народце — о лепреконах, банши[2], келпи[3] и всех других созданиях. — Она не такая, как другие. Но это разве плохо? У нее будет то, чего у других нет.

— И что же это? — заинтересовался Сид.

— Она будет крепко любить людей вокруг и в этом найдет утешение. Но и страдать будет сильнее других. Все, кому достался подарок фей, так живут. Добро никогда не бывает без зла.

— Не очень-то щедрый лепрекон ей попался, — усмехнулся юный Сид.

— Цыц! — сердито шикнула Джуди. — Вот он тебя услышит! Это не всё. Она будет видеть то, чего другие не видят. Как ведьмы со своими черными кошками летают в небе на метлах. Понял?

— Тетя Хейзел говорит, что ведьм не бывает, тем более на острове Принца Эдуарда, — сказал Сид.

— Раз ты не веришь ни во что, со скуки помрешь, — пророчески сказала Джуди. — Может, на острове и нет ведьм, а в Ирландии одна точно жила. Моя бабка была ведьма.

— А ты сама ведьма? — опасливо брякнул Сид.

Ему всегда хотелось задать этот вопрос.

— Ну, может, самую малость и ведьма, — многозначительно ответила Джуди.

— Откуда ты знаешь, что лепрекон уколол Пэт?

— А я в точности и не знаю. Никто не знает, что у фей на уме. Может, девчонка с причудью из-за смешанной крови. Французы, англичане, ирландцы, шотландцы, да еще и квакеры[4]. Это кошмарная смесь. Точно тебе говорю, кошмарная.

— Так это когда было! — возразил Сид. — Дядя Том говорит, что теперь мы все канадцы.

— Хм, если твой дядя Том такой умник, так и не приставай ко мне, — оскорбилась Джуди. — Ступай-ка отсюда, пока я тебя не оттрепала.

— Не бывает ни ведьм, ни фей! — крикнул Сид, чтобы ее позлить.

Он обожал злить Джуди Плам.

— Да уж конечно! Знавала я одного паренька в Ирландии, он, бывало, так же, как ты, петушился. А потом среди ночи ведьмы его и подкараулили. Ох и досталось же ему!

— И что они с ним сделали? — жадно спросил Сид.

— Лучше тебе этого не знать, но с той поры он переменился и помалкивал про маленький народец! И ты не мели языком, не то греха не оберешься!

Джуди плела коврик в своей спальне прямо над кухней. Детям из Серебряной рощи эта комната казалась волшебной. Неоштукатуренный потолок и стены покрывали гладкие доски. Джуди регулярно скребла их до белизны. На огромной кровати лежал пухлый соломенный тюфяк, потому что Джуди презирала перья и матрасы. Она считала их порочным новомодным изобретением. Кружевные наволочки Джуди сама связала крючком, а лоскутное покрывало с вышитыми именами она много лет назад купила в местном обществе рукодельниц.

— Люблю проснуться и полежать, разглядывая все эти имена. Люди давно покоятся в земле, а я все еще по ней хожу, — говаривала она.

Дети из Серебряной рощи любили ночевать у Джуди и слушать истории о людях, чьи имена были вышиты на одеяле. Джуди помнила все старые, давно забытые местные байки, а чего не знала — то придумывала. У нее была невероятная память и дар рассказчицы. Она знала уйму жутковатых сказок о привидениях, людоедах, убийцах и разбойниках. Но почему-то дети не боялись, а наоборот, покрывались от ее историй восхитительными мурашками. Пэт больше всего любила байку про человека, «которого порубили на куски и разбросали по всему дому: рука на чердаке, голова в погребе, нога в горшке в кладовой…». Дети отлично знали, что истории Джуди — враки. Но это были занимательные враки. Джуди растягивала одну историю на несколько вечеров и останавливалась на самом интересном месте, так что ей мог бы позавидовать любой газетный репортер.

У кровати стоял маленький столик, покрытый вязаной скатёркой. На нем лежала подушечка для булавок в форме сердца и отделанная ракушками шкатулка, в которой Джуди хранила первый молочный зуб каждого из детей и локоны их волос. Еще там была ракушка двустворчатого моллюска из Австралии и кусок пчелиного воска, весь в морщинках, потому что об него вощили нитки. Там лежала Библия и толстый коричневый томик «Полезных сведений» — неисчерпаемый источник мудрости для Джуди. Других книг она не читала, полагая, что живые люди куда интереснее.

Пучки сушеной пижмы, тысячелистника и садовых трав свисали с потолка тут и там. Лунными ночами они выглядели зловеще. У стены стоял огромный голубой сундук. Тридцать лет назад Джуди привезла его с собой из Старого Света. В хорошем настроении она позволяла детям рассматривать его содержимое. Чего там только не было! В свое время Джуди поскиталась по миру. Она родилась в Ирландии, в отрочестве работала «в замке», как она сама говорила. Вместе с братом переехала в Англию, оттуда в Австралию, потом — в Канаду. Брат устроился работать поденщиком на острове Принца Эдуарда, а Джуди, еще при бабушке Пэт, нанялась в Серебряную рощу. И когда ее брат собрался в Клондайк, Джуди отказалась с ним уезжать. Остров был похож на Ирландию больше всех мест, где она побывала. Ей полюбилась Серебряная роща и полюбились Гардинеры.

С тех пор Джуди тут и жила. Она видела, как Длинный Алек Гардинер привел в дом юную невесту и как родились все их дети. Она срослась с этим местом. Немыслимо было представить Серебряную рощу без Джуди. Благодаря склонности к байкам и легендам, она знала об истории рода больше самих Гардинеров.

Замужем она никогда не была.

— Был у меня один парень, — как-то призналась она Пэт, — все про любовь мне толковал, а как я вылила на него ведро с помоями, пыл у него и пропал. Больше он со мной не разговаривал.

— А тебе его жалко было? — спросила Пэт.

— Ни секундочки, ласточка моя. Все равно Господь его разумом обделил.

— Джуди, а вдруг ты сейчас выйдешь замуж? — встревоженно спросила Пэт. «Что будет, если Джуди найдет себе мужа и уедет?»

— В мои-то годы! Да я седая как лунь.

— А сколько тебе лет, Джуди Плам?

— Не очень-то вежливо спрашивать такое, но ты еще мала, тебе простительно. Я постарше своих зубов. Не тревожься, милая, замуж я не пойду. И замужем плохо, и без мужа плохо, но лучше уж знакомое зло.

— Я тоже замуж не пойду, Джуди, — решила Пэт. — Иначе придется уехать из Серебряной рощи, а я этого не вынесу. Мы с Сидом всегда будем жить здесь, и ты с нами. Правда ведь? Научишь нас варить сыр.

— Сыр, говоришь? Весь сыр теперь стал фабричный. На всем острове настоящий остался только в Серебряной роще. Да и то нынче последнее лето, когда я его поставлю.

— Нет, Джуди! Ты всегда будешь сама делать сыр! Пожалуйста!

— Ну, может, самую малость, только для себя, — сдалась Джуди. — Фабричный сыр не чета домашнему, вот и папаша твой так же говорит. А сейчас в сыре никто не понимает. Все поменялось с тех пор, как я приехала на остров.

— Ненавижу перемены, — вздохнула Пэт.

Конечно, Джуди всегда будет ставить сыр. Это было целое таинство! С вечера она добавляла в молоко сычуг, а наутро из него получались белые молочные хлопья. Их набивали в формы и клали под пресс у церковного амбара. Сверху сыр придавливали круглым серым камнем. Потом большие золотистые круги сохли и зрели на чердаке — и с ними один маленький, который делали в особой форме специально для Пэт.

Пэт знала, что все в Северной долине считают Гардинеров ужасно старомодными, потому что они ставят сыр дома, но чужое мнение ее не интересовало. Плетеные коврики тоже старомодны, а туристы налетали на них, как коршуны. Они бы скупили всё, что делала Джуди Плам, но она ничего не продавала. Коврики — для Серебряной рощи. И точка.

Джуди проворно плела коврик, чтобы закончить очередную розу, «пока не свечерело» — так она называла сумерки, и Пэт нравилось это старинное слово. Она сидела на маленькой табуретке прямо за открытой дверью на площадке у лестницы. Локти она поставила на худенькие коленки и оперлась твердым подбородком в ладони. Ее личико никогда не теряло веселого выражения, даже если девочка грустила, болела или злилась. Зимой ее лицо бледнело, как слоновая кость, а под лучами летнего солнца нежно розовело. Ее прямые рыжеватые волосы не знали ножниц. Никто в Серебряной роще, за исключением тети Хейзел, стрижку не носил, потому что против этого энергично возражала Джуди. Мама так и не решилась подстричь ни Винни, ни Пэт. Притом что сама Джуди всегда коротко обстригала жесткие волосы. Говорила, что ей некогда возиться со шпильками.

Мистер Том сидел возле Пэт и смотрел на хозяйку нахальными зелеными глазами. Пару сотен лет назад за один взгляд этого кота Джуди отправили бы на костер. Сколько Джуди ни кормила его, огромный черный котище всегда оставался тощим и смотрел так, словно его снедала тайная печаль. Долгое время Джуди не давала ему имени, поскольку он приблудился невесть откуда. Мало ли кого можно этим оскорбить? Его называли котом Джуди, пока однажды Сид не назвал его Мистер Том. И с тех пор это прозвище закрепилось за ним на веки вечные, и даже Джуди с этим смирилась. Пэт обожала кошек, но Мистер Том вызывал в ней мистический ужас. Он явился из ниоткуда, а не родился, как все остальные котята, и выбрал Джуди хозяйкой. Он спал у нее в ногах, ходил рядом с ней, высоко задрав хвост, но никто не слышал, чтобы он мурлыкал. Даже Джуди, которая не чаяла в нем души, признавала, что кот «с разбором». «Может, он и не больно ласковый, но такой уж у него нрав».

Пока Джуди не произнесла таинственные слова о капусте, ореховые глаза Пэт смотрели в маленькое круглое окошечко над лестничной площадкой. Оно казалось ей корабельным иллюминатором, поэтому, поднимаясь к Джуди, она всегда останавливалась в него заглянуть. В окошко дул ласковый ветерок — такого больше нигде не было — и открывался чудесный вид. На холме виднелись белые березы, из-за которых усадьбу называли Серебряной рощей. По ночам там хохотали совы. За холмом виднелись поля. Некоторые были огорожены колючей проволокой, которую Пэт ненавидела, некоторые — живыми изгородями из серебристо-серого кустарника, а за ними росли астры и золотарник.

Пэт обожала каждое из полей. Они с Сидом исследовали их все до единого. Ей казалось, что это не просто поля, а разумные существа. Большое поле на склоне холма весной засеивали пшеницей, и к лету оно покрывалось пышным зеленым ковром. Самую середину Поля с прудом, наверное, давным-давно проткнул пальцем какой-то великан: летом вокруг озерца цвели маргаритки и ирисы, и в знойные дни Пэт с Сидом с удовольствием погружали усталые ноги в прохладную воду. Пирожковое поле вклинивалось треугольником в еловый бор. На топком Лютиковом поле росли все лютики мира. Поле Прощания с летом покрывалось в сентябре пурпурными астрами. Тайного поля из дома было совсем не видно. Пэт с Сидом нашли его, когда однажды отважились пройти через лес. Оно открылось перед ними внезапно, в окружении кленов и елей, залитое солнечным светом, заросшее душистой травой. В ней пламенели земляничные листы, из трещин на замшелых валунах тут и там рос папоротник и тянулись длинные зеленые плети, усеянные земляникой. В тот день Пэт собрала из земляники целый букет. У края Тайного поля росли две миловидные елочки, одна на ладонь выше другой, словно брат и сестра, прямо как Пэт и Сид. Дети назвали их Лесной королевой и Папоротниковым принцем. Вернее, Пэт назвала. Она любила нарекать вещи именами, тогда они как будто оживали. Тайное поле принадлежало детям, потому что они первыми его открыли.

Этим чудесным весенним вечером сквозь круглое окошечко она смотрела на закатное небо, золотое и розовое. Ночная мгла уже спускалась вниз с Березового холма. К востоку темнел Туманный холм. На вершине его росли три тополя, похожие на бессменных суровых часовых. Пэт обожала этот холм, но до него была целая миля, и он Серебряной роще не принадлежал. Чей он был, Пэт не знала и считала его своим, потому что любила его. Каждое утро она радостно махала ему рукой из окна. Когда ей было пять лет, ее на целый день отправили к тетушкам, на ферму у залива, и она боялась, что Туманный холм исчезнет, пока ее нет дома. Но он все так же ждал ее на своем месте, и три тополя все так же тянулись к полной луне. Сейчас Пэт почти сравнялось семь лет. Умудренная годами, она уже знала, что Туманный холм никуда не денется, куда бы она ни уехала. Это успокаивало.

Пэт подозревала, что мир болен «переменами», и это разбивало ей сердце. Всего год назад ей мечталось с Туманного холма дотянуться до неба и сорвать с него сияющую звезду. Но теперь она знала, что это невозможно. Так сказал Сид, а ему она безоговорочно верила, потому что он был на целый год старше и знал уйму всяких вещей, почти столько же, сколько Джуди Плам, а та знала вообще все на свете.

На Туманном холме жили духи ветра. Ведь это был самый высокий холм в округе, а духи ветра, конечно, предпочитают жить повыше. Пэт знала, как они выглядят, хотя ей никто об этом не рассказывал. Северный ветер — ледяной и сверкающий, восточный — серый, туманный, западный ветер всегда смеется, а южный — поет.

Под окном был разбит огород. В дальнем углу росла капуста, где Джуди собиралась что-то искать, ближе виднелись ровные грядки лука, гороха и бобов. Старомодный открытый колодец с ручкой, веревкой и ведром Гардинеры сохранили ради Джуди, которая и слушать не хотела о новомодных насосах, ведь вода в них совсем не такая. Колодец был живописный, каждая трещинка в нем поросла мхом и папоротниками, которые скрывали чистую глубокую воду в пятидесяти футах внизу. Если заглянуть в него, то увидишь в неподвижных глубинах клочок синего неба и свое лицо, глядящее сверху на непотревоженные глубины. Папоротники зеленели в колодце даже зимой. Рядом рос раскидистый клен, и казалось, с каждым годом он тянется ветками все ближе и ближе к дому.

В дремучем Старом саду яблони перемежались елками, а Новый сад был ухоженный, зато неинтересный. Старый сад разбил еще прадедушка Гардинер. Прошло время, и в нем без посторонней помощи выросло много деревьев, восхитительные узкие тропки пересекали сад во всех направлениях. В дальнем конце молоденькие елочки скрывали укромную полянку, где хоронили любимых кошек. Пэт ходила туда, чтобы «все обдумать». Порой это необходимо, даже если тебе еще нет семи.

В другом углу сада находилось кладбище. Да-да, настоящее семейное кладбище. Там лежал прапрапрадед Неемия Гардинер, который прибыл на остров Принца Эдуарда в 1780 году, и его жена, Мари Бонне, французская гугенотка[5]. А еще прапрадед Томас Гардинер со своей женой, маленькой квакершей Джейн Уилсон. В те времена ближайшее кладбище находилось в Шарлоттауне, и добраться туда можно было только верхом через лес. Джейн Гардинер, по рассказам, была скромной дамой, одевалась в серое и носила строгие чепцы. Один из ее чепцов до сих пор лежал в ящике на чердаке Серебряной рощи. Это она отогнала прочь огромного медведя, который лез в окно их бревенчатой хижины, плеснув ему в морду горячей кашей. Джуди подробно описывала, как медведь улепетывал, останавливаясь у каждого пня и соскребая с морды горячее варево. Как, должно быть, интересно было жить на острове Принца Эдуарда в те дни, когда в лесах еще водились медведи — приходили, клали лапы на подоконник и заглядывали в окна. Жаль, что этого никогда больше не случится, ведь медведей уже не осталось. Пэт жалела последнего медведя. Как ему, наверное, было одиноко!

На семейном кладбище лежал двоюродный дедушка Ричард, он же Бешеный Дик Гардинер, который был моряком, сражался с акулами и однажды, говорят, ел человечину. Он клялся, что никогда не ляжет в землю, но, пережив сотни морских штормов, умер от кори. Перед смертью он потребовал у брата Томаса обещания, что его тело положат в лодку и утопят в заливе, но Томас все-таки похоронил Дика на семейном кладбище. С тех пор, когда Гардинерам грозила беда, Бешеный Дик вылезал из-под земли, садился у забора и орал непристойные песни, пока богобоязненные родственники не поднимались из своих могил, чтобы его урезонить. Так утверждала Джуди Плам, но Пэт ей не верила.

Еще там находилась могила Плаксы Уилли, брата Неемии Гардинера. Говорят, он так не хотел рубить вековые деревья, когда приехал на Остров, что даже плакал. Так он получил кличку Плакса Уилли. Ни одна девушка не пожелала выйти за него замуж и стать миссис Плаксой. Восемьдесят лет он прожил одиноким холостяком. Увидеть Плаксу Уилли рыдающим на могиле считалось хорошей приметой. Так утверждала Джуди Плам, но Пэт в это тоже не верила. Вот бы Плакса Уилли сейчас посмотрел, что стало с вековым лесом и какая стала Серебряная роща.

Там была еще и «таинственная могила». На камне виднелась надпись «Моей драгоценной Эмили и нашей маленькой Лилиан». И больше ничего, даже даты. Кто такая Эмили? Было доподлинно известно, что она происходила не из Гардинеров. Может быть, кто-то из соседей попросил похоронить здесь свою дорогую покойницу, чтобы ей было неодиноко на чужой земле. А сколько лет было маленькой Лилиан? Пэт считала, что если уж в Серебряной роще водятся привидения, то пусть лучше это будет Лилиан. Ее Пэт боялась меньше всего.

Там были похоронены и дети. Никто не знал, сколько их, потому что надгробий им не ставили. Над могилами прапрадедов лежали плиты красного песчаника, принесенного с побережья. На плитах были написаны их имена и перечислены добродетели. Трава вокруг росла густая и длинная, и ее никогда не трогали. Летом плиты сильно нагревались, и Мистер Том любил на них полежать, свернувшись клубком. Кладбище окружал заборчик, который Джуди Плам остервенело белила каждую весну. Если за него падали садовые яблоки, их никто никогда не ел. «Это неприлично», — объясняла Джуди. Их собирали и отдавали свиньям. Пэт не могла понять, почему тогда «прилично» кормить ими свиней.

Девочка очень гордилась кладбищем и жалела, что Гардинеров там больше не хоронят. Пэт казалось, что очень приятно быть похороненной дома, каждый день слышать голоса своей родни и другие уютные домашние звуки, которые сейчас влетали в круглое окошечко. Жужжал точильный камень — папа точил топор, расположившись под яблоней. Где-то лаяла собака. По листве тополей шуршал западный ветер, ухали сычи в березовой роще. Джуди говорила, что так они накликают дождь. Кулдыкал огромный белый индюк. Гуси дяди Тома переругивались с гусями из Серебряной рощи, визжали свиньи. Котенок требовал, чтобы его пустили в амбар. Где-то смеялась Винни. Как же мило она смеялась! Очень красиво насвистывал Джо — он всегда безотчетно насвистывал, однажды забылся и засвистел в церкви, и эту историю тоже рассказывала во всех красках Джуди Плам.

Джо свистел где-то на Шепчущей дорожке, которая вела к дому дяди Тома мимо большого амбара. К большому амбару притулился маленький. Это был странный амбарчик — с эркерными окнами, фронтоном и башенкой. Когда в Южной долине построили новую церковь, Дедушка Гардинер выкупил небольшое здание старой церкви и приспособил его под амбар. Это был единственный поступок, который Джуди Плам не одобряла. Поэтому, когда с дедушкой случился удар в возрасте семидесяти пяти лет, Джуди всем говорила, что этого следовало ожидать. И она считала, что все свиньи в Серебряной роще болеют ревматизмом с тех пор, как свинарник перенесли в старую церковь.

Солнце село. Пэт любила смотреть, как закат отражается в окнах дяди Тома за Шепчущей дорожкой. Тополиные листья мягко шептались в сумерках, во дворе показались круглые пушистые котята. В Серебряной роще всегда было много котят. Пэт их очень любила. Когда ей было четыре года, священник разрешил ей задать ему любой вопрос, какой придет в голову. Пэт скорбно спросила, почему Мистер Том не приносит котят, и бедный пастырь попросил отставки на следующем церковном совете. Он любил посмеяться и говорил, что не может читать проповедь, когда маленькая Пэт Гардинер с уморительной торжественностью взирает на него со своего места. Во дворе показались черная Воскресенье, пятнистый Понедельник, кремовый Вторник, рыжая Среда, трехцветная Пятница и серая, как сумерки, Суббота. Только полосатый Четверг продолжал жалобно мяукать под дверью амбара. Четверг был необщительным котенком и гулял сам по себе, как кошка из сказки Киплинга.

Старый индюк, тряся кораллово-красной бородкой, уселся на садовую изгородь. В воздухе сновали летучие мыши. Джуди говорила, что на них ездят феи. На западе и востоке — у Неда Бейкера, Кеннета Робинсона, Дункана Гардинера и Джеймса Адамса — зажигались огни. Пэт представляла, что сейчас делают люди за этими окнами. И только в старом белом доме через две фермы от Серебряной рощи никогда не зажигался свет. Этот дом стоял на вершине холма среди густых елей. Пэт называла его Одиноким домиком. Там никто не жил уже много лет. Пэт его особенно жалела в сумерках, когда во всех остальных домах светились окна. Наверное, ему было одиноко и грустно. Возмутительно, что у него нет того, что есть у всех остальных.

— Джуди, дому хочется, чтобы в нем кто-то жил, — грустно говорила Пэт.

Прямо над высокой бледно-серебристой елью, которая росла в самом сердце Серебряной рощи, вспыхнула первая звезда. От этого зрелища сердце Пэт всегда сладко ныло. Вот бы вознестись туда, где самая верхушка ели раскачивается между вечерней звездой и тьмой.

Джуди почти довязала красную розу, когда Пэт вспомнила странные слова о капусте.

— Джуди Плам, — сказала она, — а что ты собираешься искать в капусте?

— А если я скажу, что мы найдем там нового младенца? — Джуди посмотрела на нее в упор.

На мгновение Пэт оторопела.

— Джуди, ты правда думаешь, что нам тут не хватает детей?

— Младенец спрашивать не будет. Да это и к лучшему. Что за дом без маленьких?

— Ты… ты будешь любить его больше меня, Джуди Плам?

Голос Пэт дрожал.

— Ну уж этому не бывать, золотко. Ты — моя детка и останешься моей, пусть хоть дюжину детей найдут в капусте. Я про твою мамку говорю. Понадобился ей младенчик, и хоть ты что, Пэтси. Надо ее пожалеть, глянь, какая она слабенькая. Вот тебе мой сказ.

— Ну, если мама хочет ребенка, то я не против, — уступила Пэт. — Только вот, — добавила она грустно, — у нас сейчас такая хорошая маленькая семья. Мама, папа, тетя Хейзел, ты, Джо, Сид и я. Если бы так всегда оставалось…

— Оно конечно… Да разве не грустно думать, что семья больше не вырастет? Нехорошо. Раз твоей маме понадобился младенчик, то придется Джуди Плам размять свои старые кости и поглядеть, что там выросло в капусте.

— Джуди, а детей правда находят в капусте? Джен Фостер говорит, что их доктор приносит в черном саквояже. А Эллен Прайс говорит, что аист. А Поли Гардинер — что их достает из своей корзины старая бабуля Гарланд, которая живет у моста.

— И дети такое говорят! — возмутилась Джуди. — Сколько раз у нас бывал доктор Бентли? Он что, приносил саквояж?

— Не-е-ет.

— А где ты видала аистов на Острове?

Пэт не видала.

— Про бабулю Гарланд не скажу, может, у нее в корзине и найдется младенчик-другой. А если и так, то откуда, по-твоему, она их берет? Ясное дело, с грядки! Бабуля Гарланд в детях не понимает, ее младенцев нам тут не нужно, понятно тебе?

— Ой, да, Джуди. А можно я поищу вместе с тобой?

— Нет, вы ее послушайте! Что ты такое говоришь, детка? Младенца в капусте найти может только старуха с ведьминой кровью, вроде меня. Как луна взойдет, я возьму кота и пойду в огород. Искать детей — это серьезное дело. Думаешь, с этим кто попало справится?

Пэт сдалась и грустно вздохнула.

— Выбери хорошенького, Джуди, ладно? Серебряной роще нужен хорошенький ребеночек.

— Так и быть. Поначалу они все так себе, мятые, кривые, как капустные листья. Мало того, смазливые дети потом становятся уродинами. Когда я девчонкой была…

— Ты была девчонкой, Джуди? — Пэт в это не поверила.

Нелепо думать, что Джуди Плам была когда-то ребенком. Скажут еще, что когда-то Джуди Плам и на свете не было!

— А как же? Я была такая красотка, что соседи брали меня взаймы гостям показывать. И погляди на меня теперь! Вот помни про это, если ребеночек тебе сразу не понравится. Как я подросла — заболела желтухой. Желтая была, как медная ручка. И с тех пор прежней уже не стала.

— Но ты не уродливая, Джуди!

— Ну, может быть, — осторожно сказала Джуди. — Но если б я сама выбирала, взяла бы себе другое лицо… Глянь, какая пышная роза вышла. Мне доить пора, а ты пойди впусти своего Четверга в амбар, ишь как надрывается. И смотри, про капусту молчок!

— Никому-никому, Джуди. Знаешь, у меня такое странное чувство в животе…

Джуди расхохоталась.

— Знаю-знаю! Подою — и приходи потихоньку на кухню, пожарю тебе яйцо.

— На масле, Джуди?

— Уж конечно, на масле. Столько масла, чтобы хлеб как следует пропитался, как ты любишь. Может, и плюшка с корицей с ужина осталась.

Джуди Плам не признавала фартуков. Она подоткнула шерстяную юбку под пояс, демонстрируя полосатую нижнюю юбку, и пошла вниз, бормоча сама с собой, — была у нее такая привычка. Мистер Том последовал за ней, как черная тень.

Пэт поднялась с табуретки и пошла запустить Четверга в амбар. Странное чувство не проходило. Мир вдруг показался Пэт чересчур большим. О новом ребенке думать было неприятно, и капустная грядка казалась зловещим предзнаменованием. Пэт с трудом поборола в себе желание пойти туда и повыдергивать все кусты, чтобы Джуди не нашла там никакого ребенка. Но маме — маме — хотелось нового младенца, а ее разочаровывать нельзя.

— Ужасно, — сказала Пэт. — Совершенно посторонний ребенок!

Если бы она могла поговорить с Сидом, это бы ее успокоило. Но она обещала Джуди никому не говорить ни словечка. Впервые у нее появился секрет от Сида, и это тоже было неуютно. Жизнь изменилась, а Пэт терпеть не могла перемен.

Через полчаса она выкинула эту мысль из головы и пошла в сад пожелать цветам спокойной ночи. Пэт никогда не пренебрегала этой церемонией, иначе цветы будут скучать. В саду было так красиво! В поздних сумерках слабый отсвет дня еще покрывал Туманный холм. Тихо шептались друг с другом клены, посаженные бабушкой Гардинер, когда она была еще невестой, шелестели березки в укромном уголке сада. Пурпурные пионы превратились в темноте в черные блюдца. Колокольчики вдоль тропинок звенели от смеха фей. Поздние июньские лилии звездами светились в траве, танцевали водосборы, над воротами благоухала мокрая от росы белая сирень. И даже полынь, сотню лет назад привезенная маленькой квакершей из Старого Света, издавала слабый горький аромат.

Пэт перебегала от клумбы к клумбе, пока не поцеловала каждый цветок. Четверг бегал вместе с ней, иногда отвлекаясь на собственный хвост. Дорожки с двух сторон были выложены камешками, выкрашенными ярко-белой краской, — Джуди сама принесла их с берега залива.

Попрощавшись со всеми цветами, Пэт постояла немного, глядя на дом. Какой это был красивый дом! Он прислонился к поросшему лесом холму, как будто вырос из него, и был он бело-зеленый, как береза. Деревья бросали на него темные резные тени. Пэт любила стоять в темноте и смотреть на освещенные окна Серебряной рощи. Горел свет в кухне, где Сид делал уроки, в гостиной, где Винни занималась музыкой, наверху, в маминой комнате. На мгновение свет промелькнул в холле — кто-то поднялся наверх, высветив полукруглое окно над дверью.

— Какой чудесный у меня дом! — выдохнула Пэт, сжимая руки. — Такой красивый и милый! Ни у кого нет такого дома! Как бы мне хотелось его обнять!

В кухне Пэт отужинала яичницей на масле, а потом выставила для фей блюдце с молоком. Джуди каждый вечер проводила эту церемонию. Феи приходили ночью и выпивали молоко. Пэт в это верила, потому что Джуди видела танцующих фей своими глазами, когда была еще девушкой, в старой доброй Ирландии.

— Джо говорит, что на острове Принца Эдуарда фей нет, — грустно сказала Пэт.

— Джо мелет языком что попало, — с негодованием отозвалась Джуди. — Люди приезжают на Остров из Старого Света больше сотни лет, золотко. Думаешь, за это время ни одну фею не потянуло на приключения? Не сомневайся, феи собрали пожитки и перебрались сюда. Они не больно-то умные, не умнее людей. Куда, по-твоему, за ночь девается молоко?

Действительно, молоко всегда исчезало, с этим не поспоришь.

— Джуди, может быть, кошки его выпивают?

— Кошки, говоришь? Может, они бы и сунули морду в блюдце, да не родилась еще такая тварь, которая осмелится отнять у фей молоко. Кошки свое место знают, с феями не связываются. Хорошо бы людям этому поучиться.

— Джуди, а давай ночью останемся тут и поглядим? Я так хочу увидеть фею!

— Хм, прыткая какая! А есть у тебя волшебный глаз, чтобы на фей смотреть? Ничего ты не увидишь. Молоко в блюдце кончится, вот и все. Беги спать и не забудь помолиться, не то проснешься и увидишь оборотня на кровати.

— Я никогда не забываю помолиться, — с достоинством сказала Пэт.

— Вот и ладно. А то я знала одну девочку. Она один раз забыла помолиться, и пришла за ней баныши.

— И что она сделала, Джуди?

— Прокляла девчонку, вот что. С тех пор как захочет девчонка смеяться — плачет, захочет плакать — смеется. Такое проклятье… Что это ты скучная такая, золотко?

— Джуди, я все думаю про младенца в капусте. У дяди Тома никого нет, давай ему отдадим маленького, а мама будет к нему приходить. У нас будет четверо…

— Та-та-та, ты думаешь, четверо — это много? У твоей прапрапрабабки, старой миссис Неемии Гардинер, было семнадцать детей. И четверо из них умерли в одну ночь от черного поноса.

— Джуди, и как же она это перенесла?

— Так у нее еще тринадцать детей осталось, золотко. Говорят, она с тех пор была сама не своя. А теперь живо спать, и чтоб я второй раз не повторяла!

Пэт на цыпочках поднялась наверх, мимо старых напольных часов, которые не ходили уже сорок лет и назывались «мертвые часы». Джуди утверждала, что они дважды в день все равно показывают правильное время. Пэт прокралась по коридору в свою комнату мимо запертой двери в Поэтическую комнату. Так называлась спальня для гостей, потому что там и вправду ночевал один поэт, побывавший в Серебряной роще. Пэт верила, что если неожиданно распахнуть дверь в любую запертую комнату, можно застать мебель врасплох: стулья болтают в углу, стол кокетливо приподнимает белую муслиновую скатерть, хвастаясь нижней юбкой из розового сатина, кочерга и щипцы отплясывают фанданго[6]. Правда, застукать их очень трудно. Обязательно выдаст какой-нибудь звук, и мебель успеет оказаться на своих местах, сдержанная и благоразумная.

Пэт прочитала молитву на сон грядущий, «Отче наш» и еще помолилась своими словами. Людей, которые не любят молиться, она не понимала. Взять хотя бы Мэй Бинни из воскресной школы — она сказала, что молится, только если чего-то боится. Подумать только! Пэт помолилась за всех членов семьи, за Джуди Плам, дядю Тома, тетю Эдит, тетю Барбару, дядю Горация и всех остальных дядюшек, которые сейчас были в плавании, за всех котят, за Мистера Тома. Помолилась за собаку Джо — «маленького черного Шалуна с хвостиком колечком» — и собаку дяди Тома «большую, черную, с прямым хвостом», — уточняя детали, чтобы Бог ничего не перепутал. За всех домашних фей и за бедных призраков, которые горюют на своих могилах, и за Серебряную рощу, милую-милую Серебряную рощу.

— Дорогой Бог, пусть так останется навсегда, — попросила Пэт, — и пусть деревья больше не падают.

Пэт встала с колен и почувствовала досаду. Вроде бы она за всех помолилась. В ненастную погоду она молилась еще и за людей, которые оказались на улице, но сейчас-то стояла теплая летняя ночь. Вздохнув, она снова опустилась на колени.

— Пожалуйста, дорогой Бог, если в капусте лежит младенец, пусть он не замерзнет сегодня. Папа говорит, что похолодает.

Всего через несколько дней в Серебряной роще поднялось какое-то беспокойство. Появлялись и исчезали таинственные бледные люди. Пришла тетя Барбара в новом белом переднике, как будто на работу, а не в гости. Джуди сновала туда-сюда, бормоча себе под нос. Папа бродил по дому как потерянный, звонил куда-то, запершись в столовой. Потом пришла тетя Френсис с Залива и зачем-то забрала Винни и Джо на выходные.

Пэт сидела у могилы Плаксы Уилли. Она возмущалась, что ее словно исключили из происходящего, не пускали к маме, которая весь день не выходила из комнаты. Поэтому Пэт сидела на кладбище с семейными призраками. Вскоре туда пришла Джуди Плам — такая торжественная и зловещая, какой смертная женщина быть не может.

— Пэт, золотко, ночевать пойдешь к дяде Тому. И Сид с тобой.

— Это еще почему? — спросила Пэт.

— У твоей мамы голова болит. В доме должно быть тихо. Доктор скоро придет…

— Маме так плохо, что ей нужен доктор? — испугалась Пэт. Неделю назад к маме Мэри Мэй вызывали доктора, и после этого она умерла.

— Не полошись, детка. К утру все у нее пройдет, но в доме должно быть тихо. Будь хорошей девочкой, беги в Ласточкино гнездо. Луна сегодня полная, самое время для капусты. Посмотрим, кто вас завтра дома встретит.

— Младенец, наверное, — небрежно сказала Пэт. — Если у мамы болит голова, зачем ей подсовывать новых младенцев?

— Она его долго ждала, возьмет на руки — сразу выздоровеет, — ответила Джуди. — Сегодня самое время, ты погляди на луну! В такую же ночь я тебя в капусте нашла.

Пэт неодобрительно покосилась на луну: та висела в небе огромная и красная, порядочные луны так не выглядят.

— Давай, беги скорее. Вот тебе ночная рубашка.

— Я подожду Сида.

— Сид ищет моего индюка, потом придет. Ты не боишься одна? Тут всего два шага, да и луна светит.

— Ты прекрасно знаешь, Джуди Плам, что я ничего не боюсь. Просто сегодня все какое-то странное.

Джуди ухмыльнулась.

— Известное дело, чары. В лесу сегодня уйма ведьм, но они тебя не тронут. Поднимайся, вот тебе изюм, ступай и не забивай себе голову.

Пэт неохотно отправилась в Ласточкино гнездо, хотя считала соседнюю ферму, где жили дядя Том, тетя Эдит и тетя Барбара, вторым домом. Джуди Плам к тете Барбаре относилась благосклонно, с тетей Эдит враждовала, а дядю Тома игнорировала. Он был старый холостяк, а Джуди Плам не одобряла холостяков. Если мужчина не женат, значит, из-за него какая-то бедная женщина осталась без мужа.

Огромный веселый дядя Том говорил рокочущим голосом и носил длинную кудрявую черную бороду, единственный из всех мужчин Северной долины. Тетя Барбара была кругленькая, розовая и веселая, а вот тетю Эдит, худую и вечно недовольную, Пэт всегда побаивалась, особенно из-за вражды с Джуди.

— Такие сразу рождаются старыми девами, — бурчала Джуди Плам.

Пэт шла в Ласточкино гнездо по Шепчущей дорожке. Вдоль нее давным-давно чья-то невеста высадила березы. Вдоль обочины лежали побеленные большие камни. До ворот их белила Джуди Плам, а за воротами — тетя Эдит, которая ни за что не позволила бы Джуди Плам взять над ней верх. За воротами берез не было, зато вдоль забора росли папоротники, дикие фиалки и тмин. Когда Пэт было четыре года, она считала Шепчущую дорожку «жизненным путем», про который священник говорил в церкви. Ей и сейчас казалось, что в шепоте берез и шелесте тмина можно услышать какой-то чудесный секрет.

Она бежала по дорожке, жевала изюм и радовалась. Вокруг танцевали тени, приглашая ее поиграть. Один раз серенький кролик прыгнул от одного куста папоротника к другому. В сумерках за дорожкой волновались луга. В воздухе приятно пахло. Все деревья хотели с ней дружить. Травинки наклонялись к ней под легким ветерком. На лугах дяди Тома паслись кудрявые овечки. Три джерсейские телочки[7] смотрели на девочку большими грустными глазами. Джерсейских коров в Северной долине держал только дядя Том.

Его усадьба походила на небольшой городок. Свинарники, курятники, овчарни, котельные, гусятни, сарай для репы и даже отдельный амбар для яблок. В Северной долине говорили, что Том Гардинер каждый год строит что-нибудь новое. Все эти сарайчики теснились вокруг большого амбара, как цыплята возле курицы. Дом дяди Тома был очень старый и похожий на человеческое лицо — между глазницами низких окон балкон висел широким, сплюснутым носом. Всю чопорность и степенность дома портила красная входная дверь, напоминавшая высунутый язык. Дом как будто смеялся над шуткой, которая известна ему одному, он определенно владел каким-то секретом. Хорошо, что у Серебряной рощи секретов от Пэт не было.

Раньше ей не приходилось ночевать в Ласточкином гнезде, потому что дома стояли совсем близко. В этом было свое очарование — выглядывать из мансарды[8] и видеть оттуда Серебряную рощу, крышу над деревьями и освещенные окна. Пэт было немного одиноко. Сид еще не пришел, а дядя Том разглагольствовал о докторах и черных саквояжах, пока Пэт его не прервала.

— Если ты имеешь в виду, что доктор Бентли принесет нам в саквояже младенца, — гордо заявила Пэт, — ты сильно ошибаешься. Мы своих детей сами выращиваем. Джуди ищет младенца в капусте в эту самую минуту.

— Что ж, я сражен, — обескураженно признал дядя Том.

Тетя Эдит дала Пэт печенье и погнала ее в спальню. Занавески и чехлы на креслах были там из кремового ситца с фиалками, а на кровати лежало розовое покрывало. Комната была роскошная, но слишком большая и одинокая.

Тетя Эдит расстелила кровать и подождала, пока Пэт ляжет. Она не поцеловала девочку, как сделала бы тетя Барбара. В эту комнату не придет Джуди Плам, чтобы благословить ее на ночь. Сегодня Джуди ищет ребенка в капусте. Найдет — и не будет ей больше дела до «золотка». У Пэт задрожали губы. Она едва не разрыдалась, но вовремя вспомнила о Плаксе Уилли. Хватит им позора в семье — плаксой Пэт не станет.

Она лежала без сна, смотрела на трубы Серебряной рощи и жалела, что комната Сида так далеко. Вдруг на чердаке Серебряной рощи вспыхнул и погас огонек. Как будто подмигнул ей, как будто позвал ее к себе. Пэт тут же вскочила и подбежала к окну. Потом устроилась в огромном кресле с подголовниками, оборками и рюшами. Она не могла заснуть, поэтому сидела и смотрела на милую Серебряную рощу. В просвете между деревьев молочно-белый дом на фоне темного холма казался нарисованным. Кто знает? Может быть, права была Эллен Прайс, может быть, детей приносят аисты? Этот способ ей нравился больше других. Нельзя спать! Вдруг она увидит красивую птицу, летящую из дальних краев прямиком на крышу Серебряной рощи?

По крыше стучала еловая ветка. По всей Северной долине лаяли собаки. Большой майский жук грянул в стекло. Вода на поле с Прудом таинственно поблескивала. На вершине холма мерцали в лунном свете окна Одинокого домика — мгновениями казалось, что кто-то зажег там свет. Пэт вздрогнула. Верхушка дерева за домом походила на ведьму, которая только что спрыгнула с метлы и припала к крыше. Интересно, ведьмы бывают? Тогда они по ночам, наверное, летают на метлах над гаванью. Вдруг это они приносят детей? Да нет, не может быть! В Серебряной роще не станут ничего брать у ведьм. Лучше уж капуста. Что это, огромная белая птица плывет над деревьями? Нет, просто облако. Снова загудел майский жук, завыл ветер в яблочном сарае дяди Тома, елка постучала по крыше. Пэт незаметно заснула в огромном кресле. Там ее и нашел Сид — он проскользнул к сестре до рассвета, пока Ласточкино гнездо еще не проснулось.

— Сид! — Пэт обняла брата и притянула к себе. — Представляешь, я всю ночь тут провела. В кровати было так одиноко. Думаешь, Джуди его уже нашла?

— Кого?

— Да ребенка же! — Настал момент все рассказать брату, чтобы избавиться от обременительного секрета. — Ночью Джуди искала в капусте ребенка для мамы.

Сид, умный мальчик с круглыми карими глазами и золотистой кудрявой головой, был на год старше Пэт. Он ходил в школу и знал, что означают байки про капусту, но не стал разочаровывать Пэт.

— Пойдем домой, посмотрим, — предложил он.

Пэт быстро оделась, они бесшумно спустились вниз и выскочили на улицу. В слабом утреннем свете мир казался выцветшим. Сладко пахла влажная от росы земля. Пэт раньше никогда не вставала до рассвета. Так приятно было держать Сида за руку и идти по Шепчущей дорожке, пока день еще не начался по-настоящему.

— Надеюсь, этот новый младенец будет девочкой, — сказал Сид, — двух мальчиков на семью вполне хватит, а девочек пусть будет сколько угодно. И надеюсь, что она будет хорошенькая.

Впервые в жизни Пэт ощутила укол ревности.

— Конечно, будет. Но ты же не хочешь, чтобы она была лучше меня, правда, Сид?

— Глупость какая. Конечно, я такого не хочу. Я вообще не буду ее любить, — уверенно сказал Сид.

— Тебе придется, ради мамы. Только, пожалуйста, пообещай, что ты не будешь любить другую девочку больше меня.

— Разумеется, нет. — Сид очень любил Пэт, так что без стеснения обнял ее и поцеловал у ворот.

— А ты не женишься, Сид?

— Нет, я останусь холостяком, как дядя Том. Он говорит, что любит жить в тишине. Я тоже.

— Мы всегда будем жить в Серебряной роще, и я буду вести для тебя хозяйство, — обрадовалась Пэт.

— Конечно. Если только я не уеду на Запад. Многие парни уезжают.

Всю радость Пэт словно сдуло ледяным ветром.

— Сид, не уезжай на Запад, не уезжай из Серебряной рощи. Разве где-то будет лучше, чем здесь?

— Когда мы вырастем, мы не сможем все остаться здесь, — разумно сказал Сид.

— Почему? — Пэт снова чуть не плакала. Утро было испорчено.

— До этого еще далеко, — успокоил ее Сид, — пойдем. Джуди поит молоком Пятницу и Понедельника.

— Джуди, — закричала Пэт, — ты его нашла?

— А ты что ж, думала, я не справлюсь? Отличный младенец, хорошенький — страсть. Когда работу закончу, надену кобеднишнее платье.

— Ой, я так рада, что он красивый, он же наш, — сказала Пэт, — а можно на него посмотреть?

— Нет уж, золотко. Он у мамы в комнате, а мама спит, не ходи к ней. Она всю ночь не спала, очень уж трудно было найти этого ребенка. Глаза у меня уже не те, что прежде. Думаю, я уж больше в капусте ни одного ребеночка не сумею увидеть.

Джуди накормила Пэт и Сида завтраком в кухне. Никто еще не встал. Она поливала кашу молоком из «сливочной коровы», то есть старого коричневого кувшинчика в форме коровы с загнутым хвостом-ручкой и открытой пастью. Джуди привезла сливочную корову из Ирландии и дорожила ей больше всего на свете. Она обещала завещать ее Пэт. Пэт ненавидела разговоры о смерти, но поскольку Джуди твердо обещала, что проживет сотню лет, Пэт пока ни о чем не беспокоилась.

Кухня сияла безукоризненной чистотой и свежевыбеленными стенами. Блестела плита, в натертом буфете выстроились рядами бело-голубые кувшины Джуди. На окнах цвела герань. Между плитой и столом лежал большой темно-красный коврик с тремя вытканными на нем черными котами. Глаза из желтой шерсти оставались яркими и хитрыми, хотя по ним ходили много лет. Мистер Том сидел на скамье, а два толстеньких котенка спали в пятне солнечного света на полу. Еще три котенка смотрели с картинки на стене, будто живых кошек было мало. Картинка тоже принадлежала Джуди — она ее тоже привезла из Ирландии. Живые котята появлялись и исчезали в Серебряной роще, а нарисованные все так же игриво запутывали клубок с нитками. Пэт беспокоилась, что в один прекрасный день они изменятся, вырастут. Она всегда тяжело переносила, когда пушистый котенок в одну ночь превращался в неуклюжего кота-подростка.

На стенах были и другие картинки. Коронация королевы Виктории. Король Вильгельм верхом на белой лошади у реки Бойн. Мраморный крест с цветочным венчиком стоял на голой скале посреди бушующего океана, у его подножия лежала открытая Библия на пурпурной подушке. Похороны домашней птички. Вышитые шерстью фразы «Дом, милый дом» и «Вперед и вверх». Все эти достопримечательности были признаны негодными для других комнат, но Джуди отказалась их сжигать, и они нашли свое место на стенах кухни.

Пэт ела тост и радовалась, что ничего не меняется. Втайне она боялась, что сегодня все окажется другим. Это разбило бы ей сердце. Когда почти все закончили завтракать, в кухню зашел папа. Пэт бросилась к нему. Он казался уставшим, но с улыбкой обнял ее.

— Джуди сказала, что у вас появилась новая сестричка?

— Да. Я рада. Полагаю, это пойдет нам на пользу, — серьезно и сдержанно сказала Пэт.

Папа рассмеялся.

— А кое-кто думал, что ты повесишь нос.

— Все в порядке с моим носом, — возразила Пэт, — сам потрогай.

— Не забивай ей голову, Длинный Алек Гардинер, — велела Джуди, которая привыкла командовать маленьким Алеком с самого детства и не отказалась от этой привычки, когда он стал Длинным Алеком и обзавелся собственной семьей. — Она и вовсе ревновать не умеет, милочка моя.

Серо-зеленые глаза Джуди воинственно сверкнули. Пэт важнее всех, а кто получится из нового ребенка, это еще вопрос.

Ближе к полудню Джуди повела детей к матери. В синем шелковом платье, сшитом в те времена, когда шелк считался лучшей в мире материей, она выглядела очень величественной. Платьем этим она обзавелась пятнадцать лет назад, когда Длинный Алек привел в Серебряную рощу невесту, и с тех пор надевала его по особым случаям. Оно извлекалось на белый свет при появлении детей, а последний раз она надевала его шесть лет назад, на похороны Бабушки Гардинер. Мода менялась, но Джуди не было дела до моды. В этом платье у нее был такой внушительный вид, что дети даже оробели. В повседневном платье они любили ее куда больше, но Джуди наслаждалась великим днем.

В комнате мамы распоряжалась сиделка в белом чепчике и переднике. Мама лежала в постели, бледная и вымотанная ужасной головной болью. Темные волосы крыльями обрамляли ее лицо, а мечтательные золотисто-карие глаза светились от счастья. Тетя Барбара качала старинную колыбель, снесенную вниз с чердака. Прапрапрадед Неемия сделал ее своими руками. Все младенцы в Серебряной роще спали в ней. Сиделка не одобряла ни колыбель, ни укачивание детей, но против тети Барбары и Джуди она была бессильна.

— Убрать колыбель? Да что ты говоришь? — возмущалась Джуди. — Слыханное ли дело! Ты что, хочешь положить дитя в корзинку? Это тебе не котенок! Я колыбель сама натирала! Клади ребенка сюда!

Пэт радостно поцеловала маму и на цыпочках подкралась к колыбели, дрожа от волнения. Джуди подняла ребенка так, чтобы его увидели все.

— Какая она хорошенькая, Джуди, — восхищенно прошептала Пэт, — можно я ее возьму на одну секундочку?

— Конечно, милая, — и Джуди протянула младенца Пэт, прежде чем сиделка или тетя Барбара успели возразить. Господи, каким взглядом ее окинула сиделка!

Пэт держала маленький, сладко пахнущий сверток так ловко, будто делала это всю жизнь. Какие у девочки были крошечные ножки! Какие пухлые ручки! Какие очаровательные маленькие ноготки!

— А какого цвета у нее глаза, Джуди?

— Синие. Большие и синие, как васильки в росе, прямо как у Винни. И у нее будут ямочки на щеках, попомните мое слово.

— А рожденным в воскресенье — радость, счастье и веселье, — продекламировала тетя Барбара.

— Само собой, — сказала Пэт, — в какой бы день она ни родилась. Это же наша девочка.

— Вот и ладно, — сказала Джуди.

— Немедленно положите ребенка, — сиделка попыталась восстановить свой авторитет.

Пэт неохотно повиновалась. Всего несколько минут назад она считала девочку непрошеным гостем, которого придется терпеть ради мамы. Но теперь малышка стала членом семьи и, кажется, всегда была в Серебряной роще. Неважно, как она появилась. Принес ее аист, доктор или ее нашли в капусте — теперь она была частью дома.

У новорожденной не было имени целых три недели, пока мама не спустилась вниз и сиделка мисс Мартин не уехала восвояси, к большой радости Джуди.

— Поглядите на нее! Ножищи и помада! — презрительно прошептала Джуди, когда мисс Мартин наконец сложила с себя полномочия и ушла. Джуди неодобрительно смотрела ей вслед, хотя ноги у мисс Мартин были совершенно нормальными и помадой она пользовалась в меру.

— Так бы ее и пристукнула. Ишь, Гретой назвать малютку захотела! Гретой! А у самой дед помер, а потом снова воскрес.

— Что правда, Джуди Плам?

— Чистая правда! Старый Джимми Мартин два дня был мертвехонький, что твое дерево. Доктора так сказали. А потом возьми да и воскресни, просто чтобы насолить родне. Конечно, все родственники его стыдились. Так что нечего мисс Мартин нос задирать!

— Но почему, Джуди? Что в этом такого? — спросил Сид.

— Помер — так и лежи себе тихо, — проворчала Джуди. — А то выискалась тут умница, будет меня учить, как детей воспитывать! Чтобы духу ее в нашем доме не было! Хватит, натерпелись.

— Но она же не виновата, что он ее дедушка, Джуди, — заметила Пэт.

— Это конечно, золотко, мы за пращуров не в ответе. У меня у самой бабка была ведьма. Но забывать про такое нельзя, и держаться ей нужно поскромнее.

Пэт радовалась отъезду мисс Мартин, потому что надеялась теперь чаще держать Крошку на руках. Как Серебряная роща существовала без этого младенца? Когда дядя Том серьезно спросил, будут ли они топить девочку или оставлять себе, Пэт пришла в ужас.

— Золотко, он же тебя дразнит, — успокоила ее Джуди и весело расхохоталась. — Это у холостяков шутки такие.

Девочку никак не называли до отъезда мисс Мартин, потому что не хотели ее обижать. Имя Грета, которое она предложила, было совсем не подходящее. После ее отъезда все собрались, чтобы решить этот трудный вопрос. Мама хотела назвать девочку Дорис в честь своей собственной матери, а папа — Рейчел, в честь своей. Романтичная Винни предлагала имя Элейн, а Джо хотел назвать ее Дульчи. Пэт уже неделю тайком называла ее Мирандой, а Сид полагал, что такого голубоглазого ребенка нужно назвать Вайолет. Тетя Хейзел считала самым правильным вариантом имя Кейтлин, а Джуди высказалась, что ей подойдет прекрасное редкое имя Эммериллус. Обитатели Серебряной рощи переспросили, может быть, она имела в виду Амариллис, но толку добиться не смогли.

В конце концов папа предложил каждому посадить в саду семечко и посмотреть, чье проклюнется раньше всех. Тот человек и получит право наречь ребенка.

— А если семечек будет больше одного, устроим второй тур, — сказал он.

Дети очень оживились. Семечки были посажены и снабжены табличками, их проверяли каждый день. Пэт придумала вставать раньше всех и бежать к клумбам — Джуди говорила, что цветы растут по ночам. Вечером ничего не было, а утром — смотрите пожалуйста! На восьмое утро Пэт встала раньше всех, кроме Джуди. Чтобы встать раньше Джуди, надо было, пожалуй, встать еще до того, как ляжешь!

Семечко Пэт проклюнулось! Мгновение она ликовала, а потом янтарные глаза, окруженные длинными ресницами, налились слезами. Конечно, Миранда — чудесное имя. Но папа хотел назвать девочку Рейчел. Мама придумала имена им с Сидом, дядя Том дал имя Джо, Хейзел называла Винни. Значит, наступила папина очередь. Пэт чувствовала, что ему очень хочется назвать малютку Рейчел, и надеялась, что первым проклюнется его семечко. Она огляделась. Кроме Мистера Тома, мрачно восседавшего на камне, во дворе никого не было. Она мигом вырвала крошечный росток и бросила его в заросли лопуха за курятником. У папы еще оставался шанс.

Но судьба была против него. На следующее утро проклюнулись семечки Винни и мамы. Пэт безжалостно вырвала их. Вин не считается, а мама уже придумала имена двум детям, и хватит с нее. На следующее утро настал черед семечка Джо. Потом — Сида и Джуди. Пэт совершала одно преступление за другим, но бедный ребенок не заслужил, чтобы его назвали Эммериллусом.

На следующий день ничего не произошло, и Пэт забеспокоилась. Все уже задавались вопросом, что же случилось с семенами. Может быть, папино семечко и вовсе не прорастет? Джуди мрачно говорила, что все потому, что они выбрали не ту луну. Вечером Пэт отчаянно молилась, чтобы папино семечко выросло.

Так и случилось.

Пэт гордо огляделась, ни капли не сожалея о подлоге, ведь она подарила победу папе. Как все сразу стало чудесно! Полупрозрачные золотистые облака плыли над Туманным холмом. Ветер еще дремал в кронах берез. Только подрагивали еловые веточки, как будто сдерживая смех. Деревья млели и шептались в ласковых ладонях полей. Огромный зеленый мир был окружен синим морем, и над всем этим качалось серебристое небо. Весь сад, казалось, за ночь расцвел. Пышный куст разбитого сердца, посаженный Джуди у кухонной двери, за ночь украсился рубиновыми каплями. В рассветных лучах белели маленькие домики. По огороду крался котенок. Четверг вылизывался, сидя на подоконнике любимого амбара. Рыжая белка стрекотала, сидя на клене над колодцем. Подошла Джуди, чтобы набрать воды.

— Джуди, смотри, папино семечко выросло! — крикнула Пэт. Она не сказала «первым», потому что это была бы ложь.

— Ну что ж, — добродушно сказала она, — нынче и в самом деле очередь твоего папы. Уж пусть лучше будет Рейчел, чем Грета.

Еще шесть недель спустя Рейчел нарядили в крестильную рубашечку, которую еще бабушка Гардинер вышивала для своего ребенка, и крестили в той же церкви, где всех детей из Серебряной рощи. Длинные рубашечки давно вышли из моды, но Джуди Плам скорее согласилась бы оставить ребенка в язычниках, чем закутывать во что-то другое. Дорис выбрали вторым именем, чтобы порадовать маму, хотя было ясно, что это день папиного торжества. Совершённый обман лежал камнем на совести Пэт, поэтому перед сном она обняла Джуди за шею и прошептала:

— Джуди, Джуди, я сделала кое-что дурное. Я хотела, чтобы папа придумал имя, и вырывала ростки каждое утро. Это очень плохо, Джуди?

Глаза у Джуди блеснули.

— Знал бы Джо, надрал бы тебе уши. Но вот что я скажу. Я тоже хотела, чтобы дочку назвал Длинный Алек Гардинер.

— Его семечко выросло последним, — сказала Пэт, — а семечко тети Хейзел вообще не выросло.

— Правда? — прыснула Джуди. — А по-моему, я его сама вырвала за день до того.

Этим летом, в конце августа, Пэт пошла в школу. Первый день был очень страшным — почти таким же страшным, как тот день год назад, когда Сид отправился в школу без нее. До этого они никогда не расставались. Она стояла у ворот и смотрела ему вслед, пока слезы не застлали ей глаза.

— Он вечером вернется, золотко. Ты представь, что сможешь его встретить, — успокоила ее Джуди.

— До вечера еще так долго, — всхлипнула Пэт. Ей казалось, что день никогда не кончится, но половина пятого наступила, и Пэт побежала по дорожке навстречу Сиду. Встречать его оказалось так чудесно, что это почти примирило ее с необходимостью его провожать.

Пэт не хотела ходить в школу. Уходить из Серебряной рощи на восемь часов пять дней в неделю — это же настоящая трагедия. Джуди собрала ей вкусный завтрак, положила в мешочек несколько ее любимых мелких красных яблок и поцеловала на прощание.

— Не забывай, золотко, что ты идешь получать бразование. Бразование всем нужно, уж я-то знаю, потому что мне-то его и не дали.

— Но, Джуди, ты же знаешь больше всех на свете, — удивилась Пэт.

— Это уж точно, но бразование — это тебе не языком молоть, — мудро сказала Джуди, — не бойся, все будет хорошо. Учебник ты читала, так что легко справишься. Беги, деточка, да смотри, веди себя как следует. Ты же из Серебряной рощи.

Ее слова подбодрили Пэт и придали сил пережить этот день. Они помогли ей удержаться от слез, когда она, держа Сида за руку, обернулась помахать Джуди. Эти слова помогли ей поднять подбородок, когда на нее уставились десятки незнакомых глаз, и пережить первый разговор с учительницей. Эти слова заставили ее полдня терпеливо просидеть за партой и рисовать крючочки и палочки, вместо того чтобы отправиться во двор, где ей нравилось намного больше. Эти слова поддерживали ее на переменах и во время обеда, когда Винни убежала с большими девочками, а Сид и Джо — с мальчиками, и Пэт осталась совсем одна, наедине с учебниками.

Когда уроки закончились, Пэт обдумала свое поведение и решила, что она не посрамила честь Серебряной рощи. Джуди и мама встретили ее так, как будто ее не было целый год, Рейчел улыбалась и гулила, Четверг прибежал ей навстречу, а все цветы в саду кивали головками.

— Я знаю, что вы все рады меня видеть! — крикнула она.

Честно говоря, возвращаться домой было так приятно, что ради этого стоило уходить. А потом можно было еще и рассказать Джуди, что произошло в школе!

— Мне понравились все девочки, кроме Мэй Бинни. Она сказала, что у них не растет мох на садовых дорожках. А я сказала, что мне мох нравится. А она сказала, что у нас старомодный дом, и что его нужно покрасить, и что обои у нас в гостиной все в пятнах!

— О-хо-хо, да ведь они и вправду в пятнах, — сказала Джуди, — потому что Длинный Алек все никак не починит дымоход. Не слушай сплетниц вроде Бинни, золотко. И что же ты ей ответила?

— Я сказала, что Серебряную рощу не нужно красить так часто, как другие дома, потому что она не уродливая.

Джуди усмехнулась.

— Не в бровь, а в глаз. В мире нет второго такого уродливого дома, как дом Бинни, сколько его ни крась. И что она сказала?

— Джуди, она сказала, что розовые занавески у нас в большой гостиной выцвели и истерлись. Это меня подкосило. Ведь это же правда, у всех соседей в Северной долине занавески красивые, кружевные.

За три недели походы в школу вошли в привычку. Но однажды днем Джуди неожиданно сказала:

— Ты же помнишь, что твоя тетя Хейзел выходит замуж в конце сентября?

Пэт сначала ей не поверила. Это невозможно. Тетя Хейзел выйдет замуж и уедет из Серебряной рощи? Когда ее наконец в этом убедили, она целую неделю плакала по ночам. Даже Джуди не могла ее утешить, даже призрак Плаксы Уилли не смущал ее.

— Да уж пора Хейзел выйти замуж, если она не хочет остаться старой девой.

— Тетя Барбара и тетя Эдит — старые девы, и они всем довольны, — рыдала Пэт.

— Хватит нам двух старых дев в семье. А тете Хейзел надо замуж, такая уж она есть. Ей будет трудно без мужа, нам придется ее отпустить. Конечно, с ней веселее, но такая у нее судьба. Она сама за парнями не бегала, такого про нее даже злейший враг не скажет, но женихи вокруг нее так и вились. Я уж думала, она по кривой дорожке пойдет. Оно и хорошо, что она выбрала Роберта Мэдисона, он человек надежный. Тебе понравится новый дядя, золотко.

— Нет, — Пэт решила ненавидеть его вечно, — а тебе он нравится, Джуди?

— Ну а почему нет? Парень он башковитый, у него своя лавка, а жене лавочника попроще жить, чем фермерше.

— И что, Джуди, ты думаешь, что он достаточно красивый для тети Хейзел?

— И похуже видали. Может, он, конечно, толстоватый и лопоухий, как его дед, старый Генри Кэллендер, но с лица он видный, да и человек неплохой. Хуже было, когда за Хейзел ухлестывал Гордон Родс. Я-то не верила, что она за него пойдет, за кривого-горбатого, как и все Родсы. Или еще этот бирюк Билл Оуэн, не поймешь, не то немой, не то тупой, даром что его любил Длинный Алек. По мне, так с мужчиной должно быть весело. Мы одно время думали, что она пойдет за Сида Тейлора, но у них там что-то не задалось. Она брякнула ему, что, дескать, галстух у него неподходящий. А он надулся, как мышь на крупу, и больше носа не казал. Я его за это не виню. Ты, Пэт, как надумаешь замуж, пока не притащишь жениха к алтарю, молчи про его галстухи. Этот еще был, Кал Гибсон, твоей маме очень нравился. Нечего сказать, тот умел держаться, только я боялась, что он будет смотреть на нашу семью свысока, он ведь из саммерсайдских Гибсонов, даром что косой. И пока эти женишки у нас тут менялись, Роберт Мэдисон нет-нет да и появится, когда она другого кого выгоняла. Эти Мэдисоны своего добьются рано или поздно. Вот взять Джима Мэдисона, дядю Роба. Я не рассказывала тебе, как он засолил своего брата в бочке рома и привез домой хоронить?

— Засолил, Джуди?

— Ну так а я про что? Нед Мэдисон помер в пятидесятом году, на Джимовом корабле, посреди Индусского океана. Джим Мэдисон не позволил выбросить тело в море. Он велел отлить свинцовый гроб, положил туда Неда и залил ромом доверху. Нед доехал до дома свежий, как фиалка. Вот тебе Мэдисоны! Так что Роб неплохой человек, и скоро будет у нас пышная свадьба.

Пэт тяжело было с этим смириться. Она любила тетю Хейзел больше тети Эдит или тети Барбары. Тетя Хейзел была такая веселая и хорошенькая! Лицо у нее было смуглое, как орешек, глаза и волосы темные, губы и щеки алые. Тете Хейзел очень шло ее имя[9], а это не со всеми бывает. Лилия Уитли, например, была черная, как ворона, а Руби Родс — бледная и мятая.

Остальные дети Серебряной рощи восприняли новость философски. Сид считал, что свадьба — это, должно быть, интересное дело. Винни полагала, что замужем жить неплохо.

— Не вижу ничего хорошего, — горько сказала Пэт.

— Все должны выходить замуж, — возразила Винни, — и ты сама выйдешь рано или поздно.

Пэт в ужасе бросилась к матери.

— Мама, скажи, что я не должна выходить замуж!

— Только если сама захочешь, — успокоила ее мама.

— Хорошо, — обрадовалась Пэт, — потому что я никогда не захочу.

— Все так говорят, — Джуди подмигнула миссис Гардинер. — Между прочим, пришла пора и мне сделать объявление. Позавчера ко мне посватался старый Том Дринквайн. Пришел сюда, попросил стать его четвертой женой. Я чуть новый заварочный чайник не выронила. Я уж крест на себе поставила, а судьба меня нашла.

— Джуди, ты же не станешь выходить за него замуж?

— Это еще почему?

— Ты же нас не бросишь?

— Не знаю, не знаю, подумаю еще, — протянула Джуди, которая вчера прогнала старого Тома последними словами.

При мысли, что какой-то мужчина в один прекрасный день уведет Джуди, Пэт стало совсем тяжко. Какие ужасные произошли изменения! Как жаль, что людям приходится жениться!

— Свадьба состоится в последнюю неделю сентября, если будет на то Божья воля, — сказала как-то Джуди.

Пэт вздрогнула. Она знала, что это случится, но зачем же говорить таким равнодушным тоном?

— А что значит «если будет на то Божья воля»?

— Это значит, как Боженька захочет, так и случится.

— А если Он не захочет?

— Тогда ничего не будет, золотко.

Пэт подумала, что можно было бы помолиться об этом, но будет ли от этого толк?

— А что будет, если молиться о чем-то плохом?

— С тобой это и случится, — живо ответила Джуди. Пэт испугалась и решила не рисковать.

В конце концов она смирилась. В школе она превратилась в очень важную персону, потому что ее тетя собиралась замуж. В Серебряной роще царило радостное оживление, которое с каждым днем все возрастало. Говорили только о приготовлениях к свадьбе. Старая кошка родила целую ораву котят, но никто, кроме Пэт, этого не заметил. Только она знала, где кошка их прячет. Девочка с тайным удовлетворением дожидалась, когда они вырастут слишком большими, чтобы их топить. Большая часть весенних котят исчезла каким-то таинственным образом, и их судьбу Пэт никогда не узнала. Остались только Вторник и Четверг. Вторника пообещали отдать тете Хейзел. Так что новые котята пришлись ко двору, но вот поиск имен для них отложили, пока не пройдет свадьба.

Поэтическую комнату оклеили новыми обоями, и Пэт было больно смотреть, как обрывают старые. Потом мама принесла новые, тоненькие, как паутинка, кружевные занавески для большой гостиной, и Пэт начала думать, что у свадьбы есть и хорошие стороны. Но когда ее комнату тоже решили отремонтировать, Пэт воспротивилась. Она очень любила старые обои с красно-зелеными попугаями, которые украшали стены, сколько она себя помнила. Она всегда тайно надеялась, что рано или поздно они оживут.

— Я не понимаю, зачем менять обои в моей комнате, если тете Хейзел взбрело в голову выйти замуж, — плакала она.

— Золотко, — убеждала Джуди, — ясно же, на свадьбе все должно быть так, чтобы комар носа не подточил. Все твои родственники приедут из города и из Новой Шотландии, и Мэдисоны из Нью-Брансуикских миллионеров. И кому-то придется переодеваться в твоей комнате. Ты что, хочешь, чтобы они увидели старые выгоревшие обои?

Нет, Пэт этого не хотела.

— Я сказала твоей маме, что ты должна сама выбирать обои, и в лавке есть одни с узором из колокольчиков, тебе понравятся. Так что не реви и помоги мне чистить серебро. Все надо натереть и начистить. В Серебряной роще уже двадцать лет не было свадьбы! Что у нас тут, рай, чтобы никто не женился и никто не выходил замуж? Последний раз твоя тетка Кристина выходила замуж. Надеюсь, Хейзел больше повезет на ее собственной свадьбе, чем бедняжке Крисси.

— А что случилось, Джуди?

— Что случилось, что случилось… твоя прапрабабка привезла из Старого Света фату. Нарядная была штучка! И ее положили на кровать в Поэтической комнате. А когда пошли за ней, золотко, оказалось, что в комнату пробралась собака и разорвала фату в клочья. Бедная маленькая Кристина рыдала.

— Джуди, и что же случилось?

— Что-что… Пришлось ей венчаться без фаты и рыдать все венчание. Большой был скандал. На этот раз я сама спрячу ключ, а если поймаю Шалуна рядом с домом, то уши ему оборву, как бы Джо ни просил. А как мы с серебром покончим, пойдем в сад, наберем терновник. Испеку гигантский пирог для твоей тети Хейзел. Она всегда говорила, что никто лучше старой Джуди Плам не печет сливовых пирогов — может, в имени дело[10].

— Джуди, давай быстрее!

Пэт очень любила собирать вместе с Джуди терновник. И мелкие синие сливы. И огромные белые сливы.

— Некуда нам торопиться, золотко. У нас впереди уйма времени, а потом еще и вечность. И очень много работы, если уж нам надо как следует выдать замуж твою тетю.

Пэт страшно разволновалась, узнав, что она будет посыпать лепестки за тетей Хейзел. При этом она очень жалела Винни, которая была слишком взрослой для розовых лепестков, но слишком маленькой, чтобы стать подружкой невесты. Это чуть не испортило Пэт все удовольствие. Тетя Хейзел собиралась позвать двух подружек и одеть обеих в зеленое, к ужасу Джуди, которая твердила, что зеленому на свадьбах не место.

— В Старом Свете была однажды свадьба, где все нарядились в зеленое. Маленький народец разгневался и наложил на дом проклятье!

— И что же это было за проклятье, Джуди?

— Да я же говорю! В доме с тех пор никто не смеялся. Это страшное проклятье! Представь себе дом без смеха.

— И что, они правда никогда больше не смеялись?

— Ни крошечки. Только все плакали да рыдали.

Пэт стало неуютно. А что, если в Серебряной роще тоже перестанут смеяться? Если не будет больше папиных тихих смешков, добродушного буханья дяди Тома, серебряного смеха Винни, хохота Джуди? Но платьице было такое красивое, из ярко-зеленого крепа, со сборками на воротнике и букетиком розовых бутонов на плече. И еще шляпка, отделанная розами! Пэт не могла его не надеть, проклятье там или не проклятье. В отличие от Джуди она не понимала, что зеленый ей не идет, что загорелое личико кажется желтым. Пэт была чужда тщеславию. Платье было прекрасно само по себе.

Свадьбу назначили на полдень. «Брачная филармония», как именовала ее Винни, должна была состояться в старой серой церкви в Южной долине, которую все Гардинеры посещали с незапамятных времен. Джуди считала, что все это современные придумки.

— В старые времена в Серебряной роще женились по вечерам и танцевали всю ночь напролет. И не устраивали всяких там путешествий, а сидели дома, как полагается, да занимались делом. Вряд ли такие перемены к лучшему. Раньше только в епископальной церкви женились, а пресвитерианцы такого себе не позволяли.

— А ты пресвитерианка, Джуди?

Пэт вдруг стало интересно. Она никогда не задумывалась о религиозной принадлежности Джуди. Джуди ходила в церковь вместе с ними каждое воскресенье, но никогда не садилась на скамью Гардинеров, предпочитая хоры. Дядя Том утверждал, что ей просто нравится следить за всеми сверху.

— Да разве ж ирландцы бывают настоящими пресвитерианами, — неясно ответила Джуди, — только шотландцы. Буду молиться, чтобы все прошло своим чередом. Пусть твоей тете Хейзел повезет побольше, чем троюродной сестре твоего деда.

— А что случилось на свадьбе троюродной сестры деда, Джуди?

— Ты что, не слыхала? И кто бы тебе рассказал, не будь старой Джуди? Она, бедняжка, померла от чахотки накануне собственной свадьбы, и хоронили ее в подвенечном платье. Ей уж тридцать было, все искала жениха. И такая неудача в последний день! Золотко, не плачь, этому уж пятьдесят лет минуло. Она бы и так уже померла. Да и жених был парень лихой и хотел жениться на ее приданом, так люди говорили. А теперь помешай-ка тесто и не вздумай выедать из него сливы.

Напряжение последней недели было невыносимым. Пэт разрешили не ходить в школу, во-первых, потому что все гоняли ее с поручениями, а во-вторых, потому что она бы этого не вынесла. Джуди все дни проводила в кухне, бесконечно стряпая, и походила на старую ведьму, колдующую над котлом с дьявольским зельем. Тетя Барбара ей помогала, а вот тетя Эдит пекла у себя в доме, потому что не было на свете такой большой кухни, чтобы вместила одновременно ее и Джуди Плам. Тетя Хейзел топила сливки, а мама варила чудесное варенье. Больше ей ничего не доверяли. Считалось, что у нее и без того много хлопот с Крошкой, как все звали маленькую Рейчел. Джуди Плам сказала Пэт, что после той ночи, когда в капусте нашли Крошку, маму полагалось беречь.

Пэт взбивала яйца, замешивала тесто и по очереди с Сидом вылизывала миски. С утра до ночи по дому витали чудесные ароматы. То и дело слышалось: «Пэт, пойди сюда» да «Пэт, сбегай туда», — пока она не начинала сходить с ума.

— Сколько можно, — бурчала Джуди, — ты побереги себя, золотко. Никогда не забывай, что все в свое время хорошо. Они-то тебя не жалеют, но я уж посмотрю, чтобы на тебя много не наваливали. И как мы бы выдали тетю Хейзел замуж без тебя, ума не приложу.

Оказалось, что сбить масло для свадьбы без нее тоже было никак нельзя. Джуди целую неделю приберегала молоко от лучшей коровы, и за день до свадьбы начала сбивать его в старомодной маслобойке с ручкой, которую наотрез отказывалась менять на что-нибудь посовременнее. Джуди сбивала и сбивала, пока Пэт, спустившись около полудня в прохладный, затянутый паутиной погреб, не обнаружила ее в полном отчаянии.

— Заколдовано оно, что ли? Руки отвалятся скоро, а масла все не видать.

Нельзя было и подумать о том, чтобы поручить маслобойку маме, а тетя Хейзел была занята целой тысячей вещей. Из амбара вызвали папу, который согласился поучаствовать. Но после получаса бесплодных усилий он тоже отступил.

— Можно эти сливки отдать свиньям, Джуди, — сказал он, — придется купить масло в магазине.

Для Джуди это было бы позором. Покупать масло в лавке, бог весть кто его сбивал! Она пошла готовить ужин, виня во всем зеленые платья.

Пэт выскользнула из-за бочки с яблоками, где она пряталась, и стала сбивать масло. Было очень весело. Ей всегда хотелось попробовать, но Джуди ей никогда не разрешала, потому что, если сбивать масло слишком быстро или медленно, оно может получиться слишком мягким или твердым. Но сейчас это не имело никакого значения, и она могла развлекаться от всей души. Шлеп-шлеп-шлеп. Тук-тук-тук. Буль-буль-буль. Постепенно вращать ручку становилось все тяжелее, и Пэт начала думать, что уже насбивалась масла на всю жизнь, когда ей вдруг стало намного легче. Тут Джуди пришла звать ее на ужин.

— Ох, Джуди, я так старалась, что вся взопрела.

Джуди была в ужасе.

— Взопрела? Никогда так не говори, детка. Это всякие Бинни могут взопреть, а Гардинеры потеют. Давай-ка отдадим эту бурду свиньям. Какой стыд! И это молоко от лучшей коровы! Придется покупать масло на свадьбу в лавке! Чего еще ждать, понаденут зеленые платья! Кто угодно…

Джуди приподняла крышку маслобойки, и глаза у нее полезли на лоб.

— Золотко, да ты же масло сбила! Плавает себе в сыворотке, как любое порядочное масло. Этими крошечными ручками! Я не смогла, и Длинный Алек не смог. Ну и дела!

Пэт никогда в жизни так не торжествовала.

Наконец наступил день свадьбы.

Последнюю неделю Пэт отсчитывала минуты. Тетя Хейзел останется в Серебряной роще еще на четыре дня, на три, на два… на один. Накануне Пэт посчастливилось ночевать с Джуди, потому что ее комнату отдали приехавшим издалека гостям. Проснулась она тоже вместе с Джуди, еще до рассвета, и немедленно побежала на улицу смотреть, какой будет день.

— Королевская погода, — довольно сказала Джуди, — я думала, дождь пойдет, потому что вчера вокруг луны был виден яркий венчик. Дождь в день свадьбы — дурная примета… Да и месить грязь в подвенечном платье — никакой радости. Пойду разбужу солнце и подою коров, пока твой отец не спустился. Он совсем голову потерял от нашей суеты.

— А разве солнце не встанет, если ты его не разбудишь, Джуди?

— В день свадьбы нельзя полагаться на случай, золотко.

Пока Джуди доила коров, Пэт бродила по Серебряной роще. Каким странным казался дом, пока все еще спали! Он как будто втихомолку следил за всеми. Конечно, комнаты было не узнать из-за свадьбы. Большую гостиную украсили осенними листьями и хризантемами. Новые занавески были такие красивые, что Пэт даже пожалела о том, что среди гостей не будет Бинни. Посмотреть бы, как вытянется ее лицо при виде занавесок. В малой гостиной все было завалено свадебными подарками. Накануне вечером в столовой накрыли стол. Какой он был красивый, как сияли хрустальные бокалы и серебряные канделябры! Высокие свечи тянулись вверх тонкими лунными лучами, заливное на столе переливалось перламутром.

Пэт выбежала во двор. Солнце, покорное приказам Джуди, медленно поднималось над горизонтом. Осенний воздух казался янтарным и медовым. Березы и тополя оделись в золотые уборы. Сад, утомленный летним цветением, готовился к осени, но над старой каменной плотиной еще пылали великолепные шток-розы. Утренняя мгла над Туманным холмом медленно отступала перед восходящим солнцем. Как хорошо было жить в этом мире!

А потом Пэт повернулась и увидела чужого поджарого кота с оборванным ухом. Он лакал молоко из блюдечка, оставленного для фей. Вот как, значит! Она всегда это подозревала, но узнать наверняка было обидно. Что, в мире совсем не осталось магии?

Когда Джуди подошла к колодцу с ведрами молока, Пэт готова была расплакаться.

— Джуди, вовсе не феи пьют молоко! А кошки, как Сид и говорил.

— Если феи вчера не захотели пить молоко, почему бы бедной твари не полакомиться? Что ж ему, голодным ходить? Я и не говорила, что они каждую ночь приходят. Их ждут и в других местах.

— Джуди, ты когда-нибудь своими глазами видела, чтобы феи пили молоко? Скажи честно!

— Ну а что с того, если и не видела? Моя бабка видела, это уж точно. Она сотню раз мне рассказывала. Однажды она заметила, как ушастый лепрекон лакал молоко, а на другое утро ногу сломала. Ты радуйся, что никогда не видала доброго народца. Они этого совсем не любят.

Для Пэт этот день сочетал в себе горечь и странную прелесть. Серебряная роща гудела от волнения, особенно когда оса укусила Шалуна прямо в глаз и его пришлось запереть в бывшей церкви. Потом все принялись одеваться. Свадьба — ужасно интересное дело, в этом Сид был прав. Мама надела новое платье цвета золотистых хризантем. Пэт так гордилась ею, что было немножко больно в груди.

— Как хорошо иметь красивую маму! — восторженно твердила Пэт.

Она гордилась всей семьей. Папа едва отыскал впопыхах свой галстук, потом перепутал левый башмак с правым и зашнуровал его, прежде чем обнаружил ошибку. Зато теперь он выглядел с ног до головы как истинный Гардинер. Шелковые чулочки у очаровательной крошки Рейчел то и дело съезжали, открывая пухленькие детские ножки. Винни в желтом платье походила на огромный цветок анютиных глазок. Сид и Джо красовались в новых костюмах с белыми воротничками. Джуди Плам выступила во всем великолепии. Из сундука было извлечено парадное платье, старенькая кружевная шаль и капор из стеганого кружевного атласа, сшитый по моде прошлого века. Джуди бы никогда не вышла на люди без капора. Никаких легкомысленных шляпок. Наряд довершали блестящие кожаные туфли на высоких каблуках. Джуди выступала по дому кораблем, приветствуя прибывающих гостей «светским тоном», отчетливо произнося каждое слово так, как это принято в Британии.

Тетя Хейзел и подружки невесты еще не вышли из Поэтической комнаты. Мама нарядила Пэт в зеленое платьице и шляпку. Пэт очень понравилась шляпка, но ей все равно пришлось сбегать наверх к шкафу и сказать своей старой синей шапочке, что по-прежнему ее любит. Потом появились тетушки. Тетя Барбара выглядела очень торжественно в платье с воротничком из желтоватого кружева, но тетя Эдит немедленно заявила, что воротничок ей не по возрасту. Платье тети Эдит никто не назвал бы слишком легкомысленным, но оно было красивым. Пэт чуть не лопалась от гордости за свой клан.

Дядя Брайан из Саммерсайда уже открыл дверцы своего автомобиля, чтобы везти в церковь невесту и ее подружек. И настал чудесный момент, когда Хейзел появилась на лестнице. Пэт смотрела на нее во все глаза. Неужели таинственное создание в белом атласе и полупрозрачной фате, с огромным букетом из роз — это милая хохотушка тетя Хейзел? Пэт почувствовала, что уже потеряла ее. Но проходя мимо, тетя Хейзел шепнула ей:

— Я вставила в букет твои анютины глазки. У невесты обязательно должны быть голубые цветы. Спасибо тебе огромное!

На мгновение все стало по-прежнему.

Папа повез маму, Винни, Джуди и Джо в семейном автомобиле по прозвищу «Лиззи». Дядя Том повез Пэт и Сида и тетю Барбару на фаэтоне[12]. Старый холостяк любил своих атласных лошадей со звездочками во лбу. Он не признавал не только женщин, но и автомобили. Пэт тоже больше нравилось ездить в фаэтоне.

— Давайте поскорее, — проворчала Джуди, подсаживая Пэт и Сида в экипаж, и добавила грозным шепотом. — И чтоб вели себя прилично! Не вздумайте вычудить в церкви что-нибудь!

В этот раз дядя Том ехал ужасно медленно.

— Дядя Том, нельзя ли поскорее? Нас уже миллион повозок обогнали, — возмущалась Пэт.

— Не преувеличивай, детка.

— Ну ладно, пусть не миллион, но пять точно обогнали.

Устроившись на заднем сиденье вместе с Сидом, Пэт почувствовала себя важной и значимой. Она еще больше загордилась, когда заметила Мэй Бинни, завистливо глядящую на нее из окна проезжающего автомобиля. Обычно они с Сидом ходили в церковь пешком, короткой тропой, которая шла напрямик через поле и вдоль ручья, обсаженного астрами. А теперь они ехали по дороге, что вилась между залитых солнцем сжатых полей. На заборах сидели вороны, ветви яблонь клонились под весом плодов, на пустошах горели астры, а вдалеке виднелось яркое синее море, над которым плыли флотилии облаков.

Потом была людная церковь, утопающая в кленах и елках. И люди вставали по мере того, как папа вел тетю Хейзел по проходу. Следом за ними шли Джин Мэдисон и Салли Гардинер, потом Пэт, которая элегантно разбрасывала из корзинки розовые лепестки. Раздался торжественный голос священника, возносящего молитву. Свет, проходя сквозь витражи, отбрасывал на людей цветные пятна и превращал их в неземные создания. В душевном смятении Пэт сначала не могла сосредоточиться, чтобы разобраться в своих чувствах. Она видела, как дрожит рубиновый прямоугольник на фате тети Хейзел, видела уши Роба Мэдисона, черные волосы Салли Гардинер под зеленой шляпкой, цветы и папоротники, а потом услышала, как тетя Хейзел говорит «Да» и как смотрит на жениха.

Тут с Пэт произошла ужасная вещь. Она резко повернулась к Джуди Плам, которая сидела прямо за ней, на краю передней скамьи.

— Джуди, дай платок, я буду плакать, — в панике прошептала она.

У Джуди волосы сразу поднялись дыбом. В отчаянной ситуации действовать следует отчаянно. Доставать из кармана на виду у всех огромный белоснежный платок было никак нельзя. К тому же на задних скамьях сидела семья Бинни. Джуди наклонилась вперед.

— Проронишь хоть слезинку, опозоришь Серебряную рощу, и в жизни больше не получишь на завтрак омлет.

Пэт совладала с собой. Возможно, ей помогла мысль о Серебряной роще, или угроза больше никогда не увидеть омлет, или все сразу. Она схватила ртом воздух, проглотила комок в горле и яростно заморгала, не пуская слезы наружу. Церемония завершилась, и никто не заметил этой маленькой сцены. Все сочли, что Пэт вела себя безупречно. Обитатели Серебряной рощи немного расслабились. Все боялись, что она учудит, как Кора Гардинер на свадьбе своей сестры, когда девочка вдруг истерически разрыдалась во время молитвы и униженной матери пришлось выводить ее из церкви.

— Умница, золотко, — гордо прошептала Джуди.

Пэт заставила себя высидеть прием и ужин, но обнаружила, что не может проглотить ни кусочка цыпленка, ни ложки салата из лилий, который приготовила мама. В горле у нее все время стоял комок. А потом кто-то спросил у тети Хейзел:

— И каково быть Хейзел Мэдисон? Ты же понимаешь, что стала Хейзел Мэдисон?

Хейзел Гардинер больше не существовало. Это было слишком.

А потом она уехала! Впервые в жизни Пэт поняла, что ей придется попрощаться с человеком, который не вернется. Но теперь она уже могла плакать, потому что плакали все, даже Джуди.

— Вместо того чтобы слезы лить, — обычно говорила Джуди, — лучше сядь и посмейся как следует.

Она не позволила Пэт слишком долго смотреть, как уезжает тетя Хейзел.

— Вслед смотреть — не к добру.

Пэт отвернулась. Потом она долго бродила по опустевшим комнатам. Все было перевернуто вверх дном, и Серебряная роща больше не казалась домом. Даже новые кружевные занавески были как чужие. Стол, всегда такой аккуратный, был в полном беспорядке, а стул тети Хейзел был небрежно отодвинут в сторону, как будто она только что встала. Карие глаза Пэт снова наполнились слезами.

— Пойдем, золотко, поможешь мне маленько, — позвала мудрая Джуди. — Мама пошла передохнуть, суета ее совсем вымотала. Винни объелась и мается с животом. За домом кроме нас с тобой некому приглядеть. Столовую мы так и оставим до утра, а гостиные и спальни надо прибрать. Бедный дом тоже устал.

Джуди сняла свои шелка и каблуки, оставила светский тон и надела старое удобное платье с грубыми башмаками. Пэт обрадовалась. Джуди снова стала домашней и дружелюбной.

— Давай расставим мебель по местам? — предложила Пэт. Ей казалось, что стоит вернуть на свое место буфет, старое кресло-качалку, убранное с глаз долой за потрепанный вид, вазы со старомодными стеблями пампасной травы, и все пойдет по-прежнему.

— Давай, золотко. И хватит слезы лить. Не схоронили твою тетку, а замуж выдали.

— Мне не хочется улыбаться, Джуди.

— И не говори! Наулыбались за день так, что за ушами болит. Но свадьба вышла что надо! У Джен Бинни никогда такой не будет, хоть у нее жених из города. Ужин был королевский, тут и говорить нечего. И церемония прошла чинно, как полагается.

— Если бы не ты, я бы заплакала и все испортила.

— Я тебя не виню. Я знавала одну невесту, которая разрыдалась прямо в церкви. Люди говорили, она пошла замуж не по своей воле и у нее на сердце был кто-то другой. Но это все равно лучше, чем засмеяться на собственной свадьбе, как Розелла Гардинер. Чего она смеется, никто не понял, а жених решил, что над ним. И с тех пор с ней не разговаривал. Так и молчал сорок лет. А все потому, что мелочей не бывает.

Пэт подумала, что рассмеяться на свадебной церемонии — это вовсе не мелочь, и радовалась, что свадьбу тети Хейзел ничего не испортило.

— Давай-ка выметем отсюда конфетти. Лучше бы, как в старину, посыпа́ли молодых рисом. Ой, а на столе что творится! И новый серебряный кувшин помяли! Ну ладно. Хорошо хоть, у нас было не так, как на свадьбе твоей двоюродной бабки Маргарет с фермы у залива.

— А что там случилось, Джуди?

— Что случилось? Они решили пофасонить и постелили на стол скатерть с бахромой. А кузен жениха, старый Джим Милрой… (Его тогда звали Бородатый Джим… Да, борода у него загляденье. Какой позор, что он ее сбрил, когда она вышла из моды.) О чем бишь я? Он вскочил из-за стола, но зацепился пуговицей за бахрому и свез всю скатерть вместе с посудой. Ну и суета поднялась! Я им тогда помогала на ферме. Мы с твоей тетей Френсис все прибирали. Как она плакала, себя винила. И тарелки дорогие побились, и ковер был испорчен… А на колени невесте выплеснулась полная чашка горячего чаю. Я тогда совсем девчонка была, мне — веселье. А людям с фермы каково? Беги, золотко, в свою комнату, переоденься и за работу. Дождь пойдет, пожалуй. Ветер дует, и темно, как под юбками у старой индианки.

Очень приятно было расставлять вещи по местам. Когда они закончили, Серебряная роща снова стала домом. Уже стемнело, по окнам хлестал дождь.

— Пойдем на кухню. Я буду хлеб ставить, а ты поешь. За ужином ничего не ела, я видела. У меня на плите греется гороховый суп, и курятина еще осталась.

— Я не буду есть, раз тетя Хейзел уехала, — у Пэт снова задрожал голос.

— Ничего, золотко, сытое брюхо тоску разгонит. Глянь-ка, новые котята спят на коврике. А на улице тьма-тьмущая! Смотри, тут и твой Четверг пристроился — сам серенький, манишка беленькая. Никто его за весь день не приласкал.

Снаружи раздалось повелительное, громкое мяуканье. Мистер Том требовал, чтобы ему открыли дверь.

— Джуди, дай я его впущу, — сказала Пэт.

Ей очень нравилось пускать животных в дом. На мгновение она застыла на пороге с открытой дверью, на рубеже освещенной кухни и кромешной ночи. Дождь лил как из ведра. Ветер безжалостно набрасывался на деревья. Шалун заунывно подвывал в церковном амбаре, потому что Джо еще не вернулся со станции и пса некому было успокоить.

Пэт отвернулась, дрожа. Уют старой кухни составлял восхитительный контраст с грозой. Плита светилась тусклым красным светом. Четверг прилег рядом с ней и тут же свернулся в клубок. Пэт ела горячий гороховый суп и следила за зеркальным отражением кухни в окне. Отражение было жутковатым и таинственным, реальным и нереальным одновременно. Там, в окне, Джуди уверенно сажала хлеб в печку и при этом стояла под старым кленом у колодца.

Пэт любила смотреть, как Джуди печет хлеб, и слушать, как она бормочет сама с собой. Она всегда так делала, обминая тесто. Сегодня Джуди рассуждала о свадьбе.

— Сама разоделась, а под платьем что? Заплатка на заплатке. И что вырастет из этой Берты Холмс? Совсем нахалка! Пятнадцать лет, а уже строит глазки парням. Помню, как она вычудила на свадьбе у своей тетки. Наверное, была такая, как Пэт. Бросилась на пол и давай колотить ногами и реветь. Чего удивляться, что ее тогда выпороли. И сейчас бы не помешало. А Симон Гардинер? Разоделся, начищенный-намытый, что твоя кастрюля на Рождество. В прошлый раз я его видела, когда он перебрал лишку и боялся, что за ним гоняется стол. А я ему говорю: гляди, у стола четыре ноги, вот-вот тебя догонит. Он и давай реветь белугой. Умора, да и только! Ох, знали бы люди, что о них думают другие. Взять того же старика Тейлора. Я своими ушами слышала, как он зовет жену лапочкой, и это при том, что они женаты тридцать лет. Ну, лучше пусть «лапочка», а то Джордж Харви свою жену зовет старухой. Старый Элмер Дэвидсон как всегда опоздал, всю церемонию нарушил. Он и на Страшный суд опоздает. Мэри Джарвис возьми и заплачь, когда бумаги подписывали. Пели, конечно, не очень, что это за пение? Старухи с фермы, как всегда, сидели такие важные, такие надутые, как будто презирают и Гардинеров, и Мэдисонов, вот что я скажу. Странно, что они вообще явились на свадьбу. Ну ничего, на ужине у них спеси поубавилось. Они давненько не позволяли себе так поесть. А вот старая Мэйд Сэндс молодчина. Я ей сказала, что пока есть жизнь, есть и надежда, и уж она-то меня поняла!

Джуди тихонько засмеялась, продолжая месить хлеб. Потом стала серьезной.

— А вот кое-кто в последний раз побывал на свадьбе. Больше уж не доведется. На Кейт Маккензи печать.

— Какая печать, Джуди? — сонно спросила Пэт.

— А я и забыла, что у маленьких заек длинные ушки. Печать смерти, золотко. Но так и надо. Рождение, смерть и свадьба всегда ходят рука об руку. И свадьба была хорошая, веселая.

Пэт уже почти спала. Перед глазами у нее завертелись, похожие на котят, темные пятна.

— Поднимайся, золотко, и отправляйся в постель. Слышишь, какой ветер? Завтра надо будет яблоки собирать.

Пэт зевала, успокоенная. Жизнь в Серебряной роще продолжалась. От того, что тетя Хейзел уехала, конец света не наступил.

— Джуди, расскажи мне на прощанье про того повешенного в Ирландии.

— Уж больно это страшная история на ночь. У тебя волосы дыбом встанут.

— Этого я и хочу, Джуди. Пожалуйста.

Джуди посадила Пэт к себе на колени.

— Джуди, обними меня и рассказывай.

Жуткая история была рассказана во всех подробностях, и Пэт, которая слышала ее уже раз двадцать, как в первый раз, испытала беспредельный восхитительный ужас. Она обожала страшные истории.

— Не буду больше тебе рассказывать про плохих людей, — встревожилась Джуди, глядя в широко распахнутые глаза Пэт.

— Джуди, мне, конечно, нравится жить с хорошими людьми, но слушать про плохих людей веселее!

— Да, скучно было бы жить на свете, если бы люди делали только то, что положено. О чем бы мы судачили? — странным голосом спросила Джуди. — Теперь точно пора спать. И помолись за всех неупокоенных духов. Если Бешеный Дик, или Плакса Уилли, или кто-то еще вылезут сегодня из могилы, то совсем промокнут.

Пэт подумала, что, может быть, ей будет не так одиноко, если она помолится дважды. Она прочитала все молитвы по два раза, добавила молитву за нового дядю и, словно в награду, мгновенно уснула. Ночью она проснулась, внезапно ощутив себя страшно заброшенной, но тут же услышала мелодичное мурлыканье и почувствовала прикосновение бархатной шерстки. Пэт тяжело вздохнула. Дождь все еще рыдал за окном. Тетя Хейзел уехала. Но Серебряная роща все же крепко держала ее за сердце. Лежать в милом доме, укрывшись от грозы, рядом с Четвергом, знать, что завтра надо будет собирать яблоки… Жизнь снова обрела смысл. Пэт заснула, успокоенная.

Снова наступил сентябрь. Прошел год со дня этой свадьбы, и Пэт уже казалось, что тетя Хейзел всегда была замужем. Она часто приезжала в гости, и Пэт очень полюбила дядю Роба смирившись с его лопоухостью. В последний раз тетя Хейзел привезла очаровательного младенца с такими же янтарными глазами, как у самой Пэт. Крошка Рейчел больше не была младенцем. Она ковыляла по всему дому на нетвердых ножках и стала настоящей сестрой, которой можно было гордиться. К одиннадцати месяцам у нее уже выросли все зубы. Все любовались тем, как она просыпается, и с улыбкой склонялись над ней спящей. Она, кажется, чувствовала, что на нее смотрят, и восхитительно улыбалась. Впрочем, характер у нее был не сахар. В восемь месяцев она укусила дядю Тома, когда тот сунул ей палец в рот — проверить, как растут зубы. Что ж, ответ на свой вопрос он получил.

Пэт пригласили провести субботу на Ферме у залива. Там жили тетушка Френсис Селби, тетушка Онория Аткинс, «кузен» Дэн Гоуди и совсем старенькая двоюродная бабушка. Когда Пэт думала о родственных связях с ними, голова у нее шла кругом, как сказала бы Джуди.

Пэт очень нравилась фраза «провести день». Только очень щедрый человек может «проводить» целый день, позволяя минутам просачиваться сквозь пальцы, как золотым бусинам. Однако идея провести день на ферме у залива совсем не радовала Пэт. В детстве они с Сидом между собой называли эту ферму «Дом-не-тронь». Все там были такие старые! Она помнила, как нахмурилась тетушка Френсис два года назад, когда Пэт, приехав в гости с матерью, сорвала с ветки красивую сочную сливу с гнущегося от тяжести плодов дерева. А тетушка Онория, высокая леди со снежно-белыми волосами и черными глазами под цвет платья, просила ее читать стихи из Библии наизусть и холодно удивлялась, когда Пэт делала ошибки. Тетушек ничто, кроме Библии, не интересовало. Часто гостившие у них Винни и Джо это подтверждали. И, главное, было неизвестно, что ты получишь в награду — монетку, булочку или едкое замечание.

А теперь ей предстояло поехать на ферму у залива одной! Сида тоже приглашали, но у дяди Брайана болели зубы, так что Сиду пришлось уехать к нему. Возможно, он просто сбежал к дяде Брайану, потому что не любил ездить на ферму. В последний раз, будучи там, он уснул за ужином, позорно свалился со стула с фамильным бокалом в руке и, конечно, его разбил.

Пэт обсудила это с Джуди вечером в пятницу, когда делала уроки на понедельник, устроившись на каменных ступеньках кухни. Пэт стала на год старше и на дюйм[13] выше. Об этом свидетельствовала новая отметка на дверном косяке, которую Джуди аккуратно наносила в день рождения каждого из детей. Пэт научилась складывать и вычитать, и Джуди ей помогала. Джуди умела вычитать и складывать. В хорошие дни она могла даже умножать, а вот делить никогда не пыталась.

В кухне стоял пряный запах — Джуди готовила маринад. Мистер Том восседал на краю колодца, пристально наблюдая на Шалуном, который делал вид, что дремлет на дверце погреба, а сам следил за Мистером Томом. В углу двора высилась аккуратная поленница, которую Пэт и Сид складывали летними вечерами после школы. Пэт ею гордилась. Так приятно было думать об уютных зимних вечерах, когда ветер будет завывать снаружи и не проберется в Серебряную рощу. Пэт была бы совершенно счастлива, если бы не завтрашний визит.

— Тетушки такие гордые, — жаловалась она Джуди. Она бы никогда не рискнула критиковать их при своей матери, которая происходила из семьи Селби и очень этим гордилась.

— Их бабка была урожденной Чидлоу, — объявила Джуди, как будто это все объясняло. — Ничего не хочу сказать, но на этой ферме все время кого-то хоронят. Вот они и ходят все мрачные. Твоя тетка Френсис потеряла жениха еще до свадьбы, а тетка Онория — сразу после. Так оно и пошло. Ну да ладно, зато денег у них куры не клюют. Они добрые, и всех вас любят.

— Я не боюсь тетушку Френсис или тетушку Онорию, но вот старенькая бабушка Ханна и кузен Дэн… — призналась Пэт.

— Да ты не бойся! Может, ты вообще старуху не увидишь! Она шестнадцать лет с постели не встает, ей уж девяносто три! А старого Дэнни чего бояться, он же безобидный. В детстве он заснул, скатился с лестницы и с тех пор прежним уже не стал. Кое-кто говорит, что он видит призраков.

— Ой, Джуди, а в том доме есть призраки?

— Сейчас нет. Раньше были. И все на ферме этого стыдились.

— Почему?

— Одни думают, что призрак в доме — это позор. А другие считают это честью. Призрак с фермы много хлопот не доставлял. Хороший такой, дружелюбный призрак, никому не докучал. Одиноко ему было: сядет, бывало, в изножье кровати и так тоскливо на них глядит. И хоть бы слово промолвил, а? Зато как съедутся гости, сядут за стол, тут он возьми и начни завывать. Когда умер твой прапрадед и тетка Онория взяла дом в свои руки, призрак тут же исчез. Сдается мне, она немножко тронутая, с ней никакой призрак не уживется. Так что не бойся, призраков там уже нет. Только ты особо не глазей на вазу с рожами.

— С какими рожами?

— А с такими. Ваза стоит на каминной полке. У них как-то служила одна девушка, Сара Дженкинс, так вот она божилась, что, когда протирала с этой полки пыль, ваза ей скорчила рожу. Ясно, что она и близко больше к вазе не подходила.

Перспективы были восхитительными. Но Пэт показалось, что Джуди не слишком жалует обитателей фермы.

— Мебель у них очень богатая, Джуди.

— П-ф, богатая! — Джуди сразу почувствовала, что Пэт пытается ее поддеть. — Мы в богатстве кое-что понимаем. Я девчонкой работала в замке Макдемотт! Вот у них одеяла были из кружева и атласа, а лестницы из белого мрамора, с золотыми перилами. Еду подавали на чистом золоте, а шампанское — в вазах со льдом. И слуг было человек тридцать. Да у них были даже слуги для слуг! На Рождество старый лорд дарил каждому по золотому соверену — уж будьте любезны! И что по сравнению с этим твоя ферма? Если тетка Онория попросит, не забудь, прочти ей то, что выучила в прошлое воскресенье.

— Джуди, я не смогу ей прочесть стихи без ошибок.

— А ты, золотко, закрой глаза и представь, что у нее вместо головы кочан капусты. Хотя старому Джеду Кеттермолу это не помогло.

— А что с ним случилось, Джуди?

— Он считал себя умнее всех и в Бога не верил. Пошел однажды на молитвенное собрание в Южной долине. Его проводил старый мистер Кэмпбелл, когда там служил. И вот туда принесло Джеда Кеттермола, специально, чтобы всем досадить. После общей молитвы он встал и сказал: «Я не верю, что есть Бог. А если и есть, то он старый и жестокий тиран. Пусть поразит меня молнией за мои слова, если он есть». Раздулся, значит, как индюк, и уселся, довольный собой. Все так и застыли — услышишь, как иголка упадет. Тут встала твоя тетка Онория и говорит: «С чего ты взял, Джедедайя Кеттермол, что Господу есть до тебя дело?» И все засмеялись. Джед сразу сдулся, как спущенный шарик, и с тех пор помалкивал. Ну вот, и уроки твои готовы, и мой маринад. Теперь испечем яблоки с гвоздикой для вкуса.

— Жаль, что Сида нет, — вздохнула Пэт. — Он любит яблоки с гвоздикой. Как ты думаешь, он вернется в воскресенье? Еще одну неделю без него я не переживу.

— Не привыкай к Сиду, золотко. Вырастешь, и разойдутся у вас дорожки.

— Этого никогда не случится, Джуди! Мы с Сидом всегда будем жить в Серебряной роще и никогда ни на ком не женимся. Мы давно все решили.

Джуди вздохнула.

— Лучше бы тебе с ним не водиться. Найди себе в школе подружек. Винни же нашла.

— Мне никто не нужен, кроме Сида. Девочки в школе хорошие, но я никого из них не люблю. Не хочу любить никого и ничего, кроме семьи и Серебряной рощи.

Раз уж Пэт все равно пришлось отправляться на Ферму у залива, она радовалась, что визит назначили на эту субботу. Папа собирался заменить забор вокруг сада, а Пэт не хотелось смотреть, как разбирают старый забор. Он весь порос чудесными лишайниками, по столбам вился виноград, а вдоль всего забора стояла стена тминных кустов по пояс высотой.

У Джуди тоже были причины радоваться. Старый тополь в углу двора весь прогнил и угрожал при первом урагане свалиться на курятник. Джуди сговорилась с Длинным Алеком, что он срубит дерево, когда Пэт уедет. Она понимала, что каждый удар топора будет наносить девочке глубокую рану в сердце.

Джо довез Пэт до фермы на автомобиле. Когда они выехали на дорожку, Пэт высунулась помахать Серебряной роще на прощание. На веревке сохли три костюмчика Крошки, и казалось, что они танцуют с ветром. Пэт вздохнула и решила получить максимум удовольствия. День был хорош. Стоял сладкий голубоватый осенний туман. Они ехали к ферме под горку, через еловую рощу. По краям дороги росли папоротники с лилово-алыми пятнами ирги. Впереди девочку ждало море и старый каменный дом, серевший на фоне неба. Он стоял так близко к набегающим волнам, что в шторм они порой окатывали крыльцо. Это был старый, мудрый дом, который знал много тайн. Пэт всегда это чувствовала. Мама выросла в этом доме, а значит, он заслуживал любви, кто бы сейчас в нем ни жил.

На Ферму у залива нечасто приезжали автомобили, так что появление Пэт произвело впечатление. Тетушки вышли и чопорно поздоровались, а кузен Дэн помахал рукой с близлежащего поля, которое он распахивал красными бороздами, очень ровными и красивыми. Кузен Дэн гордился своим умением пахать.

Джо умчался, оставив Пэт терпеть муки гостеприимства. Лица у тетушек были такими же жесткими, как их старомодные накрахмаленные нижние юбки. Обе они не представляли, о чем говорить с этим длинноногим загорелым ребенком, но считали семейным долгом пригласить Пэт к себе. Ее повели поздороваться с пратетушкой Ханной. Крошечная сморщенная старушка пристально разглядывала девочку из-под вороха одеял.

— Что же это, малышка Мэри? — произнес тонкий голосок.

— Нет. Я Патрисия Гардинер, — сказала Пэт, которая терпеть не могла, когда ее звали чьей-то малышкой, пусть даже маминой.

Пратетушка Ханна положила ей на плечо высохшую лапку и притянула девочку к себе, всматриваясь старыми голубыми глазами. Такими старыми, что к ним возвратилось зрение.

— Не красавица, — пробормотала она.

— Она может еще похорошеть, — вставила тетя Френсис, которая всегда пыталась найти во всем хорошее, — сейчас она, конечно, ужасно загорела.

Коричневое от загара, атласно гладкое личико Пэт негодующе вспыхнуло. Пусть она не красавица, но какое право они имеют ее критиковать подобным образом. Джуди сказала бы, что это невежливо. А когда они спустились вниз, тетушка Онория всплеснула руками:

— Дитя мое, у тебя платье порвано.

Пэт не понравилось, что ее так называют. Ей захотелось показать тетушке Онории язык, но это было бы невежливо. Она стояла очень ровно, пока тетушка не нашла иголку с ниткой и не зашила прореху.

— Конечно, Мэри за всем присмотреть не успевает, а Джуди Плам нет никакого дела, пусть хоть в лохмотьях ходят, — примирительно сказала тетушка Френсис.

— Джуди есть дело! — воскликнула Пэт. — Она заботится о нашей одежде и наших манерах! Платье порвалось по дороге!

Несмотря на такое неблагополучное начало, день прошел неплохо. Пэт прочитала свои стихи без ошибок, тетушка Онория одарила ее печеньем и смотрела, как она ест. Пэт умирала от жажды, но стеснялась попросить стакан воды. Когда пришло время обеда, на столе оказалось молоко, которое Джуди назвала бы «снятым»[14]. Но зато оно было подано в красивом старом кувшине зеленого стекла, в котором самое жалкое молоко показалось бы хорошими сливками. Обед был весьма скудный по меркам Серебряной рощи. Пэт досталась маленькая порция, зато ее подали на фарфоровой тарелке с бордюром из осенних листьев — на знаменитой тарелке Селби, которой сравнялось уже сто лет. Пэт чувствовала себя польщенной, скрывая голод. На десерт она получила три драгоценных сливы.

После обеда тетушка Френсис сказала, что у нее мигрень и она приляжет. Кузен Дэн предложил аспирин, но тетушка уничтожила его взглядом.

— Разве Господу угодно, чтобы мы избавлялись от посланной Им боли? — вопросила она и ушла, прижимая к носу флакончик из красного стекла с серебром.

Тетушка Онория отправила Пэт в гостиную и велела развлекаться самостоятельно. Этим Пэт и занялась. Ей все было интересно, она умела повеселиться в одиночестве и не представляла, как бы провела вечер в компании обитателей фермы с залива. Они с тетушкой Онорией были очень рады избавиться друг от друга.

Мебель в гостиной действительно была великолепна. Массивная дверная ручка была отполирована до блеска, так что Пэт видела в ней свое искаженное отражение. Фарфоровая табличка на двери была расписана розами. Занавески задвинули, и комнату наполнял прохладный зеленый свет. Пэт чувствовала себя русалкой в мерцающем море. Ей очень нравились шесть костяных слоников, стоявших на каминной полке. Большие пятнистые раковины шумели как море, когда она прикладывала их к уху. И тут же стояла знаменитая ваза с павлиньими перьями — та самая, которая скорчила рожу Саре Дженкинс. Ваза была белого стекла, на боку у нее виднелись странные царапины, действительно похожие на лицо. Никаких рожиц ваза не строила, хотя девочке очень этого хотелось. На горке в углу сидела пленительная красно-желтая фарфоровая курица в золотистом гнезде. А занавески на окнах украшали ажурные баттенбергские кружева. Конечно, такая роскошь сокрушила бы величие замка Макдемотт.

Пэт очень хотелось увидеть все тайные сокровища дома, — не только мебель и ковры, но и письма в старых ящиках наверху и одежду в старых чемоданах. Но это было невозможно. Она бы никогда не осмелилась покинуть гостиную, а тетушки сразу умрут от возмущения, если ее застигнут.

Внимательно изучив всю комнату, Пэт свернулась клубочком на диване и целый час изучала фотографии в старых альбомах. Синие и красные плюшевые обложки давно выцвели, кожаные переплеты с металлическими застежками открывались, как книги. Какими смешными были эти старые фотографии! Все эти кринолины, пышные рукава и огромные шляпы! Взять хотя бы тетушку Френсис, наряженную по моде восьмидесятых годов, в наглухо закрытом платье с воротничком под горло и оборочками, с гофрированным зонтиком от солнца. Ах, как она держала свой зонтик, как она им гордилась! Неужели тетушка Френсис была когда-то девушкой с кокетливым зонтиком?

Была там фотография папы — молодого мужчины без усов. Пэт похихикала. И мамы — круглое мягкое лицо, локоны и целая клумба лент в волосах. И старого дяди Бертона, который пропал и о котором больше никто не слышал. Какое очарование таилось в этой фразе! Его больше не было среди живых и не было среди мертвых.

А еще там была фотография тети Онории в детстве. Она походила на Крошку. Неужели Крошка потом станет похожа на тетю Онорию? Не может быть! Как жутко меняются люди! Пэт вздохнула.

Уже смеркалось, когда возник вопрос, как Пэт поедет домой. Предполагалось, что тетя Френсис, которая обычно правила лошадьми, отвезет ее. Но та все еще лежала с мигренью в спальне, а тетя Онория уже много лет не брала в руки вожжи. И нельзя было доверить упряжку кузену Дэну. Наконец тетя Онория телефонировала ближайшим соседям.

— Мортон Маклеод собирается в город. Это и понятно: завтра воскресенье. Он пообещал взять тебя с собой и довезти до Серебряной рощи. Ты не боишься идти к Маклеодам одна? Ты успеешь до темноты.

Пэт была готова на все, лишь бы не оставаться на ферме на ночь. Темноты она никогда в жизни не боялась и часто гуляла в одиночку. Другие дети ее возраста всегда возвращались домой засветло, но только не Пэт. В Серебряной роще говорили, что она вся в отца. Длинный Алек любил бродить в одиночестве по ночам и «наслаждаться красотой тьмы». Ходила фамильная легенда, что в четыре года Пэт заснула в зарослях тмина, и никто ее не хватился, пока Джуди, которая сидела с больной соседкой, не пришла домой под утро и не подняла шум. Пэт смутно помнила восторг всей семьи и радость, которая розовой волной залила бледное лицо матери.

Она вежливо попрощалась со всеми и направилась к Маклеодам, где ее ждали дурные новости. Автомобиль Мортона «капризничал», и в город больше никто не собирался.

— Беги обратно на ферму, — предложила миссис Мортон.

Пэт медленно прошла по дорожке и, когда между ней и домом оказалась еловая роща, остановилась подумать. Она не хотела возвращаться на ферму у залива. Сама мысль о том, чтобы провести ночь в огромной комнате для гостей, в кровати, не предназначенной для сна, была невыносима. Нет, она просто пойдет домой. До дома всего три мили — столько же она проходит каждый день по дороге в школу и назад.

Пэт бодро двинулась в путь, чувствуя себя смелой, независимой и взрослой. Что скажет Джуди, когда Пэт зайдет на кухню и беззаботно скажет, что одна дошла в темноте до самого дома. «Ох, до чего ж ты смелая», — порадуется Джуди.

А потом стемнело, похолодало, и, дойдя до развилки, Пэт не поняла, по какой дороге ей идти — по левой? Наверняка по левой. Пэт побежала дальше с тревогой на душе.

Наступила полная темнота. Пэт вдруг поняла, что оказаться ночью на незнакомой дороге в двух милях от дома — это совсем не то, что бродить по саду, бегать по Шепчущей дорожке или гулять по полю с Прудом, не упуская из виду освещенные окна Серебряной рощи.

Деревья, которые золотым сентябрьским днем казались дружелюбными, теперь стали чужими. Далекие холмы затаили темную угрозу. Правильную ли дорогу она выбрала? Вокруг не было ни одного огонька. Может быть, она свернула не в ту сторону и теперь идет по дороге, которая проходит между двумя городками, минуя все фермы? Может, она больше никогда не попадет домой? Не увидит Сида, не услышит смех Винни и радостный писк Крошки? В воскресенье хор в церкви пел «Ночь темна, и я вдали от дома». Только теперь она поняла, что это значит, и бросилась бежать. Белые березы вдоль дороги тянули к ней призрачные руки. Среди деревьев стонал ветер. В Серебряной роще ветер бывал разным: он набрасывался из-за церковного амбара, как котенок, приносился с Туманного холма, как шорох птичьего крыла, шнырял по саду, как старый приятель, но он всегда был дружелюбным. Этот ветер был злым. Что это рыдало в лесу? Может, зеленый арфист из сказки Джуди, который заманивал людей в царство фей и никогда не выпускал их оттуда? Все страшные истории Джуди вдруг обрели правдоподобие. Колеблющиеся тени, пятна синей тьмы под папоротниками превратились в фей. Джуди говорила, что, встретив фею, человек уже никогда не станет прежним. Для Пэт не было судьбы страшнее. Измениться! Стать кем-то другим! Раздался заунывный вой — может быть, это призрачный пастух Питер Брэнаган из другой сказки Джуди играет на флейте для своих овец? И ни лучика света вокруг. Она свернула на другую дорогу.

Дрожа от ужаса, она бежала по дороге. Ледяная ночь окружала ее, свирепствовал ветер, из темноты вздымались черные громадины холмов. Она остановилась и горько заплакала.

— Тебе помочь? — спросил кто-то.

Из-за поворота вышел человек. Мальчик, чуть выше нее, со странными глазами. За спиной у него мелькала тень, похожая на собаку. Больше Пэт ничего не смогла рассмотреть, но вдруг успокоилась. У мальчика был уверенный голос.

— Я потерялась, — выдохнула она, — меня зовут Пэт Гардинер, и я свернула не туда.

— Ты вышла на дорогу к городу, — сказал мальчик. — Она тоже поворачивает и проходит мимо Серебряной рощи, только придется дольше идти. Я тебя провожу. Я Хилари Гордон, но меня все зовут Джингл.

Пэт сразу поняла, кто это такой. Она слышала, как Джуди говорила о Гордонах, купивших старую ферму Адамсов неподалеку от Серебряной рощи. У них не было своих детей, но они воспитывали племянника-сироту, и Джуди его жалела. Ферма Адамсов принадлежала к другому округу, так что он ходил в другую школу, но на самом деле они были близкими соседями.

* * *

Они пошли вдвоем, почти не разговаривая друг с другом, но Пэт чувствовала себя уютно рядом с ним. Взошла луна, и Пэт разглядела своего спутника. Оказалось, что глаза у него нормальные, просто он носил очки в темной роговой оправе. Одна штанина у него доходила до колена, а вторая болталась сильно ниже. Пэт подумала, что это ужасно неопрятно.

— Я из Серебряной рощи, это ты знаешь.

— А я ниоткуда, — откликнулся Джингл.

Пэт хотелось его успокоить, но она не очень хорошо его понимала. Так что вместо ответа сунула руку в его ладонь — теплую и приятную. Дальше они пошли так. Ветер снова стал дружелюбным. Темные купы деревьев, облитые серебристым светом, снова обрели очарование, от них струился пряный аромат.

— Куда ведет эта дорога? — спросила Пэт, когда они прошли мимо укромной тропинки, прятавшейся в тени.

— Не знаю, но мы как-нибудь сходим и проверим.

Как будто они были старыми друзьями.

Вдали показались окна Серебряной рощи. Окна милого дома, горящие ярким светом. Пэт закричала от радости. Даже если ее никто не встретит, дом ей обрадуется.

— Спасибо, что проводил меня, — застенчиво сказала она у ворот, — мне было очень страшно.

Она вспомнила слова Джуди, что воспитанной девушке следует накормить хорошего парня, если уж он проводил ее до дома. Пэт, ради Серебряной рощи, собиралась вести себя как подобает.

— Приходи к нам на обед в понедельник. Будет курица, потому что это День труда. Джуди говорит, что этот день ничем не отличается от других, но всегда готовит к нему курицу. Приходи.

— Я с удовольствием, — сказал Джингл. — Хорошо, что мы с Макгинти проходили рядом.

— Собаку зовут Макгинти? — Пэт нерешительно посмотрела на пса. Она была знакома только с Шалуном и старым Бруно дяди Тома.

— Да. Он мой единственный друг во всем мире.

— Кроме меня, — заметила Пэт.

Джингл вдруг улыбнулся. Даже в лунном свете было заметно, что улыбка у него красивая.

— Кроме тебя, — согласился он.

Тут из открытой кухонной двери выглянула Джуди.

— Мне пора, — быстро сказала Пэт, — до понедельника. Не забудь. И Макгинти приводи. Для него наверняка останутся кости.

— И с кем это ты там болтала? — заинтересовалась Джуди. — И почему не привела своего кавалера знакомиться? Рановато начинаешь, рановато.

— Это не кавалер! — возмутилась Пэт. — Это просто Джингл.

— Ты подумай! Что это еще за Джингл?

— Хилари Гордон. Я шла домой одна, заблудилась и немножко напугалась. Джуди, он придет к нам обедать в понедельник.

— Быстро же ты управилась, — усмехнулась Джуди. Она была довольна, что теперь можно поддразнивать Пэт, которая не замечала ни одного мальчика во всем мире, кроме Сида. Но Пэт слишком радовалась, чтобы это заметить. Она была дома, в теплой кухне. Воспоминания об ужасной дороге растаяли. Как хорошо было прийти домой ночью и шагнуть из темноты в тепло и свет.

— Ты приберегла мне кусочек пирога, Джуди?

— А то! Думаешь, я не знаю, как кормят на ферме у залива? Там добавки не дождешься. Я тебе оставила не только пирог. Как насчет сосисок и печеной картошки?

За ужином Пэт рассказала, как прошел день и как она добралась до дома.

— Ты подумай, молодец какая! — сказала Джуди, точь-в-точь как Пэт себе и представляла (на Джуди всегда можно было положиться). — Домой, одна и пешком! Хорошо, что этот парень тебе попался. Надо было его сюда позвать. Знавала я старого Ларри Гордона, когда он еще жил на ферме Тейлоров. Он снятое молоко пьет.

Джуди сортировала людей по скупости. Быть «бережливым», по ее мнению, было похвально. «Мелочный» балансировал на грани приличий. «Скупой» далеко за нее выходил. Ну а «пить снятое молоко» означало крайнюю степень жадности. Джуди была бы не Джуди, если бы не поддела Пэт.

— Теперь ты на мою кухню и взглянуть не захочешь после красот Фермы у залива?

— Кухня в Серебряной роще гораздо лучше, чем их гостиная, — объявила Пэт, зевая. Для восьмилетней девочки день выдался слишком насыщенным.

— Не три глаза пальцами, золотко, лучше три локтями, — предупредила Джуди, провожая ее наверх.

Мама, спев Крошке колыбельную, зашла к Пэт спросить, как та провела время.

— На Ферме у залива очень мило, — честно сказала Пэт.

Там и правда было мило. К тому же Пэт не хотела ранить мамины чувства, объявив, каким тягостным был визит в мамин родной дом. Мама любила его почти так же сильно, как сама Пэт любила Серебряную рощу. Милая Серебряная роща! Пэт почувствовала, что дом как будто обнимает ее, и уплыла в страну снов.

Воскресенье у Пэт не задалось.

Обнаружив, что старый тополь спилили, она долго рыдала.

— Глянь-ка, золотко, — уговаривала ее Джуди, — какой теперь простор между курятником и амбаром. Раньше Южную реку было вообще не видно. На вот тебе изюм! Пожуй, и нечего тут рыдать по дереву, которое десять лет как сгнило.

По воскресеньям Джуди всегда давала всем детям Серебряной рощи по пригоршне изюма. Пэт ела свой изюм, всхлипывая, но не соглашалась признать, что вид действительно хорош. Вечером она села у круглого окошка и стала смотреть на серебряный изгиб реки, на синеватый холм, стоящий, наверное, на самом краю мира. Она все равно скучала по зеленому великану, всегда заслонявшему это место.

— Джуди, я больше никогда не увижу, как котята лазают по дереву, — убивалась она, — помнишь, как они карабкались на большой сук и перепрыгивали на крышу курятника? Джуди, я не знала, что деревья стареют!

Утром в понедельник она вспомнила, что пригласила Джингла на обед. Вспомнила с некоторым опасением. А если он придет в жутких штанах с оборванной штаниной? Она боялась насмешек и поэтому постеснялась попросить, чтобы Джуди приготовила что-нибудь особенное. Но с удовольствием наблюдала, как Джуди достает серебряные ножи и вилки и свой второй «лучший серебряный молочник».

— Это еще зачем? — спросил Джо.

— Нельзя ударить в грязь лицом, — объяснила Джуди. — Ждем к обеду кавалера Пэт.

— Джуди! — завопила Пэт. Ни тогда, ни во все последующие годы она не терпела, когда Джингла звали ее кавалером. — Никакой он не кавалер! Мне они не нужны.

— Жизнь-то длинная, там посмотрим, что тебе нужно, что не нужно, — философски заметила Джуди. — Джо, пойди запри Шалуна, а то ухажер с собакой явится. Чтобы они не повздорили.

Вскоре Джингл и Макгинти показались у ворот, но не осмелились войти внутрь. Пэт побежала встречать гостя. К ее облегчению, он надел довольно потертый, но вполне пристойный костюм со штанинами одинаковой длины. Правда, он был босой, но что из того? Все мальчики в Северной долине летом бегали босиком, хотя, конечно, не в тех случаях, когда их приглашали к обеду. Темные волосы Джингла были пострижены как попало. Синие очки скрывали глаза, лицо у мальчика было бледное, а рот очень длинный. Красивым бы его никто не назвал, но Пэт он нравился. Как и Макгинти, который при свете дня оказался почти щенком.

— Правда, начинка вкусно пахнет? — спросила Пэт, проводив гостя в кухню. — Джуди испекла на десерт яблочный пирог. Очень вкусный. Джуди, это Джингл и Макгинти.

Обитатели Серебряной рощи приняли Джингла очень спокойно — вероятно, Джуди их предупредила. Папа спросил у него, какое мясо он предпочитает — красное или белое, а мама подливала ему сливки и подвигала к нему сахарницу. Пэт подумала, что на маму и папу всегда можно положиться. Даже Винни вела себя очень мило и заставила Джингла взять добавку пирога. Отличная семья!

Для Макгинти Джуди поставила на пол большую тарелку с мясными костями.

— Ешь давай, — велела она, — бьюсь об заклад, что Мария Гордон тебя так не кормит.

После обеда Джингл робко сказал:

— Я вчера видел за ручьем на нашем поле камчатские лилии. Пойдем, наберем букет?

Пэт всегда очень хотелось исследовать ручей, который отделял Серебряную рощу от фермы Адамсов, а потом уходил на их территорию. Никому из детей Серебряной рощи не разрешалось переходить эту границу. Всем было известно, что старый мистер Адамс не терпит, когда малышня бродит по его полям.

— А твой дядя не будет против? — спросила Пэт.

Оказалось, что дяди с тетей не было дома. Они с друзьями праздновали День труда.

— А чем бы ты обедал, если бы не пришел к нам? — заинтересовалась Пэт.

— Мне оставили хлеб и патоку, — пояснил Джингл.

Хлеб и патоку! В праздник! Это даже не снятое молоко, это гораздо хуже.

— Смотрите, не отравитесь грибами, — напутствовала их Джуди, протягивая мешочек булочек с корицей. — А то однажды мальчик с девочкой пошли в лес и там наелись поганок.

— И никогда не стали прежними, да? — поддразнила ее Пэт.

— Они умерли. После такого прежним уж точно не станешь, — обиделась Джуди.

Когда они отошли от дома, застенчивость Джингла куда-то испарилась. Джуди обнаружила, что он восхитительный товарищ по играм. Настолько восхитительный, что ей показалось, что она предает Сида. Она успокоилась, только напомнив себе, что ей просто очень жаль Джингла, у которого нет друзей.

Именно Джингл предложил окрестить ручей Иорданом, потому что две фермы стояли напротив друг друга.

Пэт никогда раньше не видела мальчика, который любил бы называть всякие места, как и она сама.

— И давай построим каменный мостик, чтобы переходить, когда захотим, — предложил Джингл, который явно полагал, что мостов и бродов должно быть побольше.

Это было весело. Выстроив прочный мост — Джингл явно не терпел небрежности, — они еще долго гуляли. Они дошли до истока Иордана за дальним полем Адамсов, которое казалось сотканным из солнца и тишины. Они перелезли через изгородь золотарника, пробрались по роще, просеянной солнечным светом, прошли по извилистым тропинкам, ведущим неизвестно куда. Ручей разветвлялся мелкими водопадами, а мох по берегам казался зеленым и золотым.

Макгинти был счастлив. Такая прогулка — истинная радость для собаки. Он бешено несся вперед, потом присаживался и ждал, пока дети не дойдут до него. Ждал — и улыбался, свесив длинный красный язык. Пэт боялась, что полюбит Макгинти сильнее кудрявого черного Шалуна, который был привязан к Джо, и больше ни к кому. Макгинти был очаровательным маленьким псом, мечтающим, чтобы его любили. У него были белые щеки, золотистая спина и заостренные уши, которые вставали торчком, когда он радовался, и падали, когда он грустил. А хвостом он вилял во всех случаях.

Наконец они нашли в лесу глубокий пруд, из которого вытекал ручей. С невысокого холма сбегал по камням хрустальный родник, питавший пруд. Вокруг росли замшелые ели и тихие клены, под ними виднелись маленькие холмики, а прямо за ними земля шла под уклон, и в нее кое-где были воткнуты обросшие мхом палки, на одной из которых сидела синенькая птичка. Это было так красиво, что Пэт стало больно. Почему от красоты так часто бывает больно?

— Никогда в жизни не видела такой красоты! — крикнула Пэт и добавила, вспомнив Тайное поле: — Почти.

— Правда? — обрадовался Джингл. — Я думаю, что никто об этом месте не знает. Давай это будет наш секрет.

— Давай, — согласилась Пэт.

— Я всегда вспоминаю тут стихотворение, которое выучил в школе. «Быстрый ручей». Знаешь его?

Джингл прочитал ей стихотворение. Пэт подумала, что он очень умный. Даже Сид не мог запомнить такие длинные стихи. Некоторые строчки поразили ее, как музыка. «Хладных и чистых вод благодать», «мелкая рябь затихает». Потом они с Джинглом немного посмеялись — радостным смехом, который так укрепляет дружбу.

Они сидели на холме, вдыхали сладкий, пахнущий травой воздух и ели булочки с корицей. Далеко внизу, за полями и рощами, виднелась синяя гладь залива.

— А вон бриллиант фей! — крикнула Пэт, указывая на дрожащую светлую точку где-то на поле, где плуг вывернул из земли осколок стекла.

Джингл научил ее высасывать мед из цветков клевера. Они нашли пять маленьких желтых цветов, похожих на звезды, на плоском, заросшем лишайником камне, и Джингл долго с восторгом смотрел на них через свои дурацкие очки. Пэт нравилось, что Джингл любит цветы. Мальчишки обычно их не любят. Джо и Сид полагали, что цветы хороши для девчонок.

Макгинти лежал, положив голову Джинглу на ноги, а хвост — на голые коленки Пэт. А потом Джингл отковырял кусок бересты с упавшего ствола и при помощи нескольких стеблей тимофеевки[15] прямо на глазах у Пэт сделал маленький домик с крылечком, окнами и дымоходом. Это походило на волшебство.

— Как ты это сделал? — выдохнула Пэт.

— Я все время строю дома, — мечтательно пояснил Джингл, сгоняя Макгинти и обхватывая ладонями загорелые колени. — В голове. Я называю их воздушными замками. Когда-нибудь я вырасту и буду строить настоящие дома. И для тебя дом построю.

— Правда?

— Конечно. Я придумал его в субботу, перед сном. Я все предусмотрел. Это будет самый красивый дом в мире, Пэт, когда я его закончу.

— Но не красивее Серебряной рощи!

— Серебряная роща и правда очень красивая, — согласился Джингл. — Она меня устраивает. В отличие от большинства других домов. Когда я смотрю на какой-нибудь дом, мне обычно хочется его снести и выстроить как следует. Но Серебряную рощу я бы менять не стал.

Хитрый Джингл! После этого Пэт никогда уже не ставила под сомнение его отзывы о домах.

Макгинти перевернулся на спину, чтобы кто-нибудь почесал ему живот.

— Жаль, что тетя Мария не любит Макгинти, — сказал Джингл. — Когда он съел одну из ее салфеток, я боялся, что она его выгонит. Но дядя Ларри разрешил ему остаться. Дядя Ларри не против Макгинти, но он его дразнит. Макгинти этого не любит.

— Ни одна собака этого не любит, — сказала Пэт, полагаясь на свой обширный опыт общения с тремя собаками.

— Макгинти спит под дровяным навесом. Он так выл позавчера, что я вышел и ночевал вместе с ним. Мама пустила бы его в дом и позволила бы принести свою кость.

Пэт распахнула глаза. Мама Джингла! Джуди говорила, что он сирота. И он сам сказал, что у него нет в мире ни одного друга, кроме Макгинти.

— Я думала, твоя мама умерла.

Джингл выбрал стебелек и принялся жевать его с безразличным видом.

— Нет, отец умер. Когда я был совсем маленьким. Мама снова вышла замуж. Она живет в Гонолулу.

— Ты с ней видишься? — воскликнула Пэт, которая в первый раз слышала это слово, но по тону Джингла поняла, что это очень далеко.

— Редко, — сказал Джингл, который не смог признаться, что не помнит ни одной встречи с матерью. — У ее мужа слабое здоровье, и ему сложно переносить канадский климат. Но я ей, конечно, пишу. Каждое воскресенье.

Он не сказал Пэт, что никогда не отправляет эти письма, а хранит их в ящике под кроватью. Возможно, когда-нибудь он их отдаст ей в руки.

— Конечно, — согласилась Пэт, которая восприняла всю эту ситуацию философски, как обычно и бывает в восемь лет. — А как она выглядит?

— Она очень красивая, — мужественно сказал Джингл, — у нее золотые волосы и огромные сияющие голубые глаза, как вода в заливе.

— Как у Винни, — понимающе сказала Пэт.

— Плохо, что она живет так далеко, — придушенным голосом сказал Джингл и закашлялся. Когда тебе десять лет, плакать нельзя, а тем более перед девочкой.

Пэт промолчала, только стиснула руку Джингла своей тонкой ладошкой. В свои восемь лет она была не по-детски мудрой.

Они сидели, пока не стало прохладно и бледно-синие тени не затянули далекие холмы, где никто из них не бывал. По зеленовато-серебристой воде Быстрого ручья побежали мелкие барашки. Дальнее поле Ларри Гордона навеки стало волшебной страной для Пэт и Джингла.

— Давай дадим этому месту имя? — предложил Джингл. — Пусть зовется Счастьем. И это тоже будет секрет.

— Люблю секреты, — согласилась Пэт. — Очень приятно их иметь. Хороший был вечер.

Они опоздали к ужину, но Джуди накормила их жареной ветчиной и кукурузными лепешками. После ухода Джингла и Макгинти Джуди спросила Пэт, как она провела время со своим дружком. Слово «дружок» было не таким обидным, как «кавалер», поэтому Пэт снизошла до снисходительного замечания:

— Было очень мило.

— Дело ясное! Парень неплохой. Сразу видать хорошее воспитание.

Джуди всегда была очень строга насчет воспитания.

— Он такой неуклюжий, Джуди, — Пэт решила немного покритиковать Джингла, чтобы Джуди прекратила называть его кавалером. — Видела, как он наткнулся на дверь, выходя из столовой, и сразу начал перед ней извиняться?

— Вот я и говорю, сразу видно джентльмена. Разве кто другой стал бы просить прощения у двери?

— Но это же глупо! Он разговаривал с дверью, как с человеком.

— И ничего не глупый. Нет уж, золотко, этот парень не дурак. И воспитан прилично. Ел суп как положено и ложку не глотал. Я никак не могу этому научить нашего Сида.

— Он некрасивый, Джуди. Не такой, как Сид.

— Все дело в очках. И волосы под горшок никого не красят. Зато какие ладные у него уши, видала? И вообще, не по хорошу мил, а по милу хорош. Запомни это, мисс Пэт. Тебе еще придется всерьез выбирать мужчину. Этот, конечно, тощий, как жердь, но он еще подрастет. Сразу видно, что его кормят не досыта. Ты его приглашай почаще, как только сможешь. Говорят, что мать его бросила и умотала с новым муженьком.

— Ты ее когда-нибудь видела, Джуди?

— Никогда. И никто из наших ее не видел. Джим Гордон нашел ее в Новой Шотландии. Там они и жили. Он помер вскоре после рождения первенца, а вдова недолго горевала. Вышла замуж, когда твоему Джинглу и двух не было, и уехала за море, а ребенка бросила на дядьку. Джим Гордон был хороший человек, но из тех, что носит воду решетом. Он, верно, в гробу переворачивается, глядя, как Ларри растит его сына. Мальчишка больше на мамашу похож. А папаша был весельчак и болтун. Пройти мимо не мог, чтобы комплимента не сделать. Но ему смерть нашептали.

— Нашептали, Джуди?

— А я что говорю? Не надо было ему разбивать одной бедной девушке сердце. Она его прокляла, пожелала ему смерти за то, что он женился на другой. Видела бы ты его в церкви — голову повесит и вместо проповеди слышит что-то свое. В каждом дому по кому… Ну, пойдем поможешь мне с индюшками. Что тебя гложет, золотко?

— Я боюсь, Джуди, что Джингл тоже болтун. Он сказал… сказал…

— Говори уж.

— Что никогда не видел таких красивых глаз, как у меня.

Джуди рассмеялась.

— Да это ж разве болтовня? Подумать только, а за обедом такой тихоня был, мухи не обидит! Это сказывается кровь его ирландской бабки.

— Джуди, а у меня правда красивые глаза? — Пэт впервые в жизни вообще об этом задумалась.

— У тебя глаза Селби, а у Винни глаза Гардинеров. Это значит кое-что. Хватит думать о глазах, и не всякому слову верь, золотко. Парень соврет — недорого возьмет.

Они отогнали белых индюшек Джуди от кладбища и загнали в сарай, когда Сид прибыл домой на автомобиле дяди Брайана. Пришлось рассказать ему о Джингле, но он совсем не забеспокоился — к облегчению Пэт. В душе у нее шевельнулась легкая досада — лучше бы он немного забеспокоился. Неужели ему все равно?

— Ему нужен друг, — объяснила она. — Теперь у меня будет три брата. Но ты все равно самый любимый.

— Да уж надеюсь, старушка. А то смотри, полюблю Мэй Бинни больше тебя.

— Не могу я любить чужого больше родных, — грустно сказала Пэт.

Но Сид уже побежал выпрашивать у Джуди Плам что-нибудь вкусненькое. Он был воодушевлен, потому что обнаружил на левой ладони еще одну бородавку. Это значило, что он все-таки обогнал Сэма Бинни. Они долго оставались на равных.

Пэт почувствовала себя одиноко, поднялась по лестнице и села у круглого окошечка. В маленьком жемчужном пруду отражались темные ели и красный закат. На мгновение окна Одинокого домика вспыхнули, а потом печально погасли. Во дворе не было ни одного котенка. Почему Сид совсем не ревнует к Джинглу? Она бы обиделась, если бы он подружился с чужой девочкой. Представить только, что он и вправду полюбит Мэй Бинни, гадкую Мэй с сияющими черными глазами. На мгновение Пэт чуть не возненавидела себя за то, что ей нравился Джингл.

Потом она вспомнила о Счастье, и о том, как сбегает по камням смеющаяся вода в их тайном уголке.

«Джинглу нравятся мои глаза, — подумала Пэт. — Друг — это хорошо».

В последнюю неделю октября Макгинти исчез. Пэт расстроилась не меньше Джингла. Ей уже казалось, что Джингл и Макгинти всегда были в ее жизни и что каждую субботу они ходили на Иордан или проскальзывали в кухню к Джуди, когда «свечерело». Для Джингла, у которого никогда не было настоящего дома, эти вечера стали дверью в другой мир.

Единственной ложкой дегтя было то, что Сид и Джингл не ладили друг с другом. Нельзя сказать, что они друг друга недолюбливали — просто они говорили на разных языках. Будь они старше, поняли бы, что им просто скучно вместе. Сид говорил, что Джингл, с его воздушными замками, темными очками и потрепанной одеждой, странноватый парень. Джингл считал, что Сид слишком много о себе воображает, даже для Гардинера из Серебряной рощи, но молчал об этом. Так сложилось, что Пэт и Сид играли и гуляли вместе после школы, но субботними вечерами, когда Сид работал на ферме вместе с Джо, Пэт играла с Джинглом. В основном они проводили время в Счастье. Джингл строил бесконечные дома и каждую неделю придумывал новый для Пэт. Ей было интересно, хотя она и собиралась всегда жить в Серебряной роще. Они исследовали леса, поля и реки, но Пэт никогда не водила Джингла на Тайное поле. Это был их с Сидом секрет, так же, как Счастье было общим секретом с Джинглом. Пэт восхищалась собой. Секреты — это так здорово. Сидя в церкви, она жалела людей, которые ничего не знают о Тайном поле и Счастье.

Макгинти везде их сопровождал и казался самым счастливым маленьким псом на свете. А потом он пропал.

Как-то вечером Пэт нашла Джингла в Счастье. Он лежал, уткнувшись лицом в заиндевелые папоротники, и рыдал так, как будто у него рвалось сердце. Пэт самой хотелось плакать. Во-первых, накануне противная Мэй Бинни дала Сиду яблоко — чудесное яблоко, на румяном бочке которого виднелись бледно-зеленые инициалы Сида — и ее собственные. Мэй несколько недель выкладывала на яблоке буквы и добилась результата. Пэт хотелось швырнуть яблоко в печку, а Сид был тронут. Он положил подарок на каминную полку в столовой, и глаза Пэт за едой постоянно натыкались на это яблоко. Утром Сид разозлился на нее, потому что накануне шел дождь.

— Я слышал, что ты в четверг молилась о дожде, — попенял он. — А ты знала, что я хотел, чтобы в пятницу было ясно?

— Я не знала, Сидди, — возразила Пэт. — Я слышала, папа говорил, что ручьи пересыхают. Даже тот, из которого вытекает Иордан. Вот поэтому я молилась о дожде. Прости, Сидди.

— Не смей звать меня Сидди! — Сид был мрачен. — Ты же знаешь, что я этого терпеть не могу.

— Не буду больше, — пообещала Пэт. — Только не злись на меня, Сидди. То есть Сид. Я этого не вынесу.

— Ты ведешь себя как ребенок. Хуже Крошки. — Все же он нехотя обнял Пэт, и она почти успокоилась. Почти. По дороге к Счастью она грустила, но, стоило ей увидеть горе Джингла, она тут же забыла о своих бедах.

— Джингл, что случилось?

— Макгинти пропал. — Джингл сел.

— Пропал?

— Или потерялся. Он ходил со мной в магазин вчера вечером, а потом… потом исчез. Я не могу его найти, Пэт!

Джингл повесил голову. Его не волновало, что другие увидят его слезы. Пэт тоже разрыдалась, но заверила его, что Макгинти обязательно найдется.

Неделя выдалась ужасная. Никто не нашел ни следа Макгинти. Джуди полагала, что его украли. Джингл развесил везде объявления, обещая награду в двадцать пять центов — все свое состояние — любому, кто вернет ему Макгинти. Пэт хотела предложить сорок пять центов, потому что у нее был десятицентовик и она думала, что сумеет занять еще один у Джуди, но Джингл ей не позволил. Каждый вечер Пэт молилась, чтобы Макгинти нашелся, а по ночам просыпалась и молилась снова.

— Милый Бог, верни Макгинти. Пожалуйста, милый Бог. Ты же знаешь, что больше у Джингла никого нет, даже мама уехала.

Все было тщетно. Макгинти не находился. Джингл возвращался домой — и его не встречал золотистый пушистый друг. Он не спал, представляя, как одиноко маленькому псу холодными осенними ночами. Может быть, он мерзнет, голодает, болеет?

— Джуди, сделай что-нибудь! — отчаянно просила Пэт. — Ты же немножко ведьма! Ты говорила, что твоя бабка умела оборачиваться кошкой. Найди Макгинти!

Джуди, обеспокоенная, что Пэт доплачется до смерти, только качала головой.

— Что сделаешь, золотко? У моей бабки была волшебная книга, а у меня нет. Ты вот что. У дороги на Сильвербридж живет Мэри-Энн МакКленан. Она сильная ведьма, хотя на метлу, поди, уже не взберется. Если она вам не поможет, никто не поможет.

Пэт разуверилась в феях, но все еще думала, что ведьмы существуют. Это подтверждалось в Библии и тем, что бабушка Джуди тоже была ведьмой.

— Джуди, ты уверена, что Мэри-Энн МакКленан — ведьма?

— Она всегда знает, что у тебя на уме. Значит, ведьма.

Пэт побежала к Джинглу. Он стоял на каменном мостике через Иордан и грозил небу кулаком.

— Джингл, ты молишься?

— Нет, я рассказываю Богу, что обо всем этом думаю, — сказал Джингл.

Он согласился сходить к Мэри-Энн МакКленан на следующий вечер. Ради безопасности они позвали с собой Сида, но тот дрессировал сову, пойманную в березовой роще, до ведьм ему не было никакого дела. Пэт и Джингл храбро двинулись в путь, хотя Джо, который пахал на Пирожковом поле — ах, как звенела лошадиная сбруя! — мрачно предостерег их.

— Старуха Мэри-Энн продала душу дьяволу. Если она на меня косо глянет, я от страха из собственной шкуры выпрыгну.

Пэт не боялась. Если Бог не слушает молитв, придется идти к ведьме.

— Смотри, вернись до темноты, — велела Джуди. — Сегодня канун дня Всех Святых и по земле будут гулять мертвецы. Делай все, что Мэри-Энн тебе скажет.

Джингл и Пэт шли по дороге. Голые ветви берез качались на ветру, а под елями лежали жухлые листья. Бледный осенний свет лился на дорогу. Туманный холм был подернут пурпурным пологом. Пэт надела новый алый берет и ни на минуту не забывала о нем, несмотря на тревогу за Макгинти. Джингл шел рядом, сунув руки в потертые карманы. Сквозь прорехи в старых штанах виднелись его голые ноги. Раньше Пэт никогда не ходила с ним днем по дороге. Для нее не имело значения, как он одет, когда они вместе бродили по берегам Иордана или по Счастью. Но сейчас она меньше всего хотела бы встретить по дороге кого-нибудь из семейства Бинни.

Чисто выбеленный домик миссис МакКленан стоял за две мили от Серебряной рощи. Раскидистая ива над ним отпускала последние желтые листья. Над ярко-синей дверью, под сводчатой серой крышей виднелось кокетливое окошко.

— Пэт, посмотри на окно, — прошептал Джингл. — Никогда в жизни такого не видел. Сделаю такое же в твоем доме! — От восторга он на секунду даже позабыл о Макгинти.

Окно было чудесное, а вот заборчик покосился и двор за ним зарос лопухами. Пэт подумала, что быть ведьмой — не очень прибыльное занятие, и практично решила, что сама она продаст душу дьяволу только за хорошую цену.

Джингл постучал в синюю дверь, за которой тут же раздались тяжелые шаги. У Пэт побежали по спине мурашки. Может быть, не стоило все-таки связываться с силами тьмы? Дверь открылась, и на пороге появилась Мэри-Энн МакКленан. Лицо у нее заплыло жиром, но маленькие черные глазки внимательно смотрели на детей. Грязные волосы тоже были черными, как уголь, хотя на вид она была не моложе Джуди. «Слишком толстая и веселая для ведьмы», — подумала Пэт и перестала бояться.

— Ну, и кто вы такие? Чего вам от меня надо? — спросила миссис МакКленан.

Акцент у нее был в три раза гуще, чем у Джуди.

Со стороны Селби Пэт получила в наследство способность никогда не тратить слов попусту.

— Вот это Хилари Гордон, он потерял свою собаку. Джуди сказала идти к вам, чтобы вы ее нашли. Если вы ведьма, конечно. Вы же ведьма?

Глаза Мэри-Энн МакКленан сразу подозрительно блеснули.

— Кто же болтает про ведьмовство средь бела дня? Входите в дом, а лучше сразу полезайте на чердак. Посмотрите на ведьмину скатерть из паутины. В прошлый вторник был мороз — у фей белье и перемерзло. И потому они приказали каждой ведьме на Острове соткать для них новое.

Вслед за хозяйкой гости поднялись по узкой лестнице на захламленный чердак. Там у окна, которое так понравилось Джинглу, стоял ткацкий станок миссис МакКленан. На подоконнике усердно умывалась черная-пречерная кошка с изумрудными глазами, обведенными черным ободком, и время от времени неодобрительно косилась на царящий вокруг беспорядок. «Ведьмина кошка очень милая», — подумала Пэт. Она не знала, что видит перед собой потерянную и оплаканную Воскресенье, которую год назад Джуди отдала Мэри-Энн МакКленан. Впрочем, Воскресенье так изменилась, что ее никто бы не узнал.

Хозяйка указала детям на табурет и ломаный стул и вернулась к станку.

— Некогда мне с вами возиться. Скатерть — для самой королевы. Ее величество не любит, когда задерживают работу.

На станке было растянуто обыкновенное фланелевое полотно. Пэт это прекрасно видела, но возражать ведьме не стала. Кто знает? Вдруг оно потом превратится в тончайшую ткань, сотканную из паутины и капель росы, что блестят на папоротниках летним утром?

— Стало быть, вы ищите Макгинти, — сказала Мэри-Энн. — Знаю, знаю, как его зовут. Мы летали на шабаш вместе с кошкой твоей тетки Эдит — она мне про все рассказала. Твоя тетка старовата для таких развлечений, вот и отправляет кошку вместо себя. Ваше счастье, что сегодня полнолуние. Пришли бы через неделю, никто бы вам уже не помог. А сегодня все возможно. Почему твоя мать тебя не навещает, Хилари Гордон?

Джингл подумал, что ведьмы довольно бесцеремонны, но раз уж они сюда пришли…

— Она живет слишком далеко, — вежливо объяснил он.

Мэри-Энн МакКленан пожала полными плечами.

— Та-та-та. Не оправдывай ее, юный Хилари. Можешь злиться на меня сколько хочешь, я так скажу. Ведьмы что думают, то и говорят. Так-то. А теперь посмотрим, что стало с твоей собакой.

Миссис МакКленан достала из бумажного пакета на полке две горсти изюма.

— Пожуйте пока, а я буду думать.

Она замолчала. Дети ели изюм и смотрели, как руки миссис МакКленан ловко летают над ткацким станом. Пэт внимательно изучала ведьму: «Джо сказал, что она продала душу дьяволу».

Наконец миссис МакКленан перехватила ее взгляд и кивнула.

— У тебя родимое пятно на шее. Это ведьмин знак. Хочешь стать ведьмой, детка? Будешь летать на метле.

В этой идее была своя прелесть, хотя если бы у Пэт был выбор, она бы предпочла летать верхом на ласточке над крышами и кронами деревьев.

— Для этого нужно продать душу дьяволу? — прошептала она.

Миссис МакКленан многозначительно кивнула.

— Найдем тебе молоденького бесенка, хотя в наше время черти уже не те, что раньше.

— Боюсь, я слишком молода для ведьмы, спасибо, — решительно отказалась Пэт.

Миссис МакКленан хмыкнула.

— Чем ведьма моложе, тем сильней, детка. Зачем ждать, пока не поседеешь, как сова? Подумай хорошенько, может, передумаешь. А теперь по вашему делу. Как выйдете отсюда, ступайте вверх по холму. Как подниметесь на вершину, обернитесь вокруг себя три раза, поклонитесь на четыре стороны. Потом спускайтесь и идите прямиком в Сильвербридж. Там у самого моста есть домик с красной дверью, как у твоего дяди Тома, только краска выцвела. Еще три раза обернитесь кругом и постучите в дверь два раза. Как откроют (могут и не открыть), скрестите пальцы и спросите: «Тут Макгинти?» Найдете собаку, берите ноги в руки и не задавайте лишних вопросов. Больше я ничего сделать не могу.

— Сколько вы возьмете за совет? — серьезно спросил Джингл, протягивая ей четвертак.

— Если у кого есть родинка, мы ничего не берем. Это против правил.

— Спасибо, миссис МакКленан, — сказала Пэт. — Мы вам очень обязаны.

— Ишь, какие воспитанные. Другим не стала бы помогать. Надоели мне местные, больно уж наглые да грубые. Когда я была молодая, все было по-другому. А теперь бегите. В день Всех Святых только глупцы ходят по ночам. Не забудьте покрутиться, а то будете искать своего Макгинти, пока глаза не лопнут.

Миссис МакКленан постояла на пороге, глядя вслед детям, и произнесла странную для ведьмы фразу:

— Благослови их Господь.

Потом она вразвалку перешла дорогу и попросила у соседа мистера Александра: «Будьте так добры, разрешите позвонить другу, который живет у моста».

Октябрьский день клонился к закату, когда Пэт и Джингл ушли от миссис МакКленан. Взобравшись на вершину холма, они трижды обернулись вокруг себя и серьезно поклонились на все четыре стороны. Встав перед красной дверью, они еще три раза покрутились. Никто не посмеет нарушить ведьмин наказ, если ищет свою собаку.

Джингл дважды постучал в дверь, и она открылась неожиданно быстро. На пороге появился огромный человек в носках, рыжий, лохматый и небритый. Он довольно сильно пропах лекарством от простуды, которое Джуди всегда держала в черной бутылке.

Они оба скрестили пальцы, и Джингл тоненько проскрипел:

— Тут Макгинти?

Человек вернулся в прихожую и открыл еще одну дверь. В комнате стояло затрапезное старое кресло, а в нем сидел Макгинти. Грусть в собачьих глазах без паузы сменилась восторгом. Он прыгнул к Джинглу.

— Пришел ко мне неделю назад. Холодный, голодный. Мы уж его приютили.

— Это было очень мило с вашей стороны, — сказала Пэт, потому что Джингл на время утратил дар речи.

— А больше не мило? — с ухмылкой спросил гигант.

От этих слов Пэт сразу припомнила совет ведьмы: брать ноги в руки.

— Спасибо вам огромное, — сказала она и дернула Джингла за локоть.

Дверь захлопнулась. Красная луна уже поднялась между двумя высокими елями. Пес разрывался от счастья. Что это была за прогулка! Они пошли через поля, а перед ними бежали длинные тени. Джингл был занят только Макгинти, а Пэт любовалась голыми заброшенными полями, темнеющими на фоне неба рощами, ярким лунным светом. Ветер усилился с тех пор, как они ушли из дома, стал холодным и резким. Они прошли мимо уснувшего Счастья и вдоль Иордана, вышли по тропинке через березняк на задворки Серебряной рощи. Сид украсил ворота фонарями из тыквы, Джуди выставила на подоконник медный подсвечник-блюдце с изогнутой ручкой. Издали шел манящий запах жареной свинины. Умиротворенная Джуди хлопотала по кухне, накормила их мясом и печеной картошкой. Ужинали они втроем. Сид и Джо чинили крышу амбара, Винни ушла к подруге, мама нянчилась наверху с Крошкой, а папа дремал в гостиной.

После ужина Джуди отправила детей в погреб за яблоками. Все расселись вокруг печки, которая была ничем не хуже камина, если шире открыть заслонку. В кухне было тепло и уютно, а снаружи завывал ветер. Джуди объяснила, что привидения всегда воют в день Всех Святых. Макгинти растянулся на коврике рядом с котятами и не отрывал глаз от Джингла. Он боялся уснуть, чтобы не проснуться в чужом месте. Вернулся Четверг, который два дня где-то пропадал. Мистер Том, как всегда, сидел и размышлял на скамеечке, мудрый, словно Пак с Волшебных холмов[16].

— Как хорошо, что на улице холодно и можно топить печку по вечерам, — сказала Пэт. — А зимой будет еще лучше. Зимой так уютно!

Джингл промолчал. У него было другое мнение о зимних вечерах. Дома его ждал холод, немытая кухня, коптящая керосиновая лампа, постель на чердаке. Но сейчас он был счастлив, потому что нашел свою собаку. Он с аппетитом хрустел яблоком, пока Джуди месила хлеб. О чем еще можно было мечтать?

— Ее не зря кличут ведьмой, — заметила Джуди, выслушав всю историю. — Я давно знаю МакКленанов. Том МакКленан был человек неплохой, только страшно ругался, если его испугать. Уши вяли. Один раз он поссорился с Мэри-Энн и пообещал, что месяц слова не скажет. Два дня продержался и прежним уже не стал. Такое испытание ему было не по силам. Он потому и помер через год. Так думает Мэри-Энн. Хороший был скрипач, ноги сами в пляс пускались.

— Как это, Джуди?

— Да вот так. Заслышишь скрипку и запляшешь. Скрипка у него была непростая. Его отец привез ее из Ирландии. Том МакКленан однажды даже священника ввел в грех.

— И что, священник танцевал?

— Куда бы он делся! Ну и скандал вышел. Почтенного отца МакФи разбирали на церковном собрании. Том предложил сыграть на скрипке, чтоб все поняли: бедняга ни в чем не виноват. А ему не позволили. Жаль. Я бы посмотрела, как десять святош пляшут под скрипку Тома МакКленана. МакФи отпустили и дело замяли… Уходишь, Джингл? Помолись за всех неупокоенных духов и держись подальше от ведьм. Один раз, может, и обошлось, но не надо это брать в привычку.

Джингл ушел, намереваясь ночевать на сеновале вместе с Макгинти, а сонная Пэт отправилась в постель.

— Джуди, зачем ты рассказываешь детям эту ерунду про ведьм? — спросил Длинный Алек из гостиной полушутливо-полувсерьез. Он поднял эту тему, потому что получил выволочку от Эдит. Та была недовольна, что он позволяет забивать детям головы всякой чепухой, и он в очередной раз попытался призвать Джуди Плам к порядку. Она усмехнулась.

— Успокойся, Алек Гардинер. Никакого вреда от моих сказок не будет. А заодно и Мэри-Энн повеселилась.

— Почему ты вообще послала туда детей?

— Догадалась, что она может знать, где Макгинти. Она свояченица Тому Кудеху из дома с красной дверью. А он якшается с парнями из Сильвербриджа, которые украли колли Роба Кларка и несушек миссис Тейлор. Женщина она добрая и детей любит. Вот я и подумала, что она им поможет. Кудех ее слушает, потому что дожидается от нее наследства. Все хорошо, что хорошо кончается. Жалко тебе, Длинный Алек, что дети развлеклись? Никакого зла от этого не будет.

Начало зимы в тот год выдалось мягким. Пэт поочередно то с Джинглом, то с Сидом (но никогда с ними обоими) совершала дальние прогулки, изучала новые места и заново узнавала старые. Среди голых березовых крон уже зажигались ранние звезды, когда румяные дети возвращались из своих экспедиций. Они шумно требовали еды от Джуди, и она иногда встречала их лаской, иногда руганью. Бранила она только Сида и Пэт, если считала, что небольшой нагоняй сослужит им пользу, но никогда не трогала Джингла. Он об этом жалел. Ему хотелось, чтобы кому-нибудь было до него дело. Джуди всегда ворчала добродушно, держа наготове яблоки и булочки с корицей для излечения уязвленных чувств. Дома Джингла никогда не ругали — тетка едва замечала его, поэтому из Серебряной рощи мальчик возвращался домой, остро чувствуя свое одиночество и никчемность.

Зима была бесснежной, но мороз все равно прочно сковал пруд. Пэт научилась кататься на коньках под руководством Сида, а Джингл научился сам — Джуди откопала для него на чердаке пару старых коньков. Тощий и длинноногий Джингл являл собой странное зрелище, раскатывая по льду в своих рваных штанах и старом желто-зеленом свитере, из которого он давно вырос, так что тетка надставила рукава красной тканью. Довершали картину неровно постриженные волосы, выбивающиеся из-под замызганной дядиной шапки.

— Кошмар, на кого он похож, — смеялся Сид.

— Он в этом не виноват, — дипломатично заметила Пэт.

— Ничего, выправится парень, — сказала Джуди. — Мозгов-то у него в одном мизинце больше, чем у тебя во всей голове, Сид, хоть ты и красавчик.

Пэт ни с того ни с сего набросилась на Джуди за эту насмешку над Сидом.

— Ох, тяжко мне с вами! — вздохнула Джуди. — Выйду, пожалуй, за старого Тома, раз я тут никому не нужна.

Тут Пэт разрыдалась и начала просить прощения, уговаривая Джуди никогда-никогда не уходить.

По вечерам срывался редкий снег, но земля оставалась голой до декабря. Снегопад начался только под Рождество, к большому облегчению Джуди. Она считала «зеленое Рождество» верной приметой, что кто-нибудь помрет. Пэт сидела у круглого окошечка и наблюдала, как сады, поля и холмы белеют на глазах, как снег заполняет птичьи гнезда на клене. Каждый раз, когда она выглядывала в окно, мир становился еще белее.

— Очень люблю снегопад, — восхищенно сказала она Джуди.

— Ты все любишь, золотко.

— Ну это же очень приятно — любить, Джуди.

— Если не слишком сильно. Иначе потом будет больно.

— Серебряная роща никогда не сделает мне больно.

— Даже когда ты уедешь?

— Ты же знаешь, что я никогда не уеду из Серебряной рощи, Джуди, никогда. Посмотри, как побелел Туманный холм. И каким заброшенным кажется Одинокий домик. Иногда мне хочется пойти туда и развести огонь, чтобы ему стало теплее.

— Думаешь, дома́ что-нибудь чувствуют?

— Конечно, чувствуют, Джуди! И Джингл так говорит. Серебряная роща все чувствует. Ей хорошо, когда мы счастливы, и грустно, если нам плохо. Она довольна, что мы в ней живем. И ей немного стыдно за меня, потому что я плохо читаю стихи в школе, но в прошлую пятницу у меня получилось! Я разучила «Быстрый ручей» вместе с Джинглом. Когда вышла читать перед всеми, у меня так дрожали колени, что Мэй Бинни это заметила. Я думала, что ни слова из себя не выжму. Мне хотелось спрятаться, но я вспомнила о Серебряной роще и поняла, что ее никак нельзя опозорить. И у меня все получилось! Мисс Дерри сказала: «Недурно, Патрисия», и все хлопали. Серебряная роща мне улыбнулась, когда я вернулась домой. Правда-правда!

— Ох и с причудью ты у нас! Ладно, что не позволила Мэй Бинни над собой посмеяться. Не люблю эту девчонку, хоть ты что!

— Она нравится Сиду, — мрачно заметила Пэт.

Вскоре обитатели Серебряной рощи принялись прятать друг от друга рождественские подарки, и Джуди бродила по дому с видом стриженого сфинкса. Пэт помогала ей готовить пудинг, помогала маме и Винни украшать гостиную, привязывала к перилам хвою, принесенную из рощи у Тайного поля. Вместе с Сидом они выбирали в Сильвербридже подарки — для всех, кроме нее самой. Пэт не огорчилась, когда, вернувшись домой, брат убежал от нее наверх, и не спросила, что лежит у него в кармане. Она только мрачно подумала, что это, возможно, предназначено для Мэй Бинни. Ей весело было нести домой охапку бумажных пакетов, которые нельзя открывать до рождественского утра. Еще веселее — разворачивать коробочки, завернутые в серебристую бумагу и украшенные золотыми лентами.

К рождественскому обеду пришли Джингл и Макгинти. Джуди заранее напомнила, чтобы Пэт их пригласила, но девочка заупрямилась и до самого вечера Сочельника ни слова не сказала Джинглу. Потом она смягчилась и побежала на чердак ставить свечку на подоконник. У Гордонов не было телефона, поэтому они с Джинглом договорились оставлять условный знак в окне — зажигать свечу, если будет срочное дело. Джингл немедленно прибыл и едва успел получить приглашение на Рождество.

Это было первое настоящее Рождество в жизни Джингла. Макгинти чуть не лопнул от обжорства. Все, даже Джингл, получили подарки. Джуди вручила ему пару перчаток, а Пэт — маленькую собачку из белого фарфора, с голубыми глазами и розовой фарфоровой ленточкой на шее. Это было все, что она могла себе позволить, когда приобретала подарки для всей семьи. Собачка была бесполезной вещицей, но Джингл ночью положил ее себе под подушку и радовался ей сильнее, чем перчаткам Джуди. Мать ничего ему не прислала, даже письма, так что только голубоглазая собака могла удержать его от слез. Он попытался придумать оправдание: в Гонолулу царит вечное лето, может быть, там совсем не празднуют Рождество?

Сид подарил Пэт пузатый кувшинчик — снаружи коричневый, а внутри золотой. Джингл принес ей кукольный домик, сделанный своими руками. Пэт даже подумать не могла, что можно смастерить такое чудо. Длинный Алек присвистнул, увидев его, а дядя Том воскликнул:

— Ничего себе!

— У меня не было денег, чтобы купить тебе подарок, — объяснил Джингл, который потратил свой единственный, долго сберегаемый четвертак на открытку для матери. — Так что я сделал это.

— Но ведь подарок, сделанный своими руками, гораздо лучше! — воскликнула Пэт. — Какой тут дымоход! И окошечки открываются!

— Когда-нибудь я построю для тебя настоящий дом, гораздо лучше.

Рождество походило на все праздники в Серебряной роще. Единственным исключением из правил стала битва на кухне — Мистер Том сцепился с домашней совой Носачом. Носач уже привык к Четвергу и Шалуну, но с Мистером Томом враждовал. Битва закончилась победой Носача, хотя весь пол кухни устилали перья. Мистер Том побежал прятаться под печку.

Вечером на следующей неделе Пэт радостно объявила, что у нее ноют кости. Джуди обрадовалась. Она думала, что Пэт никогда не вырастет, потому что кости у нее не болели. Длинный Алек забеспокоился: «Может быть, ревматизм?», но Джуди над ним посмеялась и полночи с удовольствием растирала Пэт ноги.

— Весной пойдешь в рост и будешь как тростинка, — пообещала она Пэт. — Ох, как хорошо-то. Не нужны нам коротышки в Серебряной роще.

После Рождества снег растаял. Январские ветра свистели над холодными, замерзшими пастбищами и шевелили серые голые деревья. Немного белого осталось только на красных краях вспаханных борозд на Пирожковом поле, да на северном склоне Туманного холма лежало белое пятно.

Январскими вечерами в Серебряную рощу заходил дядя Том. Они с папой сидели у печки и разговаривали, Пэт, Джингл и Сид слушали, а Винни и Джо делали уроки в столовой. Говорили они о политике, о свиньях, а потом переходили на семейные предания и байки. Белые стены старой кухни дрожали от смеха. Иногда дядя Том злился, и тень длинной бороды на стене дрожала от негодования. Но злился он недолго: бил разок кулаком по столу и приходил в себя.

Иногда спускалась мама с Крошкой и сидела с ними. Мама была очень красивая, но чаще молчала, может быть, потому что папа, Джуди и дядя Том не давали ей вставить ни слова. Порой она смотрела на Пэт, Сида и маленькую Крошку таким взглядом, что у Джингла в горле вставал ком. Вот бы иметь маму, которая так на тебя смотрит!

— Не понимаю, как на небесах может быть лучше, чем здесь, — сказала Пэт как-то вечером, когда спала у Джуди, потому что у Винни гостила подруга.

— Послушайте-ка ее! — возмутилась Джуди. — Ты думаешь, на небесах когда-нибудь воет ветер?

— Мне нравится ветер, Джуди! Уютно сидеть в тепле и знать, что он до тебя не доберется. А теперь расскажи мне историю о привидениях, пожалуйста! Я так давно у тебя не ночевала, Джуди! Что-нибудь, чтобы мурашки побежали!

— Я рассказывала, как Дженет МакГейган вернулась за венчальным кольцом в ночь после своих похорон? Муж забрал его, когда она лежала в гробу. Подумал, что для второй жены сгодится. Эти МакГейганы своего не упустят.

— А как узнали, что она вернулась?

— Потому что кольца в шкатулке не оказалось. Ровно через шесть лет МакГейган купил участок на новом кладбище. Выкопали гроб Дженет, чтобы перенести туда ее тело. Том пожалел денег на ее похороны — и вот гроб возьми и развались! Тут все увидели, что у покойницы кольцо на руке. Том никогда не стал прежним.

В феврале снега тоже не было. Джуди мастерила новую камчатную дорожку для столовой, чтобы была больше, чем у тети Эдит.

— Собьем с нее спесь! — бурчала Джуди.

На плите постоянно кипел котел с краской для ткани. Джуди не признавала покупных красителей. Она уверяла, что они все выцветают за год. Лишайники и бузинная кора давали фиолетовый цвет, березовое лыко — коричневый, ивовые ветки — зеленый, тополиная кора — салатовый. Джуди все это знала, и дети без устали разыскивали нужные растения…

Наступил март, потянуло сыростью, дороги раскисли. Близилась годовщина маминой и папиной свадьбы. Гардинеры всегда отмечали дни рождения и свадьбы узким кругом, но в этом году пригласили семью дяди Брайана и тетю Хелен Тейлор. Гостей ждали в дом на целый день — от такого новшества у Джуди голова пошла кругом.

— Не бог весть какие важные гости, — с досадой бурчала она.

Пэт не очень любила дядю Брайана, потому что каждый раз, приезжая в Серебряную рощу, он говорил папе: «На твоем месте я бы тут кое-что поменял». Тетя Хелен Тейлор была богатой. Она приходилась папе родной сестрой, но казалась настолько старше, что выглядела его теткой. Джуди сказала, что тетя Хелен заберет с собой Винни или Пэт погостить в Вязовую рощу, поместье недалеко от Саммерсайда.

Пэт надеялась, что тетя Хелен выберет Винни. Ей не хотелось уезжать из Серебряной рощи. Она ни разу в жизни не ночевала в чужом доме. Это будет ужасно. Беспокойство не мешало ей с удовольствием заниматься домашними делами: стирать пыль, чистить серебро, печь, бегать с поручениями, доставать мамин свадебный сервиз из белого волнистого фарфора с золотыми цветами. Им с Винни позволили прибрать в Поэтической комнате, застелить постель кружевным покрывалом и выложить подушки в виде цветов. Джуди стряпала и пекла, а Крошка пробовала все, что попадалось ей на зуб — пока не лизнула на морозе железный замок. После этого она несколько дней вообще ничего не могла есть и жила на одном молоке.

В праздничный день Пэт надела голубое платье из креп-жоржета. Как она молилась, чтобы тетя Хелен выбрала не ее. Тревога мешала ей веселиться. Может быть, лучше притвориться больной? Но тогда Джуди заставит ее пить касторку, как в прошлый раз, когда Пэт простудилась.

— Джуди, почему ты не даешь мне лекарство из черной бутылочки? — протестовала Пэт. — Оно лучше пахнет!

Джуди заметно смутилась.

— Оно не для детей.

— Что там в бутылочке, Джуди?

— От любопытства кошка сдохла, — отрезала Джуди. — Глотай-ка вот!

Тетя Хелен во всяком случае была лучше касторки, к тому же она могла и не приехать. Пэт не знала, грешно ли молиться за то, чтобы кто-нибудь заболел и остался у себя дома в сырой мартовский день. Она повязала на голову голубой шарф и вместе с Джинглом полезла на чердак церковного амбара. Оттуда удобно было наблюдать за дорогой, пока Макгинти охотился на воображаемых крыс в сене или валялся, притворяясь мертвым. Он всегда так делал, если хотел привлечь к себе внимание. Каждый раз, когда мимо проезжал экипаж или автомобиль, Пэт вздрагивала от страха, ожидая тетю Хелен, и в конце концов та приехала в автомобиле дяди Брайана.

— Она похожа на кувшин, — с отвращением прошептала Пэт, глядя, как тетя прогуливается по саду.

Вместе с дядей Брайаном приехала и его дочь Норма. Пэт ее не любила, поскольку та считалась красивее Винни.

— Мне она не нравится, — заявила Пэт. — Она в сто раз хуже Винни.

— Зато ты очень красивая в этом шарфе, — восхищенно сказал Джингл.

Лучше бы он на этом остановился, потому что дальше он произнес фразу, которая все испортила.

— Пэт, ты станешь моей девушкой, когда мы вырастем?

Пэт не поняла, что в свои девять лет получила первое предложение руки и сердца. Она покраснела от гнева.

— Хилари Гордон, если ты еще раз скажешь мне что-то подобное, я никогда в жизни не стану с тобой разговаривать!

— Ладно, я не хотел тебя обидеть, — смутился Джингл. — Я тебе не нравлюсь?

— Нравишься, конечно. Но я никогда не буду ничьей девушкой!

Джингл так огорчился, что Пэт разозлилась еще сильнее.

— Если уж я стану чьей-то девушкой, — раздельно сказала она, — то выберу кого-нибудь посимпатичнее.

Джингл снял очки.

— А так лучше?

Так правда было лучше. Пэт никогда раньше не видела его глаз. Они были очень красивые, серые, и в самой глубине таились яркие искорки. Пэт не хотела признавать очевидное:

— Ничего особенного. Ты лохматый, и у тебя огромный рот. Сид говорит, что его можно смерить портновским метром!

После этого Пэт с достоинством удалилась с чердака.

«Может быть, она передумает?» — подумал Макгинти.

«Обязательно передумает», — согласился Джингл.

Дальше весь день пошел наперекосяк. Пэт столкнулась с Нормой, которая презрительно изучала дом, поигрывая своими золотистыми локонами, морща носик и щуря зеленоватые глаза.

— Это и есть Серебряная роща? — протянула она. — Какой старомодный кошмар!

Пэт побагровела и произнесла со скрытой угрозой.

— С жалюзи удобнее проветривать дома!

— Я не про жалюзи. У нас они тоже есть. Зеленые, в отличие от ваших. Наш дом в сто раз лучше. У вас тут нет ни веранды, ни гаража.

— Зато есть кладбище! — гордо сказала Пэт.

Норма слегка стушевалась — кладбищу нечего было противопоставить.

— А еще у вас нет Поэтической комнаты и круглого окна, — поддела ее Пэт, но упоминание окна придало Норме вдохновения.

— Зато у вас нет ни одного эркера! А у нас их три, два в гостиной и один в столовой. Дома без эркеров — это абсурд!

Серебряную рощу назвали абсурдом! Пэт не могла этого стерпеть. Она изо всех сил ударила Норму по нежной щеке.

Началось то, что Джуди называла суетой. Норма закричала и расплакалась. Мама была в ужасе, папа испугался, или, по крайней мере, притворился испуганным. Явилась Джуди и за ухо отвела Пэт в кухню.

— И что это ты надумала?

— Она не смеет издеваться над Серебряной рощей! — всхлипывала Пэт. — Не жалею, что ее ударила. Пусть, я рада!

— Ну и характер, — сердито заметила Джуди, а после этого поднялась в свою комнату и уселась на сундук, чтобы как следует просмеяться.

— Наконец-то мисс Норме утерли нос! Нечего презирать дом, где вырос ее отец.

Пэт запретили ужинать в столовой. В качестве наказания она ела в кухне. Ее наказали за то, что она вступилась за Серебряную рощу. Это было уж слишком.

— Джуди, ты же знаешь, что я всегда рада есть тут, с тобой, — плакала она, — но мои чувства задеты.

Во всем этом была и положительная сторона. Тетя Хелен, пораженная поведением Пэт, и не подумала пригласить ее в Саммерсайд. С ней уехала Винни. Обитатели Серебряной рощи в глубине души были на стороне Пэт. После отъезда гостей Джуди, Сид и Пэт втроем перемыли им кости, и Джуди рассказала детям о бабушке Нормы с маминой стороны.

— Она была странная. Такие глупости болтала! Пока ее бедный муж болел, она считала дни, пока он помрет. Всё беспокоилась, что не сможет еще раз выйти замуж, если он еще долго проживет, чуть не плакала. И вот поди ж ты: она и вправду больше не вышла замуж. Муж дотянул до того, что у нее не было ни одного шанса. И Джуди Плам ее не жалко, вот что я вам скажу.

С отъездом Винни вернулась зима. Круглое окошко запорошило снегом. Шепчущая дорожка скрылась под сугробами, так что папа и дядя Том копали узкий проход с двух сторон, пока не встретились у ворот. Кучи камней в старом саду превратились в белые пирамиды. Туманный холм сиял серебром. Кладбище завалило едва ли не до верха забора.

— Оттуда даже Бешеный Дик не выберется, — заметила Джуди, успокаивая всех замерзших малышей — собак, кошек, цыплят и детей.

Пэт нравилась метель. Она с наслаждением укрывалась мягкими теплыми пледами, прячась от темной ветреной ночи за окном, и обнимала грелку. То есть сначала Пэт согревала ножки, потом брала грелку в руки и прикладывала к спине. К утру совсем остывшая грелка под спиной напоминала дохлую крысу. Пэт скучала по Винни, с которой привыкла делить комнату, по ее смеющимся глазам, по серебристому голосу.

— Через две недели Винни будет дома, — радостно подсчитывала она.

Потом она услышала в школе дурную весть. Разумеется, ее принесла Мэй Бинни.

— Твоя тетя Хелен собирается забрать Винни, — сказала она.

Пэт разозлилась:

— А вот и нет!

Мэй хмыкнула.

— Странно, что тебе не сказали. Мама говорит, что Винни очень повезло. Если бы ты не ударила Норму, на ее месте могла бы быть ты.

Пэт молча смотрела на Мэй. На душе стало серо, как будто выпал ноябрьский снег. Она не могла думать две ужасных мысли сразу, поэтому запретила себе огорчаться из-за того, что Сид рассказал ее заклятому врагу о случае с Нормой. Шла перемена, уроки еще не окончились, но Пэт бросилась к двери, схватила шляпку и пальто и побежала домой, спотыкаясь на заснеженной дороге. Домой, домой, к маме — не к Джуди. Джуди хороша для повседневных бед, но сейчас только мама могла сказать, что это все ложь, что никто не отдавал Винни тете Хелен.

— Вот так явление! Почему ты так рано? — спросила Джуди, когда дрожащая Пэт вбежала в кухню. — Дядя Том поехал за тобой в новых санях, чтобы ты не шла по снегу.

— Где мама? — задыхаясь, спросила Пэт.

— Мама? Уехала с папой на ферму. У тетки Френсис признали пневмонию. Да что это с тобой?

В первый раз Пэт было нечего сказать Джуди, потому что та не смогла бы ответить на ее вопрос. Пэт металась по пустому дому, как беспокойный призрак. Как здесь было одиноко! Ни мамы, ни папы, ни Крошки. Ни Винни! А вдруг сестра никогда не вернется? Вдруг ее смех больше никогда не будет звучать в Серебряной роще?

Джуди подумала, что в школе что-нибудь стряслось, и надеялась, что Пэт не поссорилась с учительницей. Впрочем, она вообще не одобряла, что в учительницы наняли дочку старого Артура Сэйнта, с ее-то рыжими волосами.

Пэт отказалась от ужина. Пришло время ложиться спать, но мамы с папой все не было. Пэт уснула в слезах, а когда проснулась ночью, то сразу все вспомнила. Стояла глубокая тишина. Ветер улегся, и дом потрескивал от мороза. В окно, между Серебряной рощей и Ласточкиным гнездом, виднелись бледные звезды над темными елями. Пэт обнаружила, что ночью любая беда кажется горше. Она больше не могла терпеть томительной, тревожной неизвестности. Решительно выбравшись из постели, она зажгла свечу и промаршировала по тихому коридору, мимо спальни Джо, мимо Поэтической комнаты прямо к спальне родителей. Да, они вернулись домой и спали. Очаровательная, сладко пахнущая Крошка посапывала в своей колыбельке, но впервые в жизни Пэт не стала над ней склоняться.

Длинный Алек и его усталая жена проснулись и увидели над собой отчаянное маленькое личико.

— Детка, что случилось? Ты заболела?

— Папа! Тетя Хелен ведь не заберет Винни? Правда не заберет?

— Пэт, — строго сказал папа, — ты что, разбудила нас, только чтобы задать этот вопрос?

— Папа, я должна знать!

Мама все поняла и положила тонкую руку на дрожащее плечо Пэт.

— Милая, никто никого не заберет. Винни немного поживет у тети, а потом поедет в школу. Это пойдет ей на пользу.

— Ты хочешь сказать, что Винни больше не вернется?

— Еще ничего не решено. Тетя Хелен только намекнула на такую возможность. И, конечно, Винни часто будет приезжать.

Последовала мрачная, мучительная неделя — хуже всего, что случалось в жизни Пэт. Она не могла есть и заливалась слезами при виде пустого места Винни за столом. Семья осуждала ее за такое неразумное поведение.

— Бедное дитя, — сетовала Джуди. — Она прямо с лица спала — ест меньше птички.

— Джуди, ты ее балуешь, — сурово сказал Длинный Алек. Он не переносил, когда Пэт плачет.

— А почему это я должна держать малышку в черном теле? — возмутилась Джуди, но все же попыталась договориться с Пэт.

— Винни нужно бразование, — мягко сказала она.

— Пусть получает образование здесь, — всхлипнула Пэт.

— Да ты что! Гардинеры — это тебе не Бинни. Знаешь, что мне сказала миссис Бинни? Они решили не давать своей Сьюзен бразование. Почто деньги тратить, если она сразу после школы выскочит замуж? Нет уж, золотко, Гардинеры не из таких. Винни тринадцать. Ей пора всему учиться. А кто ее будет учить? Уж не думаешь ли ты, что рыжая дочка старого Артура Сейнта сделает из нашей Винни настоящую леди? Она ни словечка не знает ни по-французски, ни по-латыни.

— Чем ей английский плох? — спросила Пэт.

— Винни будет ходить в школу в Саммерсайде. Твоя тетка Хелен даст ей то, что твой отец не может дать. У него одна ферма и пять голодных ртов. Так что кончай реветь, золотко, и помоги мне нарезать ленты для коврика.

Когда тетя Хелен прислала папе письмо, Пэт, стиснув дрожащие руки, молча стояла рядом, пока Длинный Алек примерял сначала одни очки, потом другие, внимательно изучал марку, говорил, что у Хелен всегда был красивый почерк, искал нож для бумаги. Во дворе кто-то засмеялся. Кто посмел смеяться в такой момент?

— Хелен говорит, что Брайан привезет Винни домой в субботу, — хладнокровно сказал папа, — наверное, бросила затею со школой. Что ж, так я и думал.

Пэт чуть не взлетела, сбегая по лестнице, чтобы сообщить Джуди новость. Та была довольна.

— Ну и ладно. Хелен всегда была с причудью, стало быть, не будут рушить семью раньше времени.

— Семья — лучшая вещь в мире, Джуди! — крикнула Пэт. — Посмотри, как Мистер Том красиво сидит.

— Вот и славно, золотко, теперь тебе нравятся даже лапы старого кота, — обрадовалась Джуди, видя, как улучшилось самочувствие ее любимицы.

Пэт выбежала в сумерки, чтобы рассказать новость березовой роще и голым кленам. Полными любви глазами она смотрела на старый заснеженный дом, на крышу которого деревья нежно склоняли ветви. В этот хмурый морозный вечер она особенно любила Серебряную рощу. Потом Пэт побежала на чердак и зажгла свечу для Джингла. Всю неделю Джингл служил ей единственным утешением. Сид спокойно относился к тому, что Винни не вернется домой. Джингл утешал Пэт, уверял ее, что все будет хорошо. Ведь никто не захочет остаться вдали от Серебряной рощи, если может там жить. Увидев зажженную свечу в окошке, он сразу пришел, чтобы разделить радость Пэт. Вдвоем они погуляли по Иордану. Счастье занесло снегом, но Быстрый ручей журчал среди заледеневших берегов. Как хорош был этот белый и серебряный мир! Домой они вернулись только к восьми часам, и Джуди набросилась на Пэт.

— Что это ты разгуливаешь по ночам?

— А что, уже пора ложиться спать? — со смехом спросила Пэт.

— Зачем спрашиваешь, если не ждешь ответа? — проворчала Джуди, любуясь раскрасневшимся личиком девочки.

В субботу, ко дню возвращения Винни, погода испортилась. Пэт боялась, что дядя Брайан не привезет ее домой. Но к вечеру солнце вышло из-за туч, мир засиял золотым светом и заполнил все комнаты в Серебряной роще. Все сады, дворы и поля разом лишились теней. И прямо со стороны яркого снежного заката на дорогу выкатился автомобиль дяди Брайана. Винни была счастлива, что тетя Хелен отказалась забирать ее к себе.

— Она сказала, что я много смеюсь и действую ей на нервы, — объяснила Винни сестре. — А когда служанка уехала, я положила в картошку перец вместо соли. Случайно, конечно. Это стало последней каплей. Она сказала, что у меня задатки дурной хозяйки.

— Серебряная роща очень радуется, когда ты смеешься, — прошептала Пэт, изо всех сил обнимая сестру.

Ночью снова началась метель. Пэт проснулась, вспомнила, что теперь все хорошо, и спокойно заснула снова. Ей не было дела до метелей. Вся семья под одной крышей. Мама, папа, маленькая Крошка, Джо, Сид, Джуди, Мистер Том, Четверг, Шалун и Носач у кухонной печки. И, конечно, Винни!

— Весной пахнет! — радостно закричала Пэт, вдохнув воздух. В этот день она обнаружила первые крошечные росточки тмина вдоль Шепчущей дорожки. В тот же вечер на Поле с прудом запели лягушки. Они с Джинглом услышали их, возвращаясь домой из Счастья.

— Люблю лягушек, — сказала Пэт.

Джингл не знал, любит ли он лягушек. У них были такие грустные голоса, далекие, серебристые… они напоминали ему о матери.

Пэт никогда еще не видела такой чудесной весны. Никогда еще просторные поля вокруг Серебряной рощи не были такими зелеными, никогда кленовая листва у колодца не шелестела так радостно, никогда вечера так не пахли сиренью, никогда вишни и сливы не цвели так буйно. В воскресенье они с Сидом отправились на Тайное поле, чтобы проверить, как оно пережило зиму. Весна здесь наступала немного раньше, чем в других местах, елки поприветствовали их, а цветущая слива у изгороди стала еще одним общим секретом.

Весенняя земля была еще чистой — ни сорняков, ни высокой травы, ни палой листвы. В доме поднялась весенняя уборка. Джуди с мамой хлопотали, мыли, стирали, гладили, натирали и скребли несколько недель. Пэт и Винни помогали им по вечерам после школы. Очень приятно было делать Серебряную рощу еще красивее.

— Кости ломит, — сказала Джуди как-то вечером. — Весенняя лихорадка, должно быть.

На следующий день она свалилась с гриппом. Переболели все, но Пэт единственная из всей семьи болела всерьез. Джуди решила, что бедняжку сглазили. И действительно, как на грех, явилась тетя Хелен и объявила, что Пэт нуждается в переменах. В мгновение ока было решено, что Пэт на три недели отправится в Вязовую рощу.

Пэт не хотела ехать, три недели вне дома казались ей вечностью, но ее протесты сочли капризом. Было решено, что папа отвезет ее в Саммерсайд. В то ужасное утро они с Джуди позавтракали вдвоем, сидя на каменных ступеньках. Перед ними расстилался алый рассвет над Туманным холмом, вдали виднелись вишневые деревья у плотины, покрытые жемчужно-розовыми цветами.

Пэт смирилась с неизбежным, тем более что чувствовать себя важной персоной было приятно. Сид то ли грустил, то ли завидовал, а Джингл совершенно точно грустил. Крошка плакала, потому что вбила в свою крошечную золотую головку мысль, что с Пэт случится что-то плохое. Джуди велела писать письма.

— И ты мне пиши, Джуди, — встревоженно сказала Пэт.

— Не очень-то я сильна во всяких писаниях, — с сомнением сказала Джуди, которая за последние двадцать лет не написала ни строчки. — Пусть тебе другие пишут, но ты мне обязательно записочку черкни.

Пэт вытащила трех любимых кукол из кукольного дома и попросила Джуди убрать их в голубой сундук. Со слезами на глазах попрощалась с каждой комнатой, с каждым деревом в округе и даже со своим отражением в колодце. Изо всех сил обняла Шалуна, Макгинти и Четверга, и все время плакала при этом. Потом наступил момент прощания. Из автомобиля выглядывало несчастное личико, и Джуди покачала головой:

— Одиноко тут будет, пока она не вернется.

Стоило Пэт приехать в Вязовую рощу, как она немедленно написала матери слезное письмо, умоляя забрать ее домой. Ей предстояло провести ночь на огромной старомодной кровати с пожелтевшим пологом. А дома в это время мама или Джуди как раз вышли бы на крыльцо и позвали всех в дом.

^— УУУ, ^— При этой мысли Пэт тихонечко завыла. — Но… Это же просто визит. Я вернусь домой через двадцать один день, — храбро напомнила она себе.

Следующее письмо, для Джуди, было уже веселее. Пэт признала, что гостить — не так уж плохо. Неподалеку жил дядя Брайан, а тетя Хелен у себя в доме оказалась неожиданно доброй и милой. Каждый день они ездили в город, и Пэт с интересом разглядывала пестрые витрины. По вечерам в субботу ее брали с собой на прогулку Норма и Эми. В это время город освещали фонари, и аптечная витрина с хорошенькими синими, красными, фиолетовыми флаконами походила на волшебную страну. Пэт с удовольствием писала домой — она вошла во вкус.

«У тети Хелен дом лучше, чем Ферма у залива, но хуже, чем у дяди Брайана. Только не говорите Норме, она и так задается. „Разве наш дом не роскошнее Серебряной рощи?“ Я ей сказала: „Зато наш дом уютнее“. Дядя Брайан очень хороший. Он пожимает мне руку, как взрослой. Норма мне не нравится, а Эми хорошая.

В столовой у тети Хелен на каминной полке стоит гипсовая собачка. Она похожа на Сэма Бинни. Тетя Хелен говорит, что прошлой зимой мыши погубили яблони Амасы Тейлор. Джуди, я надеюсь, что мыши не тронут наши яблони. Попроси папу не придумывать имя новому рыжему теленку, пока я не вернусь. Осталось всего четырнадцать дней. Джуди, ты не забываешь наливать Четвергу молоко со сливками? Водосбор и разбитое сердце еще не зацвели? Надеюсь, Крошка не успеет вырасти, пока я не вернусь.

Тетя Хелен подарила мне новое платье. Она говорит, что такие носят благоразумные девочки, а я не люблю такие платья и благоразумных девочек тоже. По воскресеньям тут не дают изюму. Тетя Хелен — очень аккуратная. Соседи говорят, что у нее с пола можно кашу есть. Только она всю еду недосаливает, и поэтому я нигде не хочу есть ее кашу. Дядя Брайан говорит, что Джим Хартли из соседнего дома плохо кончит. Джуди, а что значит „плохо кончит“, может, его повесят?

Тетя Хелен позволяет мне пить чай. Она говорит, что в наши дни глупо не давать детям чай.

Старый кузен Джордж Гардинер сказал, что я совсем не похожа на мать. Сказал, что мама была красивая в молодости. По-моему, он во мне разочарован. Он хвалит Норму и Эми за внешность. Мне на это наплевать, но обидно слушать, как он хвалит их дом. По-моему, эркеры — это какой-то ужас.

Джуди, я надеюсь, что до моего возвращения в Серебряной роще ничего не изменится».

Она с нетерпением ждала письма из дома, чтобы прочесть на конверте «Мисс Патрисии Гардинер, Вязовая роща, Саммерсайд». Интереснее всех были письма Джингла, потому что он один рассказывал то, о чем другие молчали. Он писал, что на чердаке Серебряной рощи поселились белки и сводят всех с ума; что Джуди убивается с уборкой; что в Счастье расцвела кальмия; что яблони стоят в цвету; что Джо обрезал усы Мистеру Тому, а Джуди сказала, что усы скоро отрастут; что кошка принесла в амбаре новых котят и, самое главное, что Одинокий домик и ферму кто-то купил и теперь там будут жить соседи. Пэт трепетала от восторга и сгорала от желания увидеть все это своими глазами.

— Десять дней, — она посмотрела в календарь. — Через десять дней я буду дома.

Джуди не писала отдельных писем для Пэт, но всегда передавала ей весточки. Больше всего ей нравилось такое известие: «Напиши ей, что дом без нее скучает». А меньше всего такое: «Тощий ухажер места себе без нее не находит».

Однажды дядя Брайан и тетя Джесси устроили небольшой прием в честь приезда друзей. От обилия людей, света, общей болтовни у Пэт разболелась голова. «Стрекочут, как гуси дяди Тома», — мрачно подумала она. Ускользнув наверх, она хотела посидеть в тишине и помечтать о Серебряной роще. Кабинет дяди Брайана в конце коридора показался ей достаточно тихим. Но когда она отодвинула занавеску, чтобы забраться на подоконник, там оказалось занято. Девочка примерно ее возраста свернулась в уголке и плакала. Незнакомка посмотрела на Пэт то ли умоляюще, то ли дерзко. У нее были прекрасные глаза — большие, серые, мечтательные, осененные длинными темными ресницами, самые красивые глаза, которые Пэт видела в жизни. Но было в этих глазах еще что-то, кроме красоты. У Пэт возникло странное ощущение, что она уже видела девочку раньше. Кажется, девочка почувствовала то же самое, посмотрев на Пэт. Или просто Пэт улыбнулась. Она не знала, что ее улыбку в клане Гардинеров-Селби так и называли: «Улыбка маленькой Пэт Гардинер». Так или иначе, девочка вдруг отбросила назад густые темные кудри, подтянула под себя ноги и указала Пэт на другой конец подоконника, а ее личико расцвело улыбкой. Они стали подругами, не успев вымолвить друг другу ни слова.

Пэт забралась на подоконник. Тяжелая синяя бархатная занавеска отрезала их от мира. Снаружи скреблась в окно сосновая ветка. Они остались вдвоем. Посмотрели друг на друга и снова заулыбались.

— Я Патрисия Гардинер из Серебряной рощи, — представилась Пэт.

— Я Элизабет Уилкокс, но все называют меня Бетс.

— Такая фамилия у человека, который купил Одинокий домик в Северной долине!

Бетс кивнула.

— Да, это мой папа. Поэтому я и плачу. Не хочу уезжать так далеко от города.

— Зато от меня недалеко, — быстро сказала Пэт.

Бетс попыталась найти в этом утешение.

— Правда?

— Доплюнуть можно, как Джуди говорит. От Серебряной рощи нужно только немного подняться на холм. Это красивый старый дом, и я его очень люблю.

Бетс сморгнула последние слезинки и решила тоже радоваться. Они болтали, пока их не начали искать по всему дому. К тому времени, как Бетс ушла со своей тетушкой, они с Пэт знали друг о друге все заслуживающее внимания.

* * *

«Джуди, — писала Пэт вечером. — Я нашла чудесную подругу. Ее зовут Бетс Уилкокс, и она будет жить в Одиноком домике. Скоро в его окнах зажжется свет. Ее полное имя — Элизабет Гертруда, и она очень красивая, гораздо красивее Нормы. Мы обещали хранить друг другу верность до самой смерти. Подумать только, Джуди, еще вчера я даже не знала, что такой человек есть на свете. Тетя Хелен сказала, что у нее слабое здоровье, и поэтому ее отец поменял ферму в низине на Одинокий домик, потому что он стоит на холме, среди елей.

Я не знала, что смогу полюбить кого-то, кроме своих родных, так сильно, как Бетс. Норма нашла нас на подоконнике. Кажется, она позавидовала, потому что фыркнула и сказала Бетс: „Тебе придется делить ее с Хилари Гордоном, она ведь его девушка“. Я с достоинством — поверь, Джуди, — сказала, что я ничья не девушка, а мы просто хорошие друзья. Я рассказала Бетс про Джингла, и она решила, что нам нужно его радовать, что глупо называть мальчика кавалером, если он просто друг, и что нам еще лет семь не стоит думать о кавалерах. Я сказала, что вообще не собираюсь о них думать, но Бетс говорит, что, когда ты взрослая, это приятно.

Джуди, я совсем забыла рассказать тебе самое странное. Мы с Бетс родились в один день. Как будто мы немножко близнецы. И мы обе страстно любим поэзию. Бетс говорит, что мистер Джордж Палмер с соседней фермы обнаружил, что его сын пишет стихи, и выпорол его за это. Бетс хочет дать мне сказку „Предание о графине Берте“. Она говорит, что там есть привидение.

Джуди, послезавтра я уже буду дома! Это слишком хорошо, чтобы быть правдой».

* * *

— Лучшая часть поездок в гости — это возвращение домой, — сказала Пэт.

Вечером дядя Брайан отвез ее в Серебряную рощу. Для него это была приятная получасовая поездка после утомительного дня в конторе. Для Пэт — чудесное возвращение из ссылки. Было темно. Она видела только огни на фермах Северной долины, но не узнавала их. Окна мистера Френча и Флойда, окна Джимми Карда, окна Сильвербриджа были по правую руку. Окна Робинсонов… Робинсоны уезжали на несколько месяцев, но, должно быть, вернулись. Как приятно было снова видеть огни! Темные дороги казались страшными, но она их знала. А потом они подъехали к дому, и послышался свист Джо. Деревья встречали ее, размахивая ветками. У ворот сидел Мистер Том, и вся семья выбежала ей навстречу, кроме папы, который ушел на собрание в Сильвербридже. Двухлетняя Крошка, которая еще не произнесла ни одного слова в своей жизни, вдруг ясно и чисто крикнула:

— Пэт!

Джингл и Макгинти тоже пришли. И все вместе уселись ужинать в кухне золотистыми булочками и жареной форелью, которую Джингл выловил в Иордане. Джуди надела новое платье из грубой ткани и широко улыбалась. Ничего не изменилось. Пэт боялась, что в доме передвинули мебель, что котята на картинке подросли, что король Вильгельм переехал реку Бойн. Она с удовольствием смотрела, как встает луна над полями. Ей нравился даже собачий лай, ведь это были собаки из Северной долины.

— Джуди, а Джо правда постриг Мистеру Тому усы?

— А то, негодяй этакий! Мистер Том сам не свой, стыдится общества, но усы скоро отрастут.

— Мне придется снова со всем знакомиться, — обрадовалась Пэт. — А когда вернется папа?

— Когда ты уже будешь спать, — Джуди что-то недоговаривала и поспешила пожелать Пэт спокойной ночи, пока Длинный Алек не вернулся.

Как приятно было вернуться в свою маленькую уютную комнату и спать на старой кроватке. Как весело было проснуться утром и увидеть дом при дневном свете. Она поскорее оделась и выбежала в сад, чтобы поздороваться с каждым деревом отдельно, даже с елочкой, которая росла у ворот и которую Пэт не любила за мрачность. Елочка наклонилась и поцеловала ее в ответ. Жизнь была слишком хороша!

А потом она увидела, как папа выходит из амбара.

Джуди едва успокоила Пэт, а Длинный Алек, чтобы дочь не плакала, пообещал ей, что обязательно отрастит свои усы.

— Говорила я тебе, что она напугается, — укоряла Джуди Длинного Алека. — Ты же знаешь, что она не терпит перемен. Подождал бы, пока она вернется, потом бы уже брился.

Присмиревшая Пэт прошла по Шепчущей дорожке в Ласточкино гнездо повидаться с дядей и тетями, которые очень по ней скучали. И, слава богу, усы дяди Тома остались на месте.

Длинный Алек так никогда и не отрастил усы заново. Когда Пэт немного привыкла к его новому образу, то попросила его оставить все как есть, потому что теперь папу было удобнее целовать. Она плакала и в тот день, когда Винни состригла свои золотые кудри, но через неделю привыкла, как будто так было всегда. Зато Джуди долго еще ворчала.

— Что за мода — девок стричь? — говорила она, перебирая ее остриженные пряди. — Что вытворяют! Вот погоди, в пятьдесят лет полысеешь, как коленка.

Хуже стрижки было намерение Винни стать миссионером и уехать в Индию. Эту идею она подхватила в воскресной школе. Несколько недель Пэт тревожилась об этом, как Джуди ее ни утешала.

— Пусть завтрашний день сам о себе беспокоится, золотко. Пока Винни вырастет, еще десять лет пройдет. За это время много воды утечет в твоем Иордане. Так что садись, бери кусок кекса и не слушай, что Винни говорит.

— Как ты думаешь, это дурно с моей стороны, если я буду молиться, чтобы она не пошла в миссионеры? — спросила Пэт. — Индия так далеко! Джуди, я очень хочу, чтобы она передумала.

— Я бы не стала о таком молиться, Пэт, — с мудрым видом сказала Джуди. — Никогда не знаешь, как все обернется. Она сама передумает, вот увидишь.

Пэт съела кекс с орехами, приготовленный по рецепту, который Джуди привезла из Австралии и хранила в строгом секрете. Правда, она обещала завещать его Пэт.

Пэт продолжала горевать.

— Мистер Джеймс Робинсон срубил все елки, которые росли вдоль забора у него на пастбище. Никогда его не прошу.

— Нет, вы ее послушайте! По-твоему, человек не может со своей землей обходиться, как ему угодно? Хотя, конечно, Робинсон в жизни ни одного куста не посадил. Сажать труднее, чем рубить.

— Это были мои деревья, а не его! — упрямо твердила Пэт. — Он их не любил, а я любила. Из-за них поднималось солнце по утрам. Они были такие красивые, темные и четкие на фоне рассвета. Зимой они были серебряными, как седые старушки, которые попали под дождь без зонтика и семенят одна за другой.

Великий день случился, когда в Одинокий домик наконец переехали Уилкоксы и впервые за долгие годы там зажегся свет. Пэт помогала Бетс обустраиваться. Мистер и миссис Уилкокс оказались тихой супружеской парой, они обожали Бетс и потакали ей во всем. Другого ребенка это бы испортило, но Бетс была слишком добра, чтобы испортиться. Пэт поехала с подругой в Сильвербридж, чтобы помочь ей выбрать новые обои. Им обеим понравились одни и те же — бледно-зеленые с розовыми побегами. Пэт уже представила их на стенах вытянутой комнаты, полутемной из-за высоких елей за окном. Эту комнату отвели для Бетс.

— Дом рад, что в нем будут жить люди! — восклицала Пэт. — Теперь я буду называть его Длинным домиком, а не Одиноким.

Джуди втайне радовалась, что у Пэт появилась подружка ее возраста. Она беспокоилась, что девочка ни с кем не дружит. У Винни подружек было полдюжины, а Пэт ни с кем не могла сойтись, хотя неплохо ладила со всеми девочками в школе.

— Бетс самая красивая в школе, — гордо сказала Пэт. — Мэй Бинни с ней не сравнится. Как Мэй ее ненавидит! Зато все остальные любят. Я ее до смерти люблю, Джуди.

— Ох, золотко, не стоит слишком уж сильно ее любить.

Джуди не нравились слишком блестящие глаза и яркий румянец Бетс, в ее хорошенькой внешности таилось какое-то несчастье. Впрочем, эта девочка была несомненно очаровательной, и все, кто был с ней знаком, чувствовали это.

— Девочки в школе ревнуют, потому что Бетс — моя подружка, — пояснила Пэт. — Они все время пытаются ее отбить, увести куда-нибудь, но мы с ней не расстаемся, как близнецы, Джуди. Знаешь, мы называем друг друга вторыми именами — Гертруда и Маргарет, потому что так нас не называет больше никто. Это наш секрет. Я люблю милые секреты. Мэй Бинни на прошлой неделе тоже рассказала мне секрет, но он был жуткий. Джуди, а ты рада, что Уилкоксы переехали в Длинный домик?

— Что ж, хорошо иметь добрых соседей. Джордж Уилкокс — человек безобидный. А вот его папаша, старый Джорди, в свое время был грозой округи. Однажды он в припадке гнева выхватил пудинг из горшка и вышвырнул в дверь. Он сейчас на небе, бедняга. Небось ангелам спуску не дает.

— Какие ты смешные истории помнишь, Джуди, — хихикнула Пэт.

— Да. А вот про Мэтта Уилкокса ничего забавного не вспомнишь. Говорили, что он одержимый бесом.

— Одержимый? — Пэт испугалась.

— Он слышал голоса, и его посадили в сумасшедший дом. Бесу-то все равно, он переселился туда вместе с Мэттом. Много лет они так и жили вместе, и Мэтт не возражал, что бес ему шепчет всякое. А потом его вылечили. Мэтт сказал, что бес от него ушел. Так убивался из-за этого! Вернулся домой и до самой смерти сидел дома, как бирюк. Он скучал по тем голосам из… ох, Пэт, не стоит мне этого говорить.

— Думаю, Джуди, ты имеешь в виду преисподнюю, — спокойно сказала Пэт, к ужасу Джуди. — Я часто слышу это слово. Работник дяди Тома все время желает всем туда провалиться. А дядя Том говорит, что с ним ничего не поделаешь.

— Ясно, что не поделаешь. Это ж внук старого Энди Тейлора, а старый Энди был первый сквернослов в Южной долине. Он вечно бранился и смеялся, старый негодяй. «Пока я смеюсь, зачем мне Бог?» — вот так он говорил. «Вот не смогу смеяться, тогда и о Боге подумаю». Когда умер его сын, он рассмеялся и сказал: «Жаль парня, но зато он избежит многих бед». И после смерти жены тоже смеялся: «Что ж, по крайней мере, сын не будет один!». Зато когда Скользкий Джон, с которым они всю жизнь терпеть друг друга не могли, вывалился из телеги и шею сломал, Энди сказал, что это уж слишком и придется идти в церковь. С тех пор до самой смерти ни единого воскресенья не пропустил.

Этим летом Пэт и Бетси вдвоем ходили в школу и вдвоем возвращались домой. Сид постепенно отдалялся от сестры и проводил время с мальчишками, хотя иногда вместе с Пэт ходил гулять по полям, собирал яйца в амбаре и загонял с ней индюшек домой. Бетс иногда приходила в Серебряную рощу, чтобы посидеть вместе с Пэт в беседке среди берез. Джуди приносила им туда ужин, а на десерт они ели красную смородину, разложенную на листьях лопуха. Вдвоем они сидели у кухонной двери и слушали истории Джуди о привидениях, феях, предках и «серых людях», которые бродили по яблочным садам в утренних и вечерних сумерках. Неудивительно, что Пэт провожала Бетс до самого Длинного домика. Если бы родители девочки слышали, какими небылицами их потчует старая служанка, они бы не пускали Бетс в Серебряную рощу. В том году Джуди в последний раз готовила домашний сыр. Вышел указ, по которому полагалось отсылать все молоко на фабрику и покупать сыр там.

— Джуди, я так хочу, чтобы мир никогда не менялся!

— Так не бывает, золотко. Такова жизнь. Твоему папке нужны деньги, которые он выручает за молоко. Так что в Серебряной роще больше не будет хорошего сыра. Сыр с фабрики, подумать только! — Джуди негодующе фыркнула.

Иногда Пэт ходила к Длинному домику по очаровательной тропинке в холмах — там она всегда чувствовала себя счастливой, как будто эту тропинку протоптали феи. Каждый раз она находила там что-нибудь новое. Солнечную полянку, заросшую папоротником, мшистое бревно или маленькое деревце. Нужно было пройти по Шепчущей дорожке, по саду дяди Тома — и там уже начиналась тропинка. Первым форпостом страны фей была еловая роща, где Пэт обычно ненадолго задерживалась, чтобы пожевать смолы. Потом был ручей — чахлый ручей, впадавший в Иордан. Величественная береза склонялась над мостиком. За ними ждал поросший маргаритками луг и старая сосна, которая, казалось, ждала чего-то. Потом тропинка шла вдоль запруды, где можно было набрать букет земляники на длинных стеблях и полюбоваться низинами и выходом к морю. Иногда Бетс встречала ее здесь или махала рукой из окна, когда Пэт подходила к дому. Серебряная роща и известный Пэт мир исчезали из виду, а впереди лежали поля Длинного домика с торчащими тут и там кустами и сияющие изгибы реки Сильвербридж.

Трагедией этого лета стала смерть Четверга. Он пропал на пару дней, а потом его нашли мертвым и застывшим у колодца — умирать он пришел домой.

— Ужасно, что кошки живут меньше нас, Джуди, — вздыхала Пэт. — Только успеваешь к ним привязаться, как они умирают. Джуди, как ты думаешь, бедному Четвергу было больно умирать?

В доме появились два котенка — Соль и Перец. Один был дымчато-серый, а второй серо-белый, с милой мордашкой. Четвергу устроили пышные похороны. Сид и Джингл несли гроб, а Соль и Перца против их воли назначили плакальщиками и повязали на шеи большие черные банты. Пэт и Бетс сплели венки из диких цветов. Пэт хотела похоронить кота на кладбище, между Плаксой Уилли и Бешеным Диком, потому что Четверг тоже был членом семьи. Но Джуди пришла в ужас от этой затеи. Поэтому Четверга похоронили в маленькой низине среди елей, где спали вечным сном все кошки из Серебряной рощи. Умная Бетс написала эпитафию в стихах, а Джингл выжег ее на дощечке. Похороны Четверга навсегда остались в анналах Серебряной рощи, потому что в тот день Крошка села на чертополох и долго не могла успокоиться. Крошка всегда приходила к Пэт со своими горестями.

— Могу ли я по крайней мере приносить цветы на могилу? — мрачно спросила Пэт.

Она с трудом простила Джуди, которая не пустила Четверга на кладбище.

Несчастье случилось в конце теплого золотого дождливого дня, когда Перец упал в колодец. У этого котенка был дар попадать в неприятности. В предыдущее воскресенье он залез Джуди на спину и танцевал у нее на плечах во время семейной молитвы в маленькой гостиной. Сид опозорился, расхохотавшись вслух, и папа очень разозлился.

Пэт поставила блюдце с молоком у колодца и не увидела Перца. Когда она позвала его, то услышала ответный кошачий плач. Но откуда? Пэт и Бетс обыскали все места, где мог спрятаться кот, но не нашли Перца. Жалобные крики раздавались то ли с неба, то ли из рощи, то ли с кладбища.

— Заколдован он, что ли? — воскликнула Джуди. — Где он, наконец?

Бетс наконец разрешила тайну.

— Он в колодце! — крикнула она.

Пэт в отчаянии побежала к ней. В темных глубинах колодца ничего не было видно, но все сразу поняли, что Перец где-то там. Когда они склонились над колодцем, крики стали в два раза громче.

— Вода тихая, как зеркало, — сказала Джуди. — Вот он сидит, видите? Глаза горят. Он упал в воду, но вскарабкался на выступ. Как его теперь вытаскивать? Длинный Алек с мальчиками уехал и до ночи не вернется.

— Мы не можем его бросить! — в ужасе крикнула Пэт и побежала на чердак зажечь сигнальный огонь. Только бы Джингл его увидел! Большую часть вечеров Джингл посвящал выкорчевыванию елочек с поля, которое мистер Гордон хотел очистить. Войдя в дом, он увидел свечу Пэт и через несколько минут прибыл в Серебряную рощу вместе с Макгинти. Макгинти, уразумев, в чем дело, сел и принялся не в такт подвывать крикам Перца. Дуэт вышел жуткий.

— Джингл, спаси Перца, — взмолилась Пэт.

Лохматый Джингл в мятых штанах и темных очках мало походил на защитника угнетенных, но быстро и с умом помог прекрасной даме. Втроем, с помощью Джуди, они вытащили из амбара лестницу и умудрились спустить ее в колодец. Джингл полез вниз, пока Пэт и Бетс удерживали Макгинти от самоубийственного прыжка вслед за хозяином. Ожидание было ужасно. Наконец Джингл вылез, тяжело дыша и держа в руке несчастного мокрого котенка, который поблагодарил своего спасителя, больно цапнув его за запястье.

Джуди заохала.

— Ну и денек сегодня. Крошка сунула пальчики в пресс для белья. Шалун сожрал ботинок. Сова улетела. А теперь нам придется носить воду из вашего Иордана, пока колодец не очистим. Будем пить водичку и заедать ящерицами!

— Ящерицами?

— А как же? Дед старого мистера Адамса проглотил ящерицу, когда пил из ручья. И он больше никогда не стал прежним, потому что она дергалась у него в животе, когда хотела есть.

Пэт содрогнулась, вспомнив, что они с Джинглом часто пили воду из Иордана, хотя на самом деле это была вода из родника в Счастье. Она тут же почувствовала что-то у себя в животе. Хотя, наверное, она просто была голодна. Они заперли Перца в амбаре, чтобы он высох, и пошли есть горячий мясной пирог в кухне Джуди. После таких волнений необходимо было подкрепиться.

Ночью Пэт приснился кошмар — как будто она проглотила лягушку.

Ночевать вместе с Бетс тоже было чудесно. Впервые это произошло в начале декабря. Джуди отпустила Пэт в Длинный домик сразу после школы, потому что Длинный Алек резал свиней. Пэт не выносила, когда кого-то убивают. Правда, как саркастически замечала Джуди, это не мешало ей есть колбасы и жареную ветчину из оплаканных животных. Пэт пошла в Длинный домик по тропинке, засыпанной свежим снегом. Каждый раз, когда она оглядывалась на свой дом, мир становился чуточку белее. Бетс, которая сегодня не ходила в школу, ждала ее под сосной. Длинный домик среди елей походил на темный остров в море снега.

Длинный низкий дом с мансардными окнами в крыше очень нравился Пэт. Комната Бетс с двумя окнами сбоку и двумя в каждом торце была особенно хороша. Пэт утверждала, что она по-настоящему великолепна. В ней стоял мебельный гарнитур и большое зеркало, в котором девочки могли разглядывать себя с ног до головы. Западное окно заплели лозы — сейчас листьев не было, но летом они превращались в плотную зеленую занавеску. Восточное окно выходило на большую яблоню. Пэт и Бетс сидели у маленькой печки и ели яблоки, пока не почувствовали, что больше не лезет. Тогда они забрались в кровать и обнялись, предвкушая один из разговоров по душам, которые испокон веков ведут маленькие девочки.

— В темноте гораздо легче откровенничать, — сказала Пэт Джуди. — Я могу Бетс что угодно рассказать.

— Нельзя никому рассказывать все, золотко, прибереги себе что-нибудь, — предостерегла Джуди.

— Бетс можно, — ответила Пэт. — Она — это другое дело.

— Даже слишком, — вздохнула Джуди, но так, чтобы Пэт этого не слышала.

Еще приятнее было слушать секреты Бетс. Она недавно побывала на свадьбе в клане Уилкоксов и подробно рассказала Пэт о таинственной жемчужно-белой невесте, о платьях подружек невесты, о цветах и ужине.

— Как ты думаешь, мы когда-нибудь выйдем замуж? — прошептала Бетс.

— Я не собираюсь. Я не уеду из Серебряной рощи.

— Но ты же не хочешь стать старой девой? В конце концов, муж может переехать к тебе.

Эта идея была Пэт в новинку и показалась очень привлекательной. Рядом с Бетс все делалось возможным. Может быть, дело было в ее обаянии.

— Мы родились в один день, — продолжила Бетс. — Надо постараться и замуж выйти в один день.

— И умереть тоже! — восхищенно выдохнула Пэт. — Это будет очень романтично.

Ночью Пэт проснулась от тоски по дому. Она выскользнула из постели и прокралась к ближайшему окну. Подышала на морозный узор, пока не очистила небольшой кружок, а потом выглянула наружу и задержала дыхание от восторга. Снегопад кончился, и полная луна освещала холодные снежные холмы. Снежные шапки на еловых ветках походили на таинственные лунные цветы, яблони покрылись серебряной филигранью. Лужайка перед домом сияла, как бриллиантовая. Как хороша была Серебряная роща, если взглянуть на нее с холма в зимнюю ночь! Тепло ли укутали Крошку? Она все время сбрасывала одеяло. Не болит ли у мамы голова? За Серебряной рощей виднелся убогий уродливый домик Гордонов, который никто никогда не любил. Джингл сейчас спал на чердаке над кухней. Все лето он проводил на сеновале вместе с Макгинти. Бедный Джингл! Мама никогда ему не писала. Разве бывают такие мамы? Пэт не хотелось ложиться, чтобы не упустить всю эту красоту. Она вообще стыдилась спать лунными ночами. Ей припомнилось стихотворение, которое они с Бетс выучили в школе «на память».

Она повторила его про себя, ощущая странный и глубокий восторг, какого никогда не чувствовала раньше. Он уходил куда-то глубже разума и тела, касаясь сердцевины души, о которой девочка еще никогда не задумывалась. Возможно, это был момент «пробуждения души» Патрисии Гардинер. Это мгновение, когда она стояла у окна Длинного домика, она вспоминала всю свою жизнь как некий рубеж.

— …В чем мать родила, — заключила тетя Эдит и не сказала больше ничего. Она чувствовала, что сказать больше нечего, и остальные тоже это чувствовали.

Мама умирала от стыда. Дядя Том и Брайан пребывали в глубоком изумлении. Тетя Джесси высокомерно молчала, как и Норма с Эми. Винни смотрела с тревогой. Папа, Джо и Сид были в ужасе.

Пэт стояла перед семейным судом. Тетя Эдит держала руку у нее на плече, вероятно, считая, что так ее успокаивает. Семья полагала, что плакать как раз уместно. Но Пэт плакала не от стыда или страха, она рыдала о чем-то прекрасном, разрушенном тетей Эдит, о чем-то, что ушло безвозвратно. И совсем не осознавала чудовищность своего преступления.

А произошло вот что. На целую неделю Пэт осталась одна. Бетс уехала в гости. Джингл и Сид были заняты на сенокосе. И даже Джуди уехала, хотя на памяти Пэт это случилось впервые — в ее графике не было выходных.

— Я бы не работала, если б знала, чем заняться, — говаривала Джуди. — Но беда в том, что я не знаю.

На Ферме у залива кузен Дэн сломал ногу, а тетя Френсис заболела, так что они попросили в помощь Джуди. Когда она уехала, Серебряная роща сразу опустела. Даже мама, хлопочущая в кухне, не могла утешить Пэт. Между прочим, Мистер Том тоже пропал в тот самый день, когда Джуди уехала. Двор и кухня без этого кота были совсем заброшены. А что скажет Джуди, когда узнает, что он исчез? Может быть, она подумает, что Пэт его не кормила?

Пэт с утра до вечера работала в саду, чтобы порадовать Джуди, когда она вернется. Носила воду из колодца. Когда она опускала ведро, внизу виднелся синий овал неба, в котором ясно отражалось ее лицо, потом ведро разбивало изображение. Подняв последнее ведро, Пэт перегибалась вниз и смотрела, как вода медленно успокаивается и в нее возвращается вторая Пэт. Сначала та дрожала, а потом становилась все четче и яснее, разве что вздрагивала иногда, если случайная капля воды срывалась с папоротника.

Пэт любила поливать сад. Ей нравилось поить растения после жаркого дня. Начинала она с клумбы садовых фиалок под окном кухни, которые Джуди звала «сердечками Джона». Потом шли красно-белые гвоздики у индюшатника и «пиёны» у ворот. Потом все остальные цветы, и наконец, розы, потому что Пэт нравилось задерживаться рядом с ними, особенно рядом с белыми розами, у которых были золотые сердцевины. И еще были анютины глазки в дальнем уголке сада, которые цвели для нее одной.

В тот вечер Пэт чувствовала себя неприкаянной. Накануне ночью прошел сильный дождь, и поливать цветы не требовалось. Когда «свечерело», ей стало совсем нечего делать и не с кем поговорить. Таинственный, тихий летний вечер наполнил Пэт до краев, и, распустив волосы, она помчалась между берез, навстречу луне, пока не выскочила на прогалину с белыми маргаритками, похожую на пруд, наполненный лунным светом.

Она остановилась полюбоваться миром. В свои десять лет Пэт чутко отзывалась на красоту. Над Туманным холмом вставала луна. Когда Пэт была маленькой, она считала, что на луне живут счастливые и красивые лунные люди. Кое-где на полях лежали клочья теней. До одного из лугов косцы еще не добрались, и ветер шевелил высокую траву. Телята паслись в лютиках, скрытые по самую холку. Больше ничего живого Пэт вокруг себя не видела, если не считать теней на краю рощи, которые подозрительно напоминали танцующих кроликов.

В такие ночи феи выходят к людям, и Пэт на мгновение почувствовала, что они реальны. Ее охватили странные чары, на ум пришла сказка Джуди о заколдованной принцессе, которая танцевала в лесу голышом каждое полнолуние. И ей очень захотелось тоже потанцевать в лунном свете. Почему нет? Ее ведь никто не увидит. Пэт разделась. Это было несложно, потому что она всегда бегала босиком. Голубое бумажное платье и нижняя юбка были отброшены в сторону, и она встала среди теней — юная, не знающая стыда дриада, дрожащая от странного, неведомого ей до той поры экстаза.

Она вступила на цветочную полянку и начала танец, которому научила ее Бетс. Ветер из сияющей березовой рощи обдувал ее. Если она протянет ему руки, сможет ли она обнять ветер? Слабый запах исходил от мокрых от росы папоротников, по которым она ступала, далекий смех доносился откуда-то — это смеялись феи Быстрого ручья. Пэт чувствовала себя такой легкой, как будто была соткана из лунного света. Раньше с ней никогда не случалось ничего подобного! Она замерла на цыпочках среди цветов и раскинула руки, чтобы прохладные лунные лучи омыли ее тело.

— Пэт! — послышался истерический голос тети Эдит.

Пэт вздрогнула и вернулась на землю. Наваждение исчезло. Голос тети Эдит как будто заклеймил ее позором. Пэт не могла ни слова вымолвить.

— Одевайся, — ледяным тоном сказала тетя Эдит.

Пусть с девчонкой разбирается Длинный Алек, в конце концов это его дело. Пэт натянула одежду и последовала за тетей Эдит в малую гостиную, где обитатели Серебряной рощи развлекали семью дяди Брайана. «Ну разумеется, — тускло подумала Пэт, — Норма и Эми, которые никогда не нарушали правил приличия, будут свидетелями моего унижения».

— Как ты могла, Пэт? — укоризненно спросила мама.

— Я хотела искупаться в лунном свете, — всхлипнула Пэт. — Я не думала, что это плохо. Я думала, что никто меня не увидит.

— Я не слышала, чтобы порядочные девочки купались в лунном свете, — сказала тетя Джесси.

Дядя Том громогласно расхохотался.

Пэт «объявили бойкот». Семья сочла это наказание очень легким, учитывая невиданную тяжесть совершенного преступления. Но для Пэт оно было невыносимым. В течение недели ей запретили разговаривать с домочадцами, а им — с ней, за исключением случаев, когда это было совершенно необходимо.

Пэт вытерпела три дня, которые тянулись целую вечность. Даже Сид с ней не разговаривал, мало того, сердился на нее больше всех. Мама и папа жалели ее, но оставались непреклонными. А вот Винни…

«Она со мной обращается как с незнакомым человеком», — грустно думала Пэт.

Ей не позволили поиграть с Джинглом, который пришел, ничего не подозревая, на следующий день. Джингл страшно возмущался, и Пэт отчитала его за это.

— Моя семья имеет право меня воспитывать, — высокомерно заявила она.

Каждый день она плакала перед сном. На третий вечер она печально отправилась в постель, перецеловав все цветы и двух котят. В доме было шумно и светло. Дядя Том и папа хохотали в кухне, Винни разучивала песню в маленькой гостиной, Джо и Сид играли в столовой, а Крошка ворковала на крыльце с мамой. Только бедной Пэт нигде не было места. Она стала изгоем.

Проснувшись ночью, Пэт почувствовала запах жарящейся ветчины и села на кровати. Часы в маленькой гостиной пробили двенадцать. Кто мог жарить ветчину в полночь в Серебряной роще? — Только Джуди. А значит, Джуди вернулась.

Пэт беззвучно выскользнула из постели, стараясь не разбудить сестру. Чувствуя соблазнительный запах, Пэт тихонько спустилась вниз. Она надеялась, что Джуди не будет ее бойкотировать. Пусть только Джуди ее обнимет, пусть хоть на мгновение отпустит сердце жгучая боль.

Она приоткрыла кухонную дверь. Старая Джуди жарила себе кусок ветчины. Ее бодрая тень порхала по стенам кухни и по потолку.

И — неужели? — Мистер Том сидел на скамейке и внимательно следил за Джуди. Мирное, уютное зрелище!

Джуди вернулась домой два часа назад и потребовала у Длинного Алека отчет о детях. Она узнала, что Пэт в опале, и узнала, по какой причине. Ее возмущению не было предела. В кухне сгустилось такое грозовое облако, что туда было страшно входить.

— Но, Джуди, ее могли увидеть! — сказала мама.

— И кто же? — поинтересовалась Джуди.

— Тетя Эдит, например.

— Тетя Эдит, значит? Быстро вы забыли, каким чертополохом святая Эдит была в юности! Да что с вами такое? Почему вы так жестоко наказали бедного птенчика? Ну, выбранили бы ее, но мучить бедняжку целую неделю? Она вас так любит! А вы ее решили от себя отрезать? Знаешь что, Длинный Алек, ты не заслуживаешь своей дочери! Вот что я скажу.

— Ну хорошо, — согласился пристыженный Алек. — Мы завтра же снимем наказание.

— Не понимаю, что на нее нашло, — сказала мама.

— Ясное дело, французская кровь, — объяснила Джуди.

— Да уж не квакерская, — хмыкнул дядя Том.

— Джуди! — Пэт, рыдая, бросилась Джуди на шею.

Это были чудесные пять минут. Даже Мистер Том ей сочувствовал. Наконец Джуди отстранила Пэт от себя и попыталась казаться строгой.

— Что это ты тут удумала, Пэт? Плясала в кустах без всякой одежды?

— Джуди, я никогда раньше не видела такой луны. Я представляла себя заколдованной принцессой, а дядя Том надо мной посмеялся! Это все испортило, Джуди! Было так красиво, пока тетя Эдит не пришла!

Джуди в глубине души была поэтической натурой, она все поняла и крепко обняла Пэт.

— Ничего, золотко, никаких больше бойкотов. Только ты больше такого не делай.

— Понимаешь, Джуди, я ничего такого и не делала, — серьезно сказала Пэт. — Мне казалось, что это очень правильный поступок, а тетя Эдит ничего не поняла.

— Она, бедная, уж наверно, ног под собой не чуяла. Если снова захочешь искупаться в лунном свете, только скажи. Наберем его в кувшин и польем тебя. А теперь садись-ка, бери кусок ветчины и расскажи мне все по порядку. Ох, ну и славно дома!

— Джуди, а откуда взялся Мистер Том? Его никто не видел после твоего отъезда.

— Откуда мне знать? Я только вышла из повозки, а он сидит на крыльце. Я его не спрашивала, где он был. Вдруг мне не понравится, что он ответит. Сидит себе, да и ладно. Тетка Онория прислала тебе розовое платье с вышивкой. Норма лопнет от зависти, когда тебя в нем увидит.

— Сегодня я буду спать с тобой, Джуди, — решительно сказала Пэт.

В середине сентября Длинный Алек неожиданно объявил семье, что после сбора урожая навестит брата, который уехал на Запад много лет назад. Пэт восприняла это на удивление спокойно. Папа сам сказал: «Кто не уезжает, тот и не возвращается». К тому же у нее было дел по горло. Повсюду жгли осенние костры. Джингл мастерил изящный скворечник и собирался повесить его на клен у колодца. Мистер Уилкокс обещал отвезти ее и Бетс на выставку в Шарлоттауне. Пэт раньше никогда не бывала на выставках. Для детей из Северной долины посещение выставки было таким же великим событием, как для взрослых — путешествие в Европу. Все эти чудесные планы отвлекали Пэт от мыслей об отъезде отца. Зато Джуди страдала, и Пэт не понимала, почему. Всю неделю перед отъездом Длинного Алека Джуди все время ворчала и спорила сама с собой. То и дело Пэт слышала от нее какие-то обрывочные фразы.

— Что из этого выйдет? И какая муха его укусила? Это все кровь Бешеного Дика, не сидится ему на месте. Не иначе мир перевернулся.

Пэт спросила, что случилось, но Джуди отрубила:

— Не задавай лишних вопросов и вранья не услышишь.

Папа уехал пасмурным, ветреным сентябрьским утром. Дядя Том и тети проводили его. До «Запада» был неблизкий путь, и все были грустны и подавленны.

— Дай нам всем, Господи, здоровья, — бормотала Джуди, вернувшись в кухню и яростно натирая плиту.

Пэт уселась в автомобиль и проводила папу до самой дороги. Она смотрела ему вслед, пока автомобиль не исчез из виду, а потом поплелась домой, чувствуя комок в горле. Когда солнце пробилось через тучу и осветило Серебряную рощу, Пэт в очередной раз убедилась, что ее дом, спрятанный под голубым Туманным холмом и окруженный золотыми деревьями, поистине прекрасен.

— Какой ты красивый! — крикнула она, раскидывая руки ему навстречу, из глаз у нее полились слезы. Плакала она вовсе не из-за отцовского отъезда. Ее пронзила короткая сладкая боль, какую она всегда испытывала при виде красоты. Боль эта была мучительной и светлой в одно и то же время.

Прошла выставка, и Пэт провела два чудесных дня с Бетс, а потом ей на голову свалились неприятные новости. Как всегда, она узнала обо всем от Мэй Бинни, которая сообщила, что семья Пэт скоро переедет на Запад, купит ферму и останется там жить. Пэт охватила странная холодная дрожь. Раньше ничего подобного с ней не случалось.

— Ты врешь! — крикнула она.

Мэй засмеялась.

— Все уже знают. Винни знает. Тебе боялись сказать, чтобы ты не устроила сцену.

Пэт тяжелым взглядом оглядела ухмыляющуюся Мэй.

— Ты сказала мне об этом с удовольствием. И я ненавижу тебя за это.

Мэй нервно рассмеялась, а Пэт вернулась домой, совершенно измученная.

— Мама, это правда?

Мама сочувственно посмотрела на несчастную Пэт. Семья скрывала эту новость, надеясь, что все обойдется. Папа мог передумать уезжать. Но всем было ясно, что если он примет решение, то никто не сможет его переубедить. Все в Серебряной роще это знали.

— Пока ничего не известно, милая. Он мечтал уехать на Запад много лет назад, вместе с Алланом, но не смог оставить родителей. Пэт, ты должна быть храброй. Запад — чудесное место. Для мальчиков там будет больше возможностей…

Мама замолчала. Возможно, больше ничего говорить и не стоило.

— Узнала? — только и спросила Джуди, когда смертельно бледная Пэт вошла в кухню.

— Джуди, это невозможно! Господь этого не допустит.

Джуди покачала головой.

— Длинный Алек все решает сам, у Бога не спрашивает. Мы живем в мужском мире, остается только подчиняться.

— Но это же конец всему, Джуди!

— Или всему начало, — буркнула Джуди. — И это разобьет мне сердце.

Вслух Джуди не сказала самого главного: что она сама не поедет с Гардинерами на Запад. Покидать Серебряную рощу для Джуди было еще горше, чем для Пэт. Поэтому она договорилась с Гардинерами, что переедет на Ферму у залива, во флигель кузена Дэна, и будет ухаживать за старой Ханной, которая, по всей вероятности, собирается жить вечно.

Джуди хотела только одного: работать у Гардинеров, пока держат ноги, и она сердилась на Длинного Алека за его упрямство.

— Весь в деда, — ворчала она. — Тому, говорят, тоже взбрела охота уехать с Острова, но он был человек благоразумный. Обрил себе голову, и пришлось ждать, пока волосы не отрастут. А к тому времени он уже успел передумать.

— Когда мы уедем, Джуди? — спросила Пэт.

— Не знаю, золотко. Длинный Алек обещал, что напишет. Хуже ничего нет, чем ждать.

Пэт дрожала. Сколько еще ждать? С каждым днем ожидание становилось все горше и тяжелее.

Следующие несколько недель Пэт была молчалива и печальна, но ее чувств никто не разделял. Сид предпочел бы остаться в Серебряной роще, но был не против уехать. Джо надеялся, что они уедут. Винни полагала, что это будет весело. Мама не показывала своих желаний, оставаясь уравновешенной, как всегда. Джуди мрачно молчала. Бетс и Джингл были в отчаянии, но Пэт не могла с ними ничего обсуждать, слишком болезненной была для нее эта тема.

Она едва дождалась окончания уроков и отправилась бродить по Серебряной роще как несчастное маленькое привидение. Она не могла читать. Любимые книги потеряли смысл и превратились в отпечатанные буквы. Они с Бетс прочли половину «Ветра в ивах», сидя под сосной на вершине холма, но теперь книга валялась в шкафу в Длинном домике. Пэт не могла играть с Бетс или Джинглом, ее все время преследовала мысль, что скоро она расстанется с ними навсегда. Она не могла играть с Сидом, потому что ее возмущало его безразличие. Она не могла играть с Солью и Перцем, потому что они были веселы и беспечны. Один Макгинти понимал серьезность ситуации и понуро бродил вслед за опечаленным Джинглом.

Пэт плохо спала и почти ничего не ела.

— Надо с этим что-то делать, — жаловалась Джуди миссис Гардинер. — От нее кожа да кости остались. Увозить этого ребенка на Запад — значит ее убить. Она не выживет вдали от Серебряной рощи.

— Хотелось бы мне, чтобы она не так любила этот дом, — вздохнула мама. — Ничего, она еще ребенок и забудет обо всем. Мы, взрослые… — она осеклась, не желая делиться своими мыслями, как истинная Селби. Ранимым, прямодушным Гардинерам порой казалось, что у нее вовсе нет никаких чувств.

Зато у Пэт чувств было много, и все они причиняли ей боль. Она с тоской ходила по комнатам и думала, что они промерзнут зимой, потому что некому будет зажечь камин. Она представляла, что окна, всегда залитые светом, потемнеют, а из трубы больше не будет подниматься дым. Еще бо́льшую горечь ей доставляли мысли о новых жильцах. Неужели в ее комнате будет спать чужой человек? Неужели незнакомец будет хлопотать и стряпать в кухне Джуди? Никто не будет разговаривать с цветами в саду. Нарциссы и водосборы расцветут весной, но она их не увидит. Пчелы будут жужжать в колокольчиках, тополя будут шептаться между собой, но она этого не услышит. Крошечные остренькие красные почки проклюнутся на розовых кустах, но она не срежет ни одной розы. Может быть, новые жильцы Серебряной рощи вообще вырубят старый сад. Пэт слышала, как дядя Брайан называл его заросшими джунглями и требовал, чтобы Алек привел все в порядок. Новые жильцы все испортят. Пэт не могла этого вынести!

— Дом никогда не будет им принадлежать! — упрямо шептала она. — Никто не сможет завладеть душой Серебряной рощи. Она всегда будет моей.

Вот только ее самой здесь не будет. Не будет веселых ужинов в старой кухне, рассказов Джуди на ступеньках, охоты за котятами в амбаре, чудесных дней и ночей в Длинном домике, походов к Иордану, не будет Счастья, Тайного поля и Туманного холма. Холмов вообще не будет — ее ждут пустынные прерии… Нет, это дурной сон! Нужно быстрее проснуться!

Одноклассницы в школе обсуждали предстоящий отъезд Гардинеров и завидовали Пэт. Джин Робинсон сказала, что мечтает выбраться из этой скучной дыры. Мэй Бинни сообщила, что ее семья собирается купить Серебряную рощу.

— Поверь, мы сумеем привести ее в порядок, — пояснила она Пэт. — Па говорит, что срубит старые деревья в саду, все вспашет и засеет бобами. Выстроим веранду, само собой. И березы эти дурацкие срубим. Па говорит, что такое количество деревьев — это нездорово.

Она нарочно смаковала каждую деталь, зная, что Пэт больно ее слушать.

— Бинни срубят все березы, Джуди.

— Это уж как Господь даст, — мрачно сказала Джуди.

Она не сомневалась, что мистер Бинни ждет не дождется, чтобы войти в Серебряную рощу как хозяин. Ей передавали, какие усовершенствования он собирается ввести в усадьбе Гардинеров.

— Старый боров, — бурчала Джуди. — Лучше бы своих пустоголовых девчонок совершенствовал. На мою кухню пустить миссис Бинни? Чтоб на месте старого Селби за столом сидели эти выскочки? Мир с ума сошел, истинно говорю вам.

— Джуди, я больше никогда не буду смеяться, а ведь совсем недавно я была так счастлива!

— Никогда не говори никогда, золотко.

— Я ненавижу Мэй Бинни, Джуди!

— Нет толку в ненависти, золотко. Жизнь короткая, не трать времени на злобу.

— Если бы мы могли что-то сделать, — всхлипывала Пэт.

Джуди покачала головой.

— Был бы здесь колодец желаний, как в старой доброй Ирландии, уже бы все уладили. Надо только пойти к колодцу в лунную ночь, да и дело с концом. Но в Канаде не получится. На краю света не допросишься ни у Бога, ни у дьявола.

Ночью Пэт дошла до Счастья и загадала желание над Быстрым ручьем. А вдруг? Она не могла больше жить в страхе и напряжении. Первое письмо от папы пришло, когда она была в школе. Джуди первым делом сказала ей, что новостей пока нет. Длинный Алек писал, что Запад — чудесное место и что дела у Аллана идут отлично. Но он еще не принял решения, о котором обещал сообщить в следующем письме.

— Не реви, Пэт. Надежда еще есть.

— Когда надежда кончится, будет еще хуже, — всхлипывала Пэт. — Это слишком больно.

— Мала ты еще для таких разговоров, — бурчала Джуди.

Она со злостью месила тесто, мечтая, чтобы это был Длинный Алек. Что удумал? В его-то возрасте бросать хорошую ферму на Острове и тащить с собой большую семью черт знает куда!

Была суббота. Пэт проснулась еще на рассвете. Шел серый, моросящий дождь. Все в Серебряной роще ожидали письма и никто не говорил об этом ни слова. Пэт показалось, что дождь — дурное предзнаменование.

— Ночь темна перед рассветом, Пэт, — сказала Джуди. — Встряхнись, золотко.

Дождь прекратился к полудню, хотя темные тучи низко висели над холмами. К воротам подъехал старый почтальон, маленький сгорбленный человечек с седой бородкой. На своей неизменной гнедой кобыле, запряженной в скрипучую телегу, он развозил письма многие годы. Судьба Пэт лежала в одном из его мешков. Бледной тенью девочка двинулась к почтальону, и он передал ей письмо. Оно было адресовано на имя мамы, и с этого момента до того, как его распечатали, жизнь Пэт словно замерла. С письмом в руке она медленно побрела назад. На полпути остановилась у бело-золотых иммортелей, цветущих в сентябре. Колени у нее дрожали.

— Милый Бог, пусть в этом письме не будет плохих новостей, — прошептала она. И отчаянно добавила: — Милый Бог, это Пэт Длинного Алека из Серебряной рощи.

Она боялась, что Бог перепутает, потому что у старого Алека Гардинера в Южной долине тоже была дочь Патрисия, замужняя дама средних лет.

Почему-то все собрались в кухне. Джуди с размаху плюхнулась на стул. Запыхавшаяся Бетс прибежала из Длинного домика, завидев почтальона. Джингл и Макгинти торчали у дверей. Макгинти повесил уши. Мама — у нее горели глаза, а на щеках краснели странные пятна — взяла письмо и обвела взглядом напряженные лица вокруг себя, но в глаза Пэт она посмотреть не смогла.

Это было в тысячу раз хуже того случая, когда пришло письмо о том, что тетя Хелен хочет забрать к себе Винни.

— Мы должны быть храбрыми. Даже если папа велит нам ехать, — тихо сказала она.

Она открыла письмо и проглядела его. Казалось, что замерли даже деревья за окном.

— Слава Богу… — прошептала она.

— Мама…

— Папа возвращается. Запад показался ему хуже Острова. Он говорит, что счастлив будет снова оказаться дома.

В это мгновение солнце, как будто ожидавшее сигнала, вышло из-за туч и залило кухню золотым светом. На полу затанцевали тени листьев.

— Ясно, — угрюмо сказал Джо, свистнул Шалуна и вышел.

Пэт и Бетс горько зарыдали, сжимая друг друга в объятьях. Джуди, кряхтя, встала.

— Плясать надо, а не плакать!

— Ты сама плачешь, Джуди, — Пэт рассмеялась сквозь слезы.

— Такой у меня нрав. Если кто ревет рядом, я тоже реву. Что ж, теперь нам черт не брат. Ох, а пироги-то, верно, и сгорели уже. Ладно, новые напечем. У нас тут было много пирогов, а будет еще больше Божьей милостью. Неделька выдалась тяжелая, но все хорошо закончилось.

Пэт задумалась, умирают ли люди от счастья.

— Пэт, я бы не перенесла, если бы ты уехала, — всхлипывала Бетс.

Джингл ничего не сказал. Он отчаянно пыхтел, уверенный, что никто не должен увидеть его слез. Поэтому он убежал, упал лицом вниз на берегу Иордана и хорошенько выплакался в одиночестве. Только Макгинти мог бы рассказать, что он делал. Но Макгинти помалкивал. Уши у него снова поднялись торчком: раз его друг снова счастлив, значит, и он тоже счастлив.

Вечером Пэт сбежала вниз по холму, почти не касаясь ногами земли. Она задержалась под сосной, чтобы окинуть Серебряную рощу любящим взглядом. Все пошло своим чередом. Из трубы по-прежнему шел уютный дым. Старые амбары выглядели основательными. Ветер пел в ветвях. Над головой раскинулось глубокое нежное небо. Каждое поле в округе было ей другом. Астры вдоль тропинки сами просились в стихи. Она как будто перестала быть Пэт Гардинер из Серебряной рощи, а стала природой — тростинкой в пруду, ветром в саду, звездами и дальними огнями!

— Милый Бог, ты создал чудесный мир, — прошептала она.

— Ты бы еще в полночь явилась ужинать, — проворчала Джуди.

— Я забыла о времени, Джуди. Не хочу, чтобы этот день заканчивался. Я счастлива! И мне даже страшно, вдруг запрещено быть такой счастливой.

— Ох, детка, не отказывайся от радости, пока дают, — мудро заметила Джуди. — А теперь ешь и быстро в постель. Мама уже спит вместе с Крошкой. Она всю неделю плохо ела. Она же Селби — все держит при себе. По-нашему, выходит, мадам Бинни осталась с носом, а, Мистер Том?

— Я тоже сегодня не засну, Джуди. Так здорово, когда не можешь заснуть от счастья.

Когда Джуди зашла в ее комнату, чтобы принести сестрам по второму одеялу, потому что ночь была прохладной, Пэт так крепко спала, что даже похрапывала.

— Прежней она уже не будет, — прошептала Джуди. — От такого даже дети стареют. Вот бы выпороть Длинного Алека, как я его в детстве порола!

Пэт впервые в жизни собиралась на праздничный вечер. Его устраивала тетя Хейзел в честь двух племянниц мужа, приехавших погостить. Дядя Том назвал вечеринку «двуствольной», потому что на нее позвали мальчиков и девочек возраста Винни и Джо для Эльмы Мэдисон, и младших, десяти-двенадцатилетних, для Кэтлин. Сид притворялся, что ему не нравится эта идея, и клялся, что никуда не пойдет, до самой последней минуты, когда он передумал. Возможно, из-за того, что Винни его дразнила за хандру — ведь Мэй Бинни не пригласили.

— Ишь, чего удумал! — свысока заявила Джуди. — Это с каких пор Бинни — ровня Гардинерам или хоть Мэдисонам, я вас спрашиваю?

Пэт обрадовалась, что Сид передумал. У Бетс была ангина, а Джингл не смог пойти, даже если бы и хотел, потому что вырос из своего единственного приличного костюма. Он надеялся, что к Рождеству мама пришлет ему денег на новый, но Рождество миновало, как всегда — без подарка или письма от нее.

— Джуди, мне почти одиннадцать, — сказала Пэт. — Я почти взрослая девушка.

— Да уж, — вздохнула Джуди.

Раньше Пэт только наблюдала, сидя на кровати, как наряжается Винни, а теперь с удовольствием наряжалась сама.

— Твой цвет — желтый, золотко, — сказала Джуди, с одобрением рассматривая девочку в праздничном платье из лимонного муслина. — Твоя мать хотела купить желто-зеленое, но я настояла на своем. У тебя одно зеленое уже есть. Помнишь, сколько горя было, когда ты его надела на свадьбу?

— Конечно, Джуди. Я тогда разбила мамину тарелку из Дерби, поссорилась с Сидом, порвала чулок прямо в церкви и переперчила репу, когда к ужину пришла тетя Френсис.

— Зеленый тебе не к лицу. Всегда выбирай желтый — и будешь в нем танцевать как цветочек.

— Я не буду танцевать, Джуди. Я еще маленькая. Мы просто поиграем. Надеюсь, играть в «холодно-горячо» там не будут. В школе часто играют, и я ненавижу эту игру, Джуди! Ни один мальчик меня ни разу не выбрал. Я некрасивая, ты же знаешь.

Пэт сказала это без горечи. Собственная внешность ее нисколько не беспокоила. Но Джуди недовольно поджала губы.

— Вот пусть подождут, когда ты в возраст войдешь, умники! На-ка вот, капни духов на платочек.

— И еще за уши капельку, Джуди.

— Ну уж нет. За ушами душиться неприлично. Только на платочек, ну еще на мех. Смотри, это для тебя голубой песец. Правда, не пойму, почему это он голубой, но тебе идет. Держи голову высоко и не забывай, что ты из Гардинеров. Ты будешь читать стихи?

— Да, меня тетя Хейзел попросила. Я тренировалась перед маленькими елочками за курятником. Бетс собиралась петь, но у нее горло болит. Как жалко! Лучше бы мы пошли вдвоем. Мне будет одиноко, я никого из Сильвербриджа не знаю и буду скучать по Бетс. Она очень милая, Джуди. Говорят, что Кэти Мэдисон хорошенькая, но я уверена, что она хуже Бетс.

Сверкающим зимним вечером Джо, Винни, Сид и Пэт поехали в Сильвербридж. Над дорогой склонялось кружево веток, чернеющих на фоне неба. Это зрелище увлекало Пэт. Вечер поначалу тоже был веселый. Кэтлин Мэдисон оказалась самой красивой девочкой, которую Пэт видела в жизни. У нее были стриженые темно-золотые кудри, бело-розовая кожа, алые губы бутончиком и сияющие синие глаза. Пэт слышала, как Чет Тейлор из Южной долины сказал, что стоило пройти три мили, чтобы на нее посмотреть.

Ну и ладно. Это не волновало Пэт. Вечер шел своим чередом. В «холодно-горячо» все равно играли, но Марк Рэдсон попросил Пэт сесть рядом с ним, так что те полдюжины мальчиков, которые сражались за внимание Кэти, не имели никакого значения. Пэт веселилась.

А потом она уронила бант и побежала наверх, чтобы приколоть его на место. Там была Кэти Мэдисон — подкалывала кружева на платье. Когда Пэт подошла к зеркалу, Кэти приблизилась к ней. Марк Рэдсон был единственным мальчиком, который понравился Кэти. Поэтому она сказала:

— Правда, очень приятный вечер? И платье у тебя красивое. Только почему ты решила, что желтый подходит к такой темной коже?

И с Пэт что-то произошло. Глядя в зеркало на себя и на Кэти, она испытала мгновенное, безумное отчаяние. Это была не зависть и не ревность. Рядом с красивой девочкой она вдруг увидела себя невзрачной, почти уродиной. Блеклые волосы, загорелое лицо, прямой и слишком длинный рот. Пэт вздрогнула.

— Что случилось? — спросила Кэти.

— Ничего. Локтем ударилась, — мужественно ответила Пэт.

Вечер был испорчен. Она возненавидела Марка Рэдсона — наверное, он сел рядом с ней из жалости или потому, что ему так велела тетя Хейзел. Кусок не лез ей в горло, ужин казался безвкусным, и стихи она промямлила совсем невыразительно. Дядя Роберт сказал, что в ее исполнении не хватает задора. Задора! Пэт чувствовала, что никакого задора в ее жизни больше не будет. Ей хотелось домой. На обратном пути она тихо плакала, не обращая внимания на морозный вечер, на залитые лунным светом дороги, на черный бархат древесных стволов. Вся красота зимы ускользнула от Пэт, которая не видела ничего, кроме себя и Кэти — в зеркале.

Вернувшись домой, она проскользнула в Поэтическую комнату, чтобы еще раз взглянуть на себя в зеркало. Ничего не изменилось. Она уродина. Нет ничего страшного в том, чтобы быть не очень красивой. Когда дядя Брайан уезжал последний раз, он сказал ей: «Постарайся к следующему моему приезду выглядеть получше». Пэт рассмеялась. Все рассмеялись, кроме Джуди, которая метнула в Брайана мрачный взгляд.

Она уродина, вот в чем дело. В глазах Пэт стояли слезы. Лучше бы она никогда не видела себя рядом с Кэти. Теперь она знала правду. Никто ее никогда не полюбит. Бетс не может любить некрасивую подругу, а Джингл наверняка потешается над ней, когда говорит, что у нее красивый нос и чудесные глаза. Желто-коричневые глаза, как у кошки! Разве можно их сравнить с огромными синими глазами Кэти? А какие у нее ресницы!

«Даже будь у меня длинные ресницы, я бы не умела ими так взмахивать», — безутешно подумала Пэт, забывая, что ресницы не помогли Кэти привлечь Марка Рэдсона.

Кровать Пэт стояла около окна. Просыпаясь рано, она всегда видела рассвет. На следующее утро алый горизонт над заснеженными полями совсем ее не тронул. За завтраком она молчала. Тихо сказала Джуди, что вечер был очень приятный. Потом отправилась в школу, не обращая внимания на опаловое зимнее небо и танец снежинок над лугами. Она держалась поодаль от девочек, которые тоже были на вечере. Они обсуждали Кэти. Пэт не могла этого вынести.

Раньше она никогда не завидовала чужой внешности. Бетс была красивая, и Пэт ею гордилась. Она всегда терпеть не могла Норму, но только потому, что ее считали красивее Винни. Интересно, Джингл знает, что она уродина? В гостиной Гордонов на стене висела раскрашенная хромолитография. На ней была изображена девочка, которой Джингл всегда восхищался, потому что считал ее похожей на свою маму в детстве. Но Пэт этого не знала. Она совсем упала духом, когда вспомнила, что девочка на картинке была вылитая Кэти. «Значит, все вокруг считают меня уродиной…» Старик, который каждую неделю приносил рыбу в Серебряную рощу, всегда называл ее «милашкой». Но он всех так называл. Раньше Пэт не думала о своей внешности, но теперь все ее мысли были только об этом. Никто никогда ее не полюбит, Сид и Джо будут стыдиться своей уродливой сестры.

— Патрисия, ты закончила сочинение?

Патрисия не закончила. Как можно писать сочинения, когда у тебя разбито сердце?

В Серебряной роще к ужину были гости. Джуди хлопотала в кухне, поглядывая на Пэт, которая помогала мыть посуду. Обычно она делала из этого целую историю. Ей нравилось мыть красивую посуду. Она любила все, связанное с домом, но особенно посуду. С любовью погружала ее в горячую мыльную воду и отмывала дочиста. Сначала она всегда мыла самые любимые предметы. Те тарелки, которые ей не нравились, лежали последними в очереди. Она воображала, как они недовольны, что им каждый раз предпочитают что-нибудь другое. Коричневая тарелка с обколотыми краями наверняка сходила с ума от злости. «Сейчас моя очередь! Я пятьдесят лет провела в этой семье! А эта выскочка с незабудками по ободку — только год!» Но ей всегда приходилось ждать до самого конца. Сегодня Пэт вымыла ее первой. Бедной тарелке тоже тяжело было жить уродиной.

Когда пришла пора ложиться спать, Пэт безропотно отправилась в спальню, улеглась и долго всматривалась, как собираются под сугробами за колодцем фиолетовые тени, как западный ветер безжалостно терзает березы. А потом Джуди, которая закончила доить коров, решительно вторглась в спальню.

— Что такое, Пэт? Ты весь день ходишь как в воду опущенная, даже собаке словечка не скажешь. Ну-ка, золотко, рассказывай.

Пэт села.

— Джуди, так ужасно быть уродиной. Я очень страшная?

— Это еще что такое? И кто тебе сказал, что ты уродина?

— Никто. Но на празднике Кэти Мэдисон встала рядом со мной перед зеркалом, и я все сама увидела.

— Ой, да любая девушка рядом с этой Кэтлин будет выглядеть похуже, чем всегда. Да, она красотка. И мать у нее была красотка. Но что-то мужей у нее было не больше, чем у ее неприметной сестренки. Один всего и был, да и тот так себе. И красота ей не помогла. Женятся не на красивых, Пэт. Вот возьми Кору Дэвидсон с залива. Она была так хороша, что кавалеры с ума сходили. И что? Мне ее мать сама говорила, что ей предложение сделал только один-единственный. И то, в среду сделал, а в четверг его забрали в сумасшедший дом. Да-да! А ты слыхала, что стряслось на свадьбе ее сестры Эни? Когда невеста при гостях разрезала торт, заказанный в Шарлоттатуне за неделю до свадьбы, оттуда выскочила свора мышей и разбежалась по столу. Да-да, разбежалась! И что это за свадьба такая? Дэвидсоны после этого сидели ниже воды, тише травы.

В этот раз истории Джуди не могли отвлечь Пэт.

— Джуди, мне стыдно, что я уродина. Меня будут звать «та страшная дочка Гардинеров». Минни Фрейзер тоже уродина, и поэтому на прошлой неделе на ярмарке пирогов в Сильвербридже у нее никто не покупал пироги.

Голос Пэт дрогнул, и Джуди поняла, что нужно действовать тоньше. Она уселась на кровать и любовно посмотрела на Пэт: «Какая она хорошенькая, эта крошка, какая у нее широкая дружелюбная улыбка, как будто хочет обнять весь мир, какие золотые глаза! И она считает себя уродиной! Наткнулась на зазнайку на первой же вечеринке и разбила свое маленькое сердечко».

— Пэт, не скажу, что ты красавица, но ты и не уродина. Подожди годик-другой, пока у тебя руки-ноги на место не встанут. С такими глазами и улыбкой ты заполучишь мужа получше многих, если повезет.

— Джуди, да не в мужьях дело, — нетерпеливо сказала Пэт. — Не нужно мне быть красавицей. Мы с Бетс читали книжку про такую красивую девушку, что вокруг нее собирались толпы, а король умер от любви к ней. Я так не хочу. Мне нужно быть хорошенькой, чтобы людям было не противно на меня смотреть.

— Кому это противно на тебя смотреть? — возмутилась Джуди. — Если эта Кэти Мэдисон…

— Джуди, она сказала, что у меня темная кожа. Как будто я индианка. Джуди, это уже не исправить?

— Да смуглая кожа лучше всего! У этой Кэти летом, небось, всегда веснушки.

— А еще я глупая, Джуди. Я умею только любить все вокруг, и больше ничего.

— Это великий дар, золотко. Не все это умеют. Давай-ка посмотрим, какая ты из себя. Глаза у тебя красивые, как твой Джингл говорит…

— И нос ему нравится. Он красивый, Джуди?

— Да. И брови тоненькие, ровные. И ушки маленькие, как розовые раковины. Поверь уж, у твоей Кэти уши никуда не годятся, раз уж она из Мэдисонов.

— Она их прячет под волосы, но я видела, как ухо выскочило, — призналась Пэт.

— Ну вот! Рот у тебя широковат, но зато как красиво изгибается, когда ты смеешься. Ты вообще хорошо смеешься. И лодыжки у тебя тоненькие, как у козочки. У Кэти побольше мяса на ногах.

— Да, у Кэти толстые ноги, — Пэт стало легче. — Зато волосы очень красивые. А у меня прямые, как солома, и желтые.

— Волосы у тебя потемнеют, золотко. Ты все лето бегаешь под солнцем босиком и без шляпы. Твоя мать всегда носила зонтики от солнца.

— Но я так люблю солнце и ветер!

— Тогда не жалуйся, что ты сама черная, а волосы выцвели. Яичницу не приготовишь, не разбив яиц.

— У Винни красивые кудряшки, а у меня нет.

— Потому что Винни — чистая Селби. А ты — Гардинер. Зато говоришь ты очень сладко, а когда улыбаешься, у тебя искры в глазах, как у бабушки Гардинер. Вот это была красавица так красавица! И ты умеешь так стрельнуть глазами, что сердце замирает. Видела я лицо твоего Джингла, когда ты на него так взглянула.

— Правда, Джуди?

— Ну может, надо было мне промолчать, но ты сама это когда-нибудь узнаешь. Твой взгляд, Пэт, стоит всех голубых глаз и алых ротиков в мире. Такой же был у твоей матери.

— Папа говорит, что мама в юности была красавицей.

— Еще бы! Уж он за ней долго увивался! Все думали, что она пойдет за Фреда Тейлора. Но как до дела дошло, она твоего папашу выбрала. На ее свадьбе многие парни сидели набравши в рот воды.

— Но она была красивая, Джуди.

— Да. Но ее сестра, твоя тетка Дорис, был невзрачная, а женихов у нее была целая уйма. Верно, потому, что она была вечно сонная и парни мечтали ее разбудить. Она была страшно ленивая, но все ее любили. У твоей тетки Эвелин руки и плечи были хороши, и у тебя такие будут, когда что-нибудь на костях нарастет. Твоя тетка Флора была кокеткой и любезничала со всеми подряд. И какая теперь разница, золотко? Кто-то один возьмет тебя за руку, а до остальных тебе дела нет. Не забывай это.

— Кэти сказала, будто Джим Мэдисон залез на самое высокое дерево в Сильвербридже, чтобы достать ей звезду.

— Ну и что, достал? — хмыкнула Джуди. — Ложись-ка спать. Прошла твоя хандра?

— Да, Джуди, спасибо. Но я ведь и вправду очень смуглая.

— Я тебе расскажу один старый секрет. Когда придет весна, выходи каждое утро и умывайся росой. Может, и не побелеешь, как Кэтлин, но кожа будет атласная.

— Правда, Джуди?

— Я это в книге вычитала. Завтра покажу тебе.

— А почему ты так не делаешь, Джуди?

— Меня уже ничто не проймет. Надо было смолоду начинать. Джорджи Шортрид всегда так умывалась и нашла хорошую партию, а ведь у них в семье через одну были старые девы. Я тебе рассказывала, как ее сестра Китти упустила свой единственный шанс? Был у нее только один кавалер, молодец лет пятидесяти, который был не прочь жениться на ней. И вот он однажды пришел к ним домой весь нарядный, надел свой единственный парадный костюм. И стоял на крыльце — набирался, значит, смелости, чтобы постучать. А Китти в это время открыла дверь и облила его помоями с ног до головы. У Шортридов всегда выливают воду куда попало… А рассказывала я тебе, как старый Дик Шортрид поссорился с соседом Абом Боллингером из-за курицы?

— Нет. — Пэт устроилась поудобнее, готовая слушать сказки Джуди.

— Они три года бранились из-за курицы и даже пошли из-за нее судиться в магистрат. Вся округа над ними смеялась. Столько денег извели, что можно было купить целый курятник. Не знались друг с другом много лет. И чем кончилось? Дочь Аба Боллингера вышла за сына старого Дика Шортрида. Пришлось им помириться.

Когда Джуди ушла, Пэт подбежала к окну и долго смотрела на сияющие поля. Винни еще не пришла, и ночь была очень тихой. Пэт любовалась ровным снегом, тенями на Шепчущей дорожке и серебряной бахромой сосулек на церковном амбаре. В Длинном домике светилось окно Бетс. Пэт снова подружилась с миром. Какая разница, если она не очень красива? В ее распоряжении красота серебристых лужаек, лунных полей и Серебряной рощи. И все же, забираясь под одеяло, она с удовольствием вспомнила, что у Кэти уши Мэдисонов.

— К вечеру будет дождь, — сказала Джуди около полудня. — Посмотри, как хорошо видно твой холм.

Пэт надеялась, что дождь не пойдет. Они с Джинглом собирались отправиться к морю. К северу от Серебряной рощи виднелся залив и сияющая синяя гавань на востоке. До берега было полторы мили, но дети из Серебряной рощи редко туда добирались. В тот день Пэт чувствовала, что ей нужно взбодриться. Молодая кошечка Пуговица умерла утром без всякой причины. Больше не гулять ей в сумерках, не карабкаться по деревьям, не ловить мышек в заросшем старом саду, не греться на могильных камнях. Пэт, обливаясь слезами, похоронила крошечного зверька, который еще вчера был таким красивым. Кроме того, она поссорилась с Сидом из-за лягушки. Он держал бедняжку в ведре целую неделю, и Пэт ее жалела. Она видела мольбу в лягушечьих глазах, поэтому отнесла ее на поле с Прудом, и Сид два дня с ней не разговаривал.

Весь день раскаленный воздух волнами гулял над Лютиковым полем, а солнце ярко светило, как будто где-то на западе огромная ткачиха протягивала сверкающие нити между морем и небом. Но все равно вечер был приятным. Джингл, Пэт и Макгинти двинулись к берегу, хотя в низинах кое-где лежал туман, из которого гордо торчали елочки.

— Смотри там, не утони, — предостерегла Джуди, как всегда делала, когда кто-то шел к берегу. — И не свались с обрыва, и в прилив не попади, и не бегай по… — Они ушли задолго до того, как Джуди закончила перечислять опасности.

Пэт любила длинную дорогу из красной глины, которая вела к морю, прихотливо петляя среди елей. По обочинам росли фиолетовые кальмии, а вдоль заборов — таволга и голубоглазка. Джуди называла этот цветочек «поцелуйкой». Пэт это название нравилось больше, но при Джингле она его произнести не могла. Они шли вперед, высасывали мед из цветков клевера, а пес носился вокруг них, вывалив язык. Иногда они говорили, а иногда молчали. За это Пэт любила Джингла. С ним можно было помолчать.

На полдороге им пришлось завернуть к мистеру Хьюзу, к которому у Джингла было поручение от дяди. Дом у Хьюзов был довольно ветхий, но Джинглу нравились маленькие чистенькие окна. Джингл вообще всегда обращал на окна внимание, они его очаровывали. Он утверждал, что окна способны спасти или погубить любой дом.

— Пэт, сделать в твоем доме такие?

Пэт хихикнула. В этом воображаемом доме уже были окна всех видов.

Она предпочла бы подождать снаружи и полюбоваться окнами, хотя несколько стекол были разбиты, а в дырах торчали тряпки, но Джингл затащил ее внутрь. Джингл не мог в одиночку выстоять против трех девочек Хьюз.

Мистера Хьюза не было, и их попросили присесть и подождать. Все было не так, как дома. Над грязными тарелками вились мухи. Салли, Бесс и Кора Хьюз сидели рядышком и ехидно рассматривали гостей — вероятно, чтобы смутить их. Пэт знала их только понаслышке.

— На ком из нас ты женишься, когда вырастешь? — спросила Бесс у Джингла, сверкая зелеными глазами.

Джингл побагровел, сунул босые ноги под стул и не ответил.

— Какой ты трусишка, — хихикнула Салли. — Смотрите, он краснеет!

Джингл затравленно озирался и не говорил ни слова. Пэт впала в ярость. Девчонки смеялись над Джинглом! Она припомнила слово, которое услышала на проповеди в прошлое воскресенье. Пэт не представляла, что оно значит, но оно ей очень нравилось. Оно было величественное.

— Не обращай на них внимания, Джингл. Они просто протоплазма, — презрительно сказала она.

На мгновение это сработало, но потом темперамент Хьюзов взял верх.

— Жердь тощая! — крикнула Бесс.

— Креветка! — крикнула Кора.

— Идиотка! — крикнула Салли.

А потом все втроем крикнули:

— И нечего корчить из себя самую умную, Пэт Гардинер.

— Я ничего не корчу, — ледяным тоном сказала Пэт. — Но мне вас очень жаль.

Это задело девочек Хьюз.

— С чего это? — высокомерно рассмеялась Бесс. — Пожалей лучше свою старую ведьму Джуди. Она после смерти попадет в ад, как все ведьмы.

— И почему мама к тебе не приезжает? — спросила Салли у Джингла.

— Потому что это не твое дело, — ответила Пэт.

— А я не к вам обращаюсь, мисс Гардинер. Придержите язычок.

— В чем дело, почему шум?

Миссис Хьюз вошла в комнату. На голове у нее красовалась старая фетровая мужская шляпа.

Миссис Хьюз плюхнулась в старое потертое кресло и хмуро посмотрела на детей.

— Тебя что, Джингл, по лицу ударили? Девочки, вы его дразнили? Не понимаю, почему бы вам не вести себя как взрослым людям. Джингл, не обращай на них внимания. Они просто любят повеселиться.

Повеселиться! Оскорблять гостей — это веселиться? Но тут наконец появился мистер Хьюз. Джингл передал ему дядины слова, и они ушли. Макгинти убежал далеко вперед и ждал их на дороге.

— Давай не думать о них и не портить прогулку.

— Дело не в их, — мрачно сказал Джингл, не думая про грамматику. — Дело в том, что́ они сказали про маму.

На берегу было так хорошо, что они скоро забыли о Хьюзах. Они прошли мимо старых, потрепанных ветром елей у Крошечной бухты и сбежали вниз, туда, где ветер встречался с морем. Мимо бесшумно, как привидения, проплывали рыбачьи лодки. Вдалеке грохотали волны, а рядом с ними море только тихо шуршало. Они бегали по берегу, наслаждаясь бьющим в лицо ветром. Они бродили по лужам между камней. Они строили «морские дворцы» из ракушек и плавника[17]. Наконец они сели на красный камень в неглубокой расщелине под обрывом и долго смотрели, как меркнет сиреневое небо. Где-то вдали, за краем мира, лежала волшебная страна.

— Пэт, ты хочешь отсюда уехать?

— Нет, — Пэт поежилась. — Не хочу уезжать из дома.

— А я бы уехал, — мечтательно сказал Джингл. — В мире столько интересного. Дворцы всякие, соборы. Я хочу научиться их строить. Но…

Джингл осекся. Он знал, что на это не стоит и надеяться. Насколько он понимал, жизнь он проведет, выбирая из почвы камни и корчуя молодые елочки на дядиной ферме.

— Джо все время говорит, что станет моряком, как дядя Гораций. Говорит, что ненавидит ферму. Но в последнее время он молчит, потому что папа его не слушает.

— На следующей неделе надо в школу. Ненавижу туда ходить. Мисс Чилдо хочет, чтобы я пошел в приготовительный класс, но что толку. Я же все равно не смогу учиться в колледже.

— А ты хочешь, Джингл?

— Конечно. Это же ступенька выше. Но я не могу.

— В следующем году меня тоже пригласят в приготовительный класс, но я не пойду, — решительно сказала Пэт. — Я не собираюсь в колледж. Останусь в Серебряной роще и буду помогать Джуди. Какой соленый воздух вкусный! Давай почаще ходить на берег?

— А туман над гаванью похож на стайку привидений. А вот тот маленький кораблик выглядит так, как будто уплывает за край света. Но вообще нам пора домой, потому что туман поднимается.

И тут они обнаружили препятствие. Пока они сидели, вода поднялась и теперь доходила почти до их ног. Камни внизу скрылись под водой. Оба вдруг побледнели.

— Мы не сможем обойти скалу, — прошептала Пэт.

Джингл посмотрел наверх. Может быть, перелезть поверху? Нет, не здесь. Слишком круто.

— Мы утонем, Джингл? — Пэт вцепилась в него.

Джингл ее обнял. Ради Пэт он должен был сохранять спокойствие.

— Конечно, нет. Видишь, там пещерка? Мы можем залезть туда. Я уверен, что туда прилив не дойдет.

— Джуди все время рассказывает про людей, которые пропустили прилив и утонули.

— Так это в Ирландии. Здесь никогда такого не случалось. Давай быстрее.

Джингл подхватил Макгинти. Вода уже доходила детям до колен. Страшно испуганные, они перебрались в маленькую пещерку. Строго говоря, бояться им было нечего. Пещера находилась выше, чем линия прилива. Но никто из них не знал этого в точности. Они сидели съежившись, рядом с Макгинти, который не боялся ничего. Рядом с двумя любимыми людьми он согласился бы сидеть в лапландских снегах или в прерии.

Через несколько минут Пэт перестала паниковать. Рядом с Джинглом она всегда чувствовала себя в безопасности. И вряд ли прилив мог быть таким высоким. Но когда они смогут выбраться отсюда? Дома с ума сойдут от страха. Надо было слушать Джуди!

Но несмотря ни на что, Пэт чувствовала, как это романтично. Прятаться в пещере от прибоя… с ней никогда не случалось ничего подобного. Что до Джингла, он был бы совершенно счастлив, если бы знал, что они в безопасности. Пэт была с ним наедине, что редко случалось с тех пор, как в Длинный домик переехала Бетс. Бетс ему в принципе нравилась. Но только рядом с Пэт он никогда не робел.

— Сейчас бы эти противные девчонки не стали над нами смеяться, — хихикнула Пэт. — Жаль, что я разозлилась. Джуди всегда говорит, что нельзя так унижаться.

— Я не разозлился, — сказал Джингл. — Но мне было больно, потому что они сказали правду.

Пэт сочувственно сжала его ладонь.

— Джингл, она обязательно приедет.

— Я уже не надеюсь, — горько сказал Джингл. — Она ни разу даже открытки к Рождеству мне не прислала.

— А она не отвечает на твои письма?

— Я их не отправляю, Пэт, — грустно сказал Джингл. — Ни одно не отправил. Я пишу их каждое воскресенье и складываю в коробку. Она не ответила на первое, и я перестал их посылать.

Пэт стало совсем грустно. Она очень жалела Джингла, который каждую неделю писал письма и никогда не отсылал их. Повинуясь порыву, она обняла Джингла и поцеловала в щеку.

— Пэт, ты удивительная, — сказал Джингл.

Далекие берега теперь стали неясными серыми тенями. Их окружала ночь.

— Давай что-нибудь представлять, — предложила Пэт. — Вот, например, если бы камни могли танцевать…

— Давай выдумаем что-нибудь про тот дом.

Старый дом стоял на краю обрыва. И это была не простая рыбачья хижина, каких на берегу было множество. Два поколения назад его выстроил эксцентричный англичанин, который привез из Англии всю семью и устроился здесь. Он был очень богат и каждый день устраивал празднества, пока не умерла его жена. Тогда он покинул Остров так же внезапно, как и приехал сюда. Его дом так никто и не купил. Постепенно стекла разбились, трубы попадали. Теперь по комнатам, где когда-то гремела музыка и звучал смех, гуляли только ветер и туман. В темноте старый дом выглядел очень таинственно, как выглядят даже обычные здания на пороге ночи — казалось, что он хранит мрачные секреты.

— Как ты думаешь, там кого-нибудь убили? — по спине Пэт пробежала сладкая дрожь.

Они населили старый дом призраками тех, кто когда-то там жил, выдумали о нем множество страшных небылиц. Англичанин убил свою жену, выбросил ее в море, похоронил ее под домом, ее дух до сих пор там скитается. В бурю дом плакал и стонал, а в лунные ночи по нему бродили беспокойные тени. В какой-то момент собеседники напугали сами себя до полусмерти, и Макгинти тоскливо завыл, наслушавшись их заунывных историй. Залива они уже не видели — только слышали прибой. Шумели волны. Иногда до пещерки долетали брызги. Море плакало, накатывая на пустой берег. Ветер выл, как придуманные ими призраки. Пэт прижалась к Джинглу.

— Хорошо бы кто-нибудь пришел.

Желания редко исполняются быстро, но в этот раз им повезло. Сначала забрезжил тусклый свет керосиновой лампы. Вскоре они увидели лодку и неясную фигуру рыбака. Джингл заорал, и лодка подплыла ближе. Энди Морган поднял фонарь и посмотрел на них.

— Это же парень Гордонов и Пэт Гардинер! Что вы тут делаете? Прилив упустили, что ли? Ладно, повезло вам. Я плыл в Крошечную бухту за солью и услышал вашу собаку. Слезайте осторожнее. Куда вам?

* * *

Когда детей высадили в бухте, они немедленно побежали домой. Шел теплый дождь, но они его не замечали. Наконец они ворвались в кухню Джуди, ускользнув от ветра, дождя и тьмы. Дом как будто обнял их.

Джуди была в ужасе.

— Вы до костей промокли! Смотрите, сляжете!

— Джуди, мы согрелись, пока бежали. Не сердись. И не говори никому. Мама будет бояться, когда мы снова пойдем на берег. Я переоденусь в сухое, а Джинглу дадим рубашку Сида. И дай нам чего-нибудь поесть, мы такие голодные!

— Да вы бы потонули, если бы старый Энди Морган не проплывал мимо. В первый раз он оказался там, где надо. Если бы вы просидели там до отлива, был бы скандал.

— Девочки Хьюзов все равно будут дразниться, — рассмеялась Пэт.

— Что с них взять, — презрительно сказала Джуди, выслушав историю. — Лучше бы Салли не выправляли язык. Она ведь долго не разговаривала — в три годика ее зачаровала змея.

— Змея, Джуди?

— А я что говорю? Змея заползла к ним на крыльцо и напугала девчонку. Мать прогнала ее палкой, но было уже поздно. Салли закричала, как будто ее саму ударили. Мне про это рассказал старик Хьюз. До шести лет Салли шепелявила так, что ни слова не разберешь. Думали, что девочку подменили злые духи. Как, ты говоришь, их назвала?

— Протоплазмой, — гордо сказала Пэт.

— Хм, звучит неплохо, — кивнула Джуди. — А теперь ешьте и расходитесь спать.

— Джуди, если бы ничего никогда не происходило, жить было бы скучно. А если жить без приключений, что тогда вспоминать к старости?

— Это ты умно сказала, — заметила Джуди с восхищением.

В сентябре Пэт на несколько дней уехала в Сильвербридж к тете Хейзел. И там было весело до тех пор, пока не пришло известие, что Крошка и Сид слегли с корью. Пэт пришлось задержаться, и она лечила тоску по дому постоянными письмами.

Даже если годы и не начали уноситься вихрем сразу после двенадцати, как мрачно предрекала Незамужняя Тетушка, они действительно побежали быстрее. Перед тринадцатым днем рождения Пэт и Бетс в Серебряную рощу ждали кузин Джоан и Дороти Селби. Они должны были приехать из пансиона в Сент-Джоне.

— Вы с Бетс родились в один день, и когда приедут кузины, мы убьем одним выстрелом трех зайцев, — весело сказала мама.

Пэт не любила праздники, к отчаянию Джуди. Визит Джоан и Дороти Селби тоже не вызвал у нее большой радости. Она часто слышала о красоте Дороти и даже видела ее портрет в разделе светской хроники: «Очаровательные юные дочери мистера и миссис Альберт Селби из Линден-лодж». Интересно, насколько кузины хороши на самом деле?

— Я не верю, что Дороти красивее Винни.

— Твой дядя Альберт был красивым парнем. Говорят, что Дороти в него пошла. Он редко бывал дома. У него молодая жена, ей тут скучно.

— Джоан и Дороти учатся в пансионе при монастыре, — сказала Пэт. — Думаю, они очень умные.

Джуди фыркнула.

— Можно подумать, в монастыре ум тебе ложкой в голову кладут. Мы тут в Серебряной роще тоже кое-что соображаем. Не позволяй им брать над собой верх, Пэт, мало ли, что они из города и в дорогой школе учатся. Хотя я думаю, что они неплохие девочки, да к тому же твои единственные кузины по материнской линии. Тебе лучше с ними подружиться.

Пэт про себя решила, что не уступит Джоан и Дороти.

Не прошло и двадцати четырех часов, как они прибыли в Серебряную рощу. Репутация Дороти оказалась вполне оправданной: она была красивее Винни, хотя и не такая хорошенькая, как Бетс. По сравнению с мягкими волнистыми локонами Дороти, соломенные волосы Пэт казались еще более бесцветными. На фоне карих, бархатных глаз кузины глаза Пэт сразу стали желтыми. Когда Дороти прикасалась к лицу нежными ладонями, Пэт хотелось спрятать свои тощие загорелые руки куда подальше. Джоан не претендовала на красоту сестры, но очень гордилась внешностью Дороти и хвасталась ею.

— Дороти — самая красивая девочка в школе, — заявила она Пэт.

— Она и правда красивая, — согласилась Пэт. — Почти такая же красивая, как Винни и Бетс Уилкокс.

— Винни? — удивилась Джоан. — Она, конечно, хорошенькая. Ты бы тоже была хорошенькая, если бы постриглась и завила волосы, а то выглядишь как-то… по-викториански.

Вероятно, Джоан где-то услышала слово «викторианский» и, не понимая его значения, решила впечатлить свою заносчивую деревенскую кузину.

— Джуди не хочет, чтобы я стриглась, — холодно сказала Пэт.

— Джуди? Эта ваша жуткая старая служанка? Ты ей позволяешь собой распоряжаться?

— Джуди не служанка! — воскликнула Пэт.

— А кто тогда?

— Она член нашей семьи.

— Но вы же платите ей жалованье?

Пэт никогда об этом не думала.

— Да… пожалуй.

— Значит, она служанка. Это очень мило с твоей стороны так ее любить, но мама говорит, что не стоит много позволять слугам. Они забывают свое место. Джуди не слишком-то вежлива, но, наверное, в деревне все по-другому. Посмотри, правда Дороти среди этих лилий похожа на ангела?

Пэт разозлилась.

— Говорят, из хорошеньких девочек редко получаются красивые женщины, Джоан.

— Мама была красивой девочкой и стала красивой женщиной. Она урожденная Хилтон из Шарлоттауна, — высокомерно заявила Джоан.

Пэт не знала, кто такие Хилтоны из Шарлоттауна, но сразу поняла, что Джоан задирает нос, как сказала бы Джуди.

Этот разговор случился через несколько дней после знакомства. В первый день девочки были очень вежливы. Серебряную рощу они объявили «очаровательным» местом, сад — «причудливым», колодец — «причудливым», церковный амбар — «причудливым», а кладбище — «великолепным». Что это значило? Пэт сразу поняла. Они снисходительно отнеслись и к саду, и к колодцу, и к амбару. И к кладбищу!

— А вы пьете воду из-под крана, — фыркнула она.

— Ты такая смешная, милая, — Дороти ее обняла.

После этого гости уже не церемонились. Они обо всем составили твердое мнение и не собирались его менять. Пэт смирилась с Дороти, но вот Джоан была противная.

— Как-нибудь покажу тебе наши хризантемы, — сказала Джоан, прохаживаясь по саду вместе с Пэт. — Папа берет все призы на садоводческой выставке. А почему дядя Алек не срубит эту старую елку? Здесь слишком темно.

— Потому что мы ее любим.

— Зря вы посадили фиалки в этом углу, — заметила Дороти. — С западной стороны было бы лучше.

— Но фиалки всегда росли здесь.

— Ворота ужасно скрипят, — заметила Джоан. — Смажьте их.

— Они всегда скрипели.

— Сад очаровательный, но зарос. Надо его расчистить, — сказала Дороти под конец прогулки.

После драки с Нормой Пэт кое-чему научилась. Честь Серебряной рощи не позволяла оскорблять гостей. Иначе Дороти пришлось бы несладко. В доме Джоан распоряжалась мебелью, как будто всегда здесь жила.

— Я бы поставила пианино в этот угол.

— Но оно стоит здесь.

— Комната стала бы гораздо красивее, дорогая, после маленькой перестановки.

— Комната бы тебя возненавидела! — крикнула Пэт.

Джоан и Дороти многозначительно переглянулись, и Пэт это почувствовала. На этот раз она простила их, потому что они назвали Бетс милой и сказали, что у нее хорошие манеры.

— У нее сердце доброе, а значит, и манеры хорошие, — заметила Джуди.

Пэт немного смирилась с Джоан, когда той понравился скворечник, построенный Джинглом. Джингл обожал строить скворечники. Но когда девочки познакомились с Джинглом лично, Джоан снова впала в немилость. Дороти была с ним мила, возможно, даже слишком, но Джоан видела только неудачную стрижку и потрепанную одежду. Дороти взбесила Пэт, сказав после встречи:

— Как мило с твой стороны проявлять доброту к этому бедному мальчику.

Снисхождение! К Джинглу она тоже относилась свысока. Но Джинглу все равно понравилось, как Дороти играет на пианино. Нельзя было отрицать, что играет она хорошо. Музыка Винни по сравнению с ее игрой ничего не стоила. Обе девочки Селби были весьма музыкальны, Джоан занималась на своей гитаре день и ночь, а Дороти демонстрировала свои хорошенькие ручки, играя на пианино.

— Как будто хочет клавиши до основания стереть, — буркнула Джуди, жалея, что Винни кто-то обошел.

Визит проходил не очень гладко, хотя старшее поколение (за исключением Джуди) полагало, что девочки отлично ладят. Пэт было нелегко развлекать Джоан и Дороти, а развлекать их приходилось постоянно, потому что они не умели веселиться самостоятельно. Пэт показала им кладбище, представила им каждое поле и Шепчущую дорожку. Она едва смирилась с тем, что Сид открыл Дороти их Тайное поле. Вся семья полагала, что Сид «увлечен» Дороти. Конечно, это лучше, чем быть влюбленным в Мэй Бинни, но Пэт предпочла бы, чтобы его сердце навсегда оставалось свободным.

— Ты ревнуешь, потому что Крошка ее полюбила, — глумился Сид.

— Ничего подобного! Просто это был наш секрет!

— Тебе не кажется, что мы уже взрослые, чтобы иметь такие дурацкие секреты? — спросил Сид.

— Сид, если ты влюблен в Дороти, пожалуйста, я даже рада, но ей Тайное поле было безразлично.

— Ну да, — признал Сид. — Она сказала, что не понимает, из чего тут делать секрет. И правда, из чего, Пэт, если подумать?

Пэт стало плохо. Если Сид не понимает, в чем тут секрет, значит, уже никогда этого не вспомнит. Джоан и Дороти не желали играть в березовой роще или охотиться на котят в амбаре. Более того, пушистые рыжие котята оставили их равнодушными. Дороти только в присутствии мальчиков делала вид, что играет с ними, прижимала их к груди и целовала в бархатные теплые головки.

— Чтобы парни хотели стать котятами, — бурчала Джуди.

У кузин не было воображения. Им было скучно ловить рыбу в Иордане, скучно сидеть на заборе или среди яблоневых ветвей, чтобы обсуждать каждую мелочь вокруг, как это делали Пэт и Бетс. Им неинтересно было ждать первую звезду на могиле Плаксы Уилли. Единственное развлечение для них было кататься по вечерам вместе с Джо и наряжаться в такие платья, каких никто в Северной долине прежде не видел. Местные жители обсуждали наряды двух девиц Селби еще долгие годы. Кузины старались спрятать скуку, но никак не могли.

Правда, по вечерам они охотно спускались в кухню или усаживались на заднем крыльце в сентябрьских сумерках, чтобы посмотреть на последние лучи заката и послушать истории Джуди, закусывая хрусткими яблоками. Только в этом была точка соприкосновения у Пэт и ее кузин. Они считали, что ужинать в кухне — это «экстравагантно», но ни разу не отказались от лакомств, которые Джуди предлагала под вечер. Они с удовольствием ели яичницу и котлеты из трески и были в восторге от пончиков и кекса с изюмом, орехами и шоколадом. Неожиданно Мистер Том, который игнорировал всех, кроме Джуди, привязался к Джоан и ходил за ней хвостом. Джуди не показывала, что немного ревнует, и злилась на себя, что девочки Селби ей не слишком нравились.

— Мистер Том знает, что за Джоан надо приглядывать, — фыркала Джуди.

— Летом здесь очень приятно, — призналась Джоан как-то вечером. — Но зимой, наверное, такая тоска!

— Ничего подобного, зимой здесь очень уютно, — возразила Пэт.

— У вас даже нет обогревательного котла, — сказала Джоан. — Как вы не замерзаете до смерти?

— В каждой комнате есть печь, — гордо ответила Пэт. — А вон там сложена поленница дров. Мы видим настоящий огонь, а не сидим вокруг какого-то там котла.

Джоан рассмеялась.

— Дурочка, котел — это паровое отопление, а не кипящий горшок, чтобы вокруг него сидеть. Кроме него у нас есть камины. Ты такая смешная, Пэт. Гордишься своей Серебряной рощей, будто в мире нет места лучше.

— Для меня нет.

— Джо так не думает. Я с ним болтаю, когда мы ездим кататься. Ему здесь не нравится, Пэт.

Пэт замерла.

— Он так сказал?

— Ну, не такими словами, но я же вижу. Мне кажется, никто из вас не понимает Джо. Он не хочет быть фермером, а хочет уйти в море. Джо — тонко чувствующий юноша, но он этого не показывает.

— Представляешь, она рассказывала мне, что чувствует Джо, — плакалась Пэт Джуди, когда гостьи ушли спать в Поэтическую комнату. — У Джо правда есть глупые фантазии про море, но папа говорит, что он скоро образумится. Я уверена, что Джо никогда не уедет из Серебряной рощи.

— Золотко, вы не можете остаться тут навсегда, — предостерегла ее Джуди.

— Но мы еще много лет можем об этом не думать! Джо только девятнадцать. А Джоан воображает, что понимает его.

— Ты ревнуешь, вот где собака зарыта, — фыркнула Джуди.

— Джоан сегодня спросила меня, нравится ли мне смех Дороти. Она сказала, что Дороти известна своим смехом. Я согласилась из вежливости… Но на самом деле у Винни смех гораздо красивее.

— Они обе Селби и смеются одинаково. По смеху их можно и перепутать, но вас с Джоанной в этом не убедишь. Знаешь почему?

— Почему, Джуди?

— Потому что вы с Джоанной очень уж похожи, вот и ссоритесь.

Пэт промолчала, она не рассказывала Джуди обо всем, что ее мучило.

Джоан заявила, что у Джингла приятная улыбка. Какое ей дело до его улыбки? Мало того, она посмеялась над его прической, очками и штанами. Она шутила над бородой дяди Тома и над книгой необходимых сведений Джуди. Объявляла все вокруг «старомодным» и «викторианским». Только тетю Эдит и тетю Барбару назвала «симпатичными старушками». При кузине Джоан Пэт остро осознавала, что в столовой на потолке пятно, а ковер в малой гостиной протерся. И до тех пор, пока Джоан не показала, что крыша кухни поросла мхом, Пэт этого не замечала.

— Наш дом совсем новый. Белая штукатурка и красная черепица — яркий контраст, — хвасталась Джоан. — Папа говорит, что со временем цвета немного выгорят.

— Я не люблю новые дома, — сказала Пэт. — В них нет привидений.

— Только не говори, что ты веришь в призраков.

— Я не имею в виду настоящих призраков.

— Тогда что ты хочешь сказать?

— Когда дому много лет, в нем остается дух всех тех, кто в нем жил.

— Какая ты… забавная, — сказала Дороти.

После отъезда гостей Пэт долго наслаждалась тишиной и свободой. Так приятно было снова оказаться одной. Разбросанные книги теперь лежали на своих местах, в Поэтической комнате больше не громоздились чужие платья, туфли, щетки и бусы.

— Правда, здорово, когда нет гостей? — спросила она у Джуди, сидя рядом с ней на крыльце. Тусклое ночное серебро заливало рощу, а бледное золото дрожащих осиновых листьев скрылось в тени. Слышался отдаленный гул прибоя. Мистер Том спал у колодца, а рыжие котята мурлыкали на коленях у Пэт.

— Мама очень жалеет, что мне не понравились кузины.

— Три — это уже толпа, — объяснила Джуди. — Две девочки могут поладить. Но когда их трое, да все гордые, кто-то обязательно пойдет против других. Часто я это видела.

— Кое в чем Джоан мне понравилась, но рядом с ней я чувствовала себя незначительной. Она меня презирает.

— Да она саму королеву презирает. Но она умная, это да.

— И еще она хвастается.

— А ты, Пэт, разве не хвастаешься? Никого не презираешь? У всех семей есть маленькие слабости, даже у Селби, не говоря уж о Гардинерах. Нужно быть великодушнее. Сдается мне, Пэт, ты просто ревнуешь…

— Я не ревную, Джуди!

— Ой, не ври себе, золотко. Ты ревнуешь к Джоанне, потому что она нравится Джо. И к Дороти, потому что ее любят Сид и Крошка. У тебя тоже есть слабости, Пэт, как у всех.

— Зато я всегда говорю правду! Они сказали маме, что отлично провели время. Но это не так. Они соврали!

— Ну, вежливая ложь — может, и не ложь вовсе. К тому же порой и правда было неплохо.

— И я больше не хочу слышать слово «причудливый»!

— Когда Джоанна назвала Мистера Тома этим словом, он мне подмигнул. Надо было рассказать мисс Джоанне, какой причудливый был у нее дед. Однажды он выступал на собрании тори, а его жена, урожденная Толмен, схватила его за фалды и силком усадила на стул. Ни слова ему не дала сказать. Причудливый, надо же!

— Иногда, Джуди, я еле сдерживалась.

— Сдерживалась, и хорошо! Нужно жить с людьми в мире. Я тоже злилась, когда они вваливались ко мне на кухню и толковали про мою старомодность. Мне ведь не пристало гоняться за собственным хвостом. А потом я вспомнила, что твои тетки с Фермы были такими же в детстве. Семье надо держаться друг друга, а глупости выветрятся, пройдут. Может, ты с ними подружишься, когда вы повзрослеете и поймете, что похожи.

Пэт отнеслась к этому предсказанию скептически. Она посмотрела в сторону Длинного домика, где огонь в окне Бетс горел, как путеводная звезда.

— Хорошо, что мы с Бетс снова одни. Не хочу больше ни с кем дружить!

— А что станешь делать, когда она вырастет и уедет?

— Но она же не уедет, Джуди! Даже если она выйдет замуж, она останется жить в Длинном домике, потому что у ее родителей нет других детей. А я останусь здесь, и мы всегда будем вместе. Мы уже все решили.

Джуди вздохнула.

— Кто же такое вслух-то говорит, Пэт? Мало ли кто тебя может услышать?

— Пэт, можешь прийти в Счастье прямо сейчас? — спросил Джингл по телефону.

Гордонам наконец провели телефон, и Пэт с Джинглом следили, чтобы он не застаивался без дела. Она побежала в Счастье так быстро, что опередила Джингла. Ей пришлось ждать его среди папоротников. Джингл ненадолго задержался, надежно спрятанный от нее елочками, и любовался ею — ее чудесными золотистыми глазами, мечтательно устремленными в небо, дразнящей улыбкой, блуждающей по губам, — совсем слабой улыбкой, чуть-чуть изгибающей уголок рта, который так и хотелось поцеловать. Каждый раз, когда Джингл видел эту улыбку, у него начинало странно биться сердце. О чем она думала? О чем вообще думают девочки? Джингл этого совсем не понимал.

Пэт отвела взгляд от облаков и увидела Джингла. Глаза у него сияли ярко, как никогда, даже сквозь стекла темных очков.

— Джингл, ты так выглядишь, как будто все твои желания сбылись.

— Так и есть. — Джингл бросился на траву и закрыл лицо тощими загорелыми руками. — Завтра приезжает мама.

Пэт чуть не задохнулась.

— Джингл! Неужели!

— Телеграмма пришла вчера. Я сразу позвонил в Серебряную рощу, но Джуди сказала, что тебя нет. Утром мне пришлось уйти в пять, чтобы отвезти сыр в город. Я вернулся и хотел, чтобы ты узнала первой.

— Я так рада!

— И я. Только я бы хотел, чтобы она написала письмо, а не отправила телеграмму.

— Наверное, у нее не было времени. Где она?

— В Сент-Джоне. Пэт, представляешь, мне пятнадцать, а я никогда не видел своей матери. Даже фотографии. Я не представляю, как она выглядит на самом деле. Помнишь, давно, когда мы нашли Счастье, я сказал тебе, что у нее голубые глаза и золотые волосы. Но это я сам придумал, потому что тетя Мария однажды сказала, что она красивая. Может быть, она совсем другая.

— Я уверена, что она чудесная, какие бы у нее ни были волосы и глаза.

— Когда я увидел Мадонну облаков у вас в гостиной, я решил, что мама похожа на нее. Конечно, постарше, маме ведь уже тридцать пять. Я всю ночь не спал, думал о ее приезде. Не представляю, как дожить до завтра. А когда я узнал, мне оставалось еще два дня ждать!

Худое, тонкое лицо Джингла стало мечтательным и далеким. Пэт умирала от волнения. Она знала, как это для него важно.

— Знаю. Джуди говорила, что когда я была маленькая и мне обещали что-то «завтра», я постоянно мучила ее вопросом, а где завтра. Твое завтра совсем близко, Джингл. Правда, это приятно?

— Я весь день провел как во сне. Это не по-настоящему, Пэт. Я перечитал телеграмму раз сто. Если бы это было письмо, письмо, которого она касалась собственными руками!

— Но ты же завтра увидишь ее во плоти, это гораздо лучше любого письма. Надолго она приедет?

— Не знаю. Она сказала, что будет здесь. Я надеюсь, на несколько недель.

— Может быть, она увезет тебя с собой?

У Пэт перехватило дыхание. Эта идея ударила ее, как молния. Она была не слишком-то приятной. Джингл уедет? Иордан без Джингла? Счастье без Джингла? Странный холод зародился где-то у нее внутри и пополз по всему телу.

Джингл покачал головой.

— Не думаю. Я, наверное, и не хочу уезжать. Но вот увидеть ее! Обнять! Хотя бы один раз! Рассказать ей все. Отдать все письма. Я вчера вынул их из коробки и перечитал. Первые, которые я писал печатными буквами, такие смешные. Но мама же не будет смеяться? Ей понравится?

— Конечно понравится, обязательно.

Джингл довольно вздохнул.

— Ты гораздо лучше знаешь мам, Пэт. У тебя мама есть.

Пэт отчаянно заморгала. Плакать было бы глупо.

Но ее охватила внезапная жалость к Джинглу, мама которого никогда к нему не приезжала и не читала его писем много лет. Ее было даже жалко из-за этих писем.

Но скоро все станет хорошо.

— Ты же придешь познакомиться с мамой?

— Что ты, Джингл. Вы же захотите проводить время вместе.

— Почти все время. Но я хочу, чтобы вы познакомились. А еще мы приведем ее сюда и покажем ей Счастье, ты же не против?

— Конечно нет. И она обязательно захочет тут побывать, ты же любишь это место.

— У меня не было времени приготовить ей подарок.

— Набери ей красивый букет, ей понравится.

— Но у нас нет никаких цветов.

— Приходи утром к нам в сад и набери, чего хочешь. Сейчас цветет гипсофила. Ты выбери цветы, а я сделаю букет. Джуди говорит, что я в цветах понимаю. Джингл, а как зовут твою маму?

— Миссис Гаррисон, — угрюмо сказал Джингл. Ему неприятно было, что у них с мамой разные фамилии. — А имя — Дорин. Красивое, правда?

— Так что́, вдова Джима все-таки решила посмотреть на сына? — поинтересовалась Джуди, услышав новости. — Не больно-то она торопилась. Думаю, Ларри Гордон написал ей. Я слыхала, он хотел выяснить ее планы по поводу парня. Учитель в Южной долине хотел отправить его в колледж, но Ларри говорит, что толку в том нет. И то, не думают же они, что он будет платить по счетам, когда он на закладную еле наскребает каждый год.

— Ты думаешь, что мама Джингла приехала не потому, что хотела его увидеть? — медленно спросила Пэт.

— Этого я не сказала. Но ты не забывай, что она его не видела больше двенадцати лет. Может, она изменилась. Давай так и думать, Пэтси. Бедняга Джингл весь извелся, наверное.

— Джуди, для него нет ничего важнее. Может быть, когда она его увидит…

— Может, — с сомнением сказала Джуди.

Джингл прибежал совсем рано, чтобы собрать букет для матери. Он надел свой жалкий лучший костюм, который уже год был ему короток. Тетя подстригла ему волосы еще хуже, чем обычно. Но лицо его пылало от волнения, и Пэт в первый раз подумала, что Джингл довольно симпатичный. Если бы не эти жуткие очки!

— Джингл, сними их перед приездом мамы. Вряд ли глаза успеют сильно пострадать.

— Тете Марии это не понравится. Она заплатила за мои очки и говорит, что я должен носить их постоянно, а то это будут выброшенные деньги. Она знает, что я их терпеть не могу, и будет сердиться, если я их сниму. Когда ее не будет, и мы с мамой пойдем в Счастье, я их сниму. Пэт, представь, моя мама придет в Счастье!

Они долго возились с букетом. Джинглу ничего не нравилось. Он одобрял только самые идеальные цветы. И никаких дельфиниумов!

— Дельфиниумы очень высокомерные, — объяснил он. — И они не пахнут. Годятся только цветы с приятным запахом. И немножко фиалок, потому Джуди говорит, что они к любви.

Джингл усмехнулся. Ну и пусть Пэт считает его сентиментальным.

— Добавим немного листьев шиповника, потому что они приятно пахнут яблоком. Жаль, роз пока немного. Еще слишком рано, но эти маленькие бутоны хороши, и эти беленькие с розовой сердцевиной. Вчера на папиной новой клумбе распустился большой мак. Папа сказал, что его можно взять, но ночью шел дождь, и мак осыпался. Я чуть не заплакала. Но у нас есть большой красный бутон с куста Винни. Давай вставим его тебе в петлицу.

— Осталось всего два часа. Пэт, ты же придешь сразу после обеда, до ее приезда? Пожалуйста.

— Джингл, ты разве не хочешь побыть с ней?

— Но мы же будем не одни! Там будут дядя Ларри и тетя Мария. Я не знаю, как я буду себя чувствовать. Пэт, пожалуйста, приходи.

Пэт явилась вовремя, дрожа с ног до головы от волнения и вполне понятного любопытства. Накануне вечером она накрутила волосы на папильотки, чтобы предстать перед мамой Джингла во всей красе, но результат вышел довольно лохматым и буйным.

— А вот будь у меня короткие волосы, Джуди, ничего бы не случилось, — упрямо прошептала она.

— У тебя как нимб на голове, — ехидно заметила Джуди.

Пэт туго заплела волосы и надела новый голубой свитер, который ей связала Джуди, и васильковую юбку. Мама Джингла точно примет ее за маленькую деревенщину, лохматую, как терновый куст. Потом Пэт успокоила себя мыслью, что на нее никто и не посмотрит. Мама будет занята Джинглом.

Джингл ждал с букетом. Губы он плотно сжал, чтобы не дрожали. Старый автомобиль Ларри Гордона запыхтел в воротах.

— Это она, — выдохнула Пэт волшебные слова.

Она приехала. Они увидели, как она выходит из автомобиля и идет по мощеной дорожке. Джингл собирался побежать ей навстречу, но не смог сдвинуться с места. Он глупо стоял, тяжело дыша. Руки с букетом дрожали. Это его мать?

Пэт разглядела ее лучше, чем Джингл. Она была высокая, стройная и грациозная, как цветок, в струящемся шифоновом платье, как будто сшитом из тумана. Светло-золотистые волосы были коротко подстрижены и лежали гладкой шапочкой под крошечной шляпкой с голубыми перышками. Над зеленовато-голубыми глазами, которые, казалось, смотрели мимо тебя, изгибались тонкие, как будто нарисованные брови. Рот, слишком яркий и пухлый, все портил. Она как будто сошла с обложки журнала. Как она была красива! И как не похожа на маму!

«Мне больше нравятся мамы, которые выглядят как мамы», — подумала Пэт. А эта женщина походила на молодую девушку.

Дорин Гаррисон шла по дорожке, с любопытством глядя на двух детей у двери. Джингл заговорил первым:

— Мама! — сказал он.

Он произнес это слово первый раз в жизни. Оно прозвучало как молитва. В беспокойном взгляде Дорин Гаррисон мелькнуло удивление. Смешок тронул карминовые губы.

— Неужели ты мой малыш Джингл? Как ты успел так вырасти, дорогой!

Она наклонилась и запечатлела на его щеке легкий ледяной поцелуй.

Она не узнала его. Пэт, глядя на Джингла, подумала, что никогда еще не видела, чтобы счастье так быстро уходило из человеческого взгляда.

— Мама, это тебе, — Джингл негнущейся рукой сунул ей букет. Она приняла его и снова коротко, неискренне засмеялась. Джингл вздрогнул, как будто она дернула его за ухо.

— Милый мальчик, зачем мне такой огромный букет? Как ты засунул в него столько цветов? Он весит целую тонну. Поставь его куда-нибудь, солнышко, и я возьму цветок, когда уеду. У меня мало времени, мне нужно успеть на вечерний паром и многое обсудить с твоим дядей Ларри. Я и не представляла, как ты вырос.

Она положила очень длинную, очень стройную, очень белую руку с длинными отполированными красными ногтями ему на плечо и осмотрела его оценивающе.

— Ты слишком худой. Достаточно ли ты ешь? Хотя это, наверное, возраст. Сними эти ужасные очки. Они тебе действительно нужны? Ты проверял зрение недавно?

— Нет, — ответил Джингл. На этот раз он не добавил «мама». И закончил неуклюже: — Это Пэт Гардинер.

Миссис Гаррисон взглянула на Пэт, которая немедленно осознала, что чулки у нее собрались складками на коленях, а волосы топорщатся, как у жителя острова Фиджи. Потом все каким-то образом оказались в гостиной Гордонов. Никто не знал, что сказать, но миссис Гаррисон болтала, рассказывая мистеру и миссис Гордон какие-то милые и никчемные вещи серебристым голосом и жестикулируя так, что все вынуждены были любоваться ее руками. Пэт вспомнила руки собственной мамы — слишком худые, с выступающими суставами, с морщинами, с мозолями от многих лет работы. Но эти руки было приятно трогать. Она и представить не могла, чтобы кто-то захотел дотронуться до руки миссис Гаррисон.

Джингл изучал ковер, но Пэт, расправившись с робостью, внимательно смотрела на миссис Гаррисон. Она была очень красива, но что-то было не так. Много лет спустя Пэт нашла правильное слово. Это было «лживое» лицо. Гораздо позднее Пэт поняла, что эта женщина так много работала, чтобы оставаться красивой и молодой для мужа, увлекавшегося любой смазливой девицей, что потеряла себя. Она походила на тень, красивую, но не живую. И это была мать Джингла. Она звала всех, даже Ларри Гордона, «милыми» и порой бросала родному сыну слово, как другой бросил бы кость бродячему псу. Пэт не могла вообразить глубину смущения, которое ощущала Дорин Гаррисон рядом с забытым и никому не нужным мальчиком. Было сразу понятно, что мама Джингла не задержится ни на секунду.

— Какой уродливый песик, — рассмеялась она, увидев, как Макгинти бросился к Джинглу. Макгинти закрыли в конюшне, но он сумел выбраться оттуда. Он знал, что нужен.

— Джингл, малыш, ты любишь собак? Я пришлю тебе щеночка.

— Макгинти меня вполне устраивает, спасибо. Мне не нужна другая собака, — Джингл вспыхнул.

Пэт встала и ушла домой. Джингл проводил ее до дверей.

— Она красивая, — тоскливо сказал он.

— Никого красивее я в жизни не видела, — согласилась Пэт от всей души.

Глядя на Джингла, он вспоминала шиповник, такой прекрасный вечером и такой жалкий и облетевший поутру. Она возненавидела Дорин Гаррисон и ненавидела ее много лет, пока не научилась жалеть.

— Ты же вернешься, Пэт? И поскорее. Я хочу показать ей Счастье. А оно твое не меньше, чем мое.

Пэт пообещала. Она знала, что Джингл знает: его матери нет дела до Счастья, и она знала, что он не хочет оставаться с матерью наедине. Но в тот день Пэт поняла, что есть знание, которое не следует облекать в слова.

Она вернулась в середине дня и увидела, что Дорин Гаррисон собирается.

— Мама… — Джингл с трудом выдавил из себя это слово. — Мы с Пэт хотели показать тебе Счастье. Там очень красиво.

— Счастье? Детки, почему вы его так называете?

— Потому что там так хорошо, что никто не может быть там несчастен, — объяснила Пэт.

Удивление мелькнуло в глазах Дорин Гаррисон. В глазах, которые Джингл хотел видеть голубыми, как небо.

— Какая милая непосредственность и простодушие, — легко сказала она. — Нет, Джингл, детка, я не пойду в ваше Счастье. На каблуках нельзя бродить по полям. Кроме того, я могу опоздать на паром и тогда не успею на пароход до Сан-Франциско. Джингл, малыш, выпрямись. Вот так лучше. Никогда больше не надевай очки, милый. Я велела твоему дяде отвести тебя к хорошему окулисту и купить нормальные очки, если они тебе действительно нужны. Кроме того, он купит тебе нормальную одежду и сводит к парикмахеру в Сильвербридже. Ах, вот и автомобиль.

Она нерешительно посмотрела на Джингла, как будто прикидывая, не поцеловать ли его еще раз. Но Джингл не настраивал ее на поцелуи. Дорин Гаррисон вздохнула с облегчением. Это был непростой день. Каково ей было столкнуться с этим недоразвитым, но почти взрослым парнишкой в нелепых тряпках, который даже не умеет толком разговаривать. Ее долг исполнен, его будущее обеспечено. Ларри об этом позаботится.

Она погладила его по голове.

— Пока, милый. Жаль, что я не могу остаться. Постарайся не вырасти слишком сильно за следующие двенадцать лет, мой ангел. До свидания, Нора. Ведь так тебя зовут?

— До свидания, — надменно ответила Пэт с неприятным ощущением, что Дорин Гаррисон не заметила ее надменности.

Она упорхнула, как птичка, вырвавшаяся из клетки, оставляя за собой след экзотических духов. Пэт стояла на ступеньках и смотрела ей вслед. Как потускнела королева, которая так долго восседала на троне его души. Оглянется ли она, помашет ли ему? Нет, она исчезла и оставила букет на столе. Она не взяла ни одного цветка. Шиповник завял.

— Понравилась тебе твоя мать? — спросила тетя Мария.

Джингл вздрогнул. Резкий, неприятный голос тети ударил как ножом.

— Я… она милая.

Лгать про мать было очень неприятно. Тетя Мария пожала костлявыми плечами.

— Так или иначе, она все устроила. В будущем году ты пойдешь в подготовительный класс, а потом в колледж. Она говорит, что ты можешь делать все, что захочешь, а она будет оплачивать счета. К твоей одежде у нее столько претензий, будто она сама за нее платила. Тебе нужно пошить два костюма у портного! Никаких самодельных штанов для ее мальчика!

Тетя Мария негодующе исчезла в кухне.

Джингл посмотрел на Пэт несчастными глазами. У нее перехватило горло.

— Приходи в Счастье после ужина, — тихо сказал он. — Хочу тебя кое о чем попросить.

Когда Пэт пришла в Счастье, Джингл лежал в папоротниках лицом вниз. Маленький песик с большим сердцем сидел рядом, охраняя бумажный пакет. Пэт присела рядом, но ничего не сказала. На ее взгляд, в мире было много тихих маленьких трагедий. Когда Пэт было четыре года, она научилась говорить «пожалуйста», но однажды позабыла это слово. «Какое слово заставляет все происходить?» — спросила она у Джуди. Вот бы сейчас узнать это волшебное слово и исправить происходящее с Джинглом.

Вечер в Счастье был очень хорош. По бледному ясному небу плыли крошечные облачка. Пахло клевером. Просветы между деревьями были залиты винно-красными лучами закатного солнца. Быстрый ручей болтал по-эльфийски с цветами, растущими по берегам. Только проплешина на холме, где Ларри Гордон рубил дрова на зиму, портила вид. Раньше там росли деревья, и хотя Пэт понимала, что это нужно людям ради тепла, не могла смотреть на просеку без боли. Конечно, со временем угрюмые пни зарастут папоротниками, хвощи расправятся и снова зазеленеют, в укромных местах снова вырастут стройные березки и тополя. Может быть, раны и рубцы человеческой жизни тоже зарастают?

— Жаль, — вдруг сказал Джингл, поворачиваясь и укладывая голову Пэт на колени. — Жаль, что моя мечта сбылась. До этого она казалась мне гораздо прекраснее.

— Я знаю, — мягко сказала Пэт и погладила жесткие волосы загорелой рукой — нежной, изящной и мудрой. Это прикосновение как будто выпустило на свободу всю горечь Джингла.

— Она дала мне десять долларов, Пэт. Они жгли мне пальцы. Она поможет мне поступить в колледж, но до меня ей нет дела. Я показал ей дом, который нарисовал для нее, а она только засмеялась.

— Джингл, я думаю, что твоя мама очень… удивилась, увидев, как ты вырос. Ты показался ей незнакомцем. В следующий раз все будет по-другому.

— А кто виноват в том, что я для нее незнакомец? И следующего раза не будет, я это сразу понял. Она меня не любит и никогда не любила. Теперь я это знаю. Я бы и раньше понял, но я был дураком.

Пэт не могла вынести пустоту в его голосе. Она снова погладила Джингла по голове.

— Я тебя в любом случае люблю. Почти так же, как Сида.

Джингл перехватил ее руку и прижал к мокрой от слез щеке.

— Спасибо, Пэт. Можно тебя попросить… зови меня, пожалуйста, Хилари. Джингл — дурацкое прозвище для взрослого парня.

Пэт поняла, что мать испортила для него имя, которое сама же ему подарила.

— Я постараюсь. Только не сердись, если я иногда буду называть тебя Джинглом, пока не привыкну.

Про себя она решила, что вслух будет звать его Хилари, но думать о нем всегда будет как о Джингле.

— Я сказал, что хочу тебя кое о чем попросить, — продолжил Джингл все тем же странным новым голосом. — Я не отдал ей письма. Я зажгу там на камне костер. Сможешь их сжечь?

Пэт согласилась. Она понимала, что больше с этими письмами ничего сделать нельзя. Джингл развел костер, Пэт открыла пакет и побросала их в огонь как жертву мальчишеской тщетной любви, веры и надежды. Пэт не хотелось их сжигать. Ей казалось, что это ужасно. Он писал их на страницах, вырванных из учебников, на обороте выброшенных счетов, иногда даже на аккуратно отрезанном кусочке оберточной бумаги. Мать должна была ценить их больше любых драгоценностей. Но Дорин Гаррисон никогда их не прочитает. Как жаль! Время от времени белая строка выступала на черном пепле, и Пэт против собственной воли читала «Моя милая мамочка». «Ты же скоро приедешь ко мне?» «Я всю неделю был лучше всех в классе, ты рада?» Пэт до боли сжимала зубы. Когда последнее письмо сгорело, Пэт собрала пепел и бросила его в ручей.

— Готово.

Хилари встал. Он выглядел старше, чем утром. Челюсть у него стала жестче, в голосе появились новые нотки. Казалось, что детская возня его больше не волнует.

— Я выучусь в колледже, стану архитектором и преуспею.

Они возвращались по тенистым берегам Иордана в тишине. Вставала луна, вылетели на охоту летучие мыши. Сова ухала где-то в елках. Огромная золотая звезда повисла над Серебряной рощей. Они расстались на мостике. Пэт подняла взгляд.

— Спокойной ночи, Джингл. То есть Хилари.

— Спокойной ночи, Пэт. Ты молодец. И у тебя очень красивые глаза.

— Это все лунный свет, — отмахнулась она.

Рассказывая о Дорин Гаррисон, Пэт помогла Джуди подоить коров и загнать пушистых золотых цыплят в курятник.

— Джуди, она такая…

— Гордячка? — предположила Джуди.

— Нет, не в этом дело, она была с нами вежлива, как с чужими. Как будто нас нет. Я не знала, что такие мамы вообще бывают.

— Маловато ты еще знаешь. Бог их обделил любовью, тем хуже для них. Молись за бедных сироток и радуйся, что у твоей матери есть корни.

— Корни?

— В этом и беда твоей Дорин Гаррисон. У нее нет корней — не за что ей уцепиться, чтобы устоять в бурю. Верно, она из тех штучек, кого называют современными матерями, слышала я про них.

— Мне показалось, Джуди, что она вспомнила Джингла против собственной воли и забудет, как только отвернется.

— А я о чем. Мария Гордон сказала как-то, что вдова Джима умеет забывать то, с чем не желает иметь дела. Жалко мне твоего Джингла. Пригласи его завтра на обед. Испеку для него пудинг с черникой.

— Он просит звать его Хилари. Забавно, потому что на прошлой неделе мы с Бетс решили, что будем звать друг друга Элизабет и Патрисией. Но мы, конечно, не ждем, что так все будут делать, — торопливо добавила Пэт.

— Для меня ты всегда будешь Пэт, золотко.

— Пэт из Серебряной рощи, — радостно сказала Пэт. Так приятно было иметь дом, любовь и семью. Храбрец, главный летний котенок, летел к ней через двор. Пэт подхватила его, и он охотно замурлыкал. Неважно, какие ужасы происходят на свете. По крайней мере, у людей всегда есть кошки.

Она договорилась встретиться с Бетс, чтобы рассказать ей о матери Джингла. И отправилась на холм. Бетс нужно было ввести в курс дел. Дойдя до сосны, она постояла под ней, уткнувшись лицом в грубый ствол. Луна скрылась за легким облачком, и Пэт как будто почувствовала присутствие чуда. Туманная луна нашептывала ей, что именно в такую ночь резвится маленький народец. Разве не крошечное создание в остроконечной шапочке сидело сейчас на заборе? Нет, это просто кусочек коры. Сладкие запахи доносились с лугов. Потом луна вышла из-за облака и елочки, росшие вдоль забора, превратились в таинственные чернильные тени. Внизу спали дома и сады. Далеко впереди блестела, как шелковое платье, освещенная лунными лучами вода залива. Пэт вдруг показалось, что она едина со всей красотой этого мира. Если бы кто-то мог разделить с ней эту тайну, ощутить то же самое! Бедный Джингл, должно быть, свернулся на сеновале рядом с Макгинти и баюкает разбитое сердце. Жестоко радоваться, когда ему так плохо, но бессмысленно горевать в ночь, наполненную чудесами. Серебряная роща лежит внизу, Джо насвистывает что-то, а Шалун лает. К тому же Пэт ждала свою лучшую подругу, которая разделит красоту этой ночи.

— Мы должны любить его еще больше, — решила Бетс, выслушав всю историю.

Правда, Пэт ничего не сказала ей о сожженных письмах, они навсегда останутся ее — и Хилари — секретом.

Когда в сентябре начались занятия, в Серебряной роще держали семейный совет. Решено было, что Пэт пойдет в подготовительный класс, чтобы в следующем году сдавать экзамены в Королевский колледж. Пэт протестовала, но папа был непреклонен. Он не настаивал на образовании Винни — ее золотые кудри хорошо скрывали, что она не способна отличить причастие от инфинитива. Оценки Пэт, хоть и не блестящие, всегда были выше средних. Так что ей предстояло отправиться в колледж и получить диплом учительницы.

— Будешь работать в школе Северной долины, а жить дома, — сказал папа. Это стало единственным лучиком света во всем этом неприятном плане. Пэт побежала в кухню и излила свое возмущение Джуди.

— Ты разве не хочешь получить бразование, золотко?

Против образования Пэт ничего не имела, но жить вдали от дома не хотела.

— Я не такая, как остальные девочки, Джуди. Они все хотят пойти в колледж и сделать карьеру. А я не хочу. Я хочу остаться в Серебряной роще и помогать тебе и маме. Ты же знаешь, что тут полно работы для меня. Мама слабая. А что до образования… Любовь дает отличное образование, Джуди.

— Эх, золотко, в мире о многом приходится думать. Деньги-то на деревьях не растут.

— А смешно было бы! — на мгновение Пэт отвлеклась, представляя крошечные золотые доллары, свисающие с веток, как желтые цветы.

— Папка у тебя небогатый, а семью кормить дорого, да и одежка всем нужна. Вам всем придется ему помогать, пока замуж не повыскакиваете или не уедете.

— Я не хочу, чтобы кто-то из нас уезжал или выходил замуж!

— Это глупо, золотко.

Пэт уже начала подозревать, что ее желания не имели под собой никаких оснований. Например, у Винни появился жених. Настоящий жених, а не кавалер, которые одолевали сестру больше года. Фрэнк Рассел с залива явился в Серебряную рощу с серьезными намерениями и разогнал всех остальных. Винни заливалась краской каждый раз, когда Джо ее дразнил. Пэт так ненавидела Фрэнка, что едва сдерживалась, чтобы не нагрубить ему. Джуди из-за этого сердилась.

— Пэт, ну что ты, в самом деле! Фрэнк — сто́ящий парень. Расселы умеют устроиться. А он единственный сын, и мать у него умерла, и все девчонки с залива мечтают его захомутать. Винни будет жить королевой в старом доме Расселов, без злой свекрови, которая и скамейку не позволит передвинуть. И почти рядом с домом.

— Винни слишком молода, чтобы думать о браке, — возразила Пэт.

— Да ей ведь уже восемнадцать. Конечно, замуж идти пока рановато, нужна еще помолвка, тоже ведь удовольствие. Но Расселы — люди деловые, а Фрэнк умница. Он сразу понял, где искать хорошую жену.

— Не такой уж он умный, — фыркнула Пэт.

— Вы ее послушайте только. Ну да, стихов он не читает и домиков не строит, как твой Джингл, зато в политике понимает, как сразу заметил Длинный Алек. Бьюсь об заклад, он окажется в парламенте раньше, чем облысеет. А для этого ум не нужен. Винни и сама не больно-то ученая. Вряд ли для нее найдется на Острове теплое местечко, а вот хозяйкой она будет хорошей.

Пэт не хотела слушать. Мысль о том, что после помолвки Винни уедет из дома, оставалась невыносимой. Она все еще ненавидела Фрэнка, но согласилась пойти в подготовительный класс и даже с мрачной решимостью взялась за дело — ради Серебряной рощи. Она знала, что все считают, будто их семья не отличается честолюбием. Джо наотрез отказался ходить в школу после пятнадцати лет. Винни всегда оказывалась «дурочкой», если речь шла об уроках. Сид хотел стать фермером. Так что Пэт предстояло вернуть Гардинерам славу ученой семьи.

— Хорошо, что Бетс учится вместе со мной, Джуди. Я боялась, что отец ее не отпустит, потому что она такая слабая. Но Бетс так просила, что он сдался. Если Бетс вместе со мной и в колледж попадет, это будет не так и плохо… если я вообще там окажусь.

— Если? Да никто и не сомневается. Ты если захочешь, куда угодно попадешь. Когда я вижу, как ты корпишь над этой своей алгеброй, у меня колесики в голове крутятся. А твою гиметрию Мистер Том видеть не может.

— Я очень люблю геометрию, Джуди. А вот Бетс не любит, но все остальные уроки ей нравятся. Мы решили заниматься вместе каждый вечер, всю зиму. Будем учиться два часа, а потом болтать.

— Уж в это я верю. Вечно языками мелете.

— Иногда, Джуди, мы вообще не разговариваем. Просто сидим и думаем. Иногда даже не думаем, просто сидим. Нам достаточно просто быть вместе. Мы с Бетс…

— Я слыхала, что вы зовете друг друга Элизабет и Патрисией.

Пэт рассмеялась.

— Мы пробовали, но у нас не вышло. Элизабет и Патрисия — это какие-то незнакомые девочки. Я хотела сказать, что мы с Бетс начали читать Библию, прямо с начала. Мы не собираемся пропускать ни одной главы, даже все эти ужасные имена из Паралипоменона. Джуди, ты не представляешь, какая Библия интересная, если ее просто читать, как роман.

— Куда уж мне. Я же не прочитала Библию еще до того, как вы родились. Хотя я пропускала имена, каюсь, язык об них сломать можно. И почему у них нормальных имен не было? Неужели мать звала Иосафата к ужину его полным именем?

Потихоньку тянулась осень. Кленовые костры зажглись вокруг Тайного поля, папоротники в Счастье побурели, Иордан стремился к морю меж пурпурных астр, золотая луна смотрела на урожай с Туманного холма. За приятным сентябрем и щедрым октябрем последовал мягкий и грустный ноябрь, заливший холмы шелковыми струями дождя.

А потом вдруг — ничто не предвещало — семья в Серебряной роще первый раз раскололась.

Все, кроме Джо, уехали в субботу вечером на Ферму у залива (вот уж там ничего не изменилось за минувшие годы). Пэт любила старую ферму за постоянство в этом вечно меняющемся мире. Тетя Френсис и тетя Онория были все так же горды, хотя больше не заставляли ее читать библейские стихи и не хлопали ее по затылку, когда были недовольны. Пэт нравилось даже их недовольство, потому что оно никогда не менялось. Кузен Дэнни все так же скалился в странной улыбке, бабушка была еще жива, хотя ей минуло девяносто восемь лет — и ни днем больше, нет, спасибо. Каждый раз при виде Пэт она произносила «не красавица» все тем же скрипучим голосом, как будто Пэт была в этом виновата. Ваза, скорчившая рожу Саре Дженкинс, так и стояла на полке, а ярко натертые дверные ручки отражали лица. Слоны из белой кости бесконечно маршировали по каминной полке, а фарфоровая курица так и не смогла высидеть ни одного яйца.

Бетс поехала вместе с ними, и день стал еще приятнее. Очень весело было все ей показывать. Тетушкам она понравилась — Бетс нравилась всем. Даже старая тетушка посмотрела на нее с восхищением и впервые забыла сказать Пэт, что та не красавица.

Когда все вернулись в Серебряную рощу, Пэт проводила Бетс до холма. Похолодало, и первый снег постепенно засыпал все вокруг. Вернувшись домой, Пэт сразу поняла, что случилось что-то ужасное. Мама побелела, как будто ее ударили, Винни плакала и даже Джуди плакала. Сид держался изо всех сил. Папа стоял у стола, держа в руке письмо. Рядом сидел Шалун, глядя на хозяина растерянными глазами. Мистер Том выражал свое недовольство. Даже Храбрец печально скукожился под печкой и моргал на свет.

Пэт огляделась. Все были здесь, кроме… кроме…

— Где Джо? — крикнула она.

Мгновение все молчали. Потом Винни всхлипнула:

— Он ушел.

— Куда?

— В море. Вечером он ушел в гавань и уплыл в Вест-Индию на корабле Пирса Моргана.

— А я-то и не догадалась, дура старая, — рыдала Джуди. — Даже когда он зашел ко мне, весь такой странный, и сказал, что сбе́гает в Сильвербридж. Если б я знала, что у него на уме, повисла бы на нем и не отпускала.

— Пользы бы это не принесло, — заметил Длинный Алек, отвлекаясь от собственных мыслей. — Он бы все равно ушел, рано или поздно. Я давно это знал. Но он так молод… и ушел, не сказав ни слова. Это жестоко с его стороны. Тише, Мэри, тише.

Мама спрятала лицо у него на плече и зарыдала. Папа увел ее с кухни. Винни и Крошка пошли за ними. Сид вышел, и Пэт осталась рыдать в объятиях Джуди.

— Не убивайся так, золотко. Помни, что маме тяжелее, чем всем вам. Джо будет возвращаться…

— Но никогда не останется насовсем! Какой ужасный день, Джуди!

— Чем тебе день не угодил? — сказала Джуди. — Это все Бешеный Дик и твой дядя Гораций. Джо всегда был больше похож на Горация, чем на своего отца. Он не стал прощаться, потому что знал: Длинный Алек попытается его удержать. Ну же, перестань реветь, Пэт, ради своей бедной матушки. Сид остается, а он хороший парень. Он всегда душой за ферму болел. Джо ушел, но Серебряная роща-то осталась! Ты видала записочку, которую Джо оставил Длинному Алеку? Он просит тебя присмотреть за Шалуном. И мне весточка есть, вроде как шутка. Джо всегда шутил. «Пусть Джуди позаботится, чтобы ее чертовы котята на картинке выросли к моему возвращению». Вечно он смеялся над невинными котятами.

Пэт последней в Серебряной роще признала неизбежное. И ей было стыдно, что она научилась жить с этим дальше. Сырая дождливая зима перевалила за половину, когда она перестала дрожать ночами, если море штормило, и бросаться к письмам Джо с яркими иностранными марками. Крошка их собирала. Они были наполнены блеском чужих портов, белопарусных кораблей и далеких земель, жаждой приключений. Серебряная роща продолжала жить, как ни в чем не бывало. Сид занял место Джо, с радостью бросив школу, мама снова научилась улыбаться, Фрэнк Рассел ухаживал за Винни. Но никто больше не слышал веселого свиста, который разносился в сумерках среди старых амбаров. Даже Шалун перестал печалиться и больше не прислушивался к шагам на дорожке.

Перемены! Теперь Гардинеры были ничуть не лучше, чем одна семья из Сильвербриджа, у которой один сын уехал в Калифорнию, другой в Австралию, третий в Индию, а четвертый в Петроград. И никого это не волновало.

— Как бы мы жили, не умея забывать, золотко? — спросила Джуди.

— В первый раз мы встретили Рождество без Джо. Я слышала, если на Рождество кто-то из семьи уезжает, то больше уже семья никогда не соберется вместе. Я не смогла съесть ни кусочка!

— Забыла, как перед сном мы славно попировали остатками? — усмехнулась Джуди.

Все проходит. Зима сменилась весной прежде, чем они это осознали. Все с нетерпением ожидали возвращения Джо. В марте пришла грустная весть. Он не собирался вернуться вместе с кораблем Пирса Моргана. Он поехал в Китай. Март сменился апрелем, появилась первая трава, лягушки запели на поле с Прудом, ветки яблонь, которые упали во время зимних бурь, пришлось собрать и сжечь. Сид и Пэт занялись этим и вечером развели чудесный костер вместе с Бетс и Хилари. После костра Сид пошел провожать Бетс домой, но Пэт не расстроилась. Она радовалась тому, что этой весной Сид сильно увлекся Бетс.

— Он совсем забыл Мэй Бинни, Джуди. Хорошо бы он женился на Бетс, правда?

— Посмотрите на эту сводню, — ехидно сказала Джуди.

Вдвоем с Хилари они сидели на могиле Плаксы Уилли, смотрели на тлеющие угли в саду и разговаривали. Пэт научилась называть его Хилари и даже начала думать о нем, как о Хилари, хотя в особенно напряженные моменты старое имя снова выскакивало из памяти. Зато Джуди была непреклонна, для нее он навсегда остался Джинглом.

— И что их только ждет в жизни? — говорила она Мистеру Тому, глядя на подросших детей в кухонное окно. — И долго ли еще они будут юными и беспечными?

Мистер Том не удостоил ее ответом.

За апрелем пришел май. Счастье украсилось купами вишневых цветов, по всему саду желтели юные нарциссы, а на клумбах с ирисами проклюнулись зеленые почки. Каждый день Пэт делала новые открытия.

— За год можно забыть, какая весна красивая, и узнать много нового.

Наконец наступил июнь. Дикая слива склонялась над Шепчущей дорожкой, белые маргаритки Джуди расцвели — огромные и бархатные, зазеленел молодой лес на холме.

— Нигде не бывает такой красивой весны, как в Серебряной роще, Джуди. Посмотри, какой красивый ирис — сам белый, и на каждом лепестке голубая кайма. Это ирис Джо. Он посадил их в прошлом году, а где он теперь?

— Поди, на краю света, Пэт. Скажи, почему люди с того края не падают? Никогда не могла понять.

Пэт попыталась объяснить, но Джуди только тряхнула седой головой, ничего не понимая.

— Какая ж я дура все-таки.

— Нет, Джуди, это я виновата. У меня голова болит.

— Это все от учебы. Эта твоя алгебра не для девушек. Учишься, учишься, утром, днем, вечером.

— Я должна учиться, Джуди. Экзамены через месяц, и я должна сдать. Мама с папой очень расстроятся, если я не сдам. Помнишь, как я жалела а, Ъ и с, потому что им так много приходится работать в уравнениях? А потом появились другие переменные, и буквам стало полегче.

— Да уж. Помню я, как ты жалобно спрашивала, бывают ли у них выходные. Ничего, получишь хорошие отметки.

— Нет, Джуди, я совсем не знаю истории. Не могу даты запомнить.

— Даты? А кому какое дело до дат? Какая разница, когда что-то случилось, если это было давно?

— Экзаменаторам это очень важно, Джуди. Но я только в двух датах уверена: Юлий Цезарь приплыл в Британию в пятьдесят пятом году до нашей эры, а битва при Ватерлоо случилась в тысяча восемьсот пятнадцатом. Остальное как в тумане.

— Мой прадед погиб при Ватерлоо, — заметила Джуди. — Оставил прабабку вдовой с девятью ребятишками мал мала меньше. Но после Великой войны это уже не потеря. Ты помнишь войну, Пэт?

— Когда подписали перемирие, мне было пять лет. Я помню фейерверки на мосту и разговоры, как во сне. Ты никогда не рассказываешь о войне, Джуди.

— Да уж. Никто из моих на войну не пошел. Сид и Джо, к счастью, были еще маленькие. Мы с твоей матерью и тетей Хейзел вязали чулки для солдат. Не люблю вспоминать то время. Все ругали кайзера, твой отец с дядей Томом переживали, что слишком старые. А мы не спали по ночам — боялись, что они найдут лазейку в законе. И все равно нам было стыдно, что мы не вывешиваем за окно кленовый лист[20]. Было, конечно, и веселье, и девчонки гордо гуляли с парнями в форме, а твой дядя Том каждое утро еще до завтрака орал на заднем дворе. Как будто я не слышала! «Лучше умереть, чем жить под немцами», и все такое. Сначала я думала, что у него прострел в спине, до того громко кричал. Заставил тетку Эдит голосовать за Юнионистскую партию[21], а когда она победила, я думала, у него сердце лопнет. Сэнди Тейлор с залива назвал старшенького Джон Джеллико Дуглас Хейг Ллойд Джордж Герберт Китченер[22]. Видала бы ты лицо священника на крестинах! И как ты думаешь, теперь зовут этого парня? — Жердь, потому что он тощий, как палка. Говорят, Ральф Морган женился на Джейн Фишер, чтобы в армию не ходить. Не моего ума дело судить чужие браки, но лучше бы он воевал с кайзером, чем всю жизнь жить с Джейн Фишер. Поди, он и сам так думает. Когда была служба в память убитых солдат, он вздохнул и говорит: «Эх, Джуди, они-то в мире покоятся». Дай Бог, чтобы больше такой беды не учиняли, тем более что женщинам дали право голоса.

— А вот старый Билли Смитсон из Сильвербриджа с тобой не согласен. Он говорит, что все женщины дуры, и они все испортят.

— Уж конечно старый Билли всех женщин на свете знает. Помню первый раз, как я голосовать ходила. Надела шелковое платье и туфли на каблуках, и никак не могла понять, куда крестик ставить. Твой папка думает, что не туда поставила. С тех пор я больше не голосовала — то помидоры закатывала, то еще что, и всякий раз прямо на выборы.

— Дядя Том говорит, что каждый должен сделать свой выбор и что это почетная обязанность.

— Подумать только. Звучит-то хорошо. Но помидоры-то? Бросать их, что ли? Или пусть сливы гниют, пока я по выборам бегаю? Правительством больше, правительством меньше, разница невелика, а вот варенье в доме должно быть.

Пэт зря беспокоилась из-за экзамена по истории. В этом году ей не пришлось сдавать экзамены. Вдобавок к головной боли у нее заболело горло. Мама велела ей оставаться в постели, и Пэт согласилась так безропотно, что Джуди испугалась. Наутро она на цыпочках прокралась к ней.

— Как ты себя чувствуешь, золотко?

Пэт посмотрела на нее блестящими глазами.

— Часы в холле тикают, Джуди. Останови их. Мне очень больно от этого.

Джуди убежала, подняла миссис Гардинер и телефонировала доктору Бентли.

Пэт заболела скарлатиной.

Сначала никто не встревожился. Джо и Винни болели скарлатиной в детстве, и это было нестрашно. Но шли дни, и тревога сгустилась над Серебряной рощей. Доктор Бентли выглядел все серьезнее и толковал об «осложнениях». Маму, которая не болела скарлатиной, отлучили от комнаты больной. За Пэт ухаживали Винни и Джуди, которая не хотела слышать о сиделке. Ночами она сидела у постели Пэт в потертом кривоногом кресле в стиле королевы Анны — Пэт так его любила, что спасла с чердака. Джуди, казалось, вовсе не спала. В любую минуту у нее наготове было прохладное питье и нежное прикосновение. Доктор Бентли позднее отзывался о ней как о «прирожденной сиделке, которая от природы знает то, на что другим нужны годы обучения».

В бреду Пэт не слушала никого и не брала ничего — разве что у Джуди.

Пэт много бредила. Видение за видением возникали в ее воспаленном мозге. Плакса Уилли унес деревянную ручку с двери кладовой. «Уверена, Бога это насмешит», — заявила Пэт и долго ее искала, пока Бог не обнаружил пропажу. Трещины на потолке ползали друг за другом. Она стояла на пустой дороге среди сгущающихся сумерек и напрасно звала Джингла, который беззаботно уходил прочь, держа под мышкой надгробие Эмили и Лилиан. Она оказывалась на дне колодца, куда швырнул ее Бешеный Дик. Она искала Тайное поле, которое унесла Дороти. Она слышала свист Джо, но не видела самого Джо. Кто-то переставил всю мебель в Серебряной роще, и Пэт отчаянно пыталась вернуть ее на место.

— Священник в прошлое воскресенье сказал, что Бог держит мир на ладони. Наверное, Он устал и уронил его, Джуди.

— Вот уж чего он никогда не сделает, Пэт, лежи тихо.

Ветер все дул и дул. «Он так устал, Джуди. Останови его». Она выходила на дорогу во главе длинной процессии сырных голов — всех сырных голов, которые когда-либо приготовили в Серебряной роще. Она должна была идти перед ними. Какие-то лица заглядывали ей в окна, прижимаясь к стеклу, какие-то призраки выстраивались у кровати. Жестокие, жуткие, искаженные лица. «Пожалуйста, Джуди, убери их, пожалуйста». Пэт и Патрисия вели между собой долгие споры. Время бежало, как темная река. Она не могла остановить его. «Если остановить часы, время тоже встанет, Джуди?» Кто же кормил бедного Храбреца?

— Я кормлю, Пэт, золотко. Уж о нем-то не беспокойся. Он каждую секунду что-то вытворяет, скачет на кровати в Поэтической комнате и заматывается в занавески. Никогда в жизни не видела такой дикой твари. А вот с Мистером Томом нехорошо, он все время сидит на лестнице.

Два или три дня жизнь Пэт висела на волоске. Доктор Бентли только качал головой. Семья почти перестала надеяться. Но Джуди это не волновало. Она не видела «знака», а Мистер Том так и не уходил с лестницы, только иногда шипел и топорщился.

— Что бы там ни пришло за Пэт, мимо него оно не пройдет, — уверенно говорила Джуди.

В конце третьего дня, в сумерках, когда все в Серебряной роще затаили дыхание, ожидая утра, Мистер Том встал, встряхнулся и величественно спустился вниз, на свою подушку.

— Он сразу понял, что нет больше толку тут сидеть, — сказала Джуди на рассвете. — Кризис миновал. Я его повстречала, когда шла наверх, он и смотреть на меня не стал. Я сразу поняла, что все изменилось. Так и было. Поглядите на нее, спит, как ягненочек. Радость для всего дома. Присмотри за ней, Винни, а я себе чаю заварю. Мне нужно что-то укрепляющее, а то ноги трясутся и голова кругом идет.

* * *

Выздоровление было долгим. Прошло три недели, прежде чем Пэт сумела хотя бы сесть в постели и выпить бульон из желтой чашки с голубыми розами — сокровище, которое прислала тетя Онория с Фермы у залива. Под голову Пэт подложили маленькую золотую подушечку, похожую на солнце. Ее прислала тетя Хейзел. Кроме того, Пэт надела кофточку из желтого шелка, которую сшила тетя Эдит. Все были к ней так добры. Изгнанная Бетс присылала ей ветки земляники, а Хилари приносил речную форель. Когда он растянул лодыжку и вынужден был неделю просидеть дома, Джуди самолично, вооружившись банкой жирных червей и удочкой Сида, ходила на берег Иордана, чтобы оживить аппетит Пэт. Мама подходила к двери и заглядывала внутрь счастливым взглядом. Иногда милое и встревоженное личико Крошки просовывалось между лестничными перилами — дальше ее не пускали.

Как Пэт ни умоляла, выпустили из постели ее только через семь недель.

— Я так устала лежать, Джуди. Я уверена, что ничего не случится, если я встану и посижу в кресле у окна. Я очень хочу увидеть, что на улице. Ты не представляешь, как мне надоело смотреть на колокольчики на обоях. Вот эта группа колокольчиков над умывальником выглядит точь-в-точь как толстый эльф в шляпке. Он мне улыбается. Джуди, милая, не пугайся. Я в порядке. Просто сама посмотри.

— Да уж, похож. Но из постели ты еще два дня не выйдешь. Так доктор велел, а ему видней.

— Джуди, помоги мне сесть повыше, чтобы я посмотрела за окно.

Там виднелись стройные верхушки елей, облачные замки громоздились в небе, мелькали ласточки над крышей амбара, дым из дымохода дяди Тома окутывал холмы. Этого хватило на два дня, а потом Джуди позволила ей посидеть у окна полчаса. Пэт сумела дойти до кресла, хотя призналась, что чувствует себя как порция желе, которая развалится, если ее потрясти. Она испугалась, обнаружив, что лето почти прошло, пока она болела. Но ей приятно было снова видеть туманные спины холмов за гаванью, роскошные астры на полях, рябь, пробегающую по шелковой траве, любимые деревья. Ветер приносил ей запахи цветов. Жимолость нависала над кладбищем, утки Джуди бродили у колодца. Храбрец сидел на подоконнике церковного амбара, а лохматый черный пес с белым сердечком на груди устроился на ступеньках.

А это кто? Не может быть, это Бетс! Красивая стройная девушка в сиреневом платье, с охапкой пионов в руках, махала ей с Шепчущей дорожки. Бетс очень выросла.

— Джуди сказала, что я могу посмотреть на тебя, если встану прямо здесь! Пэт, милая, так хорошо снова тебя видеть! Знала бы ты, через что я прошла! Я хотела позвать Хилари, он с ума сходит, но Джуди решила, что нас двоих будет для тебя слишком много. Он придет завтра.

Каждый день Пэт дозволялось посидеть немного подольше, пока она не начала просиживать у окна целыми днями. Хилари и Бетс теперь допускались в сад и могли с ней перекрикиваться, хотя Джуди не позволяла ей отвечать. Она смотрела на красивые поля под солнцем и под летним дождем. Как-то вечером Джуди разрешила не ложиться после ужина. Впервые за долгое время Пэт смотрела, как сад накрывают сумерки. Она вспомнила последний рассказ, который они с Бетс читали вместе, — о старом зачарованном саде, где цветы умели разговаривать. Красная роза в углу превращалась в страстного возлюбленного и шептала комплименты белой розе. Тигровая лилия важничала и рассказывала о невероятных приключениях. Сонные маки выдавали все свои секреты. А белые лилии читали молитвы. Пэт так давно не видела звезд! И восхода луны!

Вошла Джуди и в ужасе увидела, что Пэт еще не в постели.

— Ты что, еще не спишь? — заволновалась она. — Не спи в лунном свете, детка.

— А почему? Это же здорово.

— Вы ее послушайте! Если спать под луной, сойдешь с ума, все это знают. Знавала я одного человека, который целую ночь проспал в лунных лучах и никогда не стал прежним.

Пэт вздохнула. Ей не хотелось уходить из этого чудесного серебряного пятна, но она и вправду устала. Очень приятно было уставать и быстро засыпать.

Через десять недель после начала болезни Пэт спустилась вниз, чувствуя себя совершенно свободной. Какой был красивый день! Как гордилась собой Джуди! Как танцевали в ее честь маки! Как приятно было быть голодной и обедать вместе со всеми, обмениваясь радостными взглядами. Даже Мистер Том снизошел до нее.

— Дом тоже рад, что ты здесь, — решила Джуди.

— Так хорошо, что все на своем месте.

Но сад изменился. Бетс и Хилари выросли и повзрослели. Почему все должно меняться? Этот вопрос всегда мучил ее.

— Ты тоже изменилась, золотко, — грустно сказала Джуди. — Нельзя подойти к вратам смерти и остаться прежней. Ты больше не ребенок.

Остальные думали, что дело только в бледности и худобе.

— Я скоро растолстею на твоей стряпне, Джуди. Жить так приятно.

— Да ведь так и должно быть, Пэт. Я сама — бедная старая дева, всю жизнь тружусь, но и моя жизнь все равно хороша. Только ты какое-то время не бегай. Сиди тихонько, слушай, как волосы растут.

* * *

Скоро Пэт обнаружила, что слышит, как они выпадают. Волосы у нее выпадали с пугающей скоростью. Джуди заверила, что все так и должно быть, но Пэт плакала, и ничто не могло ее успокоить.

— Джуди, теперь я еще и лысая! Это мне наказание за то, что я ненавидела свои желтые волосы. Джуди, а если они больше не отрастут?

— Отрастут, — убедительно сказала Джуди, которая была в этом далеко не уверена.

Она сшила Пэт шелковый чепчик с кружевом и велела набраться терпения. Все вокруг рассказывали Пэт жуткие истории о девочках, у которых вот так же выпали волосы и больше не выросли. Потом волосы начали отрастать — темные и жесткие. Они стали гуще…

— Они что, вьются? — прошептала Пэт с благоговейной надеждой.

В первый раз за несколько недель Пэт потребовала зеркало. Волосы действительно вились. Не тугими кудряшками, а красивыми крупными волнами. И они стали темно-каштановыми. Пэт подумала, что умрет от счастья. Теперь у нее была стрижка, и Джуди совсем не возражала, радуясь, что у ее любимицы вообще были волосы.

— Решила все-таки стать красоткой? — поинтересовался дядя Том, впервые увидев ее без чепчика.

— Вряд ли, — решила Пэт, изучая себя в зеркало вечером. — Но стало намного лучше.

— Так или иначе, завивка тебе не понадобится, — сказала Джуди. — И это радость большая. Жена доктора Бентли делала перменант, и ей так обожгли голову, что волосы клочьями падали. Думаю, она пожалела, что полезла мешать Господу.

Так или иначе, Пэт осталась довольна скарлатиной. Она обрела темные волнистые волосы и на целый год отсрочила колледж.

Бетс сдала экзамены, но решила подождать еще год, чтобы отправиться в колледж вместе с Пэт. Хилари экзамены провалил благодаря бестолковому учителю из школы Южной долины. После этого Ларри Гордон забрал Хилари оттуда и отправил в школу Северной долины. Теперь каждое утро Хилари, Бетс и Пэт весело шли в школу и полагали, что жизнь весьма приятна. Сид в школу больше не ходил. Он стал помощником отца. Зато в школу отправилась Крошка. Ранним сентябрьским утром она отправилась туда в первый раз, и Пэт, помня свой первый день в школе, почувствовала мягкую грусть. Крошка скакала, взявшись за руки с девочкой из семьи Робинсонов. Как мало она знала о жизни! Какой взрослой и опытной считала себя Пэт.

— Ты веришь, что мы тоже были такие маленькие? — недоверчиво спросила она у Бетс.

Бетс не верила и только вздохнула в ответ. Приятно было вспоминать детство, смотреть на дорогу, затянутую нежным аметистовым туманом, приятно видеть темные елки вокруг пышных лугов, приятно срезать путь по маленькой тропинке через лес Герберта Тейлора, приятно быть вместе. И это было важнее всего. Ничто не имеет значения, если не с кем разделить радость.

Джо не возвращался домой. От него приходили письма — из жарких стран, с арктических равнин, из средиземноморских портов, — и каждое такое письмо становилось большим событием в Серебряной роще. Когда все его прочитывали, письмо относили в Ласточкино гнездо, а потом на Ферму у залива, а потом оно возвращалось, чтобы занять свое место в маминой «шкатулке радости», такой же, как у Джуди. Пэт тоже завела себе шкатулку, где держала разные «сувениры», тщательно подписанные. «Цветок из сада Бетс», «новый план моего дома от Хилари Гордона», «письмо от моего брата Джозефа А. Гардинера», «фотография нас с Бетс под сосной», «записки от моей возлюбленной подруги Элизабет Гертруды Уилкокс», «карандаш, которым я написала первое письмо Г. X».

Под аббревиатурой «Г. X.» скрывался Гаррис Дж. Хайнс, в которого Пэт по уши влюбилась! До неприличия, как говорила Винни. Это случилось в церкви, мрачным ноябрьским днем, когда ветер стенал за стеной, и Пэт было очень грустно — без всякой причины, просто ей хотелось грустить. Выходя из Серебряной рощи в новой алой шляпке, под которой ее янтарные глаза сияли, как звезды, она не грустила. Кожа, которая из-за соломенных волос казалась нездоровой, теперь приобрела сливочно-белый оттенок. Губы были алыми, в тон шляпки.

— Ну и шик, — одобрительно сказала Джуди. — Ничего роскошнее не видела. Эх, милая Пэт, — тут Джуди вздохнула. — Скоро и женихи набегут.

Пэт тряхнула головой.

— Не нужны мне никакие женихи.

— Любой девчонке нужны женихи, Пэт. Это наше право, так я и сказала старой Тилли Тейлор на той неделе. Она заявила, что не одобряет всяких там ухаживаний. Сказала, что они либо ничего не значат, либо значат слишком много, но один Господь ведает, что она имела в виду. А может, и Он не знает.

— Джуди, не называй их кавалерами или ухажерами. Это старомодно. Теперь их зовут молодыми людьми.

— Эх, золотко, скоро ты поймешь разницу между ухажером и просто каким-то там молодым человеком.

Пэт и Бетс с удовольствием грустили по дороге в церковь. Признались друг другу, что чувствуют себя старыми. Ноябрь — ужасный месяц.

— Бетс, скоро год кончится и все изменится. Когда-нибудь ты выйдешь замуж и уедешь от меня. Бетс, когда я об этом думаю, мне так плохо, что я умираю. Бетс, я этого не выдержу.

— И я, — сказала Бетс дрожащим голосом.

Обеим стало легче. Быть юными и грустить заодно было гораздо приятнее.

Пэт грустила до второго гимна. А потом все изменилось в мгновение ока.

Он вошел вместе с другими мальчиками и встал через проход от нее. Он поглядывал на нее из-за молитвенника. В первый раз Пэт заметила, что мальчик смотрел на нее с восхищением. Она вдруг почувствовала себя красивой. И в первый же раз залилась краской и опустила глаза. Раньше она могла прямо смотреть на любого мальчика.

Она поняла, что случилось то же самое, что произошло много лет назад, на концерте слепого музыканта. Поняла по тому же признаку. У нее затряслись ноги.

Но на этот раз все было по-настоящему.

Она засомневалась, сможет ли посмотреть на него, и посмотрела.

Гимн закончился. Все садились. Он внимательно рассматривал свои ботинки, а Пэт сумела рассмотреть его.

Он оказался довольно красивым. Темно-золотые кудри, правильные черты лица — у всех героев романов были правильные черты, большие темные глаза. В это мгновение он снова посмотрел на нее, и Пэт задрожала.

Она не услышала ни слова из проповеди, к большому возмущению Длинного Алека, который считал, что членам семьи нужно пересказывать проповеди за воскресным обедом. Зато Пэт навсегда запомнила, что хор пел гимн «Радуйся, мир!». Это были самые верные слова, которые передавали ее чувства. Она больше не смотрела на него, но, выходя из церкви, прошла мимо, и их взгляды снова встретились. Это было очень страшно, и Пэт едва дышала, спускаясь по ступенькам.

Все изменилось. Даже ноябрь стал другим. Облака разбежались. Тропинку залил бледный солнечный свет. Тихие серые деревья таили в себе непонятную прелесть.

— Видела Гарриса Хайнса? — спросила Бетс.

— А кто это? — спросила Пэт в свою очередь, прекрасно зная ответ, хотя раньше она никогда не слышала этого имени.

— Новенький мальчик. Его семья купила дом Калдеров. Сидел прямо напротив.

— А, этот. Да, я заметила, — спокойно ответила Пэт и почувствовала себя предательницей. Она впервые утаила что-то от Бетс.

— Он был бы хорошенький, если бы не нос.

— Нос? Я не нашла в нем ничего ужасного, — холодно сказала Пэт.

— Он же кривой! Правда, это только в профиль заметно. Но волосы у него шикарные. Говорят, он гуляет с Мирой Локли из Сильвербриджа.

Отчаяние накрыло Пэт с головой. «Радуйся, мир», как же! Куда исчезло солнце? Ноябрь снова стал мрачным.

Но этот его взгляд…

Наутро пришло приглашение на вечер у Эдны Робинсон. Придет ли он? Пэт больше ни о чем не могла думать целых два дня. Наступил вечер среды, прелестный морозный лунный вечер, но она была слепа к его красоте, думая, придет ли Гаррис Хайнс на танцы к Эдне. Долго и мучительно она выбирала, какое из двух платьев надеть. Красное было красивее, но в голубом с серебром она казалась взрослее и походила на изящное порождение сумерек и лунного света. Она надела его, немного надушила волосы, тронула духами горло и даже взяла у Винни жемчужные сережки. Так приятно было одеваться ради него, думать, заметит ли он ее наряд. В первый раз в жизни ей показалось, что наряжаться — это ритуал.

Потом она показалась Джуди, которая готовила колбасный фарш. Едва унюхав духи, Джуди все поняла, но сказала только:

— Хороша.

А он тоже так подумает? Вопроса важнее не было. Но она сделала вид, что ее интересует только колбасный фарш. Джуди же не забыла мускатный орех? Папа его очень любит. Когда дверь закрылась, Джуди затряслась от смеха.

— Ох, не о колбасе она думает, не о колбасе. Все понятно, все понятно.

А что, если он не придет! Пэт с дрожью смотрела на темные холмы за бывшей фермой Калдеров, ставшей фермой Хайнсов. Он жил там. Если он придет на танцы и они встретятся, что сказать? Может, она слишком много говорит или слишком мало? Может, она не понравится его родителям, особенно матери? Она не слышала ни слова из того, что говорили Сид и Бетс. В гостиной Робинсонов она столкнулась с Мэй Бинни. Та, оглядев новое платье, сказала:

— Это модный оттенок, «сумерки», кажется? Многим он идет, но ты, по-моему, слишком бледная.

Пэт не беспокоило, что думает о ней Мэй Бинни, но вдруг он тоже сочтет ее бледной? Она сразу вспомнила, что у Миры Локли очень красивый цвет лица. Она узнала, что он пришел, услышав его смех в коридоре. Сердце у нее забилось где-то в горле. Раньше она никогда не слышала этого смеха, но кто еще в целом мире мог так смеяться? Так приятно было смотреть на него, когда он вошел в комнату с другими мальчиками — и в то же время отдельно от них, похожий на юного греческого бога.

Она танцевала с ним, и это походило на чудо. Их даже не представили друг другу. Но им не нужно было формальное знакомство. Они как будто целую вечность знали друг друга и в молчании танцевали целую вечность. Но потом…

— Милый эльф, может быть, вы посмотрите на меня? — тихо спросил он.

Пэт подняла голову, посмотрела на него и едва удержалась на ногах. Воспитание помогло ей справиться с собой. Она лукаво улыбнулась. Она пока не собиралась открывать ему правду, зато его глаза обо всем ей рассказали.

— Значит, вы Патрисия. — Как сладостно звучало имя, произнесенное его губами. — Вы думали обо мне?

— Нет, а почему я должна была о вас думать? — легко спросила Пэт.

Никто не должен знать, что она думала только о нем. И никто не должен был заметить, что это воскресенье стало для нее тем же, чем и для него.

— Я не знаю, — ответил он с хорошо рассчитанным вздохом. — Просто я хочу, чтобы вы были со мной милы.

Он проводил ее домой. Сид и Бетс исчезли в прозрачной ночи, и они остались вдвоем. Идти с Гаррисом по холмам, мимо темного леса, под звездным небом, рядом со стройными белыми березами… Пэт немного говорила, больше слушала. Когда он описывал свой недавний полет на аэроплане, она затаила дыхание. Он собирался стать авиатором. Идеальная карьера для него.

— Какая дурацкая вечеринка, — зевнула Винни, забираясь в постель. Фрэнка на вечеринке не было.

А для Пэт этот вечер стал откровением. Прежде чем повесить платье в шкаф, она прижала его к лицу. Ему понравилось платье. Она никогда его не выбросит. Джуди никогда не пустит его на свои коврики. Она бережно сложила в свою шкатулку бумажную салфетку, которую он положил ей на колени за ужином. До самого рассвета она вспоминала, что он ей говорил, и боялась, что вела себя слишком строго. Может быть, он ничего не понял. Джуди говорила, что мужчина должен добиваться девушки, но Джуди такая старомодная.

Весь день она проходила как во сне, зачарованная звуком голоса, похожего на скрипку. То и дело в ее голове всплывали строчки из романтических стихотворений. «Прочти смысл жизни в чужих глазах». Бетс держала в своей шкатулке стихотворение с такой строчкой, и Пэт раньше считала его глупым. Теперь она понимала его смысл.

— Высунь-ка язык, — тревожно сказала Джуди вечером. — Ты не простудилась на своих танцах? Или у тебя появился ухажер? Ну-ка расскажи старой Джуди.

— Джуди, ну что ты.

Как Пэт ни пыталась, она не смогла скрыть свою тайну от семьи. Скоро все знали, что Пэт «втюрилась» в Гарриса Хайнса, и всячески над этим потешались. Никто, к возмущению Пэт, не принимал ее всерьез, кроме Джуди и Бетс. Она рассказала Бетс обо всем в первую же ночь, когда ночевала в Длинном домике. Иногда они с подругой нуждались в том, чтобы всю ночь болтать обо всем на свете. Бетс гордилась, что ей поверяют любовные тайны, и волновалась не меньше, чем сама Пэт.

Самая скучная дорога была для Пэт захватывающей, потому что за поворотом она надеялась встретить Гарриса Хайнса. Во время длинных проповедей старого добряка мистера Пэкстона молодые люди обменивались беглыми взглядами. Пэт краснела, когда он неожиданно входил в комнату, протягивал ей книгу из библиотеки воскресной школы или придерживал ей дверь. Он был такой галантный! День, когда он впервые назвал ее «милой», был обведен в календаре кружочком. Да и сам календарь в виде розовой розы с пожеланиями счастья на лепестках-месяцах тоже был подарен ей Гаррисом. «Чтобы ты отмечала счастливые дни». «Как сентиментально!» — хихикнула Винни. А вот Джуди была по-хорошему поражена.

— Сентиментальные ухажеры — в наше время редкость.

Полночи он смотрел на свет в ее окне (на самом деле это было окно Джуди, но ни Харрис, ни Пэт об этом не знали). Оказалось, что он любит кошек и вовсе не возражает, когда Храбрец трется о его лучшие брюки, оставляя на них шерсть. Он вел себя как ангел! Пэт бы не удивилась, обнаружив крылья под синим пальто.

В старой обветшалой ратуше в Сильвербридже устроили кинотеатр и демонстрировали картины по средам и субботам. Джуди сходила туда один раз, и больше не поддавалась на уговоры. Она говорила, что ей там грустно. Пэт чувствовала, что никогда не забудет первое приглашение Гарриса.

— Тебе кто-нибудь говорил, какая ты красивая? — прошептал он, помогая ей надеть пальто в кухне Серебряной рощи.

— Много раз, — лживо рассмеялась Пэт.

В глазах ее прыгали бесенята. («Вот так-то, мистер Хайнс, — про себя воскликнула Джуди в кладовой. — Девушки из Серебряной рощи так легко не сдаются».)

Пэт сияла. Они пошли в Сильвербридж коротким путем, по зимнему полю через холм, мимо Длинного домика, и спустились к реке. Чуть впереди шли Сид и Бетс, которые стали неразлучными.

— Вот посмотришь, у твоей Бетс будет еще дюжина женихов, пока она не угомонится, — говорила Джуди.

Пэт всякий раз обижалась и возмущалась до глубины души. Ничего эти старики не понимают!

Тонкий полумесяц, повисший над заснеженными елями, похожими на серебристые ладони, был так хорош, что девочке хотелось поделиться этой красотой.

— Интересно, кто первый заметил, что молодая луна красивая? — мечтательно спросила Пэт.

— Мне сейчас не до луны, — со значением сказал Гаррис.

Пэт слегка вздрогнула. Конечно, Гаррис хотел сказать комплимент, но романтическое настроение как-то нарушилось. Хилари бы ее понял. Она похолодела, чувствуя, как будто предает Гарриса. В кинотеатре она быстро забыла о своих малодушных мыслях. Удовольствие ей портила только красота девушек на экране. Они когда-нибудь чихают? Простужаются? Давятся крошками? Если целый вечер смотреть на такую совершенную красоту, потом невозможно замечать обычных девушек.

Ей было почти так же неприятно на них смотреть, как на Миру Локли в прошлое воскресенье. Мира пришла на службу в церковь, и Пэт не могла оторвать взгляда от ее идеального лица. Это все заметили. Мира, в свою очередь, тоскливо глядела на спину Гарриса, который в этот день сидел вместе с семьей в переднем ряду. На следующий вечер Пэт попыталась поддразнить Гарриса Мирой, когда они катались на коньках по замерзшему пруду. Он только засмеялся и сказал:

— Ну да, была и Мира.

Сначала Пэт обрадовалась. А потом подумала: «Что, если он однажды скажет „Ну да, была и Патрисия“?»

Гаррис уехал погостить к другу в город и прислал Пэт первое в ее жизни любовное послание. Это было неожиданно и приятно. Письмо дожидалось Пэт из школы, спрятанное за часами Джуди.

— Чтобы Сид не увидал, — прошептала Джуди.

Пэт заметалась в поисках укромного места, чтобы прочитать письмо без свидетелей. Но все комнаты, даже Поэтическая, были заняты, потому что в Серебряной роще снова гостила тетя Хелен. Читать в кухне, где Джуди ощипывала жирную курицу, было немыслимо.

Тут Пэт охватило вдохновение. Она надела лыжи и побежала к Тайному полю по нетронутой снежной глади. Лесная королева и Папоротниковый принц превратились в аккуратные сугробы. Идеальное место для чтения любовных писем. Усевшись на длинное бревно под кленом, Пэт вскрыла конверт.

Что означало «Дж.»? Гаррис никому этого не рассказывал, но ей пообещал как-нибудь открыть свою тайну.

— И сколько же было поцелуйчиков в твоей записочке? — поинтересовалась Джуди, когда Пэт вернулась домой.

Щеки у нее горели, и не только от прогулки по морозу. Злиться на Джуди смысла не было.

— Джуди, это устаревшее слово, — серьезно ответила Пэт.

— Да уж наверняка! Теперь все называется по-другому, но суть-то одна! Будешь писать ответ, прибавь «написанное пером не вырубить топором».

Пэт потеряла вечное перо, а чернильница пересохла, так что она взяла сине-золотой карандаш с яркой шелковой кисточкой на кончике, подаренный Сидом на день рождения. Пэт наполнила свой ответ изящными остротами, призванными укрепить преданность Гарриса.

Закончив писать, она завернула карандаш в папиросную бумагу и положила в шкатулку, торжественно поклявшись, что отныне больше не станет писать им ничего, кроме писем Гаррису. Несколько часов она лежала без сна, чтобы продлить свое счастье. Письмо Гарриса под подушкой обжигало кожу.

— А что про твою любовь думает Джингл? — однажды ехидно спросила Джуди.

Пэт вздрогнула. Хилари ненавидел Гарриса, сердито умолкая каждый раз, когда о нем заходил разговор. Однажды вечером, когда они сидели втроем, Гаррис немного увлекся, хвастаясь знаменитыми родственниками. Джуди бы сказала, что Хайнсы вечно хвастаются. Хилари уточнил у него противным голосом:

— А ты сам чем будешь заниматься?

Гаррис распустил перья и по-доброму вышутил Хилари, а потом прошептал Пэт:

— Я собираюсь завоевать самую красивую девушку на острове Принца Эдуарда. Такого не делал еще ни один Хайнс.

Между ней и Хилари наметилось отчуждение. Они больше не ходили в Счастье и вообще редко встречались этой зимой. Хилари упорно учился, и у него не было свободных вечеров для посиделок у Джуди. Гаррис никогда не задерживался в кухне, его принимали в маленькой гостиной — предполагалось, что он помогает Пэт с французским и латынью. Иногда Пэт думала, что в кухне было бы намного веселее. По окончании занятий говорить с Гаррисом ей было не о чем, но это не имело большого значения. Он всегда говорил за двоих.

При этом именно Хилари утешал ее, когда во время мартовской бури рухнул старый бук. Гаррис не понял, почему она так расстроилась и почему так носится с каким-то деревом. Он посмеялся над ней, как над неразумным ребенком.

— Забудь, Пэт. В мире растет целая куча деревьев.

— Когда кто-нибудь умирает, в мире остается еще целая куча людей, но никто не удивляется, что родные горюют, — заметил Хилари.

Гаррис рассмеялся. Слова Хилари всегда приводили его в веселое расположение духа. За глаза, пока не слышала Пэт, он называл Хилари «полоумным строителем». В этот раз, когда он засмеялся, Пэт показалось, что у него чересчур темные и блестящие глаза. Странно, что раньше она этого не замечала. Хилари ее понял. Милый Хилари. Теплое чувство охватило девочку, и оно чуть-чуть охладило ее пылкую влюбленность в Гарриса. Вечером они с Гаррисом отправились в кинотеатр, но картина была скучная. И к тому же Гаррис, выпросивший сани у старшего брата, щепетильно беспокоился, чтобы Пэт ничего не испачкала и не поцарапала в них.

Он ничего не принимал всерьез. Когда Пэт спрыгнула в снег у ворот Серебряной рощи, дом с укором взглянул на нее в ответ. Этой зимой она думала о Гаррисе Хайнсе куда больше, чем о милом старом доме. Ей вдруг стало стыдно.

— Ты когда-нибудь поцелуешь меня, Пэт? — прошептал Гаррис.

— Когда ты подрастешь, — со смехом ответила Пэт.

Гаррис сердито стегнул лошадь и умчался прочь, но, как ни странно, Пэт преспокойно уснула в этот вечер, несмотря на ссору. Неделю он не показывался в Серебряной роще. Сид и Винни безжалостно ее вышучивали, но их колкости не попадали в цель. Пэт сохраняла спокойствие, и это не укрылось от внимания Джуди.

— Не переживай, золотко. Парни всегда такие. Он вернется, никуда не денется.

— Я в этом не сомневаюсь, — Пэт пожала плечами. — А пока займусь уроками.

Гаррис вернулся, и все пошло как прежде. Или нет? Очарование от встреч выцвело, и парень начал докучать Пэт. Ей вдруг стало досадно на себя, на Гарриса и на целый мир. А потом он поступил на работу в магазин мистера Тейлора в Сильвербридже. Конечно, приказчик в галантерейном магазине — работа ничуть не хуже любой другой. Однако после всех его разглагольствований об авиации его выбор стал разочарованием для Пэт. «Мистер Г. Джемюэль Хайнс поступил работать у мистера Тейлора в Сильвербридже», — сообщила местная газета.

— Джемюэль! Неудивительно, что он скрывал свое среднее имя, — хихикнула Пэт, когда Джуди прочитала ей новость.

Вымешивая вечером тесто для хлеба, Джуди болтала сама с собой. Никого не было дома, кроме Пэт, которая занималась в маленькой гостиной.

— Видать, конец близок, раз уж она над ним смеется. Ничего плохого нет в его имени. Ну да ладно, зато опыта набралась. Со следующим будет поумнее.

Последняя вспышка романтических чувств случилась вечером, когда Гаррис провожал Пэт домой с вечеринки у Бетс. Он весь вечер был очаровательным, услужливым кавалером. И все было бы неплохо, если бы не его жуткий нос. Волосы у него были чудесные, и танцевал он очень мило. Но, как говорила Джуди, не стоит ждать от парня слишком многого. У каждого свои недостатки.

— Холодно, пойдем быстрее, — сказала Пэт.

Если бы ее слова услышала Джуди, она бы сразу поняла, что веревочка свита до конца. У ворот на Шепчущей дорожке Гаррис привлек ее к себе. Пэт смотрела на сад, сверкавший под лучами луны. Сколько он хранил тайн!

— Послушай, Гаррис, — сказала она и дрожащим от волнения голосом прочитала стихотворение:

— Давай не будем о погоде, — ответил Гаррис. — Я хочу, чтобы ты думала только обо мне.

Огонь в глазах Пэт потух, как будто кто-то его задул.

— Хилари бы понравилось.

Слова вырвались у нее сами собой. И Гаррис рассмеялся в своей странной, неуместной манере.

— Этому слабаку? Да уж конечно, он обожает садики и деревца.

У Пэт в голове что-то щелкнуло.

— Он не слабак! — крикнула она.

«Не тебе, с твоими кудряшками и коровьими глазами, звать его слабаком», — подумала она, но сдержалась.

Рука Гарриса напряглась.

— Не надо сердиться, — сказал он тяжелым голосом.

Пэт отступила на шаг и вырвалась из его объятий.

— Я не желаю тебя больше видеть, Гаррис Джемюэль Хайнс, — четко сообщила она.

Гаррис наконец понял, что она всерьез.

— Ты легкомысленная, как ветер, — раздраженно сказал он на прощание.

Пэт тревожила мысль, что Гаррис, как выражалась Мэй Бинни, времени не терял и что Пэт Гардинер из Серебряной рощи позволяла ему больше, чем следовало. Джуди с пренебрежением говорила о «безотказных» девушках. И теперь Пэт терзалась: а вдруг она тоже такая?

Окончание романа стоило Пэт долгих насмешек дома. Только Бетс отнеслась ко всему с пониманием, но пока Пэт не исповедалась Джуди, она носила на сердце тяжесть.

— Понимаешь, Джуди, сначала это было очень здорово, но быстро кончилось.

— Золотко, ты слишком молода для серьезных вещей. Он был вроде как… экскурсия. Пока он тебе нравился, я помалкивала, хоть и видела, что он больно несерьезный. Я люблю таких, постеснительнее, которые не зовут старух по имени с первого дня. И ноги он слишком широко ставит, некрасиво. Замечала, как Джингл стоит? Как солдатик. Он теперь совсем красавчиком стал, в новой одежде и в новых очках.

Пэт была счастлива снова жить без трепета, волнений и колебаний.

— Сид и Хилари лучше всех молодых людей на свете, Джуди. Я больше никогда не влюблюсь.

— До следующего раза уж точно.

— Не будет следующего раза.

— Уж конечно, не влюбляться куда спокойнее. Ты еще будешь носить синее платье? Оно полиняло под мышкой, а мне как раз синий цветок в коврик нужен.

— Забирай, — безразлично сказала Пэт.

Глупое письмо Гарриса она сожгла бестрепетной рукой, но годы спустя, наткнувшись на карандашик с кисточкой в старой шкатулке на чердаке, она улыбнулась и вздохнула.

Хилари принес ей охапку первоцветов, и они вместе отправились в Счастье.

— Бывает и на нашей улице праздник, — хихикнула Джуди, подмигнув Джинглу.

— Дружба гораздо лучше любви, — заметила Пэт, ложась спать.

Сумрачным сырым вечером в начале весны, когда земля освобождалась от зимних одежд, чтобы встретить апрель, на Шепчущей дорожке раздался звук шагов.

Пэт услышала его, болтая с Джуди в кухне. Мама устала и рано легла спать. Об этом не говорили, но все в Серебряной роще стали очень внимательны к маме. Крошка пела себе под нос в маленькой гостиной. Пэт с гордостью подумала, что у сестры очень красивый голос. Джуди месила тесто. По одну руку от нее сидел Мистер Том, по другую Храбрец. Шалун по-стариковски дремал у печки. И тут послышался звук шагов. Пэт решила, что папа или Сид идут из амбара. Но Шалун знал лучше. В одно мгновение он вскочил, оказался у двери, заскребся в нее и радостно залаял.

— И что не так с этой собакой? — сказала Джуди. — Он давно уже ни на кого не лает. Я вчера странный сон видела… Господи, что это!

Дверь открылась, и в проеме возник загорелый молодой человек. Шалун сходил с ума от счастья, а Пэт бросилась его обнимать, заливаясь слезами. Сид и папа прибежали от амбара. Мама, которая так и не успела заснуть, торопливо спускалась с лестницы. Храбрец шипел на незнакомца. Джо вернулся! Джо, который сильно изменился, но все же остался прежним. Он обнял маму, девочек и Джуди, напугал Храбреца еще больше и сделал вид, что сердится, потому что белые котята на картинке так и не выросли.

За этим последовали две веселые недели. Шалун не отходил от Джо ни на шаг, а по ночам спал вместе с ним. Каждую ночь Джуди прокрадывалась в спальню посмотреть, тепло ли Джо укрыт, и попросить за него Создателя. Джо рассказывал о далеких странах и незнакомых людях, и все были счастливы. Пэт, пожалуй, радовалась даже слишком сильно.

— Не дают такие подарки просто так, еще моя бабка это говорила. За радость платить приходится, — вздохнула Джуди.

Потом Джо снова уехал, и всем было ясно, что Серебряной роще он больше не принадлежит. Он будет приезжать сюда в гости, все реже и реже, но его путь лежит не здесь. Пэт с горечью осознала, что Джо совсем чужой, потому что жизнь семьи не изменилась после его отъезда.

— Джуди, когда он ушел в первый раз, я думала, что не выживу. А теперь все по-другому. Я люблю его, но мне кажется, что он всегда был где-то далеко. Если бы он только хотел остаться дома… но, кажется, ему это неинтересно. Он как будто перерос нас. Это больно, Джуди.

— Это жизнь, Пэт. Люди приходят и уходят. Один Шалун горюет не на шутку, разлука для него хуже смерти.

И вправду, на следующее утро Шалуна нашли на кровати Джо. Он лежал головой на подушке, уснув навсегда. Пэт, Сид, Хилари, Бетс и Крошка похоронили его в углу старого кладбища. На этот раз Джуди не возражала, хотя положить туда кошку она бы никогда не позволила.

— Я думала, Джуди, ты кошек больше любишь, — сказала Крошка.

— Одинаково, да только не дело кошке лежать на кладбище, — до дальнейших объяснений Джуди не снизошла.

Этим вечером Крошка молилась, чтобы Шалуну не было одиноко. Пэт знала, что не будет. Он лежал рядом с родней. Чего еще может пожелать старый пес? Теперь по ночам он будет вылезать из могилы, и подпевать Бешеному Дику, и плакать вместе с Плаксой Уилли.

Пэт и Бетс стояли у зеленой калитки и строили планы на лето, на колледж, на всю жизнь. Они собирались на неделю поехать в лагерь, жить в одной комнате в колледже, а через несколько лет — поехать в Европу. Они все годы знакомства планировали воображаемые путешествия, и это вполне могло состояться в какой-то момент.

— Как весело планировать, — радостно сказала Пэт.

Вечер они провели в Длинном домике. Пэт любила его почти так же сильно, как Серебряную рощу. Этот дом как будто приглашал зайти, как будто говорил: «Очень рад, что вы пришли». Открытые двери, герань на окнах, вытертые невысокие ступеньки на крыльце. Внутри топили камин, чтобы изгнать холод ранней весны. Девушки читали стихи, вместе наслаждаясь звучанием рифм, и обсуждали свои горести. Мама Бетс не разрешала ей надевать пижаму, настаивая на ночной рубашке. А Бетс ужасно нравилась желтая пижама, как у Сары Робинсон. Такая модная. Потом они долго хохотали над собственными шутками, подпрыгивая на месте, как котята. Наконец Бетс проводила Пэт до калитки и проболтала с ней еще час. Они просто не могли расстаться. На следующее утро Пэт уезжала на Ферму у залива и торопилась наговориться с подругой. Они сошлись на том, что ужасно расставаться так надолго.

Это был первый теплый вечер за всю долгую холодную весну. Море серебрилось где-то внизу, а горизонт пылал золотом. Где-то далеко звонил колокол — возможно, это был колокол затерянной Атлантиды. Зеленоватые, таинственные сумерки скрывали из виду голые уродливые поля. Звезды едва мерцали над темными елями. Внизу дядя Том жег мусор. Что могло быть прекраснее костра в весеннюю ночь? Где-то далеко, за этими прохладными небесами, уже расцвела весна, а еще дальше — наступило лето. С холма они смотрели на мир с восторгом, непонятным жителям равнин. Как хорошо им было вместе!

— Давай поставим на Тайном поле палатку и будем там спать, — предложила Бетс. Она теперь знала о Тайном поле. Ей рассказал Сид, и Пэт обрадовалась. Она не могла сделать этого сама, потому что обещала Сиду, но ей не хотелось иметь секреты от Бетс.

— Представь только, — выдохнула она. — Спать среди лесов, видеть березы в лунном свете… в полнолуние, конечно, Бетс. Представляешь?

Бетс представляла. Нежное розовое личико, оттененное алым шарфом, отражало волнение Пэт. Шарф ей очень шел. Как, впрочем, и все остальное. Одежда ее как будто любила. В самом простом платье она выглядела как королева. Она была очень красива, но, глядя на нее, все думали не столько о ее красоте, сколько о милом характере.

— Сид говорит, что мы умрем от страха. А мы не умрем! Даже если маленький народец в зеленом, о котором говорит Джуди, вдруг выйдет из холмов и заглянет к нам в палатку!

И вдруг ночь как будто поднесла палец к губам. Что-то невероятное происходило, что-то волшебное. Ели на холме вдруг показались старыми воронами, которые к чему-то прислушивались. Потом они затряслись от презрительного смеха. Кусты зашумели, как будто сквозь них кто-то ломился. Пэт и Бетс вцепились друг в друга. Им хотелось встать на колени и целовать землю, так она была прекрасна. Продлилось ли это мгновение или целый век? Они так и не поняли. Вспышка света в кухне Серебряной рощи вернула Пэт к реальности.

— Мне пора. Сид отвезет меня на Ферму у залива, когда закончит работу.

— Передавай ему привет.

— Жаль, что ты со мной не едешь. Без тебя все по-другому, Бетс. — Пэт перегнулась через забор и поцеловала прохладную щеку. Жизнь еще почти не тронула их обеих, и печаль от расставания была приятной.

Пэт побежала вниз, оставляя за спиной беззаботные счастливые годы, хотя она этого еще не знала.

Стая гусей пролетела в апрельском небе, серая кошка выскочила из папоротников на Шепчущей дорожке, в амбаре замерцали огни… У девушки кружилась голова от сладкого весеннего воздуха.

— Джуди, жить так хорошо! Весна такая красивая! Джуди, как можно не танцевать?

— Танцевать? — ворчливо спросила Джуди. Она устала, и ей это не нравилось — она чувствовала, что стареет. Джуди боялась только одного — состариться так, чтобы стать ненужной в Серебряной роще. — Вот доживешь до моих лет, Пэт, и не будешь плясать без толку. Но ты танцуй, пока можешь. И заодно дров принеси.

Пэт собиралась провести на Ферме у залива две недели. Она научилась ладить с тетушками, и они теперь считали, что она «выправилась». В конце концов, в ней текла кровь Селби. Бабушка Ханна скончалась год назад, но больше на Ферме у залива ничего не изменилось. Это нравилось Пэт — у нее было приятное ощущение, что кому-то удалось обмануть время.

Но к концу недели приехал Длинный Алек. Лицо его…

— Папа, что случилось? Мама…

Нет, не мама. Бетс. У Бетс началась гриппозная пневмония.

Сердце Пэт как будто сжала ледяная рука.

— Почему ты только что за мной приехал? — тихо спросила она.

— До этого вечера все считали, что она вне опасности. Она зовет тебя. Думаю, мы успеем вовремя.

Слова «Бетс», «опасность» и «вовремя» бессмысленно звенели в голове у Пэт. Это не могло быть правдой. Такие вещи невозможны, Господь этого не допустит. Пэт надеялась вот-вот проснуться и поэтому вела себя очень тихо. Как будто ее сердца коснулась ледяная рука и заморозила его. Бежать вверх по холму быстрее, чем ехать до Длинного домика по дороге, поэтому Пэт выпрыгнула из автомобиля у ворот Серебряной рощи и сразу оказалась в объятиях Джуди.

— Я пойду с тобой, Пэт, — сказал бледный Хилари и плотно сжал губы.

Но мудрая Джуди прошептала ему на ухо:

— Пусть идет одна, Джингл. Так будет лучше.

— Джуди, как ты думаешь, у нее есть надежда? — хрипло спросил Хилари.

Джуди покачала головой.

— Я видела знак, Джингл. Тяжело будет смириться. Все ее так любили. Да только ведь и на небесах нужны ангелы.

Пэт не заметила, что бежит одна. Она не чуяла под собой ног. Солнце село за холм как раз тогда, когда Пэт добежала до зеленой калитки. Только на одно мгновение она задержалась, как будто это мгновение могло что-то изменить, как будто от него зависело, кому жить, а кому умереть. Всего неделю назад они с Бетс слушали дальний колокол и строили планы на лето. С тех пор прошла не неделя, а многие годы. Нет, она скоро проснется!

Когда Пэт вошла в кухню Длинного домика, там сидела Мэй Бинни. Пэт рассеянно отметила, что она вечно лезет, куда ее не просят. Бетс лежала в своей комнате, бледная и очень-очень красивая. Она часто дышала. Рядом были ее отец, мать и сиделка, но Пэт видела только Бетс.

— Пэт, я так рада, что ты пришла, — прошептала Бетс.

— Милая, как ты себя чувствуешь?

— Намного лучше, только я устала.

Конечно, ей лучше. Как могло быть иначе?

Почему же тогда Пэт не проснулась?

Кто-то поставил у кровати стул для Пэт, и она села. Бетс протянула ей холодную и страшно похудевшую руку. Подошла сиделка со шприцем, и Бетс закрыла глаза.

— Пусть Пэт это сделает. Пусть она все делает.

Сиделка заколебалась. И тут заговорил доктор Бентли.

— Нет смысла продолжать инъекции, она перестала на них реагировать. Дайте ей отдохнуть.

Пэт услышала, как зарыдала миссис Уилкокс, и мистер Уилкокс вывел ее из комнаты. Доктор тоже вышел. Сиделка приглушила свет. Пэт сидела неподвижно. Она будет молчать, чтобы Бетс отдохнула, тогда ей станет лучше. Пальцы Бетс слабо пожимали ей руку, и Пэт осторожно пожимала их в ответ. Через пару дней они с Бетс снова будут обсуждать лето, и смеяться, и спать в палатке на Тайном поле.

— Очень тяжело дышать, — сказала Бетс.

На рассвете ее лицо изменилось.

— Бетс! — умоляюще крикнула Пэт.

Раньше Бетс всегда отзывалась. А теперь она даже не приподняла тяжелые веки. Но она улыбалась.

— Все кончено, — тихо сказала сиделка.

Коротко застонала миссис Уилкокс. Пэт подошла к окну и выглянула наружу. Небо на востоке наливалось красками. Внизу, в долине, выплывали из тумана серебряные березы. Далеко впереди виднелся бело-золотой маяк. Дымок курился над крышами Ласточкина гнезда и Серебряной рощи.

Пэт захотелось вернуться на год назад, чтобы все было, как прежде. Ей хотелось, чтобы кто-нибудь нарушил тишину в комнате. Почему сиделка ходит на цыпочках? Бетс уже ничто не могло помешать. На лице ее лежал отсвет вечного дня.

Пэт подошла и долго смотрела на нее. Казалось, что Бетс хранит какой-то очень важный секрет, который никому уже не откроет. Если бы можно было проснуться! Если можно было бы плакать! Тогда не было бы так больно.

Дома ее ждали молчаливое сочувствие матери, добрые голубые глаза Винни, встревоженный голос Джуди:

— Пэт, золотко, позавтракай, съешь хоть кусочек. Говорят, она умерла с улыбкой, значит, ее ждет радость.

Пэт не горевала, потому что не верила в смерть. Семья удивлялась ее спокойствию.

— Она еще не поняла, — пояснила Джуди.

В день похорон Пэт спокойно поднялась по холму к Длинному домику. Она бы не удивилась, увидев Бетс у зеленой калитки или в окне своей комнаты. В Длинном домике было полно народу. Мэй Бинни тоже пришла. Она плакала. Мэй Бинни, которая всегда ненавидела Бетс! Смешно. Если бы можно было посмеяться вместе с Бетс!

Но Бетс лежала, улыбаясь, и ее бледное восковое лицо было светло и спокойно. Хилари вложил ей в руку вербу, которую сорвал в Счастье. Повсюду были цветы. Из воскресной школы прислали крест с надписью «Теперь она дома». Пэт засмеялась бы, да только она знала, что никогда больше не сможет смеяться. Дома! Дом Бетс был здесь — Длинный домик и сад, который она так любила и о котором заботилась. Бетс была вовсе не дома, она отправилась в долгое одинокое путешествие, из которого никогда не вернется.

Мэй Бинни рыдала взахлеб, когда гроб закрыли. Многие сочли Пэт Гардинер бесчувственной. Только самые проницательные понимали, что ее горе стоит больше иных слез. Пэт хотелось уйти туда, где не будет людей. Но ей пришлось идти вместе со всеми на кладбище. Она пошла вместе с дядей Томом, поскольку Сид и Хилари, которым предстояло нести гроб, ехали на автомобиле. Весна все никак не наступала, день выдался пасмурный и холодный. На серые поля даже ложились редкие снежинки. Море казалось темным и мрачным. Холодная дорога была тверда, как железо. По ней они дошли до маленького кладбища на западном холме. Там их ждала гора красной глины и пустая могила. Мальчики, с которыми Бетс играла, несли ее по тропинке, усыпанной прошлогодними мертвыми листьями. И Пэт услышала самый страшный звук на свете — стук, с каким земля падает на крышку гроба, где лежит любимый человек.

— Она теперь в лучшем месте, милая, — сказала миссис Бинни.

Пэт обернулась.

— Вы полагаете, что на свете есть место лучше Серебряной рощи и Длинного домика? Я так не думаю. И Бетс тоже не думала.

— Она говорила, как закоренелая язычница, — вспоминала впоследствии миссис Бинни.

Пэт очнулась к вечеру. Солнце уже село. Стемнело, и холмы и деревья как будто нависли над Длинным домиком. В окне Бетс больше не горел свет. Пэт никогда не верила, что кто-то из любимых людей может умереть. Теперь она осознала, что это возможно.

— Винни, можно я побуду одна? — попросила она, и Винни немедленно ушла в Поэтическую комнату.

Пэт разделась и, дрожа, пробралась в постель. Она не могла заснуть, но у нее не было сил бодрствовать. Бетс умерла. Бетс, которая так любила все красивое, теперь лежала в холодной сырой могиле на склоне холма, а вокруг лежали прошлогодние листья. Пэт спрятала лицо в подушку и наконец разрыдалась.

— Золотце, не убивайся так.

Вошла Джуди, старая, милая Джуди. Она встала на колени у кровати и обняла несчастную девочку.

— Джуди, я не знала, что бывает так больно. Я не переживу, Джуди.

— Все мы так думаем поначалу.

— Я никогда не прощу Бога за то, что он ее отнял, — выдохнула Пэт между всхлипами.

— Эх, золотко, это ничего. Зато Он тебя простит за эти слова, — сказала Джуди.

— Джуди, все пропало. А мне нужно жить дальше. Как?

— Полегоньку, день за днем, Пэт. Один денечек прожить легче, чем целую жизнь.

— Она была такая хорошая, у нас было так много планов. Как я без нее пойду в колледж? Джуди, это была такая чудесная дружба. Почему Господь не дал ей жить дальше? Он что, не любит красоту?

— Откуда нам знать, золотко. Надо верить в лучшее. Может, Он хотел, чтобы она навсегда красивой осталась.

После смерти Бетс прошла неделя, но Пэт казалось, что она горюет долгие годы. По вечерам она бродила по полям, надеясь хоть что-то почувствовать. Где была Бетс, которая гуляла рядом с ней прошлой весной?

— Как бы я хотела ее забыть, Джуди! Помнить так больно! — воскликнула Пэт однажды. — Если бы существовал кубок забвения, как в твоей старой сказке.

— А потом что, золотце? Позабудешь всю радость наравне с болью, все веселье и счастье. Ты этого хочешь?

Нет, этого она не хотела. Она хранила счастливые воспоминания в сердце. Но как жить дальше…

— Помнишь, детка, когда тебе было четыре годика, ты подошла к двери, а на небе собрались тучи. Ты до смерти перепугалась. Побежала к маме и кричала, что небо пропало навсегда. И не поверила, когда мы сказали, что оно вернется. Но наутро оно уже тебе улыбалось.

Пэт не могла поверить, что голубое небо когда-нибудь вернется. Не могла поверить, что когда-нибудь снова станет счастливой. Да даже если и станет — как можно быть счастливой без Бетс, это же предательство. Любовь к дому осталась ее последней опорой. Она неосознанно черпала силу и спокойствие в этом старом, терпеливом, знакомом месте.

Весна прошла. Зацвели нарциссы, таволга, разбитое сердце и водосборы, которые Бетс очень любила. Цвели анютины глазки, которые почему-то не росли на склоне холма, а только в саду Серебряной рощи. Бетс сама их сажала и всегда приходила сюда, чтобы набрать букетик. Как ни в чем не бывало, зацвела огромная яблоня у Длинного домика. Вот только Бетс больше не сидела на ее ветвях и не читала стихи. Пэт не могла прикоснуться к книгам, которые они читали вместе с Бетс, и видеть подчеркнутые строчки. Казалось, что Бетс всякий раз снова умирала, когда Пэт хотела чем-то заняться вместе с ней — и не могла.

Наступило лето. Густая жимолость увила ограду кладбища. Подумать только, запах жимолости больше ничего не значит для Бетс, и нежные вечерние звезды тоже, и лунный свет на лепестках роз. Тропинка на холм зарастала травой, больше никто по ней не ходил. Уилкоксы продали ферму и переехали в город. Кто-то чужой зажигал там свет по вечерам, но в комнате Бетс всегда было темно. Хуже всего было по воскресеньям. Они с Бетс всегда проводили день и вечер вдвоем. Сид отказывался говорить о Бетс, скрывая, какую боль ему причинила эта смерть. А вот Хилари разговаривал с Пэт.

— Я бы не пережила это лето, если бы не Хилари, — говорила Пэт.

И все же жизнь продолжалась. Пэт снова почувствовала тягу к красоте. Она ненавидела себя за это, потому что смела получать удовольствие без Бетс.

— Джуди, мне кажется, что я не должна радоваться даже чуточку. Но сегодня на Тайном поле мне было хорошо. Я ненадолго забыла Бетс, а потом вдруг вспомнила. Очень грустно, что я могу ее забыть. А Тайное поле изменилось, оно стало еще красивее, но прежним больше не будет.

Джуди припомнила строчку из стихотворения, которое она когда-то учила в школе. Стихотворение давно забытого, вышедшего из моды поэта, которое все равно трогало душу. «Ты видел смерть со дня последней встречи», — мысленно произнесла она, а вслух сказала:

— Радоваться вовсе не стыдно, золотко. Бетс была бы довольна.

— Понимаешь, Джуди, сначала мне было больно думать о Бетс. Но теперь я нахожу в этом утешение. Я думаю о ней и обо всех наших местах. Сегодня, когда взошла луна, я подумала, что она стоит под сосной и ждет меня. Так приятно было представлять это хотя бы недолго. Но у меня больше никогда не будет подруг, Джуди, и это хорошо. Слишком больно их терять.

— Рановато ты это узнала, золотко, но все мы узнаем рано или поздно. А что до других… Ведь мы друзей не выбираем. Они или есть или нет. И приходят тогда, когда без них никак не обойтись.

Шло лето. Прежние деньки оживали в воспоминаниях. Впервые расцвели многолетние флоксы, посаженные от корешка, который подарила ей Бетс. Золотые и бронзовые георгины пламенели на фоне зеленой изгороди. Леса начали желтеть. Бетс ушла во тьму в венчике из роз, Джо покинул их, но Туманный холм по утрам все еще окутывала аметистовая дымка, Тайное поле оставалось прежним, а Серебряная роща принадлежала Пэт. Чудесная, прекрасная Серебряная роща. Смех Пэт снова зазвучал в кухне у Джуди, она снова стала обмениваться шутками с дядей Томом и проводить с Хилари долгие часы в Счастье, обсуждая будущую учебу. Мир снова стал чудесным.

Нет, не случайно. Девять лет, проведенных вместе с Бетс, никто у нее не отнимет. Джуди была права, как всегда. Никто не согласился бы испить из кубка забвения, даже если бы мог.

В августе пришли результаты вступительных испытаний, и они оказались очень достойными — и у Пэт, и у Хилари. Так что в сентябре обоих ждал колледж. Пэт думала, что ей там понравится, если смириться с необходимостью проводить за пределами Серебряной рощи две трети года. Она всегда сочувствовала жене Лота[23]. Неужели она виновата, что оглянулась в последний раз посмотреть на свой дом? Пэт утешало только то, что Хилари ехал вместе с ней, и они могли возвращаться домой на выходные.

— Джуди, у нас дома даже мебель живая. Старое кресло обнимает меня, когда я в него сажусь. Я это чувствую. Все стулья хотят, чтобы на них посидели.

— Да ведь в этом доме много любви, поэтому и мебель тут живая.

— Боюсь, Джуди, я безнадежная викторианка. Так говорит Норма. Я хочу жить в Серебряной роще, заботиться о ней и больше ничего не делать. Если я получу лицензию в следующем году и пойду работать в школу, то перекрою крышу красной и зеленой дранкой, как только мне заплатят за первый квартал. Представляешь, как красиво будет зимой, рядом с березами. И еще нужен новый ковер в маленькую гостиную. Джуди, ты же не забудешь, что дельфиниум нужно рассадить в октябре? Я боюсь, что никто не вспомнит, пока меня не будет.

Появились новые радости — нужно было купить новую одежду — и новые печали, потому что пришлось заниматься этим одной, без Бетс. Урожай в том году был плохой, поэтому для Пэт купили только самое необходимое. Дядя Том подарил ей пальто с пушистым меховым воротником. Тетя Барбара — маленькую шляпку коричневого бархата, которую полагалось носить, сдвинув на один глаз. Тетя Онория с Фермы у залива прислала вечернее платье. Джуди связала два красивых свитера. Тетя Эдит собиралась подарить племяннице шелковые ночные рубашки. Но Пэт воспротивилась, она хотела носить пижаму. Тетя Эдит не одобряла даже ночные рубашки, если они были в цветочек.

— Скажи на милость, Патрисия, — торжественно вопросила тетя Эдит, — если ты умрешь во сне, посмеешь ли ты предстать перед Создателем в пижаме?

Джуди взяла сторону Пэт, чтобы досадить тете Эдит. Решающий голос принадлежал маме, так что Пэт настояла на своем.

Перед отъездом Пэт пошла на Тайное поле попрощаться и на обратном пути надолго задержалась на вершине холма. Наступила осень, и воздух был полон ее тихой музыки. Старую ферму заливал золотой сентябрьский свет. Пэт знала каждый ее уголок. Каждое поле было ей другом. Пруд таинственно поблескивал. Круглое окошечко подмигивало. Выросшие деревья махали ей. Сад заполонили белые звездчатые космеи и строгие ряды щирицы.

Поскольку казна Серебряной рощи была почти пуста, Пэт пришлось жить в дешевом пансионе, где всегда пахло стряпней. Это был голый квадратный дом, стоявший на улице, где бывало тихо только по ночам. По улице гулял заунывный ветер, пробираясь в узкие щели, вместо того чтобы вольно летать над полями и бескрайним морем. Но, по крайней мере, пансион отличался от соседних домов. Пэт не смогла бы жить там, где все дома одинаковые. Неподалеку был парк с несколькими деревьями.

Когда Пэт осталась в комнате одна и оглядела грубый горчичный ковер, малиновые стены и нахальный будильник, одиночество затопило ее, как волной. Еще утром Джуди желала ей «удачи, да побольше», но Пэт уже казалось, что нигде, кроме Серебряной рощи, удачи ей не будет.

Она подбежала к окну. Неподалеку пыхтел поезд, ехавший на запад. Если бы только она могла сесть на него и вернуться домой! Луна освещала чужие холмы.

Она закрыла глаза и представила, что видит Серебряную рощу. Луна должна была светить на Тайное поле. Она слышала, как вздыхает залив среди старых елей и как шепчутся клены на холмах. Сквозь голубые сумерки серебрились листья тополей. Пэт подумала, что старое крыльцо прислушивается к ее шагам, а комната скучает по ней. Что Джуди вяжет в кухне, рядом сидят Мистер Том и Храбрец, а Крошка забилась куда-нибудь в угол, как в детстве забивалась она сама, Пэт.

Тоска по дому не давала ей жить. Пэт бросилась на узкую жесткую кровать и зарыдала.

Она уже понимала, что человек может пережить приступы тоски и одиночества. Но особенно грустила дождливыми вечерами, когда представляла, как стучит по крыше дождь и как капли сбегают по кухонным окнам, где прячутся от непогоды кошки.

Ей очень нравился колледж. Нравились все профессора, кроме одного, который взирал на все и всех со снисходительным интересом. Пэт казалось, что так же он смотрел бы и на Серебряную рощу. С учебой она справлялась неплохо. Единственным ее заметным талантом была способность глубоко ко всему привязываться, но эта способность не помогала ей с греческими глаголами или датами. Зато ей проще было находить общий язык с людьми. Пэт была популярна в колледже, хотя остальные студенты чувствовали, что она все время остается как будто в стороне. Ее избрали в клуб Субботних спутников, а к Новому году она стала звездой драматического клуба. Ее считали «не слишком красивой, но очаровательной». Гордой — ее узнавали издалека по манере держать голову. Замкнутой — у нее не было подруг. Странноватой — она предпочитала сидеть вечерами в ободранном парке у пансиона, а не ходить в кино.

Пэт действительно любила сидеть в сумерках под деревьями и смотреть, как зажигаются огни в домах на улице, в долине и на холме. Здесь стояли самые обычные дома, но кто знает, что происходит там внутри? Иногда вместе с ней сидел Хилари. Хилари был единственным мальчиком в мире, с которым она могла молчать. Они давно этому научились.

Пэт принимала Хилари как должное и совсем не думала о его внешности, разве что отмечала, что он не носит дурацких галстуков. Зато девушки из колледжа считали, что Хилари очарователен — пусть и не видит никого, кроме Пэт Гардинер, а ей на него наплевать. Хилари посвящал все время учебе и мало думал об общении, хотя он перерос свою неуклюжесть и робость. Поездки домой вместе с Пэт были единственным развлечением, которого он ждал.

Эти поездки всегда получались чудесными. Они ехали на поезде до Сильвербриджа, а потом шли домой пешком. Сначала по дороге. По одному длинному, заросшему елками холму, потом вниз, в зеленую долину, снова по холму, снова в долину…

— Ненавижу прямые и плоские дороги, — говорила Пэт. — Дорога должна изгибаться. Это моя дорога. Номинально она принадлежит городу, но на самом деле она моя. Я люблю ее всю, даже ту темную яму, которую Джуди зовет Лощиной самоубийц. Много лет назад она рассказывала мне о ней страшные сказки.

Потом они сворачивали с дороги и шли домой прямо через поля, мимо болота, через Тайное поле, по узким лесным тропинкам, которые как будто возникали сами собой. Иногда они видели полярное сияние или подернутый дымкой молодой месяц, иногда просто полупрозрачную синюю тьму. Ручьи звенели эоловой арфой. Звезды казались совсем близкими.

Если бы только с ними была Бетс! Пэт не могла идти домой и не думать о Бетс, могилу которой занесло опавшими листьями.

А потом они добирались до Серебряной рощи. Она возникала перед ними внезапно, стоило только подняться на холм. Она приветствовала их, как добрых друзей, и в ней светились все-все окна. Потом старые ворота скрипели, как и всегда, и самый счастливый пес в мире бросался к Хилари. Макгинти всегда встречал его в Серебряной роще. Он не пропустил ни одной пятницы. Потом они шли в кухню Джуди. Хилари всегда оставался на ужин, и Джуди обязательно подавала им горячий гороховый суп, чтобы немного согрелись после прогулки. Макгинти доставалась косточка.

Ветер шнырял вокруг дома, пытаясь расслышать все новости и узнать о диких выходках Храбреца. Три комочка мягкого меха кружились по полу. Серебряную рощу вечно наводняли котята, как презрительно говорила тетя Эдит. Храбрец как будто перестал быть котом и превратился в члена семьи.

В понедельник утром Джуди всегда давала им с собой пакет с припасами.

— Пока у человека есть что пожевать, он со всем справится.

Пэт не понимала, как живут студенты, которые ездят домой раз в год. Но с другой стороны, они ведь и живут не в Серебряной роще!

Впервые Пэт повстречала его на вечеринке драматического клуба, когда они отмечали успех премьеры «Фрейлин». Пэт играла одну из героинь, и ее игру сочли очень неплохой, хотя в некоторых сценах ей не хватало «страсти», которая удовлетворила бы взыскательного режиссера. Незнакомый молодой человек подошел к ней и сказал, что собирается с ней потанцевать. Он никогда не приглашал девушек потанцевать или покататься, а просто говорил, что собирается это сделать. Девушки из колледжа говорили, что это его «стиль». Он был обеспечен и пользовался популярностью у противоположного пола, но девушки, на которых он не обращал внимания, презрительно отзывались о его пещерных манерах.

— Я весь вечер не мог понять, кто вы, — сказал он.

— Могли бы спросить.

— Может быть. Но я хотел узнать это от вас, наедине. Пойдемте на крыльцо, посмотрим на восход луны и выясним все подробности.

Пэт узнала, что его зовут Лестер Конвей, что он учится на третьем курсе, но пропустил год, потому что долго болел пневмонией. Также она выяснила, что он живет в Саммерсайде.

— Я знаю, что вы думаете о том же, о чем и я, — серьезно сказал он. — Мы всю жизнь прожили в десяти милях друг от друга, но ни разу не встретились до сегодняшнего дня.

По его тону можно было предположить, что жизнь они потратили зря. Все, что он говорил, казалось ей очень важным. А еще он умел так наклоняться к ней, что закрывал весь остальной мир.

— Как мне повезло. Мне было скучно, и я собирался уходить, когда появились вы. Я увидел, как вы спустились по лестнице, и с этого момента я боялся отвести взгляд, чтобы вы не исчезли.

— Вы говорите это каждой девушке через полчаса после знакомства? — спросила Пэт, надеясь, что звук ее голоса заглушает стук сердца.

— Я никогда не говорил этого ни одной девушке, и вы это знаете. Я думаю, вы меня ждали. Это так?

Пэт хватило здравого смысла оставить свое мнение при себе. Щеки ее залились румянцем. Ее французско-английско-шотландско-ирландско-квакерская горячая кровь быстрее побежала по жилам. Это была любовь. Без всяких там дрожащих коленей и эмоциональных качелей. Просто тихая и глубокая уверенность в том, что ты встретила свою судьбу. Человека, за которым готова пойти на край света.

Он сказал ей, что собирается отвезти ее домой, так и сделал. Ночь была лунная. Он сказал, что скоро снова увидит ее.

— Этот прекрасный день пришел и ушел, но ведь будет и другой, — сказал он тихо.

Последнее слово он вообще прошептал, как будто открывал страшный секрет… И все-таки Пэт прекрасно проспала всю ночь, видимо, потому что выросла и стала разумной девушкой.

Вскоре по колледжу распространились слухи, что у Лестера Конвея и Пэт Гардинер роман. В основном обсуждалось, каким именно образом она его приворожила, потому что Лестер Конвей никогда не влюблялся ни в одну девушку, хотя встречался со многими.

Он был темноволосый и смуглый — Пэт казалось, что она никогда в жизни не подпустит к себе блондина, помня о золотых кудрях Гарриса Джемюэля. Он был не слишком красивым, но Пэт давно поняла разницу между живыми людьми и кинозвездами. Впрочем, выглядел он вполне пристойно и умел напускать на себя мрачность и таинственность. Лестер полагал, что это сделает его более интересным, и не ошибался. Девушки гадали, как выглядит его улыбка, и, конечно, попадали в расставленные сети.

Он был невероятно умен и умел все на свете. Он танцевал, катался на коньках, играл в футбол, хоккей и теннис, пел, выступал на сцене, играл на укулеле[24] и рисовал. Он нарисовал обложку к последнему номеру студенческого журнала «Светильник», очень футуристическую. А в февральском номере было напечатано его стихотворение «Дикой синей фиалке». Несмотря на старомодное название, было в нем несколько дерзких строк. Стихотворение вышло без подписи, и многие обсуждали, кто же автор и кого он называет дикой фиалкой. Пэт знала правду и благосклонно принимала данное ей имя. Хотя она была никакой не фиалкой, а скорее рыжим бархатцем. Ее немного удивило, что Лестер умеет писать стихи, но «Дикая фиалка» была написана верлибром[25]. Лестер заверил ее, что все остальное безнадежно вышло из моды. Тирания рифмы ушла навсегда. После этого она не осмелилась сказать ему, что купила подержанный томик «Любовных стихотворений» и подчеркнула половину из них. Строчку «Если сердце забудет, прахом я стану» она подчеркнула дважды.

Она очень боялась, что недостаточно умна для него. Он изумил ее однажды, небрежно сославшись на теорию Эйнштейна — при этом он искоса поглядывал на нее, удостоверяясь, что она поражена должным образом. Пэт ничего не знала о теории Эйнштейна. Она не подозревала, что Лестер тоже ничего не знает, и большую часть ночи горевала о своем невежестве. Что он о ней подумает? Она отправилась в публичную библиотеку и попыталась почитать об этой теории, но у нее заболела голова, и она была безутешна до следующего вечера, когда Лестер сказал, что она прекрасна, как апрельский вечер в новолуние.

— Интересно, это только что пришло тебе в голову, или ты это заранее сочинил? — спросила Пэт.

Язык всегда оставался верен ей, как бы ни вело себя сердце. Она была снова счастлива, невзирая на Эйнштейна. Лестер редко говорил комплименты, так что их следовало ценить. Не то что Гаррис Хайнс, который придумывал что-нибудь лестное каждый раз, когда открывал рот. Джуди всегда говорила, что он поцеловал камень лести. Каким ничтожным по сравнению с Лестером ей казался Гаррис. Неужели он мог ей нравиться? Жалкое школьное увлечение! Гаррис ничего не понимал в красоте и считал, что Туманный холм зимней ночью похож на кекс с глазурью. То ли дело Лестер, который свысока раздавал указания и обо всем имел свое особое мнение.

Хилари снова пришлось уступить место другому. Никаких больше вечеров в парке, никаких совместных прогулок. Даже пятничные поездки домой закончились, потому что Лестер возил ее домой в своем маленьком красном автомобильчике. Ни у кого в колледже не было своей машины. Пэт молилась, чтобы он не заметил трещину на потолке в гостиной и чтобы Джуди не вздумала накормить его гороховым супом.

Джуди не слишком привечала нового кавалера. Даже когда Пэт сказала, что он один из саммерсайдских Конвеев, Лестер Б. Конвей, это не произвело на старую служанку должного впечатления.

— Ничего не скажешь, благородное имя. Б — это что? Не Бальтазар ли?

— Б — это Бранчли, — коротко ответила Пэт. — Его мать была Бранчли из Хоумберна.

— Уж конечно, я их знаю. Конвей и Бранчли. Пока старый Конвей не заработал кучу денег, его мать здесь часто гостила. Скромненькая была. Я миллион раз вытирала нос твоему Лестеру, пока он ростом был воробью по колено. А теперь он высоковат для меня, ничего не скажешь. Деньги — они многое меняют, но ты об этом уже и так успела подумать.

Иногда Джуди бывала невыносима. Заявить, что она, Патрисия Гардинер, выбрала Лестера Конвея только из-за денег! «Плохо же она меня знает», — обижалась Пэт, но все равно возвращалась в кухню, потому что ей не хватало Джуди. Если бы Бетс была жива! Она бы все поняла. Как чудесно было бы обсудить все проблемы с Бетс. Потому что проблемы уже возникли. Например, Лестер сказал, что она должна выйти за него замуж, как только закончит колледж. Смысла ждать не было. Он собирался работать вместе с отцом.

Это было нелепо. В ближайшее время она не собиралась выходить замуж. Ей нужно было стать учительницей, помочь семье перекрыть крышу в Серебряной роще, положить паркет в гостиной, купить новую дверную ручку и заплатить за Крошкины уроки музыки.

Лестер только посмеялся над этим на вечеринке, куда они отправились вдвоем.

— Ты слишком хороша, Пэт, чтобы торчать на этой нищей обшарпанной ферме, — заявил он.

Кровь бросилась Пэт в голову.

— Не смей больше никогда со мной разговаривать, Лестер Конвей, — сказала она, и каждое ее слово звенело, как капля ледяной воды, разбивающаяся о камень.

— Что я такого сделал? — искренне удивился Лестер.

Он даже не понял, что сделал! Пэт отвернулась от него и убежала наверх. Минута ушла у нее, чтобы надеть пальто, спуститься по черной лестнице и выскочить на улицу. Она побежала на Линден-авеню. Холодный воздух только усиливал ее гнев.

Лестер пришел на следующий день, еще более мрачный и таинственный, чем обычно. Он проигнорировал ссору, сочтя, что так будет лучше всего, и заявил, что собирается пойти с ней на пасхальный вечер.

— Спасибо, нет, — ответила Пэт. — И, пожалуйста, не трать больше на меня времени. Если я сказала, что все кончено, значит, все кончено.

Когда Пэт говорила таким тоном, ей всегда верили.

— Вы, девчонки, такие непостоянные, — заявил Лестер, точь-в-точь как Гаррис. Мужчины, оказывается, утомительно похожи друг на друга.

— Мне говорили, что я родилась в полнолуние. Поэтому изменчива. Никто не смеет оскорблять Серебряную рощу в моем присутствии. И я устала слушать, как ты всеми распоряжаешься.

Тут взыграл темперамент Конвеев, о котором Джуди могла бы кое-что рассказать.

— Да и пожалуйста, раз тебе это так важно, — неприятным голосом сказал он. — Кстати, я стал гулять с тобой назло Хилари Гордону.

Хорошо, что он это сказал. Этими словами он ее освободил. Она ненавидела его так остро, что ненависть мешала ей не меньше любви. Но теперь она легко от него избавится.

— Как Джуди говорит: «Одурел от любви»? — сказала Пэт сама себе, когда Лестер удалился, хлопнув дверью. — Ну вот и я одурела. Бывает.

Джуди посочувствовала ей.

— Пэт, детка, пусть у него денег полные карманы, но как ты могла с ним гулять, если Мистер Том его невзлюбил? На мой вкус, он вел себя по-хозяйски. Если уж парень ухаживает, он должен скромнее быть, а то что же будет дальше?

— Я никогда его не прощу, потому что он оскорбил Серебряную рощу.

— Видала бы ты халупу, в которой вырос его отец. У них труба на крыше лежала. Конвеи тогда были бедные, как церковные мыши. А какой был нрав у старика! Однажды ему не понравилась новая нижняя юбка у его жены. Она была зеленая, а он хотел красную. Так он отнес ее на чердак и выкинул из окна. Она повисла на дереве за домом и висела там все лето. Да еще на ветру развевалась, отовсюду было видать. Ее называли флагом Конвеев. И снять ее не могли, потому что дерево росло уже на участке Неда Орли. А с Недом они не ладили, и он не позволял лазать по своим деревьям. Говорил, что он-то настоящий ирландец, и немного зеленого не помешает.

— Лестер говорил, что его отец сделал себя сам, Джуди.

— Его бы слова да Богу в уши. Старый Конвей ничего сам не делал, ему все с неба свалилось. Заработал на своем магазине с зерном. Но надо сказать, что он был не такой жадный, как его братец Джим. Вот такого сквалыги еще поискать. Он когда помирал, велел лампу погасить, потому что помереть и при свече можно. Есть же странные люди на свете, — заключила Джуди. — А твой Лестер успокоился и теперь страдает. Боюсь я, ты совсем его замучила, Пэт. Он же думал, что тебе нравится.

— Я была полной идиоткой, Джуди, но все уже прошло. Если получится, я больше никогда не влюблюсь.

— Почему же, золотко? — рассмеялась Джуди. — Твоя тетка Хейзел всегда говорила, что скучно жить скучно. Только не заходи слишком далеко и не разбивай сердца, даже Конвеям. Есть же разница между «влюбиться» и «полюбить», Пэт.

— А откуда ты все это знаешь, Джуди? — дерзко спросила Пэт. — Ты сама когда-нибудь влюблялась?

— Некоторые и на чужих ошибках учатся.

— Но, Джуди, как понять, влюбился ли ты или полюбил?

— А тут нужен опыт, — призналась Джуди.

Пэт сожгла томик любовных стихов, наткнувшись на строчку «вода из разбитого кувшина», которую она раньше подчеркнула. Ничего эта любовь не стоит по большому счету.

На пасхальный вечер она пошла с Хилари.

— Бедный Джингл, — сказала Джуди Мистеру Тому. — И это уже второй раз. А ведь будет еще и третий.

— Давай посмотрим на красивые дома, где живут богачи, — предложил Хилари. — Ну то есть пойдем гулять по Абегвейт-авеню. Я хотел тебе показать один из тех новых домов. Не буду говорить какой, чтобы ты сама догадалась. Если я правильно о тебе думаю, ты сразу поймешь.

Был вечер субботы, и апрельский ветер временами налетал со всех сторон. Пэт думала, что в такие дни мир кажется особенно дружелюбным. Она надела малиновый жакет и такой же берет и знала, что выглядит прекрасно. Лестер Конвей, проехавший мимо в своем автомобильчике, тоже это знал. Но черт с ним, с Лестером. Хилари, с его насмешливой улыбкой, был куда приятнее. Под весенним солнцем он казался здоровым и загорелым. Совсем не похожим на оборванного мальчика, который встретился ей на дороге много лет назад. В душе он остался прежним. Старый добрый Хилари! Верный и надежный. Такой друг лучше тысячи «ухажеров».

На эти выходные они не поехали домой, потому что в клубе устраивали прощальную пирушку. Пэт уже способна была пережить неделю в городе. Но ей все равно казалось, что, оставаясь здесь, она что-то упускает. Сегодня, например, в Счастье могли распуститься белые фиалки, а они их не увидят.

Абегвейт-авеню считалась лучшей жилой улицей в городе. Она располагалась на окраине, и с нее виднелись далекие изумрудные холмы. Пэт всегда было тяжело признать, что в мире существуют другие красивые дома, кроме Серебряной рощи. На этой улице были дома на любой вкус, от викторианских монстров с башнями и куполами до современных бунгало. Пэт и Хилари любили гулять здесь, болтать, если было настроение, молчать, если его не было, обсуждать и критиковать дома, придумывать, как можно было бы их улучшить, вырезая окно здесь и закладывая тут, поднимая или опуская крыши, потому что с низкой крышей дома выглядят дружелюбнее.

Одни дома их пугали, другие очаровывали, третьи раздражали. Одни были красивые, другие — отталкивающие. «Я хочу выбить тут все стекла», — сказала Пэт про один дом.

Даже двери бывали очень интересными. Что за ними скрывалось? Можно ли было в них войти? Потом они решали, какой дом могли бы принять в подарок, если бы это было совершенно необходимо.

— Я бы взяла вот этот, маленький, на углу, — сказала Пэт. — Тут есть чердак, а мне нужен чердак. К тому же этот дом все любили. Я сразу это поняла, как только его увидела. И он будет меня любить. И это маленькое окошечко чуть в стороне, оно как будто хочет пошутить.

— Я выберу новый дом, — решил Хилари. — Он мне нравится больше старых, в которых много всего происходило. Новому дому я сам буду хозяином, а старый станет хозяином мне.

Пэт внимательно искала дом Хилари, но, увидев, сразу узнала. Маленький дом прятался в лощине на склоне небольшого холма. Окна верхнего этажа выходили на вершину. Даже дымовые трубы у него были романтичные. Огромный клен склонялся над крышей. Клен был огромный, а домик маленький. Он походил на игрушку, которую дерево взяло поиграть и полюбило. В маленьком садике цвели фиалки, а в центре выкопали прудик, обложенный плоскими камнями и обсаженный нарциссами.

Пэт даже задержала дыхание.

— Хорошо, что я его заметила. Хилари, если тебе подарят этот дом, бери. Он очень… правильный.

— Только дерево перед домом нужно срубить, — задумчиво ответил Хилари. — Оно портит весь вид и нарушает силуэт.

— Не надо так уж носиться с видом. Хилари, не будешь же ты рубить этот чудесный клен.

— Я срублю любое дерево, если оно не на месте, — настаивал Хилари.

— Деревья всегда растут на своем месте, — ответила Пэт так же упрямо.

— Ладно, пока не буду его рубить, — сдался Хилари. — Как-нибудь в безлунную ночь я залезу в тот, другой дом, возьму вон того чугунного оленя и утоплю в заливе.

— Стоит ли это усилий? Ты все равно не утопишь этот безвкусный портик. Дом похож на санаторий, как можно было построить его настолько неприятным?

— А соседний дом какой-то жестокий. Он мне не нравится. Дому не идет быть таким замкнутым и застенчивым. А вон тот дом я бы купил и привел в порядок. Он совсем покосился. Дранка выгнулась, а крыша веранды провисла.

— Но зато он не самодовольный. А соседний прямо щеголяет собой. А этот кричит, что сто́ит целое состояние, и при этом он мрачный, как склеп.

— Думаю, жалюзи бы его изменили к лучшему, — задумался Хилари. — Удивительно, Пэт, как важны мелочи. Но мне кажется, что в этом доме нет места мечтам или призракам. В любом доме, который я построю, оно будет.

— А от этого недостроенного дома мне всегда больно. Почему бы его не доделать?

— Знаешь, почему? Я узнавал. Хозяин начал строить его для своей жены, а она умерла, не дожив до конца строительства. У него не хватило духу закончить. А этот белый дом будто выстроен специально для снежной королевы. Он ослепителен.

— А что не так с тем домом посреди квартала, Хилари? Он великолепен, но…

— Ему не хватает сдержанности. Он прет во все стороны, как… как…

— Толстая тетка без корсета, — рассмеялась Пэт. — Как Мэри-Энн МакКленан. Бедная Мэри-Энн умерла на прошлой неделе. Помнишь, мы считали ее ведьмой?

Один из домов пока еще представлял собой яму в земле, где прокладывали какие-то трубы и провода. Кому же предназначался этот дом? Может быть, невесте? Или усталой старухе, у которой никогда в жизни не было дома по вкусу, и она решила построить его перед смертью. Был дом, который следовало разбудить. И еще один, из которого вышел доктор Эймс, очень серьезный. Наверное, там кто-то болел. Если бы там родился младенец, доктор выглядел бы по-другому.

— Я бы хотел увидеть все дома в мире. Или хотя бы все красивые, — сказал Хилари. — А еще я кое-что придумал для твоего дома.

Он все время придумывал что-то новое, но перестал ей рассказывать. Это должно было стать сюрпризом.

Обратно они шли в тишине. Хилари мечтал. Мужчины всегда мечтают. Он хотел строить красивые дома, в которых люди бы любили друг друга, спасать их от колючего ветра, от яростного солнца и от одиночества. Как, должно быть, чудесно строить дома, создавать красоту, которая простоит несколько поколений и станет защитой, укрытием для дружбы и любви. Однажды он построит дом для Пэт, и она будет там жить.

Пэт думала, как приятно гулять с Хилари. С Гаррисом и Лестером она постоянно чувствовала, что должна быть остроумной и веселой, чтобы ее не сочли «скучной». С Хилари можно было расслабиться. Он никогда не говорил ничего лишнего. Правда, его взгляд иногда говорил то, о чем молчал язык, но кто может бороться с собственным взглядом?

Печать заботы лежала на лице Патрисии.

— Следующая неделя скрыта от меня, Джуди. На ней лежит мрачная тень выпускных экзаменов. Что, если я не сдам?

— Да все ты сдашь, золотко. Ты же все время зубрила, как Траян[26]. Ну, кроме пары недель, когда тебе мешал этот Лестер. Так что нечего беспокоиться. Пойди лучше прогуляйся по лесу, а потом приготовим на ужин оладьи, которые Сид так любит. Я-то уж не могу их переворачивать в нужное время, зато у тебя отлично получается.

— Джуди, ну ты и подлиза. Никто не умеет готовить оладьи лучше тебя.

— Нет, Пэт, у меня рука на тесто тяжелая, а у тебя легкая. Помнишь свой пирог на прошлой неделе? Его хоть министру на стол поставь!

Джуди пыталась отвлечь Пэт, но не могла.

— Джуди, мне так страшно. Если я провалюсь, мама очень расстроится. А ее нельзя расстраивать.

С недавних пор все в Серебряной роще очень заботились о маме, хотя вслух об этом не говорили. Она не жаловалась, но всю зиму глотала маленькие горькие таблетки «от сердца» и ложилась отдохнуть сразу после обеда. Тень повисла над Серебряной рощей, но она подкрадывалась так медленно, что до сих пор никто не ощущал ее угрюмого присутствия, только папа осунулся. Детям не говорили, что доктор рекомендовал миссис Гардинер сделать операцию. В первый и последний раз в жизни Джуди и тетя Эдит пришли к единомыслию в этом вопросе.

— Они ее зарежут из чистого любопытства, — сердито говорила тетя Эдит. — Знаю я их.

— Уж конечно. Я им не позволю, — соглашалась Джуди.

Мама не хотела слышать об операции. Она предчувствовала, что не переживет ее, но Длинному Алеку этого не сказала. Мама никогда не спешила и как будто не производила шума и суеты, но при этом много всего успевала. Теперь ей все время хотелось лежать, и она безропотно позволяла другим делать работу по дому.

Пэт сдала экзамены и уехала из колледжа, нисколько не сожалея о том, что покидает угрюмую Линден-авеню. Ей обещали место в школе поблизости, и Пэт уже воображала, как потратит на дом жалованье за год. Даже за несколько лет, потому что она хотела сделать очень многое. Она никогда не понимала одного стиха из Псалтири: «Забудь народ твой и дом отца твоего». От этих строк она всегда вздрагивала. Как человек может пойти на такое? Каждый вечер она гуляла по холмам, вдоль Иордана, или по тайным тропинкам среди берез. Ветер, нежные закаты, звездные ночи, серебристый туман над полями, прохладная свежесть весенних дождей — все они что-то говорили ей и заставляли вспоминать Бетс. До сих пор голос Пэт дрожал, когда она произносила это имя.

— Интересно, а Бетс на небе скучает по этому? — Пэт указала на белую сирень, нависшую над забором. — Наверняка ей не хватает закатов. Она так любила такие вечера, Джуди. Сегодня ночью я почувствовала запах белой сирени и решила, что она где-то рядом. Я забываю, что она умерла. Мне кажется, она где-то здесь, такая же, как прежде. Как мне ее не хватает!

— Пэт, — вдруг ясно и громко перебила ее Крошка, — а у меня есть изюминка?

В этот же самый день Джуди сетовала:

— С Крошкой мы наплачемся через пару лет, как в возраст войдет. Это даже твой дядя Том заметил. Прямо вчера и сказал мне, что она не подарок. Слишком уж легко она к жизни относится.

Пэт не замечала, что Крошка растет. Для нее младшая сестра все еще оставалась пухлым младенцем с ямочками на локтях и щеках. Как случилось, что ей исполнилось одиннадцать? Длинный непослушный локон кокетливо опускался ей на лоб. И когда она смотрела печально и умоляюще своими прекрасными глазами, ни у кого не поднималась рука ее наказать. Нельзя наказывать заблудших святых. Если глаза Крошки просили о чем-то, она это непременно получала. В отличие от Пэт, она была окружена подружками, и носилась с ними по всей Серебряной роще, и трещала как сорока. Джуди гордилась популярностью Крошки. Мальчики дарили ей липкие конфеты и сочные яблоки и норовили сорвать поцелуй с не менее сочной щечки, так что с изюминками у Крошки все было в полном порядке.

— Когда мне было одиннадцать, — сказала Пэт таким тоном, будто ей исполнилось восемьдесят, — я о таких вещах не думала, мисс Рейчел.

— Но я же современный человек, — серьезно сказала Крошка. — А Трикс Бинни говорит, что если у тебя нет изюминки, мальчики на тебя и не посмотрят.

Джуди скорбно покачала седой головой, как будто спрашивая, какие же разговоры будут вести эти дети, когда станут постарше. Но Крошка не сдавалась.

— Пэт, ты мне лучше расскажи, что́ это — изюминка, и я подумаю. В конце концов, лучше уж я все узнаю от своей семьи, чем от Бинни.

— А вот это мудро, — заметила Джуди.

Пэт отвела Крошку на кладбище, усадила на могилу Бешеного Дика и попыталась ответить на вопрос. Она чувствовала, что должна заменить милой Крошке мать. Маму не следовало беспокоить.

А потом мама слегла. Мама была очень, очень больна. Мама умирала. Никто не говорил этого, но все это знали. Все, кроме Джуди, которая упрямо отказывалась в такое верить. Джуди никогда не сдавалась. Ей еще не было «знака».

— И не поверю, пока его не увижу.

Пэт тоже не верила.

— Мама не может умереть, — отчаянно говорила она. — Только не наша мама.

Разве с ней может что-нибудь случиться? Она всегда была рядом, и всегда будет с ними.

Хилари не было рядом, чтобы поддержать Пэт. Он уехал на Запад — помогать другому своему дяде строить дом. Эта задача очаровала Хилари. Она как будто была предназначена специально для него. Прежде чем проектировать дома, он хотел научиться их строить.

«В прошлом году Бетс, в этом мама», — думала Пэт.

Потом мелькнула мучительная надежда. Специально приглашенный специалист тоже порекомендовал операцию. Он утверждал, что без нее у больной нет шансов. Джуди, услышав об операции, сразу перестала надеяться, несмотря на отсутствие знака.

— Лучше б я померла, — причитала она. — Не понимаю, зачем это все Создателю.

Мистер Том загадочно подмигнул.

— Котик, милый, ты тут ничем не поможешь. Ты не пустил к Пэт то, что за ней пришло, но не поедешь же ты в больницу охранять миссис Длинный Алек.

Пэт сидела в комнате мамы. Новая Пэт, взрослая и серьезная. Мама попросила усадить ее в постели, чтобы она могла видеть зеленые поля, которые так любила. Ладони ее лежали на покрывале. Пэт подумала, что никогда не видела у мамы таких белых рук.

Ее должны были увезти в больницу на следующий день. Мама вела себя очень храбро и просто. Она была спокойной и уравновешенной, как все Селби, и не позволяла чувствам брать над собой верх. Рядом с ней все ощущали только покой. Ее взгляд оставался девичьим, но каждому из детей хотелось положить ей на плечо свою усталую голову.

— Яблони уже отцвели. Хорошо, что я их увидела еще раз. Когда-то, Пэт, когда я была девушкой, мы с твоим отцом…

Мама замолчала, как будто уйдя в страну счастливых воспоминаний.

— Мама, ты еще много-много раз увидишь цветущие яблони. Ты вернешься из больницы здоровая, и мы устроим праздник.

Мама улыбнулась.

— Надеюсь. Я еще не сдалась, Пэт. Но нам придется кое-что обсудить на тот случай, если я не вернусь. Мы просто должны с этим смириться, милая. Винни выйдет замуж за Фрэнка, а ты займешь мое место.

— Знаю, — всхлипнула Пэт. — Я обещаю, что никогда не выйду замуж. Я останусь тут и буду вести дом для папы, Сида и Крошки. Сид тоже не захочет жениться, раз уж у него буду я.

Мама снова улыбнулась.

— Я не возьму с тебя такого обещания, милая. Я предпочитаю думать, что ты все-таки выйдешь замуж. Я хочу, чтобы ты стала счастливой женой и матерью. Я была здесь счастлива, Пэт. Мне было всего двадцать, когда я сюда приехала. Избалованная девочка, ничего не знавшая о домашнем хозяйстве. Я не представляла, чем тушение отличается от варки. Джуди всему меня научила. Милая старая Джуди! Будь к ней добра, Пэт, если я не вернусь. Она всегда оберегала меня и не хотела, чтобы я работала по дому. Ей жалко было мои руки. Когда-то у меня были очень красивые руки, Пэт. Но я не боялась испортить их ради Серебряной рощи. Я любила ее не меньше тебя. Каждая комната была мне другом, каждая жила своей собственной жизнью. Как я любила просыпаться по ночам и думать, что мой муж и мои дети здесь, в тепле, мирно спят. Пэт, это лучшее, что женщина может ожидать от жизни.

Мама делала длинные паузы между словами и лежала тихо, тяжело дыша. И глядя на нее, Пэт утратила надежду. Когда в комнату вошел папа, она спустилась вниз и вышла в темный сад. Все уже легли, даже Джуди. Пэт не могла спать. Теплая ночь казалась очень доброй. Белые ирисы сияли в темноте. Храбрец вышел из темноты и лег ей на колени. Иногда даже Храбрец умел вести себя как добрый христианин. Он понимал, что Пэт нужно утешение, и старался его дать. Пэт сидела на садовой скамейке, пока над Туманным холмом не занялся рассвет и Храбрец не унесся ловить мышей на кладбище. Началось бледное безветренное утро.

Вернется ли мама? Пэт ненавидела этот старый гимн, где пелось, что вокруг только тлен и перемены. Она боялась перемен. Впрочем, была там и строчка, которая просила Того, кто не меняется: «Пребудь со мной». Хорошо, что существовало нечто, что никогда не меняется. Сила, которая наполняла все и на которую можно было положиться. На душе у Пэт стало спокойнее.

— Детка, зачем ты встала так рано?

— Я вообще не ложилась, Джуди. Сидела в саду и молилась.

— А больше нам ничего и не осталось, — сказала Джуди.

Крошке не рассказывали худшего, но она все узнала в школе, и Пэт пришлось ее успокаивать вечером.

— Представляешь, что сказала Трикс Бинни? — плакала она. — Она мне завидует, потому что смерть в доме — это так интересно!

— А ты вечером встань на коленки и поблагодари Создателя, что ты не похожа на эту Бинни, — торжественно сказала Джуди.

Но и этот день им удалось пережить. Вечером папа телефонировал из города и сказал, что операция прошла успешно и что мама очнулась от наркоза. В эту ночь в Серебряной роще спали все, но им пришлось мучиться еще целую неделю, прежде чем появилась настоящая надежда. Папа вернулся домой, и глаза его горели так, как не случалось уже много дней. Мама выживет. Она никогда не будет очень крепкой и, возможно, никогда не станет прежней. Но она будет жить.

— А я что говорила! — гордо заявила Джуди, позабыв мрачные пророчества насчет «зарежут». — Знака же не было! Да и Мистер Том все знал заранее. Этот кот никогда не волнуется зря.

Мама вернулась только через шесть недель, и все это время в Серебряной роще заправляли Пэт и Джуди, потому что обе тетушки с Фермы болели, и Винни отправили им на помощь. Пэт была на седьмом небе. Она стала еще сильнее любить дом. Скатерти с мережкой, плетеные коврики Джуди, кедровый сундук с одеялами, простыни с монограммой, вышитые дорожки, кружевные салфетки, старые тарелки с синим китайским узором, серебряный чайный сервиз бабушки Селби, старые зеркала, хранившие частичку красоты всех, кто гляделся в них когда-то. Все приобрело для Пэт новое значение. Она любила каждое окно за то, что было из него видно. Она любила окно своей спальни, потому что видела из него Туманный холм, она любила окно в Поэтической комнате, потому что там виднелись отблески залива, она любила круглое окошечко, потому что оно выходило на березовую рощу, она любила окно в холле, потому что за ним был сад. А из чердачных окон можно было увидеть все, что вообще имело смысл видеть в этом мире. Иногда Пэт поднималась на чердак просто так, чтобы выглянуть в окно.

Они с Джуди старались не перетруждаться. Иногда Пэт говорила: «А теперь, Джуди, хватит думать о работе и давай думать о землянике». Или о папоротниках, или о колокольчиках. Короче говоря, они отправлялись на прогулку. А когда «свечереет», они садились на крыльцо, как в старые времена, Джуди рассказывала забавные истории, а Пэт смеялась до колик.

— Умеешь ты работать, золотце, знаешь, когда надо остановиться и посмеяться. Это немногие умеют. Твои тетки с залива вовсе никогда не смеются и поэтому вечно болеют.

— На выходные приедут дядя Брайан и тетя Джесси. Нужно поставить в Поэтической комнате ирисы. Люблю украшать комнаты для гостей. И нужно сделать яблочный торт со взбитыми сливками, дядя Брайан его очень любит.

Пэт всегда помнила, что любит каждый гость. А еще она была, по выражению Джуди, «кухарка милостью Божьей». Она любила готовить и с радостью думала, что хоть в чем-то она похожа на женщин всего мира. Почти все ее письма маме, Хилари и друзьям из колледжа начинались с фразы: «Я тут поставила в печь кое-что». В кладовой всегда было припрятано свежее печенье. Воздушные бисквиты заставляли Джуди восхищенно умолкать. А однажды она придумала и испекла такой фруктовый пирог, что Джуди долго клялась, что подобных пирогов в Серебряной роще еще не бывало.

— У меня с фруктовыми пирогами плохо, — признавалась она. — Твоя тетка Эдит вечно твердит, что фруктовый пирог может только леди сготовить. Может, она и права. Но я бы, может, тоже научилась, если бы не один случай, когда я только сюда приехала. Как-то раз я хотела испечь фруктовый пирог и приступила к делу. Твой дядя Гораций был тогда еще совсем мальчишка и крутился вокруг меня, думая, что ему достанется вылизать миску. Ну и спросил, что же я кладу в пирог. Я и ответила, что всего помаленьку. И стоило мне отвернуться, чтобы форму смазать, как он схватил чернильницу, вылил в тесто, а я этого не заметила. Твоя тетка Эдит говорит, что тесто для хорошего пирога должно быть темное. Вот у меня и вышло чернее ночи.

Пэт обожала найти новый рецепт и в будний день порадовать родных, приготовить что-нибудь необычное. Она любила разглядывать рекламные картинки в журналах, красивое печенье, фрукты и овощи, хорошенькие красные редисочки, кудрявый салат, багровую свеклу, золотистую спаржу с зелеными кончиками. Она любила ходить по магазинам в городе. Порой она встречала там вещи, которые уже принадлежали ей, просто она их еще не купила. Она любила азартно торговаться с мясником и бакалейщиком, поддаваться искушению и сдерживаться, тратить деньги и экономить. Она любила представлять, как усталые одинокие люди приходят в Серебряную рощу и находят там любовь и пищу.

При этом она испытывала глубокое удовлетворение, потому что делала именно то, для чего была рождена. Она в полной мере ощущала это, когда в Серебряной роще вдруг наступала тишина, — все были заняты делом, а кошки грелись на подоконнике.

А еще нужно было готовиться к маминому возвращению!

— Папа стал очень медленно ходить, — заметила Винни со вздохом.

Они с Пэт лущили горох жарким августовским днем. Между ними на крыльце устроился Храбрец. Порой дул ветерок, и листья молоденького тополя у двери дрожали. Пэт любила этот тополь. Он вырос пару лет назад, никем не замеченный. Джуди все грозилась его выкорчевать, но потом он вдруг превратился из кустика в деревце. Тогда уже папа решил от него избавиться, но Пэт удалось его спасти.

— Через год-другой он будет затенять крыльцо. Папа, представь, какая красивая тень будет от листьев.

Папа пожал плечами и не стал трогать дерево. Все знали, что Пэт ненавидит, когда рубят деревья. Не было смысла доводить ее до слез.

На поле с Прудом Сид сметывал стог. Говорили, что на всем острове Принца Эдуарда никто не делает этого лучше Сида. Пэт грустно посмотрела вслед отцу, который пересек двор и пошел к Силу. Он действительно шел очень медленно и сильно горбился. Пэт тяжело было с этим смириться.

— Ничего удивительного. Мы же несколько недель не знали, выживет мама или умрет. И он так и не оправился после отъезда Джо, — Винни снова вздохнула.

Пэт внимательно посмотрела на нее. Последние несколько дней она была чем-то удручена. Пэт вдруг подумала, что очень давно не слышала смеха Винни. С того вечера, как к ним последний раз заходил Фрэнк Рассел. А это было неделю назад.

Весь год считалось, что Винни и Фрэнк поженятся осенью. Всю зиму Джуди как сумасшедшая плела коврики. Пэт не радовала перспектива свадьбы, но все же с ней следовало смириться и принять ее.

— Винни, милая, в чем дело?

— Все в порядке, перестань, Пэт, — нетерпеливо сказала Винни.

— Ты целую неделю какая-то странная. Поссорилась с Фрэнком?

— Нет, — медленно ответила Винни.

А потом побледнела и чуть не расплакалась. Она должна была кому-то сказать, но маму нельзя было беспокоить. Пэт была слишком юна, чтобы понять, — Винни все еще считала ее неразумным ребенком. Но все же лучше сказать хотя бы ей.

— Он просто разозлился, когда я сказала, что мы не сможем пожениться осенью… а может, и еще несколько лет.

— Но почему? Я считала, что все решено.

— Так и было. Пока мама не заболела. Ты же прекрасно знаешь, Пэт, что все изменилось. Нужно просто взглянуть фактам в лицо. Мама может остаться с нами еще на много лет, но она будет инвалидом. Ты станешь учительницей, а Джуди уже не так молода. Она не может справиться со всей работой по дому, даже если ты будешь помогать ей после уроков. А если мы наймем кого-то еще, это разобьет ей сердце. Даже если предположить, что папа сможет себе это позволить. А это вряд ли. Поэтому мне придется бросить все мысли о замужестве. Конечно, Фрэнку это не нравится, но ему придется смириться. Ну а если нет, полно других девушек, готовых заняться его домашним хозяйством.

Винни очень крепилась, но все-таки голос у нее сорвался. Мысль обо всех этих девушках была слишком горькой. А Фрэнк упорствовал. Расселы терпеть не могут ждать. Она знала, что он не будет ждать ее много лет. А если будет, то они состарятся, и расцвет жизни пройдет впустую, как у бедной Софи Райт. Они с Гордоном Доддсом ждали пятнадцать лет, пока не умер ее парализованный отец, и она совсем не походила на невесту. Просто выцветшая усталая женщина, которой плевать было, выйдет она замуж или нет. Но все же Винни не колебалась в своем решении. Так воспитывали девушек из Серебряной рощи. Они всегда ставили долг на первое место, даже в мире, где принято было считать, что это слово вышло из моды.

На мгновение Пэт охватило ликование. Винни не выйдет замуж за Фрэнка! В Серебряной роще не будет больше никаких перемен. Они с Винни и Сидом будут жить здесь, заботиться о маме и папе, любить Серебряную рощу и друг друга, не обращая внимания на то, как меняется мир.

Но взгляд Винни! Глаза ее походили на смятые фиалки. И за что Винни полюбила Фрэнка? Он, конечно, был неплохим парнем, если не считать того, что он собирался украсть из дома ее любимую сестру. У него была цветущая розовая физиономия и решительные серо-голубые глаза, но при этом ни капли романтики! Он не умел говорить комплименты, в нем не было ничего загадочного, и Пэт не понимала, почему Винни приходит в смятение каждый раз, когда слышит его шаги у дверей. Что она в нем нашла? Бесчестная радость Пэт погасла. Мир менялся вне зависимости от ее желаний.

— Винни, конечно, ты выйдешь замуж за Фрэнка. Я не пойду работать. Это было решено, когда маму привезли из больницы. Я останусь здесь и буду помогать Джуди.

— Пэт, ты столько усилий приложила, чтобы получить образование. Не отказывайся от работы, пока у тебя есть такой шанс…

Пэт засмеялась.

— Мой шанс — остаться в Серебряной роще и заботиться о ней. Я вовсе не хотела становиться учительницей! Может быть, я и не справлюсь с работой в школе. Может быть, в следующем году меня бы назначили в другое место, а я этого не переживу. Будет гораздо лучше, если ради мамы я останусь дома.

— А что скажет папа?

— Папа уже знает. Ты выходишь замуж, и без меня он здесь не управится. Он, конечно, отпустил бы меня работать, но ему стало легче, когда я сказала, что хочу остаться здесь. Винни, дети не должны приносить себя в жертву. А родители хотят только одного: чтобы дети были счастливы.

— Я поднимусь наверх ненадолго, если ты справишься с горохом, — дрожащим голосом сказала Винни.

Пэт улыбнулась. Винни пойдет наверх и напишет Фрэнку.

— Наверное, Винни выйдет замуж осенью, — глухо сказала Пэт вошедшей в кухню Джуди.

Теперь, когда слова были произнесены, это стало неизбежным.

— А почему нет, детка? Она и стряпать умеет, и шить. И со всеми хорошо ладит. Знает, когда смеяться, а когда молчать. В самый раз, чтобы замуж идти. В Серебряной роще уже одиннадцать лет свадеб не бывало. А это уж слишком похоже на рай, где не женятся и не выходят замуж.

— Джордж Николсон женится на Мэри Бейкер, — объявила Крошка, которая как раз шла мимо и тискала маленькую пятнистую кошку из амбара. — Лучше бы он подождал, пока я вырасту. Я бы понравилась ему больше Мэри, потому что она не умеет веселиться. А я часто забываю о том, чтобы вести себя прилично. Ой, посмотрите, Храбрец!

Храбрец нашел себе достойного соперника, когда Крошка принесла в дом амбарную кошку. Кошка была костлявая и страшная, но наглости ни от кого не терпела. Храбрец ее ужасно боялся. Смешно было наблюдать, как крошечная кошечка обращает в бегство кота, который мог бы прибить ее одним ударом лапы. Храбрец пролетел по двору, миновал кладбище и помчался по Пирожковому полю.

— А Мистер Том-то как радуется, — хихикнула Джуди.

— Да уж, кошки в Серебряной роще хороши, — самодовольно сказала Крошка. — Они интересные. И у них есть гордость. Они высоко держат хвосты. Другие кошки крадутся. Трикс Бинни посмеялась, когда я это сказала, и заявила, что я схожу с ума по этой старой дыре, прямо как Пэт, как будто в мире нет ничего получше. Я ей сказала, что лучше Серебряной рощи ничего и нет. Я же была права, Пэт?

— Конечно, — ответила Пэт. — А теперь, пожалуйста, отнеси кошку обратно в амбар, пока папа не увидел. Он не любит, когда тамошних кошек пускают в дом. Говорит, что смирился с Мистером Томом и Храбрецом, потому что это старый почтенный обычай.

— Джуди, а Мистер Том старый?

— Да кто же это знает, один только Создатель. Ко мне он пришел двенадцать лет назад и выглядел так же, как в эту самую минуту. Может, у него вообще нет возраста, — таинственно сказала Джуди. — Сами подумайте, разве мог он быть котенком?

— Наверное, он может рассказать много всего интересного. Жаль, что кошки не говорят.

— Да? А с чего ты это взяла, Крошка? Мой дед понимал кошачий язык, только никого не учил. Говорил, что не хочет ссориться с их племенем. В прошлое воскресенье Сид наговорил Храбрецу лишнего за то, что тот выспался на его воскресных штанах. Я ему сразу сказала, что он может думать о кошках, что хочет, но пусть придержит язык, не то кошачий король услышит!

— И что случилось бы, если бы его услышал кошачий король?

— Оставим эту историю на темный страшный вечер, Крошка, когда ты ляжешь спать со старой Джуди. Я расскажу, что случилось с одним ирландцем, когда он непочтительно отозвался о кошке. Для летнего дня эта сказка не годится, тем более что скоро свадьба.

Свадьбу назначили на конец сентября. Шесть недель ушло на приготовления. Джуди пришлось прибить в погребе новую полку, чтобы ставить на нее бесконечные ряды баночек джема для Винни. Всю мебель в Поэтической комнате заново перекрасили, потом долго выбирали обои. На взгляд Пэт, старые обои были лучше, как и старая обивка. Новые вещи тревожили ее. Но Серебряная роща нуждалась в обновлении, ведь Винни ждала роскошная свадьба.

— Нужно же себя показать, — с удовольствием говорила Джуди.

— Стоит ли ради свадьбы падать с ног, — неодобрительно заметила тетя Эдит.

— А ради чего еще? Это будет хорошая свадьба, со всей родней, с кучей подарков, двумя подружками невесты и девочкой с цветами. А фата Винни! Такой в Серебряной роще еще не бывало! А ее белье! Руками сшито, не как-нибудь! Один дюйм ручного шва стоит мили машинного, я так сказала миссис Бинни, когда она заявила, что у ее племяшки по две дюжины всякого белья.

— Джуди, мы с вами стареем, — вздохнула тетя Барбара.

Джуди была оскорблена до глубины души.

— Зачем такое вслух говорить, — проворчала она.

Винни хлопотала по дому с сияющими глазами, постоянно улыбаясь своим мыслям. Фрэнк так часто бывал в Серебряной роще, что Джуди начала на него злиться.

— Он-то, конечно, молодец, но лишь бы не путался под ногами.

— Фрэнк предан Винни, — безразлично сказала Пэт. — По-моему, это прекрасно.

Она приняла Фрэнка в семью и поэтому защищала его даже от Джуди.

— Интересно, а как он сделал предложение? — вслух размышляла Крошка, помогая украшать пирог бледно-зелеными стеблями дягиля и яркими вишнями. — Наверное, на колени встал…

Сид, который зашел в кухню попить воды, захохотал.

— Так никто не делает. Фрэнк спросил у Винни: «Ты как насчет этого, малышка?» Я сам слышал.

За спиной у Крошки он подмигнул Джуди.

— Когда я вырасту и кто-нибудь захочет сделать мне предложение, ему придется быть красноречивее, — решила Крошка. — Иначе я его слушать не стану.

— Да уж, ходил журавль свататься, — таинственно заключила Джуди.

О помолвке объявили в газете. Новшество, которого Джуди не одобряла.

— Наперед-то что гадать, — бурчала она. — Хороши мы будем, если с Фрэнком что случится за эти три недели. Жених Мэгги Николсон из ума выжил за неделю до свадьбы. До сих пор сидит в сумасшедшем доме. Сколько будет пересудов, если свадьбы не будет.

Оставалось всего три недели до свадьбы. Когда Вернон Гардинер шутливо сказал Винни:

— При следующей нашей встрече ты уже будешь миссис Рассел, — Пэт убежала наверх и расплакалась. Винни станет миссис Рассел! Это звучало так по-новому, так по-другому. Ее Винни!

Но слезы не могли остановить течение времени. Свадьбу устраивали в церкви. Пэт хотелось, чтобы Винни вышла замуж дома, на лужайке под большим буком. Ведь маме не добраться до церкви! Но Фрэнк настаивал. Расселы были англиканами и всегда женились в церкви. Победил Фрэнк, и Пэт тоскливо подумала: «Ну разумеется».

Пэт и Джуди оккупировали кухню. Доставали любимые рецепты, которые много лет никто не трогал, потому что на них шло слишком много яиц. Только традиционный свадебный торт по рецепту Серебряной рощи требовал четыре десятка желтков.

Все родственники прислали по корзине сладостей. Корзина тети Барбары была набита печеньем, ванильными палочками, ореховыми полосками и Бог знает чем еще.

— Да уж, это не как на свадьбе Лорны Бинни, — гордилась Джуди, — эта миссис Бинни думает, что если вырезать печенье разными формочками, оно и на вкус будет разное. Пэт, присмотри пока за курицей, а я пойду белить ворота.

На рассвете Храбрец принес мышь похвастаться и перебудил весь дом. Утренняя тишина сменилась шумом последних приготовлений. Ночью шел дождь, и теперь мир казался умытым, свежим и невинно смотрел на солнце.

— Как по заказу, — сообщила Джуди, шаркая граблями по лужайке, где малиновки таскали из земли длинных жирных червей.

За завтраком Пэт не могла есть и не понимала, как ест Винни. Пэт думала, что если бы сама выходила замуж, то за целую неделю не проглотила бы ни кусочка. Конечно, Винни была не такая, как глупая Лина Тейлор, которая, как говорили, целый месяц до свадьбы ревела. Но как может человек, которому предстоит навсегда уехать из Серебряной рощи, есть с аппетитом?

Первая половина дня пролетела вихрем. Накрыли стол. «Зачем разбивать семьи?» Пэт вертелась среди салатов, заливных и пирогов. «Завтра утром Винни уже будет членом другой семьи». Для каждого определили место: Пэт умела рассаживать людей. «В Серебряной роще останусь только я, Сид и Крошка». Комнаты расцвели под ее руками. Маленький альков, который дядя Том звал Крошкиным уголком, превратился в гнездышко из золотистых подушек, похожих на маленькие солнца. «Как я могу получать от этого удовольствие, если Винни уезжает».

Нужно было набрать цветов. Обычно Пэт не срезала цветы. Она очень любила свой роскошный сад, и ей причиняла боль мысль о том, чтобы испортить его. Но сейчас она накинулась на цветы совершенно безжалостно.

Стол вышел очень красивым. Неприятно было даже думать о беспорядке, который скоро воцарится здесь. Но, как говорила Джуди, это и есть жизнь.

Пэт подумала, что зато Серебряная роща выглядит чудесно.

Все это немного напоминало давно минувшую свадьбу тети Хейзел. Когда все одевались, царила такая же суета. Спокойствие сохранял только Мистер Том. Джуди отвлеклась, потому что Храбрец таскал по прихожей большую мертвую мышь. Тщеславная Крошка вертелась у всех зеркал в доме, выбирая, в каком она красивее всего. Она волновалась из-за своего шифонового платья в цветочек. Когда она узнала, что уже слишком взрослая, чтобы нести букет, это стало ударом по ее самолюбию. На эту роль избрали шестилетнюю Эмми тети Хейзел, и Крошка про себя решила, что будет выглядеть безупречно.

— Как тебе мой нос, Пэт? Не слишком длинный?

— Даже если и так, это уже не исправить, — засмеялась Пэт. — Не думай о носе, Крошка. Ты очень хорошенькая.

— Можно я его немножко припудрю, Пэт? Мне уже одиннадцать.

— Но это только привлечет к нему внимание.

Крошка и сама это понимала. Она удовлетворенно посмотрела на себя в зеркало.

— Я решила, что выйду замуж в двадцать лет и заведу троих детей. Пэт, а мне придется целовать Фрэнка?

— Лично я собираюсь, — зло сказала Пэт.

Джуди, которая собиралась «свидетельствовать бракосочетание», как она сказала, отложила драгетовое платье и ирландские башмаки. На свет явилось парадное платье и образцовое английское произношение. Правда, платье стало немного тесновато. Пэт пришлось немало потрудиться, застегивая его.

— Да уж, когда его сшили, у меня была талия, — стенала Джуди. — Как по-твоему, Пэт, оно не старомодное?

Пэт нашла немного кружева и сотворила с его помощью чудеса. Джуди выглядела «шикарно».

Мама нарядилась и сидела в большой гостиной. Пэт вдруг заметила, что мама поседела за этот год. Но все равно она походила на картинку — голубоглазая, в красивом серебристо-сером платье с розовой отделкой, с янтарным ожерельем, похожим на капли золотой росы — папа купил его после ее возвращения из больницы. Папа не собирался идти в церковь. В последний момент он решил, что не оставит маму одну. Вести невесту по проходу должен был дядя Том. В своем платье Винни выглядела юной и сияющей, воплощением любви и восторга. У Пэт запершило в горле. Подумать только, Фрэнк Рассел — тот человек, который сделал ее такой счастливой. И Пэт простила его за то, что он станет ее зятем.

Кухонные часы показывали без десяти час, часы в гостиной — пять минут второго, а часы в столовой пробили час. Это значило, что на самом деле четверть второго и пора выходить из дома.

Сидя в заполненной людьми церкви, среди темно-рыжих тигровых лилий и лимонно-желтых гладиолусов, которыми убрали зал девочки-скауты, Пэт очень старалась не заплакать. Винни торжественно предостерегла ее: «Пэт, не смей плакать, когда я буду выходить замуж!» Сейчас было труднее сдерживаться, чем на свадьбе тети Хейзел много лет назад.

Жених, обычно розовощекий, был очень бледен, но при этом выглядел неплохо. Пэт это радовало. Если уж от свойственников никуда не деться, пусть хотя бы будут красивыми. Великолепная борода дяди Тома казалась пурпурной — на нее падал свет, прошедший через витражное окно. Он походил на древнего ассирийского царя. На вопрос священника Винни ответила «да». Всего одно слово — и меняется целая жизнь. Винни стала миссис Фрэнк Рассел, гости со стороны невесты собрались в ризнице, Норма дяди Брайана пела хорал, и Пэт припомнила, как много лет назад ударила ее по лицу.

Что там прошептал ей противный старый кузен Сэм Гардинер? «Знать бы, сколько в этой церкви бывало людей, которые жалеют о своей женитьбе?» Интересно, а сколько? Наверное, старый Малькольм Мэдисон, который, говорят, смеялся всего три раза в жизни. Джеральд Блэк, жена которого так любила бить мух, что однажды даже в церкви хлопнула по лысине Джексона Расселла. Или миссис Генри Грин, муж которой был похож на собственное надгробие. Интересно, правду ли рассказывала о нем Джуди, что его высекли в школе, поймав за сочинением любовной записки Луре Перри, наполовину цыганке? Разве способен на это человек с такими поджатыми пресвитерианскими губами? Старый дядя Джон Гардинер решил вздремнуть и тем скрасить ожидание. Интересно, его деревянная нога правда загорелась, когда он заснул у камина? Миссис Джеймс Морган так и не простила дочь, которая вышла за Карла Портера, и ни разу не побывала в ее доме. Разве могут родные люди себя так вести?

Была тут и миссис Сара Коди. Джуди и про нее припасла историю. «Авенир Коди ходил-ходил вокруг нее годами, но молчал. Сара уехала к тетке в Галифакс и писала оттуда про своих ухажеров и гулянки. Он напугался и написал в ответ, чтобы она приезжала и выходила за него. Конечно, Сара ни слова правды не сказала ему. Тетка у нее была больная и вообще сумасшедшая, из дома ее не выпускала». Сара Коди преподавала в воскресной школе и казалась очень кроткой и набожной по сравнению со своим легкомысленным Авениром. Точь-в-точь как ее описала Джуди.

(Гадкая миссис Стивен Рассел прошептала: «Как глупо выбирать подружку невесты красивее себя». Она соврала, потому что Элли Рассел была куда невзрачней Винни.) Старый Грант Мэдисон однажды сказал папе, что прочел в книгах слишком много страшного, чтобы верить в Бога. Как это ужасно — не верить в Бога. Как можно так жить? Еще Джуди презрительно сказала, что миссис Скотт Гардинер разглаживает морщины какими-то притираниями. Где, наконец, Винни? Но Винни больше не было, вместо нее появилась таинственная незнакомка по имени миссис Фрэнк Рассел. О чем думала милая Крошка, мечтательно глядя в разноцветное, сине-золотое окно? Какая она все-таки чудесная. Пэт с удивлением вспомнила, что не хотела, чтобы Крошка вообще появлялась на свет.

Снова дома. Рукопожатия, поздравления и поцелуи. Пэт даже поцеловала Фрэнка. И изо всех сил обняла Винни.

— Желаю тебе всего-всего самого лучшего, милая, — прошептала она. А потом надела свой кисейный фартук с оборочками. Коктейли нужно было принести с ледника, курицу в сливках разложить по корзиночкам, свадебные подарки красиво расставить. Дети рассыпались по лужайке, как маленькие розочки. Дом был полон. Пришли все Гардинеры, все родственники Гардинеров, все Селби, все Расселы. «Прямо как в Судный день», — заметил старый кузен Ральф Рассел и схватил Пэт за локоть, когда она пробегала мимо.

— Ты, что ли, девочка Длинного Алека? Говорили, ты растешь красоткой. Дай-ка на тебя посмотреть. Да нет, врали. Не красотка и, говорят, не очень смышленая, но что-то в тебе есть. Еще найдешь себе мужа.

Зачем люди все время рассуждают про замужество? Даже старый холостяк Эллери Мэдисон, который вечно хвастался, что сумел избежать брачных сетей, назвал Пэт «душкой» и сказал, что готов на ней жениться, если она хочет.

— Если вы подождете, пока мы оба не вырастем, я подумаю, — парировала Пэт.

— Так с ними и надо, — сказала ей Джуди, пока они зажигали свечи. — Я-то его заткнула, когда он мне сказал, что пора бы и мне замуж. Все мужчины ненавидят женщин, которые смеют обходиться без них. Никакого соображения у них нет, только топчутся по кухне и коврики рвут. Старый Джерри Рассел спросил: «А как по-вашему, мисс Плам, Бог — это Бог или просто первопричина всего?» А Марк Рассел на полном серьезе поинтересовался: «Что вы думаете о результатах осенних выборов, мисс Плам?» Будто я не знаю, что они смеются надо мной. Я им и сказала, что у них никакого разумения нет, раз уж они позабыли, что на свадьбах не говорят про Господа и про политику. И нечего мне мисс-пламкать! Ничего, окоротила обоих. Хорошая была церемония, Пэт. Джейк Рассел сказал, что у нас еще не было такой красивой невесты, а я ответила, что он хоть раз в жизни что-то толковое произнес. Только вот это кольцо из платины… Лучше бы уж золотое было.

— Джуди, как я переживу отъезд Винни?

— С улыбкой, Пэт. Что бы ни было потом, проводи ее с улыбкой.

Все закончилось. Винни уехала.

— Пэт, милая, — прошептала она, прощаясь, — все было чудесно. Это была прекрасная свадьба. Вы с Джуди отлично справились.

Пэт умудрилась улыбнуться, как велела Джуди, но потом, у развалин праздничного стола, призналась:

— Как хорошо больше не улыбаться. Надеюсь, что в Серебряной роще еще лет сто не будет свадеб.

— А я бы хотела каждый день по свадьбе, — сказала Крошка. — Думаю, следующей выйдешь замуж ты. Ну а потом я, если мне удастся кого-то найти, — задумчиво добавила она. — Не хочу быть старой девой.

— Нечего тут ранить мои чувства, — велела Джуди. — Я вот старая дева.

— Я всегда об этом забываю, — виновато пояснила Крошка. — Но ты совсем не похожа на старую деву. Ты просто Джуди.

— Мистер Рональд Рассел из Сент-Джона сказал мне, что никогда не видел такой красивой женщины, как мама.

— И ты за это будешь вечно любить мистера Рональда Рассела. Но он прав. Слыхала, как он спросил у Винни, собирается ли она сделать из Фрэнка пресвитерианина? А Винни ответила, что пресвитерианином можно только родиться. Вот это ответ так ответ. Ну зато аппетит у Рональда Рассела хороший, я люблю, когда у мужчины есть вкус к жизни.

— Он член парламента, — заметила Пэт. — Говорят, когда-нибудь он станет премьер-министром.

— Вот этот старый жирный коротышка Рассел? — презрительно спросила Джуди.

— Надеюсь, фотокарточки хорошо получатся, — сказала Крошка. — Я есть на всех.

— По крайней мере, Винни не снимали в обнимку с женихом, как Джин Мэдисон. Позор-то какой. Сейчас будем убираться, Пэт, или на утро оставим?

— Как хочешь, Джуди.

— Так ты же теперь хозяйка, раз Винни уехала, а маму нельзя тревожить. Ты раздаешь приказы, я их исполняю.

— Ерунда, Джуди. Разве я могу тебе приказывать?

— Должна приказывать, Пэт, — твердо сказала Джуди.

Пэт замялась. А потом поняла, что действительно владеет теперь Серебряной рощей.

— Хорошо, Джуди. Оставим все до утра. Мы устали. Помнишь вечер после свадьбы тети Хейзел, когда мы убирали столовую?

— Да уж, ты чуть не плакала тогда, как маленький раб.

— А ты рассказывала мне смешные истории. Давай лучше разожжем камин. Уже прохладно, а у камина очень хорошо сидеть. И ты снова мне что-нибудь расскажешь.

— Да ты все мои истории уже миллион раз слышала, Пэт. Разве вот только Джо Келлерс… он женился, потому что девушка его бросила, а жена пошла за него, потому что ее бросил Сэм Миллер с залива. И чего тут можно ждать?

— Что они будут не слишком счастливы.

— А вот тут ты ошиблась, золотко. Очень удачный вышел брак. Такова жизнь.

— Жизнь очень странная, Джуди. Вот Винни и Фрэнк. Она же совсем не сомневалась и не боялась. Я боюсь, что никогда не смогу понять, люблю ли я кого-то достаточно, чтобы выйти замуж. А сегодня я с ума сходила оттого, что Винни уезжает, но все равно немножко радовалась.

— Всегда что-нибудь смягчает боль, — мудро заметила Джуди. — Ничто не бывает таким горьким, как думаешь.

Хилари отвез на станцию нескольких гостей и вернулся. Храбрец, который весь день дулся, потому что им никто не восхищался, лег на коврик, подвернул под себя лапы, нос и хвост и смирился со своим положением. Со стен все так же смотрела королева Виктория, белые котята вечно играли между собой, король Вильгельм гордо ехал через Бойн. Пэт немного боялась воцарившейся в доме тишины и пустоты. Она почти до ночи задержала Хилари и была с ним так мила, что, прощаясь с ней на крыльце, под сенью тополя, он рискнул попросить ее о поцелуе.

— Конечно, я тебя поцелую, — согласилась Пэт. — Я сегодня столько друзей перецеловала, что мне уже все равно.

— Мне не нужен дружеский поцелуй, — ответил Хилари и ушел.

— Жалко тебе было его поцеловать? — спросила Джуди, которая всегда слышала все, до чего ей было дело. — Он скоро уедет очень далеко, бедняжка.

— Но я хотела его поцеловать! — воскликнула Пэт. — И вовсе его не прогоняла! Ну почему сегодня?

Поднимаясь в спальню, Пэт чувствовала себя очень одиноко. Без смеха Винни дом казался пустым. В этом зеркале раньше отражалось ее лицо. Маленькое кресло, в котором постоянно сидела Винни, стояло никому не нужное. Туфельки, которые могли бы уже научиться танцевать сами, так часто в них танцевала она, покоились под кроватью. Казалось, что она только что их сбросила. Ее запах чувствовался в комнате. Пэт не знала, как перенести все это.

Она высунулась из окна и долго глотала холодный воздух. Ветер завывал в кустах. В Ласточкином гнезде лаяла собака. Пэт думала, что, оставшись одна, она упадет на кровать ничком, всеми брошенная и измученная. Но лунный свет и совы никуда не пропали из мира. Дом остался прежним. И в самом деле, неплохо иметь собственную комнату.

Наутро после праздников дом всегда казался особенно жалким и одиноким. Пэт с удовольствием приводила его в порядок, весь, от подвала до чердака. Подарки упаковали и отправили за молодоженами. Читать о свадьбе в газетах оказалось очень весело.

«До свадьбы новобрачная была Виннифред Альмой, дочерью мистера и миссис Алек Гардинер». Это расстроило Пэт. Винни же осталась их дочерью? «Подружки невесты надели платья из розового креп-жоржета с розовыми шляпками и держали в руках букетики душистого горошка. Очаровательная малышка Эмми Мэдисон, одетая в розовый газ, разбрасывала цветочные лепестки». Повезло же Эмми, про нее написали в газете! «Мисс Патрисии Гардинер, сестре невесты, очень шел золотистый муслин». И — неужели! «Мисс Джуди Плам надела синее шелковое платье с украшенным розами корсажем». Это, вероятно, вставил Джек Рассел, негодяй такой. Джуди была непередаваемо довольна. Ее имя напечатали как положено, рядом с именем тетушки жениха, заносчивой миссис Рональд Рассел, в черном атласе с лиловыми орхидеями. Правда, Джуди сомневалась насчет корсажа. Слово казалось ей странным.

Потом начались визиты. Все помогали Винни обустроиться в большом белом доме у залива. У нее был яркий сад, обсаженный елями, там пел ветер и жужжали пчелы. Дом располагался так близко к берегу, что в нем никогда не умолкал гул моря. Пэт была бы счастлива, если бы сумела забыть, что Хилари ушел.

Пэт чувствовала себя старухой лет пятидесяти. Жизнь вдруг стала пустой и холодной. Хилари уезжал в Торонто на пять лет, учиться архитектуре. Он коротко сказал Пэт, что это устроила его мать. С того тяжелого дня, когда Дорин Гаррисон окончательно отвернулась от своего малыша Джингла, Хилари никогда о ней не говорил. Пэт знала, что он не получил от нее ни одной весточки, не считая чеков на оплату обучения.

Пэт радовалась за Хилари. Он мог реализовать свои мечты и амбиции. Но собственная судьба казалась ей незавидной. Не с кем погулять, не с кем поделиться мыслями, которыми было так просто делиться с Хилари. Не с кем пошутить.

— Джуди, мы всегда смеялись над одним и тем же.

— Потому вы так и дружите, Пэт. Это правда важно. Мне тоже жаль, что Джингл уезжает. Он сделался настоящим джентльменом, весь такой высокий и статный. А теперь еще и архитектором станет. Надеюсь, не таким, как один архитектор из Ирландии. Он купил план большого дома у черта и в отплату отдал свою душу. Дом вышел на славу, но вот жить в нем никто не хотел.

— Я не думаю, что Хилари будет тратить душу на покупку планов у черта, — ответила Пэт с вымученной улыбкой, — он сам способен придумать что угодно. Но, Джуди, как мне это пережить? Бетс умерла, Винни уехала, а теперь и Хилари.

— Ну так напасти всегда по три идут, Пэт. И теперь долго ничего дурного не случится.

— Но жизнь станет совсем пустой.

— Он вернется.

Пэт покачала головой. Разговоры о возвращении Хилари были бессмысленны. Она знала, что он никогда не приедет обратно, разве что на каникулы, на месяц-другой. Счастливая дружба закончилась, закончились часы в Счастье и прогулки по полям и по берегу. Детство миновало.

— А что будет с Макгинти? Хватит с нас одного пса с разбитым сердцем…

— Хилари отдает его мне. Сердце у него все равно разобьется, но если любовь может помочь…

Пэт осеклась. Она представила глаза Макгинти в день, когда Хилари не будет рядом.

— Это хорошо. Не люблю, когда дом без собаки. Кошки — интересные твари, как Крошка говорит, но все же в собаках что-то есть. Да и кости будет кому погрызть.

Пэт знала, что Хилари ждет ее в Счастье. Они договорились попрощаться там, пока Хилари не уедет ночным поездом. Она медленно двинулась туда. Все вокруг цвело яркими красками, но в сладком воздухе уже чувствовался намек на будущий мороз. Вечернее солнце грело старые серые амбары. Идя через Иордан, она увидела две темных ели, которые торчали между золотистых кленов, как указующие персты. Хилари любил эти ели. Он говорил, что это шпили таинственного закатного храма.

Хилари ждал ее в Счастье, сидя на старом замшелом камне, который ничуть не изменился за все эти годы. Рядом с ним сидел счастливый маленький песик, но его веселье уже скрывало грусть. Макгинти чувствовал: приближается что-то бесформенное и ледяное, но это не имело значения, пока любимый хозяин был рядом.

Хилари коротко вздохнул. Глаза его засияли. Девушка в желто-оранжевом свитере шла к нему через поле. Осеннее солнце делало ее темные волосы и янтарные глаза золотыми. Нежное смуглое лицо будто бы просило о поцелуях, вся она напоминала юный тополь, который ветру так просто не сломать.

Почему это сказал Стивенсон, а не он, Хилари? Это же было сказано о Пэт, а не о ком-то другом. Почему он не мог сказать ей все те важные и горькие слова, которые он придумывал по ночам, но не мог произнести наутро?

Пэт села на камень рядом с Хилари. Они обменялись несколькими неуклюжими фразами.

— Я больше никогда не приду в Счастье, — сказала Пэт.

— Почему? Я буду представлять, что ты сидишь тут с Макгинти.

— Бедный песик, — Пэт с отсутствующим видом погладила Макгинти по голове стройной смуглой рукой, бесконечно милой рукой. — Я не смогу приходить сюда без тебя, Хилари. Мы слишком часто здесь бывали. Слишком много лет дружили.

— Пэт, а мы можем быть не просто друзьями? — в отчаянии выпалил Хилари.

Пэт тут же замкнулась в себе, хотя щеки ее вспыхнули. Хилари был для нее другом, братом, но не возлюбленным. На этом она настаивала.

— Мы всегда так хорошо дружили, Хилари. Не порти это сейчас. Мы дружили с того дня, как ты спас меня на ночной дороге. Десять лет.

— Это были очень хорошие годы, — Хилари, казалось, принял отказ более философски, чем она боялась. — Но что будет дальше?

— У тебя все будет чудесно, Хилари. Ты добьешься успеха. И все твои бывшие друзья, особенно старая дева по имени Пэт, будут хвалиться, что когда-то тебя знали.

— Я действительно добьюсь успеха, — Хилари сжал зубы. — Если бы я мог, я бы рассказал тебе, что́ для меня значила наша дружба и жизнь рядом с Серебряной рощей. Именно ты не позволила мне стать злым и циничным. Ты всегда знала, что жизнь прекрасна, и поэтому я никогда не подвергал это сомнению и этого уже не изменить. Ты будешь мне писать, Пэт? Поначалу мне будет одиноко. Я ни одной живой души в Торонто не знаю.

— Конечно, буду. И, Хилари, не забывай, — Пэт засмеялась, — ты обещал построить для меня дом. Я буду в нем жить, когда Сид женится и выгонит меня из Серебряной рощи. Ты приедешь меня навестить. Я буду почтенной пожилой леди с седыми волосами, и налью тебе чаю из чайника бабушки Селби, и мы расскажем друг другу, что с нами произошло за эти годы, а потом притворимся, что это был сон, и мы по-прежнему Пэт и Джингл.

— Пэт, мой дом всегда будет там, где ты.

Ну вот, снова. Если бы им не предстояло надолго распрощаться, она бы на него разозлилась. Но сегодня она не могла злиться. Скоро он позабудет эту ерунду. В Торонто сотни красивых, умных девушек. Но все равно они навсегда останутся друзьями, лучшими друзьями — она не представляла, что может перестать дружить с Хилари.

Они пошли обратно, петляя вдоль Иордана и обсуждая былые времена. Очень приятно было вспоминать вместе. Вдоль тропинки цвели астры. Хилари хотел сорвать для нее очень редкую темно-синюю, но она не позволила.

— Не надо. Она быстро завянет. Давай оставим ее здесь и будем вечно вспоминать, как она цвела, красивая и свежая.

В этом была вся Пэт. Хилари вспомнил, что она никогда не любила собирать цветы. Он запомнит ее такой, стоящей над астрами, такой же красивой и таинственной, как осенние сумерки. Как она хороша!

Ручей лепетал что-то, будто шепчась сам с собой. Высокие елки, бывшие совсем крошечными, когда они впервые их увидели, протягивали над ручьем ветви, мох зеленел на берегах. В струях ручья звенели голоса их детства, давно забытые ноты сладкой печали, с какой всегда думаешь о прошлом. Двадцатилетний Хилари и восемнадцатилетняя Пэт чувствовали себя пожившими странниками, с грустью вспоминающими юность.

Они остановились на мостике через Иордан. Пэт протянула руки. Ей хотелось расплакаться у него на плече, но она знала, что делать этого не стоит. Он бы ее обнял тогда. Это было бы приятно, но…

Ей хотелось сказать ему, что она очень его любит. Гораздо сильнее, чем Джо, и даже сильнее, чем Сида. Ей хотелось поцеловать его, но ему были не нужны дружеские поцелуи. И все же они не могли расстаться вот так.

— Я не собираюсь прощаться полдюжины раз, пока не уйду окончательно. Так делает моя старая тетка Сара Гордон, — Хилари попытался улыбнуться. — До свидания, Пэт.

Но он, кажется, забыл отпустить ее руку. Она не могла больше это выносить.

— До свидания, Джингл. — Старое имя вспомнилось само. Она вырвала руку из его теплой, надежной руки и убежала навстречу луне.

Хилари стоял и смотрел ей вслед. Макгинти прижался к его ноге, дрожа. Макгинти чувствовал: что-то не так.

Хилари думал о доме, который построит для Пэт. Он почти видел его окна, горящие в сумерках. Где будет этот дом, в какой далекой стране? Он будет даже красивее Серебряной рощи. На мгновение Хилари возненавидел Серебряную рощу. Других соперников он не боялся. Потом он сжал зубы.

— Ты будешь моей, Пэт.

* * *

Пэт, спотыкаясь, брела по дорожке и по полю. Наконец она добралась до ворот и там дала волю слезам. Как она с этим справится? Все пропало. Кто смог бы это пережить?

Лунные лучи касались Туманного холма нежными серебряными пальцами. Ночь лежала на водах залива, как синяя жемчужина. Низкий неумолкающий гул прибоя заполнял воздух. Мирный спящий сад манил к себе. Жались друг к другу старые амбары, по которым, должно быть, носились призраки котят. Серебряную рощу освещали дружелюбные огни. Пэт вытерла слезы и посмотрела на дом.

На верный старый дом, который никогда не изменял тем, кто любил его. Стоило переступить его порог, как ты сразу становился его другом. В нем таились воспоминания о прекрасных днях и годах. В этом доме произошло очень многое, и он ничего не забывал. Любовь и печаль, трагедии и комедии. Тут рождались младенцы, мечтали невесты, моды приходили и уходили, а старые зеркала их отражали. Стены, казалось, впитали человеческие слезы и смех.

Этот дом помнил всю ее жизнь. Он всегда оставался прежним. Он не менялся по-настоящему, менялись только мелочи. Как она любила его! Любила во время розовых рассветов и золотых закатов, а сильнее всего — темными ночами, когда он смутно белел во тьме. Вся эта красота принадлежала ей.

Однажды кто-то сказал, что Патрисия Гардинер не от мира сего. Она засмеялась. Не от мира сего? Она принадлежит этому миру, своему миру. Ее охватило странное ощущение. Она была дома.

Лепреко́н — волшебный персонаж ирландского фольклора, исполняющий желания, его изображают в виде маленького коренастого человечка, одетого во все зеленое.

Ба́нши — привидение ирландского фольклора, сулящее скорую смерть горестными криками и плачем в ночи.

Ке́лпи — злой водяной дух в обличии лошади, персонаж шотландского фольклора.

Ква́кер — обобщенное название английских протестантов, которые входили в Религиозное Общество Друзей, возникшее в Англии в середине XVII века.

Гугено́тка — с XVI века гугенотами называли французских протестантов (кальвинистов).

Фанда́нго — испанский народный танец.

Джерсейская телочка — порода молочных коров.

Манса́рда — жилая комната на чердаке.

Хе́йзел — от англ. hazel, лесной орех.

Плам — от англ. plum, слива.

«Вот идет невеста» — музыкальная композиция из оперы «Лоэнгрин» Рихарда Вагнера, которая используется в США и Канаде как свадебный марш.

Фаэто́н — легкий четырехколесный экипаж с откидным верхом, запрягаемый парой или четвериком.

Дюйм — английская мера длины, равная примерно 2,5 см.

Снятое молоко — обезжиренное молоко, с которого сняли сливки.

Тимофеевка — луговая трава.

Эльф Пак — персонаж британских баллад, пьесы Шекспира «Сон в летнюю ночь» и цикла сказок Р. Киплинга.

Плавни́к — здесь: обломки древесины, выброшенные морем на берег.

Крамбл — ирландский пирог.

Остров принца Эдуарда административно делится на три округа — Принца, Королевы и Короля.

По канадскому обычаю, в доме фронтовика вывешивали за окно канадский флаг с кленовым листом.

Юнионистская партия — правящая партия Канады в 1917–1920 годы, поддерживала участие Канады в Первой мировой войне.

Джон Джеллико, Дуглас Хейг, Ллойд Джордж, Герберт Китченер — военные и политические деятели Британской империи времен Первой мировой войны.

Жена Лота — библейский персонаж. Она ослушалась повеления ангела — оглянулась, навсегда покидая свой дом в Содоме, — и превратилась в соляной столб.

Укуле́ле — четырехструнный щипковый музыкальный инструмент, разновидность гитары.

Верли́бр — свободный стих, без размера и рифмы.

Римский император Траян не имел блестящих способностей, зато отличался легендарной настойчивостью и упорством, благодаря чему его правление называют «счастливейшим».

Бальзам Галаада — упоминаемая в Библии благоухающая мазь или смесь пряностей, применявшаяся для исцеления ран.