Адвокат Фраул поспешно поднялся со своего места и направился к двери, где в нерешительности остановилась молоденькая девушка.

— Вы — мисс Доран? Мисс Хетти Доран?

Девушка кивнула. Она была маленькая, тихая, из тех, кого называют «серыми мышками», хотя своеобразная, неяркая прелесть в ней все же присутствовала. Заметить эту прелесть, однако, было нелегко, особенно сейчас: своим костюмом, внешностью, манерами девушка, явно насмерть перепуганная, резко отличалась от всех, кто находился в комнате.

— Не бойтесь, проходите, — Фраул осторожно пожал ей руку, провел в комнату и усадил на стул у стены. — Это я вчера звонил вам. Спасибо, что приехали вовремя.

— Я никогда не опаздываю, — просто ответила Хетти.

— Это замечательно, — адвокат внимательно рассматривал ее. — Скажите, вы хорошо знали лорда Бэтгени?

Едва задав этот вопрос, Фраул тотчас же осознал, насколько он нелеп. Что общего могло быть у этого существа с лордом Бэт-тени?

— Ну... я читала о нем, много раз, правда, — ответила Хетти, которой, очевидно, не пришло даже в голову, что Фраул мог иметь в виду личное знакомство. — Прочитала в газетах, что он умер позавчера. Я... Мне очень жаль, — вежливо прибавила она, во все глаза рассматривая платье стоящей неподалеку дамы. — А что...

— Вы или ваши родители никогда не видели лорда Бэт-тени? — настаивал Фраул.

— Мама умерла, — ответила Хетти, отворачиваясь в сторону. — Уже давно.

— Простите, — пробормотал Фраул с оторопелым видом.

— А я никогда не видела лорда Бэттени. Даже по телевизору, да мне и некогда смотреть телевизор. Я много работаю.

— А где вы работаете? — спросил Фраул, хотя это он уже знал.

— В компании «Кливе». Я операционистка.

— Ваши родители выделили вам какие-нибудь средства?

— Нет. Да мне и не надо. Мама умерла пять лет назад, а отец живет отдельно, со своей новой женой. Я сама себя содержу, у меня неплохая зарплата.

К ним подошла высокая темноволосая женщина.

— Скоро мы начнем, Фраул? — спросила она, мельком кивнув Хетти, которая, совсем перепугавшись, даже не ответила на кивок.

— Еще не все собрались, леди Бельтан, — ответил тот, поспешно поднимаясь. — Еще нет...

— Хорошо, понятно, — кивнула леди Бельтан и отошла.

Хетти испуганно смотрела ей вслед.

— Сейчас здесь состоится чтение завещания лорда Бэттени, — сказал Фраул. — Я прошу вас остаться с нами и послушать.

— Меня? — изумилась Хетти. — Но ведь это, наверное, не совсем удобно. Здесь родные и...

— Я прошу вас остаться с нами, — повторил адвокат, пристально глядя на нее.

От изумления Хетти даже не могла говорить, а только кивнула. Адвокат отошел и сел на свое место за столом. Он выглядел расстроенным и озадаченным. В комнате находились люди, чей аристократизм не нуждался в представлениях и был очевиден даже для Хетти Доран. Многие из них выглядели явно потрясенными смертью лорда Бэттени — это угадывалось, даже несмотря на их усилия держаться невозмутимо.

Ровно в двенадцать часов в комнату вошла Вильгельмина Бэттени.

Дик Уиллет прекрасно знал адвоката Фраула. В прошлом их связывали общие дела и осторожное взаимное уважение — решиться на что-то большее было трудно, потому что сыщик и адвокат всегда немножко враждуют. Но все-таки Дик не мог не уважать Фраула за честность и профессиональную подкованность, а Фраул откровенно восхищался бы Диком, если б вздумал с кем-то это обсуждать. Они могли принести друг другу несомненную пользу, особенно потому, что Фраул искренне любил Вильгельмину и был ужасно расстроен случившимся. Вывод его о поведении ее отца был краток и категоричен: просто спятил.

— Не знаю, что случилось с лордом Бэттени, — недовольно рассказывал он Дику. — Всегда был самым разумным моим клиентом. Собственно, он единственный, кто прекрасно мог бы вести свои дела сам, если бы у него было время. Он отлично разбирался в праве.

— Именно поэтому, — вставил Дик, — он и поручил свои дела вам, одному из лучших адвокатов в стране. Чем лучше человек разбирается в законе, тем яснее понимает, что самому лезть в него нечего, надо обратиться к профессионалу.

— Может быть. Но то, что он сделал с дочкой, просто уму непостижимо. Немыслимо. Невероятно. — Фраул раздраженно вскочил и забегал по комнате. — Он же души в ней не чаял, все это знали. Помешался на своей родовой чести и считал, что мисс Вильгельмина — носительница имени. Да он и просто очень любил ее. Ничего не понимаю!

— Кто такая Хетти Доран? — спросил Дик, как только ему удалось вставить слово в этот поток восклицаний.

— Да разве я знаю? Неужели я сразу же не сказал бы вам, как только вы вошли, если б знал? Я увидел ее только вчера — первый раз в жизни. Когда лорд Бэттени подписывал завещание, он не счел нужным ничего пояснять, а спрашивать было невозможно — сами понимаете, профессиональная этика. Что теперь делать — ума не приложу. Да и можно ли что-нибудь сделать? Что вам поручила мисс Вильгельмина?

Дик ответил не сразу. Словосочетание «мисс Вильгельмина» раздражало его, он никак не мог понять, почему, и решил подумать об этом попозже. Кроме того, он вовсе не был уверен, что его доверительница одобрит, если он расскажет адвокату всю правду.

— Она попросила меня узнать, кто такая Хетти Доран, — осторожно сказал он.

— Вы читали завещание?

— Да.

— Ну так я не могу сказать вам ничего больше того, что там написано. Понятия не имею, откуда взялась эта Хетти Доран. Теперь будет богатой наследницей.

— Мне надо узнать не просто, кто она такая, а и почему лорд Бэттени оставил ей все свое состояние, — сказал Дик.

— В таком случае, вам надо начать с того, чтобы встретиться с ней и спросить. Правда, мне почему-то кажется, что многого добиться вам не удастся. Что за глупейшее, что за идиотское положение!

— Но вы же не считаете возможным, что лорд Бэттени просто выбрал из телефонного справочника первую фамилию, какая попала ему на глаза, чтобы оставить ее обладателю капитал в двадцать миллионов, лишив при этом горячо любимую дочь наследства, — возразил Дик.

— Я уже ничего не знаю, — раздраженно ответил Фраул. — Может быть, несмотря на этих квалифицированных психиатров, он все-таки немного помешался?

Дик покачал головой. У него было очень своеобразное ощущение. С одной стороны, вся история выглядела совершенно дикой; с другой — он четко ощущал, что за странной на первый взгляд цепью событий стоит чья-то остроумная выдумка и железная воля — очевидно, лорда Бэттени. Кроме того, он был решительно не согласен с тем, что на первый план надо вынести вопрос о том, кто такая Хетти и почему деньги лорда Бэттени оставлены ей. Это было очень важно, конечно, но имелось, на взгляд Дика Уиллета, и нечто более важное. А именно: его ужасно интересовало, почему лорд Бэттени не пришел к нему и не рассказал все как есть, пустившись на мелодраматическую посылку чека по почте. Он мог придумать сто причин, по которым деньги достались Хетти, по крайней мере пятьдесят причин того, почему это было сделано таким странным образом. Что касается местонахождения настоящего наследства Вильгельмины, то у него почти не было сомнений на этот счет: деньги в замке. Уж больно настойчиво лорд Бэттени требовал, чтобы Вильгельмина жила там, и твердил о своем набившем всем оскомину лордстве. Но вот почему тогда он просто не пришел к Дику или не вызвал его к себе и не рассказал все, как есть...

Ответ на этот вопрос мог быть только один, и Дик Уиллет прилагал большие усилия, чтобы не думать об этом.

— Да ведь это совершенно неважно, помешался он или нет, — с усилием отрываясь от этих размышлений, сказал он вслух.

— Не понимаю. Ведь вам нужно найти логику в его поступках, а если он повредился умом...

— Тогда сделать Это будет еще легче. Поймите же, что если логика является логикой безумного, она не становится от этого менее логичной. Допустим, вы видите на городской улице человека в одной набедренной повязке, который орет, пляшет и скалит зубы. Вам это кажется странным и ненормальным. Но вот вы читаете его историю болезни и узнаете, что человек этот мнит себя дикарем племени мумбо-юмбо, — и немедленно его поведение становится для вас совершенно логичным и объяснимым. Более того, гораздо менее вероятно, что он изменит свое поведение, чем если бы он был нормален в общепринятом смысле этого слова. Значит, главное — это понять, какого рода было безумие лорда Бэттени, хоть я в это его безумие ни на грош и не верю.

Направляясь в Бреттон-вудж, где проживала Хетти Доран, Дик размышлял об одиноко сидящей в своем замке Вильгельмине, о внезапно разбогатевшей Хетти, о репортерах, которые наверняка уже пытаются добраться до обеих девушек, — да о чем угодно! Все это помогало ему не думать о том, что лорд Бэттени хорошо знал о его положении в полиции и поэтому никак не мог открыть ему обстоятельства дела, вступающего в конфликт с законом. Он знал, что Дик, возможно, и промолчит, чтобы не подвести Вильгельмину и не оставить ее без наследства, но потом, вероятно, будет страдать от угрызений совести, и поэтому не стал ставить его в такое положение. Он поверил в его сообразительность и талант; более того, он поверил в то, что у Дика правильное, доброе, справедливое отношение к жизни, и он не станет цепляться за букву закона там, где она противоречит законам человеческим. И поэтому он ничего не сказал ему: ведь теперь у Дика есть полное право заявить, что он ничего не знает. А о чем он догадается — это его личное дело.

Дик считал, что закон, пусть даже несовершенный, помогает людям поддерживать на земле справедливость, и очень отрицательно относился к тому, чтобы этот закон нарушать. И уж конечно, щедрый чек лорда Бэттени не мог бы подвигнуть его на это. Но все же... если обстоятельства особенно необычны...

Вздохнув, Дик Уиллет нажал кнопку звонка. Он уже знал, что не подведет лорда Бэттени.

Вильгельмина Бэттени вышла на улицу, села в машину и горько заплакала. Как ни тщательно готовил ее отец к своему уходу из жизни, это все же было для нее страшным горем. Она была еще совсем молода, а те немногие воспоминания, что у нее уже появились за короткую жизнь, все были связаны с отцом.

Странная история с завещанием пока не очень ее беспокоила. Вильгельмина точно знала, что папа обо всем позаботился и все разъяснится, а деньги сами по себе вообще ее не интересовали. Только рассказав все Дику, она заодно как бы суммировала для себя всю историю с начала и до конца и задумалась наконец: а правда, что все это значит?

Она завела мотор, тщательно вытерла слезы и медленно поехала в направлении Бреттон-вудж, где жила Хетти Доран. Желание встретиться с девушкой возникло у нее еще тогда, в офисе у Фраула, но она чувствовала, что Хетти не по себе из-за буквально пронизывавшей воздух неприязни к ней, и с инстинктивным тактом не стала тревожить ее. Если же она придет к ней вот так, запросто, и постарается убедить ее, что нисколько не сердится, — тогда, может быть, удастся наладить дружеские отношения.

Вильгельмина отыскала нужный дом, пешком поднялась на третий этаж и позвонила в квартиру Хетти. Только тут она сообразила, что ничего не знает о ее жизни: может быть, Хетти замужем, может быть, живет не одна... Но дверь открыла сама Хетти; увидев Вильгельмину, она очень смутилась.

— Пожалуйста, не пугайтесь, — сказала Вильгельмина сердечно. — Я пришла сказать вам, что не имею к вам никаких претензий. Мне кажется, вы очень беспокоитесь, так вот вы не правы.

— Я уже это ей сказал, — раздался знакомый голос, и Дик Уил-лет вышел откуда-то из глубин квартиры. — Проходите, — по-хозяйски распорядился он, видя, что обеим девушкам не по себе.

— Правда, заходите, — Хетти встрепенулась, в ней проснулась хозяйка. — Пожалуйста, проходите сюда и садитесь к столу. Мы как раз решили перекусить.

Вильгельмина прошла в крохотную кухоньку и присела на предложенный стул. Она с таким интересом оглядывалась по сторонам, что Хетти слегка покраснела.

— У нас заведено есть на кухне, — пробормотала она. — Это практичнее и...

— Конечно, практичнее, — решительно сказала Вильгельмина и взяла предложенную ей чистую чашку. Без малейшего жеманства она налила себе кофе и стала рассматривать стол. В ответ на предложение Хетти не стесняться она взяла кусочек хлеба и намазала его маслом.

— Так вот, — решительно сказала Вильгельмина, поскольку Хетти явно все еще нервничала, а Дик, по-видимому, решил занять позицию стороннего наблюдателя, — я полностью доверяю своему отцу. Понимаете? Если он поступил так, какой поступил, — стало быть, так было нужно. Вы можете располагать деньгами без малейших колебаний.

— Я собираюсь отказаться от наследства, — решительно заявила Хетти. — Какое у меня право на эти деньги? Я вообще ничего не понимаю.

Вильгельмина возмутилась.

— Отцу виднее, какое у вас право на эти деньги! И не вздумайте отказываться! Я все равно к ним не притронусь! Даже и не заикайтесь при мне о том, что можно не сделать того, чего хотел папа!

Хетти посмотрела на Дика, который сделал рукой жест, означавший, по-видимому, «я же вам говорил!».

— Но вы должны меня понять, — настойчиво повторяла она, — я не могу ни с того ни с сего взять чужие деньги!

— Что значит — ни с того ни с сего? Вы получаете их по завещанию человека, который счел необходимым вам их оставить.

— Почему?

— Вот этого я не знаю, — терпеливо сказала Вильгельмина, внимательно рассматривая стол, — но я уверена, что мистер Уил-лет...

— Просто Дик! — запротестовал Дик.

—...что Дик это узнает. Может быть, вы беспокоитесь обо мне? Заверяю вас честным словом, что я стану богаче вас. И очень скоро. Во-первых, я сама умею зарабатывать деньги, меня папа научил, а во-вторых, я верю в талант мистера... Дика. Что это у вас, маргарин? — вдруг спросила она.

— Маргарин, но очень хороший. Можете мазать на хлеб. Попробуйте вот эту колбасу, — Хетти отрезала кусочек с краю и отложила в сторону, чтобы открыть свежий срез. — Немножко остро, много не съешь, но очень вкусно.

Вильгельмина с аппетитом принялась за еду.

— Если вы голодны, — начала Хетти, — то я могу...

— Мне не хочется доставлять вам хлопоты, — сказала Вильгельмина любезно, — но я вас приглашаю завтра на обед к себе в замок — и вас, Дик, конечно, тоже, — а потом надеюсь на ответное приглашение. Приходите завтра к четырем часам, я вас буду ждать. И давайте больше не будем обсуждать то, что связано с завещанием и с этими несчастными деньгами.

— Да, несчастные двадцать миллионов долларов просто не стоят нашего внимания, — подтвердил Дик. — Мы принимаем приглашение.

— Не знаю, — произнесла Хетти расстроенно. — Я себя чувствую полной идиоткой. Как хорошо, что вы оказались такой милой! — вырвалось у нее. Она схватила Вильгельмину за руку, но тут же испуганно отпустила; Вильгельмина сама взяла ее руку и крепко пожала. Все трое почему-то рассмеялись.

— Милое дело, — сказал Дик, наблюдая за девушками. — Рассказать кому-нибудь — не поверят. Ну что ж, прощаемся до завтра и идемте, — обратился он к Вильгельмине, — здесь я больше ничего не выясню. Мисс Доран просто заявила, что ничего не знает. Завтра, еще до поездки к вам в замок, я намерен поговорить с ее отцом. Может быть, он знал лорда Бэттени?

Хетти покачала головой.

— Он никогда не упоминал его имени.

— Но мы все-таки спросим. Спасибо за кофе.

Хетти растерянно проводила посетителей до дверей.

— Я не знаю, — снова неопределенно произнесла она, когда они вышли за порог и одновременно обернулись, чтобы кивнуть ей в последний раз. — Я просто не понимаю...

— Не нужно понимать, — рассеянно сказала Вильгельмина, — вы теперь богаты. Поймите для начала это. Не забудьте про обед.

— Я за вами заеду, — галантно пообещал на прощание Дик Уиллет.

Как только они вышли на улицу, Вильгельмина возбужденно сказала:

— Вы обратили внимание, что ей пришлось срезать с куска сыра чуть ли не половину, чтобы добраться до мякоти? Сыр у нее заветрился в холодильнике. И колбасу тоже пришлось... я хочу сказать, что она отрезала немного, чтобы дать мне кусочек свежей. Наверное, у нее много пропадает. Слышали, что она сказала — немного, мол, остро, много не съешь, но очень вкусно... А намазывать маргарин — довольно хлопотное дело... Мне кажется, что надо внести какую-то свежую струю в проблему упаковки пищевых продуктов. Пластиковые упаковки с уже нарезанными продуктами тоже не очень удобные — ведь как только ее вскроешь, продукт может быстро испортиться и, будучи нарезанным, опять же заветривается и теряет вид и вкус. В качестве пищи я пока еще недостаточно хорошо разбираюсь, чтобы судить, но для начала можно подумать об упаковке и так далее. Как вы считаете?

— Потрясно! — вырвалось у Дика. — Я считаю... ну, я считаю, что вам надо сходить еще в несколько домов и посмотреть...

— Конечно! — обрадовалась Вильгельмина. — Вы смотрите в корень! Мне всю жизнь еду подавали на подносе, а потом уносили поднос. Однажды, еще совсем маленькой, я прокралась в кухню, чтобы попробовать самой поджарить мясо, мне давно хотелось это сделать. Но кухарка услышала, как я гремлю сковородками, и позвала няньку. Мне прилично досталось тогда. Это был мой первый опыт в пищевом бизнесе: я поняла, что без шума мясо не зажарить.

Дик рассмеялся.

— Не подвезти ли вас? — спросила Вильгельмина. — Я еду к мистеру Фраулу.

— Позволено ли мне спросить, зачем?

— Конечно, секрета здесь нет. Хочу взять кредит в банке и собираюсь узнать, во-первых, какие у меня в этом смысле перспективы, а во-вторых, что для этого нужно. Я собираюсь открыть магазин продуктов. Куча денег нужна — снять или, еще лучше, купить помещение в хорошем месте, обставить его, нанять и обучить персонал, а самое главное — именно товары, у меня есть несколько хороших идей. Я могла бы продать один из домов, которые мне оставил папа, но мне этого не хотелось бы, так что нужен заем. На фабрику я сама отправлюсь.

— На какую фабрику? — спросил Дик, глядя на нее во все глаза.

— Где буду брать продукты. Надо переговорить насчет упаковки. Есть одна идея...

— Я поеду с вами к Фраулу, — заявил Дик Уиллет, хотя еще две минуты назад не собирался этого делать. — Лучше уж я присмотрю за вами. Чувствую определенную ответственность.

Вильгельмина от души рассмеялась в первый раз после смерти отца.

— Ну что ж, папа научил меня не только работать, но и не пренебрегать дружескими советами опытных и мудрых людей. — Она тронулась с места. — Кстати, вы знаете, у меня пропал медальон.

— Какой медальон?

— Мой любимый. Это был мамин медальон, там внутри мое изображение — мне семь лет, папа специально заказывал. Хотела надеть его и не могу найти.

Дик заинтересовался.

— А в вашем доме... — начал он.

— У меня только старые и верные слуги. К тому же в доме полным-полно дорогих вещей. Если бы кто-то вздумал красть, украл бы что-то подороже, и уж во всяком случае, домашние не могли не знать, что прежде всего я хвачусь именно этого медальона.

Дик кивнул. Ему нравилось, что Вильгельмина не выкрикивает возмущенные протесты, защищая отца и своих слуг, а подходит ко всему так разумно и просто.

— Когда вы видели медальон в последний раз?

— Не помню, — неуверенно сказала Вильгельмина. — Мне кажется, довольно давно. Месяц, не меньше. Я очень редко ношу украшения и давно не заглядывала в то место, где они хранятся.

Дик снова кивнул — этот ответ избавлял его от тягостной необходимости спрашивать, видела ли Вильгельмина медальон после смерти отца.

— Медальон какой-то особенный?

— Золотой, но не очень дорогой. Там секретная пружинка была, поэтому папа любил его и часто забавлялся, предлагая гостям попробовать открыть медальон. Никто ни разу не смог этого сделать.

Дик задумчиво молчал, пока они не приехали к Фраулу. История с медальоном заинтересовала его, но пока было не совсем понятно, каким боком приложить ее к истории с завещанием.

Адвокат Фраул, хоть и донельзя изумленный просьбой Вильгельмины, заверил ее, что охотно найдет ей кредит на любую сумму. В качестве обеспечения вполне подходили имя ее отца и прекрасный старинный замок.

На другой день Дик, как и обещал, заехал за Хетти, и оба отправились в гости к Вильгельмине Бэттени. Дик заметил, что Хетти приоделась, но платье на ней, хоть и более нарядное, было все же очень простым. Ехать надо было около полутора часов, и Дик постоянно сверялся с картой. Наконец впереди показалась дубовая роща, в которой прятался замок Бэттени. Машина покатила между громадными дубами по отличной дороге, и после резкого поворота перед ними открылся такой потрясающий вид, что Дик невольно притормозил.

— Вот это да! — воскликнула в восторге Хетти.

Восхититься было чем. Замок — слабость лорда Бэттени — производил весьма внушительное впечатление. Когда первый восторг улегся, Дик сразу же приуныл: стало совершенно ясно, что даже если его догадка правильна и деньги в замке, найти их будет непросто.

Вильгельмина сама встретила гостей. По просьбе Дика она провела их по комнатам замка — чистым, красивым и еще печальным. Обед был накрыт в большой гостиной — настоящей гостиной, со старинным камином, но с очень современной и удобной мебелью.

— Здесь, может, не слишком модерново, — сказала Вильгельмина, словно извиняясь за вкус отца, — но я люблю этот дом.

— Здесь замечательно! — неожиданно горячо запротестовала Хетти. — Просто чудесно!

— Здесь есть желтая бумага? — внезапно спросил Дик.

— Какая бумага? — не поняла Вильгельмина.

— С водяными знаками.

— А! — Вильгельмина поняла. — Надо посмотреть, я не знаю. У папы в кабинете много всякой бумаги. Я еще не смотрела.

Дик кивнул и занялся салатом. Еда была восхитительна. Вильгельмина зорко следила за тем, чтобы гости хорошенько ели.

— Терпеть не могу обедов, устроенных для того, чтобы помолоть языком или тем более решить какие-то дела, — сказала она. — Разве можно забывать о том, что обед — это прием пищи?

— Совершенно согласен, — сказал Дик Уиллет и положил другого салата. — Вы решили взять кредит, который предлагает Фраул?

— Конечно, — удивилась Вильгельмина, — я же за этим и пришла к нему.

— Я несколько опасался, что вы не захотите пользоваться именем отца и откажетесь от кредита.

— Я не понимаю, — сказала Вильгельмина, — почему я должна отказаться пользоваться его именем. Это было бы неуважением к нему, я терпеть не могу этих воплей детей богатых родителей, что они, дескать, такие независимые и хотят всего добиться сами. Зачем же папа старался? Ради кого он все это делал? Он много раз говорил мне, что только ради меня, и я ему верю. Если у меня будут дети, я тоже сделаю для них все, что смогу, и буду очень огорчена, если они начнут играть в дурацкую гордость и не захотят этим воспользоваться. К тому же это и вообще чушь — человек вполне может показать, на что он способен и чего он стоит, и с деньгами и без них.

— Совершенно с вами согласен, — снова сказал Дик. — Где вы держали свой медальон?

— В шкатулке на туалетном столике.

— Посмотреть можно?

— После обеда, — непреклонно сказала Вильгельмина, и Дик покорился.

— Простите, — робко заговорила Хетти, подняв голову от тарелки, — а о каком кредите вы говорите, не секрет?

— Если бы это был секрет, мы не стали бы говорить об этом в вашем присутствии, — улыбаясь, ответила Вильгельмина. — Да здесь и вообще нет секрета ни от вас, ни от кого-то другого. Я хочу занять в банке денег, чтобы открыть свой магазин. Буду там продавать продукты. Я всегда об этом мечтала.

— Может быть... вы возьмете деньги у меня? — еще более робко спросила Хетти. — Я не знаю, что с ними делать... правда...

Вильгельмина пододвинула ей блюдо с рыбой и ободряюще похлопала ее по руке. Дик Уиллет рассмеялся.

— Вы знаете, — начал он, обращаясь к Хетти, — вам просто феноменально повезло. Вы ведь не просто получили кучу денег, а еще сразу же сможете пристроить их как нельзя лучше. Я верю в талант мисс Вильгельмины... — Он внезапно замолчал. Каждый раз, когда приходилось произносить «мисс Вильгельмина», это раздражало его, потому что он никак не мог понять, что ему здесь не нравится.

Вильгельмина сдвинула брови.

— Вы думаете, это будет этично? — неуверенно спросила она.

— Не только этично, но еще и по-человечески, — без запинки ответил Дик, со значением глядя на нее. Оба не могли не понимать, что жизнь Хетти теперь резко изменится, что она к этому не готова и может даже по неопытности попасть в беду.

— Ну хорошо, — решилась Вильгельмина. — Но действовать мы с вами будем так: пойдем завтра к адвокату, и я возьму деньги взаймы под те проценты, которые считаются в деловом мире разумными и справедливыми. Оговорим и сроки, все как положено. Иначе не выйдет! — она слегка повысила голос, потому что увидела, что Хетти собирается возражать. — Если мой бизнес будет удачным, вы можете не забирать своих денег, а получать соответствующий вашему вкладу доход.

— Я бы хотела и работать у вас в магазине, если можно, — попросила Хетти.

Вильгельмина покачала головой. Дик удивленно посмотрел на нее.

— Нехорошо отнимать работу у тех, кто и в самом деле в ней нуждается, — пояснила Вильгельмина. — Мисс Хетти теперь богата, и я не могу позволить ей работать вместо какой-нибудь бедняжки, для которой двести долларов в неделю — это целое состояние и возможность уйти от нужды.

— Честное слово, — задумчиво сказал Дик Уиллет, пораженный этим твердым и справедливым замечанием, — я еще никогда не видел такого существа, как вы.

— Боже мой, я же и не собиралась просить плату за работу. — разволновалась Хетти. — Просто, если я вкладываю в этот бизнес деньги, я ведь могу помочь...

— Это логично, — согласилась Вильгельмина. — Если хотите — пожалуйста. — И она заговорила о том, какое и где собирается снять помещение, и о некоторых других своих планах. Дик внимательно слушал.

— Это здание ужасно! — воскликнул он, когда Вильгельмина сообщила, что уже договорилась насчет аренды, и назвала адрес будущего магазина. — Такой уродины я в жизни не видывал!

— Я перестрою свой этаж, — пояснила Вильгельмина. — Папа учил меня, что, когда дело касается недвижимости, проблемы внешнего вида отступают на задний план. Если я сниму дворец где-нибудь у черта на рогах по самой низкой цене, то могу прогореть в два счета. А если я арендую за бешеные деньги уродливый сарай в центре города — вот тут у меня все шансы преуспеть.

Они уже давно выпили кофе, и Вильгельмина, вспомнив о долге хозяйки, предложила гостям пройтись по саду. Впрочем, сад — не совсем точное слово, это был настоящий парк из старых прекрасных деревьев с густой листвой. Они медленно прошли по аллее и остановились около великолепных солнечных часов. Гости с любопытством разглядывали их.

— Часы цветочные, — оживленно заговорила Вильгельмина. — Видите, в каждом из двенадцати секторов посажены разные растения. Сейчас сезон, и они подобраны так, что распускаются как раз те цветы, которые... ну, который сейчас час.

— Разве все цветы цветут в разное время? — удивилась Хетти.

— Ну конечно! — И Вильгельмина стала рассказывать о том, что каждый цветок распускается утром и закрывается вечером в определенный час.

Дик слушал и рассматривал часы, потом стал смотреть по сторонам. Замок и парк интересовали его. На что же рассчитывал лорд Бэттени, неужели только на его смекалку и деловую хватку дочери? Ведь пятидесяти тысяч долларов, которые будет в конце каждого месяца приносить сюда Хетти, явно недостаточно, чтобы содержать в надлежащем порядке этот огромный замок и парк.

Хетти так увлеклась лекцией по цветоводству, что вскоре Дик оставил девушек вдвоем и медленно пошел по парку. Он размышлял об утренней встрече с отцом Хетти. Этот разговор оставил у него очень сложное впечатление.

Первое и совершенно отчетливое ощущение — мистер Доран нисколько не удивился. Его не удивило, что известный миллионер, умирая, оставил его дочери состояние в двадцать миллионов долларов. Он очень и очень радовался за Хетти, которую явно любил не меньше, чем лорд Бэттени — свою Вильгельмину, но удивлен он не был. Ничего менять в своем образе жизни он не собирался, никаких денег от дочери получать не хотел и радовался явно лишь тому, что она теперь обеспечена. А когда Дик спросил мистера Дорана, почему, по его мнению, лорд Бэттени оставил все деньги его дочери, а не своей собственной, тот ответил:

— Об этом надо спросить у него самого.

— Вы католик? — поинтересовался Дик, которому показалось, что его собеседник старается нарочито говорить правду, избегая противной Богу лжи.

— Да. Так что можете мне верить.

— Вы знали лорда Бэттени? — быстро спросил Дик Уиллет.

— Нет. Я не знал лорда Бэттени, — ответил отец Хетти Доран.

Вильгельмина сняла облюбованное ею помещение и с увлечением занялась своим магазином. Она с утра до ночи ездила по городу — то к адвокату, то к поставщику, а то и в пищевые лаборатории — и хлопотала, хлопотала. Хетти, подписавшая все необходимые документы и вложившая в предприятие Вильгельмины деньги на очень выгодных условиях, ни за что не пожелала оставить пока свою службу операционистки, но в свободное время во всем помогала ей. Дик Уиллет объявил в розыск медальон Вильгельмины, а больше пока ничего не предпринимал. Он мудро считал, что дурная голова ногам покоя не дает, и спокойно ждал конца месяца, чтобы присоединиться к Хетти Доран — Вильгельмина настаивала на точнейшем исполнении условий завещания отца, Хетти, естественно, соглашалась. В конце месяца Хетти должна была перевести на банковский счет Вильгельмины пятьдесят тысяч долларов и лично принести банковское подтверждение — в 11 часов утра. Дик Уиллет намеревался сопровождать Хетти — эти 11 часов утра очень его интриговали.

Накануне тридцатого числа, когда нужно было ехать в замок с Хетти, он отправился в будущий магазин Вильгельмины, чтобы повидать ее. Иначе сделать это было очень трудно — она была все время занята, и Дик, тоже, кстати, по горло занятый, никак не мог поймать ее. Домой, в замок, Вильгельмина возвращалась в такое время, когда звонить, по представлениям Дика, было бы уже невежливо.

В полной уверенности, что работа в магазине бьет ключом и ремонт помещения должен быть в самом разгаре, Дик буквально онемел, узрев совершенно новенький, отремонтированный этаж, на котором уже даже красовалась зеленая вывеска «Бэттени. Гастрономические товары». В витрине он увидел Вильгельмину, которая пыталась покрасивее расположить складки зеленой материи в яркую красную клетку. Рядом лежали головки сыра, бутылки с вином и целая куча декоративных лент и бантов. Вильгельмина явно намеревалась самолично заняться оформлением витрины.

Увидев Дика, она помахала ему рукой с такой искренней радостью, что он почувствовал себя польщенным. Вильгельмина выскочила из витрины внутрь магазина, и Дик, войдя, увидел, что она идет к нему, по дороге давая указания рабочим, которые заканчивали делать электропроводку. На ней было теперь другое платье, но тоже черное и строгое — девушка, вероятно, не хотела снимать траур.

— Сейчас я вам тут все покажу! — вместо приветствия воскликнула Вильгельмина, наскоро пытаясь привести в порядок волосы. Она поздоровалась с Диком за руку и сразу же оживленно заговорила: — Видите, это мой магазин! Все оформление я сама делала — знаете, не потому, что жалко денег на декораторов, деньги есть, просто мне так хотелось! Сейчас оформляю витрины, стараюсь, как могу! Вот здесь холодильники, видите? Уже прибыли продукты, и я думаю открыться через две недели, пятнадцатого! Знаю, что трудно, но мне так не терпится! Вот эти прилавки для обычных товаров, как в других магазинах, а вот здесь, — она буквально потащила Дика за собой, — а вот здесь будут только наши товары! Понимаете, завтрак у Хетти навел меня на мысль! Я закончила переговоры с одной фирмой, упаковочной фирмой, так вот, мы будем продавать наборы для завтрака. Посмотрите на эти образцы. Видите, на листок пластика кладется несколько кусочков одного сорта колбасы, несколько кусочков другого сорта, кусочек ветчины, разного сыра и так далее. Здесь, в серединку, кладется масло или хороший маргарин. Хранить можно без холодильника, упаковка вакуумная, так что масло мягкое и будет легко мазаться. Сверху покрывается другим слоем целлофана и закатывается, знаете, как стандартная упаковка. И самое главное — все они будут разные! Вы понимаете? Это значит, что вы можете перебрать хоть двадцать таких упаковок и выбрать тот вариант завтрака, который вам по вкусу! И не надо отрезать от громадных кусков, срезать заветрившиеся края, стараться завернуть покрепче уже вскрытые упаковки, бегать каждый день в магазин за свежим и так далее! Вы можете купить впрок хоть тридцать наших упаковок — и будете иметь завтрак на месяц! И каждый день разный! Потом Хетти предложила делать еще и рыбный вариант — многие, она говорит, с удовольствием купят к завтраку кусочек хорошей рыбки! Цена получается довольно сходная, потому что цена за килограмм, как сказала мне та же бесценная Хетти, отпугивает людей с ограниченными средствами — хоть они и понимают, что один-два кусочка не могут влететь в такую уж копеечку. Вот образец, посмотрите. Вот это — рыба, это — креветочное масло, это — рыбный паштет... Здесь еще нет этикетки, но я вам скажу по секрету — это будет называться «Завтрак Хетти», а тот, колбасно-сырный, — «Завтрак Вилли». Что вы на это скажете?

«Застрелиться можно», — подумал Дик Уиллет, но вслух вкрадчиво произнес:

— Вы не забыли, молодая леди, что ваш отец отдал посторонней девушке принадлежавшие вам по праву двадцать миллионов долларов, что деньги, предназначенные вам, он куда-то ловко припрятал и что мне надлежит в этом разобраться?

— Нет, не забыла, — затормозила Вильгельмина и явно устыдилась. — Не думайте, пожалуйста, что я не ценю... Я просто так занята сейчас...

— Не беспокойтесь, — сказал Дик. — Кстати, мисс Хетти спрашивала — можно ли ей завтра захватить в замок свою собаку, Джойса? Он понравится вам, вы подружитесь.

— Господи, конечно! Что же она не привезла его в прошлый раз и сама мне ничего не сказала!

— В первый раз было не совсем удобно, — церемонился Дик. — К тому же все-таки замок лорда — я и сам оробел, знаете.

— Я не верю вам ни на грош, — улыбаясь, сказала Вильгельмина. — Какая у Джойса порода?

— Пудель. Кстати, может быть, вы и для него что-нибудь лакомое продадите?

Вильгельмина молча смотрела на него, и Дик понял, что подал ей новую мысль.

— А в витрине сложите все это в корзину, — входя во вкус, посоветовал он. — Так завтра мы с мисс Хетти и с Джойсом подъедем к одиннадцати часам утра. Кстати, скажите, вы нашли желтую бумагу?

— Нашла! — воскликнула Вильгельмина, очень довольная тем, что удалось загладить неловкость, возникшую при встрече. Она явно ожидала похвалы от Дика. — У папы в кабинете, в столе, прямо сверху лежит целая стопка этой бумаги! Там сверху забавный такой рисунок — папа ведь прекрасно рисовал. Такой смешной человечек нарисован. Завтра я вам покажу.

— Хорошо, — сказал Дик. — Ну, не буду больше приставать к вам с пустяками.

— Прошу вас! — взмолилась Вильгельмина. — Поймите меня! Мне нравится этим заниматься, и ведь я должна оправдать папины надежды! Неужели вы не понимаете? Я и магазин-то назвала его именем, хотя и соблазнительно было придумать какое-нибудь название. Надеюсь, что имя папы поможет мне побыстрее добиться популярности. Ведь его везде знают. Вчера звонил какой-то итальянец и на кошмарном английском выражал мне соболезнования. «Такой бил замечиатэлный чэловек, сеньор Бэттени», — грустно передразнила она.

Тут Дика осенило.

— Откуда у вас немецкое имя? — спросил он. — Господи, а я-то терзался — почему меня так бесит это «мисс Вильгельмина»!

— Меня так назвал папа, — ответила Вильгельмина. — Почему — я не знаю. Насколько мне известно, у нас в семье никогда немцев не было.

— У вас есть уменьшительное?

— Есть — Вилли. Кстати, вы можете именно так ко мне обращаться. Это придумала моя тетя, леди Бельтан. Но папа никогда так меня не называл, он всегда с удовольствием выговаривал — Вильгельмина.

— А о том, почему он вас так назвал, разговоров не было?

— Нет. Но я люблю свое имя, потому что его мне дал отец.

— Простите мою невежливость, но вы думаете, он одобрил бы, что вы до сих пор ходите в черном?

— Не уверена, но я пока иначе не могу, — сказала Вильгельмина, и в голосе у нее так явно прозвучало сдерживаемое горе, что Дик, тут же пожалевший о своей бестактности, постарался ее отвлечь:

— А что все-таки нарисовано на этой картинке, хоть вкратце скажите.

— Я же и говорю, такой смешной человечек с часами в руках — он куда-то бежит и рукой вперед указывает.

— Часы показывают одиннадцать? — быстро спросил Дик.

Вильгельмина сдвинула брови.

— Нет, кажется. Точно нет! Там, по-моему, четыре часа или что-то в этом роде. Но не одиннадцать.

— Хорошо, — покорно сказал Дик. — Посмотрим завтра. Так я прощаюсь с вами? Или уже могу что-то купить и сделать вам почин?

— Купить пока ничего нельзя, — заявила хозяйка магазина мисс Вильгельмина Бэттени. — Но я ни за что не отпущу вас без кофе. Идемте сюда, здесь у меня будет кафетерий.

Они просидели за кофе еще час, обсуждая оформление магазина — Дик страшно увлекся, он и не знал, что это такое интересное дело! Дойдя до оригинальной мысли сложить продукты в красивые корзинки, он наконец поднялся.

— Так до завтра? Надеюсь, мы застанем вас дома. Ведь ваш отец распорядился приносить чек именно в замок, а не в магазин, — напомнил Дик Уиллет.

Вильгельмина сделала вид, что не поняла сарказма, и проводила своего гостя до дверей.

— Я думаю, мы будем искать клад, мистер Уиллет, то есть Дик, — сказала она, прощаясь.

— Клад?

— Ну да. Папа же спрятал деньги в замке, правда? Разве их нельзя назвать кладом?

Дик Уиллет молча смотрел на нее. Наверное, вид у него был довольно странный, потому что Вильгельмина встревожилась.

— Что с вами, Дик?

Ничего особенного, — ответил Дик Уиллет. — Просто я все понял.

Наутро Дик, Хетти и радостно возбужденный пес Джойс приехали в замок Бэттени. Вильгельмина церемонно встретила их на пороге. Хотя в последние дни обе девушки очень подружились, необычность ситуации подсказывала им особую манеру держаться — ведь они выполняли своеобразный ритуал.

Хетти чуть поклонилась, вручая Вильгельмине банковское подтверждение. Вильгельмина пригласила гостей в кабинет и, взяв пачку желтой бумаги, важно выписала гостье расписку. Когда это было сделано, обе чуть расслабились и заговорили уже более естественно.

— Ровно одиннадцать часов десять минут, — сказал Дик Уил-лет, молча поджидавший в уголке окончания ритуала. — Могу я взглянуть на картинку?

Вильгельмина протянула ему листок. Дик схватил его и стал жадно рассматривать изображение.

На желтом листке бумаги с водяными знаками был нарисован человечек. Конечно, подумал Дик, Вильгельмина, ослепленная любовью к отцу, не заметила этого, но сам он сразу увидел, как человечек похож на лорда Бэттени. В сущности, это была очень хорошая и остроумная карикатура на самого себя, выполненная уверенными, ясными штрихами. Человечек держал в руках круглые часы на цепочке. Стрелки показывали половину пятого. Выражение лица у человечка было хитренькое и многозначительное. На голове у него красовалась шляпа, за ленту которой был залихватски заложен цветок маргаритки.

Рисунок был замечательный, но сколько Дик Уиллет ни напрягался, он все же не мог угадать его смысла. Вспомнив о существовании девушек, которые уже вцепились в какие-то планы по переустройству помещения своего магазина, он испросил разрешения погулять по саду и предложил Джойсу сопровождать его. Собака охотно приняла приглашение, и оба отправились на улицу.

Дик долго бродил по великолепному саду и любовался клумбами и солнечными часами, а за ним терпеливо следовала собака. Он уже знал, как и почему лорд Бэттени спрятал деньги в замке; ему нужно было бы сделать один важный визит, но он просто не успел: только вчера вечером Вильгельмина подсказала ему эту мысль. Ведь дело было совсем не в этом: лорд Бэттени заплатил ему такой щедрый гонорар вовсе не за то, чтобы он додумался до причины, по которой деньги его дочери перейдут к ней столь странным способом, а за то, чтобы он нашел их и отдал ей. А вот с этим пока было плохо — не могу же я, при моем положении в полиции, искать клады, думал Дик. И не могу же я перерыть весь этот проклятый парк!

То ли в этом странном рисунке, то ли в странном уточнении времени — 11 часов утра, то ли в чем-то еще безусловно заключены указания на местонахождение денег. Надо просто их найти, и он верил в себя.

— Проходите, — без особого восторга сказал мистер Доран, когда Дик Уиллет тем же вечером явился к нему. — Чем я могу вам помочь?

— Мистер Доран, — сказал Дик мягко, — я прекрасно понимаю, что вы связаны словом или какими-то другими обязательствами — мне безразлично. Факт тот, что вы знаете, почему лорд Бэттени не оставил деньги своей дочери напрямую — и я теперь тоже это знаю. Но мне очень хотелось бы узнать, почему он оставил свое, так сказать, официальное состояние вашей дочери. И у меня нет сомнений — вы знаете почему.

Доран молчал. Вероятно, Дик понравился ему, так что не хотелось просто выставить его за дверь.

— Ну хорошо, — сказал со вздохом Дик, верно оценив молчание своего собеседника и поняв, что откровенничать он не собирается, — тогда я сам вам кое-что расскажу, а вы уж как-нибудь на это да среагируйте.

Доран все так же молчал, но не выразил никакого протеста, и Дик Уиллет начал.

— В свое время, — сказал он, — вы оказали огромную услугу лорду Бэттени. Вероятно, это было очень давно. Какие-то обстоятельства, о которых я ничего не знаю и могу лишь гадать, сделали вас обоих обладателями богатства, которым вы не могли по каким-то причинам воспользоваться. У лорда Бэттени были перед вами обязательства, и он обещал обеспечить вашу дочь. Принадлежащее ему богатство он оставил своей дочери, но при этом ему нужно было, чтобы оно обнаружилось в виде давно запрятанного клада на территории их родового замка — тогда мисс Вильгельмине не грозили бы никакие налоги, ничьи придирки и лишние вопросы. Замок и в самом деле древний, и любая находка подобного рода вызовет всеобщий интерес, но не вызовет недоверия. Мне все время казалось, что в этом подчеркивании своего лордства, которое было свойственно лорду Бэттени и о котором все так много говорят, было что-то не совсем естественное. То есть сначала он, возможно, и в самом деле немножко увлекался, а потом придумал этот план и возвел свое лордство в фетиш. Он оставил указания на местонахождение денег, которое я еще не нашел, но непременно найду.

Доран чуть шевельнулся, и во взгляде его мелькнуло уважение. Дик немного подождал, но Доран молчал, и он заговорил снова:

— Моя задача — позаботиться о том, чтобы деньги были найдены подобающим образом — в присутствии понятых, лучше даже представителей полиции. Да я ведь и сам представитель полиции. Лорд Бэттени для этого меня и нанял, но не стал ничего мне рассказывать, потому что верил, что я и так разберусь, и не хотел ставить меня в неловкое положение — ведь то, о чем я догадываюсь, — это мое дело. Он надеялся и на то, что я помогу его дочери, и я непременно помогу ей. Вероятно, средства хранятся там в золоте и драгоценных камнях иди...

— Изумруд «Вильгельмина», — внезапно сказал Доран.

— Что?

— Так назывался камень, который достался Генри двадцать три года назад по чистой случайности. Только тогда я его, конечно, знал не под именем Генри Бэттени... Самый большой изумруд в истории. Ни продать, ни обменять. Я распилил его, сделал из «Вильгельмины» двадцать семь первоклассных изумрудов. Ведь в свое время я учился на ювелира.

— Двадцать семь? — оторопел Дик.

— Я же говорю — это был самый большой изумруд в истории.

— Так вот откуда у нее это имя! Но неужели он стоит двадцать миллионов долларов?

— Там полно и других камней, не только эти изумруды. Мы с Генри с тех пор не виделись, но я не сомневался, что он сдержит слово... Мою Хетти никак не могли взять в эту компанию на эту работу, и платят ей неоправданно много, — я убежден, что это его рук дело. Только, пожалуйста, не говорите ей — девочка так верит в себя...

— Ничего не скажу, — пообещал Дик. — Ну что вы! А где же...

— Вот этого не знаю, — извиняющимся тоном произнес Доран. — Я же говорю, мы с тех пор не виделись. Генри поклялся тогда, что, когда его не станет, моя дочь ни в чем не будет нуждаться, но и мне пришлось поклясться, что я никому ничего не скажу. Слово свое мы оба сдержали. Он сделал даже больше — говорю же, я уверен, что он заботится о Хетти все время. Пока я не вмешиваюсь, но если вы не найдете изумруды, то я объясню все Хетти и заставлю ее поделиться с его дочкой пополам.

— О, не тревожьтесь, я найду их, — сказал Дик. — А если я не найду, то их не найдет никто.

— Насколько я вас узнал, это так и есть, — ответил Доран. — Заметьте — я вам ничего не говорил.

— Не говорили, — согласился Дик, — на этот счет не беспокойтесь, слово свое вы сдержали. Вы даже не обманули меня в прошлый раз, сказав, что не знали лорда Бэттени — ведь вы знали его под другим именем. Совесть ваша чиста, без сомнения. Скажите, а что, камни попали к лорду Беттени очень нечестным путем?

Доран помолчал.

— В общем, нет, — сказал он. — Но если бы об этом стало известно, то у него могли бы быть неприятности, а то, что ему бы их не оставили, вне всякого сомнения. Я ничего об этом вам не скажу, не надейтесь. Да это и неважно. Мое участие заключалось только в том, чтобы распилить камень. Но потом получилось так, что... словом, я сказал то, что счел нужным сказать, одним людям и выручил Генри. Он считал, что бесконечно обязан мне.

— Он пытался продать изумруды сразу?

— Нет, он с самого начала хотел придержать их на черный день и не хотел, чтобы у дочки были проблемы. Если бы он вздумал продавать камни, ему пришлось бы как минимум объяснять, откуда они взялись. Черный день не наступил — Генри сам зарабатывал будь здоров, так что все осталось наследнице. И риска никакого. Сейчас, если не произвести специальной целевой экспертизы, никто не распознает, что изумруды сделаны из «Вильгельмины», да и кому придет в голову это проверять?

— Если они найдутся в припрятанном виде на территории замка Бэттени — никому, — подтвердил Дик. — Все, мистер Доран. Надо ли говорить, что я никогда в жизни вас не видел?

— Нет, — покачал головой Доран. — Вы приходили по поручению мисс Бэттени спросить, не знал ли я ее отца, получили отрицательный ответ, еще немножко поболтали со мной и отбыли восвояси.

— Пусть так, — согласился Дик.

— Но где же вы будете искать клад?

Дик поморщился. Слово «клад» не нравилось ему, в нем было что-то несолидное, нелепое, игра в романтику. Он горячо поблагодарил Дорана, который заявил, что не может принять благодарности — ведь Дик догадался обо всем сам. Выйдя на улицу, он сел в машину и поехал было домой, но неожиданно развернулся и направился в другой район города — ему вдруг захотелось нанести еще один визит.

Чтобы тюремной администрации обеспечить предельный контроль над заключенными, устройство всех тюрем мира имеет особое, чем-то схожее внутреннее расположение. Это значит — никаких укромных уголков, где бы можно было смастерить заточку или колоду игральных карт или заняться другим неугодным делом, там быть не может. Однако, вопреки запрету, такие убежища нет-нет да появляются. Надзиратели их, естественно, выискивают и прикрывают.

В тюрьме Эйборн, что в Северной Дакоте, укрыться от недреманного ока проще простого в раздевалке хлопкообрабатывающего цеха. Вот они, ряды шкафов для сменной одежды рабочих: разведи первые два от западной стены — откроется проход, войди и тихо закрой его за собой. За шкафами — пустота пять на шесть футов и одно окно, снизу до половины закрашенное бордовой краской. Об этом тайнике администрация пока не знает и, дай бог, еще долго не пронюхает.

Сейчас у окна двое: Фрэнк Робери (подделка государственных облигаций) и Пит Гилсон (вооруженное ограбление).

—...Очнулся он на вокзале. Стоит и по сторонам интересуется, что за город такой, — рассказывал Фрэнк. — Вдруг видит: посиживает на чемоданчишке личность. Пристроился Бобби позади него. Минута проходит, другая, хлопает себя личность по кармашкам. Хлоп-хлоп, хлоп-хлоп. Поднимается, вынимает спички и прикуривает. Садится обратно — да солидно так, на задницу! Подскакивает, глядь под себя — нет чемодана, назад — ни души. — Фрэнк захохотал.

— Славная работа, — похвалил Пит. — Небось, не стыдно за такого брата. Где он у тебя, забыл?

— В Толидо, штат Огайо. Весь город в кулаке держит и со всякой мелкой лавки дань имеет. Полиции, правда, до черта отчисляет, да еще законы там — не приведи господи: сядешь на электрический стул, за что здесь и пяти лет не схлопочешь.

— Не сладко — вздохнул Пит. — Лют закон, полиция — зверье. Иногда думаешь, в тюрьме свобода, а не наоборот.

— Кому это там не сладко! — всплеснул руками Фрэнк. — Поглядел бы ты на наших сегодня — все в лакированных туфельках, лимузины у них, бабенки в норковых шубенках. Тут тебе — не раньше, один «браунинг» на двоих, теперь у каждого второго «Томпсон».

Они разговаривали, сблизив узкие лбы, прислушиваясь к тишине раздевалки, чтобы вовремя затихнуть, если в коридоре послышится поступь подкованных ботинок. Через какое-то время Пит неожиданно прозрел:

— Постой-ка, постой, в Толидо... Твой брат в Толидо? Так Джек Гросс как раз оттуда.

Фрэнк внимательно на него посмотрел.

— Какой такой Гросс?

— Дуришь, что ли, — Гросса не знает. Мужик-то он здесь авторитетный, высоко голову держит.

— Ну и пусть себе держит.

— Говорят, будто он на свободу через неделю выходит.

— Что мне, расцеловать его за это? — Фрэнк плюнул себе под ноги.

— Слышал я от Бэрдока — они ведь с ним в одной камере... — Пит внезапно сконфузился, как всегда, когда ему приходилось о ком-то рассказывать. Здесь попахивало явным доносительством, чего в любой тюрьме мира, мягко сказать, не приветствуют. Вот и сейчас, почувствовав неладное, Пит прижал уши.

— Да не тухни, — Фрэнк дружески стукнул его по затылку, — мне до него интереса нет. Давай выкладывай, что там про него толкуют.

— В общем, слышал я от Бэрдока, будто Гросс однажды сказал, что, как освободится, — в Толидо он хочет поставить свою власть.

Пытаясь это осмыслить, Фрэнк долго хлопал глазами.

— Как — поставить власть! — чуть не крикнул он. — Мой Бобби там делами заправляет!

— То-то и оно, что, может быть, последние дни. Гросс слов на ветер не бросает, и натура у него такая — любого под себя подомнет. А ты имей в виду — столкнутся они лбами, как пить дать. Два медведя в одной берлоге не уживутся. Посему помолись лучше покрепче, чтобы твой братец не сплоховал.

Фрэнку без того было известно, чем заканчиваются в гангстерской среде споры за трон, сколько тех, с дыркой в голове, спорщиков и по сей день вылавливают из реки Моми.

— Боб тоже не слабак, еще неизвестно, кто кого подомнет, — произнес он сквозь зубы.

Пит усмехнулся.

— Вот выйдет Гросс на свободу, сколотит себе банду, там и видно будет, кто из какого теста.

Фрэнк подошел к окну, встал на цыпочки и заглянул поверх крашеной кромки. По ту сторону стены был виден стоящий под загрузкой студебеккер. Из-за угла цеха торчал скошенный к кузову автомобиля желоб. По желобу увесисто скатывались тюки ваты, которые подхватывал в кузове человек и ровно укладывал их между бортами.

— Послушай, старина, ты ведь ничем ему из тюрьмы не поможешь. Руки у тебя коротки, — попробовал его утешить Пит, подбивая к смирению.

Фрэнк поиграл желваками. Он думал, что имеет невозмутимый вид, однако глаза против воли выражали растерянность, которую при тонком психологическом исследовании можно расценить как сердечные чувства к брату.

— Один он у меня, понимаешь. Был бы он слюнтяем, я бы за него не волновался... — Он тряхнул головой и заявил: — Ерунда, мало ли что можно ляпнуть с дури.

— Что будешь делать? — спросил Пит.

— Думать буду.

На следующий день те же лица, закончив работу в цехе раньше остальных, на цыпочках прокрались к тому же убежищу. Раздвинули тумбочки и шмыгнули к окну.

Пит был спокоен, он закурил и смотрел, как Фрэнк мечется из угла в угол. Наконец Фрэнк остановился спиной к Питу и сказал:

— Гросс не выйдет из Эйборн.

Пит долго разминал в пальцах сигарету.

— Как это — не выйдет? — спросил, так и не дождавшись объяснений.

Фрэнк повернулся.

— Не выйдет. Получит новый срок и останется здесь.

— Ты, что ли, дашь ему новый срок? — прозвучало восхищенно. — Интересно какой и за что.

— Будет тебе язвить. Слушай давай.

План Фрэнка напоминал какую-то клоунскую репризу, сюжет которой весьма замысловат: заключенный предпринимает попытку побега из тюрьмы, однако предпринимает неосознанно, то есть совершенно этого не разумея. Вляпывается и, уже на полном серьезе, предстает перед судьей. Как известно, поползновение к побегу карается тремя годами лишения свободы. Столько наш герой под занавес и получает.

По поводу этого Пит подумал и выразил мнение, что если бы тюремный срок давали за глупость, то Фрэнк получил бы три пожизненных.

Фрэнк схватил его за ворот и потащил к окну. За окном стоял знакомый студебеккер, и, как вчера, кто-то укладывал в нем тюки ваты.

— Что видишь? — вдавил он Пита носом в стекло.

— Бэрдока вижу, который с Гроссом в одной камере.

— Балда. Про грузовик тебе говорю. Куда он поедет, когда твой Бэрдок его загрузит?

— Понятно куда, в «Белую лошадь». Тюрьма такая в шестидесяти милях отсюда. Там из этой ваты одеяла будут стегать.

— Чтоб ты пропал! — Фрэнк отпустил Пита и, набычившись, засунул руки в карманы. — Без тебя знаю, что в «Лошадь»! Но это потом, а перед тем, как выехать из Эйборн, куда?!

— Куда?

— На пропускной пункт, где проверяют все машины — прежде, чем выпустить за ворота. Так представь, что под ватой при обыске Гросса и найдут. Будет это считаться попыткой побега?

— Ой, не пойму я тебя. Сам он, что ли, под вату залезет? Да что он, дурак, в самом деле, за пять дней до освобождения тягу давать!

— Будет или нет?!

— А как же. Здесь не отвертишься, самая настоящая попытка и есть.

Ничто в поведении Фрэнка не говорило о даже малом сомнении в его плане.

— Пит, ты можешь достать виски? — спросил он, потирая ладони и приплясывая.

— С этим — полный порядок... Вот чему радуешься? Лучше расскажи толком, что ты задумал.

Фрэнк поманил его ближе и принялся объяснять досконально.

Наутро, как только открыли камеры и заключенные выстроились на трапах, чтобы идти на завтрак, Пит стал высматривать поверх голов Трумэна Гибсона. Разглядев его, он заработал локтями, продираясь через безликую толпу. В Эйборн Гибсон был на особом положении — как-никак, состоял уборщиком в администрации, многие пользовались тем положением и находили в нем немало удобства и выгоды.

Поравнявшись с Гибсоном, Пит пошептал ему на ухо и украдкой сунул в карман пачку сигарет. Колонны заключенных текли друг под другом по четырем поэтажным ярусам, каждая — в свой, ведущий в столовую, коридор.

После завтрака Пит пробрался в пожарный ход. В то время как все шествовали на смену в цех, он спустился по ступеням до первого этажа и остановился около ободранной железной двери. Положив на нее ладони, медленно отжал собачку замка; дверь отошла. Пит вдохнул уличный воздух и выглянул наружу — омытый ночным дождем тюремный двор был пуст. Он выскользнул из корпуса.

Дальше пересек двор по направлению к двухэтажной администрации и исчез в ее арке. Знакомым путем поднялся по ступеням, затем привычно и даже по-свойски сунул нос в кладовую с хозинвентарем, где обзавелся шваброй, ведром и тряпкой. Со всем этим Пит поспешил к кабинету секретной части. Постучался.

— Разрешите, сержант?

По углам кабинета возвышались древние пирамиды документов, в центре монументально громоздился дремлющий за столом сержант Дуглас. Перед ним стояла печатная машинка, столешница была усыпана крошками от завтрака.

— Разрешите, сержант? — сызнова спросил Пит.

Дуглас позволил, лишь вскинув правую бровь.

Шуруя перед собой мокрой тряпкой, Пит прошел внутрь. Омыв подножия документов, он осторожно залез шваброй под стул с сержантом. Закончив с уборкой пола, он достал носовой платок и на цыпочках подкрался к Дугласу — тот как будто по-прежнему дремал, — вздохнул и принялся сметать со столешницы крошки. Дальнейшее произошло за долю секунды: взмахом фокусника Пит вдруг вытряхнул из рукава трубочку зеленоватых бумажек, которая с лету тут же была прихлопнута чугунной ладонью Дугласа. Едва ли кто еще видел такую реакцию на деньги. Ладонь с добычей поползла мимо печатной машинки и упала со стола.

Сержант открыл глаза.

— Всегда ты будишь меня на самом интересном месте, — хохотнул он, его жирное лицо затряслось, словно студень на блюде. Не вставая с места, он полез под стол, что стоило ему больших трудов. С одышкой Дуглас пророчил оттуда Питу все неприятности, какие только могут постичь заключенного в тюрьме, а от себя лично пообещал штрафной изолятор, откуда Пит выйдет с отбитыми почками.

— На-ка вот, вытряхни, — произнес он, выбравшись обратно с мусорной корзиной.

Пит принял ее, доверху набитую всевозможным хламом, и дунул из кабинета. На улице свернул к мусорным контейнерам, около которых уже отирался скучающий Гибсон. Пит опустил корзину в железный короб и там, прямо через отбросы, запустил в нее ладонь. Пальцы обняли стеклянное горлышко и вынули наружу бутылку «Джонни Уокера». Попрощавшись с Гибсоном, Пит, с бутылкой за пазухой, поспешил через тюремный двор, а тот, подобрав пустую корзину, поплелся в администрацию к своей швабре.

Понедельник не порадовал погодой. Весь вечер на автостраду валил густой, липкий снег. Под его тяжестью прогнулись провода, опустились к земле ветви черных деревьев. Зыбкий свет луны едва освещал раскисшую от слякоти ленту шоссе и окоченевшую фигурку девушки у придорожного столба. Девушка была простоволоса, в короткой темной шубке и полусапожках. Когда из-за поворота, ведущего в город, вспыхивали фары автомашин, она на миг оживала и слабо вскидывала замерзшую руку. Но машины даже не притормаживали, и она вновь отступала в рыхлый снег, зябко жалась к столбу.

Глазунов увидел ее, как только их старенький «Москвич» вырвался на прямую.

— Костя, подбросим? — спросил он шофера.

Тот кивнул, но резко сбавить ход не рискнул: на холодном ветру асфальт леденел, покрывался скользкой коркой. «Москвич» промчал еще добрых три-четыре десятка метров, прежде чем остановиться, а потом мягко покатил назад.

— В чем дело? — вскинул голову Губенко, до этого спокойно дремавший на заднем сиденье. — Что это мы вдруг пятимся раком?

Глазунов кивнул в сторону спешившей к ним девушки:

— Возьмем попутчицей? Что с нас — убудет?

— Какая-нибудь «дальнобойщица», — недовольно буркнул Губенко. — Столько их развелось сегодня!.. — Но все же отодвинулся клевой дверце, освобождая место.

Она живо уселась рядом, умоляюще прошептала:

— Только побыстрей, пожалуйста.

Губенко хмыкнул, толкнул шофера в плечо:

— Поехали!

Машина дернулась, неуверенно заскользила по обочине, и ее хозяин в который уже раз подосадовал, что, несмотря на все старания, не смог раздобыть новую резину.

— Ничего, Костя, — подбодрил Глазунов. — Как-нибудь доберемся. — Но и сам в душе посетовал на непогоду. Весна в этот год пришла необычайно ранняя, дружная. Еще в середине марта вскрылась ото льда Волга, прилетели первые грачи. И вот на тебе — в апреле опять сыплет снег.

Он обернулся.

Девушка жалась в угол. На вид ей было чуть больше двадцати. Впотьмах как следует не рассмотрищь. Не из-за любопытства, а чтобы успокоить ее, спросил:

— Куда так торопитесь?

В этот момент дальний свет чужих фар ударил в заднее стекло «Москвича» и чуть не ослепил Глазунова. Он невольно отвернулся.

С полминуты в салоне висела тишина. И тут вдруг девушка вновь подала голос:

— Ребята, миленькие... Побыстрей, если можно. Это, наверное, за мной.

— Ничего себе — заявочки! — заерзал Губенко. — В чем дело-то, скажи?

— Только не отдавайте меня, если догонят, — жалобно прошептала она.

— Кому не отдавать — может, полиции? С представителями закона, милая, не спорят.

— Да не полиция это вовсе, — всхлипнула девушка.

— Тогда не отдадим, — заверил Глазунов. Он повернул голову к шоферу. — Так ведь, Костя?

Тот молча кивнул, включил «дворники» и до упора выжал педаль газа. Машина заметно прибавила ход.

А свет чужих дальних фар не ослабевал, лишь скользнул влево, и вот уже изящная, приземистая «девятка», настойчиво подавая сигналы, пристроилась рядом с «Москвичом», упорно прижимая его к обочине.

— Ну, наглецы, — возмутился Губенко и полез в свой черный кофр за фотоаппаратом. — Я сейчас тоже попугаю.

Он придвинулся к стеклу, нажал кнопку спуска затвора камеры. Яркая вспышка осветила сидящих в «девятке». Она сразу сбавила скорость.

— Порядок, отстали, — удовлетворенно пробасил Губенко, убирая фотоаппарат.

— Как бы не так, — пробормотал Костя, стрельнув глазами в зеркальце заднего вида. — Вот они, опять рядышком.

— Что будем делать? — спросил Глазунов. Он взглянул на девушку. Она молчала, вжимаясь в угол.

«Девятка» и впрямь словно приклеилась к «Москвичу». Сидевший в ней рядом с водителем красивый, кудрявый парень в черной кожаной куртке озлобленно погрозил им кулаком.

— Пожалуй, Костя, по такой дороге мы эту гонку долго не выдержим, — озабоченно сказал Глазунов. — Чего доброго, загремим в кювет.

— Город на горизонте, — не сводя глаз с дороги, не сразу ответил тот. — Скоро пост ГИБДД. Может, и отстанут.

Возникшая впереди разделительная полоса с металлической оградкой как-то незаметно раздвоила шоссе, и действительно, чуть сбавив скорость, «девятка» сразу оказалась позади.

Мигнул, переключаясь на красный свет, желтый огонек светофора, но «Москвич» успел проскочить первый пригородный перекресток дороги, и трель полицейского свистка остановила лишь преследователей, увлекшихся погоней.

Глазунов посмотрел в боковое зеркальце: вышедший из будки высокий постовой, покачивая жезлом, медленно и уверенно направлялся к застывшей у края дороги «девятке».

— Кажется, оторвались, — облегченно вздохнул Глазунов.

— Это точно! — повеселел Губенко. Он повернулся к попутчице: — Ну, милая, втянула ты нас в приключение. Как хоть зовут-то?

Девушка слабо улыбнулась.

— Ната.

— Хорошее имя. Учишься где или работаешь?

— Учусь.

— В институте?

Девушка кивнула.

— В каком?

Она не ответила, отвернулась к окошку.

— Оставь ее, — вмешался Глазунов. — Тебя где высадить?

— Да подвезите к дому, недалеко ведь.

В машине опять воцарилась тишина. За стеклами уже светились фонари уснувших улиц, мелькали дома. Снег перестал, вместо него сыпалась мелкая морозь, усилилась гололедица... Вскоре машина свернула в тихий переулок, остановилась у одного из домов, и Губенко, повесив на плечо тяжелый кофр, неловко выбрался на тротуар.

— Пока! ~ помахал он всем, обошел заледеневшие лужицы и скрылся в подъезде.

Глазунов повернулся к девушке.

— А вас куда?

Она повела плечами.

— Не знаю. В общежитие уже поздно...

Глазунов терпеливо ждал. Девушка мучительно раздумывала, и он только сейчас заметил, что ее сапожки надеты на голые ноги, а под распахнувшейся шубкой на теле одна сорочка. Он нахмурился, соображая.

— Так куда поедем? — спросил шофер.

— Давай ко мне, что уж теперь, — недовольно ответил Глазунов. Ситуация, в которой он невольно оказался, его, конечно, не радовала. «Вечно попадаю в истории, — подумал он, неприязненно взглянув на девушку. — Может, она и вправду «дальнобойщица», а все эти байки об институте и общежитии — сказочки для таких вот, как я, простаков? Верно, не угодила чем-то своим «клиентам» или что-то сперла у них, вот и заметалась... Тоже мне, студенточка — в одной распашонке!»

Но по тому, как Наташа благодарно улыбнулась ему в эту минуту, он понял, что ошибся, и уже веселей повторил команду:

— Гони, Костя, ко мне!

Когда он с Наташей уже поднимался по лестнице в квартиру, девушка вдруг робко спросила:

— А вам от жены не попадет?

Глазунов усмехнулся.

— Нам с вами повезло: холостяк еще.

Она опять слабо улыбнулась.

В крохотной прихожей он зажег свет и стал раздеваться. Наташа смущенно переминалась у двери, плотнее запахнув на себе шубку, всю в мелких, искристых водяных капельках.

— Секундочку, я сейчас... — сообразил Глазунов. Он рванулся в комнату, достал из шкафа теплый махровый халат, пару новых тапочек и вернулся в прихожую.

— Вот, облачайтесь.

Наташа покраснела, но протянула руку за халатом. Глазунов поспешил на кухню. И пока его гостья переодевалась, успел сварить кофе, приготовить бутерброды.

— Можете пройти в ванную, умыться с дороги! — крикнул он девушке.

— Спасибо, — донесся из прихожей чистый негромкий голос.

На кухне она появилась не скоро. Шлепая тапками и кутаясь в длинный для нее халат, скромно присела за столик. Теперь, на свету, она показалась Глазунову очень привлекательной: простое милое лицо, ясный взгляд голубоватых глаз, золотистые волосы, открытая девичья улыбка...

Он придвинул к ней чашечку с кофе, сахарницу, бутерброды. Наташа поднесла чашку к губам, тихо спросила:

— А вы кто?

Глазунов вскинул брови.

— Ну, расскажите немного о себе. О ваших товарищах, что были в машине, — подсказала Наташа.

— Я журналист, — немного помедлив, ответил он. — Репортер областной газеты «Голос Приволжья», Владимир Глазунов — может, читали что-нибудь из моих опусов?

— Нет, — призналась Наташа. — Как-то не пришлось.

Она искоса бросила на него изучающий взгляд: интересный парень! Лет двадцати пяти, спортивного вида фигура, коротко стриженные светлые волосы, одухотворенные черты лица, серьезные серые глаза...

— Ну и ладно, — сказал Глазунов. — А водителем у нас был Добряков Костя. Мировой парень! И безотказный работяга.

— А тот, что сидел со мной рядом? По-моему, любитель поговорить.

— Это Губенко Паша, наш фотокорреспондент. Он и в самом деле веселый, разговорчивый. Посидел бы рядышком еще с пяток минут и очаровал бы вас... А возвращались мы из командировки. Вот, пожалуй, и все. Теперь ваша очередь. Как вы оказались на шоссе? Кто и почему вас преследовал?

По лицу Наташи пробежала тень.

— Не стоит сейчас об этом. Потом поговорим, ладно?

— Как хотите... — поугас Глазунов.

Он допил кофе, пошел в комнату застилать диван. Наташа зашлепала следом.

— Будете спать здесь, а я устроюсь в кухне на раскладушке, — сказал Глазунов.

— Давайте поступим наоборот, — услышал он ее тихий голос. — Зачем вас стеснять. Мне ведь только голову куда бы преклонить до утра.

— Да что уж там, — возразил Глазунов. — Укладывайтесь поудобнее и спите спокойно.

А сам еще долго не мог уснуть. Ворочался с боку на бок и пытался разобраться — жалеет ли, что завтра придется расстаться с Наташей? Девушка понравилась ему. Правда, смущали необычные обстоятельства их знакомства.

Бес увидел Наташу, как только их «девятка» вырвалась с проселочной дороги на автостраду: беглянка садилась в прижавшийся к обочине старенький «Москвич».

— Все, приехали, — с досадой бросил Длинный, притормаживая «Жигули». — Она уже в машине.

— Гони, дурак! — фальцетом закричал Бес. — Попробуем остановить этот драндулет.

Длинный выругался, включил дальний свет и тут же придавил педаль акселератора. «Девятка» стремительно рванулась в погоню, «Москвич» тоже прибавил скорость, но расстояние между ними быстро сокращалось.

— Прижимай его к обочине, — процедил сквозь зубы Бес.

— Не дается, гад!

— А ты впритирочку. Или долбани его разок.

Внезапно яркая вспышка света вырвалась из салона «Москвича». Бес даже зажмурился на мгновение, а Длинный от неожиданности выжал тормоз. С натужным визгом «девятка» чуть не развернулась и встала.

— Сволочи!.. Так это ж они нас снимают! — догадался Бес и разъяренно снова заорал Длинному:

— Ну, что вытаращил зенки? Гони на всю железку и жми их в кювет!.. Бей по крылышкам.

— Сами обдеремся.

— Жми, говорю!

Бес придвинулся к окошку, стал подавать водителю «Москвича» знак остановиться. Тот крутанул головой, и Бес погрозил ему кулаком. А шоссе как-то незаметно раздвоилось от вклинившейся разделительной полосы, показались огни города, и Длинный был вынужден сбавить скорость. «Москвич» сразу вырвался вперед.

— Не отдавай, не отставай! — завопил Бес. — Долбани его в задницу!

Но для нового маневра было уже поздно, послышалась трель полицейского свистка, и Длинный, выругавшись, подрулил машину к краю дороги.

— В чем дело? — прошипел Бес, провожая бешеным взглядом стремительно удалявшийся «Москвич».

— На перекрестке на «красный» проскочили. — Длинный качнул назад головой. — Видишь, мент к нам топает.

Бес оглянулся: высокий, молодцеватый гибэдэдэшник, покачивая жезлом, медленно и уверенно шагал от постовой будки к их машине.

— Дурак! — снова зло прошипел Бес, поворачиваясь к Длинному. — Надо было гнать дальше!

— А мотоцикл его видел? — хмуро отозвался тот. — Приклеился бы с ходу.

— Оторвались бы!

— Так ведь у мента «пушка».

— Ну и расхлебывайся теперь...

Молодой сотрудник с сержантскими лычками на погонах медленно обошел сзади машину, потом открыл дверцу водителя. Козырнув, представился, попросил у Длинного документы. Тот молча протянул ему водительские права и паспорт. Сержант, все так же не торопясь, внимательно изучил их.

— Почему нарушаете?

— Да вот, торопились... — сипло буркнул Длинный.

— Молоды еще. Помните, как у Высоцкого: «В гости к Богу — не бывает опозданий», — улыбнулся сержант, доставая квитанции о штрафе.

Длинный вяло кивнул, полез за бумажником.

Бес сидел тихо, не вмешиваясь в разговор, хотя внутри у него все кипело от раздражения. Он, насупившись, поглядывал на удаляющиеся сигнальные огоньки упрямого «Москвича».

Сержант возвратил документы, снова козырнул:

— Можете ехать.

И захлопнул дверцу.

Длинный повернул ключ зажигания.

— Ну, что дальше? — спросил он хмурого Беса. — Возвращаемся или как?..

— Едем в город. Иначе — что подумает сержант? Покрутимся по улицам, посмотрим. Должна же эта стерва-девка где-то выйти. Глядишь, перехватим.

Но улицы города были пустынны. Они покрутились по ним с полчаса, а потом Бес, скрепя сердце, дал команду возвращаться.

— Шеф будет расстроен, — угрюмо заметил он.

Длинный тяжко вздохнул. Словно вспомнив о чем-то неприятном, тоскливо потер левое ухо.

— Да уж, не хотел бы я сегодня встречаться с ним...

Подъезжая к злополучному перекрестку, он на всякий случай снизил скорость, хотя на светофоре горел «зеленый» и полицейского у будки не было.

Длинный снова вздохнул.

— Говорить будем все, как было?

Бес понял его.

— Конечно, если нам жить не надоело. Все равно узнает.

— От кого?

Бес усмехнулся.

— Узнает!..

Прыщавое лицо Длинного вытянулось еще больше. Он опять потер ухо и прильнул к рулю.

Вскоре машина свернула на засыпанную щебнем проселочную дорогу, а еще через пять минут «девятка» мягко подкатила к массивным железным воротам высокого глухого забора, за которым в глубине сосен скрывался добротный двухэтажный особняк старинной постройки — кооперативный пансионат «Уют».

Бес вышел к воротам, нажал на кнопку звонка. В переговорном устройстве раздался щелчок, послышался хриплый голос:

— Кто?

— Свои, Петрович, — ответил Бес.

Створки ворот распахнулись, и «девятка», прошуршав по гравию, остановилась у подъезда. Бес вяло приплелся следом, так же нехотя прошел за Длинным в дом.

В большой уютной гостиной, освещенной лишь настенным светильником над журнальным столиком, их встретил сам Шеф. Несмотря на свои шестьдесят, он легко поднялся из глубокого кресла: высокий, в добротном свитере, с неизменной дежурной улыбкой на моложавом лице.

— Ну что, мальчики? Как дела?

Голос его был тих и спокоен.

— Простите, Шеф... — первым заговорил Бес. — Мы почти настигли ее... Но она села в попутный «Москвич» и...

— И что? Вы не смогли остановить его?

Длинный тревожно засопел. Бес жалостливо посмотрел на него и продолжил:

— Помешал постовой.

— Постовой? Вы засветились?

Лицо Шефа по-прежнему оставалось спокойным, но в глубоко посаженных глазах улыбка исчезла, а голос поледенел.

За два месяца, проведенные в «Уюте», Бес хорошо узнал характер Шефа. С виду всегда спокойный, а в обращении ровный и обходительный со всеми, он тем не менее был жестоким, безжалостным, способным на любую подлость.

Длинный тоже знал об этом и потому засопел еще громче.

— Так получилось, — виновато промямлил он. — Я не заметил светофора.

Шеф переместился к нему, задумчиво похлопал верзилу по щеке, потом привычно и все так же задумчиво стал выкручивать его ухо. Длинный страдальчески съежился.

— Оставь его, Жоржик, — вдруг послышался глухой раздраженный голос.

Бес сразу узнал его, взглянул в затененную глубь гостиной: в правом дальнем углу, за другим столиком, с бокалом в руке устроился в кресле и внимательно их рассматривал компаньон Шефа — брюшковатый, с рыжей, клинышком, бородкой и с проплешиной на круглой голове. «Тишайший Профессор», как его здесь все называли и не любили за его вечно холодные, влажные руки.

Шеф послушно отпустил ухо Длинного, и Бес поразился тому, как постоянно безропотно выполняет все указания Профессора этот весьма непреклонный с другими человек.

— Пускай говорят, — закончил свою мысль Профессор, пригубив из бокала.

Бес и Длинный переглянулись. У обоих противно засосало под ложечкой: «Что там сотрудник ГИБДД — их даже сфотографировали!»

Бес, запинаясь, рассказал и об этом.

Шеф внимательно выслушал его, молча отошел к бару, плеснул в свой бокал вина.

Профессор слегка шевельнулся в кресле.

— Пусть мальчики выйдут, — сказал он тихо.

Шеф кивнул им на дверь. Они не стали ждать повторения команды, мгновенно словно испарились.

— Плохо дело, — заключил Шеф, опускаясь в кресло.

— Хуже некуда, — согласился Профессор. — Но мне нужна эта девчонка.

— Мало тебе у нас других? Тискай любую!

Профессор поморщился.

— Да это так, блажь накатила. Мог бы просто заставить... Короче, она мне нужна для дела.

— Другую найдем.

— Нет. Ее, пожалуй, сегодня никто не заменит. Все схватывает на лету. Не зря я приметил ее. Да и время дорого — натаскивать кого-либо другого. Надо вернуть ее.

— Где ж искать? Навряд ли она вернулась в общежитие.

— А это твоя забота, Жоржик.

— Она будет молчать?

— Не знаю. Может, и будет. А вот другие, неизвестные нам сегодняшние персонажи... О них тоже следует позаботиться, ты понял?

Шеф кивнул и залпом осушил бокал.

Утром Беса разбудил стук двери. Он приподнял голову с подушки: его новой девицы, пышногрудой блондинки Риты, рядом с ним не было. Взглянул на часы: без пятнадцати восемь. И в ту же минуту из ванной комнаты послышался шум душа.

«Чистюля», — с усмешкой подумал Бес о девушке и вспомнил ночные игры с ней в постели. А вспомнив, сладко потянулся: «И откуда берутся такие страстные телочки?»

Легкое потрескивание, возникшее вдруг из переговорного устройства на прикроватном столике и сменившееся громким, но как всегда спокойным голосом шефа, подействовало на него отрезвляюще. Он застыл, ловя каждое слово.

— Хватит нежиться, красавчик. Пора приступать к работе... Зайди ко мне, поговорим.

Бес рывком поднялся с кровати и, как был нагишом, так и бросился в ванную.

— Мотай отсюда! — заторопил он блондинку, сладострастно шлепнув ладонью по ее упругому влажному заду. — Меня хозяин вызывает.

Блондинка недовольно фыркнула, но все же выполнила команду — легко выскользнула из ванны и, прикрывшись широким махровым полотенцем, шмыгнула в комнату.

Бес в пять минут привел себя в порядок, оделся и отправился к Шефу. Тот ждал его в своем кабинете: на румяном лице привычная улыбка, в прищуренных глазах — холодок.

— Да, вчера оплошали вы, мальчики, — негромко заговорил он, поднимаясь из-за массивного письменного стола. — Надо исправлять положение.

Бес преданно вытянулся у двери. Рад был: хозяин не только вроде бы не гневался, что было бы для него, Беса, весьма опасно, но все еще как будто бы доверяет ему. В сознании парня мгновенно пронеслась вся его короткая жизнь...

Основной причиной, побудившей его поступить на службу к этому «вежливому троглодиту», была жажда «пожить красиво». С детства он мечтал выделиться, стать личностью первой величины среди сверстников, но, по природе хрупкий и хилый, долгое время получал от них только тычки и насмешки. Узкобедрый, с красивым и нежным лицом, обрамленным белокурыми вьющимися волосами, он стал обидчивым и злопамятным. Бросив школу, записался в секцию восточных единоборств. Себя не щадил в изнурительных тренировках, как не щадил на соревнованиях и соперников, в результате чего теперь мог одним движением руки сбить с ног любого обидчика, а из-за своей вспыльчивости и мстительной жестокости заработал кличку «Бес».

Но для красивой жизни этого было мало. Пришлось согласиться с предложением Шефа, приметившего его в одной из уличных стычек, подзаработать на службе в «Уюте». Как и мечталось, работа оказалась не пыльной и денежной. Правда, не дай бог не угодить Шефу, у которого под началом было еще несколько крутых парней, тоже бывших спортсменов... А он, Бес, и впрямь вчера оплошал. Теперь снова не опростоволоситься бы...

— Узнай, — продолжал Шеф, — чья была та машина, кто был в ней. А далее действуй по обстановке. Не торопясь, но и не затягивай.

Он вплотную подошел к Бесу, потрепал его по щеке, отчего тот испуганно задергался.

— Короче: девчонка Профессора должна быть здесь, пассажиры «Москвича»... — в другом надежном месте, ну а мы с Профессором — спокойно занимались бы своими делами, — твердо закончил Шеф.

Бес кивнул, хотя и не понимал, зачем из-за какой-то девчонки поднимать такой шум.

— Я понял. Можно идти?

— Валяй. И держи меня в курсе, не стесняйся.

Бес еще раз кивнул, а выходя из кабинета, осторожно прикрыл за собой тяжелую дубовую дверь.

Спровадив блондинку, он первым делом сел за телефон. Старательно прокашлялся, набрал в грудь побольше воздуха и расстроенным голосом попросил дежурного отдела ГИБДД узнать, кому принадлежит «Москвич-407», госномер «23–47 ВРА», что подвозил его вчера от железнодорожного вокзала к дому и в салоне которого он забыл свою папку с важными документами.

Дежурный пообещал помочь и вскоре сообщил:

— Это служебная машина редакции газеты «Голос Приволжья».

— Большое спасибо! — искренне обрадовался Бес и положил трубку. Оставалось узнать, кто еще был с водителем «Москвича». «Коль в будний вечер машина шла в город, — размышлял он, — значит, ее пассажиры — сотрудники редакции. Возвращались, наверно, из командировки... И один из них — фотограф!»

Бес довольно потер руки. Теперь лишь бы опять не подкачал Длинный!

А тот все еще валялся в постели. Бес рывком поднял его.

— Хватит дрыхнуть. Одевайся!

Длинный сонно заморгал.

— Зачем?

— Работа есть. А пока один вопрос: что нужно сделать, чтобы чья-нибудь «тачка» неожиданно угробилась на ходу?

— Садануть ее другой «лайбой».

— Нет. Все должно быть шито-крыто.

Длинный зевнул, поскреб лохматый затылок.

— Ну... тормоза вывести из строя.

— Шофер сразу заметит.

— Это как сделать...

— Ну и как?

— Аккуратно надкусить, например, трубочку подачи тормозной жидкости. Медная такая трубочка. Даже плоскогубцы возьмут.

— Перекусывать не надо — это заметно. Что еще?

— Отвернуть слегка штуцер тормозного цилиндра. Пока вся жидкость не выльется — машина будет в норме.

— Есть еще ручной тормоз. Что с ним придумать?

— Порвать тросик. Но для этого надо залезать под машину, а не под капот. Много сложнее... Да и зачем? Если не сработает обычный тормоз, до ручного уже не дойдет... А в чем дело? — насторожился Длинный.

Бес коротко пересказал ему суть задания Шефа.

— Уберем шофера «Москвича», подумаем потом, как вывести из игры и других его вчерашних седоков.

Но Длинный неожиданно заартачился.

— Я — пас! Ищите другого лопуха. За такое дело нам — срок на всю катушку! — ощерил он редкие желтые зубы.

Бес тоже сознавал это. Но понимал и другое — приговор грозит им лишь в перспективе, и то, если они сами сработают не чисто, а вот в случае отказа выполнить задание Шефа им уже сегодня не уйти от возмездия. И он со злостью врезал Длинному в подбородок набитыми в каратэ костяшками пальцев. Тот грохнулся на пол. Бес рывком притянул его к себе, прошипел, как змея:

— Ну что, поживем еще или сразу потопаем к молодчикам Шефа?

Длинный очумело замотал головой.

— Тогда кончай выпендриваться и трепать языком. Одевайся!

... Свою «девятку» они оставили за ближайшим углом, к редакции пошли по улице пешком. Длинный хмурился, время от времени украдкой потирал вспухший подбородок. Бес тоже помалкивал, лишь зыркал глазами по домам, отыскивая нужную ему табличку. Он углядел ее на одной из новых девятиэтажек.

— Загляни во двор, — предложил он напарнику. — Может, эта тачка там.

Длинный возвратился скоро.

— Точно, стоит в гаражике.

— Она? Не ошибаешься?

— Я номер посмотрел.

— А хозяин?

Длинный пожал плечами:

— Не видно.

— Быстро сможешь все провернуть?

— Попробую...

— Давай!

Долговязая фигура Длинного снова нырнула во двор. Бес нервно пристроился под козырьком подъезда дома напротив.

Минута бежала за минутой, а Длинный все не возвращался. Но вот он наконец появился, закрутил головой. Бес свистнул из укрытия. Длинный бегом пересек улицу, тяжело выдохнул:

— Порядок!

— Подождем здесь, — сказал Бес. — Посмотрим, поедет ли...

Ждать пришлось долго, почти до полудня. Измаялись, зато убедились: «Москвич» все же выехал со двора, осторожно покатил по застекленевшей от мороза мостовой.

— В машину! — скомандовал Бес и первым выскочил из укрытия.

До угла добежали в несколько секунд. «Девятка» рванула с места, ринулась за «Москвичом». Он миновал одну улицу, другую, свернул на дорогу, ведущую к автозаправочной станции, и вдруг на крутом поворотном спуске завилял и врезался во встречный «КрАЗ». Сразу образовалась пробка.

Бес выскочил на дорогу, протиснулся сквозь толпу шоферов к месту аварии.

— Что с «Москвичом»? — спросил он одного из них.

— Почти в «гармошку» сложился.

— А водитель жив?

— От такого-то удара? Погиб мгновенно.

Бес судорожно икнул, попятился к своей машине. А в голове мелькнула мысль: удастся ли ему так же ловко справиться с фотографом?

Утром Глазунов проснулся от щелчка дверного замка. Опустил на пол ноги, надел брюки, заглянул в комнату. Наташи не было. На застеленной кровати лежал листок бумаги, на котором было что-то начертано простым карандашом.

«Спасибо за все!» — прочитал он и посмотрел на часы: без пятнадцати восемь.

«Потом поговорим» — вспомнил Глазунов слова Наташи и раз-досадованно усмехнулся: «Вот и поговорили. Теперь ищи-свищи ветра в поле».

Он прошел в ванную, побрился, умылся. Потом сготовил на кухне завтрак. А из головы все не выходила мысль о Наташе: почему за ней гнались, от кого она убегала?

В половине девятого он вышел на улицу. Дул холодный, пронизывающий ветер, а хмурое небо было по-прежнему почти сплошь затянуто тяжелыми облаками. В такую погоду и в отпуск идти не хочется, но придется: по графику ему гулять в апреле, а сегодня уже девятое число, пора подавать заявление.

С этой мыслью он и переступил порог редакции. И почти полдня просидел за столом, набрасывая вместо радужного очерка о заштатном городишке черновик тревожного репортажа о разладе и сумятице в головах горожан.

А во второй половине дня у него состоялся крутой разговор с главным редактором. Тот ничего и слушать не хотел о подобном сочинении. Взгляд устало-иронический. Вовсю упрекал в непонимании сложившейся в стране ситуации, в попытках очернительства. Однако в конце примирительно взглянул из-под густых бровей и сказал:

— Ладно, не ерепенься. Посмотрю на досуге... А тебе отдохнуть надо. Давай-ка, брат, в отпуск! Отвлекись от всей этой суеты. Договорились?

Расстроенный Глазунов тут же начеркал заявление об отпуске и молча вышел из кабинета редактора. К себе идти не хотелось, и он отправился к Губенко. Павел встретил его, как обычно, радушно:

— Привет, дорогой! Какие новости?

В его крохотной фотолаборатории, погруженной в алый полумрак, из водопроводного крана журчала вода, повсюду стояли бачки, ванночки, глянцеватели... Глазунов с трудом нашел для себя свободное место у монтажного столика.

— Какие уж там новости... Вот, в отпуск собрался.

— Что так скоро?

— Главный гонит. Отдохни, говорит, от забот и хлопот. Мой репортаж о Григорьевске зарубил.

— Какой репортаж? Мы собрались делать очерк.

— Не получается он, Паша, не получается. Ты забыл, с кого мы там снимки делали? Ни одного улыбчивого лица...

— Значит, зря старались.

Он убрал в шкафчик кассеты с пленками, раздраженно выключил красный фонарь, поднял на окне черную штору. В комнатушке сразу стало светлее.

Помолчали немного. Губенко снял с глянцевателя пару свежих снимков.

— Хочешь взглянуть?

Глазунов протянул руку.

На одном из снимков, темном и как бы смазанном, было запечатлено прильнувшее к стеклу салона автомашины какое-то привидение.

— Кто это? — недоуменно спросил Глазунов.

— Не узнаешь? А кто нам вчера грозил кулаком?.. Да-да, тот самый малый. Жаль, что снимок не получился. И все же, хочешь — подарю?

— Зачем он мне?

— На память. О вчерашнем происшествии... Кстати, что с той девушкой?

— Исчезла...

— Куда? Говорят, ты приютил ее вчера.

— Ну и что? Утром я еще и глаза не успел продрать, как она хлопнула дверью.

— И ты с ней так ни о чем и не поговорил: кто она, откуда, что с ней случилось?

— Вчера было поздно уже — ночь на дворе...

Губенко расхохотался.

— Узнаю!.. Узнаю джентльмена!.. Ну, ты даешь! Приводишь к себе неизвестно кого и боишься рот открыть? Как же, побеспокоишь даму. Она хоть хорошенькая? Не разглядел я вчера, в по-темках-то.

— Девчонка как девчонка.

— И ты, пижон, не воспользовался случаем, не приударил за ней?

— Зачем? Она и без того не в себе была.

— Хорош!.. Хорош!.. Такты никогда и не женишься. «Не в себе была»... А почему? Кто за ней гнался вчера?.. Не заявить ли об этом в полицию, как думаешь?

Глазунов поднялся.

— По-моему, не следует. Что мы там скажем? Может, поссорилась со своим дружком, вот и... Лучше выйдем в коридор, покурим.

А в коридоре царила непонятная суета. Чем-то встревоженные сотрудники редакции сновали по лестницам с этажа на этаж, слышались вздохи...

Глазунов остановил одну из сотрудниц.

— Что случилось?

— А вы и не знаете? Костя Добриков погиб.

— Как погиб?!

— Попал в аварию. Ехал на заправку и врезался в грузовик.

Глазунов нервно закурил сигарету. Костя Добриков, любимец редакции, всегда и во всем безотказный, старательный, выдержанный и аккуратный, и вдруг... его уже нет. Это не укладывалось в голове.

Губенко тоже стоял хмурый.

— Не нравится мне эта история, — сказал он тихо, как только сотрудница исчезла из коридора.

— Чем не нравится? — спросил Глазунов.

— Не мог он вот так-то... Шофер что надо.

— Позвоним в ГИБДД?

— Давай.

Они прошли в небольшой кабинет Глазунова. Дежурный ГИБДД сказал, что в случившемся повинен водитель частной «Волги», допустивший неправомерный обгон «Москвича» Доб-рикова, в результате чего и создалась аварийная ситуация. Следовавший в противоположном направлении автомобиль «КрАЗ», чтобы не столкнуться с «Волгой», выехал на обледеневшую обочину, откуда его выбросило на встречную полосу к «Москвичу». Добриков, по-видимому, пытался уклониться от удара, но не справился с управлением и... Водитель «Волги» с места происшествия скрылся, ведется его розыск.

— Вот так-то, — вздохнул Глазунов, положив трубку.

— Я этому мерзавцу-частнику шею намылил бы, попадись он мне при встрече. Такого парня загубил!.. — вскипел Губенко.

— Наверное, пьяный был.

— Тем более. Хотя... не верится мне в это.

— Почему?

— Да из головы не выходят те, из «девятки». Не их ли работа?

— Ты с ума сошел, Паша! С чего бы им такое?

— Вот и я думаю — с чего? Ну взяли мы Наташу, ну не остановились...

— «Девятка» и «Волга» — как-то не стыкуется. Скорее всего, и впрямь случайность.

Губенко искоса взглянул на друга.

— Ну ладно. Пойду я, пожалуй... Хотя какая уж сегодня работа. Он было двинулся к двери, но остановился.

— А ты все же Наташу поищи, — добавил он, обернувшись.

— Зачем?

— Надо бы узнать, кто был в «девятке».

— Не веришь в несчастный случай с Костей?

— Не верю. Сейчас столько всякой сволоты развелось.

На другой день, после похорон Добрикова, Глазунов отправился в редакцию оформлять отпуск. И хотя погода уже наладилась, настроение у него было не отпускное. Мысли вновь и вновь возвращались к трагической гибели товарища.

«Жил человек — и нет его... Как нелепо погиб парень, — с горечью думал он. — Что в его смерти — роковая случайность или действительно чей-то злой умысел?»

На улице было тепло и солнечно. Подсохли тротуары, самой настоящей весной веял легкий ветерок.

Глазунов ускорил шаг и уже через несколько минут был в редакции.

Походил по кабинетам, распрощался с коллегами, получил в бухгалтерии отпускные, а напоследок зашел к Губенко. В его лаборатории царил все тот же алый полумрак, а сам он был непривычно хмур и немногословен.

— Может, все-таки сходим в полицию? — предложил Губенко, обменявшись с другом двумя-тремя ничего не значащими фразами.

— Давай сходим, — на этот раз согласился Глазунов, чтобы хоть как-то успокоить его. — Я теперь человек свободный, — с грустной улыбкой добавил он. — Могу и в полицию, и на край света махнуть — времени хватает.

— Да я не о времени говорю! — взвился Губенко. — Ну не верю я в случайность происшедшего с Костей. Что-то здесь не так, понимаешь?

— Понимаю, понимаю. И я тебе не о времени. Когда пойдем?

— Сейчас сколько?

Глазунов посмотрел на часы.

— Всего одиннадцать.

— Вот сейчас и пойдем. С редактором я договорюсь. Ты посиди здесь минуту, я — мигом!

Губенко и в самом деле не задержался у редактора.

— Пойдем прямо в угрозыск, — возбужденно сказал он, увлекая за собой Глазунова на улицу. — Расскажем там о Косте, о той девчонке... Ты все же думаешь поискать ее?

— Попробую, если понадобится.

К горотделу шли молча, хотя каждый думал об одном и том же: отнесутся ли там серьезно к их сомнениям?

За стеклянной перегородкой дежурной части горотдела сидели двое: за столиком у окошка — пожилой, тучноватый капитан, за пультом — молодой младший сержант. Журналисты представились капитану, предъявили редакционные удостоверения. Капитан привычно-терпеливо выслушал их просьбу встретиться с руководством угрозыска, с кем-то созвонился и предложил им пройти в комнату номер семнадцать к начальнику уголовного розыска Корнееву.

Корнеев, широкоплечий крепыш лет сорока, в темно-синем костюме, встал из-за стола и зычным голосом сказал:

— Здравствуйте, товарищи... Капитан Корнеев. Проходите, пожалуйста. Присаживайтесь.

Глазунов огляделся. Кабинет Корнеева был небольшой: продолговатая, метров пятнадцать комната с двумя угловыми окнами, а в ней письменный стол с приставленными по краям стульями, сейф, шкаф, еще пара стульев у входной двери, тумбочка... Обычный служебный кабинет.

Губенко первым прошел к столу, уверенно сел. Глазунов последовал за ним.

— Итак, я вас слушаю, — сказал капитан.

Друзья переглянулись: кто будет говорить и с чего начать? Глазунов по-прежнему не был уверен, надо ли вообще о чем-то рассказывать.

И тогда заговорил Губенко. Волнуясь, торопливо, словно боясь, что его вот-вот прервут. Но капитан слушал с интересом, плотно придвинувшись к столу и сложив на его темной, полированной крышке крепкие руки.

Когда Губенко наконец умолк, капитан задумчиво откинулся на спинку стула.

— М-да... История сотой девицей мне тоже не очень нравится. Но, с другой стороны... — он перевел внимательный взгляд с Губенко на Глазунова, потом опять на Губенко — и закончил свою мысль: — Я пока не вижу прямой связи этой историй с гибелью Добрикова. Ведь если согласиться с тем, что аварию ему подстроили пассажиры «девятки», то возникает вопрос: чем для них он был так опасен? Другое дело, например, вы, Губенко. Все-таки сфотографировали их... Кстати, — встрепенулся Корнеев, — вы проявили пленку?

— Проявил, — безрадостно ответил Губенко. — Безнадежное дело — одна чернота и расплывчатость. В каких условиях снимал...

— М-да, — опять протянул капитан. — Что же мне делать с вашей информацией?

Губенко вдруг вспыхнул:

— Без нее вам спокойнее? Не надо дело возбуждать, кого-то искать?

Капитан усмехнулся.

— У вас какое-то превратное мнение о нас. Нет, свой хлеб мы даром не едим. Работа есть работа!.. Да и время сейчас другое — взыскивают не за рост уголовных дел, а как раз за уклонение от раскрытия преступлений. Так что отмахнуться от вашей информации нам совсем не резон. Я ведь о другом думал — как правильнее распорядиться ею.

Глазунов с облегчением перевел дух. Все это время, пока шел разговор, он чувствовал себя не очень удобно: побаивался, что здесь их примут за пустых фантазеров. Но, как он понял теперь, капитана заинтересовало их сообщение. Поэтому Глазунов решил подать и свой голос.

— Распорядиться надо так, — сказал он, — отыскать эту девушку, ее Наташей зовут. Через нее и выйти на предполагаемых виновников гибели Добрикова.

Капитан перевел на него взгляд и снова чуть заметно усмехнулся.

— А как найти ее — вы знаете? Где она живет, работает или учится?

Глазунов смутился.

— Где живет — не знаю. Говорила — учится в институте.

— В каком? У нас с вами нет ни ее фамилии, ни фото. А поискать Наташу, конечно, надо: может, и впрямь девушка в беду попала, коль ее так настойчиво преследовали. Вы поможете нам составить ее фоторобот?

Глазунов кивнул и тут же с огорчением спросил:

— А что с Добриковым — никакой проверки по факту его гибели не будет?

— Почему же... Она и сейчас ведется, но в ГИБДД.

Капитан потянулся к телефону, снял трубку, набрал номер.

— Михеев? Это из угрозыска Корнеев говорит... Разъясни-ка мне, пожалуйста, в чем суть дорожного ЧП с водителем Добриковым, случившегося девятого числа... Так... Так... Криминал усматривается?.. Нет?.. А автотехническую экспертизу проводили?.. Как для чего?.. Что значит «и так все ясно»?.. А мне вот, к примеру, не ясно!.. Ну да, не справился с управлением... А почему?.. Возможно, тормоза отказали?.. А почему отказали?.. Сейчас трудно установить?.. Металлолом, говоришь? Вот и надо покопаться в нем. Кто ведет дело?.. Ты сам?.. Ну так что же ты, Вася! Опытный работник, а такие объяснения мне выдаешь... Да, я заинтересован в полном и объективном расследовании этого происшествия... И вообще — я тебя не узнаю, сдаешь ты что-то, а, Вася. Дело надо делать так, как это и полагается, а не подлаживаться под обстоятельства... Нет, я не поучаю... Короче, мне, как и тебе, конечно, срочно нужен акт автотехнической экспертизы. И водитель той частной «Волги»... Все, желаю успеха!

Капитан положил трубку, о чем-то немного подумал. Потом взглянул на журналистов, улыбнулся и тихо сказал:

— С товарищем моим, из ГИБДД, разговаривал. Толковый работник и специалист хороший... Так что не подумайте о нем плохо — просто сейчас запарился, вот в горячке и спорол чушь, потом сам все равно до всего дошел бы, выяснил истину. Он ведь тоже... — капитан взглянул на Губенко, — ужас какой характерный.

Губенко с Глазуновым промолчали, лишь, как по команде, отерли с лица испарину.

В кабинете и в самом деле было душно. Капитан поднялся, прошел к окну, открыл форточку, и всем стало легче. Потом вернулся, снова склонился над столом.

— Так что же нам делать с вашей информацией? — без перехода повторил он вопрос и опять поочередно оглядел их. — У нас здесь пока нет оснований для возбуждения уголовного дела. Мало ли почему преследовали ту девушку: вдруг — просто приглянулась. Вы согласны?

Они нехотя кивнули.

— Ну вот, — продолжил капитан, словно не заметив их разочарования, — оснований нет, хотя сама по себе, как я уже говорил, эта информация заслуживает внимания и должна быть проверена. Значит, сделаем так... — Он выпрямился. — Я сейчас запишу ее как нашу с вами беседу и передам этот документ в ГИБДД. Себе же оставлю копию и поработаю с ней. Не возражаете?

На этот раз кивки журналистов были живее.

Капитан выдвинул ящик стола, достал из него стопку листов чистой бумаги, положил один из них перед собой и принялся писать, уточняя у журналистов отдельные детали. Через полчаса процедура составления документа была закончена.

— А когда займемся составлением фоторобота Наташи? — спросил Глазунов.

— Давайте прервемся немного, — предложил капитан. — Сходите пообедать. Я тоже перекушу... Часам к трем и возвращайтесь.

— Значит, все-таки будете искать Наташу? — не отступался Глазунов.

— Конечно. Девушку надо найти во что бы то ни стало. Ради ее же безопасности, если Наташе что-то или кто-то угрожает. И... — капитан замялся.

— И? — переспросил Губенко.

— Ради вашей, товарищи, тоже, — твердо закончил капитан.

— Что вы имеете в виду? — насторожился Глазунов.

— Если следовать версии, что Добрикова убрали... — Капитан на секунду умолк, смущенно закашлялся. — Извините, товарищи, за такое неприятное выражение, как «убрали», — заговорил он снова, — но оно яснее отражает суть проблемы... Ну так вот, если следовать этой версии и если результаты автотехнической экспертизы, пусть даже косвенно, тоже наведут на это, то следующим кандидатом должен быть кто-нибудь из вас.

Капитан поднялся, задумчиво прошелся по кабинету.

— Да, кто-нибудь из вас, — повторил он, остановившись. — Вот только... Почему? Из мести — что не послушались их? Невероятно!

Глазунов и Губенко тоже встали. Мысль капитана о том, что их жизни угрожает опасность, теперь, после трагического случая с Добриковым, не казалась им такой уж неправдоподобной, наоборот — вызвала беспокойство.

— Ну что же, — подошел к ним капитан. — До встречи после обеда?

Друзья натянуто улыбнулись в ответ.

Как только за ними закрылась дверь, капитан возвратился к столу, крепко задумался. Он чувствовал, что все больше подпадает под воздействие убежденности молодых журналистов, что авария была их товарищу подстроена; однако не покидало его и сомнение, казалось фантастичным само такое предположение. «Газетчики — народ, склонный к домыслу, — размышлял капитан. — Не впасть бы с ними в историю...»

Но, привыкнув не оставлять без внимания никакие, даже кажущиеся мелочами факты, он не мог отмахнуться и от объяснений журналистов.

«А если Добрикова устранили как опасного свидетеля, способного опознать преследовавших Наташу пассажиров «девятки», то какое или какие еще страшные преступления скрываются за всем этим?» — подумал капитан и снова потянулся к телефону.

— Терентьев? — сказал он в трубку. — Это Корнеев. У тебя в НТО кто-нибудь из экспертов-криминалистов будет после обеда?.. Отлично, я подойду к вам с двумя товарищами. Надо срочно составить фоторобот. Ты не возражаешь?.. До встречи!

К вечеру фоторобот Наташи уже лежал у него на столе.

...Наташа! Где ж искать ее? В городе немало институтов, и Глазунов решил обойти их все, начав с педагогического, в котором, как и в медицинском, девушек больше. Прикинул и схему поиска: сначала поговорить с вахтерами — они-то уж всех студентов знают и помнят, потом побывать на кафедрах... Его расспросы не должны удивить или насторожить, ведь он репортер, так и будет всем представляться. Мол, девушка прислала в редакцию интересную заметку, а не подписала ее, да и адреса не указала. Глазунов допил свой утренний кофе, надел плащ и решительно вышел из дома.

Этот понедельник обещал быть тихим и теплым. Ярко светило солнце, кое-где на газонах проклевывалась нежная зелень травы, а на тополях чуть слышно лопались почки... Все это радовало, поднимало настроение.

Он не торопясь спустился по переулку к трамвайной остановке, но в последнюю минуту решил пройти до института пешком: чистый, прозрачный воздух так пьянил, кружил голову, что было бы грешно забиваться в душный вагон.

Пожилая вахтерша тетя Фрося, внимательно выслушав его, наморщила лоб, пытаясь отыскать в глубинах своей памяти образ Наташи, но через несколько секунд, вздохнув, вымолвила:

— Не припоминаю такой... Уж не взыщите, товарищ корреспондент.

Глазунов отнесся к этому спокойно. Он и не рассчитывал на скорый успех, молча разглядывал снующих по вестибюлю студенток.

Однако его ожидала неудача. Ничего утешительного на кафедрах сказать также не смогли. «Отсутствие желаемого результата — тоже результат, — философски подбодрил он себя. — Теперь — в мединститут!»

Но и у медиков о Наташе ничего не было известно. День заканчивался, и Глазунов устало зашагал в редакцию: ему вдруг захотелось снова встретиться с Губенко.

В душе почему-то вдруг возникла непонятная тревога.

...Вот и знакомая девятиэтажка, где на первых двух этажах располагалась редакция. У подъезда приткнулся к бордюру тротуара сине-желтый полицейский «уазик». Для Глазунова это оказалось такой неожиданностью, что он на миг остановился. Сердце неприятно заныло: что еще случилось? Он рванулся к подъезду, взлетел по лестнице на второй этаж. По коридору невесело бродили чуть ли не все работники редакции. Даже главный редактор угрюмо расхаживал здесь же. Глазунов подивился его виду: плечи сгорбились, под глазами набрякли мешки...

— Что случилось, Михаил Иванович?

Редактор кивнул в сторону фотолаборатории:

— Опять напасть навалилась... Губенко погиб.

На некоторое время Глазунов словно впал в прострацию, потом медленно пришел в себя, лицо перекосилось, как от боли.

— Паша погиб?.. Не может быть!.. Как? Когда?

— Полчаса назад... Я все же решил рискнуть дать в очередной номер твой репортаж. Естественно, с моим комментарием. Попросил Губенко срочно подготовить снимки. Он ушел от меня и... То ли фотоувеличитель оказался неисправным, то ли Губенко сам оплошал... Наверное, током ударило. Пашу уже увезли. — Редактор опять кивнул в сторону лаборатории: — Сейчас там полиция.

Он скорбно махнул рукой и умолк.

Глазунов ощутил в груди пустоту, словно рухнул с высокой скалы в бездонную пропасть. Он обессиленно прислонился к стене. Разум отказывался верить в случившееся.

Дверь фотолаборатории открылась, и в коридор вышел Корнеев. Он окликнул редактора, и минуты две они о чем-то тихо говорили. Затем редактор попросил всех сотрудников разойтись по кабинетам. «Так как, возможно, с вами захотят побеседовать работники полиции», — вяло добавил он и первым уныло поплелся в свои апартаменты.

Корнеев развернулся, заметил Глазунова, тут же подошел к нему.

— Здравствуйте.

Глазунов молча обменялся с ним рукопожатием.

— Вижу, переживаете задруга, — продолжал капитан, понизив голос. — Что и говорить, грустная история.

— Опять несчастный случай? — глухо спросил Глазунов.

Капитан на секунду задумался.

— Пройдемте к вам в кабинет, — предложил он. — Там и поговорим.

Глазунов тоже помедлил с ответом.

— Вообще-то я в отпуске... Но можно и в кабинет.

— Тогда — минуточку, — сказал капитан. — Я товарищей предупрежу. — И скрылся за дверью лаборатории.

— Так что же все-таки произошло? — спросил Глазунов, как только они оказались в его кабинете.

— Пока гипотеза одна — несчастный случай, — немного помолчав, подтвердил капитан. — Губенко, видимо, погиб от контакта с включенным в сеть фотоувеличителем, внутри которого электрошнур оказался частично оголенным и соприкасающимся с корпусом аппарата. Вот ведь какая нелепость. — Он внимательно посмотрел на репортера. — Или вы опять думаете иначе?

— Думаю, — коротко бросил Глазунов. — Электрошнур можно преднамеренно оголить.

Капитан вздохнул.

— Возможно, вы и правы. Посмотрим, что скажет электротехническая экспертиза.

— А каков результат автотехнической? Ее провели в ГИБДД?

Капитан ответил не сразу. Сначала попросил разрешения закурить. И лишь вдохнув дымок сигареты, сказал:

— Экспертизу-то провели...

— И что же? Или это следственная тайна?

— В какой-то степени — да... Пока могу назвать еще одну из причин аварии «Москвича» — слабо закрепленный штуцер тормозного устройства... Вы что-нибудь смыслите в автоделе?

— Не очень, — признался Глазунов.

— Специалисты говорят, что это привело к утечке тормозной жидкости в цилиндре, и тормоза машины не сработали.

— Но Добриков — шофер экстра-класса! Он не мог бы не закрепить этот проклятый штуцер!

Капитан снова глубоко затянулся дымком сигареты. То, что Добриков был специалистом своего дела, он уже знал. Знали это и в ГИБДД, потому-то там тщательно исследовали злополучный штуцер. Выявили на нем и на цилиндре отпечатки пальцев. Некоторые из них не были идентичны отпечаткам погибшего. Но вот об этом капитан был не вправе сейчас говорить. Он лишь уточнил:

— Кто-нибудь из сотрудников редакции или друзей Добрикова пользовался его машиной?

— Нет. Он берег ее пуще глаза. Машина, хотя и старенькая, но все же, благодаря заботам Кости, еще могла бегать и бегать. Он чистил, смазывал, следил за каждым винтиком.

— Ясно... А в лабораторию Губенко кто был вхож?

— Ну, знаете ли!.. Уж не думаете ли вы, что кто-нибудь из нас, журналистов, причастен к его гибели?

Корнеев и бровью не повел.

— Не там ищете, товарищ капитан, запальчиво продолжал Глазунов. — Кроме меня, у него не бывал никто, незачем было. Паша и приборку сам делал.

— Да вы успокойтесь, — примирительно сказал капитан. И подосадовал, что не мог выложить своему собеседнику всю правду: в замке двери лаборатории эксперт горотдела обнаружил свежую царапину, а это наводило на кое-какие мысли. Выявлены и чьи-то следы обуви, с ними тоже следовало бы поработать... По мнению же самого Корнеева, с детства увлекавшегося фотоделом, не поддавался объяснению отмеченный хаос в хранении фотопленок: кассеты с ними, несмотря на имеющиеся специальные ящички, были словно вытряхнуты из них, грудами и вразброс валялись на полках шкафчика, что не позволил бы себе ни один фотограф. Капитан загасил сигарету.

— Я почему вас об этом спросил: порядок у нас такой — выяснять все обстоятельства, чтобы установить истину. Вы ведь в ней тоже заинтересованы, не так ли?

Глазунов опустил голову. Он уже не рад был своей вспышке: капитан добросовестно делал свое дело.

— Извините, — сказал он тихо. — Я погорячился. Что-то нервы в последнее время сдали.

— Еще бы не сдать, — согласился Корнеев. — Подряд два таких происшествия. — А про себя с тревогой подумал: «Как бы не было вскоре и третьего». А подумав так, торопливо поинтересовался: — А те двое в «девятке», они могли видеть вас в машине Добрикова?

Глазунов сразу уловил смысл вопроса, невесело усмехнулся:

— Думаете, следующий на очереди в покойники я?.. Нет, маловероятно. В машине я сидел по другую сторону. К тому же было темно... Как обо мне-то узнают? А вот за Наташу беспокоюсь. Если все это — дело рук ее преследователей, то, наверное, ей больше угрожает опасность, чем мне.

«Пожалуй, — мысленно согласился с ним капитан. — Но как они вычислили его друзей? И почему решились на такое?.. Побоялись, что те заявят нам об этой непонятной погоне? Что же опасного было в этом?.. Загадка!»

Он снова посмотрел на журналиста.

— Вы не пытались отыскать Наташу?

— А вы?

— Специально — нет. Но дополнительно к другим заданиям личный состав горотдела сориентирован о ней... Но вы мне не ответили.

— Да, искал. Пока — безрезультатно.

Глазунов на мгновение умолк, потом вновь поднял на Корнеева загоревшиеся глаза.

— Я вот о чем подумал!.. Почему бы вам не опросить сотрудника ГИБДД, о котором мы с Пашей упоминали? В ту ночь он остановил эту «девятку». Может, и госномер ее записал?

«Молодец журналист, — похвалил его в душе капитан. — Голова работает». А вслух сказал:

— Это идея. Спасибо. И все же мой вам совет — посидите пока дома. Или поезжайте куда-нибудь на отдых. Вы же в отпуске! А мы тут сами постараемся во всем разобраться.

Глазунов мгновенно и вновь запальчиво отреагировал:

— Вот уж спасибо за заботу! У меня один за другим гибнут товарищи, а я должен дома отсиживаться? Нет! Вы делайте свое дело, а я... буду искать Наташу. Ей больше грозит опасность. А за мою жизнь беспокоиться не надо, я сам могу постоять за себя.

Капитан достал из пачки еще одну сигарету.

— Хорошо. Поступайте как хотите. Но давайте договоримся — звоните мне, если что. А я — вам.

Глазунов молча подал ему визитную карточку. Капитан спрятал ее в бумажник, закурил сигарету и стал прощаться:

— Что ж, до свидания... И всего вам хорошего.

— Вам тоже, — все еще сердито отозвался Глазунов. — Позвоните мне, как поговорите с постовым ГИБДД.

Капитан кивнул, однако твердо решил больше ни о чем не рассказывать этому закусившему удила журналисту и как можно быстрее, на всякий случай, прикрыть его своими оперативниками.

Похороны Павла острой болью отозвались в сердце Глазунова. Бросая горсть земли в его могилу, он с трудом сдержал готовые вырваться слезы. Зато они обильно струились по серокаменному лицу вдовы друга, застывшей с двумя крохотными девчушками у края глубокой, черной ямы. Вспомнились и похороны Добрикова.

«Зачем и кому понадобились эти трагедии?» — подумал он.

Глазунов стиснул зубы, мысленно поклявшись любой ценой отыскать и вытащить виновного на свет божий и на суд людской. А путеводная ниточка к этому есть, думал он, только бы найти Наташу!

Но побывал в следующем институте, химико-технологическом, лишь в четверг, после похорон. Бродил по коридорам, заглядывал в аудитории — Наташи не было нигде, и никто не мог ничего сказать о ней. Лишь однажды показалось, что мелькнул лучик надежды: рыхловатый, стареющий завкафедрой органического синтеза материалов Верховский, словно в раздумье, замедлил с ответом. Но уже в следующее мгновенье развел руками:

— К сожалению, таковой не знаю, молодой человек.

Глазунов вышел на улицу. Куда теперь? Он взглянул на часы — было около двух, самое время где-нибудь перекусить. Решил заглянуть в ближайшее кафе. Посмотрел там меню и ахнул — цены небывалые! Но в зале так вкусно пахло жареным мясом, а в желудке так противно посасывало от голода, что он махнул рукой и решительно прошел в глубину зала.

Народу в кафе было немного: то ли заканчивалось время обеда, то ли отпугивали цены... Как бы там ни было, за столиком он находился в одиночестве, да и за другими сидели по одному — два человека. Он ел свой любимый борщ, жевал аппетитную отбивную, а сам все думал о Наташе: где она может быть? И тут его взгляд упал на выходящую из соседнего зала золотоволосую девушку в голубом плаще. Да ведь это Наташа!

Торопливо обтерев губы бумажной салфеткой, Глазунов рванулся вслед за девушкой. Нагнал ее уже на улице.

— Наташа!

Она обернулась. Сразу было видно, что узнала его. Однако брови ее нахмурились.

— Подождите, Наташа. — Глазунов поравнялся с ней. — Вы мне очень нужны. Нам надо поговорить.

— Где, здесь?

Глазунов осмотрелся. Почти рядом, на другой стороне улицы, начинался сквер.

— Пойдемте в скверик.

Увидев в глазах девушки замешательство, он настойчиво взял ее под руку и повел через улицу.

В скверике были лишь молодые мамаши с детскими колясками да несколько старичков и старушек. Глазунов отыскал в глухом уголке свободную, теплую от солнца скамейку.

— Так в чем дело? — сухо спросила Наташа.

Глазунов помедлил с ответом. Раньше думал, что увидит ее и тут же выложит все свои тревоги, горести и сомнения. А вот сейчас не знал, с чего начать.

Наташа глядела в сторону, ждала.

— Я искал вас... Все эти дни искал.

— Зачем? Разве я дала к этому повод? Или вы жалеете, что не воспользовались случаем, когда я оказалась в вашей квартире, и теперь решили наверстать упущенное?

Глазунов покраснел. Не мог не признать в душе, что такие мысли уже приходили в голову, тем более что девушка и впрямь понравилась ему. Но, справившись со смущением, он грубовато сказал:

— Да, было и такое: я ведь не монах, да и вы не уродина. Но сейчас меня это уже не волнует.

Девушка с удивлением посмотрела на него. На миг ему показалось, что возникший было в ее глазах жгучий интерес сменился разочарованием.

— А что же волнует?

— Погибли двое моих товарищей. Те самые, что были со мной, когда вы подсели к нам в машину. Добриков и Губенко.

В глазах Наташи застыл ужас.

— Погибли?

— Да. Первый — на другой же день, в автокатастрофе, второй — вскоре после этого.

— И что же? Почему вы искали меня?

— Да потому, что их смерть вряд ли случайна! — взорвался Глазунов. — И вы, быть может, как-то причастны к этому.

Девушка вздрогнула — то ли от его тона, то ли от внезапного тяжкого обвинения. Губы ее затряслись.

— Я не понимаю...

— Да что не понимать-то? — со вздохом приглушил голос Глазунов, уловив ее обиду. — Как вы оказались на нашем пути? Почему те, в «девятке», преследовали вас?

В потемневших глазах девушки отразилось сильное волнение.

— Так вы считаете, что они... что из-за меня?..

Глазунов кивнул.

Девушка призадумалась.

— Не может быть, — с тревогой прошептала она. — При чем здесь ваши друзья?

— Вот я и пытаюсь это выяснить. Искал вас по всем институтам. Где вы учитесь?

Наташа горько усмехнулась.

— Уже не учусь... Сама себя вышибла.

— Как так?

— Прилип ко мне там один, не отвязаться...

Она снова задумалась.

— Да и, чувствую, попала из-за него в болото, в грязь... Теперь и не выбраться, не отмыться, наверное.

— Это он вас преследовал в тот вечер?

Девушка покачала головой.

— Нет... А вот убегала от него. И не только потому, что приставал. — Ее голос дрогнул. — Если бы вы знали, какая я, оказывается, дуреха!

Глазунов пожал плечами.

— И вы правы, — сбивчиво продолжала она, — может, я и повинна в гибели ваших друзей. Эти парни, что гнались за мной, Бес и Длинный, они действительно способны на любую пакость. Им, наверно, приказали.

— Кто? Почему? Говорите ясней! — занервничал Глазунов. — «Бес» и «Длинный» — это их клички, как я понимаю.

Девушка заколебалась.

— А что вы сможете? Нет уж, лучше нам расстаться. Не подводите себя, не допытывайтесь. О вас-то они, наверное, ничего не знают.

Она встала, полуобернувшись к нему. И вдруг ее глаза испуганно округлились, лицо побелело, губы приоткрылись, готовые выплеснуть крик. Он уловил за спиной какой-то шорох. В тот же миг что-то тяжелое обрушилось на голову и сбросило его со скамейки. Он попытался подняться. Все плыло перед ним, как в тумане. Но успел заметить троих парней в рыжих кожаных куртках и фирменных джинсах, прежде чем новый удар сбил его с ног. Потом послышалась чья-то возня, глухие возгласы, вперемежку с матом, топот ног...

Очнулся он от легкого похлопывания по щекам. Оказывается, сидел прямо на асфальте, раскинув ноги и привалясь спиной к скамейке. Рядом на корточках пристроился незнакомый мужчина средних лет, со свежей ссадиной на лице.

Незнакомец облегченно вздохнул.

— Ну?.. Как самочувствие? Сможете идти?

Глазунов осмотрелся. Старичков и старушек как ветром сдуло. Молодые мамаши тоже торопливо увозили в колясках своих детишек. Ни Наташи, ни парней... Одни воробьи безмятежно шумели над головой. С помощью незнакомца он с трудом поднялся.

— Со мной была девушка, — сказал Глазунов, едва шевеля разбитыми в кровь губами. — Что с ней?

Незнакомец потер ссадину.

— Они затащили ее в машину... За штакетником стояла. Я не успел... Попридержали меня.

Глазунов стряхнул с плаща и брюк комочки земли.

— Спасибо вам.

— Вы в состоянии идти? Как себя чувствуете?

— Нормально.

— И куда теперь?

— Не знаю...

— Дуйте в полицию — расскажите там, как все получилось.

Глазунов внимательно посмотрел на незнакомца. Тот спокойно выдержал его взгляд.

— Кто вы? — спросил Глазунов. — Как оказались здесь — случайно?

Незнакомец покрутил по сторонам головой.

— И все же я советую вам побывать в полиции. Мало ли что... — уклонился он от ответа. Повернулся и зашагал к выходу.

Глазунов побрел следом. Голова гудела, колени дрожали. Он шел и думал о бесстрашном незнакомце. Случайно ли тот оказался рядом в нужный момент? Уж не Корнеев ли приставил приглядывать?

«A-а, все равно! — решил он. — Жаль только, что Наташу опять потерял».

Вспомнив о ней, Глазунов остановился. «А с ней что теперь будет? Может, действительно податься сейчас прямо к Корнееву?.. Нет, капитан замучает вопросами. А что он ответит? Даже ни адреса, ни фамилии Наташи не узнал».

Да, он не пойдет к нему. Будет сам продолжать поиск, и уж если вернется к розыскнику, то лишь с убедительными фактами преступной деятельности напавших на него парней. На то он и журналист, чтобы уметь добывать факты. В этом его работа мало чем отличается от действий любого детектива. А к опасностям и угрозам ему не привыкать — столько их было за годы службы! Что ни разоблачительная статья или фельетон — сразу телефонные звонки, анонимные письма...

С этими мыслями он вернулся домой, чтобы привести себя в порядок, наметить план новых поисков. Но только присел за стол, как навалилась усталость и уже ни о чем не хотелось думать. Он направился к кровати, и тут послышалась трель телефона.

— Владимир Николаевич? — раздался в трубке голос Корнеева.

— Да, я, — недовольно ответил Глазунов.

— С вами все в порядке?

— А что со мной может случиться?

— И все же?..

В голосе капитана звучала ничем не прикрытая тревога, и Глазунов решил сменить свой тон. Все-таки человек беспокоится о нем, проявляет заботу, так зачем фанфарониться? Еще немного подумав, признался, что попал сегодня в неприятный переплет.

— А вы почему мне позвонили? — спросил он, закончив рассказ. — Есть новости?

— Да, — коротко ответил капитан. — Сможете приехать в го-ротдел?

— Я, собственно, хотел отдохнуть...

— Отдохните. Часа два хватит?

— Конечно.

— Ну так буду ждать вас.

Два часа пролетели, как одна минута. Кажется, не успел он глаза закрыть, а уже затрезвонил будильник. Глазунов заставил себя подняться, встать под холодный душ. И через несколько минут, растираясь жестким полотенцем, почувствовал, как силы вновь возвращаются к нему. Вскоре он уже был в кабинете Корнеева. Капитан внимательным взглядом окинул его с головы до ног.

— Смотритесь ничего. Даже прилично. — Он указал ему на стул. — Нападавших запомнили?

Глазунов попытался представить их себе.

— Один — долговязый такой, рыжеватый, почти с лошадиным лицом. Второй — поменьше, посуше, посимпатичней, волосы как у девицы — вьющиеся, длинные, до плеч... Тоже блондин... Напоминает того, в «девятке». Третьего не разглядел.

Он умолк, заметив на лице капитана выражение удивления и тревоги, появившееся при описании парней. Но тот уже задал новый вопрос:

— А что рассказала Наташа?

Глазунов поскучнел.

— Почти ничего. Не успела.

— Даже — где живет, учится?

— Ничего.

— Жаль? Где вы встретились с ней?

— В кафе «Волна». Зашел перекусить, а Наташа уже на выход шла.

— И какова была ее реакция?

— Занервничала.

— Вам так показалась или...

— Или! Потому и не удалось ничего выяснить.

— Но о чем-то все же поговорили?

— Я рассказал о смерти Добрикова и Губенко. Не скрыл, что считаю ее косвенно виновной в этом. Попросил Наташу объяснить, кто и почему преследовал ее.

— И что же она?

Глазунов, как мог подробнее, пересказал содержание их разговора.

— «Бес» и «Длинный», — повторил капитан клички парней. И по тому, как он потом озабоченно взглянул на него, Глазунов понял, что ранее они уже были известны ему. — При случае, сможете опознать их?

Глазунов кивнул.

— А убегала Наташа, значит, от другого человека. И не только потому, что приставал, — задумчиво продолжал капитан. — Интересно! И в какое же болото затянуло ее? Ни намеком даже?

— Даже...

Капитан коротко хмыкнул:

— Хорошо, хоть вы уцелели. Не послушались меня, вот и заполучили...

Глазунов вспыхнул как спичка.

— А если вас слушать, то мы и Наташу потеряем! Что вы-то смогли? Ведь я предупреждал — не мне, а ей грозит опасность. И вот — я жив, а девушку похитили... Зачем вы пригласили меня? Что хотели сказать?

Капитан поднялся из-за стола, походил по кабинету. Сегодня он уже многое мог бы рассказать журналисту. Взять хотя бы Беса и Длинного.

В городе в конце прошлого года наркотики вдруг выплеснулись на улицы. И ладно бы там гашиш или марихуана, которые могли завезти нахлынувшие с юга продавцы экзотических фруктов и пряно-ароматных цветов, ладно бы эфедрин, промедол, метадон и другие анальгетики, которые как-то можно приобрести или выкрасть в местных аптеках и больницах, тут все было бы ясно и не составило бы особого труда выявить поставщиков. Но у задержанных парней и девчат, приобщившихся к наркотикам, изымались иные вещества, красноречиво именуемые в их кругу «чертом» и «крокодилом», вещества, в десятки раз более сильные, полученные явно путем органического синтеза, но не фабричного изготовления — государственная фармакология таких веществ, оказывается, не только не производила, но и не располагала для этого соответствующими технологиями. Какой такой умелец и где сумел наладить их производство?.. Задержанные наркоманы назвали в числе сбытчиков двух парней с кличками «Бес» и «Длинный», давали их приметы. И вот они всплыли снова. Да еще при таких обстоятельствах!..

Капитан мог сообщить и о том, что отпечатки их пальцев, уже зафиксированные экспертами горотдела, сошлись с изъятыми с фотоувеличителя Губенко и тормозного цилиндра машины Доб-рикова. Факт, подтверждающий, что дорожная авария и неисправность фотоувеличителя были подстроены, и именно Бесом и Длинным.

«Но что подвигнуло их на это? — размышлял капитан. — В чем причина?.. Возможно, им приказали, как сказала Наташа. Почему приказали? Не потому ли, что Бес и Длинный засветились, преследуя ее, а засветившись, подставили под удар своего хозяина, таинственного разработчика синтезированных наркотиков? Видимо, так оно и есть. Не ясна пока в этом роль Наташи. Что ее связывает с такой компанией? Тоже сбытчица, решившая вырваться из грязного бизнеса, или — проштрафившаяся наркоманка, не сумевшая вовремя оплатить полученное зелье?

Его мысли прервал нетерпеливый голос Глазунова:

— Я слушаю...

Капитан подошел к сейфу.

— Кстати, о Наташе. Есть у нас одна на примете.

Глазунов вскинул брови.

Капитан раскрыл сейф, снял с полки два больших конверта и высыпал на стол из одного из них фотографии девушек.

— Посмотрите внимательно — не признаете ли кого?

Глазунов впился взглядом в снимки. На одном из них улыбалась Наташа.

— Вот! — радостно воскликнул он, указав на снимок. — Это Наташа! Откуда он у вас?

Капитан усмехнулся.

— Пересняли в одномщз институтов. Посмотрели личные дела студенток, сравнили имеющиеся в них фотографии с фотороботом Наташи... Все очень просто. А вы говорите, что не можем...

Глазунов покраснел, а капитан рассыпал перед ним новые снимки — фотороботы парней.

— А среди них есть кто знакомый?

Глазунов присмотрелся.

— Вот эти двое, — взял он пару снимков. — Очень похожи на тех, что были сегодня в сквере. Один, видите, как херувимчик, другой — длиннолицый, с челочкой.

— Все правильно — Бес и Длинный.

— Так вам они известны?

— Отчасти.

— Я говорил вам — надо бы постового ГИБДД спросить. Может, у него записан номер их машины.

— Уже сделано, — ответил Корнеев, убирая снимки в конверты. — Номер записан. Но, к сожалению, на учете в ГИБДД он не значится. Видно, поддельный.

— А что известно о Наташе?

Выражение лица капитана чуть заметно изменилось. Поколебавшись, он ответил:

— Знаем фамилию, где жила... Она ведь не местная, поселилась в студенческом общежитии. Но это и все. С того момента, как покинула вашу квартиру, ни в институте, ни в общежитии она не появлялась. Наверное, укрывалась у какой-нибудь подруги, чтобы избежать нового преследования. Теперь, конечно, если ее похитили, отыскать Наташу будет значительно сложнее.

— Все равно будем искать!

— Будем, но только мы — работники полиции, — поправил журналиста капитан. — И я опять настоятельно прошу: не вмешивайтесь, не доставляйте нам лишних забот.

Глазунов застегнулся на все пуговицы.

— У вас все ко мне? — поднялся он.

— Да, все, сухо ответил капитан. — Но вам еще вскоре предстоит разговор со следователем.

— В связи с сегодняшним событием?

— И с ним тоже. Так что прошу никуда из дома надолго не отлучаться.

Глазунов молча кивнул и пошел к двери. Капитан лишь с сожалением покачал вслед головой и потом еще долго стоял у окна, вглядываясь в затухающее зарево заката.

Вернувшись к столу, он поднял трубку телефона, набрал номер.

— Петров? Это Корнеев. Я по поводу той троицы в сквере. Почему Матвиевский не применил к ней оружие?.. Что? Рядом другие люди были?.. Понятно... Нет-нет, все правильно. Я почему звоню, журналист опознал в нападавших Беса и Длинного, вот ведь кого мы упустили... Кто его сейчас прикрывает? Ну, этот тоже не подведет... И вот еще что, принеси-ка план операции «Уют» и все к ней исходные материалы — появилась тут у меня в отношении Беса одна мыслишка, хочу проверить, не состыковывается ли?..

Утром следующего дня, плещась водой над раковиной в ванной, Глазунов мысленно вспоминал свой вчерашний разговор с Корнеевым.

«Эти детективы все испортят, — подумал он, отправляясь на кухню варить кофе. — Пока стану ждать вызова следователя, пока буду объяснять ему что-то, столько времени уйдет! А что нового расскажу? Чем реально смогу помочь следствию?.. А Наташа мается где-то. Да и Бес с Длинным могут залечь на дно...»

Кажущееся ему бездействие работников полиции все сильнее тяготило и раздражало. Его вновь охватило лихорадочное нетерпение.

«Нет! Нельзя терять ни минуты. Искать и искать их всех!»

Еще накануне, возвратившись из горотдела, он уже наметил план поиска. План этот, по его мнению, был прост и ясен. Отправной точкой служил стыковочный выход проселочной дороги на магистральное шоссе в районе двадцатого километра — то самое место, где он впервые увидел Наташу. Ход его мыслей был таков. В тот памятный поздний вечер она бегством спасалась от какого-то неприятного ей типа. На том же месте появились и Бес с Длинным, посланные вдогонку. Значит, где-то поблизости их логово. Именно туда они и могли возвратить беглянку. Теперь ему надо как-то добраться до той проселочной дороги, проследить за всеми курсирующими по ней «девятками» и таким образом выйти на похитителей. Он, правда, не знал, как поступит дальше: толи попытается выручить Наташу, а потом уж известит обо всем Корнеева, то ли сразу запросит его помощь... Однако намеченный план он одобрил и теперь весь пылал нетерпением осуществить его.

В двенадцать Глазунов вышел на улицу. В район двадцатого, километра ходили рейсовые автобусы: где-то рядом, по слухам, находились Дом рыбака, санаторий и кооперативный однодневный пансионат «Уют». В рейсы автобусы отправлялись с автовокзальной площади, и Глазунов поехал туда, с трудом втиснувшись в переполненный троллейбус.

Ему не повезло: у касс автовокзала толпилось немало пассажиров, и он долго простоял в очереди за билетом. Когда же придвинулся к окошку кассы, оказалось, что его автобус уже ушел, а следующий будет лишь через два часа.

Он слонялся по залу ожидания, не зная, куда себя деть. Поискал глазами буфет. Тот оказался поблизости. Он поднялся с жесткого деревянного дивана, направился к буфету. И тут заметил, что с другого дивана привстал еще один человек, в такой же, как у него, надувной черной куртке, и этот человек последовал за ним. Глазунов насторожился, но в буфете незнакомец с безразличным видом отвернулся к окну, и журналист успокоился.

Однако на перроне незнакомец вновь попал в поле зрения. Причем, заметив это, спрятался за ближайший ларек. Глазунов задумался: «Неужели следят за мной?.. Не из компании ли Беса?»

Неторопливой походкой он возвратился в коридор автовокзала, там нырнул за дверь служебного входа. Взглянул на часы: через минуту отходит его автобус. Незнакомец мечется, наверное, где-нибудь в зале...

Глазунов решительно рванул на себя дверь и снова выскочил на перрон...

В автобусе место досталось удобное — в центре салона, у окна, в правом ряду. И ровно в 16.00 автобус отправился в путь. В салоне было тепло, мерно и убаюкивающе гудел двигатель, за окном мелькали придорожные, все в нежной зелени тополя, и Глазунов незаметно для себя задремал. Ему привиделось, что он уже прибыл на место. Вокруг непроницаемая мгла и жуткая тишь. Вытянув руки, спотыкаясь на рытвинах, он настороженно бредет к мерцающему далеко впереди огоньку. Все ближе и ближе... И вот уже из мрака выступают очертания деревьев, высокой ограды и прячущегося за ней огромного мрачного дома, чуть освещенного призрачным светом того самого огонька. Он ищет калитку — ее нет. Ищет хотя бы какую-нибудь щель в ограде — и не находит.

Тогда он цепляется за ограду и пытается перелезть через нее. Это удается с трудом, он даже взмок от усилий, но все же мешком сваливается по ту сторону.

«Вот и приехали. Уже двадцатый!» — слышит он громкий голос, и чьи-то руки трясут его плечо.

Глазунов с хрипом дернулся, приоткрыл веки.

— Гражданин, уже двадцатый километр, — тормошил за плечо сосед. — Вам ведь нужна эта остановка?

Глазунов перевел дух, поблагодарил соседа и поднялся с сиденья. На лице выступила испарина, рубашка под пиджаком взмокла...

«Надо же, какая чертовщина приснилась, — подивился он, пробираясь к выходу. — Нервишки совсем сдали».

Он сошел на обочину. Автобус обдал его жаром и покатил дальше.

Глазунов осмотрелся. Да! Вот слева знакомый съезд на проселочную дорогу. Вот столб, у которого «голосовала» Наташа. Она могла появиться здесь только с проселочной дороги, потому что прямо по шоссе и в обратном направлении населенных пунктов нет. Значит, надо идти по проселочной...

Он достал платок, вытер лицо, распахнул куртку, чтобы хоть чуть-чуть охладиться и, не торопясь, зашагал по узкой щебеночной дороге. Прошел не более полукилометра, когда дорога свернула влево и повела к сосновому бору. Глазунов остановился в раздумье: что делать — идти дальше или вернуться? Есть ли в этом бору какое-нибудь жилье? И все-таки решил довести дело до конца, узнать — куда же ведет эта дорога. И вскоре сосны обступили его со всех сторон.

Глазунов прошагал еще минут десять, прежде чем дорога сделала новый поворот и он оказался прямо перед высоченной глухой оградой с железными створками ворот, за которыми укрывался потемневший от времени большой особняк.

Глазунов сошел с дороги в глубь сосен, укрылся за массивным стволом одной из них, задумался: что за особняк?

Дом рыбака, как объяснили ему в автобусе, находился по другую сторону шоссе и много дальше двадцатого километра. Санаторий? Но за дощатой оградой ни звука, кругом тишина.

Он стал ждать, не покажется ли кто на дороге. Если бы из ворот вышли люди, можно было бы организовать «нечаянную» встречу с ними, поговорить... Могли прибыть или выехать машины — тоже стоило бы понаблюдать за ними...

Так он и простоял с полчаса, прячась за соснами. Но ни на дороге, ни за оградой особняка не было никакого движения. А уже начинало вечереть. Красноватые лучи солнца все слабее освещали стволы сосен, удлиняли их тени...

Глазунов достал из пачки сигарету, закурил. Положение, в котором он по своей воле оказался, все более смущало его: сколько можно чего-то ждать? Со стороны смешно, наверное, видеть его таящимся за деревьями. Не лучше ли вернуться в город, признаться Корнееву в своем поражении?

И все-таки он решил выждать еще с полчаса. И был вознагражден за терпение: створки железных ворот наконец раздвинулись, и на дорогу выкатилась машина. Он до боли напряг глаза: новенькие «Жигули» синего цвета — «девятка!» А за рулем Длинный, в шапочке «петушок»...

Машина укатила, и Глазунов принялся размышлять, что же предпринять дальше. В груди волной поднималась радость: «Нашел их логово!»

Лучи солнца совсем погасли, и он переместился ближе к ограде. За ней по-прежнему царила тишина, в которой, как он теперь был уверен, скрывался Бес.

«Может, лучше обратиться за помощью к Корнееву?» — засверлила в мозгу прежняя мысль. Но Глазунов опять отбросил ее, выругав себя за возникшую вдруг несвойственную ему прежде нерешительность. Нет, он проберется в особняк и сам попытается выручить Наташу. К тому же его задача облегчается хотя бы тем, что с отъездом Длинного в доме на одного бандита стало меньше. Что же время терять? А с Бесом, если тот встанет на пути, он как-нибудь справится. В скверике тот напал на него из-за спины. Пусть попробует удержать его, встретившись лицом к лицу... Потом и Корнеев со своими детективами может вступить в дело, так сказать — завершить его. Он настолько ушел в себя, что не заметил, как стало совсем темно.

Неожиданно яркий луч автомобильных фар, вырвавшийся с дороги, осветил ворота и небольшую табличку на ограде: «Однодневный пансионат «Уют».

Глазунов недоумевающе замер: «Пансионат?» В груди заныло от досады. Он-то считал, что нашел убежище Беса, а теперь что же — возвращаться ни с чем? Вряд ли здесь прячут Наташу.

Черная «Волга» развернулась у ворот. Из машины вывалился круглый, как шар, толстячок в плаще и шляпе, нажал под таблицей круглую кнопку. Динамик на входной двери зашипел, потом выплеснул густой баритон:

— «Уют» слушает.

— Я на отдых, — радостным дискантом отозвался толстячок.

— Номер путевки?

— Пятый.

— Проходите.

Дверь отворилась, и толстяк прошмыгнул за ограду. «Волга» туг же сорвалась с места.

Вся эта сцена заняла не более минуты, Глазунов даже не успел осмыслить ее как следует.

«Надо было остановить машину и двигаться к дому, — снова с досадой подумал он. — Теперь когда еще доберусь до города. Последний рейсовый автобус уже ушел, наверное».

Он взглянул на часы. Поздновато, а до шоссе еще топать и топать. Глазунов опять достал сигарету.

«А все-таки как здесь оказался Длинный?»

Он нервно закурил, проигрывая в уме варианты ответа. Получалось, что не случайно. Именно отсюда убегала от своих преследователей Наташа, и именно здесь вновь появляется Длинный. Уж не в «Уюте» ли разыгралось начало всей драмы?.. Что из того, что этот особняк — пансионат? В нем вполне могут свить себе гнездо такие, как Бес, Длинный и их хозяин. Глазунов придавил носком ботинка окурок сигареты.

«Будь что будет — попытаюсь пробраться в это гнездышко. Только бы найти в него щелочку».

Он двинулся вдоль ограды, обходя ее слева и старательно ощупывая крепкие тесовые доски. Прошел метров пятьдесят до угла — все доски приколочены намертво. Направился вдоль следующего пролета. Тот оказался еще длиннее, а доски были все так же прочно пригнаны одна к другой. Опять свернул за угол, и опять — доски не поддавались...

А небо вдруг затянуло тучами, стало совсем темно. Притаившись на прежнем месте, он с унынием отмечал про себя, как все новые и новые машины доставляли к воротам «Уюта» радостно-возбужденных мужчин и женщин. Вернулся и Длинный...

Наконец вокруг опять улеглась тишина. Она-то и подтолкнула его к очередным действиям. Еще раньше, обходя ограду, он приметил с тыльной стороны груду строительного мусора: разбитые кирпичи, обрезки арматуры, обломки досок и бревен... Теперь он решил воспользоваться этим хламом, чтобы проникнуть на территорию особняка. Спотыкаясь на кочках и рытвинах, Глазунов осторожно двинулся в обратном направлении. Идти мешали кусты и деревья. Они цеплялись острыми ветками, царапали лицо... В кромешной тьме было трудно ориентироваться, и время от времени он прижимался плечом к забору, чтобы не сбиться с пути. Груда мусора должна была находиться справа от него и не дальше двадцати пяти — тридцати метров. Кусты там редели, деревья отступали...

Он насчитал сорок шагов, прежде чем с трудом увидел то, что нужно. Подтащил к ограде доски. Пару наиболее широких и длинных приставил под углом к ограде, подпер их для прочности обрубками бревен и принялся карабкаться вверх. Но ограда была так высока, что он никак не мог забраться, не раз срывался. Все происходило, как в недавнем сне в автобусе!.. Он весь взмок, пальцы саднили, кое-где на ладонях содралась кожа... И лишь последним усилием, в каком-то отчаянном рывке, ему все же удалось зацепиться за козырек ограды, подтянуться и забросить на него свое отяжелевшее от усталости тело.

С минуту он отдыхал, сидя на козырьке, как всадник на старой кляче. Потом стал осторожно сползать по другую сторону ограды. Второго самодельного трамплина внизу, конечно же, не было, и он повис, как куль с песком. Но вскоре одеревеневшие пальцы рук разжались, и он мешком грохнулся оземь. Тотчас где-то злобно залаяла собака.

«А сон-то мой в руку» — с тревогой подумал Глазунов, растирая ушибленное колено. Он тяжело поднялся, осмотрелся. В темноте смутно угадывались очертания все тех же кустов и деревьев, а за ними, далеко-далеко, там, где должен был находиться особняк, одиноким светлячком мерцал слабый огонек.

Глазунов на некоторое время замер, чутко вслушиваясь в замирающий лай собаки. А потом опять стал пробираться. В установившейся тишине он слышал каждый свой шаг. Под ногами мягко пружинила и шуршала опавшая с сосен хвоя. По спине катился холодный пот, в ушах звон, сердце билось так, словно стремилось вырваться наружу.

Он уже почти добрался до особняка, когда чьи-то грубые руки крепко схватили его за плечо.

«Все, голубчик, приехали!» — раздался над ухом сиплый голос. Те же руки резко развернули его, в глаза ударил луч фонарика.

— Ба! Да это же наш старый знакомый, — протянул все тот же голос, и Глазунов догадался, кому он принадлежит — Длинному. — А мне-то сказали, что какой-то ханурик вертится у ворот. Спасибо собачке, помогла... Тащите-ка его, ребята, к шефу!

Глазунов попытался вырваться, но получил такой удар под ложечку, что перехватило дыхание и он рухнул на прожухлый пень.

В этот вечер было дежурство Беса, и он привычно прошелся по этажам. В холле первого, лениво развалившись в креслах, перемалывали в зубах жвачку парни внутренней охраны, в номерах второго — похотливо посмеивались перезрелые толстобрюхие «жеребчики» — клиенты, повизгивали снятые ими на ночь захмелевшие «девочки». В малом зале, где на столе с черными и красными квадратами игрового поля мерно крутилось колесо рулетки, среди гостей бесшумно сновали услужливые официанточки с подносами.

Бес перехватил одну из них, блондинку. Взял рюмку с коньяком, махом осушил ее. К нему мгновенно приблизилась другая девушка, брюнетка. На ее подносе красовались бутерброды с черной икрой на белых ломтиках масла. Бес поморщился: не переносил сливочное масло.

— Мне бы с сыром.

Брюнетка исчезла.

Он перевел взгляд на блондинку. Ее зеленоватые глаза призывно улыбались, крутые бедра под черной юбкой в обтяжку и полуоткрытые тугие груди, выпирающие из-под тесной белой блузки, невольно притягивали взгляд.

«Хороша девка», — отметил Бес. С этой блондинкой он еще не был близко знаком и, облизнув свои враз пересохшие губы, коротко выдохнул:

— Жду у себя, в двенадцать.

Блондинка кивнула, неторопливо отошла.

Бес не стал дожидаться бутербродов, отправился осматривать главный объект — отсек в подвальном помещении, куда абсолютному большинству обитателей особняка вход запрещался. Отсек был единоличной вотчиной Профессора и охранялся особенно строго, лишь однажды, одним глазком удалось заглянуть туда, когда пришлось устранять неисправность в сигнализации: небольшая квадратная комната с искусственным освещением, на двух столах — штативы, колбы, реторты, пробирки, вдоль стен — холодильные шкафы, какие-то диковинные механизмы, похожие на микроволновые печи...

И ему сразу стало ясно — это лаборатория, в ней проводятся химические опыты. Может быть, даже по производству наркотиков, потому что попахивало там отвратительно. Да и сами наркотики, которые Шеф передавал ему для продажи, — откуда бы им взяться: Шеф никуда из «Уюта» не выезжал, никаких поставщиков здесь не замечалось... А того же «крокодила» он сплавлял ему для сбыта немалыми дозами. Понятно теперь, почему Профессор так цеплялся за эту беглянку Наталью. Девка — из его лаборатории. Наверняка в чем-то помогала, а значит, и причастна к тайне лаборатории. «Бес не дурак, Бес все на лету схватывает!»

Он спустился в подвал.

И здесь все нормально: над железной дверью отсека помигивает красная сигнальная лампочка, горит и синий глазок блока звуковой сигнализации, выведенной в коридор первого этажа...

Бес закурил, успокоенно стал подниматься по лестнице из подвала. Не успел он выйти в коридор, как к нему подлетел взъерошенный от возбуждения Длинный:

— Хмыря одного поймали!

— Где?

— Через ограду перелез, с задней стороны.

— Кто такой?

— Сам увидишь. По-моему, вчерашний, что с Натахой был.

Глаза Беса сузились.

— Где он?

— С ребятами в холле.

— Пошли! Проверим, что за птица к нам залетела.

Глазунов с тревогой встретил их появление. Понимал, что по своей вине попал в такую пренеприятную историю, из которой ему, наверное, не выкарабкаться. Связанного, его бросили прямо на пол, и теперь, полураздетый, он неудобно лежал на боку, привалившись к кадке с фикусом, ожидая расправы.

— Да! Старый знакомый, — приглядевшись к нему, язвительно усмехнулся Бес. — И зачем ты к нам пожаловал?

Глазунов тоже узнал Беса, хмуро отвернулся. Все-то у него в последние дни шло через пень-колоду, думал он. «Полагаешь, что поймал, а смотришь — сам попался». И сейчас что-то сочинять, а тем более говорить правду ему не хотелось. Пусть, думал, разбирается с ним кто-нибудь другой, фигура поважнее, кто волен решать не только его, но и их судьбы. Вот с ним он, возможно, и объяснился бы, постарался найти выход.

Бес сообразил, что означает молчание пленника, в ярости закусил губу.

— Тащите его в подвал, — буркнул он Длинному. — А я пока доложу Шефу.

— А куда — в подвал? Там лишь одна подходящая клетуха — с его девахой.

— Вот пусть они напоследок еще раз и поворкуют, — прошипел Бес и зло пнул журналиста носком ботинка. Длинный, оскалившись, заржал.

Глазунов скорчился от боли, но промолчал.

Парни волоком потащили его в подвал. Ступеньки пересчитали ему все ребра, но Глазунов и тут не подал ни звука, лишь крепче стиснул зубы.

Комнатушка, где его бросили на пол, была небольшой, с низким потолком и без окон. Тусклый свет пыльной лампочки в нише над дверью едва освещал помещение, в котором ни стены, ни дощатый пол не были даже покрашены. Из обстановки — только старый, обшарпанный стол, такой же стул да в углу железная кровать с черным матрасом и подушкой без наволочки. С матраса поднялась женская фигура и двинулась к Глазунову.

— Господи, это вы?! — присела она у его ног.

— Наташа? — с трудом узнал ее Глазунов. Девушка была в помятом, изорванном платье, лицо осунувшееся, в синяках, волосы спутаны...

— За что вас так?

Она смущенно потупилась.

— А вас?.. Как вы здесь оказались?

Теперь и ему пришла очередь горько усмехнуться.

— Хотел выручить одну приятную особу, да сам угодил в капкан.

Уголки губ Наташи разошлись в виноватой улыбке. Девушка наклонилась, легонько прижалась щекой к его щеке, чуть слышно благодарно прошептала:

— Спасибо...

Ее волосы упали ему на лицо. От их прикосновения по всему его телу прокатилась теплая волна. Он почувствовал неловкость. К тому же волосы мешали дышать, и он попытался повернуть голову. Девушка сразу отстранилась, участливо посмотрела на него.

— Вам больно? Давайте попробую развязать.

Но узлы прочной капроновой бечевы на руках не поддавались, и девушка огорченно признала свое поражение.

— Попробую перетащить вас на кровать, — предложила Наташа. — Там вам будет полегче.

Она ухватила его за плечи, потянула на матрас. Ее силенок явно не хватало, чтобы перевалить его на кровать, но в конце концов ей это все же удалось, и Глазунов расслабленно замер на тюфяке, даже зажмурился.

Наташа поправила подушку, приставила к кровати стул, утомленно присела.

— И все-таки, как вы здесь оказались? — снова спросила она.

Веки его глаз чуть заметно дрогнули, потом приоткрылись.

— Куда вас увезли — было не трудно догадаться. Сложнее оказалось отыскать это логово, — ответил он. — Сошел с автобуса на двадцатом километре, свернул на проселочную дорогу, она-то и привела сюда, а когда увидел, как из ворот выехал на машине один, теперь общий, знакомый, понял — вас прячут здесь, и нигде больше. Оставалось найти возможность перебраться через ограду...

Глазунов умолк, с горечью вспоминая о постигшей его неудаче.

— И вы перебрались, — грустно закончила за него Наташа.

Он повернулся к ней, увидел ее сочувствующие глаза и недовольно сказал:

— А теперь вы мне объясните наконец, что здесь за компания собралась и какое вы к ней имеете отношение.

Наташа вздохнула.

— Самое прямое.

Она встала, прошлась по клетушке.

— Не знаю, сколько времени нам с вами осталось, и осталось ли...

Их взгляды на мгновение встретились, и она расстроенно опустила голову.

— Что, положение настолько плохо? — спросил Глазунов.

— Хуже не придумаешь, — остановилась у двери Наташа. Прислушалась к тишине в коридоре. — Знали бы вы, в какое осиное гнездо вас угораздило...

Она вновь присела на стул.

— Ладно, расскажу все по порядку... Считается, что здесь, в особняке, обосновался кооперативный пансионат «Уют». Так оно поначалу и было. Хозяин «Уюта» Проханов Георгий Эдуардович, вы его еще, наверное, увидите, — человек жесткий, алчный, но полный профан в ведении хозяйства. Уже через полгода после открытия «Уюта» он почти разорился — и прогорел бы основательно, не загляни к нему на огонек другой, более хваткий жучила. А дальше пошло-поехало! В «Уюте появились девочки, игорный зал с рулеткой...

— Так это же наказуемо! — не удержался Глазунов.

— Конечно. А кто выдал бы? Путевки в «Уют» служат хорошим прикрытием этого вертепа и продаются, естественно, не каждому желающему, а с выбором, для строго проверенных, прожженных дельцов, из кого можно составить постоянную, а главное — надежную, выгодную, с большими связями клиентуру. И всех, для верности, повязывают фотоиллюстрацией их оргий... Кому потом захочется обливать себя помоями? К тому же здесь можно не только хорошо погулять, но и завязать выгодные сделки, получить в долг крупные суммы денег, заручиться поддержкой друг друга.

— Понятно. — Глазунов зашевелился, пытаясь сменить позу, чтобы отдохнули затекшие руки и спина. — Но вы-то как здесь оказались?

Наташа помогла ему привалиться к стене.

— Я-то?.. По глупости и бедности, — не сразу отозвалась она. Снова прошлась к двери и прислушалась, прежде чем вернуться на место. — Я ведь студентка, причем не местная. Попробуйте просуществовать на стипендию, если и родителей нет, и помочь некому... Жизнь сегодня, сами знаете, какая дорогая. А в нашей студенческой тусовке без «фирмы» и показаться стыдно. Хотелось приодеться получше, как другие, и... Да что говорить! Вы знаете, сколько сегодня стоят, например, самые обыкновенные колготки? А ведь хотелось бы и в «Монтане» погулять, да на шпильках, в чулках ажурных походить — как все!..

— И что же, — нахмурился Глазунов, — тоже сюда «ночной бабочкой» впорхнула?

Он тут же ощутил на себе ее протестующий взгляд, но стойко выдержал его, и тогда по лицу Наташи скользнула легкая улыбка.

— Нет, Володя. До такой жизни я еще не докатилась.

Оба и не заметили, как перешли на более близкое обращение друг к другу.

Глаза Наташи потемнели.

— Да, не докатилась, — глухо повторила она. — А вот на иной легкий заработок клюнула. Второй-то хозяин «Уюта», его здесь у нас Профессором зовут, в своем отвратном деле действительно профессор. Он химик. И химик отличный. Вот и надумал организовать здесь лабораторию. Поначалу всё различные секс-пилюли, мази да кремы готовил для любовных утех клиентов «Уюта». Среди них ведь и слабаки попадаются, да и девочки порой чересчур привередливы. А тут проглотят пилюльку или помажутся кремом, и такая у всех страсть разыгрывается, не удержать...

Наташа спохватилась, залилась румянцем.

— Ничего, ничего, — успокоил Глазунов, хотя почувствовал, что и сам покраснел. — Сыпь дальше, если нельзя без подробностей.

— Ну вот, — не сразу продолжила Наташа, — доходов от всего этого Шеф и Профессор получали немало. Но велики были и расходы — на ту же охрану, например. Здесь ведь такие мальчики работают — в момент любому голову оторвут. А за это им хорошо платить надо. Все — бывшие боксеры, борцы, каратисты... И Профессор решил заняться производством наркотиков. Да не из маковой соломки или опия-сырца, что само по себе требует громадных затрат на приобретение их у сбытчиков, а из других, более доступных, но не менее сильных анальгетиков, путем органического синтеза. Пришлось Шефу рискнуть всем состоянием, так как для производства наркотиков нужно было приобрести соответствующие компоненты и оборудование. Профессор все достал. Делец он — что надо! Да и на взятки не скупился. А когда понадобился в лабораторию помощник, выбрал меня, как лучшую ученицу на его кафедре в институте.

Наташа вновь умолкла, словно вспоминая, как это случилось. Глазунов тоже молчал, чтобы не сбить ее с мыслей.

— Это сегодня я так обо всем информирована, — продолжала свой рассказ Наташа. — А когда в конце прошлого года Профессор предложил мне поработать с ним в лаборатории, я и думать не могла, к чему это приведет. Обрадовалась, дуреха, что такой ученый человек остановил свой выбор на мне и что дополнительно к стипендии смогу еще заработать.

Глазунов вытянулся на матрасе.

— Но готовить наркотики... Эту отраву... Как ты могла? — произнес он с досадой.

— Сначала — только мазь и кремы. И то лишь отдельные их компоненты, даже не догадываясь, для чего они Профессору. Окончательную доводку препаратов он всегда проводил сам. Так же обстояло дело и с наркотиками. Я лишь слепо выполняла его указания: по одному ему известной рецептуре готовила растворы, смеси, порошки, да еще промывала и стерилизовала приборы и посуду... Это уже позднее догадалась, что к чему, когда увидела, с какой жадностью собирает он каждую крупицу, каждый миллиграмм конечного продукта, с какой циничной расчетливостью испытывает их на клиентах «Уюта», какую охрану установил в лаборатории. Когда все поняла и многое узнала, попробовала объясниться с ним, но было уже поздно — он лишь усмехнулся, сказал, что обратной дороги у меня нет, так как в противном случае и мне придется отвечать перед законом. С того дня он полностью изолировал меня. Так я и с институтом рассталась. А потом стал приставать с гнусными домогательствами. Конечно, с помощью своих дьявольских снадобий он мог попытаться добиться от меня своего, но ему, видно, приелась покорная податливость здешних девиц. Он, как я поняла, хотел от меня большего — проявления подлинных чувств. Но их, естественно, не было, и однажды, а точнее в тот день, когда мы впервые встретились с тобой, он неожиданно появился в моей комнате. Видно было, что уже не владеет собой...

Я не стану рассказывать, как мне удалось вырваться от него и бежать из этого ада... Мне очень повезло тогда, что встретила тебя с друзьями на дороге. Но вот что будет с нами сегодня?..

Наташа потупилась, замолчала.

Глазунов, ошарашенный ее рассказом, тоже не мог вымолвить ни слова.

Она вдруг резко отвернулась, наклонилась и что-то достала из выреза платья на груди.

— Вот, проглоти скорей! — протянула она ему белую таблетку.

— Что это? — изумился Глазунов. — Зачем?

— Так надо. Иначе тебя здесь могут сломать.

— Лекарство от страха?

— Нет, от безволия. Профессор с Шефом, конечно, попытаются выведать все, что тебе стало известно о них. Могут воздействовать психотропными средствами.

— Я просто не приму их зелье!

Наташа усмехнулась.

— Профессор сумел изготовить специальный аэрозоль. Любой человек, вдохнувший ее, превращается в абсолютно безвольное, но чрезвычайно внушаемое существо. На днях он похвалялся передо мной, что, распыляя эту аэрозоль в народе, армии, среди парламентариев, сможет наконец осуществить свою давнюю мечту — повелевать всеми, прийти к абсолютной власти.

— Бред какой-то! — снова ошалело подивился Глазунов. — Он что же — рвется в диктаторы? Но это же глупо. Сегодня такая идея явно не пройдет.

— Не знаю, не знаю... Но вот устроить тебе какую-нибудь гадость он может. Так что проглоти таблеточку. Она из числа тех нейтрализаторов, которые Профессор изготовил специально для себя.

Наташа поднесла таблетку к его губам. Он уклонился.

— А себе? Есть еще?

— Нет, и эта случайно досталась. Профессор как-то уронил флакон — таблетки и рассыпались. Одна закатилась за шкаф. Я заметила и потом припрятала на всякий случай. Вот этот случай и наступил. Может, в нем наш последний шанс... Ты мужчина, тебе будет легче выбраться отсюда, если уцелеешь. А я буду ждать тебя... Теперь знаешь, что надо сделать. В одиночку нам не справиться, тем более — с Профессором.

— Ты мне о нем ничего толком и не сказала. Кто он в действительности?

Наташа собралась ответить, но в коридоре послышались торопливые шаги, щелкнул замок, распахнулась дверь...

Глазунов не успел и глазом моргнуть, как его сбросили на пол.

— В чем дело? — недовольно спросил Шеф, отставляя в сторону бокал со своим любимым мускатным вином. Бес вытянулся у двери.

— Ребята задержали в парке одного типа. Перелез через ограду.

Шеф заерзал в кресле, встревоженно перевел взгляд на Профессора. Тот тоже наконец оторвался от шахматной доски, досадливо бросил:

— Что за тип — выяснили?

Бес на секунду замялся.

— У него удостоверение журналиста.

Он достал из внутреннего кармана френча тисненые корочки, шагнул к шахматному столику.

— Вот! — Бес осторожно положил удостоверение на лакированную крышку.

— «Голос Приволжья», — прочитал Профессор. Нахмурившись, раскрыл его. — Глазунов Владимир Николаевич, корреспондент... — Снова пошлепал губами, призадумался, потом с интересом взглянул на фотографию хозяина документа. — Занятно!.. Не тот ли, что был с Наташей в сквере?

Бес кивнул.

— Он самый. Жаль, что там же не прикончил его. Может, сейчас провернуть это дело?

— Не-ет, — протянул Профессор. — Мне интересно, что он здесь вынюхивал. Приведи-ка его сюда.

Бес опять кивнул, вышел из комнаты.

— Ты думаешь, этот журналист для нас опасен? — спросил Шеф. — Может, просто влюбленный дурак, вот и приперся за Натальей.

— Когда он успел влюбиться? — Профессор потянулся за своим бокалом. — Не было у Натальи никого, я знаю.

— Тогда зачем он здесь?

— А ты и не понял? Он коллега тех газетных писак, которых нам пришлось убрать накануне. Видно, почуял неладное, вот и рыщет...

— Что же делать? По-моему, Бес прав — надо избавиться от парня! Так же тихо и чинно.

Профессор, не торопясь, пригубил вино.

— Еще один труп?.. Это уже перебор — тишины не получится. В угрозыске не дураки сидят... Попытаюсь сам поговорить с парнем, так вернее.

Шеф задумчиво склонил набок голову, нервно почесал за ухом.

— Главное, надо узнать — зачем он к нам пожаловал и имеет ли связь с ментами.

— Понятное дело! — усмехнулся Профессор. — Это мы узнаем. А пока оставь меня наедине с ним.

— Возьми хотя бы Беса за компанию. Для надежности.

Профессор снисходительно усмехнулся.

— Сам справлюсь, Жоржик.

Шеф залпом осушил бокал, коротко буркнул:

— Ну что ж... Под твою ответственность!

Круто развернувшись, он пошел к двери и на пороге чуть не столкнулся с Глазуновым. Посторонился, оглядел его с головы до ног, зло бросил Бесу:

— Развяжи мужика и топай за мной.

Бес недоуменно вскинул брови, но все же поспешил выполнить приказ — ножом перерезал на запястьях пленника жесткие путы, затем плотно прикрыл за собой дверь.

Глазунов с облегчением вывернул из-за спины затекшие руки, потер их и сразу почувствовал, как будто тысячи мелких иголок впились в онемевшие ладони.

— Проходите, батенька, садитесь.

Глухой, хрипловатый голос, неожиданно ворвавшийся в уши, заставил его переключить внимание на другое: в углу большой продолговатой комнаты, где он оказался, у неплотно зашторенных окон, в глубоком мягком кресле перед шахматным столиком сидел одетый с иголочки чем-то знакомый ему человек. Верхний свет в комнате был отключен, лишь переливалось огнем изящное хрустальное бра на стене справа от столика.

Глазунов прошелся по ворсистому ковру, покрывавшему пол, опустился в кресло напротив этого человека и увидел его большие умные глаза за стеклами очков в модной оправе, крупный нос, аккуратно подстриженную клинышком бородку... В первое мгновение он не поверил себе — Верховский Вячеслав Андреевич, заведующий кафедрой химико-технологического института!..

Глазунов невесело покачал головой...

— Что — узнали меня? — усмехнулся Верховский. — Ну и как, нашли свою Наташу?

— Конечно, человек — не иголка.

Верховский с любопытством посмотрел на него.

— Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов, — улыбнулся он.

Глазунов насторожился.

— Надеюсь, вы понимаете, что совершенно не случайно так обошлись здесь с вами. У нас не любят, когда чужие люди суют нос, куда не следует, — все так же мягко продолжал Верховский. — Так что давайте обо всем откровенно... О чем вы говорили с Любимовой?

— С кем? — удивился Глазунов.

Верховский понимающе кивнул.

— Я веду речь о Наташе... И вот вы нашли ее. О чем говорили?

— Вообще-то, ни о чем, — решил поосторожничать Глазунов.

— Не крутите, молодой человек, — угрожающе понизил голос Верховский. — Не пытайтесь выгораживать ее. Подумайте о себе. Ведь теперь от нас вам просто так уже не уйти.

Глазунов и сам не обманывался в этом. И потому не сдержался:

— Да! Потолковали о многом.

— И обо мне?

— В том числе...

— Что же она рассказала?

— Все, чтобы считать вас преступником.

— Ну вот... — расслабился Верховский. — Спасибо за откровенность. А в чем обвиняете?

Глазунов почувствовал, как от гнева все закипает в его груди.

— У меня недавно погибли друзья...

— Да, знаю. И вы, конечно, не поверили в случайность такой потери?

— Не поверил.

— Связали ее с теми автогонками, которые устроили для вас наши парни, и с тем, что обо мне рассказала Наталья?

Глазунов помедлил с ответом, понял, что является для Верховского главным. Но и Ваньку валять перед таким зубром было бы, как он понял, пустым делом. Поэтому ответил коротко и откровенно:

— Да.

— Похвально, похвально. Отдаю должное вашей сообразительности. Милиция тоже так считает?

Вопрос застал Глазунова врасплох. Он снова замешкался. Хитер противник! Как мастерски ведет допрос... Вот здесь уже нельзя раскрывать перед ним все карты, давать такую фору, чтобы тот успел предпринять контрмеры. Корнеев вроде бы зацепился за клички похитителей Наташи. На него теперь вся надежда...

И Глазунов, как бы удивленно, переспросил:

— Полиция? — Помолчал еще секунду и добавил: — А что полиция? Вы думаете, там все такие умные сидят? Меня даже не потревожили с расспросами.

— И вы не попытались там высказать свои подозрения? — усомнился Верховский.

— Пытался. Но меня не поняли.

— А что конкретно рассказала обо мне Наталья?

— Все.

— Когда? До того, как вы пытались наладить контакт с полицией, или после?

— Много позже. Всего полчаса назад, когда ваши молодчики бросили меня к ней в подвал.

— Как?! — Верховский чуть не подскочил в кресле. — Эти кретины... — Он не договорил, взял себя в руки и уже спокойно снова спросил: — Так что же она вам рассказала?

— Все, — повторил Глазунов. — Но я не понимаю, как вы, талантливый ученый, решились ввязаться в такое грязное и мерзкое дело, как содержание развратного притона с игрой в рулетку, незаконное производство и сбыт наркотиков, убийство ни в чем не повинных людей?

— Вы имеете в виду ваших коллег из редакции? — спросил Верховский, откидываясь на спинку кресла. — Я не убивал.

— Понятно, что не вы, другие, — устало согласился Глазунов. — Но наверняка они действовали с вашей подачи... А наркотики? Или без них мало зарабатывали?

— Мало, — подхватил Верховский. — В том-то и дело, что мало. Видите, что творится в стране? Развал! Полный хаос! Политический, экономический... Все нации ощетинились друг против друга!.. Вот вы сказали обо мне — талантливый ученый... А ведь отчего я занялся этим, как вы говорите, грязным делом? Не вкалывать же всю жизнь за нищенскую зарплату! Ну почему я, классный химик, должен получать меньше продавщицы из пивной палатки или заправщицы с бензоколонки? Я хочу получать за свои знания, опыт и работу настоящие деньги, а не гроши.

Кстати, о моем таланте. И с ним у нас сегодня не разгуляешься. Программы научных изысканий — примитивные, лишь на потребу дня. Приличных лабораторий для научных работ практически нет, соответствующего оборудования — тоже. Нищета — она и есть нищета!

Он снова чуть отпил из бокала и продолжил:

— А здесь мне удалось соорудить собственную лабораторию. Понадобились инструменты — достали финские. Оборудование, вплоть до электронного, — из всевозможных НИИ, из ФРГ, США, Японии... И вот теперь могу изготовить любые препараты!

— «Крокодил», например, — насмешливо и зло вставил Глазунов.

— А что? — загорелся Верховский. — Знали бы вы, какие в связи с ним я сделал открытия! Ведь из синтезированных материалов наладил их выпуск. Это переворот в науке! Еще нигде в мире не научились получать наркотики методом органического синтеза. Только мне удалось проникнуть в тайну этого процесса.

— Зачем вы хвастаетесь передо мной?

Верховский озадаченно склонил голову, потом рассмеялся.

— И правда — зачем? Наверное, сработала вечная слабость любого ученого — поведать миру о своих открытиях. Вы — умный человек, журналист... Значит, сможете оценить высокую значимость возможности получать указанным способом уникальные для медицины препараты. Ведь они исключительно биологически активны, настоящее чудо в практической терапии.

— А еще большее чудо для таких дельцов, как вы! — насмешливо сказал Глазунов. — Настоящая золотая жила!

Верховский не смутился.

— Правильно! Вы знаете, сколько стоит стакан марихуаны на черном рынке в России? А один килограмм опия-сырца? Да и не Россия его основной производитель, а страны поюжнее. С ним большие хлопоты и затраты немалые, оттого и цены на сырье бешеные. А тут мы, с нашим, как вы говорите «крокодилом». Производное сырье — самое обычное, широко распространенное. Затраты на изготовление — минимальные, каких-либо кордонов по доставке потребителям преодолевать не надо. Действительно, золотая жила!

— А то, что «крокодил» во много раз опаснее для наркомана, чем, например, марихуана?.. Ведь вы им не только грабите, но и убиваете людей! Вас это не смущает?

— Ничуть. Кто такие наркоманы?.. Самоубийцы! Каждый из них в конце концов доходит до так называемого «золотого укола», после которого — смерть. Говорят, что это для них наивысший кайф. Вы что же думаете, при сегодняшней-то невероятной информативности они не знают о трагических последствиях наркомании или легкомысленно отмахиваются от пропагандистских предупреждений? Как бы не так! И знают, и не отмахиваются. Это бегство. Бегство из нашего нищего, богом проклятого, лицемерного общества, лишившего их надежд на лучшее будущее. Это уход в иные физические и душевные состояния, которые хотя бы на время снимают стрессы, доставляют своеобразные, пусть иллюзорные, но миры блаженства и спокойствия... Да, потом наркоманы гибнут. Но это — потом!.. А сколько у нас в стране других самоубийц, что разом накладывают на себя руки? Вы — журналист, вы знаете, как их много. Вот бы вам ими и заняться, предостеречь, помочь им. Но вы не сможете сделать это без того, чтобы не изменить само общество, ту социально-политическую систему, что довела людей до крайностей. А мы, то есть такие, как я, пусть на время, пусть за деньги своим «промыслом» предоставляем таким людям хоть какую-то возможность продлить их жизнь, наполнить ее своеобразным счастьем, смыслом.

— Странная у вас философия, — возразил Глазунов. — Дикость какая-то! По-моему, вы просто безнравственны. И уж конечно, не спасительны, а исключительно опасны для общества. С его проблемами и трудностями мы в конце концов так или иначе справимся, я убежден. А вот для вас в нем уже не будет места.

Верховский нахмурился.

— Ну что ж, один раз живем... Давайте пока прекратим наш разговор и лучше выпьем по чашке кофе. Да вы и голодны, наверное. Как насчет бутербродов и кофе?

Глазунов сглотнул слюну. Есть ему хотелось. Но ведь этот маньяк, думал он, конечно же, не от доброты душевной проявил заботу о его желудке, наверняка в голове иное, что-то подлое...

— Что, боитесь, отравлю? — отгадал его мысли Верховский.

— С вас станется, — признался Глазунов, — сами дали понять, что дальше этого дома наш разговор никуда не уйдет.

Бороденка Верховского затряслась от смеха.

— Да вы и впрямь аналитик, — сказал он, успокоившись. — Но я имел в виду то, что мы могли бы найти общий язык.

— Навряд ли, — качнул головой Глазунов. — А кофе, что ж — можно и выпить. — Он здраво рассудил, что чашка ободряющего напитка ему не помешает, наоборот — прибавит сил и уверенности в себе.

— Отлично, — обрадовался Верховский. Он потянулся к кнопке звонка на столе.

— Слушаю? — почтительно сказал появившийся Бес.

— Нам кофе и бутерброды, — приказал ему Верховский и принялся освобождать столик от шахмат.

Глазунов взглянул на окна: за их стеклами все та же темень. Броситься бы сейчас в эту спасительную мглу, добраться бы до Корнеева!.. Но легче сказать, чем сделать, в дверях опять появился Бес, с усмешкой перехвативший его взгляд.

А кофе оказался горячим и крепким. Хороши были и свежие бутерброды с сыром.

Вскоре, однако, Профессор, отставил в сторону свою чашечку, выпрямился и немигающим взглядом впился в лицо собеседника.

— Итак, давайте вернемся к нашим баранам... Надеюсь, вы хорошо понимаете, что представляете опасность для нас?

Глазунов тоже опустил чашку на крышку стола.

— Понимаю.

— Мы сможем договориться?

— О чем?

— В России скоро выборы. Я хочу выставить и свою кандидатуру. А вы поддержите меня выступлениями в газете.

— Метите в президенты? — съязвил Глазунов.

— Пока в местный парламент, — серьезно ответил Верховский. — Ну, как — принимаете предложение?..

Глазунов покачал головой.

— Я уже выразил свое отношение к вам.

— То есть — нет?

— Нет.

— Жаль!..

Верховский натужно закашлялся, потянул руку за платком в нагрудный кармашек элегантного костюма. Но вместо платка в ладони блеснул голубой эмалью небольшой баллончик. Глазунов еще не успел ничего сообразить, как в лицо ударила горьковато-пряная струя газа. Он заморгал, попытался вскочить...

— Сидеть! — послышался властный голос Верховского. — Сидеть!

Сознание Глазунова помутилось, в голове зашумело, и он безвольно опустился в кресло.

Верховский усмехнулся, спрятал баллончик.

— Ну вот и хорошо. Умница! Теперь всегда будешь слушаться меня. Я ведь зла не желаю, правда?

Глазунов вяло кивнул. Внутри себя чувствовал какую-то пустоту. Не хотелось ничего говорить, ни о чем думать.

— А ты и не думай, — словно издалека доносился до него голос Верховского. — Зачем тебе о чем-то думать? Забудь обо всем, что я тебе здесь до этого говорил. Ты просто будешь выполнять то, что я скажу. Я, а не кто-нибудь другой. Другие для тебя существуют постольку, поскольку они есть на этом свете. Но их просьбы, приказы, мольбы или требования для тебя вовсе не обязательны. Ты можешь выполнять их лишь в случае, если они не расходятся с моими пожеланиями и наставлениями. Понятно?

Глазунов снова кивнул. Он пытался сбросить с себя внезапно возникшую апатию, но его воля уже не поддавалась ему.

— А что ты понял?

— Выполнять только ваши пожелания, — запинаясь, ответил Глазунов.

— Правильно. Вот сейчас я и спрошу тебя кое о чем. А ты ответишь мне четко и ясно, как на исповеди. О чем все-таки шел разговор в полиции?

В голове Глазунова словно прояснилось. Он взглянул на Верховского. Перед ним сидел добродушный, милый, чем-то очень близкий, простодушный человек. Этот человек по-отечески улыбался ему и терпеливо ждал от него такого же доброго отношения. Ему нельзя было солгать, не поверить...

— Я сказал Корнееву, что сомневаюсь в случайности гибели моих друзей.

Верховский удовлетворенно тряхнул бородкой.

— Так... Корнеев — кто это?

— Начальник уголовного розыска.

— И что он ответил?

— Сказал, что у него есть основания полагать то же самое.

Верховский нахмурился.

— Почему?

— Он не вдавался в подробности.

— А кого подозревают?

— Беса и Длинного.

— Почему?

— Я сам указал на них, обрисовал внешность.

— От кого ты узнал, как их зовут?

— Наташа сказала.

Верховский ненадолго задумался.

— Корнееву тоже известны эти клички?

— Да, я назвал их ему.

— Та-ак, — протянул Верховский. — Занятно... Значит, личности наших мальчиков уже в поле зрения полиции... А Наташа? Корнеев и о ней знает?

— Знает.

— Что именно?

— Что она числится студенткой в химико-технологическом.

— И все?

— Все.

Верховский вновь откинулся на спинку кресла.

— Ты сказал ему, что разыскиваешь Наташу?

— Да.

— И что отправился искать ее именно сюда?

— Нет, об этом у нас не было речи. Напротив, он запретил мне какой-либо поиск.

— Почему?

— Мол, не мое дело.

Верховский усмехнулся, погладил бородку.

— Это уже лучше. Значит, положение еще можно поправить.

— Что за положение?

— Ну, сам видишь, в какую историю тебя втянула Наталья. Это из-за нее все так получилось. Глупая девчонка!.. Сама напросилась на отдых в «Уюте», со всеми здесь перессорилась, а к ночи и вовсе сбежала. Что она наплела тебе в свое оправдание? Не было ничего этого, мой мальчик. Не было. Она все сама подстроила с гибелью твоих друзей. У нее мания преследования. Вот и к тебе подбирается с россказнями. Надо избавиться от нее, мой мальчик. Надо! Я знаю, что она понравилась тебе, и все же...

Глазунов захлопал ресницами.

— Да-да, понравилась. И ты ревнуешь ее к Бесу и Длинному. А она смеется над тобой, убегает, дразнит, а сама готовит новое злодейство. И ты сейчас возненавидел ее. Ведь так?

Глазунов неуверенно кивнул.

— Так!.. Сейчас ты пойдешь в ее комнату. Наталья будет сопротивляться, что-то доказывать. Но ты не станешь слушать ее. Ярость клокочет в твоей душе, а в голове одна мысль — избавиться от этой подлой девчонки, ты и сделаешь так.

Верховский нажал кнопку звонка и, когда вошел Бес, спросил его:

— У тебя есть нож?

Бес протянул ему свой клинок.

— Пойди к Наталье, отведи из подвала в ее комнату и потом возвращайся за нашим гостем. Проведешь его к ней, оставишь вдвоем.

Бес опять недоуменно вскинул брови, но ничего не сказал, направился к двери. Минут через пять он возвратился.

— Ну, с богом, — обратился Верховский к Глазунову и подал ему нож.

Глазунов повертел в ладони клинок, медленно поднялся, медленно пошел к двери. В голове снова зашумело, виски будто обручем сдавило. Ненависть к Наташе, неожиданно вспыхнувшая в нем, раздирала грудь, требовала выхода, но и что-то другое, необъяснимо тяжелое, сковывало руки и ноги, вызывало в душе протест против этой ненависти и желания отмщения.

— Иди, иди... Не обращай внимания на свои чувства, — глухо донесся до него повелительный голос Верховского. — Надо избавиться от Натальи. Надо, мой мальчик, надо!..

В дверь кабинета Корнеева постучали, и на пороге выросла фигура капитана Петрова.

— Что случилось? — спросил Корнеев своего заместителя, неохотно оторвав взгляд от бумаг, разложенных на столе.

— Глазунов потерялся.

— Как потерялся?

— Ушел от наблюдения.

— Где? Когда?

— Два часа назад. На автовокзале. Купил билет и так неожиданно вскочил в отходящий автобус, что наш сотрудник не успел последовать за ним.

Корнеев взглянул на часы. Было уже 17 часов 50 минут.

— Растяпа он, а не сотрудник!.. — в сердцах сказал Корнеев. — Какой маршрут автобуса?

— Сто десятый номер. До поселка Черницыно, по дороге на Москву.

— Так, — помрачнел Корнеев. — Понятно.

— Что понятно?

— Отправился искать Любимову.

— Думаешь, тоже вычислил, где она может находиться?

— Конечно. Парень он смышленый, настырный, одно слово — журналист! Жаль только, нас не послушался. Теперь придется форсировать операцию по блокированию «Уюта» и задержанию его обитателей.

— Но мы еще не выяснили, на кого работает Бес, кто стоит за его спиной. А сейчас это самое главное.

— Самое главное для нас — спасти Глазунова и Любимову. А хозяина Беса уж как-нибудь вычислим.

— Как? Ну, задержим Беса, он, в лучшем случае, признается в сбыте наркотиков и в своей причастности к гибели журналистов «Голоса Приволжья». Тут мы имеем против него весомые доказательства. А вот где подпольная лаборатория по производству наркотиков и кто ее хозяин — он вряд ли выдаст... Может, все-таки повременим с операцией?

— Нет! Медлить нельзя. Я за Глазунова боюсь. Не хватало нам еще одного трупа... А что касается тех, кто стоит за спиной Беса, так у нас есть все данные об обитателях и клиентах «Уюта» — кто-нибудь из них, несомненно. Скорее всего — Верховский. Посуди сам — может ли настоящий ученый, интеллигент, связаться с такими гнилыми личностями, как шеф «Уюта» Проханов и его гости? Не слепой же он, знает, что творится в «Уюте», да и сам там охотно всем пользуется. Значит, и его нутро с душком... Это — во-первых. А во-вторых, я установил, что в свое время в одном из НИИ он вел разработку по созданию ряда препаратов путем органического синтеза материалов. Но что-то там у него не заладилось... И вдруг — изготовленные на основе такого же процесса наркотики в изобилии появляются у Беса и распространяются им в нашем городе. Кто мог сотворить их здесь?

— Думаешь, Верховский?

— Теперь почти уверен в этом. Возьми случай с Любимовой... Студентка. Того самого института, где работает Верховский. Судя по всему, бежала-то она из «Уюта», куда доступ, как мы выяснили, позволителен не всякому. Как она оказалась в этом вертепе, среди пошляков, проституток и уголовников?.. Ответ ясен — кто-то заманил ее, чем-то прельстил. Уж не Верховский ли?

— С какой целью? Чтобы поволочиться за ней?

— И это не исключено... А с другой стороны — в «Уюте» можно организовать лабораторию? Далеко от города, от чужих глаз... Да! Я все больше прихожу к мысли, что если Верховский решил заняться производством наркотиков, то лучшего укрытия, чем «Уют», ему не сыскать. Теперь поразмышляем дальше... Верховскому, конечно же, понадобилась бы лаборантка. Он выбирает среди своих студенток девушку поскромнее и победнее, но умом побогаче и знаниями посильнее других — а Любимова именно так и характеризуется в институте, — и хитростью ли, посулами привлекает ее к работе в подпольной лаборатории.

— А почему в последние дни так охотились за ней?

Корнеев пожал плечами.

— Можно лишь предположить. Глазунову она сказала, что в «Уюте» вступила в конфликт с одним из его обитателей, потому и преследовали ее. А я так думаю, не с Верховским ли поссорилась, не от него ли бежала?.. Вот мы с тобой все гадали о мотивах убийства коллег Глазунова. Но ведь если мои рассуждения о Верховском верны, то становится понятным, почему их «убрали». После встречи с Любимовой они просто стали опасны для него: не проболталась ли о нем?.. Глазунов это раньше нас сообразил. Но теперь и нам нельзя терять ни минуты. Надо выручать журналиста. Если он угодит в лапы Беса и Длинного, то шанс вернуться живым у него вряд ли останется. Так что готовь опергруппу на выезд, а я пока руководству доложу. Думаю, возражений на проведение операции не будет.

Корнеев еще раз взглянул на часы.

— В «Уюте» сейчас как раз самый наплыв гостей. Пора нам кончать с этими оборотнями.

...Глазунов вышел вслед за Бесом в коридор. Ноги сделались ватными, он едва передвигал их, и если бы не Бес, почти тащивший его за собой, он, наверное, остановился бы и сел на пол. Бес пнул какую-то дверь, втолкнул его в небольшую, залитую электрическим светом комнату и тут же исчез.

Глазунов раскачивался у порога, как пьяный.

Наташа сидела за столом, уткнув голову в сложенные ладони. Услышав стук двери, она поднялась и радостно бросилась к Глазунову.

— Володя! Ты жив?!

И тут она заметила в его руке нож.

— Что это у тебя? Зачем?

Он не ответил. Тяжело дышал и, как безумный, ворочал помутившимися глазами. «Убей ее, убей», — слышался в голове гипнотизирующий голос Верховского. Но руки словно свинцом налились. Он с трудом поднял ту, что была с ножом, и... застонал, не в силах выполнить дикий приказ.

Наташа изменилась в лице. Все поняла. В глазах появилась тревога.

— Тебе приказали убить меня?

— Да... Ты — дрянь, дрянь! — процедил он сквозь зубы, вновь закипая яростью.

Горестная улыбка скользнула по бледному лицу Наташи, но девушка переборола себя, попыталась перехватить клинок. Глазунов оттолкнул ее. Наташа вскрикнула, ударившись об угол стола. Невольно обвела взглядом комнату в поисках укрытия. Такового здесь не оказалось. Окно?.. Она не испугалась бы стекол, но межрамная решетка напрочь опрокидывала и эту надежду на спасение.

А ее неожиданный палач уже стоял рядом. Покачивался на нетвердых ногах, что-то невнятно мычал, и нож в его руке отбрасывал на стену зловещую тень.

В груди Наташи все оборвалось, сердце защемило. Она попятилась, чтобы избежать удара, споткнулась о стул и без чувств опустилась на пол.

Безумные зрачки Глазунова закатились. Он выронил нож и вдруг тоже рухнул рядом с ней.

—...Слизняк, — презрительно сказал Верховский, увидев представшую перед ним картину. — Подбери платком нож, — обратился он к застывшему у порога Бесу, — и доведи дело до конца, прикончи девчонку.

— А что потом?

— Заполни на нее и журналиста гостевые карточки, всех наверху гони в шею и звони в полицию: мол, вот до чего людей ревность доводит. Пальчики-то на ноже не твои останутся. Понял?

— Понял, — усмехнулся Бес.

Он обернул носовым платком руку, осторожно поднял с пола нож, шагнул к очнувшейся девушке. В тот же миг дверь в комнату с грохотом распахнулась, и кто-то тяжелый обрушился на него, выбив нож из руки. Падая, Бес еще успел провести освобождающий от захвата сзади болевой прием, но уже в следующую секунду другой неизвестный ему противник ловко защелкнул на его запястьях наручники.

Верховский попятился к двери.

— Позвольте, позвольте, — срывающимся голосом пробормотал он, ошеломленный стремительностью случившегося, — я здесь случайно...

Но ему преградили путь.

— Разберемся!

В комнату стремительно вошел Корнеев.

— Кто вы такой? — обратился он к Верховскому, краем глаза поймав распростертого на полу Глазунова и хлопотавшую над ним Наташу.

Верховский церемонно представился.

— Я уже объяснил вашим сотрудникам, — поспешно добавил он, — я оказался здесь случайно. — И протянул руку к нагрудному карману. Ее тут же перехватили.

— Обыскать его, — коротко приказал Корнеев оперативникам, — Быстро врача сюда и понятых. — Он шагнул к журналисту. — Что с ним? — спросил Наташу.

— По-моему, обморок, — сквозь слезы ответила девушка. — Вероятно, одурманили наркотиком.

Она похлопала Глазунова по щекам.

— Ну очнись же, очнись!..

Веки Глазунова дрогнули, он глубоко вздохнул, застонал. Вместе с невероятной болью в голове и груди услышал шум борьбы, чьи-то злобные возгласы... Затем почувствовал, как кто-то осторожно приподнял его голову и положил ее на что-то мягкое и теплое. Ему показалось, что это Наташа обняла его за плечи и тычет в рот какую-то таблетку. Потом что-то влажное — то ли капли воды, то ли слезы...

Он попытался открыть глаза и сквозь мутную пелену скорее угадал, чем увидел, что лежит на коленях Наташи и кто-то уж очень похожий на капитана Корнеева подносит к его рту стакан с водой.

— Володенька, милый... Ну проглоти эту таблетку, — словно издалека доносился умоляющий голос Наташи. — Проглоти, и все будет хорошо!..

Он с трудом разомкнул губы, давясь, проглотил таблетку. А в ушах, растворяя боль в груди и голове, продолжало звучать: «Все будет хорошо... Хорошо!.. Хорошо...»