© А. Власова. Иллюстрации, 2017

© ЗАО «ЭНАС-КНИГА», 2017

Немецкая писательница Эмми фон Роден [Emmy von Rhoden — псевдоним; настоящее имя — Эмили Августа Каролина Генриетта Фридрих (Emilie Auguste Karoline Henriette Friedrich), урожденная Кюне (Kühne)] родилась в 1829 году в Магдебурге, в семье богатого банкира.

В 1854 году она вышла замуж за писателя и журналиста Германа Фридриха. Когда муж получил место в столичной газете, Эмили последовала за ним в Берлин. Позже семья переехала в Лейпциг, а затем и в Дрезден.

Литературная деятельность Эмми фон Роден сводилась в основном к написанию небольших произведений — рассказов и очерков, которые печатались в немецких журналах и альманахах.

Роман «Упрямица» (Der Trotzkopf) был закончен в 1885 году. Он сильно отличался от других произведений писательницы увлекательным сюжетом и особой динамичностью повествования. Идею этого произведения подсказала писательнице ее дочь, которая в течение нескольких лет училась в частном пансионе для девочек.

К сожалению, Эмми фон Роден не довелось узнать о судьбе своего единственного романа — штутгартский издатель Густав Вайзе напечатал книгу через несколько недель после смерти писательницы.

«Упрямица» имела колоссальный успех. Роман был настолько популярным, что через некоторое время к нему было написано несколько продолжений. Три наиболее известных из них («Свадьба Упрямицы», «Упрямица замужем» и «Потомки Упрямицы») принадлежат перу Эльзы Вилдхаген (Else Wildhagen), дочери Эмми фон Роден, которая пошла по стопам матери и тоже стала писательницей.

— Папочка! У Дианы щенки!

С этими словами девочка лет пятнадцати порывисто вбежала в комнату, совершенно не обратив внимания на то, что, кроме ее родителей, там находились еще и гости: пастор Воллерт и сосед герр фон Шеффер с женой и взрослым сыном.

Все присутствующие засмеялись, а девочка без всякого смущения принялась подробно докладывать отцу о важном происшествии.

— Их четверо, папа! — оживленно рассказывала она. — И все так похожи на Диану! Пойдем скорее в конюшню, папочка, полюбуйся на них! Представляешь, у них лапки с белыми кончиками, словно они в перчатках! Я принесу свою подушку, чтобы им мягче и теплее было лежать!

Герр Маккет обнял дочку за талию и посмотрел на нее с непритворным восхищением и лаской. Было ясно, он не замечает ни растрепанных волос, ни ужасного наряда, в котором появилась в гостиной его любимица. Ее выцветшее темно-синее хлопковое платье, очень просторное и перетянутое простеньким кожаным ремнем, было, пожалуй, удобным, однако и в лучшие времена не отличалось изяществом. Теперь же громадная дыра и множество пятен производили самое неприятное впечатление. Высокие неуклюжие сапоги когда-то были черными, но давно потеряли первоначальный цвет под слоем пыли. Однако герр Маккет смотрел в веселые карие глазки своей дочурки — и его нисколько не смущал ее внешний вид.

Он хотел уже подняться и исполнить просьбу девочки, но жена, элегантная женщина с симпатичным, но решительным лицом, его опередила. Она встала и подошла к Ильзе.

— Милая Ильза, — проговорила она дружелюбно, — я хочу тебе кое-что сказать. Зайди на минутку ко мне в комнату.

Слова эти были произнесены спокойно, но решительно, и Ильза поняла, что следует повиноваться. Нехотя она побрела за матерью.

— Что же ты мне хочешь сказать, мама? — спросила она, вызывающе глядя на фрау Маккет.

— Ничего особенного, дитя мое. Только то, чтобы ты отправилась наверх и переоделась. Неужели ты не знала, что у нас гости?

— Нет, я знала. Но мне это совершенно безразлично! — заявила девочка.

— Ну, а мне это не безразлично! Я не могу равнодушно смотреть, как ты выходишь к гостям в этом ужасном костюме. Ты ведь уже не ребенок — тебе пятнадцать лет! На Пасху ты прошла конфирмацию[1], теперь ты взрослая и должна соблюдать приличия. Что подумает молодой господин Шеффер? Он будет над тобой смеяться.

— Этот дурак! — вырвалось у Ильзы. — Ну, не все ли равно, что он подумает обо мне? Пусть смеется. Я сама не прочь посмеяться над ним — такой воображала! Корчит из себя взрослого, а сам еще гимназии не окончил.

— Он в старшем классе, и ему девятнадцать лет. Ну, а теперь будь умницей, переоденься. Сейчас позовут к ужину.

— Нет, я не надену другого платья. Не хочу наряжаться!

— Как хочешь, Ильза. Но в таком случае я прошу тебя и даже настаиваю, чтобы ты оставалась в своей комнате и ужинала у себя, — объявила решительным тоном фрау Маккет.

Ильза прикусила губу и топнула ногой, потом круто повернулась к открытой двери и с грохотом захлопнула ее за собой. В своей комнате она бросилась на кровать и залилась жгучими сердитыми слезами.

«О, как ужасно у нас теперь стало, — думала она, рыдая. — И зачем это папе вздумалось на ней жениться? Как мило, как уютно жилось нам вдвоем! А теперь целыми днями приходится выслушивать нотации: это — неприлично, то — неприлично… А я не желаю быть взрослой дамой, не хочу, да и все, сколько бы она ни повторяла одно и то же!»

И в самом деле: пока Ильза с отцом жили вдвоем, ее никто ни в чем не ограничивал и не упрекал. Напротив, любые ее выдумки и проказы вызывали общий восторг. Обучение Ильза считала неприятным занятием, и гувернанткам приходилось либо соглашаться с этим, либо уходить. Иногда какая-нибудь из них все-таки жаловалась хозяину дома на ученицу. Тот сознавал, что так продолжаться не может и пора серьезно поговорить с дочерью. Но это благое намерение никогда не удавалось довести до конца! Стоило ему с серьезным видом подойти к Ильзе, как та порывисто обнимала его, называла «единственным маленьким папочкой», хотя это был высокий коренастый мужчина, и целовала. Едва же заслышав строгий тон, она зажимала отцу рот:

— Я ведь все знаю, что ты мне хочешь сказать, папочка. И обещаю тебе, что непременно исправлюсь, право, папуля, дорогой! Ты сам увидишь!

И папуля верил. И не мог дольше сердиться на шалунью дочку, свое величайшее сокровище.

Умирая, мама Ильзы положила малютку ему на руки. Девчушка смотрела на отца чудесными веселыми глазами матери, которую он очень любил и так и не смог забыть…

Герр Маккет остался вдовцом и много лет жил уединенно, посвящая все время и внимание своей девочке. Но однажды он познакомился с женщиной, ум и тихий нрав которой так ему понравились, что он сделал ей предложение.

Дав согласие на брак, фрау Анна хорошо сознавала трудную задачу, которая перед ней стоит. Она дала себе слово быть любящей, доброй женой герру Маккету, а ребенку заменить умершую мать. Но Ильза не скрывала своей враждебности и каждый раз отталкивала мачеху в ответ на ласку. Год замужества подходил к концу, а фрау Анне никак не удавалось расположить к себе девочку.

Гости остались ужинать в Моосдорфе, так называлось имение герра Маккета.

— А где же Ильза? — спросил хозяин дома, когда стол был накрыт и все расселись.

Фрау Анна встала, позвонила и велела вошедшей горничной позвать фрейлейн Ильзу.

Ильза все еще полулежала на кровати. Она заперлась в комнате, и горничной пришлось долго стучать и звать, прежде чем девочка согласилась открыть дверь.

— Фрейлейн, вы должны спуститься на ужин! Ваша мама приказала! — сказала Катрина, особенно выделяя слова «должны» и «приказала».

— «Должна»? Вот как! А ты скажи ей, что я не хочу. Слышишь? Не желаю!

— Хорошо, — кивнула Катрина; она была очень довольна таким ответом: ведь и ей не нравилось появление в доме новой хозяйки, положившей конец некоторым свободам. — Я им так и доложу. Вы совершенно правы, фрейлейн, по-моему, приказания совсем не уместны, да еще при гостях! Вы ведь уже большая!

Служанка пошла в столовую и дословно передала ответ Ильзы.

Герр Маккет смутился и в недоумении посмотрел на жену. Фрау Анна поняла его немой вопрос и, не выказывая раздражения, кротко заметила:

— Дорогой, Ильзе нездоровится. Наверное, у нее разболелась голова. Катрина просто неправильно выразилась.

Всем присутствующим было ясно, что фрау Анна старается оправдать неучтивость падчерицы. Только ее муж не понял правды и заботливо спросил, не послать ли за доктором.

Но словно в ответ на его вопрос с улицы раздался громкий смех совершенно здоровой Ильзы. Запыхавшись от бега, она катила по двору обруч, а за ней следом мчался охотничий пес Тирас. Он старался отобрать у молодой хозяйки обруч, но, схватив, не мог его удержать и тут же ронял. Ильза заливалась смехом.

Лицо герра Маккета прояснилось. Он подошел к окну и хотел позвать Ильзу, но фрау Анна его удержала.

— Пожалуйста, оставь ее, милый! — попросила она и покраснела от сдерживаемого неудовольствия; обратившись к гостям, она прибавила: — Мне очень жаль, но придется сказать правду относительно поведения Ильзы.

И она поведала о том, что сейчас произошло, по обыкновению смягчая дерзкую выходку падчерицы. Гости посмеялись, а герр фон Шеффер заметил, что Ильза — девица с темпераментом, и пожалел, что она не родилась мальчиком. Однако фрау Шеффер, чопорная великосветская дама, с ним не согласилась: бойкая девочка, не признававшая никаких правил приличия, была ей неприятна.

Соседи, то есть чета Шеффер, после ужина уехали, а пастор Воллерт остался. Это был умный, образованный и чрезвычайно добрый человек, который от всей души любил Ильзу, выросшую на его глазах. Он знал ее усопшую мать, крестил девочку и вот уже полгода как был ее единственным учителем после отъезда последней гувернантки.

Почти минуту длилось тягостное молчание. У всех маленькое происшествие тяжелым гнетом лежало на сердце, и никто не решался заговорить первым.

Герр Маккет закурил, а фрау Анна взяла с рабочего столика свое вязание. Пастор встал и в глубоком раздумье стал ходить взад и вперед по комнате. Наконец он подошел к хозяину дома:

— Ничего не поделаешь, друг мой, пора мне высказать свое мнение. Нам не справиться с девочкой — она нас переросла!

— Что вы имеете виду? — изумился герр Маккет. — Я вас не понимаю.

— По моему мнению, ее нужно отдать в школу-пансион.

— Ильзу — в пансион?! Но она же не сделала ничего плохого!

— Плохого? — повторил пастор. — Конечно, она не сделала ничего плохого! Разве девочке нужно быть в чем-то виноватой, чтобы ее отправили в пансион? Разве подобное учебное заведение — исправительная тюрьма? Ну, выслушайте меня, — продолжал он мягко, видя, что герр Маккет готов вспылить, и положил руку ему на плечо. — Вы знаете, что я привязан к Ильзе и желаю ей только добра. Но после долгих размышлений я пришел к выводу, что вы, ваша супруга и я не сумеем ее воспитать. Ильза никого из нас не слушается. Что же может из этого выйти? Только что она показала блестящий пример своего упрямства.

Герр Маккет стал барабанить пальцами по столу:

— Это была неуместная шалость, за которую я строго накажу дочь. Но, по правде говоря, я не нахожу тут ничего дурного! Боже мой, Ильза молода, почти ребенок, надо же ей порезвиться! К чему заключать озорную девочку в оковы? И что такого, если она иногда чересчур расшалится! Со временем образумится. Что ты на это скажешь, Анна? — обратился он к жене. — Ты думаешь, как и я, не правда ли?

— Я думала, как ты, — возразила фрау Анна, — я думала так год тому назад, когда вошла в твой дом. Теперь же я сужу иначе и присоединяюсь к мнению пастора. Ильзу трудно воспитать, несмотря на ее сердечную доброту. Я, право, не знаю, как взяться за нее: все мои старания переломить ее упрямство тщетны! Она все делает наперекор моему желанию. Когда я прошу ее сесть за уроки, она либо сделает вид, что не слышит, либо хватает свои книги, бросает перед собой, усаживается за стол и начинает заниматься пустяками. Смотрю через несколько минут — она опять ухитрилась улизнуть! И ничего не помогает — ни строгость, ни кротость! Спроси пастора Воллерта, он тебе скажет, как поверхностны ее познания. Она ведь до сих пор еще делает орфографические ошибки!

— Ну, что же в этом страшного! — возразил герр Маккет. — Не быть же ей ученой! Для девушки вполне достаточно, если она умеет написать письмо и знает таблицу умножения.

Пастор улыбнулся.

— Ну, уж это, друг мой, вы шутите! Разве вам не будет обидно слышать, что ваша дочь глупа и необразованна? А ведь у Ильзы необычайно хорошие способности, только ей не хватает усидчивости и любви к занятиям. Я уверен, что все это изменится, когда она окажется в среде подруг. В школе-пансионе проснется ее честолюбие, и она не захочет отстать в чем-либо от других учениц.

Герр Маккет был в целом согласен с соображениями пастора, но привязанность к девочке мешала ему сознаться в этом вслух. Мысль о расставании с Ильзой на год, а быть может, даже на два, казалась ему ужасной. Не видеть каждый день дочурки, не слышать ее веселого голоса и смеха? Это просто немыслимо!

Фрау Анна понимала, что происходит в душе мужа. Она подошла к нему и ласково взяла его руку в свои.

— Не думай, Рихард, что я слишком строга, раз поддерживаю предложение нашего друга! Ильзе исполнилось пятнадцать лет, но она совсем дитя. Еще можно наверстать упущенное, исправить ее пылкий, необузданный нрав. Но скоро будет поздно пытаться что-то изменить. Вряд ли тебе понравится, когда посторонние скажут, что твоя дочь — необузданная и невоспитанная дикарка, в которой нет ни капли женственности. Кроме того, когда она станет старше, ее нигде не будут принимать…

Герр Маккет почти не слушал.

— Вы хотите держать ее взаперти, как лесную пташку в клетке, но она этого не выдержит, вот увидите! Дайте ей еще хоть один годочек пожить на воле. Когда она станет старше, тогда…

Но пастор и фрау Анна стояли на своем: тут следует действовать не откладывая.

— В N. есть заведение, которое я мог бы порекомендовать для Ильзы, — заметил Воллерт. — Я хорошо знаю его начальницу. Лет десять тому назад она открыла школу и при ней основала пансион. Ильза познакомилась бы там со школьной жизнью, получила бы прекрасное образование и воспитание, дышала бы свежим, чистым воздухом, ведь этот живописный городок окаймляют горы…

— Да, да! Я все прекрасно понимаю, — прервал его герр Маккет. — Но дайте мне все обдумать. Нельзя же так сразу брать быка за рога! Мне нужно время, чтобы все взвесить…

Однако решение созрело скорее, чем он мог предположить.

На следующий день, рано утром, герр Маккет встретил свою дочь верхом на лошади, запряженной в телегу. Она отправлялась на луг собирать сено.

— Здравствуй, папочка! — крикнула она ему еще издалека. — Мы едем на луг. Управляющий говорит, что к обеду будет гроза, и я хочу помочь убирать сено!

Но на этот раз жизнерадостный вид девочки не вызвал улыбки на серьезном и даже угрюмом лице отца. Он вспомнил слова жены о том, что девочка необузданна и неженственна. В самом деле, сейчас Ильза больше походила на мальчишку. Она по-мужски сидела на лошади в таком коротком платье, что из-под него виднелись старые запыленные сапоги и даже кусок красного чулка. Во всех движениях девочки не было ни капли женской грации.

— Сойди с лошади, Ильза! — сказал герр Маккет и подошел ближе, чтобы помочь девочке слезть. — Ты не поедешь за сеном. Слышишь? Ты займешься уроками!

В первый раз в жизни отец говорил с Ильзой таким решительным тоном. Ничего не понимая, Ильза посмотрела ему в глаза, но и не подумала подчиниться. Она захлопала в ладоши и громко рассмеялась.

— Ха-ха-ха! Какой ты сегодня смешной, папочка! И как это тебе в голову пришла такая странная мысль? Как можно зубрить уроки в такой чудесный день? Ну, не смотри таким букой, папуля, у тебя такое страшное лицо! Знаешь, на кого ты сейчас похож? На мадемуазель Ламбер, предпоследнюю гувернантку. Помнишь ее? Когда она сердилась, ее лоб покрывался такими длинными морщинами, совсем как у тебя. — И она стала подражать гувернантке, сдвинув брови и выпучив глаза: — Ilse, venez ici, mais tout de suite![2] Ви понималь, што я говориль? Такая смешная она была! Прощай, папочка, увидимся за завтраком!

Ильза послала отцу воздушный поцелуй, щелкнула хлыстиком, и лошадь веселой рысью помчалась на луг. Вскоре она вместе с наездницей исчезла в ясной лазури прекрасного июльского утра.

Герр Маккет только покачал головой. Грустные мысли одолевали его. Теперь, после серьезных размышлений, мысль отдать девочку в пансион уже не казалась такой нелепой, как вчера. Только что дочка доказала, что ни во что не ставит волю отца, и он вынужден был признать, что всему виной — его слишком уж уступчивое воспитание.

Он направился к дому и поднялся на веранду, защищенную от зноя густой зеленью виноградника. Фрау Анна в легком светлом платье ожидала мужа за утренним кофе.

Против своего обыкновения, герр Маккет был молчалив и угрюм.

— У тебя неприятности, милый? — спросила фрау Анна, наливая ему чашку ароматного кофе.

— Нет, не то чтобы неприятности, а так… — ответил он, вздохнув, и продолжил: — Это касается нашего вчерашнего разговора. Словом, с первого июля мы отправляем Ильзу в пансион.

— Ты шутишь? Мне не верится, чтобы ты мог так скоро решиться на этот шаг! — удивилась его жена.

— Нет, я не шучу, дорогая! — был ответ. — Но успеешь ли ты приготовить все к этому сроку? Сегодня уже двенадцатое июня!

— Это все можно устроить, Рихард, но, прости, по-моему, ты слишком поторопился. Не раскаешься ли ты в своем решении? Дай Ильзе побыть дома до сентября, насладиться летними месяцами. Осенью ей будет легче расстаться с родным домом.

— Нет. Я остаюсь при своем мнении, — поспешно сказал герр Маккет, боясь проявить нерешительность. — Ильза отправится в пансион первого июля.

Через несколько часов Ильза вернулась к завтраку сияющая, с раскрасневшимися щечками и вся в сене. Переодеться к завтраку она не сочла нужным.

— А вот и я, папочка! Что, долго пропадала? А знаешь, нынешнее сено у нас — просто чудо! Ты удивишься, когда его увидишь! Управляющий говорит, что у нас давно не было такого. Его ни разу не помочило дождичком!

— Успокойся, Ильза, и слушай, что я тебе скажу.

Слова эти прозвучали нарочито строго: герру Маккету было трудно говорить о своем решении. Но Ильза и не подозревала о своей участи и даже не замечала сосредоточенного вида отца. Она проголодалась после долгой прогулки и смотрела только на стол.

— Что тебе положить? — спросила фрау Анна девочку.

— Ничего, я сама, — ответила Ильза.

Она отрезала себе толстый кусок черного хлеба, намазала его маслом в палец толщиной и, взяв в одну руку бутерброд, а в другую колбасу, стала с аппетитом уплетать свой завтрак, откусывая здоровыми белыми зубками то одно, то другое. Она уселась в плетеное кресло и принялась болтать ногами.

— Ну, давай, папочка! Ты что-то собирался мне сказать. Я сгораю от любопытства! — проговорила она с набитым ртом.

Герр Маккет вдруг замялся. Минуту он размышлял, не оставить ли все как есть. Казалось, еще чуть-чуть — и он раздумает приводить свой план в исполнение. Но эта слабость прошла, и он твердо объявил Ильзе свое решение.

Он ожидал бури, укоров, слез, мольбы… Однако ничего подобного не произошло. Ильза, правда, поперхнулась от испуга и не могла выговорить ни слова. Она лишь бросила укоризненный взгляд на мачеху, которую сочла виновницей этого кошмара, но до поры затаила бурю в душе…

«Нет, ни за что на свете она не должна понять, как горько мне будет покинуть родные места, отца и все, что мне дорого! О да, это мачеха была зачинщицей ужасного плана, она — только она! Папа? Папе даже в голову бы не пришла такая дикая мысль!» — думала Ильза.

— Ну что же ты молчишь, Ильза? Ты, верно, сама сознаешь эту необходимость, понимаешь, что тебе нужно, наконец, заняться делом, учиться, не так ли? Ведь твои познания далеки от совершенства. Правда ведь, детка?

— Ничего я не сознаю! — выпалила Ильза. — Ты сам мне повторял сколько раз, что девочкам незачем так много учиться, что ты не любишь «синих чулков»… Да-да, папа, это твои слова! А теперь вдруг говоришь иное! Теперь я должна уехать в чужой город и сидеть на школьной скамье с глупыми девочками в модных прическах и учиться, пока голова не пойдет кругом… Но это хорошо! Я хочу уехать скорее. Да, я рада отъезду! Скорее бы настало первое июля!

Девочка порывисто встала, бросила остатки завтрака на стол и убежала к себе наверх. Только тут она дала волю слезам и, рыдая, бросилась на постель.

Фрау Анна так хотела пойти следом, прижать Ильзу к своему любящему сердцу!.. Она понимала, что творилось у девочки на душе, но знала и то, что Ильза не захочет ее понять и грубо оттолкнет. Поэтому она осталась на веранде, не теряя надежды, что когда-нибудь доброе сердце девочки откликнется на ее материнскую любовь.

Июнь близился к концу, назначенный срок быстро приближался. Фрау Анна занималась гардеробом падчерицы, выписанная из города швея помогала ей шить для Ильзы белье.

Герр Маккет навел справки, есть ли в пансионе свободные места. Вскоре начальница, фрейлейн Раймар, ответила, что вакансия есть, и прислала список вещей, необходимых каждой воспитаннице при поступлении в ее школу.

Ильзу этот список очень рассмешил: по ее мнению, там было множество самых бесполезных вещей. Особенной глупостью ей показались передники, которых она никогда в жизни не носила.

— На что мне передник? Да и кому они вообще нужны? — сказала она фрау Анне, которая укладывала ее вещи в корзину. — Я, во всяком случае, и не подумаю их носить! Ты мне их, мама, с собой не давай.

— Придется подчиниться воле начальницы, раз уж у нее принято, чтобы девочки ходили в передниках, — улыбнулась фрау Анна. — А впрочем, почему бы их и не носить? Посмотри, как изящно сшит черный, как красиво расшиты гладью на нем фестоны[3]. А этот белый передничек с вышитым нагрудником и кармашком! Разве это не настоящее украшение для молодой хозяйки?

— Вот новость! Этого еще не хватало! — воскликнула обиженно Ильза. — Я и не думаю помогать по хозяйству. Ты полагаешь, что я там буду пачкаться на кухне или убирать комнаты? Нет, не стану я носить передники! Ни за что! Так и знай!

— Не преувеличивай, Ильза! — возразила фрау Анна, начиная сердиться. — Ты прекрасно знаешь, что никто не будет требовать от тебя ничего подобного. Если же ты ни под каким видом не хочешь носить передники, то попроси об этом лично начальницу. Посмотрим, может быть, она и исполнит твою просьбу!

— Буду я еще спрашивать, это не ее дело! — фыркнула Ильза.

Она повернулась спиной к фрау Анне и вышла из комнаты. В этот момент девочка просто ненавидела мачеху и не хотела обращать никакого внимания на изящные вещицы, которые создавали ловкие пальцы фрау Маккет.

Отцу Ильза объявила, что сама, без посторонней помощи, уложит свои любимые вещи, и изъявила желание, чтобы никто не знал, какие именно.

— Великолепная идея, Ильза! — обрадовался герр Маккет. — Конечно, возьми с собой все, что может порадовать тебя в пансионе.

И он тотчас же послал в город за изящным чемоданчиком. Ильза обрадовалась и впервые за долгое время бросилась отцу на шею:

— Папочка, мой добрый, миленький папуля, как я тебе благодарна! — повторяла она, целуя и обнимая его, а герру Маккету сделалось вдруг так нестерпимо грустно, что он вынужден был отвернуться, чтобы скрыть слезы.

Накануне отъезда девочка заперлась в своей комнате и начала укладываться. Но как! Все, что она считала необходимым взять с собой, Ильза швыряла в чемодан как попало: сначала туда отправилось ее безобразное хлопковое платье с рыжим поясом, потом высокие сапоги (как были, нечищеные, в пыли и грязи от последней прогулки), затем старая пискливая гармоника, новый ошейник с длинным шнурком и чучело канарейки. Придавив все хорошенько руками, девочка схватила склянку, в которой сидела древесная лягушка, вытащила из комода батистовый носовой платок, накрыла им банку и завязала веревочкой. Затем наделала в платке ножницами маленьких дырочек и натолкала в баночку мух.

— Ну вот, прекрасно! — сказала она, весьма довольная своей упаковкой. — Теперь тебе будет хорошо, моя лягушечка, есть чем перекусить в до роге.

Непостижимо, как только банка уместилась в переполненный чемодан! Закрывая его, Ильза прищемила платье, но расправила его немного, уперлась в крышку коленками и наконец защелкнула замок. Ключ от него она надела на веревочку и повесила себе на шею.

Когда все отужинали и родители еще сидели за столом, Ильза вышла на птичий двор проститься со своими пернатыми друзьями, а оттуда отправилась к лошадям и собакам. Щенки Дианы уже выросли и сильно привязались к Ильзе. Они и теперь не давали ей проходу, цеплялись за ноги, просились на руки и визжали от нетерпения и радости. Прощаясь с ними, Ильза залилась горючими слезами.

Рядом с ней стоял кучер Йохан. Он знал Ильзу с первого дня ее жизни и прямо-таки обожал маленькую хозяйку. Увидев слезы девочки, он тоже расчувствовался, и две крупные слезы покатились по его темным морщинистым щекам.

— Когда вы вернетесь, фрейлейн, — всхлипывая, начал он, отирая лицо рукавом, — вы уже будете взрослой девушкой. Все уже будет не то. Да что уж говорить, прошлого не воротишь! А псы-то как выть будут! Они тоже вон как умны! Тварь бездушная, а ведь все понимает. Смотрите, вон, как ластятся! Будто знают, что завтра хозяйки нашей уж не бу-у…

Тут голос его оборвался, кучер всхлипнул, не договорив.

— Йохан, — попросила Ильза, рыдая, — позаботься о собаках, корми их как следует. А если хочешь сделать мне большое одолжение, исполнить мое последнее желание, то… — тут она осторожно оглянулась, не слышит ли их кто-нибудь. — Возьми Боба, того смешного щенка Дианы, с собой на козлы, когда мы поедем на станцию. Только так, чтобы никто не видел: я хочу взять его с собой. У меня уже припасены ошейник и поводок. Но только тайком, Йохан!

Йохан от всего сердца обрадовался поручению, ему доставила огромное удовольствие возможность доказать Ильзе свою привязанность. Он улыбнулся сквозь слезы своей широкой добродушной улыбкой и пообещал аккуратно все уладить, чтобы никто ни о чем не догадался.

На следующий день, рано утром, Йохан заложил экипаж, чтобы отвезти герра Маккета с Ильзой на станцию.

Фрау Анна в последний момент подошла к Ильзе, чтобы благословить и поцеловать ее, но Ильза состроила презрительную гримасу, высвободилась из ее объятий и резко отвернулась.

— Прощай, — процедила она сквозь зубы и прыгнула в экипаж.

Меньше всего девочке хотелось показать мачехе, как нестерпимо тяжело ей расставаться с родным домом.

Когда экипаж выехал из ворот на дорогу, Диана выскочила из-за угла и с громким лаем бросилась за ними. Ильза, подавляя рыдания, низко наклонилась, чтобы напоследок взглянуть на свою любимицу. Если бы герр Маккет увидел сейчас ее бледное печальное личико, он непременно велел бы Йохану повернуть назад!..

На станции, когда все было улажено и Ильза с отцом сидели в купе, появился Йохан, широко улыбаясь, с Бобом на руках.

— Ну, прощайте, фрейлейн Ильза, храни вас Господь! А вот Боб! Диана его посылает, чтобы вам не было так грустно в пансионе. Возьмите его!

Ильза вскрикнула от радости. Она взяла Боба на руки, прижала к груди и стала ласкать и целовать. Потом она подала руку Йохану:

— Прощай, Йохан, спасибо тебе за Боба, ты меня так обрадовал!

— Но, Ильза, это невозможно, — вмешался озадаченный герр Маккет. — Да разве это мыслимо, дочка! Не можешь же ты взять с собой собаку в пансион?! Будь благоразумна, отдай Боба Йохану!

Но не тут-то было. Ильза и слышать об этом не хотела.

— Папочка, милый, оставь мне Боба, он будет моим единственным счастьем, моим другом! Правда, Боб? — обратилась она к щенку, который уже уютно устроился у нее на коленях. — Ты же останешься со мной?

У герра Маккета не хватило духу отказать дочери. В глубине души он надеялся, что начальница, может быть, как-нибудь уладит это дело, и Боб на самом деле останется при Ильзе.

Поначалу поездка не представляла ничего интересного: проезжали большей частью по равнинам. Только на следующий день показались горы, и Ильзе, не видавшей ничего дальше соседнего городка, открылся новый мир. Она стояла у окна и с восторгом приветствовала каждый домик, каждую новую станцию. Новые впечатления помогли ей на время позабыть о своем горе.

К вечеру второго дня они приехали в N. Было уже довольно поздно, и герр Маккет решил заночевать в гостинице. Ильза легла и тут же уснула крепким сном.

Наутро, когда часы пробили девять, Ильза, совершенно одетая, стояла перед отцом.

Серый дорожный костюм был ей очень к лицу. Если бы кто-то из знакомых увидел ее теперь, в изящных лайковых сапожках, в прелестной белой шляпке, просто, но со вкусом отделанной черным бархатом, то не признал бы в этой девочке той небрежно одетой непоседы, которая месяц назад скакала верхом на лошади. Но и сама Ильза сильно изменилась: ее хорошенькие глазки были тусклы и смотрели куда-то вдаль, лицо осунулось, а губы вздрагивали от внутреннего волнения.

— Что с тобой, доченька? — заботливо спросил отец. — Ты что-то бледная сегодня. Не выспалась как следует?

Тут Ильза не вытерпела. Она бросилась отцу на грудь и залилась горючими слезами.

— Ильза, деточка, сокровище мое, не плачь! — повторял перепуганный таким горем отец. — Это ведь ненадолго! На Рождество я приеду за тобой, дорогая! Пойдем, Ильза, вытри слезы, а то у тебя разболится голова. Успокойся, нечего грустить! Ты станешь писать нам письма, а мы с мамой будем тебе отвечать и рассказывать обо всем, что происходит у нас в Моосдорфе…

Он взял свой носовой платок, чтобы вытереть слезы дочери.

По правде говоря, герру Маккету самому было не по себе, ведь и он страдал от предстоящей разлуки. Если бы он представлял, как ему будет тяжело расставаться с дочкой, то вряд ли согласился бы на этот шаг. Но он сознавал, что следует подчиниться необходимости.

Герр Маккет поправил выбившиеся из-под шляпки кудри девочки.

— Пойдем, доченька, — сказал он мягко, — будь умницей!

— Но мама не должна мне писать! — вырвалось у нее между рыданиями. — Я хочу получать письма только от тебя! И не давай ей читать моих писем!

— Ильза! — укоризненно произнес отец. — Не смей так говорить! Мама любит тебя, и ты не имеешь права относиться к ней с таким недружелюбием!

— Любит?! Хороша любовь! Если бы она меня любила, то не выгнала бы из дома, не заточила бы в этот ужасный пансион.

— «Выгнала»! Ты решительно не знаешь, что говоришь, Ильза! Вот станешь старше — и поймешь, как ты обижаешь такими речами добрую маму. Тогда ты раскаешься в своих словах.

— Она не мама, она мне мачеха!

— Ильза, ты слишком неблагоразумна! Но знай: я никогда не позволю тебе говорить о маме в таком тоне! Ты меня лично глубоко оскорбляешь этим…

Ильза надулась: она никак не могла себе объяснить, почему папа не хочет ее понять. Неужели он не видит, как ее обидели, решив отдать в пансион?

— Ну, пойдем, — позвал герр Маккет более мягко, — нам пора, деточка!

Ильза взяла Боба на руки и направилась вслед за отцом.

— Оставь Боба здесь, Ильза! Мы сначала спросим начальницу, позволит ли она тебе оставить щенка при себе.

Но Ильза категорически заявила, что без Боба не пойдет и вообще не останется в пансионе без своего любимца. Герр Маккет боялся нового потока слез и потому не настаивал, хотя упорство дочери было ему очень неприятно. Особенно он стеснялся начальницы.

Через полчаса герр Маккет и Ильза оказались у подъезда большого двухэтажного загородного дома, окруженного большим тенистым садом: это и была частная школа-пансион фрейлейн Раймар.

Герр Маккет был поражен:

— Посмотри, Ильза, какое прекрасное здание! — воскликнул он. — И какой отсюда великолепный вид на горы!

Но Ильзе было не до того. Она невыносимо страдала, и весь мир казался ей адом.

— Как тебе может нравиться этот дом, папа? Ведь это настоящая тюрьма!

— Однако же у тебя хорошие представления о тюрьме! — засмеялся герр Маккет. — Полюбуйся-ка на эти большие, высокие окна. Неужели ты думаешь, что в темницах такие? В тюрьмах совсем маленькие окошечки, да и те забраны решеткой!

— Что бы ты ни говорил, папа, я все равно всегда буду чувствовать себя здесь узницей. И ты сам меня сажаешь в эту тюрьму!

— Ты просто еще глупенькая, Ильза, — ответил герр Маккет, но все-таки счел нужным прервать разговор, который мог вызвать новые слезы.

Он поднялся по широким каменным ступеням парадного подъезда и надавил на кнопку звонка. Ильза медленно следовала за ним.

Им отворила молоденькая, чисто одетая горничная, которая тут же отправилась доложить о прибывших, после чего провела их в приемную фрейлейн Раймар. Направляясь туда, они прошли длинным коридором. Одна дверь вела из него на большой чистый двор, окаймленный высокими акациями.

В школе был перерыв, большие и маленькие девочки стояли и ходили тут и там, и все смеялись и разговаривали. Пансионерки вовсе не выглядели узницами. Напротив, их раскрасневшиеся личики дышали здоровьем и весельем.

Зная, что в пансионе ждут новенькую, они сейчас же заинтересовались Ильзой, и множество глаз с величайшим любопытством устремились на сконфуженную девочку.

Ильзе показалось, что кто-то фыркнул от сдерживаемого смеха, и она вздохнула с облегчением, очутившись в комнате начальницы. Прислуга притворила за ними дверь.

Когда Ильза огляделась в этой изящно меблированной и с таким вкусом обставленной приемной, ей вдруг стало неловко, что она оказалась тут с Бобом на руках. Надо было оставить его в гостинице, как советовал отец. А Боб, как на грех, просился на пол! Но Ильза прекрасно понимала, что его нельзя пустить на дорогой бархатный ковер, почти сплошь покрывавший пол маленького салона.

Как раз в этот момент отворилась дверь, и Ильза увидела перед собой будущую начальницу.

Фрейлейн Раймар любезно приветствовала герра Маккета и своими строгими, умными серыми глазами посмотрела на Ильзу, которая молча подошла к отцу и схватила его за руку.

— Здравствуй, Ильза. Ведь тебя так зовут, дитя мое? — спросила ее начальница.

Ильза утвердительно мотнула головой.

— Надеюсь, ты у нас скоро обживешься и привыкнешь, — промолвила фрейлейн Раймар, а потом, бросив вопросительный взгляд на Боба, с улыбкой прибавила: — А это что за собачка? Неужели ты ее привезла из дому?

Ильза беспомощно посмотрела на отца, и герр Маккет смущенно пробормотал:

— Она никак не могла расстаться со щенком, фрейлейн Раймар, и надеялась, что вы будете столь любезны принять у себя и ее маленького друга.

Фрейлейн Раймар невольно улыбнулась: ей еще не приходилось выслушивать подобные просьбы.

— К сожалению, герр Маккет, я не могу этого исполнить, и Ильза поймет, почему я вынуждена отказать в ее первой просьбе ко мне. Представьте себе, дитя мое, если бы все пансионерки изъявили подобное желание. У нас было бы двадцать четыре собаки! Какой страшный шум они подняли бы в доме! Но если тебе так трудно расстаться со щенком, я попрошу своего брата взять его к себе. Он живет здесь поблизости, и у тебя будет возможность часто видеться со своим любимцем.

Ильза покраснела до ушей, и на ее глазах опять появились слезы. Девочке так и хотелось сказать: «Тогда я тоже здесь не останусь», — но властный вид начальницы заставил ее промолчать. Фрейлейн Раймар производила впечатление гордой королевы, не терпевшей никаких возражений, привыкшей только повелевать… Да, она была непоколебима, как ее накрахмаленный белый воротничок, который особенно бросился Ильзе в глаза.

Итак, Ильза потупила взор и молчала, герр Маккет же весело рассмеялся.

— Вы правы, фрейлейн Раймар, мы сами должны были бы понять наивность своей просьбы! Ильза с удовольствием примет ваше любезное предложение поместить собачку в доме вашего брата. Не правда ли, Ильза?

Но девочка энергично потрясла головой.

— Нет, папа, я ни за что не отдам Боба в чужие руки! Возьми его с собой в Моосдорф.

Герру Маккету стало стыдно за резкий ответ дочери, но фрейлейн Раймар сделала вид, что не заметила дерзкого тона.

— Ты права, — обратилась она к девочке. — Конечно, будет лучше, если твой папа возьмет щенка домой. Если ты будешь постоянно думать о его участи, это отвлечет тебя от занятий. Хотите, я отошлю собачку с моей горничной в гостиницу?

— Нет, я сама его отнесу, правда, папа? — Ильза крепко прижала песика к своей груди.

Но фрейлейн Раймар ее остановила.

— Нет, Ильза. Ты теперь останешься здесь, и я познакомлю тебя с твоими будущими подругами. Я не люблю отпускать поступающих, раз родители сдали их мне на руки. Да и к чему? Прощание дается еще тяжелее.

— Нет, нет! — воскликнула Ильза и задрожала от страха и волнения. — Я здесь не останусь, я буду с папой, пока он не уедет! Возьми меня с собой, папочка, пожалуйста!

Герра Маккета бросало то в жар, то в холод от порывистых речей дочери и ее умоляющего взгляда. Но фрейлейн Раймар снова сумела избавить его от неловкого положения самым тактичным образом.

— Я вполне понимаю твое желание, дитя мое, — сказала она спокойно, — и его можно исполнить. Сделайте милость, герр Маккет, будьте сегодня моим гостем и останьтесь у нас обедать!

Ильза с немым отчаянием посмотрела на отца. «Откажи ей, возьми меня с собой! Я боюсь оставаться у этой строгой и сердитой дамы!» — вот что приблизительно говорил ее умоляющий взор. К сожалению, герр Маккет думал, что она просит его остаться, и с благодарностью принял любезное приглашение.

Начальница встала, позвонила и приказала вошедшей горничной попросить фрейлейн Гюссов спуститься вниз. Через несколько минут в приемной появилась молодая стройная дама.

Фрейлейн Гюссов — одна из учительниц и главная помощница начальницы — была гораздо моложе фрейлейн Раймар. Ей было всего двадцать семь лет, и она сохранила всю свежесть и грацию молодости. Ученицы обожали ее, она прекрасно умела с ними обращаться, а ее справедливость и доброта без труда завоевывали сердца девочек.

— Будьте любезны, фрейлейн Гюссов, проводите Ильзу Маккет в ее комнату, чтобы она могла снять шляпку и поправить волосы!

— С удовольствием, — кивнула фрейлейн Гюссов и подошла к новой ученице. — Пойдем, дорогая, — сказала она, улыбнувшись. — Какое у тебя красивое имя — Ильза!

Учительница взяла девочку за руку и повела с собой.

— Я тебе покажу, где ты будешь спать, — продолжала она. — У тебя прелестная комнатка, большая и светлая! Только ты будешь там жить не одна, а с соседкой, ее зовут Эллинор Грэй, она англичанка. И очень хорошая девочка! Хочешь, я познакомлю тебя с ней?

Но Ильза пропустила этот вопрос мимо ушей. Она робко посмотрела на отца:

— Папочка, ты ведь не уйдешь?

И только когда отец ее успокоил, она последовала за фрейлейн Гюссов.

— Оставь своего щенка внизу, Ильза, — сказала им вслед фрейлейн Раймар. — Ведь не возьмешь же ты его с собой в спальню! Отдай его по пути горничной, она выпустит его на двор и за ним присмотрит.

Но фрейлейн Гюссов в душе ничего не имела против Боба и не посчитала необходимым передать его прислуге.

— Ты, как я вижу, очень любишь свою собаку, Ильза, — заметила она, когда они проходили через коридор.

— Да, я ужасно люблю Боба, а мне не позволяют оставить его у себя, — девочка прижалась щекой к головке щенка и опять чуть было не расплакалась.

— Не горюй об этом, дорогая, — утешила ее фрейлейн Гюссов, — это не так страшно! Тут ты его скоро забудешь. У нас двадцать четыре пансионерки, и ты скоро подружишься с ними. У тебя нет братьев и сестер?

— Нет, — ответила Ильза, которая совсем не стеснялась фрейлейн Гюссов. — Я одна.

— Ну, вот видишь! Оттого ты так и привязалась к своему Бобу, что тебе не с кем было поболтать и побегать! А теперь у тебя будут подруги-ровесницы и ты совсем не будешь скучать. Смело можешь отдать Боба папе…

Они поднялись по лестнице и попали в большую залу, из которой вело несколько дверей. Фрейлейн Гюссов отворила одну из них, и они очутились в прелестной комнате, окна которой выходили в сад. У одного окна росла громадная ветвистая яблоня, усыпанная почти спелыми плодами, которые, казалось, можно было достать рукой…

Комната была обставлена очень просто: две кровати, два комода, два ночных столика, два шкафа, большой умывальник и несколько стульев — вот и все убранство.

Когда фрейлейн Гюссов с Ильзой вошли, девочка лет шестнадцати, читавшая у окна, быстро поднялась со стула.

Это была стройная, хорошенькая блондинка с голубыми глазами. Когда она улыбалась, на щеках у нее появлялись ямочки.

Ильза сейчас же догадалась, что это и была англичанка Эллинор Грэй.

— Нелли, представляю тебе твою будущую подругу, Ильзу Маккет. Надеюсь, что вы полюбите друг друга!

— О да, я очень буду любить ее! — сказала Нелли, выговаривая слова с сильным английским акцентом. — Собака тоже будет здесь оставаться? — полюбопытствовала она.

— Нет, — улыбнулась фрейлейн Гюссов.

— О, как жаль! Such a sweet little dog[4]! — добавила юная англичанка на родном языке, не находя слов от восхищения.

Это прозвучало так забавно и Нелли выглядела такой озорной, что Ильзе сразу понравилась ее будущая соседка.

Она с удовольствием осталась бы с Нелли, чтобы поболтать, но фрейлейн Гюссов позвала ее с собой: она хотела показать новенькой классы.

Сначала она открыла дверь в музыкальную комнату, потом они прошли в рисовальную, а затем очутились в так называемой «большой зале»:

— Здесь у нас бывают экзамены, а иногда и маленькие празднества, — пояснила фрейлейн Гюссов.

Но Ильза не слушала: она с ужасом устремила взгляд в открытую дверь, где увидела парты.

«Вот где мне придется сидеть часами вместе с другими девочками, не шевелясь и не имея возможности встать, когда захочется»! Эта страшная мысль тяжелым камнем легла на ее бедное исстрадавшееся сердечко.

— В какой класс ты думаешь поступать? — спросила ее фрейлейн Гюссов. — Судя по возрасту, ты должна быть в первом[5]. Ты привезла с собой книги? Ну, а каковы твои познания в иностранных языках? Ты, вероятно, свободно говоришь по-французски и по-английски, раз твой папа писал, что у вас в доме всегда была француженка или англичанка.

В этот момент внизу прозвенел колокольчик. Ильза очень ему обрадовалась, поскольку положительно не знала, что ответить на расспросы фрейлейн Гюссов. Она только сказала, что не знает, насколько владеет этими языками, но что ей легче всего объясняться по-французски.

— Ну, оставим это пока, — махнула рукой фрейлейн Гюссов. — Не будем сегодня думать об уроках. Завтра все узнаем, когда тебя станут экзаменовать. Пойдем теперь вниз, нас звали к обеду.

Когда они спустились в столовую, Ильза услышала, как фрейлейн Раймар рассказывала отцу о введенных ею порядках во время обеда. Так, например, вновь поступившая сидела рядом с начальницей. А еще в пансионе принято еженедельное дежурство: две пансионерки накрывают на стол и следят за тем, чтобы все приборы были чистыми и стояли на месте.

Герру Маккету, по-видимому, нравились эти порядки, и он с удовольствием смотрел на молодых девушек, которые имели веселый и вполне довольный вид.

Ильза тоже осматривалась, но ее интересовали не новые подруги, а их передники. Да, светленький передник был на каждой пансионерке, и Ильза начала сомневаться, что фрейлейн Раймар согласится сделать для нее исключение.

После молитвы была подана еда. Все блюда оказались хорошо приготовленными и сытными, герр Маккет мог не беспокоиться на этот счет.

После обеда герр Маккет начал прощаться. Фрейлейн Раймар все-таки позволила Ильзе проводить отца в гостиницу и побыть с ним до отъезда.

Нелли, услышав об этом, стрелой помчалась наверх и принесла Ильзину шляпку и перчатки. Ильза поблагодарила ее, а герр Маккет крепко пожал англичанке руку.

— Благодарю вас, фрейлейн, большое спасибо, — сказал он. — Возьмите под свое покровительство мою маленькую дикарку, — прибавил он, сердечно глядя ей в глаза.

— Oh, sure[6], — ответила Нелли, — я буду очень любить ее!..

— Ну, Ильза, как тебе понравилось в пансионе? — спросил герр Маккет, когда они вышли на улицу. — Признаться, я уезжаю со спокойной душой: я передаю тебя в прекрасные руки!

— Мне тут совсем не нравится, папа! А эту фрейлейн Раймар я просто боюсь! Вот увидишь, папа, она меня возненавидит! Почему она придралась к Бобу и не позволила мне оставить его при себе?!

— Ты ведь все слышала! Нельзя так настойчиво добиваться своего, Ильза! — ответил герр Маккет недовольным тоном.

— Теперь и ты начинаешь ворчать на меня! Раньше ты никогда не говорил со мной так строго, — обиженно проговорила Ильза.

При мысли, что никто на всем свете ее не любит, даже папочка, она почувствовала себя такой несчастной, что не выдержала и тут же, прямо на улице, громко зарыдала.

Герр Маккет растрогался. Он взял дочь под руку и принялся ее утешать:

— Ильза, деточка моя, что же люди подумают? Такая большая девочка и вдруг плачет на улице…

К счастью, они уже приближались к гостинице, а там, громко лая и визжа от радости, их встретил Боб. Ильза, все еще плача, взяла его на руки, чтобы приласкать.

Поезд, которым должен был уехать герр Маккет, отходил от станции в пять часов вечера. Время до отъезда пролетело незаметно. Чем ближе становился момент разлуки, тем взволнованнее была Ильза и тем больнее сжималось сердце отца. Герру Маккету стоило больших трудов не уступить просьбам Ильзы и не взять ее с собой.

— Будь благоразумна, доченька, — уговаривал он, скрывая слезы.

Но Ильза твердила свое:

— Я убегу из пансиона, я буду вести себя так плохо, что эта противная начальница выгонит меня вон!

Ее рыдания разрывали душу отца, и он начинал серьезно опасаться намерений дочери, хотя и надеялся, что она не исполнит своих угроз.

Ильза хотела проводить его на вокзал, но этого герр Маккет не допустил.

— Нет, Ильза, сначала я завезу тебя в пансион, а потом отправлюсь на вокзал один, так будет лучше! А теперь пойдем, дорогая, — сказал он и обнял дочь в последний раз, когда увидел, что их экипаж уже у подъезда. — Обещай мне быть умницей, доброй и послушной девочкой! Ты увидишь, как скоро ты привыкнешь к новой жизни, если только сама этого захочешь!

Ильза повисла у отца на шее и, казалось, не отпустит его. Ей вдруг стало стыдно за свое поведение, за то, что она так мучила своего доброго папу все эти дни.

— Папочка, милый мой, не сердись на меня, дорогой, единственный! Ведь ты один меня любишь и жалеешь на всем свете!

Когда наемный экипаж остановился у подъезда пансиона, прислуга приняла корзину и чемодан новой пансионерки, а отец, еще раз обняв и благословив свою девочку, поехал к вокзалу.

Ильзе, остановившейся у дверей, казалось, что ее сердце разрывается на части, и она почувствовала себя такой одинокой, будто выброшенной волнами на необитаемый остров, откуда ей нет и не будет возврата.

Ильза простояла несколько минут у подъезда, глядя в ту сторону, где исчез экипаж с отцом. Она все никак не решалась войти, но тут дверь перед ней отворилась и на пороге появилась фрейлейн Гюссов. Помощница начальницы из своего окна заметила экипаж и спустилась со второго этажа, чтобы встретить новенькую.

— Вот и наша Ильза! — радушно приветствовала она девочку и обняла ее за талию. — Не плачь, милая, мы все тебя любим, и ты не будешь чувствовать себя одинокой!

Ильза молчала: она была так несчастна, что даже не смогла выдавить улыбку в ответ на сердечные слова милой фрейлейн Гюссов.

— Хочешь пойти к себе наверх? — спросила та.

— Да, — утвердительно кивнула головой Ильза, вытирая слезы.

— Нелли! — позвала фрейлейн Гюссов. — Пойди с Ильзой Маккет наверх и помоги ей разобрать вещи. Ты, верно, хочешь вынуть вещи из чемодана, Ильза?

Фрейлейн Гюссов понимала, что ничего этого Ильза не хочет, просто учительница считала труд лучшим утешением в горькие минуты жизни.

Обе девочки направились к своей комнате. Ильза, не снимая шляпки, села на стул и стала смотреть в окно. Девочка и не думала распаковывать вещи! В глубине души она была возмущена тем, что ее заставляли заниматься работой, которую у них в Моосдорфе выполняли слуги.

Между тем Нелли молча выдвинула ящики комода и ждала, когда Ильза встанет и примется за дело.

Помедлив несколько минут, она добродушно улыбнулась и ловко развязала узел веревки, перевязывавшей корзину.

— Теперь ты давать мне ключ, я буду открывать замок, мы должны распаковать твоя корзинка!

Ильза нехотя поднялась со стула и, чтобы на чем-нибудь выместить свое неудовольствие, сняла шляпку и швырнула ее на пол.

— К чему открывать корзину? Я совсем не уверена, останусь ли здесь. Мне здесь у вас совсем не нравится! — злобно проговорила она.

Нелли подняла шляпку и преспокойно положила ее на верхнюю полку шкафа.

— О, ты будешь привыкать! — улыбнулась она. — Мы все были так печальны, когда приехали. Не надо сердиться и не надо плакать, — прибавила она, подойдя к Ильзе и погладив ее по голове. — Ты дать мне ключ, я буду открывать корзину.

Ильзино упрямство не устояло против кротости Нелли. Она отдала ключ, и та, открыв замок, стала вынимать вещи. Ильза стояла рядом и наблюдала.

— О, ты сама должна убирать твои вещи в твой комод, — сказала Нелли. — Ты будешь положить, а я буду давать.

Но у Ильзы не было ни малейшего желания аккуратно складывать белье в комод, да она и не сумела бы разложить все как следует. Фрейлейн Маккет была очень неаккуратной девочкой, дома за ней постоянно прибирали, но даже несмотря на это, ящики ее комода всегда пребывали в удивительном беспорядке.

Так и теперь она неряшливо и без всякого разбору бросала в комод белье, которое фрау Анна так аккуратно перевязала красными ленточками.

Нелли несколько секунд удивленно смотрела на эти манипуляции, а потом звонко рассмеялась.

— Что ты делать? — спросила она. — О, как неаккуратно! Ты не знать, что есть порядок. Платочки, воротники и чулки — все вместе? Это не есть хорошо! Нужно так: рядом положить, как у меня, — и она выдвинула один ящик своего комода, чтобы показать Ильзе, как аккуратно у нее все распределено и уложено.

— Ну, так я не умею, — фыркнула Ильза. — Да и с какой стати так церемониться с этим дурацким бельем!

— «Дурацким бельем»! — повторила Нелли. — О, Ильза, зачем ты так говорить? Look at[7] эти красивые батистовые платочки! Какие милые! О, такой красивый передники! How nice, indeed[8]! И ты положил большой толстый книг на них? О, стоп! Я сама буду убирать все! — сказала она вдруг решительным тоном, когда увидела, что Ильза собиралась бросить свои сапоги и туфли на уже скомканное тонкое батистовое белье. — Ты ничего не понимать!

Ильза была очень довольна. Она уселась на кровать и стала следить за каждым движением Нелли, которая уже собрала обувь и поставила ее в шкаф. Было видно, что англичанка принялась за дело умеючи, и Ильза про себя удивлялась, как она для каждой вещи находит подходящее место.

— О! Какой чудесная книга! — воскликнула вдруг Нелли, доставая из папиросной бумаги коричневый бархатный альбом, который лежал на дне корзины. Обложку украшала серебряная пластинка с гравировкой: «Дневник Ильзы».

Ильза выхватила альбом из рук Нелли и стала его рассматривать. Что это за дневник? Ильза ничего не знала о его существовании. Она отперла замочек (ключик был привязан тут же) и открыла дневник. Листочек исписанной почтовой бумаги выпал из него как раз к ее ногам. Ильза подняла записку и прочитала:

Ильзу посадили рядом с начальницей. По другую сторону от Ильзы сидела молодая пансионерка из России — Ольга Засувич. Это была симпатичная девочка с коротко остриженными черными волосами, живыми темными глазами и вздернутым носиком. Она выглядела старше своих семнадцати лет и, кроме того, свободно говорила на немецком языке.

Ильза поискала глазами Нелли и увидела подругу на другом конце стола, где она вместе с другой девочкой разливала чай.

«Какая она хорошенькая, — подумалось Ильзе, — и как ей идет белый передничек!» Она с удовольствием наблюдала, с какой грацией Нелли передавала пансионеркам чашки.

На столе стояли блюда с самыми разнообразными бутербродами. Фрейлейн Раймар взяла стоявшее перед ней блюдо и подала его Ильзе.

— Угощайся, Ильза, — сказала она, — и передай блюдо соседке.

Ильза проголодалась: за обедом она почти не ела от волнения, а теперь молодой организм требовал своего. Девочка взяла четыре бутерброда, сложила два вместе и мигом проглотила весь запас, откусывая такие большие куски, что щеки ее раздувались и она походила на хомяка.

Ильза ела с большим аппетитом, не замечая, что обращает на себя всеобщее внимание. Дома она не привыкла стесняться и всегда съедала за завтраком и за ужином по большущему куску хлеба — а таких крошечных красивых бутербродиков в их сельском доме никогда не бывало.

Когда Нелли подала ей чай, она стала пить, держа чашку обеими руками и поставив оба локтя на стол.

Фрейлейн Раймар будто ничего не замечала и только тогда обратила на Ильзу внимание, когда услышала тихое хихиканье двух девочек, сидевших напротив. Это были Мелани и Грета Шварц, две сестры из Франкфурта-на-Майне. Они перешептывались между собой, толкали соседок локтями и показывали на Ильзу, которая, ничего не подозревая, продолжала уплетать свой ужин.

Фрейлейн Раймар строго посмотрела на девочек, и те моментально притихли. Начальница не терпела насмешек над подругами и сама не остановила Ильзу, не желая конфузить ее при других. Подобные наставления она делала девочкам наедине.

— Ты все еще голодна? — спросила она Ильзу.

Ильза только мотнула головой, не имея возможности выговорить ни слова. Она ведь только начала есть! Начальница снова подала ей блюдо с бутербродами, и Ильза вторично обеспечила себя такой же порцией, которую проглотила с прежней быстротой.

— Вот обжора! — шепнула четырнадцатилетняя Грета своей старшей сестре. — Посмотри, как она ест!

Мелани едва-едва удержалась от смеха, взглянув мельком на Ильзу.

Наконец ужин кончился. Часы пробили половину восьмого. Пансионерки были свободны до девяти часов, когда наступало время ложиться спать.

— Пойдем, — сказала Нелли, подходя к Ильзе. — Я буду ходить с тобой в сад! Но ты не положить салфеточку в кольцо. Сперва нужно это сделать!

— Ну уж нет! — объявила Ильза. — Это не мое дело! Зачем же тогда тут держат прислугу? Дома я никогда не теряла времени на такие пустяки!

— Так нужно, мы все делаем так!

И в самом деле, все салфетки были аккуратно вложены в кольца.

Ильза нетерпеливо схватила свою, сложила ее кое-как и вдернула в кольцо.

— О, так нельзя! Так не есть хорошо, — заметила Нелли, взяла салфетку и своими ловкими пальчиками быстро сложила ее по старым складкам.

Ильза не могла не удивиться грации и изяществу, которые сквозили во всех движениях англичанки.

— Теперь скорей в сад! — решила Нелли, взяла Ильзу за руку и повела за собой.

Через минуту они очутились в тенистом и ухоженном саду. Он совсем не походил на чудесный парк в Моосдорфе с его столетними липами и дубами, с великолепным цветником. Но и тут нашлись уютные тенистые уголки, а главное — со всех сторон были видны горы, утопавшие в синеве летнего вечера.

— Как тут хорошо жить, правда? — спросила Ильзу Нелли. — Там, где твой дом, тоже есть горы?

— Нет, у нас дома нет гор, только поля. И мне они больше нравятся. Так вольно, просторно! И видно далеко-далеко… К тому же наш сад не окружен каменной оградой, как здесь. У нас только живая изгородь — это гораздо красивее, особенно, когда все цветет!

Нелли показала Ильзе свои любимые места: качели, гимнастическую площадку и старую липу, которая раскинулась шатром, давая прохладную тень в самые жаркие дни.

— Тут так хорошо, — говорила Нелли, и глаза ее сияли от удовольствия. — Под липой мы часто отдыхать летом, когда жарко. Этот дерево может много рассказать, если бы уметь говорить. Оно знать так много секретов!

Нелли болтала без умолку, и время шло незаметно. Ильза, которая еще утром чувствовала себя такой несчастной и даже после обеда думала, что не переживет разлуки с отцом, уже смеялась звонким детским смехом, слушая забавную болтовню англичанки.

— Скажи мне, Нелли, как зовут девочку, которая сидела за ужином рядом со мной?

— С короткие волосы и курносый нос? О, это Ольга Засувич. Она очень, очень умная девочка! Мы все немного бояться ее, она всегда говорить правда в глаза!

— Но ведь это очень хорошо! — возразила Ильза.

— О, да! Очень! Но иногда люди не любят правда. Если бы я сказать ей: «Ольга, вы курили!» — это бы ей не понравиться, хотя это правда. Я видеть дым в ее комнате, он идти из замочный скважина!

За разговором они незаметно приблизились к огромной плакучей иве. Нелли остановилась и раздвинула ветки, которые почти касались земли.

— Ты сейчас посмотреть нашу поэтессу, мисс Флору Хопфштанге! — сказала она со смехом.

И Ильза увидела перед собой рыжеватую девочку лет шестнадцати, с бледным лицом, покрытым веснушками. Флора Хопфштанге решила не замечать подруг и продолжала усердно писать что-то в большой тетради в синей обложке. Ильза смотрела на Флору как на диковинку, — ей казалось странным, что девочка ее лет может быть поэтессой!

— Она писать роман в стихах! О, сколько там разбитых сердец! — продолжала Нелли. — Флора, ты портить свои глазки, теперь очень темно, нельзя больше писать!

Флора наконец оторвалась от своего занятия и раздраженно проворчала:

— Ах, оставь меня в покое, Нелли! Что у тебя за противная манера вечно мешать! У меня была такая чудесная мысль, а теперь я не могу ее вспомнить! Совершенно потеряла нить!

— О, ты потерять нить! Я сейчас искать ее. Белая или черная? — стала дурачиться Нелли и сделала вид, будто ищет что-то на земле.

— Ты несносна! — окончательно рассердилась Флора. — Ты, конечно, не имеешь ни малейшего понятия о возвышенности моей поэзии! Как ты можешь что-то понять? Ты даже не умеешь как следует говорить по-немецки!

— Oh, that's true! Это есть правда, — весело согласилась Нелли, и они с Ильзой покинули обиженную писательницу.

Им навстречу шли сестры Шварц с девочкой их лет, у которой было очень милое и кроткое лицо. Ее волосы были гладко причесаны на пробор и заплетены в две косы. Она приветливо улыбнулась Ильзе, между тем как сестры окинули ее с ног до головы полупрезрительными-полунасмешливыми взглядами.

— Эти две сестры Шварц ты уже знать, — пояснила Нелли, — они сидеть за столом напротив на ужине. А третья — наша умница Рози Меллер. Она очень хорошая девочка, всегда первая в нашем классе и никогда не шалить. Мы ее называть «образцовая девочка»!

— Ты уже успела рассказать новенькой о нашей «образцовой девочке»? — раздался вдруг сзади звонкий голосок. — Нелли, как можно так сплетничать?!

Полненькая обладательница звонкого голоса, на ходу поцеловав Нелли в щечку, вприпрыжку по мчалась за чинно прошедшей мимо Ольгой Засувич.

— А эту девочку как зовут? — полюбопытствовала Ильза.

— Это наш Анна Мария фон Боссе, или просто Аннеми. Очень веселая девочка, она всегда петь, смеяться и прыгать. И когда она смеяться, все вокруг сразу тоже смеяться… Она очень хорошо петь, как канарейка! Ну, я тебе показать всех девочек из наш класс. Другие слишком маленькие, ты их потом будешь узнавать!

Но вот пробило девять часов, раздался звонок, и девочки отправились в дом. Перед тем как пойти спать, они заходили в комнату фрейлейн Раймар, чтобы пожелать ей спокойной ночи. Нередко начальница задерживала кого-нибудь из воспитанниц, чтобы серьезно с ней побеседовать, похвалить или выразить свое неудовольствие.

— Ильза, останься на минутку, мне нужно с тобой поговорить, — сказала фрейлейн Раймар новой ученице.

Когда остальные пансионерки удалились, фрейлейн Раймар обратилась к Ильзе:

— Вот что, дитя мое! Я заметила за ужином, что ты не умеешь вести себя за столом. Нельзя держать чашку обеими руками и опираться локтями на стол, это очень некрасиво. Обрати внимание на других девочек, и ты увидишь, что они ведут себя совсем по-другому. И еще: нельзя так набивать рот пищей. Ведь только самые маленькие дети не знают меры в этом отношении, правда?

Ильза покраснела от досады. Она хотела грубо ответить, как, бывало, мачехе, но, к счастью, вовремя удержалась.

— А теперь иди спать, милая, спокойной ночи! — ласково произнесла фрейлейн Раймар и нагнулась, чтобы поцеловать Ильзу в лоб, но та упрямо отстранилась от нее.

Ильзе показалось просто немыслимым целоваться с человеком, который только что так жестоко ее обидел!

Неприятно пораженная, фрейлейн Раймар отвернулась от упрямицы, не проронив больше ни слова, а Ильза выбежала из комнаты и стремглав помчалась вверх по лестнице. Вбежав в свою комнату, она с грохотом захлопнула за собой дверь и щелкнула задвижкой.

— Задвижка, — сказала Нелли, — ее нельзя закрывать! Когда мы будем в постели, фрейлейн Гюссов будет еще приходить сюда смотреть!

Но Ильза не ответила, и Нелли пришлось самой отодвинуть задвижку.

Между тем Ильза в страшном волнении кинулась на свою постель и разразилась потоком слез.

— Oh, what is with you? Что с тобой? — испугалась Нелли.

— Я здесь не останусь, завтра же уеду!.. Если бы мой папа знал, как будут со мной обращаться, он ни за что не оставил бы меня в этом ужасном пансионе! — всхлипывала Ильза.

После долгих расспросов Нелли удалось наконец узнать, в чем дело.

— Я не умею вести себя за столом! Я кладу в рот слишком большие куски… Значит, я обжора… Нет, я завтра же уеду, дома мне можно есть, сколько угодно и как угодно! Я здесь не останусь! Ни за что!..

— Ты плакать из-за такой пустяк? Не надо! — кротко сказала Нелли, гладя Ильзу по растрепанным волосам. — Фрейлейн Раймар — очень хорошая дама и очень справедливая. Она никогда не говорить, чтобы делать нам больно. Она говорить с нами наедине, когда мы глупые и не знаем, как делать хорошо. Пойдем в постель, my dear friend[12], а после, когда фрейлейн Гюссов уйдет, мы, как мышки, будем тихо-тихо вставать и открывать твой маленький чемодан. Will you[13]?

Но успокоить Ильзу было непросто.

— Нет! — воскликнула она. — Зачем распаковывать чемодан, если завтра я уезжаю?

Она второпях разделась, бросила свои вещи на стул, юркнула в постель и снова заплакала, уткнувшись в подушку.

Нелли аккуратно сложила вещи подруги, повесила ее платье и только тогда пошла спать. Перед сном она опустилась на колени у своей кровати и тихо произнесла короткую молитву.

— Спокойной ночи, Ильза, — сказала она и поцеловала Ильзу во влажную щечку. — Не плачь, my darling[14]! Сначала всегда трудно!

Но Ильза еще долго не могла утешиться. Она вспомнила отца, который как раз должен был завтра прибыть в Моосдорф, домой… О, если бы папочка знал, как здесь обижают его дочку!

Девочку опять охватила страшная жалость к себе, и она рыдала до бессилия и всхлипывала, как маленький ребенок, пока сон не сомкнул ее отяжелевших век.

Но и во сне ее мучили кошмары. Ей снилась сначала огромная чашка, которую протягивала начальница, гипнотизируя девочку взглядом, так что Ильза, словно прикованная, не решалась принять ее. А потом привиделся огромный ломоть домашнего хлеба с маслом и колбасой, который каждый раз исчезал, едва только она собиралась откусить от него кусок.

На другое утро, ровно в шесть часов, Ильзу разбудил резкий звонок. Она спросонья никак не могла понять, что он означает. Только услышав голос Нелли, она начала осознавать происходящее.

— Просыпаться, Ильза! Внизу звонок, ты слышать?

Но вставать Ильзе не хотелось. Дома она не привыкла делать над собой каких-либо усилий, не придерживалась определенного распорядка и вставала, как придется: летом порой просыпалась с восходом солнца, а зимой могла проспать и до полудня. Сколько раз мачеха ей говорила, что нельзя спать слишком много, что нужно вставать и ложиться вовремя, но все увещевания фрау Маккет были тщетны.

Сегодня Ильзе особенно хотелось понежиться в теплой постели, ведь она так поздно заснула! Но Нелли не давала ей покоя.

— Теперь вставать! — теребила она подругу за плечо. — В половине седьмого еще раз звонить к кофе, а ты не быть готова!

— Но если мне еще хочется поспать? — жалобно протянула Ильза.

— Нельзя! Нельзя! Вставать, скорей!

Но Ильза еще долго потягивалась. Нелли уже успела умыться и причесаться, когда она нехотя поднялась и, зевая, стала натягивать чулки.

— О, Ильза, поскорее! — торопила Нелли. — Нужно теперь очень спешить, только десять минут остался, я буду помогать тебе. Где твоя щетка?

— Там, на окошке, в бумажке!

— О, это нехорошо, это мне не нравится, — сказала Нелли и поморщилась. — Мы все иметь маленький мешок или коробочка для щетки и шпилек! Вот какой я сшить себе из серой ткани и красной ленты, — и она показала весьма искусно собственноручно сшитую косметичку для туалетных принадлежностей.

Наконец Ильза расчесала свои локоны и перевязала их ленточкой.

— Ну вот, ты готова теперь, нужно только передник. — Нелли живо выдвинула ящик Ильзиного комода, вынула из него прехорошенький голубенький передничек и повязала его Ильзе, не обращая внимания на сопротивление подруги.

— Что тут глупости болтать? — решительно оборвала она ее протесты. — Без передника нельзя пить кофе. Я думаю, ты хотеть завтракать? Ну вот, теперь мы готов! Oh how nice you are looking now[15]! Какая ты миленькая девочка сегодня! — и Нелли крепко поцеловала Ильзу в щечку.

В столовой все девочки уже сидели на своих местах за длинным столом, Ильза и Нелли пришли последними. Фрейлейн Раймар не было: она никогда не присутствовала за утренним кофе, являясь прямо к молитве. На ее месте сидела фрейлейн Гюссов, и Ильза уселась рядом с ней.

Вспомнив вчерашнее наставление фрейлейн Раймар, она грациозно взяла чашку за ручку и не откусывала больших кусков. Зато так громко прихлебывала кофе, что все рассмеялись.

— В честь кого это ты устраиваешь концерт? — спросила ее Ольга Засувич. — Неужели ты всегда так пьешь кофе? Признаться, твоя музыка приводит меня в дрожь!

Ильза ужасно обиделась. Она отставила свою чашку, встала и вышла из столовой.

— Как ты могла так осрамить ее при всех! — укоризненно покачала головой фрейлейн Гюссов и поднялась, чтобы последовать за Ильзой. — Это было бестактно с твоей стороны, Ольга!

Ильза между тем побежала в сад. Фрейлейн Гюссов еле догнала ее.

— Ильза! Ильза Маккет, куда это ты? Разве можно так убегать из-за стола, без спросу, когда все еще завтракают? У нас так не делают, дитя мое! Пойдем назад, выпей свой кофе!

— Я не хочу больше кофе и не вернусь в столовую! — ответила Ильза. — Все надо мной смеются, а эта Ольга наговорила мне грубостей! Никого не касается, как я ем и пью! Я пью кофе, как мне нравится, и никому не должно быть до этого дела!

— Прежде чем мы продолжим разговор, ты должна успокоиться и образумиться! Нельзя говорить с учительницей в таком тоне. Понимаешь, Ильза?

Фрейлейн Гюссов говорила строго, но ее мягкий задушевный голос сглаживал резкость слов, и они глубоко западали в душу. Ильза почувствовала, что добросердечная фрейлейн Гюссов не может никого обидеть и что выговор был справедливым ответом на ее собственные неуместные речи. Она прикусила губу и понурила голову.

Молодая учительница хорошо понимала, что происходит в душе у девочки.

— Дай мне руку, моя маленькая дикарка, — продолжала она ласково, — и пообещай мне, что ты остепенишься. Не всегда стоит следовать первому порыву, даже когда ты права. Сегодня же правда не на твоей стороне, Ильза, потому что пила кофе ты и вправду неаппетитно! Ольга не хотела тебя обидеть, а только обратила внимание на твои манеры. Не сердись на нее — такие маленькие замечания позволительны. И лучше услышать их теперь, в школе, когда ты еще ребенок и можешь отвыкнуть от дурных манер, чем потом, уже взрослой, заметить, как окружающие исподтишка над тобой смеются!

Вот странно! Дома Ильзе бывало неприятно, когда о ней говорили как о взрослой. Теперь же вдруг стало обидно, что фрейлейн Гюссов считает ее ребенком.

— Не правда ли, Ильза? Ты согласна со мной?

Да, Ильза невольно сознавала правоту учительницы, но еще не могла себя превозмочь и сознаться в этом.

Впрочем, фрейлейн Гюссов и не настаивала на ответе. Она была достаточно умна, чтобы понимать: подобное упрямство разом не переломишь. Молчание девочки уже было для нее знаком согласия.

— Ну, а теперь пойдем назад в столовую, — сказала она, и Ильза беспрекословно повиновалась.

На пороге она потупилась, боясь пытливых взглядов подруг. Но, к ее счастью, столовая уже опустела: девочки закончили пить кофе и разошлись по комнатам.

— Теперь, Ильза, — снова заговорила фрейлейн Гюссов, — фрейлейн Раймар хочет просмотреть твои тетради. Сегодня тебе предстоит экзамен, он назначен через час в зале для конференций, что находится рядом с приемной начальницы. Ты познакомишься со своими будущими учителями и учительницами.

— И все меня будут экзаменовать? — спросила Ильза испуганно.

— Нет, — успокоила ее фрейлейн Гюссов. — Вероятнее всего, они будут только присутствовать, а спрашивать будет фрейлейн Раймар. После экзамена ты узнаешь, в какой класс поступишь.

Ильза отправилась наверх, чтобы собрать свои тетради, а они были в плачевном состоянии! Тетрадь с немецкими сочинениями была полна чернильных пятен, а на ее обложке красовались отпечатки четырех жирных пальцев. Тетрадь по французскому языку пришлось просто отложить.

Ильза попыталась было вырвать несколько особенно грязных листов, но от этого стало только хуже. Листы и так еле-еле держались на ниточке, а теперь и вовсе рассыпались.

Тем временем Нелли, у которой как раз было свободное время, удивленно смотрела на суету подруги:

— Что ты здесь делать? — спросила она Ильзу. — Ты показывать твои тетради так, как они есть, фрейлейн Раймар? Это нельзя! И как твой учитель в Моосдорфе позволять тебе иметь такие страшные copy books[16]! Давай скорей! Я сейчас завернуть их в синюю бумагу, тогда не будет видно эти dreadful[17] пятна!

— Ах, оставь! — разгорячилась Ильза. — И так хорошо! Мне безразлично, увидит фрейлейн Раймар пятна или нет!

— Не надо быть сердитой, Ильза, you are wicked little girl[18]! Как ты думать, тебе очень будет приятно, когда фрейлейн Раймар взять твою тетрадь своим чистым пальчиком за уголок и показать всем учителям? Герр Альтхоф, наш учитель немецкого языка, тебя обязательно спросить: «Сколько вам лет, фрейлейн?»

И, несмотря на сердитое ворчание Ильзы и категорические заявления, что она не считает нужным возиться с этими старыми тетрадями, Нелли настояла на своем.

— Ну, теперь ты готова идти, — довольно кивнула она, облачив последнюю тетрадь в синюю обертку. — Можно не благодарить меня за работу!

— Какая ты добрая, Нелли, — должна была признаться Ильза. — И как это ты ухитряешься всегда быть такой кроткой и терпеливой? Я бы не смогла!

— О, ты будешь привыкать, my dear[19]! И будешь совсем ручной птичкой, как канареечка у фрейлейн Раймар.

В одиннадцать часов Ильза спустилась на первый этаж в указанную ей фрейлейн Гюссов комнату. Она застала там фрейлейн Раймар в кругу учителей и учительниц.

— Подойди ближе, Ильза Маккет, — сказала фрейлейн Раймар и познакомила новую ученицу с учителями. — Ну-ка, покажи нам свои тетради.

Первыми фрейлейн Раймар просмотрела немецкие сочинения Ильзы. Она стала перелистывать тетрадь и несколько раз покачала головой.

— Иногда у нее удивительно верные и ясно выраженные мысли, — обратилась она к молодому учителю, сидевшему рядом с ней. — Но какие возмутительные ошибки и какой неровный почерк! Посмотрите-ка: «просьба» через «з» и «город» через «т». Как ты напишешь слово «город», Ильза?

Но Ильза промолчала. Она нашла подобный вопрос издевательством и не сочла нужным обратить на него внимание. Что она, маленькая девочка, что ли, что ей задают такой вопрос?

Однако же начальница не привыкла шутить. Она удивленно посмотрела на новую ученицу:

— Я тебя спрашиваю, как пишется слово «город», Ильза! — повторила она тоном, который не допускал непослушания.

Ильза нахмурилась, упрямо стиснула зубы и, не глядя на начальницу, пробормотала скорого воркой: «город».

— Ну конечно, знает, следовательно, ошибка невнимания, — решила фрейлейн Раймар. — Когда ты впредь будешь писать сочинения, дитя мое, постарайся быть внимательнее! Такие ошибки, как я нахожу в твоих сочинениях, не должны встречаться даже в третьем[20] классе!

Затем Ильзе предложили несколько устных вопросов по географии, истории и другим предметам. Иногда ее ответы бывали весьма хороши, но тут же оказывалось, что по другому предмету ей недостает самых элементарных знаний. Герр Альтхоф, учитель немецкого, раз даже усмехнулся, до того наивным показался ему один ответ.

Ильза заметила его улыбку и, вспыхнув от стыда, стала в смущении комкать свой носовой платок.

Зато во французском языке ее познания оказались выше всяких похвал. Месье Мишель заговорил с ней по-французски, и Ильза смогла свободно ему ответить. Старичок француз обрадовался ее хорошему выговору и пришел в восторг, когда удостоверился, что Ильза прошла весь курс истории французской литературы.

К сожалению, англичанка мисс Лид, жившая здесь же в пансионе, нашла познания Ильзы слабыми: девочка плохо понимала и почти совсем не говорила по-английски.

— Ты можешь идти, — прервала наконец пытку фрейлейн Раймар. — Твой экзамен окончен. После я тебе сообщу, в какой класс ты поступишь.

После непродолжительного совещания учителями был вынесен вердикт: поступившую девочку следует определить во второй класс, по французскому же языку она должна была посещать первый.

— Мне кажется, что Ильза Маккет причинит нам немало беспокойства. Она чрезвычайно упряма, капризна и вдобавок ко всему в высшей степени обидчива! — печально вздохнула фрейлейн Раймар.

— Но у нее доброе сердце, я это вижу по ее глазам, — вступилась за Ильзу фрейлейн Гюссов. — И в одном я уже твердо убедилась: мы от нее ничего не добьемся строгостью. Но подавая пример любви и кротости, с одной стороны, и сумев заинтересовать — с другой, нам удастся со временем покорить ее упрямство.

— C'est tout à fait mon avis, mademoiselle[21]! — подтвердил месье Мишель. — Вы увидите, мадемуазель Маккет станет украшением нашего пансиона! Как прекрасно она говорит по-французски! Avec quelle élégance![22] — и старичок весь раскраснелся от восторга.

— Я от всей души желаю, чтобы вы оказались правы, — заметила фрейлейн Раймар и встала, показывая, что совещание окончено. — Но все-таки наша задача нелегка: нам понадобится много терпения и любви, чтобы помочь Ильзе Маккет стать вежливой и послушной.

И фрейлейн Раймар оказалась права. За обедом Ильза опять доказала, что не терпит ни малейших замечаний. Она держала вилку так, что ее пальцы почти прикасались к еде. Овощи и соус она ела ножом и вдобавок торопилась положить в рот такую горячую пищу, что ее невольно приходилось выплевывать, чтобы не обжечься. При этом она сидела сгорбившись и походила на проголодавшуюся обезьянку.

— Держи спину прямо, Ильза, — обратилась к ней фрейлейн Раймар. — Нельзя сидеть сгорбленной!

— Я всегда так ем! — нахмурилась Ильза.

— Ты хочешь сказать, что ты так ела раньше, друг мой. Теперь же тебе придется подчиниться общему правилу и вести себя за столом как следует. И ты дома так держала вилку и брала соус ножом, да?

— Да, — коротко объявила Ильза и дернула упрямо головой. — И папа никогда ничего не говорил мне, он только радовался моему здоровому аппетиту!

— А мама? Неужели она одобряла твои манеры во время еды и смотрела на все сквозь пальцы?

Ильза молчала. Она не хотела и не умела лгать, а между тем вспомнила, как часто фрау Анна делала ей замечания: «Сиди прямо, не болтай ногами, оставь нож…» и так далее. Ильзе эти нравоучения не нравились, и она объявляла, что совсем откажется есть, если к ней будут придираться…

Фрейлейн Раймар говорила так тихо, что никто, кроме Ильзы, ее не слышал. Пансионерки и не догадывались, что начальница делает Ильзе строгие замечания. При этом лицо фрейлейн Раймар не теряло кроткого и приветливого выражения.

Ей понравилось, что Ильза молчала и не пыталась спорить, и она продолжала более мягко:

— Ну, Ильза, со временем ты ко всему привыкнешь. Пройдет несколько недель, все шероховатости сгладятся, и нам не к чему будет придраться. Не правда ли?

— Я не знаю, — глухо промолвила Ильза, мрачно глядя в свою тарелку.

— А ты постарайся, дитя мое!

На это Ильзе нечего было возразить. Конечно, она была уверена, что ее снова страшно обидели. С какой стати не есть так, как хочется? Папа всегда говорил, что ему противны жеманные девушки. Тут ко всему придираются, за что бы она ни бралась! Как же ей быть? Ведь если и дальше все будет продолжаться в таком роде, то она умрет с голоду…

Вечером, когда обе девочки легли в постели и фрейлейн Гюссов погасила их лампу, когда все кругом погрузилось в глубокий мрак и тишину, Нелли шепотом окликнула подругу.

— Ильза, ты уже спать?

— А? Что такое? — откликнулась уже задремавшая было Ильза.

— Одеваться, только очень тихо. Мы сейчас открывать твой чемодан.

— Как же мы это устроим, ведь теперь темно! — возразила Ильза.

— О, не волноваться, я сделаю свет!

Нелли тихонько встала, в одних чулках подкралась к комоду, осторожно выдвинула ящик и вынула из него маленький огарок свечи. Найдя спички, она запалила его и загородила со стороны окна большой книгой, чтобы свет не мог их выдать.

— Хорошо? Теперь все видно? — спросила Нелли. — А теперь надо одеться немножко. Где твой ключ?

— Вот он, — Ильза вытащила его из-под подушки. — Только я сама открою, Нелли!

Нелли взяла огарок, бережно заслонила свет рукой, села на корточки и стала с нетерпением ждать появления сокровищ, которые вот-вот должны были обнаружиться. Но каково было ее разочарование, когда Ильза стала выкладывать из чемодана одежду! Никаких лакомств там не оказалось, — решительно никаких, а Нелли была такая сластена!

— О! Здесь нет cakes[23]? — спросила Нелли и стала выбрасывать тряпье из чемодана, чтобы пошарить на дне. — Ах! — вдруг вскрикнула она и вытащила руку. — Я порезать палец!

И действительно, из маленькой ранки у нее обильно сочилась кровь.

Ильза недоумевала: обо что можно было пораниться? Она сама запустила руку в чемодан, чтобы найти причину, и — о ужас! — вытащила разбитую банку: Нелли порезалась об осколок!

— А где же моя лягушка? Только бы лягушку найти! — с беспокойством пробормотала Ильза и стала собирать осколки.

— Что-о-о? Лягушка? It's impossible! A frog![24] Ты уложить живую лягушку в чемодан! Как ты могла?! Бедная, маленькая лягушка наверняка умереть без воздуха!

Ильза наконец нашла свою любимицу. Конечно, она была мертва! Девочка положила ее на ладонь, хотела согреть своим дыханием, но все старания были тщетны — в лягушке не было больше жизни…

— Ты убить свою бедную маленькую лягушку, Ильза, — сказала грустно Нелли и взяла лягушку в руки. — Завтра мы хоронить ее в саду под нашей липой!

Ильза посмотрела на лягушку, и горькие слезы покатились по ее щекам. Она сама поймала и кормила ее, и так радовалась, что приручила… А теперь лягушка умерла по ее вине!

— Как глупо с моей стороны! — осуждала она себя. — И как это я не подумала, что она может задохнуться! Да, я слишком торопилась, собирая вещи!

Только перспектива похорон под липой немного успокаивала ее.

— Мы сделаем маленькую могилку, посадим цветочки и поставим маленький крестик из дерева. И напишем: «Тут лежит Ильзина лягушка. Она должна была оставить свою молодую жизнь, потому что из нее вышел весь воздух».

Эта забавная эпитафия так рассмешила Ильзу, что она улыбнулась сквозь слезы…

Чучело канарейки тоже сильно пострадало: головка была приплюснута, одно крылышко повисло… Нелли придала головке прежний вид и пообещала прикрепить крылышко.

— Не плачь, Ильза, завтра я приклеить это крылышко, и все будет all right[25]! Но что это есть? — спросила она, показывая на старое платье Ильзы. — Зачем ты привозить сюда это некрасивое платье? И эти страшные сапоги, такие грязные?

И в самом деле — зачем Ильза привезла их с собой, на что они ей? Этого Ильза и сама не знала, но ей стало досадно, что Нелли осмеяла ее любимый костюм.

— Ах, ты ничего не понимаешь, — сказала она и вырвала платье из рук подруги. — Это мое самое любимое платье. Единственное платье, которое я ношу с удовольствием! Все другие наряды мне противны, они все неудобные, узкие, и ходить в них мне не нравится!

— О, дай мне смотреть, как оно идет мне, — попросила Нелли.

Ильза ничего не имела против. Наоборот, она помогла Нелли одеться, и через несколько секунд та стояла перед ней в преуморительном виде. Юбка была ей слишком коротка, так как Нелли была ростом немного выше Ильзы, и из-под подола виднелась длинная ночная сорочка. К тому же в платье имелась прореха, и Нелли попала одной рукой в дыру рядом с рукавом, сам же рукав болтался на спине. Подпоясавшись вдобавок безобразным порыжевшим ремешком, Нелли стояла в любимом костюме Ильзы, за исключением разве что сапог, которые не решилась надеть: уж слишком они были грязны.

— Я признавать: это платье очень, очень удобное, indeed[26], — и Нелли начала прыгать и кружиться по комнате. — Я есть легкая, воздушная! — приговаривала она, выделывая разные пируэты.

Ильза не смогла удержаться и громко расхохоталась. Испуганная Нелли подбежала и зажала ей рот.

— Тихо! Нельзя смеяться громко!

— Но я не могу, Нелли! Если бы ты знала, какая ты уморительная!

Нелли взяла огарок и подошла к зеркалу.

— О! Как ужасно! — воскликнула она и поторопилась поскорее избавиться от одежды Ильзы. — Зачем ты говорить, что это платье хорошее? Почему ты его любить? Бр-р…

Ильза собрала все свои вещи, уложила их назад в чемодан и бережно заперла его на ключ.

Огарок догорал, девочки разделись и вернулись в свои постели. Через несколько минут их ровное дыхание убедительно доказывало, что обе заснули крепким и безмятежным юным сном.

Прошел месяц с того дня, как Ильза поступила в пансион. За это короткое время, показавшееся ей вечностью, она пролила немало слез! Не раз девочка хотела попросить отца приехать за ней, но мысль осрамиться перед мачехой каждый раз мешала ей взяться за перо. Из дому приходили длинные ласковые письма от родителей, Ильза же ответила только пару раз открыткой, извиняясь, что не имеет времени написать подробнее.

Наконец, в четвертое воскресенье, после обеда, когда все пансионерки занимались корреспонденцией, Ильза решила тоже написать письмо папе. Правда, без большого желания: она не знала, о чем рассказывать, а изливать душу побаивалась, зная, что и фрау Анна будет читать это послание.

Ильза открыла свой новый бювар[27], выбрала розовый лист почтовой бумаги, обмакнула перо в чернила и стала рисовать на промокательной бумаге разные завитушки. Наконец она приступила к письму, но, написав несколько строк, бросила перо и отложила листок: ей не понравилось начало.

Ильза взяла второй лист, потом третий… И только с четвертым ей повезло. Она исписала его от начала до конца и взяла еще один. Ей приходили в голову все новые мысли, хотелось рассказать папе все подробности новой жизни.

Окончив письмо, девочка стала перечитывать написанное:

«Дорогой мой папочка!

Сегодня воскресенье. Погода у нас здесь в N. такая теплая, что в саду еще цветут розы (ах, кстати, папочка, что моя желтая роза, “Марешаль Нил”[28], знаешь, которую садовник пересадил весной в новый горшок, — цветет? Пожалуйста, не забудь мне ответить!), и птички так весело щебечут! А твоя бедная Ильза сидит в душной комнате и не может порезвиться на воздухе, как бывало дома — выбежишь, когда только вздумается! Не грустно ли это, папуля? Мне всегда в такие моменты вспоминается наш мопс — мы его запирали в комнате за то, что он грыз все подряд. И мне, как ему, хочется лапкой царапаться в дверь и жалобно визжать: “Выпустите меня, выпустите же скорее!”

Да, не особенно приятно сидеть вечно взаперти. Дома я могла делать, что хотела, убегала на двор, в конюшню или в поле, и везде за мной бежали Диана с Тирасом! Ах, как чудесно это было… Теперь, верно, Дианины щенки совсем большие? Как там поживает Боб? Ты только его никому не отдавай, папа, он самый хорошенький!

Ах, как бы мне хотелось теперь увидеть всех: и собак, и лошадей, и Йохана! Тут у нас все так строго, все делается по расписанию. Встаешь, завтракаешь, учишься, все в назначенные часы… И это ужасно! Я часто хочу спать по утрам, но должна вставать, едва пробьет шесть часов. Как хочется иногда пойти в сад, но приходится сидеть за этой отвратительной партой!

Ах, вообще, папочка, как я подумаю, какие у нас все девочки умницы и какая я глупая! Они все, решительно все, умнее меня! Если бы я осталась дома, то была бы счастливее, не знала бы, по крайней мере, как я глупа!

Ты бы посмотрел, как замечательно рисует Нелли! Недавно она нарисовала углем голову ньюфаундленда: чудо как хорошо он у нее вышел, ну как живой! И как прекрасно она играет на рояле, ей бы концерты давать!

Нелли меня всегда утешает: ничего, говорит, научишься, сначала все кажется трудно. Но ведь я уже месяц как серьезно занимаюсь науками, а толку мало! Я все больше и больше сознаю, как много еще мне нужно учиться.

Самый страшный для меня день — это среда, из-за урока рукоделия. Он проходит с трех до пяти в столовой. Окна у нас всегда открыты настежь, и я с тоской смотрю в сад. Просто не сидится иногда, так и хочется выбежать, залезть на липу и почувствовать всю прелесть полной свободы… А тут сиди смирно, шей либо вяжи! Теперь я учусь вязать чулки. Представляешь, милый мой папочка, какой ужасной работой должна заниматься твоя Ильза!

Фрейлейн Гюссов говорит, что женщина должна уметь все делать по дому. Она невероятно удивилась, когда услышала, что я не умею вязать чулки… А по-моему, это одно мучение, тем более что все носят покупные фабричные! Ты себе даже вообразить не можешь, что это за адская работа! Я никак не могу к ней привыкнуть.

Знаешь, у нас есть пансионерка — Мелани Шварц, красивая девочка, но она любит говорить “ужасно хорошо”, “ужасно плохо” — и это ужасно раздражает. Недавно она увидела мой чулок и сказала: “Ты ужасно вяжешь, Ильза!” Вот видишь, папа! Я ничего не умею!

Во время урока рукоделия мы должны говорить на французском или английском. По-французски я разговариваю неплохо, но по-английски! Все получается ужасно, так плохо, что мне стыдно открывать рот. Нелли такая добрая, всегда мне помогает. Вообще, мы с ней усердно занимаемся каждый день вдвоем с пяти до шести: когда другие девочки отдыхают после чая, она дает мне уроки английского.

Ты меня спрашиваешь, есть ли у меня подруги. Есть: Нелли и еще шесть девочек из моего класса, но Нелли я люблю больше всех.

В следующий раз я тебе обязательно всех опишу, а то сегодняшнему письму не будет конца и края. Только одно я тебе еще скажу: среди них есть одна — поэтесса-писательница. Интересно, правда?

Когда мы гуляем (ежедневно с двенадцати до половины второго, сразу после занятий, и с пяти до семи после обеда), я всегда иду с Нелли. Мы гуляем попарно, длинным строем и не должны оглядываться по сторонам или останавливаться. Это ужасно скучно! А мне иногда так и хочется взять да убежать далеко-далеко за горы… И не возвращаться в свою тюрьму!

По воскресеньям мы ходим в церковь, но здесь мне это совсем не нравится. Вокруг чужие люди, и молиться среди них как-то не хочется, а здешний пастор старый-престарый, говорит всегда так, что его и не поймешь.

То ли дело у нас в Моосдорфе! В церкви все знакомые, и так красиво играет орган. А когда начинают петь крестьянские мальчишки, мне кажется, что я не на земле, а в раю — так чисто и радостно становится на душе! А иногда, когда солнечные лучи падают через витражи, так что на полу появляются такие яркие красивые цветы, это так замечательно, так красиво, как нигде в мире!»

Стояли чудесные дни начала августа. Солнце грело, и теплый ветерок врывался в открытые окна столовой, где пансионерки занимались рукоделием.

Ильза возилась со своим вязаньем. Петли ее чулка соскакивали со спиц, и ей было трудно подбирать их влажными, вспотевшими пальцами. Она затягивала петли так крепко, что спицы невозможно было сдвинуть с места. Раскрасневшись от усилий, она то и дело в изнеможении опускала руки с белым чулком, приобретшим от долгого усердия серый оттенок.

Фрейлейн Гюссов и подруги помогали ей исправить положение. Но вот Ильза снова по неловкости спустила несколько петель, и учительница велела ей на этот раз попробовать собрать их на спицы самостоятельно.

— Я не могу! — ответила Ильза. — Никак не получается! Петли так прилипли к спицам, что их невозможно сдвинуть!

— А ты вымой руки, тогда дело пойдет лучше, — посоветовала фрейлейн Гюссов.

— Это не поможет! — ответила Ильза, нахмурившись, и положила свое вязанье на стол.

Девочки засмеялись, а Грета Шварц, сидевшая напротив Ильзы, схватила чулок, чтобы исправить ошибку. Ильза вырвала у нее работу.

— Оставь, пожалуйста, — сказала она, — это не твое дело!

Фрейлейн Гюссов, услышав спор, хотела сделать Ильзе замечание, но только укоризненно покачала головой.

Как раз в этот момент на пороге столовой возникла фрейлейн Раймар. Она иногда заходила посмотреть работы учениц и лично убедиться в их успехах.

— Ну, Ильза, как твои дела? Скоро ли твой чулок будет готов? Покажи-ка мне его!

Ильза сделала вид, будто не поняла желания начальницы. Она стыдилась своей неумелой работы.

— Я хочу видеть твое вязанье, Ильза. Ты меня поняла?

Начальница произнесла эти слова так строго, что теперь Ильза не хотела повиноваться просто из упрямства.

Фрейлейн Раймар, раздраженная строптивостью воспитанницы, сама взяла злополучный чулок из ее рук.

— Я привыкла, чтобы все ученицы беспрекословно мне повиновались, а ты продолжаешь упорствовать!.. Посмотрите-ка, — обратилась она к девочкам, взяв двумя пальцами вязанье Ильзы, чтобы показать его присутствующим, — что вы скажете на это? Видели ли вы когда-нибудь подобную работу? Стыдись, Ильза, и смотри, чтобы я никогда не видела у тебя такого небрежного вязанья!

Все взгляды устремились на злополучный чулок, и некоторые пансионерки, из самых бойких, сочли нужным ответить на вопрос начальницы. Грета Шварц сказала, что ее пятилетняя сестричка вяжет гораздо аккуратнее: ее вязанье снежной белизны и она никогда не примется за работу, не вымыв рук. Изящная Флора Хопфштанге нашла, что чулок похож скорее на кофейный мешок, и это сравнение до того рассмешило Аннеми фон Боссе, что та долго не могла успокоиться.

Трудно описать состояние бедной Ильзы в эти мучительные минуты. Ее осмеяли со всех сторон, а она вынуждена была молча выслушивать обидные насмешки, не смея защищаться в присутствии начальницы. Кровь девочки кипела, все ее существо возмущалось от испытанного унижения. Она сцепила руки и стала в гневе кусать их, в глазах заблестели слезы жгучей досады.

Фрейлейн Раймар спокойно вышла в коридор, оставив дверь за собой открытой, вовсе не подозревая, какую бурю она подняла в душе своей воспитанницы. Начальница была уверена, что, пристыдив Ильзу, она раз и навсегда переломила ее упрямство. Как мало она понимала пылкую натуру девочки! Своей строгостью она достигла ровно противоположного — Ильза пылала от негодования!

— Не смейте дразнить Ильзу, дети, — сказала фрейлейн Гюссов, которая прекрасно понимала состояние девочки. — Нельзя смеяться над ней!

Нелли, единственная из всех девочек совершенно искренне переживавшая ужасную сцену, взяла проклятый чулок, чтобы поднять петли.

— Оставь! — набросилась на нее Ильза, и весь накопившийся гнев разразился, как гром, над головой бедной Нелли. — Оставь, говорю! Какое тебе дело до моего чулка?

— Дай же, — Нелли попробовала усмирить подругу своей кротостью. — Я сейчас приводить все в по рядок!

Но Ильза ее не слушала. Она выхватила чулок из рук Нелли и, прежде чем та успела опомниться, с яростью бросила его об стену.

Спицы зазвенели, и клубок покатился по полу через открытую дверь в коридор, прямо к ногам удаляющейся начальницы. Может быть, она и не придала бы этому особенного значения, но по испуганным возгласам учениц догадалась, что случилось нечто неслыханное, необычайное…

— Что здесь произошло? — спросила она, поспешно возвращаясь в столовую.

Ответа не последовало, но ее взгляд тотчас же упал на валявшееся у стены вязанье Ильзы.

— Скажи, пожалуйста, ты нарочно бросила сюда свою работу? — спросила фрейлейн Раймар Ильзу; ее голос дрогнул от возмущения, а в холодных глазах появился недобрый огонек. — Отвечай, я хочу знать!

— Да, — глухо ответила Ильза.

— Подойди и подними!

Вспышка гнева начальницы еще больше ожесточила девочку — она не тронулась с места.

— Ты не поняла, что я сказала? Ты, быть может, воображаешь, что можешь упрямиться и упорствовать? Я требую, чтобы ты меня слушалась!

— Нет! — объявила Ильза к ужасу всех присутствующих. — Я не подниму чулок!

Фрейлейн Гюссов с грустью смотрела на упрямицу. Она не чувствовала злобы или негодования, только глубокая жалость охватила ее доброе сердце. «Ах, если бы я могла изменить тебя! Если бы мне удалось вывести тебя на путь истины, бедная, ослепленная гордыней девочка!» — подумала она и решила приложить все старания, чтобы справиться с упрямством Ильзы и улучшить ее характер.

Тем временем фрейлейн Раймар в упор смотрела на ослушницу. За все время, что она была начальницей пансиона, ей не приходилось переживать подобной сцены. Несмотря на внешнее спокойствие, которое никогда ее не покидало, фрейлейн Раймар была ошеломлена и решительно не знала, как поступить с Ильзой.

— Отправляйся в свою комнату, — сказала она сухо, — останься пока там.

Ильза встала и вышла. Поднявшись к себе наверх, она бросилась на стул и зарыдала — наконец-то скопившаяся в ее сердце злоба нашла выход в горячих слезах.

Она громко звала папу, умоляла, чтобы он приехал и увез ее домой, обвиняла мачеху, по желанию которой оказалась в этом ужасном пансионе, и вообще чувствовала себя обиженной, несчастной и жалкой, как никогда.

В пылающей голове бродили разные мысли, неразумные, несбыточные… Первым желанием Ильзы было убежать из пансиона — все равно куда, только бы убраться с глаз долой от этой противной начальницы, вечно придиравшейся к ней, и от этих злых девочек, которые над ней насмехались. Никто здесь ее не любит, никто! И она сама не может видеть этих негодных девчонок! Она никого не любит, никого, кроме папы! Да, только он один, славный, добрый, хороший, любит ее, — о, если б он был сейчас с ней!..

Твердо решив, что ей необходимо вернуться к папе в Моосдорф, Ильза начала вынимать из комода свои вещи. Но только она хотела позвать служанку, чтобы та принесла с чердака ее корзину, как в дверях показалась Нелли, а за ней и фрейлейн Гюссов.

Молодая учительница в недоумении посмотрела на разбросанные по полу вещи.

— Что это значит, Ильза? — спросила она.

Вместо ответа Ильза закрыла лицо обеими руками и опять громко зарыдала.

— Успокойся, дитя мое, — решительно сказала фрейлейн Гюссов, — а потом поговорим серьезно.

— Я не могу здесь остаться! Я немедленно уезжаю домой к папе, — вырвалось у Ильзы между рыданиями.

— Возьми себя в руки, Ильза! Я прекрасно понимаю, что тебе трудно смирить свой упрямый нрав, но это необходимо. Разве ты не сознаешь, как бестактно повела себя?

Ильза отрицательно покачала головой.

— Они меня дразнили, — говорила она, все еще всхлипывая, — фрейлейн Раймар осрамила меня при всех. Все девочки надо мной смеялись!

Фрейлейн Гюссов и сама понимала, что выговор начальницы был неуместен, что фрейлейн Раймар могла выразить свое неудовольствие в другое время и не при всех, но эту ошибку уже нельзя было исправить.

— Ты несправедлива, Ильза, — возразила она. — Не фрейлейн Раймар, а ты сама виновата в том, что случилось. Подумай только, как ты себя вела! Впрочем, не унывай, — добавила она, — и не плачь так сильно! Завтра все уже забудут этот неприятный эпизод. Ведь все девочки тебя любят!

— Нет, — не могла успокоиться Ильза, — меня здесь никто не любит, я это чувствую! Я глупая, невоспитанная и не подхожу этим девочкам! Я хочу поехать домой к папе в Моосдорф!

— Если ты будешь продолжать говорить подобную чепуху, Ильза, то я уйду. Ты знаешь, что я тебя люблю, и мне грустно слышать, что ты сомневаешься в этом! Итак, мне уйти или ты будешь благоразумнее?

Ильза молчала, и фрейлейн Гюссов направилась к двери. Она уже взялась за ручку, когда Ильза вдруг взглянула на нее с мольбой.

— Останьтесь, пожалуйста, фрейлейн Гюссов, — сказала она, потупив взгляд, и взяла учительницу за руку.

— С удовольствием, Ильза, если ты меня выслушаешь.

Она села рядом с девочкой и обняла ее.

— Смотри, как ты раскраснелась, упрямица ты моя, — сказала фрейлейн Гюссов, прикасаясь к горячим щекам Ильзы. — Нелли, дай Ильзе воды!

Нелли все это время неподвижно стояла у окна и печально смотрела в сад. Она страдала не меньше Ильзы, и слезы крупными каплями скатывались по ее щекам. Услышав просьбу фрейлейн Гюссов, она встрепенулась и подала Ильзе стакан.

— Вот, надо пить! — сказала она подруге. — Это будет хорошо для тебя! И ты не должна говорить, что мы не любить тебя, Ильза. Ты же знать, как я люблю тебя. И не надо плакать. Давай я буду вытирать тебе лицо холодной водой.

Нелли подошла к умывальнику и, намочив губку, провела ею по красным глазам и щекам подруги.

— Итак, что ты будешь делать, деточка? — спросила Ильзу фрейлейн Гюссов, когда та немного успокоилась.

— Я сегодня же уеду, — объявила Ильза, — я не могу здесь больше остаться.

— Стало быть, ты настаиваешь на своем, все еще хочешь пробить головой стену? И тебе не приходит в голову, что следует уступить, попросить прощения у фрейлейн Раймар? Неужели ты не сознаешь, как оскорбила ее своим дерзким поведением? Неужели ты не хочешь помириться с ней, Ильза?

— Нет, — выговорила Ильза и упрямо дернула головой, — не я ее обидела, а она меня! И сильно! Не буду я просить у нее прощения! Я еще никогда ни перед кем не извинялась, а теперь и подавно не буду!

В Ильзе опять говорило ее упрямство, но фрейлейн Гюссов отличалась ангельским терпением и осталась вполне спокойной и дружелюбной.

— Неужели ты никогда не просила извинения, Ильза? Как это странно! Но ты, верно, лаской и хорошим поведением старалась загладить свою вину, ну, скажем, перед папой, когда нашалила и он был тобой недоволен?

— Заглаживать свою вину перед папой? — переспросила Ильза и удивленно посмотрела на фрейлейн Гюссов. — Да он никогда не сердился на меня, он всегда был ко мне добр, что бы я ни делала!

— Ах, вот как! — произнесла задумчиво фрейлейн Гюссов, сразу поняв причину страшного упрямства девочки: отец слишком избаловал ее своей добротой и снисходительностью. — А твоя мама? Неужели ты ее никогда не сердила своим поведением? Скажи-ка мне откровенно!

Ильза задумалась. Она не могла отрицать, что частенько обижала фрау Анну своим упрямством и своенравием.

— Да, — сказала она задумчиво, — мне кажется, что я часто оскорбляла маму.

— И, верно, ты ей тогда говорила: «Прости меня, мамочка» — не так ли?

Но Ильза отрицательно покачала головой:

— Нет, я никогда ей так не говорила. А мама и не требовала этого: она знает, что я не умею извиняться.

— Дети, если они провинились, должны просить прощения у родителей, а тем более девочки! Ах, Ильза! И ты должна этому научиться, пока не поздно! — взволнованно сказала фрейлейн Гюссов. — Ильза, дитя мое, если бы только я могла тебя образумить, помочь тебе добрым советом! Учись покоряться, а главное — учись владеть собой. Если ты не научишься этому сама в юные годы, то тебя научит жизнь, причинив много горя и забот! Поверь мне, милая, упрямство и капризы — сорняки в сердце молодой девушки, которые часто заглушают самые святые чувства! Пойди вниз к фрейлейн Раймар, Ильза, и попроси у нее извинения! Если ты сегодня пересилишь свое упрямство, то одержишь над собой победу навсегда!

Фрейлейн Гюссов говорила горячо и убедительно, со слезами на глазах. Ее слова сильно подействовали на Ильзу, однако же решиться на такой шаг — попросить прощения у начальницы — она еще не была готова.

— Я не могу, — прошептала она после долгого молчания.

— Ты не хочешь, вот в чем дело. Но ты должна! — сказала в высшей степени возбужденная фрейлейн Гюссов.

«Господи! Неужели нет возможности вылечить ее от ужасного упрямства!» — подумала учительница.

— Сядь рядом со мной, — продолжала она мягче. — Я тебе расскажу историю одной девушки, которая пожертвовала своим счастьем ради детского каприза и осталась одинокой на всю жизнь… И если ты, услышав ее, по-прежнему скажешь «я не могу»… Тогда, боюсь, я не смогу тебе помочь изменить твой упрямый нрав.

Никогда еще Ильзе не приходилось слышать слова, сказанные таким убедительным, сердечным тоном. Она послушно уселась у ног любимой учительницы и с сосредоточенным видом приготовилась слушать рассказ. На ее искаженное злобой лицо вернулось прежнее выражение, и никто не поверил бы, что эта Ильза и та, что час назад вела себя, как дикий зверек, — одна и та же девочка.

Фрейлейн Гюссов облокотилась на подоконник и задумчиво посмотрела в сад. Ее бледное лицо покрылось алым румянцем и погрустнело. Вдруг она поднялась с места.

— Здесь нестерпимо жарко, девочки, — сказала она и открыла настежь окно.

Прохладный, освежающий ветерок ворвался в комнату, покружившись в листве яблони и сорвав по пути несколько пожелтевших листьев, которые упали к ногам фрейлейн Гюссов.

— Ах, как хорошо, — пробормотала учительница, вдохнув полной грудью. — Теперь можно свободно дышать… Сколько тебе лет, Ильза? — вдруг спросила она.

— В декабре мне будет шестнадцать.

— Шестнадцать лет! — задумчиво повторила фрейлейн Гюссов. — Ну, тогда ты должна быть уже достаточно благоразумной, чтобы понять историю моей бедной подруги! Слушай…

«Жила-была молоденькая шестнадцатилетняя девочка, не зная ни забот, ни печали. Она была круглая сирота, но опекунша-бабушка чрезмерно ее баловала. Люси, так звали девочку, росла упрямой и безрассудной, никого не слушалась и делала все по собственному усмотрению.

К несчастью, бабушка не понимала, что нужно вовремя обуздать ее пылкий нрав. “Зачем стеснять свободу девочки? — спрашивала она, когда посторонние удивлялись ее слабости по отношению к внучке. — Ведь она сиротка. Кто же, кроме меня, побалует ребенка? Одна я на всем свете и люблю девочку, не могу видеть ее печальное личико…”»

Наступил сентябрь, а погода все еще стояла не по-осеннему ясная.

Ильза с каждым днем все больше привыкала к жизни пансиона и уже не чувствовала себя чужой в кругу подруг. Понемногу она привыкла ко всем правилам школьной жизни: вставала, когда следовало, стала усидчиво заниматься, — одним словом, смирилась со строгой дисциплиной. Вначале ей было очень трудно, и неизвестно, чем бы все закончилось, если бы Нелли не была ее добрым гением в тяжелые минуты. Благодаря доброму сердцу и веселому нраву, Нелли всегда удавалось успокоить вспыльчивую девочку: ей было достаточно просто кинуть взгляд, чтобы укротить упрямство подруги.

К счастью, таких бурных сцен, как тогда в столовой, за уроком рукоделия, больше не случалось. По-видимому, рассказ фрейлейн Гюссов сильно подействовал на Ильзу, и доброе семя не погибло: необузданное упрямство девочки улеглось.

Учителя и учительницы, как выяснилось на совещании, были самого разного мнения об успехах новой ученицы. Преподаватели математики и естественных наук утверждали, что Ильза Маккет неспособная, а вдобавок еще и ленива. Фрейлейн Гюссов, учитель немецкого и словесности герр Альтхоф, а также учитель истории, напротив, находили, что она прилежная и развитая ученица.

Профессор Шнайдер, учитель рисования, говорил, что у нее несомненный талант и что, усердно занимаясь, она сможет достичь хороших результатов. Ему не случалось видеть, чтобы кто-либо из его учениц за такое короткое время достигал столь заметных успехов.

От этой похвалы месье Мишель пришел в восторг. Он даже вскочил с места от радости за Ильзу:

— Bravo, monsieur! Monsieur le professeur a raison! Mademoiselle Makket est une charmante demoiselle, très intelligente et très appliquéе![30]

Фрейлейн Раймар улыбнулась оживленным речам пожилого француза и спросила о поведении Ильзы.

Здесь многие высказали неудовольствие, отметили, что Ильза не переносит ни малейшего замечания, не состроив обиженной гримасы, что она пытается даже противоречить…

— К сожалению, вы правы, — согласилась начальница с учителем математики, который особенно жаловался на обидчивость Ильзы на его уроках. — И я боюсь, мы не в состоянии изменить ее нрав! Я даже опасаюсь, что в один прекрасный день она повторит ту же выходку, как тогда, на уроке рукоделия, — помните, мисс Лид?

— Тогда мы отправим ее назад к родителям, — резко ответила англичанка. — Я думаю, что тем и кончится! Ильза Маккет не только невоспитанная особа, она, как вам сказать, производит на меня впечатление уличного мальчишки. В ней нет и капли женственности. По моему мнению, она не подходит пансиону, не вписывается в общество наших девушек.

Но тут в их разговор вмешался герр Альтхоф. Он иронически улыбнулся раскрасневшейся от волнения англичанке, сознавая, что чопорная старая дева с чересчур строгими правилами приличия не может понять юное дитя природы.

— Мне кажется, вы ошибаетесь. Я заметил в Ильзе Маккет хорошие задатки. Это алмаз, который нуждается в огранке! Если мы дружно займемся ею, то вы увидите, что из «уличного мальчишки» выйдет симпатичная и вполне привлекательная молодая девица. Она женственна от природы, в ней так много грации, такта, к тому же у нее мягкое, доброе сердце. Но она росла в деревне, на полной свободе, без малейшей дисциплины в течение пятнадцати лет. Как же мы можем требовать, чтобы она полностью изменилась в столь короткое время?

Мисс Лид только пожала плечами и отвернулась, зато фрейлейн Гюссов посмотрела на учителя немецкого языка с благодарностью.

— И я того же мнения, герр Альтхоф! Нам нужно иметь терпение с этой дикой пташкой, которая всю свою жизнь пользовалась неограниченной свободой. Погрешности воспитания, продолжавшегося годами, не могут изгладиться за несколько недель! Мне кажется, что мы и так многого добились за эти два месяца. Помните, как мало рвения к занятиям Ильза выказывала вначале, не понимая значения серьезного труда? И посмотрите, с каким прилежанием она предается делу теперь! Приятно смотреть, как старательно она учит уроки.

Фрейлейн Гюссов была права: Ильза старалась и стала прилежной девочкой. Хороший пример других пансионерок отлично действовал на нее и поощрял ее трудолюбие.

Вначале девочке было совершенно безразлично, что она учится во втором классе. Но когда она увидела, что все подруги сильно моложе, в ней проснулось честолюбие, захотелось скорее наверстать упущенное и перейти в первый класс, чтобы учиться с девочками своего возраста.

Ее сочинения становились все лучше и лучше, и она старалась не делать глупых ошибок по невниманию. Ильзе было стыдно перед герром Альтхофом, который так иронически подсмеивался над подобными ошибками. Ее последнее сочинение на тему «Прогулка по лесу» было лучшим в классе.

Герр Альтхоф похвалил Ильзу за «живой и поэтический», как он выразился, слог и в знак отличия прочел ее работу в классе. Но вдруг он прервал собственное чтение и громко расхохотался.

— Однако у вас есть ужасная ошибка, фрейлейн Маккет… Прочтите-ка сами, что вы тут написали! — И он подошел к ней с тетрадкой и указал на злополучную ошибку: «Из зеленой ржи выпорхнул жаворонок, взвился на воздух и громко сопел, теряясь в выси ясной лазури безоблачного неба…» — Согласитесь, что вы не хотели познакомить нас с зоологической диковинкой?

Ильза покраснела, окунула перо в чернила и исправила ошибку.

— Кроме того, фрейлейн Маккет, я бы вам посоветовал не обходиться так щедро со знаками препинания. При взгляде на вашу работу мне вспоминается одна молодая девушка. Она, по рассказам, никак не могла разобраться в знаках препинания и, окончив страницу письма, без толку и разбору ставила их куда попало. Приблизительно пять точек, десять запятых, три восклицательных знака и пять вопросительных. Вы можете себе представить, как много в этом письме было смысла?..

Девочки смеялись, и Ильза им вторила. Она не обижалась на учителя, и его критика больше не возмущала ее. Герр Альтхоф умел облечь любое замечание в мягкий юмор, без примеси едкой колкости, и этим достигал большего, чем остальные учителя, которые нередко, выйдя из терпения, могли резким словом обидеть юных учениц. Но зато как обожали герра Альтхофа в пансионе! В каждом женском учебном заведении есть предмет всеобщего обожания. В пансионе фрейлейн Раймар общим любимцем был герр Альтхоф.

— Он очень, просто ужасно очаровательный! — уверяла Мелани Шварц, захлебываясь от восторга. — Посмотрите, какая у него очаровательная улыбка, какие чудесные, глубокие глаза! И это аристократическое лицо с темными волосами! Ах, какой он красивый!

Ее сестра Грета, необыкновенно любопытная девочка, разузнала, что Мелани на скопленные карманные деньги купила себе маленький медальончик и носила его на груди под платьем. Туда она положила клочок бумаги с его подписью. Эту подпись она вырезала из старой тетради с сочинениями…

Флору Хопфштанге герр Альтхоф вдохновлял на бессчетное множество стихов, он же стал неизменным героем всех ее романов и повестей. Она иногда будто нечаянно теряла свои стихи, но исключительно на его уроках, — однако старания были тщетны: учитель еще ни разу не заинтересовался ее произведениями.

Даже сдержанная Ольга Засувич разделяла всеобщее обожание, несмотря на то что сама же его осмеивала. Как она ни хитрила, слабость к герру Альтхофу однажды обнаружилась.

В один прекрасный день герр Альтхоф пришел в класс с гвоздикой в петлице. Цветок, завянув, выпал и остался на кафедре. Как только профессор вышел, девочки стаей хищных птиц набросились на гвоздику: каждая хотела завладеть дорогой добычей. Счастье выпало на долю Ольги Засувич. Она с торжеством подняла над головой свой трофей и побежала с ним к себе в спальню. И эта во всех других отношениях разумная девочка заказала себе у ювелира золотой медальон с надписью на родном языке.

Грета Шварц, по обыкновению, очень старалась все разузнать, но этот секрет так и остался секретом. Никогда и никому Ольга не смогла бы признаться, что русская надпись означает «От любимого». В этот дорогой медальон она вложила гвоздику и всегда носила ее на груди…

Но нелепее всех в этом отношении вела себя Нелли. Однажды вечером, когда Ильза уже готовилась ко сну, она взяла перочинный ножик и вырезала им на своей руке у плеча инициалы «АА», причем перенесла эту болезненную операцию со спартанской стойкостью.

— Что ты делаешь, Нелли! — воскликнула Ильза. — Какая возмутительная глупость! Если герр Альтхоф узнает, тебе будет стыдно!

— Молчи! — остановила ее Нелли повелительным тоном. — Просто ты еще глупая и ничего не понимать в тайном обожании. Когда станешь взрослой, тогда понимать такие серьезные вещи! Ты еще совсем ребенок!

Ильза каталась со смеху. Она была от природы слишком естественной и здравомыслящей девочкой, чтобы понять такие болезненные проявления юной страсти.

— Ах, Нелли, — сказала она, — послушаешь тебя, так невольно подумаешь, что ты старая бабушка! А ты ведь всего на два года старше меня!

Однако же Нелли ничуть не походила на бабушку. Напротив, она была не чужда ребячеству и чувствовала и думала как дитя, особенно, когда дело касалось лакомств…

Однажды ясным воскресным вечером Нелли стояла у открытого окна своей комнаты и не отрываясь смотрела на яблоню. Плоды на ней совершенно поспели и заманчиво выглядывали из густой, уже начавшей желтеть листвы.

— Посмотри, Ильза, какие чудесные яблоки! Ах, если бы я попробовать хоть одно! Это есть очень вкусный сорт, — так сказать наш садовник. Как жаль! Я не могу их кушать, только смотреть! How hard it is, indeed[31]!

Ильза сидела у другого окна и, по примеру Нелли, шила себе мешочек для щетки и шпилек.

— Да, они вполне спелые, — подтвердила она с видом знатока. — У нас дома есть этот же сорт!.. Была бы я сейчас у нас, в Моосдорфе, мигом забралась бы на дерево и нарвала бы тебе полный передник! Но тут…

И она грустно вздохнула и отошла от окна.

Нелли с интересом посмотрела на Ильзу, которая снова принялась за свое рукоделие.

— Ильза! — заговорила англичанка взволнованным голосом. — Ильза, так ты уметь забираться на дерево? Тогда ты делать это и приносить нам яблоки…

Последние слова она произнесла почти шепотом, чтобы никто не мог подслушать ее сокровенные мысли.

Глаза Ильзы заблестели от радостного предвкушения:

— Ох, как бы мне этого хотелось, милая Нелли! Да только не получится. Ведь это невозможно! Представь себе, если фрейлейн Раймар или кто-нибудь из наших девочек увидит меня на яблоне!

— О, я знать, как сделать! — сказала Нелли с хитрой гримаской. — Сегодня ночью, когда фрейлейн Раймар и все остальные спать и храпеть, мы встать совсем тихо, и наша молодец Ильза, как кошка, выйти из окна и влезать на дерево. Да! И милая, добрая мисс Луна зажигать ей серебряный фонарь, чтобы Ильза найти самые большие и вкусные яблоки! А я буду здесь смотреть, чтобы никто не приходить. Я буду очень хороший spy. Как перевести «spy», Ильза?

— Spy? Шпион, Нелли, шпион! — Ильза сияла от счастья. — Да, будь хорошим шпионом, Нелли, а я все устрою как следует.

Мысль полакомиться была слишком заманчива, чтобы отказаться от нее, и Ильзу не смущали никакие затруднения.

— Это будет просто чудесно! — воскликнула она в полный голос, так что Нелли была вынуждена зажать ей рот. — Я надену мое старое платье, — продолжала она шепотом, — перевяжу ремнем и полезу на яблоню! Ура, Нелли!

И она схватила Нелли за обе руки и стала кружиться с ней по комнате.

— Ильза, my darling, ты ангел! Скорее бы уже наставать ночь!

А Ильза опять подошла к окну и стала рассматривать дерево.

— Вот посмотри, Нелли, — подозвала она подругу. — Я встану на эту ветку, она крепкая, а потом на ту — где висят три яблока, видишь? — с жаром объясняла она. — Эти яблоки я брошу тебе в окно, а сама полезу выше, до самых окон сестричек Шварц и Ольги Засувич. Знаешь, они на ночь оставляют форточку открытой. Пожалуй, я засуну в нее голову и скажу: «Спокойной ночи!» Вот испугаются!

— Нет, Ильза! Этого ты не делать! — замахала руками Нелли.

— Я ведь пошутила! Не бойся, Нелли, я буду благоразумна и не навлеку на себя беды. Никто не узнает о нашем ночном приключении!

В этот вечер время тянулось без конца. Ильза, не умевшая ничего скрывать, была особенно возбуждена: она громко смеялась за ужином, и глаза ее блестели.

— Ты что-то сегодня в очень хорошем расположении духа, Ильза, — заметила фрейлейн Гюссов. — Верно, ты получила хорошие известия из дома?

Ильза покраснела, будто уличенная в преступлении. К счастью, фрейлейн Гюссов больше не обращала на нее внимания и не требовала ответа, а то она непременно заметила бы яркий румянец, вспыхнувший на щеках девочки.

Наконец все в доме утихло. Фрейлейн Гюссов обошла спальни и ушла к себе.

Ильза и Нелли, лежа в постелях, прислушивались ко всем шорохам в доме. Юная англичанка услышала, как скрипнула дверь комнаты фрейлейн Гюссов, подождала еще несколько минут, а потом босиком подошла к окну, осторожно открыла его и перевесилась через подоконник.

— Ты что там делаешь? — спросила ее Ильза.

— Я смотреть, есть ли у фрейлейн Гюссов свет в спальне, — шепнула англичанка подруге. — Есть!

— Ну что, мне не пора вставать? — спросила Ильза через какое-то время.

— О, нет! Ты пока лежать совсем тихо и не говорить так громко! Там все еще свет! Что она там делать так долго? Зачем не ложиться в постель и не закрывать глаза?

Нелли еще больше перевесилась через подоконник и вдруг отскочила от окна и приложила палец к губам:

— Тише, Ильза! Не шевелиться! Фрейлейн Гюссов только что открыть окно и теперь смотреть на луну! Она чуть-чуть не обнаружить меня!

Через некоторое время Нелли услышала, как фрейлейн Гюссов захлопнула створку. Она высунулась из окна, чтобы убедиться в этом, и заметила, что в комнате учительницы стало темно.

— Вот теперь наступить подходящий момент! — с пафосом произнесла Нелли.

Ильза была так взволнована мыслью о предстоящем приключении, что и не обратила внимания на вид подруги. А та производила преуморительное впечатление в своей длинной ночной рубашке, с поднятой, словно для благословления, рукой.

Ильза мигом вскочила с постели и стала облачаться в свое ужасное деревенское платье, заранее приготовленное для этого торжества. Она достала и сапоги и надела их на босу ногу.

— Нет, только не эти страшные сапоги! — взмолилась Нелли. — Ты наделать такой шум, что все в доме не спать!

Но Ильза, не слушая совета, уже на цыпочках направилась к окну.

— Дай мне твою рабочую корзинку, Нелли! — попросила она.

Юная англичанка повесила корзинку ей на шею, чтобы было удобнее действовать обеими руками, и чмокнула подругу в щечку:

— С Богом!

Ильза ловко прыгнула на подоконник, а оттуда, уцепившись за крепкий сучок, перешагнула на яблоню. Нелли со щемящим сердцем следила за каждым ее движением. Но бояться было нечего: Ильза ловко, как белка, перебиралась с ветки на ветку, громоздкие сапоги нисколько ей не мешали.

Добравшись до ветки, на которой росли три замеченных ею яблока, она их сорвала и бросила подруге. К ужасу Нелли, плоды с грохотом покатились по полу.

— Are you mad?[32] — с ужасом прошептала она, погрозив Ильзе пальцем. — Комната прислуги есть под нашей комнатой, а ты делать такой страшный шум!

— Не беспокойся, Нелли, — отмахнулась Ильза. — Прислуга храпит так, что слышно даже отсюда! И как можно спать в такую ночь?.. Ах, Нелли, как чудесно! Ну, я все-таки навещу сестер Шварц и Ольгу!

— Ильза, darling, come back![33] — прошептала англичанка дрожащими губами. — Я бояться за тебя! Будет большое несчастье!

Но Ильза не обращала внимания на подругу-трусишку. Посмеиваясь от радости, она взбиралась все выше и выше, чувствуя себя, как вырвавшаяся из клетки птичка.

Луна была полной и хорошо освещала все вокруг, девочка не могла оступиться. Балансируя, проказница прошла по толстому суку, на котором стояла, достигла окна и заглянула в комнату.

Сестры Шварц и Ольга спали мирным сном. Ильзе пришло в голову сыграть с ними шутку. «Не постучать ли в окно?» — подумала она и приготовилась так и сделать, но в этот момент Ольга пошевелилась и пробормотала что-то во сне. Ильза отшатнулась и не стала совершать безрассудного поступка…

Вокруг нее росло столько яблок, что можно было бы с легкостью собрать полную корзину — однако спелые плоды уже не прельщали Ильзу. Ее тянуло выше и выше. Почувствовав полную свободу, девочка не хотела так скоро от нее отказываться. Шалунья вознамерилась достичь верхушки дерева — предприятие довольно-таки опасное и пугающее, но не для Ильзы!

С ловкостью кошки она перебиралась с ветки на ветку, даже когда не было за что ухватиться. Потеряй она равновесие и упади — наверняка убилась бы до смерти, но мысль об опасности даже не приходила Ильзе в голову. Дома ей доводилось выполнять и не такие эквилибристические фокусы.

А Нелли у окна напряженно внимала каждому шороху. Она слышала, как с треском ломались ветви, как падали яблоки. Сердце у нее щемило от страха, и минуты, проведенные ею в качестве сторожа, казались вечностью…

— Ильза! — окликнула она подругу, но ответа не последовало.

Да и как та могла услышать слабый шепот, если была уже на верхушке яблони и жадно вдыхала свежий ночной воздух! «Боже, как хорошо здесь! Какое раздолье! Будто дома в Моосдорфе!» — думалось ей.

Ильза забыла обо всем, что тяготило ее в последнее время. Школьная дисциплина, пансионская жизнь и строгая начальница — все показалось сейчас лишь тяжелым сном!

Сейчас девочке казалось, что она снова дома, на развесистом дубе, что растет у папиного окна… Как часто она пряталась в его густой и темной листве! Бывало, папа ищет ее по всему саду, она его видит, но нарочно не откликается, — пусть догадается сам! — или же крикнет ему с верхушки дерева: «Ау-у!»…

Из груди замечтавшейся девочки, так живо вспомнившей родной уголок, помимо воли вырвался этот громкий победный крик, как ножом разрезав ночное безмолвие.

Ильза мгновенно очнулась и в ужасе замерла на месте. Что она наделала?! Однако раскаиваться поздно, нужно скорее спускаться, пока в доме не поднялась суматоха.

Мелани Шварц проснулась и приподнялась на своей постели.

— Грета! — позвала она сестру. — Ты слышала?

— Да, — тревожно отозвалась Грета. — Мелани, я боюсь!

Она натянула на голову одеяло и задрожала всем телом.

Проснулась и Ольга.

— Что такое? — спросила она спросонья. — Кто это кричал? Мне послышалось, будто кто-то крикнул как раз над моей головой!

— Боже мой! — воскликнула Мелани и протянула руку к окну. — Там что-то страшное!

Грета высунула голову из-под одеяла и взвизгнула:

— У твоего окна, Ольга! О, это привидение с лохматыми волосами и сверкающими глазами!

— Оно посмотрело на меня так, точно собиралось проглотить! — Мелани тряслась как в лихорадке, от страха у нее зуб на зуб не попадал. — Ольга, я боюсь!

Ольга, которая ничего не видела, а только слышала треск ломающихся веток, храбро подошла к окошку, отворила его и выглянула в сад.

К счастью, Ильза как раз успела завершить свое злополучное путешествие. Она уже спустилась вниз к своему окошку, и дрожащая Нелли силой втащила подругу в комнату.

— What have you done now! Что ты наделать! — в ужасе шептала англичанка. — Наверху кто-то проснуться и открыть окно. Наверное, Ольга…

Нелли выхватила из рук Ильзы корзиночку, бросила яблоки к себе в постель, а корзину за шкаф, закрыла окно и юркнула в постель. Ильза последовала ее примеру. Не раздеваясь, как была — в платье и сапогах, она юркнула в постель, укрылась одеялом по самый подбородок и покрепче зажмурила глаза.

Между тем Ольга спросонья не смогла хорошенько разобраться, что именно произошло. При бледном свете луны, на которую как раз в этот момент набежало облачко, она видела человеческую фигуру, видела две руки, которые ей показались очень длинными, но странное видение быстро исчезло, будто испарилось.

Ольга в нерешительности крутила головой и прислушивалась: внизу, у Нелли, кто-то закрыл окно, потом все стихло. И тут ей вдруг стало жутко, и она отошла от окна.

— Ну что? — спросила Мелани. — Ты что-то видела?

— Да, — ответила Ольга. — Я отчетливо видела человеческую фигуру и могла бы побожиться, что ее подхватили длинные-длинные белые руки, которые протянулись к ней из комнаты Нелли и Ильзы Маккет…

— Ольга, дорогая! — взмолилась жалобным голоском Мелани, в отчаянии ломая руки. — Разбуди прислугу!

— Если привидение появится еще раз, я умру со страху! — вторила ей из-под одеяла сестра.

Ольга позвонила в колокольчик, который был рядом с ее кроватью. Из всех спален в коридор, к спальне фрейлейн Раймар, были проведены звонки, чтобы пансионерки, если у них что-то случится, могли немедленно позвать на помощь.

В ночной тишине звонок прозвучал очень громко. Ильза с Нелли услышали его, и их сердца замерли…

Точно по мановению волшебной палочки в доме сразу все ожило. Темные окна осветились, двери заскрипели, послышались шаги и голоса. Фрейлейн Раймар в ночной сорочке, с подсвечником в руке, первой вышла из своей спальни в коридор. Почти одновременно с ней из другой двери показалась фрейлейн Гюссов.

Когда обе дамы прошли по коридору к лестнице, из своей комнаты выбежала мисс Лид. Пожилая англичанка, перепуганная до смерти, не нашла в темноте своего платья и поэтому была завернута в плед. Короткие жидкие волосы, которые она так тщательно расчесывала щеткой каждый вечер, тонкими жирными прядями опускались ей на плечи.

Увидев учительницу английского языка в таком уморительном виде, фрейлейн Раймар едва не расхохоталась. С трудом сдерживая улыбку, она посоветовала мисс Лид вернуться в постель, чтобы не простудиться, но та и слышать об этом не хотела.

— О, нет, нет! — твердила она и взяла фрейлейн Гюссов под руку, прибегая к ее покровительству.

Несколько пансионерок, разбуженных поднявшейся суматохой, испуганно выбежали в коридор и присоединились к дамам. Флора Хопфштанге даже схватилась за юбку фрейлейн Гюссов и не выпускала ее.

Ольга услышала голоса на лестнице и отворила дверь.

— Что тут у вас случилось? — спросила фрейлейн Раймар, порывисто входя в комнату. — Кто-нибудь из вас заболел?

Вместо Ольги заговорила Мелани.

— Ах, фрейлейн Раймар! Это было ужасно! Страшное привидение, прямо тут, у окна Ольги! Настоящее привидение со светящимися глазами! Мы все трое его видели! — бессвязно лепетала она.

— Тебе приснилось! — покачала головой фрейлейн Раймар. — Что за глупости, право! Взрослая девочка — и верит в привидения!

— Да нет же! Я вправду его видела, фрейлейн Раймар! — уверяла начальницу Мелани. — Мы все проснулись от страшного крика, правда, девочки? А потом привидение пронеслось мимо Ольгиного окна.

— Быть может, тут был воришка, пожелавший полакомиться яблоками? Ольга, ты тоже его видела?

— Да, — ответила Ольга. — Я открыла окно, и мне показалось, будто кто-то исчез в окне Нелли.

Пансионерки и мисс Лид в испуге окружили начальницу. Привидение! Воры! Боже! Тут можно умереть со страху! Ни разу в пансионе им не доводилось испытывать такого ужаса.

Пожалуй, только Флора, хоть и дрожащая от испуга и волнения, находила это приключение весьма романтичным. И вознамерилась описать его в своем следующем романе.

Фрейлейн Гюссов, услышав, что привидение исчезло в комнате Нелли, тихонько спустилась по лестнице, осторожно открыла дверь и заглянула в комнату англичанки. Она пытливо осмотрелась, но не нашла ничего подозрительного: окна были закрыты, и Ильза, казалось, крепко спала. Нелли же, сев на постели, притворилась перепуганной.

— О! Что там случиться? Зачем был звонок? Я так испугаться!

— Сестры Шварц и Ольга Засувич уверяют, что кто-то забрался к вам в окно, — сказала фрейлейн Раймар, которая со всей свитой последовала за фрейлейн Гюссов и тоже вошла в комнату девочек.

Нелли задохнулась от ужаса и вся похолодела: что теперь? Сознаться? Но тогда их обеих исключат из пансиона. Лгать же она не хотела и только в безмолвном ужасе смотрела на начальницу.

К счастью, фрейлейн Раймар объяснила себе молчание Нелли испугом девочки.

— Ну, ну, не волнуйся! — начальница погладила ее по плечу. — Ольга и Мелани уверяют, что слышали громкий крик. И еще Ольга утверждает, что видела, как привидение пронеслось мимо ее окна и исчезло в вашей комнате.

— О, привидение! Как страшно! — повторяла Нелли дрожащими губами и ее бледное, искаженное от испуга лицо вызвало в сердце фрейлейн Раймар сострадание.

— Успокойся, — сказала она, — девочкам, наверное, что-то приснилось. И они весь дом взбудоражили! Пойдемте-ка лучше спать, — добавила она, обращаясь к фрейлейн Гюссов.

Фрейлейн Раймар уже вышла было из комнаты, как вдруг взгляд ее упал на спящую Ильзу. Она подошла к девочке и наклонилась к ней.

— Неужели Ильза так и не проснулась от всей этой суматохи в доме? — с удивлением спросила она Нелли.

А та, замерев на месте, следила глазами за каждым движением начальницы. Стоило фрейлейн Раймар посмотреть чуть-чуть в сторону, в изножье кровати, и все бы обнаружилось: из-под одеяла — вот ужас! — высунулся кончик Ильзиного страшного сапога…

— Она всегда очень крепко спать, — с трудом выговорила Нелли.

Но тут, в самую критическую минуту, к ней вернулось присутствие духа.

— О, пожалуйста, фрейлейн Гюссов, — попросила она, сложив в умоляющем жесте руки, — посмотрите под моей кроватью, нет ли там привидения…

Внимание всех присутствующих сосредоточилось на Нелли. Фрейлейн Гюссов взяла свечку и посветила ею под кроватью девочки.

— Какая ты неразумная, Нелли! — укоризненно покачала головой фрейлейн Раймар. — Ведешь себя как маленький ребенок! В твои годы все еще верить в привидения просто стыдно!

Мисс Лид, которая все время жалась с другими пансионерками в углу и дрожала от страха и волнения, теперь сочла своим священным долгом подойти к соотечественнице и прочесть ей нотацию насчет недопустимой трусости.

Но как только Нелли увидела странно одетую учительницу английского, она прыснула со смеху:

— О, miss Lead! How funny you are looking![34]

И все пансионерки не удержались от хохота — только теперь они обратили внимание на оригинальный наряд англичанки.

Мисс Лид покраснела от злости, и фрейлейн Раймар сделала Нелли строгий выговор за ее неуместное поведение.

Благодаря этому маленькому эпизоду привидение забылось, и никто больше не обращал на Ильзу внимания — разве только фрейлейн Гюссов, которая, держа в руке свечу, очень уж поспешно отошла к двери. Быть может, она все-таки заметила злополучный сапог?

— Мы так шумим здесь, что легко можем разбудить Ильзу, — сказала фрейлейн Гюссов от двери. — К чему тревожить ее сон? Пусть спит спокойно.

— И в самом деле! — спохватилась фрейлейн Раймар. — Однако у нее удивительно крепкий сон! Ну, девочки, теперь марш в постели и не тревожьтесь понапрасну. Мелани, верно, видела кошку, поймавшую птицу, — вот вам и привидение! Будьте спокойны, второй раз оно уже не появится!

Тем ночное приключение и окончилось. Спустя полчаса в доме опять все утихло. Только Мелани попросила Ольгу зажечь лампу: она теперь боялась спать в темноте.

А Нелли, удостоверившись, что все в доме уснули, успокоилась и стала шарить под своим одеялом. Найдя яблоки, она преспокойно принялась уплетать свой десерт, причмокивая от удовольствия.

— Ты что там делаешь? — спросила Ильза, не поняв, что означают эти странные звуки.

— Ем яблоко! — ответила Нелли самым беззаботным тоном.

— Ничего себе! — возмутилась Ильза. — Я никак не могу опомниться, сердце у меня стучит, и я вся трясусь, как в лихорадке, от всего пережитого, а ты преспокойно ешь яблоки! Удивительное хладнокровие! Ты и в самом деле настоящая англичанка! Брось эти яблоки! Не смей их есть! — все больше распалялась она. — Они же не наши! Ах, Нелли, Нелли, как мне неприятно, что мы устроили такую глупую шутку!

— Вот еще! — фыркнула Нелли, продолжая невозмутимо грызть яблоко. — Тебе нужно забывать о таком пустяке. Лучше снимать твои сапоги и запирать их опять в твой чемодан. My darling, завтра ни одна душа во всем доме не будет помнить о нашем веселом приключении! Только ты должна быть умная девочка и никому ничего не говорить!

Однако Ильза не отозвалась на шутливый тон Нелли, веселость и беззаботность подруги сейчас раздражали ее. Девочка сознавала, что обманула начальницу, и эта мысль тяготила и мучила ее. Ильза молча разделась и уложила свои вещи в чемодан, потом опять улеглась, но никак не могла заснуть от волнения.

Ровное дыхание Нелли доказывало, что та заснула мирным, крепким сном. Ильза же еще долго ворочалась с боку на бок, и мысль, что она чуть-чуть не попалась, не покидала ее. Лишь только она забывалась на минуту, как тут же в испуге вскакивала.

Наконец она все-таки заснула, но и во сне ее пугали страшные видения. То ее кто-то преследовал, то она падала с дерева, то видела себя превратившейся в птичку и знала, что большая сова с серыми глазами начальницы собирается проглотить ее…

Утром следующего дня фрейлейн Раймар, проходя через сад, остановилась у большой яблони. Она задумчиво покачала головой и велела позвать садовника.

— Похоже, здесь ночью побывали воры. Посмотрите-ка, сколько тут поломанных веток и зеленых листьев на земле! А вот и спелые яблоки — видимо, их растеряли, удирая. Пожалуй, вам следует по ночам обходить сад, пока урожай еще не собран.

— Ума не приложу, как воры могли попасть в сад, — недоуменно развел руками садовник. — Калитка-то была закрыта. Неужели они перелезли через каменную ограду?

— Весьма вероятно, — согласилась фрейлейн Раймар и подумала, что Мелани не зря разбудила весь дом. Правда, видела она не привидение, а воришку…

Нелли с Ильзой стояли как раз у открытого окна своей комнаты и слышали разговор фрейлейн Раймар с садовником.

Ильзу от слов начальницы бросало то в жар, то в холод, она чувствовала себя самой страшной грешницей. Нелли же нисколько не смущала мысль, что именно они и есть воры… Она хихикала от удовольствия, что им удалась такая остроумная проделка.

— It was a joke![35] — сказала она, довольно потирая руки. — Отличная шутка! Можно умереть со смеху! Если бы фрейлейн Раймар знать, что страшные воры жить с ней под одной крышей!

Но Ильза напустилась на нее:

— Не смейся, Нелли! Стыдись! Фрейлейн Раймар назвала нас ворами, и я нахожу, что мы вполне это заслужили. Разве мы не воришки? Мне так совестно теперь! А я и не подумала вчера, что мы крадем яблоки, собирая их исподтишка в ночное время!

— Кто так строго смотреть на это! — утешала ее Нелли. — Что ты ешь, ты это не крадешь! Ты меня понимать? Фрейлейн Раймар получить много денег за все, что мы кушать, поэтому мы таким образом уже давно заплатить за эти два-три яблока!

Да, спорить с Нелли было трудно! Она так мило защищала их общее преступление, находила столько причин, смягчающих их вину, что Ильза наконец тоже стала смотреть более снисходительно на совершенную шалость. Но юной англичанке все-таки не удалось окончательно разуверить подругу в том, что они поступили плохо.

И Ильза настояла на одном: Нелли должна была ей обещать, что они никогда больше не совершат подобных нечестных поступков.

Дни становились все короче, наступил октябрь. Ветер безжалостно теребил деревья и уносил сухие желтые листья. Сад опустел, и пансионеркам не доставляло прежнего удовольствия сидеть там или бродить по сырым дорожкам. Они предпочитали теперь оставаться в теплых натопленных помещениях.

Одна Ильза тяготилась мыслью, что придется всю зиму просидеть взаперти в душных комнатах. Особенно сильно ее тянуло в сад по воскресеньям. Дома она не обращала внимания на время года: зима ли, лето ли на дворе — разница состояла лишь в том, что зимой она одевалась потеплее. Здесь же полагалось гулять только вместе с остальными пансионерками, да к тому же в сопровождении учительницы, и это не доставляло девочке ни малейшего удовольствия.

Да, по воскресеньям она скучала. Немыслимо ведь все послеобеденное время писать письма, читать или сидеть над каким-нибудь рукоделием. Разве только романы писать, как Флора Хопфштанге?

Флора же, напротив, бывала очень рада выходному. Она любила послеобеденное время и мечтала, чтобы воскресенье длилось вечно.

— Я зайду к вам после обеда, — объявила она в одно из таких воскресений, заглянув в комнату Ильзы и Нелли, — и прочту свою новую повесть. Конечно, только начало и конец, — уточнила она, — я всегда так пишу. Остальное я еще не набросала. Я уверена, что вы будете восхищены, так как сама чувствую, что последнее произведение мне прекрасно удалось.

Нелли улыбнулась.

— О, я буду рад услышать твой последний рассказ! Как интересно! Только начало и конец… Скучную середину она всегда оставлять. Флора — гениальная писательница!

Но Флора была сегодня не склонна обижаться, она сделала вид, будто не поняла, что ее дразнят, и, пожав руку Ильзе, сказала:

— Итак, до свидания! Увидимся позже!

После чая она поднялась наверх к обеим подругам, и девочки расположились у окна.

Флора с сосредоточенным видом вытащила из кармана несколько мелко исписанных листков.

— Ну, пора начинать. Зачем ты так долго копаться? — поторопила Нелли, увидев, как юная писательница раскладывает отдельные листки на подоконнике.

— Ах, подожди же, дай разобраться в страницах. Вот: пятая, десятая, седьмая, третья. Ага! Вот первая! Итак, слушайте, я начинаю. И, Нелли, сделай, пожалуйста, одолжение, не прерывай меня постоянно своими глупыми замечаниями. Ты этим портишь весь эффект! Ну, слушайте же! Моя новая вещь называется «Жертва любви».

Приближались рождественские праздники. Все пансионерки были заняты — их ловкие пальчики готовили разные подарки: вышивали гладью по канве, вязали, шили, клеили. В музыкальной комнате девочки с увлечением заучивали пьесы для рояля, в столовой рисовали у большого венецианского окна, пользуясь последними лучами зимнего солнца…

Ильза ни разу в жизни не порадовала родителей каким-либо подарком. Иногда воспитательницы заставляли ее приняться за маленькое рукоделие, но она никогда не завершала начатой работы. «Ах, не могу, пальцы не слушаются! — твердила она. — Да и кому понравится сидеть над такой кропотливой работой! Я знаю, папа даже и не обрадуется подарку, ему гораздо приятнее знать, что я в свободное от занятий время бегаю на свежем воздухе! На что ему, в самом деле, например, такая вышивка?»

— А что ты будешь подарить своим родителям на Рождество? — спросила подругу Нелли, которая с большим старанием и искусством трудилась над изображением умирающего оленя. Она рисовала этот этюд мелом на черной бумаге, намереваясь подарить его своему дяде, который определил ее в пансион.

— Я еще и не думала об этом, — созналась Ильза. — Как ты полагаешь, Нелли, мой папа обрадуется, если я подарю ему розу, которую рисую у профессора Шнайдера?

— Oh, yes! Of course![38] Конечно, Ильза! Но ты должна быть очень прилежной, my darling, иначе до Рождества ты не закончить! А что ты делать для твоей мамы?

— Для мамы? — пожала плечами Ильза. — Ей я куплю какую-нибудь безделушку на камин.

Но Нелли осталась недовольна этим ответом.

— О нет! Не нужно покупать! Зачем покупать, когда пальцы должны работать?

— Да, Нелли права! — вмешалась Рози Меллер, которая вязала плед для своей бабушки. — Покупная вещь не сможет доставить твоей маме такого удовольствия, как рукоделие!

— Но я так неспособна к рукоделию, у меня ничего не выйдет, — созналась Ильза.

— Ничего страшного, мы тебе всё покажем и поможем!

Фрейлейн Гюссов вошла к ним в этот момент и, услышав разговор, подала Ильзе чудесную идею:

— Сшей своей маме такую же корзиночку для мелкой работы или для ключей, как сделала Аннеми фон Боссе. Это совсем не сложно!

И в самом деле, оказалось, что не так трудно вырезать из картона четыре сторонки, обшить их материей и аккуратно соединить: через неделю Ильза сияла от удовольствия при виде своей удавшейся работы.

— До Рождества еще целых две недели, Рози! Как ты думаешь, не сделать ли мне маленький сюрприз для фрейлейн Гюссов — она ведь такая хорошая! Да и для фрейлейн Раймар? Мне так хочется!

— И моей кукле, Ильза! — попросила Лили, которая сидела в столовой в обществе больших девочек рядом с Ильзой, как и всегда по средам на уроках рукоделия. — Моей Лори нужно сшить новое платье, — и девочка показала старшей подруге свою куклу. — Смотри, старое такое некрасивое… Сшей ей новое платье к Рождеству!

Ильза, конечно, пообещала исполнить ее просьбу и крепко поцеловала девочку.

— Знаешь, у меня божественная идея! — сказала тем же вечером Ильза своей подруге, когда они улеглись в постели («божественно» было с недавних пор модным словом в пансионе). — Я куплю Лили куклу, а одену и обую ее сама, как ты думаешь?

— Да, это правда божественная мысль! — согласилась восхищенная Нелли. — Но, Ильза, сколько стоить такая кукла со всеми вещами? Тебе хватить денег?

— О, у меня очень много денег! Целая куча! — уверила ее Ильза, достала из комода кошелек и стала считать свой капитал. — Двенадцать марок! Вот видишь! Больше чем нужно, не правда ли?

— Мисс Ильза, вы очень плохо считать! — беспощадно разрушила Нелли ее иллюзии. — По-моему, это слишком мало, этого не хватить.

Ильза недоверчиво посмотрела на подругу.

— Ты шутишь, Нелли! Двенадцать марок — ведь это ужасно много денег!

— Не хватить! — немилосердно повторила Нелли. — Ну, я тебе сейчас считать, а ты слушать. Салфетка для фрейлейн Раймар — четыре марки. Материя, ленты и шнурок для рабочей корзинки фрейлейн Гюссов — четыре марки. Подарки для милой Нелли и всех других подруг — очень, очень много марок! Тогда откуда деньги на куклу?

— Ах, и верно… А я еще хотела купить что-нибудь нашему Йохану. У него ведь трое детишек! И что же мне делать?

По лицу Ильзы пробежала тень, она уже так обрадовалась, что сделает Лили сюрприз!

Обе девочки призадумались: вдруг глаза Ильзы заблестели от радости:

— Ах, я знаю, что я сделаю! Я напишу папе и попрошу его прислать мне денег! Он непременно пришлет, я знаю, он такой добрый, славный!

— И твоя мама тоже очень добрая дама? Да? Какие красивые вещи она тебе всегда посылать! Ты очень рада ехать домой, да? Какая ты счастливая!

Ильза призадумалась и не ответила. Она вспомнила, как летом объявила папе, что ни за что не приедет домой на Рождество. Ее и теперь не тянуло в Моосдорф, она не могла спокойно, без горечи на сердце, думать о мачехе. В глубине души она, конечно, давно признала, что фрау Анна была права, отдав приемную дочь в пансион, где из нее может выйти человек, но все еще не могла простить мачехе свою разлуку с отцом.

— Я не поеду домой — останусь на Рождество с вами!

— Ах, это божественно! — обрадовалась Нелли. — Как я рада, что ты не ехать! Все наши подруги оставаться в пансионе. У нас будет очень весело, фрейлейн Гюссов говорить мне, что фрейлейн Раймар заказать елку и что тут хорошо на Рождество! Каждая пансионерка будет получать посылку из дома, от родителей, а в ящиках много сладкого: пряники, конфеты, шоколад!.. И я буду помогать вам всем открывать ящики!

— Разве у тебя самой не будет посылки?

— Нет, у меня же нет родители! Кто же будет посылать мне?

— И ты в самом деле ни от кого ничего не ожидаешь? — Ильзе стало не по себе от этой страшной мысли.

— На Новый год дядя присылать мне деньги, и я буду мочь купить все, что мне нужно.

Ильза молча посмотрела на подругу.

Вечером она написала домой длинное письмо, в котором объявила, что остается на Рождество с подругами в пансионе. Потом она перешла к денежному вопросу и попросила у отца денег на подарки.

Через несколько дней Ильза уже держала в руках письмо из дома.

Герр Маккет, умиленный добрыми порывами своей дочки, тут же послал в пансион деньги. По простоте души он собирался послать больше, однако фрау Анна удержала его от этого шага. Она заметила, что девочке, совсем не знающей цены деньгам, не следует давать в руки крупные суммы. Нужно, чтобы она научилась довольствоваться малым.

Герр Маккет и фрау Анна нашли, что Ильза поступает очень разумно, предпочитая остаться на Рождество в пансионе: они боялись, как бы она не простудилась во время поездки. Герр Маккет написал, что будет скучать без своей дикой пташки, что и елки у них в этом году не будет, раз нет Ильзы. А пока он и мама утешают себя мыслью, что на будущий год они соберутся все вместе.

Ильза немного расстроилась, что папочка так легко отнесся к ее решению остаться в пансионе. Но долго размышлять было некогда — ее позвали к фрейлейн Раймар забрать переданные через нее деньги.

Получив их, Ильза опрометью бросилась к Нелли.

— Папа мне прислал тридцать марок! Нелли, подумай только, теперь мы с тобой настоящие богачки! Пойдем после уроков в магазины!

— Oh, no, my darling! Сперва нужно взять листок бумаги и написать все вещи, которые мы хотеть купить, а рядом — сколько они должны стоить.

Об этом Ильза, конечно, не подумала. Не рассудив хорошенько, что нужно купить, она истратила бы весь свой капитал и, в конце концов, снова, может быть, осталась бы без денег.

Подруги уселись рядышком и стали составлять список покупок, проставляя рядом и их приблизительную цену.

Когда Ильза захотела купить что-нибудь кучеру и его детям, Нелли ее остановила:

— Зачем ты покупать им? Если поискать в твоих вещах, ты легко найти что-нибудь для них!

— Ах, глупости! Что тут искать, ничего у меня для них не найдется! Лучше купить что-нибудь!

Однако Нелли уже выдвинула ящики комода и стала рыться в белье и одежде.

— Нужно быть бережливой и не бросать зря деньги, — приговаривала она.

И в самом деле, она нашла две летние блузки, которые Ильза не носила, пару сапог, которые были ей малы, и прошлогодний меховой воротник от ее пальто, а также шапку и муфту. Фрау Анна недавно прислала ей новенький гарнитур из беличьего меха.

— Ну, вот видишь! — поучительно подняла палец Нелли. — Теперь мы купить только одну пару теплых перчаток твоему Йохану. А эти нужные вещи гораздо больше обрадовать все семейство, чем безделушки, которые ты хотеть купить для них.

Последние недели до Рождества промчались с поразительной быстротой.

Нелли и Ильза закончили мастерить свои подарки для фрейлейн Раймар и фрейлейн Гюссов и почти успели одеть куколку для Лили. Последняя работа доставила Ильзе много удовольствия, хотя она сознавала, что без ловких пальчиков Нелли и ее природного вкуса сама не сумела бы так аккуратно и красиво сшить всю одежду для кукольного гардероба.

— Ах, какая ты молодец, Нелли, — сказала она, когда та стала примерять кукле платьице из шотландской материи. — Ну, посмотри, какая прелесть! Ты, право, такая мастерица, второй такой не найдешь в мире. Одна я бы не справилась!

— Ты никогда не шить твоей кукле платьице или шляпу?

— Нет, никогда. Да я и не играла в куклы, хоть мне их и дарили. Они ведь были не живыми… Вот с собаками играть — это другое дело! Собак я любила!

— Ну, тогда я не удивляться, что ты оставаться глупенькой до пятнадцати лет. Твоим собакам не нужно платье! Теперь тебе в старину придется учиться шить!

— Не в старину, Нелли, а под старость лет! В старину значит «in the dark past[39]», а под старость лет — «in you old age[40]». Понимаешь? — засмеялась Ильза, не выпуская работы из рук. Она мелкими, чуть заметными стежками пришивала через край тоненькое кружевце к батистовому переднику куклы.

Наконец наступило двадцать третье декабря, занятия прекратились. Фрейлейн Раймар позволила старшим девочкам украшать елку.

Это занятие было для Ильзы совершенно новым и доставляло ей огромное удовольствие. Дома она никогда не делала этого, да никому и в голову не приходило самим золотить орехи или клеить бонбоньерки[41] и цепи. Папа выписывал из города множество разных сладостей и дорогих бонбоньерок, которые сам и навешивал на рождественское дерево. В пансионе же елка украшалась исключительно вещицами собственного изготовления.

После ужина подруги собрались в зале, где были поставлены два больших стола. Ольга принесла корзину с еловыми шишками, которые сама собирала в лесу, и поставила ее посреди стола. Аннеми фон Боссе пришла с двумя блюдечками, наполовину заполненными жидким клеем: в одно она насыпала золотого порошка, а в другое — серебряного и хорошенько размешала кистью.

— Кто хочет помочь мне золотить шишки? — спросила Ольга.

— Я! Я! — послышалось со всех сторон.

Только Ильза молчала. Она не представляла себе, что можно сделать интересного из самых обыкновенных шишек, но внимательно следила за Мелани, Рози и Ольгой, которые взяли в руки кисточки и принялись за работу.

— Посмотри-ка, Рози, — сказала Мелани и поднесла свою шишку поближе к лампе. — Ну не прелесть ли? Посмотри, как равномерно легла на нее позолота! Ни одного темненького пятнышка, — и она с восхищением разглядывала со всех сторон удавшуюся поделку. — Ну, посмотри же, Ольга, — не унималась она, толкая подругу локтем. — Чудо что такое!

— Ну ладно, вижу! — отозвалась Ольга. — Как ты надоедаешь всем со своим вечным самодовольством! В твоей работе нет ничего особенного! Шишка как шишка! Никогда не видела более самовлюбленного человека!

— А я никогда не видела более ворчливого и неделикатного! — обиделась Мелани. — Ты как будто взяла себе привилегию говорить всем неприятности и грубости!

— Дети, не ссорьтесь! — вмешалась в их спор фрейлейн Гюссов, клеившая за соседним столом бонбоньерки.

Этот стол был завален гофрированной папиросной бумагой, из которой некоторые пансионерки очень искусно делали бабочек и цветы.

— Мелани, присядь сюда и помоги нам, у нас работа что-то медленно подвигается. А Ильза пускай подсядет к Ольге и займется золочением. Попробуй, Ильза! — обратилась фрейлейн Гюссов к стоявшей без дела девочке.

Ильза ревностно принялась за работу, и Ольга осталась ею очень довольна.

— Только не намазывай слишком толстый слой, а то нам не хватит позолоты, — посоветовала она подруге.

Флора Хопфштанге с Аннеми фон Боссе клеили цепи из золотой бумаги.

— Какая прозаичная работа! — шепнула Флора Аннеми. — Тут нет и тени поэзии! И к чему украшать елку всякими безделушками? Ну, не величественнее ли она была бы такой, как растет в лесу, во всей красе своего темно-зеленого одеяния? Я только кое-где поместила бы по восковой свечке да прикрепила бы золотую звезду на макушку! Вот это была бы поэзия! Олицетворение сказочного мира!

Тут уж хохотунья Аннеми не удержалась. Пафос Флоры всегда пробуждал ее смешливость. Она фыркнула от смеха и выбежала из-за стола, чтобы насмеяться вволю.

Нелли стояла на лесенке у елки, сжимая в левой руке мешочек с солью. Грета рядом держала баночку со столярным клеем. Время от времени она подавала подруге клеевую кисть, а Нелли проводила ею по ветвям, осыпая их потом толстым слоем кухонной соли.

— Теперь я большая метель! Я покрывать нашу елку снегом! — шутила Нелли.

— А ведь правда! Посмотрите, ветви-то белые! — удивилась Ильза и встала с места, чтобы полюбоваться работой Нелли. — Чудо как красиво! Это божественная идея! — восторгалась Ильза.

Конечно, во время этой работы много соли падало на пол. Но Нелли не унывала: она сметала ее каждый раз щеточкой, и соль опять шла в ход.

— Ах ты, глупая елка! — в шутку обижалась Нелли. — Ты не хотеть держать свой снег, и я должна пачкать пальцы!

Тут к елке подошла Рози Меллер, чтобы украсить ее золочеными шишками и румяными яблоками. Рози сегодня преобразилась: ее всегда серьезное личико прояснилось, щеки горели ярким румянцем, и глаза блестели от тихой, ясной радости.

«О, ты радостный, о, ты счастливый, приносящий милость день Рождества!» — тихо запела она своим задушевным голосом.

— Рози! — окликнула ее фрейлейн Гюссов. — Пой громче! Нам будет очень приятно услышать твое пение. Мы так любим тебя слушать!

— Мы все будем петь, — восторженно объявили Грета и Аннеми. — Пожалуйста, фрейлейн Гюссов, позвольте нам петь всем!

— Конечно, пойте, дети, только негромко. И затворите сначала дверь в коридор, чтобы в верхних дортуарах[42] не разбудить малышей!

Через минуту девочки в четыре голоса запели чудесную рождественскую песню.

Фрейлейн Гюссов опустила голову. Мелодия напомнила ей раннюю юность, самое счастливое время ее жизни. Как много ждала она тогда от жизни! Девичьи грезы о земном счастье оказались несбыточными мечтами…

Неожиданно дверь скрипнула, и на пороге появилась фрейлейн Раймар в сопровождении герра Альтхофа, который по делам зашел к начальнице и был приятно поражен стройным пением пансионерок.

Неожиданно увидев перед собой предмет своих тайных обожаний, девочки смутились, и пение сразу оборвалось. Флора Хопфштанге покраснела до корней волос.

— Ну что же вы перестали петь, дети? — спросила начальница. — Не смущайтесь, пожалуйста, нашим присутствием!

Однако же пение не ладилось. Ольга затянула было последний куплет, но сбилась: у нее был плохой слух. Для Аннеми это послужило новым поводом прыснуть со смеху, и другие девочки последовали ее примеру.

— Что это вы там делаете, мисс Нелли? — спросил герр Альтхоф, подходя к юной англичанке. — Почему вы так боязливо прячете ваши ручки? — и он улыбнулся смутившейся ученице.

Флора украдкой посмотрела на него и вечером записала в свой дневник: «Он улыбнулся ей своей очаровательной улыбкой! Счастливица! Он был обворожителен в эту минуту! Его удивительные темные очи стали лучезарными, уста осветились маленькой саркастической улыбкой, его чудесные зубы, как жемчужины, просвечивали между алых губ, украшенных темно-русыми усами и бородкой! Но Нелли — кокетка! И еще какая! Какие глазки она ему состроила!..»

— О! Это только так! — ответила смущенная Нелли. — Я испачкать мои пальцы клей! Надо скорей отчистить! — и она побежала из залы к себе наверх, чтобы вымыть руки.

Герр Альтхоф с умилением посмотрел ей вслед.

— Нелли все еще очень плохо говорит по-немецки! — обратилась Флора к учителю. — Просто непостижимо! Вот уже скоро год, как она у нас, а все еще не может усвоить спряжение немецких глаголов!

— Немецкий язык очень трудный, Флора. Я, напротив, нахожу, что мисс Нелли сделала большие успехи, особенно за последнее время! Что же касается ее маленьких промахов в составлении предложений, то я нахожу, что они звучат так мило и наивно, что невольно прощаешь ей ошибки!

Фрейлейн Раймар с изумлением посмотрела на учителя. Такое теплое отношение к Нелли со стороны молодого учителя показалось ей странным, и она нашла его слова неуместными в присутствии молодых воспитанниц.

— Однако уже поздно, детки, — прервала она разговор. — Заканчивайте! Завтра у вас будет еще достаточно времени, чтобы завершить работу!

Но девочки так трогательно просили начальницу позволить им сегодня доделать все елочные украшения, что она уступила, — к великому огорчению Флоры: та не могла дождаться минуты, когда запишет в дневник все свои мысли и события дня.

Фрейлейн Раймар и герр Альтхоф уже вышли из залы, когда вернулась Нелли.

Флору одолевало тягостное чувство зависти, и она обратилась к Нелли, выдавая свою неприязнь:

— К чему это ты спрятала за спину руки, когда к тебе подошел герр Альтхоф? Неужели вообразила, что он подаст тебе руку? Ну и осрамилась же ты перед ним!

Бедная Нелли была так поражена этим бестактным замечанием, что решительно не находила слов, но Ильза пришла ей на помощь.

— Я не нахожу тут ничего смешного или предосудительного, — серьезно сказала она Флоре. — Кому из нас было бы приятно показать учителю грязные, клейкие пальцы! Но ты, верно, сама ожидала, что он подаст тебе руку? Что, Флора, попалась?

Флора покраснела, но не сочла нужным ответить Ильзе, она только презрительно посмотрела на подругу и, пожав плечами, отвернулась.

Наконец приготовления были закончены. Девочки собрали со стола все самодельные игрушки и стали украшать елку. И елка мигом преобразилась: она стояла посреди залы, словно величественная царица, в своем парадном наряде. Ильза не могла налюбоваться на красоту золоченых шишек, которые так чудесно блестели в темно-зеленой хвое.

— Будто в сказке, — промолвила она в восхищении. — Никогда в жизни мне не приходилось видеть такой красивой елки!

— Она еще не готова, Ильза, мы забыли золотые нити, — сказала фрейлейн Гюссов и осторожно начала набрасывать их на ветки.

— Ах, какая прелесть! Какая роскошь! — восхитилась Ильза и захлопала в ладоши. Потом от избытка чувств она обхватила Нелли за талию и закружилась с ней вокруг рождественской красавицы.

— Тс-с-с, ты разбудишь младших! — одернула ее фрейлейн Гюссов, но она прекрасно понимала светлую детскую радость девочки.

Было время, когда и она выражала свой восторг подобным образом, пока жизнь не сломила ее веселого, буйного нрава…

— Теперь идите спать, дети, но тихо, слышите? Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, фрейлейн Гюссов! Спокойной ночи! — послышалось со всех сторон.

— Ах, фрейлейн Гюссов, милая! — прибавила Ильза. — Хоть бы скорее наступил завтрашний вечер!

Приятные хлопоты начались на другой день с самого утра! Девочки были свободны, и учителя, понимая их праздничное настроение, смотрели сквозь пальцы на нарушения дисциплины.

Ильза прыгала и бегала, как бывало дома, а Нелли была точно в чаду. Аннеми фон Боссе то и дело заливалась хохотом, и ее звонкий голосок раздавался по всем комнатам. Даже серьезная Рози Меллер и та заразилась всеобщим весельем и не удержалась от смеха, когда Флора, на потеху всем, прочла рождественский гимн собственного сочинения. Впрочем, начавшей ее поддразнивать Нелли Рози тихонько шепнула:

— Оставь, Нелли! Не дразни ее. Мы и так обидели бедную Флору, осмеяв ее поэтическое произведение!

Сестры Шварц единственные в пансионе не принимали участия в веселой суете подруг. Они надеялись провести праздник дома, но фрейлейн Раймар получила телеграмму от их отца: он писал, что его задержали дела и он не успеет приехать за дочерями.

Мелани не могла понять отца: разве то, что он не может сам приехать за ними, — достаточная причина оставаться в пансионе лишнюю неделю?

— Неужели мы не доедем одни? Будто это так уж страшно! Ведь и ехать недолго — всего только одиннадцать часов. Или я, по мнению папы, совсем ребенок? Мне семнадцать лет, и, кажется, мне хватит благоразумия ехать одной и взять под свое покровительство Грету. Не правда ли, Ольга? — не переставала возмущаться Мелани.

— Родители твои, верно, находят, что вам неприлично ехать одним, — ответила Ольга. — А вдруг с тобой случится что-нибудь в дороге? Это будет ужасно!

— Ах, Ольга, оставь, пожалуйста, иронию! Ты вечно говоришь колкости! — произнесла Мелани обиженно, но втайне довольная этим замечанием: ее тщеславная душа увидела в нем скрытый комплимент.

Это не укрылось от Ольги.

— Ты хороша собой, Мелани, и сама это знаешь. Отчего же ты поморщилась? — засмеялась она. — Ведь быть хорошенькой не стыдно, особенно, когда человек обращает так мало внимания на свою внешность, как ты, — прибавила она лукаво. — Ну, не плачь! Мы все остаемся на праздники в пансионе, будет весело. Не наводи на нас тоску. Посмотри на Лили. Ну как можно дуться при виде такого олицетворения земного блаженства!

Малышка и правда резвилась и не давала никому покоя, подбегая то к одной, то к другой пансионерке. Ежеминутно она спрашивала, когда стемнеет, когда зажгут елку…

Наконец наступили сумерки. Фрейлейн Раймар и фрейлейн Гюссов с трех часов уже были в зале, и девочкам было запрещено туда входить. Пансионерки оставались в классной комнате рядом с залой и с нетерпением ждали, когда позвонит колокольчик. Они сидели впотьмах, никто из них не позаботился зажечь лампу.

Лили стало жутко в темноте. Она полезла к Ильзе на колени и обвила ручками ее шею.

— Скоро зажгут елку? Теперь уже совсем темно!

— Сейчас, сейчас, деточка, потерпи еще немного, сейчас! — Ильза поспешила утешить девочку и нежно прижала ее к себе. Тронутая любовью малютки, она так радовалась возможности ее приласкать. — Вот сейчас дверь откроется, и мы увидим елку. Хочешь, я пока расскажу тебе сказку?

— Да! Расскажи про Гензеля и Гретель!

Но едва Ильза начала: «В большом лесу на опушке…», как Лили замахала на нее своей маленькой ручкой.

— Нет, я передумала. Больше не рассказывай: я сегодня не хочу про них слушать! Расскажи лучше про Рождество Христово! Ты видела когда-нибудь Младенца Христа?

— Нет, — сказала Ильза, — я Его никогда не видела, да и никто теперь не видит, но мы все в Него веруем!

— Он теперь живет на небе, да? — спросила Лили. — Я тоже хотела бы жить на небе, там поют ангелы и очень-очень красиво! И еще там маленькие ангелочки-херувимчики! Они раньше были на земле детьми, а потом Боженька взял их к себе на небо, правда, Ильза?

Слова девочки породили нехорошее предчувствие в сердце Флоры, но Нелли не дала ей высказать своих пророческих мыслей вслух.

— Что ты там говорить? — обратилась она к Лили. — Откуда ты все это знать? Ведь никто еще не бывать на небе и не видеть там ангелов!

— Мама мне рассказывала, правда же, она знает, Ильза? — настаивала девочка, теребя Ильзу за рукав.

Ильза не знала, что ответить.

— А ты хочешь поехать домой к своей маме? — постаралась она отвлечь Лили от невеселой темы.

— Нет, я лучше останусь у вас. Маме некогда играть со мной. Ей нужно все время учить роли! Она каждый-каждый вечер ездит в театр.

— Она служит сцене, — восторженно прошептала Флора.

— Сядь ко мне на колени, Лили! — позвала ребенка Мелани. — Я тебе расскажу чудесный святочный рассказ.

— Нет-нет! Я хочу с Ильзой. Я буду здесь слушать, что ты рассказываешь…

Тем временем фрейлейн Раймар и фрейлейн Гюссов разделили все сладости, распределили подарки и каждому нашли место.

Фрейлейн Гюссов принесла из своей комнаты еще множество пакетов, которые дали ей пансионерки: это были подарки, которыми девочки собирались обрадовать друг друга.

Фрейлейн Раймар следила за работой садовника. Он отрывал гвозди, которыми были заколочены посылки, пришедшие на имя пансионерок. Коробки же девочки, конечно, будут открывать сами.

Только с посылки Лили фрейлейн Раймар спорола холст. Она чрезвычайно удивилась, увидев содержимое.

— Взгляните, фрейлейн Гюссов, — обратилась она к учительнице, — во всей посылке нет ничего полезного! Одни только безделушки. Посмотрите только! Два батистовых белых платьица — это в зимнюю-то стужу! Да еще и коротких! Затем розовый шелковый пояс, муфточка и шляпка из горностая, вышитые золотом туфли и кукла в бальном платье! А конфет-то разных сколько! Ну, и зачем все это? А я ведь просила ее мать прислать ребенку шерстяное платье и несколько пар длинных чулок!

— Тут какое-то письмо! — сказала фрейлейн Гюссов и подняла с полу надушенную розовую записочку. Она, верно, была вложена в муфту, которую фрейлейн Раймар держала в руках.

Начальница разорвала конверт, адресованный на ее имя, и прочла следующие строки:

— И бедной девочке придется ходить всю зиму в батистовом платьице и коротких чулочках! — с грустью повторила фрейлейн Раймар. — Хорошо, что я сама позаботилась о теплых вещах для нее. Ведь так легко подхватить простуду, когда на дворе зима!

Фрейлейн Гюссов вполне разделяла ее мнение и одобрительно смотрела на теплые, практичные вещи, которые фрейлейн Раймар заказала для Лили.

Садовник закончил свою работу и удалился. Дамы стали зажигать свечи.

И вот, когда елка была уже в полном блеске, фрейлейн Раймар взяла со стола серебряный колокольчик и позвонила.

Двери распахнулись, и пансионерки с шумом бросились в залу. На мгновение они оказались ослеплены: переход из темноты на яркий свет был слишком резок.

Лили совершенно остолбенела и судорожно сжимала руку Ильзы.

— Пойдем со мной, — позвала ее фрейлейн Раймар. — Пойдем, я отведу тебя к месту, где лежат твои подарки!

При виде подарков Лили осмелела.

— Ой, дай, дай куклу! Ах, какая красивая! — воскликнула Лили в восхищении и всплеснула руками. — Моя Лори никогда не была такой красивой! Смотрите, она в соломенной шляпке! А какие у нее косы! О Господи! И корзинка в руке! Позвольте мне взять ее на руки! Мне хочется посмотреть на нее поближе! Очень-очень прошу! Можно?

Фрейлейн Раймар с удовольствием исполнила желание ребенка и подала ей куклу. Лили осторожно взяла ее в руки.

— Ой, смотрите, она закрывает глазки! — продолжала восхищаться девочка. — Вы видели? Она хочет спать!

Девочка была вне себя от счастья и болтала без умолку.

— Моя Лори не умеет спать, у нее глазки всегда открыты. Правда же, Лори глупая, а эта умница? Это ты подарила мне куклу?

— Нет, милая, не я. Это Ильза Маккет купила ее тебе. Они с Нелли и одели ее с ног до головы. Но посмотри, деточка, ты не заметила, тут у тебя еще вторая кукла! Ее прислала тебе мама.

Но Лили только мельком взглянула на куклу в пышном наряде.

— Она слишком нарядная! И я не могу взять ее с собой спать. Нет, она не будет моей дочкой! — и Лили оставила нарядную куклу на столе, а со своей новой любимицей помчалась к Ильзе.

Но Ильза была слишком занята: она разбирала свою посылку и была не в состоянии думать о чем-либо другом.

— Потом, детка, — сказала она, поцеловав девочку в лоб.

Она только что развернула чудесную тонкую материю розового цвета. Нелли стояла рядом и с восторгом разглядывала ее.

— О how fine[43]! Такая тонкая, как паутинка! И как она идет тебе! — проговорила она, держа ткань у лица Ильзы. — Будет чудесное платье для танцев! Ты будешь как фея!

Но Ильза была как будто даже разочарована. Почему родители не захотели уважить ее просьбу? Они даже не ответили ей на письмо… А Нелли была так добра! Она не знала зависти и от всего сердца радовалась за подругу.

К ним подошла фрейлейн Гюссов. Она положила руку на плечо Нелли и спросила ее:

— Что ж ты медлишь, Нелли? Неужели тебя не интересует твоя собственная посылка?

— Моя собственная посылка? — повторила Нелли. — Какая? О, фрейлейн Гюссов, you are jesting! It is not possible[44]! Я не могу иметь никакой посылки!

Ильза прислушалась. «Ага!» — подумала она и бросила на учительницу быстрый вопросительный взгляд, на который та ответила многозначительной улыбкой.

— Кто знает? — продолжала фрейлейн Гюссов. — Посмотри-ка хорошенько: быть может, какая-нибудь добрая фея подумала сегодня и о тебе?

Ильза, сидевшая на корточках, быстро приподнялась и взяла Нелли под руку.

— Пойдем скорее, посмотрим! — торопила она.

Длинный стол был уставлен ящиками и пакетами, но все посылки были уже разобраны и отчасти опустошены.

Наконец Ильза увидела в конце стола ящик, похожий на тот, что она сама получила из дому. К нему-то она и потащила Нелли. И не напрасно! На крышке было ясно выведено: «Для фрейлейн Нелли Грэй».

Больше не могло быть сомнений — посылка предназначалась Нелли! Юная англичанка не могла понять, какими судьбами оказалась обладательницей этого подарка.

— Что это? Кто думать обо мне? Я ничего не понимать!

— Ну, конечно, это для тебя, Нелли! — воскликнула Ильза, сияя от радости. — Да ну же, приди скорее в себя! Мне так интересно узнать, что ты получила.

Все еще не веря чуду, Нелли стала осторожно разворачивать вещи. Вот сюрприз! На самом верху лежала точно такая же материя, как у Ильзы, только голубого цвета. Распаковывая дальше полученные вещи, Нелли и Ильза поминутно убеждались, что получили совершенно одинаковые подарки: прехорошенький передник, вышитый гладью, перчатки, гипюровый[45] воротничок и даже коралловые бусы, о которых так мечтала Ильза. Все сладости — яблоки, конфеты и домашнее печенье — также были разделены поровну. Ильза нашла в коробке с почтовой бумагой длинное задушевное письмо от родителей, и Нелли, когда открыла свой ящик, тоже вынула письмо.

Нелли бросилась Ильзе на шею, не в силах произнести ни слова. Слезы благодарности сдавили ей горло. Бедная, так рано осиротевшая девочка, не знавшая родительской любви и ласки, всю жизнь перебивавшаяся у родных и везде лишняя, видела слишком много горя и слишком мало сердечного участия, чтобы теплота этих искренних слов не тронула ее до глубины души.

— Твоя мама — ангел! — сказала она наконец, всхлипывая. — Как я буду благодарить ей за все это добро?

— Да, моя мама очень добрая! — подтвердила Ильза, и в первый раз в жизни нежное, теплое чувство наполнило ее сердце.

Однако же обе девочки не умели долго предаваться сентиментальным чувствам, и, когда Ильза сунула Нелли в рот кусочек марципана, подруга улыбнулась ей сквозь слезы, и обе девочки расхохотались.

— Ну, что, дети? Разобрали подарки? — раздался голос фрейлейн Раймар среди всеобщего шума и гама.

— Да, да! — отвечали девочки хором, и каждая хотела показать начальнице свои подарки.

Фрейлейн Раймар с радостью смотрела на возбужденные лица своих воспитанниц, только Флора Хопфштанге была разочарована. Она уже давно просила папу подарить ей сочинения Жана Поля[46], а он прислал ей «Всемирную историю» Шлоссера[47]. В своем письме папа объявил, что он находит Флору еще слишком юной для романов, о которых та просила.

Это она-то слишком юна! В шестнадцать лет! Да папа просто не знает, что она развита не по годам. Он и не догадывается, что она уже сама писательница и поэтесса! И она — Флора Хопфштанге — не поймет Жана Поля?!

После того как девочки аккуратно сложили свои вещи и убрали лишнюю бумагу, дошла очередь и до маленьких подарков, которые они приготовили друг другу. Эти сюрпризы выглядели иногда довольно странно, и объяснениям и хохоту не было предела.

Флора вытащила из пакета синий чулок, завернутый в целую кипу бумаги. Она стала рассматривать его со всех сторон, недоумевая, что бы мог означать столь странный подарок. Ей не пришло в голову, что это был иронический намек.

— Чулок? На что мне один чулок? — спрашивала она подруг.

— Неужели ты не догадываешься? Ведь это твой герб, дорогой наш синий чулок[48]! — пояснила Ольга. — Я нахожу, что это божественная идея.

— Это, значит, ты мне его преподнесла?

— К сожалению, нет, — развела руками Ольга.

Тут Аннеми фон Боссе, хихикавшая в платочек, громко рассмеялась и этим выдала себя.

— Ты ведь не сердишься на меня, Флора? — спросила она заискивающим тоном.

Странный вопрос! Как раз наоборот. Флоре было лестно, что, несмотря на юный возраст, ее причисляли к «синим чулкам». Вышитый воротничок, спрятанный в чулке, не доставил ей и половины той радости, которую она испытала при мысли, что ее поэтическое творчество понято и оценено подругами.

Заметно повеселев, она стала развязывать коробку, на которой была нарисована рюмка и большими буквами написано: «Осторожно!» Флора бережно сняла крышку и увидела разбитое фарфоровое сердечко.

— Ах! Это противная Нелли! — тут же догадалась она и бросила фарфоровые осколки назад в коробку.

— Да ты разгляди коробочку-то хорошенько, — посоветовала Грета.

И Флора заметила под ватой крошечную подушечку, в которую была воткнута прелестной работы булавка с хризопразом.

— Мне подарить ее жена моего дяди, но лучше я отдать ее тебе. Она очень хорошо будет смотреться на воротничке, который подарить тебе Ильза.

Но не только Флоре пришлось получить намеки на слабости характера в виде остроумного подарка. Фрейлейн Раймар следила за тем, чтобы насмешки не переходили границ дружеской забавы: она заметила, что подобные шутки сильнее влияли на девочек, чем строгие наставления учителей.

Нелли стояла перед целым ворохом съестных припасов, которыми ее одарили подруги. Тут были шоколадки и марципаны, апельсины и изюм, миндаль и пряники, а в красивом фарфоровом ящичке — два соленых огурца, самое любимое лакомство Нелли!

Нелли смеялась от всего сердца и спрашивала подруг, в самом ли деле они считают ее такой сластеной.

— О, да там есть еще что-то! — продолжала она, заметив в сторонке неразвернутый пакет. — Это, верно, еще сладости, ах, как я их любить!

Однако Нелли ошиблась: вместо пряника в пакетике оказалась книжка. Она прочла на обложке заглавие: «Немецкая грамматика», а на первой белой страничке — стишки:

— Флора! — воскликнула Нелли. — I'm ashamed of myself[49]! Я буду очень прилежно учить твою грамматику, чтобы понимать скорей чудный звук от твоей поэзии. Я больше никогда не смеяться над твоей музой, если даже она будет говорить мне о дюжине поломанных сердцах.

Ольга получила в подарок пенсне и — о ужас! — коробочку с папиросками и пачку спичек.

Фрейлейн Раймар стояла рядом с ней и заметила испуг девочки.

— Что это такое? — спросила она ее. — Ты ведь не куришь, как эмансипе[50]? Это вредное увлечение сильно опечалило бы и меня, и твоих родителей! Но я надеюсь, что это всего лишь шутка, — прибавила она, улыбнувшись, и прошептала так, чтобы никто, кроме Ольги, не мог услышать ее слов: — И все же обещай мне, Ольга, что не будешь курить. Со временем это может войти в привычку!

Ольга молча потупила взор. Она действительно иногда курила тайком.

Однако же ее правдивая натура не терпела недомолвок, и Ольга протянула папиросы фрейлейн Раймар, хотя это стоило ей больших усилий.

— Фрейлейн Раймар, — сказала она тихо, — простите меня! Я больше не буду курить, раз вам это неприятно. Вы правы, курение может стать тягостной привычкой, от которой трудно отделаться.

Мелани Шварц смотрелась в хорошенькое карманное зеркальце. Она была ему очень рада и любовалась своим милым разрумянившимся личиком.

— Знаешь, что означает это зеркало? Это намек на твою кокетливость, Мелани, — подскочив к ней, сказала Грета. — А я вот не получила ничего такого, что могло бы послужить мне укором.

— Выходит, ты олицетворенная добродетель, Грета! Недурно быть такого хорошего мнения о себе! Жаль, что я не могу его разделить. Я могла бы обратить внимание на многое, что мне в тебе не нравится!

И словно в подтверждение этих слов раздался голос фрейлейн Гюссов:

— Грета! Тут еще пакетик на твое имя. Ты бросила на него бумагу и не заметила!

Грета вприпрыжку подбежала к столу и с интересом развернула сверточек. И что же в нем оказалось? Серебряный замочек.

— Вот видишь, болтушка, это тебе урок! — и Мелани со злорадством приложила замочек к губам сестры. — Впредь не болтай попусту!

Грета недовольно отвернулась и с оскорбленным видом бросила замочек назад в коробку, но было ясно, что она хорошо поняла намек. Она и в самом деле отличалась излишней болтливостью.

А Ильза тем временем вынула из ящика собаку! Не живую, конечно, а игрушку, сделанную из папье-маше. Собачка была темно-коричневого цвета с белыми лапками, на ошейнике была надпись: «Боб».

«Ольга!» — сейчас же угадала Ильза: та частенько дразнила ее Бобом.

И Ильзе вдруг стало смешно, когда она вспомнила свое первое появление в пансионе с Бобом на руках. Боже! Какой она была тогда глупой, подумать только! И как безжалостно мучила своим поведением бедного папочку!

И второй сюрприз ожидал Ильзу: в прехорошенькой корзиночке для рукоделия она увидела яблочки из марципана. Нелли, стоявшая рядом, шепнула ей на ухо:

— Помни яблоки от нашего дерева!

Ильза боязливо оглянулась, но Нелли успокоила ее:

— Do not be afraid, my friend[51], никто нас не слышать.

Она была права. Всеобщее внимание сосредоточилось на клетке с живой канарейкой, с которой девочки только что сняли темный платок.

— Твои подруги так сердечно просили у меня позволения подарить тебе канарейку, что я не в силах была отказать им в этой просьбе, — объяснила начальница Аннеми фон Боссе. — Итак, они все вместе дарят тебе птичку, которую ты так хотела. Ты можешь поставить клетку к себе в комнату, но смотри, не забывай ухаживать за канарейкой как следует — корми, пои и каждый день вычищай клетку!

Рози Меллер тоже не осталась без шутки со стороны подруг, хотя им стоило труда придумать что-нибудь подходящее для этой безупречной девочки.

— Но мы не можем оставить ее без шутки! — настаивала Нелли.

Они с Ильзой отправились в книжный магазин и купили детскую книгу, на которой золотыми буквами было написано: «Хорошим деткам».

— Вот это как раз для нее! — объявила Нелли подругам.

Рози посмотрела на книгу, улыбнулась и отложила ее в сторону: она не поняла намека…

Когда все подарки были разобраны и фрейлейн Раймар с фрейлейн Гюссов поблагодарили воспитанниц за милые работы, преподнесенные им, все пошли в столовую ужинать. А после ужина фрейлейн Раймар велела всем ложиться спать.

Лили никак не хотела расставаться со своими подарками и отправляться в постель. Однако же усталость взяла свое, и малышка уснула прямо на стуле, пока ее раздевали. Сонную, ее уложили на кровать, которая стояла в комнате фрейлейн Гюссов.

Скоро в доме стемнело и все утихло. Сочельник кончился, елка, украшенная золотом и серебром, одиноко стояла в зале. Озарит ли она ярким светом своих душистых свечей и на будущий год всех тех, кто собрался вокруг нее в этот вечер?

Через несколько дней вновь начались занятия. Пансионерки и учителя, уезжавшие на праздники, вернулись, и школьная жизнь вошла в свою колею.

Учение уже давно не было Ильзе в тягость, напротив, оно стало доставлять ей удовольствие. Особенно девочка полюбила рисование, узнав из письма папы, как обрадовала его своей розой. Папочка был поражен успехами дочурки и теперь считал ее едва ли не настоящей художницей. «Я заказал у столяра красивую дубовую рамку для твоей розы, Ильза, — писал он, — и повесил ее над своим письменным столом в кабинете».

Ильзе была неприятна мысль, что ее рисунок находится на видном месте. Она знала своего папочку и живо представляла, как он показывает всем гостям ее первую слабую работу…

Мачеха также очень обрадовалась корзиночке как доказательству Ильзиного терпения и усидчивости. Но больше всего фрау Анну осчастливило письмо, которое она получила от Ильзы к Новому году.

Никогда еще девочка не выражалась так сердечно. Теплая, задушевная нотка звучала в письме, и нежные слова благодарности до слез растрогали добрую фрау Анну. Она почувствовала, что наконец начала рушиться преграда, разделявшая их сердца…

Начались и долгожданные уроки танцев, которые вносили приятное разнообразие в жизнь пансиона. Они проходили два раза в неделю, с шести до восьми вечера в большой зале.

Мелани Шварц считала эти уроки смертной скукой.

— К чему эти припрыгивания? — заговорила она после первого же урока с Флорой Хопфштанге. — К чему эти скучнейшие па, эти реверансы? Будто мы сроду не танцевали! Да я дома все модные танцы изучила, в них ничего нет сложного, а тут жди, пока мы до них доберемся!

— Ах, да! Конечно! — вздохнула Флора. — А главное, танцевать без кавалеров — ужаснейшая скука, — и она мельком взглянула на проходивших мимо окна гимназистов.

— Да, смертельная скука! — согласилась Мелани. — Воспитывают нас с какой-то пуританской строгостью, словно мы послушницы в монастыре.

— Да, с чисто пуританской строгостью! — повторила Флора, которой очень понравилось это выражение. — Я не понимаю, почему нам не позволяют брать уроки танцев вместе с кавалерами!

Однако «ужасно тоскливый» месяц прошел, и как-то за ужином, ко всеобщему изумлению, фрейлейн Раймар объявила, что уступила просьбам учителя танцев и позволила ему пригласить на последние уроки своих учеников-гимназистов. Можно себе представить, с каким восторгом встретили эту весть как юные дамы, так и кавалеры!

Среди молодых людей считалось особенной честью пройти строгий отбор и попасть в список приглашенных в пансион фрейлейн Раймар. Гимназисты часто встречали на улице вереницу гуляющих пансионерок, находили, что ученицы старшего класса отличаются необыкновенной красотой, и горели желанием познакомиться с ними.

— Сегодня вы в первый раз будете танцевать с кавалерами! — объявила однажды фрейлейн Раймар и, заметив, с каким возбуждением была принята девочками эта новость, прибавила: — Надеюсь, что ваш восторг не помешает занятиям! Не забывайте, что кавалеры приглашаются не ради разговоров, а ради танцев.

Аннеми фон Боссе эти нравоучения показались очень забавными, и она фыркнула в салфетку. Начальница строго взглянула на нее.

— Эти слова относятся первым делом к тебе, Аннеми! — строго проговорила она. — Боюсь, ты осрамишься перед гостями своим неуместным хихиканьем. Ну как можно вечно смеяться безо всякой причины! А ты, Грета, не болтай попусту. Сначала обдумай хорошенько, что ты хочешь сказать, а потом уже говори!

Фрейлейн Раймар сочла своим долгом дать маленькое наставление каждой из воспитанниц, но девочки пропускали ее советы мимо ушей. Их мысли витали в других сферах, занятые единственным вопросом: «Что надеть вечером?»

Едва выйдя из-за стола, они опрометью бросились наверх по лестнице в комнату Ольги Засувич и сестер Шварц.

Мелани вынула из комода картонку и принялась доставать из нее искусственные цветы и ленты. Подойдя к зеркалу, она приколола к своим прекрасным пепельным волосам красную розу.

— Как вы находите розу? Она мне к лицу? Да что же это такое, в самом деле! Неужели никто не может осчастливить меня своим вниманием всего на одну секунду? — громко спросила она и даже топнула ногой от нетерпения.

— Роза очень тебе идет, Мелани, — ответила Рози Меллер, которая только что вошла и услышала слова подруги. — По-моему, она прекрасно подходит к твоим волосам!

— Спасибо, Рози! Но у тебя вкус не слишком-то развит, извини, что я так откровенно тебе это говорю! — смутила она бедную Рози. — Ольга, прошу тебя, скажи: идет мне эта роза?

С мнением фрейлейн Засувич в пансионе считались: ее туалеты отличались изысканностью, а вкус считался образцовым.

Ольга критически осмотрела Мелани и пожала плечами:

— По-моему, роза слишком яркая для твоих волос, к ним больше подойдет бледно-розовая. Впрочем, что ты наденешь? Ведь цветы нужно подбирать к платью!

— Я думала надеть свое голубенькое!..

— Твое самое лучшее платье?! — выпалила Грета. — Ну, в таком случае, я надену свое кремовое с цветочками!..

В пылу советов и споров открылась дверь, и на пороге появилась фрейлейн Гюссов.

— Фрейлейн Раймар велела вам передать, чтобы вы являлись вечером как обычно, в классных платьях, только без передников!

— Вот тебе и на! — протянула Мелани. — Фрейлейн Гюссов, дорогая, да разве это мыслимо! Наши классные платья уже старые, и к тому же темные!

Но противоречить было еще немыслимее, пришлось остаться в темных шерстяных платьях. Впрочем, прежде чем спускаться в залу, девочки еще раз собрались у Ольги. Та обвела всех придирчивым взглядом и кому-то пришпилила бантик, а кому-то посоветовала надеть воротничок или пришить кружево.

Лучше всех сумела прихорошиться Мелани. Она украсила свое простенькое школьное платьице кружевным воротничком, прикрепила на грудь изящную бледно-розовую розу французской работы, и ее туалет сразу приобрел элегантность.

А вот неуклюжей Грете ничем нельзя было помочь. Ее талия была слишком толстой, ноги и руки — слишком длинными, а главное, она не умела держаться так стройно и прямо, как ее сестра.

— Знаешь, я нахожу, что тебе очень идет темный цвет, — приободрила подругу Ольга и надела ей на шею свое коралловое ожерелье. — Ну вот, видишь, как мило? Полюбуйся-ка в зеркало!

Грета раскраснелась от удовольствия и сердечно поблагодарила Ольгу.

Одна Флора ни с кем не советовалась, считая, что у нее вкус изысканнее, чем даже у Ольги. С большим трудом ей удалось сделать себе настоящую греческую прическу, которая поддерживалась серебряной стрелкой. Спереди она обвила себе голову черной бархаткой и нашла, что голова ее поразительно похожа на изображение головы Афродиты из «Истории искусств»…

Зато Рози оделась как всегда, в темное платье с белым стоячим воротничком. Раз было велено являться «как обычно», она и не стала придумывать никаких украшений.

— Господи! Образцовая-то наша! Посмотрите-ка на Рози, девочки! Точно в церковь собралась, — Ольга обнажила в улыбке свои ослепительные белые зубки. — Рози, милая, ты бы хоть яркий бантик прикрепила, а то в черном у тебя слишком уж серьезный вид!

У Рози, однако, не было ничего подходящего. Мелани подбежала к своей картонке и вытащила красную ленточку:

— Вот, возьми! Смотри, как она тебе идет! Ну, посмотрись в зеркало! Теперь ты хотя бы не похожа на монашку!

— Спасибо тебе, Мелани! Мне очень нравится эта лента, но… знаешь, по правде сказать, ведь нехорошо носить чужие вещи!

— O sancta simplicitas![52] — воскликнула Флора. — Мой друг, твой педантизм граничит с идиотизмом! Прости меня за откровенность, дорогая, но я нахожу, что между подругами слова «мое» и «твое» должны быть синонимами, — и чтобы доказать на деле правоту своих слов, она вынула из картонки Мелани красную гвоздику и без всякого стеснения приколола ее себе к поясу. — Ты ведь ничего не имеешь против, Мелани? — спросила она мимоходом. — Красный цвет мне очень к лицу!

И она с весьма довольным видом стала со всех сторон рассматривать себя в зеркало.

— Но где же Ильза и Нелли? — спросила вдруг Ольга.

В этот момент подруги вошли в комнату — свеженькие, оживленные! Обе надели новые гипюровые воротнички и этим сразу изменили вид своих простеньких платьев. Также на обеих были коралловые бусы: Нелли их надела в виде ожерелья, Ильза же свои прикрепила к часикам.

— Ну, вот и вы! — приветствовала их Мелани. — Дай-ка, Ильза, я украшу тебе волосы этими маргаритками.

Она подошла к Ильзе с цветком, но та засмеялась и отстранила ее руку:

— Нет, меня ты уж пощади! Терпеть не могу искусственных цветов!

— Ну, как хочешь! — обиделась Мелани и бросила отвергнутую маргаритку назад в картонку.

Девочки направились к дверям и стали спускаться по лестнице.

— Ольга элегантнее нас всех, — не без зависти шепнула Мелани Нелли, глядя на шедшую впереди всех Ольгу.

Платье прекрасно облегало стройную фигуру последней, с изящным жилетом из темно-коричневого бархата и без обычного передника оно казалось почти изысканным.

— Впрочем, нетрудно быть всегда элегантной, если даже школьное платье не может обойтись без шелка и бархата, — продолжала рассуждать Мелани. — Наш папа, хоть и богат, не считает нужным покупать нам столь дорогие ткани.

— Ничего страшного, — ответила Нелли на это замечание. — Нужно быть всегда довольным тем, что имеешь!

— Пожалуйста, девочки, подождите минутку! — раздался сзади тоненький голосок. Их старалась догнать Аннеми фон Боссе. — Я еще не готова, — задыхаясь от бега и волнения, сказала она. — Что мне делать? Когда я надевала платье, что-то оборвалось, — кажется, тесемка от нижней юбки. Нелли, милая, посмотри, что там?

Все остановились, глядя на Аннеми. Практичная Нелли быстро поняла, в чем дело.

— Пойдем в нашу комнату, Аннеми, я буду приводить тебе все в порядок. Здесь я не могу, мне нужна иголка и нитка, тогда все будет хорошо!

— Что за педантизм! — вмешалась Флора. — Возьми булавку, к чему еще что-то пришивать! Сколько раз мне приходилось закалывать булавкой маленькие погрешности в одежде!

Но англичанка не любила беспорядка. Она увела Аннеми к себе в комнату и быстро привела все в надлежащий вид.

— Нелли, милая! Тут еще у рукава отпоролось кружевце, пришей мне его, пожалуйста! Ах, Нелли, ты сущий ангел!

Нелли и тут несколькими стежками исправила беду, а окончив работу, придирчиво осмотрела подругу и укоризненно покачала головой. На Аннеми все сидело не так, как следует: белый воротничок съехал набок, брошка была прикреплена неровно, а на лайковых сапожках недоставало двух пуговиц.

— Зачем ты не надеть туфли? — спросила ее Нелли.

— Ах, Бог знает, куда они запропастились! Я никак не могла найти их, да и некогда было шарить под комодом и шкафом. Ничего, и так сойдет!

— Ах, какая ты неаккуратная девочка, милая канареечка! Но теперь уже поздно, шесть часов — сейчас начинаться урок!

Другие девочки поджидали запоздавших у лестницы, и, когда Нелли с Аннеми спустились, все попарно отправились в коридор. Дойдя до двери в залу, первая пара вдруг остановилась, не решаясь войти внутрь.

— Они уже там, я слышу их шепот! — сказала Ольга, она приложила ухо к двери и прислушалась. — Да-да, они там.

— Дай мне посмотреть в замочную скважину, — попросила любопытная Флора и отодвинула подругу в сторону.

Она прильнула к скважине, но тут Грета нечаянно толкнула ее, да так, что Флора стукнулась головой о дверь.

Все мигом отпрянули от двери, испугавшись, что фрейлейн Раймар может услышать шум и тогда выйдет неловкость.

— До чего ты неловкая, Грета, просто ужас! — возмущалась Флора.

Фрейлейн Раймар действительно услышала их суету и открыла дверь:

— Что вы там шумите, почему не заходите? Прошу вас!

Наступил решительный момент. Девочки незаметно толкали друг друга и тихо спорили, кто должен пойти первым.

— Ольга, иди вперед, ты старшая, — прошептала Флора.

— А я младшая, я пойду последней, — воскликнула Грета, которая вообще-то стояла впереди всех.

И тут Рози, как всегда самая разумная, прошептала:

— Пойдем, Ольга, мы не должны заставлять фрейлейн Раймар ждать.

Пример старших девочек несколько успокоил остальных. Все взяли себя в руки и сдержанно, с серьезными лицами вошли в залу.

— Дамы! Позвольте вам представить кавалеров! — встретил их учитель танцев.

Последовали поклоны с одной стороны и реверансы с другой. Флора блаженствовала: она узнала среди танцоров гимназиста, которым втайне давно восхищалась. Недавно она даже воспела его в стихах как Аполлона…

На уроках танцев всегда дежурила фрейлейн Гюссов, сегодня же к ней присоединилась и фрейлейн Раймар. Они с улыбками смотрели на раскрасневшиеся личики воспитанниц, и фрейлейн Гюссов не могла отвести взгляда от Ильзы. Как девочка развилась и физически и нравственно за последнее время, как расцвела! Куда девались ее необузданность, упрямство, ее капризы?

Фрейлейн Гюссов стала сравнивать Ильзу с другими пансионерками и нашла, что ее любимица не только красивее, но и естественнее большинства. Ее природе было чуждо малейшее кокетство, она прямо и открыто смотрела всем в глаза, и в ее детском взгляде можно было прочесть восторженный вопрос: «Жизнь, чудесная жизнь, неужели ты всегда полна радостей и восторгов?»

Даже более правильным чертам Мелани Шварц не хватало этой мягкости и миловидности. Было заметно, что Мелани вполне сознает свою красоту и частенько советуется с зеркалом.

Она и Флора стояли в уголке и обсуждали молодых людей, искоса поглядывая на них и делая вид, будто вовсе их не замечают. Зато Ольга надела на нос свое пенсне и, нисколько не скрываясь, бесцеремонно рассматривала юношей. (Вечером фрейлейн Раймар сделала ей замечание на этот счет.)

Грета и Аннеми уселись в нише окна, хихикая и болтая без умолку. Даже Нелли и та вела себя не без доли кокетства. Зная, как изящно смотрится в хорошеньких, бронзового цвета туфельках, она сумела сесть так, чтобы ее маленькие ножки выглядывали из-под платья.

Рози Меллер, напротив, не выказывала не только кокетства, но и волнения. Она приветливо смотрела на танцоров и подруг и сидела спокойно и так прямо, что даже здесь, на уроках танцев, была примером для всех.

Тапер[53], всегда сопровождавший учителя танцев, по его знаку придвинул к роялю стул и заиграл.

— Пожалуйста, дамы и господа, вальс! — скомандовал учитель, и кавалеры тотчас устремились к дамам — каждый к той, которую мысленно успел себе выбрать.

Красавице Мелани одновременно поклонились трое юношей. Ее тщеславная душа затрепетала от блаженства. Какая жалость, что она не могла танцевать с тремя кавалерами одновременно! Пришлось ей тешить себя надеждой, что все заметили ее триумф.

На самом деле его заметили далеко не все. Но Флора и Грета должны были с горечью признать, что отвергнутые юноши направляются к ним, как к единственным дамам, оставшимся без пары. Флора особенно страдала и с завистью следила за Ильзой, вальсировавшей с ее «Аполлоном».

Разговоры между пансионерками и гимназистами в этот вечер не клеились: всех смущало и тяготило присутствие начальницы.

Нелли говорила мало, боясь наделать глупых ошибок. И впрямь, чем изысканнее она старалась выразиться, тем более забавные фразы у нее выходили. Молодого человека, который собирался по окончании гимназии съездить в Англию, она спросила: «Много ли вы там будете проживать?» Он изумился, но, впрочем, сразу догадался, что его спрашивают не о деньгах. Другого она спросила: «Когда вы восходите утром?», желая выразиться особенно литературным языком. Но над Нелли с ее милыми ошибками никто не смеялся. По мнению молодых людей, она была очаровательна, и к тому же прекрасно танцевала, так что вскоре сделалась всеобщей любимицей.

Болтушке Грете было трудно прикусить язычок, она и то и дело поддавалась своей слабости. Раз Ольга Засувич застала ее на месте преступления, услышав такой разговор:

— Как зовут эту барышню с вьющимися волосами? — спросил Грету танцор.

— Это Ильза Маккет! — ответила Грета и начала выкладывать всю подноготную Ильзы с первого дня ее прибытия в пансион. — Она у нас в пансионе только с августа, ее привез к нам папа. Они живут где-то на юге, если не ошибаюсь, во всяком случае, далеко отсюда. И, подумайте только, она взяла с собой своего щенка и воображала, что фрейлейн Раймар поместит его здесь же, в пансионе! А какая она была неуклюжая! Вы себе представить не можете! Как-то раз она вывалила на пол целую груду тарелок…

— Грета, — прервала ее Ольга, — ты сейчас потеряешь булавку. Отойдем в сторонку, я поправлю тебе воротник!.. Как тебе не совестно, Грета! — с негодованием выговорила Ольга, якобы прикалывая ей воротничок. — Зачем ты позоришь Ильзу? Ты видишь этого молодого человека первый раз в жизни и считаешь своим долгом посвятить его во все тайны нашей пансионской жизни? Тебе что же, хочется, чтобы молодые люди осмеяли нашу Ильзу?

Грета испугалась: что она наделала! Ведь она и не думала причинять Ильзе какой-либо вред, просто не могла молчать и без всякого дурного умысла говорила все, что взбредет на ум. Грета поникла головой и побрела на свое место. Она досадовала на саму себя и решила впредь быть осторожней. Но удастся ли исполнить это намерение? Как трудно болтушке держать язык за зубами!..

Трудно описать все произошедшее во время этого урока танцев. Тут были неизбежны маленькое кокетство и попытки ухаживания, зарождались ревность и горькая зависть, подготавливалась почва для мелких ссор и интрижек…

Фрейлейн Раймар старалась предотвратить ухаживания юношей за воспитанницами и прикладывала все усилия, чтобы пансионерки встречались с ними исключительно на уроках танцев. Однако, к ее крайнему неудовольствию, гимназисты ухитрялись постоянно попадаться навстречу пансионеркам во время их ежедневных прогулок по городу.

Уму непостижимо, каким образом гимназисты угадывали нужное направление! Устраивая прогулку через парк, или по улицам, или даже за город, фрейлейн Раймар могла быть уверена, что произойдет встреча с кавалерами.

Однако секрет был прост: приходящие ученицы старшего класса служили посредницами между гимназистами и пансионерками и передавали последним записочки и стишки от тайных обожателей. Флора Хопфштанге воспользовалась случаем, чтобы послать «Аполлону» свой альбом с просьбой написать ей на память стихи, по возможности собственного сочинения.

После второго урока танцев Нелли получила от подруги по классу маленькую записочку. Дождавшись конца занятий, она поднялась в их с Ильзой комнату и распечатала письмецо.

— How silly[54]! — воскликнула она, прочитав его, и покраснела до корней волос. — Как это глупо, Ильза! Как ему не стыдно! Я не понимать, как он может позволять себе писать мне!

И она моментально разорвала записку на кусочки.

Прежде чем Ильза успела спросить, в чем дело, и выразить свое мнение, в комнату влетела Мелани, сияя от радости и чувства удовлетворенного тщеславия.

— Девочки! Мне нужно сообщить вам кое-что весьма интересное! — сказала она, захлебываясь словами от волнения. — Но дайте честное слово, что не выдадите меня ни под каким видом! И ты, Грета, поклянись, слышишь?

Конечно, она была слишком возбуждена, чтобы и вправду дождаться принесения клятвы. Закрыв дверь на задвижку, она вынула из своего кармана маленький листок и прочитала вслух:

«Милостивая фрейлейн! Вы сделаете меня счастливейшим из смертных, если пришлете свою фотографическую карточку. Моя просьба может показаться Вам дерзкой, но я надеюсь, что Вы меня великодушно простите, когда узнаете, что мое единственное пламенное желание — ежеминутно видеть пред собой черты Вашего лица классической красоты. Итак, смею ли я надеяться?

Готовый к услугам, обожающий ВасГеорг Брайтнер».

Вместо ответа Нелли собрала и тщательно соединила все кусочки своего разорванного письма и тоже прочитала его вслух. Оказалось, что послание было от того же автора и содержало в тех же словах ту же самую просьбу с единственной разницей: красоту Нелли Георг назвал не «классической», а «милой».

Мелани так и застыла со своей победоносной улыбкой на хорошеньком личике. Некоторое время она молчала, переживая досаду, а потом посмотрела на Нелли:

— Итак, как нам быть, Нелли? Нельзя же отказать герру Брайтнеру в его просьбе!

— Не вздумай дарить ему свою карточку, Мелани! — воскликнула Грета, вспыхнув от зависти к своей красивой сестре. — Если ты только осмелишься дать ему свою фотографию, я непременно напишу об этом папе!

— Молчи, тебя не спрашивают! — огрызнулась Мелани. — Нелли, что же нам делать, как ты думаешь?

— Но, Мелани, — вмешалась в разговор Ильза, возмущенная этим вопросом, — что тут еще думать! Ты ведь не подаришь свою фотокарточку молодому человеку, которого видела всего два раза в жизни и который к тому же ведет себя невежливо и недостойно взрослого человека! Он смеется над тобой, и больше ничего!

— Что ты за ерунду болтаешь, лучше бы молчала, невежа! — оборвала ее Мелани. — Позволь спросить, когда, по-твоему, мальчики становятся взрослыми?

— Ну, дай человеку хоть гимназию окончить и самостоятельно встать на ноги, тогда его можно будет причислить к взрослым. Не так ли? — рассмеялась Ильза. — Георг Брайтнер возьмет твою карточку с собой в гимназию и будет хвастаться перед товарищами по классу, что покорил твое сердце. Разве это будет тебе приятно?

— Что же ты, Нелли, молчишь? — обратилась Мелани к подруге. — Как нам поступить?

— А никак! — сухо ответила Нелли. — Мы будем делать так, как будто никогда не получать глупое письмо.

— А если он спросит, что мы тогда ответим? — допытывалась Мелани.

— О! Тоже ничего! Мы будем пожимать плечами и пренебрежительно молчать!

Мелани не могла с этим согласиться. Ей так хотелось обрадовать гимназиста классическими чертами своего лица. Но приходилось мириться с необходимостью.

«И с какой стати ему понадобилось просить у Нелли черты ее милого личика?» — подумала она.

— Вы ужасно скучные, — произнесла она вслух, состроила презрительную гримасу и, пожав плечами, вышла из комнаты.

Уроки танцев, а с ними и визиты молодых людей наконец-то закончились, и фрейлейн Раймар вздохнула свободнее: за последние две недели она убедилась, как сильно отвлекают девочек от серьезных занятий подобные выбивающиеся из привычного распорядка жизни события.

Но в субботу предстоял бал, традиционно завершающий уроки танцев. Впрочем, «бал» — слишком громкое название для такого танцевального вечера: небольшое количество гостей, маленький оркестр и легкий ужин — больше «бал» ничем особенным не отличался. Но и этого было довольно!

Большая зала была празднично украшена: фрейлейн Раймар лично с большим вкусом расставляла комнатные растения, образуя там и сям уютные зеленые уголки.

Воспитанницы находились в страшном волнении — такое важное событие, как первый бал, занимало все мысли девочек. Они вновь и вновь примеряли платья и выбирали прически. Флора, питавшая особенную слабость к фантастическим прическам, старалась придумать нечто невероятное.

Нелли и Ильза только что получили от портнихи свои новые платья из той ткани, что прислала им на Рождество фрау Анна. Оба были сшиты по одному фасону и превосходно сидели.

— Ах, хоть бы скорее приходить время одеваться! — кружилась по комнате Нелли.

Когда Ильза и Нелли наконец нарядились, к ним в комнату вбежала Лили.

— И я пойду с вами на бал! Мне позволили! Я надену свое новое белое платье с розовым поясом. Мне разрешили танцевать! Ой, как я рада! Хочу, чтобы скорее был вечер! — и она подхватила обеими ручками юбку своего платьица и легко протанцевала несколько па.

Уже стемнело, и Лили не заметила нарядных костюмов Нелли и Ильзы. А когда горничная зажгла висячую лампу, девочка замерла от восторга и не могла отвести глаз от обеих девочек:

— Какие красивые на вас платья и какие вы хорошенькие! — воскликнула Лили и всплеснула руками. — Знаешь, Ильза, — продолжала она, — ты похожа на принцессу! Я буду с тобой танцевать! Хорошо?

Ильза взяла крошку на руки и крепко поцеловала ее.

— Какая у тебя горячая головка, — заметила она, проведя рукой по лбу и щечкам девочки. — Что с тобой? Как ты себя чувствуешь?

— У меня болит голова, но не сильно! Она перестанет, и я пойду танцевать! — уверяла малышка, отвечая на Ильзин пытливый взгляд. — И ты пойдешь, — сказала она кукле, которую назвала Ильзой в честь своей старшей подруги, — только будь паинькой, а то я положу тебя в постель, и тебе придется спать…

так неделю спустя записала Флора в своем дневнике…

Уже через час Лили уложили в постель: ее била лихорадка. Доктор не мог сказать фрейлейн Раймар ничего определенного, он прописал лекарство и велел прикладывать к голове ребенка лед. Девочка лежала совершенно безучастно, и фрейлейн Гюссов встревоженно подсела к ее кровати.

После того как ей положили на голову компресс, Лили заснула. Фрейлейн Раймар старалась не волноваться и успокаивала фрейлейн Гюссов:

— У детей часто при малейшей простуде сразу повышается температура, это еще не значит, что ребенок серьезно болен.

Однако же фрейлейн Гюссов недоверчиво покачала головой:

— Если бы можно было отложить сегодняшний бал, — вздохнула она. — Внизу поднимется шум — рукоплескания, музыка, танцы, а тут лежит больной ребенок! Как вы полагаете, фрейлейн Раймар, нельзя ли отложить вечер?

— Что вы, фрейлейн Гюссов, разве это мыслимо! Подумайте только, уже шесть часов, все начинают собираться. Да и дети так рады вечеру, было бы просто жестоко расстроить им праздник. Я не вижу в этом необходимости, как не вижу пока и повода для беспокойства. Да и вряд ли здесь будет слышно, что творится внизу. Пусть танцуют!

— Танцу-ют, — проговорила Лили, которая, проснувшись, уловила последнее слово. — Я так люблю танцевать! Отпусти меня! Я пойду танцевать!

Фрейлейн Гюссов посмотрела на начальницу. Теперь было очевидно, что малышка серьезно захворала и бредит. Но фрейлейн Раймар и тут не встревожилась. Она подошла к Лили и взяла ее за руку.

— Лили, поспи немного, еще рано! Потом, когда все оденутся и сойдут вниз, и ты пойдешь с девочками, а пока спи, дружок! Ведь у тебя головка болит.

Девочка мутными глазками посмотрела на начальницу. Потом она положила руку на голову и тихо прошептала:

— О! У меня головка очень, очень болит!

— Это пройдет, Лили, надо только принять лекарство, — она поцеловала девочку и снова постаралась успокоить фрейлейн Гюссов. Бред, говорила она, еще не означает опасности. У детей такое случается даже при сильном насморке.

Через полчаса — как раз перед началом бала — температура немного спа́ла. Фрейлейн Гюссов вздохнула свободнее и решила, что начальница, пожалуй, права. Ильза с тревогой подошла к учительнице, но та успокоила ее:

— Лили спит. Кажется, ей лучше.

Ильза, в свою очередь, успокоила подруг, которых испугала болезнь всеобщей любимицы. Девочки сразу повеселели и спокойно предались радостям долгожданного вечера. Только Флора пророчила Лили преждевременную смерть.

— Мое предчувствие никогда меня не обманывает! — говорила она трагически, одновременно вытягивая ногу и про себя восхищаясь своими изящными туфельками. — Вот увидите, смерть сломит этот бутончик, которому жизнь не дала еще времени распуститься!

Между тем состояние Лили ухудшилось. Пока девочки танцевали, малышка металась в лихорадке. Фрейлейн Гюссов ни на минуту не отлучалась от ее постели и даже не сошла вниз. Фрейлейн Раймар не хотела расстраивать веселого праздничного настроения и предупредила, что никто не должен знать об ухудшении состоянии Лили. Да и к чему бы это привело? Помочь больному ребенку все равно никто бы не смог.

Снизу доносился шум праздника. Там разговаривали, смеялись, двигали стулья…

— Ильза, пойдем, пойдем скорее! Мы опоздаем! Мне хочется пойти с тобой в залу. Ты красивее всех! — воскликнула вдруг Лили и приподнялась в постели. Фрейлейн Гюссов даже вздрогнула от ее глухого голоса.

— Нет! Ты не принцесса, не королевская дочка! На тебе нет красивого платья! — говорила девочка, стараясь высвободиться из рук учительницы и выбраться из постели. — Ильза, милая, где ты?

Фрейлейн Гюссов попыталась уложить Лили обратно, но та отстранила ее.

— Нет, ты не Ильза, нет! — резко и пронзительно произнесла она, глядя на учительницу бессмысленными глазами.

— Если ты успокоишься, крошка, то я позову Ильзу, — пообещала фрейлейн Гюссов дрожащим голосом. — Успокойся, моя деточка! Ляг опять в постельку, будь умницей! — она уложила малышку и прикрыла ее одеялом.

— Буду умницей! Где Ильза?! — повторила девочка упавшим голосом и опять задремала.

Фрейлейн Гюссов нажала кнопку звонка. Через несколько минут явилась повариха, единственный, кто оставался на кухне (вся прислуга была занята на парадной половине).

— Харренс, позовите ко мне фрейлейн Ильзу, а потом немедленно вызовите доктора. Нашей Лили стало хуже. Но помните, об этом никто не должен знать!

— Ну, а если меня фрейлейн Раймар спросит, — поинтересовалась та, — что мне ей сказать?

— Она вас не спросит, если вы сами ей не скажете! Ей сейчас не до вас. Ну, а теперь скорее пришлите мне сюда Ильзу!

Поварихе посчастливилось: тяжело спускаясь по лестнице, она заметила Нелли и Ильзу. Те весело разговаривали, прохаживаясь по коридору. Она сделала им знак, и подруги остановились.

— Фрейлейн Ильза, фрейлейн Гюссов велела вам прийти в ее спальню.

— А что там случилось? — испуганно спросили обе девочки почти в один голос.

— Да ничего не случилось: маленькой девочке стало хуже, сильно разболелась, я пойду к доктору. Да вы не пугайтесь, фрейлейн! Что ж такого! Не умрет же. Дети, они все так: расхвораются, думаешь — смертный час настал, а завтра — глядь, уже и играют! Ну, да мне некогда! А вы, фрейлейн, внизу, на балу, ничего не говорите про болезнь-то, фрейлейн Гюссов не велела, — прибавила она, направляясь к выходу.

— Я пойти с тобой, — сказала Нелли, но Ильза не согласилась.

— Нет, Нелли, тебе обязательно нужно вернуться назад, — объявила она решительно. — А то все тотчас заметят, что мы обе пропали. Я пойду узнаю, что с Лили, и сразу вернусь к тебе!

Нелли с грустью посмотрела Ильзе вслед и пошла обратно в залу. Как теперь тяжело было видеть все эти веселые, счастливые лица — невольно слезы навернулись ей на глаза. Но никто не должен был видеть ее волнения, и Нелли отошла подальше, за пальмы, опустилась на стул и, обхватив спинку стула руками, поникла головой…

Она не знала, что за ней следит герр Альтхоф. Он заметил грустное, сосредоточенное лицо юной англичанки, увидел, как она спряталась за зеленью, и тихонько к ней подошел.

— Что с вами, мисс Нелли? — спросил он, приветливо глядя ей в глаза. — Почему вы забились в этот темный уголок? О чем вы печалитесь?

— О, герр Альтхоф, вы не знать, наша маленькая Лили заболела! Повариха сейчас позвать Ильзу. Она нам сказать, что нужен доктор! — и в глазах Нелли появилась такая грусть, что невозможно было ей не поверить.

Герр Альтхоф никогда еще не находил ее такой очаровательной, как сегодня. Веселая, шустрая Нелли в воздушном голубом платье, с голубым бантом в светло-русых волосах весь вечер восхищала его. А сейчас от этой новой Нелли с полными слез глазами, в которых так ясно отражалось ее доброе, нежное сердечко, он просто не мог отвести глаз.

— Успокойтесь, мисс Нелли, не плачьте! Послушайте, я сам схожу сейчас наверх и узнаю у фрейлейн Гюссов о здоровье девочки.

С этими словами он встал и покинул залу.

Когда фрейлейн Гюссов открыла дверь, он увидел пред собой трогательную картину: Ильза стояла на коленях у кроватки девочки, положив голову к Лили на подушку. Ее темные локоны смешались с белокурыми волосами Лили. Фрейлейн Гюссов только что положила на горячую головку больной компресс со свежим льдом…

Герр Альтхоф счел вопрос о состоянии здоровья излишним. Присмотревшись к малышке, он понял, что та серьезно больна. Лили смотрела на него бессмысленными глазами, руки ее вздрагивали и хватали пустой воздух… Но когда Ильза хотела встать и отойти, Лили крепко ухватилась за нее и не выпускала.

— Не уходи! Ты моя принцесса, ты лучше всех!.. Потанцуй со мной! Идем!

Вдруг картины ее воображения изменились: Ильза показалась ей Младенцем Христом.

— Ты Младенец Христос… На тебе чудесное платье, оно блестит золотом! На голове у тебя корона! Идем, погуляй со мной. Мы будем гулять с ангелочками? Пойдем! Пойдем! — и тут она, обессилев, упала на подушку.

Ильза обомлела от ужаса. Никогда в жизни ей не приходилось стоять у постели тяжелобольного, она никак не могла овладеть собой. Не в состоянии проронить ни слова, мертвенно-бледная, она схватила фрейлейн Гюссов за руку.

— Вернитесь в залу, Ильза, — посоветовал герр Альтхоф и взял ее под руку, чтобы проводить вниз.

Но девочка покачала головой.

— Нет, я не пойду, простите. Я не покину Лили, — сказала она тихим, но решительным голосом.

Звуки вальса Штрауса, врывавшиеся в тишину маленькой спальной, больше не манили Ильзу: она была разбита горем, душа ее ныла от сострадания к маленькой подруге.

Лили успокоилась только на несколько минут, потом снова начала метаться и бредить пуще прежнего. То она звала Ильзу, желая танцевать, то просила позволить ей поиграть с ангелочками и вдруг запела слабым голоском…

Как невыносимо грустно звучала сегодня и без того тоскливая песенка! Ильза не удержалась: она плакала навзрыд, сердце ее разрывалось от жгучей боли.

— Господи, хоть бы доктор скорее приехал! — прошептала глубоко потрясенная фрейлейн Гюссов, всем сердцем привязавшаяся к чужому ребенку.

Ей показалось, что прошла целая вечность, когда доктор наконец вошел в комнату. Он посмотрел на ребенка и ужаснулся. Малышка очень изменилась за несколько часов: круглые щечки впали, темные глаза потускнели и бессмысленно смотрели в одну точку.

Доктор взял ручку девочки и пощупал пульс. Не замечая его присутствия, она снова начала петь свою песенку.

— Ой! Ой! Больно! — вскрикнула она вдруг и схватилась за голову.

Доктор всыпал в стакан с водой порошок и, разболтав, подал лекарство малышке. Она не хотела пить, и только Ильзе удалось заставить ее раскрыть рот. Еще через некоторое время девочка успокоилась и задремала.

— Где живут родители девочки? — обратился доктор к фрейлейн Гюссов. — Советую немедленно телеграфировать им. Я не ручаюсь за счастливый исход болезни. У девочки тяжелое воспаление легких.

— Насколько мне известно, у нее жива только мать, — ответил герр Альтхоф за фрейлейн Гюссов и вызвался сходить на телеграфную станцию. Он рассудил про себя, что мать, получив депешу, сможет прибыть на следующий же вечер. Прежде чем покинуть пансион, молодой профессор заглянул в залу, чтобы передать фрейлейн Раймар опасения врача.

Нелли в этот момент танцевала с Георгом Брайтнером и не могла выйти из ряда танцующих. Она бросила на герра Альтхофа вопросительный взгляд и тут же поняла печальную правду.

«О, скорее бы кончился этот танец и можно было узнать, что с Лили! Неужели это правда, неужели Лили опасно заболела и может умереть?» — думала Нелли. Однако герр Альтхоф поговорил с начальницей и вышел из залы.

Юная англичанка посмотрела на начальницу, но ничего не смогла прочесть в ее приветливой улыбке и спокойных серых глазах. В действительности фрейлейн Раймар была сильно встревожена, но прекрасно умела владеть собой.

«К чему расстраивать веселье? — думала она. — К чему портить хорошее впечатление от удавшегося праздника? Через каких-нибудь полчаса танцы закончатся, и воспитанницам следует лечь спать. Им незачем знать, насколько серьезна болезнь Лили. Девочкам непременно нужен крепкий, безмятежный сон после такого шумного вечера! А если Лили в самом деле хуже, то они и без того узнают утром грустную весть…»

Исчезновение Ильзы, конечно, было замечено. Нелли, как могла, старалась скрыть правду:

— Ах, у нее вдруг заболеть голова! — наивно лгала она, показывая ямочки на щеках. — Она скоро прийти!

Но бал подходил к концу, а Ильза не возвращалась. Фрейлейн Раймар попросила мисс Лид заменить фрейлейн Гюссов в спальнях верхнего этажа и проследить за тем, чтобы девочки разделись быстро и без шума. Пансионерки живо юркнули в постели, но, как только мисс Лид обошла комнаты и, потушив лампы, ушла к себе, девочки собрались в спальне Рози Меллер и Аннеми фон Боссе. Нужно же им было обменяться восторженными впечатлениями!

Мелани Шварц единственная получила во время котильона[56] целых одиннадцать букетиков и теперь с гордостью любовалась своими трофеями.

— Ах, как жаль, что все уже кончилось! — вздохнула она с сожалением.

— Да, все тленно в нашем мире, остается одно воспоминание! — вздохнула и Флора, украдкой посматривая на фотографию, запрятанную в носовой платок. Это была карточка Георга Брайтнера, с которым они обменялась портретами.

— Ах, девочки! Что это был за чудесный вечер! — в восторге объявила Аннеми. — Жаль, что я многого не могу вам рассказать!

— И я! И я тоже! — послышалось со всех сторон.

— Вы не поверили бы своим ушам, если бы я начала рассказывать о пережитом! — воскликнула Мелани и закатила хорошенькие глазки. — Да, впрочем, нельзя говорить обо всем! — и, вспоминая все прелести вечера, она забыла об осторожности и произнесла последние слова в полный голос.

— Тише, Мелани, разве так можно! — остановила ее Рози. — Давайте лучше спать, девочки, — прибавила она. — Нам велено ложиться и не шуметь, а обо всех ваших приключениях и впечатлениях можно слушать до утра!

— Ну, завтра воскресенье, можно будет выспаться, — заметила Грета, горя от нетерпения узнать все новости.

— Но где же Ильза и Нелли? Я не видела Ильзу весь вечер. Неужели у нее впрямь так разболелась голова? — прервала ее Флора и заговорщицки предложила: — Пойдемте, проберемся к ним на цыпочках, посмотрим, что они там делают!

— Пойдемте, пойдемте, — решили все, за исключением одной Рози. Она не захотела ослушаться и осталась в своей постели.

Но только девочки выглянули в коридор, как перед ними возникла мисс Лид.

— Куда вы собрались? — спросила она сердито. — Немедленно идите спать! И завтра я сообщу о вашем поведении фрейлейн Раймар!

Заговорщиц точно окатило водой, они присмирели и разбрелись по спальням. Скоро в верхнем этаже водворилась тишина. Усталость взяла свое, говор смолк, и сон сомкнул отяжелевшие веки. Восторги прошедшего вечера снова проносились перед девочками в ярких сновидениях.

— Но зато переход от восторженных снов к прозе будничной жизни как грустно суров! — театрально продекламировала Флора, проснувшись на следующее утро…

Усталые девочки спали крепким сном, а в спальне фрейлейн Гюссов, где лежала маленькая Лили, никто не смыкал глаз. Лили перестала метаться, но по-прежнему лежала без памяти, ее жар становился все сильнее. Доктор сообщил свои опасения вошедшей начальнице. Ильза стояла в сторонке и не переставая плакала.

— Пойди ляг, Ильза, — мягко сказала ей фрейлейн Раймар, приподняв пальцем заплаканное лицо девочки. — Тебе здесь незачем оставаться.

Доктор также решительно советовал Ильзе удалиться и лечь спать. Ильза с мольбой посмотрела на начальницу, но фрейлейн Раймар настояла на своем, хотя голос ее дрожал от сдерживаемых слез:

— Иди спать, Ильза. Ты добрая девочка! Однако я не могу позволить тебе остаться здесь, это может повредить твоему здоровью. Да и к чему?.. Ты не можешь помочь малютке, — посмотри, она уже никого не узнает!

На прощание Ильза медленно подошла к Лили, взяла маленькую ручку и поцеловала ее.

— Спи, милая моя крошка, — тихо пролепетала она, — спи спокойно!

Она простилась с Лили, глядя на нее полными слез глазами и чувствуя, что прощается навеки. Потом она вышла, зажимая платком рот, чтобы заглушить рыдания…

За дверью, в коридоре, стояла Нелли. Она незаметно последовала за начальницей и теперь ожидала здесь. Ильза бросилась ей на шею, и Нелли бережно повела безутешную подругу наверх, в их комнату. Ильза в изнеможении упала на постель и, рыдая, уткнулась в подушки.

— Что, Ильза, она очень больна? — спросила Нелли.

— Ах, Нелли! Она умирает! Наша маленькая Лили умирает!

Лицо Нелли побледнело. Она вся задрожала, но не произнесла ни слова. Она не умела выражать свои чувства так бурно, как Ильза. И немудрено! Ильза до сих пор не ведала горя, ее детство промчалось как ясный майский день. А Нелли? Сколько печали и забот изведала на своем веку девочка, так рано потерявшая родителей!

Она молча подсела к Ильзе и взяла ее за руку.

— Ильза, — позвала она, — не надо плачь так сильно, сядь рядом со мной. И если мы будем плакать всю ночь, мы не можем сделать, чтобы Лили была здорова. Когда Бог говорить: «Я хочу взять ее к себе», мы должны молчать! О, Ильза, ты должна верить мне, это не так страшно — умереть. Кто знать, что ожидает нашу Лили в ее жизни? Я думаю, всегда лучше умереть в детстве… Я очень, очень жалею, что Бог не взял меня к себе, когда я была еще очень маленькая девочка!

Как грустно прозвучали эти слова! Сострадание Ильзы тут же сосредоточилось на любимой подруге. Она ничего не ответила, но приподнялась с постели и крепко обняла Нелли. И обе девочки, в своих светлых бальных платьях, которые они собирались носить на радость, в этот серьезный миг заключили союз на всю жизнь. Луна, выступив из-за темной тучки, озарила тусклым светом бледные, заплаканные лица подруг, которые долго сидели молча, крепко прижавшись друг к другу…

Какое грустное воскресенье последовало за веселым праздником! Когда воспитанницы, полные впечатлений о минувшем вечере, сидели за утренним чаем, вошла фрейлейн Гюссов. Все увидели ее бледное заплаканное лицо, и гул голосов сразу стих: девочки догадались, что она пережила тяжелую ночь.

Ильза и Нелли стояли в сторонке, будучи не в состоянии разделить всеобщее оживление, и сейчас же подбежали к ней.

— Фрейлейн Гюссов, как Лили? Лучше ей? — с трепетом спросила Ильза, еще надеясь услышать: «Да».

Но фрейлейн Гюссов грустно покачала головой, и в глазах ее опять заблестели слезы.

— Нет, — сказала она, — не лучше, напротив, состояние Лили ухудшилось, и следует ожидать самого плохого. Я вам сообщаю это, чтобы вас не слишком испугало известие о… — она не смогла договорить фразы, слезы сдавили ей горло.

Наступило гробовое молчание. Но когда Ильза громко зарыдала, со всех сторон послышался плач. Фрейлейн Гюссов вышла, Ильза поспешила за ней:

— Фрейлейн Гюссов, пожалуйста, позвольте мне навестить Лили, — попросила она, умоляюще глядя в глаза учительнице.

Но фрейлейн Гюссов не могла исполнить этой просьбы.

— Нет, тебе никак нельзя видеть ее, мой друг, она так изменилась за ночь, что ты, при всей своей пылкой фантазии, никогда не забудешь этой страшной картины. От прежней Лили осталась лишь тень.

Она поцеловала безутешную Ильзу и вернулась к себе, где у постели больной сидела фрейлейн Раймар. Начальница так и не отходила от Лили всю ночь.

Вернувшись в столовую, Ильза застала там мисс Лид, которую фрейлейн Гюссов попросила отвести воспитанниц в церковь. Она торопила девочек.

— Я не могу пойти с вами сегодня, мисс Лид, — объявила Ольга; она, против обыкновения, не могла совладать с собой и громко рыдала.

— Я тоже не хочу! И я не пойду! — послышалось несколько решительных голосов.

Даже Рози Меллер, которая всегда беспрекословно повиновалась и никогда не возражала, попросила позволения остаться сегодня дома.

— Я так взволнована, — объяснила она, — что не могла бы сегодня слушать проповедь.

— Я вас не понимаю, — ответила англичанка, с удивлением обводя взглядом девочек. — Разве храм Господень не лучшее убежище для страдающей души? Разве Господь не говорит, чтобы мы обращались к Нему со всеми нашими горестями и заботами? Я пойду и помолюсь за больную, может быть, Господь услышит мою молитву!

И она вышла из столовой в сопровождении лишь нескольких младших учениц. Даже Нелли не последовала за ней, не потому, что была не религиозна, — о нет, Нелли была глубоко набожной, — но ей казалось немыслимым покинуть почти что свой родной дом в тот момент, когда над ним витал ангел смерти.

— Я тоже буду молиться, — тихо проговорила она, вышла из столовой и направилась в свою комнату.

Там она стала на колени и, сложив руки, от всей души молилась за больную, чтобы Господь Бог оставил маленькую Лили в живых…

Но Бог не услышал ее молитвы. К вечеру фрейлейн Раймар настежь открыла окна в комнате фрейлейн Гюссов. Лили скончалась, ангел смерти тихо вознес к Богу ее непорочную душу…

Ребенок будто бы спал: искаженные судорогами черты лица разгладились, и на губах появилась ясная улыбка. Фрейлейн Раймар и фрейлейн Гюссов с глубокой печалью смотрели на тело маленькой страдалицы и не могли отвести глаз от ее лица. В этот момент оно озарилось лучом заходящего солнца, из открытого окна дохнуло свежестью пробуждающейся весны. В обнаженных ветвях уже перекликались, громко сообщая друг другу новости, птицы, снег растаял, и сквозь прошлогодний дерн кое-где с неудержимо-страстным порывом пробивались свежие зеленые стебельки…

— Бедная, бедная деточка! Как рано ты должна была умереть вдали от родного крова, — сквозь слезы проговорила фрейлейн Гюссов.

— Она была счастлива в пансионе, здесь был ее дом! — утешала ее фрейлейн Раймар. — Девочка не была нужна даже родной матери; при ее-то образе жизни и настоящего дома для нее не существовало…

— Посмотрите, фрейлейн Раймар, не верится, право, что она больше не дышит! О, она счастлива! — проговорила фрейлейн Гюссов и в порыве чувств с плачем нагнулась над телом малышки и поцеловала холодный лоб. — Спи спокойно, милое дитя! Бог любил тебя и уберег от всех разочарований жизни!

— Фрейлейн Гюссов, дорогая, успокойтесь! Не надо так плакать, — пыталась привести ее в чувство фрейлейн Раймар. — Нам надо собраться с духом! Придется сообщить девочкам об исходе болезни; но мы должны быть спокойны, чтобы не слишком взволновать их юные души.

Однако известие потрясло девочек, особенно Ильзу, которая никак не могла совладать с собой. Она плакала долго и с каким-то странным упоением. Ей казалось, что она не переживет этого страшного горя. Никогда в жизни она не чувствовала себя такой несчастной, как в первую ночь после смерти Лили. Даже когда-то, стоя у порога пансиона и глядя вслед удаляющемуся экипажу, который увозил ее дорогого папу, она не чувствовала той жгучей душевной боли, какую причинила ей смерть малышки.

Лили похоронили. Воспитанницы осыпали ее маленький гроб цветами и венками. На могиле фрейлейн Раймар лично посадила первые весенние цветы: фиалки, подснежники, крокусы…

Пансионерки долго не могли привыкнуть к мысли, что Лили уже нет в живых, им все казалось, что вот-вот дверь откроется, и девочка засеменит своими маленькими ножками… И еще всех сильно удивило, что мать Лили не приехала даже на похороны.

В воскресенье, в день смерти ребенка, фрейлейн Раймар получила телеграмму: мать Лили уведомляла, что не может прибыть раньше вторника, так как в понедельник дебютирует в новой пьесе. Когда вечером ей телеграфировали о смерти дочери, фрау Любауэр прислала длинное письмо, полное отчаяния и жалоб на судьбу, которая отняла у нее ее единственное сокровище, но сама так и не приехала.

На похороны она прислала громадный венок из живых цветов с длинной белой лентой. Еще фрау Любауэр просила фрейлейн Раймар заказать на могилку ребенка памятник с изображением молящегося ангела и надписью: «Дорогое дитя, молись за свою мать». На этом она считала свои материнские обязанности оконченными.

— Моя мама приехала бы, если бы услышала, что я серьезно захворала, — заметила Ильза, читая Нелли вслух письмо фрау Анны, в котором последняя так ласково старалась утешить девочку после смерти Лили.

— Oh, of course[57]! Она приехала бы и из Америки, — горячо согласилась Нелли, заочно полюбившая фрау Анну за ее доброту.

— А ведь она мне не родная мама, всего лишь мачеха, — задумчиво продолжала Ильза. — Ах, милая Нелли, стоит подумать, какой я была дома противной, как я злила маму, — и мне страсть как досадно на себя! Как ты думаешь, простит ли она меня когда-нибудь? А, Нелли?

Пережитое горе сделало Ильзу мягкой и восприимчивой для чистых чувств. Вся ее душа просветлела, она повзрослела за последние две недели, стала мудрее. Раньше подобные мысли не рождались в ее голове, а если они вдруг и появлялись, то им не давало развиться природное упрямство. Но теперь, после пережитого горя, Ильза серьезно задумалась над своим поведением и вспомнила свое недружелюбное отношение к мачехе. Сегодня она чувствовала потребность излить перед подругой всю свою полную раскаяния душу.

— О, не надо быть печальной оттого, my child[58]! Твоя мама такая хорошая, у нее такое доброе сердце, что там нет места для сердитых чувств. Она не думать больше, какая ты была прежде. И потом, ты была тогда еще глупенькой baby, а теперь ты уже совсем взрослая умная девочка!

— Ты правда так думаешь, Нелли? — спросила Ильза, пытливо глядя своими детски наивными глазами на подругу.

— Конечно, серьезно, и знаешь, какой совет я хотеть дать тебе? Ты должна садиться и писать твоей маме длинное письмо, просить у нее извинения.

Ильза задумалась.

— Ты права, Нелли, — решительно сказала она после минутного молчания, — я ей напишу. Я чувствую, что обязана написать ей! И сейчас же примусь за дело — до ужина еще целый час, к чему ждать воскресенья!

Она достала свой бювар и только принялась писать, как к ним влетела Флора Хопфштанге, вся запыхавшись, с блестящими от оживления глазами:

— Девочки! Мне обязательно нужно прочесть вам мои новые стихи. Это лучшее, что я вообще написала за последнее время! Итак, я начинаю: «Элегия на смерть бутона розы, сломленного бурей»…

Нелли зажала уши.

— Молчи, пожалуйста! Я не желать слушать твои глупости! Не зли меня твоими стихами!

— Да, Флора, ты уж на нас не сердись, — сказала ей и Ильза. — Мы, право, не в состоянии слушать сейчас твои стихи. Мы еще слишком удручены горем, чтобы смеяться. А ты ведь знаешь, что твоя поэзия нас всегда смешит…

Флора страшно обиделась. Она закрыла свою тетрадь в синей обложке, на которой большими буквами было написано: «Песни скорби и печали».

— Вы решительно ничего не смыслите в поэзии и не способны оценить возвышенность моего творчества! Вы прозаичны, как кухонный передник! Да! И я рада, что скоро наступит Пасха и я смогу хоть на две недели покинуть этот приземленный пансион!

Она оставила неблагодарных слушательниц и пошла разыскивать Рози Меллер, единственную из девочек, кто терпеливо внимал ее чтению. «К сожалению, у нее не хватает понимания, — втихомолку сокрушалась Флора. — Но что делать?»

Письмо фрау Анне было отправлено. Миновала неделя, а ответа все не приходило. Ильза стала беспокоиться и волноваться. Нелли утешала ее:

— Что ты так беспокоиться? Еще не вечность же прошла с тех пор, как ты написать. Ты должна быть терпелива и не думать так много о письме! Я держу пари, что ты получить сегодня длинное-длинное письмо! Вот, сама скоро увидеть!

И предсказание Нелли сбылось.

— Ильза Маккет! — позвала ее начальница, когда девочки собрались к обеду. — Зайди после обеда ко мне в комнату, мне нужно тебе кое-что сообщить.

Ильза едва могла есть от волнения. Что собиралась сообщить ей начальница?..

С сильно бьющимся сердцем она постучала в дверь фрейлейн Раймар.

— Я только что получила письмо от твоего папы, в котором он просит меня сообщить тебе приятную новость. Ты не догадываешься, в чем дело?

— Нет, — простодушно ответила Ильза и с любопытством посмотрела на начальницу.

— Твой папа пишет, что Бог послал тебе братишку, Ильза! Читай сама, вот письмо! В конверте ты найдешь еще одно письмо, адресованное на твое имя.

Известие так ошеломило Ильзу, что она задрожала от радости и не смогла сразу ничего прочитать. Кровь бросилась ей в голову, она вспыхнула и кинулась обнимать и целовать начальницу — нужно же ей было как-то излить свой неудержимый восторг!

Опомнившись, она вдруг застыдилась, что забыла всякую почтительность и так бесцеремонно бросилась начальнице на шею.

— Простите меня, — проговорила она тихо и отошла на шаг от фрейлейн Раймар, но начальница сама подошла к ней и еще раз крепко обняла девочку.

— Поздравляю тебя, дитя мое, — сказала она сердечно, — дай Бог здоровья твоим маме и братишке! — и, обратившись к фрейлейн Гюссов, прибавила: — Светлая радость — лучшее доказательство чистой, детской души Ильзы. А ведь когда-то я думала, что Ильза не сможет изменить своего дерзкого и упрямого характера!

Но Ильза ее уже не слышала — с письмецом в руке она стремглав помчалась к Нелли:

— Нелли, милая, представь себе, у меня маленький братишка, фрейлейн Раймар мне сказала! Вот и письмо от мамы!

И она быстро распечатала конверт. Письмо было написано несколько дней тому назад и, вероятно, залежалось у папы, который хотел прибавить несколько строк.

— Ну, что мама написать? — Нелли горела от нетерпения услышать весточку о фрау Анне.

И Ильза прочла:

А папа тут же приписал:

— Ах, Господи, — смеялась Ильза сквозь слезы умиления, — хоть бы скорее домой! Еще так долго до Пасхи, а мне уже хочется домой, увидеть папу, маму и маленького братишку!

Вечером Ильза, которая все время думала о родившемся братике, вспомнила маленькую Лили.

— Нелли, давай попросим фрейлейн Гюссов пойти с нами в лес, нарвем фиалок и принесем веночек на могилку Лили, хорошо?

Фрейлейн Гюссов с удовольствием поддержала эту идею, и после ужина они втроем отправились в лес. Как чудесно там было! На деревьях распускались почки, и девочки полной грудью вдыхали аромат молодой листвы. Странное чувство охватило юные сердца. Их куда-то неудержимо влекло какое-то страстное желание, в их головках стали рождаться какие-то мысли, или, скорее, грезы, бесформенные, неясные, как дивный сон, как предчувствие волшебного, неземного счастья.

А на могилке, украшенной благоухающими фиалками, было так тихо и мирно… Где-то пела поздняя птичка, вдали куковала кукушка, и души девочек переполняли нежные, отрадные чувства… Шумное горе улеглось и обратилось в тихую грусть, а рядом с ней пробилось и росло новое чувство — чувство пробуждающейся жажды жизни…

Флора сидела пригорюнившись в своей спальне: герр Альтхоф поставил ей двойку за последнее сочинение, и она никак не могла успокоиться.

— И это мне, — повторяла она, — мне! Он и не подозревал, конечно, что я сама уже пробую силы на литературном поприще! Теперь, однако же, он мог в этом убедиться. Да, герр Альтхоф! Небось, не думали, не гадали?..

Дело в том, что она преподнесла учителю свою совершенно новую фантастическую поэму, которую надеялась представить на сцене в день именин фрейлейн Раймар. К рукописи поэтесса приложила письмо на розовой бумаге, в котором выражала надежду, что ее произведение понравится герру Альтхофу и он не откажет ей в добром совете.

«Если Вы, многоуважаемый герр Альтхоф, сочтете нужным внести некоторые изменения, я с благодарностью приму Ваши предложения», — так она закончила свое письмо.

Но прошло уже пять дней, а ответа все не было.

«Что же он так медлит? — недоумевала юная писательница. — Ему непременно должна понравиться моя “Фея цветов”, в этом не может быть сомнений».

Флора ждала блестящего успеха своей стихотворной сказки. Дав волю воображению, она уже слышала шумные аплодисменты — это вызывали ее, поэтессу… Она представляла себе, как медленно, с опущенными глазами, выходит из-за кулис на сцену… Со всех сторон слышатся возгласы: «Флора, Флора!» — и все с любопытством смотрят на нее… Да, вот, глядите, смотрите на вашу Флору, над которой вы вечно смеялись! Вы не верили, что у нее талант, но теперь-то все в этом убедились!..» И она, как подобает скромной девочке, боясь поднять глаза, улыбаясь, кланяется во все стороны…

Флора подошла к зеркалу, чтобы отрепетировать перед ним поклоны и улыбки. «Феей цветов, конечно, буду я. Кто, кроме меня, сможет так хорошо войти в роль? — продолжала мечтать девочка. — И как мне пойдет костюм феи! Серебристое газовое платье, усеянное гирляндами роз, на голове венок из живых цветов… Волосы я распущу, длинными, волнистыми прядями они будут спадать мне на плечи, как у русалки…»

Она расплела косу, распустив пряди по плечам, продолжая громко и с пафосом декламировать первые строки своей поэмы:

В это мгновение кто-то постучал в дверь и изо всех сил стал теребить ручку. Послышался голос Греты Шварц:

— Да что же это такое! Открывай скорее! Зачем ты заперлась?

Флора быстро заплела волосы и, отодвинув задвижку, с досадой в голосе спросила:

— Чего тебе?

Грета вошла и с удивлением оглянулась:

— С кем это ты так громко разговаривала? Ведь тут никого нет!

Флора пропустила вопрос мимо ушей: она увидела у Греты свою тетрадь и выхватила ее у подруги из рук.

— Отдай! — воскликнула она. — Каким образом моя тетрадь попала к тебе?

— Будь, пожалуйста, повежливее, — заметила Грета. — Что за манера вырывать из рук! Герр Альтхоф велел передать тебе тетрадку, вот и все!

— Но почему он сам не позвал меня и не передал ее лично? Ты, со своей глупой манерой вечно лезть в чужие дела, верно, сама навязалась в почтальоны? Ну, да ладно уж, проваливай! Мне не хочется тебя сейчас видеть!

Но Грета, услышав такую неблагодарность, напротив, решила остаться. Она почувствовала, что тут кроется какая-то тайна, которую любопытно будет узнать.

— А я не уйду, — объявила она. — Мне хочется побыть с тобой! — и она преспокойно уселась на Флорину кровать.

— Вот несносное создание! Сущее наказание с ней! — произнесла с негодованием Флора и отвернулась от подруги.

Но вдруг ее осенила блестящая мысль.

— Впрочем, если тебе так нравится у меня, то милости прошу, оставайся! Ты мне нисколько не мешаешь, — сказала она и, потихоньку подойдя к двери, вышмыгнула из комнаты, не дав подруге опомниться.

Выйдя в коридор, она живо повернула ключ, и любопытная Грета оказалась запертой в комнате, как птичка в клетке.

Флора поспешила в сад к своему любимому месту под плакучей ивой, где зеленая листва со всех сторон укрывала ее от любопытных взглядов. Она раздвинула нависшие ветки, уселась на скамеечке и прижала руку к бьющемуся сердцу, вся дрожа от волнения, точно в лихорадке:

— Господи! Что же он написал? Как оценил мою поэму?

Девочка долго не решалась раскрыть тетрадь, но наконец превозмогла свою слабость и вновь почувствовала себя уверенно. Она смело раскрыла первую страницу и начала искать какие-либо замечания. Однако же, сколько ни переворачивала листы, не нашла ни единой поправки…

Флора встряхнула тетрадь, надеясь, что выпадет письмецо или записочка, но ничего подобного не обнаружилось. Она была в высшей степени поражена. Что это значит? Флора уже хотела отложить тетрадь в сторону, как вдруг заметила маленькое слово, аккуратно выведенное красными чернилами как раз в росчерке слова «Конец».

Прочитав его, она похолодела: безжалостным «Чепуха!» герр Альтхоф объявил смертный приговор ее бедной «Фее цветов». И аккуратно выведенная двойка в конце!

— Это отвратительно с его стороны! — проговорила Флора дрожащими губами.

Она пылала от гнева и всей душой ненавидела человека, которого до сих пор обожала. Отчего он не хочет признать ее талант? Он всегда придирался к ней! И эта двойка тоже была знаком его личной неприязни… Напиши что-нибудь подобное Ильза Маккет, он непременно поставил бы ей пятерку…

«Нет, я пойду и попрошу у него объяснений! Это несправедливость, сплошная несправедливость! — решила Флора, но тут же передумала идти, боясь потерять сознание от страшного волнения. — Я должна быть мужественной, а не слабой. Я должна ему доказать, что в состоянии бороться с трудностями и уничтожить все преграды, которые меня ожидают на пути к славе! Что за малодушие! Ведь все великие были вынуждены шаг за шагом завоевывать себе признание…»

Да, лучше она ему напишет, сейчас же напишет и попросит объяснить, почему он находит ее поэму чепухой!

Флора вынула из кармана записную книжку, но едва успела набросать несколько строк, как заметила Грету Шварц, мчавшуюся прямо к ее убежищу. Флора мигом спрятала записную книжку в карман — и тут же Грета отодвинула ветки и предстала перед ней.

Мысли Флоры были заняты исключительно письмом. Она на минуту совсем забыла о манускрипте, лежащем рядышком на скамейке. Зато от глаз Греты он не укрылся. Последняя мигом схватила ценную добычу и бросилась бежать.

— Ага, фрейлейн Флора! — мстительно крикнула она, убегая. — Теперь я доберусь до твоих секретов! Теперь тебе не будет пощады! Ты в моей власти!

— Грета, милая, отдай! — умоляла Флора, стараясь нагнать похитительницу. — Я тебе подарю все, что хочешь, только отдай мне тетрадь!

Но Грета не слушала: громко смеясь, она мчалась по направлению к дому.

— Ты не смеешь читать моих произведений, ты должна отдать мне тетрадку! Понимаешь? Я требую этого!

— Ого-го! Скажите на милость, какие громкие слова! Она требует! Вот наивность! — и Грета исчезла в доме, оставив бедную Флору далеко позади.

При всей своей неуклюжести, Грета отличалась прекрасным здоровьем и бегала как мальчишка. Слабая, малокровная Флора не могла состязаться с ней. Поняв, что безнадежно отстала, она остановилась, и слезы жгучей досады хлынули из ее глаз. Она знала, что Грета обязательно покажет поэму всему классу, а подруги подымут ее на смех и конца не будет их обидным насмешкам…

Однако же судьба над ней смилостивилась. Уже в коридоре Грета обернулась, чтобы крикнуть Флоре: «Теперь-то я прочту все твои секреты!» — и чуть не натолкнулась на герра Альтхофа.

Учитель тотчас понял, в чем дело, тем более что у Греты был очень испуганный вид.

— Ведь я поручил вам передать эту тетрадь Флоре Хопфштанге. Почему же она до сих пор в ваших руках?

Грета промолчала: ей было очень неловко, и она покраснела до ушей.

— Я вижу, что на вас нельзя положиться, и впредь не буду вас утруждать подобными поручениями, — продолжал герр Альтхоф. — Отдайте мне эту тетрадь, я лично передам ее фрейлейн Хопфштанге.

Грета протянула ему требуемое.

— Она сама виновата, — старалась оправдаться девочка. — Она заперла меня в своей комнате. В наказание я взяла у нее тетрадь!

— В наказание? — повторил герр Альтхоф с иронической улыбкой. — Ну, а при чем же тут тетрадь? Что вы собирались с ней делать?

— Ах, право, ничего! — вспыхнула Грета. — Я бы не стала читать этих глупостей! Флорины стихи слишком скучны и банальны. Я хотела только подразнить ее, больше ничего!

— В самом деле? — учитель недоверчиво улыбнулся. — Однако же примите от меня маленькое нравоучение: не будьте впредь такой нескромной и любопытной! Знаете, любопытство — очень несимпатичная черта в характере молодой девушки!

Он отвернулся от Греты и направился к Флоре, которая медленно подходила к ним. Слезы еще блестели на ее ресницах, но глаза устремились на освободителя с выражением полного блаженства. Куда девалась ее ненависть? Она пропала без следа! Прежнее обожание и чувство бесконечной преданности вновь овладели всем существом восторженной поэтессы. В порыве величайшей благодарности она наклонилась, схватила руку герра Альтхофа и прильнула к ней горячим поцелуем.

— Благодарю вас, — прошептала она и поспешила к своему убежищу.

И там, вдали от посторонних глаз, написала сонет «Освободителю»…

Герр Альтхоф посмотрел ей вслед и грустно покачал головой.

— Бедная, эксцентричная особа, — вздохнул он. — Как бы излечить ее? Но, кажется, она безнадежна!..

Наступил май. Приближались именины фрейлейн Раймар, которые в пансионе отмечались с особым торжеством.

— В этом году я бы с радостью отказалась от шумного празднования, — призналась однажды фрейлейн Раймар мисс Лид и фрейлейн Гюссов, — но не могу отменить его ради наших учениц. После смерти Лили они совсем повесили головы, и мы должны отвлечь и развеселить их.

Итак, было решено готовить праздничную программу — и целых два спектакля! Мисс Лид разучивала с пятью приходящими ученицами английскую пьесу, а фрейлейн Гюссов выбрала для постановки французскую комедию. И ей стоило немалого труда договориться с некоторыми актрисами! Флора Хопфштанге ни за что не хотела играть старую даму, утверждая, что Рози Меллер намного больше подходит для этой роли. У Рози же не было никаких способностей к игре на сцене, да и по-французски Флора говорила гораздо лучше.

Фрейлейн Гюссов пришлось вести настоящий бой с воспитанницей:

— Как хочешь, Флора! Если тебе не нравится роль, которую тебе назначили, мы выберем кого-нибудь из приходящих учениц. А ты можешь на этот раз удовольствоваться ролью зрительницы.

Такая перспектива вовсе не улыбалась Флоре, и после долгих колебаний она наконец великодушно согласилась исполнить роль старой баронессы.

— Pour ne pas gâter l'ensemble[59], — объявила она фрейлейн Гюссов.

Ильза и Мелани Шварц играли ее дочерей, и роли идеально подходили им по характеру: Мелани — элегантная, тщеславная барышня; Ильза, напротив, сорви-голова, с которой слабая мать не в силах справиться. Является молодой дальний родственник, и ему удается обуздать шалунью. В финале он на ней женится.

— Ольга, ты возьмешь на себя роль кузена, — коротко объявила фрейлейн Гюссов.

— Почему Ольга? — удивилась Ильза. — Да разве она может играть молодого человека?

Такое простодушие вызвало настоящий шквал эмоций: все разом заговорили, стараясь объяснить Ильзе наивность ее вопроса.

— Разве ты не знала, что мы играем и мужские роли? — спросила Ольга.

— Вот сказала! Неужели ты не знаешь, что мужчинам запрещен вход в наши священные покои? — пояснила Флора.

— Боже! До чего она наивна! — фыркнула Мелани. — Потому-то и нет никакой охоты играть пьесы в пансионе, если мы сами исполняем роли мужчин!

— Ха-ха-ха! Нет, эта Ильза! — хохотала Аннеми. — Умрешь от смеха, слушая ее!

— О, если бы можно было играть в спектакле с кавалерами, — старалась всех перекричать Грета, — то я бы с удовольствием взяла на себя роль Ильзы, ну а так…

— А так ты будешь играть деревенского мальчишку, Грета, — перебила ее фрейлейн Гюссов.

Девочки присмирели. Они совершенно забыли о присутствии учительницы!

— Как вам не совестно, — продолжала фрейлейн Гюссов. — Фрейлейн Раймар имела свои соображения при установлении порядков в пансионе. Если вы этого не понимаете, то, значит, вы еще слишком молоды. Впрочем, вам надлежит слушаться и не спорить, большего от вас не требуют! Итак, каждая из вас должна выписать свою роль. Завтра я буду присутствовать при чтении.

С этими словами учительница оставила чуть было не взбунтовавшихся пансионерок.

Все смолкли, только Грета не смогла удержаться и буркнула напоследок:

— А все-таки скука смертная исполнять мужские роли… Не буду я играть деревенского мальчишку!

Однако же она его сыграла, и, как выяснилось, прекрасно подошла к этой роли.

Ежедневные репетиции стали приятным развлечением для пансионерок. Ильзе они доставляли особенное удовольствие: ведь она никогда еще не участвовала в спектакле. Сначала, разумеется, она стеснялась, но понемногу привыкла и вскоре хорошо усвоила свою роль. Фрейлейн Гюссов была очень довольна ее игрой и не могла удержаться от улыбки — так естественно Ильза изображала шалунью.

На генеральную репетицию все актрисы должны были явиться «в образе» — и это решение оказалось очень кстати. Когда исполнительницы увидели друг друга в странных костюмах, они не могли удержаться от смеха: Флора с длинными седыми локонами по обе стороны лица, в кружевном чепце и с лорнетом в руке была просто неузнаваема. Черное платье со шлейфом прекрасно облегало ее фигурку, и она казалась еще выше и стройнее. Похвалы фрейлейн Гюссов помогли Флоре окончательно примириться со своей ролью. Теперь она уверилась в том, что ее настоящее призвание — сцена, и денно и нощно грезила о своем великом будущем. Да, честь и слава ожидают ее впереди! Она писательница и артистка!..

Ольге удивительно шел охотничий костюм. Тирольская шляпа чуть набекрень и маленькие усики совершенно преобразили девочку.

— Каким ты молодцом смотришь, Ольга! — восхитилась Мелани, с удовольствием оглядывая подругу.

— Тебе бы всегда так ходить, — совершенно серьезно заметила Флора.

Грета прекрасно справлялась с ролью деревенского мальчугана — неповоротливого и неуклюжего, бойкого и дерзкого. Мелани чувствовала себя как рыба в воде в изящном кокетливом костюме парижанки. Она стояла и прихорашивалась перед зеркалом…

А Ильза? Она вышла последней, и все так и прыснули со смеху, увидев ее. Фрейлейн Гюссов еле удалось успокоить девочек.

— На кого ты похожа, Ильза? — со смехом спросила она. — Неужели ты и впрямь собираешься явиться в этом наряде? Нет, Ильза, так не годится! Нужно что-то изменить…

— Фрейлейн Гюссов, дорогая! Позвольте мне остаться в этом платье! — умоляла ее Ильза. Она была так благодарна случаю надеть еще разок любимое старое платье! Теперь оно стало ей слишком узко и коротко, что придавало еще больше комизма всему образу.

— Нет, дитя мое, это немыслимо! Ты похожа в нем на нищенку. Если ты непременно хочешь надеть его, то нужно пришить рукав, покрыть рыжий пояс лаком и добавить хотя бы белый матросский воротничок. А эти жуткие сапоги! Не знаю, как они будут выглядеть чистыми, может быть, и более пристойно, но пока они ужасны! Где ты их взяла? Нет, Ильза, нельзя переигрывать! Ты не должна забывать, что по роли являешься дочерью баронессы: твой наряд может быть неряшлив, но ни в коем случае не беден.

— Не пора ли, наконец, начинать? — торопила мисс Лид, которая явилась со своими актрисами и с нетерпением ждала, пока фрейлейн Гюссов осмотрит все костюмы. Англичанка находила, что ее коллега придает слишком много значения внешним деталям.

— Не все ли равно, что наденут девочки? Главное дело состоит в том, чтобы воспитанницы показали, насколько они владеют иностранными языками.

Своим подопечным, то есть тем девочкам, что участвовали в английском спектакле, мисс Лид не позволяла даже жестикулировать и, если одна из них допускала какую-либо раскованность, буквально выходила из себя. В результате ее актрисы походили на марионеток…

Генеральная репетиция обеих постановок прошла крайне неудачно. Девочки были сильно взволнованы и вдобавок смущены категоричностью мисс Лид, которая советовала фрейлейн Гюссов вовсе отказаться от представления.

— Я просто не могу понять, как вы могли выбрать такую вещь! Подумайте только, ведь это настоящий роман! Фрейлейн Раймар будет очень удивлена тем, что вы, фрейлейн Гюссов, решили поставить эту пьесу!

Негодование англичанки фрейлейн Гюссов встретила с улыбкой. Она заметила, что участницы — уже почти взрослые девушки и смело могут играть комедию. Что же касается «романа», то в пьесе это обстоятельство совершенно второстепенно. Главная суть — в исправлении характера упрямой девочки.

Однако ее слова не сумели убедить англичанку, та только неодобрительно покачала головой:

— У вас будет возможность убедиться в моей правоте. Впрочем, я уверена, что Ильза Маккет испортит весь ваш спектакль. Посмотрите, на кого она похожа!

Она ужасно вульгарна и совсем не умеет двигаться. От ее шагов дрожит вся сцена!

Фрейлейн Гюссов молчала. Она находила высказывания мисс Лид несправедливыми, но давно уже отчаялась излечить последнюю от предубеждения по отношению к Ильзе. Англичанка оставалась при своем…

Однако предсказания мисс Лид не сбылись: французский спектакль прошел как нельзя лучше.

Яркое освещение и всеобщее праздничное настроение воодушевили молоденьких актрис. Перед поднятием занавеса ученица первого класса, из приходящих, прочитала пролог в стихах собственного сочинения. Со всех сторон послышались громкие рукоплескания, одна только Флора, стоя за кулисами, презрительно пожимала плечами. «И это поэзия?! Где тут полет мысли? Одна рифмованная проза!» — таков был приговор ее строгой критики.

Английский спектакль прошел гладко, но навел страшную скуку на зрителей своей вялой игрой. Только конец пьесы вызвал бурные аплодисменты, а фрейлейн Раймар вызывала каждую актрису в отдельности и сердечно благодарила их, а также мисс Лид.

— Very well, dear children! You have played very well, indeed![60] — улыбаясь, говорила она своим воспитанницам.

Затем следовали живые картины, и наконец настал черед и французского спектакля.

— Итак, вы в самом деле решаетесь играть? — этими беспощадными словами мисс Лид решила напутствовать фрейлейн Гюссов. — Неужели вас не пугает мысль провалиться с вашей легкомысленной пьеской после того, как английский спектакль имел такой шумный успех?

И все же легкомысленные «француженки» не побоялись выступить, и англичанка вынуждена была признать, что веселая шутка произвела фурор. Все с большим интересом следили за ходом пьесы, и смеху не было конца.

Ильзу дважды вызвали на поклон — так естественно и мило она играла сорванца.

— Mais elle est charmante, charmante, — восторгался месье Мишель. — J'ai bien raison d'être fière de mon élève! Elle parle et joue comme une parisienne![61]

— Да, она играет саму себя, — смеялся герр Альтхоф. — Откровенно говоря, я и не подозревал в ней такого таланта!

Под конец, к торжеству мисс Лид, маленькую любовную сценку Ильза все-таки испортила. В тот момент, когда Ольга обняла и хотела поцеловать ее, она громко расхохоталась.

— It's a pity![62] — расстроилась Нелли. — Зачем ей нужно смеяться! Она так хорошо играла, теперь она портит весь конец!

Герр Альтхоф, стоявший поблизости, случайно услышал этот возглас.

— Да, вы правы, мисс Нелли! — сказал он, опускаясь на свободный стул рядом с ней. — Но, несмотря на этот маленький промах, ваша подруга остается героиней сегодняшнего вечера! А почему вы не участвовали в спектакле? Я полагаю, вы были бы прекрасной актрисой!

Нелли смутилась и опустила ресницы:

— Вы очень любезны, герр Альтхоф, но я не могу играть, у меня нет таланта!

— Но вы могли бы попытаться. Посмотрите на Ильзу Маккет! Кто бы мог подумать, что она сможет так естественно вести себя на сцене?

— Вам понравиться, правда? — оживилась Нелли, и ее глазки засверкали от удовольствия. — Она прелестна! Я совсем восхищена от нее!

Учитель промолчал и с участием посмотрел на Нелли. «Милое, славное существо! — подумалось ему. — Твоя добрая душа не знает зависти. Как ты чистосердечно радуешься триумфу подруги! А между тем что за грустная участь ожидает тебя в сравнении с участью других баловней судьбы! Путь Ильзы усеян цветами, тебе же придется идти тернистой дорогой…»

— Не правда ли, Ильза очаровательна сегодня? — спросила его Нелли.

— Да, конечно, конечно, — рассеянно проговорил герр Альтхоф и вдруг, переменив разговор, указал на фиалки в ее руке: — Откуда у вас это чудо? Я так люблю эти цветы!

— О, правда? Пожалуйста, возьмите их! Вы мне будете делать большое удовольствие!

И Нелли, покраснев, подала ему букет.

— Спасибо! — улыбнулся молодой учитель. — Только зачем же вы мне отдаете все? Мне вполне достаточно одного чудесного экземпляра!

Он выбрал себе цветок и с благодарностью посмотрел Нелли в глаза. Затем он вдел фиалку себе в петлицу и отошел.

Нелли молча смотрела ему вслед. Ее глазки сверкали…

— Как бестактно с твоей стороны дарить мужчине цветы! — вдруг ошеломила ее мисс Лид, которая стояла позади и подслушала весь разговор. — Что за поведение! Как тебе не совестно!

Нелли побледнела. Всю ее словно обдало холодом, и светлая радость разом померкла.

— Разве это было так бестактно? — в ужасе спросила она мисс по-английски. — О, мисс Лид, скажите, неужели он сочтет меня за кокетку?

Эта мысль так нестерпимо мучила Нелли, что она едва могла говорить и с мольбой смотрела на мисс Лид, ожидая ответа. Но та не знала сострадания и не спешила ее успокоить.

— Во всяком случае, он сочтет тебя глупой, навязчивой девочкой, не знающей правил приличия. Я в этом убеждена!

— О нет, нет, он не может быть такого плохого мнения обо мне! Ведь герр Альтхоф меня знает! — почти простонала Нелли.

— Ты думаешь? — продолжала безжалостная мисс Лид. — По-моему, твой поступок непростителен, ты уже не ребенок, которому спускают подобные бестактности. Взрослая девушка не смеет слепо предаваться каждому порыву!

— Я попрошу герра Альтхофа вернуть мою фиалку, — пролепетала вконец смущенная Нелли.

— Нет, не смей так поступать, ты этим еще больше себя скомпрометируешь! Теперь тебе следует только молчать, а впредь думать и взвешивать каждое действие. Старайся не забывать этого!

Нелли понурила голову… Куда девалась ее безмятежная радость? Две крупных слезы упали на чудесные фиалки, виновницы горя… Цветы жгли ей пальцы, она была готова выбросить их.

За весь вечер Нелли не проронила ни слова и стала избегать встречи с герром Альтхофом: ей казалось немыслимым смотреть ему в глаза. Мисс Лид разрушила ее душевный покой.

Вечером в спальне Нелли, против обыкновения, села в ночной рубашке на постель и, глубоко задумавшись, обхватив руками колени, стала смотреть вдаль.

— Ты что сегодня такая тихоня? — спросила ее Ильза. — Что с тобой?

— О, ничего! Я только так, — ответила Нелли и нырнула под одеяло.

Впервые Нелли скрыла от Ильзы причину своего горя, о котором была не в состоянии говорить, а ее сердце переполняла жгучая досада.

Но в то же время другое, неуловимое чувство дразнило ее и не давало покоя — чувство сладкое, тревожное, заставляющее трепетать юное исстрадавшееся сердечко. Каким странным взглядом посмотрел на нее герр Альтхоф, когда благодарил за цветок фиалки…

Май был в самом разгаре, экзамены остались позади, и девочки радовались или огорчались — в зависимости от результатов — своим оценкам.

Ильза была довольна. Она получила пятерки по всем предметам, кроме английского языка и математики. Ее искреннее желание учиться и хорошее поведение, которое стало еще лучше после смерти Лили, было отмечено учителями. Только мисс Лид не желала присоединиться к общему мнению и упрямо твердила, что произношение девочки оставляет желать лучшего и еще не заслуживает хорошей оценки.

— Ну, ничего! — махнула рукой Ильза, узнав, что все-таки не провалилась; но Нелли полагала, что мисс Лид несправедлива, и про себя сердилась на соотечественницу.

Сама Нелли сделала за год громадные успехи, только в немецком по-прежнему продвигалась очень медленно.

— Я сделать много ошибок в сочинении, но ваш язык такой трудный, и я так боялась экзаменов, — грустно сказала она Ильзе, узнав, что получила тройку. — У вас такая ужасная грамматика, — продолжала она. — Если бы не ты, я бы никогда не мочь в ней разобраться!

Итак, в целом экзамены прошли благополучно. С их окончанием пансионерки сразу преобразились. Из серьезных, сосредоточенных «зубрилок» с бледными, утомленными лицами они снова превратились в веселых, жизнерадостных молодых девушек.

Как-то под вечер Нелли с Ильзой в обнимку гуляли по саду, вспоминая и обсуждая подробности минувших экзаменов. Вдруг в кустах орешника сладко и протяжно запел соловей. Подруги остановились.

— Ах, как чудесно! — воскликнула Нелли. — Пойдем, сядем на эту скамеечку и послушать немного!

Они уселись и заслушались чарующими переливами соловьиной трели. Вечер был дивный. Сквозь темную листву просвечивал молодой серебристый месяц, акации благоухали, и откуда-то доносился нежный аромат невзрачных цветочков дикой маслины.

— Ах, Ильза! — прервала наконец Нелли молчание. — Скоро ты уже едешь домой! Когда я подумаю об этом, сердце мое сжиматься от тоски.

И Ильзе было горько расставаться с подругой. При мысли о предстоящей разлуке глаза ее наполнились слезами, но она не поддалась грусти и постаралась утешить подругу:

— Я остаюсь в пансионе до сентября, и все оставшееся время мы будем неразлучны, Нелли! Как хорошо, что ты не уезжаешь раньше меня! И потом, я очень надеюсь, что тебя отпустят к нам в гости. Как ты думаешь, отпустят?

Но Нелли грустно покачала головой. Она была так опечалена предстоящим прощанием, что никакая надежда на свидание в будущем не могла ее утешить. Слезы то и дело наворачивались ей на глаза…

Ильза молча положила голову на плечо подруги. И она страдала при мысли о разлуке, но в то же время была так счастлива наконец увидеть родителей и особенно маленького братика!

— Вот они! Тут, на скамейке!

Подруги вздрогнули от неожиданного оклика. Перед ними стояла Грета. Она неслышно пробралась незаметной тропинкой и выросла перед ними, как из-под земли.

Ильза быстро поднялась и пошла навстречу подругам, которых позвала Грета. Нелли вытерла слезы и постаралась изобразить на лице веселье.

— Мы вас искали повсюду, — сказала Ольга, подходя ближе. — Где это вы пропадали? Неужели все время сидели тут?

— Они, верно, сентиментальничали, восторгаясь луной и весной! Не так ли? — спросила их Мелани. — Что это у вас такие красные глаза, уж не плакали ли вы?

Грета захотела убедиться, права ли сестра. Она подошла к Нелли и пытливо посмотрела ей в глаза.

— Точно, она плакала, — решительно объявила Грета. — И ты тоже, Ильза! Что с вами, почему вы плачете?

— Ах, да так просто! — буркнула Нелли, чтобы отвязаться от назойливых вопросов.

— Ну, «так просто» не плачут, — настойчиво продолжала Грета. — Ну, пожалуйста, скажите, почему вы плакали?

— Ах, не приставай, Грета! Какая ты, право, навязчивая, — упрекнула ее Флора. — Даже если бы они тебе сказали, что чудесный майский вечер с серебристым блеском луны и благоуханием роз и левкоев вызвал у них слезы умиления, ты все равно бы ничего не поняла. Твоей прозаичной натуре чужды и непонятны полеты восторженных душ!

С этими словами юная поэтесса томно закрыла глаза. Высокопарность Флоры сразу вернула Нелли веселое настроение. Она забыла свою печаль и засмеялась:

— О, Флора! Какая у тебя чуткая душа! Спасибо тебе, любимица музы! Ты совершенно верно поняла нас.

— Девочки! Перестаньте болтать глупости! Мне нужно сообщить вам важную вещь, — остановила их Ольга.

— Важную вещь? — Грета с величайшим любопытством посмотрела на Ольгу.

— Но не здесь! Пойдемте под липу, — продолжала та.

— Под липу?.. — робко переспросила Аннеми фон Боссе. — Почему именно туда? Ведь и тут хорошо! Уже слишком темно, а там так жутко вечером!

— Да, останемся лучше здесь, зачем нам идти туда! — поддержала ее Флора, известная трусишка. — Кроме того, уже поздно, сейчас позовут спать.

— Не беспокойся, милая, — возразила на это Ольга. — Знайте же, девочки, фрейлейн Раймар позволила нам теперь ложиться в десять часов — значит, у нас есть еще целых сорок минут!

— Вот чудесно! Превосходно! Ура! — послышалось со всех сторон, а неуклюжая Грета даже подпрыгнула от радости, тут же оступилась и чуть не вывихнула ногу.

— Ловкость молодого бегемота, — пожав плечами, презрительно улыбнулась Мелани.

— Итак, все за мной! — скомандовала Ольга и повела подруг к назначенному месту.

Около липы Ольга встала на скамью, по-наполеоновски скрестила руки на груди и молча посмотрела на девочек, которые обступили ее полукругом и ждали продолжения.

— Мои дорогие подруги!.. — начала Ольга, но тут вдруг что-то зашуршало в густой листве.

— Что это? — испуганно ахнула Аннеми. — Боже! Вдруг кто-нибудь спрятался в ветвях!

— Или это опять привидение, как в прошлом году на яблоне, — выговорила дрожащими губами Мелани.

— О, да! Такое привидение с горящими глазами и длинными волосами, — уточнила Нелли, подтолкнув Ильзу локтем. — О, это было бы ужасно!

Бесстрашная Ольга снисходительно посмотрела на подруг.

— Стыдитесь! — сказала она. — Вы себя ведете как маленькие. Вас может обратить в бегство простая летучая мышь! Если вы боитесь, как младенцы, то лучше уходите. Мои слова предназначаются взрослым, здравомыслящим девушкам! Итак, продолжать мне или нет?

— Да, да, продолжай! — послышалось со всех сторон: любопытство одержало победу над трусостью.

— Так слушайте же… На этом месте, под сенью нашей дорогой липы, предлагаю заключить союз, который укрепит нашу дружбу вопреки всем трудностям, ожидающим нас в жизни. Очень скоро мы покинем сей храм наук, и судьба рассеет нас по свету…

— Да, рассеет нас по свету, — повторила вполголоса Флора.

— И я вас спрашиваю: неужели она может разлучить нас навеки? Нет, мы не должны потерять друг друга из виду, должны переписываться, должны видеться. Мы были хорошими подругами, никогда не давали друг друга в обиду, поэтому наша дружба не должна пролететь, как пустое сновидение…

— Как пустое сновидение, — опять эхом подхватила Флора.

— Тише! — одернули ее другие девочки. — Дай Ольге договорить!

— Итак, мои милые подруги, я вас пригласила сюда, чтобы спросить: согласны ли вы и впредь оставаться верными нашей дружбе и, если придется, на деле доказать ее? Помогать друг другу в тяжелые часы, когда кому-нибудь из нас потребуется поддержка?

— Конечно, да, согласны! Милая, славная Ольга! — раздались в ответ голоса.

— А еще, — продолжала Ольга, — нам обязательно нужно встретиться, хотя бы раз в жизни. Готовы ли вы поклясться в эту торжественную минуту, что ровно через три года мы встретимся здесь, под липой, и пожмем друг другу руки? Согласны ли вы?

— Согласны! — почти в один голос ответили девочки, воодушевленные речью Ольги.

— Тогда поклянитесь!

Ольга подняла три пальца правой руки, другие последовали ее примеру. Только Рози Меллер еще колебалась.

— Однако же могут возникнуть неожиданные препятствия, которые помешают сдержать клятву, — робко проговорила она.

— Препятствия — если только это серьезные препятствия! — не будут нарушением клятвы, — ответила ей Ольга. — В таком случае отсутствующая должна написать письмо, объяснить, почему не смогла приехать, а главное, изложить все подробности своей жизни за эти три года. Согласны? Клянитесь!

И все девочки, включая Рози, подняли правую руку.

— Теперь, когда мы заключили союз дружбы на всю жизнь, я предлагаю заказать маленькие серебряные колечки, которые мы всегда будем носить на мизинце левой руки. И никто не снимет их до самой могилы…

— До самой могилы, — повторила медленно и с пафосом Флора.

Все нашли эту идею «ужасно грандиозной» и с готовностью согласились заказать кольца у ювелира.

Ольга спрыгнула со скамьи, и ее моментально окружили подруги, восхищенные ораторским талантом подруги.

Девочки чувствовали какой-то особенный душевный подъем. Они обнимались, целовались и клялись друг другу в вечной дружбе, искренне веря, что ничто на свете не заставит их измениться…

Луна проглядывала сквозь ветки липы и словно улыбалась наивности этих речей. А липа, старая, добрая липа, которой уже много раз приходилось бывать свидетельницей подобных сцен, тихо зашелестела листьями. «Разве ты не знаешь, — обратилась она к небесному светилу, — что всегда так было и будет, пока ты освещаешь нашу землю? Надежды и грезы принадлежат юности и даруют ей свежесть, как утренняя роса цветку… Только потом жизнь с ее разочарованиями убивает веру в дружбу и любовь…»

— Ольга, — произнесла вдруг Флора, когда девочки уже подходили к дому, — и мне хочется сделать предложение! Когда каждая из нас, связанных узами тесной дружбы до гробовой доски, будет выходить замуж, она должна счесть своим священным долгом пригласить подруг на свадьбу!

— Да, это великолепная идея! — подтвердила Ольга. — Подадим же друг другу руки в знак нашего общего согласия.

Девочки с серьезными лицами провели и эту церемонию. Одна Ильза звонко рассмеялась: идея о предстоящем замужестве показалась ей слишком смешной.

— Хотя моя свадьба никогда не быть, — показывая свои ямочки, сказала Нелли, — я все равно обещаю пригласить вас всех, когда кто-нибудь вдруг хочет выходить за меня замуж!

— Ах, Нелли, Нелли! Разве так говорят? Мужчина женится на девушке, а девушка выходит замуж! — смеясь, поправила ее Ильза.

— Вечно ты надо всем смеешься! Ты не в состоянии смотреть серьезно хоть на что-нибудь, — с досадой проговорила Флора.

— Я совсем не смеюсь, — защищалась Нелли, — но скажи сама, кто будет брать меня с такой массой веснушек на носу?

Это замечание, как свежий ветерок, мигом развеяло торжественность и таинственность обстановки, и, звонко смеясь, подруги направились к дому.

Прежде чем лечь спать, Флора записала в своем дневнике:

Вот и подошли к концу дни ученической жизни в пансионе.

Отъезд Ильзы был назначен на первое сентября. В ночь перед ним Нелли не могла сомкнуть глаз от горя, сама Ильза поминутно просыпалась, и было трогательно видеть, как обе девочки стараются скрыть друг от друга слезы.

Когда наступило утро, Нелли не выдержала. Она встала и, как была, в ночной сорочке, тихонько подошла к Ильзиной кровати.

— Ты не спишь? — спросила она подругу и увидела, что та лежит с открытыми и покрасневшими от слез глазами. — Ну, это хорошо! Мне так хочется болтать с тобой! У нас есть еще целый час времени, только что часы пробили шесть!

Нелли присела на кровать Ильзы и взяла подругу за руку. Но, посмотрев ей в глаза и заметив, что они опять наполнились слезами, тоже не смогла сдержаться. Девочки обнялись и горько заплакали.

— О Ильза! Как грустно, как ужасно грустно, что нам нужно расставаться! Как одиноко я теперь себя чувствовать! Другая девочка станет жить со мной в этой комнате… О, это грустно!

Ильза только крепче прижала к себе подругу. Тяжесть на сердце мешала ей говорить.

— Не плачь, Нелли, — произнесла она наконец дрожащим голосом. — Ты непременно будешь приезжать на праздники к нам в Моосдорф, фрейлейн Раймар отпустит тебя!

Но Нелли с сомнением покачала головой:

— Нет, из этого ничего не выйти! Я еще много не знаю и должна усердно учиться, ведь скоро я должна покинуть пансион и стать гувернанткой…

— Но ведь на Рождество тебя наверняка отпустят к нам?

— Нет, я должна буду учиться…

Ильза с нежностью посмотрела на подругу.

— А все-таки, Нелли, ты должна мне обещать, что, где бы ты ни была, каникулы станешь проводить у меня! Слышишь? Не будешь же ты круглый год давать уроки! Ведь и детям нужен отдых. Я уверена, что тебя отпустят к нам!

Нелли крепко поцеловала подругу.

— Спасибо, милая, дорогая Ильза! Да, я тебе обещать это! Я никогда тебя не забуду и никого в жизни не стану любить так сердечно, как тебя! И ты не забывать меня, Ильза! Ты часто-часто смотреть на это маленькое кольцо и вспоминать твою одинокую Нелли!

— Зачем ты так? Ты вовсе не одинока. Тебя здесь в пансионе все полюбили, фрейлейн Раймар любит тебя больше нас всех, и фрейлейн Гюссов тоже. Я в этом убеждена!

— Да, — ответила Нелли, — но они много старше и не могут понять меня так хорошо, как ты. Они уже забыть, как человек себя чувствует в юности, не понимают шалости. Помнишь, твоя экскурсия на яблоню? — и Нелли улыбнулась сквозь слезы.

Девочки оживились и стали припоминать все по дробности этого маленького приключения: испуг Мелани, кончик Ильзиного сапога, страх, пережитый Нелли, и причудливый ночной туалет мисс Лид…

— Но все-таки это было чудо как весело! — воскликнула Нелли. — Я бы с удовольствием пережить еще раз весь этот вечер!

— Знаешь, Нелли, когда ты приедешь к нам в Моосдорф, мы вместе будем лазить на деревья сколько душе угодно! Ты быстро научишься, вот увидишь! Ах, Нелли, ты обязательно должна приехать! У нас большой красивый дом с башенками и балконами, почти как замок. Ты будешь жить в комнате рядом со мной, мы будем кататься на пони, играть с собаками…

Красочные и очень живые фантазии Ильзы немного отвлекли и утешили Нелли.

Несколько часов спустя Ильза зашла проститься с начальницей. Фрейлейн Раймар обняла ее и крепко поцеловала:

— Очень жаль, что твой папа не смог за тобой приехать. Мне всегда тревожно отпускать воспитанниц в дорогу одних… И еще мне так хотелось поговорить с твоим папой насчет тебя! Ну что же, ты нас покидаешь, друг мой! Недолго довелось тебе у нас пробыть. Помнишь, как неохотно ты осталась в пансионе, когда папа только привез тебя сюда?

— Не вспоминайте, пожалуйста! Мне стыдно даже подумать, как я вела себя тогда! Простите меня, фрейлейн Раймар!

— Успокойся, друг мой! Об этом не может быть и речи! Не стоит вспоминать старые грехи. Я давно все забыла и крепко полюбила тебя, Ильза, да и все учителя и учительницы привязались к тебе, дружок, не говоря уже о подругах! — прибавила она с улыбкой. — Обещай, дитя мое, что как-нибудь пришлешь весточку и напишешь мне о своих успехах в музыке, а главное — в рисовании. Вот, передаю тебе письмо для папы. Я написала, чтобы он постарался дать тебе возможность развить свои таланты.

В этот момент вошла фрейлейн Гюссов и сообщила, что лошади уже поданы и пора собираться: они с Нелли хотели проводить Ильзу на вокзал.

— Прощай, дорогая моя Ильза! Храни тебя Господь, — сказала фрейлейн Раймар, перекрестив воспитанницу. — И если однажды ты соскучишься по пансиону, то навести нас с фрейлейн Гюссов. Мы всегда будем тебе рады!

В коридоре собрались подруги. Они окружили Ильзу, и каждая преподнесла ей по букету. Со слезами на глазах они стали прощаться.

— Не забудь меня, — прошептала Аннеми.

— Напиши мне хоть разок, — попросила Рози.

— Я тебя полюбила всем сердцем! — крепко пожимая ей руку, призналась Ольга.

А когда Ильза уже садилась в коляску, Флора шепнула ей на ухо:

— Не забудь нашей клятвы под липой!

— Цветы будут тебе мешать в дороге, Ильза, — сказала фрейлейн Гюссов, также усаживаясь в коляску, — оставь их здесь и возьми из каждого букета по цветочку на память!

Но какая юная дама согласилась бы на подобное разумное предложение? Ведь отъезд без цветов — это немыслимо! Ильза покачала головой и с мольбой посмотрела на учительницу:

— Позвольте мне взять с собой все букеты, фрейлейн Гюссов!

— Да ты ведь даже не можешь удержать их в руке!

Выход из затруднительного положения нашла Рози. Она принесла корзиночку, в которую и уложила все цветы.

Лошади тронулись. Ильза еще раз сквозь слезы взглянула на подруг, шепнула им последнее «прости», помахала платочком и навсегда покинула дом, в ко тором провела непростой, но все же счастливый год.

Когда фрейлейн Гюссов, Ильза и Нелли прибыли на вокзал, поезд уже был подан и им следовало поторопиться с билетом.

— Где здесь дамское отделение? — спросила фрейлейн Гюссов кондуктора. — Эта фрейлейн едет до станции М.

— Здесь, здесь! — послышался позади нее голос из окна вагона второго класса. — Тут есть места для молодых хорошеньких девушек!

Фрейлейн Гюссов обернулась и увидела перед собой развязно улыбавшегося молодого офицера. Фуражка его сидела набекрень, а по закрученным усам было ясно, что они хорошо знакомы с бартбинде[63].

Его товарищи, стоявшие рядом, от души хохотали над шуткой приятеля.

— Какие прелестницы! — громко и бесцеремонно кричали они за спиной удалявшихся дам. Фрейлейн Гюссов невольно взяла Ильзу за руку.

— Что за безобразие! — воскликнула она с негодованием. — да как они смеют?! Разве они не видят, с кем имеют дело? Ах, Ильза, признаться, я страшно боюсь за тебя. Как ты поедешь одна?

И она с беспокойством посмотрела на Ильзу, которая была так хороша в своем дорожном костюме из шотландской ткани и в шляпке, отделанной лентой и перышком.

— Ты ведь ни разу не ездила одна! Что задержало твоего папу? — спросила фрейлейн Гюссов.

— Папе нужно было остаться дома, чтобы встретить единственного брата мамы. Он странствовал по всему свету и десять лет не был на родине! Папа, несмотря на это, все равно хотел приехать за мной, но я сама попросила его остаться дома. Я нисколько не боюсь ехать одна! К тому же папа подробно написал мне весь маршрут. Я поеду теперь по новой железной дороге: она начинается в N. и пересекает нашу маленькую станцию.

— Прочти-ка мне еще раз свой маршрут, — попросила фрейлейн Гюссов. — Я хочу мысленно сопровождать тебя в пути.

Ильза вынула из дорожной сумочки письмо отца и стала читать:

— «Ты выедешь из N. в одиннадцать часов утра. В два часа подъедешь к станции М., где у тебя пересадка. Поезд отходит только через час, и времени будет достаточно, чтобы пообедать. К шести часам вечера ты прибудешь на станцию Х. Там мой старый приятель герр Гонтрау с женой встретят тебя на вокзале. Я им обещал, что ты обязательно у них переночуешь. Не забудь, что должна держать в руке мою фотокарточку: герр Гонтрау узнает тебя по ней! На другой день мои друзья лично отвезут тебя на вокзал, так что я уже буду вполне спокоен. От Х. по новой дороге тебе останется всего только три часа езды, поезд приходит на нашу станцию ровно в семь часов вечера…»

— А где у тебя фотография, с собой? — спросила фрейлейн Гюссов и, когда Ильза утвердительно кивнула, дала ей еще пару добрых напутствий. — Я знаю, что ты уже вполне разумная девушка, — говорила она, — и будешь осторожна в дороге, но ты так неопытна, совсем не знаешь жизни и людей! А ведь среди них встречаются такие, кто умеет с корыстными целями незаметно выпытать все подробности чужой жизни. Остерегайся их и будь осторожна в разговорах. Во всяком случае, я прошу тебя не принимать никаких любезностей или одолжений от мужчины, будь он молод или стар, если они кажутся тебе излишними. Впрочем, интуиция всегда тебе подскажет, как правильно поступить, я в этом не сомневаюсь.

Раздался второй звонок. Ильза обняла любимую учительницу:

— Милая, дорогая фрейлейн Гюссов! Спасибо вам за все, за все!

— Прощай, дорогое мое дитя! Прощай, моя Ильза! Храни тебя Бог! — и она еще раз обняла и поцеловала девочку.

Наступил самый тяжелый момент — пора было прощаться с Нелли.

— Не забудь меня! Люби меня всегда и пиши мне, — шептала чуть слышно бедная Нелли, и ей казалось, что юность и счастье покидают ее вместе с любимой подругой.

Ильза крепко прижала Нелли к своему сердцу, но была не в состоянии выговорить ни слова: рыдания сжали ей горло. Она высвободилась из объятий подруги и вскочила на площадку вагона.

Буквально за мгновение до третьего звонка на перроне появилась совершенно седая дама, запыхавшаяся и страшно взволнованная своим опозданием. По ее неловкости и суетливости было ясно, что она совершенно не привыкла к путешествиям. Фрейлейн Гюссов любезно помогла ей подняться в вагон.

— Ваш билет! — обратился к ней кондуктор. Дрожащими от волнения пальцами женщина вынула из сумочки билет.

Услышав, что и пожилой фрау предстоит пересадка в М. и что она проезжает станцию Х., фрейлейн Гюссов обратилась к ней с просьбой взять Ильзу под свое покровительство. Дама тут же со всей доброжелательностью согласилась.

Поезд медленно тронулся. Ильза высунулась в окошко и стала махать платком. Фрейлейн Гюссов с такой грустью смотрела вслед удаляющемуся поезду, словно он уносил с собой часть ее сердца. Никогда еще ей не приходилось так сильно привязываться к какой-либо ученице: она вложила всю свою душу в воспитание этой девочки и была щедро вознаграждена результатом! Теперь Ильза уезжала, и Бог весть, увидятся ли они когда-нибудь снова…

— Пойдем, — сказала она рыдающей Нелли, — пойдем, милая, не надо так плакать!

Она взяла Нелли под руку и стала утешать ее — а у самой сердце изнывало от тоски!..

Между тем поезд, не быстрее и не медленнее, чем обычно, увозил Ильзу от станции, на которую впервые привез ее год назад.

Как велика была разница между чувствами, испытанными девочкой тогда, и ее ощущениями теперь, в час разлуки с пансионской жизнью! Слезы бежали по ее лицу, казалось, ничто не может их остановить.

Солнечный луч пробился сквозь тучку и заглянул в окошко купе. Увидев эти горькие слезы, он ласково пробежал по мокрому лицу девочки, поиграл на щеках и озолотил ярким светом темные волнистые волосы. Но Ильза его и не заметила — даже солнышку не удалось утешить ее…

Седая дама с участием смотрела на плачущую, но не хотела мешать ее горю несвоевременным словом. Лишь когда рыдания Ильзы стали утихать, она заговорила:

— Я так понимаю ваше огорчение, дитя мое, — сказала она с теплотой в голосе, — и сочувствую вам всем сердцем. Разлука с подругами, со всем пансионом — это важный переход в жизни молодой девушки! Я знаю, как тяжело расставаться с подругами, но не переживайте слишком сильно! Вы расстаетесь не на всю жизнь. И потом, вам ведь предстоит радостное свидание с родными, не так ли?

Вопрос оказался как нельзя кстати. Ильза улыбнулась сквозь слезы и принялась с живостью рассказывать попутчице, что едет домой, к папе и маме. В первый раз за последние дни она всей душой отдалась радостному чувству предстоящей встречи.

— Как вы, должно быть, счастливы увидеть своих родных, — продолжала женщина, с непритворной симпатией глядя на девушку.

— Ах! Я ужасно счастлива! — воскликнула Ильза. — И особенно я рада увидеть брата. Он совсем маленький, и я еще ни разу не видела его. Но у меня есть его фотография, вы позволите показать ее вам?

Она сняла с полки чемодан и вынула из него маленький альбом в бархатной обложке.

— Вот он, — Ильза с гордостью указала на портрет маленького толстенького мальчугана, снятого в рубашечке.

— Славный ребенок, — улыбнулась пожилая фрау, — а это, наверное, ваша мама рядом с ним?

— Да, — подтвердила Ильза, — а это мой папа, — прибавила она и вынула из дорожной сумочки фотографию отца. И заодно рассказала, что папа велел ей держать эту карточку в руке на станции Х., потому что Гонтрау должны узнать девушку именно по ней.

— Как вы сказали? Гонтрау? — встрепенулась попутчица. — Да ведь это наши хорошие знакомые и к тому же соседи! Мой муж — медицинский инспектор, мы живем в Х. совсем недалеко от Линденхофа — имения семьи Гонтрау. Надо же, какое совпадение: вы, значит, едете к ним! Можете спокойно убрать фотографию вашего папы, она нам не понадобится. Теперь я лично познакомлю вас с герром Гонтрау. Мой поезд стоит на станции четверть часа, у меня будет достаточно времени, чтобы помочь вам.

Не передать, как Ильза обрадовалась этому обстоятельству!

Пожилая попутчица оказалась не только доброжелательной и милой, но и очень образованной женщиной, и Ильза с удовольствием проболтала с ней до самой станции М. Время пролетело незаметно, и она даже удивилась, когда кондуктор, просмотрев билеты, заметил:

— Станция М., ваша пересадка, дамы!

— Уже! — удивилась Ильза и стала складывать вещи.

Фрау Рат, так назвалась пожилая дама, последовала ее примеру и снова разволновалась. Дрожащими руками она никак не могла аккуратно уложить подушки в брезентовый дорожный чехол. Затянув наконец ремни, она потянулась к полке за своим чемоданом, но тот выпал у нее из рук, замок отскочил, и масса мелких вещичек рассыпалась по полу.

— Боже мой! Что я наделала! — в ужасе воскликнула дама.

Она нагнулась, чтобы собрать вещи, — и уронила шляпную картонку.

— Позвольте мне помочь вам, фрау Рат, — предложила ей Ильза. — Я все соберу, не волнуйтесь, у нас еще достаточно времени!

Она мигом собрала разлетевшиеся вещицы и сложила их, в том числе портмоне (его Ильза убрала в боковой внутренний кармашек), в чемодан. Потом она накрепко закрыла его и передала попутчице:

— Возьмите чемодан, фрау Рат, о других ваших вещах я позабочусь.

Она поплотнее свернула подушки фрау Рат, вложила их в чехол вместе с забытым этой милой дамой пледом и как следует затянула ремни. Как раз в это время поезд подошел к станции. Ильза передала вещи фрау Рат носильщику, вскочившему в вагон, подозвала к себе другого и помогла пожилой даме сойти на перрон.

— Что, поезд в Х. уже подан? — спросила Ильза носильщика.

— Да, а как же! Только перейдите на другой путь — и можете садиться!

— Спасибо, спасибо, деточка! — благодарила фрау Рат Ильзу. — Какая вы, право, умница! Как умело беретесь за все! Вот не ожидала при вашей молодости!

Ильза зарделась от удовольствия, услышав такую похвалу. Она сама удивлялась своей расторопности, проявившейся благодаря беспомощности попутчицы.

«Жаль, что фрейлейн Гюссов не слышит этих слов, — подумала девочка. — Она так волновалась, что просила фрау Рат взять меня под свое покровительство, а между тем мы поменялись ролями: теперь я забочусь о ней!»

Однако Ильзе недолго пришлось разыгрывать новую роль.

Когда они с фрау Рат шли мимо поезда к станции, за ними послышались голоса. Оглянувшись, Ильза узнала офицеров из N. и невольно схватила пожилую даму за руку, ища защиты. Вся ее уверенность сразу исчезла.

— Прощай, небесное создание! Да оглянись хоть раз, красотка! — без всякого стеснения кричали офицеры ей вслед.

Один из них бросил из окна уже тронувшегося поезда роскошную розу, которая упала как раз к ногам покрасневшей от смущения Ильзы.

— Вам знакомы эти молодые люди? — спросила Ильзу фрау Рат.

Девушка отрицательно покачала головой и рассказала, что произошло на вокзале.

— Да, они веселы не в меру! Не обращайте на них внимания, милая, — посоветовала фрау Рат. — А розу вы поднимете?

Но Ильза снова покачала головой:

— Нет, фрау Рат. Фрейлейн Гюссов запретила мне принимать какие-либо любезности от мужчины. Я знаю, что офицер, бросивший розу, уехал и никогда не узнает, подняла я цветок или нет, но мне все-таки кажется, что делать этого не следует. Как вы думаете? — и Ильза пытливо заглянула в глаза попутчицы.

Фрау Рат была поражена ее чуткостью и тактом:

— Вы совершенно правы, дитя мое, и вы меня пристыдили! Я в первую минуту и не подумала о человеке, который бросил розу. Мне только стало жаль, что чудесный цветок увянет в пыли и его затопчут прохожие.

Час спустя дамы, пообедав, продолжили свой путь по направлению к Х.

Ильза, снова всплакнув от воспоминаний, успела написать фрейлейн Гюссов открытку и рассказала, как незаметно промчалось время в пути благодаря обществу любезной и милой фрау Рат.

Нужно сказать, что и пожилая женщина за короткое время успела привязаться к своей спутнице, так не похожей на многих своих сверстниц. Фрау Рат невольно сравнивала честную, открытую натуру Ильзы, чуждую всякого жеманства и кокетства, с чистым, прозрачным ручейком, журчащим в лесной тиши. А между тем какая она была хорошенькая! Пожилая женщина любовалась ее румяными щеками и карими глазами, в которых, как в зеркале, отражалось все: то они покрывались влажной пеленой от грусти, то лукаво смеялись при воспоминании о забавной шалости!..

— Через десять минут мы прибудем в Х., — сообщила фрау Рат. — Признаться, мне очень жаль расставаться с вами, я успела вас полюбить за время пути! Обещайте навестить меня, Ильза, когда судьба приведет вас в наши края.

Ильза обещала и призналась, что и ей трудно расставаться.

— Вы так славно сумели утешить меня! — прибавила она, пожимая попутчице руку.

— Ну, вот мы и в Х.! — воскликнула вскоре фрау Рат и, высунув голову в окошко, стала искать глазами герра Гонтрау. Однако на платформе никого не оказалось — только крестьянки с большими коробами, ждавшие прихода поезда, теснились у вагонов третьего класса.

Оглядев перрон и никого не увидев, Ильза встревожилась.

— Ах, фрау Рат, милая, что же теперь делать? Позвольте мне переночевать у вас! От вас до станции новой дороги еще ближе, чем от имения Гонтрау.

— Дитя мое, я с величайшим удовольствием взяла бы вас с собой, но это будет против желания ваших родителей, не так ли? Герр Гонтрау отчего-то опоздал, но он обязательно приедет, можете быть уверены! Они с женой будут беспокоиться, если не застанут вас.

Глубоко вздохнув, Ильза взяла свой ручной багаж и корзиночку с успевшими поникнуть цветами и соскочила со ступенек вагона. Она совсем приуныла и с грустью оглядывалась по сторонам.

— Да вы не отчаивайтесь, Ильза, — успокаивала ее фрау Рат. — Если даже герр Гонтрау по какому-то недоразумению не выехал вам навстречу, это еще не беда! Вы можете заказать здесь же, на станции, экипаж и поехать в Линденхоф. От станции до Линденхофа недалеко, через час вы будете уже на месте, и Гонтрау от души обрадуются вам!

— Ах, нет, нет! — запротестовала Ильза. — Я туда не поеду! Как же я могу ни с того ни с сего приехать к совершенно незнакомым мне людям? Я вовсе не уверена, что они хотят меня видеть у себя! — при этой мысли в глазах девочки сверкнул прежний огонек, и она вздернула верхнюю губу совсем как бывало раньше.

Фрау Рат усмехнулась ее порывистым речам:

— Безусловно, они желают вас видеть у себя, и они совсем не посторонние, раз ваш папа пишет, что герр Гонтрау — его друг и товарищ по университету!

Но пожилой фрау не удалось убедить девушку, та готова была расплакаться. Заметив, что до отправления поезда осталось всего пять минут, фрау Рат посоветовала Ильзе обойти здание вокзала:

— Пойдите направо, оттуда видно шоссе. Быть может, вы увидите экипаж!

Ильза последовала ее совету и почти бегом направилась к выходу, на ходу доставая карточку отца. «Все это напрасно, — отчаивалась она, — но что не бывает, вдруг я и правда встречу их!»

Не успела Ильза свернуть за угол, как с другой стороны здания вокзала появился статный молодой человек с красивым, умным лицом. Он пристальным взглядом окинул платформу, затем направился к поезду и стал переходить от одного окошка к другому. Фрау Рат заметила его, и ее лицо тут же прояснилось: ведь молодой человек был сыном герра Гонтрау, недавно окончившим университет.

— Лео, Лео! — позвала его фрау Рат. — Голубчик, подойдите ко мне на минутку! Где ваши родители? Вы ищете ее, не так ли? Мы с ней ехали вместе, она прелестная молодая особа — свежа, как майский ландыш! Она только что направилась туда, направо!

— О каком ландыше вы говорите? — удивленно спросил молодой герр Гонтрау и посмотрел своими умными серыми глазами на фрау Рат, которая тараторила о чем-то непонятном и бурно жестикулировала.

— Да о ней, о ней, конечно! — еще больше волнуясь, воскликнула дама. Она хотела сказать: «Об Ильзе Маккет, которую вы ищете», но от оглушительного звона станционного колокола совершенно растерялась.

— Простите, фрау Рат, мне некогда, — извинился Лео Гонтрау, приподнимая шляпу. — Мне нужно обойти весь поезд и найти маленькую девочку!

— Ну да! Ну да! Это она и есть! — замахала рукой фрау Рат, но молодой человек ее не услышал и побежал разыскивать девочку по вагонам.

— Не видели ли вы тут маленькую девочку, едущую без провожатых? — спросил он кондуктора. — Она должна была выйти на этой станции.

— Нет, не видел, — ответил тот.

В это время послышался третий звонок. Кондуктор дал свисток и вскочил в поезд, который уже пришел в движение.

Когда вагон, в котором сидела фрау Рат, поравнялся с Лео, пожилая дама снова крикнула ему что-то, но он не разобрал слов.

Лео остановился в раздумье: что же делать? Герр Маккет просил сообщить о прибытии его дочери телеграммой. Теперь оставалось только телеграфировать: «Не приехала»…

Он уже направился к телеграфной конторе, чтобы так и поступить, и вдруг заметил письмо, лежавшее прямо у него под ногами. Молодой человек поднял его и машинально посмотрел на адрес. Каково же было его удивление, когда он прочел на конверте: «Фрейлейн Ильзе Маккет»!

«Очень, очень странно, — подумал он. — Ни кондуктор, ни служащие на станции не видели ребенка, а между тем нет сомнений, что девочка прибыла этим поездом!»

— Простите, вы не видели, кто обронил это письмо? — обратился он к женщине, которая торговала на перроне фруктами.

— Видать-то не видала, а только, кажется, это была молодая девушка с вьющимися волосами… Да вот же она идет! — указала торговка на показавшуюся из-за поворота Ильзу.

Ильза обошла здание вокзала и снова вышла на платформу как раз в тот момент, когда отходил поезд. Она успела заметить, как фрау Рат кивнула ей головой в сторону неизвестного молодого человека, но не смогла понять этих знаков. В полном отчаянии она смотрела вслед удаляющемуся поезду, который увозил единственного знакомого ей здесь человека.

«Что мне делать! Боже мой, что же делать!» — шептала она дрожащими губами. Куда девалась ее самоуверенность! Ильза расплакалась бы, как маленький ребенок, но застыдилась молодого почтового служащего, который высунулся в окно и с любопытством за ней наблюдал. Совершенно потерянная, она застыла на месте.

Чьи-то шаги совсем рядом заставили ее встрепенуться. Она услышала мужской голос:

— Простите! Позвольте вас спросить…

Ильза мельком взглянула на молодого человека, и ею овладел новый страх: «Что ему от меня нужно?» — подумала она. От всего ее самообладания осталась единственная мысль: «Ты не должна его слушать!» — и Ильза отвернулась и, словно никого не замечая, поспешно отошла в сторону. Молодой человек последовал за ней, она ускорила шаги… Сердце ее так и стучало от страха и волнения.

— Вы обронили письмо, фрейлейн, будьте любезны, выслушайте меня!

Только тут она остановилась, но все еще не решалась обернуться. Молодой человек воспользовался случаем и поклонился, с ироничной улыбкой глядя на юную беглянку, которая, дрожа и потупив взгляд, стояла перед ним. Он хотел было выдать на ее счет шутливое замечание, но вовремя удержался, увидев миловидное лицо с опущенными глазами. «Как майский ландыш», — сказала тетушка Рат. Теперь ясно, кого она имела в виду…

— Извините! Я нашел это письмо тут, на платформе. Позвольте спросить, не вам ли оно принадлежит?

Ильза мельком взглянула на конверт и узнала письмо отца.

— Да, — сказала она, стыдясь своего глупого бегства, — это мое письмо. — Она взяла его, так и не поднимая глаз на молодого человека. — Благодарю вас, — застенчиво прибавила она и хотела отойти.

— Извините меня за мой нескромный вопрос: это письмо адресовано вам лично? — и тут же, не дождавшись ответа, он с облегчением рассмеялся: — Ну да, конечно! Вы — Ильза! Я вижу в вашей руке фотографию. Вот забавно!

Ильза удивленно на него посмотрела.

— Простите, что я смеюсь, фрейлейн Маккет! — извинился молодой человек. — Но, уверен, вы разделите мое веселье, когда поймете, в чем дело. Впрочем, позвольте мне первым долгом представиться: герр Гонтрау!

Он приподнял шляпу и почтительно поклонился Ильзе.

— Герр Гонтрау! — радостно воскликнула Ильза и просияла. — Но ведь вы не… вы не…

— Советник Гонтрау? — помог ей юноша. — Нет, к сожалению, не он самый. Всего лишь его сын, Лео.

— Как глупо было с моей стороны бежать от вас, — проговорила Ильза, краснея; только сейчас она рассмотрела красивое загорелое лицо молодого герра Гонтрау. — Но я ведь не знала, кто вы такой! Ах, вы не можете себе представить, какой страх на меня напал, когда вы со мной заговорили! К тому же я чувствовала себя такой одинокой и потерянной, как ребенок в лесу. Ведь я решительно не знала, как быть и что делать, когда не застала вас на вокзале… Ах, как я рада! Но где же ваши родители? — вдруг спохватилась она, не видя никого поблизости. — Пожалуйста, проводите меня к ним!

— К сожалению, они не смогли приехать и встретить вас на станции, — ответил Лео, которого восхищала ее наивная болтовня. — С моим отцом случилась маленькая неприятность. Он уже хотел вскочить в экипаж, но оступился и так сильно повредил ногу, что ему пришлось остаться дома. По той же причине не смогла приехать и моя мать: она сочла необходимым остаться при отце. Поэтому и я опоздал, о чем глубоко сожалею, особенно теперь, когда узнал, что заставил вас тревожиться! Маме так хотелось лично приветствовать ребенка… Да-да, именно «ребенка»! — повторил он, заметив удивленное лицо собеседницы. — Ваш отец ввел нас в заблуждение. В письме он говорил о своей «деточке», которая одна-одинешенька предпринимает столь продолжительную поездку. Он боялся, как бы с его «девочкой» не случилось чего в дороге, и просил отца немедленно телеграфировать о ее прибытии на станцию. Конечно, мы ожидали встретить маленькую девочку, лет десяти, не больше!

— Ах, этот папочка! — воскликнула Ильза и засмеялась, но как-то принужденно, не так искренне и звонко, как всегда; ей было неприятно, что папа по-прежнему считает ее маленькой девочкой. — Он такой смешной! Все еще считает меня ребенком… То-то он удивится, когда меня увидит! В семнадцать лет девушка перестает быть даже подростком.

— Конечно, — кивнул Лео, — в семнадцать лет девушка уже совсем взрослая!

Глаза его смеялись, но Ильза слышала только серьезный голос и вполне поверила в искренность этих слов.

Кучер уже разместил в коляске вещи Ильзы, в том числе корзину с цветами.

— О, сколько букетов! — удивился Лео Гонтрау и снова не удержался от улыбки. — Наверное, корзина мешала вам в дороге?

— О нет, — с жаром возразила Ильза. — Это ведь последний привет от моих подруг!

— Сколько у вас подруг! — заметил молодой человек и заглянул в корзину.

— Тут только семь букетов от самых близких…

— Цветы, верно, были очень хороши, жаль, что теперь они все завяли. Только этот букет роз с незабудками еще выглядит свежим.

Ильза взяла букет в руки и спрятала в цветах погрустневшее лицо: она вспомнила, кто его подарил…

— Этот букет я получила от своей самой любимой подруги, Нелли Грэй, — сказала она сердечно.

— Нелли Грэй… она англичанка? — спросил Лео и шутливо прибавил: — И, верно, хорошенькая блондиночка?

— Ах, она прелесть! — воодушевилась Ильза и вся зарделась, рассказывая про подругу.

Молодой герр Гонтрау молча внимал ее восторженным речам. Особенно его забавляли пансионские восклицания. Незаметно для себя Ильза переняла привычку Мелани Шварц и других девочек, и слова «чудесно», «божественно», «идеально», «бесподобно», «ужасно хорошо», «страшно мило» так и сыпались с ее уст.

— Не хотите ли перекусить чего-нибудь на станции? — спросил Лео и подал ей руку, чтобы отвести к буфету.

Но Ильза поблагодарила и отклонила предложение, хотя с удовольствием бы его приняла. Она ничего не ела с обеда, но в разговорах с фрау Рат совсем об этом не задумывалась. Теперь же ей пришло в голову, что взрослые девушки не проявляют чувства голода, что это только детская слабость…

— А знаете, сегодня что-то очень свежо. Матушка велела мне хорошенько укутать «девочку», чтобы она не простудилась в дороге! — заметил уже в коляске герр Гонтрау и вынул большой плед, чтобы старательно укрыть им ноги Ильзы.

Ильза и правда продрогла на станции и с благодарностью дала себя укутать, но тут же ее взяло сомнение. Правильно ли она поступила? Не была ли это вольность, которую она позволила молодому человеку? Как взглянула бы на это фрейлейн Гюссов? А Нелли? Как бы поступила Нелли на ее месте? Наверное, надела бы свой плащ! И она с легкостью могла бы достать свое пальто — оно лежало здесь же, в дорожном чехле… Ильза притихла: эти вопросы не давали ей покоя…

Внезапный смех спутника отвлек ее от раздумий.

— Вы надо мной смеетесь? — спросила она, с тревогой заглядывая ему в глаза.

— Боже сохрани! Как можно! Какое право я имею смеяться над молодой девушкой? Мой смех вызвала эта груша. Я только что нашел ее в своем кармане и вспомнил матушкино напутствие.

— А что она сказала? — полюбопытствовала Ильза.

— «Не забудь отдать малышке грушу, милый Лео! Она, верно, проголодается в дороге!» Если я не ошибаюсь, она еще дала мне пакетик с яблочным пирожным, нужно посмотреть в кармане… Ну, так и есть, — засмеялся он и вынул тщательно завернутый пакетик. — Не откажитесь отведать нашего пирожного, фрейлейн Маккет!

Такому соблазну Ильза противостоять не могла.

— С удовольствием, — ответила она улыбаясь и с аппетитом принялась за пирожное. — Я страшно люблю груши, а пирожные просто моя страсть! В пансионе они нам нечасто перепадали, фрейлейн Раймар находила, что от них портится желудок! Страшно дикие представления!

— Совершенно верно! Страшно дикие! — повторил Лео с серьезной миной. — Я просто не понимаю, как вы могли существовать в пансионе без пирожных!

— Ах, знаете, иногда мы посылали в кондитерскую служанку, обычно после обеда, когда фрейлейн Раймар отдыхала.

— Гм-гм! Нечего сказать! Хороши были у вас порядки! — проговорил Лео.

— Да ведь мы это не часто проделывали, только изредка, когда очень уж хотелось полакомиться, — защищалась Ильза. — Неужели вы считаете это таким большим грехом?

— Я не считаю грехом то, что вы хотели полакомиться, — продолжал свою игру Лео. — Но вы лакомились за спиной начальницы, а это я считаю достойным порицания. Почему бы вам было не попросить у нее позволения?

— Вы бесподобны! Да разве она позволила бы? Но, в сущности, тут нет ничего преступного. Это только доставляло нам, пансионеркам, удовольствие, а самой фрейлейн Раймар не было от этого никакого вреда!

— Позвольте вам заметить, многоуважаемая фрейлейн, что вы извращаете смысл законов. Здесь вопрос не во вреде. Ваша достойная и уважаемая начальница имела свои резоны запретить вам наслаждение пирожным. Итак, покупая его, вы, во-первых, действовали против ее воли, что заслуживает наказания, во-вторых, делали это тайным образом, что только увеличивает вашу вину!

— Боже, какой вы педант!

— Я юрист, фрейлейн Маккет, основательно рассматривающий каждое дело.

— Юрии-и-ист… — протянула Ильза и недоверчиво посмотрела на своего собеседника. — Знаете, мне что-то не верится. Вы не похожи на юриста!

— Вот как! Какой же вид имеют, по-вашему, юристы, фрейлейн Маккет?

Вопрос поставил Ильзу в тупик. Она не знала, что ответить, и могла бы только сказать, что юристы, навещавшие иногда ее папу в Моосдорфе, вовсе не походили на молодого герра Гонтрау. Эти господа любили выпить бокал вина, весело и громко разговаривали, но они не были ни молоды, ни красивы. Она еще раз взглянула на молодого человека и снова недоверчиво покачала головой.

— Нет, — повторила она еще раз, — вы не юрист!

— Однако же вы меня заинтересовали! — развеселился Лео. — Докажите-ка свое знание людей, фрейлейн Ильза. Тогда кто же я по профессии, по-вашему?

— Вы художник? Или, может быть, музыкант?

Герр Гонтрау расхохотался:

— Пианист? Скрипач? Если бы вы только знали, как сильно ошибаетесь! Я даже нот не знаю, и слух у меня развит так же, как у этой трости! Очень, очень жаль, но я должен развеять ваши иллюзии касательно моей бедной особы! К сожалению, я и не художник, а простой смертный и, несмотря на все ваши сомнения, — юрист, окончивший четыре недели назад университет.

— Ах, как жалко, что вы не творческая личность! — разочарованно вздохнула Ильза. — Они все страшно милые люди!

«Не всегда», — хотел было возразить герр Гонтрау, но сдержался: к чему разрушать ее воздушные замки? Она еще так молода, так слепо верит в идеалы и так доверчиво смотрит на жизнь!

— Видите тот шпиль, фрейлейн Ильза? — переменил он разговор. — Это наша церковь! Через четверть часа мы будем в Линденхофе!

Фрау Гонтрау — маленькая, полненькая и чрезвычайно живая дама с симпатичным, добрым лицом — выбежала к воротам встретить свою маленькую гостью. Каково же было ее удивление, когда из коляски вышла взрослая девушка! Лео весело рассмеялся, заметив растерянное лицо матери, и та сразу догадалась, в чем дело. Смеясь, она обняла Ильзу:

— Малышку ли, взрослую ли — я от всей души приветствую вас в нашем доме!

И она повела Ильзу в столовую, чтобы представить своему супругу. Тот полулежал на низком диване и приветливо протянул обе руки вошедшей гостье.

— Вот так сюрприз! — весело воскликнул он. — Вас, кажется, доро́гой подменили, и вместо маленькой Ильзы приехала фрейлейн Маккет! Или вы так выросли за время пути? Но нет, нет, просто мой друг решил подшутить над нами! Как вы полагаете?

Ильза смеялась, сияя белозубой улыбкой.

— Как вы походите на отца — тот же рот, те же зубы, тот же подбородок! Поразительное сходство! Встаньте, пожалуйста, к свету, — попросил хозяин. — Цвет волос и кожи вы унаследовали от матери, и глаза тоже… Впрочем, только их цвет и форму. В глазах вашей мамы светилась безграничная кротость, ваши же свидетельствуют о темпераменте. А вы умеете сердиться, фрейлейн Ильза?

— Дорогой, что за допрос! — прервала его фрау Гонтрау. — Пойдемте, дитя мое, я вас избавлю от этого мучителя и покажу вашу комнату, где можно отдохнуть и освежиться после поездки. Наши с вами спальни совсем рядом. Я подумала, что ребенок побоится спать один в гостевой комнате наверху…

— Это так мило и предусмотрительно с вашей стороны! Как я рада, что не сплю наверху одна, — поблагодарила Ильза совершенно искренне, невольно признаваясь в детских страхах.

— Лео, — обратился герр Гонтрау к сыну, когда дамы ушли, — ну не прелестное ли она создание?

Но Лео, казалось, был так углублен в газету, что не сразу расслышал вопрос.

— Да, да, — ответил он рассеянно. — Славная стрекоза!

— «Славная стрекоза»! — передразнил его отец. — Разве таких слов достойна очаровательная юная девушка! Где у тебя глаза? «Стрекоза»! Да в этой стрекозе столько темперамента, что ты и во сне представить себе не можешь! Мне стоило только разок посмотреть ей в глаза. Нет, мой мальчик, у тебя нет никакого понимания женщин, в этом я, старик, тебя перещеголял!

Лео не ответил и продолжал сосредоточенно читать газету.

Вечер незаметно и весело пролетел в оживленной беседе. Ильза без всякого кокетства развлекала семью Гонтрау забавными рассказами о пансионской жизни. Хозяин то и дело поддразнивал ее, а она охотно смеялась и ловко отшучивалась.

— Знаете что? Останьтесь-ка на недельку у нас! — предложил вдруг герр Гонтрау. — Пошлем вашему папе телеграмму, что мы вас задержали. Он ведь не рассердится? Как вы думаете, фрейлейн Ильза?

Лео бросил на Ильзу взгляд, без слов прося о том же, и немедленно вызвался поехать рано утром верхом на станцию, чтобы послать телеграмму в Моосдорф. Фрау Гонтрау с жаром присоединилась к идее мужа:

— Было бы так мило с вашей стороны, если бы вы согласились остаться! У вас удивительная способность освещать своей веселостью все вокруг!

— Ах, нет, пожалуйста, не просите меня, — умоляюще сложила на груди руки Ильза. — Я, право, никак не могу остаться, хотя мне ужасно хорошо у вас! Но родители ожидают меня завтра, и я так соскучилась по ним и по маленькому брату. Он даже не знает, что у него есть старшая сестра!

Против этого решения ничего нельзя было возразить. Отказ гостьи прозвучал так естественно и простодушно, что не обидел хозяев. Фрау Гонтрау погладила ее по голове:

— Вы правы, Ильза. Раз родители ждут вас завтра, надо ехать, и мы не будем принуждать вас остаться. Навестите нас как-нибудь! Лео скоро уезжает, и мы, старики, останемся совсем одни!

— Ну, из этого ничего не выйдет, — возразил герр Гонтрау. — Герр Маккет ни за что не отпустит так скоро свою дочку, об этом и думать нечего. И я его вполне понимаю! Но у меня есть другая идея: герр Маккет приглашал нас к себе на праздник урожая. Что, если и впрямь съездить? Надо и тебе хоть разок собраться, дорогая. Так вот, я принимаю приглашение! Скоро мы все трое явимся в Моосдорф и пробудем там недельку — с условием, что затем папа и мама отпустят фрейлейн Ильзу к нам, в Линденхоф. Идет?

Ильза захлопала в ладоши:

— Это бесподобная, божественная мысль! Но вы должны непременно сдержать свое слово! Давайте скрепим договор рукопожатием!

И она протянула ладонь, которую старик Гонтрау крепко пожал.

— Знаете, рукопожатие считалось у нас в пансионе высшей клятвой, — очень серьезно пояснила Ильза. — Того, кто не сдерживал потом обещания, мы считали клятвопреступником… И вы ведь тоже приедете? — обратилась она к Лео.

— Конечно, — с радостью отозвался он, — я не нарушу торжественной клятвы! Или вы во мне сомневаетесь? Может быть, и мне пожать вам руку?

— О нет, нет, — возразила Ильза, слегка покраснев, — я вам и так верю!

Когда часы пробили одиннадцать, фрау Гонтрау напомнила, что пора ложиться спать:

— Вы, верно, устали после дороги, Ильза. Столько новых впечатлений! Вам нужно отдохнуть.

— Но я не чувствую ни малейшей усталости, — возразила Ильза, — и могла бы просидеть еще несколько часов!

Она и не легла бы, если бы нашла в своей комнате бумагу и чернила. Ей так хотелось по свежим следам написать Нелли обо всех событиях этого необыкновенного дня!

На другое утро, после завтрака, Ильза стала собираться. Она вышла в сад со своими цветами, чтобы еще разок полить их перед отъездом.

— Неужели вы повезете цветы с собой? Смотрите, они ведь совсем завяли, — заметил Лео.

Ильза в нерешительности посмотрела на корзинку.

— В самом деле, — с грустью признала она, — мои бедные цветочки имеют печальный вид.

— Знаете что, фрейлейн Ильза, давайте устроим маленькое аутодафе[64]. Мы их сожжем, а пепел вы сохраните в драгоценной урне, и надпись на ней будет гласить: «Здесь покоится прах букетов моих пансионских подруг». Как вам нравится моя идея?

— Ах, какой вы страшный насмешник! — засмеялась Ильза. — Однако, герр Гонтрау, признаюсь, ваша мысль мне нравится. Правда, давайте разведем костер — времени у нас еще хватит — и предадим цветы героической гибели! Только пепел собирать все-таки не будем.

Лео мигом набрал хворосту, и через несколько минут в саду уже горел веселый огонь.

— И вот цветы мои стали добычей пламени, — с пафосом проговорила Ильза.

Она с грустью смотрела на объятые пламенем стебли, а когда очередь дошла до роз Нелли, Ильза остановила руку молодого Гонтрау:

— Стоп! Этот букет не обречен на такую смерть! Цветы моей милой Нелли я сохраню на всю жизнь.

— До гробовой доски, — серьезнейшим тоном прибавил Лео.

Фрау Гонтрау, решившая вместе с сыном проводить Ильзу на станцию, появилась, уже одетая, на балконе и стала торопить молодых людей. Ильза вошла в дом проститься с герром Гонтрау. Он тоже хотел бы проводить ее, но больная нога еще не позволяла ему встать.

Ильза напомнила об их договоренности:

— Вы обязательно должны к нам приехать, — сказала она на прощание.

— Решено и подписано! — отозвался хозяин дома. — А также скреплено рукопожатием!

Когда Ильза уже уселась в коляску, к ней подошел улыбающийся Лео и преподнес чудесный букет свежих роз.

— Эти цветы, как феникс, восстали из пепла, — объявил он. — Вы же их не отвергнете, фрейлейн Ильза? — прибавил он, когда Ильза от изумления забыла принять букет.

— Как неожиданно!.. Это страшно мило с вашей стороны… Я так люблю розы! И таких красивых, как эти, никогда в жизни не видела! Благодарю вас, большое вам спасибо!

Ильза не могла отвести глаз от букета и все повторяла:

— Как вы меня обрадовали! Как обрадовали…

Лео с улыбкой посмотрел на мать, и та поняла его взгляд. Она сама была очарована наивной радостью Ильзы и естественной грацией, с которой она благодарила за розы.

Как быстро бегут радостные минуты! Ильза не заметила, как прошел час веселой болтовни в коляске. Теперь она сидела в вагоне и думала о предстоящем свидании с родными — но мысли постоянно возвращали ее в Линденхоф.

Как хорошо было у этих милых людей! Ей даже трудно было расставаться с ними. А Лео на прощание поцеловал ей руку, и она не отняла ее. Правильно ли она поступила? Может быть, следовало этому помешать?..

«Ах, — громко вздохнула Ильза (к счастью, она ехала в купе одна), — как это глупо, что я не знаю, как вести себя с молодыми людьми! Вдруг он теперь смеется надо мной!» — и даже покраснела от этой мысли.

Но тут она взглянула на букет роз, поднесла его к лицу, чтобы вдохнуть нежный аромат цветов, — и молодой герр Гонтрау вдруг предстал перед ее глазами. Щемящее незнакомое чувство охватило Ильзу и заставило ее затрепетать… Она даже испугалась и встала, отложив букет. Она пыталась отогнать странные мысли, старалась больше не думать о молодом герре Гонтрау, но тщетно…

Чтобы отвлечься, она стала смотреть в окна — то в одно, то в другое, напротив, но луга даже в весеннем наряде были скучны и однообразны. Ильза вернулась на свое прежнее место и вдруг вспомнила, что Нелли уложила ей в чемодан стихи Шамиссо[65].

Найдя книжку, она вдруг задумалась. Ей пришла в голову мысль: не погадать ли, как учила Флора?

Она не глядя раскрыла книгу на песнях из сборника «Любовь и жизнь женщины» и прочитала первые попавшиеся на глаза строки: «Helft mir, ihr Schwe stern, Kränze zu winden»[66].

— Что за глупости! Это не считается! — воскликнула она. — Ну-ка, еще раз…

Она загадала, захлопнула книжку, снова раскрыла ее — и надо же — книга открылась на той же самой странице!

«Как странно! Ужасно странное совпадение!» — замечталась Ильза и на мгновение поверила в пророчество стихов. Но вскоре здравомыслие пересилило. «Ах, не буду я заниматься глупостями! Все это пустяки и простая случайность!» — подумала Ильза и, отказавшись от гадания, решила просто почитать Шамиссо. Только вся прелесть стихов не могла отвлечь мыслей девушки от Линденхофа. Образ Лео дразнил ее, не давая углубиться в чтение…

Тем временем поездка приближалась к концу. Ильза нетерпеливо высчитывала, сколько осталось до дому: вот станция, вот уже ближайшая деревушка — значит, осталось немного! — вот вдали показалась церковь Моосдорфа…

Сердце ее заколотилось быстро-быстро, и через пять минут она уже была в объятиях отца и думала только о том, как замечательно снова очутиться дома.

— Как же ты выросла! — воскликнул герр Маккет и с восхищением оглядел свою дочь. — Уехала из дома совсем ребенком, а вернулась чуть ли не взрослой дамой!

Фрау Анна смотрела на Ильзу с гордостью. Как она похорошела! Как развилась!

Ильза молча высвободилась из папиных объятий.

— Мама, мамочка! — вырвалось у нее, и она бросилась обнимать мачеху. Фрау Анна крепко прижала к сердцу свою девочку и стала целовать ее.

— Моя милая деточка, моя Ильза, — повторяла она и не могла нарадоваться. — А это твой дядя Курт, он давно хочет с тобой познакомиться.

— Курт, — обратился герр Маккет к шурину[67], — позволь представить тебе мою дочурку, прошу любить и жаловать! А ты, Ильза, с особенным почтением относись к новому дяде. Знай, что он знаменитый художник и путешественник, прожил несколько лет в дебрях Америки, проник в глубины Африки…

Ильза подала дяде руку. Теперь она стояла перед «настоящим художником», да еще знаменитым! Он был широкоплечим, но при этом худощавым, среднего роста, в потертой бархатной куртке и широкополой шляпе. И, глядя в его серьезное загоревшее лицо, Ильза вдруг отчетливо представила себе другого мужчину — высокого, с открытой и веселой улыб кой, — и невольно сравнила обоих. «Нет, — заключила она, — юристы мне все-таки нравятся больше!»

Носильщик принес багаж, и все направились к выходу, там их ожидал Йохан в сопровождении Боба, превратившегося из глупого щенка в красивого пса. Йохан снял шляпу, чтобы приветствовать юную хозяйку, — и замялся при виде девушки, так не похожей на прежнюю Ильзу. Переминаясь с ноги на ногу и растерянно улыбаясь, он наконец произнес:

— Вот Боб-то, фрейлейн, Боб! Верно, не узнали его? А он такой же большой стал, как и вы. Вас не узнать теперь, страсть какой благородной стали. Словно рыцарь!

Это странное сравнение он использовал очень редко, только в исключительных случаях, обозначая высшую степень совершенства.

Все засмеялись, так забавно прозвучала речь доброго Йохана.

Знакомый дом имел праздничный вид. На башенке развевался флаг, и весь балкон был увешан гирляндами. Но Ильза ни на что не обращала внимания — она с нетерпением ждала встречи с маленьким братом.

Няня с ребенком на руках стояла на пороге, и, как только коляска остановилась, Ильза выпрыгнула из нее и помчалась к дому.

— Ах, ты славненький, золотой ты мой! — воскликнула она в полном восторге, увидев крошечного мальчугана, который таращил на нее свои большие карие глазенки и ничуточки не боялся.

— Мама, можно мне взять его на руки? — попросила Ильза фрау Анну, которая как раз подошла. Та позволила, и няня положила малыша девушке на руки. Ильза принялась целовать его личико — но мальчик вдруг поморщился, скорчил гримаску и расплакался. Фрау Анна забрала сынишку и стала бережно его укачивать.

— Я, видно, испугала его, — расстроилась Ильза. — Не сердись, мамочка, я буду осторожнее. Я слишком обрадовалась братишке! Какие у него толстенькие ручки! А глазенки-то, глазенки — все еще полны слез! Это твоя нехорошая сестрица виновата, она испугала бедного малыша…

Ильза была счастлива, как маленькая девочка, получившая куклу в подарок. Только это ведь была живая куколка, как не радоваться! Она никак не могла расстаться с ребенком.

— Ну, довольно, Ильза, — полушутя остановила ее фрау Анна, — ты совсем забыла о других мальчиках. Смотри — папа и дядя заждались тебя!

И фрау Анна повела Ильзу наверх — переодеться после поездки, а за ними последовали папа с дядей Куртом. Ильза смеялась, думая, что папочка просто ни на минуту не может с ней расстаться. Но, войдя в свою старую комнатку, а затем и в прежнюю классную, она так и ахнула! Комнаты были обиты новыми обоями и заново меблированы в старонемецком стиле. Все, даже самые маленькие безделушки, было подобрано с любовью и отменным вкусом. Но сюрпризам и изумлению Ильзы не было предела: у окна она увидела мольберт!

— Ах, папочка, — проговорила она, смутившись, — все так мило, так удивительно красиво, но на что мне мольберт? Я ведь совсем не умею писать красками!

— За мольберт поблагодари дядю Курта, это его подарок, — сказал герр Маккет. — Он обещал давать тебе уроки живописи, пока будет гостить у нас!

Герр Маккет и вправду ни на минуту не хотел отпускать от себя Ильзу, но после обеда она все-таки ускользнула на двор. Йохан ожидал фрейлейн, чтобы рассказать ей все местные новости. В первую очередь он отвел ее в конюшню, а потом к коровам и на псарню.

— А теперь я вам покажу новый свинарник, фрейлейн, — он хотел продолжить экскурсию, но Ильза отложила визит до следующего раза.

«Да, изменилась… Совсем взрослой дамой стала! Раньше все осмотрела бы, и свинарник, и телятник. Уж не возгордилась ли она в пансионе?» — покачал головой Йохан.

Но вот день подошел к концу, домочадцы разошлись по своим комнатам, и Ильза осталась одна в своем будуаре. Она уселась в удобное креслице у письменного стола и глубоко задумалась…

Сколько событий она пережила за сегодняшний день, сколько разных впечатлений он оставил в ее душе! Утром расставание с семьей Гонтрау, вечером свидание с родными… Неужели она в самом деле еще утром была в Линденхофе и только позавчера покинула пансион? Кажется, полжизни прошло за эти тридцать шесть часов!

Ильзе сладко грезилось в ее заново отделанной комнате, и спать совсем не хотелось… Взглянув случайно на открытый чемодан и корзину, она решила немедля разобрать вещи, стала вынимать белье и укладывать его в красивый белый комод и вспомнила при этом Нелли. Как та помогала ей разобрать багаж в первый день пансионской жизни… Славная Нелли! С какой ловкостью она принялась за дело и как терпеливо переносила все ее, Ильзины, капризы! Милая, добрая Нелли! Если бы она была теперь здесь, рядом!..

Лежал в чемодане и дневник, давний подарок фрау Анны. Ильза взяла его, открыла замочек и стала рассеянно перелистывать пустые белые страницы. Как это ей ни разу не пришло в голову записать сюда свои мысли и ощущения?.. Теперь она положила раскрытый дневник на письменный стол, взяла перо и, влекомая какой-то тайной силой, написала слова, которые сами собой сложились в стихи:

Но тут же она остановилась и, бросив перо на стол, закрыла руками раскрасневшееся от стыда лицо. Грудь ее тяжело вздымалась, и сердце тревожно билось от странных, незнакомых ощущений… Что она написала?! Чей неотступный образ навеял ей эти слова? Девушке казалось, что она поймала себя на чем-то страшном и греховном…

Захлопнув дневник, она запрятала его в тайный ящик письменного стола-секретера. И зачем только она читала нежные и коварные стихи Шамиссо! Это, конечно, он виноват, что она, как Флора Хопфштанге, решила вдруг стать «поэтессой»! До сих пор Ильза не замечала за собой этой нелепой привычки!..

Прошло три недели со дня возвращения Ильзы в Моосдорф.

Еще никогда в жизни она не чувствовала себя такой жизнерадостной и счастливой. С первого же утра она распределила свое время — «чтобы не бездельничать целый день», как она объяснила отцу. Пастор Воллерт с удовольствием согласился давать ей уроки истории всеобщей литературы и искусства, которую она хотела изучить более основательно, и читать с ней классические произведения. Он был приятно удивлен знаниями Ильзы и открыто восхищался усердием, которое она проявляла на занятиях.

— Ну и умница ты стала, Ильза, с какой пользой провела время в пансионе! — говорил добрый пастор, когда Ильза радовала его здравыми суждениями.

Мачеха тоже мысленно благословляла пансион, который превратил необузданного ребенка в умную, милую девушку. Еще несколько лет назад никому не верилось, что Ильза может так измениться! Фрау Анна и раньше не сомневалась в хороших задатках падчерицы и ее добром сердце, но теперь не могла налюбоваться, с каким терпением она целые часы проводит с маленьким и нередко капризным братишкой.

Только герр Маккет никак не мог привыкнуть к перемене, произошедшей с дочкой. Иногда он пытливо всматривался в ее лицо, будто хотел убедиться: впрямь ли это она, его маленькая, шустрая Ильза?

— Знаешь, Анна, — сказал он как-то жене, — я никак не могу привыкнуть к Ильзе. Очень уж она изменилась, такой разумницы я никак не ожидал увидеть. И, признаться, моя прежняя Ильза, глупышка и растрепа с дырой на платье, в запыленных сапогах, была мне больше по сердцу, чем эта молодая сдержанная фрейлейн с изысканными манерами, в изящном светлом костюме.

— Какой ты, право, чудак, Рихард! Пора тебе привыкнуть к мысли, что Ильза больше не ребенок. Впрочем, она так резва и шаловлива, что порой и сейчас напоминает себя прежнюю! Только теперь она всему знает меру и потому кажется непривычно серьезной. Я очень рада видеть ее такой и горжусь ею.

— Может быть, ты и права, Анна, — задумчиво кивнул герр Маккет, которого слова жены не вполне убедили. — Пожалуй, со временем и я привыкну к мысли, что у меня взрослая дочка, но пока мне грустно, сердце тоскует по прежней дикой козочке…

Фрау Анна усмехнулась:

— Кто знает, дорогой, быть может, Ильза скоро докажет, что ее девичьи дни сочтены…

— Что-о? — протянул герр Маккет. — Я тебя не понимаю, Анна, — прибавил он, обескураженно глядя на жену. — Нет, я решительно не понял тебя! Что ты хотела сказать?

— Я заметила кое-что, — ответила фрау Анна, — и, весьма вероятно, не ошиблась. Ильза неравнодушна к молодому Гонтрау!

У герра Маккета буквально язык отнялся от изумления. Ничего подобного не могло ему и в голову прийти.

— Не может быть, дорогая, — наконец вымолвил он. — Ты ошибаешься, это просто немыслимо! Или она сама тебе призналась? — с тревогой спросил он жену.

— Ну что ты! — укорила его фрау Анна. — Ильзино сердечко, словно мимоза, складывает листочки при малейшем прикосновении. Наша девочка сама еще не понимает, что с ней творится, даже не подозревает в себе подобных чувств. И свою тайну выдала случайно — по-детски наивно. Она так часто вспоминает семью Гонтрау, а про молодого юриста говорит с особенным выражением и рассказывает все мельчайшие подробности, связанные с ним. Ты бы послушал, как она описывает их встречу на станции, как ее глаза разгораются при этом воспоминании…

— Ну, да, конечно, я прекрасно понимаю, — прервал жену герр Маккет. — Ведь это было так захватывающе, так необычно, будто страница из романа. Ах, милая Анна! Ты у меня такая умница, а не знаешь, как мало надо любой пансионерке, чтобы прийти в восторг…

— Слушай дальше, Рихард! Недавно она ни с того ни с сего спросила, нравится ли мне имя «Лео». И тут же поинтересовалась, умны ли вообще юристы. А букет, подаренный ей Гонтрау-младшим на прощание, она сохранила. На днях горничная собиралась его выбросить, так Ильза чуть не расплакалась и поставила его обратно в вазу на письменный стол.

— И это все? — спросил герр Маккет и облегченно вздохнул. — Но позвольте вам заметить, фрау Анна, что ваши выводы зиждутся на очень шаткой почве! Я знаю свою дочурку. Мы прожили с ней душа в душу пятнадцать лет, и я уверен, что подобные мысли еще не омрачают ее детской души. Ильза влюблена в молодого Гонтрау! Скажи лучше — в нашего младшего сына, это будет вернее! Ха-ха-ха! Прости, дорогая, но ты меня так рассмешила, что я не могу сдержаться!

Фрау Анна не хотела лишать мужа душевного покоя и прекратила этот разговор. «Придет время, и он сам увидит, что я была права», — подумала она и заговорила о чем-то постороннем.

Приближался праздник урожая.

С утра Ильза помогала фрау Анне готовить угощение, а после обеда они вместе стали вить гирлянды из дубовых листьев, которыми собирались украсить балкон и стол. К ужину должны были приехать Гонтрау.

Ильза, напевая, принялась за работу. Она успела сделать изящные букеты из полевых и садовых цветов и наполнить ими все вазы, а теперь старалась скорее закончить начатую гирлянду.

— А знаешь, мамочка, — сказала она, прерывая пение, — мне сегодня очень и очень грустно…

— Что-то не заметно! — усмехнулась фрау Анна. — Да и какая бы могла быть причина?

— Нелли все еще не ответила на мое письмо, а завтра уже неделя, как я его послала. Я так просила ее приехать к нам на праздник. Неужели она не приедет?

— По всей вероятности, фрейлейн Раймар ее не отпустила, и Нелли тяжело огорчать тебя отказом. А вдруг она решила сделать сюрприз и приедет сегодня с вечерним поездом, вместе с семейством Гонтрау? А? Как ты думаешь?

— Ах, это было бы чудесно, мамочка! Подумай только — герр Гонтрау и Нелли! Тогда все мои желания исполнятся! Но только этого не может быть… Ей нужно много учиться, и ее не отпустили из пансиона. Ах, мама, ты себе представить не можешь, как мне жаль бедную Нелли! Подумать страшно, что ей суждено всю жизнь пробыть гувернанткой!

Фрау Анна постаралась объяснить дочери, что Нелли может быть вполне счастлива и работая гувернанткой, что каждый серьезно мыслящий человек (а Нелли, конечно, из таких!) чувствует удовлетворение от сознания исполненного долга.

— И твоя Нелли, — продолжала фрау Анна, — может полюбить своих учеников, с жаром предаться их воспитанию и, видя плоды своих трудов, не чувствовать себя одинокой и несчастной.

Но Ильза уверяла, что ее Нелли совсем не создана быть гувернанткой и воспитывать глупых малышей, и никогда не примирится со своей участью.

Между тем девушка доделала гирлянду и украсила накрытый белой скатертью стол. Тут фрау Анна заметила, что пора одеваться: уже через час могут прибыть папа с гостями!

Ильза помчалась по лестнице к себе в комнату. Но только она успела освежиться холодной водой и причесаться, как явилась горничная с только что прибывшим с почты конвертом. Письмо было от Нелли.

Ильза разорвала конверт и начала читать. Но с первых же строк ее охватило страшное волнение, она едва смогла продолжать чтение. Не дыша она пробежала письмо и, дойдя до конца, стремглав помчалась к мачехе. Она не могла держать в себе такую поразительную новость!

— Мама, — задыхаясь от волнения, выпалила она, открывая дверь в спальню родителей, — письмо от Нелли! Мне обязательно нужно прочесть его тебе сейчас же!

И она начала:

— Ну, что ты на это скажешь, мамочка? — ликовала Ильза. — Слава Богу! Теперь ей не нужно ехать к этим детям! Теперь она не будет себя чувствовать сиротой!

— Да, слава Богу! — сердечно воскликнула фрау Анна. — Как я рада, что достойный человек полюбил нашу славную Нелли! Ох, мы совсем заговорились! Одевайся, скорее!

— А в самом деле, мама, почему это герр Альтхоф влюбился именно в Нелли? — задумчиво произнесла девушка и тут же, не дожидаясь ответа, побежала к себе наверх.

Нелли выходит замуж! Ильза никак не могла отвлечься от этой мысли. Она так забылась, представляя себе описанную Нелли картину помолвки, что вместо белого батистового платья надела пеньюар и заметила ошибку, только начав завязывать бантом розовую ленту пояса. Она быстро сняла пеньюар и надела платье, но, не застегнув его, опять уселась в кресло с письмом Нелли в руках: ей неудержимо захотелось прочесть еще раз сцену под липой.

«Любишь ли ты меня? Хочешь ли выйти за меня замуж?..» Ильза представляла себе статную фигуру и красивое, мужественное лицо герра Альтхофа рядом с ее милой, изящной Нелли!.. И опять другой мужской образ предстал в ее воображении. Машинально она проговорила шепотом:

— Любишь ли ты меня?..

— Ильза, ты готова? — послышался за дверью голос фрау Анны.

— Иди вниз, мама, я сейчас! — очнулась от грез Ильза, и кнопки блузки защелкали под ее дрожащими от волнения пальцами.

Но фрау Анна хотела удостовериться, все ли в порядке, и вошла.

— Господи! Да ты еще не готова! Неужели ты все это время одевалась? Позвала бы служанку, если одна не могла справиться с платьем. Ну, давай пояс, где он?

Она быстренько помогла Ильзе одеться и снова залюбовалась ей. «Как она хороша! — невольно подумала фрау Анна. — Какой у нее дивный цвет лица, как блестят ее глаза!»

— Ну, Ильза, пойдем, а то Гонтрау приедут, а мы их и не встречаем! — и фрау Анна, обняв за талию свою хорошенькую падчерицу, сошла с ней вниз.

Десять минут спустя Гонтрау подъехали.

Герр Гонтрау первым выскочил из коляски. Приложившись к ручке фрау Анны, он подошел к Ильзе, без всякого стеснения обнял ее и самым бесцеремонным образом чмокнул в щеку.

Лео Гонтрау поцеловал руку обеим дамам, и Ильза по примеру матери спокойно протянула ему свою.

Герр Маккет и фрау Анна повели супругов Гонтрау наверх, в отведенные для них комнаты.

Лео нерешительно остановился в дверях столовой. Он обернулся к Ильзе, которая стояла чуть поодаль, опершись на перила балкона, и смущенно ощипывала листья и усики дикого винограда. Взгляд юноши с явным восхищением остановился на Ильзе, которая, казалось, выросла и еще больше похорошела за эти шесть недель.

— Вы сегодня совсем не так веселы, как в Линденхофе. Где ваша жизнерадостность? О чем вы горюете?

— Горюю? Нисколько! — ответила Ильза, и глаза ее засмеялись, как прежде. — Напротив, я сейчас получила очень и очень приятное известие!

И она сообщила молодому человеку о предстоящей свадьбе Нелли. Но, вопреки ожиданиям, тот остался равнодушен к потрясающей новости. Он не сводил взгляда с уст Ильзы, внимал ее голосу, но мыслями был где-то далеко.

— И что, она очень счастлива? — как-то рассеянно спросил Лео.

— Счастлива? — с удивлением повторила Ильза. — Да она на вершине блаженства! Вы бы прочитали ее письмо!

— А вы прочтите мне его, — попросил Лео. — Мы тут совершенно одни, давайте воспользуемся одиночеством, и вы прочтете мне письмо вашей подруги. Согласны?

— Как можно! Нет, это немыслимо! — пробормотала Ильза.

Разве вправе она выдавать самые тайные чувства подруги? Но не только эта мысль заставила ее испугаться: она боялась остаться с Лео наедине…

— Ну, а если я вас очень, очень попрошу? Вы и тогда откажете мне в просьбе?

Ильза была уже почти у дверей столовой, но просьба герра Гонтрау, а точнее интонация, с которой она прозвучала, заставила ее обернуться.

— Я не могу теперь! Пора подавать чай. Потом! — крикнула она, убегая.

Лео смотрел ей вслед, пока изящная фигурка не скрылась за портьерой, и тогда лицо его, сиявшее от восторга, тотчас погрустнело.

Ильза, раскрасневшаяся и с блестящими глазами, вбежала в кабинет отца — и опешила, увидев там сидящего на оттоманке[71] дядю Курта с книгой в руке.

— Что с тобой, Ильза? — спросил он, кладя книгу на стол.

— Ах, ничего! Ничего особенного, — ответила Ильза. — Мне только страшно жарко, и сердце сильно колотится. Знаешь, дядя Курт, могу тебе сообщить преинтересную новость: Нелли выходит замуж!

Дядя Курт давно знал, кто такая Нелли, хотя ни разу ее не видел: Ильза частенько рассказывала о подруге во время уроков живописи, которыми увлеченно занялась по возвращении домой. И вот Ильза помчалась наверх за альбомом с фотографиями ее учителей и любимых подруг: фрейлейн Раймар прислала его на днях.

— Вот оно что! Предстоящее замужество Нелли вызвало у тебя сердцебиение! Хм-хм, — задумчиво произнес дядя Курт, когда племянница, все еще красная, снова влетела в кабинет с альбомом в руке. — А скажи-ка мне, герр Гонтрау уже здесь?

Но Ильза пропустила вопрос мимо ушей.

— Вот Нелли, дядя, ну скажи, не красавица ли она?

— Красавица? Ну, нет, до красавицы ей далековато! — ответил он с расстановкой, критически рассматривая черты лица Нелли. — Она миловидна, по-видимому грациозна, если только не фотограф заставил ее принять эту изысканную позу. Рот у нее, правда, чрезвычайно красив и глаза. Ну а нос нельзя назвать классическим…

— Ах, дядя Курт, как тебе не стыдно критиковать мою Нелли! А кроме того, разве можно судить по карточке? Нелли вышла на ней очень неудачно! Она в жизни гораздо лучше, она если и не красавица, то во всяком случае очень хорошенькая!

Дядя Курт стал перелистывать альбомчик.

— А это кто? — внезапно спросил он.

— Это наша любимая учительница, фрейлейн Гюссов. Мы ее любили больше всех в пансионе, просто обожали. Она настоящий ангел, ужасно добрая!.. Уж не знаешь ли ты ее? — спросила она, заметив, что тот не сводит глаз с фотографии.

— Нет, я ее не знаю. Но это лицо напоминает мне девушку, которую я встретил на жизненном пути… давным-давно. А сколько лет твоей учительнице?

— О, она уже немолода, ей, верно, будет лет двадцать восемь, — протянула Ильза, которой, как и всем девушкам ее лет, даже двадцатипятилетние казались почти старухами.

— Вот как! Значит, ее уже считают старой девой, — усмехнулся дядя Курт, не отводя глаз от фотографии, так верно передававшей черты учительницы.

Будь Ильза постарше и повнимательнее к окружающим, она бы заметила, с каким интересом дядя Курт рассматривает портрет фрейлейн Гюссов.

— Ее ты находишь красивой, дядя? — спросила она.

— Как ее зовут? Фрейлейн Гюссов? Так, кажется, ты сказала? — мужчина не расслышал Ильзиного вопроса. — А имя ты знаешь?

— Конечно. Шарлотта.

— Значит, Лотта! Хм, — дядя кивнул головой и как-то задумчиво прибавил: — Хорошее имя…

Он закрыл альбом и вернулся к чтению, вдруг перестав замечать Ильзу.

Девушка нисколько не удивилась его странному поведению: художник слыл оригиналом, и она успела убедиться, что он и впрямь не такой, как все.

— Дядя Курт, пойдем, — пригласила она его. — Гонтрау приехали! — и она отвернулась, чтобы не выдать яркого румянца, вновь залившего ее лицо.

— Да, да, сейчас… Потом… — рассеянно проговорил дядя Курт, похоже, с головой уйдя в книгу. — Ты иди, я приду немного позже.

Ильза на цыпочках прокралась через столовую, озираясь и прислушиваясь. Но вокруг было тихо. Дойдя до открытого балкона, она быстро глянула вправо и влево и, только убедившись, что балкон пуст, переступила порог.

На накрытом к чаю столе стояло варенье и печенье, но фрау Анны не было видно. «Что же мама не идет заваривать чай? Куда все подевались?» — нетерпеливо думала Ильза.

Она не знала, что герр Маккет повел гостей в детскую, чтобы показать своего младшего сына, иначе мигом побежала бы туда.

Но вот в столовой послышались шаги. «Наверное, дядя, — мелькнуло в голове Ильзы. — Нет, не он. Не его походка, и он вышел бы не из передней, а из кабинета».

Она обернулась, осторожно посмотрела в окно… и, к своему ужасу, увидела Лео.

Снова кровь бросилась ей в голову, и дыхание остановилось. Как быть? Она не могла спокойно видеть его, не могла выговорить ни слова! Что он подумает, когда она будет стоять перед ним истуканом?! Нужно бежать!..

Но было поздно. Лео появился в стеклянных дверях столовой и успел заметить, как она исчезла в гостиной. Он поспешил следом и нагнал ее.

— Фрейлейн Ильза, пора сдержать ваше обещание, — заметил он шутливо-серьезным тоном. — Теперь я вас не отпущу! Вы сказали «потом», вот это «потом» и настало. Извольте прочесть мне письмо мисс Нелли. Вы обещали!

Куда теперь бежать? И на что это будет похоже? Ильза прижала руку к сердцу, обернулась и посмотрела на Лео своими чудесными темными глазами, точно пугливая лань. Он заметил ее замешательство, но сумел какой-то шуткой рассеять его.

Подав девушке руку, он повел ее на балкон и усадил в плетеное кресло. Прощальный луч вечернего солнца пробрался через молодые ростки дикого винограда и, поиграв на личике Ильзы, блеснул ей прямо в глаза.

— Тут солнце мешает, — заметила Ильза, обрадовавшись неожиданной теме для разговора. — И так жарко!

— Ах, этот золотистый луч, он заиграл зайчиком на ваших волосах! Нет, этого решительно нельзя ему позволять! — согласился Лео и повел Ильзу на другую сторону балкона, ближе к столовой.

Здесь была тень, и легкий ветерок доносил сюда вечернюю прохладу. Ильзе не к чему было придраться. Она понемногу преодолела тягостное смущение и, когда Лео напомнил ей о письме, решила отшутиться.

— Ах, какой вы скучный, Лео! — сказала она. — Как вас может интересовать, что мне пишет Нелли? Вы просто хотите посмеяться над ней, но я вам этого не позволю!

— Какое страшное подозрение! Не знаю, чем я мог заслужить его, — защищался Лео. — Вы в таких ярких красках описали вашу симпатичную подругу, что мое желание узнать все из ее собственного письма вполне естественно.

Ильза посмотрела на него недоверчиво, но не встретила знакомой иронической улыбки и рискнула поверить. Она вытащила письмо из кармана и, развернув листки, стала читать про себя.

— Так что же, фрейлейн Ильза?

— Подождите же, герр Гонтрау! Вот нетерпеливый! Нужно сначала найти подходящие места. Не все же содержание предназначено для вас!

— Ну, знаете, это уж слишком! Вы мне, будто маленькому ребенку, даете конфетку, приговаривая: «Вот тебе вкусная конфетка!» — а потом кладете конфетку себе в рот!

Ильза непринужденно рассмеялась. Лео в очередной раз сумел вернуть ей хорошее настроение.

— Ну, слушайте же! Только с уговором: подтрунивать нельзя, — и она погрозила пальцем.

— Ни-ни, — серьезно проговорил он одними губами, а глаза по-прежнему смеялись…

Если бы кто-то увидел сейчас эту цветущую юную парочку, озаренную заходящим солнцем, он не смог бы отвести от них глаз! Молодые люди сидели друг возле друга. Ильза читала, слегка наклонив голову, а Лео, облокотившись о стол, слушал ее с неподдельным вниманием.

Вдруг она остановилась.

— Продолжайте, пожалуйста, продолжайте! Почему вы перестали? Вам напомнить про конфетку?

Она молчала, как бы рассуждая сама с собой. И правда! Почему не прочесть самое лучшее в письме! Нелли так мило и естественно описала свою помолвку — она вся видна в этих строках…

И Ильза решила исполнить просьбу Лео. Сначала робко, а потом и без всяких запинок она прочла письмо до конца.

Молодой герр Гонтрау молчал. Что означало это молчание? Ильза ожидала восхищения — ведь письмо Нелли должно было очаровать его своей свежестью! А он понурил голову и — ни слова!

Она с упреком смотрела на юношу, он поднял глаза в ответ, взгляды их встретились — и Ильза моментально потупилась…

С каким странным выражением посмотрел он на нее! Ей вспомнился «странный» взгляд герра Альтхофа…

— У вашей подруги сердце преисполнено самых теплых, нежных чувств, — прервал наконец тягостное молчание молодой человек, но голос был каким-то хриплым; он это сам почувствовал и замялся. — Фрейлейн Ильза, — продолжил он после минутного молчания, — а что бы вы ответили, если бы вам задали этот вопрос? Если бы любящий вас всей душой человек спросил вас: «Любите ли вы меня, Ильза?»

Этот неожиданный вопрос смутил и испугал Ильзу. Сердце ее на мгновение замерло, и яркий румянец залил лицо.

Что он хотел сказать?.. Всем существом она сопротивлялась голосу сердца, который шептал: «Он тебя любит». Эта мысль заставила девушку закрыть глаза… «Ты не должна слушать таких речей, быть может, он только смеется над тобой», — промелькнула в ее голове новая мысль и заставила ее покраснеть еще сильнее. Ильза порывисто встала.

— Нет! Вот что я бы ответила, — вырвалось из ее уст. — Я никого не люблю… решительно никого! — повторила она, подтверждая собственные слова.

Если бы Ильза в пылу негодования хоть мельком взглянула на молодого человека, она поняла бы его взгляд, полный любви. Он с восхищением смотрел на девушку, которой вспыльчивость придала еще большую прелесть.

— Ильза, — проговорил он нежно, взяв ее за руку. — Если бы я вас спросил: «Любите ли вы меня? Хотите ли вы стать моей женой?» — что бы вы ответили на мой вопрос?

Она вырвала у него руку и закрыла пылающее лицо…

— Ильза, дорогая, скажите, любите ли вы меня?

Голос его дрожал от волнения и глубоко тронул сердце девушки, но она никак не могла выговорить: «Да!» Ее упрямый нрав не хотел покориться нежному порыву сердца, — или это прежний бесенок опять заговорил в ней?

— Нет! Никогда, — сказала она и испугалась своего же голоса.

— Нет, никогда… — потухшим голосом повторил Лео и с глубокой грустью заглянул ей в лицо. — Ильза, дорогая! Возьмите обратно свои слова! Знайте, что от этого зависит счастье моей жизни! Я слишком поторопился с моим вопросом, не так ли? Я вас испугал. Простите меня! Вы еще слишком юны, я подожду, я терпеливо буду ждать вашего ответа!

Он опустился на стул и прикрыл глаза рукой.

Ильза отвернулась, в ее душе боролись два чувства: сердце жаждало любви, но упрямство не давало сделать шаг в сторону любимого человека.

И в этот решающий миг образ Люси возник перед ней и шепнул: «Ты хочешь потерять его навеки? Опомнись! Вспомни мою судьбу!»

— Лео, — робко прошептала она и приблизилась к нему на шаг, но тут же испугалась собственной смелости и, потупив взор, остановилась…

Легче дуновения ветра прозвучало его имя — однако Лео услышал. Он радостно вскочил на ноги, и глаза, только что полные печали, засветились от счастья. Ликуя, он обнял трепещущую молодую девушку.

— Теперь ты моя, милая Ильза! — воскликнул он.

Но лишь только он хотел поцеловать свою невесту, она отвернулась и высвободилась из его объятий.

— Никаких поцелуев! Кто вам позволил целовать меня?

— А руку? — засмеялся он. — Могу я поцеловать вашу руку?

Эта возможность была ему безропотно предоставлена.

Обняв Ильзу за талию, он все еще целовал каждый пальчик ее руки, когда в дверях показались родители. Все сразу догадались, что тут произошло, только отец Ильзы стоял как вкопанный, не веря своим глазам. Герр Гонтрау с женой подошли к юной паре и от всего сердца поздравили их, а герр Маккет все еще не мог шевельнуться.

Фрау Анна подошла к мужу и положила руку ему на плечо.

— Вот видишь, Рихард, из ребенка выросла девушка. Теперь ты согласен со мной? — мягко спросила она.

— Ильза! Моя маленькая Ильза! — проговорил озадаченный отец; грудь его тяжело вздымалась, и голос дрожал. — Неужели ты хочешь покинуть своего папу?

Ильза бросилась ему на шею и стала целовать, как бывало в прежнее время. Смеясь и плача от счастья, она выговорила:

— Папочка, дорогой мой, золотой папуля, ведь я его так люблю!

Здесь можно было бы и закончить рассказ: описывать удивленные лица гостей, собравшихся на другой день к празднику урожая, совсем неинтересно. Еще только об одном следует упомянуть, а именно — о внезапном исчезновении дяди Курта. После ужина в день помолвки Ильзы, когда все сидели в гостиной, он, не сказав никому ни слова, уехал на вокзал.

Фрау Маккет не удивилась исчезновению брата, зная его беспокойный дух. Дядя Курт всегда исчезал и появлялся довольно неожиданно.

Три недели он не подавал о себе известий, и вдруг от него пришло письмо из Мюнхена, причем адресованное на имя Ильзы. Содержание этого письма немало всех изумило, Ильза же ликовала с утра до вечера.

— Это я дала повод к их сближению, без меня они никогда бы не встретились! — восклицала она, вне себя от восторга. — Интересно, что скажет Лео? Представляю, как он обрадуется!

Дядя Курт писал:

Дальше писала фрейлейн Гюссов, ее милая тетя Лотта:

Конфирма́ция — религиозный обряд у католиков и протестантов. Это важный этап взросления юношей и девушек, когда они подтверждают верность обетам, данным от их имени крестными родителями.

Ильза, подойдите сюда! (франц.)

Фесто́н — зубчатая кайма на женской одежде, служащая украшением.

Какая милая собачка! (англ.)

Первый класс в немецком пансионе — самый старший.

О, конечно! (англ.)

Посмотри на… (англ.)

Какая прелесть, в самом деле! (англ.)

Такие приятные вещички (англ.).

Малышкой (англ.).

Сердечно, от всей души (англ.).

Дружок (англ.).

Ты согласна? (англ.)

Моя дорогая (англ.).

Как ты теперь чудесно выглядишь! (англ.)

Тетради (англ.).

Ужасные (англ.).

Ты маленькая злюка! (англ.)

Милая (англ.).

То есть в самом младшем классе школы.

Таково и мое мнение, мадемуазель! (франц.)

С какой элегантностью! (франц.)

Пирожных (англ.).

Это невозможно! Лягушка! (англ.)

В порядке (англ.).

В самом деле, право (англ.).

Бюва́р — изящная настольная папка для хранения почтовой бумаги, конвертов и т. п.

Марешаль Нил (maréchal Niel) — сорт садовой розы.

Сентиментальный роман в письмах Иоганна Вольфганга Гёте.

Браво, месье! Месье профессор прав! Мадемуазель Маккет — чудесная девушка, очень умная и старательная! (франц.)

Как это тяжело, право! (англ.)

Ты с ума сошла? (англ.)

Милая, возвращайся! (англ.)

О, мисс Лид! Как вы смешно выглядите! (англ.)

Это была шутка! (англ.)

Вильдермут Оттилия — известная немецкая писательница (1817–1877).

Миньона — героиня романа И. В. Гете. Девочка странствовала по Германии с бродячим цирком и пела грустные песни о своей родине — Италии.

О да! Конечно! (англ.)

В глубоком прошлом (англ.).

Во взрослом возрасте (англ.).

Бонбонье́рка — красиво оформленная коробочка для конфет.

Дортуа́р — общая спальня для воспитанников в учебном заведении.

О, какая хорошенькая! (англ.)

Вы шутите! Это невозможно! (англ.)

Гипю́р — вид кружева.

Жан Поль (настоящее имя — Иоганн Пауль Фридрих Рихтер, 1763–1825) — немецкий писатель.

Фридрих Кристоф Шлоссер (1776–1861) — немецкий историк.

«Синими чулками» в Англии XVIII века называли женщин, которые интересовались литературой и наукой больше, чем домом и семьей; позже насмешливое прозвище стало известно и в других странах.

Как мне совестно за себя! (англ.)

Эмансипе́ — здесь: женщина, которая всегда ведет себя свободно и независимо, подчеркивая свои равные права с мужчинами.

Не бойся, мой друг (англ.).

О святая простота! (лат.)

Тапёр — музыкант, обычно пианист, игравший во время танцев на балах.

Как глупо! (англ.)

Ф. Шиллер «Песнь о колоколе», перевод А. Фета.

Котильо́н — французский «цветочный танец»; приглашая на него даму, кавалер преподносил ей маленький букетик.

О, разумеется! (англ.)

Малышка, моя девочка (англ.).

Чтобы не испортить все (франц.).

Очень хорошо, детки! Вы играли очень хорошо, право! (англ.)

О, она очаровательная, очаровательная! Я очень горжусь моей ученицей! Она разговаривает и играет как парижанка! (франц.)

Как жаль! (англ.)

Бартби́нде — специальная повязка, которой мужчины перед сном укрывали усы, чтобы заново не укладывать их на утро.

Аутодафе́ — средневековая казнь путем сожжения еретиков на костре.

Альбертфон Шамиссо (1781–1838) — немецкий поэт и естествоиспытатель французского происхождения.

«Милые сестры, мне помогите, нарядите скорей меня…» (начало 5-й песни; пер. Т. М. Лопатиной).

Шурин — брат жены.

Мой дорогой возлюбленный! (англ.)

В самой глубине души (англ.).

Тысячу раз целую, моя милая! (англ.)

Оттома́нка — широкий и низкий мягкий диван с валиками по бокам и подушками вместо спинки.