Немецкая писательница Эмми фон Роден (Emmy von Rhoden) родилась в 1829 году в Магдебурге, в семье богатого банкира. Большинство произведений написаны под этим псевдонимом. Настоящее же ее имя — Эмили Августа Каролина Генриетта Фридрих (Emilie Auguste Karoline Henriette Friedrich), урожденная Кюне (Kühne).

Супруг Эмили — Герман Фридрих — был писателем и журналистом, он работал в нескольких крупных газетах. Верная жена следовала за ним к месту службы: сначала в Берлин, потом в Лейпциг, а затем и в Дрезден.

Разделяя интересы мужа, Эмили тоже занялась литературной деятельностью, ограничиваясь написанием произведений малых форм — рассказов и очерков, их с удовольствием печатали немецкие журналы и альманахи. Самое большое сочинение писательницы — роман «Упрямица» (Der Trotzkopf), он вышел в свет в 1885 году через несколько недель после ее смерти. По иронии судьбы именно он и сделал имя Эмми фон Роден широко известным.

Издательство «ЭНАС-КНИГА» уже знакомило своих читателей с творчеством этой писательницы. В 2014 году вышла в свет «Упрямица» (серия «Маленькие женщины»). Теперь пришла очередь еще одной книги…

На русском языке повесть «Дочь музыканта» выходила в пересказе Софьи Макаровой, которая перенесла действие в Россию и поставила на обложке свою фамилию (имя Эмми фон Роден на книжке «Миньона, дочь музыканта» указано не было). Настоящее издание исправляет этот литературный казус: повесть представлена в современном переводе, за основу взят оригинальный текст немецкой писательницы.

Действие разворачивается в самом центре Франкфурта, неподалеку от Рыночной площади. Именно там обитает нищий уличный музыкант, который едва сводит концы с концами. Сжигаемый болезнью, он находит время для занятий с дочерью, в которой видит большие способности к музыке.

Маленькая Миньона так увлечена игрой на скрипке, что даже не замечает убогости своего жилища, ее не смущает ветхая одежда и скудная еда. Со смертью отца малышка теряет и пристанище, и возможность заниматься музыкой. Но самое главное остается с ней — талант и трудолюбие, которые в конце концов приведут забитую сироту на вершину славы.

Музыкант медленно поднимался по лестнице в свою каморку. Ему приходилось останавливаться через каждые две ступени, чтобы отдышаться. Больные легкие всасывали воздух словно нехотя, со свистом, грудь разрывалась от привычной тупой боли, в глазах плавали темные круги. Вдруг герр Брандт услышал чистые звуки скрипки и сразу забыл о своей тяжелой болезни. На мгновение он даже задержал дыхание, прислушиваясь к мельчайшим оттенкам мелодии, которые могло различить лишь чуткое музыкальное ухо.

«Как прекрасно она играет, — с нежностью подумал он, слушая, как плачет скрипка. — Это удивительно, столько силы и чувства в маленьких пальцах. Какой редкий, благородный дар у моей девочки, словно ее душа вселяется в инструмент. Ей суждено стать великой скрипачкой!»

На глазах отца выступили слезы гордости, щеки раскраснелись. В самые горькие времена он не терял надежды на лучшее, и только она одна поддерживала в нем гаснущие силы.

Герр Брандт тихо открыл дверь. В крошечной каморке под самой крышей горела маленькая восковая свеча, тускло освещая убогую обстановку. У пюпитра 2 со скрипкой в руках стояла его дочь. Сердце отца, как всегда при ее виде, наполнилось острым счастьем.

Представьте, дорогие читатели, трогательное, хрупкое существо восьми лет от роду, маленькое, худенькое, как тростинка, колеблемая ветром. У девочки были блестящие черные кудри и большие темные глаза, в которых светилось выражение, совсем не свойственное ребенку. В них не было ни простодушия, ни легкомыслия, ни озорства, как у других детей. Эти глаза были серьезны и печальны, как у познавшего жизнь мудреца, а прозрачное бледное личико могло бы принадлежать восковой кукле, которую еще не раскрасили. Такой была маленькая скрипачка. Но послушайте, как она была одета. Если вам кажется, что у нее был красивый костюм, соответствующий ее одухотворенному лицу, то вы ошибаетесь.

Казалось, она только что встала с постели, потому что была одета словно наполовину. На старенькую, не первой свежести, заплатанную полотняную рубашку была накинута выцветшая шаль с бахромой, красная испачканная юбка была чересчур короткой. На худеньких ножках морщинились дырявые черные чулки с подвязками выше колен, а ноги были обуты в огромные туфли. И чулки, и обувь были девочке велики, потому что принадлежали ее покойной матери.

Вы, наверное, сморщили нос, представив костюм Миньоны. Не стоит смеяться над ней! Не забывайте, что Миньона была сиротой и не было на этом свете заботливой материнской руки, чтобы ухаживать за девочкой.

В маленькой каморке музыканта царил беспорядок, повсюду были разбросаны вещи. Кровать никогда не заправляли. На стульях как попало висела одежда, а на крышке старого фортепиано были навалены ноты — целые груды исписанной бумаги с расчерченными линейками и точками. Пауки беспрепятственно плели паутину во всех углах, и ни тряпка, ни веник не тревожили их покоя. Никто не подметал пол и не мыл маленькое квадратное окно.

Раньше комната имела совсем другой вид. Здесь было светло и чисто, и каждый вошедший попадал в дружелюбную атмосферу уюта и семейного согласия. Но два года назад жена герра Брандта заболела и скоропостижно умерла, да и сам он с тех пор, можно сказать, не выздоравливал. Часто ему бывало так худо, что он не мог даже подняться с постели, не то что играть для прохожих в надежде получить несколько монет.

Хозяйство вдовец забросил. Денег всегда не хватало, бо́льшая часть скудного заработка уходила на оплату квартиры. Отец с дочерью экономили буквально на всем, даже на еде, не говоря уже об одежде. Единственное, на что герр Брандт не жалел сил и времени, так это на обучение Миньоны музыке. Возможно потому, что им обоим это занятие доставляло огромное удовольствие, как будто уносило их далеко-далеко от суровой действительности. Девочка училась с таким рвением, с таким глубоким пониманием гармонии, с таким искренним усердием, что ее отец только диву давался. Она вполне сносно могла сыграть сложный этюд в том возрасте, когда другие девочки еще играют в куклы. И со временем мастерство Миньоны росло. Если бы ее бедная мать могла слышать игру своей девочки!..

Герр Брандт тряхнул головой, отгоняя горькие воспоминания, и переступил порог.

— Очень хорошо, Миньона, — сказал он, прервав страстный диалог дочери со скрипкой, и устало опустился на кровать.

— Ах, ты вернулся, папочка! — радостно воскликнула девочка.

Она положила скрипку на фортепиано и бросилась к отцу.

— Ты слышал? Правда, сегодня «Серенада» у меня получается лучше, чем вчера? Кажется, пошло, да, папа? — она обхватила руками его колени и радостно улыбнулась, воодушевленная своим успехом.

Отец молча кивнул.

— Я так старалась, папа, так старалась! Ни разу не остановилась, представляешь? Хочешь еще раз послушать?

Он нежно взял лицо девочки в ладони и грустно на нее посмотрел. Думал он о том, что совсем скоро его собственная скрипка навсегда умолкнет.

— Позже, Миньона, не теперь, — сказал он, снова побледнев так сильно, что на висках и на лбу проступили голубые жилки. — Посмотри, что я тебе принес.

Он протянул ей кулек с пирожками и кренделями.

— Ой, какие красивые! Ванилью пахнут, — воскликнула Миньона, вытащила сладкий пирожок и с наслаждением вдохнула его чудесный аромат. — Сколько изюма! А вот маковый бублик. Это ты купил у герра Бутца, да?

— Нет, сегодня я смог купить только два маленьких пирожка с повидлом. А остальное тебе подарил герр Бутц.

— Тогда я поскорее поставлю чайник, я так голодна!

Девочка захлопотала по хозяйству. Ее счастливая болтовня отвлекала больного от печальных мыслей, он следил за дочерью с тихим блаженством, с умиротворенной улыбкой на устах.

— Бедняжка, конечно ты проголодалась. Меня не было целый день.

Герр Брандт хотел встать, чтобы помочь ей, но не смог. Его одолела дурная, болезненная слабость.

— Сегодня тебе придется самой все приготовить к ужину, Миньона, я что-то совсем без сил. Но ты, моя умница, справишься со всем сама, правда?

— Мой хороший, мой родной, — печально сказала девочка и погладила отца по узкой скуле и ввалившейся бледно-восковой щеке. — Ты посиди, я сама все сделаю. Ты сегодня снова много кашлял? Вот подожди, я вырасту и заработаю много-много денег. Мы с тобой будем жить в роскошном замке, ездить в золотой карете, есть жаркое и пирожные каждый день. Вот будет хорошо, правда?

В своих огромных туфлях она прошаркала на «кухню», так они называли небольшой закуток, где стояла маленькая печка с плитой, служившая и для обогрева, и для приготовления пищи. Рядом с ней висела деревянная полка, и подразумевалось, что она служит для запаса провизии. Вот только сейчас на ней не было никаких продуктов, лишь с краю сиротливо примостилась коробка дешевого чая со смесью душистых трав.

Девочка открыла заслонку печи и обнаружила, что огонь давным-давно погас.

— Ах, папа, уголь, похоже, прогорел, — вздохнула она невесело. — И что теперь делать?

Она вернулась к кровати. Отец обнял ее, не открывая глаз. Так худо он себя еще никогда не чувствовал. Он услышал вопрос Миньоны и, сделав над собой усилие, попытался встать, но напрасно. У него подломились ноги, и он снова рухнул на кровать.

— Детка, — сказал он тихо и отчетливо, — подай мне бальзам. Пекарь дал мне его вместе с кренделями, вдруг это поможет.

— Сейчас!

Миньона с трудом вытащила пробку из бутылки, плеснула в кружку немного темной жидкости и подала отцу. Оказалось, что он не может держать кружку самостоятельно, потому что у него мелко дрожат руки. Девочка с испугом посмотрела на него.

— Папа, папа! — закричала она со слезами на глазах. — Ты же совсем болен. Ты такой бледный, точь-в-точь как мама перед смертью. Нет-нет, только не умирай! Не оставляй меня!

Миньона со страхом прижалась к отцу, и он собрал все силы, чтобы успокоить взволнованного ребенка. С безграничной любовью он погладил дочь по кудрявой головке и чуть слышно пробормотал:

— Не плачь, успокойся, дорогая. Поднеси кружку к моим губам, вот так.

Герр Брандт с трудом сделал несколько глотков, капли бальзама потекли по подбородку.

— Тебе лучше? — спросила Миньона, глядя на отца робко и вместе с тем требовательно.

— Все будет хорошо, — прошептал он бесцветным голосом. — Садись ко мне поближе, мой цветочек, моя Миньона, пообещай, что всегда будешь хорошей и честной девочкой!

Она доверчиво прижалась к нему, но, услышав последние слова отца, чуть отодвинулась и заглянула ему в лицо своими огромными темными глазами.

— Конечно я буду хорошей, папа! Я хочу всегда тебя радовать, — голос у нее задрожал, и она бросилась ему на шею.

Герр Брандт покачал головой и задумчиво посмотрел на нее.

— Я не об этом говорю. Когда я уйду к нашей маме, а ты останешься, обещай, что будешь хорошей, моя дорогая. Ты должна помнить, что мы с мамой всегда рядом с тобой, даже если ты нас не видишь.

Благословляющим жестом он возложил руку на голову дочери. Он был совершенно спокоен, глаза устремлены к небу, а губы двигались в безмолвной молитве за ребенка, самое дорогое, что он оставлял на этой земле.

— Не покидай меня, папа, будь всегда со мной! — дрожащая девочка с тоской и страхом смотрела на отца.

— Играй «Прелюдию», Миньона, — выдохнул больной музыкант едва слышно, но девочка его поняла.

Она схватила скрипку, и в маленькой нищей каморке зазвучала первая музыкальная фраза любимой вещи герра Брандта. Он сам часто играл ее. Сначала, когда сам учился музыке. Потом — для матери Миньоны, когда ухаживал за ней, и когда она согласилась выйти за него замуж, и когда она подарила ему дочь. А позже с восторгом аккомпанировал на старом, хорошо настроенном фортепиано Миньоне, ведущей первую партию на скрипке.

Последняя нота затихла, музыкант закрыл глаза. Его лицо преобразилось и вдруг стало совсем спокойным и прекрасным.

Миньона тихонько положила скрипку на фортепиано, чтобы не разбудить отца. Она разулась и на цыпочках подошла к кровати. Со сложенными на груди руками она смотрела на спящего.

«Если он хорошо поспит, то выздоровеет», — подумала она с наивной детской надеждой.

Увы, ее отец никогда не проснется снова. Герр Брандт освободился от всех забот и переступил порог вечности, оставив свою дочь одну в огромном мире.

В этот вечер Миньона долго сидела неподвижно, боясь пошевелиться и нарушить сон отца. В глубокой тьме за окном свистел ветер, тоскливо завывая в печной трубе. От этого девочке было жутковато. К тому же она боялась, что отец не сможет спать под такой аккомпанемент ветра.

— Папа, ты спишь? — прошептала девочка.

Она не получила никакого ответа.

— Ты спишь, папа? — спросила она громко, схватила его за руку и тут же испуганно отстранилась.

Рука была холодной и жесткой. Встревоженная, растерянная девочка заплакала от страха.

— Папочка, миленький, ты слышишь? — снова воскликнула она и сжала его руку. — Прошу тебя, проснись, мне страшно.

Плач ребенка и испуганные вскрики услышала соседка фрау Штайнбах — прачка, которая жила через тонкую стенку от музыканта в такой же каморке. Она вошла к Брандтам, держа в руках зажженную лампу. Миньона сощурилась от внезапного света, а прачка осветила кровать и посмотрела на бледного музыканта — ей сразу стало ясно, что произошло.

В комнате стоял ледяной холод. Старая прачка не знала слов утешения, потому что и сама их никогда не слышала. С грубой прямотой она сказала дрожащей заплаканной Миньоне:

— Твой отец мертв. Можно сказать, отмучился.

Миньона, услышав слово «мертв», громко вскрикнула:

— Это неправда, мой отец не умер! — Она бросилась к телу и упала на него: — Папочка, открой глаза, посмотри на меня! О нет, он не умер!

— Довольно, — отрезала фрау Штайнбах, — покойника нужно оставить в покое.

Она за руку стащила девочку с кровати.

— Твой отец заслужил отдых, он достаточно настрадался в жизни. Теперь о тебе будет заботиться Господь, он хороший отец для всех и никогда не оставляет сирот.

Миньона заплакала. Она почти не слушала, что говорит прачка. И думала только о том, что придут люди, одетые в черное, и унесут ее отца так же, как два года назад унесли мать.

Старая прачка сочувственно погладила девочку по мокрой щеке.

— Пойдем ко мне, — сказала она. — Тебе нельзя здесь оставаться. Или, может быть, у тебя есть родственники? Тогда я отведу тебя к ним.

Миньона покачала головой. Она не знала никого, кто мог бы о ней позаботиться, и не слышала о своей родне. Ее мать была итальянкой по происхождению. Герр Брандт познакомился с будущей женой, когда ездил с гастролями по Европе. В Турине он сильно заболел и был вынужден остаться на попечении местной вдовы и ее юной племянницы. Пока выздоравливал, он успел влюбиться в свою прелестную сиделку и завоевать ее сердце. В Турине он женился и привез жену в Германию. Через четыре года у них родилась единственная дочь, которую назвали в честь матери — Миньоной.

Туринская тетка давно умерла, другой родни не осталось. Если бы имелись какие-нибудь родственники, они вряд ли оставили бы герра Брандта с дочерью в таких стесненных обстоятельствах.

— Это плохо, — вздохнула фрау Штайнбах. — Если нет родни, то никто не будет о тебе заботиться. Значит, придется отвести тебя в сиротский приют. Вот только не знаю, примут ли тебя там, ведь твой отец был нездешний. Все равно они найдут для тебя какое-нибудь пристанище, на улице не оставят.

Миньона упала на колени у кровати и закрыла лицо руками.

— Слышишь, вставай и пойдем со мной! — сказала соседка.

Но Миньона не поднялась. Она как-то всем телом вздрогнула и потеряла сознание, повалившись на нечистый пол. Старуха испугалась, она решила, что девочка тоже умерла. Бросившись к ребенку, она приподняла кудрявую головку и с облегчением убедилась, что малышка хоть и слабо, но все-таки дышит. Фрау Штайнбах подняла невесомое тельце на руки, отнесла девочку к себе в комнату и уложила в постель.

Через некоторое время Миньона пришла в себя. Она открыла глаза и с удивлением увидела чужое жилище, соседку, сидящую у изголовья кровати. Она не помнила, что случилось и как она здесь оказалась. Только почувствовала сильный голод, потому что с самого утра у нее во рту не было ни крошки, ведь она даже не успела надкусить принесенный отцом пирожок.

— Мне хочется есть, — прошептала она.

Старая прачка налила в кружку молока, отрезала ломоть хлеба и протянула девочке. Та с жадностью принялась за еду, съела все до последней крошки и вернула пустую кружку. После этого она вздохнула, улеглась на подушку, закрыла глаза и немедленно погрузилась в глубокий сон.

— Что ж, не так уж сильна ее скорбь, раз она при этом может есть и спать, — пробормотала старуха. — Может, это и хорошо. Иначе как такое маленькое существо выдержит столько душевной боли?

Фрау Штайнбах склонилась над Миньоной, послушала, как спокойно и ровно та дышит, и тихонько вышла из комнаты. Спустившись по лестнице, прачка прошла через двор и постучала к герру Бутцу с черного хода. Дверь ей открыла служанка по имени Кристель. Выслушав скорбное сообщение, служанка отвела прачку в столовую, где семья пекаря как раз собралась за ужином.

Посередине стола стояла фарфоровая супница, из-под крышки струился упоительный аромат и смешивался с запахом жареных кровяных колбасок, красиво нарезанных и уложенных на блюде. Над столом горела газовая лампа и распространяла яркий свет на все вокруг. Столовая семьи Бутц была уютной и богато украшенной.

Фрау Штайнбах осмотрелась и невольно сравнила роскошь и простор жилища хозяев дома с убогой нищетой, которая царила в комнатушках на верхних этажах соседнего подъезда, которые Бутцы сдавали внаем. Старая прачка подумала, что у семьи пекаря есть все, о чем только можно мечтать: собственный дом, налаженное прибыльное дело, отменное здоровье и достаточно средств, чтобы жить безбедно и дать образование троим детям.

Фрау Бутц собиралась разливать суп по тарелкам, когда вошла прачка, и половник застыл в ее руке. Раздраженная тем, что пришлось прервать трапезу, пекарша злобно посмотрела на вошедшую.

— Что вам угодно, фрау Штайнбах? — холодно спросила она.

— Музыкант только что умер, — ответила та. — Вот и все, о чем я пришла сообщить.

Герр Бутц положил ложку на стол и встал.

— Умер, — с сожалением сказал он. — Он приходил к нам всего пару часов назад. Вид у него был изможденный, но я не думал, что все случится так быстро.

— Что делать с ребенком, герр Бутц? — спросила прачка.

— Да, что делать с ребенком… — задумчиво повторил пекарь.

— Бедняжке несладко придется, деваться ей некуда. Спит пока в моей постели, но что с ней будет завтра? Я не могу взять ее к себе, потому что едва свожу концы с концами. Вы и сами это знаете, герр Бутц.

Пожилая женщина перевела прямой строгий взгляд на жену пекаря:

— Если бы я была богата, как вы, то конечно приняла бы эту милую девочку. Сирота всегда приносит благословение приемной семье.

— Если бы да кабы, — ответила фрау Бутц. — Хорошо, что вы не на моем месте, фрау Штайнбах. У меня на этот счет совсем другое мнение. Чужие дети в доме — это сущее наказание и ничего больше. Музыкант давно уже болел, ему нужно было самому вовремя позаботиться о своей плоти и крови. Он должен был подумать, что будет с его дочерью, когда он умрет! Так поступил бы любой здравомыслящий родитель, но у этого ненормального на уме была только его мерзкая скрипка. С какой стати теперь другие должны думать о его потомстве?

— Может быть, он оставил какие-то распоряжения? — предположил мистер Бутц, перебив разглагольствования жены. — Нужно проверить у него в комнате, может быть, какая-нибудь записка, или завещание, или что-нибудь…

Фрау Бутц нетерпеливо взмахнула половником.

— Нам-то что за дело? — воскликнула она. — Садись лучше, поешь. Ужин стынет.

— Нет, Хельга, у меня сейчас кусок в горло не полезет. Пойдемте, фрау Штайнбах, поищем у них в комнате.

Лицо хозяйки залил багровый румянец, глаза засверкали, гневные слова полились из скривившихся губ.

— Поешь сначала, потом пойдешь! Слышишь, что я говорю? Вечно ты суешь нос не в свои дела!

Герр Бутц, не сказав ни слова и не слушая жену, повернулся, накинул плащ и вслед за фрау Штайнбах пошел к выходу. В спину ему неслась брань.

«Плохая женщина», — подумала прачка, пожалев герра Бутца, которому досталась такая бессердечная жена, а вслух сказала:

— Может быть, вы и правда поужинаете сначала? Время терпит. А я подожду вас у себя: одной мне страшно заходить в каморку, где лежит покойник.

— Нет, фрау Штайнбах, пойдемте, поскорее закончим это неприятное дело.

В каморке у музыканта ничего не нашлось. Ни письма, ни записки, сделанной его рукой, ни одной монеты, кроме тех трех марок, которые он сегодня получил в кирхе в счет будущей работы.

Герр Бутц оглядел комнату и со вздохом сказал:

— Здесь можно продать несколько вещей, но сначала я распоряжусь о похоронах. Этот человек заслуживает того, чтобы его похоронили достойно, а не в общей могиле, как безымянного нищего.

— А ребенок? — спросила старая прачка.

— Когда она проснется, приведите ее ко мне. Пусть девочка останется у нас, пока не найдется другого убежища. А теперь спокойной ночи, фрау Штайнбах.

Они прикрыли дверь в каморку герра Брандта и вышли на лестничную площадку. Герр Бутц кивнул пожилой женщине на прощанье и пошел вниз по лестнице. Старуха, хотя не любила много говорить, не удержалась и сказала ему вслед:

— Пусть Господь благословит вашу доброту, герр Бутц.

Немного подумав, фрау Штайнбах вернулась в каморку, чтобы найти для девочки приличное платье. Перерыв все вещи, она нашла на крючке за дверью одно более-менее подходящее и внимательно осмотрела его.

Сшитое из добротной ткани единственное платье Миньоны, которое девочка называла «праздничным», давно уже таковым не являлось. Рукава были потерты, воланы оборваны в нескольких местах, на подоле зияли дырки. Под стулом валялась пара маленьких нечищеных ботинок, захватанные ленточки для волос и подвязки для чулок. Пожилая женщина со вздохом обвела взглядом грязные вещи, покачала головой и подумала, что Бог призвал больного вовремя, пока он совсем не испортил ребенка плохим уходом.

Через несколько минут она вернулась в свою комнату, подбросила угля в маленькую печку и нагрела чайник. Заварив чай, она налила его себе в кружку, подвинула стул поближе к окну и принялась чинить платье Миньоны. Потом почистила ее ботинки.

На следующий день рано утром еще до зари фрау Штайнбах позвала плотника из мастерской на соседней улице. Плотник обмерил музыканта, вернулся к себе в мастерскую, быстро сколотил деревянный гроб и принес его в каморку под крышей. В тот же день герр Брандт отправился в свой последний путь на погост. Похороны были тихими, без музыки, без цветов и гирлянд.

Миньона проспала почти сутки. Она не слышала, как приходил плотник, как он стучал за стеной, она даже не почувствовала, что старая прачка спала рядом с ней на кровати. Здоровый организм ребенка требовал восстановления, а сон был лучшим лекарством для измученной души.

Наконец девочка проснулась, уселась в постели и спросила:

— Где папа?

— Твой отец с ангелами на небесах. Ты не можешь пойти к нему, — сказала пожилая женщина. — Он теперь соединился с твоей матерью. Если будешь хорошей и послушной девочкой, то когда-нибудь обязательно встретишься с ними.

— Я тоже скоро уйду на небо? — спросила Миньона. — Пусть ангелы возьмут и меня, пусть отнесут меня к папе…

Из глаз девочки потекли слезы.

— Нет, моя дорогая, это невозможно, — покачала головой фрау Штайнбах и подумала, что, может быть, такой печальный исход был бы для сироты самым лучшим. — Поднимайся с постели и садись со мной пить чай. Мы сейчас соберем твои вещи, и я отведу тебя к герру Бутцу. Некоторое время тебе придется пожить у них. По крайней мере там тебя будут кормить каждый день нормальной едой и ты будешь жить в теплой комнате, где не дует изо всех щелей и не скребутся мыши.

Но что значила нищета и голод для Миньоны? Она другой жизни не знала, не чувствовала лишений рядом с отцом, не беспокоилась, что еда скудна. Отец даже в самый плохой день, когда сам голодал, всегда приносил дочери хотя бы кусок хлеба, и эта бедная пища насыщала лучше изысканных блюд, потому что к ней добавлялось много любви.

Теперь все изменилось. Отец с матерью ушли, и никто никогда не будет любить Миньону так, как они.

Миньона поднялась с постели и подошла к столу попить чаю. Она даже не подумала умыться, потому что ее к этому никто не приучил.

Старуха покачала головой:

— Так не пойдет. Ты должна умыться.

Миньона подошла к кувшину с водой, наклонила его над тазом так, чтобы смочить ладошку, и потерла щеку двумя пальцами.

— Так не пойдет, — повторила старуха. — Давай-ка я покажу тебе, как нужно умываться.

Она подошла к Миньоне, взяла кусок жесткой шерстяной ткани, намочила ее и как следует натерла девочке лицо, руки и шею, а потом все смыла водой.

Миньона давным-давно так не умывалась. Ей было больно от колючей шерстяной ткани, холодно и непривычно, но плакать или сопротивляться она даже не подумала, потому что боялась строгой малознакомой старухи. От грубого прикосновения нежная кожа девочки сразу покраснела.

— Так-то гораздо лучше, — с удовлетворением сказала старая прачка. — Теперь я заплету твои волосы. Нельзя же являться к герру Бутцу такой растрепанной неряхой.

Но сколько она ни приглаживала черные кудри, они не становились гладкими, а, наоборот, завивались еще сильнее. Однако фрау Штайнбах не сдавалась. Она смочила волосы девочки и с упорством принялась расчесывать гребнем спутанную гриву Миньоны. Пришлось потрудиться, прежде чем волосы стали послушными и заплелись в косу. Кончик косы фрау Штайнбах закрепила кусочком черной ленточки и завязала ее бантом.

— Вот так, теперь ты причесана и одета. Обувай свои ботинки и садись пить чай.

Как был бы поражен музыкант, если бы увидел сейчас, как выглядит его ребенок. Он не узнал бы свою Миньону в этой чистюле с гладкой прической. Коса в руку толщиной настолько изменила живописный облик вечно растрепанной кудрявой девочки, что Миньона стала похожа на невзрачную серую мышь.

После чая фрау Штайнбах взяла девочку за руку и повела в каморку отца. Миньона только вчера покинула свой дом, но как там все изменилось! Если раньше в комнате царил беспорядок, то сейчас тут был настоящий разгром. Пюпитр был опрокинут, ноты разбросаны по полу. И повсюду в вещах рылись соседи. Отец Миньоны всем задолжал, и теперь кредиторы спешили таким образом взыскать долг, узнав о смерти музыканта.

Сапожник с женой мясника переругивались друг с другом. Жена мясника связывала в узел ветхое белье, снятое прямо с постели, где еще утром лежало холодное тело. Она ела крендель из бумажного кулька, принесенного вчера музыкантом, и спорила с портным из-за кровати, потому что хотела забрать ее себе. Дешевую мебель в основном уже унесли, в каморке, кроме кровати, оставалось еще тяжелое старое фортепиано и две скрипки.

Миньона инстинктивно прижалась к фрау Штайнбах. Бедный родной кров был осквернен руками чужаков, и девочка даже не вспомнила, что еще вчера она называла это место домом. Зато старая прачка была возмущена до глубины души, ее простая честная натура не могла перенести такого наглого вторжения незваных гостей.

— Фу, как стыдно! — воскликнула она. — Не успели человека похоронить, как стервятники налетели. Что же вы делаете? Посмотрите, кого вы обворовываете! — она гневно указала на сжавшуюся от страха Миньону. — Ничего вы отсюда не унесете! Иначе я пойду в суд, и вас отправят в тюрьму за воровство!

— Да что вы говорите! — в голосе сапожника звучал вызов. — Я дойду до магистрата первым, и уж поверьте, судья взыщет в нашу пользу все, что нам причитается. Мы, между прочим, пострадали больше всех, потому что музыкант был нам должен.

— Истинная правда, — подхватила жена мясника. — Конечно, девчонку жалко, но у меня тоже есть дети, и я должна заботиться о них. Тут даже медная монета нигде не завалялась, так что придется брать вещами.

— Не сомневайтесь, фрау Штайнбах, — заметил портной, — если мы обратимся в суд, то получим долг обратно. Шарманку продадим, деньги поделим между собой, — деловито сказал он, хлопнув по крышке фортепиано. — Надо было музыканту давно ее продать, вот и расплатился бы с долгами. Вещь ему явно не по средствам, дорогая, но бесполезная, полкомнаты загромоздила. И скрипку его — тоже на продажу. А вот эту, маленькую, — он взял в руки детскую скрипку Миньоны, — пожалуй, заберу. Мой Мартин давно хотел такую.

Портной провел смычком по струнам инструмента, извлекая из него ужасные звуки. Увидев это, Миньона заплакала и подалась вперед.

— Нет-нет, не забирайте ее у меня! Пожалуйста! Прошу вас! — умоляла она.

Слезы ребенка пробудили в портном сострадание. Он был вовсе не плохой человек, просто заботился прежде о себе и своей семье и только потом о других людях. Чужое горе редко трогает сердца обыкновенных хороших людей, особенно если оно их не касается.

— Ладно, забери ее себе, — великодушно позволил он.

Девочка схватила скрипку и прижала к себе как живую, с такой любовью, как будто она была единственным родным существом, оставшимся у нее на всем белом свете.

— Бедное дитя, — вздохнула фрау Штайнбах, глядя на это. — Тут ничего уже не поделаешь. Пойдем к пекарю. Фрау Бутц, конечно, не обрадуется, что вместо одежды и белья ты принесешь в дом свою любимую скрипку…

Прачка взяла ребенка за руку, они покинули разоренную комнату, тихонько прикрыв за собой дверь, и пошли вниз по лестнице. Когда старуха с девочкой проходили по двору, в кирхе зазвонили колокола, потому что было воскресенье и начиналась церковная служба.

Фрау Штайнбах остановилась на мгновение и прислушалась к мелодичному перезвону.

— Слышишь колокола? — спросила она. — Это хорошая примета. Господь благословляет тебя на новую жизнь. Оставайся всегда благочестивой и доброй, и он тебя не оставит.

Они дошли до черного входа в кухню герра Бутца. Фрау Штайнбах собиралась сначала переговорить со служанкой Кристель. Пожилой женщине хотелось, чтобы девочка произвела на суровую хозяйку благоприятное впечатление. Но когда она мельком взглянула на Миньону, то ужаснулась. Куда подевалась коса, над которой она так долго и упорно трудилась? От аккуратной прически не осталось и следа. Ленточка не удержалась на непокорных волосах, и теперь вокруг бледного личика вновь воинственно развевались темные кудри. Все усилия фрау Штайнбах оказались напрасными.

Прачка тихонько постучала, тронула дверь, которая оказалась открытой, и вошла в кухню, подталкивая вперед Миньону.

Кристель сердито орудовала ножом, мелко нарезая телятину для пирога, и делала вид, что не видит вошедших посетителей.

— Доброе утро, Кристель, — приветливо сказала старая прачка. — Я привела девочку.

— Это уж не мое дело, — угрюмо отозвалась служанка и, понизив голос, добавила: — Не надо меня сюда впутывать.

— Господь велел заботиться о сиротах. Вот я и взяла сюда одну из них. Не сердись, Кристель, что я привела ее к вам.

— А с чего бы мне радоваться, если в доме появилось яблоко раздора? Сегодня с утра хозяин уже выдержал первую бурю. Слышала бы ты, что у нас творилось. Хозяйка, видно, не знает, что Господь велел заботиться о сиротах. «Не позволю тащить в наш дом нищий сброд», — это самые мягкие слова, которые она выкрикивала. Мы-то с вами бедные люди, фрау Штайнбах, и знаем, что у некоторых нет ни стыда, ни совести. Каких только проклятий не наслушался бедный хозяин! Он молчит, а она знай бранит его, словно помои льет! Утро выдалось не то чтобы добрым, фрау Штайнбах, скорее наоборот…

Кристель вытерла руки о передник и провела прачку с девочкой во внутренние комнаты. Возле закрытой двери гостиной она остановилась на несколько мгновений, собираясь с духом. Потом постучала и толкнула дверь.

Хозяйка сидела в кресле, отвернувшись лицом к окну. Она даже не оглянулась на стук.

— Мама, нищенку принесло, — сказал Бруно.

В руках он держал Псалтырь 3, собираясь в воскресную школу. Он всегда ходил туда неохотно и поэтому старался как можно дальше оттянуть выход из дома.

— Что тебе тут нужно? — спросил он и расслабленной походкой подошел вплотную к Миньоне.

Та со страхом спряталась за старую прачку.

— Тебе здесь не место. Поди прочь отсюда или я тебя вышвырну, — зашипел он с угрозой.

— Молодой человек, — сказала фрау Штайнбах четырнадцатилетнему наглецу, но на самом деле обращаясь к его матери, — вам не следует перечить воле родителей. Ваш отец вчера ясно распорядился по поводу дальнейшей судьбы сиротки и велел привести ее к вам. Кроме того, вы не должны ругаться с Псалтырью в руках!

Теперь фрау Бутц побагровела. До сих пор она невозмутимо сидела в кресле, смотрела за окно и делала вид, что все происходящее в комнате ее не касается. Но это впечатление было обманчивым. Она молчала, пока говорил ее ненаглядный Бруно, ее любимец, каждым словом которого она наслаждалась. Он был вылитой копией матери: те же толстые, плотоядные губы, те же рыжие редкие волосы, те же водянистые, почти бесцветные глаза, в которых ясно отражалась пустая и злобная душонка.

— Вам не следует поучать моего сына, фрау Штайнбах, — строго сказала пекарша и посмотрела на прачку с выражением непобедимого превосходства. — Вы меня понимаете? Мальчик совершенно прав, вы притащили сюда нищенку, нахлебницу, которая нам никто. Отведите ее в приют.

Женщина бросила на девочку взгляд, исполненный неприкрытой ненависти, взгляд, который запечатлелся в памяти ребенка на всю жизнь.

— Уйдем отсюда, — прошептала Миньона и тихонько тронула за руку фрау Штайнбах. — Слышите, что сказала эта злая женщина?

За круглым столом сидели младшие сыновья фрау Бутц. Среднему, Курту, было двенадцать лет, младшему, Августу, — десять. Средний сын некоторое время молча разглядывал девочку, а потом сказал с глупым смешком:

— Я ее знаю, она играет на скрипке.

Курт соскользнул со стула и подошел к Августу, приглашая его посмеяться вместе:

— Девчонка, а играет на скрипке, ну не умора? — он снова захихикал, словно занятие музыкой казалось ему неподобающим.

Но Август не засмеялся. Он задумчиво покусывал нижнюю губу и с тревожным участием смотрел на Миньону.

Фрау Штайнбах за свою непростую жизнь встречала разных людей, хороших и плохих, но ни разу ей не приходилось сталкиваться с таким циничным жестокосердием, какое проявила хозяйка дома. Старая прачка так растерялась от сурового приема, что у нее задрожали руки. Она прижала голову Миньоны к себе, чтобы успокоить малышку, и сказала пекарше:

— Это хорошая девочка, фрау Бутц, она не обременит вас. А что, если бы ваши дети оказались в таком положении?

— Мои дети уж конечно не будут просить милостыню. Слава богу, они дети почтенных родителей.

— Если вы отказываетесь взять ее, что ж, я сама позабочусь о сироте, как смогу. Я стираю на богатых людей и обойду всех своих заказчиков, у каждого попрошу помощи для этой бедняжки. В ближайшее время девочку поместят в приют. А до тех пор я отведу ее к своей дочери. Она замужем за плотником и тоже живет очень трудно, воспитывает четверых детей. Но я знаю, что она без колебаний примет к себе и эту, пятую девочку, если я ее попрошу. Я знаю, что у нее доброе сердце.

— Так за чем же дело стало? — издевательски спросила мать почтенного семейства. — Сразу нужно было вести ее туда. Это было бы куда разумнее, фрау Штайнбах, чем устраивать целое представление у нас в гостиной. Этой девчонке самое место с уличным сбродом, а не с порядочными детьми из хорошей семьи. Сомневаюсь, что ваши богатые заказчики хоть пальцем для нее пошевелят. Ясно, что эту нищенку не возьмут даже в самый захудалый приют, ее место в канаве.

Миньона горько заплакала. Неловкий, неприспособленный к жизни отец бережно ограждал девочку от жестокостей мира. Он был так добр и нежен с ней, что до этого самого дня Миньона никогда не слышала, чтобы люди говорили такие страшные вещи. Многое из слов пекарши девочка даже не поняла, но по интонации и злобному сверлящему взгляду догадалась, о чем та говорит. И это по-настоящему ее испугало.

Глаза малышки заволокла пелена слез, но вдруг она почувствовала чье-то теплое прикосновение. Миньона даже не заметила, когда к ней подошел Август и взял ее за руку.

— Ты, девочка, не плачь, — простодушно сказал он. — Мы не причиним тебе вреда. Мама, — повернулся он к пекарше, — пусть она останется с нами. Пожалуйста.

— Помалкивай, недотепа, — воскликнул Бруно и щелкнул брата по лбу. — Ты вообще знаешь, сколько на нее придется потратить денежек? Мам, мы не обязаны ее содержать, так ведь? Идите отсюда прочь! Прочь, слышите?

Он выкрикнул последние слова и собирался толкнуть девочку к двери, но в этот момент в гостиную шагнул его отец и крепко взял сына за плечо. Герр Бутц уже давно стоял за полуоткрытой дверью и слышал каждое слово жены и сына.

— У тебя нет сердца, — гневно сказал пекарь старшему сыну. — Стыдись! Как можно собираться в воскресную школу и произносить такие злые речи? И почему ты до сих пор болтаешься дома? Разве ты не слышал колоколов?

Мальчишка со страхом дернулся, ожидая пощечины, но герр Бутц всего лишь выставил отпрыска за дверь и без особых церемоний подтолкнул его в спину.

Оказавшись за порогом дома, Бруно злобно прошипел:

— Ну подожди же, нищенка! Ты мне заплатишь за это!

Он угрюмо сжал кулаки и мстительно потряс ими в воздухе.

— А теперь, женушка, — обратился герр Бутц к супруге, вернувшись в гостиную, — пойди и покажи девочке ее комнату. Она остается жить у нас. Это мое последнее слово!

Пекарь твердо выдержал взгляд жены, который едва не проткнул его насквозь, как раскаленный клинок.

— Навсегда? — обрадовался Август.

— Если у нее не найдутся родственники, то навсегда, — в голосе герра Бутца прозвучали железные нотки.

— Что? — закричала фрау Бутц и вскочила с кресла, так что оно со скрежетом проехало по полу. — Ты вчера вечером сказал мне, что она поживет у нас, пока не найдется место в приюте. А теперь вот оно что! Навсегда! И это твое последние слово. Тебе вообще нет дела до моего мнения!

— Я только что был в магистрате. Они хотели бы помочь девочке, но ничего не могут поделать. Ребенка можно направить в приют в двух случаях: в младенческом возрасте или если его родители были уроженцами нашего города. Но музыкант приехал во Франкфурт откуда-то издалека, так что его дочь не имеет права на место в городском учреждении для сирот. Тут ничего нельзя поделать, так что я пообещал взять ребенка к себе в дом.

— Превосходно! А ты спросил у меня, нужна она мне здесь или нет? Конечно, зачем спрашивать жену о таких мелочах, жена — пустое место, так же? Как там говорится в Писании: «Жена да убоится мужа своего»? Ничего, что наши дети из-за этого будут хуже обеспечены, какое это для нас имеет значение? Мы же святые, так же? Думаешь, вырастить девочку тебе ничего не будет стоить? Ну давай посчитаем. Плата за обучение — раз, одежда — два, хлеб каждый день — три. Спустись с небес, ты сажаешь нам на шею непосильную ношу!

Фрау Бутц все сильнее распалялась гневом, а когда поток слов у нее наконец иссяк, она резко отвернулась, подошла к окну и забарабанила пальцами по стеклу.

— Не беспокойся о хлебе, женщина, — невозмутимо сказал ей муж. — Это мое дело. Хлеба у нас в доме вполне достаточно, а об остальном я сам позабочусь.

Он повернулся к фрау Штайнбах и внимательно посмотрел на девочку, которую прачка все еще прижимала к себе. На ресницах ребенка блестели слезы.

— Подойди сюда, дитя, — сказал он.

Миньона отделилась от своей защитницы и робко шагнула вперед.

— Теперь ты останешься жить у нас, — мягко сказал пекарь. — Мальчики, подойдите и познакомьтесь с вашей приемной сестрой. Ее родители умерли, и теперь мы будем о ней заботиться, хотя, конечно, человеку никто не может заменить родного отца и родную мать.

Август радушно сказал Миньоне:

— Садись на стул, вот сюда, рядом со мной. Сможешь сама на него взобраться или тебе помочь?

Он был ненамного выше девочки, но наклонился к ней, словно был выше на целую голову.

— Посмотри, папа, какая она хрупкая и маленькая, — с нежным умилением сказал он отцу.

Пекарь грустно взъерошил светлые вьющиеся волосы сына и кивнул ему с сердечной улыбкой. Он ничего не ответил, только перевел взгляд на жену, зная, что она не одобряет поведения Августа. По ее мнению, младший сын был «мягкотелым и слабохарактерным».

Пекарша тем временем вернулась в кресло, порылась в корзине для рукоделия и сделала вид, что поглощена вязанием. В ее руках быстро замелькали спицы, но молчание этой недоброй женщины было весьма красноречивым.

Когда герр Бутц, качая головой, вышел из гостиной и вернулся в лавку, она процедила сквозь зубы старой прачке, все еще стоявшей в дверях:

— Это ваших рук дело, фрау Штайнбах. Спасибо, что посадили мне на шею нахлебницу!

Прачка все не уходила. Она бессознательно перебирала руками подол передника и раздумывала, правильно ли делает, оставляя Миньону в таком негостеприимном доме. Может быть, лучше забрать девочку с собой, чем доверить ее безжалостным рукам? Но выбора у бедной женщины не было.

А как бы вы поступили на ее месте?

Пожилая женщина ободряюще кивнула малышке, мысленно пожелала ей вырасти как можно быстрее и вышла из дома пекаря. На душе у нее скребли кошки.

Приходилось ли вам когда-нибудь заниматься ловлей птиц? Представьте себе, что вы поймали в лесу маленькую пичужку, посадили ее в клетку, принесли к себе домой и устроили на подоконнике. Представили? Посмотрите, как она беспокойно бьется в клетке, как испуганно трепещет, как бросается на прутья, мечтая вернуться на свободу. Ее маленькое сердце стучит от ужаса, когда новообретенный хозяин берет ее в ладони. Она смотрит на него обреченно, не зная, чего ей ожидать.

Такой пичужкой в клетке была Миньона. В мгновение ока ее судьба переменилась. Окончилась счастливая, пусть и бедная, но свободная жизнь рядом с любимым отцом, и началась неизвестность среди чужих людей, которых она не знала, не любила и боялась.

Она тихонько села на стул, не выпуская из рук скрипку, встревоженная и, как всегда, бледная. Август, улыбаясь, протянул ей яблоко, розовое, как его щеки.

— Вот, возьми! — тихонько сказал он. — Ну бери же, не бойся.

Но Миньона даже не пошевелилась в ответ и яблоко не взяла. Она сосредоточенно ждала, не послышатся ли за дверью шаги фрау Штайнбах. С замиранием сердца она надеялась, что старая прачка вернется и заберет ее с собой. Прошло несколько минут, Миньона поняла, что ее действительно оставили в этом доме. И беззвучно заплакала. Крупные слезы катились по щекам, хрупкое тело сотрясалось от безмолвных рыданий.

— Я не останусь здесь, — прошептала она Августу.

— Не надо, не плачь, — он пытался успокоить девочку. — Никуда тебе не нужно идти, ты останешься у нас навсегда. Ну хватит, не плачь, утешься. Лучше давай поиграем. Хочешь, я покажу, какую мне купили книгу? Очень красивую, с картинками!

— Лучше займись своими уроками и оставь ее в покое! — вдруг загремел голос фрау Бутц.

Миньона вздрогнула от страха и от неожиданности. Август быстро отвернулся к столу, схватил перо и макнул его в чернильницу. Написав в тетради несколько слов, он украдкой бросил сочувственный взгляд на свою маленькую соседку. Пекарша сидела в своем кресле с вязанием, уставившись водянистыми глазами в кудрявый затылок ребенка.

— Ну-ка встань и повернись ко мне, — хмуро приказала фрау Бутц. — Как тебя зовут?

Миньона ничего не ответила. Она сидела на стуле не шевелясь, словно замороженная.

— Ее зовут Миньона, мама, — быстро сказал Август, стараясь защитить девочку от гнева матери.

— Тебя кто-нибудь спрашивал? — грубо оборвала сына фрау Бутц. — У нее что, своего языка нет? Как тебя зовут, я спрашиваю? — повторила она.

— Миньона, — раздался наконец тихий и жалобный голос девочки.

— Миньона, значит, — пекарша с издевкой засмеялась. — Лучше бы твой отец оставил тебе в наследство несколько звонких монет, чем такое нелепое, высокопарное имя. Мы будем звать тебя Мина 4. Для мамзель Побирушки, какой ты и являешься, «Миньона» звучит слишком уж вычурно. И оно тебе не подходит. Прекрати реветь! — вдруг закричала женщина.

Со злости она бросила спицы на пол, и клубок с нитками покатился через всю комнату.

— Ты меня с ума сведешь! Сейчас же прекрати хлюпать носом и отвечай, когда с тобой разговаривают, иначе я запру тебя в чулане до вечера.

Ее речи прервал душераздирающий скрежет: неумелая рука прошлась смычком по струнам скрипки.

Курт уже давно с интересом разглядывал инструмент в руках у девочки. Сиротка сидела совсем рядом, на соседнем стуле, достаточно было только протянуть руку, чтобы завладеть скрипкой. Курту очень хотелось разглядеть ее поближе, соблазн был слишком велик. Он схватил инструмент и вертел его в руках, пока фрау Бутц учила манерам мамзель Побирушку.

Правильно держать скрипку в руках Курт не умел, да это ему и не требовалось. Со смехом проведя по струнам смычком, он извлек тот самый нестерпимый, неприятный звук, который заглушил слова фрау Бутц и жалкий плач Миньоны.

Стремительно спрыгнув со стула, Миньона подскочила к Курту и схватила свою скрипку.

— Верни! Это моя скрипка! Мой отец дал ее мне, — закричала девочка вне себя. — Ты не умеешь играть на ней! Верни ее мне!

Внезапный гнев девочки очень позабавил Курта. Он весело засмеялся, скорчил плачущую рожу, вырвал скрипку из рук девочки и поднял ее над головой.

— На-на, вот же твоя скрипочка! Не можешь достать, да? Ручки коротки? — выкрикнул он, издевательски пританцовывая на месте.

Август подскочил к брату и крепко схватил его за руку.

— Отдай сейчас же! — закричал он, сверкнув глазами.

Казалось, между братьями неизбежно случится драка. Они смотрели угрожающе, готовые вцепиться друг другу в волосы и покатиться по мягкому ковру в гостиной. Если бы не вмешалась фрау Бутц, именно так бы все и произошло. Но она вскочила с кресла с неожиданной скоростью для своей комплекции, отобрала скрипку и развела мальчишек по сторонам.

— Так ты еще позволяешь себе в чужом доме затевать ссору с хозяевами? — зашипела фрау Бутц девочке. — Вижу, что твоим воспитанием никто не занимался. Наглая, бесстыжая девчонка. Ну-ка марш в угол! Будешь там стоять, пока часы не пробьют двенадцать. А вы двое — немедленно вернитесь к урокам. Тот, кто вздумает подойти к девчонке и заговорить с ней, останется без обеда.

Август украдкой взглянул на часы и посчитал, что до двенадцати оставалось еще целых полчаса.

А что же Миньона? Бедняжка. За всю свою жизнь она не проливала столько слез, как в этот черный для нее день. Ей казалось, что сердце вот-вот разорвется от горя и печали.

Она стояла в углу и, не вполне отдавая отчет своим словам, тихо всхлипывая, шептала:

— Папочка мой родной, мой хороший! Забери меня с собой. Как мне жить, если отняли скрипку? Больше у меня ничего не осталось…

Со сложенными руками, заплаканная и испуганная, она стояла в углу, являя собой воплощенный образ сиротства. Не заботясь о том, что бормочет плачущая девочка, пекарша вышла из гостиной со скрипкой и связкой ключей в руках.

Пекарь Бутц был человек состоятельный. Его семье принадлежал добротный угловой дом на Рыночной площади, возле ратуши. Его можно было узнать по жестяной вывеске с бубликом, раскачивающейся над дверью хлебной лавки. Из торгового зала коридор вел в хозяйские комнаты, на кухню и на лестницу. На втором этаже располагались спальни, комната для гостей и детская, а на третьем этаже находились подсобные помещения и комнаты для слуг. Второй подъезд дома сдавался внаем, попасть туда можно было с внутреннего двора. Там же располагалась пекарня герра Бутца, где он проводил бо́льшую часть своего времени, следя за работниками, выпекая булки и держась подальше от своей сварливой жены.

Поднявшись по скрипучей лестнице на третий этаж, фрау Бутц приставила стремянку к люку, с пыхтением взобралась по ней на чердак. Там она огляделась вокруг, вытащила из запыленной кучи вещей пустой деревянный ящик с крышкой и погребла в нем скрипку со смычком — последнее утешение Миньоны.

— Вот так! — с удовлетворением сказала женщина, плотно закрывая ящик, словно заколачивая крышку гроба. — Больше никакого пиликанья! Вот пусть теперь крысы на ней играют.

После этого пекарша сунула ящик подальше, на самый верх старого шкафа со сломанными створками, и прикрыла сверху тряпьем. Справившись с этой задачей, она пошла вниз. Стремянка жалобно стонала под ее твердыми, уверенными шагами.

В темном коридоре на третьем этаже фрау Бутц остановилась. В ее пухлых руках вновь загремели ключи, открывая дверь в чулан. Сквозь маленькое окошко в него попадал слабый дневной свет. Вокруг все было загромождено хламом и отжившей свой век негодной мебелью, пахло нафталином и пылью. К стене прислонилось старое, потускневшее, почти «слепое» зеркало. В углу были сложены один на другой сломанные стулья, тут же валялись пустые резные рамы для картин, надколотые цветочные горшки и всякая всячина, которая уже ни на что не годилась, но выбросить ее было жалко.

Пекарша решительно прошла к дальней стене, у которой стояла кровать, покрытая, как и все в комнате, толстым слоем пыли.

— Сойдет, — пробормотала она, осмотревшись вокруг. — Даже слишком хорошо для бродяжки. Нечего ей привыкать к роскоши!

Рядом с кроватью стояла большая корзина. Женщина заглянула в нее, вытащила двумя пальцами тонкое, побитое молью шерстяное одеяло и бросила его на соломенный тюфяк. Еще порывшись в корзине, она достала залоснившийся жесткий валик от старого дивана и тоже кинула его на кровать.

«Мягкая подушка — это чрезмерная роскошь, как и теплое одеяло, — подумала фрау Бутц. — Пусть девчонка не забывает, кто она такая, пусть всегда помнит, что у нее за душой нет ни гроша. И если уж она останется у нас, то я постараюсь, чтобы каждый кусок хлеба достался ей не даром. Будет работать от зари до зари. Нечего строить из себя белоручку, уж я об этом позабочусь».

С такими мыслями она покинула чулан и пошла на кухню.

— Кристель, — сказала она служанке, — девчонка будет жить в чулане на третьем этаже. С этого дня пусть она убирается в кухне. Дай ей в руки метлу, и пусть работает хорошенько. Не то я выучу ее по-своему!

— Хорошо, фрау Бутц. Только, — помедлила Кристель, — я видела, что матрас в чулане прогрызли мыши. Может, его поменять или хотя бы зашить дыры?

Хозяйка была уже на полпути к двери, но после слов служанки вернулась и твердо сказала, глядя той прямо в глаза:

— Ничего менять не нужно. Все останется как есть. Ну и что, что мыши? Ничего не поделаешь. Они сами уйдут, когда девчонка начнет спать на этом матрасе. Ей приходилось жить в куда худших условиях, так что спать с мышами не впервой, договорится с ними как-нибудь.

Кристель промолчала в ответ, лишь сокрушенно покачала головой.

— Как это может быть, чтобы в одном человеке уживались слепая материнская любовь и безграничная жестокость к несчастной сироте? — пробормотала служанка, когда за фрау Бутц закрылась дверь кухни.

Когда часы в гостиной с мелодичным звоном пробили двенадцать часов, мальчики собрали со стола свои учебники. В доме было заведено обедать ровно в полдень. С ударом часов Кристель вносила в столовую поднос с едой и накрывала стол к трапезе.

— Мама, полчаса прошли, можно теперь Миньоне выйти из угла? — напомнил Август.

— Ее зовут Мина, — строго одернула сына фрау Бутц. — Отправляйся на кухню, — приказала она девочке, — твое место там. Будешь входить в гостиную, только если тебя позовут. Слуги без разрешения в хозяйские комнаты не заходят!

— Нет, жена, — вмешался герр Бутц, который пришел из пекарни пообедать с семьей. — Разве ты не поняла, что я сказал? Мы взяли ребенка в семью, значит, она будет сидеть с нами за одним столом.

Услышав приказание хозяина, Кристель молча раздвинула тарелки Августа и Бруно и поставила еще одну, для Миньоны, а затем пододвинула к столу еще один стул.

— Садись сюда, — позвал девочку герр Бутц, — теперь это будет твое место.

— Час от часу не легче! — всплеснула руками пекарша. — Теперь попрошайка будет сидеть за одним столом с детьми благородных господ!

Бруно сидел рядом с матерью. Он незаметно подтолкнул ее локтем и, когда она вопросительно повернулась к нему, скорчил гримасу, отвернувшись от отца. Увидев это, женщина спрятала благосклонную улыбку и принялась раскладывать на столе приборы. После этого Бруно вместе со стулом придвинулся к Миньоне и носком ботинка больно ударил девочку под столом. А когда она, вспыхнув от неожиданности и боли, вскрикнула и начала было плакать, он сделал такое злое, угрожающее лицо, что она в страхе замерла.

— Ешь, суп вкусный! — тем временем говорил Миньоне Август.

У девочки не было аппетита, и к еде она не притронулась. Она молча сидела за столом, зажав в кулаке пустую ложку, и старалась не привлекать к себе внимания.

Вы тоже, мои читатели, не смогли бы проглотить ни крошки, если бы испытали за одно короткое утро столько несчастий, сколько Миньона.

Когда обед кончился и Кристель пришла, чтобы собрать со стола посуду, фрау Бутц велела ей отвести девочку в чулан.

— Дай ей метлу, пусть хорошенько приберется там, если хочет устроиться поуютнее, — приказала она.

Август хотел было пойти вместе с ними, но мать ему строго-настрого запретила, и мальчику пришлось остаться внизу.

Бруно с издевкой сказал вслед уходящей девочке:

— Чулан слишком хорош для мамзель Попрошайки, надо было ее устроить спать на чердаке. Там мышей побольше. Всем известно, что бродяжки их с удовольствием едят!

Кристель вывела Миньону из гостиной, отвела ее в чулан и дала в руки метлу. Оказавшись в захламленном, запыленном помещении, Миньона растерянно смотрела вокруг и не знала, что ей нужно делать. Метла была слишком длинной и тяжелой, и девочка с трудом удерживала ее.

— Сначала нужно здесь все подмести, — сказала Кристель и ушла на кухню, оставив Миньону одну.

Девочка послушно принялась за работу и стала неумело возить метлу по полу. Та без конца застревала где-нибудь, билась то об ножку кровати, то о стулья, то об углы. А когда сиротка приподнимала метлу, чтобы вытащить из очередной ловушки, та упиралась в низкий потолок чулана.

Только страх перед жестокой, грубой хозяйкой дома заставлял девочку продолжать свое занятие, впрочем, безо всякого результата. На тонких нежных пальчиках появились свежие ссадины, силы постепенно оставляли Миньону.

В конце концов орудие уборки намертво застряло между старыми чемоданами и коробкой, и Миньона, как ни старалась, не могла вытащить его оттуда. Она бросила метлу, села на старую трехногую скамеечку в углу и заплакала горько-горько, как умеют плакать только дети. Она заливалась слезами, икала и всхлипывала, размазывала слезы по щекам и снова заходилась плачем.

Через некоторое время девочке стало чуть легче на сердце, она судорожно вздохнула и, уткнувшись головой в стенку, уснула прямо в углу на скамейке, как маленький беззащитный птенец.

В таком положении через несколько часов ее нашла Кристель. Она никак не могла раньше отлучиться из кухни, чтобы проведать девочку. Работница оказалась единственным человеком в доме, который о ней помнил, кроме Августа, конечно. Но мальчик весь день оставался под бдительным наблюдением матери и не мог вырваться, чтобы навестить девочку. Герр Бутц уехал еще днем и до сих пор не вернулся, а фрау Бутц не было до Миньоны никакого дела.

Кристель заглянула в чулан только к вечеру и в ранних осенних сумерках едва разглядела спящую девочку. Служанка тихонько подошла поближе и прикоснулась к малышке. Миньона сразу открыла глаза и тревожно посмотрела на женщину.

— Пойдем, пора ужинать, Миньона, — сказала Кристель.

Работница знала, что фрау Бутц требует называть девочку Миной. На этот счет у Кристель было свое мнение: «Как будто отнимаешь у сироты ее собственное имя, а это уж никуда не годится. У нее, бедняжки, и так ничего не осталось».

— Пойдем, — повторила она, — ты замерзла и, наверное, проголодалась.

Миньона встала и покорно пошла за работницей на кухню. Там Кристель усадила ее в уголке на стул у теплой печи и молча сунула ей в руки кружку с кофе и кусок хлеба. Девочка с благодарностью приняла еду. У жаркой печки она все никак не могла согреться, потому что замерзла, пока спала в чулане, и мелко дрожала.

От заботы Кристель Миньона впервые за этот день почувствовала себя немного лучше. С самого утра у нее не было во рту ни крошки, и теперь она с наслаждением откусывала хлеб и запивала его горячим кофе. Кристель с удовольствием смотрела, как девочка утоляет голод.

А потом наступило время подавать ужин хозяевам. Герр Бутц потребовал привести Миньону к столу, и снова девочка боялась пошевелиться, чтобы не привлечь к себе внимание. За столом в кругу семьи Бутц она не могла проглотить ни кусочка, хотя Август ободрял свою маленькую соседку, как умел. Он смотрел на нее с сочувствием, веселил ее, но девочка все равно не смела поднять глаза, каждую секунду ожидая от Бруно какой-нибудь новой злой шутки.

После того как Кристель убрала со стола, фрау Бутц сказала девочке:

— Отправляйся в свой чулан. Тебе вставать в шесть утра. Будешь помогать Кристель. Я не потерплю в доме белоручек. Ступай. И обойдешься без лампы, как-нибудь справишься.

— У мамзель Побирушки мыши на десерт! — воскликнул Бруно, убедившись, что отец вышел из комнаты. — Пауки в шоколадном соусе. Или мамзель предпочитает их есть живыми? Ох и веселенькая ночь тебя ждет! — И он грубо захохотал.

От слов Бруно у Августа зашевелились волосы на голове, а по спине от ужаса побежали мурашки.

— Мамочка, пожалуйста, можно я дам ей лампу? — бросился он к матери. — Только сегодня, мама! На лестнице совсем темно, она не найдет дороги в темноте!

— Я сказала, никакой лампы! — отрезала мать. — Сама доберется. Нечего ее баловать.

Миньона, не дожидаясь, что еще скажет фрау Бутц, тихонько поднялась со стула и пошла к двери. Она вышла из ярко освещенной столовой, прошла через гостиную и вышла в коридор. Несколько минут она привыкала к кромешной тьме, потом ощупью нашла лестницу и с трепетом взялась за перила. В голове у нее еще звучал смех Бруно и его слова о пауках и мышах.

Когда она ступила на первую ступеньку, вдруг почувствовала, как чья-то сухая мозолистая ладонь коснулась ее. Это Кристель ждала Миньону у лестницы. Ни слова не говоря, женщина крепко взяла девочку за руку и повела ее наверх.

К удивлению Миньоны, они не пошли в чулан. Кристель остановилась возле соседней двери в темном коридоре, тихо открыла ее и ввела Миньону в комнату.

Здесь она зажгла лампу, и девочка в изумлении огляделась. Вместо заброшенного чулана она оказалась в маленькой чистой и уютной спальне. Здесь не было и следа роскоши, но каждая вещь знала свое место. Миньона увидела аккуратно застеленную деревянную кровать, комод, несколько фотографий в красивых рамках на стене, стол, два стула и еще маленький топчан, застеленный лоскутным одеялом.

Вы спросите, какой же фее принадлежала эта милая комнатка? Там жила вовсе не фея, а просто бедная служанка Кристель.

Днем, пока Миньона горько плакала в грязной каморке, на кухню вновь пришла фрау Штайнбах. Как и обещала старая прачка, она обратилась за помощью к своим заказчикам и рассказала им о бедственном положении сироты. Сердобольные люди собрали кое-какие вещи для Миньоны. Зайти к хозяевам фрау Штайнбах не решилась, поэтому принесла вещи на кухню и отдала их Кристель.

— Я тут принесла кое-какую одежду, теплое пальто, шерстяные чулки, пару передников, капор, — сказала она. — Как девочка?

Работница яростно шинковала капусту большим ножом. На вопрос прачки она неодобрительно пожала плечами:

— Отправили в чулан… Велели, чтобы прибиралась там.

Тут Кристель бросила нож на стол и возмущенно сказала:

— Не дело ребенку спать в старом чулане. Она, бедняжка, и без того до смерти напугана. А что будет, когда ночью по ней поползут мыши? Я заберу ее к себе.

— А если хозяйка узнает? — спросила фрау Штайнбах.

— Не узнает. Она редко поднимается наверх. Да хоть бы и узнала! Как мне потом смотреть в глаза честным людям, если я брошу беспомощную сироту? Как я буду отвечать за это перед Богом и своей совестью?

У самой Кристель полгода назад умерла мать — единственный родной человек на свете, поэтому горе Миньоны было ей близко и понятно. Служанка была еще молодой, но некрасивой женщиной, с красными натруженными руками. Она была прекрасной работницей, в руках у нее все спорилось. Она безупречно следила за хозяйством у герра Бутца, вкусно готовила, так что придирчивая хозяйка, как ни старалась, ни в чем не могла ее упрекнуть.

Целые дни Кристель проводила в хлопотах на кухне в молчании и одиночестве, не то чтобы она была черствой или бездушной, но просто не любила попусту тратить слова, ни с кем не делилась своими чувствами и не любила сплетен.

Приняв решение, Кристель поднялась к себе в комнату, вытащила постельное белье и с каким-то непонятным ей самой удовлетворением застелила маленький топчан белоснежной простыней, положила мягкую подушку и цветастое одеяло.

Убирая тарелки со стола хозяев, она слышала, как фрау Бутц приказала девочке отправляться наверх без лампы. Кристель быстро отнесла посуду на кухню, потом вернулась в коридор и осталась там ждать девочку. Вот открылась дверь и в полоске света показалась робкая маленькая фигурка. С жалостью Кристель слушала в темноте, как Миньона шаркает ножками, ощупью определяя дорогу к лестнице.

Когда девочка приблизилась, Кристель взяла ее за руку и привела к себе. Добрая женщина помогла малышке раздеться и уложила на свежую постель, точь-в-точь как маленького птенца в теплое гнездышко.

— Ну, теперь пришло время вечерней молитвы. Ты умеешь молиться, Миньона? — спросила она девочку.

Та уселась, сложила ручки и зашептала слова, которым учил ее отец. А в конце с благоговением добавила:

— Боже, пусть ко мне вернется мой папа и моя скрипка. Аминь.

Девочка улеглась, и Кристель, вздохнув, укрыла ее одеялом.

— Спи, Миньона. Спокойной ночи. Мне нужно спуститься на кухню, вымыть посуду и приготовить все к завтрашнему дню. Я все быстро сделаю и вернусь. Только пообещай никому, ни одному человеку не говорить, что ты спишь у меня в комнате. Слышишь? Даже Августу не говори.

Прикрутив пламя в лампе, Кристель спустилась на кухню с обычным угрюмым выражением лица. Никто бы, глядя на нее, не заподозрил, какое доброе дело она только что сделала.

Иногда за богатством прячется душевная нищета, и наоборот, за бедностью — щедрость, а за некрасивой внешностью — прекрасное сердце…

С тех пор прошло две недели.

Первый день в доме пекаря был тяжелым для девочки, но последующие оказались еще хуже. Каждый день на долю маленькой дочери музыканта выпадало немало мучений и страданий. У фрау Бутц для нее не находилось ни одного доброго слова. Бруно открыто издевался над ней, при всяком удобном случае старался толкнуть, ущипнуть или даже ударить. Курт во всем подражал старшему брату, разве что делал все это исподтишка. Миньона каждую минуту была начеку, все время с тревогой ожидая новых обид и неприятностей.

«А что же герр Бутц? — спросите вы. — Неужели он ничего не видел?»

Пекарь был хорошим человеком, но очень занятым. Он принял сироту в свой дом, несмотря на сопротивление жены, кормил и поил ее, но не мог постоянно следить за ребенком. Дела в пекарне шли бойко, с раннего утра и до вечера он руководил работниками, заботился о том, чтобы в мешках не заканчивалась мука, хватало масла, изюма и других продуктов. Мог ли он уследить при этом за Миньоной и за тем, как ей живется в приемной семье? В его присутствии девочку никто не обижал, сама она не смела жаловаться, и пекарь считал свой долг исполненным.

Сначала девочка плакала. Ее слезы вызывали злобную радость у Бруно, и он старался вовсю, чтобы досадить ей еще сильнее. Поэтому скоро Миньона научилась держать себя в руках. Тревога и застенчивость девочки росли с каждым днем, но на ее глазах никто больше не видел ни слезинки.

Даже если у человека жизнь совсем беспросветна, ему все-таки остаются доступными маленькие простые радости. Они, словно солнечные зайчики, дарят человеку надежду на лучшее.

Таким лучиком света для Миньоны был Август. Он всегда обращался с ней по-доброму. Фрау Бутц бдительно следила, чтобы ее сыновья близко не подходили к мамзель Побирушке. Она строго запрещала Августу даже разговаривать с девочкой, поэтому он тайком от матери совал ей то яблоко, то орех, то сладкую булку. В дни, когда не было занятий в школе, Августу и Миньоне случалось даже играть вдвоем. Август ждал, пока фрау Бутц задремлет у себя в кресле, а потом тихонько пробирался на кухню к Миньоне и Кристель.

Обычно дети играли в «музыкантов». Миньона брала в одну руку маленькую разделочную доску, а в другую деревянную лопатку и делала вид, что играет на скрипке. Август приспосабливал большую ложку вместо флейты и прилежно выдувал из нее звуки, которых не слышал никто, кроме них с Миньоной.

Дети играли с такими серьезными лицами, словно на настоящем концерте. С помощью фантазии они меняли печальную действительность, представляя, что стоят на сцене, а в зале множество людей слушают их музыку.

Взгляд Миньоны в такие минуты затуманивался, воображаемые звуки скрипки уносили ее далеко-далеко, туда, где не было места ни обидам, ни горечи. Девочка помнила каждое движение, каждую паузу, на разделочной доске она играла точь-в-точь как на настоящей скрипке, и так увлекалась этим, что любимая мелодия звучала у нее в голове.

— Это «Прелюдия», Август, — шептала она. — Ты слышишь? А сейчас сыграем «Серенаду». Это очень трудная пьеса, но она прекрасна, правда?

И Август соглашался со своей удивительной подружкой. Разделочная доска и большая ложка не мешали ему наслаждаться тонким, нежным дуэтом флейты и скрипки. Ту мелодию, которой не слышало ухо, он ловил в выражении темных, глубоких глаз Миньоны.

— Ах, Август, — вздыхала девочка после того, как заканчивался их «концерт». — Если бы сейчас со мной была моя скрипка! Ты не знаешь, куда спрятала ее твоя мама? Если бы у меня была скрипка, я сыграла бы для тебя «Прелюдию» от начала до конца. Ты не представляешь, как прекрасна эта мелодия!

Чего только не отдал бы Август, чтобы вернуть Миньоне ее инструмент! Несколько раз он даже пробирался на чердак с большой масляной 5 лампой в руках. Это было рискованное предприятие: узнай об этом фрау Бутц, и мальчику бы не поздоровилось. Но всякий раз его поиски оказывались безуспешными. Деревянный ящик задвинули в самый темный угол, и маленький Август, даже если бы хотел, никак не мог туда добраться. Заветная мечта Миньоны вернуть скрипку оставалась недостижимой.

Другим лучиком света в жизни Миньоны стала угрюмая, нелюдимая Кристель. Девочка с детства была тонкой, ранимой и от этого очень чувствительной. За грубым обликом служанки она разглядела нежную, добрую душу. Кроме того, со смерти матери никто не заботился о повседневных нуждах девочки, не учил ее следить за собой. Холодными вечерами Кристель всегда приносила в спальню ведро с углем и жарко топила печь, к великой радости теплолюбивой Миньоны. Пока девочка готовила домашнее задание к школе, Кристель починяла ее платье, штопала чулки и показывала Миньоне, как это нужно делать. Женщина отличалась необыкновенной аккуратностью и строго следила за тем, чтобы приучить к порядку свою маленькую воспитанницу.

— Стыдно девочке ходить в рваных чулках и в грязном платье или неумытой, — говорила Кристель. — Не то люди будут показывать на тебя пальцем. Вот, посмотри, как нужно штопать чулок.

Кристель все подробно объясняла и показывала Миньоне, и девочка никогда не обижалась на замечания.

— Видишь, у тебя оторвалась лента на переднике! Так ходят только ленивые, неопрятные девочки, — говорила служанка в другой раз. — Нужно пришить ее с изнаночной стороны, чтобы было незаметно.

От взгляда Кристель не укрывался ни оторванный крючок, ни болтающаяся пуговица на одежде Миньоны. Она приучила девочку каждый день проверять, все ли в порядке с ее платьем, вычищена ли обувь. И постепенно Миньона, которая никогда прежде не занималась штопкой и не ставила заплаты, всему научилась. Конечно, она колола себе пальцы и вначале строчки шитья у нее получались совсем неровными, но девочка очень старалась. Время шло, и она привыкла под руководством Кристель как следует следить за собой и держать все вещи в порядке.

Было воскресенье. Кристель на кухне чистила ножи и вилки и заодно проверяла, как Миньона приготовила свое школьное платье к завтрашнему дню. Придирчиво осмотрев одежду, Кристель одобрительно кивнула девочке.

— Хорошо, Миньона, сегодня у тебя получилось уже лучше.

В этот момент распахнулась дверь и в проеме двери появилась внушительная фигура фрау Бутц.

— Ты что здесь слоняешься, бездельница? — закричала она на Миньону. — Заняться тебе нечем? Ладно, я найду тебе работу. Хватит даром есть наш хлеб! Подумаешь, какая принцесса! Завтра же пойдешь с Готлибом (так звали младшего ученика пекаря) разносить свежие булки. Он тебе покажет адреса, один раз сходит с тобой, а потом уж ты сама, дорогуша, будешь этим заниматься.

— Но ей нужно ходить в школу, фрау Бутц, — попыталась возразить Кристель.

— И что с того? — сварливо накинулась на нее хозяйка. — Встанет пораньше, до восьми утра у нее времени целая прорва. Отнесет булки куда потребуется, потом пойдет в школу.

Кристель промолчала, и в этом фрау Бутц безошибочно почуяла укор.

— Чего ты уставилась на меня? — вспыхнула она. — Не можешь в толк взять, про что я говорю?

— Как не понять, хозяйка, все понятно, — вздохнула служанка.

Из-за спины матери с глумливой ухмылкой выглядывал Бруно. Он кривлялся и показывал Миньоне язык.

— Эй ты, мамзель Побирушка! Ну и рожа у тебя, точь-в-точь как у нашей кошки, да, мам? Когда та чешет лапой за ухом. Хочешь, я почешу?

Он подскочил к девочке и дернул ее за волосы изо всех сил. Миньона, покачнувшись, схватилась за стол и вскрикнула от неожиданности. Кудри ее и без того плохо заплетались в косу, а тут ленточка упала и волосы во всей красе рассыпались по плечам ребенка. Вместо того чтобы наказать сына за безобразное поведение, фрау Бутц накинулась на ни в чем не повинную девочку.

— Что это ты себе позволяешь кудри носить, как благородная? — закричала она и наотмашь дала пощечину Миньоне. — Я тебя отучу от твоих старых замашек. Бруно, неси-ка сюда ножницы!

Мальчишке не нужно было повторять дважды. Он молниеносно сорвался с места и так же быстро вернулся с большими ножницами.

— Сейчас тебе мама голову отрежет! — захохотал он и защелкал ими прямо перед лицом девочки.

Кристель схватила Миньону за руку и попыталась спрятать себе за спину. На щеке у девочки расползался красный след от хозяйской пятерни, малышка дрожала всем телом, как осиновый лист, но при этом не проронила ни слова и ни одна слезинка не выкатилась из ее глаз.

— Иди сюда! — приказала ей фрау Бутц. — Быстро, мне некогда ждать!

Бруно, нагло глядя на Кристель, подошел к Миньоне, вытащил ее за руку из-за спины служанки и подвел к своей матери.

Безжалостно защелкали ножницы. Блестящие черные локоны девочки, которыми так восхищался ее отец, один за другим падали на пол. Через несколько минут волосы Миньоны были коротко и неровно острижены и сиротка выглядела как щуплый дрожащий мальчишка.

— Ну точно стриженый пудель! — захохотал Бруно. — Посмотри на нее, мама! Лысая-лысая! — он скорчил рожу и запрыгал вокруг девочки. — Ну умора! Теперь тебе в школе не будет проходу, чучело! Все будут помирать со смеху!

Он так смеялся, что слезы потекли у него из глаз.

— Это была отличная мысль, мама! Жалко, что веселье так быстро кончилось.

— А теперь вымети все здесь! — приказала фрау Бутц, у которой тоже поднялось настроение от хорошей шутки. — Чтобы на полу не осталось ни одной волосинки, ясно тебе? А потом все сожжешь в печке.

С этими словами мать и сын вышли из кухни с чувством выполненного долга.

Бедная Миньона послушно взяла метлу, с которой уже научилась обращаться, и молча принялась сметать в кучу то, что прежде было ее гордостью. Глаза малышки были сухими, губы плотно сжаты. Приоткрыв заслонку печи, она собиралась бросить волосы в топку, но Кристель удержала ее руку.

— Не надо, не жги, — сказала она, и голос ее звенел от только что пережитого зрелища. — Возможно, придет время, моя маленькая Миньона, когда фрау Бутц придется ответить за свое жестокосердие. Бог никогда не оставляет несправедливость безнаказанной. А до той поры давай сохраним твои локоны.

Она выдвинула один из ящиков, достала оттуда оберточную бумагу, тщательно завернула в нее волосы вместе с ленточкой и написала на уголке карандашом: «Волосы Миньоны. Отрезаны женой пекаря герра Бутца во Франкфурте, на Рыночной площади, 18 декабря 18…»

Потом работница крепко перевязала бумагу бечевкой и сказала, сунув ее в широкий карман передника:

— Вот так, спрячу хорошенько, чтобы никто не нашел.

— Голова у меня стала такой легкой, Кристель, как будто она пустая, — заметила Миньона.

— Бедный ребенок! — работница сочувственно погладила ее по стриженой головке, приподняла подбородок и легонько поцеловала в лоб. — Ладно, Миньона, не горюй! Отрастут твои кудри и будут еще красивее, чем прежде. Я куплю тебе сеточку для волос, чтобы они не топорщились после сна. А вечером приготовлю шоколадный торт, и тебе достанется самый большой кусок!

Кристель болтала как никогда в надежде утешить и ободрить ребенка. Ее доброе сердце разрывалось от двух противоположных чувств — ярости и нежности.

Фрау Бутц и ее сыновья еще крепко спали в теплых постелях, когда Миньона выходила из пекарни с полной корзиной свежего хлеба, который следовало доставить по адресам. Стылая тьма встречала ее на улице. Девочка привычно ежилась. Ей предстояло в одиночку идти по темным улицам, подниматься по лестницам, стучать в двери и при этом успеть вовремя в школу.

Кристель, насколько возможно, облегчала для девочки ее трудную задачу. Служанка просыпалась раньше Миньоны. Она спускалась на кухню, разжигала печь, нагревала чайник, наскоро готовила завтрак, а потом будила девочку.

Пальто, принесенное фрау Штайнбах, было слишком холодным для долгих походов по улице. Поэтому Кристель, покопавшись в своих вещах, достала оттуда теплую шаль и шерстяные вязаные варежки. Плотно, до самых глаз укутывая девочку, работница говорила ей:

— Утренний воздух особенно сырой и холодный, смотри не простудись.

И все же как ни старалась Кристель, встречный ветер проникал сквозь шаль, лютый мороз забирался под тонкое пальто и пробирал девочку до костей. Дрожа и задыхаясь, она шла по улице с тяжелой корзиной. Ботинки у Миньоны сохранились еще с тех времен, когда она жила с отцом, и были малы. В тесной обуви ноги всегда мерзнут сильнее. Поэтому когда девочка заканчивала свой обход, она уже не чувствовала заледеневших ступней, не ощущала боли от натертых мозолей. Ноги у нее не успевали заживать.

У Кристель сердце разрывалось, глядя, как трудно приходится Миньоне. Так продолжалось некоторое время, но потом служанка не выдержала.

— Фрау Бутц, — сказала она хозяйке дома, — у Миньоны нет подходящей одежды и обуви, чтобы разносить хлеб по адресам. И она слишком мала. Освободите ее от этой обязанности хотя бы на зиму!

— Какая чепуха! — ответила ей хозяйка. — Зачем раздувать из мухи слона? Пусть отрабатывает свое содержание. Привыкнет к холоду, не сахарная. Довольно и того, что мы ее кормим из милости.

Кристель с негодованием выслушала бездушные слова, хотя ей следовало заранее знать, что взывать к каменному сердцу пекарши — напрасный труд.

— Фрау Бутц, — выпалила она. — А если бы вашим детям пришлось в такую стужу ходить с тяжелой корзиной по улице?..

Она не успела высказать своей мысли. Пекарша ее перебила:

— Довольно, Кристель. Я не хочу слушать, как ты дерзко сравниваешь хозяйских детей с этой нищей побирушкой. Говорить тут не о чем. Каждому свое, понимаешь? Моим детям, слава богу, никогда не придется просить милостыни и жить у чужих людей. Они выросли в приличной семье, родители у них богатые, благородные господа.

Она гордо выпрямилась, вскинула голову, словно королева, и удалилась из кухни.

Кристель посмотрела ей вслед, качая головой. В тот же день она достала свои небольшие сбережения и купила для Миньоны войлочные ботинки.

— По крайней мере, они теплые и не будут натирать ей ноги.

Между тем приближалось Рождество. Август на листочке бумаги написал длинный список желаний и предложил Миньоне сделать то же самое, но она отказалась.

— Нет, Август, у меня нет отца с матерью, так что мои желания некому исполнять. Твоя мама только разозлится, увидев мой список.

— Тогда я сам подарю тебе кое-что, Миньона. У меня есть карманные деньги.

Младший сын пекаря никогда не называл девочку Миной, несмотря на строгое требование матери. Он считал, что это короткое грубое имя девочке не подходит.

Наконец наступил рождественский Сочельник 6. Вечером в гостиной засияла зажженными свечами нарядная елочка. Миньона застенчиво стояла у двери и любовалась восковым ангелом, который висел высоко на пушистой пахучей ветке. В гостиной царила радостная суета, дети раскрывали коробки с подарками. Миньоне тоже достался подарок от фрау Бутц. Пара грубых крестьянских ботинок (таких изношенных, что, вероятно, фрау Бутц пришлось обойти всех старьевщиков во Франкфурте, чтобы найти такие), четыре простых карандаша, две тетради, коричневый сахарный леденец и несколько яблок. Вот и все.

Каким жалким ее рождественский дар выглядел по сравнению с роскошными подарками, приготовленными для других членов семьи. Глядя на убогие ботинки, пекарь спросил:

— Это и все, что ты приготовила для девочки, жена?

— С чего бы это мне готовить для нее дорогие подарки? — презрительно сказала она, бросив взгляд на девочку. — Уж не думаешь ли ты во всем уравнять ее с нашими детьми?

Пекарь что-то невнятно пробормотал, не решившись спорить с женой. Ему не хотелось затевать ссору в канун светлого праздника.

Август поманил Миньону к себе.

— Миньона, — сказал он с сердечной улыбкой, — вот тебе маленький подарок от меня на Рождество. Я купил его на свои деньги. Посмотри, мне кажется, тебе должно понравиться.

Бруно и Курт с любопытством смотрели, что же Август подарит мамзель Побирушке. Не будь в комнате отца, они бы вырвали подарок из рук девочки. Она бережно взяла маленький пакет в руки, не решаясь его открыть. Августу пришлось сделать это самому. Он с удовольствием развернул бумагу и достал из нее ярко-красную шелковую ленту.

— Вот, смотри!

Он развернул ленту на руках, потом бережно продел сквозь короткие волосы Миньоны и завязал бантом. Красная ленточка придала цвет бледному личику девочки, ее темные большие глаза сразу ярко засияли, так что стало заметно: малышка обещает вырасти в необыкновенную красавицу. Август сам не ожидал такого превращения. Он восхищенно ахнул, глядя на свою маленькую подружку.

Фрау Бутц совсем не понравилось то, что она увидела. В злом сердце гнездится зависть и ревность, которые мешают человеку радоваться за других людей, мешают быть счастливыми. Ненависть, которую пекарша испытывала к несчастной Миньоне, была всеобъемлющей и очень просто объяснялась. Фрау Бутц всегда мечтала принадлежать к высшему классу общества, хотя ее родители были обычными бюргерами — трудолюбивыми и успешными ремесленниками. Она не могла не заметить в Миньоне врожденного благородства, изящества, одухотворенности — именно тех качеств, которых сама была лишена. Вот почему все, что делало девочку счастливой, уязвляло пекаршу до глубины души, хотя она даже себе в этом не призналась бы.

Фрау Бутц подошла к Миньоне и выдернула ленту из ее волос.

— Нечего делать куклу из девчонки, — сказала она, бросив украшение на пол.

Курт и Бруно при этом весело засмеялись. Мать злобно взглянула на растерянного младшего сына:

— Эх ты, простофиля! Зачем ты потратил все карманные деньги на эту ерунду?

Слезы подступили к глазам Августа. Бруно тем временем подхватил ленточку с пола и с издевательским смехом обвязал ею свою голову, кривляясь на все лады. Курт с восторгом поддержал затею старшего брата.

— Как вам не стыдно! — строго сказал герр Бутц сыновьям. — Август сделал доброе дело, вам бы не худо у него поучиться.

Он забрал у сыновей ленточку и протянул ее Миньоне.

— Вот, Мина, возьми, она твоя, ты можешь делать с ней все что пожелаешь.

Миньона поблагодарила герра Бутца и бережно спрятала ленту в карман передника.

Наконец семейное торжество подошло к концу, Миньону отпустили из гостиной. Как всегда, когда за ней закрылась дверь, девочка свободно вздохнула.

Кристель прибиралась на кухне, как делала это обычно в конце дня. Миньона с охотой принялась протирать тарелки сухим полотенцем и расставлять их на полке. Они окончили работу, когда хозяева уже разошлись по своим спальням. На лице служанки блуждала загадочная улыбка, когда они вместе с девочкой тихонько поднимались по лестнице.

— Ты сегодня какая-то очень загадочная, Кристель. Почему у тебя такой таинственный вид? — спросила Миньона.

— А вот скоро увидишь, — ответила Кристель, вскидывая бровь, чем еще сильнее заинтриговала девочку.

Возле двери в комнату служанка задержалась и попросила Миньону:

— Подожди здесь, пока я не позволю тебе войти.

Несколько минут внутри слышались подозрительные шорохи, торопливые шаги по комнате. Миньона с интересом ждала, что будет дальше.

— Заходи! — раздался голос Кристель.

Девочка вошла и сразу ахнула, восторженно хлопая в ладоши.

— Ах! Это же настоящая рождественская елочка!

Так оно и было. Посреди стола, покрытого белоснежной скатертью, стояло самое настоящее, только маленькое дерево. На нем висели яблоки и орехи, завернутые в цветную бумагу. Несколько горящих свечек придавали елочке волшебное сияние и освещали подарки, которые лежали рядом, на стуле. Это были красивые и полезные вещи.

Жена портного перелицевала шерстяное платье Кристель и перешила его для Миньоны. Здесь же лежал новенький черный передник, пара теплых перчаток, книга с картинками и — кукла. Ко всему прочему на столе под елкой красовался пирог со сладкой начинкой и орехами. Сверху он был присыпан сахарной пудрой и ягодками клюквы было выложено имя «Миньона». Пирог специально для девочки испек Ганс, один из подмастерьев пекаря, который был глубоко неравнодушен к Кристель, несмотря на ее угрюмый характер и некрасивую внешность. Видно, он тоже был из тех людей, что умеют заглядывать в душу человека и отличать подлинную красоту от внешней.

Восхищенная Миньона бросилась на шею служанке.

— Спасибо! Спасибо! Ты такая добрая, я так тебя люблю! Ты почти как мой папа!

Большего изъявления чувств трудно было ожидать от девочки. Растроганная Кристель прижала малышку к себе и впервые за долгое-долгое время почувствовала себя по-настоящему счастливой. Так вознаграждаются люди, совершившие действительно добрый поступок.

С куклой Миньона не расставалась весь вечер. И пока рассматривала подарки, и пока любовалась новенькой алой лентой, подаренной Августом, и пока примеряла новое платье, и пока пила чай с вкуснейшим пирогом — куклу девочка держала рядом с собой. Она с восторгом прижимала ее к себе, рассматривала пуговки-глаза, восхищалась вышитыми кругляшками румянца и губками из шелковых красных ниток. Она гладила желтую косу, расправляла нарядное платье из простого ситца и не могла оторваться от игрушки. Когда наконец глаза у Миньоны начали слипаться, Кристель застелила топчан, раздела усталую счастливую девочку и бережно укрыла ее одеялом.

Перед тем как задуть свечи, Кристель еще раз повернулась и посмотрела на сладко посапывающую Миньону. Безмятежная улыбка блуждала на раскрасневшемся личике, худенькая рука прижимала к себе драгоценную куклу. К счастью, фрау Бутц и ее старшие сыновья никак не могли украсть у Миньоны ни детства, ни светлой рождественской радости.

«Бедняжка, — подумала Кристель. — Как ей мало нужно для счастья. Пусть ей приснятся сладкие сны, ведь завтра ей снова придется мучиться. Но пока я жива, я ее никогда не оставлю, никогда!»

Пока в доме пекаря не появилась маленькая дочь музыканта, Кристель уже подумывала оставить службу у взбалмошной, злой хозяйки. Она скопила немного денег, собрала приданое и вполне благосклонно относилась к намекам Ганса выйти за него замуж. Теперь, когда внезапно в ее жизнь вошла дочь музыканта, Кристель часто раздумывала, как ей быть дальше. Хорошо, если бы Ганс согласился взять девочку на воспитание, когда они поженятся. А иначе как можно выйти за него замуж? Как оставить Миньону совсем одну в неприветливом доме пекаря?

С этими мыслями служанка улеглась в свою постель и уснула.

Ей приснилось, что она едет венчаться в стеклянной карете, в длинном белом платье, с венком из ландышей в волосах. Рядом с ней сидят Ганс и Миньона. Вдруг в какой-то момент девочка исчезает из кареты. И вот жених ведет невесту к алтарю, вот пастор спрашивает ее: «Согласна ли ты, Кристель, взять в мужья Ганса?» Но она, вместо того чтобы ответить «да», вдруг громко, горестно кричит: «Миньона! Где моя Миньона?» И ее тоскливый голос разносится эхом по пустой сумрачной церкви.

Кристель в ужасе проснулась. Вся подушка у нее промокла от слез. Стараясь унять гулкие удары сердца, она с облегчением подумала: «Какое счастье, что мне все приснилось! Это пустой сон, все знают, что сны сбываются только с четверга на пятницу. А завтра вторник».

Наконец миновала долгая холодная зима, которая казалась Миньоне нескончаемой. Город дождался наступления нежной весны. Вишни и яблони стояли в облаках душистого белого цвета и медленно, застенчиво роняли лепестки. За городом зазеленели луга, воздух наполнили птичьи трели. Городские дети проводили много времени на улице, нежились на солнышке, плели венки. Теперь Миньоне уже не верилось, что совсем недавно она бежала по темным утренним улицам и задыхалась от холодного ветра, неся в руках тяжелую корзину с выпечкой.

Девочка радовалась, что больше не нужно вставать в темноте. В шесть часов утра, позавтракав наскоро, она выходила на улицу в розовом сиянии молодой зари, и птицы встречали ее веселыми песнями. Неутомимые ножки быстро несли Миньону по улице, и теперь она успевала разносить хлеб гораздо быстрее, чем зимой.

Фрау Бутц запретила Миньоне гулять по улице.

— Дома дел невпроворот, пусть помогает Кристель на кухне, нечего ей бездельничать! — говорила она.

Кристель долго упрашивала хозяйку позволить девочке сходить на кладбище, навестить могилы родителей. Пекарша и слышать об этом не хотела, до тех пор пока служанка, словно невзначай, не сказала хозяину в присутствии его жены:

— Девочка до сих пор не знает, где похоронены ее родители, герр Бутц. Так не годится.

— Конечно, Кристель, отведи ее туда в воскресенье, — разрешил пекарь.

Служанка победоносно посмотрела на фрау Бутц, и той ничего не оставалось, как только промолчать, поджав губы.

— Только портить девчонку, — пробормотала она, но не решилась пойти наперекор мужу.

Иногда Август, вернувшись с прогулки, приносил девочке весенние полевые букеты, дарил веточки вишни, усыпанные белым цветом. Она искренне радовалась его скромным дарам, наливала воду в стакан и ставила цветы на столе у своего топчана в комнате Кристель.

Однажды она стояла у окна и любовалась новым букетом Августа. Глаза ее затуманились, когда она перевела их в небо. Там свободно и весело, словно легкие стрелы, сновали ласточки, едва видные в вышине.

— Кристель, — спросила она, — как ты думаешь, ласточки могут долететь до рая?

— Нет, милая, — ответила женщина, пришивавшая пуговицу к платью. — Так высоко им не долететь.

— Но ведь они поднимаются к самым облакам! Посмотри! О, Кристель, как бы я хотела быть ласточкой! Я бы тогда улетела на небеса, к папе и маме, и мне не нужно было бы каждый день носить тяжелую корзину с хлебом.

— Не грусти, Миньона! Даже самые трудные времена рано или поздно заканчиваются. Потерпи еще немножко, тебя ждут большие перемены, вот увидишь! Скоро-скоро ты перестанешь выполнять тяжелую работу. То-то фрау Бутц удивится. Не спрашивай меня ни о чем, я пока не могу ничего рассказать. Просто поверь, скоро все изменится к лучшему.

Миньона с удивлением слушала Кристель, загадочные речи служанки были ей совсем непонятны. А все дело было в том, что подмастерье пекаря Ганс долгими ухаживаниями и красноречивыми словами сумел наконец склонить сердце Кристель к замужеству. И главной причиной ее благосклонности было то, что жених охотно согласился взять Миньону к себе на воспитание. Втихомолку от хозяев молодые готовились к свадьбе, подбирали жилье, обдумывали будущую жизнь. Кристель не раз с удовольствием представляла себе, какое будет лицо у фрау Бутц, когда та узнает, что ей придется подыскать себе новую служанку.

Прошло две недели с того разговора. Однажды на кухню к Миньоне прибежал из школы разгоряченный, оживленный Август. Фрау Бутц отправилась на ярмарку вместе с Кристель, чтобы купить новую посуду, герр Бутц, как всегда, был занят в пекарне, в лавке торговал приказчик, так что детям выпала радость насладиться долгожданной свободой.

— Миньона! — воскликнул Август. — Сегодня в школе нам рассказали, как из семян можно вырастить растения. Учитель очень подробно объяснил, что и как нужно делать. Прежде всего следует вскопать грядку, положить в нее семена, присыпать землей, а потом поливать. Вот и все! Что, если мы разобьем на заднем дворе настоящий огород?

— А что ты хочешь вырастить? — заинтересовалась Миньона.

— Можно взять у Кристель семечки тыквы. Ты любишь тыкву?

— Очень люблю, — кивнула девочка. — Но разве мама позволит тебе развести огород во дворе? Ты должен спросить у нее разрешения.

— У нас будет совсем маленький огород. Можно взять какую-нибудь коробку или ящик, набросать туда земли и поставить куда-нибудь в уголок, за сараем для угля. Как думаешь?

Идея Августа очень воодушевила Миньону. Осталось только найти подходящий ящик. Дети перерыли всю кухню, сбегали в пекарню, но ничего подходящего не обнаружили. Тогда они поднялись на верхний этаж, приставили стремянку к люку и проникли на чердак. Они повсюду заглянули, но поиски и здесь успехом не увенчались. Дети уже собирались вернуться вниз, чтобы попытать удачу где-нибудь в другом месте. Но вдруг луч солнца проник через давно немытое окно и осветил старый шкаф.

— Смотри, Миньона, видишь, вон там наверху? Кажется, то, что нам нужно!

— Осторожно, Август! — беспокоилась девочка, когда ее друг, бесстрашно подставив к шкафу сломанный стул, потянулся к ящику, задвинутому к самой стене подальше от любопытных глаз.

Август встал на цыпочки, нащупал пальцами деревянный угол ящика, подтянул его к себе и осторожно спрыгнул вниз со своей добычей. Ящик был довольно длинный, неудобный и довольно тяжелый. Внутри него что-то гремело.

— Крышку можно оставить здесь, она нам не пригодится, — объявил мальчик.

Дети склонились над ящиком, подняли крышку… Как вы думаете, что же они там увидели?

— Моя скрипка! Это моя скрипка, Август! — закричала Миньона.

Она была так счастлива, будто окунулась в добрую атмосферу былых дней, словно вернулись ее любимые отец и мать. Крепко прижав к себе драгоценную находку, девочка закружилась по чердаку, не в силах сдержать своих чувств. На глазах от радости у нее заблестели слезы.

Август с удивлением смотрел на подругу, ведь ему еще ни разу не приходилось видеть ее такой взволнованной и счастливой.

— Сыграй что-нибудь, пока мама не вернулась, — попросил он. — Она не должна узнать, что мы нашли скрипку!

Воспоминание о пекарше вернуло Миньону на землю. Улыбка исчезла с ее лица, как будто луч яркого солнца скрылся за серыми облаками.

— Не здесь, — затравленно сказала она, пряча скрипку под передник. — Пойдем в комнату Кристель. Твоя мама туда никогда не заходит, там можно играть без опаски.

Дети осторожно спустились со стремянки, на цыпочках прошли по коридору, словно два заговорщика, задумавшие совершить тайное злодеяние. Прокравшись в комнату Кристель, они закрыли дверь на щеколду.

Только здесь они перевели дух. Маленькие наивные создания, им казалось, что щеколда спасет их от всех превратностей недоброго внешнего мира!

— Сюда никто не сможет войти, — успокоительно прошептал Август. — Мы в полной безопасности.

С этим приятным чувством Миньона прижала скрипку к плечу и подняла смычок. Она помедлила несколько секунд, наслаждаясь встречей со своим инструментом. В этот момент между девочкой и скрипкой как будто состоялся безмолвный диалог. Скрипка рассказала, как холодно и одиноко было лежать позабытой на старом шкафу. Девочка поведала в ответ, как она мечтала о встрече, как скучали пальцы по тонким струнам.

И в тихой комнате Кристель раздались первые, нежные звуки «Прелюдии». Не в силах остановиться, Миньона играла и играла. В ее цепкой памяти в точности сохранились все пьесы, когда-либо разученные с отцом. Она играла с такой страстной тоской, с такой возвышенной, волшебной силой, которая способна раздвинуть стены и превратить тесную комнатку в блестящий золотой дворец. Миньона ни разу не запнулась, не позабыла ни одной ноты, как будто музыка была записана в глубине ее детской души.

У Августа перехватило дыхание, настолько он был околдован чарующими звуками скрипки. Раньше, когда он изображал флейтиста, подыгрывая подруге на обыкновенной ложке, он и подумать не мог, что настоящая музыка может быть настолько прекрасной. Ему казалось, что он видит перед собой ангела в сверкающих одеждах, а не худенькую девочку в скромном платье и старом переднике. Август забыл обо всем на свете и хотел только, чтобы волшебство продолжалось бесконечно.

Посреди особенно трудного пассажа вдруг раздался грубый стук в дверь. Миньона вздрогнула, скрипка жалобно всхлипнула в ее руках, и музыка смолкла. Дети с ужасом смотрели, как сотрясается щеколда, как от сильных ударов сыплется штукатурка.

— А ну открывай! — раздался хорошо знакомый голос рассвирепевшей фрау Бутц. — Открывай, тебе говорят! Иначе я сейчас дверь выломаю.

— Ах, это мама! — ужаснулся Август и бросился отодвигать щеколду.

Миньона застыла посреди комнаты без движения. Она крепко прижала к себе скрипку, словно хотела спасти ее от урагана.

Дверь с грохотом распахнулась, и в проеме показалась пекарша с хищным выражением лица. На нем было написано злое торжество, как будто своей игрой Миньона окончательно отдала себя ей в руки. За спиной матери мелькала ехидная физиономия Бруно. Он пританцовывал на месте от предвкушения расправы с ненавистной девчонкой и с удовольствием потирал руки.

— Играем на скрипочке, да? — вкрадчиво сказал он. — Сейчас тебе заплатят за концерт!

— Ах ты подлая, неблагодарная тварь! — закричала фрау Бутц высоким противным фальцетом. — Откуда у тебя скрипка, отвечай! Кто тебе позволил ее взять?

Женщина выхватила у Миньоны скрипку и принялась ею бить девочку по голове, по рукам, по спине — куда придется. Слепая ярость плескалась в водянистых глазах пекарши, ярость, способная сокрушить, испепелить человека.

Миньона не плакала, она сжала побелевшие губы и только подняла руки, чтобы защититься от ударов. Она смотрела на свою мучительницу так, как смотрит на охотника раненый олень, ожидая скорой, неминуемой гибели.

Плачущий Август попытался унять мать, он подбежал к ней и повис на руке, чтобы защитить Миньону.

— Не надо, мама! — кричал он. — Это я, я взял скрипку с чердака. Она ни в чем не виновата. Не надо, не бей ее, мамочка, пожалуйста!

Фрау Бутц отбросила сына в сторону, как разъяренная фурия.

— Отойди, — приказала она.

Заступничество Августа только распалило ее злобу. Она повернулась к Миньоне, собираясь продолжить избиение, вновь занесла скрипку над девочкой, но инструмент выскользнул из руки и упал на пол с жалобным стоном. Август хотел быстро перехватить его. Он нагнулся, протянул руку, но едва коснулся скрипки, как мать ногой изо всех сил наступила на нее.

Раздались хруст тонкого дерева, беспомощный визг гибнущих струн, вскрик Августа. Мальчик отскочил от матери, баюкая ушибленную руку. Вместо скрипки на полу лежала горстка деревянных щепок да четыре погибшие струны.

Вид растоптанной скрипки лишил Миньону всякого страха. Словно проснувшись от тяжелого сна, она бросилась вперед. Что увидела фрау Бутц в глазах девочки — справедливое негодование, грядущее возмездие или высокую внутреннюю силу, способную выдержать любые испытания? Женщина вдруг замолкла, моргнула, и в глазах у нее промелькнуло недоумение, даже страх.

Миньона оттолкнула внушительную фрау Бутц и опустилась на колени перед уничтоженной скрипкой. Она беспомощно перебирала обломки, словно что-то можно было еще исправить.

— Вы сломали ее, — пробормотала девочка. — Вы сломали мою скрипку. Вы сломали ее! — закричала она, поднимаясь со сверкающими глазами и сжатыми кулачками и наступая на пекаршу.

— Ах ты бесстыжая! — неуверенно сказала фрау Бутц, потрясенная внезапным сопротивлением.

— Да как ты смеешь повышать голос на маму! — Бруно дождался своего часа, выбежал вперед и со всей силы толкнул Миньону.

Она не удержалась и неловко упала на обломки скрипки с отчаянным криком, а потом подвинулась, положила голову на разбитый инструмент и замерла. У нее не было больше сил ни двигаться, ни сопротивляться. Она заплакала, сотрясаясь хрупким тельцем.

— Ступай на кухню чистить картошку, — пробормотала фрау Бутц, не зная, как с достоинством выйти из этого положения. По крайней мере, последнее слово осталось за ней.

Бруно пнул неподвижно лежащую девочку и следом за матерью удалился из комнаты, громко хлопнув дверью.

— Вот видишь, мама! — сказал он, семеня по коридору. — Ты думала, что пиликают в соседнем доме у Фишеров, а я тебе говорил, что где-то у нас.

— Август, немедленно спускайся! — прокричала фрау Бутц, обернувшись на лестнице.

Тем временем ее младший сын, дрожа от негодования, пытался утешить лежавшую на полу подругу. Он был напуган, сердце его горело от острой жалости, от несправедливости, свидетелем которой он только что стал.

— Миньона, Миньона… — шептал он, крупные горючие слезы текли по его лицу. — Я куплю тебе новую скрипку, я собирал деньги от завтраков. Встань, Миньона, я прошу тебя!

Вздрогнув от окрика матери, он с сожалением покинул комнату Кристель, но через минуту прибежал обратно, торопливо наклонился над девочкой и поцеловал в кудрявые волосы.

— Моя милая, хорошая Миньона! — сказал он с нежностью. — Я еще приду к тебе, ты только не плачь.

По щеке Миньоны расползлась широкая багровая полоса от удара фрау Бутц. Лицо девочки, скрытое отросшими растрепанными кудрями, совсем распухло от слез, но утешиться она не могла. Прошло не меньше получаса, прежде чем она нашла в себе силы подняться с пола.

С опустошенным сердцем она тихо вышла из комнаты и побрела на кухню. Чистить картошку она не собиралась, да и не услышала толком приказания пекарши. Девочка и сама не знала, зачем идет вниз. Она бессознательно стремилась к Кристель, чтобы прижаться к доброй служанке и успокоиться в ее объятьях.

Но Кристель на кухне не было. Вместо нее у печи стояла жена пекаря, пробуя большим половником блюда, приготовленные к ужину.

Девочка в страхе отскочила назад и спряталась за дверью. Ее бросило в дрожь при мысли, что злая женщина снова набросится на нее с кулаками. Не помня себя, Миньона бросилась бежать по коридору в хлебную лавку. Удивленный приказчик видел, как воспитанница герра Бутца опрометью пробежала мимо него, толкнула входную дверь и исчезла за ней.

Прочь! Прочь из этого дома, от этой страшной женщины.

Миньоне казалось, что за ней гонятся, она ни за что не хотела бы вернуться назад. Страх словно придал ей крылья. Она пробежала по Рыночной площади, свернула в узкий переулок и понеслась не разбирая дороги, одержимая мыслью как можно дальше скрыться от своей мучительницы.

Она не думала, куда бежит. «Вперед, вперед! Не оглядываться! Ни за что не возвращаться!» — только эта мысль билась в ее голове.

Она сворачивала на какие-то незнакомые узкие улочки. Прохожие с недоумением смотрели на растрепанную заплаканную малышку, у которой багровел на личике след от удара. Никому не было дела до чужого ребенка, люди проходили мимо, спеша по своим делам, к своим семьям. Так всегда бывает в большом городе. Вечно занятым жителям бывает некогда оглянуться вокруг и подумать: «А вдруг кому-то сейчас очень-очень нужна моя помощь?»

На окраине Франкфурта в уютных маленьких двориках резвились чьи-то счастливые дети — Миньона не обращала на них никакого внимания.

Однажды ей почудился позади ехидный, плаксивый голос Бруно. Конечно, это был не старший сын пекаря, а совсем незнакомый мальчик, который и не собирался ее преследовать, но Миньона припустила еще быстрее. Страх нес ее вперед, прочь от хлебной лавки герра Бутца.

Наконец девочка выбежала из городских ворот и оказалась на широкой дороге, уходящей вдаль между двух рядов старых раскидистых лип.

Убедившись, что никто не собирается силой возвращать ее домой, Миньона остановилась перевести дыхание. На землю уже опустился вечер. Подул свежий ветер, и сразу похолодало. Миньона смотрела, как медленно, величественно опускается за деревья красный диск солнца. Совершенно одна, в незнакомом месте, без друзей и помощи, девочка невольно засмотрелась на закат.

Всю свою маленькую жизнь она видела солнце между стен домов, между островерхих городских крыш, потому что никогда не покидала Франкфурта. Впервые она увидела заход солнца на открытом, свободном пространстве, и почему-то это зрелище ее успокоило. Задумчиво сложив худенькие ручки на груди, она рассматривала плывущие облака, окрашенные закатом.

«Солнце ушло за те дальние деревья. Может быть, там находятся небеса, где живут мои папа и мама? — невинно подумала она. — Мне нужно попасть туда!»

Приняв такое решение, девочка двинулась вперед, стараясь не упускать солнце из виду. Последние лучи погасли за горизонтом, и небо вспыхнуло прощальным светом прекрасной вечерней зари.

Вокруг расстилалась зеленая холмистая местность. Миньона долго шла, не встречая человеческого жилья. За лугами потянулись перелески, которые затем сомкнулись в тенистый лесок, где-то вдали журчала река. На пороге бедной хижины у опушки леса стояла пожилая крестьянка.

— Куда ты идешь совсем одна? — окликнула она проходившую мимо девочку.

Миньона смущенно взглянула на старушку, но промолчала, потому что боялась отвлечься и забыть, в какую сторону село солнце. Иначе как она найдет дорогу к маме и папе?

— Погоди, дитя! — ласково обратилась к ней женщина. — Ты, наверное, голодна. Постой, я принесу тебе хлеба!

Миньона робко остановилась, а крестьянка торопливо зашла в дом и вернулась оттуда через минуту, неся ломоть хлеба, отрезанный явно щедрой рукой. Только сейчас девочка почувствовала, как голодна, ведь с самого утра она ничего не ела. Застенчиво, с опаской Миньона протянула руку за хлебом и поблагодарила старушку.

— Уже скоро стемнеет, — сказала та. — Ты можешь заблудиться в лесу. Как тебя зовут? Где твои родители? Почему ты одна?

Миньона не ответила ни на один из вопросов.

— Мне нужно идти, — только и вымолвила она.

Старушка неодобрительно покачала головой.

— Куда только смотрят родители? Разве можно отправлять в лес такую малышку совсем одну? Это безобразие.

Миньона совсем не боялась заблудиться. После жизни в доме фрау Бутц ее не пугали даже дикие звери. У малышки была цель: она шла вслед за солнцем, чтобы отправиться на небеса.

Вы смеетесь над наивной девочкой, не так ли? Но вы забываете, что Миньона была еще совсем мала, она ничего не знала о том, как устроен мир, да и кто бы ей об этом рассказал?

Войдя в лес, она на мгновение остановилась. В тени деревьев неба видно не было, Миньона не знала, что делать дальше. Она неуверенно сделала еще несколько шагов вперед и увидела перед собой развилку дороги. Широкая полоса продолжала идти вперед, а вправо мимо густых сосен уходила тропа к ручью. Миньона подумала немного и решила двигаться вперед. Верхушки деревьев сомкнулись над ней и скрыли бледный свет луны. Миньона пошла почти на ощупь в кромешной ночной тьме.

Она вдруг поняла, что лес вокруг нее живой. Как древние стражи, деревья следили за незваной гостьей, ветер переговаривался с листвой, вдалеке раздавался тихий треск сучьев. Миньона вздрогнула, ощутив совсем рядом шелест крыльев летучей мыши.

В нескольких шагах впереди открывалась поляна, и лунный свет падал на ствол упавшего сухого дерева, придавая ему призрачный вид. Чем дольше всматривалась в него девочка, тем больше ей казалось, что это злой леший подстерегает ее, чтобы напасть и навсегда утащить в глухую чащу. Сердце Миньоны заколотилось быстро-быстро, в ушах послышался гул, волосы встали дыбом от ужаса. Когда внезапно совсем рядом ухнул филин, девочка отчаянно, пронзительно закричала. Она бросилась бежать, но споткнулась, упала и потеряла сознание.

Неизвестно, сколько времени прошло, прежде чем она очнулась от холода, обнаружив себя лежащей на земле. Она не могла двинуться с места, даже пошевелиться не могла от усталости и боли в ногах. Теперь она позабыла о своем намерении идти вслед за солнцем на небеса. Ее мысли вернулись к Кристель.

Там, далеко, в маленькой комнате на столе, наверное, горела лампа и добрая служанка не спала. Она горько плакала, сидя на своей опрятной кровати. Должно быть, весь вечер она безуспешно искала свою подопечную, обегала всю округу, но нигде не могла найти кудрявую худенькую девочку, одетую в скромное платье и черный передник.

Миньона глубоко вздохнула, и глаза ее устало закрылись. Лес больше не казался ей врагом. Он успокаивающе напевал девочке колыбельную, журчал ручьем и шелестел листвой. Тихий сон взял Миньону за руку и отвел к милой Кристель, уложил на знакомый удобный топчан и укрыл одеялом.

Два олененка осторожно подошли поближе, чтобы взглянуть на странную лесную гостью. Прислушиваясь к дыханию девочки, они с опаской вытянули мордочки, готовые в любой момент задать стрекача, но потом успокоились и затеяли на полянке веселую возню. Защебетали самые ранние птицы, полная луна нежно улыбалась Миньоне с небес, как бы говоря: «Спи, малышка, и ничего не бойся! Я присмотрю за тобой!»

Когда начало светать, на лесной дороге появилась необычная повозка — фургон, настоящий дом на колесах, запряженный двумя лошадьми. Яркие занавески закрывали небольшие квадратные окошки, стенки были покрашены в зеленый цвет и сплошь разрисованы надписями, смешными рожицами, обезьянками и собачками.

Натруженно скрипели колеса, усталых лошадок вел под уздцы человек, совсем не похожий на кучера. С первого взгляда было видно, что это идет бродячий артист. Он щеголял в серой широкополой шляпе, в длинном сюртуке, несвежей рубашке с широким воротом и пропыленных клетчатых штанах. Густые темные волосы до плеч обрамляли смуглое лицо с юркими маленькими глазками и пышными черными усами, за которыми прятались крупные белоснежные зубы.

Звали этого мужчину Йозеф Кеберле, и он был главой маленького бродячего цирка. Вместе со своей семьей, в которую входили не только люди, но и четвероногие артисты — большой белый пудель с женским именем Мадам Помпадур, обезьяны и две лошадки, — он шел в город Айзенах. На ярмарке во Франкфурте представления его маленькой труппы прошли с большим успехом, поэтому герр Кеберле находился в отличном расположении духа и весело насвистывал, наслаждаясь ясным погожим утром.

Он спокойно посматривал по сторонам, слушал пение птиц и вдруг, мельком взглянув на дорогу, ужаснулся и рывком натянул поводья. Лошади заржали и едва не встали на дыбы. Прямо перед повозкой лежала девочка, еще секунда — и она попала бы под копыта.

— Это еще что такое? — сердито закричал герр Кеберле. — Ребенок? Живой? Эй, проснись! — он наклонился и принялся тормошить девочку.

Наконец Миньона проснулась, со стоном открыла глаза и приподнялась. В первый миг она даже не поняла, где находится и с испугом рассматривала склонившегося над ней странного незнакомца.

— Что ты делаешь в лесу, детка? — спросил герр Кеберле. — Ты выбрала неподходящее место для ночлега на свежем воздухе.

Миньона нахмурилась, вспомнив события прошедшего дня, но ничего не сказала.

— Я тебя спрашиваю, — настойчиво повторил бродячий артист, — ты что делаешь в лесу? Убежала из дома?

Эта догадка почему-то позабавила герра Кеберле, и он обнажил крупные зубы в широкой улыбке. Увидев, что незнакомец улыбается, Миньона приободрилась и прониклась к нему доверием.

— Она так сильно ударила меня, — сказала она тихо.

— А, тебя наказали? Так я и думал. Кто? Твоя мама?

Она покачала головой.

— Нет, злая женщина. Моя мать давно умерла, она сейчас на небесах вместе с папой.

— Понятно, — вздохнул герр Кеберле. — И откуда ты, беглянка?

— Не знаю, — прошептала девочка и посмотрела вдаль.

— То есть как не знаешь? — удивился циркач. — А куда направляешься?

— Я ищу дорогу на небеса.

— Вот как? — недоверчиво спросил он. — И как же ты собираешься туда попасть?

— Буду идти вперед и вперед, вслед за солнцем! — сказала Миньона, решительно поднимаясь на ноги.

— Вперед за солнцем… — повторил он. — В жизни не слышал подобной чепухи! Как тебя зовут?

— Миньона, — ответила девочка.

В фургоне открылось окошко, из него высунулась наружу растрепанная со сна румяная женщина и с недоумением уставилась на мужа и ребенка.

— А как зовут женщину, от которой ты убежала? — спросил герр Кеберле, но ответа не добился.

— Тебе нужно вернуться к ней, понимаешь? — настойчиво и строго сказал он.

— Нет-нет! Я ни за что не вернусь! — отчаянно замотала головой Миньона. — Прошу вас, пожалуйста, не возвращайте меня ей!

Отвратительная сцена в комнате Кристель, как вспышка, припомнилась девочке во всех подробностях. Искаженное злобой лицо фрау Бутц, накрахмаленные ленты ее чепца, которые вздрагивают при каждом ударе, стон сломанной скрипки, подлый смех Бруно, отчаянье в глазах Августа…

— Но тебе нельзя оставаться на дороге! — сказал герр Кеберле. — Придется вернуться. Маленькая порка детям никогда не вредила.

— Что ты там застрял, Йозеф! — прервала мужа женщина в окне. — Поехали! Вместо того чтобы канителиться с девчонкой, сажай ее в фургон. Зачем попусту терять время? В Ханау сдадим ее полиции, да и дело с концом. Пусть они сами с ней разбираются.

— И правда! — воскликнул герр Кеберле, ударив себя по лбу, словно на него снизошло озарение. — Роза, ты самая умная из женщин! Ну-ка, детка, полезай.

С этими словами он подхватил Миньону на руки и передал ее жене в открытую дверь фургона.

— Вот так. Теперь вперед!

Он ударил лошадей поводьями, повозка тронулась дальше.

Миньона попала в совершенно новый для себя мир.

Приходилось ли вам, мои дорогие читатели, когда-нибудь заглядывать в такой цирковой фургон? Бродячие артисты живут в нем и путешествуют из города в город.

Он был уставлен мебелью, точь-в-точь как комната в настоящем доме. Там стоял диван, стол, стулья, небольшой шкаф, топилась небольшая железная печка, и в помещении было тепло. По ночам в фургоне раскладывали матрасы прямо на пол, а утром убирали, освобождая место. Пусть такие постели были не слишком удобными, но зато никто не падал с кроватей, когда лошади шли ночью по ухабистой дороге и дом на колесах ходил ходуном.

Из прохладного утреннего леса Миньона сразу попала в жарко натопленное помещение. Большой белый пудель подбежал и с разбега забросил передние лапы ей на плечи, заглядывая в лицо, и высунул длинный розовый язык. Он звонко тявкнул — девочка вздрогнула от неожиданности.

— Ай-яй-яй, Помпадур! Аllez-ici! 7 Как не стыдно!

Женщина легонько шлепнула пса по боку.

— Фу, какой стыд, Помпадур! Ну-ка, немедленно проси прощения! — раздался с матраса детский голос.

Миньона отметила, что он принадлежал вихрастому мальчишке. Кроме того, из-под одеяла выглядывали еще четыре маленьких головки.

Пес немедленно лег перед девочкой, виляя хвостом.

— Так, а теперь поздоровайся! — строго приказал мальчик, явно подражая интонациям отца — опытного дрессировщика.

Пудель тут же уселся на полу и подал Миньоне лапу.

— Молодец! Теперь другую!

Пес, хитро и весело глядя на девочку, выполнил команду.

— Très bien! 8 Мадам Помпадур, мои брюки!

Пудель бросился искать брюки, откопал их в ворохе разноцветной одежды, схватил зубами и гордо принес хозяину. Пока мальчишка одевался, отвернувшись от Миньоны, ему на голову из-под одеяла вскочила маленькая обезьянка и принялась деловито осматривать и перебирать его вьющиеся волосы. А остальные три ее подружки, чьи головы Миньона вначале приняла за детские, затеяли драку между собой.

Это выглядело до ужаса комично, но Миньона не могла смеяться, до того она была изумлена. Она стояла открыв рот, словно потеряла дар речи. Девочка в жизни не видела ничего подобного.

Однако чудеса на этом не окончились. Вдруг раздался громкий пронзительный крик:

— Дур-р-рак! Мошенник! Йозеф, добр-р-рое утро!

Девочка резко повернулась на звук и увидела огромного зеленого попугая, который раскачивался, держась лапами за железное кольцо, подвешенное к потолку. Попугай благосклонно оглядел гостью с ног до головы и снова заорал что есть мочи:

— Мошенник, дур-р-рак! — птица явно гордилась произведенным впечатлением.

Глаза у Миньоны стали большие, как плошки. Она безмолвно рассматривала попугая, а тот быстро-быстро раскачивал головой вверх-вниз и был очень доволен тем, что полностью завоевал внимание девочки.

Румяная женщина тем временем, не мешая гостье оглядеться как следует, нагрела чайник, вытащила чашки, хлеб и масло из шкафа и выложила все на стол.

В этот момент из большой плетеной корзины неожиданно раздался возмущенный крик спеленатого младенца. Он проснулся и требовал завтрака.

— Завари чай, — попросила женщина Миньону, вытаскивая малыша из корзины и усаживаясь в уголок, чтобы его покормить. — И вытащи из печки горшок с кашей.

Миньона, опомнившись, ловко и умело выполнила просьбу хозяйки фургона. Быстро заварила чай, вытащила дымящийся горшок с ароматной кашей и поставила его на стол. Она многому научилась за время, пока помогала Кристель на кухне. Мальчик, все так же с обезьянкой на голове, помог ей расставить чашки. Выполнив все необходимые действия, Миньона скромно сложила руки и встала в сторонке.

— Иди сюда, девочка, — пригласила ее женщина, — поешь. Наверняка ты очень проголодалась.

Пока Миньона знакомится с шумной семейкой герра Кеберле, в которую на полных правах входили двуногие, пернатые и четвероногие существа, пока девочка рассказывает о себе, давайте вернемся в дом пекаря Бутца и узнаем, что там происходит.

Прошло около двух часов после бегства Миньоны.

Вернувшись с ярмарки, Кристель первым делом отправилась искать свою воспитанницу. На кухне девочки не было, и, сколько не прислушивалась служанка, фрау Бутц никого не ругала в гостиной — значит, Миньоны не было и там.

Кристель улыбалась, поднимаясь по лестнице к себе в комнату. В кармане у нее лежала синяя стеклянная птичка. Добрая служанка предвкушала, как обрадуется Миньона, как закружится и захлопает в ладоши. Дарить подарки, угождать девочке было для Кристель большим удовольствием.

Но дверь в комнату почему-то была распахнута, и Миньоны там не было. Растерянная служанка увидела на полу растоптанную скрипку. «Что могло случиться?» — испугалась она.

Встревоженная, с колотящимся сердцем Кристель быстро спустилась вниз и столкнулась в коридоре с Августом. Он вышел из гостиной со следами слез на лице и такой расстроенный, что у служанки душа ушла в пятки.

— Кристель, — прошептал он, — ты не видела Миньону? Может быть, ты встретила ее на улице?

— Нет, — обеспокоенно ответила та. — А что стряслось?

Тогда мальчик снова заплакал. Они отправились на кухню, и там Август все подробно рассказал, задыхаясь и захлебываясь рыданиями, но при этом стараясь говорить тихо, чтобы не услышала фрау Бутц. Со скорбью и отчаяньем он поведал, как жестоко и несправедливо его мать избила девочку.

— Избила?! — возмутилась Кристель. — Август, где нам искать Миньону? Может быть, она у вас в комнатах?

— Нет, — печально покачал головой мальчик. — Я искал по всему дому. Заглянул даже на чердак и в пекарню. Миньоны нигде нет.

— Как давно ты ее видел, Август?

Он вспомнил, что, когда спускался вслед за матерью и братом по лестнице, часы в гостиной пробили четыре часа.

— А теперь уже семь! — ужаснулась Кристель.

В смятении она даже не подумала, что пора накрывать хозяевам ужин. Выскочив на Рыночную площадь, она заметалась по переулкам, здесь и там расспрашивая торговцев, не видел ли кто-нибудь маленькую кудрявую девочку в сером платье и черном переднике. Через несколько часов безуспешных поисков служанка вернулась домой, втайне надеясь, что девочка ждет ее наверху. Но Миньоны не было.

Тогда Кристель решительно вошла в гостиную фрау Бутц. Хозяйка сидела, уютно устроившись в кресле с корзиной для рукоделия.

— Сударыня, девочки нигде нет! — сказала Кристель, едва сдерживаясь. — Миньона убежала из дома.

— Ну и пусть идет куда хочет! Вот уж большое дело! Захочет есть — вернется, никуда не денется. А не вернется — плакать не станем, — сухо ответила хозяйка.

Чаша терпения Кристель переполнилась, и она звенящим от гнева голосом раздельно произнесла:

— Фрау Бутц, ребенок бежал из вашего дома, потому что вы чуть до смерти его не убили!

— Что ты себе позволяешь! — крикнула хозяйка, выпучив водянистые глаза. — Ты что, с ума сошла?

Впрочем, словам фрау Бутц недоставало уверенности, и ее лицо побледнело от обвинений служанки.

— Нет, я не сумасшедшая! — воскликнула Кристель. — А вот у вас, фрау Бутц, видно, каменное сердце! Да, это так! У меня больше нет сил молчать, глядя на то, что вы творите! С первого дня, как только девочка переступила ваш порог, вы ее мучили и мучили без конца. За что? Что она вам сделала? Ничего! Тихая, робкая, терпеливая, ни одного слова поперек не сказала, ни разу ни в чем не соврала!..

Кристель разошлась не на шутку. Высокая и сильная, она нависла над хозяйкой, а та, вжавшись в кресло, только испуганно смотрела на нее снизу вверх и не отвечала.

— Знаете что, фрау Бутц, — бушевала служанка, выставив вперед указательный палец, — девочка без ропота каждый день терпела в этом доме издевательства и несправедливости. Но вы забываете, что Бог все видит, так что берегитесь! Вырастет Бруно, он сполна расплатится с вами за каждую слезинку Миньоны!

— Ну, довольно! — пробормотала фрау Бутц.

Упоминание о любимом сыночке вывело ее из оцепенения. Побагровев от ярости, она нашла в себе силы наконец оборвать гневную речь служанки и, с грохотом отодвинув кресло, поднялась на ноги.

— Чтоб духу твоего не было в моем доме! Ты посмотри, как разошлась! Можно подумать, эта девчонка тебе родная!

— Я и без ваших приказов ни минуты тут не останусь! — воскликнула Кристель. — Вот только заберу вещи и уйду. Как я смогу смотреть на пустой топчан рядом со своей кроватью? Да-да, фрау Бутц, вы не ослышались! Нечего выпучивать на меня глаза! Я простая служанка, а не хозяйка богатого дома. Но я не могла позволить ребенку спать в затхлом чулане на матрасе, который прогрызли мыши. Все это время Миньона жила в моей комнате!

С этими словами Кристель вышла из гостиной, с грохотом хлопнув дверью. Все еще кипя от ярости, она отправилась к себе в комнату и принялась складывать вещи. Не забыла она захватить и вещи Миньоны, а также ее куклу и красную шелковую ленточку, подаренную девочке Августом.

А затем бывшая служанка покинула дом, в котором верой и правдой прослужила много лет. Напрасно герр Бутц уговаривал ее не горячиться, напрасно сулил прибавку к жалованию, Кристель была непреклонна. На прощанье пекарь пообещал ей сегодня же сообщить об исчезновении Миньоны в полицию.

С тяжелым сердцем Кристель отправилась ночевать к своей сестре, жене портного. Август удрученно помог ей донести коробку с вещами, а затем вернулся домой, с надеждой высматривая в переулках маленькую хрупкую фигурку Миньоны.

— Бруно, — сказал мистер Бутц тем же вечером, — сейчас же отправляйся в полицию, пусть дадут объявление о пропаже ребенка. Возможно, Мина заблудилась где-то в городе, может быть, ее уже нашли и она сидит в полицейском участке.

Фрау Бутц, не дослушав мужа, вышла из комнаты. Бруно немедленно последовал за ней.

— Никуда не ходи, Бруно! — тихо скомандовала мать старшему сыну, когда отец уже не мог их слышать. — Ушла, и слава богу! Не будем ее разыскивать.

Бруно многозначительно провел рукой по жидким волосикам и, нагло глядя матери в глаза, спросил:

— А если я не пойду в полицию, что за это получу?

Мать потянулась к кошельку и вытащила монету достоинством в одну марку.

— Маловато будет, — осклабившись, сказал сынок, и его маленькие глазки алчно засветились. — Добавь, маменька, еще два раза по столько, тогда и сойдемся в цене.

Что ей оставалось делать? Она достала еще две марки. Бруно неторопливо положил их в карман и расхлябанной походкой направился к двери из лавки. Через пару часов он спустил все деньги на ветер и вернулся домой ни с чем.

— Ну что, есть какие-нибудь новости о Мине? — спросил его вечером герр Бутц.

Бруно состроил жалостливую физиономию, сморщил узкий лобик и пустился на ходу выдумывать длинную историю о том, как он сходил в участок и как выполнил в точности все распоряжения отца.

Миньона в дом пекаря не вернулась. Вскоре все, кроме Августа, о ней позабыли. Только младший сын герра Бутца часто приходил в гости к Кристель, всегда спрашивал, не слышала ли она каких-нибудь новостей, и всегда получал один и тот же ответ:

— Нет, Август, она точно сквозь землю провалилась. Не вернется никогда. Погибла, наверное, наша Миньона!

И хотя добрая женщина оплакивала девочку и молилась о ее душе, но продолжала думать о дочери музыканта как о живой.

А теперь мы с вами прощаемся с Кристель и семейством Бутц и вернемся к Миньоне.

Через несколько дней неспешного путешествия цирковой фургон наконец прибыл в город Айзенах. Лошади провезли его через арку городских ворот и неспешно повлекли дальше по нарядным улочкам, мимо ярких вывесок, мимо чисто вымытых окошек, уставленных цветочными горшками, мимо гуляющей по тротуарам разношерстной публики.

Ярмарка находилась на другом конце города, и, несмотря на вечерний час, там вовсю бурлила жизнь. Миньона из окна фургона видела, как многочисленные торговцы готовились на следующее утро встретить покупателей, сколачивали и украшали прилавки, громко переговаривались между собой и спорили, кому занимать лучшие места.

По соседству кондитер торговал брауншвейгскими коврижками и мятными пряниками. В центре площади собирали карусель — разноцветные деревянные лошадки были разложены на зеленой лужайке в ожидании, когда их установят. Тут и там горели веселые костры, в котелках кипела вода, в углях пеклась картошка, и народ готовился поужинать на открытом воздухе. В суете и многоголосии Миньона услышала звуки расстроенной шарманки. Пожилой инвалид шел по площади и крутил ручку, распевая хриплым надсаженным голосом: «О мой милый Вальдемар!»

Герр Кеберле с удовлетворением взирал на предпраздничную суматоху. Здесь он был в своей стихии и сразу принялся устанавливать залатанный, видавший виды шатер, чтобы на следующий день начать выступления.

Миньона с интересом наблюдала, как из фургона выносят клетки с обезьянами и попугаем, как возбужденно скачут вокруг хозяев собаки, как выпрягают и чистят лошадей, расчесывают им гривы, вплетая яркие ленты. Клетки с обезьянами поставили у входа в шатер, чтобы привлечь публику. На глазах девочки семейство Кеберле из бродяг превращалось в труппу настоящих артистов. Каждый точно знал, что и как нужно делать.

На следующее утро на стенку фургона прикрепили большую аляповатую афишу. На ней был нарисован неузнаваемый герр Кеберле в блестящем цилиндре с улыбкой до ушей, рядом с ним обезьяны восседали на лошади, собака прыгала через пылающее кольцо, а надо всем этим великолепием парил попугай размером со среднего орла.

Первое представление артисты дали после обеда. Фрау Кеберле с младенцем на руках бойко продавала билеты, успевая при этом зазывать зрителей.

Так прошло несколько дней. Герр Кеберле никак не мог найти лишней минуты, чтобы сообщить в полицию о найденном ребенке. У него было столько дел, что он даже позабыл, что собирался это сделать. Между представлениями он ухаживал за животными, дрессировал их и вечно был занят. Он даже не вспоминал о девочке, предоставив ее самой себе.

Миньона с тоской думала о своей любимой Кристель, но мысль о возвращении домой ни разу не приходила ей в голову. Она не чувствовала себя несчастной, наоборот, неожиданная свобода доставляла ей удовольствие. И все же, с интересом наблюдая за ярмарочной суетой, она никак не могла найти себе занятия и весь день слонялась без дела.

Девочку шокировала отборная ругань, которую в семействе Кеберле считали чем-то само собой разумеющимся. Даже маленький Франц порой выражался такими словами, что Миньоне хотелось заткнуть уши. Кроме того, бродячие артисты и не думали наводить порядок в фургоне, где жили, а Миньона рядом с Кристель привыкла следить за чистотой.

Представления девочке совсем не понравились, потому что она все время боялась за артистов. Каждый раз, когда животные выполняли особенно сложный кульбит, девочка зажмуривалась, беспокоясь, что трюк у них не получится. Каждый раз, когда свистел хлыст дрессировщика, она вздрагивала и морщилась, как от боли.

Исключением был номер пуделя по кличке Мадам Помпадур. Девочке казалось, что пес почти такой же умный, как люди. Пудель появлялся на арене в бархатном платьице и в шляпе с пером. Мало того, что он шел на задних лапах, так еще и усаживался за маленький круглый стол, точь-в-точь как богатая посетительница какого-нибудь ресторана. К нему подбегала обезьянка, наряженная официантом, в лапке она держала тарелку с бутербродом. Она несла кушанье пуделю, но иногда забывала о роли. Тогда бутерброд падал прямо на опилки, которыми была усыпана арена. Герр Кеберле делал вид, что так и задумано, непринужденно поднимал хлеб и снова клал его на тарелку. Обезьянка подходила к столу, но стоило псу потянуться к кушанью, как «официант» скалил зубы и убирал тарелку за спину. При этом бутерброд снова падал на арену под хохот публики.

— Жак, Жак, как тебе не стыдно! Ты испортишь обед для Мадам Помпадур, — восклицал герр Кеберле и незаметно тыкал обезьянку в бок маленьким острым шилом.

Обезьянка подскакивала, поднимала бутерброд и с грохотом ставила тарелку на стол. Она явно требовала оплаты. Пудель смешно качал головой в шляпке и отказывался платить. Вместо этого он ловко проглатывал бутерброд, неожиданно вскакивал прямо на столик и прогонял обезьянку лаем под восторженные крики толпы.

Лошади выступали последними, они были главной изюминкой представления. Пока они бежали по кругу, маленький Франц бесстрашно перескакивал на ходу с одного седла на другое, кувыркаясь в воздухе. После особенно сложного пируэта он вставал во весь рост на спине скачущей лошади и посылал публике воздушные поцелуи.

Как-то раз утром герр Кеберле дрессировал обезьян в фургоне. Он вытащил из сундука старенькую скрипку и наигрывал на ней несложный мотив, заставляя животных танцевать. Надо сказать, получалось у него не слишком хорошо. Он не заметил, какими глазами на инструмент смотрела Миньона. После репетиции он положил скрипку на стол и ненадолго вышел по делам.

Франц и Миньона остались в фургоне вдвоем. Девочка подошла к столу, дрожащими руками погладила струны, с нетерпением схватила скрипку и заиграла. Услышав первые музыкальные фразы, Франц восторженно захлопал в ладоши. Стоило девочке остановиться на мгновение, он взмолился:

— Играй еще! Пожалуйста, играй! У тебя получается куда лучше, чем у папы!

— Вот так сюрприз! — воскликнул герр Кеберле, который тем временем вернулся да так и застыл в дверях, слушая великолепную игру Миньоны. — Да это же не девочка, а самая настоящая курица, которая несет золотые яйца!

Его маленькие юркие глаза загорелись от предвкушения барышей, уши вместо напевного голоса скрипки уже слышали перезвон монет.

В тот же день он деловито сообщил жене:

— Девочка останется с нами, мы не будем заявлять о ней в полицию.

— А ты знаешь, что будет, если ее найдут у нас? — спросила его фрау Кеберле. — Нам не избежать наказания! Мы не имеем права возить с собой чужого ребенка без всяких документов.

— Да ладно тебе! Кто будет ее искать? Мы же не украли ее, не сманили из дома, а нашли прямо на дороге. А что, если бы я вовремя не остановил лошадей? Если бы она погибла под копытами? Ну, подумай сама! Если ее будут искать, то мы, конечно, ее отдадим. А до тех пор успеем как следует подзаработать на ее таланте!

Женщина пристально посмотрела на мужа.

— Подзаработать? — повторила она с осуждением.

— У меня есть гениальная идея. Представь себе, Роза: девочка играет на скрипке, стоя на бегущей лошади! Такого номера еще никто не делал. Что скажешь?

Не откладывая дела в долгий ящик, герр Кеберле объяснил Миньоне, что от нее требуется. Девочка, как уже говорилось, всю жизнь прожила в городе, ей ни разу не приходилось ездить верхом на лошади. Она неловко влезла в седло, крепко прижимая к себе скрипку. О том, чтобы подняться на ноги, не было и речи. Даже сидя, Миньона не удержала равновесия и начала заваливаться на бок, как только лошадь сдвинулась с места.

— Ладно, — сказал герр Кеберле, придержав девочку за руку, — попробуй сначала просто усидеть на лошади, играй сидя. Левую ногу вот сюда, а правую — сюда. Теперь держи вожжи. Крепче! Упадешь еще раз — получишь кнутом по спине…

Герр Кеберле применял суровые методы дрессуры не только к животным, но и к людям. Собственно, он не видел большой разницы в том, четвероногий или двуногий перед ним артист. Его опыт говорил, что быстрее всего научить цирковому искусству можно, попеременно применяя кнут и пряник.

Миньона застыла, услышав такую страшную угрозу. Лошадь медленно пошла по кругу, и на этот раз девочка усидела в седле. Очень скоро она научилась прямо держать спину и даже отпускать вожжи во время движения, хотя это было совсем не просто.

— Либо через три дня ты начнешь выступать перед публикой, либо я сверну тебе шею, — проскрежетал зубами герр Кеберле с таким злобным выражением лица, как будто и вправду собирался это сделать.

Напуганная Миньона без устали репетировала между представлениями. Наконец она научилась уверенно сидеть с седле и одновременно играть на скрипке, когда лошадь шла в медленном темпе.

— Она выступит сегодня вечером, — сообщил жене довольный герр Кеберле.

К большой афише, украшавшей фургон, он добавил еще одну. На большом листе бумаги красовалась надпись крупными красными буквами:

— Придумал ей итальянскую фамилию, чтобы звучало покрасивей, — с гордостью сообщил герр Кеберле жене. — Теперь дело за тобой. Надо подобрать девчонке подходящий костюм!

— У нас есть лоскутки розового шелка и серебристой тафты 9, помнишь, в прошлом году мы купили в Мюнхене? Я быстро сошью ей платье, — сказала фрау Кеберле, которая была мастерицей на все руки и прекрасно шила.

Не напрасно чудился хозяину бродячего цирка звон монет. Красные буквы и иностранное имя на афише привлекли внимание множества людей. К началу представления шатер был заполнен зрителями до отказа. Все с нетерпением ожидали выступления маленькой наездницы.

Франц отодвинул красный занавес, и герр Кеберле вывел Миньону на арену. Она шла рядом с ним в розовом воздушном платье с пышными рукавами-крыльями из серебристой тафты и держала в руках скрипку. Черные как смоль кудри рассыпались по плечам, щеки от смущения пылали румянцем. Раздался одновременный вздох публики — синьорита Маккарони была прекрасной, словно небесный ангел. Она застенчиво обвела зрителей огромными глазами и изящно поклонилась. Раздались громкие аплодисменты.

На глазах у многих женщин выступили слезы: маленькая скрипачка казалась худенькой и хрупкой, словно хрустальной. Герр Кеберле подсадил ее на лошадь, а потом, лучезарно улыбаясь публике, сказал сквозь зубы:

— Не бойся, девочка! Просто играй!

Затем он легко ударил лошадь по крупу, и та привычно побежала по кругу, цокая копытами. В цирке смолкли разговоры и смех. Миньона отпустила вожжи и прижала скрипку к плечу.

Как только смычок коснулся струн, дочь музыканта сразу позабыла обо всем на свете. Не было больше ни публики, ни лошади, ни герра Кеберле, ни залатанного циркового шатра над головой. И зазвучала «Прелюдия».

Память легко вернула девочку в тесную каморку к пюпитру с рассыпанными вокруг нотами. Рядом за фортепиано сидел совершенно живой герр Брандт. Он с любовью смотрел, как играет его дочь, и тихонько дирижировал, легко покачивая худой ладонью с длинными тонкими пальцами. Она явственно слышала его шепот:

— Мой маленький цветочек, играй только для меня!

Когда смолкли последние звуки волшебной мелодии, несколько секунд под шатром царила изумленная тишина. А потом зрители как будто вернули Миньону из прошлого. Цирк взорвался громом аплодисментов.

Стоит ли говорить, что герр Кеберле буквально светился от счастья? В мечтах он уже видел себя важным господином с брильянтовыми перстнями на каждом пальце, разъезжающим в золоченой карете, запряженной шестеркой белоснежных лошадей. Он нашел курицу, несущую золотые яйца, теперь оставалось лишь подсчитывать барыши.

Прошло еще несколько дней. Слухи о маленькой скрипачке-наезднице разнеслись по городу, и публика валом валила на представления. Но герру Кеберле этого было мало. Он хотел удивить горожан еще больше и решил, что Миньона вполне готова для того, чтобы играть, стоя на лошади. Это могло бы еще больше увеличить прибыль!..

Однако воздушный замок, который построил себе в мечтах хозяин бродячего цирка, разрушился в одночасье. Во время представления мальчишка из зала ради бездумной шалости бросил в Миньону яблоко, но попал не в наездницу, а в голову лошади. Животное испугалось и взвилось на дыбы. Миньона закричала и вцепилась в гриву, пытаясь удержаться. От крика лошадь испугалась еще сильнее, начала брыкаться и сбросила девочку прежде, чем герр Кеберле успел к ней подбежать.

Миньона упала на опилки и неловко подвернула под себя ногу. Зрители замерли, с любопытством и жалостью рассматривая маленькую артистку.

— Пропустите, я врач! — воскликнул господин в темном сюртуке, и толпа раздвинулась, давая ему дорогу.

— Нога сломана, — сообщил он после короткого осмотра. — Ребенка нужно перевезти в больницу. Ей придется пролежать без движения два, а может, и три месяца, чтобы кости срослись.

Герр Кеберли очень расстроился, услышав такую печальную новость. Мало того, что все его честолюбивые планы рухнули, так еще и винить в случившемся он мог только себя. «Вот и разбогатели! — думал он, мрачно кусая ус. — Теперь придется отдать на лечение девчонки все заработанные на ярмарке деньги…»

— Вы слышите? — повторил доктор, обращаясь к хозяину цирка. — Ребенка нужно немедленно доставить в больницу.

— В какую еще больницу? — вмешалась подошедшая Роза. — Где нам взять такие деньги?

— Разве это не ваш ребенок? — с удивлением спросил доктор.

— Боже упаси! — быстро и решительно сказала она. — Мы нашли девчушку в лесу и взяли с собой из сострадания. Не будь нас, она бы умерла с голоду или ее растерзали бы дикие звери. Нет у нее никаких родителей. Мы даже не знаем, откуда она взялась. Валялась на дороге, вся в синяках. Как раз сегодня муж собирался отвести ее в полицию. Ее содержание и так нам дорого обошлось.

Тут фрау Кеберли, конечно, присочинила — за последние несколько дней, пока Миньона выступала на представлениях, семья заработала столько, сколько раньше собирала за полгода.

— Йозеф, отправляй девочку в больницу, — сказала Роза, обращаясь к мужу, — но скажи там, что мы не можем за нее заплатить. Нам самим едва хватает денег, чтобы свести концы с концами…

Герр Кеберле с восхищением уставился маленькими глазками на свою пухленькую жену. «Ну разве есть на свете вторая такая же умная женщина? — с гордостью думал он. — Никто не умеет так ловко выпутаться из неприятностей, как моя дорогая Роза». Он осторожно поднял Миньону на руки, недоумевая, как пронести ребенка сквозь плотную толпу зевак.

Вдруг пожилая женщина в траурном платье протиснулась к нему и тронула за плечо.

— Простите, уважаемый, — сказала она, с сочувствием глядя на бледную плачущую Миньону. — Отнесите девочку в мою коляску. Мой кучер дожидается у входа в шатер.

При виде почтенной дамы толпа сразу раздвинулась.

— В моем доме хватит места для больного ребенка, — сказала она. — Я сама буду за ней ухаживать.

Доктор снял шляпу и учтиво, с глубоким уважением поклонился женщине. Он хорошо ее знал. Звали ее фрау фон Браунфельс. Совсем недавно тяжелая болезнь унесла в могилу ее единственную и горячо любимую дочь.

— Посмотрите, доктор, у нее такие же печальные темные глаза, как у моей бедной Хелен.

— Да, мадам, — почтительно сказал доктор, — и черные вьющиеся волосы.

Миньону отнесли в коляску фрау фон Браунфельс и осторожно уложили на сиденье. Доктор велел кучеру ехать шагом, чтобы не растрясти больную, и так очень медленно, спустя два часа коляска подъехала к роскошному загородному особняку, в котором жила одинокая бездетная вдова.

В просторной светлой комнате с видом на великолепный парк для девочки приготовили постель. Доктор дал ей успокоительное, крепко примотал две дощечки к сломанной ноге, чтобы кости правильно срослись, и Миньона наконец почувствовала облегчение, боль немного утихла.

Очень скоро одинокая вдова привязалась к доверчивой, доброй девочке и однажды сообщила доктору, который пришел навестить больную:

— Если Миньону никто не будет разыскивать, я ее удочерю.

Фрау Браунфельс честно разместила объявления во всех крупных газетах страны, но никто не откликнулся. Герру Бутцу некогда было читать газеты, а его жене не пришло бы в голову заявлять права на ребенка, которого она ненавидела всей душой.

Так прошло лето. Миньона начала наступать на больную ногу. Фрау фон Браунфельс как-то ранним утром пришла к ней в комнату и сказала:

— Пойдем, дитя, я отведу тебя прогуляться в парк.

Впервые со времени падения Миньона вышла на улицу, держась за руку своей доброй сиделки. Стоял ясный тихий осенний день. Солнце мягко светило сквозь желтую листву, на душе девочки царил безмятежный покой и счастье.

Внезапно Миньона поднесла руку фрау фон Браунфельс к губам и прижалась к ней с безмолвной бесконечной благодарностью. Этот бурный порыв настолько ошеломил ее благодетельницу, что с того дня она полюбила девочку как собственное дитя и больше с ней не расставалась.

Когда Миньона окончательно выздоровела, ей наняли лучшего учителя по музыке, и он не мог надивиться, с какой страстью и энтузиазмом его ученица впитывает знания. К редкому природному таланту она прибавила ежедневный труд и настолько отточила свое мастерство, что ее имя по праву стали называть в ряду лучших скрипачей страны, как и предсказывал ее отец.

Прошло более восьми лет. Миньона расцвела и превратилась в настоящую красавицу. Она многому научилась за прошедшие годы и теперь давала концерты по всей Европе, неизменно вызывая интерес самой взыскательной публики и собирая полные залы. Фрау фон Браунфельс повсюду сопровождала свою молодую воспитанницу.

Однажды Миньону пригласили дать концерт во Франкфурте. Она охотно согласилась и однажды теплым весенним днем приехала в город своего детства. Пока ее карета катилась по смутно знакомым улочкам, девушка вспоминала, как много лет назад, отчаявшаяся и несчастная, она убежала из дома пекаря Бутца.

Вы не удивились, дорогие читатели, что Миньона, покинув Франкфурт восьмилетним ребенком, никому не сообщила своей фамилии? Она опасалась, что ее могут вернуть в дом опекунов, где она столько страдала. Поклонники ее таланта знали скрипачку только по имени, она никому, кроме фрау фон Браунфельс, не называла фамилии своих родителей, не упоминала, откуда родом.

Карета привезла Миньону и фрау фон Браунфельс в уютный дорогой отель на Рыночной площади. Миньона распахнула высокую балконную дверь своего фешенебельного номера и вышла наружу. Опершись руками в тонких лайковых перчатках о перила, она смотрела, как по площади едут экипажи, как повсюду разгуливают нарядные господа и дамы, как спешат разносчики, как цветочницы предлагают прохожим букетики весенних цветов.

У фонтана играл на скрипке уличный музыкант, перед ним лежал раскрытый футляр, куда прохожие бросали монеты. Внезапно у Миньоны остро защемило сердце и нахлынули печальные воспоминания. Все это уже было когда-то. Только на месте старика-музыканта она вдруг увидела своего отца. Вот он улыбается, не прерывая игры, и смотрит на свою маленькую дочку, которая самозабвенно кружится под веселый напев скрипки, ее черные кудри развеваются, платье в движении превращается в пышный алый бутон.

Взгляд девушки скользнул мимо фонтана к угловому трехэтажному дому возле ратуши. Миньона содрогнулась. Жестяная вывеска с бубликами облупилась, но на ней все еще читались полустертые буквы «Хлебопекарня Вильгельма Бутца».

Миньоне до боли захотелось зайти в лавку, разузнать о судьбе Кристель, которую она всегда вспоминала с большой любовью и благодарностью. Девушка вернулась в номер и попросила свою добрую приемную мать сопроводить ее в дом герра Бутца.

Войдя в лавку, они сразу увидели хозяйку, сидящую за прилавком. Та была одета в глубокий траур, вместо привычного белого кружевного чепца на ней была черная шляпка. Лицо покрывали морщины, вокруг губ залегли скорбные складки, плечи были сгорблены, и вся она напоминала рыхлый сугроб весной.

Миньона опустила на лицо густую вуаль. Она была уверена, что злая женщина ее не узнает, но не хотела подавать голос и вступать в беседу. Поэтому вопрос о Кристель задала хозяйке не скрипачка, а ее приемная мать.

Фрау Бутц с удивлением уставилась на богатых покупательниц, затем угрюмо ответила, что служанка Кристель давным-давно вышла замуж и держит с мужем пекарню на Песчаной улице. Этих сведений было достаточно, чтобы продолжить поиски.

На Песчаной улице фрау фон Браунфельс и Миньона сразу нашли что искали. В дверях скромной хлебной лавки стояла сама Кристель — она немного раздалась, пополнела, но Миньона сразу ее узнала. Девушка чуть ли не на ходу выскочила из экипажа и сразу бросилась на шею изумленной женщине.

— Кристель, дорогая моя Кристель! Неужели ты меня позабыла? Это же я, твоя маленькая Миньона.

На мгновение женщина замерла, а затем заплакала и засмеялась одновременно.

— Золотая моя девочка! Столько лет я тебя оплакивала! Это правда ты? Какое счастье! — Кристель не могла наглядеться на красавицу Миньону.

Они смеялись, плакали, обнимались и целовали друг друга.

— Ганс, — закричала Кристель мужу, приглашая гостей в лавку. — Иди посмотри, кто к нам пришел! Полюбуйся на мою Миньону, посмотри, как она выросла, какая стала красавица!

Ганс был рад увидеть давно пропавшую малышку не только живой и невредимой, а еще и красивой и богатой.

Гостей провели в маленькую уютную комнату, усадили за стол. Восклицаниям, слезам и радости не было конца.

— Есть на небесах праведный Бог, — сказала Кристель. — Я всегда это говорила! Я рада, что все так сложилось, ведь если бы ты не убежала из Франкфурта, то не нашла бы любящую приемную мать. А как наказана фрау Бутц за все страдания, которые она тебе причинила! Я говорила ей, что дети заставят заплатить ее по счетам. Конечно, речь не об Августе, он очень хороший человек, весь в отца. Но вот его братья… Курт заболел и умер год назад, а из Бруно вырос настоящий негодяй. Он начал с того, что связался с самыми дрянными людьми в нашем городе, играл в карты и в конце концов проигрался в пух и прах. Мать покрывала его долги, пока могла. А потом он опустился до того, что со своими приятелями ограбил отцовскую лавку — полиция поймала двоих его сообщников. Когда герру Бутцу об этом сообщили, с ним случился удар, он умер через несколько дней, оставив вдову в плачевном положении. С пекарней и домом фрау Бутц вскоре придется расстаться, она распродает имущество. Были бы у нас деньги, мы бы купили лавку — она находится на таком бойком месте.

— А что Август? — спросила Миньона.

— Он давно покинул отцовский дом, стал музыкантом. Он так и не смог забыть ваших детских концертов. Ты помнишь, Миньона, как вы играли у меня на кухне? Ты на разделочной доске, а он с ложкой вместо флейты? Послушала бы ты его теперь! Он стал флейтистом в придворном оркестре. Но что мы всё о Бутцах! Расскажи мне, дорогая, как ты живешь? Как ты провела все эти годы, пока мы не виделись?

Но Миньона не успела ничего рассказать. Фрау фон Браунфельс мягко напомнила ей, что пора отправляться в путь, иначе можно опоздать на концерт.

Кристель подошла к маленькому комоду и вынула из верхнего ящика небольшую шкатулку.

— Вот, Миньона, я хранила это на случай, если ты жива. Возьми!

Кристель раскрыла шкатулку. В ней лежала аккуратно сложенная алая шелковая лента, которую Август подарил Миньоне на Рождество, и локоны, завернутые в оберточную бумагу, на которой было написано: «Волосы Миньоны. Отрезаны женой пекаря герра Бутца во Франкфурте, на Рыночной площади, 18 декабря 18…». С грустной улыбкой девушка вытащила ленту и положила себе в карман.

— Я возьму ее на память о самом печальном рождественском празднике в моей жизни. Прошу тебя, Кристель, приезжай сегодня вечером в театр, я очень хочу, чтобы ты приехала, — сказала она, прощаясь.

Фрау фон Браунфельс добавила с улыбкой:

— Да, и я прошу вас! Приезжайте сегодня в семь часов в театр. Вас ждет сюрприз.

Заинтригованная Кристель в своем лучшем платье к назначенному времени явилась в театр. Сначала она колебалась и не хотела входить в ярко освещенный зал, наполненный роскошной публикой, но приемная мать Миньоны решительно взяла ее за руку и отвела на почетное место в первом ряду. Бедная скромная женщина с тревогой оглядывалась вокруг и все спрашивала:

— Где же Миньона? Когда она придет?

— Подождите, моя дорогая, — сказала фрау фон Браунфельс, — вы ее скоро увидите.

Открылся занавес. На сцене музыканты устраивались на стульях, пробовали звучание инструментов, перебирали пальцами струны и клавиши. Блестели начищенные до блеска духовые инструменты. Симфонический оркестр совершал последние приготовления к выступлению.

Раздались аплодисменты. Седой дирижер с огромным уважением вывел на сцену молодую девушку, первую скрипку оркестра. Публика с восторгом встретила очаровательную, невероятно красивую скрипачку. Со скромным изяществом она поклонилась и устроила скрипку на плечо. Началась увертюра.

Вдруг Кристель громко ахнула в первом ряду:

— Это же Миньона! — и невольно схватила руку фрау фон Браунфельс. — Боже мой! Видел бы это ее бедный отец!

Девушка на сцене виртуозно вела свою партию. В переполненном зале замершие зрители с упоением слушали ликующую, светлую мелодию, а Кристель плакала.

После концерта она вернулась домой и подробно рассказала мужу о волшебном вечере, который подарила ей дочь музыканта.

— Ты не представляешь, Ганс! Она была такой прекрасной в платье из белого шелка и с золотым обручем в кудрях. Просто принцесса из сказки, а не моя Миньона! Она заставила меня плакать и смеяться. Я словно побывала на небесах и услышала пение ангелов…

А Миньона тем же вечером сказала приемной матери:

— В самое тяжелое время Кристель была моим добрым ангелом. Мы скоро уезжаем, и я хочу перед отъездом сделать ей какой-нибудь подарок.

Фрау фон Браунфельс поцеловала девушку в лоб.

— Ты выросла хорошим человеком, — сказала она, — потому что умеешь быть благодарной.

Она достала свой саквояж, вынула из него увесистый мешочек с золотыми монетами и подала девушке.

— Эти деньги ты заработала во время последних гастролей по Европе. Они твои, ты можешь распоряжаться ими, как посчитаешь нужным.

Миньона, расплакавшись, обняла фрау фон Браунфельс и крепко ее поцеловала.

На следующее утро к маленькой пекарне на Песчаной улице подкатил дорожный экипаж.

Миньона с Кристель и фрау фон Браунфельс отправилась на кладбище, чтобы почтить память родителей. Холмики были покрыты яркими весенними цветами, потому что Кристель все эти годы заботилась о могилах. Миньона положила на каждую по букетику фиалок.

— Если бы твой отец мог видеть тебя, Миньона… — вздохнула Кристель.

— Я знаю, что он видит меня, он всегда рядом. Когда во время выступлений я подношу смычок к скрипке, всегда чувствую его присутствие. Я помню его улыбку и будто слышу слова, которые он часто повторял: «Хорошо, моя маленькая Миньона, хорошо!»

В тот же день, когда Миньона, простившись, уехала из Франкфурта, в лавку к Гансу и Кристель пришел посыльный. Он принес перевязанный лентой бумажный пакет и записку:

«Моя дорогая Кристель, вот недостающие деньги на покупку пекарни. Когда будешь смотреть в окно на Рыночную площадь, вспоминай иногда дочь музыканта, которую ты с такой любовью и заботой приняла в свое сердце.

Твоя маленькая Миньона».

Так закончилась моя история, дорогие читатели. Миньона прославилась по всему миру и сейчас живет в Америке. Она написала Августу письмо, и он скоро ответил, пообещав навестить ее при первой возможности.

А что же Бруно? Промотав состояние, он свел мать в могилу, потом попался на краже и был приговорен к тюремному заключению.

Как-то раз в номер нью-йоркского отеля, где жила Миньона во время гастролей, постучали. Метрдотель сообщил, что внизу мисс Миньону спрашивает какой-то оборванец и утверждает, что с ней знаком. Спустившись в холл, девушка узнала в опустившемся оборванном нищем Бруно. Старший сын фрау Бутц был настолько жалок, что Миньона подала ему милостыню.

Помните, дорогие читатели, как однажды фрау Бутц сказала Кристель: «Моим детям, слава богу, никогда не придется просить милостыни и жить у чужих людей»?

И что же? Лихое лихому, а доброе доброму…

Ки́рха — лютеранская церковь.

Пюпи́тр — подставка для нот.

Псалтырь — сборник библейских гимнов.

Ми́на — по-немецки означает также «шахта, рудник». Фрау Бутц, назвав так девочку, старается ее унизить, потому что подчеркивает низкое положение Миньоны.

Масляная лампа — светильник на основе сгорания масла или жира.

В Европе Сочельник отмечают 24 декабря, накануне Рождества.

Ко мне! (фр.)

Очень хорошо! (фр.)

Тафта — тонкая блестящая плотная ткань, шелковая или хлопчатобумажная.