© И. Нечаева. Перевод, 2020

© А. Власова. Иллюстрации, 2020

© АО «ЭНАС-КНИГА», 2020

Канадская писательница Анна Тереза Сэдлиер (1854–1932) получила в наследство от родителей талант и жизненное призвание. Оба они имели прямое отношение к издательскому делу. Ее отец, Джеймс Сэдлиер, руководил в Монреале издательским домом, а мать, Мэри Энн Сэдлиер, писала популярные романы. Сэдлиеры перебрались в Новый Свет из Ирландии. В дальнейшем они боролись за сохранение ирландской культуры и традиций среди своих земляков на Американском континенте.

Анна Тереза Сэдлиер училась в школе при католическом монастыре Вилла Мария в Монреале, а затем продолжила образование в семинарии Святого креста. Она рано начала работать как журналистка, публиковала в периодической прессе статьи, стихотворения, короткие рассказы, переводы с французского, итальянского и немецкого языков.

В Монреале писательница жила до 1903 года, а затем переехала к сестре в Оттаву и помогала растить племянников. Своей семьи Анна Тереза не создала, она посвятила жизнь творчеству и благотворительности, много путешествовала. Ее перу принадлежат около 24 романов для юношества, кроме того, она оставила по себе добрую память среди католиков Канады как активная участница многих благотворительных организаций.

Повесть «Своенравная наследница» (Wayward Winifred) была опубликована в крупном нью-йоркском издательстве «Бензингер Бразерс» на пике популярности Анны Терезы Сэдлиер в 1905 году. В жанровом отношении это повесть-путешествие, повесть-приключение. Она рассказывает о судьбе девочки, которая выросла в одном из самых красивых мест Европы — в ирландском графстве Уиклоу. Уинифред принадлежит к старинному знатному роду, но при этом растет на попечении слепой няни и полубезумного учителя, который бродит по холмам в странной одежде. Уинифред предоставлена самой себе, она дерзкая, шаловливая девочка, и вся округа стонет от ее проказ. Неслучайно девочку прозвали Своенравной Уинифред.

Повествование ведется от первого лица, и мы без труда узнаём в «леди из Америки» писательницу Анну Терезу Сэдлиер. Заинтересовавшись судьбой необычного ребенка, она прикладывает все усилия, чтобы открыть тайну ее происхождения и сделать девочку по-настоящему счастливой.

Наверняка кто-то из читателей слышал о долине реки Даргл. Мальчики и девочки, может быть, ничего не знают о ней, но бабушки и дедушки слышали, наверное, что есть такой горный поток в Ирландии, который прокладывает себе путь по крутым каменистым горам, падает с обрыва и разливается по долине невиданной красоты. Ущелья там поросли гигантскими деревьями — некоторые из них сплетаются ветвями наверху, образуя полог из зелени, любовно укрывающий реку.

И вот на таком дереве, на высокой ветке я увидела тонкую изящную фигурку, отличающуюся почти пугающей красотой. Вначале я удивилась, а потом испугалась. Так я впервые повстречалась со Своенравной Уинифред. Ножки у нее были как у горной козочки, и вся фигурка — гибкая и сильная. Я стояла и смотрела на нее, не решаясь заговорить: как бы она не упала с этой высоты. Она посмотрела на меня ясными синими глазами и заговорила:

— Вы — леди из Америки?

Я ответила, что это действительно так, и наступила долгая пауза. Путешествуя по Европе, я совмещала приятное с полезным. Путевые заметки впоследствии превращались в журнальные статьи, которые хорошо оплачивались нью-йоркскими издателями.

Девочка внимательно изучала меня, и я, в свою очередь, задала вопрос:

— Ради всего святого, дитя, как ты туда забралась? Ты разве не понимаешь, что в любое мгновение можешь свалиться в воду?

— Вода мне не повредит, даже если я упаду, — ответила Уинифред, глядя вниз, — мы с ней старые друзья. В хорошую погоду я прихожу сюда каждый день.

— Твоя матушка знает, что ты сюда ходишь? — спросила я строго.

Странная улыбка промелькнула по лицу девочки, и она ответила мне с коротким смешком:

— Ах, так вы не знаете? Я сирота из замка.

— Из замка? — переспросила я.

Я уже начала думать, что это создание было волшебным духом, которые, как мне говорили, в глубокой древности облюбовали Ирландию.

— Да, — подтвердила она, — из замка.

— Из Пауэрскорта? — я подумала, что она имеет в виду огромное живописное поместье, которым приезжали полюбоваться все путешественники, попадающие в Даргл.

— Из Пауэрскорта? — вскричала она с великолепным высокомерием в голосе. — Сразу видно, что вы из Америки. Замок, в котором я живу, был построен за сотни лет до того, как появились все эти Пауэрскорты.

Такое заявление поставило меня в тупик. Какой замок она имеет в виду? Я не слыхала, чтобы в округе были какие-то замки, а ведь вдоль и поперек изучила новейший путеводитель.

— Если вы как-нибудь пойдете со мной, — сообщила она, — я покажу вам свой замок, и бабушка будет очень рада вас видеть.

Она говорила с таким видом, как будто на самом деле была принцессой, приглашающей меня посетить королевский чертог.

— А где он находится? — спросила я.

— Замок? — переспросила она. — Высоко-высоко в горах. В Америке, наверное, нет гор?

Я заверила ее, что есть.

— В таком случае, — гордо объявила она, — если вы умеете ходить по горам и не боитесь крутых дорог, я отведу вас туда. Когда-нибудь.

— Завтра? — предложила я.

— Нет, завтра я иду в Тулатуку.

— Где это?

— Далеко отсюда.

— Ты идешь одна?

— Нет, не одна, — ответила она, весело засмеявшись, — но я не скажу, с кем.

Ее уклончивость меня раззадорила.

— Я и не спрашиваю. Уверяю тебя, милое дитя, я не имею ни малейшего желания злоупотреблять твоим доверием.

— О таких, как мой спутник, не говорят, — сказала она, пожав плечами, — бабушка считает, что он из тех людей, с которыми лучше не иметь дела.

— И тем не менее ты собираешься идти в сомнительной компании в это место с нелепым названием? — спросила я с невольным укором.

Она вздернула подбородок.

— Мой спутник кажется мне подходящей компанией. От кого еще я могла бы узнать о Тулатуке? Он охотно рассказывает мне обо всем, что знает сам.

— Ты странный ребенок, — заметила я.

Она посмотрела на меня удивленно и даже обиженно.

— И в чем же я странная?

— Я хочу сказать, что ты сильно отличаешься от сверстников.

Ее изменчивое лицо погрустнело.

— Вы же видите: я одинока, — сказала она. — Я живу наверху в замке.

Это признание показалось мне жалобным и трогательным, и я взглянула на девочку с новым интересом.

— Может быть, ты захочешь дружить со мной? — предложила я.

— Я редко завожу дружбу с незнакомцами, — и в ее голосе проскользнуло прежнее высокомерие, — но вы, пожалуй, мне нравитесь.

— Очень хорошо. Тогда давай заключим договор о дружбе. И в качестве первых плодов нашего соглашения предлагаю выбрать день, когда я пойду с тобой в замок и познакомлюсь с твоей… родственницей.

Что-то в моих словах поразило ее, и она снова рассмеялась.

— Вот увидите, вы сразу полюбите мою бабушку.

— В таком случае у вас семейный дар, — ответила я, — нравиться людям с первого взгляда.

— Семейный? — фыркнула она насмешливо. — Не важно. Вы увидите все своими глазами. Через два дня, когда я вернусь из Тулатуки.

С этими словами она ловко спустилась с дерева, легко перепрыгивая с ветки на ветку. Среди густой зелени девочка походила на лесную нимфу. Изящно помахав мне на прощание, она упорхнула в ближнюю рощицу и скрылась из виду.

Я стояла, зачарованная, и все ждала, не вернется ли это странное создание. Признаюсь, свободная речь и яркая внешность девочки меня поразили. Она действительно казалась существом из иного мира.

Я шла домой, погрузившись в мечтания, чему способствовала яркая красота холмов, и слушая, как река бормочет мрачные сказки Эрин[1]. Мне очень хотелось узнать, что такое Тулатука и с кем отправилась туда моя новая знакомая. Сам воздух Ирландии словно пробуждал грезы. Мне не верилось, что всего месяц назад я гуляла по Бродвею[2], любуясь блестящими витринами «Тиффани»[3], лениво оглядывая толпы прохожих и прокладывая себе путь в отель по Пятой авеню[4]. Но все свои размышления мне пришлось оставить при себе, по крайней мере до визита в замок, которого я ожидала с большим нетерпением. Может быть, этот замок — всего лишь выдумка, создание чувствительного детского воображения? Я собиралась удовлетворить свое любопытство при первой возможности.

Вечером я застала хозяина гостиницы одного. Переделав все дневные труды, он сидел с трубкой во рту на скамье у входа в дом. Его неподвижное лицо с крупным красным носом было украшено рыжей взлохмаченной шевелюрой. Я пыталась разговорить его и не могла понять, почему он неохотно отвечает на вопросы.

— Замок? Точно, есть там наверху замок. Чудное старое местечко.

— Кому он сейчас принадлежит?

— Кому принадлежит? — неуверенно ответил хозяин, пожевав губами. — Да сложно сказать. Пожалуй, что самой мисс Уинифред.

— Что же она, благородного происхождения? — спросила я.

— Сложно сказать, — снова уклончиво ответил он, — кто говорит да, а кто и нет.

Тут крылась какая-то тайна, которую я пообещала себе открыть во что бы то ни стало.

— Может быть, вы хотя бы скажете мне, что такое Тулатука?

Хозяин поглядел на меня почти испуганно.

— Да благословит нас всех Господь! — воскликнул он. — И с чего же, мэм, вам вздумалось такие вопросы задавать?

— Что вам не нравится в моих вопросах? — настаивала я. — Мне интересно всё, чем Ирландия отличается от Америки. У нас — паровые гудки и рев заводов, у вас — легенды и поэзия. Мне показалось, что Тулатука имеет прямое отношение к старинным преданиям, поэтому и спрашиваю.

Хозяин, по всей видимости, не получал удовольствия от нашей беседы, потому что ответил сухо и коротко:

— Тулатука — это сам дьявол, принявший облик дикой лошади, и горе тому, кто сядет ей на спину!

— Но девочка говорила, что собирается туда поехать. Вряд ли она имела в виду, что собирается к лошади! — заметила я.

— Нет, мэм. Она говорила о диком, заброшенном месте, где текут водопады, — ответил хозяин, — и которое названо по имени той твари, о которой я толкую.

— Неужели!

— Да, мэм. Рассказывают, в том месте с Тулатукой повстречался один портной. Он шел в аббатство с выполненным заказом, нес новую, только что сшитую сутану[5]. В недобрый час он услышал цокот копыт и оседланную черную тварь, у которой из ноздрей выходило пламя. Темные чары заставили его взобраться на спину дьявольскому отродью, и Тулатука бросился вместе с всадником со скалы. Вот с тех пор это место так у нас называют.

Хозяин немного колебался, рассказывая эту историю, как будто сам не верил в нее, но поддерживал общепризнанную легенду, которая привлекала путешественников в эти живописные места.

— Но там очень красиво, мэм, это точно. Сходите туда как-нибудь при случае.

— Хорошо, — ответила я, — но сначала мне было бы интересно увидеть замок и женщину, которая там живет.

— Не ближний свет, — заметил хозяин, — впрочем, погода хорошая, так что прогуляетесь с удовольствием.

— Расстояние меня не пугает ни в малейшей степени, — заявила я, — Уинифред обещала за мной зайти через день-другой.

— Надеюсь, мэм, она не превратится в болотный огонек и не бросит вас в болоте, — сказал он без улыбки.

Тут его позвали, и я не успела расспросить, что он имел в виду. Судя по его тону, он пострадал от проказ моей новой знакомой. Я улыбнулась, представив, как девочка в танце заводит его в болото… Интересно, какую шутку она сыграла с хладнокровным, как статуя, хозяином гостиницы?

Ясным утром хозяин сообщил мне, что Своенравная Уинифред ждет.

— Почему ее так называют? — спросила я.

— Да понимаете, мэм, очень уж она чудно себя ведет! Проще закрепить булавкой пух на чертополохе или вырвать перо из ласточкина крыла на лету, чем сообразить, что еще она выкинет. — Он огляделся с опаской, как будто боялся, что нас подслушают, потом подошел поближе и шепотом продолжил: — Ходят слухи, что с девочкой не все ладно. Вам стоит это знать, раз уж вы пойдете с ней в замок. Она в свои годы знает столько, что детям знать не положено, ведет себя, прямо скажем, безрассудно. Шальная она какая-то, никакого сладу с ней нет. И знакомства водит подозрительные.

— А кто ее родители?

— Вы, мэм, меня уже об этом спрашивали, но это долгая история. Поговаривают, что Своенравная Уинифред вообще не человеческий ребенок. Конечно, это больше старики говорят, у которых с головой уже не очень, — добавил он, как будто устыдившись.

— Кто же о ней заботится?

— Кто? Да, честно говоря, она сама о себе заботится, — ответил хозяин, безнадежно махнув рукой.

— Она же не может жить одна? У нее есть бабушка, насколько я понимаю.

Хозяин поглядел на меня с недоумением.

— Девочка живет с миссис Мэхен, вы сами с ней познакомитесь. Но поторопитесь, мэм, Уинифред ждет вас внизу, она рвет и мечет от нетерпения. Ей скоро наскучит это занятие, и тогда она примется за мою гостиницу. Не знаю, какую каверзу она замыслит в следующий раз, так что мне нужно спуститься к ней.

— Скажите, что я уже иду, — крикнула я ему вслед.

Спускаясь по лестнице, я выглянула в окно и увидела Уинифред, которая сидела на ветке старой сирени и болтала ногами. Хозяин гостиницы беседовал с ней, высунувшись из окна нижнего этажа.

— Спускайтесь, мисс Уинифред! Ну будьте умницей! Вы же свалитесь — изгородь мою помнете.

Я тем временем вышла на улицу. Девочка увидела меня и с нежным смехом спрыгнула вниз. С дерева на меня обрушился ливень из душистых сиреневых лепестков.

— Прошу прощения, — сказала она, на секунду став серьезной, — я не хотела нанести никакого урона вашей шляпке, она очень красивая.

Говоря это, она разглядывала мой головной убор, купленный в дорогом магазине на Пятой авеню. Шляпка была неброской, скромного фасона и неяркого цвета. Я с удивлением отметила про себя, что у девочки хороший вкус.

Она подобрала с земли синий крестьянский плащ и закуталась в него с ног до головы. Сейчас такую одежду уже почти не носят в Ирландии, хотя она кажется мне не только вполне благопристойной, но и красивой. Уинифред не надела капюшон, ее стриженые густые темные волосы завивались колечками вокруг шеи.

— Мы идем? — спросила я.

— Да, если вы готовы.

И мы отправились в путь. Поначалу мы шли живописными тропинками, любуясь по дороге цветущими примулами и ранними фиалками. Кругом живые изгороди белели от весенних цветов. Ароматный ветерок, который в Ирландии свежее и чище, чем где бы то ни было, чуть шевелил нежную зелень листвы. Жаворонки и дрозды хором исполняли гимн наступившему дню. Но постепенно пейзаж вокруг становился все угрюмее, перед нами поднялись скалы, а внизу открывались ущелья, вызывающие невольный трепет.

Я шла по крутой тропке вслед за девочкой, которая шла уверенно, как горная козочка. Иногда она заговаривала со мной, и в голосе ее звучал мягкий певучий акцент. Куда подевалось ее высокомерие? Она вела себя застенчиво и сдержанно, отвечала на мои вопросы односложно и коротко предупреждала о возможных опасностях пути. Наконец за поворотом тропинки мы увидели полуразрушенную древнюю цитадель[6]. Крыша местами обвалилась, но крепостные стены были нетронуты, и донжон[7] стремился к небу, бросая вызов самому времени.

Ворота в замок были закрыты, дорожка к ним поросла травой. Девочка провела меня в обход по узкой тропинке. Мы подошли к низкой двери в самой толстой части стены. Ее добротная кладка хорошо сохранилась, возможно потому, что явно относилась к более поздним постройкам. В этой части замка стены и крыша уцелели, и когда моя проводница молча пошла вперед по мрачному проходу, мне стало не по себе.

К счастью, мы скоро вышли в большую квадратную комнату, обставленную на манер обычной крестьянской кухни. Лишь высокие потолки, каменные стены и старинный витраж в окне напоминал, что мы находимся в замке. В очаге горел торф, над плитой пел чайник, рядом стояла деревянная скамья, а с потолочных балок свешивались по ирландскому обычаю вязки сушеной рыбы и даже копченый окорок. Простая домашняя обстановка не вязалась с угрюмым видом средневековых развалин, слишком она была обыкновенной. Здесь царили обычная жизнь и домашний уют. У огня сидела старуха, державшаяся очень прямо. Она не двигалась. Хотя ее лицо было обращено к нам, она не подала виду, что заметила нас, и не ответила на мое приветствие.

На ней было простое темно-серое платье из грубой материи, вероятно домотканой, но выглядела она очень опрятно. На груди у нее был приколот белоснежный платок, а большой чепец с оборками бросал тень на изнуренное лицо с резкими чертами. Из-под оборок выбилась прядь седых волос. Широко раскрытые тускло-серые глаза остановились на мне, как будто изучая, и я невольно поёжилась. Впервые мне пришло в голову, что я не знаю, почему эта странная девочка решила привести меня сюда. Все мои страхи исчезли, когда старуха открыла рот и сказала:

— Мисс Уинифред, здравствуйте. Это ведь вы?

Голос ее был таким ласковым и нежным, что я сразу почувствовала расположение к этой пожилой женщине, которая на первый взгляд больше походила на фигуру из камня, чем на живое существо.

— Да, бабушка, и я кое-кого с собой привела, — ответила девочка.

По лицу старухи промелькнула тревога.

— Чужого человека? — нерешительно спросила она.

— Да, милая бабушка. Это леди из Америки.

На этот раз старуха зашевелилась, снова устремив взгляд на меня и выпрямившись еще сильнее.

— Я путешествую по Ирландии. Остановилась неподалеку в гостинице, — вставила я, — и случайно повстречала вашу внучку.

— Она мне не внучка! — прервала меня старуха, торопливо и почти сердито. — Мисс Уинифред мне не внучка!

— Извините, пожалуйста, я не знала, — неловко извинилась я, — мне показалось, что она назвала вас бабушкой.

— Это просто местный обычай, сударыня. Всех пожилых женщин у нас называют бабушками.

Тревожная складка между бровями моей собеседницы разгладилась, и старуха заговорила вежливо, как все ирландские крестьяне.

— Мисс Уинифред, золотце, пусть леди сядет, усадите ее в кресло. Может, она желает стакан свежего молока после долгой прогулки?

Я с благодарностью приняла угощение — во-первых, чтобы стать на дружескую ногу с новыми знакомыми, а во-вторых, мне и правда хотелось пить. Молоко принесла босая краснощекая девочка примерно одних лет с Уинифред, которая, судя по всему, работала здесь в услужении, выполняла большую часть черной работы. Впоследствии я узнала, что Уинифред под настроение и сама доила корову, отгоняла ее домой с пастбища, собирала торф для очага, несмотря на все возражения старушки.

Многое удивляло меня в этом жилище: и необычайное почтение, с которым старуха обращалась к девочке, и неожиданный уют этого убежища в сердце полуразрушенного замка, и загадочное выражение лица старухи, словно глядящей прямо перед собой в пустоту. Только одну из этих тайн я разгадала во время первого визита.

Я с аппетитом подкрепила силы молоком с традиционным овсяным хлебом, разговаривая со старухой. Уинифред молча стояла в тени у окна, как будто задумавшись.

— Америка далеко отсюда, — задумчиво сказала старуха, — за океаном. Говорят, это прекрасная страна, богатая и изобильная.

— Это правда прекрасная страна, — мягко сказала я, — но не все там живут богато и счастливо, многие живут и умирают в нищете.

— Что вы говорите! — воскликнула старуха. — А как же наши ирландские девушки и юноши, которые отправились туда на поиски счастья?

— Думаю, чтобы добиться желаемого, им придется много работать. Дорога к успеху везде тяжела, — ответила я.

— Как вы правы, мэм, как правы, — вздохнула старуха, — это закон жизни, и мудр Господь, что установил его.

— Я знаю человека, который разбогател, не работая, — убежденно произнесла Уинифред.

Старуха поспешно перебила девочку.

— Золотце, ты помнишь, что он не разрешает называть его имени? Это небезопасно.

Уинифред молча отвернулась к окну, и мне оставалось лишь терзаться от любопытства. О чем говорит эта девочка? Кому в бедной ирландской глуши удалось разбогатеть, тем более внезапно? Вставая, я попросила разрешения навестить их еще раз.

— Может быть, вы хотите осмотреть замок? — спросила старуха.

— Он не предназначен для туристов! — отрезала Уинифред. — Это частное владение!

— Господи помоги, — пробормотала старуха себе под нос, но вслух сказала спокойно и уважительно: — Мисс Уинифред, дорогая, вы не хуже меня знаете, что любой замок в стране, пусть даже в нем живет сама королева, теперь открыт для путешественников.

— Этот замок ни для кого не открыт, — повторила Уинифред, выпрямляясь во весь рост, и добавила, обращаясь ко мне: — Но раз вы из Америки и хотите его осмотреть, я вам все покажу.

Я заверила, что очень хочу осмотреть замок, и попросила разрешения прийти сюда еще раз.

— О нем рассказывают всякие истории, мэм, вам, наверное, будет интересно их послушать, — добавила старуха, стремясь загладить резкость девочки.

— О да, для этого я и приехала в Ирландию! — ответила я и, уже выходя, добавила: — День сегодня отличный. Вам стоит выйти на улицу, миссис Мэхен, чтобы взглянуть, как чудесно играет солнце на горных вершинах.

Уинифред бросилась ко мне, побагровев.

— Как вам не стыдно! — закричала она.

Я в растерянности повернулась к старухе. Криво усмехнувшись, та объяснила негодование девочки:

— Я совершенно ослепла, мэм, и уже давно. Мне никогда не увидеть солнца. Никогда. Но мне приятно знать, что оно светит.

Так разрешилась одна из тайн. Я еще раз посмотрела на спокойное, мирное лицо старухи, поразившись собственной недогадливости. Широко открытые пустые глаза яснее ясного говорили сами за себя.

— Простите, пожалуйста. Я не знала. Вы сможете меня простить?

— Здесь нечего прощать и не о чем жалеть, — ответила она, и улыбка осветила ее лицо, как солнечный луч. — Слава Богу за все! Я сижу здесь во тьме уже восемь лет, и все это время славлю Его, счастливая, как жаворонок.

Острая жалость смешалась в моем сердце с восхищением.

— К тому же, мэм, — добавила старуха, — я хорошо помню, как солнце играет со скалами, заливая их золотыми лучами, как выглядят деревья в цвету. Я живу в Уиклоу[8] с тех пор, как была девчонкой. Нет здесь ни кустика, ни травинки, ни цветочка, которых бы старая Мэхен не помнила с былых времен.

Я заметила, что ясные глаза Уинифред наполнились слезами, ее живое лицо отражало все ее чувства, словно зеркало. Я поняла также, что она еще не простила мне промаха. Я мягко сказала, что нам лучше уйти, и девочка не возражала. На обратном пути между нами повисло неловкое молчание. Мы долго шли, ни слова не сказав друг другу, пока я не решилась заговорить:

— Как же мила эта старуха!

— Вы имеете в виду бабушку? — быстро спросила Уинифред. — Да, она красивая… вот как Даргл!

И она указала на долину реки перед нами. И сегодня я закрываю глаза и вижу этот ослепительно прекрасный вид. Ярко-зеленая долина, прозрачный поток струится в ущелье, словно посреди земного рая, роскошное поместье Пауэрскорт к востоку, и надо всем этим — молчаливые вечные горы, залитые золотом солнечного света.

— Славьте Господа, горы и все холмы… — невольно пробормотала я и замолчала, почувствовав взгляд темных глаз Уинифред. Она смотрела на меня вопросительно.

— Это строка из благодарственного гимна, который часто поют в церкви, — объяснила я. — Ты никогда его не слышала?

Уинифред покачала головой.

— В нашей церкви редко поют, — сказала она, — разве что простые короткие гимны. Не то что в былые времена, когда рядом с замком было большое аббатство и туда приходили паломники.

Она замолчала, по-видимому не собираясь продолжать беседу, а поскольку деревня уже виднелась вдалеке, она вдруг остановилась, помахала мне на прощание рукой и побежала к мосту через речку.

— До свидания! — крикнула она. — И не забудьте в следующий раз, что бабушка слепая.

На следующее утро после своего визита в замок я вышла рано, чтобы насладиться красотами долины, но вначале позавтракала и поболтала немного с хозяином гостиницы, который, похоже, привык к моей чисто американской любознательности.

— Да, миссис Мэхен — прекрасная женщина, — согласился он, когда я поделилась своим впечатлением о ней, — она благочестивая женщина и умная. Но она со странностями, да, со странностями. Верно, потому что так долго живет одна на отшибе.

— Как так получилось, что она присматривает за мисс Уинифред и живет в старом замке? — спросила я.

— Да кто его знает, мэм. Нам про это неизвестно. Других-то хозяев у замка нет. Владелец, мистер Родерик, давным-давно отсюда уехал и больше не появлялся. Что ему делать в нашей глуши? Помню, вся округа им восхищалась, такой он был образованный и красивый. Но он, говорят, женился и больше не являлся в наши края. Может, стыдился развалин или боялся деревенских сплетен?

Я слушала со всем возможным вниманием.

— Ну вот. А Уинифред у нас здесь появилась в канун Дня Всех Святых. По правде сказать, никто не знает толком, что тогда случилось. В ту ночь миссис Мэхен спешно вызвали в замок из деревни. Она ведь нянчила еще самого мистера Родерика. Помню, в ту ночь повсюду в замке горели огни, а в полночь у ворот появился человек в черном и привез с собой ребенка. Некоторые говорят, что это был сам молодой хозяин на белой лошади, а другие судачат про какого-то таинственного подозрительного незнакомца. Еще бы, он явился в канун Дня Всех Святых! Это темная история, сударыня, и неудивительно, что девочка отличается от других детей.

— Сколько лет ей было?

Хозяин задумался.

— Должно быть, что-то около пяти, хотя никто не знает точно.

— Отец ее навещает?

— У нас в деревне он никогда не появляется. Не знаю, мэм, врать не буду. Тут есть какая-то тайна, а старуха Мэхен об этом помалкивает. От нее только и услышишь: «Ах, мисс Уинифред то, мисс Уинифред сё…» Но кажется, она боится девчонки, потому что та не человек. Так старики говорят, — он тряхнул головой, — хотя я думаю, что она все-таки дочь мистера Родерика. А вот почему он ее бросил и не приезжает — этого вам ни один человек не скажет.

— Какая странная история, — заметила я, — прямо роман. И ваша чудесная долина, и развалины старого замка очень хорошо подходят для романа. А вы не знаете, с кем Уинифред собиралась ехать в Тулатуку? Она упоминала какого-то таинственного незнакомца, но отказалась назвать его по имени.

— Наверное, ей старуха Мэхен запрещает называть его имя, — сказал хозяин. — Сама-то девочка не боится ни человека, ни зверя, ни злого духа, и если она о ком-то не говорит, то по наущению старухи.

— Но кто же он?

— Мэм, я вам уже наговорил много такого, что говорить не следует, — заявил хозяин, — уж вы не заставляйте меня вслух произносить имена тех, о ком не говорят.

Этим мне пришлось удовлетвориться. Я отправилась в долину реки Даргл и уселась там на траву, зеленую и мягкую, как бархат. Вокруг высились горы. Зеленые склоны все еще сверкали от росы, водопад обрушивался на камни и превращался в темный поток далеко внизу, сплетенные кроны деревьев нависали над этим ревущим потоком. Я не сразу заметила, что среди ветвей кто-то сидит. Но вдруг тишину нарушил звонкий голосок, напевающий мелодию, дикую и угрюмую, как сама эта страна, но на душе от нее делалось светло. Я посмотрела наверх, уже зная, что увижу изящную фигурку и нежное детское личико Уинифред. И снова, как и в первый раз, я побоялась заговорить с ней, чтобы не напугать, но она обратилась ко мне первая, прервав песенку.

— Доброе утро, — сказала она, — прекрасная погода.

— И правда прекрасная, — ответила я, глядя на нее с изумлением.

Это бесстрашное маленькое создание разговаривало со мной, примостившись на высокой ветке так же спокойно, как будто она сидела в кресле у камина.

— Милое дитя, — невольно сказала я, — у меня из-за тебя голова кружится.

— Голова кружится? — повторила девочка.

— Ты сидишь высоко, а ущелье такое глубокое, — объяснила я.

Из-за рева водопада мне пришлось напрягать голос.

— Старый добрый Даргл! — воскликнула она, с любовью глядя на грохочущий поток. — Я сижу здесь, как уже говорила вам, почти каждый день. Но, конечно, спущусь, раз у вас кружится голова.

Она выполнила свое обещание так быстро и ловко, что у меня перехватило дыхание. Вот она стояла наверху, на ветке, а через мгновение оказалась рядом со мной, уселась на траву, и лицо ее сияло в утреннем свете, полное жизни, здоровья и радости бытия.

— Ну и какая страна нравится вам больше: Ирландия или Америка? — спросила она, немного погодя.

— Ирландия очень красива, — ответила я.

Лицо ее вспыхнуло румянцем, а глаза осветились. Она кивнула два или три раза, но не сказала ни слова. Как будто я похвалила что-то очень важное для нее.

— Я однажды слышала, — сказала она, — что улицы в Америке вымощены золотом. Но, наверное, это не так, — последние слова она произнесла с грустью, как будто не желая расставаться с приятной иллюзией. — Думаю, деревьев с золотыми листьями и птиц с серебряными крыльями там тоже нет.

— Нет, — ответила я, — в Америке нет ни улиц, мощенных золотом, ни золотых деревьев, ни птиц с серебряными крыльями. Но там много прекрасного. Величественные горы, обширные леса, широкие реки, великолепные города.

— Я бы хотела послушать об этом, — задумчиво сказала она, — вы расскажете мне?

— Я расскажу тебе все, что ты захочешь услышать, — заверила я, — мы ведь решили быть друзьями, а друзья должны радовать друг друга.

— Да, это верно, — согласилась она, — и поэтому я покажу вам мой замок, хотя очень не люблю, когда по нему ходят чужие люди.

История, которую я слышала сегодня утром — трогательная, загадочная, — еще усилила мой интерес к девочке.

— Ты всегда жила здесь? — спросила я.

— Нет, — коротко ответила она. — Я помню, что раньше жила в другом месте, но это было очень давно. И это уже не важно.

Очевидно, она не хотела продолжать разговор на эту тему.

— Мне придется покинуть вас, — вдруг сказала она. — Слышите колокольчик? Боюсь, что наша корова убежала.

— Ты пасешь корову? — невольно спросила я, не в состоянии представить эту девочку за таким прозаическим занятием.

— Обычно Мойра пасет, — беззаботно ответила она, — ну, наша прислуга за все. Но иногда и я. Я люблю нашу старенькую Кушу, у нее шелковые бока и длинные уши, а рогов нет. Но корова бы не тронула меня, даже будь у нее рога, потому что она меня знает. Она наклоняет голову, чтобы я ее погладила, и мычит при моем появлении. Это очень умная корова. Вот бы она научилась разговаривать.

— Представляю себе эту беседу, — рассмеялась я.

— Я знаю, что бы она сказала, — уверенно ответила девочка и тоже рассмеялась.

— Правда? Расскажи мне! — я поддержала ее шутку.

— Она бы сказала о сладком зеленом клевере, о полях и холмах, где она живет уже много лет. Она родилась раньше, чем я появилась здесь, и она смотрит на мир своими большими коричневыми глазами, как будто думает обо всем. Она бы рассказала точно, водятся ли здесь феи и эльфы, потому что иногда она пасется в лунном свете, в сумерки или рано поутру, когда они должны выходить наружу.

— Не стоит верить всему, что говорят люди. Это такие же сказки, как разговоры о золотых улицах и серебряных птицах, — заметила я и тут же пожалела об этом, потому что личико девочки омрачилось.

Она медленно поднялась и отвернулась, но потом сказала совсем тихо:

— Знала бы она, что он ищет и что уже нашел…

— Кто? — быстро спросила я.

— Кое-кто, — уклончиво ответила она, — колокольчик снова звенит. Мне нужно бежать за Кушей. До свидания! И приходите в замок как-нибудь. Я вам все покажу и расскажу о нем правду.

Последнюю фразу она произнесла несколько свысока, как будто напоминая мне, что она говорит не о выдумках или сказках. Несколько минут я размышляла о девочке и ее истории, а потом принялась читать модный журнал, который прибыл ко мне из-за океана с утренней почтой.

Мне очень не хотелось думать, что хозяин гостиницы был прав, говоря, будто Уинифред водит компанию со «странными людьми». Но однажды вечером, наслаждаясь ароматом распустившихся цветов боярышника у перевала, я вдруг заметила девочку совсем рядом. Она не видела меня, скрытую за пышной белизной высоких кустов. Фигурка девочки ярко выделялась на фоне изумрудно-зеленой травы и цветов и еще больше походила на горного духа, который неожиданно явился из-под земли.

Я хотела окликнуть ее, но вдруг заметила, что она не одна. Перед ней стояла в высшей степени необычная фигура, один из самых странных людей, каких мне выпало увидеть в этой жизни. Он был высоким и казался бы статным, если бы не сутулился. Копна седых растрепанных волос увенчивалась остроконечной шляпой, каких я никогда не видела. На нем были плисовые[9] штаны, какие мог бы надеть любой крестьянин в округе, если бы они не били в глаза ядовитым зеленым цветом, затмевая даже траву Изумрудного острова. Эти штаны в сочетании с ярко-алым жилетом делали его похожим на гигантское тропическое растение, пышное и великолепное, несмотря на дикое сочетание цветов. Сверху всего этого он напялил нечто среднее между курткой и плащом с широкими свисающими рукавами. Выражение его лица было не менее эксцентричным, чем костюм. Взгляд острых глаз казался злым и подозрительным, подбородок был чисто выбрит, впалые щеки изрыты оспой, а длинный крючковатый нос как будто смотрел в землю.

Он беседовал с девочкой, опустив глаза вниз. Я подобралась ближе, но не слышала, о чем они говорят, из-за шума реки. Один раз он энергично ткнул пальцем в небо, потом наклонился к самой земле, о чем-то увлеченно рассказывая. Выражения гнева, коварства, злобы и радости быстро менялись на его лице и тут же отражались на подвижном личике Уинифред, стоявшей рядом. Казалось, она внимала его речам с большим интересом.

Сделав паузу, он сдернул шляпу и изящно поклонился девочке, которая стояла перед ним. Возобновив свой рассказ, он несколько раз указал в направлении замка, и я предположила, что он говорит об истории народа, который когда-то жил здесь, о вождях и героях, которые прославили эту страну. Потом старик умолк и глубоко вздохнул. У него над головой мягко покачивались темные листья, а торчащие ветки чуть не задевали его шляпу.

Уинифред наконец заговорила. Я подкралась ближе: хотя и знала, что подслушивать нехорошо, но была положительно не в силах уйти, — и услышала ее ясный детский голосок:

— С того дня как мы ходили на водопады, я хочу поговорить с тобой о Тулатуке.

— Но я вам все рассказал, мисс Уинифред, — ответил старик, — все, что знал. Тулатука — дикая тварь, водный дух, который является людям в виде оседланной угольно-черной лошади, и пламя пышет у него из глаз и ноздрей. В ирландских легендах его называют еще Келпи. Если какой-нибудь несчастный столкнется с ним, чары заставят его сесть верхом на Тулатуку. Тварь, почуяв седока, бросится с ним в реку и унесет в преисподнюю. Место, куда я вас водил, пользуется дурной славой, поэтому туда никто не ходит. Оно названо в честь этого существа и как нельзя лучше подходит для моих исследований. Я совершил там открытие, Уинифред, настоящее открытие!

Его голос упал до шепота, и Уинифред задала ему еще несколько нетерпеливых вопросов.

— Ты об этом не сказал мне, когда мы были там, — заявила она.

— Нас могли подслушать, — объяснил он.

— Я думала, — Уинифред неожиданно сменила тему, — о той истории про портного, помнишь, ты мне рассказывал? Мне интересно, как об этом узнали люди, если Тулатука бросился со скалы с портным на спине? Разве портной не должен был сгинуть вместе с ним?

— Это само собой, — рассеянно ответил незнакомец, — здесь какая-то тайна, девочка моя. Может быть, дело в том, что портной нес с собой сутану, священные одежды, и поэтому чудовище его сбросило, прежде чем упасть со скалы?

— А легенды говорят правду? — спросила девочка.

— Кто знает? — мечтательно сказал старик. — В каждой из них есть крупицы истины.

— А вот леди говорит, что легенды лгут, — заметила Уинифред.

— Леди? Что за леди? — подозрительно спросил ее собеседник, и в голосе его послышались злобные ноты.

— Леди из Америки.

— Ах, из Америки! — воскликнул старик надтреснутым голосом, низко пригнулся и огляделся с ужасом и тревогой, которые показались мне преувеличенными. — Никогда не произносите этого слова, мисс Уинифред. Не нужно, мой прекрасный белый горный цветок.

Старик вел себя так же, как старуха Мэхен во время моего визита в замок. При упоминании Америки она тоже встревожилась. Кажется, опекуны девочки скрывали от нее какую-то тайну. Уинифред внимательно посмотрела на своего собеседника и спросила, пристально глядя на него:

— Почему ты боишься людей из Америки?

Стоя перед стариком, она задала этот вопрос с бесстыдной детской откровенностью.

— Нет-нет-нет, — торопливо ответил он и продолжил тем же встревоженным тоном: — По крайней мере, дитя, это не тот страх, о котором вы думаете.

— Тогда почему ты трясешься и оглядываешься?

— Потому что, Уинифред, душечка моя, не за вами ли она приехала?

— За мной? — удивленно повторила Уинифред, а потом рассмеялась жемчужным смехом и подбросила в воздух пригоршню сорванных цветков боярышника. — С чего ты взял, милый Найал?

— Я становлюсь сентиментальным и плаксивым, — ответил он. — Старость похожа на зиму: озноб, мороз и вечная тьма. Что, если вас увезут? Вся моя работа пойдет прахом.

— Никто меня не увезет, если я не захочу! — крикнула Уинифред и гордо запрокинула головку.

— Вы своевольная, как горный ручей, — с восхищением сказал Найал, — но есть люди, которые могут увезти вас против воли, и никто им и словечка не скажет.

— Не смей так говорить! — обиженно заявила Уинифред, тонкими изящными пальчиками раздирая на клочки маргаритку, найденную в траве. Потом она нетерпеливо отбросила стебелек. — Ну вот! Из-за твоей глупой болтовни я убила одну из маленьких маргариток! А я всегда думала, что они как детишки, играющие в траве: прячутся друг от друга, болтают с ветром и любят солнышко!

Странный человек задумчиво смотрел на нее.

— Те же самые причуды, — пробормотал он, — тот же склад ума. Думается мне, что деревенские правы: слишком уж она умная. На ее плечах сидит старая голова, слишком старая для ребенка.

Теперь уже Уинифред уставилась на Найала.

— Почему ты бормочешь сам с собой? — поинтересовалась она. — Это невежливо.

Но старик, как будто захваченный новой идеей, наклонился над девочкой, взял ее за плечо и умоляюще заговорил:

— Ты же не рассказала ей обо всем? Нет, ты не могла рассказать! Иначе останутся одни руины, пустые голые руины.

Уинифред взглянула на него с обидой, синие глаза на миг почернели. От ее негодования мне стало неуютно.

— Значит, вот как ты обо мне думаешь, Найал, — крикнула она и отстранилась от его руки. — И это после всех наших разговоров, после всех прогулок по горам? Ты считаешь, что я могу предать все, что мне дорого, и выложить все первому встречному? — Недетский гнев прозвучал в юном голосе. Девочка говорила со смущенным стариком, словно и вправду была бесплотным духом гор, а не ребенком. — Какой же ты друг, если такое говоришь! И это ты, который открыл мне тайну звезд, рассказал, почему они светят, и показал лунную дорожку на воде!

— Мисс Уинифред! — вскричал старик. — Простите меня! — и он преклонил перед ней колено. — Я думал об обычных девочках, которые любят посудачить, и забыл, что вы — юная леди, в жилах которой течет древняя кровь, и что вы отличаетесь острым умом.

— Я не хочу, чтобы ты вставал на колени, — серьезно сказала она. — Ты старый, а я молодая, поэтому не надо. И мне не стоило так с тобой говорить. Но ты не должен во мне сомневаться. Я никому, слышишь, не выдам твой секрет.

— Значит, вы прощаете меня? — уточнил старик. — И чтобы показать, как я вам доверяю, душа моя, я сделаю вам еще один подарок. Вы никогда ничего подобного не видели!

С этими словами он вытащил из кармана какой-то предмет, бережно обернутый носовым платком. Когда же он развернул платок, я ясно увидела блеск золота. К моему удивлению, это оказался золотой браслет, судя по всему, великолепной работы. Старик сорвал широкий зеленый лист и подложил под украшение, чтобы золото еще ярче засияло на его фоне. Уинифред захлопала в ладоши и почти затанцевала от радости. Глаза ее светились.

— Это мне? Правда? Найал, милый! — воскликнула она.

Она уже в третий раз назвала его по имени.

— Это вам, дитя моего сердца, моя прекрасная юная леди, — сказал старик, очень довольный.

— Это самое-самое красивое, что ты мне дарил!

— Это редчайший предмет искусства, из самого чистого золота, и резьба безупречна, — гордо сказал Найал.

— И откуда ты его взял, скажи на милость? — поинтересовалась девочка.

Ответа я не услышала, потому что старик низко наклонился и заговорил шепотом. Я боялась, что, обнаружив себя, окажусь в крайне затруднительном положении, поэтому предпочла поскорее удалиться. Я старалась ступать бесшумно, но споткнулась и с придушенным вскриком упала на мягкий мох.

Уинифред заметила, что произошло, и немедленно бросилась мне на помощь. Я смущенно заверила ее, что не пострадала, и, вставая, оглянулась в поисках ее странного друга. Он исчез, как будто склон холма раскрылся и поглотил его. Девочка не сказала о нем ни слова, и я была уверена, что задавать вопросов не стоит.

Удостоверившись, что я цела, она покинула меня еще более бесцеремонно, чем обычно, не попрощавшись. Возможно, она боялась, что я заговорю о человеке, которого она называла Найалом. Глядя, как она удаляется от меня, я терялась в догадках. В этот раз она не бежала, но ее шаг был так легок, что она почти не приминала траву.

Добравшись до гостиницы, я рассказала хозяину, что видела Уинифред в компании странно одетого человека и что тот встревожился при словах о даме из Америки. Поскольку я подслушала их беседу случайно, я умолчала о браслете и некоторых словах старика, которые поставили меня в тупик.

— Некоторые говорят, что у него дурной глаз, — сказал хозяин, имея в виду Найала. — Хоть я на эту болтовню внимания не обращаю, в этом что-то есть. Может, это из-за него вы и упали.

Я улыбнулась, заверила хозяина, что упала по самой естественной причине, споткнувшись о торчащий корень. Хозяина мои слова не убедили, он был совершенно убежден, что Найал — человек опасный. Спорить было бесполезно, и я удалилась в свою комнату, чтобы поразмышлять о событиях этого утра.

Довольно скоро после этого случая, залюбовавшись красотой лунной ночи, я ушла от гостиницы дальше, чем обычно. Мягкое сияние луны освещало чудесный пейзаж. Я стояла и смотрела на крошечный ручей, который струился и сверкал в лунном свете. И тут я увидела на горной тропинке человека, которого видела в компании Уинифред. Он вышел из темной массы листвы и казался еще более худым и сутулым, чем раньше. Наверное, дело было в неверном мерцающем свете.

Что-то заставило меня спрятаться. Я отступила в тень и смотрела на подходящего Найала с любопытством и даже страхом. Голову он задрал к небу и походил на древнего мага, который читает по звездам тайны грядущего. Он делал какие-то вычисления, потому что то и дело останавливался и подсчитывал что-то на пальцах.

Наконец он подошел к ручью и опустился на колени. Он смотрел в чистую воду так внимательно, как будто хотел пересчитать камешки на дне, и при этом что-то бормотал себе под нос, но очень неразборчиво, так что я не поняла ни слова. С одного краю ручей был совсем мелким, и он осторожно запустил туда обе руки, зачерпнул песка и камней и отбросил их в сторону.

Затем он вскинул руки, то ли торжествуя, то ли благодаря, и вновь бросился под сень густой зелени. Через минуту он вернулся с каким-то сосудом в руках. Я видела, как он осторожно поставил его на берегу, огляделся вокруг и склонился над водой. Было уже совсем темно, но светила луна. Кроме журчания водного потока, не было слышно других звуков. Я поёжилась при мысли, что этот пугающе странный человек может меня заметить, особенно неприятно было, когда мне показалось, что его дикий взгляд остановился на моем укрытии.

Я почти не дышала, боясь, что он вот-вот обнаружит мое присутствие, но вскоре успокоилась: он меня не заметил. Он перестал озираться и погрузил руки в ручей, мерцающий в лунном свете. Затем он посмотрел в небо и произнес «gealach», что по-гэльски означает «луна». После этого он доверху наполнил сосуд глиной с речного дна, поднял его и быстро удалился по крутой тропинке.

Я испытала огромное облегчение, когда он исчез за поворотом, и некоторое время оставалась в своем укрытии, опасаясь, что он заметит меня откуда-то сверху. Крайне заинтригованная, я отправилась домой, твердо пообещав себе выяснить, кто этот человек, чем он занимается и где живет. Маленькая Уинифред вызвала во мне непривычное, необъяснимое участие, я чувствовала, что ради нее должна узнать побольше об этом Найале.

На хозяина гостиницы я не могла полагаться, он и в прошлый раз при первом упоминании о незнакомце угрюмо закрылся в себе и отказался говорить. Поэтому я решила вновь отправиться в замок к миссис Мэхен. Ее преданность девочке, доброта и чистосердечие привели меня к этой мысли. Я собиралась спросить у нее, можно ли доверять этому Найалу, насколько полезно для девочки его общество. Я была знакома с этим ребенком всего несколько дней, но уже беспокоилась о том, что она слишком оторвана от жизни. Нелепо одетый эксцентричный господин, кажется, внушал ей неверные представления. Девочка обладала быстрым умом и способностями, но могла ли она получить хорошее образование и воспитание, подобающее ей по рождению?

Положение Уинифред казалось мне печальным и небезопасным: единственным ее опекуном была слепая старуха, которая, несмотря на всю свою преданность, не имела ни возможности, ни, наверное, желания как-либо воспитывать девочку. При этом сама натура девочки казалась мне многообещающей. Она была полна врожденного благородства, чистоты и поэзии, и я со вздохом сказала самой себе: «Ни одна другая земля под солнцем не породила бы такую дочь. Она сверкает здесь, как жемчужина в темных водах».

Поэтому свой второй визит в замок я нанесла на следующий же день после того, как увидела ночью таинственного Найала.

Стояло ясное утро, в воздухе пахло цветами и тем незабываемым ароматом, который свойственен Ирландии в мае. Подойдя к замку, я остановилась послушать дикого дрозда, и его радость как будто передалась мне в сладкой песне. Уинифред кормила кур, серых, рябеньких и белых, бросая им зерно и крошки овсяного хлеба. При виде их возни она радостно смеялась и называла птиц по именам:

— Нет, Эйлин Мор! Не будь такой жадной, ты хватаешь все подряд! А тебе, Серая Мэри, ничего не досталось? Вот тебе кусочек. Нет-нет, Майк, тебе больше не положено, дай поесть курочкам!

Большая рябая курица, с которой Уинифред заговорила первой, важно выхаживала взад и вперед, то и дело отбирая еду у своих более слабых собратьев. Цыплята бегали у нее под ногами и дрались за еду, которую разбрасывала Уинифред.

Заметив меня, девочка радушно кивнула.

— Видите, — сказала она, — как они дерутся за пищу? Они словно дети! — И спросила с милым любопытством: — Наверное, в Америке много крупных птиц?

— Конечно, — ответила я, — любые птицы, какие захочешь. Наверное, тебе нужно как-нибудь съездить в Америку и посмотреть собственными глазами.

Краска залила ее лицо, и она твердым, властным тоном заявила:

— Я поеду туда, если сама захочу.

Она сомкнула губы и повернулась к курам, отсекая у меня всякое желание продолжать расспросы. Еще ни один ребенок никогда не производил на меня столь сильного впечатления. Не то чтобы она вела себя не по возрасту, но было в ней что-то особенное, что заставляло Найала и слепую миссис Мэхен оказывать ей уважение.

— Могу ли я увидеть бабушку? — поинтересовалась я, и Уинифред ответила совсем другим тоном:

— Конечно! Она будет очень рада. Она всегда сидит у очага.

К счастью, Уинифред продолжила свое занятие, по-видимому не собираясь сопровождать меня. Это было весьма кстати, чтобы перемолвиться с миссис Мэхен с глазу на глаз. Я прошла по каменному коридору и, войдя в квадратную комнату, нашла слепую женщину неподвижно сидящей у очага, как и в прошлый раз. На этот раз огня в очаге не было — его место заняла охапка клевера, принесенная Уинифред. Старуха узнала меня тут же, как я заговорила.

— Добро пожаловать, мэм, — она улыбнулась, и мы обменялись несколькими общими фразами о погоде и тому подобном.

День был тихий, и мы слышали, как Уинифред командует курами. Потом она заговорила с кем-то, и миссис Мэхен пояснила, что это Мойра, их маленькая служанка.

— Получается, мисс Уинифред, вечером нужно пойти с Барни за торфом. У Барни есть тележка, — доносился до нас детский голос Мойры.

— Да, я тоже пойду, — решила Уинифред. — Только сначала отнесу букет цветов в церковь. Ночь сегодня будет лунная, мы сможем пойти и попозже.

— Сможем, конечно, мисс, — согласилась Мойра и добавила: — Барни поймал кучу рыбы сегодня, продал ее в Пауэрскорт и принес большую форель для вас, мисс Уинифред. Господа дали ему два шиллинга, но он их отложит, чтобы уехать в Америку.

— И он туда же. Будто помешались все на этой Америке! — ясным голоском сказала Уинифред. — Даже я туда собираюсь со временем.

— Вы возьмете меня с собой? — вскричала Мойра. — Что мне тут делать без вас?

— Посмотрим, когда придет время, — объявила Уинифред. — Я возьму тебя с собой при определенных условиях. Но лучше об этом не болтай, потому что если об этом заговорят, мы можем вообще никуда не поехать.

— Провалиться мне на этом месте! — поклялась Мойра. — Буду молчать, как священник после исповеди. И каково там будет?

— Говорят, что это прекрасная земля с горами и реками, — начала Уинифред.

— Ну, гор и рек у нас и так полно… — заметила Мойра.

— В Америке они другие, — отрезала Уинифред, — а еще там есть великие леса… Там водятся олени и индейцы.

— Я боюсь индейцев, — быстро сообщила Мойра. — Отец Оуэн дал мне книжку, где про них страшное написано.

— Ну, нам не нужно будет подходить к ним близко, — объяснила Уинифред, — а посмотреть на них издали интересно.

— Если уж на то пошло, я бы обошлась без них, мисс, — благоразумно сказала Мойра.

— Там олени, и бизоны, и другие дикие звери, и огромные города с магазинами, полными игрушек и платьев.

— Вот города с магазинами я бы посмотрела, — решила Мойра, — давайте лучше подальше держаться от гор и ручьев, мисс Уинифред, душечка. И от лесов тоже, потому что оттуда могут выскочить дикие индейцы.

Она говорила одновременно умоляюще и подобострастно.

— Да, города мне бы тоже хотелось посмотреть, — согласилась Уинифред, — но я не знаю, Мойра, какие они бывают, не могу себе их представить. Знаю только, что там много людей, они все время спешат, и магазины…

— А я однажды видала магазин, — похвасталась Мойра, — там были всякие штуки в окне. Иголки — толстые, тонкие, штопальные — всякие лежали на вышитых подушечках, и еще там были нитки каких хочешь цветов, мисс.

— В больших городах есть магазины, в которых продаются любые вещи, — сказала Уинифред, — но я не могу их вообразить. Иногда я смутно припоминаю дорогу, а по сторонам ее два ряда высоких домов с большими блестящими окнами. Наверное, это улица в городе. Помню, меня ведут за руку, потом сажают на лошадь, и джентльмен, весь одетый в черное, увозит меня.

Я беседовала со старухой, но при этом вслушивалась в каждое слово, которое доносилось с улицы. Миссис Мэхен тоже слышала эти безыскусные детские откровения. Она спросила меня:

— Мэм, вы тоже слышите, о чем они говорят?

Или:

— Бедное невинное дитя, да благословит ее Господь!

Как ни любопытно мне было послушать обрывочные воспоминания Уинифред, но я не забыла о главной цели своего визита. Я только искала повода, чтобы затронуть интересующую меня тему, и наконец он нашелся.

— Уинифред кажется очень разумной девочкой, — заметила я.

— Да, она такая, — искренне согласилась старуха, — порой мне кажется, она знает слишком много для своего возраста. И это ей во вред.

— Слишком много? — переспросила я.

Бабушка Мэхен вздохнула и добавила:

— Это я виновата. Не нужно было позволять ей заниматься с сумасшедшим учителем.

На последних словах ее голос упал до шепота.

— Сумасшедший учитель? — вновь переспросила я, уверенная, что туман вокруг таинственного незнакомца наконец-то рассеется.

— Господи, мэм, не произносите его имени, ради всего святого! — пылко запротестовала она.

— Ну, миссис Мэхен, — мягко сказала я, — надеюсь, вы, в отличие от местных крестьян, здравомыслящая женщина и небылицам не верите?

— Не то чтобы я была суеверна, мэм, но в конце жизни понимаешь, что есть люди и вещи, с которыми лучше не иметь дела.

— Поздно вечером на перевале я видела, как Уинифред разговаривает с одним странным субъектом. Такой сутулый, с крючковатым носом, высокий старик. Это вы его называете сумасшедшим учителем? — спросила я, понизив голос из уважения к ее обеспокоенности.

— Да уж наверное его, — вздохнула миссис Мэхен. — Мисс Уинифред уж так его любит, и мне это не нравится, потому как у него голова набита всякой всячиной, а как разумно обойтись со своими знаниями — он понятия не имеет. Конечно, ничего дурного он девочке не сделает. Он любит ее как отец и научил всему, что она знает.

— Так он действительно учитель?

— Это точно, мэм, и когда-то он был куда как хорош. У нас тут много умников, которые мечтали выучить детей по книжкам, чтобы те знали больше родителей. Вот они и отправляли мальчишек и девчонок к нему. Он умный, прочитал, наверное, все книги на свете. И он был добрым и хорошим наставником.

— Так он преподает в школе? — спросила я.

— Нет, мэм, уже нет. Вы, должно быть, заметили, что он человек со странностями? Ну вот, у нас пошли слухи, что он приносит несчастье. В деревне ведь как? Один сболтнет, другой переиначит, вот и стали все его сторониться, забирать от него детей. Он обиделся, закрыл школу и даже уехал из наших мест. Но потом вернулся и с тех пор никого, кроме мисс Уинифред, уже не учил. Его уговаривали снова открыть школу, но без толку. Сам отец Оуэн не смог его убедить.

— Чем же он зарабатывает себе на жизнь?

Старуха Мэхен замерла и прислушалась, чтобы убедиться, что рядом, кроме меня, никого нет. Затем она наклонилась ко мне, инстинктивно зная, где я сижу, и жарко зашептала:

— С тех пор он ведет странную жизнь! Живет в бедном доме на перевале Крохан. Вы, должно быть, его видели. Про него много чего болтают. Мол, по ночам видели, как он складывает камни в котелок, в такой, как висит у нас над очагом, мы в нем картошку варим.

Я посмотрела на котелок, а она продолжила рассказ:

— Один парень это увидел. Он так перепугался, что бежал без оглядки до самого дома, а утром вся округа об этом узнала. Учитель сумасшедший, конечно. Бродит по ночам, когда все добрые христиане спят, стоит на коленях у реки, как будто молится луне и звездам или рыбам. Говорят, завел себе шляпу, как у звездочета, на посмешище людям. И что же это, подобающее поведение для разумного человека?

— Возможно, у него есть свои причины так поступать, — предположила я. — Ученые часто действуют непонятно для окружающих.

— Ох, не к добру это все, — настороженным шепотом сказала старуха, — у нас считают, что он поклоняется дьяволу. А откуда иначе у него золото и серебро? Он то и дело исчезает, будто уходит в холмы или пещеры, и возвращается с золотом, которое где-то прячет. И главное — он не тратит деньги.

Я обдумала рассказ старухи, тщетно пытаясь найти всему объяснение, но в конце концов решила, что невежественные крестьяне просто привирают ради красного словца. Кое в чем их рассказы подтверждали мои собственные наблюдения, но, разумеется, я хотела обо всем узнать наверняка.

— Главное, — сказала я, — подходящий ли он товарищ для Уинифред? Мне кажется, что такой мечтательный и бесприютный человек не может оказать хорошего влияния на ребенка.

— Может быть, может быть, — задумалась старуха, — только не говорите этого мисс Уинифред, она встанет на его защиту. Каждый день учитель приходит сюда заниматься с ней. Он постоянно говорит ей, что учиться никогда не поздно. Даже если тебе столько же лет, сколько старому дубу у ворот.

Миссис Мэхен погрузилась в глубокие раздумья, а потом сказала, беспокойно понизив голос:

— А хуже всего, мэм, что он дарит ей всякие безделушки. Я бы никогда об этом не узнала, но слух у меня острый, благодарение Господу, хоть я и слепая. И я слышу, как он говорит, а потом звякает металл, как будто колокольчик звенит.

— А потом? — спросила я.

— Я спросила у мисс Уинифред, что происходит, а она ведь честная как белый день и никогда ничего не утаит. Ну она мне и рассказала, что он дарит ей настоящее золото. Я велела ей бросить все в огонь. Вдруг это золото фей, которое растает и принесет несчастье.

— И что сказала Уинифред?

— Она обозвала меня злой старухой и велела держать язык за зубами. Да, мэм, так все и было! — старуха украдкой вздохнула. — Я знаю, что она на самом деле так не думает!

Я вспомнила изящный браслет, но решила не говорить об этом своей собеседнице.

— После того разговора, мэм, — добавила она, — Уинифред все ему рассказала, и он так разозлился, что я чуть с ума не сошла от страха. Он набросился на меня, угрожал, бушевал так, что чуть не разрушил замок. Мисс Уинифред выбранила его за дурной нрав, топала на него ножкой, и он скоро стал кротким, как ягненок. Девочка вертит им как хочет, словно наложила на него какое-то заклятье. Он слова не смеет сказать ей поперек.

— Какое странное дитя! — воскликнула я.

— А какой она еще может стать с таким-то воспитанием? — старуха Мэхен чуть не плакала. — Я все думаю, разве может честный человек дарить такие подарки? Я не говорю, что он их крадет, мэм, нет. Я боюсь, что такие вещи можно взять только у нечистого или у маленького народца[10].

— Но ведь он хороший человек, разве нет?

— Я о нем ничего дурного не слыхала, кроме того, о чем толкую, — ответила бабушка Мэхен, — но мы же знаем, что дьявол может принять даже облик светлого ангела, а раз это так, то что мешает старому греховоднику продать душу и тело дьяволу?

— У вас есть какие-нибудь доказательства? — спросила я.

— Нет, мэм, как такое можно доказать?

— Тогда давайте пока считать, что он хороший человек.

— Может, вы и правы, — согласилась миссис Мэхен, — да простит меня Бог, что я дурно говорю о ближнем. Но мне тревожно за мисс Уинифред. Не следует ей принимать такие дорогие подозрительные подарки. Может быть, эти побрякушки и не от лукавого, но тогда уж точно от маленького народца, и это тоже дурно.

— Похоже, феи остались только в Ирландии, весь остальной мир давным-давно позабыл о них, — в шутку сказала я.

— Да и у нас их негусто, — серьезно ответила миссис Мэхен, — разве что здесь, в горах.

— Я не поверю, пока не увижу собственными глазами, — рассмеялась я. — Все-таки, миссис Мэхен, вы так и не сказали мне, кто этот школьный учитель. Что в деревне думают об этом человеке?

Я задала этот вопрос, хотя по намекам и недомолвкам хозяина гостиницы уже предполагала ответ.

— И хорошее, и плохое, — ответила она, покачав головой. — Об учителе ходит много историй, трудно отличить правду от лжи. Но уж поверьте, мэм, никто не знает о золоте, кроме меня и мисс Уинифред. Она заставила меня молчать об этом, и я молчала, пока не пришли вы. Надеюсь, что вы ни словом об этом не обмолвитесь.

— Конечно же нет, — пообещала я. — Но мне кажется, что этот человек — плохая компания для Уинифред, он только забивает ее головку чепухой.

— Видит Бог, вы правы, — согласилась старуха, — но мисс Уинифред так его любит, что без толку ее уговаривать.

В голосе миссис Мэхен послышалась горечь. Я поняла, что преданная нянька обижается на то, что ее юная подопечная привязана к таинственному старику сильнее, чем к ней.

— Мисс Уинифред милая и добрая, но может быть упрямой, как ветер. Она знает старика всю свою жизнь, а он ведет себя с ней так, как будто она знатная леди… Вообще-то она и есть знатная леди, ведь она происходит из старинного ирландского рода.

Я слушала старуху и отказывалась верить ее словам. Мы сидели в необычном месте, вокруг нас высились массивные каменные стены с узкими окнами. На всем лежали следы времени, и мне казалось, что моя слепая собеседница тоже сидит здесь с незапамятных времен.

— Тогда тем более стоит оградить девочку от влияния этого человека, — заметила я.

— Может быть, мэм, девочка послушает, если вы ей скажете? — сказала миссис Мэхен, чуть помолчав. — У нее даже голос меняется, когда она произносит ваше имя. Вдруг она вас послушает?

— Если этот учитель влияет на нее так сильно, как вы говорите, то вряд ли на нее будут воздействовать слова незнакомой дамы. Даже наоборот. Я только настрою ее против себя. Нужно сначала завоевать ее доверие, присмотреться к учителю и понять, что он за человек. И все это мне придется сделать до конца лета, к тому времени я рассчитываю вернуться в Америку.

И тут черная тень упала на подоконник. Поначалу я решила, это что огромная птица, но вскоре поняла свою ошибку. Сумасшедший учитель заслонил солнечный свет, и в его фигуре было что-то зловещее.

В следующее мгновение фигура старика исчезла, а в дверях возникла Уинифред, полная жизни и юности. Она принялась рассказывать нам, что вечером пойдет вместе с Мойрой и Барни на болото за торфом.

— Пусть они сами сходят, мисс Уинифред, душечка, — сказала миссис Мэхен. — Разве собирать торф — подходящее для вас дело?

— А что тут такого? — воскликнула Уинифред. — Руки у меня сильные, крепкие и здоровые. Почему я не гожусь для такой работы? Чем я хуже Барни и Мойры?

Девочка подошла к слепой старушке и прижалась мягкой щечкой к ее морщинистой щеке.

— Бабушка, ты только представь, каким волшебным выглядит болото в лунном свете! Там бродят тихие тени, подумай, как Барни будет настегивать чалого[11], чтобы поскорее увезти нас от болотных огней.

— Уинифред, — заметила я, — ты слишком много фантазируешь. Ты живешь, окруженная сказкой, среди зеленых ирландских холмов, но поверь, весь мир давно уже живет по-другому. Пожалуй, тебе не мешает на какое-то время уехать отсюда, посмотреть мир, чтобы избавиться от этих диких идей. В Америке…

При упоминании Америки ее лицо потемнело. Она выпрямилась и холодно сказала:

— Я, кажется, уже говорила вам, что поеду туда, когда захочу. Полагаю, людям свойственно фантазировать не только в Ирландии. Может быть, за океаном встречаются не менее дикие фантазии, чем у нас, только другие.

Меня поразила ее недетская проницательность.

— Да, думаю, ты права, — согласилась я, — но человеку нужно научиться отделять правду от вымысла. Не стоит забивать голову сказками, их место в детской.

— Забивать голову? — удивилась Уинифред. — И на что же будет похож мир взрослых без фантазии? Он будет тусклым, лишенным красок.

Я подумала, что она в каком-то смысле права, но промолчала.

— Почему бы нам не осмотреть замок? — предложила она деловито. — В другой день меня может и не быть здесь.

Я с готовностью поднялась со своего места.

— Вот только, думаю, вы ничего не увидите здесь, кроме голых стен, — с вызовом сказала она. — Потому что красоту замку придают фантазии.

— Прости меня, Уинифред, — сказала я. — И позволь мне увидеть стены твоими глазами.

Лицо ее прояснилось. Она тепло улыбнулась и сказала:

— Тогда идемте, я все вам расскажу. Можете думать что хотите и говорить что хотите. Я больше не буду сердиться. А если вы снова вспомните, как живется в Америке, то перебивать я вас не буду. Если вас устраивает мир без красок, то и ладно.

«Она действительно слишком умна для своих лет, — подумала я, — но при этом так очаровательна, что невозможно ее не любить. Ее можно назвать дерзкой, порой даже грубой, но все это смягчается нежным голосом и очаровательными манерами».

— А что, если бы я поехала с вами на болото в тележке Барни? Может быть, мне тоже хочется взглянуть на него в лунном свете? — спросила я.

Уинифред задумалась.

— Наверное, Барни не станет возражать, — решила она, — но лучше спросить его. Боюсь, при вас он будет чувствовать себя не в своей тарелке, а Мойра точно не скажет ни словечка, будет только молчать и кланяться.

— Короче говоря, я отобью у вас всякую охоту, — поняла я.

— Нет, я бы хотела, чтобы вы поехали с нами, — сказала Уинифред, — в конце концов, может быть, остальные тоже не будут против. Так что вам стоит поехать.

Я рассмеялась, получив такое двусмысленное приглашение, но пообещала прийти.

— Что ж, решено, — сказала Уинифред. — Вот мы и в замке.

Мы тем временем миновали длинный каменный проход, похожий на тот, который вел в комнату миссис Мэхен. Мой интерес все возрастал. Местами замок разрушился, в особенно ветхие помещения мы не рискнули заходить, только заглянули в угрюмые сводчатые залы с разбитым полом. Там гнездились совы и летучие мыши, и Уинифред шепотом, со сверкающими глазами рассказала мне, что в полночь по залам бродят дамы былых времен и рыцари, гремящие доспехами. Вскоре мы попали в просторный зал, освещенный солнцем, — потолок и крыша здесь давно обрушились.

— Мы здесь играли в прятки, — со смехом поведала Уинифред. — Видели бы вы, как мы с Мойрой тут носились!

Напоследок мы поднялись на донжон и посмотрели вниз на заросший травой ров, на ворота и зубцы на стене. Все вокруг поросло плющом, словно вязью веков.

— Раньше здесь бушевали войны, — сказала Уинифред. — Разве не прекрасно поднять свой флаг на башне и сообщить врагу, что вы умрете прежде, чем сдадитесь? — Щеки девочки раскраснелись, она то и дело отбрасывала с лица кудряшки, падающие на лоб. — Бьют барабаны, играют волынки, на свирепых лошадях сидят гордые рыцари в сверкающей броне, блестят на солнце копья, и развеваются знамена. Как бы я хотела жить в те времена!

Ее слова как будто оживили передо мной картину прошлого, и какое-то время я просто стояла и смотрела на далекие холмы. Но Уинифред окликнула меня, взяла за руку и повела вниз по винтовой лестнице. Затем мы прошли через еще одну анфиладу помещений, поражающих былым величием. Все они были пустые, каменные, с каменными же полами. Кое-где еще сохранились выцветшие гобелены и трепетали на сквозняке ветхие знамена. При каждой остановке моя спутница рассказывала старинные легенды, и скоро я тоже пожалела, что те времена навсегда ушли.

— Если вы знаете о Рыцарях Красной ветви[12], — сказала Уинфиред, — вы должны были слышать и о Кухулине[13].

— Я слышала, что он был доблестным рыцарем.

— Хотите, я расскажу вам о его чудесных подвигах?

— Да, расскажи, — попросила я.

— Вот как Кухулин получил свое имя, — начала она. — Однажды король Конхобар пировал в гостях у кузнеца Куланна. Мальчик, племянник короля, опоздал на пир, и хозяин-кузнец по ошибке спустил на него своего свирепого пса, с которым не мог справиться никто из смертных. Мальчик и пес сошлись в смертельной схватке, и пес проиграл. Кузнец был безутешен, потому что собака охраняла его стада, и потребовал возместить потерю. Тогда мальчику велели присматривать за скотом, пока не найдется другой пес, такой же сильный. Вот почему его прозвали Ку-Куланн, то есть «пес Куланна». С кем только он не сражался, охраняя стадо кузнеца. Он был храбрый и сильный. А когда вырос — стал знаменитым воином. Он выиграл множество битв и защищал бедных и слабых.

Я улыбнулась, глядя, как сияет ее тонкое подвижное лицо, как она восхищается этим воином былых времен.

Мы вошли в большой зал, и Уинифред неожиданно остановилась.

— В этом зале, — сказала она, — почти целую зиму жил великий Финн[14]. Вы знаете, кто такой Финн? Он основал рыцарский орден, который назвал Фиана Эйринн. Он женился на Грайне, которая превосходила женщин всего мира и лицом, и станом, и речью и была дочерью короля.

Я слушала, как Уинифред пересказывает легенды и предания теми же словами, которыми когда-то рассказывали их старики.

— Как только ты запоминаешь все эти старые истории! — удивилась я.

— Найал рассказывал их мне, — ответила Уинифред. — И сейчас я передаю вам только малую часть того, что помню. Вон в том зале внизу, который виден с галереи, арфист пел собравшимся о зеленых холмах и о золоте, скрытом в земле…

Она вдруг замолчала, как будто испугавшись, и напряженно взглянула на меня. Но в тот миг ее слова я восприняла просто как поэтический оборот речи.

— В том же самом зале внизу, — продолжила она, — ставили котел гостеприимства. Любого пришедшего сюда кормили. Короли, рыцари, менестрели, слуги, паломники, нищие — всем находилось место за столами, которые стояли там, — она замолчала и посмотрела вниз, как будто видела все это своими глазами.

Притихнув, мы миновали огромный зал. Окна его занавешивал плющ, закрывая от глаз живописные пейзажи. И все же в прорехи листвы я увидела холмы. Сиреневый туман смешивался вдалеке с золотом заката.

— А еще мне нравится легенда о святой Бригите, — сказала Уинифред.

— Расскажи.

— Вы в Америке хотя бы в святых-то верите? — спросила Уинифред лукаво.

Я рассмеялась.

— Все добрые католики верят, даже если они американцы.

— Это, конечно, легенда, — продолжила Уинифред. — Отец Оуэн говорил, что не все рассказы о святых — правда. Но я думаю, что этот правдив.

— Я бы его послушала, — повторила я.

— Однажды святая Бригита путешествовала в сопровождении нескольких спутников и попросила приюта в одном замке. Хозяин уехал куда-то со своим арфистом, потому что в те времена у всех высокородных пэров были арфисты. Но сыновья пэра были дома, они провели гостей в зал и накрыли для них стол. Когда все уселись, святая Бригита увидела арфу и попросила хозяев сыграть. Но они ответили: «Достопочтенная леди, наш отец уехал вместе с арфистом. Мы с братом не обучены музыке, но если вы благословите наши пальцы, мы попробуем». Бригита дотронулась до их рук кончиками пальцев, они взяли арфы и стали играть музыку неслыханной красоты. В это время вернулся владелец замка. Он стоял в дверях зала, зачарованный волшебной музыкой. Пэр очень удивился, потому что раньше его сыновья никогда не играли. Но затем он увидел святую Бригиту и понял все.

— В этом старом замке живет множество красивых легенд, — заметила я.

— Да, — согласилась Уинифред. — Найал не уверен, что все происходило в этом самом замке. Он говорит, что менестрели путешествовали из одной области Ирландии в другую. В каком замке они пели, в тот и переносили действие легенды, чтобы придать хозяину больше чести. Я бы рассказала вам куда больше легенд, если бы у нас было время, но уже темнеет.

И точно, сумерки наползали на холмы и заливали долины туманом. Всякий шум затихал, и природа готовилась к отдыху.

— Если вы мне пообещаете… твердо пообещаете никому не говорить ни слова и не задавать слишком много вопросов, я вам кое-что покажу, — внезапно сказала Уинифред.

— Думаю, мне придется согласиться.

Она провела меня в хорошо сохранившееся крыло замка.

— Здесь все комнаты меблированы, — обмолвилась она, — потому что здесь недавно жили люди.

Она не сказала, кто были эти люди, а я не спросила. Наконец она открыла дверь маленькой комнатки, смежной с кухней, где одиноко сидела бабушка Мэхен.

Комната, в которую провела меня Уинифред, отличалась невероятной аккуратностью. Занавеска и салфетка, лежавшая на маленьком бюро, сверкали белизной, а сине-белое лоскутное покрывало на кровати казалось произведением искусства.

— Это бабушка сделала, пока не ослепла, — объяснила Уинифред, — для моей мамы. Но мама здесь никогда не бывала, так что покрывало досталось мне.

Говоря, она подвинула мне жесткий деревянный стул с высокой спинкой, явно деревенской работы. Взобравшись на другой стул, она дотянулась до верхней полки гардероба, который стоял в углу. Оттуда она достала шкатулку, осторожно поставила ее на пол и села на низкий табурет рядом.

— Догадайтесь с трех раз, что там, — она смотрела на меня снизу вверх, улыбаясь ясной улыбкой.

— Чем-то мне это напоминает три ларца Порции[15], — ответила я.

Уинифред медленно покачала головой. Очевидно, с Шекспиром она знакома не была.

— «Ларцы Порции» — красивая фраза, — заметила она, — но я не знаю, что она означает.

— Как-нибудь надо будет тебе почитать, это чудесная история. У красавицы Порции было много поклонников, но она обещала выйти замуж только за того, кто выберет из трех ларцов правильный. Все ее женихи должны были угадывать. Первый ларец был золотой…

— Так вы всё знаете! — перебила меня девочка.

— Что знаю?

— Но не могли же вы так быстро догадаться!

— Но я ничего и не угадывала. Просто сказала, что первый ларец был золотой.

— Ой, а я подумала, вы знаете, что в моей шкатулке, — объяснила Уинифред.

Тут она приподняла крышку, и я чуть не ослепла.

— В моей шкатулке лежит золото. Настоящее чистое золото, — просто сказала девочка.

И там действительно лежало чистейшее золото, и его было поразительно много.

Уинифред наблюдала за моей реакцией с триумфальным видом.

— Вы только посмотрите, — сказала она, вытаскивая из груды сияющего металла диадему и протягивая мне.

Пока я рассматривала украшение, она взяла еще несколько предметов довольно необычного вида, очень тонкой изящной работы. Там были старинные ожерелья, кольца, браслеты — тонкие браслеты, какие в былые времена носили короли и воины.

— Дорогая моя, — сказала я, — это чудесно. Как будто ирландское издание «Тысячи и одной ночи». Мне кажется, будто я попала в пещеру сорока разбойников или в другое похожее место. Откуда, бога ради, взялись все эти вещи?

— Я не буду отвечать на вопросы. Просто полюбуйтесь на них, это очень красивые старинные вещи. Иногда я выношу их из дома поиграть на солнце.

— Недешевая игрушка, — прошептала я. — Но если они старые, то почему так блестят?

Уинифред покраснела и ответила:

— Один человек их полирует до блеска, но вы не спрашивайте кто.

— Милое мое дитя, я вынуждена признаться, что знаю, кто подарил тебе все эти вещи, — серьезно сказала я.

Краска отхлынула от лица девочки.

— Я выдала его тайну! — закричала она. — Он доверился мне, а я его обманула.

— Но ты же не специально. Я случайно увидела, когда он подарил тебе браслет.

— В тот вечер, когда вы упали? Я думала, что вы не заметили браслет, потому что никогда не говорили о нем, — сказала Уинифред в таком смятении, что мне захотелось успокоить ее.

— Не бойся. Раз уж ты доверяешь мне, показывая все эти чудесные вещи, то поверь, что я сохраню твою тайну.

— Дело не в этом, — возразила Уинифред. — Он велел мне никому не говорить, откуда я все это взяла, а теперь и бабушка Мэхен это узнала, и вы тоже.

— Милая моя, — сказала я, — мне пришла в голову одна мысль. Подойди, сядь рядом и выслушай меня.

Она уселась на табурет и подняла на меня прекрасные синие глаза.

— Как ты думаешь, откуда эти сокровища у человека, который подарил их тебе?

Она покачала головой и воскликнула:

— Вы обещали не задавать вопросов!

— Но я не жду от тебя ответов, — тихо сказала я. — Ты уверена, что эти украшения получены честным путем?

Уинифред вскочила на ноги. Лицо ее покраснело, как в тот день, когда я оговорилась про зрение миссис Мэхен.

— Как вам не стыдно! — закричала она. — Как вы могли хотя бы подумать об этом! Найал такой добрый, и он всю свою жизнь посвятил одной цели!

Невольно мне действительно стало стыдно.

— Не забывай, что я с Найалом не знакома, — заметила я.

— Значит, вы думаете о людях дурно, еще ничего о них не зная? — горячо воскликнула Уинифред. — Если так принято в Америке, то я не хочу туда ехать и не поеду!

— Так принято во всем мире, и ты поймешь это, когда вырастешь, — резко ответила я, задетая несправедливыми обвинениями.

Эта девочка с младенчества привыкла к тому, что все вокруг относятся к ней с невероятным почтением. Она была своевольной, вспыльчивой, дерзкой со взрослыми, обращалась со всеми свысока. Лишь врожденное чувство меры и учтивость вкупе с проповедями местного священника отца Оуэна хранили ее от участи стать самым отвратительным из земных созданий — испорченным эгоистичным ребенком.

Я увидела, что Уинифред уже стыдится своего порыва, и снова указала ей на табурет подле себя.

— Сядь, дитя, — велела я, — и позволь мне закончить. Мне кажется, я обязана сказать это вслух.

Она молча повиновалась, и после короткой паузы я продолжила.

— Взгляни моими глазами на происходящее и поверь, что мое мнение разделил бы любой разумный взрослый человек. Найал кажется бедняком, ведет странную одинокую жизнь и дарит тебе такие дорогие подарки. Откуда он их берет? Согласись, это, мягко говоря, таинственно.

Уинифред смотрела в пол и молчала.

— Кроме того, мне кажется, — добавила я, — что он не слишком подходящий для тебя собеседник.

— Неподходящий собеседник? — изумленно спросила девочка, посмотрев на меня. — Найал, который научил меня всему, что я знаю? Если бы не он, я была бы такой же невежественной, как Мойра! Я люблю его как родного отца.

— Он внушил тебе представления, оторванные от настоящей жизни, — возразила я. — Целые дни ты проводишь в праздности, бродишь по горам, словно цыганка. К какой жизни твой друг готовит тебя? Что ты знаешь о житейских повседневных обязанностях? Что ты умеешь делать?

Кажется, мой укор задел ее. Недетская интуиция помогла ей понять все, что я имела в виду.

— Но при чем здесь Найал! — воскликнула она. — Он был очень добр ко мне. Это именно он велел бабушке научить меня молитвам, благодаря ему я попала на исповедь к отцу Оуэну и на первое причастие. Найал всю жизнь трудится для меня. Что бы я без него делала? У меня никого нет, кроме бабушки, а она слепая.

Ее речь и манеры были настолько трогательными, что у меня на глаза навернулись слезы. Я начала понимать, что старик действительно сделал для девочки все возможное, просто он и сам оторван от реальной жизни. Мы сидели перед шкатулкой с золотом, о которой обе позабыли в пылу спора, и незаметно во мне созрело твердое решение забрать девочку с собой в Америку. Ей стоит познакомиться с живым, настоящим миром, о котором она не имеет ни малейшего понятия. Она должна хотя бы на какое-то время выйти из привычного круга, чтобы расширить свои горизонты, а потом вернуться в Ирландию и стать полноценной хозяйкой старого замка, способной постоять за себя и отплатить Найалу и миссис Мэхен за их любовь и преданность.

Глядя на девочку, я не сомневалась, что она происходит из хорошего древнего рода. Значит, она тем более должна получить образование, подобающее леди. Следует по возможности разрешить тайну ее происхождения, выяснить, живы ли ее родители, а потом увезти ее с собой за океан. Я понимала, что для этого потребуется такт и недюжинная осторожность. Если бы я сейчас предложила девочке уехать со мной, она бы, конечно, отказалась. Сначала нужно завоевать ее сердце и, если получится, доверие Найала. Он-то должен понимать всю выгоду путешествия в Новый Свет.

— Вам нужно познакомиться с Найалом! — внезапно сказала Уинифред.

От ее слов я слегка вздрогнула: как будто девочка подслушала мои мысли.

— Я бы тоже этого хотела! — горячо сказала я.

— Но это очень трудно. Он не любит незнакомых людей, а людей из Америки тем более.

— Какая неудача, — засмеялась я.

— Да, — согласилась Уинифред, — но если он вас узнает, то полюбит.

Я сомневалась, что Найал будет рад знакомству со мной, и предполагала, что он скорее начнет избегать меня или попытается помешать добиться цели. Говорить об этом я не стала, вместо этого поблагодарила Уинифред за великолепную экскурсию по старому замку и поднялась, чтобы идти домой.

— Ты так и бросишь все эти сокровища здесь? — спросила я у девочки.

— Конечно, а почему нет? — удивленно спросила она.

— Ты их даже не запираешь?

Уинифред расхохоталась:

— А зачем?

— Чтобы их не украли.

— Вот еще! — фыркнула она. — Я уверена, что во всей округе нет ни одного вора.

— Это так же удивительно, как твои сокровища, — сказала я, когда мы вошли в кухню, где, как всегда, неподвижно сидела миссис Мэхен.

Пушистая кошка мурлыкала и терлась ей о ноги. Ее глаза вспыхнули желтым цветом, когда она посмотрела на меня, как будто заглянула в душу и прочитала потаенные мысли.

Я попрощалась с миссис Мэхем и отправилась в гостиницу. Уинифред проводила меня до середины пути. По дороге она тоскливо сказала:

— Мне кажется, что мы с Найалом не похожи на других людей. Нет смысла пытаться нас изменить, мы всегда останемся прежними.

Теплой летней ночью я отправилась на болото за торфом в компании молодых людей. Барни оказался веселым ирландским парнем, мы с ним сразу поладили. Мойра поначалу вела себя так, как предсказывала Уинифред, то есть молча сидела рядом, свесив ноги и вжав голову в плечи, но вскоре ее жизнерадостная натура взяла верх над скованностью. Барни и Мойра приходились друг другу братом и сестрой и были замечательно похожими.

— Пошел, Дэнни! — завопил Барни на лошадь. — Так и будешь стоять, бандит, когда в тележке мисс Уинифред и леди из Америки?

Окрик и удар кнута расшевелили лошадь, и она потрусила по дороге, освещенной молочным светом луны.

— Вот бы пробежаться сейчас вместе с Мойрой! — мечтательно сказала Уинифред.

— Что же вам мешает? — спросила я.

— Вы не обидитесь, если мы ненадолго оставим вас? — спросила Уинифред.

— Конечно нет, милая. Я пока поболтаю с Барни.

Барни придержал лошадь.

— Стой, кляча ты эдакая!

Лошадь охотно остановилась. Уинифред легко соскользнула на землю, а за ней неуклюже слезла Мойра.

— Эй, Мойра! — воскликнул ее брат. — Давай шустрее, ты всю ночь ковыряться будешь?

Мойра не ответила, она с восторгом побежала по обочине. Уинифред задержалась на минуту приласкать лошадь.

— Бедный Дэнни, — сказала она, — Барни вечно ругает тебя всякими словами. Но ты не расстраивайся, Дэнни, ладно?

Лошадь фыркнула, благодарно потершись мордой о детское плечо. А в следующую секунду Уинифред бросилась вслед за Мойрой. Радостные голоса и смех девочек доносились до нас, пока мы медленно ехали вперед, наслаждаясь теплым воздухом, напоенным ароматами трав и цветов. Барни болтал без умолку, обращаясь то к лошади, то ко мне.

— Я слышала, Барни, вы собираетесь в Америку? — спросила я.

— Верно, мэм. Думаю отправиться в аккурат после Второго пришествия — долгонько придется мне копить на билет.

— Почему вы хотите уехать из этой прекрасной страны?

— Почему? — воскликнул Барни, окинув меня насмешливым взглядом. — А что мне толку в этой красоте? Я хочу поехать туда, где за работу будут платить и где я смогу высоко держать голову в приличной шляпе.

При этих словах он снял и критически повертел в руке свой собственный головной убор, который можно было бы с некоторой натяжкой назвать беретом. Я рассмеялась, и его добрые ясные глаза тоже сверкнули смехом.

— Дэнни! Куда ты едешь, злодей? Хочешь леди из Америки прямо в изгородь затащить? Что она подумает о тебе, невоспитанная скотина?

Бессловесное животное тряхнуло гривой и потрусило по дороге дальше, пока не поравнялось с девочками. Они сидели у обочины, запыхавшиеся и румяные. Бег вымотал их, и они с радостью забрались обратно в тележку. Мы поехали дальше и наконец добрались до болота. Луна бросала на землю серебряный свет, холмы казались призрачными, а сложенные горы высушенного торфа и редкие деревья — развалинами старых крепостей.

Мы выгрузились. Барни приступил к работе. Он сноровисто вонзал лопату на нужную глубину, нарезал пласты торфа, вынимал готовые бруски и складывал сушиться в кучи. Потом за лопату взялась Мойра, и лицо ее побагровело от усилий. Уинифред подбежала к ней.

— Дай мне! — велела она. — Я умею копать!

Несмотря на протесты Барни и Мойры, она отобрала лопату и взялась за дело сама. Барни сказал мне:

— Проще остановить ветер, приказав ему не трогать листву, чем мисс Уинифред, которой взбрело на ум какое-нибудь дело.

Девочка втыкала лопату в землю, с величайшей точностью нарезая бруски торфа.

— Нет, вы это видели! — воскликнул крестьянин со смесью восхищения и веселья.

Потом они втроем принялись вынимать высохший торф из кучи, которую Барни сложил в прошлый приезд, и класть его в тележку. Закончив, Уинифред сказала:

— Пойдемте, Мойра, Барни и вы тоже! Потанцуем в лунном свете вокруг ведьмина кольца.

— Оборони нас Господь от всякого зла! — воскликнули брат с сестрой в один голос. — Да разве можно танцевать вокруг ведьмина кольца!

— Именно там и нужно танцевать, — важно ответила Уинифред. — Идите сюда, мы с леди вас ждем.

Видя суеверный ужас на простоватых лицах Мойры и Барни, я уверенно пошла вперед.

— Тут нечего бояться! — сказала я. — Ведьмино кольцо — это всего лишь участок земли, где трава выросла гуще и зеленее.

И мы танцевали. Барни и Мойра опасались болотных духов, но куда больше они боялись рассердить Уинифред. Наконец, запыхавшись, в изнеможении прижимая руку к груди, я взмолилась о пощаде и уселась на тележку. Юную владелицу древнего замка трудно было унять. Она взбежала на возвышенность, вызвав тем самым у Мойры и Барни восклицания ужаса.

— Вас заколдуют и превратят во что-нибудь на наших глазах, — закричала Мойра.

— Или утащат под землю, или зачаруют, — поддержал Барни, — так что вы навеки останетесь ребенком!

— Ну и отлично, — ответила Уинифред, устраиваясь поудобнее, — я не хочу вырастать и стареть.

Она подняла руки и потянулась к луне, как будто увидела там сияющее царство вечной молодости.

— Она призывает на себя чары фей! — перекрестился Барни. — Мисс Уинифред, миленькая, слезайте, если вы добрая христианка, а не фея или ведьма, как некоторые говорят.

Мойра ахнула и, бросившись к Барни, влепила ему звучную оплеуху.

— Как ты смеешь так говорить с мисс Уинифред!

— А как ты посмела ударить Барни за то, что он повторяет разные глупости? — вмешалась Уинифред, стоя на возвышении и глядя на пристыженных брата и сестру как королева на подданных.

Барни уже пожалел, что распустил язык и озвучил местные сплетни, которые следовало держать в тайне. Губы Мойры задрожали, когда ее отчитывали.

— Извини за резкость, — мягко сказала ей Уинифред. — Понимаешь, Барни хотел мне только добра, а вот ты должна относиться к нему бережно и терпеливо.

— Я прощения прошу, мисс, — смущенно сказал Барни.

— Не стоит, Барни. Ты просто повторил то, что слышишь каждый день. — И, повернувшись ко мне, она добавила: — Не удивляйтесь, что я веду себя странно. Такой уж у нас обычай, у фей. Мы часто озорничаем. — Она сделала многозначительное лицо, выставив руки вперед, и сказала замогильным голосом, правда, глаза у нее смеялись: — Я наложу на вас чары, чтобы вы навсегда остались в Ирландии.

— А я тогда сплету другие чары и увезу тебя отсюда, — сказала я, поддерживая игру.

Девочка, кажется, немного испугалась, но, обернувшись к Мойре и Барни, продолжила тем же тоном:

— А вас я заколдую иначе: вы будете стоять здесь неподвижно ровно сто лет!

Взвизгнув от ужаса, Мойра бросилась бежать, Барни — за ней. Уинифред, смеясь, крикнула вслед убегающей парочке:

— А Дэнни я превращу в дракона, пусть несет торф домой.

Убегающая парочка завопила еще громче.

— Мойра превратится в пруд, а Барни — в толстого гуся с длинной шеей. И он сможет совать нос в чужие дела сколько вздумается, а в свободное время плавать в пруду.

— О мисс Уинифред! — закричала Мойра, отбежав на достаточное расстояние. — Не говорите такое! Здесь на болотах маленький народец прислушивается к каждому слову, а вы смеетесь над ним!

— Может, она в самом деле фея? — буркнул Барни негромко, с опаской ожидая скорого возмездия от Мойры, но на этот раз его слова остались безнаказанными.

На луну внезапно наползло облако, все вокруг зловеще потемнело.

— Вот что бывает, если шутить с феями! — воскликнул Барни.

Даже Уинифред присмирела и посерьезнела, а Мойра и Барни задрожали от страха. Все втроем они поспешно вернулись к тележке, Барни хлестнул лошадь, и она неохотно тронулась с места.

— Вперед, Дэнни, — прошептал Барни, — не то и правда превратишься в какую-нибудь адскую тварь. Увози нас отсюда, да побыстрее! Не ровен час, выйдет маленький народец и обратит нас в болотные кочки!

— Какие глупости ты говоришь лошади, Барни. Дэнни нет никакого дела до маленького народца, — заметила Уинифред, сидевшая рядом со мной, ее кудряшки как будто пританцовывали всякий раз, когда тележка подпрыгивала на камнях.

— Откуда вам-то это знать, мисс! — пробормотал Барни. — Конь прямо затрясся весь, когда я это говорил!

— Барни, тебе просто показалось.

— Показалось! — обиженно воскликнул Барни.

Губы Мойры беззвучно шептали молитву. Она круглыми от страха глазами оглядывала темную дорогу, в любой момент ожидая увидеть эльфов. Брат с сестрой ехали обратно в тягостном молчании, и только у замка Барни как будто оттаял и снова начал шутить. А мы с Уинифред хохотали всю дорогу. Она уверяла меня, что колеса тележки поют песни, и отбивала ритм музыки, которую она якобы слышала совершенно ясно.

Я с удовольствием вспоминаю тот вечер. Непосредственная и естественная Уинифред наслаждалась каждым мгновением прекрасной летней ночи. Я даже засомневалась: правильно ли отрывать девочку от этой идиллической жизни среди ирландских холмов? Но наутро, еще раз все обдумав, я вернулась к изначальным намерениям. И первым шагом к исполнению моего плана стал разговор с учителем Уинифред.

Барни вызвался проводить меня к Найалу.

— Я провожу вас к перевалу, мэм, но заходить к учителю не буду, и не просите, — заявил он. — От него добрым христианам лучше держаться подальше. Я у него учился аж целую зиму, не сказать, чтобы поумнел от этого. Конечно, учитель добрый человек, если только не злится. Только я его всегда боялся, так что отказался ходить в школу наотрез. И близко к нему не подойду.

— Ну и зря вы бросили школу, — заметила я. — Если вы собираетесь уехать в Америку, без знаний там не обойтись.

Но Барни упрямо покачал головой. Он угрюмо довел меня до поворота дороги и оставил там, не обращая внимания на мои увещевания.

— Вы тут не потеряетесь, мэм, — сказал он. — Идите себе вперед до следующего поворота, а там и школу увидите.

Я поблагодарила его и отправилась по указанному пути. Прохладный горный ветерок овевал мои щеки, раскрасневшиеся от быстрой ходьбы. Пейзаж вокруг был очарователен, и я останавливалась не единожды, прежде чем дошла до поворота, о котором говорил Барни. На возвышенном месте у перевала стоял дом «сумасшедшего учителя». И это оказалось одно из самых прелестных и диких местечек во всей этой прекрасной стране.

Я помедлила мгновение, а затем подошла к двери и постучала. Никакого ответа не последовало. Я постучала еще раз, открыла дверь и вошла в пустую классную комнату. Казалось, школа все еще ожидает прихода учеников. Обстановку помещения составляли грубо сколоченные скамьи, старые грифельные доски, стол, служивший кафедрой, и пара карт на стенах. В очаге лежал пепел, а над ним висел на крюке железный котелок. Несмотря на чистоту вокруг, комната производила гнетущее впечатление, и у меня по спине побежали мурашки. Я призвала на помощь все мое здравомыслие, чтобы успокоиться, но ловила себя на том, что внешность хозяина этой хижины полностью соответствовала его душевному состоянию.

Пока я осматривала комнату, синее небо внезапно потемнело. Я подошла к окну, и моему взору предстало грандиозное зрелище. Приближалась буря. Вздыбленные черные тучи клубились над горами и неслись вперед с опасной быстротой. Ярко-синий цвет за несколько минут исчез с небес. Усилился и заревел ветер, дребезжали окна, и наконец на крышу школы обрушился шквальный ливень. Над скалами заполыхали молнии одна за другой, как будто соединяясь друг с другом золотой цепью. За каждой молнией следовал удар грома, эхом разлетающийся по горам.

Зрелище это было ужасно. Я задрожала, а затем почувствовала, что за спиной у меня стоит какое-то существо. Я медленно повернулась, готовая увидеть заросшее шерстью лесное чудище, но вместо этого обнаружила высокую фигуру сумасшедшего учителя в остроконечной шляпе. Должно быть, я не услышала, как он вошел, из-за грохота стихии — иного объяснения я не смогла придумать. Он был облачен в свой странный плащ, совершенно сухой на вид. Как же он не промок под таким дождем? По его губам блуждала насмешливая улыбка, и я смотрела ему в лицо, ощущая противный липкий страх. Блеск его глаз мне не понравился: я увидела в них не только хитрость, но и жестокость.

— Вы решили сунуть нос в мои дела, — сказал он, не тратя времени на приветствия. — Не следовало вам этого делать. Я мог бы излечить вас от любопытства раз и навсегда, упрятать среди зеленых холмов на веки вечные.

Я попыталась заговорить, но язык мой прилип к нёбу, и я могла только смотреть ему в лицо, боясь отвести взгляд.

— Вы намерены забрать ее у меня и увезти в Америку, — продолжил он. — Но вам не удастся этого сделать, пока я не исполню своего плана.

— Забрать кого? — с трудом проговорила я.

— Кого? — злобно вскричал он, так что я вздрогнула. — Не прикидывайтесь невинной овечкой. Вы знаете кого. Вы пытаетесь отобрать у меня Уинифред, уничтожить мое влияние на нее. Но вам это не удастся!

В его лице появилось звериное выражение, настолько пугающее, что мне захотелось с криком убежать из его дома.

— Вы не христианин, — пролепетала я вместо этого. — Вы верите в Бога?

Трудно было задать более неуместный вопрос, но мои слова, кажется, несколько сбили его с толку.

— В Бога? — переспросил он с усмешкой. — Верил, когда был ребенком и играл на коленях у своей матушки. В юности я пел в церковном хоре. Больше не верю. У меня только один бог, и имя ему — золото.

— Если это так, — сказала я, осмелев, — вы должны понимать, что вы плохой товарищ для Уинифред.

— Плохой товарищ для моей маленькой леди? — удивленно повторил он, и лицо его смягчилось. — Вы не правы. Я оберегаю ее, как скала охраняет цветочек, растущий в расщелине, как садовник опекает прекрасное растение, как рудокоп бережет редчайший самоцвет. Я научил ее молиться, преклонять колени в церкви, верить, надеяться, любить, потому что лишь это послужит ей щитом в мире лжи, куда ей рано или поздно придется уйти. Даже сам отец Оуэн меньше сделал для нее в смысле религиозного воспитания. Я пересказываю ей жития святых, которые спят в ирландской земле, но сам я при этом грешник, страшный грешник, я служу только одному богу и поклоняюсь ему день и ночь.

— В таком случае вы преувеличиваете свое поклонение золоту, — сказала я.

— Вам лучше не совать нос в мои дела, — с угрозой произнес он. — Иначе мне ничего не останется, как убрать вас с дороги.

У меня противно дрожали колени, я была на грани обморока, но, собрав всю свою храбрость, ответила:

— Вы можете оставить свои секреты при себе. Они меня не интересуют. — (Жалкая ложь.) — Я хочу понять, насколько полезна Уинифред дружба с вами, и выяснить, можете ли вы помочь мне в исполнении моего плана.

— Плана? — переспросил он. — Так я и знал. Вы собираетесь увезти Уинифред отсюда, уничтожить смысл моей жизни, разрушить надежды, которые я вынашивал столько лет. Берегитесь, говорю вам, берегитесь!

Внезапное вдохновение снизошло на меня — очевидно свыше, — и я заговорила самым спокойным тоном:

— Вместо того чтобы угрожать, лучше бы посвятили меня в свои планы. К чему бы мне вам мешать? Я не буду скрывать: мне нравится Уинифред, и я сделаю все возможное для ее блага. Вы тоже любите девочку, и это должно нам помочь найти общий язык.

— Если бы только я мог вам поверить! — воскликнул он, недоверчиво оглядывая меня с ног до головы.

— Но вы можете мне верить, — сказала я уже более уверенно. — Я желаю Уинифред только добра и действительно могу помочь ей.

Его глаза под мохнатыми бровями так и впились в мое лицо, когда он спросил:

— Вы, вероятно, никогда не читали о Лагенийских рудниках?

— Только в стихах, — ответила я, удивленная внезапной переменой темы.

Найал посмотрел на меня долгим испытующим взглядом, и мой страх начал угасать. Тем временем дождь за окном прекратился так же внезапно, как и начался, хотя молнии все еще блистали вдали над холмами. «Сумасшедший учитель» схватил меня за руку и вывел из хижины.

— Хорошо, я доверюсь вам. Я делился своей тайной со звездами, холмами, рекой, — сказал он, указывая худой рукой на великолепный, омытый дождем пейзаж. — Но ни разу я не говорил об этом с человеком, если не считать моей маленькой леди. Если вы со мной честны, Бог воздаст вам. Если же нет — берегитесь. Небеса призываю в свидетели: я покараю вас, даже если для этого мне придется пройти весь мир, следовать за вами через океаны и континенты.

Он говорил как образованный человек, в его речи и манерах не было ничего от деревенской грубости простого ирландского учителя, его английский был чистым, без малейшего местного акцента.

Ужасная вспышка молнии ослепила меня, пока он произносил жуткую клятву. В глубине души я даже засомневалась: вдруг и в самом деле я готовила предательство, в котором он меня подозревал? Прикрыв рукой ослепленные глаза, я едва не оглохла от удара грома. Найал стоял не двигаясь.

— Я люблю грозу, — прошептал он. — Природа обращается к нам во всем своем величии, угрожает и отдает приказы.

Когда последний отзвук грома затих, я отняла руку от глаз и встретила испытующий взгляд Найала.

— Если я доверю вам свою тайну, — сказал он со скрытой угрозой в голосе, так что я вновь заподозрила его в сумасшествии, — вам придется поклясться Богом, что вы будете молчать о ней.

— Клясться я не стану, — твердо ответила я. — Но обещаю хранить вашу тайну, если она никому не повредит и не будет отягощать мою совесть.

— Ах, так у вас есть совесть? — с усмешкой сказал мой странный собеседник. — Тем лучше для нашей сделки. Прежде чем я все расскажу вам, взвесьте еще раз мое обещание отыскать вас даже на краю земли. Если вы не уверены в себе, лучше уходите прямо сейчас. Уезжайте из Уиклоу, уезжайте из Ирландии, и я не причиню вам никакого вреда. Если вы предадите меня, то погибнете от моей руки.

Я вздрогнула, но храбро ответила:

— У вас есть мое обещание.

Он высился надо мной, как древний гигант, как титан этих холмов, лицо его потемнело, а глаза сверкали, длинные волосы спадали на плечи из-под остроконечной шляпы. По какому-то странному совпадению в это мгновение солнце выглянуло из-за облаков, озарив светом долины и горные пики.

— Господь улыбнулся нам, — торжественно сказал Найал и, помолчав, добавил: — Надеюсь, вдвоем мы сумеем помочь маленькой леди занять подобающее ей место.

— Вы, очевидно, знаете, — начал Найал, — что Уинифред принадлежит к древнему роду. Более тысячи лет ее предки владели замком и славились гостеприимством на весь остров. Они были первыми в воинском искусстве и в музыке, поддерживали соседнее аббатство щедрыми пожертвованиями и помогали бедным. Уинифред — потомок этого рода, — тут он помолчал немного и добавил с гордостью: — И я тоже.

Я так и ахнула от неожиданности.

— Девочке об этом ничего не известно, но я дядя ее отца. Всю жизнь я мечтал восстановить старый замок и вернуть прежнюю славу нашему роду. Я младший сын и по закону не имел права на наследство. Это рано ожесточило мою душу, тем более что мой старший брат, родной дедушка Уинифред, отличался легким характером и любил удовольствия. Он попросту спускал на ветер семейное состояние. Мы были настолько далеки с ним по духу, что постепенно я совсем перестал общаться с родственниками, заперся в дальнем крыле замка и полностью посвятил себя науке. Я мечтал постичь тайны мироздания и не побоюсь сказать, что преуспел в этом. — Он остановился и пристально посмотрел на меня. — Это и есть тайна, которую я хранил так крепко и которую собираюсь поведать вам. Но не будем пока об этом говорить. Тем временем мой брат женился, у него родился сын и наследник, Родерик. От всего сердца я полюбил единственного племянника. Смелый, великодушный, непреклонный, он обладал всеми достоинствами, присущими благородному человеку. А вскоре обоих его родителей унесла лихорадка, прокатившаяся по нашим местам. Родерик стал наследником замка, а я — его опекуном и наставником. И хотя он совершал порой опрометчивые поступки, но зато был наделен редкой красотой и талантами. Я возложил на него все свои надежды. Родерик должен был добиться славы, а что касается богатства, то ключ к нему лежал у меня в кармане. Мне хотелось, чтобы мальчик действовал самостоятельно, чтобы он достиг всего сам. Я внушил ему отвращение к деревенской жизни, скудной и никчемной. — Найал глубоко вздохнул и продолжил: — Он рано уехал в Дублин, но возвращался ко мне в замок время от времени. К сожалению, в какой-то момент его интерес к моим честолюбивым планам начал угасать, и я понял, что он обратил свой взор в другом направлении. Вскоре я узнал, что Родерик женился. Его невеста происходила из хорошей семьи, но не была дамой высшего света. Мы поссорились с племянником, и он назвал старый замок руинами, посмеялся над моими планами реставрации и объявил, что никогда не привезет сюда жену и не позволит ей увидеть эти развалины. После нашей ссоры он уехал не простившись.

Найал снова замолчал. Воспоминания причиняли ему страдания, однако он справился с собой и продолжил:

— Через несколько лет Родерик приехал в замок еще раз. Он был в глубоком трауре и привез с собой девочку пяти лет от роду. Это была Уинифред, которую он поручил заботам миссис Мэхен. Он не сказал, куда отправится, но пообещал вернуться или прислать за дочерью. По его оговоркам я понял, что он уехал в Америку. С этого момента девочка — последняя надежда нашего рода. В моем сердце она заняла место своего отца.

— Но почему она не знает, что вы ее близкий родственник? Об этом должна судачить вся округа, неужели миссис Мэхен не рассказала девочке?

— Никто ничего не знает. Повторюсь: моя жизнь проходила в уединении, я уезжал из страны на несколько лет, а вернулся совсем другим человеком. Я утратил веру в Бога, перестал посещать церковь. Старые слуги, которые помнили обо мне, умерли один за другим. Миссис Мэхен, может быть, подозревает правду, но она слепая, и я запретил Уинифред даже называть мое имя в ее присутствии.

Я припомнила, как поспешно слепая женщина пресекла попытку Уинифред заговорить о Найале.

— Но почему тогда, — спросила я, — вас знают как…

— Школьного учителя? — подхватил он. — Потому что, вернувшись в родные края, я брал учеников, чтобы отвлечь любопытствующих от моих истинных занятий. Школа находится в таком месте, что как нельзя лучше подходит для моих изысканий. Поверьте, мне не составило труда распугать всех учеников.

Я молча ожидала окончания этой запутанной истории, но старик погрузился в размышления. Он как будто вовсе забыл о моем присутствии. Через минуту он продолжил:

— Как я уже говорил вам, Уинифред стала моей последней надеждой. Не открывая ей родства между нами, я обращался с ней с глубочайшим уважением, чтобы внушить ей важность ее положения. Она наследница древнего дома, слава которого должна быть восстановлена. Пойдемте внутрь, на улице становится прохладно.

Мы вошли в дом. Найал принялся привычно мерить комнату шагами. Я все еще не могла опомниться от быстроты, с которой этот человек переходил от гнева и безумия к учтивости хорошо воспитанного человека. Его вспыльчивость пугала меня, поэтому я ждала, когда он сам продолжит свой рассказ. Наконец он уселся на стул и заговорил:

— Я не уверен, что Родерик жив. Я одинаково боюсь и того, что он умер, и того, что он однажды приедет и навсегда увезет отсюда Уинифред. Я сделаю всё, чтобы этого не допустить. Первое время он посылал деньги для дочери, писал письма, обещая однажды приехать и забрать ее с собой. Но потом пошли смутные слухи, что он женился во второй раз. Я был в отчаянье… — он почему-то запнулся. — В общем, деньги и письма перестали приходить.

Я с опаской наблюдала, не последует ли дальше новая неожиданная вспышка злобы или гнева, но этого не случилось. Он продолжил ровным тоном:

— Вынужден признаться, что, услышав о вашем приезде…

— Вы вообразили, что я вторая жена мистера Родерика? — усмехнулась я.

— Не имеет значения, что я вообразил, — отрезал он грубо, — но я решил во что бы то ни стало помешать вам забрать ребенка с собой.

— Что ж, тогда и я признаюсь вам, — решительно сказала я, — я действительно собираюсь увезти отсюда Уинифред.

Он медленно поднялся с табурета.

— Уверяю вас, это решение созрело во мне совсем недавно, — поторопилась добавить я. — Я ничего не знала ни о Уинифред, ни о замке, пока не приехала сюда. Я даже не знаю фамилии девочки. Все вокруг называли ее отца просто Родериком.

— Родерик О’Бирн, — ответил Найал, глядя на меня. — Его зовут Родерик О’Бирн.

Это имя словно обожгло меня, я мгновенно покраснела. Среди журналистов и писателей Нью-Йорка, в кругу которых я вращалась, имя Родерика О’Бирна было хорошо известно, он писал блестящие аналитические статьи на злобу дня, публиковался в лучших журналах и газетах. Конечно, я хорошо его знала, мы с ним даже приятельствовали.

— Вероятно, вы все же знакомы с моим племянником? — проницательно спросил меня Найал О’Бирн, и я поняла, что его подозрения вновь ожили.

— Знакома с ним? Да, пожалуй. Но я не знала, что он отец Уинифред.

— И где же, позвольте спросить, вы с ним виделись?

— В Нью-Йорке.

Найал наклонился вперед и раздельно спросил:

— Когда в последний раз?

— Перед моим отплытием из Нью-Йорка, — ответила я.

Вдруг по щекам старика полились слезы, которых он не смог сдержать. Это были слезы радости и облегчения.

— Родерик, — прошептал он, — милый Родерик, мальчик мой, ты всё еще ходишь по этой земле. Как я боялся, что ты навеки ее покинул.

— Более того, — продолжила я, — вы ошибаетесь, предполагая, что он снова женился.

— Что вы говорите! — радостно вскричал Найал. — Он жив и все еще вдовеет?

— Жив и все еще вдовеет.

— Вы в этом уверены?

— Совершенно.

Найал воскликнул что-то по-ирландски, чего я не поняла, и широко улыбнулся мне.

— Вы как рассвет, который возвещает пришествие нового дня, как солнце, которое выглядывает из туч, как цветок, пробивающийся сквозь снег. И он никогда не рассказывал вам про Уинифред?

— Нет.

— А про Уиклоу?

— Тоже нет.

— Он забыл Ирландию! — горько воскликнул старик. — Он стал американцем, так всегда и бывает.

— Вовсе нет, — возразила я с улыбкой, — он не раз говорил об Ирландии, его слова были наполнены глубокой тоской по родине и любовью к ней.

— Чему вы улыбаетесь? — подозрительно спросил Найал, живо напомнив мне Уинифред перепадами своего настроения.

— Чему улыбаюсь? Тому, что вы сочли меня второй женой вашего племянника, между тем как я значительно его старше.

— Родерик тоже не юноша, — возразил Найал, — ему сейчас около сорока лет.

— В таком случае ему известен секрет вечной юности, он очень молодо выглядит. Но вы не сказали, откуда возьмете средства для восстановления замка. Уверяю вас, потребуется внушительная сумма, чтобы возродить к жизни эти древние руины.

— А вот это, — внушительно ответил Найал, — тайна, которую знает только Уинифред. А теперь будете знать и вы. Помните о своем обещании молчать.

— Помню, — подтвердила я. — Даю вам слово ничего не разглашать без вашего согласия.

Старик поднялся и прислушался к шуму ветра за окном, словно хотел убедиться, что никто не услышит нашей беседы. Затем он подвинул ко мне табурет, снял шляпу, уселся и шепотом поведал невероятную историю. Я отказывалась верить ушам, мне казалось, что мой собеседник бредит или рассказывает волшебную сказку. Все черты его вновь преобразились, глаза загорелись алчным блеском. Я воочию увидела человека, одержимого золотой лихорадкой. Лицо его конвульсивно дергалось, но именно в этот момент я вдруг обнаружила фамильное сходство между ним, Родериком О’Бирном и юной Своенравной Уинифред.

Чувство нереальности происходящего охватило все мое существо. Сидящий старик представился вдруг постаревшим Родериком О’Бирном, колдуном из зачарованной хижины. Я бы не удивилась, если бы он взмахнул волшебной палочкой и вся обстановка исчезла в один миг, столы и стулья превратились бы в живых существ и разбежались. В конце концов мне пришлось потрясти головой, чтобы избавиться от наваждения. Я собрала весь свой здравый смысл, практичность и прозаическую мудрость урожденной американки, чтобы выслушать то, чему отказывался верить мой рассудок.

Суть тайны он открыл с первых же слов.

— Я золотоискатель. Ищу сокровища.

— Золотоискатель? — пролепетала я, пораженная.

Если бы Уинифред во время экскурсии по замку не показала мне свою шкатулку с золотом, сейчас я была бы абсолютно уверена, что нахожусь в плену у сумасшедшего. Но я вспомнила сияние золотых украшений и продолжила внимательно слушать учителя.

— Да. Здесь, в этих самых горах, время от времени находили золото. Не более сотни лет назад здесь были рудники. Говорят, что всего за два месяца из них добыли десять тысяч фунтов[16] золота. Десять тысяч фунтов! Только подумайте об этом[17].

Найал замолчал, пытаясь справиться со своими чувствами.

— Менестрели былых времен пели о золоте, о желтом золоте, о красном золоте. Касаясь струн своих арф, барды рассказывали древним королям о зарытых в землю сокровищах, о драгоценных чашах и украшениях…

— Скажите, пожалуйста, — прервала его я, — а вы уже нашли что-либо из этих вещей?

— Я находил сокровища раньше и нахожу сейчас. Некоторые из них хранятся теперь в Британском музее, а деньги, полученные за них, сложены в моей пещере в Тулатуке вместе с остальными драгоценностями, за исключением тех, которые я подарил своей маленькой леди, — Найал усмехнулся. — Робкий не рискнет зайти в мою сокровищницу, которую охраняет водяной дух в образе дикой лошади. Когда я привел туда свою маленькую леди, блеск золота ослепил ее, так что ей пришлось закрыть глаза руками.

Я слушала, как будто во сне.

— Но золото, — спросила я, — вы нашли…

— Около сотни унций[18] чистого золота, — ответил он. — Но это пустяк. В глубине гор лежат тонны золота.

Он вскочил и заходил по комнате.

— Похоже на сказку, — сказала я.

— О нет, это золото не имеет отношения к маленькому народцу! — заметил Найал с мрачной ухмылкой. — Я заплатил за него годами рабства. Я охранял эту тайну всю свою жизнь. Я прожил много безрадостных одиноких лет в этом доме, выходя на охоту по ночам. Раз за разом я промывал драгоценную глину на рассвете и проверял золото в огне очага, когда весь мир спал. Золото стало моим идолом, моим единственным кумиром.

— Вы находили крупные самородки?

— Мне попадались крошечные искорки ценой в шестипенсовик и кусочки, за которые можно попросить несколько шиллингов.

— Это же чудесно, чудесно, — повторяла я.

— Я уезжал из Ирландии и много лет учился у бывалых старателей, всю жизнь я посвятил этой цели.

— Что же, даже если ваша тайна будет раскрыта, — сказала я, — в недрах земли хватит сокровищ на всех. Родерик знал о ваших изысканиях? — спросила я.

— Нет. Когда он уехал, я еще только начинал свои поиски.

На лице Найала залегли глубокие морщины, вид у него был лихорадочный, но он вовсе не был похож на злобного преступника, каким показался мне во время грозы. Я с сожалением наблюдала за движениями его лица — какую власть золото может получить над человеком, если даже скромный ученый джентльмен из древнего ирландского рода под влиянием алчности может превратиться в одержимого безумца.

— Вы говорили, что у вас есть какие-то планы на это дитя? — спросил учитель, вдруг сменив тему.

— Мне хотелось бы забрать Уинифред с собой в Америку, — решительно заявила я, словно бросившись в ледяную воду, потому что в глубине души я опасалась гнева собеседника, — отдать ее в монастырскую школу, чтобы она могла хотя бы отчасти избавиться от своих диких замашек и получить воспитание, соответствующее ее положению в обществе.

Лицо его потемнело при этих словах, и он одарил меня еще одним подозрительным взглядом.

— Чему же учат в этих монастырских школах?

— Она выйдет оттуда настоящей леди, это я могу гарантировать, — мягко ответила я.

Он вновь помолчал несколько мгновений и продолжил:

— Я дал ей представление о всех науках. Если она останется со мной, то будет неплохо образованна во многих областях. Но я прекрасно понимаю, что слишком эксцентричен и стар, чтобы привить ей ценности хорошего общества.

— Именно этому учат в монастырских школах, — вставила я.

— Подумайте только, — страстно сказал он, — что для меня означает такое расставание. Я стар. Я могу не дожить до ее возвращения. Она уедет, и я буду обречен жить вдали от нее.

— Но вы хотели бы, чтобы Родерик вернулся домой? — спросила я.

— В том-то и дело, что если он не согласится вернуться, то Уинифред станет полноправной хозяйкой замка. Я могу отпустить с вами дитя, если вы пообещаете, что она не увидится с отцом без моего согласия. И она обязана будет вернуться, если я захочу ее увидеть.

— Ей нельзя видеться с отцом?

— Нет! Вы сразу отправите ее в школу. Родерик не должен узнать о ее приезде.

— Это жестоко, — пробормотала я.

— Жестоко! А разве он заслуживает иного отношения? Между прочим, он бросил Уинифред и вот уже несколько лет не интересуется ее судьбой.

— Вы правы, — согласилась я, — я принимаю ваши условия.

— Моя маленькая леди уедет… это будет самое грустное мгновение моей жизни, — сказал Найал надтреснутым, усталым голосом. — Но если я не отпущу ее, то она навсегда останется неотесанной Своенравной Уинифред… Деревенской дикаркой, а не высокородной наследницей. Вы правы, ей следует повидать мир.

Я была тронута его метаниями и его покорностью судьбе. Взвесив все за и против, он принял происходящее как неизбежность. А я боялась, что преодолеть его возражения будет непросто.

— Я вверяю Уинифред вашему попечению. Помните, что вы обещали хранить тайну, которую я вам открыл.

— Вам не придется пожалеть об этом, — от всей души сказала я. — Что же до условий нашего соглашения, нам стоит записать их. Уинифред вернется на родину, как только вы этого пожелаете.

— Какими безрадостными станут без нее холмы! — воскликнул он, вставая и отходя к окну. — Без моей девочки Даргл утратит все свое очарование. Зачем дикая прелесть скал, если глаза Уинифред не будут ими любоваться…

Старик обхватил голову руками и выбежал из хижины. Я подождала некоторое время, но он не вернулся. Потрясенная рассказом, я медленно направилась в сторону гостиницы.

По пути к дому я встретила обеспокоенную Уинифред.

— Что случилось с Найалом? — спросила она. — Он пробежал мимо меня и даже не оглянулся, когда я его окликнула.

— Он расскажет тебе, когда придет время, — успокоила я девочку.

— Это вы его расстроили! — резко сказала она. — Вы сказали ему что-то неприятное.

— Порой приходится говорить неприятные вещи, которые служат для нашего же блага, — серьезно сказала я.

— Зачем вы только сюда явились! — воскликнула она грубо, топнув ногой. — Уезжайте, слышите! Я хочу, чтобы вы уехали!

— Злость никого не украшает, Уинифред, — сказала я, задетая ее раздражением. — А что до моего отъезда, то ты уедешь вместе со мной.

Она побледнела, задрожала и с трудом выговорила:

— Я поеду с вами? Куда?

— В Америку.

— Но я не хочу никуда уезжать! — закричала она.

— Невежливо кричать, милая, — мягко сказала я. — Упрямство тебе придется оставить в Ирландии, за океаном оно тебе не понадобится.

— Найал вам не позволит! — вскричала она с детской гордостью.

— Найал уже согласился. Поэтому я даю тебе месяц на сборы, — твердо сказала я.

— Найал согласился… — повторила она как будто во сне. Губы ее задрожали, глаза заблестели от слез, но она не позволила упасть ни одной слезинке. Вместо этого повелительным тоном спросила меня: — Кто вы?

— Друг.

— Скорее враг! — резко сказала Уинифред, развернулась и вскоре исчезла в лесу. Через несколько минут я услышала ее громкий плач.

Сопротивление девочки поколебало мою решимость, я предчувствовала, что придется преодолеть много препятствий на пути к цели. Усевшись на деревянную скамью перед дверью гостиницы, я подумала даже: «Не оставить ли мою затею?» Воздух после грозы был чист и свеж, зелень блестела от дождя, холмы купались в золотом свете солнца. Я слушала, как дрозд поет в зарослях сирени, и наконец на меня снизошло странное умиротворение, все мои страхи испарились.

На следующий день я снова отправилась в замок. Мне необходимо было заручиться согласием миссис Мэхен на отъезд Уинифред в Америку. Солнечный свет заливал пустой двор замка, только куры важно разгуливали перед окном. Слепая старушка, как всегда, сидела у очага с кошкой на коленях. Уинифред нигде не было видно.

Миссис Мэхен радостно и сердечно поприветствовала меня. Поначалу мы обсудили погоду и виды на урожай, а затем, как будто невзначай, я заметила:

— Миссис Мэхен, я разговаривала со школьным учителем.

Несколько мгновений она смотрела на меня слепыми глазами.

— Вот как, мэм? И где же? — спросила она тревожно.

— В его доме.

— В школе? — воскликнула она.

— Ну да, на перевале Крохан в день, когда была гроза, — очень спокойно ответила я.

— Да пребудет с нами Господь, мэм! Что же завело вас в это жуткое место, да еще в такую непогоду? Неужто вы не нашли другого укрытия?

При этих словах она страшно побледнела.

— Я намеренно пошла к нему, миссис Мэхен. Мне нужно было спросить, позволит ли он мне забрать Уинифред.

— Забрать Уинифред! — повторила она в замешательстве, а затем возмутилась: — Девочку оставили на мое попечение, — заявила она. — Почему вы пошли к Найалу, а у меня об этом не спросили?

— Потому что в вашем согласии я была уверена, — тихо сказала я.

— И с какой же стати?

— Потому что вы умны, любите девочку и беспокоитесь, что Найал плохо на нее влияет.

Она немного успокоилась, и я продолжила:

— Вы умны, поэтому поймете, что уехать со мной — наилучший вариант для Уинифред, если, конечно, вы желаете ей добра. А что касается учителя…

— Тише, мэм, он может нас подслушать! Он вечно появляется откуда не ждешь.

— Как бы то ни было, я знала, что вы не будете препятствовать отъезду Уинифред в Америку вместе со мной.

— В Америку? — воскликнула старуха так же яростно, как Найал. — Откуда мне знать, кто вы такая? Вдруг вас подослали сюда, чтобы забрать ее у нас?

— Миссис Мэхен, — спокойно сказала я, — я даю вам честное слово, что никогда не слышала об этом ребенке, пока не приехала сюда.

— Прощения просим, — перебила она, — но, мэм, как же она поедет в Америку, через большое море, а я останусь тут одна среди холмов? Кто ей поможет вдали от дома?

— О ней хорошо позаботятся, — объяснила я, — я помещу ее в монастырскую школу, где она получит достойное воспитание и подготовится к той роли, которую ей предстоит играть в жизни.

— И она навсегда покинет свою родину? — старуха прижала к сердцу дрожащую руку.

— Ни в коем случае. Я надеюсь, что она вернется сюда, когда подрастет.

— Тот, кого вы зовете учителем, никогда не позволит увезти ее отсюда! — воскликнула миссис Мэхен.

— Он уже согласился, — спокойно ответила я.

— Не может быть! — от изумления старуха покраснела, а потом резко побледнела. — Да как вы, мэм, решились пойти к нему одна?

— Поначалу немного боялась, — призналась я, — но я должна была это сделать ради девочки.

— Значит, вы заберете ее от меня? — жалобно спросила старуха.

— Дорогая миссис Мэхен, вы же сами понимаете, что так будет лучше для девочки. Сколько еще она будет бродить по горам, не имея товарищей своего возраста и положения?

Старуха долго сидела тихо. Мне показалось, что она молилась.

— Вы правы, мэм, — тихо сказала она, — так будет лучше для нее, на все воля Божья. Когда вы уедете?

— В августе, полагаю, — ответила я. — Тогда в начале нового школьного года я помещу ее в монастырскую школу в Нью-Йорке. Даже если она проведет там два или три года, это сильно изменит ее. А потом она вернется сюда, в замок, если его можно сделать пригодным для жизни, или поселится неподалеку.

— Но отец мисс Уинифред ведь в Америке? — с дрожью в голосе спросила старуха.

— Да, он в Нью-Йорке. Я знакома с ним.

Лицо старухи залила краска радости.

— Вы знаете моего мальчика, Родерика?

— Да, — ответила я, — я знаю его, и, пожалуй, хорошо.

Тут радость на лице бабули Мэхен сменилась тревогой:

— Тогда вы должны понимать: если Родерик увидит мисс Уинифред, мы ее больше никогда не увидим. — В ее голосе звучала глубокая печаль. — Он заберет ее себе, — продолжила она, — и откуда нам знать, сможет ли его новая жена окружить ее материнской лаской и заботой?

— Но он не женат, — возразила я, — и, думаю, мы сможем увлечь его обратно в Старый Свет, в Ирландию, в Уиклоу.

— Неужели не женат? — воскликнула старуха. — Почему же он не подает о себе вестей? Почему не возвращается к дочери?

— Учитель поставил мне условие, — заметила я. — Без его разрешения Родерик не должен узнать, что Уинифред находится в Нью-Йорке.

— Старый пройдоха! — пробормотала старуха. — Ему-то какое дело до мистера Родерика?..

— Он предан Уинифред, — сказала я. — Мне кажется, в этой ситуации он имеет право ставить условия.

— Вы правы, мэм, что уж тут, — согласилась мисис Мэхен. — Я стала слишком стара, чтобы сразу принять такие перемены. Да у меня сейчас будто мир перевернулся. Я привязана к девочке как к родной, а теперь она уедет, и на что мне жить без нее?

— Зато представьте, какая радость ждет вас, когда она вернется!

— Эх, мэм, старому человеку смешно строить планы на будущее. Буду молиться днем и ночью, чтобы все сложилось к лучшему.

— Спасибо, миссис Мэхен, — сказала я. — Полагаю, теперь мне следует поговорить со священником. Отец Оуэн, правильно?

— Да. Отец Оуэн Фарли.

— Очень хорошо. Я сегодня же его навещу.

Я пожелала старухе хорошего дня, довольная тем, что переломила сопротивление друзей девочки. Теперь я опасалась только бунта со стороны самой Уинифред и надеялась на помощь отца Оуэна. Девочка говорила о священнике с искренним благоговением и почтительностью, поэтому его мнение могло стать решающим.

Пока я шла к церкви, солнце, спрятавшееся за тучей, внезапно осветило серое небо. После дневного дождика в воздухе пахло лесом, а когда я подходила к дому отца Оуэна, громко запела малиновка. Она сидела на суку, раздувая алую грудку. Увидев меня, птица запела еще громче и смелее, словно хвасталась: «Послушайте, как поет ирландская малиновка. Вы когда-нибудь слышали что-нибудь прекраснее?» Отец Оуэн с улыбкой слушал пение маленькой птицы, когда я к нему подошла. Преподобный стоял в своем маленьком садике, среднего роста, чрезвычайно худой ясноглазый человек с белоснежными волосами. Я представилась.

— Рад знакомству, — сказал отец Оуэн. — Малиновка, похоже, любит выступать на публике. Мне показалось, что она запела усерднее, когда вы подошли. Неужели даже пернатые создания так же тщеславны, как все мы?

— Я тоже об этом подумала, святой отец, — ответила я. — Она раздувала грудку и оглядывалась, как будто ожидая аплодисментов.

Священник рассмеялся. Мы с удовольствием поболтали о всякой ерунде, а затем перешли к цели моего прихода сюда.

— Отец Оуэн, — сказала я, — я хотела поговорить с вами об Уинифред, сироте из замка.

— Уинифред — милая девочка, хотя порой бывает неуправляемой. У нее чистое сердце и живой дух, но хорошо было хотя бы чуть-чуть обуздать ее буйный нрав.

— Отец Оуэн, я хотела бы забрать девочку в Америку и поместить в школу при монастыре.

— Америка очень далеко, — задумчиво сказал он. — Раз уж ей выпало жить в Ирландии, не лучше ли подыскать монастырскую школу поближе к дому?

Тогда я углубилась в детали. Рассказала ему о Родерике и о возможности снова свести отца и дочь. Сомнения отца Оуэна сразу исчезли, и он искренне заинтересовался моей идеей.

— Я не сомневаюсь, что миссис Мэхен одобрит всё, что пойдет во благо Уинифред, но как насчет этого чудовищного создания, обитающего среди холмов? Что скажет Найал?

— Он уже согласился.

— Удивительно! — воскликнул священник, поднимая обе руки. — Он упоминал о своем родстве с Уинифред, которое держит в тайне от всей округи?

— Да.

— Он странный человек, благородный, но искалеченный обстоятельствами, — задумчиво продолжил священник, — мечтатель. Бедный Найал! Каким он был чудесным юношей, когда мы только познакомились.

— Вы знакомы со времен его молодости? — спросила я.

— Да, я хорошо его знал. Горячий, пылкий, храбрый и благочестивый, он подавал много надежд. Сейчас же… нет, не стоит это обсуждать. Пожалуй, наступило время, чтобы вывести девочку из-под его влияния.

— Да, я тоже в этом уверена, — согласилась я.

Добрый час мы обсуждали план, потом старый священник повел меня в дом, показал свои скромные сокровища: распятие из слоновой кости, покрытое такой изысканной резьбой, что я не уставала им восхищаться снова и снова. Он привез его из Рима, и, по его словам, оно напоминало ему о днях учебы в семинарии, о чудесных итальянских закатах, о церквях и картинных галереях. Еще он показал мне пару недурных картин и книги.

— Благодаря книгам я могу, оставаясь в Ирландии, путешествовать по всему миру и люблю их ничуть не меньше старых друзей, — сказал он. — Сколько вечеров я провел за их страницами…

При этих словах в коридоре послышался топот быстрых ножек и в комнату влетела Уинифред.

Она швырнула на стол огромную охапку цветов, которую набрала на берегу Даргла, и бросилась к священнику с криком:

— Отец Оуэн! Отец Оуэн! Она хочет увезти меня в Америку! Это разобьет мне сердце!

Слезы бежали по ее щекам, и в своем горе она даже не заметила меня.

— Дитя мое, — сказал отец Оуэн, — даже маленькая малиновка умеет во время грозы сохранять спокойствие. Она знает, что любая буря окончится и ласковое солнце снова покажется в небе. Почему же ты, будучи разумным созданием, плачешь?

— Я ничего не могу поделать с этим, отец! К тому же у малиновки нет души, только косточки и перья.

Отец Оуэн рассмеялся, и девочка тоже улыбнулась сквозь слезы.

— Ну и что плохого в том, чтобы поехать в Америку? — спросил священник. — Я не вижу в этом никакого несчастья.

— Никакого несчастья? Мне придется покинуть все, что я люблю, и уехать с чужим человеком.

— Не такая уж я чужая, Уинифред, — укоризненно сказала я, — мне казалось, мы друзья.

При звуках моего голоса девочка вздрогнула и залилась краской.

— Я не знала, что вы здесь, — смущенно прошептала она.

— Твои чувства совершенно естественны, тебе предстоит расстаться с родиной и друзьями. Но в присутствии отца Оуэна говорю тебе: решай сама, ехать или оставаться. Я не увезу тебя силой. Откуда мне знать, может быть, здесь ты будешь счастливее, целые дни проводя в горах, как лесная фея.

— Вот только от безделья и праздности человек постепенно теряет радость жизни, Уинифред, — подхватил отец Оуэн. — Даже птицы рано или поздно прекращают петь и начинают вить гнезда, выводить птенцов, заботиться о потомстве. В труде человек обретает смысл жизни, и каждому из нас Господь предназначил свое поприще для творчества и служения. Не пренебрегай возможностью научиться чему-то новому, так ты принесешь ближним больше пользы.

Он обнял Уинифред и показал ей, как птица за окном вьется и хлопочет вокруг гнезда, словно подавая девочке хороший пример. Уинифред с серьезным лицом слушала отца Оуэна, она была бледна, но решительна. На щеках ее виднелись следы слез.

— Эту леди привело сюда само Провидение, — продолжил священник, — она проявляет бесконечную доброту, предлагая тебе поехать в Америку.

Уинифред метнула в меня взгляд, который нельзя было назвать ни благодарным, ни дружелюбным, но при этом она была так очаровательна — глаза все еще туманились слезами, а кудри в беспорядке спадали на лоб — я тут же ее простила.

— И все же, отец Оуэн, я пришла сюда сказать вам, что никуда не поеду! — заявила она.

— В самом деле? — спросил отец Оуэн. — В таком случае ты пришла сюда и для того, чтобы услышать, что ты должна поехать. Я опечален предстоящим расставанием с моей Уинифред, — карие глаза священника смотрели на девочку с невероятной добротой, — я учил ее катехизису, я подготовил ее к первой исповеди и к святому причастию. Я видел, как она растет, подобно цветам на скалах. Но она не цветок, а человек, ей суждено исполнить что-то в этом мире. И когда ей предлагают дать все, чего ей не хватает сейчас, что по сравнению с этим значат мои чувства, или чувства Найала, или миссис Мэхен, или даже ее собственные?

Уинифред стояла, глядя в пол. Новые слезы показались у нее на глазах — слова старого друга тронули ее.

— Каждый ребенок, которого я учил когда-то, накрепко занял место в моем сердце, — продолжил он. — Я не обращаю внимания на свои чувства и говорю: «То, что полезнее всего, должно быть сделано». Посмотри только на бабушку! Она останется совсем одна, слепая, и все равно велит тебе ехать. А несчастный Найал, который одиноко и неприкаянно будет бродить по холмам без своего маленького друга, разве он жалуется?

— Отец Оуэн, — заплакала Уинифред, — я сделаю все, что вы говорите! Я никогда не смогу вас ослушаться.

— Вот хорошая девочка! — сказал священник. — Надеюсь, я не был слишком суров? Загляни в мой молитвенник, там лежит для тебя красивая картинка, и вот еще конфеты специально для таких грустных случаев.

Уинифред бросилась к молитвеннику и с ликованием вытащила из него бумажное изображение Пресвятого Сердца. Конфеты она тоже взяла с удовлетворением и спрятала к себе в карман.

— Когда вы поедете? — спросил священник.

— Думаю, что в первую неделю августа, — ответила я, — чтобы Уинифред успела к началу школьного года.

— Значит, — сказал отец Оуэн, — Уинифред, дитя мое, начнешь рыдать тридцать первого июля. А пока развеселись, дорогая моя. До отъезда остался еще целый месяц.

Уинифред просияла при этих словах, потому что для ребенка месяц — очень долгий срок.

— Покажи этой милой леди местные достопримечательности. Пусть она тоже полюбит Уиклоу, чтобы в Америке у вас сохранились общие воспоминания о нашем крае.

— Вы никогда не бывали в Америке, отец? — спросила я.

— И, боюсь, уже не побываю. Мои старые кости не выдержат путешествия.

— При этом в любую погоду вас можно увидеть идущим по горам по первому зову, — заметила я. — Об этом мне подробно рассказал хозяин гостиницы.

Отец Оуэн действительно не боялся ни ветра, ни дождя, поднимаясь в самые дальние горные селения, чтобы соборовать больного или принести утешение в дом, в который пришла смерть.

— А почему бы и нет? — спросил он. — Если у малиновки есть заботы, значит, и мне без них не обойтись.

Я засмеялась.

— К тому же я небогат, — продолжил он, — и не могу далеко уехать. Мое место здесь, где меня ждут. У некоторых наших жителей нет ни одного друга, кроме меня. Что они будут делать, если мне взбредет в голову отправиться странствовать? Уинифред, дитя мое, в садик забрался гусь. Иди и выгони его. Думаю, ты не будешь бросать в него камни, как делают мальчишки?

Уинифред выбежала и со смехом принялась гонять упрямую птицу. Гусь лавировал между деревьями, бегал кругами, не желая лишаться сочной зелени, но в конце концов Уинифред удалось загнать его в угол. Птица смешно суетилась, перебирая лапами и проталкивая толстое тельце через узкую щель в заборе.

Тем временем отец Оуэн сказал, наблюдая за беготней девочки по саду:

— Сейчас, когда Уинифред нет, я должен сказать вам, как я рад, что она уедет с вами и поступит в монастырскую школу. Это Господь послал вас сюда. Господь начертал ей путь. Я уверен, что Его благословение пребудет на вас.

В этот момент в комнату вбежала запыхавшаяся Уинифред.

— А теперь приведи свой букет в порядок и отнеси его в церковь, — сказал отец Оуэн.

Одним из главных удовольствий Уинифред было сидеть в маленькой полутемной церкви и слушать звуки органа, на котором мастерски играл отец Оуэн. Поэтому она собрала букет — в основном это были примулы, бледное золото которых красиво выделялось на темной зелени листьев, — и ушла. Я попрощалась со священником и пошла вместе с ней. Пока Уинифред прошествовала в ризницу за вазой, я присела на скамью. Выйдя, она поставила букет у алтаря Пресвятой Девы и опустилась на колени прямо под алтарным светильником. Я увидела глубочайшую сосредоточенность на детском лице.

Вскоре к нам присоединился отец Оуэн и Барни, который во время служб обычно раздувал меха органа. В стенах церкви царил полумрак, сквозь цветные витражи пробивался вечерний солнечный свет, алтарный светильник разгонял темноту. Священник легко коснулся клавиш и начал изящно играть простые гимны Пресвятой Девы, которые мы все знаем с детства. «Дево чистая» сменялась «Херувимской», а затем он перешел к «Радуйся, звезда морская» и закончил «Тихим светом».

Чистые сильные ноты, исполненные невероятной сладости, производили странный эффект. Звуки попадали мне прямо в душу, кажется, я могла бы слушать их вечно. Уинифред отошла от алтаря, и выражение ее пылающего лица поразило меня.

— Разве это не прекрасно? — прошептала она.

Я согласилась. Между нами воцарился мир, и девочка вновь стала дружелюбной. Она подошла ко мне и тихо прошептала:

— Простите меня! Мне следовало обрадоваться и поблагодарить вас.

— Тебе незачем просить прощения, — ответила я. — Хорошо, что отец Оуэн обладает даром убеждения, похоже, ему удается разрешить любой спор, — заметила я.

— Да, — тихо ответила Уинифред.

Отец Оуэн спустился с хоров, и я задержалась, чтобы поблагодарить его. Лицо пожилого священника, одухотворенное музыкой, освещалось зажженными свечами у алтаря. Он опустился на колени и углубился в молитву. Не смея отвлекать его, я тихонько вышла из церкви в упоительные летние сумерки. Уинифред взяла меня за руку.

— Надеюсь, — сказала я, прощаясь с девочкой, — предстоящая дорога скоро перестанет тебя страшить, дитя мое.

— Я постараюсь быть храброй, — ответила она. — Так велел отец Оуэн.

— Он очень мудрый и благочестивый человек.

— О да, он похож на святого Патрика[19]! — воскликнула девочка.

Ни разу после этого я не слышала от нее ни одной жалобы, она всем сердцем приняла свою судьбу. Отец Оуэн одержал победу.

Назначенное время отъезда быстро приближалось. Лето выдалось восхитительным, погода стояла ясная, и солнце светило почти каждый день, а это редкость в Ирландии. Я посетила Долину Дьявола с ее водопадами, стремительными реками и высокими горами, к которым можно подойти по утопающей в цветах тропе. Я повидала «прекрасную долину Авоки» и Авонмор, и долину Глендалох с руинами семи храмов, и ложе святого Кевина, и прочие прославленные места Уиклоу — сада всей Ирландии.

В большинстве прогулок меня сопровождали Уинифред, Барни и Мойра. Если мы ехали на тележке, Барни выступал в качестве кучера и гида одновременно, если мы шли пешком, он нес корзину с завтраком. Часто мы отправлялись в путь, когда на траве еще лежала роса и утренняя звезда виднелась в небе.

В Тулатуку Барни и Мойра отказались нас сопровождать. Вместо этого Уинифред уговорила Найала проводить нас туда и показать таинственную пещеру, где он прятал свои сокровища. Я ожидала этой прогулки со странной смесью страха и любопытства. Настроение Найала часто менялось. Отец Оуэн говорил, что разум Найала пребывает в беспорядке, но я решила рискнуть.

Теплым июльским днем мы двинулись. Пока мы ехали в тележке, Найал угрюмо молчал. Выше в горах дорога сделалась непроезжей, пришлось идти пешком. Наш сумрачный провожатый шел впереди с самым озабоченным видом. Мы старались не терять из виду его остроконечную шляпу.

Когда мы наконец пришли в это знаменитое место, у меня захватило дыхание от его дикого и печального величия. Водопад за водопадом ниспадал со скалистого обрыва высотой в две сотни футов[20]. Через них был перекинут одноарочный готический мост. По одну сторону водопадов мы увидели красивую лужайку с тенистыми тропинками и сиденьями, установленными для удобства посетителей, а другая сторона оказалась дикой и голой, камни громоздились на камни, а за скалами вставали другие скалы.

Найал пошел вперед по извилистым тропам, известным ему одному, все дальше и дальше уходя от воды, все выше поднимаясь по крутому склону, пока не привел нас на место, которого так страшатся суеверные люди. Оно, впрочем, было настолько диким, мрачным и даже отталкивающим, что в глубине души мне стали понятны предубеждения обывателей. Я посмотрела с высоты на воду, с бешенством несущуюся к мирной долине, а затем перевела взгляд с рукотворного готического моста на скалы — творение Создателя.

Внезапно Найал резко свернул в сторону, и мы с Уинифред последовали за ним. Я очень боялась, но девочка с бесстрашной улыбкой держала меня за руку и подбадривала, как будто это я была ребенком. Мы остановились перед сплошной стеной кустов, но тут Найал отвел ветви в стороны, открывая маленький темный проход в скалах, и сделал знак следовать за ним. Уинифред прошептала:

— Это пещера. Я была здесь, когда мы в прошлый раз ходили с Найалом в Тулатуку.

Старик пригнул голову, я сделала так же, потому что вход оказался очень низким. Дальше мы прошли по узкому проходу, высеченному в скале то ли рукой Найала, то ли давно забытым преступником, прятавшимся в этих холмах. Из темноты мы скоро попали в большое, хорошо освещенное помещение. В маленьком алькове в стороне от основной пещеры стояла кровать.

— Иногда Найал живет тут неделями, — сказала Уинифред.

Каменные стены местами поросли мхом, но были совершенно сухими, в углу был устроен очаг. Из просторного помещения открывалась великолепная панорама Тулатуки. Неприступный скальный карниз надежно скрывал для внешнего наблюдателя отверстие пещеры.

Найал развел огонь. Снаружи стояла отличная теплая погода, но в пещере мы дрожали от холода. Вскоре торф разгорелся, и пламя осветило сутулую фигуру старика, напоминающего какого-то средневекового алхимика или колдуна. Мы уселись на импровизированные стулья, а Найал достал откуда-то тарелки и стаканы. Уинифред вынула из нашей корзины ее скромное содержимое: холодное мясо, домашний хлеб, кусок свежего масла и горшочек яблочного джема, который хозяин гостиницы особенно рекомендовал мне.

Тут Найал выскользнул из пещеры и вернулся через несколько минут с кувшином козьего молока. Объяснять, откуда оно взялось, он отказался.

— Я думаю, он держит коз, — тихо сказала мне Уинифред, — чтобы пить молоко, когда живет здесь.

Прохлада пещеры освежила нас после прогулки. Уинифред была в прекрасном настроении, ела с аппетитом. То и дело в пещере раздавался наш веселый смех, и только Найал сохранял прежнюю угрюмость, почти ничего не ел и выпил всего несколько глотков молока. Когда мы покончили с едой, Уинифред принесла воды из горного ручья, мы вымыли посуду в грубом глиняном тазу и расставили ее по местам.

— Я покажу вам то, зачем вы пришли, — сказал Найал. — Сокровище, подаренное мне землей. Некоторые из этих вещей хранились в древних гробницах королей и воинов, все они весьма ценны.

С этими словами он двинулся вдоль стены в дальний угол пещеры, уселся на корточки и сдвинул в сторону каменную плиту. Нашим глазам предстало неширокое отверстие, ведущее по выдолбленным ступеням куда-то вниз. Найал зажег восковую свечу и предложил нам следовать за ним.

Проход вел в темную маленькую пещеру, в бледном пламени свечи засиял желтый металл, сложенный грудой на полу. У меня перехватило дыхание. Сплю ли я или попала в мир «Тысячи и одной ночи»? Разве я нахожусь в Ирландии, разве этот человек со свечой — обычный ирландец конца девятнадцатого века? Он один из древних магов или джинн, возникший из волшебной лампы Аладдина, а хрупкое и прекрасное дитя рядом с ним — это фея, открывающая сокровища смертной.

Найал позабыл свою угрюмость, и восторг осветил его лицо. Как будто только в золотом сиянии оживала его душа. Он заговорил о темных веках древней Ирландии, о королях, воинах, прекрасных дамах, которые носили бесценные украшения. Он перебирал руками фибулы и броши, браслеты, ожерелья с драгоценными камнями. Рядом россыпью лежали золотые монеты, на которые Найал обменивал золотой песок и самородки, добытые из реки.

Мы зачарованно слушали рассказы старика о предметах его сокровищницы. Он рассказывал, как долго и трудно очищал их разными химическими составами, в которых прекрасно разбирался.

— Каждый год я понемногу продаю некоторые из вещей, — сказал Найал скорее самому себе, чем нам, — это очень тяжело для меня. Я меняю их на золотые монеты, и однажды продам всё! Всё!

Настроение старика снова изменилось, глаза засверкали безумным гневом, утратив разумное выражение. Он выгнал нас прочь из тайника, закрыл плитой проход и снова впал в апатию, усевшись на стул и обхватив голову руками. Уинифред пристроилась рядом и смотрела, как пляшет пламя в очаге. И вдруг она от избытка чувств вскочила на ноги и закружилась в танце по пещере, напевая старинную ирландскую песню. Ее движения и голос были очаровательными.

Найал медленно поднял голову: песня Уинифред словно вывела его из летаргии. Он жадно ловил взглядом каждое ее движение, затем посмотрел на меня, и глаза его загорелись тоской. Медленно поднявшись со стула, он плавно, по-звериному двинулся в мою сторону, с каждым его шагом меня все сильнее сковывало ужасом.

— Назовите мне хоть одну причину, по которой мне не стоит вас убивать? — спросил он глухо. — Убить и похоронить в этих глухих местах? Вы принесли мне проклятье, ваше появление убило последнюю радость моего сердца. Вы словно стервятник, словно предвестник неизбежного несчастья. Вы зачаровали этого ребенка, чтобы забрать от меня в неведомую страну.

Я с трудом подавила вскрик, но постаралась ответить как можно спокойнее:

— Но вы сами согласились отдать ее мне. И потом мы договорились, что она вернется по первому вашему слову.

— Вернется! — повторил он. — Никто не может управлять этой упрямой девчонкой.

От его слов меня обдало холодом. Я задрожала так, что услышала стук собственных зубов.

— Ха! — воскликнул он. — Вы боитесь меня! Найал в гневе опаснее горной стремнины.

Я посмотрела ему в глаза и подумала, что, встретившись с диким зверем на лесной тропе, нельзя бежать, ни в коем случае нельзя показывать ему страх. Я собрала все силы, чтобы твердо ответить ему, но тут голос Уинифред вывел Найала из безумного забытья.

— Найал, — повелительно спросила она, — зачем ты пугаешь леди?

Она подошла и встала между нами с требовательным, властным видом.

— Простите меня, моя маленькая леди, — прошептал Найал, кроткий, будто ручной лев.

— Ты забываешь, что мы преломили хлеб в твоей пещере, — заявила она. — Под твоим кровом. Знаешь, что бывает хозяину за то, что он обидит гостя? Его ждет вечное проклятье и забвение.

— Да, я забыл, совсем забыл, — пробормотал Найал, — бедная моя голова. Я думаю только о том, что она увозит тебя.

— Она сделает это ради моего блага, — серьезно сказала Уинифред.

Найал отвернулся и застонал.

— Я хочу поехать, — продолжила Уинифред, — отец Оуэн сказал, что я должна. Он знает, как лучше. Он сказал, что это Господь прислал сюда леди.

Найал вдруг впал в неистовство.

— Какое мне дело до отца Оуэна и до леди! — закричал он.

Уинифред отшатнулась, ее лицо побледнело. «Наверное, впервые она испугалась Найала», — подумала я, наблюдая за этой тягостной сценой. Девочка храбро смотрела на старика.

— Сейчас же успокойся, Найал, — воскликнула она, — или мы с леди уйдем из твоей пещеры. Я жалею, что мы вообще сюда пришли.

Она протянула руку, коснулась старика, и он сразу успокоился.

— Простите меня, — прошептал он дрожащими губами и опустился на стул, закрыв глаза и тихонько раскачиваясь.

А я тем временем думала: «Долгие годы в одиночестве, в тоскливых мыслях о прошлом, без единой родной души, властно ведомый золотой лихорадкой и страхом внезапного разоблачения. Никем не любимый, кроме девочки, которая слишком мала даже для того, чтобы понять его и пожалеть. На что этот человек потратил свою жизнь? Неужели груда холодного металла может заменить ему жизнь, потраченную впустую…»

Голос Найала прервал мои размышления, и на этот раз от ярости не осталось и следа. Он снял шляпу, низко поклонился мне и принес извинение за недавнюю грубость. К нему вернулось дружелюбие и учтивость истинного джентльмена. Он заговорил об истории Ирландии, которую знал превосходно.

— Во времена гонений на католиков, — рассказал он, — в этой пещере прятались священники[21]. Здесь служили тайные мессы, и люди собирались на богослужения издалека.

— Я буду часто вспоминать об этой пещере, когда окажусь в Новом свете… — сказала Уинифред, и ее голос дрогнул.

— Вспоминай, дитя мое. Думай о том, за что любила Ирландию, вспоминай ее каждый день на чужбине, — с горечью сказал Найал, слезы потекли по его щекам.

— Не плачь, Найал! — сказала Уинифред. — Я никогда не забуду тебя, твою пещеру, дорогую бабушку, Уиклоу и Ирландию.

Она произнесла эти слова торжественно, как клятву, и пещера ответила ей глухим эхом. Найал со вздохом прижал к себе воспитанницу, с которой ему скоро предстояло расстаться.

— Что до меня, — вставила я, — я торжественно обещаю, что сделаю все от меня зависящее, чтобы ты не забыла Ирландию.

Был уже вечер, когда мы покинули чудесную пещеру и, еще раз оглохнув от рева водопадов, молча двинулись к дому.

В день отъезда Уинифред поднялась рано, чтобы «попрощаться с каждым деревцем и камешком», как она выразилась. Она по имени называла каждую курицу во дворе, и по щекам ее текли слезы.

Прощание со старой миссис Мэхен в утро отъезда вышло трогательным и сдержанным. Слепая старушка была воплощением добродетелей своего народа, она обладала глубочайшим самоотречением и покорностью судьбе. Крепко обняв Уинифред, она спокойно пожелала нам доброго пути, и мы оставили ее на привычном месте у очага. Комнату заливал яркий солнечный свет, а на коленях у старушки мирно мурлыкала кошка.

Барни и Мойра, рыдая, проводили нас до гостиницы, где ожидала коляска с багажом.

С Найалом мне больше не удалось поговорить. Он попрощался с Уинифред заранее и убежал прочь, с неловким отчаянием размахивая руками. Мне передали его письмо, в котором он напоминал об условиях нашего соглашения. К письму прилагалась крупная сумма денег, которую следовало потратить на образование девочки. Планируя забрать с собой ребенка, я рассчитывала только на собственные средства, поэтому при зрелом размышлении решила положить деньги старика в банк на имя Уинифред.

В гостинице мы увидели отца Оуэна, который беседовал с хозяином. Он поздоровался с нами и с улыбкой сказал девочке:

— Значит, ты, милая моя, отправляешься в путешествие искать удачи?

От этих слов и улыбки любимого друга Уинифред снова разрыдалась, хотя до этого момента пыталась сдерживаться изо всех сил.

— Ну что ты, дитя мое, довольно сырости! — воскликнул священник. — Сейчас не апрель. Природа улыбается, и ты должна улыбаться тоже.

Уинифред постаралась упокоиться и вытирала слезы промокшим носовым платком. Отец Оуэн обратился ко мне, чтобы дать возможность девочке собраться с духом.

— Я надеюсь, Уиклоу и Ирландия оставили у вас хорошее впечатление.

— Безусловно, — от всего сердца ответила я, — я надеюсь еще приехать сюда.

— Конечно, вы вернетесь вместе с Уинифред. Надеюсь, мы встретим вас здесь, если будет на то воля Божья.

— Я тоже на это надеюсь.

— После нашего разговора месяц назад я написал в Нью-Йорк своему однокашнику из семинарии, отцу Брени, — продолжил священник.

— Что вы говорите! Я много лет знаю отца Брени, он мой близкий друг, — обрадовалась я.

Старый священник удовлетворенно кивнул.

— Несколько дней назад от него пришел ответ. Он выразил удовольствие от того, что я познакомился с вами.

Я подумала, что отец Оуэн, очевидно, написал в Нью-Йорк, чтобы навести справки обо мне в католической общине. Он хотел еще раз убедиться, что я надежный человек и смогу позаботиться о ребенке. Его действия ни в малейшей степени не обидели меня, я могла лишь восхищаться его мудростью и предусмотрительностью.

— Найал плох, — прошептал он. — Я встретил его в лесу, он стенал и рвал на себе волосы, как безумец. В таком состоянии его бесполезно увещевать, так что я просто прошел мимо.

— Как — прошли мимо? — удивилась я.

— Я знаю его много лет, — лучше дать ему возможность успокоиться самому. Какой контраст он составляет с миссис Мэхен! Я навещал ее вчера. Эта бедная слепая старуха отмечена благодатью Господней. «Всё в руке Божьей, — сказала она, — наверное, здесь я больше не встречусь со своей девочкой, но мы увидимся на небесах». Признаться, я почувствовал рядом с ней собственное несовершенство.

Я согласилась от всей души:

— Да, отец, она прекрасный, кроткий человек.

Меж тем Уинифред немного пришла в себя и занялась своими скромными друзьями. Барни и Мойра нуждались в утешении, они хлюпали носами и ревели в четыре ручья.

— Я вернусь, — пообещала Уинифред дрожащим голосом, — и привезу вам подарки из Америки.

При этих словах личико Мойры просветлело, а Барни удрученно сказал:

— Не надо нам подарков, мисс Уинифред, лишь бы вы потом домой вернулись!

Его красные глаза и слезы на щеках подтверждали искренность его слов.

— Будьте мужчиной, Барни, — сказал отец Оуэн, — и пожелайте мисс Уинифред легкого путешествия. Мойра, девочка моя, вытри глаза и попрощайся.

К этому времени мы уселись в коляску. Я обменялась несколькими словами с хозяином гостиницы, с которым успела подружиться, этот немногословный человек тоже принимал наш отъезд близко к сердцу.

— Прощайте, мэм! Да пребудет с вами Господь, — сказал он на прощание. — Прощайте, мисс Уинифред, надеюсь, в Америке нет болот. Помните, как вы притворились блуждающим огоньком и заставили меня полночи блуждать по округе?

Хозяин гостиницы хохотнул, впрочем, не слишком искренне. Мне показалось, что этот достойный господин напоследок созрел для рассказа о проказах моей подопечной. Если бы отец Оуэн не прервал его воспоминания, боюсь, нам пришлось бы надолго задержаться в Уиклоу.

— Поезжайте, — сказал священник, — скоро наступит полуденный зной. Благословлю тебя в последний раз, Уинифред, дитя мое, и твоего доброго друга тоже.

Уинифред склонила головку под благословление старого священника. Последние рукопожатия, последние напутствия — и наша коляска покатилась прочь, по величественным зеленым холмам, мимо водопадов, мимо маленьких ирландских деревушек, по чудесной долине реки Даргл.

Я взглянула на то место, где в переплетении ветвей впервые увидела Уинифред. Мне вдруг пришло в голову, что я увожу девочку из райского сада, и неизвестно, к добру это или к худу. Я поспешила успокоить свою совесть, потому что руководствовалась исключительно благими намерениями. И все же с грустью думала, что этот августовский день станет последним днем детства Уинифред, перед которой открывается иной путь. Он, наверное, будет долгим и счастливым, но в глубине ее сердца всегда останется уголок, в котором вечно будет сидеть слепая старуха Мэхен и гладить спящую кошку.

Мы ехали к Дублину по дороге от Энникерри, и наша поездка была восхитительна. Мы проехали по гранитному проходу в скале, называемой Черепом. Глядя наверх, на ее строгую красоту, я не могла отделаться от ощущения, что огромные камни могут обрушиться нам на голову. Уинифред с большим интересом рассматривала скалу и рассказала мне легенду о ней.

— Однажды, — сказала она, — дьявол гнал овец в Дублин и, добравшись до этой скалы, не смог ее перейти. Тогда он изо всех сил ударил копытом и пробил путь себе и своему стаду. Поэтому скала такая странная и страшная. Это, конечно, неправда, — заключила Уинифред, оглядывая гранитные стены, — но скала и правда необычная, наверное, поэтому люди и придумывают о ней небылицы.

В Дублине мы устроились в уютном отеле на Саквилл-стрит, наш корабль уходил через несколько дней. Мне хотелось, чтобы Уинифред составила впечатление о столице Ирландии, поэтому мы задержались в Дублине. Природная жизнерадостность оставила девочку, она молча рассматривала улицы, освещенные яркими фонарями, такими непохожими на лунный свет, к которому она привыкла дома.

Весь следующий день мы осматривали достопримечательности: гуляли в Феникс-парке, разглядывали город с обзорной площадки, откуда прекрасно были видны великолепные мосты, купола и шпили Дублина. Мы увидели колонну Нельсона[22] и памятник Веллингтону[23], и с удовольствием прогулялись по зеленым берегам живописной Лиффи, и осмотрели дворец вице-короля, и коринфскую колонну, и королевский госпиталь Килмейнем. Затем мы отправились осматривать церкви, и за этим занятием Уинифред немного оттаяла.

Вечером, ближе к закату, мы шли по Вестморленд-стрит. Недавний ливень смыл духоту августовского дня, земля была влажной, омытые деревья ярко зазеленели и сладко пахли. Уинифред внезапно сказала:

— Я хорошо помню это место… Дублин. Я бывала здесь, когда была совсем маленькая.

— Правда? Я полагала, что человек не помнит себя в младенчестве, — задумчиво сказала я. — Ты можешь припомнить, где ты жила?

Она покачала головой.

— Нет, но это был очень большой дом. Там были лестницы и слуги. Помню леди в желтом платье, возможно, это была моя мать.

Она задумалась, помолчала несколько минут, а затем продолжила:

— В Дублине я много чего вспомнила. Помню вечер, леди в желтом платье стоит в большой комнате, в волосах у нее цветок. Она была такая красивая! И тут вошел какой-то джентльмен, высокий и темноволосый.

— С очень светлыми глазами? — живо спросила я.

— Да, — согласилась она, — а может быть, мне только так кажется. Я помню леди лучше джентльмена. Помню, как они однажды спорили о чем-то. Джентльмен горячо убеждал леди, а она ответила ему: «Я не поеду в какую-то убогую дыру в горах». Джентльмен что-то резко ответил и вышел, хлопнув дверью. А леди смеялась ему вслед. Мне было страшно и хотелось плакать.

Маленькая драма из прошлого, о которой она вспомнила, кое-что прояснила для меня. Найал винил Родерика в том, что тот не привез в замок жену, но оказывается, его жена сама отказалась ехать. Родерик не решился рассказывать об этом Найалу и вместо этого окончательно поссорился со своим дядей.

Уинифред обдумывала собственное воспоминание.

— Интересно, куда он хотел ее отвезти? — медленно спросила она.

Я промолчала в ответ, потому что знала: ей больно будет услышать, как ее милый старый замок называют «убогой дырой».

— И как он мог злиться на нее? — продолжила девочка. — Она была такая красивая и в таком красивом платье!

— Одной красоты недостаточно, чтобы сделать человека счастливым, еще меньше в этом помогают красивые платья, — объяснила я.

Глаза Уинифред сверкнули, как будто я бросила тень на призрак, извлеченный из ее памяти.

— Но это была моя мать! — воскликнула она с укором. — Жаль, что отец на нее злился.

— И все же у твоего отца благородное сердце, — сказала я.

Она улыбнулась, как будто довольная.

— Рано или поздно я надеюсь увидеть его. А вот моя мать умерла.

Мы как раз проходили мимо того места, откуда в туманной дымке виднелись далекие холмы Уиклоу, я показала их Уинифред. Глаза девочки снова затуманились от слез, она неотрывно смотрела в ту сторону, и все городские красоты словно перестали существовать для нее.

Я безуспешно пыталась отвлечь ее от грустных мыслей, — последний вечер в Дублине она провела в печальных раздумьях. На следующее утро мы отплыли в Ливерпуль, а оттуда — в Страну Свободы.

Наше путешествие в Америку оказалось очень приятным. Погода стояла великолепная. По вечерам мы сидели на палубе, наслаждаясь прохладным морским бризом, и смотрели на звезды, горящие над нашими головами. Небо, как всегда в море, казалось огромным. После первых двух или трех дней путешествия морская болезнь совершенно прошла, и Уинифред влюбилась в море. Она наслаждалась соленым воздухом и мельчайшими брызгами, прилетающими в лицо. Она часами стояла на палубе, и волосы у нее развевались от ветра. Она часто говорила о родине, которую покинула, о близких, и глаза ее при этом наполнялись слезами, а голос дрожал.

Однажды вечером, когда мы смотрели на солнечную дорожку в воде, Уинифред сказала:

— И то же самое солнце освещает сейчас холмы? Вы знаете, что по-ирландски они называются «позолоченными зубцами»?

— Красивое название, — заметила я, — и очень точно описывает вид холмов в это время дня.

— Вот бы их увидеть сейчас, — сказала Уинифред и притихла, как будто задумавшись.

Она стеснялась других пассажиров на пароходе и редко разговаривала с ними, разве что за столом. Куда подевались вся ее дерзость, громкий голос и повелительные интонации? Тем не менее многие заметили ее и с восхищением отзывались о ее очаровательном личике и изящных манерах.

Тихим ясным утром мы вошли в залив Нью-Йорка. Обе мы спозаранку вышли на палубу, и я показала Уинифред зеленый Статен-Айленд, похожий на сад на воде, и остров Говернорс с его фортами, и остров Бедлоу, на котором высилась гигантская Статуя Свободы, богиня с огромным факелом, стоящая у ворот Нового Света. И наконец мы увидели сам Нью-Йорк, великий город, затянутый туманом. Над ним возвышались шпиль старой церкви Троицы, здание таможни Гамильтона и другие высокие здания, поразившие Уинифред. Она никогда не видела ничего подобного этим «небоскребам», как их зовут у нас. Она говорила о них, даже когда мы высадились на берег и ехали по Бродвею в сторону отеля, где я снимала комнаты. Эта огромная улица также очаровала ее.

— Люди! — восклицала она. — Везде люди! Их здесь столько же, сколько деревьев в лесу! — с этими словами она заткнула уши. — Как шумно! Мне кажется, тут все время гроза!

Немало поразило ее также плавное движение канатной дороги.

— Как это чудесно! Вот бы Найал это увидел!

— Ты же знаешь, что он много путешествовал. Думаю, он повидал множество чудесных вещей, — напомнила я ей.

— А если бы Барни, Мойра и другие люди из нашей округи увидели это место, они бы решили, что спят. Мне и самой кажется, что я вот-вот проснусь. Хотя… — добавила она с улыбкой, — пожалуй, в таком шуме я вряд ли бы уснула.

Мы доехали до угла Двадцать третьей улицы, и перед нами открылся Мэдисон-сквер и отель на Пятой авеню. Уличное движение было необычайно оживленным. Коляски, телеги, фургоны, экипажи и конки заполняли улицы, подвергая опасности как своих пассажиров, так и тех, кто отваживался пересечь улицу пешком. Вскоре коляска, в которой мы ехали, остановилась, и по какому-то волшебству на углу улицы показался не кто иной, как Родерик О’Бирн. Он выглядел непохожим на себя. Обычно по нему нельзя было прочесть никаких чувств, но сегодня на лице его была написана какая-то растерянность, смутная тревога. Он задумчиво глядел перед собой, ожидая удобного момента, чтобы перейти улицу.

Неожиданно он заметил Уинифред, которая с интересом разглядывала все вокруг из окна коляски. Мистер О’Бирн дернулся, как будто его ударили, и впился в нее глазами. Я постаралась спрятаться от него, откинувшись как можно дальше назад на сиденье, и затаила дыхание, пока коляска не двинулась дальше. Только тогда я вздохнула с облегчением, — Родерик не заметил меня. Иначе при следующей встрече он подверг бы меня расспросам. Связанная обещанием, я не смогла бы признаться, что Уинифред находится на моем попечении, и не смогла бы отказать ему во встрече с ней.

Отель показался Уинифред чудесным. В Дублине мы жили в комфортабельных комнатах, но роскошь нью-йоркского отеля превзошла ее ожидания. Официанты в столовой, сервировка стола, богатство меню, оркестр, игравший во время еды, поразили девочку. Лифт представлялся ей волшебством, и она требовала подниматься вверх и спускаться вниз по нескольку раз. Ей отвели небольшую комнату, отделанную в серых и розовых тонах, выходившую окнами на оживленный проспект.

Следующие несколько дней, пока я подбирала подходящую школу, готовила все необходимое, Уинифред почти не отходила от окна. Оказалось, что выбрать школу для девочки очень непросто. Не потому, что хороших школ не было, — их, напротив, было слишком много. Одно я решила твердо: школа должна находиться за пределами города. Присутствие ее отца в Нью-Йорке делало такую меру предосторожности необходимой. С другой стороны, я не могла отослать ее слишком далеко, потому что хотела часто навещать ее, отмечать ее развитие и наблюдать, как строгие школьные правила повлияют на вольную птицу, выросшую среди холмов Уиклоу. Я взяла на себя огромную ответственность и должна была находиться поближе к ребенку.

Однажды вечером, когда сгущались сумерки и Нью-Йорк, расчерченный огнями, с высоты походил на собственную карту, мы отправились с Уинифред в избранную мной школу. Уличные огни на окраине города сверкали во мгле, поднимающейся от бесчисленных заводских труб. На душе у меня царило какое-то странное опустошение, я беспокоилась, что и Уинифред, запертая в новой обстановке, почувствует то же самое. Никогда прежде ей не приходилось общаться со сверстницами ее круга, быть частицей большого коллектива.

Девочка вела себя серьезно и тихо, но школы нисколько не боялась. Напротив, она с энтузиазмом готовилась к переменам и во всех деталях рисовала будущую жизнь. Впоследствии она рассказала мне, что, впервые переступив порог дортуара, где стояли ряды одинаковых кроваток под пологами, она испытала глубокое чувство одиночества. Ее сразу окружили незнакомые девочки, наперебой знакомились с ней, она что-то отвечала им, но не могла запомнить ни одного лица. Все время вечерних молитв она проплакала.

Эти ощущения знакомы всем, кто в первый раз попадал в незнакомую обстановку, но первые несколько недель в монастыре Уинифред напоминала птицу, запертую в клетке. Обычные строгости были невыносимы девочке, которая прежде пользовалась неограниченной свободой. Ее одели в форменное платьице, чудесные кудри перехватили скромной лентой на затылке — и в этом виде она напоминала собственный призрак. Она говорила мне, что живет лишь ожиданием моих визитов. Девочка побледнела, потеряла всю живость, дух противоречия совсем покинул ее. И хотя монахиня из наставниц говорила мне, что Уинифред очень прилежно занимается, я малодушно жалела о своем решении привезти ее в Америку и беспокоилась о ее здоровье.

— Может быть, если я буду хорошо учиться, то раньше вернусь домой, — объясняла мне Уинифред, пока мы сидели, взявшись за руки, в углу приемной. — Я очень хочу снова увидеть Ирландию, и Даргл, и мои милые холмы, и бабулю, и Найала, и отца Оуэна, и всех остальных.

— Пройдет совсем немного времени, и ты их увидишь, — успокаивала я ее, — время летит очень быстро.

Она тяжело вздохнула, не поверив ни одному моему слову.

Вскоре от руководства школы я получила щедрое разрешение забрать девочку в город на целый день.

— Мы нечасто позволяем такое, — улыбнулась строгая наставница монастыря, — но Уинифред слишком внезапно изменила образ жизни, для нее важно иногда менять обстановку. Вы можете забрать ее во вторник утром и вернуть в школу вечером в среду.

— Уехать с вами в город на целых два дня! — вскричала девочка, узнав об этом. — Это будет чудесно. Мы столько всего увидим! И поговорим о доме!

— Да, я приеду за тобой во вторник.

Глаза ее засияли восторгом, и она затанцевала с прежним ирландским весельем.

— Сегодня воскресенье. Значит, всего один день остался! Завтра я с удовольствием приготовлю все-все уроки и даже урок пения к четвергу.

Я улыбнулась.

— Помнишь, отец Оуэн говорил, что малиновка трудится и в дождь, и в зной?

— Да, но в хорошую погоду работать ей гораздо приятнее! — воскликнула Уинифред.

— Думаю, да, — рассмеялась я.

— Я стараюсь, — серьезно сказала Уинифред, — я встаю утром, как только зазвенит звонок, хотя для меня это не так трудно, как для других девочек, потому что я привыкла просыпаться на рассвете. В часовню я прихожу одна из первых, а в классе учу уроки и стараюсь даже не разговаривать. На переменах я мало играю, потому что пока не слишком хорошо познакомилась с девочками.

— Как тебе твои товарки? — спросила я.

— Мне кажется, многие из них очень хорошие. Но сходиться с новыми людьми мне трудно, ведь я раньше почти никогда не видела незнакомцев.

— А учителя?

— Они все очень добры, особенно ко мне, потому что я приехала издалека и потому что у меня нет матери. Лучше всех учительница музыки. Вот бы вы с ней познакомились!

— Со временем обязательно познакомлюсь. Я хочу знать всех твоих друзей.

— Учительница французского самая строгая. Она не монахиня и не носит облачения. Она бранит меня, если я не знаю спряжения глаголов или делаю ошибки на письме. Позавчера я объявила ей, что учить французский язык бессмысленно, потому что я все равно никогда не захочу разговаривать с незнакомыми людьми. Все девочки рассмеялись, а она, похоже, не поняла, что я сказала.

— Может быть, это и к лучшему, — рассмеялась я, представив, с каким величественным видом Уинифред обращается к француженке.

Простились мы в холле, что не соответствовало правилам, о чем я была прекрасно осведомлена. Девочкам не разрешали выходить дальше приемной, но мне не хватило силы отослать Уинифред, а монахиня сделала вид, что не заметила нашего проступка. Видимо, девочке часто делали маленькие послабления.

— До вторника! — крикнула мне Уинифред, когда я вышла на крыльцо. — И спасибо за гостинцы.

Конечно же я, памятуя собственные школьные дни, никогда не приходила с пустыми руками. Перед приездом в школу я обычно заходила в роскошный магазин сладостей к Малльярду и долго выбирала самые аппетитные в стеклянных витринах и шкафах. Мне говорили, что Уинифред всегда щедро делится подарками с другими девочками, зачастую почти ничего не оставляя себе. Уже стоя на крыльце, я услышала, как она говорит монахине в холле:

— Во вторник я поеду в город! Как это чудесно!

Я улыбалась по дороге домой, вспоминая о тех благословенных временах, когда мне самой день отдыха от школы приносил больше счастья, чем самый лучший праздник за всю последующую жизнь. «Почему так быстро проходит юность, куда исчезает весь ее свежий блеск и наивное счастье?» — думала я под стук колес по улицам города.

По странному совпадению в то воскресенье, когда я договорилась в школе забрать Уинифред, меня пригласила на ужин наша общая с Родериком О’Бирном знакомая. Она была богатой, одаренной и добросердечной хозяйкой блестящего нью-йоркского салона. Жила она в той части города, которая прежде была очень престижной, но быстро выходила из моды. Дом у нее был с цокольным этажом, как говорят в Нью-Йорке, то есть столовая располагалась на уровне улицы, а в гостиную — или ряд гостиных — поднимались по лестнице. Элегантная обстановка, бесчисленные сувениры, привезенные из путешествий, художественные безделицы и бесценные статуэтки, со вкусом собранная коллекция живописи — все это добавляло блеска дому на Марри-Хилл и делало его привлекательным для самого изысканного общества.

Итак, я получила открытое приглашение на воскресные ужины, которые в этом доме были традицией. Я не могла отказать себе в удовольствии пообщаться с интересными людьми, провести время в непринужденной, приятной атмосфере и приняла приглашение. Когда собрались гости, я со смешанными чувствами заметила Родерика О’Бирна, входившего в двери гостиной. Мы не виделись с момента моего возвращения из Ирландии. Будучи поневоле осведомленной о его прежней жизни, о самых тайных страницах его судьбы, я теперь смотрела на этого человека другими глазами. Полубезумный Найал, развалины древнего замка, золотые клады никак не вязались в моей голове с высоким стройным джентльменом в отлично сидящем вечернем костюме. К тому же я не имела права сказать ему, что его единственная дочь находится в Америке.

Пока Родерик беседовал с хозяйкой, мое воображение рисовало сцену его ссоры с дамой в желтом платье, о которой вспоминала Уинифред. Мистер О’Бирн показался мне чем-то озабоченным и каким-то притихшим. Мы поздоровались и во время ужина уселись на соседние стулья, по другую руку от него расположилась юная, несколько экзальтированная леди. Она то и дело хохотала, заливалась краской и пыталась заинтересовать красавца, сидящего рядом с ней. Ее неуклюжие попытки, похоже, несколько развлекали Родерика.

— Я только что услышала, — воскликнула она, — что вы ирландец, мистер О’Бирн! Это так чудесно! Наша хозяйка сказала мне, что вы не просто родом из Ирландии, а что вы настоящий ирландец! Мне кажется, что все ирландское такое интересное!

— Благодарю вас, — сухо ответил Родерик, — я рад, что вы одобряете мою национальность, поскольку я постоянно ощущаю чувство вины за немодную нынче любовь к своей стране.

— Ах, вам вовсе не стоит стыдиться! — вскричала девушка. — Это все так романтично! Ирландцы такие порывистые, впечатлительные люди!

Родерик слегка приподнял бровь.

— Кстати, — заметил он, обращаясь ко мне, — как вам кажется, права ли моя сентиментальная соседка? Вы ведь только что вернулись из Ирландии?

— Насчет того, что «все ирландское такое интересное»? Я готова подписаться под этим суждением, потому что горы и долины Ирландии навсегда заняли место в моем сердце, пожалуй, я теперь тоже немножко ирландка.

Лицо его смягчилось, он был глубоко тронут и тихо сказал мне:

— Знаете, я очень скучаю по дому. Я мечтаю увидеть прекрасные позолоченные солнцем холмы. Чего бы я только не отдал за один взгляд на реку Даргл и ее долину!

— Почему бы вам не съездить в Ирландию? — спросила я.

— Тому есть много причин, — уклончиво ответил он.

Он не стал объяснять, а я не решилась спрашивать.

— Но вы же вернетесь туда когда-нибудь? — снова спросила я.

— Когда-то я считал дни до своего возвращения, но теперь…

У меня на языке вертелся еще один вопрос, но я не осмелилась задать его. Беседа за столом сделалась общей. Наша хозяйка умела увлечь общество и представить каждого гостя в лучшем свете. Встав из-за стола, мы все вернулись в гостиную, и Родерик снова сел в кресло рядом со мной. Мы и прежде были добрыми приятелями, а сейчас его потянуло ко мне желание вспомнить о родине с человеком, который недавно там побывал. Он скоро вернулся к теме нашего разговора, расспрашивая о тех местах, где я путешествовала, но ни словом не обмолвился ни о Найале, ни о тех людях, которых он оставил за океаном. Я по своим причинам тем более желала этого избежать.

Неожиданно Родерик сказал:

— Несколько дней назад меня поразило одно лицо, которое я мельком заметил в толпе.

Мое сердце замерло. Я знала, о чем он сейчас скажет, и почти страшилась этого.

— Это был ребенок, — сказал он печально, — красивая девочка, но она привлекла мое внимание не поэтому. Я заметил ее краем глаза, и почему-то ее облик сразу вернул меня в прошлое.

— Как странно! — сказала я, потому что не знала, что сказать.

— Да, очень странно, — продолжил Родерик. — Я стоял на углу Двадцать третьей улицы, ожидая случая перейти дорогу, и думал уж конечно не об Ирландии. Вы сами знаете, какая всегда толпа на этом перекрестке. И вдруг какая-то коляска остановилась, из нее выглянула хорошенькая девочка с кудрявыми стрижеными волосами и ясными синими глазами. Необычная, запоминающаяся внешность. Личико у нее было любопытное и грустное.

Не будь он так увлечен своим воспоминанием, заметил бы, с каким волнением я слушала его рассказ.

— Можете себе представить, — продолжал он, — в эту секунду Нью-Йорк исчез, и вместо него я увидел долину реки Даргл и ее окрестности! Увидел так же ясно, как сейчас вижу вас. Даргл и… некоторые места по соседству, — закончил он.

Наверное, он подумал о замке.

— Между прочим, — неожиданно спросил он, — вы бывали в Уиклоу?

— Да, я осмотрела там большинство достопримечательностей.

Изо всех сил я изображала светское бесстрастие и доброжелательность.

— И встречались с тамошними жителями? — спросил он очень медленно, поигрывая ножом для бумаги, который взял с секретера.

На этот раз я замялась, прежде чем ответить.

— Я познакомилась с приходским священником. Его зовут отец Оуэн.

— Отец Оуэн Фарли! — воскликнул Родерик с внезапным воодушевлением. — Самый лучший, самый добрый и самый умный из людей, которых я встречал.

— Выходит, вы его знаете? — спросила я.

Лицо его снова померкло.

— Я вырос в тех краях, — уклончиво ответил он, как будто желая сменить тему, — так что, разумеется, в детстве я был с ним знаком.

— Он действительно таков, как вы говорите, — от всего сердца согласилась я, — он сразу же очаровал меня.

— Да, он легко располагает к себе людей, — сказал Родерик, — или по крайней мере так было много лет назад.

И после этого он начал говорить о каких-то сиюминутных делах, но скоро вернулся к теме, которая занимала все его мысли.

— Если бы я был миниатюристом, я бы постарался написать на слоновой кости, по памяти, то детское личико.

— Может быть, вы еще увидите ее?

— Вряд ли, — засомневался он, — Нью-Йорк — это не Ирландия. Он поглощает людей, как зыбучие пески.

— В жизни часто случаются неожиданные вещи, — заметила я.

Он пристально посмотрел на меня, но потом снова принял безразличный вид и продолжил играть с ножом.

— Вы, наверное, сочтете меня впечатлительным, как та юная леди за ужином? — усмехнулся он. — Может ли так взбудоражить человека случайная встреча?

— Может быть, она была неслучайной? — вырвалось у меня. — Может быть, напомнила вам о каком-то человеке из прошлого?

Нож выпал у него из рук, глаза вспыхнули и засветились безумным огнем, напомнив мне Найала. С этого момента я внимательно следила за каждым своим словом, и мне стоило немалых трудов, чтобы не спросить у него: «Почему же, ради всего святого, вы оставили землю своих предков, преданного Найала и собственную дочь?»

Когда Родерик положил нож для бумаги обратно на секретер, рука у него дрожала, но он произнес с деланой беззаботностью:

— Не стоит больше говорить об этом. Это кажется мне абсурдным. Мне стыдно, что я вообще об этом с вами заговорил. Пойдемте лучше послушаем пианиста.

Пока играла музыка, Родерик внимательно слушал, откинувшись на спинку кресла, но я точно знала, что он продолжает лелеять в памяти детское личико, случайно замеченное в окошке кареты.

Вскоре я раскланялась с хозяйкой и гостями и уехала домой. Редко человек оказывается в таком положении, как я. В моих руках оказался кончик нити от клубка, который рано или поздно распутается. Я мучилась бессонницей, воображая восторг Родерика, который узнает, что случайное детское личико — это Уинифред. Какой будет их встреча? Почувствует ли отец раскаяние при мысли, что так долго отвергал дочь? Затем мои мысли перешли к девочке. Я решила пробудить в ней интерес к отцу. Ее младенческие воспоминания были больше связаны с матерью, в то время как отец оставался в памяти всего лишь темноволосым джентльменом, который разозлился на красивую даму и ушел, хлопнув дверью.

Наутро я проснулась рано. В планах у меня было съездить на Баркли-стрит, чтобы купить маленькую статуэтку Пресвятого Сердца в подарок Уинифред. Общество девочки доставляло мне искреннее удовольствие, и теперь я с нетерпением ожидала ее приезда. За окном висел густой туман. Магазины напротив казались грустными и неприветливыми, по улицам спешили смутные призраки, похожие на людей. Сердце у меня упало. Если завтра будет такая же погода, я не увижу Уинифред. Во-первых, ее не отпустят, а во-вторых, мало удовольствия в том, чтобы забрать ее из монастыря и запереть в отеле.

Я оделась и вышла. Улицы покрылись изморозью, было скользко и сыро одновременно, хотя снег, выпавший несколько дней назад, растаял. Прокатившись в вагоне канатной дороги, через несколько минут я была уже в центре делового квартала. Меня окружали огромные склады. Из некоторых доносился запах кофе и пряностей, в открытых дверях других виднелся тонкий фарфор, бронза и цветное стекло. Я купила статуэтку и поспешила домой, чтобы спрятаться от холодного неприятного дня.

Первым делом, проснувшись на следующее утро, я бросилась к окну. Все следы тумана исчезли, весело светило солнце, как будто стояла середина лета, а не пасмурный декабрь. Я торопливо позавтракала, с нетерпением дожидаясь, когда из монастыря привезут девочку. Около десяти утра она приехала, радостная и возбужденная, с момента отъезда из Ирландии я не видела ее в лучшем расположении духа. Она выскочила из коляски и бросилась в мои объятия.

— А вот и я! — воскликнула она. — Я так рада вас видеть!

— Вчера я боялась, — заметила я, — что нас обеих ждет разочарование.

— Я тоже! — сказала Уинифред. — Как хорошо, что туман сегодня рассеялся.

Я привела ее к себе в номер, усадила в кресло и принялась одеваться.

— Нам нужно выйти как можно скорее, — объявила я, — чтобы не упустить ни секунды из этого чудесного дня, который все равно будет слишком коротким.

При этих словах на личико Уинифред набежала тень, но я отвлекла ее, указав на улицу внизу. По Бродвею прогуливались тысячи беззаботных хорошо одетых людей, и все они нежились под лучами утреннего солнца, толкались, спешили, болтали друг с другом. Уинифред завороженно следила у окна за человеческим потоком, пока я оканчивала свой туалет. Вдруг она рассмеялась при виде особенно странного человека, наряженного в бледно-голубую шелковую рубашку и мешковатые черные штаны.

— Посмотрите, какой смешной человек, у него длинная косичка! И как важно выступает!

Подойдя к окну, я проследила за пальчиком Уинифред.

— Этот человек — китаец. Между прочим, такая косичка означает высокородное происхождение.

Уинифред была изумлена.

— Сколько тут забавных людей! В Уиклоу китайцы ни разу не бывали.

— В Уиклоу точно нет, — ответила я. — Впрочем, и в Америке они пока нечасто встречаются. Он выглядит так, будто только что вышел из чайной лавки где-нибудь в Пекине.

Затем внимание девочки привлек огромный фургон, который тащили ломовые лошади.

— Какие у них мощные ноги, — удивилась Уинифред, — с дерево толщиной! Вот бы показать их Барни и Мойре.

Ее поражали женские платья — «никогда раньше не видела таких костюмов», и джентльмены в высоких цилиндрах — «нужно послать такую шляпу Найалу», и даже мальчишки, снующие по улицам с кипами газет в руках.

Прежде чем отправиться на прогулку, мы зашли в цветочную лавку, которая находилась через дорогу от отеля. Нам пришлось долго ждать удобного случая, чтобы перейти Бродвей. Бесстрашная Уинифред несколько присмирела от обилия колясок, телег, подвод и карет, заполнивших всю улицу.

— И все же здесь перейти дорогу проще, — объяснила я, — чем где-нибудь на Нижнем Бродвее, в районе Уолл-стрит или парка Сити-Холл.

— Это ужасно! — воскликнула Уинифред. — Как будто лошадь сейчас на тебя наступит!

Мы перешли улицу с помощью высокого полисмена, который провел нас, останавливая лошадей решительным взмахом руки, показывая возницам, чтобы они уступали нам дорогу. В цветочной лавке мы сразу словно перенеслись в чудесный весенний день. Здесь царило изобилие благоухающих роз, гвоздик и хризантем. Причудливые растения, пальмы, орхидеи превращали лавку в подобие тропического сада где-то под южными небесами. При виде фиалок на глазах Уинифред показались слезы: они напомнили ей о доме. Но, услышав цену, она изумилась:

— В Даргле их можно набрать бесплатно сколько хочешь, — прошептала она, — весной. Не надо платить за них столько денег.

Она настаивала на том, что нельзя тратить деньги на цветы, которые дома растут бесплатно, поэтому я предложила ей самой собрать букет. Ее поразило разнообразие чайных роз: от бледно-желтых до темно-багровых. Когда она закончила любоваться цветами и с большим вкусом собрала букет из белых лилий и алых роз, мы снова перешли улицу и я велела ей вернуться в отель и поставить цветы в воду. Когда она снова спустилась, я сказала:

— На Пятой авеню вот-вот начнется цирковая процессия. Пойдем посмотрим.

— А что это такое? — серьезно спросила она.

— Сейчас сама увидишь, — коротко ответила я.

Перейдя Двадцать девятую улицу, мы поднялись на высокое крыльцо особняка, чтобы лучше видеть происходящее. На улице толпились люди. На ветвях деревьев висели мальчишки, победно посматривая на своих друзей, оставшихся внизу. Торговцы фруктами и орешками с трудом прокладывали себе путь через толпу, а на перекрестках продавцы жарили каштаны. Все вокруг были оживлены, раздавались радостные голоса детей и веселый смех взрослых.

Вдруг мы увидели нарядного всадника, раздался звук его рожка, возвещающий о начале процессии, и мальчишки завыли от восторга. Первой появилась колонна великолепных лошадей, на которых гарцевали искусные наездники. Потом показалась золоченая колесница, запряженная шестью белоснежными жеребцами. Красивая дама в блестящем костюме управляла ею с невероятным искусством.

— Золотая карета, — прошептала Уинифред. — Ах, если бы ее увидели Барни и Мойра!

— Не все золото, что блестит, — заметила я, — а вот белые кони действительно прекрасны.

— Ой, а это кто? — спросила она.

По улице важно следовали огромные верблюды. Уинифред так развеселилась, глядя на них, что вызвала множество улыбок вокруг.

— Какие смешные животные! — воскликнула она. — Они не ходят, а выступают, словно надменные вельможи! И почему у наездников головы обмотаны простынями?

— Это верблюды, — объяснила я, — а их погонщики изображают арабов из пустыни.

— Я про них читала! — воскликнула Уинифред и с новым интересом принялась следить за процессией.

Ее удивление достигло пика, когда она увидела слонов.

— Кто это? — закричала она.

— А ты не догадалась? — улыбнулась я. — Это же слоны! Посмотри, какие длинные у них хоботы, уши словно знамена, а ноги как бревна.

— Какие у них кроткие глаза, — заметила девочка. — И как мягко они ступают по дороге, а ведь могли бы одним движением раздавить человека, если бы только захотели.

Увидев обезьян, Уинифред захлопала в ладоши от восторга. Они с уморительными ужимками восседали на низкорослых пони, одна из обезьянок неожиданно свалилась, вызвав новый взрыв смеха в толпе. Служитель торопливо поднял ее и усадил обратно.

— А это кто? — вскричала маленькая ирландка, увидев повозку со львом.

Огромный зверь лежал не двигаясь, глядя на зрителей с великолепным презрением. Его густая грива и благородная посадка головы были исполнены достоинства.

— Это лев, — сказала я.

— Он и вправду похож на царя зверей, — отозвалась Уинифред.

Мимо нас провезли повозку с тигром, который с яростью метался по клетке и совсем не понравился девочке. Следом проехали леопарды, пятнистые шкуры которых сияли в лучах солнца. Гиены, волки, лисы, шакалы быстро сменяли друг друга, а затем издалека мы заметили жирафа.

— Наверное, когда он укладывается спать, то сматывает свою шею в клубок! — засмеялась Уинифред.

Клоун девочке не понравился.

— Это тоже животное, да, вроде обезьянки? — серьезно спросила она. — Почему он ведет себя так, словно у него вот-вот начнется падучая болезнь?

— Он развлекает зрителей, — объяснила я.

— Обезьянки смешнее, — сказала Уинифред.

Когда процессия скрылась вдали, девочка была переполнена впечатлениями.

— Ну вот, — сказала я с улыбкой. — Теперь ты с легкостью отличишь слона от жирафа, льва от тигра, верблюда от лисы. Но, дорогая моя, нам нужно спешить, скоро полдень, а мы еще не осмотрели и половины того, что я наметила.

Вдруг раздался мощный звук колоколов собора Святого Патрика. От неожиданности Уинифред прижала ладони к ушам.

— Как громко звонят колокола! — воскликнула она и весело рассмеялась, едва ли не танцуя в ярком свете зимнего дня.

Мы двинулись дальше мимо массивных особняков вверх по Пятой авеню.

На углу Пятидесятой улицы и Пятой авеню мы подошли к великолепному собору[24], одному из символов города. Сначала мы полюбовались снаружи его пропорциями, одновременно величественными и грациозными, беломраморным фасадом и высокими шпилями. Войдя в храм, мы преклонили колени и помолились. Потрясенная Уинифред рассматривала сияющие цветные витражи, на которых были изображены жития святых. Она любовалась синими, зелеными, красными пятнами света, падающими на мраморный алтарь.

— Я должна написать об этом отцу Оуэну! — воскликнула она, когда мы вновь вышли на улицу. — Этот храм своим величием и торжественностью похож на наши горы, он почти такой же прекрасный, как Даргл.

Я улыбнулась и не стала ей возражать.

— Пойдем, я покажу тебе еще несколько великолепных церквей, — заметила я, — но не все сразу. Сначала давай прокатимся по канатной дороге, если ты еще не проголодалась.

Уинифред охотно согласилась. Я купила в аптеке чашку горячего бульона для нее, и мы поднялись по широкой железной лестнице к станции на углу Четырнадцатой улицы и Шестой авеню. Вскоре мы уже сидели в вагоне.

Уинифред прилипла к окну. Мы плавно вознеслись над городом, над домами и магазинами и быстро двигались вперед на высоте третьего-четвертого этажа. В Бэттери мы вышли и отправились посмотреть на залив и огромные паромы, высаживающие пассажиров, на бесчисленные трубы пароходов и мачты дорогих яхт. Девочка упивалась соленым воздухом.

— Когда-нибудь я сяду на такой пароход и уплыву за океан. Там лежит моя родина, там живут люди, которых я люблю, — воскликнула она, вглядываясь в гладь залива.

Мы прошлись по Бэттери-парку. Уинифред разрумянилась, бегая по аллеям, а я с удовольствием наблюдала за ней, сидя на скамейке. Наконец пришло время напомнить ей, что нам нужно отправляться в Ист-сайд. Вскоре мы сели в вагон на Третьей авеню и поехали мимо Чатем-сквер и Бауэри. Здесь жили евреи, сирийцы, китайцы и представители других восточных народов. Устричные салуны и кафе возвещали о себе причудливой кричащей рекламой. Уинифред не упускала ни одной гротескной фигуры на вывесках, ни одной афиши. Вагон ехал мимо Юнион-сквер, мимо серой Третьей авеню до Гарлемского моста, мимо Гарлема до самого моста Хай-Бридж.

Наконец я попросила остановить вагон, мы вышли и стали спускаться. Я решила накормить девочку обедом в роскошном отеле «Уолдорф». Там в императорском зале на спинках стульев красовался герб Наполеона, а на столе стоял огромный букет душистых алых роз. Официант, галантный, словно джентльмен, принес нам суп в серебряных чашках, и Уинифред сразу вспомнила о сокровищнице Найала. В зале играл оркестр, и все происходящее казалось сном девочке, привыкшей к простой прелести ирландских зеленых холмов.

Ее ожидали и другие чудеса: кафе с цветущим зимним садом, золотые рыбки в искусственном водоеме, лестница, отделанная драгоценным ониксом, холл в стиле Людовика XIV, позолоченный рояль, инкрустированные шкафы, диваны, обитые настоящей парчой. Электрический свет заливал тончайший фарфор, выставленный напоказ. Когда мы осмотрели все, что было открыто для публики, я села за стол в просторной гостиной, чтобы написать письмо. Уинифред свернулась рядом в огромном кресле и затихла — я даже подумала, что она уснула.

Углубившись в свое занятие, я не заметила, как в гостиную вошел какой-то джентльмен. Внезапно оторвавшись от письма, я с удивлением увидела Родерика О’Бирна, а он заметил меня. Дружелюбно улыбнувшись, он двинулся в нашу сторону, неся в руке шляпу, плащ и трость.

Я побледнела, затем покраснела до корней волос, сердце заколотилось, и в голове зашумела кровь. Никакие силы не могли заставить меня встретиться с ним взглядом. Моему воображению немедленно представился Найал, крадущийся ко мне со звериным оскалом и со смертельной угрозой во взгляде. Что мне оставалось делать? Я не могла объясниться, не нарушив обещания, а между тем Родерик подходил ко мне, ничего не зная о смуте, поднявшейся в моем разуме. Он отпустил несколько вежливых замечаний, мы обменялись мнением о погоде, обсудили последние политические события и убранство отеля «Уолдорф».

— Вы в прошлый раз, кажется, говорили, что бывали в Уиклоу во время поездки в Ирландию? — спросил он.

Простой вопрос привел меня в сильное замешательство.

— Да, то есть нет, да, конечно же я там бывала.

Он удивленно посмотрел на меня и сказал:

— Сегодняшнее утро напомнило мне, как освещаются солнцем макушки холмов в Ирландии. Вы должны были видеть это зрелище, если бывали в Уиклоу. Сассанахи[25] называют наши горы «сахарной головой», а мы, кельты, — «позолоченными зубцами».

Уинифред зашевелилась в кресле.

— А вот Даргл обходится без прозвища, — продолжил он.

Кресло снова заскрипело.

— Впрочем, не важно, — улыбнулся Родерик. — Кажется, вы в прошлый раз упоминали в разговоре отца Оуэна Фарли.

— Ах, мой дорогой отец Оуэн, — воскликнула Уинифред и подбежала к нам. Она преодолела свою приобретенную в Америке застенчивость, услышав дорогое имя.

Родерик быстро обернулся на голос дочери. Любой человек заметил бы с первого взгляда сходство между двумя этими людьми.

— Вы знакомы с отцом Оуэном, сэр? — спросила девочка, но Родерик не ответил, он словно окаменел, глядя на нее.

Он жадно вглядывался в ее черты и наконец нашел силы спросить:

— Кто ты, дитя?

Прямой грубоватый вопрос задел гордость Уинифред. Она выпрямилась во весь свой невеликий рост, поджала губы и сочла правильным не отвечать. Их одинаковая реакция при всем драматизме происходящего показалась мне комичной. Родерик тоже невольно улыбнулся, сделал движение к девочке, но я бросилась вперед, встала между отцом и дочерью и потянула ребенка за руку.

— Пойдем, — пробормотала я. — Мы торопимся!

Скомканно извинившись, я быстро попрощалась и, держа Уинифред за ладошку, понеслась из гостиной с такой скоростью, словно в отеле разразилась эпидемия чумы. Мы почти выбежали на Бродвей, хотя Родерик О’Бирн за нами не гнался. Я так торопилась, что позабыла на столе написанное письмо. К счастью, я успела запечатать и надписать конверт и была уверена, что метрдотель отправит его по нужному адресу.

Конечно, я знала, что Родерик обязательно придет ко мне и потребует объяснений. Знала я и то, что Уинифред лучше не присутствовать при нашей встрече, иначе мне придется ловчить и выкручиваться, опасаясь разоблачения не только от отца, но и от дочери.

— Мы поедем в парк, — сказала я Уинифред.

Уинифред подавленно молчала, она была потрясена нашим внезапным бегством и тем, что незнакомец назвал имя отца Оуэна. Откуда в центре Нью-Йорка взялся человек, знакомый со священником, живущим в затерянном ирландском графстве?

Мы шли по широким аллеям Сентрал-парка, который всегда так нравился мне. Наконец Уинифред прервала мои размышления:

— Почему вы испугались этого джентльмена?

— О нет, милая, тебе показалось.

— Но почему вы так побледнели, почему у вас дрожала рука, когда мы выбегали из отеля? Почему мы вообще убежали? — снова спросила она. — Мне понравился этот джентльмен.

— Правда? — воскликнула я. — Это замечательно, я очень этому рада!

Девочка не заметила непоследовательности моих действий и слов, очевидной для всякого взрослого человека. Вместо этого она продолжила:

— Только он очень грубо ко мне обратился.

— Он не хотел тебе нагрубить.

— Думаю, что нет, — медленно сказала девочка, — жаль, что мы так быстро ушли. Я хотела с ним поговорить. Он напомнил мне Найала.

— Найала? — переспросила я.

— Да, — ответила она, — конечно, он не седой, одет по-другому, а вот лицом похож.

Я вспомнила, что в какой-то момент мне тоже так показалось.

— Вы слышали? Он знает моего милого отца Оуэна. Интересно, откуда? Отец Оуэн никогда не был в Америке.

— Отец Оуэн — уважаемый священник, у него много знакомых в католической среде, — сказала я, неуклюже пытаясь выкрутиться.

Обойти весь Сентрал-парк за один день невозможно, к тому же мы начали уставать. Пообещав себе приехать сюда еще раз, мы вернулись ко мне в отель, собираясь отдохнуть перед ужином. Уинифред время от времени вспоминала о темноволосом джентльмене, хотя она была переполнена впечатлениями этого насыщенного дня. Я, в свою очередь, каждую минуту ожидала, что Родерик явится за объяснениями, но, к счастью, этого не произошло.

После ужина я вывела Уинифред на прогулку по городу, освещенному газовым светом фонарей, мы пополнили в магазине запас сладостей, чтобы она могла поделиться с подругами в школе. Так закончился для девочки этот долгожданный выходной, а на следующий день я отвезла ее в монастырь и оставила там в несколько подавленном настроении, как всегда бывает со школьниками после возвращения. После этого я начала готовиться к визиту Родерика.

Не прошло и недели, как мне принесли его карточку. Он стремительно вошел в гостиную, где я в это время читала у камина, лицо его было решительным и серьезным, и я снова поразилась его сходству с Найалом. Он быстро покончил с обычными приветствиями и сказал:

— Я думаю, вы согласитесь, что теперь не время для пустых разговоров. Я пришел узнать, что все это означает.

— Что вы имеете в виду? — пролепетала я, изо всех сил оттягивая время.

Несколько ночей я провела, продумывая в мельчайших деталях, что буду ему говорить, но при встрече совершенно растерялась и позабыла все свои заготовки.

— Я имею в виду то, — решительно сказал он, — что я видел вас в компании той самой девочки, которая промелькнула мимо меня в окне кареты. Я говорил вам о ней.

— Но откуда мне было знать, что именно эта девочка привлекла ваше внимание?

— Ну, прежде всего, — ответил он, пристально глядя на меня, — я подробно ее описал. Такой тип внешности здесь редок, ее нетрудно было бы узнать.

Он сделал паузу. Я молчала, так что он продолжил.

— Не сочтите за грубость, но мне кажется, вы точно знали, о каком ребенке я вам говорил.

— Почему вы так думаете? — спросила я.

— Потому что вы весьма странно повели себя в гостиной «Уолдорфа». Мое появление вас потрясло, не отпирайтесь. Когда девочка заговорила, вы совсем смутились и ни слова не дали мне вымолвить, а вместо этого схватили ее за руку и выбежали из отеля. Вы так торопились, что забыли письмо на столе — я отправил его за вас. Вы, кажется, ожидали, что я брошусь за вами в погоню и отниму ребенка?

Я не удержалась от смеха, и на его лице в ответ тоже проступило веселье сквозь тревогу, как солнце иногда светит из-за туч.

— Вынуждена признать, что в тот момент не хотела с вами разговаривать, к тому же я спешила.

— О, безусловно. Этого нельзя было не заметить, — согласился он с улыбкой.

— Может быть, вы присядете? — спросила я. — Мне неловко говорить с вами, когда вы стоите. Сядьте и согрейтесь у огня.

Он сел в указанное мной кресло, но не сменил темы.

— Могу я спросить, — продолжил он, — здесь ли девочка, которую я видел с вами?

— Нет, — коротко ответила я, радуясь, что мне не пришлось лгать.

— А где она?

— Этого я не могу сказать.

— Не можете сказать! — задумчиво повторил он. — Очень странный ответ. Может быть, вы хотя бы скажете мне, кто она?

— К сожалению, не могу, — твердо ответила я.

— Да что же это в самом деле! — вскричал он нетерпеливо. — Скажите мне, ради бога, в чем смысл этой мистификации?

— В том, что я торжественно пообещала держать в тайне ее имя и место рождения, — ответила я.

— В тайне от кого? — быстро спросил он.

Я замешкалась, подбирая слова, а затем вымолвила:

— От всех, кто будет спрашивать.

— Предполагалось, что их будет много? — с сарказмом поинтересовался он.

— Этого я не могу сказать.

Родерик откинулся в кресле и задумался, глядя на меня.

— В обычных обстоятельствах, — сказал он наконец, — я бы, разумеется, отнесся с уважением к вашему желанию сохранить тайну. Но есть причины, по которым личность этой девочки очень важна для меня.

Я смущенно и глупо заморгала, не придумав ничего подходящего. Любое мое слово выдало бы тайну, которую я пообещала хранить.

— Видите ли, я подозреваю, что вы пообещали скрывать ее имя именно от меня, — сухо сказал Родерик.

— Да нет, ну что вы!.. — возразила я. — Какие, право, странные фантазии!..

— Вы уверены, что эту тайну нужно сохранить несмотря ни на что?

— Полагаю, что да, — серьезно ответила я.

Он поднялся и стал ходить по комнате. Потом снова сел и подвинул кресло ближе к моему, как будто придя к какому-то решению.

— Поскольку вы не хотите быть со мной откровенной… — начал он.

— Поскольку я не могу, — тихо поправила я.

— Хорошо, поскольку вы не можете или не хотите, откровенным придется быть мне. Я должен рассказать вам кое-что.

Лицо его выразило такую печаль и тревогу, что я почти пожалела об обещании, данном Найалу.

— Я вырос, — сказал он, — в горах у долины Даргла, в старом фамильном замке, который, к тому времени как я родился, уже лет пятьсот как нуждался в ремонте. Своему широкому образованию я обязан родному дяде, безупречно благородному человеку, хотя и несколько эксцентричному.

Мне понравилось, как он говорит о Найале.

— Когда мне было двадцать пять лет, мы с ним серьезно повздорили из-за моей женитьбы. В тот год я женился на красивой девушке из хорошей семьи. Я порвал все связи с родней и сосредоточился на семье и работе, будучи начинающим журналистом. Через год у нас родилась дочь, а еще через пять лет моя горячо любимая жена умерла.

Он встал с кресла и подошел к окну, чтобы скрыть волнение, проступившее на лице. Слова давались ему с трудом, ведь он обнажал душу перед чужим человеком. Вздохнув, он продолжил:

— Говорить о семейных дрязгах всегда неприятно. После смерти жены ее родственники требовали, чтобы я отказался от ребенка, но это было неприемлемо и невозможно для меня. Поэтому в ночь после похорон я забрал девочку, усадил ее на коня, увез в старый замок и оставил на попечении надежной пожилой женщины, которая нянчила еще меня. К средствам покойной жены я не прикасался, а мои собственные дела шли совсем худо. Ясно было, что мне следует уезжать из Дублина, и я выбрал Америку. Мне нужно было заработать денег, чтобы потом вернуться в Ирландию к дочери и восстановить родовой замок, — такой была моя самая заветная мечта.

Он снова надолго замолчал, и я не решилась прервать его ни словом и не подала виду, что часть его истории мне уже знакома. Когда он заговорил снова, голос его изменился. Лицо его показалось мне усталым и изможденным, а голос дрожал.

— Какое-то время я исправно посылал деньги на содержание моей маленькой Уинифред, работал как вол и был счастлив. А затем получил письмо, по всей видимости, от священника. В нем сообщалось, что моя дочь умерла.

— Умерла! — воскликнула я. — Как жестоко! Как…

Я чуть было не заявила, что это ложь, но сдержалась. Родерик внимательно посмотрел на меня, но ничего не сказал.

— Это был суровый удар, — продолжил он, — после которого я отказался от намерения вернуться на родину. Что мне оставалось? Я продолжал работать и в конце концов преуспел, мои усилия увенчались успехом, однако никакая надежда или личный интерес больше не поддерживают меня.

Печальная история вызвала во мне настоящее ликование, и теперь я изо всех сил старалась стереть улыбку с лица. В самом деле, можно ли радоваться, слушая о таких горестных событиях? Но теперь я знала, что отец никогда не отказывался от Уинифред, что мечты Найала о восстановлении замка были как никогда близки к осуществлению. «Напишу сегодня же в Уиклоу, расскажу Найалу обо всем и попрошу разрешения открыть тайну Родерику», — решила я. Но до тех пор нарушать обещание я не собиралась.

— Вы так и не узнали, от кого было письмо? — только и спросила я.

— Нет, каким образом? Я написал в Уиклоу, но отец Оуэн был тогда в отъезде, в Риме, его замещал другой священник. Он ответил, что никогда не писал мне и не имеет никаких сведений о моем деле. Следующие письма к отцу Оуэну просто возвращались ко мне непрочитанными. Я написал миссис Мэхен, своей няне, которой оставил Уинифред. Она не ответила, возможно, переехала в другое место. Тогда я отправил письмо своему дяде, хотя много лет не общался с ним. Письмо вернулось ко мне нераспечатанным. Скорее всего он либо мертв, либо отправился в одно из своих путешествий.

— Это очень грустная история, — ответила я, отлично сознавая, что могу развеять его печаль несколькими словами.

Я могла бы сказать ему, что миссис Мэхен остается верной своему долгу, что Найал все еще бродит по холмам Уиклоу и, главное, что Уинифред жива и здорова.

— Очень грустная, — согласился Родерик. — И это при том, что Фортуна улыбнулась мне. Всё, к чему я прикасаюсь теперь, обращается в деньги. Мой роман выдержал несколько изданий, статьи наперебой печатают ведущие журналы, мои торговые операции проходят удачно, и страховой бизнес процветает. Старая-старая история, когда богатство приходит слишком поздно.

Я слушала человека, который глубоко страдал, находясь в шаге от счастья. Признаться, мне было лестно чувствовать себя орудием Провидения. Я сидела молча и удивлялась тому, как все нити судьбы этого хорошего человека вдруг оказались в моих руках. И я снова вспомнила первую встречу с Уинифред. Будь на моем месте более угрюмый и менее любознательный человек, вряд ли отец и дочь так скоро бы встретились. А если бы я не приехала в Уиклоу? Уинифред могла вырасти в экзальтированное, оторванное от жизни существо, несчастное и одинокое. Впрочем, пути Господни неисповедимы. Если бы не я, то, наверное, другой человек разрешил эту запутанную семейную загадку и соединил любящих людей.

— И вы не хотели снова увидеть свой старый дом? — спросила я.

— Зачем? — воскликнул он. — Там остались одни руины. Точно такое же пепелище я ношу в своей груди. Стоит ли ехать на другой край света, чтобы убедиться в том, что моя жизнь разрушена?

Несколько мгновений мы молчали. Потом Родерик встал и сказал:

— Девочка, которую я видел с вами, пробудила во мне надежду. Мне показалось, что я стал жертвой злого обмана, что моя дочь жива. Помните, она заговорила там, в гостиной отеля? Ее голос был эхом ушедшей юности, голосом моей жены. И вся она, ее волосы, ее внешность — это была точь-в-точь моя жена, какой я увидел ее впервые, за много лет до нашей женитьбы.

— Сходство часто бывает обманчиво, — заметила я.

Он тяжело вздохнул и поднял шляпу, собираясь уходить.

— Я ожидал от вас большего, — сказал он, — я глубоко уважал вас, даже считал другом и надеялся, что вы поможете мне раскрыть эту тайну. Знайте, что ваше молчание не остановит меня. Имейте в виду, я непременно выясню, кто этот ребенок.

В голосе его появились пугающие вкрадчивые нотки, которые живо напомнили мне о Найале, хотя в поведении нью-йоркского денди не было ничего от жестокости ирландского золотоискателя.

— Я хотела бы вам помочь, — официальным тоном ответила я, — но сейчас это невозможно.

Он подошел к двери.

— В таком случае не смею дальше пользоваться вашим гостеприимством, — холодно ответил он, — и без того я отнял у вас слишком много времени.

Мистер Родерик попрощался светским тоном, но при этом ясно дал понять, что разрывает наши приятельские отношения. Я сожалела об этом, но не могла нарушить обещания. Мы обменялись учтивым рукопожатием, и О’Бирн вышел из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь, словно раз и навсегда установив непреодолимую границу между нами. Я тяжело вздохнула, надеясь со временем вернуть расположение этого гордого и ранимого человека.

В тот же вечер я написала Найалу полный отчет о том, что услышала. Мое перо бежало по бумаге легко и радостно. Мне столько нужно было рассказать ему! Родерик остался верен дочери, дядюшке и старому дому. Родерик разбогател и хочет потратить богатство на исполнение мечты старика. Также я написала отцу Оуэну, заклиная его как можно скорее сообщить миссис Мэхен добрые вести. Если бы я могла перелететь через океан и рассказать об этом сама! Я представила, как морщинистое доброе лицо засияет и как возблагодарит Подателя всех благ за его милосердие.

Я писала, пока часы на каминной полке не пробили одиннадцать, а уличный шум за окном не уступил место ночной тишине. Мне казалось, что Уинифред стоит рядом, пока я пишу. Мне предстояло осторожно заронить в сердце девочки мысль об отце, которого она едва помнила, наделить его смутный образ живыми чертами и при этом не проболтаться о том, что мне известно. Как нелепо люди воздвигают стены между собой, не разобравшись, не дав возможности оправдаться или попросить прощения. Я была сердита на Найала из-за того, что он связал меня обещанием молчать. Его обида на племянника и болезненное предубеждение привели к тому, что отец и дочь много лет разлучены друг с другом, и это в высшей степени удручало меня.

Закончив письма, я позвонила коридорному и попросила немедленно отнести их на почту. Мне казалось, что они будут идти в Ирландию целую вечность и что я никогда не получу ответа. Потом я стояла у окна и смотрела на улицу, все еще ярко освещенную. Последние прохожие торопились домой из театров. Мимо отеля проезжали коляски и конки с запоздавшими пассажирами, большой город не замолкал даже в этот поздний час.

В четверг я, как обычно, отправилась навестить Уинифред. Она вышла в тускло освещенную приемную, и мне показалось, что часть ее прежнего сияния вернулась. Ее маленькую изящную фигурку не могло испортить даже форменное платье. Волосы она попыталась пригладить, как того требовали правила, но они все равно вились как вздумается. Глаза ее блестели, лицо, хоть и бледное, было ясным и здоровым. Она была так по-детски свежа и прелестна, что все посетители в приемной — а был день визитов — обернулись посмотреть на нее, и я слышала, как о ней шептались.

Мы поговорили о ее школьных делах — уроках и буднях монастырской жизни. Уинифред втянулась в утомительный распорядок дня, привыкла к новой среде и даже завела нескольких приятельниц.

— Я теперь пою в хоре, — сказала она, — и мне очень нравится. Вы пели в хоре, когда были девочкой?

— Нет, — ответила я, — у меня совершенно нет слуха.

— Мне кажется, что лучше всего мой голос звучит среди холмов. Помните дерево над Дарглом, на котором я любила сидеть? Мою песню река уносила далеко-далеко.

— Прекрасно помню, — согласилась я, — старинные ирландские баллады отлично подходят к твоему голосу. Но я рада, что ты заинтересовалась хором и уроками пения.

— Да, и многие другие уроки мне тоже нравятся. А еще мы ставим пьесу, я играю роль индианки.

— Это очень подходящая для тебя роль, — заметила я. — Ты выросла на воле и легко можешь вжиться в такой образ.

Говоря это, я осознала, что окружающим сразу бросается в глаза дикая, свободная грация Уинифред, присущая всем детям Природы.

— Вот и сестра, которая раздавала роли, то же самое сказала, — согласилась девочка. — Быть индианкой весело: я ношу перья на голове, крашу лицо, юбка у меня из бусин и покрывало, вышитое перьями! Вот бы Барни с Мойрой удивились!

И она рассмеялась, вообразив эту картину.

— Бабушка бы тоже удивилась, — вздохнула я. — Жаль, что она не сможет на тебя посмотреть, даже если ты будешь стоять прямо перед ней.

— Бедная бабушка, — тихо сказала Уинифред, — увидеть бы ее сейчас… Но что толку мечтать об этом.

С недетским самообладанием, которое я часто в ней замечала, она сменила тему.

— Уинифред, — наконец спросила я, — а ты помнишь своего отца?

Она удивилась неожиданному вопросу.

— Я уже говорила вам, мне кажется, что это он хлопнул дверью, когда поссорился с моей мамой.

— Да, — согласилась я, — думаю, это был он.

— По-моему, он был не очень добрый человек, — задумчиво продолжила Уинифред. — Наверное, это он увез меня в замок. Помню, что он был одет в черное и казался грустным. Он взял меня за руку, мы вышли из дома и пошли по улицам, а потом он посадил меня на лошадь перед собой и увез. Вот и все, что сохранилось о нем в моей памяти.

— Знаешь, Уинифред, дитя мое, говорят, что он жив, — заметила я. — Ты бы хотела увидеть его снова?

— Конечно, — воскликнула она, — но раз он столько лет не подавал о себе вестей, то, значит, не хочет меня видеть. Мы ничего друг о друге не знаем.

— Я никогда тебе не говорила, Уинифред, — продолжила я, — но с твоим отцом я была знакома. Он добрый и благородный человек.

— Правда? — удивилась Уинифред. — Почему же тогда вы раньше мне об этом не говорили? — На ее личико набежала тень, и в голосе зазвучала потаенная давняя обида. — Впрочем, не важно. Я ему не нужна, иначе он бы не бросил меня.

Это было вовсе не то направление мыслей, которое я пыталась привить девочке, я испугалась, что все испорчу.

— Может быть, он думал, что ты умерла? — предположила я.

Уинифред недоверчиво рассмеялась и покачала головой. Я еще в Ирландии замечала, что в минуты волнения или беспокойства девочка срывала цветок или листочек и рвала его на мелкие кусочки. Теперь на ее лице застыла тревожная улыбка, в руках за неимением цветов она теребила носовой платок.

— Уинифред, — тихо и твердо сказала я, наклоняясь к ней, — ты не должна допускать мысли о том, что твой отец забыл тебя или никогда не любил.

Слезы показались у нее на глазах, но она усилием воли подавила их и опять сменила тему, потому что была крайне взволнована. У ее отца была такая же привычка.

— Вы же никогда не видели нашу классную комнату? — спросила она.

Я ответила, что нет.

— Тогда я спрошу, можно ли вам ее показать, — сказала она и отправилась за разрешением.

Мы поднялись по широкой лестнице и прошли по сверкающему, чисто вымытому коридору со сводчатыми потолками и окнами. Уинифред пританцовывая шла впереди, показывая мне дорогу.

Она открыла дверь в пустую классную комнату с наполовину стеклянной дверью и низкими широкими окнами. Там стояли ряды парт, а на возвышении красовался стол для учителя. По стенам висели географические карты, гравюры с изображением сцен из Священной истории, полки украшали статуэтки Пресвятого Сердца и Пресвятой Девы, перед которыми стояли цветы в изящных вазах. Одну из стен занимала огромная доска.

Уинифред прошла к одной из парт у окна и воскликнула:

— А это моя!

Я подошла к ней и села на стул, надежно прикрученный к полу. В это мгновение на подоконник прилетела птичка, устроилась поудобнее, повертела головкой и вдруг защебетала.

— Она часто прилетает, — Уинифред посмотрела на маленькую бурую птичку с нежностью, — иногда я кормлю ее крошками. Она напоминает мне о малиновке отца Оуэна. Интересно, она может перелететь океан?

Я рассмеялась.

— Или передать привет другой птице.

— Но не раньше весны, — серьезно сказала Уинифред. — Когда я вижу эту птичку в холодные ненастные дни, то вспоминаю слова отца Оуэна: «Малиновка трудится в любую погоду, да еще пытается петь и веселиться».

— Наверное, ты пытаешься ей подражать? — спросила я.

— Не очень-то мне весело. Наставницы говорят, что я упрямая и непостоянная и настроение у меня меняется дважды в день.

Я ничего не сказала, и тогда она продолжила:

— В Ирландии меня называли Своенравной Уинифред, потому что никто не мог заставить меня поступать по чужой воле. Бабушка Мэхен говорила, что я изменчива, как холмы: когда солнце заливает их светом, они становятся золотыми, а в пасмурный день они темные и угрюмые.

— Как Найал, — добавила я.

— Не смейте говорить плохо о Найале! — воскликнула Уинифред с внезапной страстью.

— Я ничего дурного не имела в виду, но у него действительно изменчивая натура, — сказала я. — Ты далеко от холмов, в Нью-Йорке погода подолгу остается неизменной, изо дня в день. Может быть, и тебе следует поучиться такому постоянству?

— Поначалу мне было тяжело, очень тяжело, но теперь легче. Еще чуть-чуть побуду здесь и тоже научусь быть ровной, как гладь залива Нью-Йорка.

В глубине души я сильно сомневалась, что такие перемены в принципе возможны, но ничего не сказала. Я попросила показать мне содержимое ее парты, и она поочередно достала оттуда карандаши, ручки, цветные мелки, тетради, грифельную доску, учебники. Там же хранились четки и молитвенник. В книге лежали переводные картинки, подаренные учителями в награду за успехи. Одну из картинок она вытащила и протянула мне.

— Помните, мне ее подарил отец Оуэн?

— Эта та, которую он велел тебе взять из молитвенника? — спросила я.

— Да. В тот день вы сказали мне, что увезете меня в Америку.

— Да, я помню этот день.

— Как я вас возненавидела! — пылко сказала Уинифред. — Мне казалось, что буду ненавидеть вас и дальше, но мы пошли в церковь, и отец Оуэн заиграл на органе…

— Музыка обладает властью над людьми, — объяснила я. — Вряд ли она успокоит дикого зверя, но рассерженную маленькую девочку — легко. Хорошо, что ты изменила свои чувства ко мне, иначе мы с тобой не поехали бы в Америку вдвоем.

Глаза ее блеснули.

— Может быть, — продолжила я, — ты сожалеешь о своем согласии ехать со мной, о моя Своенравная Уинифред?

Она весело рассмеялась и ответила:

— Не считайте меня неблагодарной. Я рада, что поехала, как будто поднялась на вершину холма, откуда окрестность видна гораздо дальше. Америка — чудесная страна, и я увидела здесь много нового.

— Но ты убедилась, что здесь нет золотых улиц, — улыбнулась я, — нет деревьев с золотыми листьями и птиц с драгоценным оперением.

— Да уж, все эти истории — выдумка, такая же как ведьмины кольца, — вздохнула Уинифред, — и это немного грустно. Но зато здесь мне показали, какой следует быть «истинной леди». Найал и бабушка ни за что не смогли бы мне объяснить, в чем заключается смысл этих слов.

Я была в высшей степени удовлетворена тем, что к этому выводу она пришла самостоятельно, без моих подсказок и помощи. Уинифред оценивающе оглядела меня, словно хотела еще что-то добавить, но промолчала. Я утешила себя мыслью, что девочка, возможно, причислила и меня к избранному классу женщин, хотя я бы не поручилась, что именно это прочла в ее дерзком синем взгляде.

— Вы ко мне очень добры. Я благодарна и люблю вас, — сказала она снисходительно, как будто маленькая принцесса.

— Тебе нравится в монастыре? — спросила я.

— Здесь тихо и мирно, как в церкви, я много нового узнала о Господе, о Пресвятой Деве и о святых. Наши наставницы отличаются от всех людей, которых я видела раньше.

Я была совершенно довольна этим ответом. Беседуя, мы вернулись в приемную. Уинифред разрешили проводить меня до ворот, и она побежала за своим пальто, а я осталась перемолвиться парой слов с монахиней. По лицу ее невозможно было определить возраст: глаза сияли чистотой и молодостью, но морщинки говорили о большом жизненном опыте.

— Уинифред — способная ученица, но она сорвиголова, — улыбнулась монахиня. — Чтобы обуздать ее неукротимый нрав, мы прибегаем к ласке и предлагаем ей компромиссы. Если она не убеждена в том, что наши требования законны, никто и ничто не заставит ее подчиняться. С ней бывает нелегко, но всегда интересно.

— А как она приняла строгие правила и монотонную жизнь в монастыре?

— Конечно, она бунтовала. Ее, словно птицу, все время тянет на волю, жизнь под крышей, по распорядку для нее тяжела, но чрезвычайно полезна. Я знаю, что впоследствии она не раз вспомнит с благодарностью наши суровые правила. Только так она сможет избежать досадных ошибок юности, научится ко всему относиться с разумной осмотрительностью.

Я согласно кивнула.

— Первое время она всячески демонстрировала независимость, была колючая, словно еж, — сказала монахиня, — но уже через месяц она заметила, какими нелепыми выглядят вспышки ее ярости. Впрочем, у этой девочки даже недостатки очаровательны. Она по натуре добра и наделена щедростью, кроме того, в ней есть врожденное благородство, утонченность настоящей леди. Она боготворит Ирландию, и, наверное, после окончания курса ей лучше вернуться домой. Боюсь, она зачахнет без своих зеленых холмов.

— Я очень рада это услышать, — от всего сердца сказала я, — это совпадает с моим собственным впечатлением о ней.

— Она очень умна, — продолжила монахиня, — во многом опережает своих ровесниц и уже получила неплохое образование, хотя и неровное.

— Если бы вы видели ее наставника… эксцентричный, но весьма образованный человек.

— Что ж, это многое объясняет, — сказала монахиня. — И еще у нее отличный голос. Учителя музыки не нарадуются.

Наш разговор прервала Уинифред, которая появилась в пальто и шляпке. Она сделала изящный реверанс учительнице, и мы вдвоем вышли на улицу, пройдясь рука в руке по хрустящему новому снегу. На западе небо уже начало темнеть, снег отливал розовым закатным светом. У ворот мы постояли несколько минут, Уинифред с тоской смотрела на улицу, словно безмолвно просила взять ее с собой.

— Когда вы учились в школе, вам тоже тяжело давалась география? — со вздохом спросила девочка.

— Еще бы! — я припомнила свои собственные отчаянные попытки справиться с этой наукой. — Я думала, что зря трачу время, зазубривая названия столиц и климатических зон. А вот теперь, отправляясь в очередное путешествие, с благодарностью вспоминаю нашу строгую мисс Лидсен, — я не потеряюсь ни в пустыне, ни в тропическом лесу.

Уинифред засмеялась.

— Ну вот завтра у нас география, древняя история и алгебра. Жуткая алгебра! Так что мне нужно идти готовить уроки.

— До свидания, дорогая! — попрощалась я. — И пожалуйста, Уинифред, не забудь упомянуть отца в молитвах. Попроси о встрече с ним в этом мире.

— Не забуду, — пообещала Уинифред, — я всегда молюсь за маму, которая уже умерла.

— И это правильно, милая, но о живых тоже забывать нельзя. До свидания!

— Я собираюсь бежать всю дорогу обратно, — объявила она.

— Очень хорошо. Я постою и посмотрю на тебя. А теперь беги!

Она убежала, стройная и грациозная, как лань, а я глядела ей вслед и вспоминала, как ловко она прыгала с камня на камень по долине Даргла, пугая меня своим безрассудством. Оглянувшись на крыльце, она весело помахала мне рукой и скрылась за дверью.

«Может быть, ей стоило бы провести в монастыре несколько лет, чтобы исправить необузданный нрав и придать необходимый лоск, — подумала я. — Но когда Найал получит мое письмо, он потребует немедленного воссоединения семьи. Кроме того, скрывать девочку от Родерика будет нечестно. Я должна все ему объяснить, как только Найал мне разрешит это сделать». Я размышляла об этом по дороге к городу и надеялась скоро получить весточку из Ирландии.

Время в Нью-Йорке летит быстро, часы складывались в дни, дни — в недели, недели — в месяцы. Погруженная в суету дел, я не сразу поняла, что мои письма в Уиклоу остаются без ответа.

Раз или два я встречала Родерика О’Бирна, но он едва раскланивался со мной при встрече, да и мне нечего было ему сказать. Каждое утро я расспрашивала коридорного, и каждое утро он отвечал мне, что писем не было.

Наступили рождественские каникулы, воспитанницы разъехались из школы, и Уинифред все это время провела со мной. Я нарочно старалась так выбирать маршруты и развлечения, чтобы ни в коем случае не встретиться с Родериком О’Бирном. Какое-то время мои манипуляции были успешными, до тех пор пока мы не отправились однажды вечером на концерт симфонической музыки.

Войдя в полутемный зал из ярко освещенного холла, я сослепу не сразу заметила группу мужчин, стоящих у стены, а когда пятно бывшего света рассеялось перед моими глазами, я увидела того, кого избегала изо всех сил. Родерик О’Бирн заметил нас и не отрывал глаз от лица Уинифред. Вечер моментально утратил для меня всю прелесть, достаточно сказать, что блестящей игры музыкантов я почти не слышала. Я затряслась как в лихорадке, и, вспоминая о том вечере, до сих пор не могу вспомнить, что играли на сцене. Все слилось в моем испуганном сознании — я не отличила бы рондо от каприса, а флейту от виолончели. Единственной ясной мыслью, единственным желанием моим было немедленно бежать из зала. Я мяла в руках программку, избегая смотреть по сторонам.

Неожиданно Уинифред тронула меня за руку и прошептала:

— Смотрите, это тот джентльмен, которого мы встретили в отеле.

Она смотрела на него как завороженная, и наконец их глаза встретились. Обливаясь дурнотой, еще до окончания концерта я торопливо поднялась, совершенно искренне пожаловалась на жару и шепнула Уинифред, что мы должны уйти. К моему облегчению, Родерик за нами не последовал. Его безупречное воспитание оградило нас от неприятной сцены, но на следующее утро мне принесли записку от него.

Я немедленно ответила.

Отправив записку, я спустилась в холл, чтобы узнать насчет своих писем, и снова получила учтивый отрицательный ответ.

— Ради всего святого, — бормотала я, поднимаясь на лифте в номер. — Почему они не отвечают? О чем они думают? Неужели не ясно, как я тревожусь?

Все рождественские каникулы, пока Уинифред была со мной, я не могла избавиться от переживаний. Мысли мои вновь и вновь летели в Ирландию, и воображение порождало все новые ужасы. То мне казалось, что случилось землетрясение, в результате которого Уиклоу ушло под землю со всеми жителями. То я боялась, что произошел невиданной силы пожар. То мне представлялось, что корабль с почтой попал в шторм и пошел ко дну. Все мои опасения сводились к тому, что я никогда-никогда не получу долгожданного ответа. Тревога усугублялась тем, что я не могла ее ни с кем разделить. По понятным причинам, мне приходилось все скрывать от Уинифред, признаюсь, это было очень непросто.

Однажды днем мы вышли гулять вместе с девочкой. Мы помолились в соборе, куда мы заходили ежедневно, а затем присоединились к праздничной толпе, штурмующей универсальные магазины. Уинифред была в восторге от этого нового опыта. К тому же она не переставала удивляться множеству людей в Нью-Йорке.

— Откуда они все взялись? — восклицала она. — И где они живут? Неужели всем хватает домов?

Мне пришлось объяснить, что у большинства горожан есть кров над головой, но попадаются и бездомные. Этот факт, о котором раньше девочка не задумывалась, настолько потряс ее, что она расплакалась и долго не могла успокоиться. Снова и снова она выпытывала у меня подробности положения бедняков в больших городах. Она твердила об этом всю дорогу домой, а когда я предложила купить конфет, она попросила меня отдать деньги бедным. Так мы и сделали. Я протянула ей некоторую сумму денег и посоветовала разделить между несколькими нищими. Она подала милостыню слепцу, несчастному ребенку и старушке.

— Здесь столько бедняков! — сказала она. — В Ирландии их тоже много, но у них есть хотя бы ветхие хижины, к тому же им всегда помогают соседи.

— Бедность в большом городе куда более тяжелое зрелище, чем в деревне, — согласилась я.

— Правда, в голодные годы и в Ирландии бывает трудно, — сказала Уинифред. — Найал рассказывал мне об этом.

— Пусть твое сердце навсегда останется таким же добрым, дитя, — сказал кто-то.

Мы обе обернулись. Впрочем, я могла и не делать этого, поскольку узнала голос. Он принадлежал Родерику О’Бирну. Уинифред мгновение смотрела на него, а потом протянула руку.

— Я нечасто разговариваю с незнакомцами, — сообщила она, — но вы мне нравитесь.

Лицо Родерика вспыхнуло, и он как будто хотел что-то сказать, но сдержался с видимым усилием. Потом все-таки произнес:

— Надеюсь, у меня будет возможность заслужить твое расположение.

Затем он повернулся ко мне, все еще сжимая ладошку Уинифред в своей сильной загорелой ладони.

— Не бойтесь, я не украду у вас девочку, я умею быть терпеливым и подожду. Просто я услышал ее голос и не смог сдержаться, чтобы не заговорить.

— Если вы не будете достаточно терпеливы, я увезу девочку из Нью-Йорка, — погрозила я полусерьезно.

— Нет-нет! — воскликнул он. — Позвольте мне видеть ее иногда и слышать ее голос, клянусь, я не задам ни единого вопроса. Я даже не спросил ее имени.

— Меня зовут Уинифред, — сообщила девочка, внимательно слушая наш диалог.

— Святые небеса! — прошептал Родерик и смертельно побледнел.

Не дожидаясь дальнейших расспросов, с суровой физиономией я увлекла девочку за собой. Свернув за угол, мы поспешили к Бродвею, где немедленно сели в вагон канатной дороги, как и в прошлый раз. «Когда же в конце концов этот старый безумец Найал ответит на мое письмо! — думала я, не на шутку рассерженная. — Сколько можно держать нелепое обещание? И когда наконец я смогу ответить на вопросы Родерика? Он сочтет меня вздорной, строптивой старухой — и будет совершенно прав!»

— Почему мы снова так быстро ушли от этого джентльмена? — с обычной дерзостью и прямотой истинного О’Бирна спросила девочка, когда мы вернулись в отель. — Мне кажется это невежливым!

— Уинифред, — строго сказала я, — веди себя прилично.

— Довольно! — закричала она. — Мне надоело быть истинной леди! Я хотела поговорить с этим джентльменом. Мне показалось, что мы с ним знакомы, к тому же он знает отца Оуэна.

Развязка близилась, и я с каким-то внутренним облегчением думала, что все может открыться и без моего участия. Все же я решила до конца сохранять верность Найалу. Между прочим, он обещал найти меня на краю света и убить, если проговорюсь. Я всерьез обдумывала необходимость увезти девочку из Нью-Йорка, если в ближайшее время из Ирландии не будет никаких новостей. «Можно отправиться в Канаду, например», — думала я малодушно. Меня успокаивало только то, что каникулы подошли к концу и что Уинифред завтра уедет в школу. Она относилась к этой перспективе довольно прохладно, как любой ребенок, который почувствовал свободу долгих выходных дней.

Я привезла ее в монастырь утром, перед занятиями.

— Возможно, ты недолго пробудешь здесь, — предупредила я девочку, — так что советую тебе в полной мере насладиться школьными буднями. Может быть, ты скоро пожалеешь о них. Найал пошлет за тобой, и тогда ты простишься со своими товарками и наставницами.

Мои предупреждения нисколько не испугали Уинифред. Она захлопала в ладоши.

— Я так хочу увидеть бабушку, и отца Оуэна, и Найала, и всех остальных! Вот бы тот джентльмен, которого мы встретили, тоже поехал с нами. Попросите его, может быть, он согласится?

— Все будет хорошо, — уклончиво ответила я. — Думаю, очень скоро ты будешь видеться с ним чаще.

— В самом деле? — спросила она. — Это будет чудесно! Вы в этом уверены?

— Почти, — ответила я.

В это время раздался звонок к первому уроку и я поспешила прочь, чтобы увильнуть от дальнейших вопросов.

Минул февраль, затем март, но я так и не получила ответа на свои письма. Начался апрель, изменчивый в этом году: ясные утра сменялись дождливыми днями, а после летней жары наступали заморозки.

Однажды я сидела в своей гостиной в отеле, вышивала и смотрела в окно. Вдруг раздался стук в дверь. Вошел торжествующий коридорный с двумя письмами на подносе. Сердце мое прыгнуло, когда я схватила их и увидела ирландские марки. Я сжимала письма в руке и читала адрес на них, оттягивая момент, когда придется распечатать их: меня охватил странный ужас. А что, если Найал будет настаивать, чтобы я продолжала молчать, или велит вернуть Уинифред в Ирландию, не раскрывая тайны Родерику? Дрожащей рукой я сломала печать на одном из писем. Буквы сливались перед моими глазами, так что я с трудом сосредоточилась.

Первое письмо, которое я открыла, было от Найала. Его почерк, напоминающий арабскую вязь, я хорошо запомнила — так же были написаны инструкции, которые он оставил мне в Ирландии.

В конце письма стояли несколько древнеирландских слов, которых я, разумеется, не поняла. Голова у меня кружилась от радости, сердце часто-часто билось в груди от ликования. В эту минуту я готова была броситься на поиски Родерика по всему Нью-Йорку, он должен немедленно узнать, что руины его жизни существуют только в его воображении. Поразмыслив, все же я пришла к выводу, что послать ему записку и пригласить его к себе будет правильнее.

Второе письмо написал отец Оуэн. Конечно, он уже не мог обрадовать меня сильнее, но я с жадностью прочла о малейших подробностях происшедшего.

Несколько раз с удовлетворением перечитав письма, я решила, что не смогу оставаться в стороне от развязки этой истории и поеду в Ирландию, чтобы своими глазами все увидеть. Снова попасть в чудесный изумрудный край, увидеть залитые солнцем холмы, прикоснуться к радости любящих сердец.

Я написала Родерику короткую записку с просьбой прийти как можно быстрее. Была суббота, и я ожидала его не раньше понедельника. Воскресенье прошло в ожидании. Вечером я снова отправилась на ужин в салон на Марри-Хилл, втайне надеясь увидеть его там и поговорить. И действительно, войдя в гостиную, я сразу заметила его высокую фигуру у камина. Он махнул мне рукой, но не сделал движения навстречу, и я испугалась, что он решил меня избегать. Когда гости последовали в столовую ужинать, я подошла к нему и шепнула:

— Вчера я отправила вам записку. Пообещайте исполнить мою просьбу.

— Вы мне писали? — спросил он, подняв бровь.

— Да.

— О чем же?

— Я просила вас навестить меня завтра утром. Но не смею задерживать, вас ждет дама.

Он обернулся к девушке, шедшей рядом с ним, и попросил извинения за невнимание. Воспитание не позволяло ему оставить спутницу, как ни хотелось ему поговорить со мной, никакие чувства не отразились его лице. Он был по-прежнему учтив и спокоен, хотя я видела, что он угнетен и подавлен. Пожалев, что испортила ему ужин, я уселась рядом с блестящим адвокатом, который славился остроумием, и мы прекрасно провели время за беседой. Сразу после ужина Родерик подошел ко мне и сел в кресло рядом.

— Что вы хотели мне сказать? — спросил он с нервной улыбкой. — Мне нужно это услышать немедленно.

— Родерик, — сказала я, чувствуя даже некоторое удовольствие от возможности его подразнить, — если бы я была хорошенькой юной дамой, вроде той, что вы только что покинули, то была бы покорена вашим напором. Но поскольку глаза в очках не замечают чар, а седина дарует нам мудрость, вам придется подождать до понедельника. Приходите завтра ко мне в отель на Пятой авеню, там и поговорим.

Он с видимым облегчением рассмеялся, потому что понял по тону: новости у меня хорошие.

— Неужели вы даже не намекнете? — воскликнул он.

— Помилуйте, Родерик, если я намекну, тогда зачем вам приходить завтра?

— Это жестоко.

— Ну хорошо, суть в том, что вам придется как можно скорее предпринять поездку в Ирландию.

— В одиночестве?

— Да.

— И что будет, когда я приеду туда?

— Вы обрадуетесь, что приехали.

Он серьезно и внимательно посмотрел мне в глаза:

— Не напрасно ли это? Не глупа ли эта затея?

— Вы считаете глупцом себя или меня? — спросила я.

— Вы еще спрашиваете! — рассмеялся он. — Мужчина, который выполняет желания женщины, почти всегда глуп.

— Но вы поедете?

Он задумался.

— Да, — ответил он, — если вы мне кое-что пообещаете.

— Что же?

— Что все мистификации на этом закончатся.

— Это я вам обещаю торжественно, — ответила я, — вы все узнаете в Ирландии.

— Скажите мне, — спросил он, меняя тон, — как поживает Уинифред?

— Она здорова и счастлива.

— Вы передадите ей подарок от меня?

— Вы и так завоевали ее сердце, — шутливо сказала я. — Она только и говорит, что о «том джентльмене».

Лицо его осветилось радостью. Он достал из жилетного кармана маленькую коробочку с очаровательным колечком, украшенным зеленым изумрудом.

— Это цвет надежды и цвет Ирландии, — сказал он.

— Хорошее предзнаменование, — заметила я, разглядывая сверкающий камень.

— Передайте это Уинифред от неизвестного друга, — попросил Родерик. — Я ношу кольцо с собой с того самого дня, когда встретил вас на концерте, надеясь на случайную встречу.

— Она будет в восторге. Хотя, как вы понимаете, ей не позволят его носить в монастырской школе.

— Ах, так она в монастыре! — воскликнул он. — Тогда пусть хранит кольцо как напоминание обо мне.

Я смотрела на подвижное выразительное лицо Родерика и думала, что Уинифред похожа не только на покойную мать, но и на отца. Неуловимая гармония, которая заставляла прохожих оборачиваться на наследницу древнего ирландского рода, была присуща облику ее отца, хотя прожитые годы переплавили в нем прелесть юности в благородное обаяние зрелости.

— Вы считаете, что девочка похожа на вашу покойную жену? — спросила я.

— Уверен в этом, — твердо ответил он.

По какой-то прихоти я не ответила на его незаданный вопрос, хотя больше у меня не было причин скрывать правду.

— Вы крайне жестоки со мной все это время, — упрекнул он. — Это свойство, присущее всем женщинам.

— Не приписывайте мужских пороков слабому полу, — ответила я, — лучше расскажите о вашей покойной жене.

Лицо его сразу дрогнуло и стало мягче.

— Она была красавицей, — начал он. — Мы познакомились в Дублине, когда ей было всего пятнадцать, а мне двадцать два года. Представьте себе вашу подопечную, Уинифред, но только не такую подвижную и порывистую. Моя жена обладала плавной грацией королевы. Увидев ее впервые, я не мог больше думать ни о ком другом. Когда ей исполнилось восемнадцать, мы поженились. Наш брак нельзя было назвать безупречным, между нами были противоречия, но я продолжал любить ее так же, как в первую нашу встречу. Она умерла в двадцать четыре года. И хотя с тех пор прошло девять лет, я до сих пор помню жену все так же ярко…

Он мягко улыбнулся и, по своему обыкновению сменив тему, вкрадчиво сказал:

— А теперь я расскажу вам о той безделушке, которую я передал для Уинифред. Кольцо принадлежало моей жене, когда ей было столько же лет, сколько сейчас Уинифред. Девочка получит его, — он глубоко вздохнул и сурово взглянул на меня, — поскольку это кольцо ее матери.

Я вскочила, и Родерик резко поднялся вместе со мной.

— Вы станете это отрицать? — спросил он, холодно прищурив глаза.

Я промолчала.

— Ради бога, скажите, Уинифред — моя дочь?

Я согласно кивнула, у меня больше не было причин беречь эту тайну.

— Но я прошу вас не торопить события, — сказала я. — Вам нужно ехать в Ирландию, и обещаю — ваше дитя останется с вами навсегда.

— Я подожду, — тихо сказал он, — хотя это будет нелегко.

Мы пожали друг другу руки, и я немедленно откланялась, потому что у меня не было сил продолжать непринужденную светскую беседу.

Вернувшись домой, я написала Найалу, что через пару месяцев привезу девочку в Ирландию.

В следующий визит в монастырь я подарила Уинифред кольцо, не открыв, что оно принадлежало ее матери. Мне казалось, что только отец имеет право сообщить об этом. Как я и предвидела, она пришла в восторг и сразу надела его на палец. Монастырские правила запрещали носить украшения, девочка, узнав об этом, попыталась взбунтоваться.

— Хорошо, дорогая, ты можешь носить его, если хочешь, — небрежно сказала я. — Но если мать-настоятельница заметит блеск на твоем пальце, ты можешь лишиться дорогого подарка навсегда. Таковы правила.

Уинифред надулась и неохотно убрала колечко в карман платья. Пока мы прогуливались с ней по монастырскому двору, она то и дело доставала украшение и любовалась на его яркий зеленый блеск.

— «Тот джентльмен» сказал, что это цвет надежды? — спросила она.

— Да, — улыбнулась я, — а еще что это цвет Ирландии, не зря ее называют Изумрудным островом.

— Передайте ему, когда встретите, — велела девочка, — что я буду смотреть на кольцо, когда поют птицы, когда играет орган и когда светит солнце. Всякий раз, когда я счастлива.

Я не торопилась рассказывать ей о скорых переменах, чтобы не мешать ей спокойно учиться. Вместо этого уведомила наставниц, что обстоятельства вынуждают забрать ребенка из школы до срока, и, признаться, была очень довольна, видя их огорчение. Уинифред искренне полюбили в монастыре за ее пытливый ум, яркий темперамент, доброту и оптимизм, кроме того, она стала гордостью школы, одной из лучших учениц.

Прежде чем отправиться за океан, мне хотелось посетить вместе с Уинифред Ниагарский водопад и еще некоторые достопримечательности, чтобы у нее остались об Америке самые лучшие, незабываемые впечатления. В непринужденной обстановке легче было приготовить девочку ко встрече с отцом. Тем временем Родерик купил билет на пароход линии «Кунард» и совершал последние приготовления перед отплытием. Он хлопотал о том, чтобы перенести в Европу бизнес и продать некоторые активы, твердо решив не возвращаться в Новый Свет.

Майским утром Уинифред попрощалась со своими учителями и школьными подругами. Она успела привыкнуть к школе, и теперь испытывала двойственные чувства, покидая закрытый мирок, в котором ей довелось провести целый учебный год. Она радовалась скорому возвращению домой, но в то же время грустила, расставаясь со школьными подругами и наставницами.

Вскоре печальные мысли ее развеялись, потому что мы отправились к Ниагарскому водопаду. Уинифред предполагала, что зрелище это будет прекрасным, потому что в Уиклоу часто любовалась водопадами, однако не думала, что Ниагара настолько грандиозное зрелище. Огромная масса воды, низвергающаяся вниз, странно смутила девочку. Целый день мы любовались окружающей панорамой, а затем по реке отправились через знаменитые пороги на пароходе. Потоки ревущей воды пугали даже самых смелых пассажиров, но Уинифред смотрела вокруг с восторгом, ей нравилось бурное течение, отдаленно напоминающее о водопадах Уиклоу.

Оттуда на несколько дней мы вернулись в Нью-Йорк и занялись приятным делом. Мы носились по городу в поисках подарков, не забыв ни миссис Мэхен, ни Найала, ни отца Оуэна, не говоря уж о Барни и Мойре. После этого направились в Пенсильванию, одно из самых чудесных мест в Соединенных Штатах, и проехались на поезде по Аллеганам. На высоте шестидесяти футов над пропастью там устроен массивный решетчатый мост на высоких сваях, скрепленных железными ригелями. По нему пустили железную дорогу. Глядя в окно вагона, мы видели хвост нашего поезда, который шел на головокружительной высоте. Уинифред бесстрашно глядела на глубокую пропасть под нами, оставаясь безмятежной и заинтересованной. Остальные пассажиры чувствовали неуверенность и страх, глядя на это грандиозное творение человеческой инженерной мысли.

Я не могла лишить себя удовольствия и решила напоследок показать девочке Вашингтон, чтобы ее впечатления об Америке приобрели законченность. Я много рассказывала ей об отцах-основателях Соединенных Штатов, о войне за независимость, о Гражданской войне Севера и Юга. Казалось, белоснежные стены Капитолия помогали оживлять для девочки недавние исторические события.

Я знала, что наше путешествие навсегда останется в ее памяти. Изумрудный остров будет первой и главной любовью Уинифред, но я надеялась, что в сердце маленькой ирландки найдется место и для Американского континента, с его современными городами и разнообразными природными ландшафтами.

Однажды вечером мы прогуливались в тени Капитолийского холма, и Уинифред сказала:

— Если я расскажу Барни и Мойре хотя бы половину того, что увидела, они скажут, что все это время я находилась в стране фей. Но Ирландию я все равно люблю больше всего.

— Мы отплывем из Нью-Йорка следующим пароходом «Уайт Стар».

Уинифред вертела на пальце колечко и вдруг сказала, как будто прочитав мои мысли:

— Я бы хотела повидать «того джентльмена» и поблагодарить за подарок. Вероятно, я больше никогда его не увижу. Но почему-то он кажется мне смутно знакомым, как будто давным-давно мы встречались с ним. Иногда я думаю, что именно он спорил с моей мамой, леди в желтом. Но мне трудно представить, чтобы «тот джентльмен» сердился.

— Тот, кто спорил с леди в желтом, — твой отец, Уинифред, — мягко сказала я, — и скорее всего он очень любил твою мать.

— Правда? — просто спросила Уинифред.

— Уверена, что он считал ее самым прекрасным созданием в мире.

Уинифред удовлетворенно вздохнула и сменила тему.

Субботним утром мы взошли на борт огромного парохода и после приятного путешествия прибыли в Ливерпуль точно по расписанию. В долину реки Даргл из Дублина мы приехали на коляске, и всё вокруг казалось сном. Я заранее написала хозяину гостиницы, чтобы он приготовил нам комнаты. Его угрюмое лицо осветилось доброй улыбкой, когда он увидел нас.

— Добро пожаловать, мэм! И вы, мисс Уинифред, душечка!

Взволнованная Уинифред пожала ему руку и в этот момент увидела Мойру и Барни. Брат с сестрой стояли чуть поодаль, Барни держал в руках головной убор и задорно улыбался, а разрумянившаяся Мойра теребила передник, ожидая, когда маленькая мисс их заметит.

Уинифред завопила от радости и бросилась к друзьям детских игр, они побежали ей навстречу.

— Мисс Уинифред, а это точно вы? Не призрак с холмов? — весело спросил Барни.

— Как знать, — засмеялась та. — Вот распакуем чемоданы, тогда вы совсем уверитесь в том, что я фея. Кое-что у меня припасено для вас.

У Мойры от предвкушения подарков блеснули глаза. Скоро юная компания затараторила, как стая сорок, затем сорвалась с места и помчалась вверх по холму. Причем Уинифред на своих легких ножках намного опередила приятелей. Издалека слышался их беззаботный, счастливый смех.

— Я рада вернуться в ваш райский уголок, — заметила я, усаживаясь на знакомую скамеечку у двери и оглядывая чудесный пейзаж.

В природе снова царила весна, как в прошлом году, когда я впервые увидела Уинифред.

— И мы премного рады вашему визиту, мэм, — сказал хозяин гостиницы.

— Я рассчитываю задержаться у вас надолго, — обрадовала я его. — У вас здесь не только хорошо дышится, но и пишется прекрасно. Так что приготовьте комнаты и занесите туда мои вещи.

Просиявший хозяин гостиницы поспешил на кухню обрадовать жену хорошими новостями. А когда он вернулся за моими чемоданами, я спросила его:

— Как поживает старый учитель?

Хозяин гостиницы поставил на землю тяжелую поклажу и начал обстоятельный рассказ:

— Так вы не знали, мэм? Говорят, наш отец Оуэн изгнал из него бесов. Сам-то я не видел, но старые люди у нас говорят, что наш священник молился, не выходя из церкви сорок дней и сорок ночей, а потом из старого учителя вылетели четыре черных ворона, закаркали и полетели в разные стороны. Вот ей-богу, не вру, мэм, так люди говорят. Ну и вот, больной совсем выздоровел и перестал без дела шататься по холмам. Мало того, вы знаете, оказалось, что этот учитель — это ж родной дядя нашего мистера Родерика, мистер Найал. Вот уж кто бы мне сказал про это год назад, я бы не поверил! Так он переселился в замок из старой школы, никто в ней теперь не живет.

— Я рада, что он выздоровел, — улыбнулась я.

— Да, мэм. Он, конечно, иногда прогуливается по холмам, но, может, это он просто воздухом дышит, а не вызывает маленький народец? Кому охота лишиться разума? К тому же отец Оуэн в следующий раз, может, и не возьмется его отчитывать.

— А миссис Мэхен? — поинтересовалась я.

— О, она держится молодцом! Вот уж кто обрадуется возвращению мисс Уинифред, — хозяин гостиницы с улыбкой покачал головой.

— Я вижу, вы до сих пор вспоминаете ее проказы. Что же все-таки она сделала? — с интересом спросила я.

— Про такое, мэм, стыдно вспоминать, — махнул он рукой. — Как-то раз рано утром привязала нашу козу Литти на тропе, нарвала мухоморов и расставила их кружком вокруг. Я, грешным делом, подумал, что это феи присвоили нашу Литти, и побежал к отцу Оуэну, чтобы он, значит, ее расколдовал. Ну и вот, а потом надо мной смеялась вся деревня. В другой раз возвращался поздно вечером домой… Не подумайте, мэм, я человек добропорядочный, чтобы выпить — это ни-ни. Но в тот вечер были именины у моего троюродного брата. И вот вижу: вроде как цепочка огоньков уходит в сторону от тропы, под деревья. И шепот слышится: «Уильям, — (это меня, мэм, так зовут), — иди к нам, мы покажем тебе сокровища под холмом». Весь хмель с меня разом сошел. Уж как я бежал оттуда, мэм, чуть шею не сломал, пока не добрался до дому. Отдышаться не мог, и весь хмель, понятное дело, сразу сошел. А наутро опять вся деревня надо мной смеялась. Это мисс Уинифред расставила свечки в траве и шептала мне, значит, заместо фей. Да много чего такого было, мэм. То переставит в конюшне вилы, а я ищу их по полдня, то кошку бросит в раскрытое окно… Всего и не упомнить.

Хозяин гостиницы беззлобно засмеялся, и я от души ему вторила.

В этот момент к нам подошел отец Оуэн, держа за руку Уинифред. За ними виднелись вездесущие Мойра и Барни.

— Здравствуйте! Здравствуйте! — воскликнул священник, протягивая мне свободную руку. — Я счастлив, что вы благополучно доехали к нам. Мы с нетерпением ждали вашего приезда.

Хозяин гостиницы, взявшись за чемоданы, понес их в мою комнату, а мы с отцом Оуэном отошли в сторону. Я сообщила ему, что через день-другой приедет Родерик.

— Слава Богу! — воскликнул он. — Какую радость вы принесли в наш уголок, да благословит вас Бог. Я пришел только поздороваться, не стану отвлекать вас от ужина. Полагаю, вы навестите миссис Мэхен и Найала?

— Они в замке?

— Да. Бабушка вам все расскажет.

Мы поужинали в уютной столовой, в окно которой заглядывали цветущие деревья, воздух звенел от пения птиц. После долгой дороги свежевыловленная форель, и ломтики бекона, и белоснежный овсяный хлеб, и свежайшее масло, и жирные сливки к чаю были по-настоящему королевской пищей.

С каким наслаждением мы пошли в замок, вдыхая чистый воздух долины. В глазах Уинифред стояли счастливые слезы, и мы вспоминали, как в первый раз шли по этой тропе в прошлом году.

— Сколько всего случилось с тех пор! — прошептала она. — Я тогда совсем вас не знала, а теперь вы самый близкий для меня человек после бабушки, и отца Оуэна, и Найала.

— Мне приятно, что я занимаю в твоем сердце такое почетное место, — торжественно сказала я. — Что до меня, то можешь смело считать меня еще одной названой бабушкой.

— А вы были когда-нибудь замужем? — с любопытством спросила Уинифред.

— Нет, моя жизнь прошла в трудах и путешествиях. В молодости мне некогда было мечтать о семье, а сейчас я рада, что обрела в твоем лице родную душу.

Уинифред доверчиво взяла меня за руку, и мы замолчали, любуясь видом холмов, которые оставались неизменными, несмотря на быстро меняющуюся жизнь их обитателей. Замок тоже остался прежним.

Миссис Мэхен тихо сидела у очага чуть ли не в той самой позе, в которой мы ее оставили. И кошка мурлыкала у нее на коленях. Услышав голос своей воспитанницы, она поднялась на неверных ногах и сказала дрожащим голосом:

— Уинифред, милая моя, ты ли это?

Уинифред бросилась к ней в объятия, а я стояла рядом, ничуть не обижаясь на невнимание. Наконец я спросила:

— А где Найал?

— Барни проводит вас, — сказала старушка.

Мы прошли в сохранившееся крыло замка, в те комнаты, которые Уинифред показывала мне. Заметив высокую фигуру в полуоткрытую дверь, я тихонько подтолкнула вперед девочку и через секунду услышала радостный крик старика. Не смея нарушать атмосферу счастливой встречи, я отошла в дальний конец коридора, разглядывая ветхие гобелены. А когда вернулась, нашла Найала сидящим в высоком кресле, точно король былых времен. Уинифред стояла возле него на коленях, прижавшись лбом к его руке. Он протянул мне другую руку, и меня поразило, как он изменился. В его лице не осталось и следа былого безумия, вместо этого оно светилось мудростью и добротой.

— Отныне и навеки вы одна из нас, — сказал он тепло, пожимая мне руку. — Останетесь вы жить в наших холмах или уедете за океан, это не изменит ничего.

— Я надеюсь остаться здесь на долгое время, — объявила я, — рядом с теми людьми, которые неожиданно вошли в мою одинокую жизнь.

В тот день, когда Родерик О’Бирн вернулся в Уиклоу, сама природа ликовала вместе с нами. Рано поутру запели птицы, цветущие деревья благоухали сладко как никогда, свет и тень пятнами лежали на холмах, а река отражала ярко-синее небо.

С юношеской легкостью он выскочил из коляски у гостиницы, когда я дожидалась завтрака на скамеечке у дома.

— Мистер О’Бирн! — воскликнула я. — Природа приветствует ваше возвращение сладостным гимном.

— Мое сердце тоже поет, — отозвался он.

Мы сердечно пожали друг другу руки, и я сказала ему:

— У меня есть идея, как обставить вашу встречу с Уинифред со всей таинственностью. Нужно, чтобы вы встретились в долине реки Даргл. У девочки поэтическая натура, если она встретит вас среди холмов, то подумает, что вы вернулись из королевства фей.

Он рассмеялся.

— Если такова ваша прихоть, я вынужден подчиниться, потому что вы с самого начала были автором этой истории. Мы всего лишь ваши марионетки.

— Ну потерпите последний день! — попросила я. — Обещаю: больше никаких мистификаций.

Я предложила ему позавтракать вместе со мной, и он охотно согласился. Хозяин гостиницы пристально вглядывался в джентльмена и наконец, прищурившись, воскликнул:

— Не может того быть! Неужто это вы, мистер Родерик!

Родерик рассмеялся, назвал земляка по имени и тут же припомнил множество случаев из своей юности. Восторг невозмутимого хозяина вызвал слезы у меня на глазах. С Уинифред мы договорились встретиться сегодня в ее любимом месте у реки, где мы увиделись с ней впервые.

— Вы не представляете, какой ловкостью обладает эта маленькая жительница холмов! У меня кружилась голова, глядя, как она спускается с ветки на ветку, словно маленькая бойкая белка.

Пока мы шли, я с удовольствием рассказывала Родерику о нашей первой встрече. У реки он снял шляпу и с благоговением поздоровался с долиной, на которую глаза его предков смотрели тысячу лет.

— Сердце изгнанника никогда не согреется в чужой земле, — сказал он вдруг, — в воздухе родины есть что-то, что веселит душу.

— Вот дерево, у которого я познакомилась с Уинифред, — указала я.

И в этот момент среди ветвей увидела девочку, которая напевала нежным голоском одну из своих любимых ирландских баллад.

— Уинифред, девочка моя, — позвал ее отец.

Она с изумлением смотрела на него, а затем поспешила спуститься. Родерик протянул ей навстречу обе руки. Он принял ее в объятия и долго не отпускал. А потом поставил ее на землю, снял со своей груди цепочку с медальоном, открыл его и показал Уинифред.

— Это лицо я помню. Это леди в желтом! Моя мама! — воскликнула она.

— Ты догадалась, кто я? — спросил Родерик.

— Да, — просто ответила Уинифред. — Вы мой отец.

— Ты сможешь простить меня за то, что так долго меня не было рядом?

— Я знала, что вы мой отец, еще когда мы убегали из гостиной отеля. Я просто боялась в это поверить, но я знала.

— И ты будешь любить меня?

Вместо ответа Уинифред обняла его и заплакала.

Рука в руке отец с дочерью отправились в старый замок. Я следовала за ними на почтительном расстоянии, украдкой вытирая слезы и чувствуя себя причастной к происходящим событиям. Войдя в комнату бабушки Мэхен, Родерик окликнул старую няню, в ответ слепая с волнением поднялась на ноги, вслушиваясь в голос пришедшего.

— Родерик? — произнесла она дрожащим голосом, не смея поверить в чудо и все же раскрыв объятия. Даже Уинифред миссис Мэхен не любила так, как своего первого воспитанника.

— Я не вижу тебя, мальчик мой, — шептала она, ощупывая его лицо и голову, — но твое появление прекрасно, как первоцветы, и радует мое старое сердце, как первый день весны. Благодарение Господу за все!

В это время из коридора в комнату вошел Найал. Он решительно проследовал к племяннику и преклонил колено.

— Владетель замка вернулся домой, — торжественно объявил он, — отпрыск младшей ветви рода О’Бирн приветствует его.

— О чем говорит старый учитель? — воскликнула бабушка. — Почему он называет себя отпрыском младшей ветви?

— Потому что я не кто иной, как Найал О’Бирн, дядя Родерика и двоюродный дед Уинифред.

Девочка изумленно вскрикнула, а миссис Мэхен недоверчиво спросила:

— Значит, все эти годы вы оставались рядом с нами? И не пропали в дальних странствиях? Вы живы и не превратились в прислужника темных сил?

— Нет, разве что в сумасшедшего школьного учителя, — ответил Найал.

— Почему же вы не признались мне в этом? — сердито воскликнула слепая. — Каждый раз, когда вы приходили в замок, я дрожала за девочку, дрожала, когда слышала звук ваших шагов по каменным коридорам, боялась, что наставник Уинифред в сродстве с нечистыми духами. Я считала проклятым золото, которое вы приносили ей, и в страхе молилась избавить нашу девочку от наваждения.

— Простишь ли ты меня, старая преданная няня? Я и вправду был одержим золотым тельцом, но теперь все будет иначе.

Уинифред гладила плачущего старика по руке, повторяя:

— Не плачь, милый Найал, не плачь! Посмотри, мой отец вернулся!

Но дядя не смел поднять глаза на племянника. Он с трудом собрался с силами, чтобы продолжить, все еще стоя на коленях перед растерянным Родериком.

— Я преклонил перед тобой колено как перед главой нашего рода, но ты видишь еще и кающегося грешника.

— Грешника? — удивился Родерик.

— Я обманул тебя, заставил страдать многие годы! — сказал Найал. — Только глубокая тоска да еще любовь к старому замку заставили меня так поступить.

Родерик непонимающе смотрел на старика.

— Это я написал тебе, что Уинифред умерла, — произнес Найал одним духом.

Миссис Мэхен ахнула, прижав руки к лицу, Родерик побледнел, а Уинифред, словно защищая старого учителя, выступила вперед, ожидая реакции отца.

— Послушай! — Найал с мольбой протянул руки вперед. — До нас дошли слухи, что ты женился в Америке. И все мои надежды увидеть тебя здесь снова рухнули. Я помнил, что вы с матерью Уинифред отказывались приезжать сюда…

— Отказывались? — воскликнула Уинифред. — Так леди в желтом имела в виду старый замок, когда говорила «убогая дыра в горах»? Значит, вы спорили с мамой, потому что ты просил ее приехать сюда?

Найал изумленно уставился на племянника.

— Родерик, ты никогда не говорил мне, что просил жену переехать… Но ведь я думал, что вы оба не хотите здесь жить. Я обвинил тебя в предательстве, когда мы ссорились, а ты ни слова не сказал в свою защиту!

Родерик вздохнул.

— Я не хотел, чтобы твоя обида и твой гнев легли на горячо любимую мной женщину.

Найал замолчал, потрясенно обдумывая услышанное. Прошлое вдруг открылось для него в новом свете. Отчаяние, разрушенные мечты, обиды на племянника — все это существовало только в его воспаленном воображении.

— О я безумец, — прошептал старик. — Я боялся, что ты заберешь Уинифред к себе и что после моей смерти в Ирландии не останется ни одного О’Бирна. Я решил воспитать девочку так, чтобы моя мечта вошла в ее плоть и кровь. Я обманул тебя и утаил от бабушки Мэхен твое письмо.

— Да помилует тебя Господь! — воскликнула миссис Мэхен.

— Я перехватил твои письма к священнику и постарался прервать твою переписку с жителями Уиклоу. Я посеял в Уинифред недоверие ко всему иностранному, особенно к Америке. Как я был зол в тот день, когда девочка познакомилась с этой леди, я вынашивал планы убийства. В своей слепоте я думал, что она и есть твоя вторая жена или твой посланник, который будет шпионить за нами и раскроет нашу тайну.

Родерик стоял, сложив руки на груди, и сурово смотрел на старика.

— Неужели ты в самом деле думал, что я позабуду родину, дом, прах жены, лежащий в ирландской земле? Неужели ты думал, что я могу оторвать единственный побег нашего рода, мою единственную дочь, от своих истинных корней? Как же мало ты меня знаешь, Найал!

— Прости меня, мальчик! Мой разум, должно быть, мутился временами, — продолжил старик. — Я так боялся, что если Уинифред уедет, вы оба будете потеряны для меня навек.

Лицо Родерика смягчилось, он поднял старика, обнял его и воскликнул:

— Дорогой дядя, давай не будем больше вспоминать об этой ошибке! Все эти годы ты преданно заботился о моей дочери, твоя любовь сторицей окупила все твои заблуждения.

В тот день стены старого замка наполнились надеждой на лучшее будущее. Вскоре были проданы сокровища из пещеры в Тулатуке, к этим средствам добавилась внушительная сумма, собранная трудами Родерика О’Бирна в Америке, и началась многолетняя кропотливая реставрация родового гнезда. Его главное здание стало полностью обитаемым. Часть его живописных руин сохранили, и вскоре Уиклоу сделалось популярным маршрутом для путешественников, к радости хозяина гостиницы, который пристроил целое крыло к своему дому и благоденствовал, поминая О’Бирнов добрым словом. В ясный день вокруг замка на пленэр собирались приезжие художники, гости наперебой просили у хозяев разрешения осмотреть внутренние покои и взглянуть на чудесные окрестности с высоты каменного донжона. По странному капризу природы пещера, в которой Найал прятал сокровища и где провел множество одиноких ночей, в одночасье рухнула. Ее засыпало камнями, а сверху потек горный поток, смывая все следы прошлых невзгод.

Я часто навещала своих ирландских друзей, возвращаясь из своих деловых поездок. Мы часто сидели, собравшись все вместе у очага в комнате бабушки Мэхен, и Найал часами рассказывал нам о древней истории, словно перелистывая страницы колдовской книги. Уинифред наняли гувернантку, она продолжала заниматься с Найалом, а уроки светских манер ей преподавал лучший из всех учителей — ее отец, истинный джентльмен Родерик О’Бирн. Вскоре она расцвела и превратилась в великолепно образованную красавицу, единственную наследницу богатого древнего рода. Правда, иногда в ней пробуждалась девочка, которая когда-то в одиночестве бродила по холмам. И тогда местные жители вспоминали, что на самом деле она осталась прежней Своенравной Уинифред.

Э́рин — самоназвание Ирландии (примеч. пер).

Бродве́й — самая длинная улица Манхэттена в Нью-Йорке.

«Ти́ффани» — знаменитая ювелирная компания.

Пятая авеню́ — одна из самых знаменитых, респектабельных и дорогих улиц мира, находится в центре Манхэттена.

Сута́на — длинная темная одежда католических священников и монахов.

Цитаде́ль — замок.

Донжо́н — главная башня, самое защищенное и неприступное место в замке.

Уи́клоу — графство на востоке Ирландии.

Пли́совый — изготовленный из плиса, хлопчатобумажной ворсистой ткани.

Маленький народец — в Ирландии так называют лесных эльфов и фей.

Ча́лый — масть лошади, светлой с черными гривой и хвостом или черной со светлыми гривой и хвостом.

Рыцари Красной ветви — мифическая династия ирландских королей.

Кухулин — знаменитый герой, богатырь ирландских мифов.

Финн — герой кельтских мифов, воин, мудрец и провидец.

Порция — героиня комедии В. Шекспира «Венецианский купец».

Фунт — английская мера массы, один фунт равен примерно 0,4 кг.

Известно, что около 2000 года до н. э. иберийские племена вели торговлю, расплачиваясь золотом, добытым на острове Ирландия. В 1795 году в графстве Уиклоу были найдены золотые самородки, что привело к появлению ирландской золотой лихорадки, получившей название «Авока». Тогда в этих местах добыли в общей сложности около 280 кг ро́ссыпного золота (примеч. ред.).

У́нция — единица измерения массы драгоценного металла, равна приблизительно 2 г.

Святой Патрик — христианский святой, покровитель Ирландии.

Фут — английская мера длины, около 30 см.

В конце XVII в. на Британских островах шла борьба за престол между двумя представителями династии Стюартов — католическим монархом Яковом II и Вильгельмом Оранским, который исповедовал кальвинизм. Ирландцы были приверженцами католицизма, поэтому поддержали Якова II. В результате «Славной революции» 1688 г. король Яков II был свергнут, что навлекло гонения и репрессии, особенно на католических священников в Ирландии.

Горацио Нельсон (1758–1805) — прославленный адмирал британского флота, участвовал в войне с Соединенными Штатами (1775–1783), в Наполеоновских войнах (с 1798 до самой гибели в 1805 году).

Артур Веллингтон (1769–1852) — британский полководец и государственный деятель, фельдмаршал, участник Наполеоновских войн, победитель битвы при Ватерлоо (1815).

Собор Святого Патрика, кафедральный собор архиепархии Нью-Йорка, выдающийся шедевр неоготики.

Сассана́хи — кельтское прозвище англичан, не слишком почтительное.

Добрый самаритя́нин — евангельский образ бескорыстной и щедрой заботы о ближнем.

Хвала Богу! (лат)