Андрей вел машину очень осторожно. Сегодня ему не нужны были непредвиденные задержки в пути.

Сегодня он не мог опоздать, а потому не спешил...

Сообщение от Хохла он получил еще вчера вечером... Текст был обычный, стандартный: «Завтра в десять утра встреча на базе. Обязательно жду. Иннокентий».

Впрочем, раньше Хохол сообщал проще и короче: «Жду». И все тут!

А на этот раз появилось длинное и совершенно ненужное слово «обязательно»... Как будто раньше его вызов был не обязательным... Как будто раньше после такого сообщения Андрей мог не появиться пред «светлые очи пана Семена».

Андрей улыбнулся, заметив, что в своих размышлениях назвал одного и того же человека тремя разными именами.

Имя «Иннокентий» они придумали вместе... Это вроде пароля для связи с Андреем.

И правильно! Незачем оставлять следы в эфире. Сотовый телефон — он только на первый взгляд безопасная штука. Любой радиолюбитель соорудит устройство для контроля и записи сообщений. Знать бы только, какой номер отлавливать.

А дальше — работай! Анализируй разговоры и сообщения. Сопоставляй даты, места, имена... Так вот, «Иннокентий» и был придуман именно для такого случая. Если и слушает их «вероятный противник» с Лубянки или с Петровки, то ему не одну поллитровку надо будет выпить, чтобы разобраться в этих именах. И для кого Хохол — Иннокентий, для кого Викентий, а для кого Семен.

Сам-то Хохол как не запутается?.. Правда, он головастый. Не зря же он для своего окружения — шеф, батя, старик...

Говорят, что лысина так просто не появляется...

Если мозгам в голове тесно, они прут во все стороны и волосы заодно выдавливают... А Хохол лысый, как коленка.

Это уж точно, что мозгам тесно в его черепушке... И то правда, что не долго им в заточении мучиться. Очень уж много охотников помочь им на свободу вырваться...

Хохол — он, конечно, мужик не глупый, но такие умники долго не живут.

Хохол... эту простую кличку Андрей помнил еще с детства... Лет с пятнадцати.

Они жили в одном дворе, в большом «генеральском» доме на Горького. И Андрей наверняка видел Семена Тарасовича Грошавеня... Видел, но не запомнил его. Очень он был неприметный.

А известным всему дому Хохол стал в день своего ареста по какому-то «валютному» делу.

Уже к вечеру весь дом знал от словоохотливых понятых, что в квартире «этого хохла» вскрывали паркет, под которым «золотых монет разбросано, как гальки на пляже в Сочи».

Особенно интересовал всех рассказ о пачках американских денег, которые в последний момент были извлечены из подоконника. Понятые, купаясь в лучах славы, обстоятельно поясняли: «Пачки толстые, а что толку? Очень, надо сказать, невзрачные деньги... Серые такие. С одной стороны только зеленоватые... И все одинаковые! Что тебе десять, что пятьдесят, что сто... Одно слово — доллар!.. И чего он на них позарился? Уж если и копить деньги, то наши. Яркие, приятно посмотреть... Рубль — он желтый, а червонец, понятное дело, — красный. Все как у людей».

...Вновь Семен Тарасович появился в их дворе только через пять лет.

Московской прописки его, естественно, лишили, но в старой квартире продолжали жить его мать и тетка.

Хохол появлялся у них каждую неделю, стараясь не попадаться на глаза участковому... Впрочем, что мог сделать молоденький лейтенант с тридцатипятилетним мужиком, имеющим три высших образования: историческое, экономическое и пятилетку мордовских лагерей?

При любой встрече с участковым Хохол заявлял, что «в настоящий момент направляется за сто первый километр к месту постоянной прописки. В Москве бывает часто, потому что очень любит свою мамашу... Еще вопросы есть? Вопросов нет!».

Андрей к этому времени приобрел двухлетний опыт десантника и странную кличку Дрюсы… Странную лишь на первый взгляд. Просто вначале он был Андрюха, потом Дрюха, а затем Дрюсь.

Несмотря на свою осторожность, Семен Тарасович сразу начал привлекать Андрея к делам. Но через год, когда начался смутный период череды генсеков, Хохол вдруг исчез.

Вновь они встретились лишь три года назад.

Андрей часто вспоминал потом эту встречу и этот удивительный по лаконичности и влиянию на всю его жизнь диалог:

— Как дела, Дрюсь?

— Нормально.

— Сидел?

— Да.

— Долго?

— Три года.

— За что?

— Да не тот сейф вскрыли.

— Стрелять не разучился?

— Не должен бы... Я шесть лет назад мастера спорта получил.

— Слышал! Поэтому и спрашиваю... Знаешь что, Дрюсь, есть у меня к тебе дело на десять зелененьких.

Сразу после этого Хохол показал Андрею свое удостоверение.

Теперь господин Грошавень был помощником депутата. Правда, депутат этот — не такой уж известный политический деятель, но зато проходил по спискам самой скандальной партии.

Уже через месяц Андрей выполнил первое боевое задание.

Он до сих пор не понял, была ли это просто проверка или кому-то так необходимо было убрать того старика из коммуналки на Мясницкой...

Скорее всего, кто-то из богатеньких положил глаз на эту шестикомнатную квартиру с видом на Кремль и на Лубянку... А старик, вероятно, мешал... Есть еще такие несговорчивые старики.

Андрей старался никогда не думать о своих «клиентах», как о живых людях... Когда-то он работал как в тире. Там тоже есть мишени. Если стрелок их продырявил, то подходит смотритель, срывает со стендов пришедшие в негодность листы, комкает их и бросает в большой деревянный ящик.

А уже через минуту на их месте красуются новенькие мишени, не подозревающие о том, что их ждет.

Вот мы, попробуй-ка, попади в нас!

Правда, тот тир, в котором он проторчал почти год, упорно пробиваясь к званию мастера спорта, и сейчас всегда открыт для него.

Можно заскочить на часок, пострелять, потрепаться, попить кофейку... И линия огня всегда на месте! Нет ветра и тумана. Светло, и мишени никуда не бегают! Не орут от страха и не прячутся от тебя после первого неудачного выстрела.

...Андрей посмотрел на часы и стал перестраиваться в первый ряд.

Он решил выбрать удобное место и постоять на обочине пять-шесть минут.

Нельзя опаздывать, но и раньше появляться даже на минуту — совершенно незачем. В любой игре есть свои правила. В его деле одно из обязательных условий — точность.

И все-таки почему на этот раз Хохол употребил фразу «обязательно жду»?

Странно это!

Семь клиентов ушли в мир иной просто так, а восьмой должен уйти обязательно.

Андрей не мог поверить, что Хохол вставил это слово случайно. По недомыслию или от волнения... Не тот это человек!

Хохол ничего просто так не делает.

Ровно в девять пятьдесят восемь Андрей остановил машину перед воротами неказистого заведения с надписью «Ремонтная база».

Это было небольшое частное предприятие, расположившееся на краю оврага, вдоль которого тянулся двухкилометровый ряд гаражей.

Основная хитрость заключалась в том, что хозяин ремонтной конторы соорудил переезд через овраг, за которым проходила не очень бойкая дорога, терявшаяся в лесном массиве.

Андрей был уверен, что три минуты назад Хохол на своем джипе въехал с той стороны оврага во внутренний дворик конторы и сразу же пересел на неприметную светлую «семерку»... Андрей выдал три коротких гудка.

Ворота мгновенно открылись и еще быстрее закрылись, проглотив темно-синюю «Ниву» Андрея.

На площадке не было ничего настораживающего.

Все как всегда... Как надо!

Джип стоит под навесом, «семерка» с включенным двигателем готовится к броску, хозяин бежит открывать противоположные ворота.

Андрей молча сел в машину рядом с Хохлом... Они лишь обменялись взглядами. Разговаривать будут потом, вне машины, на опушке леса, где на сотни метров просматриваются возможные подходы...

Когда они вышли из машины, Андрей продолжал молчать... Хохол для него — почти хозяин, пусть он и начинает беседу.

Грошавень тоже не торопился.

Важнее сейчас осмотреться, почувствовать, не изменилось ли настроение у Андрея, не запаниковал ли он, не скурвился ли.

Впрочем, с таким послужным списком у него уже нет другой дороги... Его поезд набрал такую скорость, что не повернуть, не соскочить.

— Ты, Дрюсь, уши пошире раздвинь — я тебе приятное буду говорить.

— Всегда готов слушать.

— Я было думал тебя сегодня немножко повоспитывать. Я же твой старший товарищ. Я должен тебя наставлять, учить, критиковать, дрючить периодически... Так вот — не смог я повода найти. Нет у тебя зацепки, к чему можно придраться... Чисто работаешь, Дрюсь!

— Стараюсь.

— Профессионалом ты стал высокого класса... Я сам удивляюсь! По последней твоей акции, по банкиру в Хамовниках, такой хай подняли... И тишина! Даже место выстрела определить не смогли... Охранники знаешь какие показания дают? Как в песне: «Вдруг пуля пролетела, и хозяин наш упал»... Все!

— Ты, Тарасыч, не тяни резину... Все это мне очень приятно, но давай ближе к телу... Я так понимаю, что ты мне больно хитрое задание придумал. И теперь никак не можешь подступиться. Боишься, что я откажусь?.. Или мы первый день знакомы?

— Ну, убил, Андрюха! Наповал убил! И как ловко ты меня раскусил!.. Так меня прямо мордой по батарее провел. Туда-сюда... А ведь я о тебе пекусь! Хотел нервишки твои поберечь. Хотел с подходцем, осторожненько.

— Да говори ты уже.

— На этот раз ты не со мной будешь работать. В Крым поедешь, к теплому морю.

— Это в январе-то?

— Море там, может, и не теплое, а так — нормально, градусов десять тепла. И воздух чистый, прозрачный — оптика сбиваться не будет.

— Это ты, Тарасыч, намекаешь, что издалека придется работать?

— Не знаю я, Андрюха! Это я сам дотумкал... Мне только намекнули, что им надо какую-то московскую шишку снять.

А это значит, толпа народа будет вокруг... Здесь клиента в подъезде не подкараулишь.

Несколько минут они стояли молча.

Вначале их отвлек от разговора лыжник, приближавшийся к ним по едва заметной старой лыжне... Но в ста метрах он остановился, огляделся и, развернувшись на месте, стал на большой скорости удаляться, демонстрируя профессиональный размашистый шаг.

Затем их внимание привлекла стайка синиц, равномерно облепивших небольшой куст... Периодически птицы как по команде взмывали вверх и, сделав над поляной небольшой круг, так же одновременно занимали прежние места...

Грошавень не мог снова начать разговор. Он чувствовал себя весьма неуютно.

Три года они работали в паре, и он был для Андрея единственным и очень надежным заказчиком.

Нет, конечно, Дрюсь выполнит любое поручение. Куда он денется!.. Но очень не хотелось вот так, из-под палки.

Да и для себя тут есть определенная опасность!

Кто знает, насколько там аккуратно будет работать Зубр... Но и отказать ему он не мог... Не по понятиям это! Они же не просто кореша. У них старая дружба, политая кровью!

С Зубром, или Ильей Коровенко, Хохол познакомился еще во время первой отсидки... Тот сидел за простенький грабеж, но уверял всех, что он «политический» и что деньги ему были нужны исключительно для организации борьбы за свободную Украину.

А такое великое дело требует очень больших денег. «Да хиба ж бэз грошей такэ великэ дило зробишь?»

Сейчас Зубр боролся за свободу Украины в героическом Севастополе.

Хохла никогда не волновали политические идеи... Он интересовался политикой, но в меру, как одессит: «А что я с этого буду иметь?»

А с Зубра и его команды он мог поиметь кое-что... По украинским меркам, это была огромная сумма, но и по российским — достаточно большие деньги.

— Ты, Андрей, не бери в голову!.. Все будет путем! Вот тебе билеты на завтрашний ночной поезд... Вещи и инструменты на месте получишь... Собирайся как в командировку. И легенду можешь себе такую взять: мол, ты — зеленый эколог-ихтиолог! Мол, борешься за чистоту Черного моря. Чтоб, значит, всех мидий не сожрали.

Хохол заразительно засмеялся собственной шутке, но, увидев смурное лицо Андрея, осекся и продолжил деловым тоном:

— На вокзале тебя встретит мой старый приятель Коровенко. А ты будешь звать его Зубром... Смешная кличка, правда?.. Вот он тебе и даст заказ.

— Значит ты, Хохол, меня этому Зубру в аренду сдал?

— Тьфу, дурак!.. Обиделся?.. Какая, к черту, аренда? Ты на работу едешь... И не за просто так! Ты знаешь, сколько я тебе дам?.. Помнишь последнего своего банкира, ноябрьского? Мало я тебе за него отвалил?.. Так считай, что сейчас одним выстрелом трех банкиров уложишь.

Голос Павленко звучал в телефонной трубке взволнованно и даже как-то испуганно.

Савенков хорошо знал характер своего старого школьного друга. Даже самые серьезные переговоры тот проводил с шутками-прибаутками.

Это был врожденный оптимист, и выбить его из этой колеи могло только что-то действительно важное и очень страшное.

Такой серьезный голос был у Сергея Павленко тогда, в мае прошлого года, когда он вытащил Савенкова к себе на Кипр и предложил срочно создать детективное агентство. Для чего? Надо было срочно защитить его, благородного предпринимателя, от гнусных козней жалких вымогателей и шантажистов.

Конечно, сейчас, когда вся эта история завершилась полным триумфом нового детективного агентства «Сова», обо всем этом можно вспоминать с той или иной долей иронии... Но тогда, прошлым летом, всем было не до смеха и шуток.

Молоденькая «Сова», решившая быстро распутать маленький криминальный клубочек, неожиданно увидела, как дело «жалких шантажистов» разрастается. Ситуация начинала выходить из-под контроля. Пришлось столкнуться с убийствами, похищениями, покушениями и исчезновениями... Одним словом — приключений было выше крыши!..

Да, все это было почти год назад.

Сейчас у «Совы» клиентов хватало. Но основным «объектом охраны» всегда оставался Сергей Сергеевич Павленко.

Кроме того, он был основным акционером агентства. И, значит, основным его хозяином.

А хозяин — барин!

Поэтому взволнованный Павленко даже не просил, а просто приказал Савенкову немедленно собрать всех сотрудников в офисе «Совы» в Беляеве.

Быстро по тревоге удалось найти только Олега Крылова и Варвару Галактионову.

Правда, в этой ситуации Миша Марфин как программист был не очень нужен... А вот нужный человек — Илья Ермолов — застрял в Рузском районе, распутывая дело о жулике, продавшем два дома на берегу Москвы-реки.

Павленко ввалился в офис с шумом и грохотом, за собой он тащил растерянного и спотыкающегося мужчину в больших роговых очках.

Спутнику Сергея Сергеевича было на вид лет сорок пять... На нем были дорогие фирменные вещи, но одевался он в спешке или в большом волнении. Один конец белоснежного шарфа чуть выглядывал около шеи, зато другой спускался ниже пояса.

На рубашке не были застегнуты три верхние пуговицы, но этот недостаток частично скрывал шикарный косо завязанный галстук.

Черная норковая шапка гостя была лихо сдвинута к левому уху.

— Знакомьтесь, друзья, — прогрохотал Павленко, завалившись на диван прямо в дубленке. — Считайте, что это мой брат — Шорин Юрий Петрович. Беда у него!.. А вы можете помочь. Я в вас не сомневаюсь ни на... эту, как ее — юту, ету... Ни на грамм не сомневаюсь!.. Говори, Шорин! Как можно подробнее. Тут, брат, одна мелочь все может решить. У меня в «Сове» такие Мегрэ работают. Такие Агаты Кристи сидят...

— Вы бы разделись, — встрепенулась Варвара при упоминании Агаты Кристи. — Жарко тут у нас... А я быстро чай с коньяком приготовлю.

— Это можно, — добродушно согласился Павленко, — только не надо мешать. Либо то, либо другое!.. И в большом количестве. Но только не чай... Да начинай же, Шорин.

Юрий Петрович долго выбирал место.

Он хотел сесть лицом ко всем... Затем обнаружил непорядок в своей рубашке, вскочил и стал застегивать пуговицы, повернувшись лицом к стене... Потом он долго поправлял галстук, протирал очки...

Павленко молчал, стиснув зубы и нетерпеливо ерзая на диване.

В старых характеристиках обычно писали: «выдержан и морально устойчив»... И если Павленко даже мечтать не мог о второй части этой формулировки, то выдержку он демонстрировал сейчас с большим успехом.

Правда, его хватило на три-четыре минуты.

— Да начнешь же ты, наконец?.. Ну, ты и Тортилла!.. Это черепаха такая... Кончай, Шорин, кота тянуть... за всякие разные места. Береги народное время! Минуты-то бегут... А для тебя сейчас время — деньги... И не только деньги. Жизнь твоей жены — это тоже немаловажно.

— Да-да, жена, — встрепенулся наконец Шорин. — Моя жена исчезла! — Он сделал многозначительную паузу и начал опять поправлять галстук. Но, увидев грозно поднимающегося с дивана Павленко, торопливо продолжил: — Она у меня единственная... То есть первая жена. Мы не так давно поженились. Всего пять лет... Она очень красивая. Блондинка, такая вся золотистая, рыжеватая...

— Вы не волнуйтесь, Юрий Петрович, — теперь уже не выдержал Савенков. — До ее внешности мы дойдем, но в свое время. А пока с самого начала. Когда она исчезла?

— Три дня назад...

— И вы только сейчас к нам пришли?

— Нет, все не так.

Шорин сделал паузу, сняв очки и взглянув на визитную карточку Савенкова.

— Все вовсе не так, Игорь Михайлович. Зоя Александровна уехала в Севастополь десять дней назад. Поездом... Она очень самолеты не любит! Так я ей билеты в люкс взял, в СВ. Я оба места в купе выкупил, чтоб даже рядом никто... И вот она уехала. А я провожал...

— Значит, ваша жена поехала в Севастополь? Да еще первого января?

— Второго! Первого мы еще отмечали, то есть встречали... Очень большая компания была. Все руководство нашего банка... На природе встречали. Елка настоящая, шампанское в сугробах, салют... Вы знаете, поросенка пытались на углях приготовить — не прожарился.

— А она вам звонила из Севастополя?

— Сразу же!.. Утром четвертого января... Она очень в этом смысле обязательная. Каждый день потом звонила. И я ей звонил.

— Где, простите, остановилась Зоя Александровна?

— В гостинице... В лучшей гостинице. Она так и называется «Севастополь». Это в самом центре, около Приморского бульвара.

— Знаю, Юрий Петрович, — чуть заметно улыбнулся Савенков. — Только там нет Приморского бульвара. Эта гостиница на проспекте Нахимова, а с другой стороны, снизу, — набережная Корнилова.

— Верно, набережная. Она обо всем мне рассказала... У нее две комнаты было. Люкс, естественно!.. Из окон — море, пароходы, лебеди... Нет, точно — лебеди! Они там зимуют. А я и не знал.

— В каком номере она жила?

— В люксе! Я на жене не экономил... В триста двадцатом. Вот и телефон ее... Вы представляете, только у нее во всей гостинице горячая вода была. Нагреватель такой на стенке... Израильский.

— Так все-таки, Юрий Петрович, зачем она поехала в Севастополь?

— Правильно вопросы ставишь, Савенков, — вступил в разговор Павленко. Он уже несколько успокоился и уютно расположился на обширном офисном диване. — А ты, Шорин, не юли, не уходи в сторону лебедей и еврейских нагревателей. Они и в Москве всех нагревают... Ты, Шорин, фактуру давай. Факты!.. А уж аргументы пусть наши Сократы сочиняют. На то они и сыщики... Варвара, ты ведь много коньяка принести грозилась. Не вынуждай меня самого в магазин бежать.

— Уже несу, Сергей Сергеевич.

— И не рюмку, а фужер. Поняла? Фужер!.. А вы, господа, продолжайте работать. Я вас свел, я свое дело сделал... Мавр сделал свое дело — мавр может пить коньяк.

Шорин смущенно посмотрел на Савенкова, но, вдруг вспомнив его последний вопрос, начал торопливо отвечать:

— Вы спросили, зачем она поехала? Отвечаю — дом покупать!.. Она очень море любила... Она дом хочет купить на самом берегу, чтобы закат, чайки, ночные купания... Глупость, конечно. Какой сейчас дом на Украине? У них же там полный развал и разруха... Хуже, чем у нас.

— Не на Украине, а в Украине, — добродушно проворчал Павленко, наливая себе второй бокал. — А ты, москаль, не трожь нашу нэньку Украину... Хочет она разваливаться — пусть себе разваливается. Но самостоятельно. Самостийно!.. Мы не холопы, а вы не баре...

— Юрий Петрович, — продолжал Савенков, — вы сказали, что она звонила оттуда... Сколько раз?

— Каждый день! И я звонил каждый день... Она — утром, а я — вечером... Последний раз она звонила в восемь утра восьмого. Это по московскому времени. А у них там семь утра было... Все не как у людей, вы уж простите меня, пан Павленко.

— Валяй, лей все в одну кучу! Мешай нас, хохлов, с навозом, — добродушно разрешил Павленко, приступая к наполнению третьего бокала. — Имперское у тебя мышление, Шорин. Не даешь ты моей исторической родине свободно развиваться... Семь утра ему не нравится? Да пусть хоть час ночи делают! Так нет, вам надо, чтобы как в Москве.

— Вот именно, они там готовы любую глупость сделать — но только не как в Москве... Что-то ты, Павленко, не едешь на свою историческую родину. Взял бы да поехал!..

— Ну вот, начались гонения по пятому пункту... А в Украину я, Шорин, не могу поехать. В Америку — могу, в Англию — могу... Даже в Германию — могу!.. А вот в Полтаву — не могу... Языков я, Шорин, не знаю. С «ридной мовой» у меня плохо.

Савенков начал серьезно нервничать. Ему никак не удавалось удержать беседу в деловом русле.

Мало того, что от волнения Шорин не может сосредоточиться, так теперь еще изрядно охмелевший Павленко будет отвлекать.

Пока всю значимую информацию можно уложить в два-три предложения.

Впрочем, Савенков по опыту знал, что невозможно заранее определить, какая информация станет отправной точкой в поисках исчезнувшей рыжей Зои.

Важным может оказаться и эта разница во времени, и нагреватель на стене, и лебеди, зимующие в бухте. Обязательно надо все запомнить, записывать надо. Записывать!

Савенков мгновенно подскочил к шкафу, извлек оттуда и установил на столе магнитофон с огромным, величиной с кулак, микрофоном.

Как он мог забыть об этом?! Магнитофон — лучший способ заставить людей привести в порядок свои мысли и заставить замолчать праздных говорунов.

— Вы, я надеюсь, не против? — Савенков указал на магнитофон и быстро, не дожидаясь ответа, включил его. — Я очень боюсь важные детали пропустить... Продолжим. Юрий Петрович, вы звонили жене девятого?

— Неоднократно! И девятого, и десятого, и сегодня утром... Я и в администрацию гостиницы пытался звонить. Есть там у них такая Туркина Лидия Сергеевна. Очень, знаете, ехидная дамочка. Все проверила! За номер уплачено, вещи на месте, а Зои нет... И эта Туркина меня так спокойно спрашивает: «А может быть, ваша жена у друга ночует?»

— Извините, Юрий Петрович, но надо учитывать даже и такие невероятные версии...

— Я так и знал! И вы такое могли подумать?! Я один в ней не сомневался... И вот вам всем доказательство, что я был прав.

Шорин начал лихорадочно рыться во внутренних карманах пиджака и, найдя нужную бумажку, ударом ладони припечатал ее к столу, уронив микрофон.

— Здесь все ясно сказано... Она похищена!

Сотрудники «Совы» удивленно переглянулись. Такого поворота никто не ожидал.

Им сложно было понять, почему Шорин сразу не начал разговор с этого письма похитителей... Однако у каждого своя логика!.. Вернее — свой уровень ее наличия... Или отсутствия!

— Уважаемый Юрий Петрович, вы сегодня получили эту бумагу?

— Естественно!.. Сегодня днем я извлек ее из ящика и сразу бросился к Сергею... А он притащил меня к вам.

— Скажите, а вчера вы что-нибудь из своего ящика извлекали?

— Нет!.. И позавчера — нет. Я в этом году первый раз открыл. Вы правы — письмо могло быть подброшено в любой день не ранее восьмого января.

— И еще, Юрий Петрович. У вас глухой почтовый ящик или в нем есть отверстия?

— И здесь вы правы, Игорь Михайлович. Письмо было свернуто в трубочку и просунуто в одну из трех дырочек.

— Я прочту это письмо вслух?

— Обязательно!.. Я для этого к вам и пришел... Только я вас прошу: прочтите и найдите мою жену.

— Постараемся, Юрий Петрович. Но я думаю, что процесс будет несколько сложнее.

Олег Крылов проснулся на остановке.

Это был, вероятно, Курск или Орел... В поезде он всегда просыпался именно на остановках.

Не от рывков, не от гудков встречных поездов, а именно на остановках, когда тело, привыкшее к покачиванию и подбрасыванию, вдруг попадает в состояние полного покоя.

События вчерашнего суматошного вечера медленно вспоминались и выстраивались по порядку.

Решение о направлении Олега в Севастополь было принято сразу же после прочтения письма похитителей.

Почти не вязавший лыка Павленко взял на себя труд достать билеты на ближайший самолет до Симферополя... Однако через час, когда снаряженный и экипированный Крылов вновь появился в офисе, Павленко заявил, что с полетом на юг — «труба дело».

Оказалось, что задерживаются уже три рейса. И все потому, что в Крыму застряли все самолеты — там нет керосина.

Олег бросился на вокзал... Он не собирался шиковать! Ему нужно было место в обычном купейном вагоне. Но после долгих поисков кассирша смогла найти только, один билет в СВ.

То, что она очень плохо искала, Олег понял уже вчера... Опаздывая, он вскочил в последний вагон и пробирался к своему месту почти через весь состав... Пассажиров в поезде было в пять раз меньше, чем свободных мест.

А опоздал он из-за Варвары, которая примчалась на вокзал за пять минут до отправления поезда.

Она говорила быстро, много и сумбурно... Олег запомнил только одну фразу из ее взволнованной речи. Она повторила ее пять раз: «Ты только смотри, не опоздай».

И он не опоздал! Правда, сто метров ему пришлось бежать по перрону за последним вагоном, перескакивая через баулы челноков и тележки носильщиков.

Важно, что Варвара передала ему папку, на которой рукой Савенкова было написано: «Лично тов. Крылову».

Информационная сводка: «За последний час»... Это действительно были те сведения, которые Игорь Михайлович смог вытянуть из несчастного мужа в последние час или два, пока Олег собирал вещи и покупал билеты.

Олег проснулся окончательно!

Он решил быстро привести себя в порядок и начать работать с папкой, пока еще спит сосед.

Странный сосед!.. Вчера они перекинулись всего несколькими фразами. Было уже поздно, и после билетных и постельных формальностей они сразу завалились спать.

Сосед был лет на пять старше Олега. Со стороны они показались бы очень похожими, как братья или как члены одной команды: кроссовки, джинсы, серые спортивные куртки, минимум вещей...

Олег разложил на столе папку... Шут с ним, с соседом. Он кто? Так — попутчик... А тут дело надо делать, спасать рыжеволосую Зою Александровну Шорину, пятьдесят седьмого года рождения.

Первым делом Крылов взял ксерокопию письма похитителей... Вчера он слышал этот текст, но в него надо было вглядеться, вчитаться. Надо по отдельным словам, речевым оборотам, по всей логике этого письма представить себе его, своего противника.

Обращение было написано аккуратно, почти печатными буквами... Ровные поля, четкие интервалы, одинаковый размер букв и в начале, и в конце письма... Кто это писал: архитектор, чертежник? Или просто дотошная, исполнительная женщина, которой дали текст и образец печатных букв?..

Теперь сам текст:

«Гр. Шорину Ю. П. Ваша жена пока жива и здорова. Готовьте 200 тыс. долларов и получайте ее назад. Даже не думайте обращаться в ФСБ, МВД и т. д. Там везде наши люди.

Будет очень плохо и ей и вам. Подробности передачи денег сообщим через пять дней.

Подумайте, ваша жена стоит этих бумажек или нет?»

Что можно выжать из этого текста?

Спокойный, уверенный тон... Далее — похитителей минимум двое... Они четко знают возможности Шорина: двести тысяч баксов за пять дней он соберет. Это его предел. И они, вероятно, это знают.

Далее — это не головорезы, не отморозки. Нет прямых угроз: будем резать, будем бить... Спокойно, но не менее грозно и веско: «пока жива», «будет очень плохо».

А главное, ни слова о технике передачи денег.

Что они сообщат Шорину через пять дней?.. Теперь уже через три?.. Дадут счет в иностранном банке?

Нет! По такому преступлению любая страна сдаст их с потрохами... Попросят закопать под пальмой в Никитском ботаническом саду?

Нет! На этом их легко поймать. Откапывать-то денежки кто будет? Они?.. Нет. Скорее всего, это будут наемные посредники.

На прямой контакт они не пойдут!.. И будет очень неудобное место для наблюдения. Например, этот поезд...

Поезд — очень удобное место!.. Скажем, Шорин получает указание везти деньги в Севастополь в красной сумке. И вдруг в пути сообщение на сотовый: «Брось сумку в окно по правой стороне на таком-то километре за мостом у водокачки. Тогда жена будет на конечной станции».

И все!.. До этой водокачки пять минут! Здесь хоть полвагона муровцев — ничего не успеть решить... Очень хорошая версия!

В других документах и записках были анкетные данные Шорина и его жены, некоторые их связи по Москве, приметы Зои и ее фотография. А еще адреса и телефоны хозяев домов в Севастополе, которые она смотрела и по каким-то причинам отвергла.

Странно, но она по телефону продиктовала Шорину эти данные... Зачем?

Олег нашел только одну записку, которая его действительно заинтересовала.

Варвара писала со слов Шорина: «В Севастополе у нас есть один знакомый. Это Семен Доренко. Я не знаю его телефона, но он очень большой начальник в местной милиции. Полтора года назад мы случайно познакомились в Ялте. Он увез нас на пять дней в Севастополь. Возил по городу, организовал пикник, рыбалку... Оплачивал все я. Не люблю быть должником!.. Больше мы его не видели. Прошу обращаться к нему только в крайнем случае и без официальных заявлений. У похитителей могут быть свои люди и в севастопольской милиции... Доренко сорок лет. Чернявый, с усами, похож на грузина».

Сложив аккуратно папку и сунув ее под подушку, Олег поудобней уселся на диване и закрыл глаза.

Очень может быть, что во всей этой истории есть своя роль и у Доренко...

Позапрошлым летом супруги Шорины общались с ним пять дней... Причем общались в обстановке шикарного загула!

Пикник, рыбалка, море, яхты, пещеры, ночной костер... Романтическая обстановка... Очень располагающая к флирту.

Вполне могла молодая, симпатичная Зоя положить глаз на высокого чернявого усатого «грузина» украинской национальности... А присутствие такого мужа не помеха! Это даже придает остроту... Да, банкир Шорин мог на любом пикнике сесть под куст и до вечера читать учебник по мировой экономике. Он же «ботаник», финансист он!.. Нормальная версия!

Жену Шорин любит, молится на нее. Но большинство женщин млеют, не когда их боготворят, а когда их завоевывают, укрощают.

А Шорин явно не укротитель... Он говорил, что Зоя — первая его жена. А женился он в сорок лет... Или, можетбыть, она вообще его первая женщина.

Такое бывает! Просто все силы у мужика в голову ушли. В кредиты, в трансферты, в курсы валют на лондонской бирже. Здесь все понятно, логично, рационально... А женщины для него — загадочные, иррациональные существа, а потому недоступные и пугающие.

Надо искать этого Доренко... Вряд ли он связан с похищением. Но она, Зоя, должна была бы с ним связаться. Просто так. Под предлогом помощи в покупке дома...

Или она вообще ехала только к нему!.. Нужен ей этот дом?

Ей другое нужно!

Крылов открыл глаза и обнаружил, что сосед проснулся, сидит напротив и пристально вглядывается в него, смешно наклоняя голову то вправо, то влево... Так делают овчарки, смотрящие на хозяина и старающиеся понять каждое его слово.

Сосед облегченно вздохнул и улыбнулся:

— Ты здоров, брат? Я пять минут за тобой наблюдаю. Выразительная мимика! То у тебя мировая скорбь на лице, то ехидная усмешка... Ты не актер? Я уж подумал, что ты Гамлета репетируешь... Давай знакомиться... Андрей!

— Олег!.. Олег Крылов.

— Слушай, Олежек... Чего тебя зимой в Крым понесло?

— Работа такая. Я недвижимостью занимаюсь. Продаем-покупаем. Получили заказ на дом в Севастополе. Вот еду подбирать.

— Понятно. Ты хоть деньги за это получаешь. А я дурик!.. Ученым заделался. Сижу в институте, рыбок всяких охраняю. Флору и фауну... Вот направили Черное море инспектировать.

— Давно пора!.. Мне отец рассказывал, что в детстве они креветок ведрами ловили... Плов из мидий делали! А уж бычки, кефаль, камбала... И все исчезло!

— Вот я и говорю — губят природу, гады!.. Всякую химию прямо в море льют... Ну, я им, пакостникам, покажу! Они у меня добалуются, они дозагрязняются... Давай не будем о делах. Ты где, Олег, в Москве живешь? Может, мы соседи?

Олег не успел ответить.

В дверь постучали... Затем она медленно приоткрылась, и в купе просунулась голова сорокалетнего мужчины с добродушной, виноватой улыбкой.

— Извините, что я вас отвлекаю, но я по-соседски.

Говоря это, незнакомец мягкими движениями просочился в купе и примостился на краешке дивана.

— У меня к вам предложение... Я, знаете, в санаторий еду. Каждый год от язвы лечусь. Дома не получается в карты поиграть, а на отдыхе иногда балуюсь. Может, пульку распишем? Четвертого я сам найду... А то скука смертная.

Студентом Крылов считался чемпионом курса по преферансу... В последнее время играть не приходилось, и он рад был вспомнить молодость.

Сосед Андрей мялся, подавляя азартное желание играть:

— В преферанс опасно, проиграться можно. А у меня деньги казенные. На весь институт зарплата... Да и долго это в преферанс. Мы на два часа засядем. А мне документы надо почитать. Может быть, в дурачка или в покер какой-нибудь?

— Отлично, можно в покер. Меня Василием зовут.

— Олег.

— Андрей... Но только, Василий, давай недолго... На мне эти документы дурацкие висят. — В глазах Андрея явно разгорелись искорки азарта. — Мы только так, разомнемся, и все. Давай так — три партии, и порядок.

— Договорились — всего три партии... Я за четвертым побежал, уговорю кого-нибудь...

Василий выпорхнул из купе в радостном возбуждении.

Олег про себя определил его как «профессора» — старый темный костюм-тройка, солидный галстук, очки.

После его ухода Андрей встал, расправил плечи, вытащил из сумки нож и проверил его. Десятисантиметровое лезвие выскакивало почти бесшумно.

Он положил нож на подушку и взглянул на недоумевающего Олега.

— Ты что, ничего не понял? Не просек этого жука?.. Они нас «раздеть» собираются. Он же нас за «лохов» принял, за фраеров залетных... Ну я их сейчас «сделаю». Я их на пол-ли-мона «нагружу». Ты, Олег, играй, как играется. На меня посматривай и во всем соглашайся.

— Понятно... Аты что, Андрей, правда, зарплату институтскую везешь? Скоро таможня...

— Какую зарплату? А это я так, для понта. Завести их надо было. Чтобы не мелочились.

Это был закат белого движения!

Крушение последних надежд... Еще неделю назад казалось, что Крым неприступен для красных, что именно здесь, на этой благодатной земле, удастся на годы и десятилетия сохранить маленький островок того, что тысячу лет называлось Великой Россией.

И именно отсюда начнется ее возрождение... Так уже было — и после татар, и после поляков.

Но все рухнуло за три дня.

Седьмого ноября (по календарю Советов) красные ворвались в Крым... Ворвались через Сиваш и закрепились в районе Чонгара и Литовского.

Это были самые неприступные и поэтому менее укрепленные участки.

Но провидение и на этот раз отвернулось от белой гвардии... С вечера подул сильный западный ветер, который согнал с Сиваша метровый слой гнилой воды.

А в полночь грянул крепкий мороз, сковавший вековую грязь лимана... По заранее заготовленным щитам и тростниковым матам красным удалось притащить на полуостров пушки и телеги со снарядами.

Через несколько дней, оставшись без прикрытия с тыла, пал неприступный Перекоп. Его еще называли Турецкий вал... Это крепостная стена, перед которой глубокие, заполненные водой рвы. А еще множество рядов колючей проволоки.

Через Перекоп красная конница ворвалась на крымские просторы.

Сейчас она, оставив далеко позади Джанкой и обходя Симферополь, тремя мощными клиньями рвалась к Керчи, Ялте и Севастополю.

Оставались дни!.. Сколько их — три, пять, десять? Не более!..

Дни! И точно, что дни, а не недели.

За несколько дней Севастополь преобразился.

Исчезли патрули... Пропали телеги и маленькие татарские повозки с запряженными в них смешными осликами с большими трогательными мохнатыми ушами.

Еще неделю назад местные жители, используя момент, привозили в город продовольствие, которое обменивали на богатую одежду, оружие и диковинные предметы быта: серебряные подсвечники, китайский фарфор, английские курительные трубки.

Сейчас все это потеряло цену... Единственное богатство для тысяч скопившихся в городе «обломков великой империи» — место на пароходе до Стамбула.

Большая часть города переместилась к Графской пристани. Многие ночевали прямо на чемоданах, устроившись под деревьями бульвара, под навесами купальни, на пристани яхт-клуба или прямо на Екатерининской площади.

Все ждали, когда с рейда снимутся корабли и будет объявлена эта самая эвакуация.

Эвакуация!

Это слово висело над городом. Его произносили шепотом, с благоговейным трепетом. Это выглядело очень достойно... Эвакуация, а не бегство же, в самом деле.

Такого момента ждали с еще большим волнением, чем когда-то ждали Рождество... Рождество было всегда и приходило в точно назначенный Богом и календарем срок. Его можно было даже пропустить, проспать.

Но нельзя было пропустить ее — Эвакуацию... Интуиция правильно вела этих людей.

Лучше гонять такси по заморскому Парижу, чем валить лес на родной Колыме.

Кирилл Васильевич Логиновский наблюдал за всем происходящим в городе не то чтобы спокойно, но без особого душевного волнения.

За последние три года он видел столько, что казалось, ни один новый, самый крутой поворот российской истории не может его уже заинтересовать.

Действительно важным, волнующим и требующим постоянных размышлений было одно — он должен, он обязан обеспечить себе достойную жизнь там, где он скоро окажется вместе с другими беженцами.

Еще недавно он был преуспевающим адвокатом, перспективным и завидным женихом. Он был красноречивым оратором — любимцем московских дам, владельцем шикарного особняка в Мытищах, начинающим писателем и непременным посетителем самых модных салонов, выставок, театральных премьер...

Но все это было где-то там, в другой жизни.

Деньги, которые он успел вывезти из Москвы еще в августе семнадцатого года, заканчивались.

Хорошо еще, что он вовремя сообразил и с большими потерями обменял царские ассигнации и листы «керенок» на полновесные червонцы.

Тогда, до пожирающего все Октября, это еще можно было сделать... А сейчас подобными бумажками впору печку растапливать.

Да, деньги кончались намного быстрее, чем он предполагал... Это только кажется, что благородный металл — есть единое, постоянное и всеобщее мерило ценностей... Когда ты не ел три дня и вдруг за золотую монетку приобретаешь буханку хлеба — ты счастлив, что совершил удачную сделку.

Это странно, но многие чудаки считают, что лучше жить без гроша, чем умереть с горстью желтых кругляков в кармане.

Логиновского не устраивал ни тот, ни другой исход!..

В ранней юности, будучи восторженным студентом-юристом, Логиновский даже не задавал себе вопроса: можно ли, разбогатев после убийства, сохранить благородство души. И при этом не запятнать свою честь, совесть, достоинство?.. Ответ казался более чем очевидным... Нет, нет и нет!

Однако после первого блестяще выигранного дела об убийстве старого скряги своим шалопаем-племянником все вдруг перевернулось... Преступление было столь явным, что молодой адвокат Логиновский лишь надеялся несколько смягчить приговор.

В суде он долго и страстно описывал страдания молодой нежной души, боль мятущегося поэтического дарования, которое ежедневно терзал гнусный старик. Жадный, ехидный демон, душитель всего святого, ниспровергатель моральных устоев общества… Есть ли для таких место на земле?!. А не вела ли руку моего подзащитного божественная карающая десница?..

Логиновский и сам был ошарашен вердиктом присяжных... Невиновен!

Как невиновен?! Он же убил!.. Но значит, можно, если потом все правильно объяснить?!

И многие годы адвокат Логиновский объяснял это, защищая грабителей, убийц, насильников. Он делал это, влезая в их шкуры, думая их мыслями, ощущая смятение их душ и дикую радость при слове «невиновен».

Его красноречие и эмоциональный напор подавляли присяжных. Публика с восторгом и трепетом слушала каждое его слово... она жаждала его победы. Она хотела скандала и переворота в умах!

Здесь, в Севастополе, все было гораздо проще.

Логиновский в одном лице оказался и подзащитным, и адвокатом, и дюжиной присяжных... А с его опытом, с его логикой не представляло большого труда оправдать самого себя.

В городе находились сотни очень богатых людей.

Если не половина и не треть, то уж точно здесь была пятая часть всех российских банкиров, промышленников, юристов, представителей графских и княжеских родов.

Они жили, как правило, семьями, в дорогих квартирах рядом с портом... Ценные, но громоздкие вещи давно растеряли за трехлетие постепенного движения к Крыму...

Они бежали сюда из Питера, из Москвы, из Нижнего, Самары, Киева и Екатеринбурга.

Некоторые их вещи просто порвались или сломались. Что-то сгорело в буржуйках или было брошено на временных стоянках — в квартирах, избах, хатах.

Часть вещей досталась молодцам из Гуляй-Поля... Они, кстати, тоже вместе с красными входили сейчас в Крым. На этом повороте истории зеленые бандиты были временными союзниками красной власти.

Логиновский понимал, что такой удобный момент выпадает человеку всего раз в жизни... Да и то не каждому.

Он не просто ощущал это, но точно знал, что за дверями сотен квартир города стоят наготове много раз уложенные компактные чемоданчики и саквояжи... И в них не столовое серебро.

Такую тяжесть уже не утащить. Люди считали по принципу: объем, вес, цена. А значит, с собой везли золотые монеты, кресты с камнями, жемчуг, рулоны с картинами мировых мастеров, шедевры Фаберже.

Но Логиновский знал, что основные ценности не в этих стоящих у дверей баулах... Он и раньше догадывался об этом, но после посещения первой квартиры знал это точно.

Они работали вдвоем с бывшим актером Храповым... Логиновский почти месяц изучал и готовил напарника.

Храпов звезд с неба не хватал. Театр был для него ремеслом... Когда-то в молодости он изображал рыжего смутьяна Гришку Отрепьева. Потом дикого правдолюбца Гамлета...

А затем Храпов стал крепко пить и переключился на Полония, Яго, Отелло... Правда, сейчас он уже месяц не пил! Каждый день Логиновский тряс у него перед лицом пистолетом и внушал: «Продержись еще немного!.. Еще месяц не пей, а потом хоть всю жизнь лакай!.. Сорвешься — убью!»

Тогда ночью они влезли на балкон дома на Чесменской улице по решетке, которая прикрывала тянущуюся вверх виноградную лозу.

Через пять минут они освободили от земных забот всю семью саратовского торговца Елистратова... Работали без выстрелов, обычными молотками.

Последней жертвой оставалась двадцатилетняя купеческая дочь.

В одной ночной рубашке она с ногами забралась в кресло, втянулась в него, дрожала и дико вращала глазами...

Актер скинул крестьянский тулупчик и начал подходить к ней, вытянув вперед руки с растопыренными пальцами... При этом он вдохновенно шевелил губами.

Логиновский был уверен, что читает про себя знаменитый монолог, вопрошая эту «Дездемону» по поводу ее ночной молитвы.

Потом они взгромоздили тело на стол, под свет свисавшей с потолка керосиновой лампы. Рывком сорвали рубашку — под ней находился только легкий пухлый корсет с множеством маленьких карманчиков.

Они быстро разрезали его финкой и несколько минут молча стояли, тупо уставившись на обнаженное девичье тело.

Логиновский был уверен, что никогда не забудет этого дьявольского, мерзкого чувства любования прекрасной оболочкой, из которой они только что изъяли душу.

Он испытывал злорадство!.. Именно так! Именно чувство злой радости... Радости от того, что он спокойно переступил черту!.. Радости от своего превосходства, от предвкушения будущего богатства... Радости от безнаказанного любования этой остывающей красотой.

Потом они изъяли пояса у главы семейства и двух его сыновей-подростков.

Труднее всего было с купчихой... На ней был жесткий корсет на китовом усе, и финка его не брала. Пришлось переворачивать дородное тело и расшнуровывать его со спины, путаясь в многочисленных петельках и крючочках.

Все это было почти месяц назад.

За это время у них появился третий — Витя Малышков из Питера.

Когда-то он был студентом-медиком, но на первом курсе связался с эсеровской группой и почти сразу попался, когда переносил в чемодане две бомбы на квартиру известного террориста по кличке Франт.

Ему, понятно, светила Сибирь, но в департаменте полиции его обласкали... Он заложил всех, кого мог...

Он несколько лет успешно «стучал», но эсеры его быстро раскусили.

Его собирались убить, но вышла осечка... Студент получил три пули от «товарищей по борьбе».

Виктор Сергеевич долго лечился, затем отпустил усы и стал работать филером в полиции... Часто ему доверяли «пасти» очень важных лиц — из тех, которые сейчас у власти в Москве.

Понятно, что с таким послужным списком Малышков не мог оставаться в России.

Да что там говорить, уже при Керенском в апреле-мае семнадцатого он ходил за самим Лениным... Такое не прощают!.. И отчеты его наверняка где-нибудь сохранились.

Они пытались жечь архивы полиции, но сгорело далеко не все.

Здесь, в Крыму, Виктор немного поработал в контрразведке Врангеля, но недавно перестал появляться на службе... Он сбрил усы и начал шустрить, искать возможность приехать в Стамбул не с пустыми руками.

Именно тогда его встретил Логиновский... Встретил и рискнул — в первый же день взял его на дело.

Они помогли переселиться в лучший мир семье князя Угар-ского... Затем были адвокат Потоцкий и финансист Лямпе с тремя малолетними детьми.

Везде — богатый улов!.. Но больше всех их порадовал киевский ювелир Марк Ефимович Альхимович.

Они пришли к нему днем и впервые увидели свои жертвы не испуганными, заспанными и полуголыми, а аккуратно одетыми и чинно сидящими за столом.

Логиновский и Храпов тоже сели напротив четы Альхимо-вичей... А Виктор Малышков на всякий случай прогуливался за их спинами.

Ювелир начал первым:

— Я вижу, вы собираетесь нас убить?

— Возможно.

— Но разве вам мы нужны? Вам нужно мое золото.

— Вы правильно догадались.

— И вы думаете, вы его сразу найдете?.. Таки нет! Марк Ефимович умеет прятать золото!.. Это моя профессия.

— Вы хотите нам помочь?

— Хочу! Очень хочу. Я предлагаю вам выгодную сделку. Я отдаю вам все, а вы нас не убиваете... Вы согласны?

— Вероятно. Я почти согласился, но я пока не вижу золота.

— Пожалуйста. Молодой человек, принесите с вешалки мое серое пальто с каракулем и ту старую шубу из белки.

Храпов поднялся и отправился в коридор. Он сгреб обе названные вещи в охапку и хотел принести их вместе, но не смог. Белка глухо упала на пол, а бывший актер с трудом донес и бросил на диван десятикилограммовое пальто. Затем он притащил шубу, которая была несколько легче.

— Это все, гражданин Альхимович?

— Да. Ну, там еще у двери лежит ридикюль жены и мой кофр. Там тоже кое-что есть... Теперь все!

— А если мы найдем маленькое колечко?

— Вот тогда вы можете нас убить... Я с вами не вру. И по-верь-те — мы всю жизнь будем молчать.

— Вот в этом я не уверен. Вернее, вы будете молчать, но только при одном условии.

И Логиновский махнул рукой Виктору, который с молодецкой улыбкой стоял за спиной у Альхимовичей и поигрывал молотком.

Вчерашний день был у Крылова очень суматошным.

Поезд прибыл в город не то поздней ночью двенадцатого, не то ранним утром тринадцатого.

Устроившись к рассвету в гостинице «Севастополь», Олег поспал два часа и начал методично работать: звонки, встречи, беседы.

Но к вечеру он отключился. Бессонная ночь не прошла даром...

Он попытался заставить себя сидеть за столом и рисовать схемы, планировать завтрашний день, но скоро сдался.

Голова, конечно, еще кое-что соображала; правда, думать он мог только о простых, очевидных вещах... О том, что раньше, во времена «братских республик» без границ и таможен, этот поезд приходил на три часа раньше, а не посреди ночи.

И вообще тогда жить было лучше, жить было веселее... Например, не очень приятно платить за номер в два раза больше, чем это стоит теперь жителю Одессы или Харькова.

И не денег жалко!.. Просто обидно и муторно оттого, что москвичи здесь, в городе русской славы, попадают в раздел «иностранцы».

Если бы хоть жизнь в городе кипела. Если бы хоть уличные фонари в центре вечером горели. Так нет, полный мрак!.. Съесть не съели, но все понадкусывали.

...Олег рано заснул, но проспал недолго.

Что ни говори, а его задача — спасти человеческую жизнь.

Плохо, что времени катастрофически мало... И зацепок почти нет.

За вчерашний день кое-какая информация появилась, но не вырисовывалось ни одной приличной версии.

Олег встал и, поеживаясь, поплелся в ванную — предстояла непривычная для москвича процедура умывания ледяной водой.

В самом центре маленькой прихожей его взгляд упал на лист белой бумаги, который сиротливо лежал перед холодильником.

Вчера этого листа не было!..

Олег стряхнул последние остатки сна, лег на пол и заглянул под дверь... Щель была достаточная. Ночью могли просунуть и пачку таких листов.

Крылов бросился к столу и в куче своих бумаг раскопал тонкий пластиковый конверт. Кто знает, вдруг понадобятся отпечатки пальцев того, кто это писал и под дверь запихивал.

Упаковав в прозрачный карман ночное послание, Олег вернулся к столу и включил настольную лампу...

Любопытный, однако, текст:

«Дорогой друг. Я знаю, что вы ищете Зою Шорину. Я знаю, где она. Я готова вам помочь. Надо спешить!

Встретимся в полдень четырнадцатого января. Ждите меня в Херсонесе, около развалин базилики. Она видна — несколько древних мраморных колонн прямо на берегу моря.

Я не знаю вас в лицо — держите в руках пять красных гвоздик».

Олег отложил письмо, прикрыл глаза и задышал тяжело и часто.

Не от волнения. Просто он прочел весь текст, затаив дыхание. Надо было элементарно отдышаться...

Так!.. Написано печатными буквами... Без подписи...

Правда, обычно такие письма подписывают словами «аноним»... «ваш друг»... или «Иван Иванович».

Возможно, писала женщина... Возможно!

И не столько из-за одного глагола в женском лице. Мужчина придумал бы для пароля журнал «Огонек», бутылку вина... Все, что угодно, но не букет гвоздик.

Отложив письмо в сторону, Олег попытался заняться другими вопросами — надо было дозвониться до хозяев домов, которые Зоя Александровна осматривала для возможной покупки... Она зачем-то диктовала эти адреса и телефоны мужу в Москву.

Крылов разложил свои записи и начал набирать первый номер, но передумал и положил трубку.

Пытаться выяснить что-либо по телефону — бессмысленно, а назначать встречу — невозможно... Когда? До встречи в Херсонесе бесполезны любые действия.

Писал ли это друг или сами похитители?.. Эта встреча даст новое направление поискам, а может быть, и вообще все решит...

Как ни пытался Олег тянуть время — к воротам Херсонес-ского заповедника он прибыл к одиннадцати часам.

Тот, кто назначил здесь встречу, очень хорошо знал, что делал... В это время года за стенами древнего греческого города было пустынно.

Возможно, в столетних зданиях музея кто-то и работал, но на всей огромной площади раскопок не было видно ни души.

Еще только одного человека заметил Олег — священник в черных одеждах скрылся в разрушенном Владимирском соборе... Его реконструкция активно началась на заре перестройки и шесть лет назад прекратилась с объявлением «самостоятельности».

Это одно из самых святых мест России!.. Здесь, в древней базилике, крестился князь Владимир... Отсюда он направился в Киев, в свою Древнюю Русь.

Спросить бы сейчас у него, кого он тогда крестил в Днепре: «дорогих россиян» или «щирых украинцев»?

Олег давно заметил, что обладает чувством «исторического воображения».

Сейчас он с трепетом шел по древней мостовой и заглядывал за развалины стен, внутрь бывших домов... Вот комната с ровным каменным полом... Здесь могла быть постель, на которой возлежал когда-то древний грек со своей древней гречанкой.

Вот внутренний дворик, где играли их дети... А здесь была кладовая, где солили рыбу и хранили вино...

Из этих ворот выбегали девушки в туниках и спешили к морю встречать парусники, на которых их женихи везли пшеницу, соль, амфоры, оружие...

Что случилось с этими людьми? Все ли погибли под татарскими стрелами и турецкими ятаганами?.. Или их потомки торгуют «сникерсами» на севастопольских улицах?..

Место встречи Олег нашел сразу. Остатки древней базилики располагались прямо на берегу моря...

Сводчатый широкий вход, мраморные колонны и мозаичный пол с яркими цветами и диковинными птицами.

Он в первый раз видел так близко пустынное зимнее море, без гомона отдыхающих и их чад, без разноцветья купальников, без буйков, без надувных лодок и катеров вдали.

Между Олегом и морем было двадцать метров прибрежной полосы и ряд еще сохранившихся мраморных колонн базилики...

Эти колонны помнят многое. На каждой десятки выбоин — следы разных смут, революций, войн...

Олег стоял прямо, заложив за спину руку с букетом гвоздик... Он разглядывал каждую щербинку, пытаясь понять, где след от стрелы кочевника, где — от турецкого кремневого пистолета, где — от английского ружья времен Крымской войны. А где — от трехлинейки времен Гражданской или от «Шмайсера»...

Крылов почти забыл цель своего прихода сюда.

Он окунулся в историю и купался в своих фантазиях... Взглянув себе под ноги, он увидел манящие крупинки золотого блеска в комке земли под фундаментом базилики. Скорее всего, это пробка из-под импортного пива.

А вдруг это перстень древнего грека?.. А вдруг!

Крылов резко наклонился за добычей и сразу же услышал звонкий удар по мрамору колонны... Она пошатнулась, но устояла!

А в спину Олега, разрывая ткань его куртки, впились десятки острых каменных осколков... Он упал и машинально взглянул вверх: в полутора метрах от земли, там, где только что была его спина, появилась свеженькая пулевая выбоина...

Олег под прикрытием фундамента базилики прополз метров двадцать, а затем коротким броском влетел в лабиринт развалин... Здесь уже можно было передвигаться быстрее — бегом, пригнувшись.

Да, тот, кто назначил место встречи, знал, что делал.

Безлюдно! Множество мест для удобного, спокойного и скрытого прицеливания... Тут масса ниш и глубоких колодцев с кучами камней по соседству... Олег подумал, что если его и нашли бы, то лет через двести... При новых раскопках!.. И тогда он вполне мог бы сойти за древнего грека...

Лежа за одним из холмов, Олег обернулся и посмотрел вниз, на развалины базилики.

Картинка была мрачноватая: тысячелетняя греческая колонна, только что получившая еще одну выбоину, стояла на месте, а у ее подножия были аккуратно брошены пять красных гвоздик...

Однако они шутники!.. И тот, который пригласил сюда, и тот, который стрелял.

Олег сделал еще рывок и залег в кустах под каменным выступом...

Вся комбинация этого стрелка строилась на одном-един-ственном выстреле... Теперь они почти на равных.

Этот стрелок не может знать, где Олег появится в следующий раз. А ему надо увидеть, зафиксировать, прицелиться, учесть движение...

Нет, сейчас они на равных... Можно рвануть к морю, вниз по склону, и затеряться на кладбище кораблей, в Карантинной бухте.

А можно проползти к Владимирскому собору и там внутри поджидать стрелка, лежа на лесах с парой булыжников...

Можно и сюда, в этот провал, в эту рукотворную пещеру, сработанную во времена, когда спартанцы добивали трусливых воинов царя Дария... Но в этом бывшем греческом подвале сейчас сыро, холодно, грязно и смрадно.

Олег вскочил, сделал еще один десятиметровый рывок, повернул за угол и грудью чуть не сбил с ног... Андрея! Своего недавнего попутчика и соседа по купе.

— Ложись! — прохрипел Олег, увлекая Андрея на груду сухой травы под стеной. — Тихо лежи... Тут, Андрей, чудик какой-то с пистолетом бегает. Похоже, на меня охотится... Я сейчас в сторону рвану, а ты будь осторожен.

— Мне-то зачем быть осторожным?.. Это я в тебя стрелял.

— Не понял?!

— Ты, Олег, глаза-то преврати опять в круглые. Квадратные ониутебя... Ну не знал я, что это ты!.. Мне сказали, что парень с букетом гвоздик будет стоять у этих колонн... Ну не знал я! Ты же спиной стоял.

— Кто тебе сказал?

— Ты, Олег, лежи, не вставай. Вдруг меня контролируют или дублер есть?

— Кто тебе дал это задание?!

— Ты, Олег, не ершись. Я и так работу свою не сделал... Первый раз со мной такое! А ты еще хочешь, чтоб я сразу начал своих закладывать... Теперь у меня к тебе просьба. Выполнишь?

— Обещаю!.. Ты же мне, некоторым образом, жизнь спас.

— Это точно!.. Значит, так. Я в тебя стрелял, ты убежал, я тебя не догнал... И всегда на этом стой! Хоть кто клещами будет тянуть. Договорились? Верно!.. И еще — мой совет. Срочно делай отсюда ноги! Мчись на базу, собирай шмотки и дуй в Москву. Ты понял?

— Спасибо, Андрей... И все-таки — кто?

— Кто мне дал задание — не скажу... У меня свои правила игры. Своих не закладываю, но и не в Москве это придумали... И здешние меня не по твою душу из Москвы вызвали.

— А кто меня заказал? Кому я нужен?

— Их просил какой-то Чуб... Я это краем уха слышал, потому и говорю... И задание это возникло вдруг! Вдруг и срочно... И времени у меня на подготовку не было. А значит, сами виноваты, что осечка получилась.

— Андрей, а где ты...

— Все! Слова больше не скажу!.. И чтобы через три часа тебя в городе не было. Второй раз я не промахнусь!.. Все! Разбежались!

Игорь Савенков вылетел из Москвы рано утром и уже в полдень был в Ялте.

Основную информацию по делу «исчезновения Зои Шориной» он получил из бесед с Дибичем и банкиром Шмаковым... Последние три дня были заполнены встречами, пустыми разговорами, просмотром бумаг и записных книжек, поисками общих знакомых всех трех пропавших дамочек.

Очень многие соглашались, что Зоя Шорина, Марина Попова и Альбина Шмакова могли быть знакомы, но никто этого не утверждал. Никто не видел их вместе, не слышал упоминаний друг о дружке.

Ни у Савенкова, ни у Дибича не было сомнений, что между исчезнувшими женщинами есть какая-то связь. Наверняка был кто-то четвертый или, скорее, четвертая, которая знала всех трех и сейчас аккуратно готовит к поездке в Крым очередную жертву.

...Санаторий «Приморье» был не в самой Ялте, а в старинной царской Ливадии. Игорь Савенков бывал здесь с женой неоднократно... Первый раз — через месяц после свадьбы.

Фактически это было их свадебное путешествие.

С трудом, пытаясь не отвлекаться на воспоминания при виде знакомых мест, Игорь поспешил к административному корпусу. За дверью с табличкой «Главный врач» его встретила миловидная юркая сорокалетняя женщина. Ее черные хитроватые глаза быстро и с живым интересом разглядывали посетителя.

Савенков приготовился подробно объяснить цель своего визита, но Мария Васильевна Загоруйко, увидев в его руках фотографию, взяла инициативу на себя:

— Помню! Очень хорошо ее помню. Шмакова была у нас в сентябре. Ее Альбиной звали? Конечно, конечно. Очень редкое имя... Посмотрите, она и на фото смеется. Очень живая, общительная. Она все компании собирала — и в Ялту, на дегустацию. Знаете, прямо на набережной есть подвальчик от Массандры, у канатной дороги... У нее с лектором был личный контакт!.. А вы из Москвы?

— Да, но...

— Я так и думала. Значит, ее не нашли... Я почему так все подробно помню? Так из Ялты Сережа приезжал, лейтенант. А муж мой, Иван Трофимович, как раз у него наставником был.

— Ваш муж работает в милиции?

— А как же!.. Я для Сережи всех сотрудников собирала. Мы с ним вместе их допросили... Но безрезультатно! Как ушла Альбиночка утром в подвальчик, так ее и не видели.

— А почему вы думаете, что она в подвальчик пошла?

— Так она каждый день туда ходила... Мне она говорила, что сама себе такой курс лечения назначила: принимать внутрь два раза в день... Веселая такая была... И правильно! Зачем ее в санатории лечить? От чего?.. Таких женщин лечить — только портить!

— А вещи ее?

— Вещи Сережа забрал... В две коробки все сложено. А вы где у нас остановились?

— Я — проездом. Сегодня дальше поеду.

— Альбину искать будете?

— В том числе. У меня и другие дела есть.

— А вдруг я что-нибудь вспомню, важное?

— Вот вам, Мария Васильевна, моя визитная карточка. Позвоните в Москву, меня всегда найдут.

...Уже на улице Савенков вспомнил, что свою кепку оставил на вешалке в кабинете. Холодно не было, но начал накрапывать дождь.

Нормальный крымский зимний дождь.

Подходя к двери Марии Васильевны, он подумал, что надо предупредить ее о торчащей в замке связке ключей... Может быть, у них так принято, а может, просто забыла...

Он не стал входить сразу — правила приличия требовали переждать телефонный разговор, который довольно громким голосом вела хозяйка:

—...Все как вы и говорили. Вы просто гениально все придумали... Он карточку свою оставил: Савенков Игорь Михайлович, детективное агентство «Сова»... Точно, твари пернатые! По ночам летают и все высматривают... Бандиты!.. Главный он у них — генеральный директор... Нет, сказал, что дальше поедет. И Альбину будет искать, и других... Так и сказал: кроме нее и другие дела есть... А я молчала. Ни словечка — как договорились... Ой, как вы правы! Засиделся мой в капитанах...

Савенков аккуратно вытащил связку ключей, еще раз взглянул на табличку с фамилией главного врача и быстрым шагом направился к выходу.

Там в углу стояла глухая кабина с городским телефоном, возле которого висел список всего санаторного начальства.

— Мне Загоруйко нужна!

— Это я.

— Мария Васильевна?

— Да, да.

— Меня ваш муж попросил позвонить, Иван Трофимович.

— Откуда вы?!

— Я из городской больницы... Вы не беспокойтесь — он в реанимации.

— Что с ним?

— Перестрелка была. Но вы не волнуйтесь, он пока еще может говорить. Поспешите!..

...Савенков видел из своего укрытия, как с перекошенным от ужаса лицом Мария Васильевна выскочила из кабинета, захлопнула дверь и бросилась на улицу.

Как была, прямо в белом халате, она бежала по аллее, туда, на «пятачок», где автобусы и такси...

Игорь наблюдал все это без особого удовольствия. На душе было не очень уютно... Но так надо было! Не он же, в конце концов, первый начал.

С самого начала дамочка вела грязную игру. И доигралась!.. Это она только что подробно сообщила кому-то о его приходе... Отчиталась кому-то, по всей форме... Значит, его кто-то ждал. Кто?.. Кто угодно!

Но возможно, что это сам похититель...

Сжимая в руке ключи, Савенков направился к двери главврача.

Всю эту комбинацию он придумал, когда вспомнил, что на столе госпожи Загоруйко такой же телефон, как в его московском кабинете. «Панасоник», с памятью и дисплеем.

Пока аппарат послушно набирал последний номер, Игорь торопливо списывал с экрана длинную цепь цифр... Это явно междугородка.

В трубке послышались гудки, и почти сразу же ответил суровый мужской голос: «Алло, слушаю вас, алло...»

Савенков повесил трубку... И зря! Следующей фразой мужчина на другом конце провода по военной привычке назвал свою фамилию.

Олег сразу решил, что было бы довольно глупо возвращаться через центральный музейный вход.

Можно спуститься к морю и, прыгая по скалам, добраться до городского пляжа... А затем затеряться в прилегающем к нему массиве пятиэтажек.

Но Олег, под прикрытием холмов и крепостных стен, направился к кладбищу старых кораблей в Карантинной бухте.

Он делал все машинально... Очень хотелось сосредоточиться, но на ходу плохо получалось.

Ему нужно было двадцать — тридцать минут покоя.

Это время мало что изменит... Не будут же в него теперь стрелять каждый час...

Олег поднялся по трапу ржавого сторожевика и разместился на пыльном топчане в рубке радиста... Со стен и потолка уже сняли все, что можно было отвинтить, отковырять, оторвать.

Он прислонился спиной к холодной переборке, еще сохранившей ровный слой серой краски, и закрыл глаза.

...Его убийство заказал какой-то Чуб... Он местный!..

Причина могла быть только одна — Чуб боится поисков Зои Шориной... Информация пришла не из Москвы... Так где утечка?..

В поезде?.. Да, но документы были под подушкой... Андрей мог их посмотреть?.. Возможно!

Но зачем тогда весь этот спектакль? Допустим, его хотели убить или испугать. Но зачем потом проявляться Андрею?.. Да, слабая версия...

Вчера были четыре встречи, где он в явном виде обсуждал поиски Зои Александровны.

Еще ночью, сразу с поезда, Олег познакомился с администратором гостиницы Лидией Туркиной... Ее специально ради нового постояльца разбудил вахтер, больше похожий на бравого боцмана...

А Туркина хороша! Может быть, в ее роду были когда-то янычары с горящими глазами или чернобровые казачки. Или молдаване, евреи, караимы?

Администратор Лидия сразу «положила глаз» на Олега... Не заметить это было невозможно.

Уж очень она заботилась о финансовом положении холостяка из Москвы: «Зачем вам здесь деньги платить? Моя квартира рядом. Пустая. Уютная... Договорились?»

Потом они встретились в холле в десять утра, когда Лидия Сергеевна сдавала смену...

Ну, просто очень знойная женщина!

Она была старше Олега лет на десять и умело вела игривый разговор старой подружки: «Что это тебя так Зоя интересует? И муж ее звонил. Но у него очень занудный голос. Вот Зоя, допустим, и решила оторваться, погулять от него... А я что могу сделать? Она за номер до двадцатого заплатила. И вещи ее все на месте. Я сама каждую тряпочку перебрала, каждый листочек... Могу рассказать подробно, но не сейчас. Звони, Олег, вечером. Заходи. Обо всем подробно потолкуем, если время останется...»

Олег вдруг вспомнил, что письмо похитителя написано от женского имени... Возможная версия?.. А почему бы и нет...

Но не верилось, что это Туркина его заказала... Уж больно знойная женщина... Мечта поэта, да и только!

Потом Олег встретился с продавцом дома, который Зоя осматривала шестого января.

Спокойный, обстоятельный мужик... Он не скрывал, что построил здесь, на Фиоленте, на крутом обрывистом берегу моря, уже несколько домов — специально на продажу...

Зою по фотографии узнал сразу и очень спокойно выслушал известие об ее исчезновении.

Олегу даже показалось тогда, что было что-то показное, нарочитое в этом безразличии к судьбе женщины, которую он видел неделю назад... Как будто он был готов к такому сообщению или привык, что после встречи с ним женщины непременно исчезают.

Он только вяло бросил: «Найдется. Такие не пропадают... Да и не хотела она этот дом покупать. Так — гуляла себе!.. Фифочка она».

Уже во второй половине дня Олег направился в контору, где работал старый друг отца, отставной каперанг Харитонов.

Крылов мог и по телефону передать привет, и перекинуться парой слов, но ему нужен был факс... Савенков хотел передать ему две страницы с информацией по исчезновению Альбины Шмаковой и Марины Поповой.

Но, похоже, Виктор Сергеевич провел подготовку к встрече «москвича». Был накрыт стол, за которым Олега ждали пятеро бывших военных моряков, совсем недавно ушедших «на вольные хлеба».

Они говорили много и обо всем. О столичных новостях, о флоте, об очередных кознях московских и киевских начальников.

В конце Олег подробно рассказал о цели своего визита. Он ждал помощи в поисках Зои Шориной... У моряков есть знание обстановки в городе, связи, жажда порядка и справедливости...

Не мог ли кто-нибудь из них навести убийцу на след Олега?.. Нет, он даже представить себе не мог, как связать их с сегодняшним выстрелом.

Нет! Не те люди...

Олег не мог забыть их глаза, в которых за напускным оптимизмом сквозили тоска и надежда... В каждой их фразе ему слышался подтекст: «Мы — свои. Мы русские!.. Не бросайте нас, москвичи. Не предавайте Севастополь...»

Впрочем, разве не было в истории случаев, когда на «тайной вечере» встречались единомышленники, а потом один из них оказывался...

Только вечером Олег встретился с Доренко.

Пришлось проявить настойчивость и звонить ему каждый час.

Семен Тимофеевич оказался действительно видным мужчиной: статный, щеголеватый, черноусый полковник.

Разговор, правда, получился пустой: «Да, помню такую. Она даже звонила мне неделю назад... Хотела встретиться, но больше не проявлялась... Как так исчезла?.. Пять дней в гостинице не показывалась? Ну, это ничего, найдется... С нашими морячками любая загулять может... Помощь не нужна? Только вы уж официальное заявление оставьте...»

Да, пустой разговор...

Уходя от Доренко, Олег скорее машинально поинтересовался новостями по поиску Марины Поповой и Альбины Шмаковой.

Реакция была более чем мгновенной... Не понадобилось даже двух секунд на уточнение, вспоминание, размышление: «Это не у нас жили... Свои дела я все помню. А эти пропали в Ялте и в Евпатории... Слышал, но деталей не знаю...»

Как будто он ждал этого вопроса.

Подозрительно?.. Немного есть. Но, может быть, у него и правда хорошая память, и быстрая реакция...

Олег открыл глаза и отвалился от холодной серой стены рубки.

Теперь он разложил по полочкам и разобрал по косточкам весь вчерашний день... Ну и что?

Больше всех на роль Чуба подходил угрюмый хозяин дома со злыми острыми глазами... Или Лидия — у нее коротко стриженный затылок и пышный черный кок с ниспадающими на лоб прядями. Чем не Чуб?

Олег спустился на заваленный ржавыми корабельными останками берег и стал пробираться к основной трассе вдоль садовых участков.

Возле старого еврейского кладбища он поймал машину и уже через пять минут был в гостинице.

Со своего места ему приветливо махнула рукой Лида Туркина... Смена была не ее, но, вероятно, она кого-нибудь выручала.

На сборы ушло не больше минуты: пару вещиц из ванной и бумаги со стола... Все свое ношу с собой!

Олег подошел к двери и замер.

Там в коридоре слышался сумбурный шепот... Затем кто-то с той стороны осторожно нажал на дверную ручку и стал вставлять ключ в замочную скважину.

Олег отскочил от двери, с трудом опрокинул холодильник. Несколько секунд номер оглашался джазовыми ритмами — сначала глухой удар железного ящика, звон и скрежет полок внутри него, плеск воды из летящего на пол графина. Потом чечетка от прыгающих по полу стаканов и догоняющей их пепельницы.

Олег огляделся и быстро нашел нужный предмет.

Тяжелая банкетка, втиснутая между холодильником и стеной, намертво заклинила дверь...

Еще сегодня утром он, походя, ругнул архитекторов, которые спроектировали двери так, что они открывались вовнутрь. А ребята оказались очень предусмотрительными.

Никогда и никого нельзя ругать заранее!

Правда, архитекторы не все предусмотрели... Нет в мире совершенства!

Они соорудили под окном широкий бортик, который вел прямо к пожарной лестнице... И было-то до нее не больше десяти метров. Но бортик со скосом!

Они что, не могли сделать его плоским?.. Зачем этот скос в сторону внутреннего дворика гостиницы?

Правда, падать пришлось бы не на грубые камни, а на густые и, возможно, колючие кусты... Но этого очень не хотелось.

Ребристая мягкая подошва кроссовок удерживала Олега на коварном бортике... Она даже позволяла короткими боковыми шажками продвигаться к цели.

На последних метрах он не выдержал, бросил вниз сумку и в красивом, как ему показалось, полете достиг и обнял железные ступени спасительной пожарной лестницы.

...Через минуту он оказался на пристани Артиллерийской бухты. Только что подошел паром, который еще долго будет разгружаться, а затем столько же загружаться автомашинами и людьми, желающими переместиться в северную часть города...

Он ждал!.. Хотя не очень приятно торчать здесь у причальных стоек. И ждать придется не пять минут и не десять, а больше.

Был бы август, а не январь, он рванул бы на центральный рынок. Но сейчас там — как на ладони: двадцать продавцов и три покупателя.

Пойти к городскому пляжу на мыс Хрустальный... Это ловушка! Площадка с раздевалками и зонтиками зажата между скалой и морем.

Единственный путь — вдоль моря по набережной Корнилова... Туда, где Зоя лебедей видела.

И это, конечно, не лучший вариант. В конце пути придется выходить на широченную площадь Нахимова... Но других-то путей нет...

Внезапно возник еще один вариант.

Он подкатил к Олегу на красных, прилично разбитых «Жигулях»... Задняя дверца гостеприимно открылась, и ничего не оставалось, как плюхнуться на покрытое старым ковром сиденье.

Лидия Туркина лихо рванула с места машину. Торжествующая улыбка не сходила с ее лица:

— Ты пригнись, Олежек, сейчас рынок будем проезжать, а там милиции много.

— А милиция тут при чем?

— Тебе лучше знать... Не за мной же наряд приходил. Четверо в форме и еще двое понятых... И сразу ко мне.

— А ты?

— А я их послала... К дежурной по этажу!.. Галина потом по телефону вела для меня репортаж... Когда ты начал мебель крушить, а они в дверь колотиться, я все поняла и выскочила к своей «Марфутке».

— К какой Марфутке?

— Так мы ж на ней едем... Значит, так! Я со двора прямо к подъезду причалю. Вот ключи. Четырнадцатая квартира... Я — быстро назад, алиби получать... Аты воды побольше нагрей. У меня на плите ведра стоят. А в ванной лейка есть... Очень хочется душ принять. Поможешь?

Она вернулась ровно через час и была приятно удивлена исполнительностью постояльца — кипящие на плите ведра и кастрюли создавали влажную и уютную атмосферу.

Рассказы о своих «преступлениях» Олег выслушал в ванной, попеременно работая то мочалкой, то лейкой.

— Это же как я влипла! Торговца наркотиками пригрела.

— Лидия!.. Я не по этой части.

— Верю, сама с понятыми говорила... Они все видели. Номер пустой. Капитан к кровати подошел, из кармана что-то вынул и под подушку, а потом их зовет. «Смотрите! Вот наркотики».

— И что, они все подписали?

— Конечно, подписали... Испугались! Откажись они, и эти наркотики могли бы в их карманах оказаться... Ты поливай, поливай получше. Видишь, вот здесь мыла много.

Олег Крылов никогда не бывал на партсобраниях. Не успел!

Но сейчас, видя перед собой эти суровые лица, он ощутил трепет человека, принимаемого в лоно «Ума, чести и совести».

Он мог бы улыбнуться, пошутить, перевести разговор в менее торжественное русло. Но тогда бы он не узнал что-то очень важное.

Утром Харитонов искренне обрадовался звонку Олега и настойчиво просил о встрече. В его устах это выглядело так: «Олег, я убедительно прошу вас в тринадцать ноль-ноль прибыть в мой кабинет».

Трудно отказать в просьбе старому другу отца, да и глупо было бы... Лидия готова еще долго укрывать его у себя, создавать уют, развлекать. Но сейчас нужно другое! Нужны надежные люди, имеющие связи во властных структурах города, в милиции, в службе безопасности, в Черноморском флоте, наконец.

Понятно, что наркотики — это целенаправленная провокация. Но завершиться она могла в любой момент очень просто: кутузка, следствие и суд!

А в итоге — приговор Олегу Крылову: десять лет валить лес в Карпатских горах.

Эти отставные моряки — его единственный и реальный шанс... В противном случае пришлось бы бежать в Россию.

И не на самолете или в поезде. А на перекладных... Через границу ночью, по ручьям, по буреломам и буеракам.

Как и в прошлый раз, его ждали, но без застолья.

Олег помнил всех. Но Харитонов представил их еще раз. Теперь официально, упомянув прошлые звания, должности и заслуги.

Председательствовал лысоватый капитан первого ранга Ивановский:

— Олег Васильевич, есть у нас к вам, как бы это сказать, предложение. Важное и срочное!.. Мы доверим вам тайну. Вынуждены! Другого выхода у нас нет... Мы кое-что о вас выяснили. Уточнили, так сказать, ваш послужной список... Пока все нас устраивает, но прошу ответить на ряд вопросов.

И Олегу ничего не оставалось, как долго, обстоятельно и серьезно говорить обо всем... О родителях, о пионерском детстве, о спортивных успехах и политических взглядах.

Проводившие допрос периодически оживлялись и удовлетворенно переглядывались... Особенно им понравилось его отношение к Крыму и Севастополю. Каждый моряк, перебивая друг друга, пытался вставить свою одобрительную фразу:

— Верно, Олег. Как можно было взять и подарить целый полуостров другому государству?! Мало того, что здесь заводы, дома, пляжи, виноградники. Здесь еще и мы. Живые люди!.. Что мы им — крепостные? Взял нас и подарил.

— И не только живые люди. Здесь — могилы, память, слава наша! Осталось только Питер шведам подарить, а Сибирь китайцам или японцам.

— А по Севастополю вообще вопрос больной. Его и не дарил никто. Они его так захапали, заодно.

— А документы?! У меня теперь паспорт с трезубцем... Внучка моя в институт будет поступать — так ей велели сочинение писать на украинском. И не по Пушкину или Гоголю, а по какому-нибудь Мазепе или Бандере.

...Олегу пришлось рассказать и о своем бегстве из гостиницы... Он, правда, не стал говорить о вчерашнем выстреле в Херсонесе, об Андрее и Чубе. Но о подкинутых наркотиках, о протоколе и понятых рассказал все. Его удивила реакция моряков.

После некоторой паузы Ивановский удовлетворенно улыбнулся и хлопнул ладонью по столу:

— Отлично! Это то, что нам надо... Пойдем, Олег, на вольный воздух. Там и поговорим о главном. У нас для этого специальное место есть.

Место для секретных переговоров оказалось простой лавочкой, располагавшейся на склоне обрывистого спуска к морю. С трех сторон ее ограждал от любопытных взглядов какой-то вечнозеленый кустарник, а впереди открывался завораживающий вид на Севастопольскую бухту.

С Олегом уединился только Михаил Евгеньевич Ивановский.

Трое других со скучающим видом расположились на разном удалении. Очевидно, обеспечивая охрану... Как на фронте — часовые в боевом охранении.

— Понимаешь, Олег, мы раньше много митинговали, базарили. Толку мало! Только засветились все.

— Понятно.

— А сейчас, значит, подумали... Стали работать умнее... Без огласки. Специальными методами.

— Тайное общество?

— Вроде того. Мы себя назвали просто: группа ТОС. Понял?

— Нет.

— ТОС — это «Третья оборона Севастополя».

— Понятно... Но «оборона» — это что, с оружием в руках?

— Ни в коем случае! Категорически!.. Но и не как шавки базарные — полаяли и разбежались. Теперь у нас своя разведка есть, цепочки, связь... Это все тебе пока знать не обязательно. Ты сказал, что ты хороший стрелок, снайпер почти?

— Да, так. Разряд имею.

— Это очень важно... Понимаешь, есть тут одна группировка. Националисты, но с бандитским уклоном... Мафия!.. Никогда у нас такого раньше не было. Бывало, пьяного редко увидишь, не то что бандита... Мы же не Одесса какая-нибудь... Ты раньше у нас бывал, Олег?

— Бывал... Знаете, что меня удивило больше всего? Где только улицу ни переходишь, машины останавливаются и пропускают. Нигде больше такого не видел. Вроде пустяк, а запомнилось.

— Не пустяк это, Олег. Очень даже не пустяк! Это уважительность к другим, это достоинство моряков, это порядок... Такой был город — гордость России... Распустились... Так вот, в этой банде есть наш человек... Костя... Ну, фамилию его тебе необязательно знать.

— Агент?

— Вроде того... Он не в руководстве, а так, на подхвате. Мы даже не знаем, где у них база основная... Так вот, неделю назад мы узнали, что им всем задание дали: искать москвича, снайпера и желательно с судимостью.

— Ясно. Это почти мой портрет... Только судимости пока нет, но с этими наркотиками светит.

— Именно! Попробуй, Олег... Костя тебя с ними сведет, а уж ты — разведай.

— Но, Михаил Евгеньевич, я здесь по другому и тоже важному делу...

— Поможем! Всех на ноги поднимем. Найдем твою Зою... Я тебе главного не сказал... Послезавтра здесь делегация из Москвы будет. Опять новый дом для моряков принимают... А этим гадам снайпер нужен! Ты сопоставь аргументы и факты!.. Согласен?

— А кто у этих бандитов главный?

— Костя не знает. У них тоже конспирация... Он только сказал, что все его зовут — Чуб.

Олег нерешительно встал, обошел скамейку и, прислонившись к массивному дереву, замер.

Весь его вид говорил о том, что он размышляет, принимая важное решение.

Все это поняли и терпеливо молчали.

«...Мне предлагают идти к Чубу. А это он заказал мое убийство... И это он, скорее всего, навел на меня милицию и подбросил наркотики. Теперь его люди и стражи порядка меня упорно ищут. Факт!..

И рано или поздно — найдут... Можно, конечно, наплевать на поиски Зои, отказать морякам, забиться в какой-нибудь угол и тихо сидеть. Но где гарантия, что через неделю дотошный участковый не заработает на мне благодарность в приказе?

Другой вариант: идти прямо в пасть к Чубу... Он меня почему-то убрать хотел. Слишком я активно эту Зою искал и, вероятно, в правильном направлении... Вот он и испугался.

А что? Прикинусь таким простачком... Дали мне, мол, в Москве дурацкое задание. Из-за него меня тут чуть не пристрелили. А эта Зоя мне сто лет не нужна... Спасите, ребята, обеспечьте безопасность! Любую работу готов для вас сделать...

А что? Должно пройти. Все складно получается».

Олег повернулся и не смог сдержать улыбку: моряки сидели неподвижно, как в музее восковых фигур. Они напряженно ждали его решения.

— Согласен! Зовите своего Костю... Правда, тут есть одна хитрость!.. Но это я вам потом расскажу... Если получится...

Савенков должен был приехать в Севастополь еще позавчера. Но он опоздал на последний автобус.

Его задержал в Ялте тот самый старый винодел с завода «Массандра», который подрабатывал лекциями в дегустационном зале на набережной. Он сразу же узнал по фотографии Альбину Шмакову.

— Жаль! Очень яркая была женщина... Глупо, но мне иногда казалось, что она приходит не только вино вкушать, но и на меня посмотреть. Знаю, что глупо. Но при ней я соловьем разливался. Это не лекция была, а песня...

Савенков слышал, что дегустаторы на работе не пьют, а только пробуют. А тут старик налил из темной бутылки два бокала. Один пододвинул Игорю, а второй начал активно дегустировать... Вероятно, его волновали воспоминания о красавице Альбине.

— А приходила она часто. Иногда два раза в день. Но не за алкоголем. Боже упаси!.. Она разбиралась в вине. Ценила настоящий вкус. Сейчас настоящие-то только у нас. А везде — воруют!.. Хорошо еще, если на ливадийский портвейн наклеят этикетку «Бастардо» или на «Портвейн Сурож» налепят «Мускат». Так иногда и чистую бурду подсунуть могут...

Старик посмотрел на полный бокал Савенкова, пожал плечами и налил только себе.

— А она разбиралась в вине! Я по глазам это видел... Другие тоже часто приходят, но глаза у них как у судака мороженого... Был у меня один такой хохол из «новых русских». На пятый день скупил все десять билетов. Подвальчик у нас маленький...

Так он велел принести ему пивную кружку. Представляете!.. Моя Марина сливала ему из рюмок в эту кружку. Все подряд, без разбора! Это... как лучшие парижские духи все в одном грязном ведре смешать... Дурь! Я не мог этого видеть. Убежал. А потом неделю сердце болело.

— Простите, а вы помните, когда Альбину в последний раз видели?

— Помню!.. Очень хорошо помню... Она забежала до начала дегустации, сказала, что они вдвоем будут, но ее новый знакомый опаздывает... Я даже затягивал начало сеанса, но она так и не появилась. Потом я рассказывал о вине и все время смотрел на эти два подноса... После сеанса я ее только издалека видел. Она стояла на набережной с этим своим знакомым.

— Вы его запомнили?

— Нет!.. Во-первых, я все больше на нее смотрел... А во-вторых, я плохой свидетель... Помню, был такой эпизод в одном фильме. Старика просят преступника описать, а он говорит: «Нормальный мужик... Штаны и рубаха». Я, пожалуй, тоже больше не вспомню: «джинсы и футболка».

— А волосы?

— Да, волосы под цвет его машины.

— Блондин?

— Нет, у него черная «Волга» была.

Потом винодел долго рассказывал о себе, о крымских виноградниках, об огромных бочках в прохладных голицынских подвалах.

При этом он изредка наливал на дно широких дегустационных фужеров по двадцать капель послевоенного хереса, мадеры, муската, Кокура, Пиногри...

Одним словом, Савенков тогда на автобус опоздал.

Он приехал в город только накануне днем и остановился в той же гостинице «Севастополь».

Олега в номере не было, и Савенков периодически ему звонил, а затем подсунул под дверь записку.

Волноваться он начал, когда Олег не появился ни в двенадцать, ни в час ночи.

В восемь утра Игорь терпеливо стоял около суровой черноволосой администраторши, ожидая, когда она закончит перекладывать квиточки и листать свои амбарные книги.

— Простите, вы Олега Крылова не знаете?

— Знаю!.. В том смысле, что есть у нас такой постоялец. Но сейчас он где-то гуляет... Вон висит ключ от его номера.

— А вы — Лидия Туркина?.. Мне о вас банкир Шорин рассказывал... У него жена здесь пропала, и он звонил вам несколько раз.

— Да-да, я помню.

— А потом Олег приехал искать эту Зою Шорину... Теперь вот он сам пропал.

— А кто вы Олегу?

— Я из Москвы. Его начальник. Даже друг... Вот моя визитная карточка...

Туркина быстрым движением взяла визитку и вдруг замерла. Савенков увидел, как ее красивые карие глаза наполняются слезами.

— Лида, помогите мне. Вы что-то о нем знаете... Надо найти Олега.

— Да, я помогу... У него такая же карточка была. С совой. Я это точно помню... Его, наверное, арестовали...

— Арестовали?! За что?!

— За наркотики... Но он не виноват, я потом все расскажу... Игорь Михайлович, вот вам адрес и ключи. У меня дома его вещи и бумаги... Мы вместе будем его искать.

— И обязательно найдем! И еще, Лида, вы не могли бы узнать, кому принадлежит этот телефонный номер? — Савенков протянул ей записку с номером, который он добыл в Ливадийском санатории. — Я попытался выяснить, но мне сказали, что это милицейский телефон.

— Узнаю!.. У меня и среди этих ребят знакомые есть.

Олег ночевал в мрачной комнате с маленьким окном под потолком. Заглянуть в него можно было, только встав на тумбочку, около которой храпел парень...

Вчера парень назвал себя Михаилом. А потом Олег узнал и его второе имя — Лошак.

Поздно вечером в сквере у рынка Константин познакомил Олега с мужчиной лет сорока. Тот просил называть себя Зубром... Он дружелюбно потрепал Костю по плечу и шепнул на ухо: «Гуляй, без тебя разберемся».

После нескольких общих вопросов Зубр подвел Олега к джипу, где на заднем сиденье его ждал Лошак. Телохранитель всю дорогу молчал и лишь изредка проверял шторки, закрывавшие от Олега дорогу.

Молчал Лошак и в комнате, куда их поместили вдвоем... Молчал он и на допросе, который продолжался до двух часов ночи.

Терзали Олега вопросами двое: Зубр и более молодой и шустрый парень по кличке Шило.

Олег без труда ответил на все вопросы, изменяя лишь отдельные моменты: «Работаю в охранной фирме... Разборки проводим!.. Долги вышибаем... Направили меня к вам банкирскую жену искать, Зою Шорину. Мужик ее большие бабки обещал... Я тут в Севастополе подергался маленько, а меня в Херсонесе самого чуть не пристрелили... А потом еще с чего-то менты пытались повязать. Еле ноги унес!.. Нужна мне эта баба? Животом из-за нее рисковать? Пусть он сам ее ищет или откупается... Вы, братва, помогите мне в Москву вернуться».

Зубр внимательно слушал, задавал уточняющие вопросы, что-то записывал, давая понять, что все данные будут проверяться...

Интуиция подсказывала Олегу — они сразу узнали его. И все, что он им говорил, совпадало с тем, что они знали о нем раньше...

Сейчас Зубр побежал докладывать Чубу. Они будут тянуть время, размышлять, делать вид, что проверяют Олега. А ему надо делать вид, что он говорит чистую правду и потому спокоен...

Очевидно не выдержав, Лошак сел на кровать, поежился и собрался было выскочить в коридор... Но перед выходом, посмотрев на тумбочку, разложил на ней две пачки сигарет и поставил зажигалку «Зиппо».

Когда за Лошаком закрылась дверь и его босые ноги зашлепали по коридору, Олег сбросил его вещички на кровать. Затем быстро «взлетел» на тумбочку и выглянул в окно.

Перед ним был высокий забор из белого инкерманского камня, наверху выложенный аккуратными зубцами, наподобие кремлевских... И лишь далеко справа забор уходил вниз, и за ним виднелись крутой обрыв и кусочек моря.

Олег хорошо знал окрестности Севастополя.

Это могло быть только на Фиоленте — скалистом мысе, застроенном вдоль моря небольшими дачными домиками... Где-то между Балаклавой и Казачьей бухтой.

Разложив на прежние места пачки сигарет и зажигалку, Олег лег и отвернулся к стене.

Но в комнату вместо Лошака влетел Зубр.

— Вставай, Крылов, вставай... Непривычно как-то по фамилии тебя звать. И как вы там, в Москве, живете? Удивляюсь я на вас, москалей!.. Давай я тебе кликуху придумаю.

— Согласен. Только в Москве это ни к чему. Представьте, как по радиотелефону орать: «Эй, Лошак, тебя Зубр ищет!»

В это время дверь открылась, и ввалился ворчащий Лошак, босой и лохматый.

— А чего меня искать? Здесь я.

— Ты вот что, Михаил, — пробасил Зубр, недовольный, что его прервали, — ты подожди за дверью, а когда будешь нужен, я кликну.

— Сейчас. Я обуюсь только. Холодно там.

— Что такое?! Бери живо свои тапки и брысь отсюда... Никакой дисциплины... Так о чем это мы, Олег?

— О кликухе моей.

— Верно! Так, ты блондин. Хочешь — будешь Белый!.. Или — нет! Ты снайпер! Значит, глаз должен быть верный, как у орла... Ястреб, сокол, беркут... Вот что надо! Будешь у нас Беркут.

— Согласен.

— Так вот, Беркут, ты нам подходишь... Завтра с тебя один выстрел, а с нас десять кусков. И лети себе в свою столицу.

— Вы по наркотикам обещали отмазать... Я-то полечу, а по дороге заметут.

— Хитер ты, Беркут... Но мы люди слова! Обещали — сделаем.

— А кого убирать-то надо?

— Завтра тебе скажут! Все узнаешь завтра. На месте... Или тебя размеры мишени интересуют?.. Кстати о мишени! Сейчас поедем на полигон. Попробуешь винтовку с двухсот метров... И уж извини, опять за шторками поедешь... Лошак, иди сюда! С Беркутом в Казачку направляешься. Вторую винтовку проверить надо... Да и стрелка тоже.

Через огромные окна симферопольского аэровокзала Савенков видел Лидию Туркину, которая ждала его около машины, постоянно курила и вглядывалась в небо.

Они встречали самолет из Москвы.

За последние часы он три раза разговаривал по телефону с Варей, одной из пятерых сотрудников «Совы» Варварой Галактионовой.

Она позвонила вчера поздно вечером... По ее взволнованному сбивчивому рассказу Игорь сразу понял, что в Москве случилось что-то неожиданное, чрезвычайно важное.

Вчера в офис «Совы» без предварительного звонка ворвался Юрий Петрович Шорин.

На этот раз он тащил за собой непривычно вялого Павленко, который все время молчал и виновато поглядывал на Варю и Мишу Марфина.

Шорин же не умолкал ни на секунду. Он размахивал видеокассетой и на повышенных тонах нервно пытался что-то объяснить... Он был взвинчен до предела, и трудно было понять его эмоциональную речь.

— Я так и знал! Я предвидел это... Ты, Павленко, меня уговорил... «Сова, Сова»... И что «Сова»?.. Это из-за вас она там страдает... Кто вас просил вмешиваться?

— Вы просили.

— Да, я просил!.. Но я не о том просил!.. Все! Я с вами договор разрываю. Здесь так в записке и сказано. Читайте: «Отзови сыщиков. Готовь деньги и жди... Иначе будет плохо...» Нет, я вас спрашиваю, что такое «плохо»?! Если все то, что здесь на пленке, еще не «плохо», то что есть «плохо»?.. Всех, всех немедленно отозвать! Я рву с вами все отношения!

Когда Варя увела обоих на кухню, пообещав Шорину «самый ароматный кофе», а Павленко — не менее ароматный коньяк, Марфин успел сделать копию с кассеты и записки.

Обе копии находились сейчас на борту самолета «Москва — Симферополь» с каким-то странным парнем. Час назад Савенков позвонил Варе и узнал его приметы: «Рыжие усы, зеленая куртка, серая кепка с большой пуговицей наверху, испуганные глаза».

Игорь сразу узнал его из двух десятков пассажиров.

Правда, кепку пассажир спрятал в пакет...

Правда, усы были скорее какие-то пегие, а не рыжие...

Правда, куртка смотрелась как бирюзовая — цвета морской волны.

Но последняя примета оказалась очень точной... Савенков сразу засек этот бегающий взгляд. Особенно когда парень переходил через таможню... Странно, что с такими глазами его пропустили без досмотра.

Легко можно было себе представить, как этот бледный усатый молодой человек летел в полупустом самолете, пытаясь догадаться о содержании пакета, который напористая миловидная дамочка буквально впихнула ему во Внукове... Бомба? Наркотики? Порнофильмы?

Парнишка боялся, что теперь он может вместо месяца в туберкулезном санатории отдыхать в других местах...

Савенков быстро и деликатно освободил парня от тяжелой ответственности и даже демонстративно разорвал пакет: «Спасибо. Жена очень скучает. Вот передала нашу свадебную кассету. Чтобы я на других здесь не отвлекался...» При этом он подмигнул парню, махнул рукой Туркиной и поспешил к машине.

— Лидия, у тебя, я помню, видеомагнитофон есть.

— Есть.

— Поедем скорее. Мне эту кассету очень надо посмотреть.

— Поедем!.. Только вы, Игорь Михайлович, какой-то очень смурной.

— Будешь смурной, Лида... Клиент нам «отлуп» дал... И Павленко злой... Зою мы пока не нашли, а Олега потеряли.

— Потеряли?! Каку вас язык поворачивается? Найдем! Искать надо быстрее... А этот клиент ваш просто нервный. И не нужен он нам. Пусть жену свою сам ищет... А мне эта рыжая Зоя сто лет не нужна. Тьфу на нее три раза!

— Мне, Лида, эта Зоя тоже не очень позарез нужна, но найти ее надо!.. Хотя бы из общего человеколюбия и из профессиональной гордости...

— Но Олега надо найти раньше!

— Хорошо, согласен... Сначала — Олега, потом — Зою. Едем, Лида, едем!

...Ему снилось, что он летит по небу... Под ним цветущая земля, маленькие домики, сады, виноградники, а рядом облака, до которых можно дотронуться рукой...

Вдруг он понял, что не парит, а идет, просто идет по краю высоченной огромной скалы с широкой и плоской верхушкой.

Он хорошо помнил это место рядом с Бахчисараем... Их каждый год возили туда на стареньком милицейском автобусе. Это называлось — культпоход.

Поднявшись на двухсотметровую скалу, они сразу же располагались на своих плащ-накидках под чахлыми деревьями прямо на развалинах древнего караимского города Чуфут-Кале... Девушки старались создать уют, суетились с закуской, шутили...

Потом все пили крымский портвейн, смеялись, пели песни, а затем разбредались парочками по укромным уголочкам... А таких мест здесь было множество. Под развалинами скрывался еще более древний пещерный город с выбитыми в скалах входами, лестницами, кельями, лежанками...

Но сейчас он был здесь один.

Только вдали, на самом острие этой похожей на огромный утюг скалы стояла цепочка людей.

Сначала он видел лишь их силуэты... Потом подошел ближе и стал различать лица.

Он помнил всех. В своем кабинете он задавал им сотни вопросов. Но здесь, у этих, стоящих на самом краю с безвольно опущенными руками, он спрашивал только одно: «Виновен?»

Они выдерживали его взгляд лишь несколько секунд, затем опускали голову и покорно отвечали: «Да»... И тогда он толкал их в грудь и подходил к следующему...

Только последний долго не отводил взгляд. Он даже нахально протянул руку вперед, схватил за плечо, стал трясти и что-то орать...

— Товарищ лейтенант, проснитесь!.. Товарищ лейтенант. Вас к аппарату. Дежурный вас требует.

Лейтенант сел на кровати и начал остервенело мотать головой, прогоняя сон... Затем он встал и в одних трусах, босиком поплелся по коридору общежития.

К телефону он уже подходил строевым шагом. В трубке звенел бодрый голос его сослуживца, тоже лейтенанта НКВД, Сереги Корнева:

— Ты что, Тимофей Иванович, опять вчера до утра работал?

— Ну?.. Дал бы поспать, ирод.

— А ты, Тимоша, на меня не злись. Майор нас с тобой через час ждет... Опять троих взяли.

Уже обойдя дом, Олег обратил внимание на свои руки: это очень правильно — не оставлять отпечатков на оружии, но перчатки можно было снять еще на крыше.

По звукам, доносившимся из динамиков, было ясно, что митинг продолжается.

Только на минуту людей отвлек взрыв на соседней крыше... Это и дети могли салютовать китайскими хлопушками.

Пока найдут винтовку, пока сообразят, пока начнут поиски, за эти двадцать-тридцать минут можно спокойно добраться до центра города.

И не так страшны официальные поиски. Более опасны люди Чуба, которые уже все поняли и наверняка караулят его. Ищут на путях возможного отхода...

Олег не пошел к конечной автобусной остановке. Он не стал добираться до оживленного проспекта, который был виден на противоположном краю большой туманной балки...

Крылов скрылся в переулочках маленького старого поселка и быстро удалялся от новостроек, петляя между одноэтажными домиками с желтыми грязными заборами из ракушечника.

Сразу за поселком началась шеренга облезлых пятиэтажек с маленькими пристроенными магазинами.

Правда, сейчас Олегу было не до покупок!.. Он и не мог ничего купить. Перед последней поездкой Зубр под предлогом конспирации полностью очистил его карманы. Не на что было даже позвонить.

Крылов вошел в магазин. В тесный зал, заставленный мебелью, холодильниками, пластмассовыми бочками и тазами.

Молодая продавщица сразу же оторвалась от книги и с любопытством посмотрела на плечистого рослого блондина.

Олег знал, что сейчас он произнесет какую-нибудь глупую шутку, первое, что придет в голову.

При знакомствах он никогда не пользовался штампами. Он доверял своей интуиции... Но на этот раз она его подвела! Очевидно, он очень переволновался там, на крыше.

Интуиция выдала то, что больше подходило для шестидесятилетней дамы, которая в свое время бредила неотразимым Кадочниковым и подвигом его разведчика.

Поглаживая огромный предмет мебели, Олег произнес:

— У вас продается этот славянский шкаф?

Было просто нереально ожидать от двадцатилетней девушки правильный отзыв на этот пароль... Но она ответила! Ответила как надо, и даже перешла на шепот:

— Простите, но шкаф продан... Есть никелированная кровать с тумбочкой.

— Покупаю! Особенно если на тумбочке стоит городской телефон.

— Понятно, проходите в подсобку. Телефон на столе... Я-то думала, что красивый блондин решил со мной познакомиться таким оригинальным способом... А ему просто нужен телефон.

— Ошибаетесь, барышня! Очень хочу познакомиться. Но есть маленькое дело... Первым делом, первым делом телефоны...

— Ну, а девушки?

— А девушки — потом!..

Телефон Лиды Туркиной молчал, а ключ от ее квартиры остался у Зубра.

В кабинете Харитонова откликнулся автоответчик. Олег не ожидал и произнес что-то невразумительное:

— Виктор Сергеевич! Был сегодня на митинге. Там наши новые друзья шум хотели устроить. Я не дал... Сейчас пойду по свету бродить, правду искать. Привет.

А что еще он мог сказать автоответчику?.. Подробности стрельбы и взрыва?.. Приметы и клички бандитов?.. Расположение базы Чуба?

Все это надо было бы сказать, но при личной встрече... Автоответчик — это железка. Кто и когда прослушает эту запись? Неизвестно!.. И не слушает ли ее Харитонов уже сейчас?

Таким образом, выбора у него почти не оставалось. Он в двойном розыске, и просто мотаться по городу было опасно. А без денег еще и скучно...

Ждать, что само все рассосется?.. Глупо!

Паспорт свой Олег из сумки изъял, но наркотики там остались. И возможно, они в таких же упаковках, что и те, которые в гостинице под подушкой... Достаточно?.. А если мало, то Чуб найдет, что подкинуть к винтовке, чтоб связать наркоторговца Крылова со стрелком с крыши.

Выход один — надо искать этого Чуба!

Это значит, что надо лезть в петлю... Но сейчас это не страшно. На его шее уже висит несколько петель. И какая разница — одной больше или одной меньше.

Зато есть надежда сорвать все петли одним махом...

И есть еще Зоя Шорина... Если рыжая дамочка еще жива, то она где-то рядом с Чубом. Она в его власти.

В конце концов, он приехал в очень гостеприимный Севастополь, чтобы спасти бедную Зою...

Крылов отбросил печальные мысли и широко улыбнулся продавщице.

— Милая девушка, а нет ли у вас карты города и окрестностей?

— Так, сначала телефон, теперь — окрестности, а потом понадобится ключи от квартиры.

— Нет-нет... Ключи — не сразу... Ключи — это завтра. Асе-годня только карта и ваши знания города... Я-то человек не местный.

— Вот вам карта... И что же мы ищем?

— Есть у вас такое местечко — Фиолент, а там домик на скалистом берегу.

— Адрес знаете?

— Если бы! Когда меня возили — я в таком состоянии был...

— И ничего не помните?

— Помню. Была фраза: «Не обгоняй. Девятнадцатый на поворот пошел»... А через две минуты мы приехали.

— Понятно. Смотрите сюда, незнакомец...

— Меня Олегом зовут.

— Оксана... Так вот, Олег. Смотрите на карту... Все это — Фиолент. Километров десять вдоль берега. От Балаклавы и сюда, в Казачью бухту.

— Ясно, Оксана.

— Девятнадцатый — это автобус. Он от рынка идет и поворачивает только в одном месте... Вот здесь. Адо моря тут — километр. Как раз по плохой дороге две минуты. Так что ищите ваш дом в этой точке... Держите карту, у меня еще есть.

— Спасибо, Оксана... У вас потрясающая для женщины логика! А можно быть нахалом до конца?

— Разрешаю.

— Оксана, у вас в девятнадцатом автобусе надо платить талончиками или деньгами? Просто у меня нет ни того, ни другого...

Январь — он и в Крыму январь!..

К рассвету Олег понял, что если бы снизу не доносился шум прибоя, его спокойно могли бы найти по стуку зубов.

Дольше оставаться в этой гостеприимной пещерке не имело смысла. Здесь запросто можно превратиться в подобие мороженой трески. А это значительно хуже, чем встретить наверху кого-нибудь из команды Зубра.

Олег встал и в очередной раз начал делать нечто отдаленно напоминающее зарядку... Телодвижения получались вялые и почти не согревали. Только еще сильнее захотелось есть... Он почти сутки без еды!

Постепенно зарядка превратилась в шаманский танец вокруг холмика, под которым покоилось содержимое кейса полковника Доренко... Посмотреть бы сейчас эти документы... Почитать бы их спокойно. Да в мягком теплом кресле, да с чашечкой кофе, да с огромным бутербродом...

Дорога наверх оказалась намного проще, чем предполагал Олег.

На пустыре, по которому вчера джип совершил свой последний путь, было тихо. Голоса слышались только от дымившихся руин знакомого особняка.

Забор от пожара не пострадал и белел узкой полоской на самом краю обрыва.

Петляя по пустынным дачным улочкам, Олег вышел к основной трассе... Здесь, около придорожного кирпичного сооружения, облепленного прошлогодними афишами, придется ждать первый автобус.

Он, очевидно, придет очень скоро — три местных мужика топтались на остановке и нетерпеливо поглядывали на часы.

Олег встретился глазами с одним из ожидавших — и замер. Он понял, что совершил ошибку!

Профессионал!.. Отошел всего на два километра от сгоревшего логова Зубра и расслабился!

Правда, издалека он все равно не узнал бы этого человека. Физиономия у мужика вся в саже, левая рука перебинтована, а на рукаве грязной куртки большая дыра с обожженными краями.

Похоже, пока Олег мерз на ночном ветру, Лошаку было очень жарко.

Три погорельца встали и начали медленно приближаться-к Крылову... Бежать было поздно, да и куда?

Куда тут убежишь? Опять в узкие дачные переулки и тупики на обрывистом берегу?..

Лошак шел прямо на Олега. А его мрачноватые спутники заходили справа и слева, торопливо завершая окружение.

Они, вероятно, хорошо учились в школе и вспомнили, как Александр Невский брал в клещи тевтонских рыцарей.

Олег вдруг закатил глаза, очень натурально изображая внезапную острую боль. Затем он согнулся, схватился за живот и, пошатываясь, сделал несколько неуверенных шагов в сторону левого нападавшего... Со стоном Крылов мешком свалился ему под ноги.

Олег проделывал этот трюк неоднократно, и всегда срабатывало... Враги готовились к суровой битве, но вдруг неожиданно и непонятно как их противник повержен!.. Он скромно лежит у их ног.

Это шок!.. Недоумение постепенно переходит в бурную радость. И все это длится несколько секунд.

Когда противник расслабился, Олег крепко схватил ближайшего из парней за ноги и резко потянул на себя. А затем вскочил и рывком развернул к небу подошвы несчастного парня...

Да, несчастного! Потому, что тот, смешно взмахнув руками, грохнулся затылком об асфальт и замер... Возможно, очень надолго.

Отскочив на несколько шагов назад, Олег принял пружинистую боксерскую стойку... После такого финта можно было ожидать дикой лобовой атаки с устрашающими воплями... парной атаки!

Но вперед бросился один Лошак.

Левую обожженную руку он прижимал к груди, а правую грозно занес над собой, готовя мощный карающий удар.

Остановить такого соперника не представляло труда.

Олег изящно увернулся, сделал подсечку и, резко ударив ребром ладони по загривку, усадил того на дорогу.

Третий, самый молодой, самый щуплый и самый трусливый, явно готовился бежать... Но вдруг непонятно заулыбался, смотря куда-то вдаль, за голову Олега.

Он даже сделал невнятный приветственный жест рукой.

Надо было оглянуться!.. Парень не обманывал. Он еще не научился блефовать.

Но Олег понял это поздно, когда кто-то сзади накинул ему на шею ремень и резко рванул на себя...

—...Ну вот, он уже в себя приходит... Ты поливай на него, Семен, поливай.

Веселый женский голос — первое, что услышал Олег, очнувшись... Это приятно!

Нет, точно!.. Крылов понял, что перед смертью ему гораздо приятнее слышать женский голос... Но не любой! Даже среди молоденьких девушек встречаются мегеры, фурии и гарпии...

— Дай ему глоток водки... Вот, Семен, порядок! Он и глаза открыл. Какой молодец!

Олег осмотрелся... Мрачный, сырой и гнусный подвал.

На единственном столе стояло ведро воды и горели две свечи... На единственном стуле сидел он, крепко привязанный к передним ножкам и высокой спинке... Только руки, стянутые в запястьях каким-то грязным бинтом, были частично свободны.

Можно было их поднять, поправить мокрые волосы и смахнуть со лба капли холодной воды, которой Доренко только что поливал его.

Женщину Олег узнал сразу!

Несколько ее фотографий он оставил у Лиды Туркиной... Это была та, ради которой он приехал сюда!.. Это была Зоя Шорина.

Она искренне обрадовалась, увидев, что Олег готов к осмысленному разговору... Рыжая бестия поставила свечи на край стола и начала задушевную беседу:

— Рада! Очень рада, Олег, что вы живы и частично здоровы... Давно хотела с вами поговорить.

— Я тоже, Зоя Александровна.

— Видишь, Семен, он узнал! Сразу же меня узнал. Я же тебе говорила, что это профессионал... А твой Коровенко набрал каких-то лопухов. Тоже мне — Зубр!.. Теленок он, а не зубр... Итак, Олег, давайте пообщаемся. Вы готовы побеседовать с хорошенькой женщиной?

— С удовольствием...

— Насчет удовольствия — я очень сомневаюсь.

— Зря вы, Зоя Александровна. Просто я очень ответственно к работе отношусь. Мне поручили вас найти... Очень трудно было, но вот вы сами нашлись. Чем не удовольствие?

— Шутник ты, Олег Крылов... Ты хоть понимаешь, что я последняя женщина, которую ты видишь? Мужиков ты еще увидишь... Там наверху Миша Юматов баранину для шашлыка кромсает. Вот закончит с ней — за тебя примется.

— Все понимаю, Зоя Александровна. Понимаю и горжусь. Такая мудрая женщина меня удостоила вниманием... Ведь это вы всё придумали?

— Что «всё»?

— Все эти комбинации с вашими московскими подругами... Одна, кажется, Альбина, а другая — Марина... Мне, как я понимаю, скоро с ними предстоит лежать. Где, если не секрет?

— Догадливый! Ляжешь здесь, недалеко. На нашей даче, на Инкермане... Будешь вместе с ними персики удобрять.

Все это время Доренко стоял в углу подвала и поигрывал пустым ковшиком... Олег видел, что ему не нравится весь этот треп и он ждет удобного момента, чтобы начать свой серьезный разговор.

Наконец Семен Тимофеевич не выдержал и подошел к столу.

— Хватит, Зоя!.. Ты его про кейс спроси. Куда он документы дел, гад?.. Зоя, давай я его свечкой пожгу.

— Фу, Семен. Это неэстетично. Пусть этим Лошак занимается... Кстати, Олег, вы очень его обидели. Злой он на вас.

— Почему это?

— Бегали вы от него. Потом больно ему сделали несколько раз. На розы колючие толкнули... Пожар тоже вы сделали, а Лошак тушил и пострадал.... И, в конце концов, вы его по шее ударили. Он до сих пор какой-то кособокий ходит.

— Не виноват я, Зоя Александровна...

— Виноваты, Олег, виноваты... И Лошак будет вам мстить. Будет жечь, колоть, резать. Правда, Семен?

— Правда. Еще как будет! Он большой любитель этого.

— Видите, Олег. Я вас не пугаю... Расскажите лучше, куда вы деньги наши спрятали. И документы.

— Какие документы, Зоя Александровна?

— А вы их не видели? И дневник не читали?

— Какой дневник?

— Послушай, Семен. Может быть, он и правда не брал ничего?

Доренко встрепенулся, начал бегать по подвалу и кричать:

— Не брал! Как же — не брал. А кейс?! Мы его в море нашли. Пустой плавал! Куда все делось?.. Не брал он? Да я его сейчас...

— Ладно, Семен, не суетись. Пусть Лошак с ним поработает... Пойдем, очень есть хочется.

Они ушли, оставив на столе обе свечи.

Это был шанс!

Олег начал раскачиваться на стуле, продвигая вперед то одну, то другую ножку.

По сантиметру, но вперед к этим спасительным огонькам...

Бинты, которыми были связаны руки, горели медленно, обжигая ладони и издавая противный запах.

Олег не знал, что именно эти бинты, пропитанные лечебными мазями, пожертвовал для доброго дела Лошак. Еще на дороге он разбинтовал свою обожженную руку и сам связал Крылова.

Полностью освободившись от бинтов, веревок и ремней, Олег отодвинул стул в дальний угол, повернув его спинкой к двери... Затем с трудом подтащил мешок с углем и аккуратно посадил его на свое место... А сверху водрузил шляпу, которую вчера позаимствовал у маляров. Олег почти сутки не снимал этот приметный головной убор.

Теперь оставалось встать за дверью с лопатой в руке... Тихо стоять и ждать Лошака.

Жаль парня! Опять придется сделать ему больно...

В тот вечер было что-то, предвещающее неладное.

Весь день лил дождь. Еще утром небо заволокла серая свинцовая пелена, и после обеда первые капли упали на землю. К вечеру мелкий осенний дождик сменился настоящим летним ливнем — правда, без грома и молний. Вода смыла пыль и грязь, бурной рекой хлынула по сточным каналам.

Основной поток иссяк к темноте, и сейчас невесомая морось наполняла собой все пространство на улице. Словно подвешенная в воздухе, она окутывала дома, пролезала под куртки и плащи редких прохожих.

Жители города в большинстве своем старались сидеть дома в этот час. И не только из-за непогоды. Было что-то гнетущее в этот вечер. Что-то мрачное витало вокруг.

Только важное и безотлагательное дело могло выгнать кого-либо на улицу. Степенные главы семейств восседали в потрепанных креслах или возлежали на массивных диванах, читая газеты или просматривая телевизионные передачи. И не важно, чему они уделяли свое внимание — футболу или сводке последних происшествий; в одном они были едины: незачем выходить сегодня из дома. Их жены хлопотали на кухнях, пробуя на соль бульоны или котлеты, выглядывали в окна, внутренне усмехаясь над безумцами, которые рискнули выйти на мокрый асфальт. И в этом они были правы: не стоило сегодня покидать свои уютные жилища.

В такую пору хочется улечься в теплую кровать, как можно сильнее накрыться одеялом и уснуть, до утра не вспоминая о дожде. Легкое постукивание по подоконникам и жестяным крышам, больше похожее на шелест, убаюкивает и поет колыбельные для всех. Под эти звуки так хорошо засыпать.

Но дети не спали. Странное дело — обычно нудная погода клонит в сон в первую очередь детей. Но не сегодня. Вместо этого они рвались на грязные ступени подъездов, словно ожидая увидеть там своих друзей. Становились возле окон, упираясь лбами в стекло, как будто по улице тянулась процессия клоунов приезжего цирка.

— Что-то происходит, — говорили родители, закрывая на замки входные двери и задергивая шторы на окнах.

Странно вели себя и собаки. Беспородные дворняги сбивались в мелкие кучки, прячась под козырьками подъездов и арками зданий. Они жалобно скулили и били облезлыми хвостами по камню мостовой. Их благородные собратья, лежа на пушистых коврах и лаковых паркетах, тоскливо глядели на окна и прикрывали лапами носы.

— Что-то происходит, — говорили полицейские, машинально сжимая в руках дубинки и внимательнее присматриваясь к окружающей обстановке.

Владельцы баров и кафе, почуяв неладное, закрывали свои заведения. Несмотря на относительно ранний час, важные и упитанные содержатели питейных заведений выставляли за дверь ничего не понимающих веселых посетителей.

— Что-то происходит, — говорили бармены и официантки, переодеваясь в подсобных помещениях и подсчитывая упущенную выгоду.

Что-то странное и зловещее было во всей этой суете. Необычное поведение разных существ не обещало ничего хорошего. Казалось, вот-вот произойдет нечто ужасное и непоправимое.

И это случилось.

Началось все на окраине города, когда пространство над одним из зданий вдруг почернело, сгустилось, и откуда-то извне на крышу шагнул человек ростом с девятиэтажный дом. Он ступил на стоящий рядом дом и побрел в сторону центральной площади. За ним из темноты появилась еще одна фигура такого же размера, а за ней еще.

Всего их было четверо — темные странники в потрепанных серых одеждах с грустными уставшими лицами. Неспешной тяжелой походкой они шли по домам, слегка проминая крыши, но не ломая их. Как будто бы весили не больше, чем самый обычный человек.

Пройдя весь город, они продолжили свой путь по лесу, в сторону реки.

Они уже скрылись из виду, шум от их поступи утих, а оцепеневшие от удивления обитатели города еще долго вглядывались им вслед.

И ничего не было там, вверху, над зданиями, — только дождь, сумеречное небо и выглянувшая из-за туч полная луна.

Не помню точно, откуда это пошло, но я не любил общаться с шефом лично. Другое дело по видеофону — там нас все-таки разделяет экран и километры расстояния. Но вот так, чтобы он приглашал к себе в кабинет, да что там говорить — не приглашал, а вызывал — нет, это не по мне.

Полуофициальная роль невыездного инспектора-аналитика меня вполне устраивала. Пусть и деньги платят за это не такие большие, пусть и командировочных нет, и шеф постоянно напоминает о себе, торопит с отчетами и прогнозами, но все же сидишь на месте, а не мотаешься по бескрайним просторам космических колоний, и голова не болит за судьбу вверенной тебе планеты с ее бестолковым многомиллионным населением. Утомительные перелеты, смены суточных и годовых ритмов, чуждая растительность, местные законы и традиции — ужас просто, как я раньше это терпел. А как, будучи еще юношей, переживал за потерянные в полетном анабиозе недели!

Хотя нет, тут я покривил душой. Юношей мне все нравилось. Романтика, жажда приключений, осознание собственной важности и весомости, дух путешественника и исследователя тогда перевешивали все тяготы инспекторской жизни. Да и тяготами они тогда не казались. Это сейчас я уже устал от всего этого. Со временем все надоедает, каким бы новым и увлекательным оно ни было.

Отчасти из-за этого я оставил Урфинбург и убедил шефа, что аналитик может легко, а может быть — даже более продуктивно, выполнять свою работу вдали от шумного офиса, в захолустном городишке, в домике, расположенном на берегу тихой речки с дивным и светлым названием Белая. Нужно сказать, с шефом мне повезло: он очень терпимо (я бы даже сказал — тепло) относился ко мне, часто шел на уступки. И я знал — почему: его трагически погибший несколько лет назад сын был моим тезкой и примерно моего возраста...

Да-да, я опять обманывал себя. Ну, разумеется, если бы не Ралина, я и сейчас с удовольствием оставил бы свою тихую обитель, сегодня же собрал чемодан и махнул бы отбывать трудовую вахту куда-нибудь на Флоэму года на два-три, бороться с тамошними фанатиками ныне забытого культа Линуксоидов. Но с тех пор как в моей жизни появилась Она, я что только не делал, как только не изворачивался, только бы не покидать пределы Солнечной системы. А когда короткие командировки на Марс, Венеру и спутники планет исчерпали себя, я взялся за продвижение идеи, что нашему отделу обязательно нужен инспектор-аналитик, в обязанности которого не будут входить далекие инспекции в другие звездные системы.

Я поймал себя на мысли, что почти всю дорогу от Благбурга только и делал, что рассматривал этот неожиданный визит к шефу как осуществление своих самых неприятных предположений. То, что он объявит мне о необходимости межзвездной командировки, представлялось наиболее вероятной причиной этого вызова. А ведь все могло быть не так уж и плохо. Шеф мог просто пожурить за недобросовестно подготовленный отчет (водились за мной такие грешки) или направить на внеочередную стационарную лоялизацию (я тут же принялся вспоминать, когда же в последний раз проходил очередную, но вспомнить не смог, за что упрекнул себя в разгильдяйстве — не хватало только пропускать обязательное для всех инспекторов «зомбирование»).

Но, увы, чем больше я пытался найти маловажных поводов для желания шефа видеть меня, тем меньше сомневался в худшем.

Я уже успел сформулировать несколько весомых причин, которые мог указать ему в качестве контраргументов, когда подъехал к урфинбургскому контрольному пункту. Я подал машине команду остановиться и открыть боковое окно. Щурясь от ярких солнечных лучей, приветливо улыбнулся приближающемуся дорожному инспектору и приготовился отвечать на его стандартные вопросы.

— Доброе утро! Сержант Медведев, — козырнул он. — Процедура идентификации.

— Да, конечно, — кивнул я в ответ. Дождавшись, когда он включит анализатор голосовых ритмов, я представился: — Андрей Шервинский, зарегистрирован в городе Благбург.

Анализатор пискнул и затих в ожидании.

— Дата рождения? — подсказал сержант.

Я назвал.

Инспектор сначала растерялся, потом прищурился и с подозрением посмотрел мне в глаза. Но, услышав одобрительное пикание анализатора, замер в напряженном ожидании.

— Хорошо сохранился для своих лет? — попытался пошутить я, но сержант не оценил моего юмора.

— Место работы? — холодно продолжил он.

— Второй Департамент, Центр Управления Религиями, — ответил я, надевая солнцезащитные очки. — Инспектор.

Мне показалось, что сержант вытянулся по стойке «смирно». Анализатор мигнул зеленым, полисмен козырнул еще раз и попрощался:

— Аутентификация пройдена! Больше вас не задерживаю. Счастливого пути!

Я скомандовал, и машина медленно тронулась. Обернувшись, я увидел сержанта, который провожал меня взглядом. Могу поклясться, что вслед он презрительно произнес «светлячок» и прибавил к этому слову еще что-то — вероятно, какой-то бранный эпитет.

Дорожная полиция не любит представителей нашей «касты». Вот девушки просто обожают нашего брата, а полиция — нет, особенно дорожная. Не могу сказать точно — почему. Видимо, наш странствующий образ жизни не дает им покоя. Следует заметить, что мы их тоже не любим, в основном, за их консервативность, а шеф называет их ретроградами. Взять хотя бы их систему аутентификации — по голосовым ритмам: она не только безнадежно устарела, но и не дает полного представления о передвижении населения даже в рамках отдельно взятого региона (всегда есть множество объездных дорог, да и в машине можно спрятать кого угодно). Но модернизация требует серьезных финансовых вложений, да и на Земле как нигде чтят вековые традиции, поэтому введенная сразу после Войны система применяется и поныне.

Я проезжал мимо Мемориала Памяти Жертв Промышленного Экстремизма — гигантского поля полуразрушенных строений. До войны тут располагался какой-то нефтехимический завод, в который и угодила одна из первых баллистических ракет, примененных деструктантами. Весь комплекс зданий полыхнул тогда единым пламенем, а многие километры вокруг были отравлены нефтепродуктами. После войны восстанавливать ничего не стали, а устроили мемориал в назидание будущим поколениям. Хотя периодически раздаются предложения переделать все в парк развлечений для любителей полазать по развалинам. Ничего не поделаешь, в наши дни уже не все воспринимают те события как трагедию миллионов и героический подвиг наших предков. Для многих Битва за Урал — это что-то романтическое, вроде средневековых рыцарских поединков.

В городе я переключился на ручное управление и немножко размялся. Во-первых, периодически я любил попрактиковаться в вождении, особенно когда нужно было взбодриться. Во-вторых, последнее обновление базы данных урфинбург-ских дорог установилось не совсем корректно, и электронный навигатор периодически подтормаживал. Ну, и кроме того, я смог отвлечься от тревожных мыслей о предстоящем свидании с шефом.

В офисе было, как всегда, суетливо и душно. Мазлтофф, недавно вернувшийся с Розовины, развлекал всех анекдотами на гомосексуальную тематику. Корделия Вудс, которая никогда не скрывала своей ориентации, огрызалась на его шутки и упрекала в отсутствии толерантности. Саша Тойвен, единственный, с кем у меня были более или менее дружеские отношения, отвел меня в сторонку и поведал о последних новостях и слухах: наверху недовольны работой отдела, поговаривают о реорганизации; шеф собирается в отпуск, а может, и в отставку; на Конкордии серьезные проблемы, ожидается экстренный выезд кого-либо из инспекторов, кого именно — пока непонятно, шеф думает над этим: нужен кто-то толковый и ответственный, а таковых на данный момент в его распоряжении нет.

— Неужели все так плохо? — переспросил я. На моей памяти экстренные командировки случались всего два раза, но это были такие тяжелые ситуации, что даже вспоминать не хочется.

Саша кивнул и мрачно добавил:

— Мы тут весь день вчера голову ломали и решили, что Олегыч пошлет тебя.

— Ну уж нет, — ответил я. — Слишком уж ты, Сашка, сгущаешь краски. Да и вообще, с каких это пор он считает меня толковым и ответственным?

— Не знаю. Но, как бы там ни было, лететь все равно больше некому: все еще земной срок не отмотали. — Он помолчал, а потом посмотрел на меня в упор и многозначительно прибавил: — Кроме тебя...

Я перебирал в уме инспекторов, которые на данный момент были на Земле, пытался вспомнить, кто из них уже исчерпал положенные после каждой командировки полгода «земного отпуска», но решительно не мог припомнить таковых. В голову упорно лез только Паатлелайлен, но и тот неделю назад сломал позвоночник и проломил череп, катаясь на горных лыжах у себя в Финляндии, так что в ближайшие два-три месяца никуда лететь не сможет. Неужели оправдались мои худшие подозрения? Межзвездная инспекция, да еще и экстренная...

Вооружившись самыми железными отговорками и пожеланиями удачи от Саши, я проследовал в кабинет к шефу.

— Здравствуйте, Мстислав Олегович! — сказал я, переступив порог.

— Приветствую тебя, Андрей! — ответил шеф.

Он был очень занят. Об этом свидетельствовали расстегнутый ворот его рубашки и развязанный галстук, двумя полосками болтающийся у него на шее. Однако мне больше бросилось в глаза обилие разбросанных по столу бумаг и полупустой стеклянный кофейник. Пожалуй, хуже этого быть ничего не могло, потому что это означало, что шеф расстроен, что он нервничает и ему нужна помощь.

— Я уж подумал, что ты опаздываешь, — продолжал он, глядя прямо перед собой. — Присаживайся! Как дела?

— Неплохо. — Я сел в кресло напротив него.

— Я смотрел твой последний отчет. На мой взгляд, нужно попробовать рассмотреть корреляцию между уровнем лояльности населения Маннелинга и количеством осужденных на пожизненное заключение. Но это потом... — Он замолчал.

— Вы ведь не за этим меня вызвали? — я внутренне замер.

— Андрюша, — шеф снял очки и помассировал глаза, — нужно лететь на Конкордию.

Я уже начал заготовленную заранее речь, но он оборвал меня:

— Я знаю, что ты не хочешь лететь, что у тебя тут личные дела, что у тебя невеста и все прочее. Но, поверь, дело — дрянь.

— Что случилось-то? Кто там у нас?

— У нас там Джонсон и Де Ловерг, — шеф запнулся. — Были. Теперь только Де Ловерг. — Он опять замолчал и отпил кофе из кружки. — Двадцать четвертого числа, то есть две недели назад, от Джонсона пришел отчет о странных явлениях, замеченных в нескольких городах на Конкордии. По первым описаниям, это что-то вроде оптических миражей. Возможно, это были голограммы. Чьих рук это дело пока не ясно. За расследование взялись местная полиция и спецслужбы. В общем-то, ничего интересного, банальная ерунда. Но, как это ни странно, данные происшествия вызвали всплеск религиозных волнений в тамошнем обществе. Де Ловерг указывает на появление неких пророков и прочую чепуху. Предположительно, события трактовались, — шеф заглянул в бумаги и поморщился, — как пришествие божественных сущностей. Для подавления экстремистских настроений пришлось применить силу, вплоть до уничтожения материальных ценностей ударами с воздуха. В целом, обошлось без жертв. Организаторы беспорядков выявлены и задержаны. Ситуацию взяли под контроль. Все вроде бы утихло. Но вчера поздней ночью пришло сообщение о гибели Джонсона...

— Как это произошло?

— Его вертолет врезался в скалу. — Шеф надел очки и принялся что-то искать в бумагах. — А, вот. Де Ловерг пишет: предположительно, сбой в программе пилотирования. Пока основная версия — несчастный случай, еще рассматривается возможность самоубийства, — он поднял взгляд от бумаг. — Я не верю в совпадения. Де Ловерг — толковый сотрудник и не поддается панике. В этом он молодец. Но мы должны предпринять встречные меры.

Я задумался. Де Ловерга я представлял себе смутно — кажется, видел его как-то раз мельком в этом кабинете. Вроде бы это такой высокий француз с хитрыми глазами. А может быть, я путаю. Зато Джонсона я знал хорошо — такой лысоватый дядька в годах. Готовя аналитику по Конкордии, я часто читал его отчеты и запрашивал данные по его планете. На мой взгляд, он был слишком занудливый и ответственный, что, впрочем, важно в нашем деле. Жаль его, хороший был парень.

Ситуация и в самом деле была критической. Смерть ин-спекто-ра — это всегда ЧП, а в создавшейся обстановке — тем более.

— В их звене Джонсон был главный, как я понимаю? — осторожно спросил я.

— Да. Они прибыли на Конкордию пять месяцев назад. Их миссия была рассчитана на три года. Теперь исполняющим обязанности Главного Инспектора на Конкордии является Де Ловерг.

— А разве их сменщики еще не отбыли с Земли?

— Нет. Длительность полета до Конкордии — двадцать три месяца по абсолютному времени. То есть команда, которая должна их менять, с Земли вылетит только через полгода. Поэтому сейчас необходимо выслать туда инспектора, основной задачей которого будет расследование событий, связанных с гибелью Джонсона. Это во-первых. Во-вторых, Де Ловергу банально нужна помощь, он ведь теперь там один. Инспектора-земляне из других конкордийских спецслужб отказались предоставлять нам сотрудников на время, поэтому пока мы назначим ему в заместители кого-нибудь из местных полицейских генералов. В ближайшие месяцы я сформирую звено сменщиков и вышлю тебе вдогонку. Так что на Конкордии ты проведешь максимум полгода, после чего вернешься домой и доложишь мне, что же там все-таки произошло... Если на тот момент я еще буду тут. — Он помолчал, а потом добавил: — По относительному времени полет занимает, — шеф опять заглянул в бумаги, — девятнадцать дней. Радиоволны доходят за двадцать два часа...

Все это казалось мне не столько нелепым, сколько перечеркивающим всю нашу спокойную и счастливую жизнь с Радиной. Созданная нами идиллия рушилась на глазах. Если вылететь в ближайшие дни, то через три недели я буду на Конкордии, проведу там несколько месяцев и вернусь обратно. Но за это время на Земле пройдет четыре с лишним года! Что будет делать Ралина? Станет ли она меня ждать? Зная ее характер, я легко мог представить себе, что она предпочтет криогенную заморозку и проведет долгие четыре года в глубоком сне. Этот вариант не устраивал прежде всего меня — на мой взгляд, это было сущее издевательство над личностью человека, не говоря уже о непоправимом вреде для организма.

— На всякий случай, — сказал шеф, — мы взяли Де Ловерга под колпак.

— То есть? — я непонимающе посмотрел на него.

— Завтра люди из местных спецслужб получат сообщение, которое я выслал им рано утром. Они присмотрят за Де Ловергом. В случае чего, не дадут ему скрыться из виду или наделать еще каких-нибудь глупостей.

— Это зачем?

Видимо, я вытаращился на него во все глаза, потому что он продолжил совершенно спокойным голосом:

— Не пялься на меня так. Эта мера оправдана. Дело в том, что Де Ловерг в своих сводках намекает... Да нет, не намекает, а напрямую указывает на то, что Джонсон перед смертью высказывался в защиту религиозных воззрений жителей Конкордии...

— Что? Не может быть! — я был Просто поражен.

Инспектор Центра Управления Религиями замечен в лояльном отношении к религиозной ереси! Это нонсенс!

— В целом, могу резюмировать, что в этом звене не все было гладко. Какой уж тут порядок, если заместитель такие вещи пишет про своего начальника! Мне сейчас сложно говорить об объективности оценок Де Ловерга. Все материалы изучишь позже.

— Но Мстислав Олегович! Я...

— Решение принято, — сказал шеф тоном, не терпящим возражений. — На Конкордию летишь ты! Мне просто больше некого послать туда. Так будет лучше для всех. В том числе и для тебя... Я не хотел говорить тебе, но теперь придется. У нас тут кадровая чистка: люди из Отдела собственной безопасности всюду суют свой нос, копаются в личных делах сотрудников. А ты уже несколько лет не летал в другие системы. Уверяю, я защищал тебя, как только мог, но они неумолимы. В общем, поставлен вопрос о твоем переводе в другую структуру.

— В какую же?

— В дальнобойщики. Ты же не хочешь в дальнобойщики?

Это было верно. Стать космическим дальнобойщиком означало провести остаток жизни в тупом полетном анабиозе, изредка прерываясь на прогулки по далеким мирам. Этого я уж точно не хотел.

— Эта командировка расставит все на свои места. Думаю, безопасники отвяжутся от тебя. Еще вопросы есть?

Был единственный вопрос, но он касался только меня и Ралины, и шеф вряд ли мог на него ответить.

Я загрузил программу лоялизации, когда уже выехал из Урфинбурга и переключился на автоматическое управление. Вкрадчивый голос попросил расслабиться и не отвлекаться на внешние раздражители, но я его проигнорировал. Я не был расположен к выполнению всех требований формальной процедуры.

Когда два часа назад мы с шефом спорили по поводу того, должен ли я пройти лоялизацию стационарно, в офисе, или же могу ограничиться мобильным вариантом, решающим аргументом в пользу моей точки зрения оказался тот факт, что шеф и так уже добился сегодня от меня всего, на что только мог рассчитывать. Он заставил меня согласиться на межзвездную командировку, и за это в конце концов уступил мне в моем желании принять свою порцию «зомбирования» в машине.

Вообще, это было прямым нарушением инструкции, и шеф мог получить втык от начальства, если оно узнало бы об этом. Перед инспекционной командировкой лоялизацию необходимо проходить в специально предназначенном для этого помещении, где ничто не отвлекает, в окружении квалифицированного медперсонала, который, в случае неудовлетворительного результата, может повторить процедуру. И хотя мои психосоматические реакции фиксировались и сейчас, повторно проходить мобильную лоялизацию заставляли редко.

Со стороны это выглядит как видеолекция по новейшей истории человечества и основам принципов нашей службы. И то, и другое мне, как и любому инспектору, известно наизусть с того самого дня, как я выбрал свою профессию. Но видеоряд и звуковое сопровождение воздействуют на глубинных уровнях психики, заставляют проникнуться идеей насквозь, верить в нее безоговорочно, как в истину в последней инстанции. Именно поэтому мы и называем эту процедуру «зомбированием», поэтому мы обязаны проходить ее постоянно, со строгой периодичностью, а также — перед вылетами и другими ответственными мероприятиями. Насколько я знал, подобные меры воздействия имеют место и в других спецслужбах, но наша программа — самая совершенная и эффективная.

Я откинулся в кресле и посмотрел на экран, с которого вещал молодой человек — в данной версии это был коротко подстриженный брюнет, — и уже не смог оторвать от него глаз. Его взгляд проник в глубь моей души, подчинил себе мой разум. Его всепоглощающая энергетика охватила мою волю, и я начал про себя повторять то, что он рассказывал.

Религиозные распри были известны еще с древних времен, но настоящего апогея они достигли в первой половине двадцать первого столетия, когда несколько самых могущественных религиозных структур объединились вместе под общим стягом и предприняли попытку поработить весь мир. Сегодня мы называем эту силу Деструкцией. Начав с террористического шантажа отдельно взятых правительств, а через них — целых народов, многомиллионная армия фанатиков за несколько лет погрузила человечество во мрак хаоса и паники.

Когда в их руки попали ядерные арсеналы одной из стран, их соседи были вынуждены объявить войну этой стране. В течение нескольких недель после этого в войну вступил еще ряд государств, которые имели союзнические обязательства перед сторонами конфликта. Подобно снежному кому, одна страна за другой втягивалась в военные действия. В зависимости от точек зрения, которых придерживались правительства, народы оказывались по разные стороны фронта. Внутри самих государств религиозный раскол разрушал общество и социальные институты. Деморализованные армии и политические оппозиции перевели военные конфликты на уровень гражданских войн, а глобальная информатизация обусловила их тотальный характер.

Так началась Третья Мировая Война. Война не между странами или народами, а между приверженцами разных идей и воззрений. Заложенное в человеческой природе деструктивное начало, подстегиваемое низменными инстинктами, вырвалось наружу. Мир откатился в дикое и темное средневековье. Человечество, ослепленное безумием своей веры, агонизировало, но было вооружено технологиями сколь высокими, столь и разрушительными. В ход шли различные виды оружия массового поражения, вплоть до химического, бактериологического и сейсмического. К счастью, ядерное так и не было применено — остатки рассудка все-таки перевешивали желание нажать на «красную кнопку».

Спустя четыре года разумное в человеке взяло верх. Наиболее здравомыслящие силы смогли объединиться и дать отпор Деструкции. В течение последующих шести лет регион за регионом были освобождены от иррациональной заразы и тех, кто ее распространял и отстаивал. Последние решающие сражения произошли на Евразийском театре военных действий. В том числе и Битва за Урал, которому придавалось особое стратегическое значение.

Южноуральские города Благбург и Урфинбург, с которыми были связаны последние несколько лет моей жизни, носили тяжкий след тех сражений. В ходе войны они были разрушены практически до основания. Когда же их отстроили заново, было принято решение поместить главный офис Центра Управления Религиями именно в Урфинбург. Многие видели в этом глубокий символизм — ведь именно тут, в Уральских горах, был уничтожен один из последних оплотов деструктантов.

Победивший в войне альянс провозгласил Новую Декларацию Прав Человека, которая во многом определила ход дальнейшего развития человечества. Одним из ключевых положений Декларации был полный отказ от религии как социального явления. Гарантируя свободу совести, она не запрещает иметь какие-либо убеждения, но религиозность приравнена в ней к особо тяжкому виду экстремизма.

Формально можно верить в некие высшие силы, но вот высказываться об этом вслух не стоит, потому что любая оценка религии, кроме отрицательной, обычно трактуется как пропаганда, а это уголовно наказуемое преступление. И даже если вам удастся избежать уголовного преследования, работу вы точно потеряете, ибо никакому работодателю не хочется иметь в своем штате безумца, лояльного к религии. По той же причине от вас отвернутся друзья и знакомые, вероятно, вам придется сменить место жительства...

В течение последующих лет Декларация была подписана правительствами всех стран Земли, а позже, во время колонизации новых миров, — правительствами внеземных государственных образований.

Для реализации этой идеи была создана международная (впоследствии — межпланетная) спецслужба, которая в наши дни носила название Центр Управления Религиями. ЦУР преследовал своей целью контролирование любых явлений, связанных с религией, поддержание здоровой атмосферы в обществе и имел широкие полномочия. Не имея в своем составе существенных людских и технических ресурсов, ЦУР имел право привлекать любые возможные средства (полицию, армейские подразделения, космический флот) для решения своих задач.

Центр Управления Тем, Чего Нет, — когда-то в шутку назвали нас. И это было так: религии нет, и она не имеет права на существование.

В определенном смысле, я служил в привилегированном элитном подразделении, от полноценного функционирования которого зависели судьбы многих миллионов простых смертных. И не важно, что зачастую приходилось заниматься банальными мелочами, вроде полусумасшедших пьяниц, возомнивших себя великими пророками. Я отчетливо осознавал, что в любой момент где-нибудь на окраине обитаемых миров может мелькнуть искра вредоносной веры, пламя от которой будет способно поглотить целые планеты. И, кажется, такая искра в данный момент зарождалась на далекой Конкордии...

— Запомните, религия — это яд, который отнимает у людей свободу, — говорил парень с экрана. — Право выбора подменяется волей некоего высшего существа. Религия отчуждает человека от собственной природы и сущности. Она не имеет отношения к богу или высшей истине. Лояльность к религии — это страшная угроза нашему обществу.

Он закончил свою речь, и я оторвал взгляд от экрана.

Машина приближалась к Благбургу.

Когда Ралина зажгла последнюю свечу, Аустра поднялась уже высоко на небосводе и почти догнала Луну, свою сестру, или — подругой версии — соперницу. Металлический отблеск искусственного спутника вкупе с желтоватым светом естественного прекрасно освещали берег Белой. Лес на противоположной стороне реки был спокойным и каким-то сказочным. Глаза невольно искали могучее дерево с цепью, котом и прочими сопутствующими атрибутами.

Мы часто приходили сюда. Беседка на тихом безлюдном берегу будила во мне воспоминания о начале наших отношений, когда романтические настроения не позволяют отсиживаться дома, а выгоняют на улицу, на природу, в ночь.

— Знаешь, сколько тут свечей? — спросила она голосом, подобным звону серебряного колокольчика.

Я только сейчас задумался об этом и принялся считать их. Нужно было сделать это раньше, ведь кроме меня у Ралины была еще одна страсть — символизм.

— Можешь не утруждать себя, — она засмеялась, — я тебе и так скажу.

Она неспешно вернулась в беседку. Длинное белое платье слегка колыхалось на ходу, отсвечивая красно-желтым от пламени свечек.

— Их ровно тридцать четыре. Я подумала, что раз уж на свой день рождения ты будешь не дома, то хотя бы праздничный торт со свечками я могу тебе приготовить сейчас. А так как ты не любишь сладкое, то будешь довольствоваться только свечками. — Она присела рядом со мной и улыбнулась, больше грустно, чем весело. — Можешь считать, что берег — это и есть торт.

— Как мило, — сказал я и обнял ее за плечи. И правда — сырой гладкий песок в сумерках напоминал кремовое покрытие, а свечи на нем дополняли сходство с тортом.

— Я и подарок тебе заготовила.

— Правда? И что же это за подарок?

— Вот уж фигушки, — она прижалась лицом к моему плечу. — Получишь его, когда вернешься со своей Конкордии... Какое странное название — Конкордия! Язык сломаешь.

— В Риме была такая богиня — Конкордия, — ответил я на автомате. Конечно, сейчас мне хотелось говорить совсем о другом, о нашем будущем, а вовсе не о древнеримских богинях. Но я все не решался спросить Ралину о главном.

— Как странно. Люди не верят в богов, но называют в их честь целые планеты...

— Ну, не совсем — в честь. Мы не преклоняемся перед ними, это просто традиция — называть космические объекты именами мифологических героев...

Наконец я собрался с духом и решительно начал:

— Послушай, я должен сказать тебе кое-что важное... — Я замолчал, не зная, что говорить дальше, но после секундной паузы выпалил: — Милая, я не хочу, чтобы ты провела эти годы в ожидании!

Она подняла голову и заглянула мне в глаза.

— И что же ты предлагаешь? Выйти замуж за кого-нибудь другого? — На этот раз ее улыбка была озорной. — Глупенький, я люблю тебя.

— Я... ммм... я в том смысле, что...

Да, я не нашел слов чтобы ответить.

— Малыш, — прошептала она, — я просто усну. А ты будешь мне сниться. Это будут сладкие сны. А потом ты вернешься и разбудишь меня. А подарок, который приготовила, я подарю тебе на следующий день рождения. Ты же вернешься к своему тридцатипятилетию?

Я прикинул в уме, и у меня вышло, что если не произойдет ничего непредвиденного, то я вернусь на Землю в возрасте тридцати четырех лет и восьми месяцев.

— Да, должен успеть... — ответил я. — Просто я не хочу, чтобы ты гробила свое здоровье в...

Она прикрыла своей нежной ладонью мне рот и произнесла:

— Не решай за меня, что я должна делать, — она печально улыбнулась. — Я сама виновата в том, что полюбила светлячка...

Я замолчал. В каком-то смысле она была права. Незачем завязывать близкие отношения с человеком, который в любой момент может покинуть тебя на многие годы, а вернувшись, будет все таким же молодым.

Наверное, никто не сможет сказать, когда именно к нам привязалось это прозвище — светлячок. Но очень давно, это точно. Видимо, это было в те времена, когда выяснилось, что путешествовать на расстояния, измеряемые световыми годами, могут далеко не все, а лишь очень немногие представители человеческой расы. Скорее всего, тогда какой-то остряк и назвал носителей светового синдрома светлячками. Название прижилось.

Светлячки появляются на свет с частотой один младенец на несколько тысяч. Их врожденные качества не передаются по наследству, не зависят от национальной принадлежности и образа жизни их родителей. Обязательное обследование всех новорожденных позволяет выявить уникальных детей и поставить их на особый учет. Когда ребенку исполняется лет пять-семь, его родители, как правило, сдаются под натиском правительственных агентов от образования, навязчиво обещающих гарантии самого лучшего будущего для их чада, и отдают ребенка в специально созданные для таких уникумов интернаты.

На этом личная жизнь светлячка обычно заканчивается. Отныне он — лишь винтик в машине современной цивилизации. Важный, невероятно ценный, но все-таки винтик. Робот, возможно, решающий судьбы миллионов, но при этом не имеющий права выбора своей собственной.

Все потому, что межзвездная колонизация не может существовать без транспортных потоков между планетами, без взаимного обмена представителями этих планет. А на любом космическом корабле нужен экипаж. Многие посты в правительствах и спецслужбах колоний имеют право занимать только земляне. Исторически сложившись, такой порядок испытан временем и основан на здравом смысле. Без этого единое человечество рассыпалось бы на множество обособленных миров, не имеющих никаких связей между собой. Посредниками между мирами выступают светлячки, потому что только они в состоянии преодолеть световые года, разделяющие звездные системы.

В интернатах светлячкам с детства прививается понятие собственной природной уникальности и высокой гражданской нравственности. Дар оборачивается проклятием. Отныне система решает за нас, кем мы должны стать и чем будем заниматься. Выбор жизненного пути иллюзорен и ограничен специальностями, прямо связанными с межзвездными перелетами.

То же касается и личной жизни: мало кому удается найти свою половинку среди представителей себе подобных, создать полноценную семью и путешествовать вместе. В нашем отделе была парочка таких счастливчиков, шеф делал все возможное для того, чтобы не разделять их, в результате чего чета Родригесов работала в одном звене. Но этот случай был исключительной редкостью.

Теоретически можно было выйти из системы, уволиться с работы и попытаться начать другую жизнь. Но система никого не отпускает просто так. Сначала вас будут уговаривать, соблазнять более высоким уровнем заработка, всевозможными благами и привилегиями, потом в ход пойдут карательные меры административного воздействия и прямые угрозы в ваш адрес. Те, на кого и это не влияло, вдруг обнаруживали, что их никуда не берут на работу, что они лишены всяческих социальных и правовых гарантий. Зачастую это заканчивалось длительными сроками тюремного заключения по нелепым делам, а иногда и странными несчастными случаями с летальным исходом...

— Дорогой, что с тобой? — я увидел перед собой обеспокоенные глаза Ралины. — Где ты?

— Я... я просто задумался... — я пришел в себя и вернулся к ней. — Я подумал, что...

— Я знаю, — она прижалась ко мне. — Ты думаешь о чем-то плохом. Не нужно. Все будет хорошо. Ты вернешься вовремя. Ведь мы с тобой везунчики.

Везунчик. Я часто называл себя так в пору юности, когда еще не чувствовал себя заложником системы. Принадлежность к своей «касте» казалась мне счастливым предначертанием, несущим в себе только плюсы, а мир был полон средств для реализации моих идей и планов.

После интерната для меня были открыты двери практически всех земных учебных заведений: на специальности, так или иначе связанные с космическими путешествиями, светлячки поступали вне конкурса. Я выбрал знаменитый факультет ксе-нологии Стокгольмского университета.

Много позже, когда познакомился с Ралиной, я долго не мог понять, кого она мне напоминает. Все объяснилось после того, как узнал ее фамилию: в университете я учился с ее матерью, светловолосой шведкой немецкого происхождения. В этом нет ничего удивительного, если учесть, что с момента моего рождения на Земле прошло пятьдесят шесть лет. Мы были дружны с Ингой. Иногда я развлекал Ралину забавными рассказами о ее матери, которой, к сожалению, уже не было с нами. Не уверен, что практичная до глубины души Инга одобрила бы выбор дочери, если бы узнала, что та встречается со светлячком.

Получив степень магистра, я как-то сразу ощутил невостребованность своей специализации: уже на тот момент идея встретить братьев по разуму на просторах космоса не оправдывала аванса доверия и считалась утопической. Мы были одними из последних выпускников факультета, через несколько лет он закрылся ввиду отсутствия поддержки со стороны государства.

Почти сразу мне было предложено место в Центре Управления Религиями, специфика работы в котором (понимание чуждой логики религиозного фанатика) отчасти требовала навыков и знаний, полученных мною в университете. Недолго думая, я согласился.

В основном служба в ЦУР складывалась из инспекционных командировок на планеты Земной метрополии. Стандартный срок вахты — два-три земных года (в редких случаях — до пяти лет), в ходе которых команда из двух-трех инспекторов контролирует жизнь вверенной ей планеты. Дождавшись очередной смены, они возвращаются на Землю. Во время полугодичного «земного отпуска» инспектора отчитываются о проделанной работе и готовятся к новой командировке.

Когда я вернулся из своей четвертой межзвездной инспекции, на моем жизненном пути появилась Ралина. Надавив на шефа, я добился того, чтобы меня поставили на поездки внутри Солнечной системы. Ралина бросила свою работу, и мы отправились сначала в крохотную Марсианскую колонию, затем в жаркую Венерианскую Конфедерацию. Потом были неуютные Миранда и Каллисто. Ввиду близости этих планет, полеты на них были доступны для несветлячков, а сроки командировок инспекторов составляли по нескольку месяцев.

Но рано или поздно терпение шефа должно было лопнуть. Я всегда понимал это, но воспринимал как некую абстрактную угрозу, которая может произойти когда-нибудь потом, не сейчас, в далеком будущем. То же касалось и Ралины: она привыкла жить днем сегодняшним, не переживая о том, что может случиться завтра.

Вообще, она видела только положительные стороны во всем, в том числе и в наших отношениях. Например, ей просто до жути нравилось два раза в год отмечать мои дни рождения: по земному календарю и по счетчику личного времени (у каждого светлячка в руку вшит имплантат со сверхточными часами, которые отсчитывают биологический возраст своего носителя и выводят данные на стороннее электронное устройство).

— Все-таки жаль, что мы не сможем отметить твой день рождения вместе, — произнесла она тихо. — Но ничего, будут еще другие. И их будет много...

Я собрался сказать что-то в ответ, но потом передумал: не хотелось нарушать спокойствие и тишину ночной реки.

Космопорт находился южнее Урфинбурга, рядом со Стерсалимом.

До войны тут располагались три разных города. По сравнению с соседями, от военных действий они пострадали в меньшей степени, поэтому их промышленная мощь и стала основной силой, поднимающей разрушенную экономику региона. Со временем города росли, развивались и, в конце концов, слились в единую агломерацию, которую назвали Стерсалимом, составив это слово из кусочков названий трех городов.

Чтобы скоротать время в дороге, я принялся изучать отчеты Джонсона и Де Ловерга о произошедшем на Конкордии, но вскоре бросил это бесполезное занятие. Во-первых, за два года, что я проведу в полете, данные успеют устареть, выяснятся новые обстоятельства. Во-вторых, сухие сводки не давали ответов на интересовавшие меня вопросы. Проще будет обо всем расспросить Де Ловерга при личной встрече. А так как заняться сейчас все равно было нечем, я решил ознакомиться с информацией о самой планете.

Оказывается, терраформирование Конкордии было одним из самых успешных среди подобных проектов. Во многом это стало возможным благодаря тому, что изначально Конкордия очень походила на Землю. На сегодня же эти две планеты были настолько идентичны друг другу, что даже служебная документация поэтично называла их «близняшками». Из описания мой взгляд выловил только одно различие в физических характеристиках планет — на Конкордии гравитация составляла 107 хокингов, то есть на семь единиц больше, чем на Земле, что само по себе не столь уж существенно и коррекции не требует. В процессе инженерной перестройки можно изменить атмосферу планеты, флору и фауну, температурный режим и многое другое, но только не силу притяжения, поскольку она напрямую зависит от ее массы, а с этим параметром шутить не стоит.

Об этом писал еще Стивен Хокинг — гениальный ученый двадцать первого века, без фундаментальных трудов которого не было бы современной космонавтики, межзвездных путешествий, а следовательно, и благоустроенных планет. В своих исследованиях он сделал такой прорыв в будущее, что в его честь назвали единицу измерения силы притяжения, которая нашла широкое практическое применение в космологии. В этой шкале за 100 хокингов была принята гравитация Земли, как наиболее естественная для человека.

Очевидно, знаменитому физику было бы крайне интересно совершить путешествие, которое он предвосхитил в своих трудах и которое сегодня кажется обыкновенной банальщиной. Примерно такой же, как космопорт, к которому я приближался.

Здания космопорта представляли собой образцы стиля ретро: пластик и стекло, остроконечные башни синего и зеленого цвета. Внутри я прошел аутентификацию и проследовал мимо терминалов регулярных рейсов к самому дальнему — межзвездному. В общем зале было много туристов — их легко узнать по веселым лицам, глядя на которые я невольно позавидовал: для них через несколько часов начнется увлекательный полет куда-нибудь на жаркую Венеру или к потрясающим воображение кольцам Юпитера, и лишь нам, с кислым видом ожидающим своей очереди, предстоит повседневная рутина.

Авторизовавшись на терминале, от менеджера я узнал, что корабль почти готов к старту. Он помог заполнить необходимые документы и пожелал счастливого пути. Затем я вышел на стартовую площадку и увидел свой звездолет.

Это был огромный, белый с синими полосами, космический транспорт семисотметровой длины. Гордо задрав нос к небу, он ждал меня. Конечно, не только меня — рядом с суетившимися техниками особняком стояла горстка людей. Это были космические дальнобойщики. Именно с ними, на их корабле, мне и предстояло совершить прыжок через так называемое Космическое Веретено.

Дуга Комогорцева, которую чаще именуют Космическим Веретеном, — один из самых удивительных объектов во Вселенной. Это воображаемая кривая протяженностью много десятков (а возможно — сотен) световых лет, вокруг которой в определенном порядке располагаются не менее поразительные объекты — червоточины, или червячные дыры. На нашей Дуге было обнаружено несколько десятков червоточин, но, по всей видимости, их там намного больше. Более того, есть основания полагать, что самих Дуг — великое множество. Просто человечество пока не доросло до открытия остальных, ибо не шагнуло еще настолько далеко в космос.

Иногда Веретено, ввиду его дугообразности и в насмешку над гениальным астрофизиком, который открыл ее и закономерности расположения червоточин на ней, но не смог до конца понять и объяснить ее природы, называют «запятой Комогорцева», или «Ком-запятой». Сам непризнанный при жизни ученый (правильнее сказать — осмеянный, поскольку его открытие поначалу никто всерьез не воспринимал, а популярной издевательской характеристикой его таланта было «фарш в голове») предпочитал термин «веретено», поскольку вся эта система медленно вращается вдоль продольной оси.

Для более глубокого понимания устройства нашего мира, еще со времен Хокинга, учителя в школе приводят аналогию с раскатанным тестом. Если вообразить, что лист теста — это наша Вселенная или ее участок, а потом сложить этот лист пополам, то получится, что точки на его поверхности, которые только что были удалены друг от друга, оказались вдруг совсем рядом и даже соприкасаются друг с другом. В представлении современных ученых, эти точки и являются червоточинами, а Дуга — это проекция в наше измерение некоего объекта, частью которого они являются. К примеру, если бы вы проткнули лист теста, сложенный несколько раз, металлической спицей, то собрали бы несколько точек соприкосновения на одной линии. В такой аналогии спица и является Дугой.

Червоточина — объект, по физическим характеристикам весьма похожий на черную дыру. Существование червоточин предсказывал еще Хокинг. Каждая из них, опять же — в определенном порядке, связана со всеми другими дырами некими тоннелями, через которые можно пройти. То есть физическое тело, войдя в одну червячную дыру, неизменно появится из другой. В какой именно тоннель попадет тело, то есть из какой именно дыры оно появится на выходе, зависит от положения исходной червоточины относительно центра Веретена. Процесс возникновения и пропадания тоннелей назвали синхронизацией червоточин. Состояние дыры, когда она синхронизирована с другой, — фазой. На практике ученые и сотрудники транспортных служб используют формулировку вида: «червоточина А находится в фазе червоточины В»; это означает, что если в данный момент вы нырнете в дыру А, то вынырнете из дыры В.

Прошло не одно десятилетие, прежде чем людям удалось составить полные таблицы ежечасно меняющихся фаз червоточин, на основании которых смогли вывести эмпирические формулы для их правильного расчета.

Путешествие по тоннелям между дырами поражает воображение не меньше, чем сами эти дыры. Дело в том, что внутри тоннелей время течет совсем не так, как в привычном для нас мире, и напрямую зависит от скорости движения самого путешественника. Радиоволна, как и другие электромагнитные излучения, проходит один тоннель за период от нескольких часов до трех суток — в зависимости от того, о каком конкретном тоннеле идет речь. Современному звездолету, которому еще очень далеко до скорости света, нужно от двух до четырех недель — по часам, расположенным внутри самого корабля. Однако во всем остальном обитаемом мире за время, проведенное кораблем в тоннеле, пройдет от полутора до трех земных лет (речь идет, разумеется, о тоннелях и червоточинах, которые известны на данный момент нашей цивилизации). Практическое применение этого замечательного эффекта заставило ввести такие понятия, как абсолютное время (то, которое принято на Земле и других планетах) и относительное (то, которое показывают часы звездолета, пролетающего сквозь тоннель).

Все обнаруженные червоточины находились в окрестностях звезд, но при этом были удалены друг от друга на гигантские расстояния: многие десятки и сотни световых лет. Таким образом, полет через червячную дыру существенно сокращал не только саму дистанцию пути, но и время, затраченное на его прохождение.

Сложное устройство Дуги и червоточин не давало покоя многим умам прошлого и современности. Насколько я знал, по этому поводу существует более двух сотен научных и околонаучных теорий. Впрочем, отсутствие единого мнения не мешало человеку в практическом использовании червячных дыр.

Через два дня мы долетим до червоточины, расположенной за орбитой Марса и носящей имя египетского божества Ра, после чего совершим прыжок длиной в шестьдесят световых лет.

Когда я проходил мимо дальнобойщиков, один из них — рослый мужик с одутловатым лицом — отделился от общей компании, приблизился ко мне и спросил:

— В первый раз?

— Угу, — нехотя соврал я и остановился.

В ответ он пошло пошутил и представился.

Я не стал запоминать его имени, поскольку не видел в этом смысла. Во-первых, не люблю дорожные знакомства со случайными попутчиками. Во-вторых, большую часть полета собирался провести в криоанабиозе, поскольку терпеть не могу перегрузки во время разгона и торможения корабля, а также томительное ожидание конца путешествия.

— Может, когда поднимемся на борт, выпьем по этому поводу? — продолжал дальнобойщик.

— Не пью, — опять соврал я и продолжил свой путь.

Он неприязненно на меня посмотрел, вернулся к своим и принялся что-то громко рассказывать. Я прислушался к их разговору: как и ожидал, речь шла о выпивке и женщинах.

Дальнобойщики были как бы низшим слоем в «касте» светлячков. Многие из нас относились к ним как к паршивым овцам, портившим все стадо. В дальнобойщики попадали, как правило, за какие-то серьезные проступки или прегрешения. Их образ жизни — постоянные перелеты, криоанабиоз — не располагал к духовному и интеллектуальному росту. Так что, однажды попав в их число, вырваться на другую работу, к другой жизни было уже практически невозможно. «Сброд, — любил повторять Саша Тойвен, люто ненавидевший дальнобойщиков. — Отбросы общества».

Перед входом в звездолет я вновь остановился и обернулся.

Небо сегодня было особенно красивым — лазурная голубизна подчеркивалась тонкими перистыми облаками. На Конкордии такого не бывает, — с грустью подумал я и ступил на борт корабля.

В книге рассказывалось о похождениях кота, в которого переселился дух человека: бедное животное искало дом, в котором он когда-то жил. Повесть была скучной, и я задремал.

Однако вскоре проснулся. Причиной тому стала навалившаяся на меня тяжесть. Дышать было затруднительно, в ушах гудело. Я открыл глаза и прислушался к внутренним ощущениям. Ничего страшного не происходило, просто звездолет набирал скорость, за счет чего возникали перегрузки. Вполне терпимо и обыденно.

Чтобы взбодриться, я встал с кровати и прошелся по каюте. Корабль оказался вполне комфортабельным и чистым. Мои апартаменты напоминали номер в гостинице средней руки: тут имелось даже джакузи.

Я решил выпить кофе и долго не мог найти кружку: мне не сразу пришло в голову, что предмет, который вначале принял за небольшую модель звездолета, на самом деле является стилизованным под корабль бокалом.

Я налил себе кофе и принялся рассматривать необычный сосуд. Вначале у меня даже возникло желание приобрести нечто подобное: настолько изящным он мне показался. Синий, с тонкими белыми полосками и красным сердечком, по которому готикой было выведено слово «Виктория». Но потом я подумал, что фирменную, сделанную под заказ кружку мне вряд ли продадут, и в голову просочилась хулиганская мысль украсть ее.

Мне стало интересно — почему этот звездолет называется «Викторией»? На ум сразу пришло доблестное участие в каких-нибудь боевых действиях. Уж не тот ли это корабль, который вывез несколько тысяч раненых с осажденной террористами Миранды? Хотя нет, там вроде бы был военный крейсер...

Мои размышления были прерваны сигналом видеофона. Я ответил, и на экране появилась миловидная азиатка с белоснежным чепчиком на голове.

— Господин Шервинский, — сказала она тоненьким голоском, — это Митико из медицинского блока. Ваша криокамера будет готова примерно через пятнадцать минут. Когда вы сможете к нам подойти?

— Я уже выхожу, — торопливо ответил я. — Сейчас вот кофе допью и приду.

— Хорошо, — она улыбнулась, — буду вас ждать.

Когда через полчаса она закончила с моим медицинским обследованием и подошла к кушетке, на которой я лежал, моим первым вопросом был:

— А почему ваш корабль называется «Виктория»?

— В честь Виктории Белфаст, — ответила Митико, рассматривая какие-то диаграммы на бумаге. — Слышали про такую? Та самая, которая была на «Викинге».

— Да, слышал, — сказал я, немного расстроившись, что мои предположения насчет Миранды и военного прошлого звездолета не подтвердились.

Виктория Белфаст была первопроходцем космической колонизации. А кроме того, именно с ней произошел случай, который открыл новую страницу в истории земной экспансии.

Первые колонисты отправились в космос еще до войны. Человечество, стесненное высокой плотностью населения, рассчитывало расширить жизненное пространство за счет других планет. Идея была не нова: так поступали и раньше. Например, викинги в поисках новых земель разорили половину Европы и даже открыли Америку.

Вторая волна экспансии была связана с военными ужасами: люди справедливо рассудили, что конфликты возникают, как правило, из-за нехватки ресурсов и врожденной человеческой глупости, и направились в космос на огромных кораблях-городах, вмещающих в себя десятки тысяч мигрантов.

По большому счету, это были путешествия наобум. Десятилетиями они искали подходящие для заселения планеты. Найдя таковые, еще долгое время болтались на орбите вокруг них, подстраивая неблагоприятные условия среды обитания под свои требования. И только после этого внуки или правнуки тех, кто стартовал с Земли, высаживались на твердь, которая становилась их новым домом. Некоторые корабли доходили до своих целей, некоторые так и не дошли...

Виктория Белфаст — хрупкая девушка — была инженером на одном таком межзвездном ковчеге с символичным названием «Викинг».

Как это обычно бывает, самые великие открытия являются результатом череды случайностей и совпадений. Земляне, следившие за «Викингом», вдруг обнаружили, что иногда радиосообщения с него приходят подозрительно быстро: не через несколько лет, а за считанные часы. Возникло предположение, что это связано с прохождением сигнала через темные объекты, находившиеся на пути его следования: уже тогда широко высказывались мнения, что они имеют отношение к искривлению пространства-времени. Вскоре нашелся смельчак, решивший на собственный страх и риск проверить догадку, и направил свой небольшой катер, на борту которого была и отважная Виктория, прямо в червоточину...

Через несколько лет потерянный корабль, не подававший признаков жизни, обнаружили недалеко от Марса, его выловили и доставили на Землю.

«Безумству храбрых поем мы песню» — такая эпитафия выгравирована на надгробье бесстрашного капитана. Из всего экипажа выжил лишь один человек — Виктория. Позже, оправившись от потрясения, она описала все происходившее на борту: во время прохождения через тоннель она потеряла сознание, а очнувшись, была настолько шокирована видом погибших товарищей, что заперлась в багажном отделении и просидела там две недели, почти в полной темноте, питаясь найденными там консервами, — вплоть до обнаружения катера землянами.

Это происшествие показало, что скачки через пространство и время возможны. С другой стороны, появился ряд других вопросов: почему погибли почти все находившие на борту люди? Почему выжила именно Виктория?

Пытаясь обнаружить причину этого, девушку подвергли самым подробным медицинским обследованиям, которые поначалу результатов не давали. Казалось, что Виктория ничем особым не отличается от других людей: мозговое излучение тогда уже было известно, но его полярность открыта еще не была.

Мозговое излучение — особый вид энергии, генерируемый головным мозгом высших млекопитающих, таких как приматы, дельфины, кошки, собаки и некоторые другие. Считается, что именно эта субстанция является носителем разума и сознания. Впрочем, данное утверждение до сих пор спорно, о себе мы знаем еще меньше, чем о червоточинах. Через несколько лет исследований ученые обнаружили, что мозг Виктории излучает поле, которое по некоторым характеристикам не соответствует норме. Для обозначения этого показателя было введено понятие полярности. Как выяснилось, излучение положительной полярности, носителем которого является большая часть человечества, аннигилируется при прохождении через червоточину. Мозг, лишенный разума и функций высшей нервной деятельности, почти сразу погибает. В то время как излучение отрицательной полярности, которым обладала Виктория, совершенно никак не взаимодействует с полями внутри пространственно-временных тоннелей. Эта уникальная черта Виктории была названа световым синдромом.

Таким образом, хрупкая девушка стала первым клинически выявленным светлячком.

Человечество сразу оценило выгодную для себя особенность светлячков и нашло им достойное применение. Прежде всего, это касалось процессов, связанных с освоением космоса. Отныне вся предварительная работа — разведка новых систем, оценка и выбор планет, их терраформирование — возлагалась на носителей излучения отрицательной полярности. Теперь корабли с будущими колонистами отправлялись не в неизвестность, а во вполне комфортабельный, приспособленный для проживания дом.

Вообще, космос оказался щедрым на планеты земного типа. Практически вокруг каждой звезды имелся пояс жизни, в котором вращались одна-две планеты, более или менее похожие на Землю. Продвинутые технологии терраформирования также способствовали человеческой экспансии. На сегодня Земная метрополия состояла из тридцати семи обитаемых миров, еще четыре находились в стадии благоустройства, а два недавно открытых подходили по многим параметрам и ждали своего часа.

Почти везде человек сталкивался с теми или иными формами жизни. Где-то это была растительность, где-то — животные, где-то — нечто среднее между ними. Но в основном встреченные нами организмы принципиально не отличались от тех, к которым мы привыкли на Земле. Многие из них были весьма высокоразвитыми существами, а некоторые имели даже зачатки социальной организации. Однако, по нашим меркам, разумным из них никто не был, посему проблема вторжения в чужой мир перед человечеством не стояла. Терраформирование, которое зачастую приводило к вымиранию местных форм, также проходило с соблюдением этических норм: отстраивались заповедники-резервации, в которых строго соблюдались благоприятные для них условия. Все было направлено на то, чтобы ни один вид живого бесследно не исчез.

Вместе с тем отсутствие разумных обитателей других миров поначалу настораживало: теория Радулова, взяв за основу формулу Дрэйка, оценивала шансы существования таковых как очень высокие. Казалось, вот-вот сбудется давняя мечта человечества и мы встретим братьев по разуму. На каждой планете человек с надеждой искал какие-нибудь следы присутствия инопланетян (хотя бы в прошлом), но не находил их. В одно время широкое распространение получила версия, что высокоразвитые цивилизации прячутся от нас, играют с нами в «кошки-мышки». На это вроде бы должны указывать различные феномены, наблюдаемые человеком с древних времен и которые гипотетически могли быть творением рук пришельцев.

Но время шло, и споры вокруг парадокса Ферми сменились безоговорочным принятием Теории уникальной Земли. Популярная на заре освоения космоса ксенология медленно, но верно умирала ввиду своей ненадобности. В конце концов идея встретить братьев по разуму деградировала, и человек опять остался в одиночестве.

Митико обработала мою руку каким-то раствором и спросила:

— Вы готовы, господин Шервинский?

— Да, вполне, — отозвался я.

Она сделала мне укол снотворного. Почти сразу перед глазами поплыли разноцветные круги, которые сменились надвигающейся темнотой.

Я подумал о Ралине и почувствовал, как тоска сжимает сердце. Прежде чем я уснул, перед внутренним взором предстало ее грустное лицо. Ее губы шептали: «Я люблю тебя»...

Последние отчеты Де Ловерга с комментариями и наставлениями шефа я читал в дороге от космопорта до резиденции Главного инспектора Конкордии. Радовало, что тут в ходу были правила гостеприимства и мне предоставили машину с личным водителем. Иначе пришлось бы самому разбираться в управлении местных транспортных средств — бывали в моей практике такие казусы.

А все потому, что Митико из медицинского блока «Виктории» слишком легкомысленно относится к своим обязанностям. Первые подозрения в этом возникли у меня сразу после пробуждения от криоанабиоза, когда я, ежась от холода и растирая затекшие конечности, спросил ее:

— Как прошел прыжок через Веретено?

— Нормально, — ответила симпатичная азиатка, упорно отводя взгляд в сторону.

Мой вопрос о том, какое сегодня число, Митико сначала проигнорировала. Только когда я повторил его во второй раз, она назвала дату. Нехорошие предположения оправдались: прелестная докторша вывела меня из сна не за три дня до окончания путешествия, как я того просил, а всего лишь за несколько часов до этого.

— Скажите честно, вы просто забыли? — спросил я.

— Нет, конечно, дело не в этом... — смущаясь, ответила она, но по глазам я понял, что на самом деле именно так — забыла.

Я вспомнил, как громогласно и от души рассмеялся. На просьбы Митико не жаловаться на нее в вышестоящие инстанции, я уверил, что не буду портить ей жизнь, и чуть ли не бегом кинулся в свою каюту: времени до посадки звездолета оставалось совсем мало.

Первым делом я принял душ и изучил отчеты о течении анабиоза Ралины, которые доктора присылали мне все это время. Ее почти двухгодичное забытье проходило нормально, без происшествий: состояние стабильное, физиологическое старение организма в пределах ожидаемой оценки — примерно один месяц в год. Общее резюме: нет показаний для прерывания курса. С одной стороны, это радовало, с другой — вызывало чувство вины: я никак не мог простить себе того, что Ралина пошла на неприятную и вредную для здоровья процедуру из-за моей ущербности.

Да-да, ущербности — именно так я и подумал в тот момент.

Оставшееся до приземления время я провел в спортзале, восстанавливая тонус организма, и к: служебным делам приступил только в салоне машины. На квартиру, в которой мне предстояло жить, решили заехать позже — сначала я хотел познакомиться с Де Ловергом.

Из потока хлынувшей на меня информации я вычленил три основных момента. Первое: два года назад на Конкордии произошел религиозный бунт, который удалось подавить в кратчайшие сроки с минимальным количеством жертв. Зачинщики схвачены и отбывают заслуженное наказание. Второе: Джонсон погиб в авиакатастрофе, которую подстроили участники заговора. Третье: Джонсон симпатизировал заговорщикам и был против их преследования. Возможно, он бы преуспел в этом, но не смог ввиду своей смерти.

Был еще четвертый пункт: Де Ловерг получил благодарность за безупречную службу, что автоматически снимало с него всякие подозрения в некомпетентности и предвзятом отношении к Джонсону (тут я вспомнил опасения шефа). Но это обстоятельство вряд ли имеет отношение к делу.

«Молодец Де Ловерг, выкрутился, — подумал я, отбрасывая увесистую папку с документами в сторону. — В случае если я нарою тут что-нибудь, он всегда сможет спихнуть все на Джонсона. Мол, это Джонсон недоглядел, это он сделал неправильные выводы, это он во всем виноват! С другой стороны, что такого я мог тут нарыть? Дело о бунте закончено, виновные сидят в тюрьме. Как и те, что подстроили смерть Д жонсона. Расследование вел Де Ловерг, которому шеф объявил благодарность. Значит, шеф всем доволен, со всем согласен. Что тут расследовать-то? Пока я летел, тут уже все без меня выяснили. И шеф тоже красавец — подстраховался, послал меня сюда, а сейчас молчит: ни намеков на нерешенные вопросы, ни указаний к дальнейшим действиям. Зря только с Ралиной так жестоко поступили...»

Тем временем машина остановилась возле высокого, отливавшего синевой небоскреба.

— Мы прибыли, — объявил водитель и показал на здание. — Башня Художника. Я вас провожу.

— Художника? — не понял я, выходя из машины. — Почему — Художника?

— В ней живет Художник, поэтому и Башня Художника.

— Какой Художник? Как я понял, это — главный офис Центра Управления Религиями.

— Не вникайте, — он добродушно улыбнулся. — Это у нас так принято говорить. Местный колорит, если хотите...

Все время, пока мы поднимались в лифте, я ломал голову над тем, что он имел в виду. Но только когда вошел в кабинет Де Ловерга, понял, в чем дело: его кабинет, обширный, просторный, отделанный деревом, был весь увешан картинами. Полотен было множество — наверное, около тридцати. Большие и маленькие, пейзажи и портреты, точные цифровые копии картин известных мастеров и совсем мне не известные — вероятно, кисти кого-то из местных.

Сам хозяин кабинета и всего этого художественного богатства оказался высоким, несколько худощавым человеком средних лет с густыми вьющимися черными волосами до плеч. Как я и помнил, выражение лица у него было хитроватое, с тонкими, правильными чертами, а нос с горбинкой придавал ему одухотворенность и какую-то изысканность.

Настоящий француз, решил я.

Он встал из-за стола и, подойдя ко мне, представился:

— Кристоф Де Ловерг. Тут меня называют Художником.

— Андрей Шервинский, — ответил я и пожал протянутую руку. Мне хотелось что-то добавить, но было нечего.

И тут я окончательно все понял. В справочнике я читал, что на Конкордии человек, достигший совершеннолетия, должен выбрать себе второе имя, которым его впоследствии будут называть в неофициальной обстановке. Причем имя обычно выбирают из простых существительных. По всей видимости, на немногочисленных приезжих требование тоже распространялось, и Де Ловерг подобрал себе то, что соответствовало его увлечениям. Традиция, вначале показавшаяся мне ребячеством, вдруг взбудоражила мою фантазию, и я выпалил:

— А можно мне взять имя Исследователь?

Де Ловерг на несколько секунд смешался, но потом, стараясь не улыбаться, ответил:

— Разумеется. Как пожелаете. Скажите об этом Диггеру — это тот парень, который вас сюда привез, — он поможет зарегистрировать ваше второе имя. Вообще, по всем административным вопросам можете обращаться к нему. Пока не наберете свою команду, Диггер будет вашим личным помощником, поможет адаптироваться.

— Спасибо.

— Эх, черт побери, как я рад видеть вас на Конкордии! Я так устал быть тут один! Местные ребята, конечно, во всем мне помогают, но без товарища, своего, землянина, очень тяжело. Даже в отпуск не могу уйти. Ну, вы меня понимаете...

— Да, конечно. Кстати, можно «на ты».

— Отлично! Располагайся, Андрей! Чай? Кофе? Или чего-нибудь покрепче? Есть великолепное местное вино, не хуже бургундского...

Я сел в роскошное кожаное кресло возле стола и впервые за последние дни позволил себе расслабиться:

— Хм, бургундское... Пожалуй, немного.

Де Ловерг прямо засиял, в два шага оказался возле старомодного серванта и нырнул в него с головой — видимо, доставал что-то действительно редкое, спрятанное очень далеко.

— Как тебе Конкордия? — услышал я приглушенный голос.

— Неплохо. Ничем не отличается от Земли.

— Да, согласен. — Он вынул из серванта темную бутылку, два хрустальных бокала и вернулся к столу. — Летом тут немного жарковато, но это ничего, привыкнешь. — Он плюхнулся в соседнее кресло, разлил вино по бокалам и протянул один из них мне. — А так, вполне терпимо: сутки почти такие же, как на Земле, и год почти соответствует земному. Идеальная планета!

— За знакомство! — сказал я и сделал маленький глоток. Вино и в самом деле было неплохое, с легкой кислинкой.

— За знакомство! — он усмехнулся. — Вы, русские, так лаконичны!

Видимо, лицо у меня было все-таки озадаченное, потому что Де Ловерг стал серьезным и продолжил уже деловым тоном:

— Я знаю, что ты хочешь задать мне кучу вопросов. По твоему времени ты еще пару дней назад сидел в офисе и получал ценные указания от шефа. Я даже отчет заготовил, — он развернулся к столу, достал толстую папку и протянул ее мне, — заодно и сам освежил в памяти те события. Давай, спрашивай!

— Что же тут все-таки произошло? — спросил я и положил папку себе на колени.

— Хороший вопрос, — он задумался. — Начнем с того, что два года назад в семи городах Конкордии тысячи людей стали свидетелями странных событий: в течение непродолжительного промежутка времени они наблюдали оптические иллюзии колоссальных размеров. По описаниям, это были какие-то гигантские фигуры людей, которые появились ниоткуда, прошлись по крышам домов и исчезли. После этого, практически повсеместно, в большом количестве появились преступные элементы, которые толковали данные явления как проявление божественного присутствия. Ситуация развивалась стремительно, зараза молниеносно распространилась по всей Конкордии. Несколько тысяч человек были задержаны и осуждены... Мы вынуждены были применить самолеты. Фанатики организовали базу... или лагерь... я даже не знаю как это назвать — место в тайге, где поклонялись каким-то железякам. Вот туда-то мы и запустили пару ракет с воздуха. Предварительно, естественно, всех оттуда эвакуировали. В общем, тут такой дурдом творился... — Де Ловерг поморщился, показывая, какой дурдом тут происходил.

— Послушай, а вот эти оптические миражи, кто их устроил? Насколько я понимаю, доказать, что это дело рук фанатиков, так и не удалось?

— Можно и так сказать. — Он плеснул нам еще вина в бокалы. — Улики на этот счет были косвенными, и ни один террорист не признался в причастности к этому делу. Точнее, один признался, но потом оказалось, что он сумасшедший. Но, знаешь, опыт подсказывает, что это не так уж и важно. Бунт был — это факт. Фанатиков посадили — факт. После этого брожения в обществе сразу сошли на нет. Проблема была устранена. Так что вопрос, кто устроил это светопреставление, — второстепенный. Я думаю, что сами фанатики и устроили, просто доказательств мы найти не смогли.

— А что же все-таки с Джонсоном? — для очистки совести я решил задать все вопросы, какие у меня скопились.

— Охотник... — Де Ловерг прищурил глаза, разглядывая бокал на свет. — Знаешь, в последнее время он был каким-то странным. Даже не знаю, как это назвать. До конца я так и не понял, что с ним происходило. В один из первых дней он вылетел в тайгу, на базу этих сектантов. Решил на месте разобраться — что и как. Оттуда звонил мне постоянно, говорил загадками. Например, что ни в коем случае не стоит уничтожать базу, что это не то, что мы думаем. А когда я все-таки распорядился ударить по базе ракетами, Охотник рассвирепел, кричал, что мы уничтожили то, что так долго искали... После этого, когда он возвращался из тайги, один из фанатиков взломал программу пилотирования, и его вертолет упал в горах... — Де. Поверг налил нам еще по бокалу и залпом выпил. — Если честно, то у меня есть своя версия. Нехорошо, конечно, так говорить о покойниках, но мне кажется, что он был одним из участников этой акции: ведь организаторам такого масштабного мероприятия нужны были высокопоставленные чиновники. А у Охотника, как говорится, все карты были в руках. Видимо, он обещал им, что база не будет разрушена, для обеспечения безопасности туда и вылетел. А когда мы ее взорвали, они ему отомстили... — Он опять замолчал на полминуты. — Ну, это так, всего лишь мои предположения. Доказательств у меня все равно нет. Да и кому теперь какое дело до этого?

— Интересная версия, — протянул я.

— Не будем о грустном, — Де Ловерг улыбнулся своей хитрой улыбкой. — Если у тебя все, то я тоже хотел бы задать несколько вопросов. Как там шеф? Не болеет?..

Похоже, действительно в этом деле стоило поставить жирную точку. По крайней мере, разговор с Де Ловергом подводил именно такой итог.

По большому счету, мой выезд, сопровождавшийся драматическими событиями в личной жизни, терял смысл: — Художник вполне справился бы с возложенной на него миссией в одиночку. Тем более ждать следующую смену инспекторов ему (точнее — нам: я надеялся, что не задержусь тут) осталось совсем недолго: из донесений я знал, что шеф отправил команду на Конкордию уже через три Месяца после моего вылета. Таким образом, моя инспекция больше напоминала кратковременное выездное задание, что меня вполне устраивало: тем быстрее я вернусь домой, к Ралине.

Я взял у Де Ловерга несколько дней на адаптацию к местным условиям и отбыл. Покинув офис, я приступил к этой самой адаптации: для начала решил прогуляться по центру города, который носил красивое название Сильвия.

Небоскребы зеркальными громадинами уходили вверх. Узкие тротуары едва позволяли разойтись с редкими встречными прохожими. Все это было знакомым, живо напоминало земные мегаполисы, отчего на душе воцарилось спокойствие. Я неспешно спускался по какой-то улице вниз и размышлял о событиях, из-за которых сюда попал.

Религиозные фанатики готовили эту акцию не один год — это несомненно. Вполне вероятно, в этом была доля участия и Джонсона. Перед вылетом я навел о нем справки в отделе: его чудаковатость (по словам отдельных сотрудников — «придурковатость») удивляла многих. Есть мнение, что старик исчерпал доверие шефа, и инспекция на спокойную Конкордию должна была стать его последней командировкой. Надо полагать, что если бы шеф мог знать наперед, чем все это обернется, то ни в коем случае не стал бы делегировать эту миссию Джонсону.

Ну да ладно, решил я, не будем дискредитировать своих погибших товарищей. Шеф, конечно, будет ждать от меня результатов дознания по этому поводу, но мне очень уж не хотелось копаться в грязном белье Джонсона. Точнее — я попробую покопаться, но вряд ли удастся добиться каких-либо успехов: прошло слишком много времени, и если ничего до сих пор не всплыло, то и концы в воду, как говорится...

Слежку за собой я заметил почти сразу, как вышел из Башни Художника. Не могу сказать, что меня это хоть как-то обеспокоило. Во-первых, на расстоянии двух десятков метров за мной следовала машина с Диггером, который наотрез отказался оставлять меня одного, сославшись на строгий приказ Де Ловерга. Впрочем, я особо не сопротивлялся, потому что в случае каких-то неожиданностей Диггер был гарантом моей безопасности, да и вообще — на незнакомой планете полезно иметь провожатых. Во-вторых, за мной могли следить представители местных спецслужб, и в этом не было ничего странного: может быть, они обязаны следить за всеми приезжими. В-третьих, опыт показывал, что куда бы я ни прилетел, везде возникала очередь из желающих встретиться со мной как по служебным, так и по личным вопросам. И это было понятно: очень часто население колонии, замученное черствостью местных чиновников, видит во мне представителя могущественной Земли и ищет понимания именно у меня. Личность инспектора ЦУР не афишируется, но никем не скрывается — при желании можно ее выяснить и выйти с ней на контакт. Обычно большая часть вопросов и просьб, с которыми они ко мне обращались, не имела никакого отношения к моим служебным обязанностям, зато составляла весьма яркую картину происходящего на планете. Ну, и наконец, в-четвертых, девушка в сером деловом костюме, которая неумело делает вид, что рассматривает вывески и надписи на зданиях, но при этом упорно следует за мной уже три или четыре квартала, не вызывала во мне каких-либо опасений.

Мне показалось, что ее смущает присутствие Диггера. Я решил не форсировать события, а подождать, что она предпримет дальше, и вернулся к своим мыслям.

Шоу с миражами, надо признать, было очень оригинальной идеей. Я напряг память и припомнил, правда, подобные случаи, но тут все было намного эффектнее: гигантские фигуры в разных уголках планеты прошлись по центральным улицам и исчезли. Настолько нелогично и загадочно, что прямо дух захватывает. Как я понял, нашелся умник, который якобы догадался (по факту — это был один из сектантов, который инсценировал «прозрение»), что направления движения «странников» сходятся в одной точке на планете, за тысячи километров от мест появления фигур, в тайге. В отчете Де Ловерга говорилось о площадке в несколько гектаров, с вырубленным лесом и какими-то техногенными артефактами, которым поклонялись фанатики. Туда-то и потянулись всякие полубезумные проповедники.

Кстати, надо бы поподробнее изучить мифологию их веры, подумал я. Меня всегда интересовали культы, замешенные на постиндустриальных поверьях.

Тот факт, что команда Де Ловерга не смогла выяснить, кто именно создал эти миражи и управлял ими, говорит о ее мягкотелости. Понятно, что человек, признавшийся в этом, автоматически взял бы на себя вину за организацию всего бунта, а это уже другая статья уголовного кодекса, совсем с другими сроками, но людям Де Ловерга нужно было действовать пожестче. Пытки, конечно, запрещены и абсолютно неприемлемы, но есть ведь меры психологического воздействия, которые допустимы при проведении допросов подозреваемых в особо тяжком экстремизме...

Я все-таки решил выяснить, не следят ли за мной представители местных спецслужб, остановился и подождал, пока меня догонит Диггер. Увидев, что я с ним разговариваю, длинноволосая девушка в костюме заметно вздрогнула, развернулась и сделала несколько шагов в противоположную от меня сторону. Диггер связался с кем-то по видеофону и после двухминутного разговора на непонятном мне профессиональном жаргоне сообщил, что в организации слежки никто не сознался. Я поблагодарил его и продолжил свой бесцельный путь.

На некоторое время я потерял из виду свою светловолосую преследовательницу, однако через два квартала вновь заметил ее и продолжил резюмировать события минувшего дня.

Предположение Де Ловерга относительно причин, побудивших фанатиков убить Джонсона, мне показалось вполне правдоподобным. Такой сюжет известен, я бы даже сказал — банален. Вообще, поведение террориста — это всегда неожиданность. Загнанный в угол фанатик может выстрелить в спину своему помощнику в любой момент. Его подозрения во многом иллюзорны и не всегда основываются на логике. Правда, осужденный за убийство Джонсона сектант мотивов своего поступка не раскрыл, более того — он и вины-то своей не признал, что опять же говорит о недостаточной компетентности сотрудников Де Ловерга. Но доказательства виновности некоего Маринера были неоспоримы, и правосудие восторжествовало.

Вот еще один вопрос, отметил я про себя, нужно изучить досье этого самого Маринера. Неплохо бы составить его психологический портрет, чтобы было что показать шефу.

В целом, все это казалось мне не особо существенным. Вопросы, на которые не смог ответить Де Ловерг, сейчас уже вряд ли кого-нибудь интересуют, разве что шефа. Но в любом случае, раз уж мне выпало три месяца проторчать на Конкордии, я должен что-то делать.

Я слегка подустал от длинной прогулки и решил остановиться, чтобы посидеть где-нибудь. Кроме того, мне было жаль мою симпатичную попутчицу, которая безрезультатно пыталась найти возможность пообщаться со мной. Весьма кстати навстречу попалось небольшое кафе. Я попросил Диггера хоть тут оставить меня в покое, на что он нехотя согласился и вкратце проинструктировал меня о нормах поведения в заведениях Конкордии.

Внутри я присел за столик и заказал себе салат с местным, незнакомым мне названием и чашку чая. Кафе было уютным и практически ничем не отличалось от земных забегаловок: барная стойка, суетящиеся официантки, посетители, поедающие фаст-фуд.

Как я и ожидал, через несколько минут появилась моя таинственная незнакомка. Она оглядела помещение и, обнаружив меня, торопливо подошла к моему столику.

— Прошу вас, ни о чем меня не спрашивайте, — почти шепотом проговорила она. — Но, поверьте, это крайне важно.

После этого девушка положила передо мной сложенный вдвое листок бумаги и так же стремительно покинула кафе.

Я и бровью не повел: настолько обыденной была подобная ситуация. В послании наверняка содержится информация о каком-нибудь местом «заговоре» с участием как минимум губернатора или мэра этого города.

Я даже улыбнулся и развернул листок. На нем было напечатано следующее:

Я два или три раза перечитал записку и задумался.

Лаконично, но вполне понятно. Расчет на то, чтобы заинтриговать возможностью получить сведения по важному для меня делу. Де Ловерга, естественно, очернили и представили коварным вруном. Предсказуемо и избито. Классика жанра.

Конкордийцы были последовательны в устройстве быта: они назвали все месяцы своего календаря производными от латинских числительных. Квинтабрь соответствовал пятому месяцу. С какого года начиналось их летоисчисление, я не знал, да и не стремился узнать — может, с момента открытия планеты, может, с начала ее заселения.

Я достал из кармана видеофон и открыл в нем ежедневник. 14 квинтабря — это сегодня. До назначенного мне свидания оставалось почти пять часов — вполне достаточно, чтобы успеть посетить квартиру, привести себя в порядок и отдохнуть.

Вопрос только в том, пойду ли я на встречу? Ведь наверняка этот Альбатрос ничего толкового мне не сообщит. Скорее всего, это какой-нибудь местный параноик, которому на каждом углу мерещатся теории заговора.

Мне принесли заказ.

Видно будет, решил я и занялся салатом.

Сложно сказать, что подтолкнуло пойти на назначенную мне Альбатросом встречу. Возможно, я сделал это для очистки совести. Или просто поддался своему любопытству.

Диггер долго возражал против моего решения: по его мнению, «Пропавший Звездолет» пользовался нехорошей репутацией. Мне пришлось даже выдумать небольшую историю о старой знакомой, якобы назначившей мне свидание в баре. Сейчас Диггер по моей просьбе сидел в машине на улице. Каждую четверть часа он заходил внутрь, чтобы оценить ситуацию своим взором. Небось, еще известил местную полицию о моем присутствии в их районе, чтобы те на всякий случай были наготове.

Я взглянул на часы: 20.47. По правилам этикета, Альбатросу пора бы уже появиться.

Тем временем принесли мой заказ. Пиво оказалось неплохим, с легкой горечью. Креветки, выращенные в конкордийском океане, тоже вполне соответствовали моим предпочтениям.

Сам того не желая, в голове я строил догадки по поводу предстоящей встречи. Чисто из принципа я не стал делать запросы относительно выяснения личности Альбатроса, чтобы непредвзято оценить ту информацию, которую он сообщит. Мне импонировало, что до этого момента он действовал весьма грамотно и осторожно. Он не стал выходить на меня через электронные средства общения — ведь Де Ловерг, которого он явно опасается, наверняка имеет доступ к этим каналам: может прослушать звонок, прочитать письмо. Также Альбатрос не стал являться на первую встречу самостоятельно, а подослал подставное лицо: в случае, если бы я поднял шум во время того, как блондинка в деловом костюме передавала мне его послание, он имел время и возможность скрыться. А сама девушка — скорее всего, человек наемный, не в курсе того, кто он такой и как его найти. С другой стороны, он подписался под запиской, то есть как бы показал свою искренность. Не важно — своим именем или чужим, главное — подписался. Опять же, на Конкордии людей с именем Альбатрос может быть несколько десятков, а может, и сотен, так что он может легко выкрутиться, если его все-таки по каким-либо причинам схватят. Единственный сомнительный момент в этой истории был связан с Диггером, который сегодня днем, как и я, мог заметить слежку и сообщить об этом Де Ловергу. Но других возможностей заявить о себе у Альбатроса, по всей видимости, не было, и ему приходилось рисковать...

Я поймал себя на мысли, что строю предположения на пустом месте: у меня слишком мало информации, чтобы делать какие-то выводы. В конце концов все это могло оказаться ничего не значащей ерундой или бредом какого-нибудь чудика.

Я осматривал помещение бара, выискивая подозрительных людей, которые могли хоть как-то походить на скрывающегося подпольщика, но не находил таковых. Посетители вели себя естественно: пили горячительные напитки и развлекались. Пожалуй, только компания в углу привлекала всеобщее внимание, да и то по другим причинам — разгулявшиеся подростки вели себя излишне шумно и слегка вызывающе.

В 21.20 я понял, что встреча не состоится. Это разочаровало и раздосадовало меня. В голову лезли мысли о нелепом розыгрыше. Маловероятно, конечно, но все это могло быть подстроено Де Ловергом: подкинул мне записку провокационного содержания, чтобы испытать мою подозрительность. А еще таким незатейливым способом он мог проверить уровень доверия к себе: ведь в послании было прямо сказано о нем, причем в крайне нелестной форме: «Де Ловерг обманывает Вас». Своим визитом в «Звездолет» я показывал, что не верю в его трактовку событий двухгодичной давности.

Последняя мысль, при всей своей надуманности, совсем испортила мне настроение. Если это и действительно так, то я попал в крайне дурацкую ситуацию, из которой нужно срочно выбираться. Но как?

Я поразмыслил и пришел к выводу, что не потерять лицо в создавшемся положении могу только в одном случае: если сам выясню, кто такой этот Альбатрос, найду его и встречусь с ним. А потом я могу говорить Де Ловергу, что решил самостоятельно разобраться со злоумышленником, хотевшим вбить клин в отношения двух инспекторов.

Задача, надо сказать, не из легких. Ввиду того, что на Конкордии людей с именем Альбатрос может быть достаточно много, я решил начать поиск сразу с баз данных местной полиции и ЦУР, пароли на доступ к которым мне днем дал Де Ловерг.

Я заказал еще пива с солеными орешками и открыл свой видеофон, который имел все функции компьютера и выход в местную сеть.

Досье на Альбатроса не было. Точнее, они были, но все четверо найденных мною Альбатросов не подходили: двое давно умерли, другие двое отбывали свои сроки в тюрьме — один за кражу, другой за разбойное нападение. Я решил оставить их в покое и вернуться к ним только в том случае, если ничего более существенного найти не удастся: приятно знать, что последняя возможность, пусть даже самая маловероятная, все-таки имеется.

В делах, связанных с религиозным бунтом и смертью Джонсона он тоже не фигурировал. Я просмотрел досье на Джонсона, Де Ловерга и даже Диггера, но так ничего и не добился: упоминаний о каком-либо Альбатросе там не было. Я попробовал более сложные запросы с сопряженными между собой условиями поиска, но вновь безрезультатно.

Примерно через полчаса, когда кружка с пивом опять опустела, я понял, что пытаюсь найти иголку в стоге сена. Причем не факт, что эта иголка вообще существует.

Я подозвал официантку и попросил еще пива.

— Темное, — уточнил я.

Пытаясь отыскать хоть какую-то зацепку, я еще раз открыл дело о гибели Джонсона и замер от удивления. Готов поклясться, что несколько минут назад, когда просматривал материалы, на титульной странице, где указываются различные статистические данные о деле, количество фигурантов было другим: я точно не запомнил предыдущее число (незачем мне было его запоминать), но оно заканчивалось не на двойку, а на тройку. Это абсолютно точно, мою визуальную память не провести. Иногда я, сам того не желая, фиксирую различные мелочи, и, кажется, сейчас такая мелочь оказалась очень даже существенной деталью.

Но ведь такого не может быть! Фигурантов в деле может стать больше — например, когда всплывают новые обстоятельства, добавляются какие-либо показания. Но не меньше, тем более в таком старом деле, да еще и закрытом.

Я откинулся на спинку кресла и попытался найти этому правдоподобное объяснение.

Это мог быть глюк в программе. Такое иногда происходит, но достаточно редко. Логичнее было предположить, что кто-то в данный момент производит изменения в базе данных, точнее — подчищает ее, вырезает из нее куски.

Но кто? Удалить материалы из полицейской базы могут только ответственные за это сотрудники, уровень доступа которых позволит им это сделать. Добавить протокол или дело может чуть ли не любой рядовой патрульный, а вот удалить — нет, на это нужны особые права. Подчищают обычно в ходе архивирования, когда приводят базу в порядок, удаляют различные не относящиеся к делам данные, ошибочно заведенные странички и прочую чепуху...

Холодный пот выступил у меня на лбу. Базу не удаляли, к ней ограничивали доступ! Вне всякого сомнения, кто-то сейчас планомерно закрывал доступ моей учетной записи к каким-то определенным материалам. Это было вполне возможно, ибо ограничить доступ может тот, кто его предоставил. Причем если этот кто-то ограничил доступ к некоторым страничкам дела об убийстве Джонсона, он мог то же самое сделать и с досье на Альбатроса. Он может вычистить любое упоминание о нем из всех мест, куда я мог обратиться в своих изысканиях. Он мог сделать так, чтобы досье Альбатроса даже не обнаруживалось поисковиком. И делал это он явно второпях, грубовато и топорно — ведь мог позаботиться о том, чтобы при удалении фигурантов из дела, их количество на титульном листе не изменялось...

Я сделал несколько больших глотков из кружки и понял, что вряд ли поверю в это до тех пор, пока у меня не будет неопровержимых доказательств. Однако добыть их было еще большей трудностью. Ведь этот кто-то, ограничивший мне доступ к материалам программно, сделает все, чтобы я не получил этот доступ физически. Надо полагать, мои коллеги проинструктированы и не дадут мне возможности воспользоваться своими аккаунтами, чтобы проверить эти предположения. Уж точно не стоит обращаться с такой просьбой к Де Ловергу или Диггеру. А обратиться больше было не к кому.

Я задумался о Диггере. Уговорить его вряд ли получится. Сказать, что мне необходимо найти знакомую, которая не пришла на свидание? На это у меня есть своя учетная запись. Прикинуться пьяным и сказать, что забыл пароль? Он ответит, что можно это сделать утром, на трезвую голову. Поставить себя в экстремальную ситуацию, не терпящую отлагательств?

Хм. В этом что-то есть.

В моей голове возник план, как можно было провернуть эту махинацию. План, сопряженный с некоторыми неприятными моментами, но он должен был сработать.

Времени на обдумывание особо не было, и я решил действовать.

В первый и последний раз, Андрей, сказал я себе и заказал три рюмки водки. Выпив их, влил в себя остатки пива. Когда я понял, что дошел до нужного состояния, встал из-за стола и пошел в сторону туалета. Меня ощутимо шатало, однако я не сопротивлялся этому, наоборот, намеренно качался из стороны в сторону.

Проходя мимо шумной компании подростков, я оступился и со всего размаха завалился боком на их столик.

Послышался звон бьющейся посуды и еще какой-то шум, а дальше все было как в тумане.

Мне помогли подняться на ноги. Ошарашенные подростки в упор разглядывали меня.

— Проклятые ублюдки! — заорал я во весь голос.

Первый удар пришелся в подбородок, второй — в левую щеку.

Я упал и услышал где-то рядом голос Диггера:

— Вы все арестованы! Андрей, ты цел?

Когда он уже вытаскивал меня на улицу, появились люди в синей форме. Диггер обменялся с ними всего лишь парой фраз, и нас отпустили.

— Черт возьми, Диггер! — преувеличенно пьяным голосом кричал я у него в машине, когда мы тронулись. — Какого черта ты забрал меня оттуда? Это было покушение! Я тебе точно говорю! Нужно вернуться и всех их задержать! Сейчас я их найду! Я скажу тебе их имена! Они следили за мной, Диггер!

Я три раза набрал неправильный пароль для входа в базу на своем видеофоне, и после того, как моя учетная запись была заблокирована, ткнул им в лицо Диггеру.

— Вот видишь, они уже заблокировали мой доступ! — коверкая слова, произнес я. — Мне нужно их найти, дай мне свой компьютер!

Видимо, я настолько хорошо играл роль пьяного идиота, что Диггер решил со мной не связываться, ввел на портативном компьютере Свой пароль и развернул его в мою сторону.

— Проклятая планета! — бормотал я, вбивая в поисковике «Альбатрос».

Мои ожидания оправдались: в базе данных Альбатросов оказалось пятеро. Официальное имя нужного мне человека было Александр Юддэн. Я запомнил это и вернул компьютер Диггеру.

Я узнал главное и не хотел больше ни о чем думать. Ужасно болела голова.

— Чертова Конкордия! — выругался я. — Поехали домой!

— Мы туда и едем, — невозмутимо ответил он.

Что предпринять дальше, я придумаю утром. А сейчас мне жизненно необходимо отдохнуть, решил я, открыл окно и высунулся наружу. Меня вырвало.

В квартире я принял несколько таблеток, добрался до кровати и прямо в одежде лег спать.

Каждая планета Земной метрополии отличается от других своим государственным устройством: где-то это одно государство, где-то несколько. Да и колониями это многообразие миров называлось по традиции. Фактически же каждая планета была вполне самостоятельна, с Землей их связывали разнообразные федеративные и конфедеративные отношения. Это обусловлено принципами независимости и самоуправления, которые были провозглашены в начале межзвездной экспансии.

Такое содружество государств, вкупе с культурно-исторической уникальностью развития каждой планеты приводит к ситуациям, которые могут показаться абсурдными. Чего стоит хотя бы Боккорийская Империя, где монарх вовсе не получает титул и власть по наследству, а избирается посредством всеобщего прямого голосования. Или, к примеру, Розовина — планета, на которой остро стоит проблема перенаселения: тамошнее правительство не только штрафует семьи за появление «лишнего» второго ребенка, но и всячески поощряет однополые браки, поддерживает пропагандирующие их культурные и общественные течения. Помнится, когда шеф решал, кому инспектировать Розовину, все как один отказывались туда лететь. Толерантность, конечно, является социальной нормой, но кроме Корделии Вудс все в нашем отделе придерживаются более традиционных взглядов в этом вопросе.

Землян зачастую считают вездесущими и сующими нос не в свои дела. Время от времени в парламентах различных государств раздаются возгласы негодования, требующие избавиться от надоевшей гегемонии Земли и объявить полную независимость от нее. Однако светлячки — представители прародины человечества — не дают вредным идеям развиться, и дальше разговоров дело не заходит.

Удаленность миров друг от друга приводит к тому, что их жизнь акцентирована на самих себя, ибо большая часть их эгоцентричных обитателей никогда не покидала пределов своей системы и в обозримом будущем не сможет это сделать. По крайней мере до тех пор, пока не будет изобретена возможность отправить носителя мозгового излучения положительной полярности в межзвездное путешествие.

Эта обособленность приводит к появлению своих, местных традиций и социальных устоев, которые своеобразны в каждом мире и не повторяются между собой.

Конкордия не была в этом исключением. Я уже познакомился с некоторыми здешними порядками и теперь привыкал к очередному из них: на Конкордии при общении с незнакомыми людьми принято вначале называть свое имя. Это касалось общения с любым собеседником, даже с обслуживающим вас персоналом.

Именно это в первую очередь я и сделал, когда на следующее утро заказывал еду по видеофону.

Такое общение вызывало во мне внутренний протест: кому какое дело до того, как меня зовут? Однако с этим приходилось мириться: не представиться было верхом неприличия, за это можно было нарваться на скандал.

Я принял душ, после чего внимательно рассмотрел в зеркало свою физиономию. Левый глаз опух, во всю щеку красовался синяк. Болели скулы и виски. Пришлось наложить на лицо заживляющий крем и выпить обезболивающего.

Расхаживая по квартире, я открыл пакет с кефиром, который мне уже успели принести, затем плюхнулся на диван и включил стереовизор. Показывали новости. Пойдет, решил я и, попивая кефир, начал подводить итоги вчерашнего дня.

Итак, некто по имени Альбатрос жаждал встречи со мной. Вероятно, он располагал какими-то сведениями относительно гибели Джонсона. До места встречи он так и не дошел — очевидно, этому помешала некая третья сторона, которая сразу после этого начала подчищать базу данных, вырезая оттуда все упоминания об Альбатросе, дабы я не смог найти его. Таким образом, напрашивается вывод, что сведения, известные Альбатросу, все-таки имеют ценность, раз уж его никак не подпускают ко мне, что, в свою очередь, указывает на необходимость встречи с ним. Надеюсь, он еще жив, мрачно резюмировал я.

Я попробовал очертить круг людей, которым мог доверять, и понял, что нахожусь в этом круге пока в одиночестве.

Что касается Де Ловерга, то во мне не было уверенности, что он как-то причастен ко всему происходящему. По сути, только записка Альбатроса намекала на его след в этом деле, однако пока я не встречусь с последним, делать выводы относительно Де Ловерга рано. Вместе с тем я решил не делиться с Де Ловергом своими соображениями и посвящать его в свои планы — по крайней мере до того момента, как, опять же, не встречусь с Альбатросом.

Диггер, как человек, выполняющий приказы Де Ловерга, также выпадал из круга моего доверия.

Для удобства я ввел в задачу еще некую сторону, которая чинит мне препоны. Вероятно, это люди, каким-то образом связанные с местной полицией. Их планы и цели оставались для меня загадкой.

Отсутствие полноценного доступа в базу данных лишало меня самого главного инструмента расследования. Ведь любой отчет, любое дело теперь вызывали во мне скептицизм ввиду вероятности того, что их уже подчистили от важных материалов и деталей. А так как я не доверял никому на этой планете, обратиться с просьбой предоставить полные права на просмотр базы мне было не к кому.

Разве что только на Землю. Вряд ли, конечно, но, не исключено, что они имели какую-то возможность помочь мне в этом вопросе, не потревожив конкордийских полицейских и Де Ловерга. Кроме того, мне было приятно осознавать, что есть люди, кому я еще могу доверять, и что мое общение с ними происходит с использованием особого способа шифрования данных, который практически недоступен для взлома.

В следующие полчаса я сочинял отчет для шефа. Я объективно и обстоятельно описал ему сложившуюся ситуацию и предшествующие ей события. Отдельно изложил свои соображения насчет Де Ловерга и неких недоброжелателей. Пожалуй, ключевым моментом тут было, что база данных — полицейская; соответственно, Де Ловерг вряд ли может редактировать права доступа к ней. Пометив срочность сообщения как самую высокую, я отослал его.

Я прикинул: до Земли радиоволны идут двадцать два часа, значит, ответ придет не раньше чем через двое суток.

Пора было приступать к решительным действиям. Я сел за поиски Альбатроса, но тут раздался сигнал видеофона. Я взглянул на экран — это был Де Ловерг — и ответил:

— Привет, Кристоф!

— Доброе утро, Андрей! — Он был явно чем-то озабочен: постоянно покусывал верхнюю губу и отвлекался, поглядывая куда-то в сторону. — Ну и вид у тебя!

— Да, вчера немножко не угадал с компанией... — наобум ответил я.

— Да, я в курсе. Я уже имел разговор с начальником полиции Сильвии. Черт возьми, что ты там устроил?

Я понял, что без нагоняя тут не обойтись. Нужно было оправдываться, и я начал:

— Они первые на меня напали! Я даже защититься не смог!

— Вот как? А мне сказали, что инициатором потасовки был ты. И что ты был вдрызг пьян.

— Неправда, я был лишь слегка навеселе. Спросите у Диггера.

— Как раз таки Диггер и сказал мне это... — Де Ловерг испытующе на меня посмотрел. — Он сказал, что ты чуть не сломал его компьютер, когда искал в базе имена этих бандитов.

Так-так. Это означало, что Диггер не стал проверять историю запросов со своей учетной записи, а рассказал все, что видел: пьяный Андрей в поисках воображаемых злодеев. А Де Ловерг поверил Диггеру и не стал проверять его слова. Следовательно, они еще не знают, что я догадался о махинациях с базами данных (если, конечно, они вообще в курсе, что мне урезали права). Неплохо, подумал я и произнес:

— Это преувеличение, не ломал я его компьютер. — Мне приходилось продолжать играть роль идиота, на этот раз уже трезвого.

— Надеюсь, ты не подозреваешь ребят из кафе в покушении? Дело в том, что их отпустили из полиции еще вчера.

— Нет, не подозреваю. Должен признать, что я ошибся, — я придал лицу выражение глубокого сожаления.

— Андрей, ты разочаровываешь меня!

— Извини, постараюсь сделать так, чтобы этого больше не повторилось.

— У тебя все хорошо? — Кажется, он смягчился.

— Да, вполне... Послушай, Кристоф, тебе знакомо такое имя — Альбатрос? — спросил я, внимательно вглядываясь в экран.

— Альбатрос? — Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он отвел глаза в сторону и вверх, пытаясь вспомнить. — Не припомню такого. А что? Может, пробить по базе?

— Нет, не стоит. Я сам разберусь.

— Как скажешь. Кстати, Диггер говорил, что твой аккаунт заблокирован. Я звонил в полицию и попросил их, чтобы они его разблокировали.

— Спасибо, Кристоф.

— Не за что. Будут вопросы — звони.

— Конечно. Всего хорошего.

— Пока.

Экран погас.

Я попытался проанализировать наш разговор. Если Альбатроса вчера не пустили в «Звездолет» по распоряжению Де Ловерга, то он не может не помнить о нем. С другой стороны, он так правдоподобно вспоминал это имя, что я ему поверил. К тому же мою учетную запись разблокировали полицейские...

Все это говорило о том, что все-таки Де Ловерг тут ни при чем, а есть у меня некий недоброжелатель из полиции.

Ладно, хватит строить домыслы, подумал я, нужно искать Альбатроса.

Я не стал обращаться к базе, а сразу просмотрел вчерашние полицейские сводки. Находка не заставила себя долго ждать: вчера около семи часов вечера в центре Сильвии задержан подозрительный человек, при досмотре у него были обнаружены наркотики. Его доставили в отделение, где личность была установлена, им оказался Александр Юддэн (второе имя — Альбатрос).

Итак, все встало на свои места.

Я уточнил местонахождение Альбатроса и позвонил Диггеру: пора было встретиться с этой загадочной личностью.

Человеческий прогресс зашел далеко. Мы шагнули в космос, раскрыли тайны Вселенной, заглянули в глубь природы человека. Но не придумали чего-то более умного, чем лишение свободы для наших преступников. Все осталось таким же, как много тысячелетий назад. Наверно, тюрьмы в Древнем Риме или Египте были такими же сырыми и холодными, как то учреждение, в котором я оказался: гулкие коридоры, серый бетон стен.

Сотрудник охраны открыл передо мной тяжелую стальную дверь и вопросительно на меня посмотрел.

— Благодарю вас, — сказал я и прошел внутрь.

— Еще что-нибудь? — в его голосе послышались заискивающие нотки: видимо, не каждый день в этих стенах появляется инспектор ЦУР.

— Нет, спасибо. Если что-нибудь понадобится, я вас позову.

Дверь за мной закрылась. Я посмотрел на человека в наручниках, который сидел за столом.

Альбатрос выглядел именно так, как я себе его представлял: широкие плечи, длинные прямые русые волосы. Крупные черты лица говорили о его решительности и бескомпромиссности.

— Здравствуй, Альбатрос! — сказал я.

— Здравствуйте, Андрей! — сказал он хриплым голосом, как мне показалось, с легкой насмешкой. — Я уже заждался. Можно сказать, не чаял свидеться, — он улыбнулся.

Я сел на стул напротив него и, сцепив пальцы в замок, положил руки на стол.

— Ну что же, я тут. И готов тебя выслушать. Ты так рвался рассказать мне что-то...

— О нет, — он опять улыбнулся, на этот раз с явной издевкой, — сейчас обстоятельства изменились. Теперь первый шаг за вами.

— То есть?

— Вы же не сомневаетесь в том, что наркотики мне подбросили? Причем именно тогда, когда я шел на встречу с вами.

— Нет, не сомневаюсь.

— Значит, сочтете своим долгом вытащить меня отсюда, не так ли? Я думаю, вам это под силу.

Хитёр, подумал я. Хотя правильнее сказать — умён.

Вероятно, Альбатрос все-таки был невысокого мнения о моих моральных принципах, потому что я собирался вызволить его из заключения даже в том случае, если он мне ничего не расскажет. Но раз уж он начал, я тоже решил поторговаться.

— Думаю, я могу это устроить. Но хотел бы знать, что получу взамен.

— Ответы на мучающие вас вопросы. За ними вы и прилетели сюда.

— Все это хорошо, но хотелось бы конкретики. Что за вопросы?

— Я расскажу лишь часть. Прошу понять меня правильно: вы все равно не поверите в то, что я собираюсь поведать. Я бы, наверно, и сам не поверил. Поэтому сейчас расскажу только самые правдоподобные вещи, остальное — когда мы выйдем отсюда и доберемся до того места, где я смогу предъявить вам доказательства своих слов.

— Альбатрос, ты говоришь загадками. Мне нужны факты. Я весь внимание. Начинай.

Я расположился удобнее и принялся слушать. Я готов был к тому, что он опять начнет водить меня за нос, но его рассказ оказался вполне конкретен.

Альбатрос и Маринер (тот самый, который в данный момент отбывал срок за убийство Джонсона) были давно знакомы и работали в одном месте — в научно-исследовательской лаборатории, по образованию оба были физиками.

— Мне стоило раньше догадаться о том, что ты как-то с ним связан, — с горечью проговорил я. — «Сказание о старом моряке»...

— Точно так. Мы оба с юных лет увлекались древнеанглийской поэзией, особенно в пересказе более поздних авторов, — подтвердил Альбатрос, — из этой поэмы мы и взяли себе вторые имена.

Когда два года назад по Конкордии, как он выразился, «прошлись эти штуки», они находились в Ротоне — одном из городов, где наблюдались миражи. В этом не было совпадения, просто там располагалась их лаборатория. Необычный феномен привлек внимание любознательных ученых, и они решили его исследовать. Собственно, они — одни из немногих, кто подошел к этому вопросу с научной точки зрения.

— Людям свойственно придавать сверхъестественное значение тому, что они не способны объяснить в рамках своей узколобой логики, — пояснил Альбатрос. — Поэтому у истоков любого неизвестного до сих пор явления вначале появляется безумный проповедник с крестом, а уж потом ученый с линейкой. Впрочем, иногда ученый так и не появляется.

Они проследовали по направлению движения гигантских голограмм и несколько дней шли пешком по лесу. В этом им помогло некое электромагнитное поле, которым сопровождалось «шествие». По словам Альбатроса, они сразу поняли, что это не просто голограммы, а нечто более весомое. Детали этих изысканий он обещал открыть позже, чтобы сейчас не путать меня.

Наконец они нашли «временную стоянку», где располагалось некое оборудование, с помощью которого, по оценкам Альбатроса, и было устроено это «преставление».

— Уверяю вас, — с увлечением рассказывал он, — это явление не имеет никакого отношения к религии в целом и к фанатикам в частности. Фанатики никак не замешаны в организации этих... э-э-э... фантомов. Более того, им такие вещи вообще не снились.

«Временная стоянка» находилась в нескольких километрах от Ротона. Пробыв там какое-то время, Маринер оставил Альбатроса проводить дальнейшие исследования, а сам отбыл на «основную базу» — то место в тайге, о котором упоминал Де Ловерг. По его словам, именно Маринер первым обратил внимание на то, что все семь «шествий» направлениями своих движений сходились в одной точке.

— Почему же о «временной стоянке» нет никаких упоминаний в официальных источниках? — спросил я.

— Потому что кроме нас о ней никто не знает. Такие «стоянки» есть возле каждого города, где проходили «шествия», и впоследствии я посещал некоторые из них. Однако никто кроме нас даже не удосужился попробовать найти их. Вначале мы обрадовались, что никто не мешает нам в наших исследованиях. А потом пожалели об этом: если бы мы сразу заявили о своих находках во всеуслышание, может быть, общественное мнение не позволило бы им представить произошедшее в своем свете. Позже, когда началась шумиха, мы с Маринером пытались рассказать об этом, но было уже поздно — все думали, что это дело рук религиозных фанатиков, — произнося последние слова, он недовольно скривил лицо. — А когда я понял, что за такие речи могу пойти за решетку вслед за Маринером, я замолчал до лучших времен. Надеюсь, с вашим прилетом эти времена наступят.

На «основной базе» Маринер встретился с самими организаторами «шествий» (кого именно Альбатрос имел в виду, он обещал рассказать позже). К тому моменту по Конкордии уже повсеместно распространилась религиозная лихорадка. На «основную базу» прибыли несколько десятков фанатиков и...

— Эти идиоты вместо того, чтобы исследовать явление, начали ему поклоняться, — брезгливо говорил он. — Так ведь проще, да? Наплевать на природу и представить все божественным проявлением... Я, правда, этого не видел, мне Маринер присылал ежедневные отчеты...

Ситуация вышла из-под контроля. Требовалось вмешательство инспекторов, и на «основную базу» прибыл Джонсон. Удивительно, но он не стал отмахиваться от феномена, а проявил научный подход: не мешал Маринеру, а скорее даже помогал разобраться в сути явления.

— У него было то, чего не хватает всем им: воображение, чтобы представить всю полноту и экстраординарность происходящего, и разум, чтобы понять, что происходит... Уверяю, Маринер не мог подстроить гибель Охотника: они прекрасно ладили. Более того, Охотник многое сделал для Маринера. А когда туда прибыли военные и всех эвакуировали, Охотника, как я понял, приняли за сектанта и посадили вместе со всеми. Когда же разобрались, что к чему, было уже поздно: они разбомбили всю «базу»...

По мнению Альбатроса, Джонсон погиб либо по ошибке кого-то из военных, либо по прямому указанию кого-то сверху. Возможно, Джонсон мешал кому-то, кто имел мнение, отличное от его мнения. А вину свалили на Маринера, потому что это было всем выгодно: во-первых, чтобы спихнуть ответственность на других, во-вторых, Маринера таким образом заставили молчать на долгие годы. Ведь его нельзя было привлечь за религиозную пропаганду ввиду отсутствия таковой — он занимался научными изысканиями. А вот знал он слишком много...

— Видите ли, кроме Охотника никто из высших чинов не стал разбираться в сути проблемы, — продолжал Альбатрос. — Для них это был религиозный бунт, а чем он был вызван — это уже не имеет значения. Поэтому и решением проблемы стало запустить в них ракетами. Они услышали песнопения безумных фанатиков, испугались и просто все сровняли с землей...

Маринера осудили на пожизненное заключение. Для Альбатроса тоже начались нелегкие времена: он потерял работу и подвергся нападкам со стороны властей Конкордии. Все попытки связаться с внешним миром заканчивались неудачей: его сообщения и письма блокировались.

Последней его надеждой был новый инспектор, прибытия которого он с нетерпением ждал два года. Однако вчера, когда он спешил на встречу со мной, его остановили на улице и...

— Как же они вычислили тебя? — поинтересовался я.

— Не знаю. Видимо, подозревали, что намереваюсь с вами встретиться, следили за мной. Когда поняли, что иду в «Звездолет», схватили. Но я не особо переживал. Я знал, что вы будете меня искать. Жена сказала, что у вас умный и добрый взгляд...

— Так это была твоя жена?

— Да. Правда, она у меня красавица? — спросил он, сияя от удовольствия.

— Да, красавица. И умница.

Мы замолчали. Потом я спросил:

— Так что же ты собираешься мне показать?

— Если вы поможете мне выйти отсюда, я отвезу вас на «временную стоянку» и там предъявлю доказательства того, что все произошедшее не было организовано деятелями от религии, а их волнения — лишь следствие более важного и любопытного явления. Думаю, тогда поверите в то, что я не безумец.

— А как же Маринер? Мне казалось, твоей целью было его освобождение?

— Я думаю, вы сами поймете, что он невиновен, когда там окажетесь.

Я задумался на несколько минут, после чего сказал:

— Хорошо, я сегодня же добьюсь твоего освобождения. Но имей в виду, что тебя выпустят под мою ответственность. Так что без фокусов. А завтра утром мы с тобой вылетаем в Ротон.

— Андрей, я не подведу вас. Обещаю, вы не пожалеете о нашей поездке.

Ужинали мы с Диггером в кафе.

По его рекомендации я заказал пюре из зеленых звезд — местных растений, обладавших, по его словам, неповторимым вкусом. Действительно, блюдо было очень недурственным и мне понравилось.

К этому моменту мой гипотетический недоброжелатель (Де Ловерг или кто-то другой) уже должен был знать о нашем с Альбатросом разговоре. С другой стороны, Диггер все еще приставлен ко мне, а это говорит о том, что его оплошность с предоставлением мне доступа к базе данных под своей учетной записью замечена не была. В противном случае, по моему мнению, его бы отстранили от работы со мной. Значит, люди, следившие за мной, решили, что я вышел на Альбатроса по каким-то своим каналам. Все это позволяло задать несколько вопросов Диггеру, не опасаясь сказать что-то лишнее.

— Послушай, а кто у вас предоставляет доступ к базам данных? — спросил я. — Я имею в виду полицейскую базу и базу ЦУР.

Он задумался. Мне показалось, он не ожидал такого вопроса.

— Сложно сказать, — ответил Диггер. — К полицейской базе доступ дают полицейские. К нашей — наши. Но ты же знаешь, что базы настолько интегрированы друг с другом, что понять, какой модуль куда относится, сложно. Так что права открывают, закрывают и редактируют и те, и другие. А что конкретно тебя интересует?

— Ничего особенного. — Я понял, что просто так от Диггера ничего не добиться и решил не продолжать тему.

Преодоление бюрократических трудностей, которые устраивали сильвийские полицейские в процессе освобождения Альбатроса, совсем измотало меня, поэтому, оказавшись дома, я завалился на диван и какое-то время просто смотрел в потолок. Думать о деле совсем не хотелось, мной завладела апатия.

Я представил себе лицо Ралины, ее глаза, и к моей апатии прибавилась тоска. Какая несправедливость — моя невеста сейчас томится в криокамере, а я тут, за тридевять земель от нее, разбираюсь в проблемах чужого мне мира.

Раздался сигнал видеофона.

Я лениво поднялся с дивана и, не посмотрев, кто звонит, ответил. На экране появился Де Ловерг. У него был озадаченный вид.

— Привет, Андрей!

— Привет, Кристоф! — уставшим голосом ответил я.

— Послушай, ты утром спрашивал меня о каком-то Альбатросе. И только что мне из полиции сообщили, что ты встречался с ним, — он вопросительно на меня посмотрел.

— Кристоф, ты следишь за мной? — уныло спросил я.

— Нет, не совсем так, — он стушевался. — Просто они позвонили мне и сказали, что ты зачем-то настоял на его освобождении из-под стражи.

Де Ловерг замолчал. Мне показалось, что сейчас его лицо выражало чувство вины и неловкости.

— Да, настоял. Он обещал предъявить мне некие... хм... материалы, связанные с религиозным бунтом, который был у вас два года назад. — Не было смысла скрывать содержание нашего с Альбатросом разговора: ведь наверняка он записывался.

— Вот как? Очень интересно. А почему ты не сообщил об этом мне? Ведь дело о бунте расследовал я.

— Знаешь, я не думаю, что он сможет показать мне что-нибудь существенное, — я картинно зевнул. — По моему мнению, он просто блефует и пытается привлечь к себе внимание. Но я не могу не предоставить человеку возможность дать показания, да еще и предъявить доказательства. Тем более если он сам об этом просит. Не беспокойся, как только я увижу, что он водит меня за нос, сразу верну его полиции.

— Понятно. — Он явно успокоился: морщины на лбу разошлись, лицо сразу подобрело, он улыбнулся. — Так вот, я поднял досье этого Альбатроса и вспомнил его. Он проходил у нас по делу о бунте. Крайне неадекватная и опасная личность.

— Да? — я изобразил на лице удивление. — А я не смог найти его досье в базе данных...

Де Ловерг хотел что-то сказать, но осекся. Его челюсти сжались, на щеках появились красные пятна. Он занервничал.

Плохо, Де Ловерг, думал я. Крайне плохо ты подготовился к этому разговору. И сболтнул лишнее. За кого ты меня принимаешь? Неужели ты думаешь, что я поверю твоим словам об Альбатросе после того, как уже пообщался с ним? Как коряво ты работаешь, пытаясь очернить его. Низкопробно это, некачественно.

— Странно, — только и протянул Де Ловерг.

— Да уж, — я добродушно улыбнулся. — Видимо, я что-то намудрил. Знаешь, ваша база такая сложная и путаная. Мне тяжело в ней разобраться. Надо бы попробовать еще раз поискать — может, получится.

— Возможно, — бодро сказал он, но по его лицу я понял, что он не верит моим последним словам, однако меня это уже не волновало. — Как только что-нибудь выяснишь — дай мне знать.

— Обязательно, — заверил я его. — Кстати, может быть, завтра или послезавтра забегу к тебе, выпьем вина.

— Конечно, забегай, — он вымученно улыбнулся.

— Ну ладно, я, пожалуй, лягу спать — что-то подустал сегодня. Пока, Кристоф!

— Счастливо, Андрей!

Экран погас, и я распластался на диване.

Теперь у меня не было никаких сомнений относительно Де Ловерга. Он замешан в этом деле, причем основательно. Очевидно, он следит за каждым моим шагом и причастен к махинациям с базами данных и арестом Альбатроса. Видимо, тут кроется большая и опасная для него тайна, если Де Ловергу ничего не стоило распорядиться подбросить Альбатросу наркотики, что грозило тому длинным тюремным сроком, а на следующее утро как ни в чем не бывало делать вид, что в первый раз слышит имя этого человека. При этой мысли я проникся неприязнью к Де Ловергу.

Скотина, подумал я, вспоминая его хитрую улыбку.

Некоторая ясность в этом деле придала мне сил. Я встал с дивана и сел за компьютер. Для проверки своей догадки поискал в базе досье на Альбатроса и без труда его нашел. Я прикинул: с момента окончания разговора прошло меньше десяти минут, и этого времени Де Ловергу хватило на то, чтобы подкорректировать мою учетную запись. Ничего не скажешь, оперативно.

Я углубился в изучение дел о религиозном бунте и гибели Джонсона, восстанавливая хронологию событий.

Итак, вызвавшие бунт «шествия» произошли 26 квинтабря 360 года. Джонсон прибыл на «основную базу» через неделю, 3 секстабря. А еще через неделю, 10 секстабря, на обратном пути его вертолет разбился.

Основной уликой против Маринера было то, что именно с его компьютера в последний раз корректировалась программа автоматического пилотирования вертолета Джонсона. Вход в компьютер вертолета производился не через непосредственное физическое подключение к нему, а через сеть — об этом есть соответствующие записи в журналах промежуточных узлов связи. Что именно делал с ним Маринер, выяснено не было, потому что диск памяти сильно пострадал при падении, удалось восстановить лишь фрагменты информации с него — например, журнал корректировок программы.

Я внимательно изучил журнал. Да, последние записи в нем датировались 6-м и 9-м секстабря, и обе эти правки были произведены с компьютера Маринера. Сложно представить себе улику более весомую, чем эта, — ведь заключение экспертов гласило: крушение вертолета произошло в результате сбоя, вызванного неверной конфигурацией программы. Если учесть, что 3 секстабря Джонсон прилетел на исправном вертолете, а после этого программу конфигурировал только Маринер, то, как говорится, все шишки на него.

Хм, пожалуй, тут все чисто, подумал я и осекся.

Что-то было не так.

Альбатрос говорил, что Джонсона на «основной базе» приняли за сектанта и задержали, а когда освободили, было уже поздно. Вероятно, Маринера тоже задержали вместе со всеми, и было это раньше 9-го числа.

Я поднял протоколы задержаний и нашел тому подтверждение: 8-го секстабря вечером на «базу» прибыли военные и всех оттуда эвакуировали (в том числе Джонсона и Маринера), после чего был нанесен ракетный удар по «базе». На следующий день, 9-го, личность Джонсона была идентифицирована, и его отпустили. Вероятно, тогда он и звонил Де Ловергу, о чем упоминал последний. В этот же день полетная программа вертолета подверглась еще одной корректировке. А через несколько часов Джонсон разбился. Но ведь Маринер с 8-го числился задержанным, и никто его не отпускал. Мероприятие, названное в документах «эвакуацией» в реальности кроме как арестом не назовешь: людей, которых считают религиозными экстремистами, изолируют от общества. Я нашел протокол задержания Маринера — ноутбук в числе прочих личных вещей у него был изъят.

В моей голове родилось страшное подозрение: уж не Де Ловерг ли залез в компьютер вертолета и внес убийственные для Джонсона корректировки в программу? Нет, не Де Ловерг, конечно, а какой-нибудь программист из его окружения, но по его указанию. И сделали это они с ноутбука Маринера, который был у них в распоряжении. Таким образом, убили двух зайцев: сняли подозрения с себя и засадили мешавшего им Маринера, которого нельзя было упрятать за решетку как фанатика. Мотивы, пожалуй, тоже налицо: Альбатрос говорил о том, что Джонсон был против бомбардировки «базы». Да что там Альбатрос, сам Де Ловерг не скрывает сей факт; более того, по его словам, они с Джонсоном даже ругались из-за этого. Вот и причина: Де Ловерг повздорил с начальником по поводу своих неправомерных решений и угрохал его. Выглядит весьма правдоподобно.

Зачем же тогда Маринер входил в компьютер вертолета 6-го секстабря? — спросил я себя и тут же нашел ответ: — Да хоть зачем. Это мог быть банально не он. Джонсон, не имея под рукой своего, мог попросить ноутбук Маринера для того, чтобы подкорректировать какие-либо параметры программы.

Либо сам Маринер по просьбе того же Джонсона мог это сделать. Причин на это было много и выбрать из них можно что угодно.

М-да, подумал я, как нехорошо все получается. Теперь процесс Маринера выглядел в моих глазах как расправа над неугодным человеком. И причастность Де Ловерга к этому делу становилась все очевиднее.

Однако доказательств у меня не было почти никаких. Ход моих мыслей был основан на ряде допущений и предположений.

Я понял, что ничего более полезного из материалов извлечь не удастся. Главный вопрос, который меня интересовал, — почему следователи не приняли во внимание информацию о корректировке 9-го числа? — в ходе расследования не поднимался.

Я взглянул на список следователей. Главными тут значились Де Ловерг и некто Часовщик (настоящее имя — Корнелий Джсехха). Все правильно — исполняющий обязанности Главного инспектора ЦУР и контр-генерал полиции.

Вероятно, Придется общаться с полицейским генералом, а этого мне очень не хотелось. Тем более казалось маловероятным, что он мне что-либо расскажет. Но на всякий случай я решил выяснить, где сейчас работает Часовщик.

— А нигде он уже не работает, — сказал я вслух, когда открыл личное дело Джсеххи. В нем было указано, что он умер 16 декабря 361 года, примерно полгода назад. Убит в своей квартире, дело не раскрыто, основная версия — заказное убийство.

Я скрестил ладони на затылке и откинул голову назад.

Не факт, конечно, что гибель Часовщика как-то связана с делом, которое меня интересовало. Однако нельзя было исключить и такую возможность.

Я почувствовал усталость, которая навалилась на меня тяжким грузом. Сегодня был непростой день, а завтра предстоит еще более сложный. Я решил не ломать голову и пораньше лечь спать.

Ротон оказался маленьким провинциальным городком, отстроенным в довоенном стиле: небольшие по этажности дома, серый кирпич, многочисленные арки. На мой взгляд, такая архитектура несколько мрачновата.

— Вот тут они и шли, — рассказывал Альбатрос, когда мы проезжали по одной из центральных улиц. — Лаборатория, в которой мы тогда работали, находится в двух кварталах ниже, — он указал рукой вправо. — В тот вечер мы с Маринером задержались на работе, ставили новый эксперимент. Когда все это произошло, Маринер был на улице и даже увидел удаляющиеся в сторону реки громадные фигуры. Мне повезло меньше — я был в тот момент в подвале, в секции ядерных исследований, и ничего не видел.

— Да уж, — вставил я, — вот, наверно, была шумиха...

— Нет, как раз шумихи и не было. Все стояли как остолбеневшие, смотрели им вслед. Только полицейские ходили вокруг, пытаясь разобраться в ситуации, разгоняли народ по домам. Мы с Маринером наспех опросили свидетелей: мне показалось странным, что при всей своей невесомости — ведь эти гиганты казались нам голограммами — они производили шумы такие, словно приминают своими ногами жестяное покрытие крыш. А когда мы забрались наверх, то эти данные подтвердились: на крышах мы нашли вмятины — их следы. Неглубокие, как от человека среднего веса.

— Как же так? Это были не голограммы?

— Не совсем голограммы. Точнее — не то, что мы привыкли называть голограммами. Во-первых, они имели вес. Во-вторых, после себя оставляли слабое по интенсивности электромагнитное поле. Сначала мы приняли это поле за результат ударов молний, однако позже, сверившись с отчетами метеорологов, выяснили, что грозы в тот день не было, поэтому небесное электричество тут ни при чем.

— Что же было дальше?

— Всю ночь и на следующий день полицейские пытались найти их с вертолетов, но не смогли. Есть все основания предполагать, что после того, как фантомы вышли за черту города, они исчезли. Поэтому мы с Маринером вооружились необходимой аппаратурой и пошли по оставленному ими следу — электромагнитному полю — пешком. Сейчас мы с тобой, конечно же, не будем повторять наш с Маринером путь, а проделаем его на вертолете, который возьмем напрокат. Мы уже почти приехали. Вон там, за углом, — Альбатрос кивнул в правую сторону, и я заставил машину повернуть.

— Зачем же мы ехали в такую даль на машине, когда можно было из Сильвии вылететь на вертолете? — я недовольно посмотрел на Альбатроса.

— Давно не был тут, — с грустью ответил он, — хотел посмотреть на Ротон. Через некоторое время после того, как меня уволили из лаборатории и мне пришлось уехать из Ротона, меня перестали сюда пускать...

М-да, подумал я, как некрасиво-то. Устроили тут гестаповщину, господин Де Ловерг, устроили. Людей за их убеждения преследуете. Причем за убеждения, не имеющие отношения к религиозным взглядам, как я понимаю... Или я что-то не так понимаю?

Ну ладно, скоро все объяснится. На месте, в которое мы с Альбатросом собирались попасть, я надеялся наконец-то получить окончательные ответы.

— Ты даже не можешь себе представить, как я обрадовался, когда узнал, что инспектором к нам назначают именно тебя! — воодушевленно продолжал Альбатрос уже в салоне вертолета.

— Что ты имеешь в виду? — не понял я. — Чем это я тебя обрадовал?

— Когда появилась информация, что к нам летишь ты, я изучил твою биографию и выяснил, что ты ксенолог по образованию! — Окончательно расчувствовавшись, он дружески хлопнул меня по плечу. — Значит, ты должен все понять!

К этому моменту я уже перестал обращать внимание на недомолвки и двусмысленности в речах Альбатроса и промолчал.

Он перевел вертолет на ручное управление и начал снижаться.

— Где-то тут, — бормотал он, — да, пожалуй, вот здесь.

Мы приземлились недалеко от обрыва, круто уходившего вниз своими скатами, в центре небольшой поляны, окаймленной деревьями, отдаленно напоминавшими земные березы.

Выйдя наружу, я огляделся и немного размял успевшие затечь еще в машине конечности.

— Вот тут-то мы и встретились с ними, — сказал Альбатрос и прищурился, словно вспоминая обстоятельства давних событий.

— С кем? Может быть, ты уже объяснишь, кто это был?

— Это были роботы, — отрешенно сказал он.

Такой ответ для меня явился полной неожиданностью. Я был готов к чему угодно — к некой секретной организации, к секретным разработкам местного правительства, к любой нелепице, но только не к роботам.

— Небольшие, абсолютно нечеловекоподобные роботы, — говорил он. — Их было три, больше всего они напоминали пауков — голова и пять лапок, которые они использовали как руки и ноги. Они суетились вокруг оборудования. Как я понял, они разбирали машину, с помощью которой генерировались миражи. Когда мы подошли к ним, они не обратили на нас никакого внимания. Присмотревшись, мы попытались вступить с ними в контакт, и почти сразу у нас это получилось.

— Альбатрос, что ты городишь? — В какой-то момент мне показалось, что он и в самом деле сумасшедший. — Какие еще, к черту, роботы?

— Голубоватый металл, — как ни в чем не бывало уточнил Альбатрос. — По крайней мере, мне показалось, что это был металл. Возможно, это какая-то разновидность пластика. Изнутри он как бы подсвечивался разными цветами. Вероятно, это было что-то вроде индикации, а может быть, и нет. Надо сказать, они были оснащены очень хорошими речевыми синтезаторами, почти не коверкали слова. В общем, мы смогли объясниться с ними и поняли друг друга...

Наверное, я выглядел совсем обескураженным, потому что Альбатрос прервал свой рассказ и в упор посмотрел на меня.

— Неубедительно? — с сомнением спросил он. — Ах да, я же обещал предъявить доказательство. Сейчас покажу. Пойдем!

Он решительно направился в сторону обрыва, и я послушно последовал за ним.

Почти у самого края Альбатрос остановился и углубился в густые кусты. Он почти полностью скрылся в них, когда я услышал его возглас:

— Вот оно! До сих пор никто его не обнаружил. Так и лежит тут.

Я нырнул вслед за ним и увидел то, что сначала показалось мне серым матовым шаром метрового диаметра, наполовину вкопанным в землю. Приглядевшись, я понял, что это не шар, а сфера с многоугольной поверхностью.

— Что это?

— Это машина, с помощью которой были созданы миражи. Она улавливает мозговое излучение и может воплотить в реальность образы, которые ей направляют. Не все, а только какие-то определенные, какие именно, я не знаю: не смог разобраться в ее управлении. В тот памятный вечер несколько таких машин по заказу своих создателей сгенерировали фигуры шагающих гигантов и продемонстрировали нам явление, которое впоследствии было названо «шествием». Если у меня сейчас все получится, то у тебя будет возможность почувствовать себя создателем. — Альбатрос возился вокруг неведомой сферы, нажимая на нее и что-то шепча себе под нос. Минут через пять он повернулся ко мне, хитро подмигнул и объявил: — Вроде готово. Можешь попробовать.

— Что попробовать? — я недоумевал. — Что нужно сделать?

— Подумай о чем-нибудь. Только представь себе это очень четко и ясно.

Не уверен, что это было осознанным желанием, но почти в тот же момент в двух шагах от меня появилась Ралина.

На ней было белое платье, как в тот вечер на берегу реки, когда она сказала, что будет ждать моего возвращения с Конкордии. Она грустно смотрела на меня и как будто хотела что-то сказать.

Мне стало жутко. Не то чтобы я не хотел видеть Ралину или ее вид чем-то испугал меня. Нет, я отдавал себе отчет, что сейчас передо мной вовсе не она, а бестелесная голограмма, рожденная моим разумом. Просто я, отчасти в силу рода своей деятельности, отчасти ввиду своего природного любопытства, имею достаточно четкое представление об уровне технических возможностей человечества, о том, что уже изобретено и реализовано, а что еще является плодом воображения современных футурологов и мечтателей. Так вот, ничего подобного увиденной мною машине у нас еще нет и быть не может. Мозговые волны исследованы, измерены, но не расшифрованы. Попытки интерпретировать информацию, передаваемую мозговым излучением, до сих пор не увенчались успехом. Иначе всяческие расследования потеряли бы смысл: достаточно было бы посадить предполагаемого преступника рядом с такой вот машиной и задать ему несколько вопросов, а потом посмотреть, что он там надумал, — и все его замыслы тут же вскрылись бы. Моя профессия тут же стала бы ненужной.

Но если это — творение рук не человеческих, то чьих же тогда?

— Альбатрос, выключи эту штуку! — воскликнул я.

Он сделал несколько движений, и образ Радины исчез. Я вздохнул с облегчением.

— Да, я тоже сначала был шокирован, — Альбатрос понимающе посмотрел на меня. — Не каждый день такое увидишь. Примерно то же мы сказали роботам. Не знаю почему, но они поддались на наши уговоры (а может, и не поддались, может, у них была предусмотрена такая возможность) и оставили эту машину нам. Это было что-то вроде подарка.

— Подарка? — я был совсем сбит с толку. — Это?

— Их сложно понять. Нужно смириться с тем, что у людей совсем другое мировоззрение, другая логика, этические нормы, развитие. И действие, которое в их понимании выглядит как само собой разумеющееся и понятное, нам покажется чем-то странным или даже диким.

— О ком ты, Альбатрос? — я уже начал догадываться. Его слова настолько поразили меня, что я медленно опустился и присел прямо на землю.

— У меня целая теория на этот счет. Не уверен, что все понял правильно, но, думаю, в целом смысл уловил. Это были представители иной цивилизации. Мы так долго их искали, и вот наконец свершилось: они прибыли на Конкордию для того, чтобы вступить с нами в контакт. Видимо, у них заведено приглашать на встречу таким вот экзотическим способом — посредством гигантских фигур. Они сгенерировали знакомый нам образ, который не испугает, но сможет заинтересовать. Вместе с тем это что-то вроде теста, и, по сути, только мы с Маринером прошли его: додумались искать «временную стоянку», нашли ее и пообщались с роботами. Тут мы нашли только роботов, которые обеспечивали техническое сопровождение «шествия». Их хозяева были на «основной базе». Как только Маринер понял это, он вылетел туда, а я остался тут — кому-то нужно было изучать эту машину, — он с нежностью погладил серый шар. — Когда «базу» разбомбили, в роботах сработал механизм самоуничтожения — они исчезли практически у меня на глазах, даже пепла не осталось. Как они это сделали, ума не приложу.

— Маринеру удалось вступить в контакт? — с замиранием в голосе спросил я.

— Да.

— И что же они ему сказали? — от волнения я не знал, что еще спросить.

— Это все, что мне известно, — Альбатрос самодовольно улыбнулся. — Все остальное знает Маринер...

Было далеко за полночь, когда я вошел в кабинет Де Ловерга.

Художник сидел на корточках перед открытым шкафом и что-то искал внутри. В помещении царил рабочий беспорядок: разбросанные везде бумаги, развязанный галстук измятой тряпкой валялся на столе. Услышав мои шаги, Де Ловерг поднял голову и устало улыбнулся:

— А, это ты. Привет, Андрей! Я уже думал, что ты не придешь.

— Добрый вечер, Кристоф, — ответил я и сел в кресло. — Да, поздновато вышло, целый день мотался по городу и окрестностям. А тебе чего не спится в эту ночь?

— Задержался, хотел доделать одно важное дело. Да только, наверно, уже без толку — голова не соображает. — Он поднялся и сел за стол. Потом взял в руки стоявшую рядом бутылку, призывно помахал ей в воздухе и предложил: — Бренди?

— О да, — согласился я. — С удовольствием.

Он достал из серванта вторую рюмку. Налив мне бренди, он пододвинул в мою сторону блюдце с нарезанным лимоном и спросил:

— Может быть, заказать в доставке что-нибудь более существенное? Жареное мясо?

— Нет, не стоит. Сойдет и лимон.

— За что выпьем? — Он поднял свою рюмку и посмотрел на меня как-то виновато. Видимо, он уже догадывался, что мне известно многое из его неблаговидной деятельности.

— За удачный день! — предложил я.

— Хорошо, будь по-твоему. — Он залпом выпил. Я последовал его примеру. — Мне кажется, ты хочешь о чем-то спросить меня. Это так?

Я задумался. Я и сам не знал, зачем пришел к нему. Вообще, у меня было множество вопросов к Де Ловергу, но сейчас мне совсем не хотелось о чем-либо его спрашивать — я был слишком физически измотан поездкой в Ротон. Моральной усталости способствовало все то, что мне рассказал Альбатрос.

— Ну, хорошо, — он налил еще по одной, — если не хочешь говорить ты, то скажу я. Я знаю, что ты общался с Альбатросом, и вы даже ездили куда-то вместе. Не знаю, что он тебе наговорил про меня и наши порядки, но могу сказать следующее.

Действительно, некоторое время назад Альбатрос подвергался преследованиям со стороны администрации Конкордии. Он — один из тех людей, которые дестабилизируют обстановку в обществе. Таких, как он, необходимо изолировать от этого общества.

— Даже если он говорит правду?

— Даже если так. — Он выпил содержимое рюмки и, поморщившись, откусил лимон. — Что такое правда? В чем правильность наших действий? По моему мнению, в том, чтобы общество жило спокойно и счастливо. А Альбатрос своими вредными, пусть даже и правдивыми, речами способен вывести общество из состояния равновесия. Один такой смутьян может погрузить весь социум в хаос и мрак. История знает множество таких примеров, и не мне тебе об этом рассказывать.

Он замолчал и, не дожидаясь того, чтобы я выпил, налил себе еще бренди.

Я смотрел на него и не мог понять — действительно ли он сейчас искренен или же только играет роль заботливого и мудрого слуги народа, ограждающего этот народ от лезущего не в свое дело напористого Альбатроса.

— Почему же ты сразу мне не сказал об этом? — спросил я тихим голосом, стараясь показать свое дружелюбие и понимание. — Не предупредил.

— Да как тебе сказать, — он задумался. — Я же не знал, как ты отреагируешь. Ты прилетел с Земли, не зная, что у нас тут творится, чем мы живем. Ты мог отрицательно к этому отнестись. Тебе же невдомек, что эти два года я живу тут как на вулкане. Такие сильные бунты не проходят просто так, без последствий. Я практически каждый день жду нового и делаю все от меня зависящее, чтобы его не было. Не сегодня завтра Катеренийская провинция может объявить себя автономией, что наверняка приведет к военному конфликту. А где конфликты — там и смута, а где смута — сразу найдется место религиозным бредням. И не важно, что твой Альбатрос исповедует научный подход. В народе всегда найдется идиот, который истолкует все со своей точки зрения и наречет себя пророком.

Де Ловерг опять замолчал. Нервно теребя в руках какую-то канцелярскую безделушку, он рассеянно разглядывал экран своего компьютера.

Затем также в тишине мы выпили и закусили лимоном.

— Если честно, то я намеревался тебе рассказать про Альбатроса, — продолжил он после паузы. — Позже, потом, когда ты уже проникнешься нашей атмосферой, войдешь в курс дел. Но вышло не совсем так, как я хотел.

— К Маринеру у тебя тоже такое же отношение? — осторожно спросил я.

— В некотором смысле — да, такое же. Но в его случае он оказался причастен к крушению вертолета Охотника.

— А сам-то ты веришь в то, что Маринер виновен в гибели Джонсона?

На этот раз Де Ловерг замолчал надолго. Было видно, что внутри него происходит борьба. Я попытался понять, что его мучает, и мне показалось, он сомневался, сказать ли мне правду или промолчать. Минуты через три он решился и медленно произнес:

— Я не уверен в этом. Я допускаю возможность того, что эта катастрофа была несчастным случаем. Но если уж в наши руки попали доказательства того, что Маринер вносил корректировки в полетную программу вертолета, то нам от этого только легче. В моем понимании, он инакомыслящий, причем опасный для общества. Значит, будет лучше, если он проведет остаток своих дней вне этого общества. А формальный повод упрятать его за решетку — это уже дело техники. Скажу сразу, — он нахмурился, его взгляд похолодел, — если ты надумаешь ходатайствовать о пересмотре дела Маринера, я отвечу отказом. Имею на это полное право и все необходимые для этого полномочия.

Я отвел глаза в сторону и покачал головой. Видимо, Де Ловергу это не понравилось, он сурово проговорил:

— Современная демократия предусматривает возможность пренебречь личными свободами одного индивидуума ради благополучия всего социума.

Да, это была нормальная для нашего времени практика. Она была понятна и оправдана для применения в глобальном масштабе, однако только до тех пор, пока не касалась вашего личного счастья. Я испытал это на собственном опыте. Вероятно, Де Ловерг тоже сталкивался с этим в своей жизни.

Глядя на его замученное усталое лицо, мне вдруг показалось, что он искренне верит в то, что говорит. Сейчас он представлялся мне фанатиком, ничем не лучше тех, с которыми он боролся. Только верит он не в религию, а в диаметрально противоположное ей учение.

— Послушай, Кристоф, но ты ведь должен знать о том, что Маринер с Альбатросом нашли некие артефакты, которые позволяют предположить, что террористы не имели отношения к появлению оптических иллюзий. Неужели ты не хочешь разобрать- ся с этим?

— Что бы они там ни обнаружили, это — зло, — категорично сказал Де Ловерг. — Ибо может посеять смуту в головах простых смертных. Поэтому у меня нет никакого желания вести расследование в этом направлении, поэтому я распорядился уничтожить место паломничества фанатиков в тайге. У нас нет выбора. Охотник заинтересовался и попытался исследовать этот вопрос, за что и поплатился. Потерял бдительность, попал под влияние религиозных настроений. Конечно, так нельзя говорить, но в определенном смысле даже хорошо, что он погиб. Иначе мне пришлось бы и его привлекать к ответственности по этому делу.

Я хотел задать ему еще несколько вопросов относительно Джонсона и расследования его гибели, однако понял, что это бессмысленно: Де Ловерг считает его такой же паршивой овцой, как Альбатроса или Маринера. И, наверно, даже хуже — Джонсон был овцой, облеченной властью для того, чтобы бороться с такими же овцами, выявлять их и прятать от остальных овец за решетку. Но в какой-то момент он сбился с праведного пути и перешел на сторону зла, что делает его преступление еще более тяжким.

Де Ловерг налил еще по одной.

— Пора в отпуск, — сменил он тему разговора. — Устал как собака. Поеду на море. В Новой Турции есть отличные пляжи. И песок там голубой. Знаешь, на Земле ты такого не найдешь.

— Хорошая идея, — вяло ответил я. — Думаю, через неделю войду в курс дел и смогу тебя заменить.

— Отлично! — Он поднял свою рюмку и чокнулся с моей. Мы выпили.

Бренди согревало внутренности, наваливалась усталость, мне захотелось спать.

— Кстати, ты уже нашел себе кого-нибудь в помощники? — спросил Де Ловерг, закусывая лимоном.

— Хм, нет, — я замялся, предчувствуя какой-то подвох. — У меня же есть Диггер.

— С сегодняшнего дня он отстранен от работы с тобой, — совершенно спокойно проговорил Де Ловерг. — У него что-то не в порядке с уплатой налогов. На Конкордии с этим очень строго — вплоть до пожизненного заключения. Сейчас им вплотную занимается Финансовый департамент. Думаю, разбирательства не позволят Диггеру полноценно помогать тебе. Кроме того, я не могу допустить, чтобы неблагонадежные сотрудники работали с моими самыми ценными коллегами.

Контр-генерал Корнелий Джсехха (второе имя — Часовщик) был человеком коренной конкордийской национальности суведийцев. Он возглавлял Управление по расследованию особо важных дел при полиции Конкордии.

Я просмотрел список расследований, которые он непосредственно вел, и понял, что «заказать» убийство контргенерала могли многие из фигурантов этих дел. Однако тот факт, что он погиб примерно через месяц после того, как Маринеру был вынесен обвинительный приговор в суде, наводил на некоторые мысли. Если предположить, что Часовщик был сообщником Де Ловерга, то вряд ли можно было подобрать более подходящее для его смерти время. Во-первых, дело о гибели Джонсона уже закончилось с выгодным для Де Ловерга исходом, что никак не навлекало подозрений на последнего. Во-вторых, до моего прибытия на Конкордию оставалось еще несколько месяцев, и за это время следствие успело уйти по другому, не связанному с Де Ловергом, пути. Таким образом, участник тех событий, который теоретически мог мне что-то рассказать о расследовании смерти Джонсона, был устранен очень даже вовремя.

Я встал из-за стола и сделал несколько упражнений, разминающих тело. Зарядка давалась с трудом: вчерашнее бренди на фоне общей усталости настолько расслабило, что я провалялся в постели до обеда, а это всегда пагубно на меня влияет — я становлюсь вялым и тяжелым на подъем.

Нужно было еще умыться и почистить зубы, но я отложил эти процедуры на потом и вернулся к компьютеру.

Итак, 16 декабря 361 года Часовщик пришел домой с работы в 19.53. Через час, в 20.58, к его дому подошел человек в черном длинном пальто. На записи видеокамеры, расположенной на внешней стороне здания, было видно, что лицо этого человека скрыто темными очками, накладными усами и бородой. Воротник поднят до самой шляпы, что вполне оправдано погодой: было ветрено, шел снег. Убийца постучал во входную дверь и, после того как Часовщик открыл ее, четыре раза выстрелил ему в грудь из огнестрельного пистолета, затем еще один раз — контрольный, в голову, развернулся и ушел.

Зацепок в деле не было почти никаких.

Выброшенное в ближайшую урну оружие оказалось краденым и прошло через руки нескольких перекупщиков, так что конечного покупателя выявить не представлялось возможным.

Свидетелей отыскать не удалось: Часовщик жил на тихой безлюдной улице в одном из пригородов Сильвии.

Кем представился убийца, когда контр-генерал спросил его об этом через дверь, неизвестно: на видеозаписи в этот момент он стоит спиной к камере, что не позволяет рассмотреть артикуляцию его губ. Из-за системного сбоя звукозаписывающее оборудование оказалось неисправным, и аудиозапись не велась.

Опять системный сбой, подумал я и взял себе на заметку.

Это, кстати, является важным моментом: Часовщик, по словам близких, отличался подозрительностью и не открывал двери незнакомым людям. Следовательно, убийца либо назвался именем кого-то из знакомых жертвы, либо же это и был кто-то из его знакомых.

Проанализировав походку убийцы, специалисты пришли к выводу, что его движения скованны, неестественны и, скорее всего, имитированы, чтобы скрыть истинные.

Даже когда он удалялся от дома и камера запечатлела его спереди, трудно разобрать отдельные черты лица, чтобы составить какой-либо портрет.

Пожалуй, наиболее существенной деталью являлось то, что убийца — явный левша. На записи отчетливо видно, как ловко он орудует пистолетом: достает его из кармана, стреляет и убирает его обратно — и все это левой рукой. На Конкордии леворукость распространена меньше, чем в других мирах. По статистике, лишь шесть процентов местного населения левши, что существенно сузило круг подозреваемых. Однако доказать причастность кого-либо к этому преступлению так и не удалось, и дело до сих пор находилось в стадии расследования.

Я попытался вспомнить жесты и движения Де Ловерга: здоровался он правой рукой, той же наливал вино из бутылки, а вот рюмку с бренди подавал левой. Но если представить себе его позу, то ничего удивительного в этом нет: правая рука в тот момент была занята.

Это конечно ничего не доказывает — убийца мог быть человеком наемным. С одной стороны, это исключает риск быть пойманным с поличным и вкладывает столь ответственное, сложное дело в руки профессионала. Также нужно учитывать тот фактор, что не каждый способен на убийство. Хотя...

Я вспомнил вчерашние полные цинизма слова Де Ловерга и сказал себе: этот — способен.

С другой стороны, привлекая человека извне, вы расширяете круг сообщников, что связано с дополнительными рисками и неудобствами.

При мысли о Де Ловерге я вспомнил о Диггере. Надо бы позвонить ему, подумал я, узнать, как там у него дела. Может быть, ему понадобится моя помощь. Я не сомневался, что проблемы с налогами ему создал Де Ловерг, которому, видимо, все-таки стало известно об оплошности с учетной записью.

Я почистил зубы и принял душ. Потом приготовил бутерброды с сыром и ветчиной. Вернувшись в зал, на мониторе компьютера я увидел уведомление о том, что получено новое сообщение.

Это было письмо от шефа, с Земли. Я открыл его и принялся читать.

Шеф в очень теплых словах отзывался о моей проницательности и профессиональной хватке. Он советовал повнимательнее присмотреться к Де Ловергу, быть с ним поосторожнее. Также ввиду моего особо тяжелого положения, связанного с отсутствием сотрудников, которым я мог доверять, он назвал имя, должность и контактные данные внештатного агента ЦУР, который работал на Конкордии в одном из полицейских управлений. В случае опасности или другой экстренной ситуации я мог обратиться к нему за помощью, ссылаясь на указания шефа.

Я усмехнулся. Если шеф раскрывает своих секретных агентов и дает пароли для обращения к ним, то, значит, он понимает всю сложность моей ситуации и относится к ней со всей серьезностью. Это придало мне сил и уверенности в себе.

В конце письма он сообщал мне пароли от учетной записи Джонсона для доступа ко всем необходимым базам данных, которые в свое время тот передал шефу. Была вероятность того, что они все еще актуальны.

Ну, Джонсон, вот дает! — подумал я. Кто бы мог предположить, что они когда-нибудь понадобятся.

Я тут же попробовал войти под ними в базу данных ЦУР. К моему великому удивлению, у меня это получилось!

— Ай-ай-ай, Де Ловерг, — сказал я вслух, — что ж ты не заблокировал аккаунт Джонсона! Опять прокол с твоей стороны.

Это давало мне дополнительные возможности, потому что, как я предполагал, учетная запись Джонсона не подвергалась корректировкам. Более того, ее использование предоставляло неоспоримое преимущество — я мог невозбранно запрашивать данные из любых баз. Я мог даже следить за некоторыми действиями других сотрудников — например, просмотреть историю запросов с их учетных записей. А так как в команде Джонсон был старшим, возможно, его права были более весомыми, чем права Де Ловерга.

Неожиданная догадка захватила мое воображение, и я вновь обратился к компьютеру. Я зашел на сервер управления учетными записями, в раздел, где хранились архивы пользователей. Открыв журнал истории запросов аккаунта Де Ловерга, я отмотал его на несколько месяцев назад и внимательно вчитался в мелкие символы логов. В записях первой половины декабря прошлого года я нашел искомое: Де Ловерг заходил на устройства, расположенные в доме Часовщика.

— Вот оно! — не удержавшись, воскликнул я.

13 декабря 361 года он конфигурировал звукозаписывающее оборудование. Видимо, после этого оно перестало работать.

Я оторвал взгляд от экрана, откинулся на спинку стула и попытался подвести итоги.

Итак, за три дня до убийства Часовщика Де Ловерг удаленно отключил в его доме аудиозапись. Наверняка он еще подчистил записи на самом устройстве, чтобы никто не обнаружил следы его корректировок. После этого некто, знакомый с контр-генералом, мог спокойно представляться собой у двери в дом жертвы, не опасаясь быть раскрытым.

Вероятно, Де Ловерг имел какое-то специальное образование, раз смог разобраться со столь сложной техникой и настроить ее особым образом. Решив проверить это, я поискал его досье.

Его дело пестрело личными фотографиями. Оказывается, Де Ловерг имел широкий спектр увлечений: на одном фото он в шортах на борту большой океанской яхты, на другом — в альпинистском снаряжении с ледорубом на плече, а вот он с двумя ракетками для настольного тенниса в руках. Последний портрет заинтересовал меня больше других. На груди молодого Де Ловерга виднелась медаль с надписью: «Чемпион университета по двойному теннису». Дело в том, что двойной теннис — особая дисциплина, получившая популярность в последние десятилетия в некоторых земных учебных заведениях. Суть его состоит в том, что соревнующиеся отбивают мячик попеременно обеими руками, в каждой из которых держат по ракетке. Само собой, такая особенность требует от игрока равномерного владения обеими руками.

Смутные подозрения заставили меня открыть раздел досье, в котором описывался психофизиологический портрет инспектора Де Ловерга. В одной из первых строчек я прочитал: «Амбидекстр, предпочитает праворукость, однако достаточно хорошо владеет левой».

Мое последнее открытие окончательно поставило все на свои места.

Это он застрелил Часовщика. Де Ловерг легко мог делать все обеими руками и инсценировал леворукость убийцы, чтобы отвести от себя подозрения и направить следствие по ложному пути. Ведь полицейские упорно искали левшу, и наверняка мало кто знал об амбидекстрии Де Ловерга.

— Черт побери, — прошептал я, — вот теперь в этом деле точно можно ставить точку. Только нужно сначала поговорить с Де Ловергом.

Вертолет летел над тайгой.

Глядя вниз, на море колышущихся деревьев, как мне показалось — хвойных, я подумал, что суета последних дней — ничто по сравнению с величественной красотой древнего леса, который, насколько я помнил, был аборигеном Конкордии и не подвергался модификации. Люди с их страстями казались такими сиюминутными и ненастоящими. Реальной была тайга, проплывающая под корпусом вертолета, и тайна, которую она хранила в последние два года, и с которой нам предстояло познакомиться через несколько минут.

— Их логика в корне отличается от людской, — говорил Маринер, сидевший рядом со мной. — Сначала я вообще не понимал ничего из того, что они мне пытались поведать. То есть я не хочу сказать, что потом полностью постиг их логику, но кое-что усвоил.

Сейчас он вел себя более естественно и непринужденно, нежели в камере несколько часов назад, когда я пришел за ним и объявил о его временном освобождении из тюрьмы. Полковник от полиции, сопровождавший меня, долго искал слова оправдания, потом заверил Маринера в том, что его дело в ближайшие дни будет пересмотрено и он получит официальное подтверждение о снятие судимости. Маринер — худой молодой человек со впалыми щеками — поблагодарил его и, выслушав мои объяснения, предложил совершить путешествие на «основную базу».

А примерно за три часа до этого я вместе с секретным внештатным агентом ЦУР и несколькими высокопоставленными полицейскими чинами прибыл в офис Де Ловерга. У него был такой удивленный вид, когда вслух зачитывали постановление о его аресте. Однако через несколько минут удивление сменилось пониманием и полным смирением со своей участью. По конкордийским законам ему грозило пожизненное заключение, но у шефа были полномочия потребовать экстрадиции Де Ловерга на Землю, где приговор мог быть несколько мягче. Воспользуется ли шеф своим правом, я пока не знал, да и не особо стремился узнать.

— Как же ты с ними общался? — спросил я.

— Точно не могу сказать. — Маринер с удовольствием жевал сочное зеленое яблоко, хруст которого, по его словам, ассоциировался у него со свободой. — Могу лишь предположить, что это было что-то вроде ментальной связи. Вероятно, наши мозговые волны резонируют между собой. Об этом должен знать Альбатрос — он в этом лучше меня разбирается. Так ведь, Альба?

— Да, это так, — ответил Альбатрос, оторвав свой взгляд от окна. — Только я не смог понять принципов этой связи. Но ничего, теперь у нас будет больше времени для того, чтобы ты подробнее мне описал весь процесс.

— Да, согласен. Есть что друг другу рассказать, — кивнул Маринер.

Мне хотелось закидать его вопросами относительно его общения с представителями иного разума, однако он с такой неохотой об этом рассказывал, что я решил пока оставить свои расспросы. Нужно было дать Маринеру время адаптироваться в мире, где над его словами не смеются и не пытаются из-за них упрятать за решетку как сумасшедшего фанатика. Поэтому я довольствовался лишь той информацией, которую он периодически выдавал ограниченными порциями.

— Когда я прибыл на «основную базу», — говорил он, разгрызая сердцевину яблока, — то сразу предположил, что это может плачевно закончиться. А увидев всю эту солдатню в камуфляжах, которая говорила, что эвакуирует нас для нашего же блага, понял, что не ошибся. Когда пришельцы улетали, я выпросил у них кое-какое оборудование для изучения в качестве подарков. Мне показалось, что они не поняли смысл понятия «подарок», но оборудование оставили. За день до высадки военных я перенес приборы в сторону от «базы» и спрятал их в лесу. Если бы я этого не сделал, то у нас от их посещения не осталось бы ничего, кроме машины для создания фантомов. Охотник помогал мне в этом, хотя до последнего был уверен, что Художник без его одобрения не разрушит «базу». Но так получилось, что Охотника эвакуировали вместе со всеми, а когда заметили ошибку и отпустили его, «базы» уже не было. Вообще, я думаю, что это была никакая не ошибка, а Художник намеренно изолировал его на время, чтобы тот не мешал ему сделать задуманное — разгромить пришельцев.

— Что они собой представляли? — не сдержался я. — Они — гуманоиды?

— О нет, — Маринер даже засмеялся. — Почему если инопланетяне, то сразу гуманоиды?

— В университете преобладала антропоморфная гипотеза развития разумной жизни.

— Ах да, консервативное образование, — я услышал в его словах издевку. — Нет, Исследователь, это были не гуманоиды. Скорее, они походили на осьминогов, абсолютно асимметричные, с несколькими щупальцами. Говорю «с несколькими» потому, что у каждого было разное количество конечностей — от пяти до девяти. Не уверен, что это жизнь на белковой основе: они не говорили, а спрашивать было как-то неудобно. Хотя они вполне способны сами создавать живые организмы, в том числе и похожие на нас.

— Почему же они улетели?

— Мне кажется, они поняли, чем все это кончится и решили не дожидаться, когда мы пальнем по ним ракетами. На «базе» они оставили только роботов. Надо сказать, они уже имели горький опыт общения с человечеством, поэтому и перестали пытаться вступить с нами в контакт через живых существ. Последний раз такое было, когда одного из их посланцев, облеченного в человеческий вид, приколотили гвоздями к доске.

— Постой, ты хочешь сказать, что...

— Да, периодически в истории человечества случались разные диковинные чудеса. За некоторыми из них стояли они.

— Не вижу ничего общего между гигантами, разгуливающими по крышам домов, и явлением человека, называющего себя сыном божьим. В истории с последним все было, по крайней мере, логично: мессия, сошедший с небес, чтобы спасти людей.

— Хе, — хмыкнул Маринер. Он уже доел яблоко и теперь вертел в руках огрызок, не зная что с ним делать. — Ты же не думаешь, что свидетельства, дошедшие до нас в виде каких-то сомнительных книг, соответствуют тому, что в реальности там происходило?

Я не нашелся, что ему ответить.

— Пойми, человек привык видеть только то, что ему понятно и знакомо. Каждый раз, углядев в каком-либо событии иную логику, мы стараемся облечь это явление в привычные для нас формы. Это ксенофобия, которая вполне свойственна природе человека. Это наш эгоцентризм, с ним ничего не поделаешь. Вот и сейчас, обжегшись на религиозном фанатизме, человек был готов уничтожить инопланетян только за то, что реакция на их появление слишком уж напоминала поклонение высшим сверхъестественным силам. И это несмотря на то, что мы в течение стольких веков шли к контакту с братьями по разуму, искали их. Все оказалось до ужаса банальным: человеку в очередной раз не хватило разума отличить одно от другого, поэтому он проявил свою, пожалуй, самую сильную черту характера — стремление к разрушению.

— Выходит, их визит был неудачным? — разочаровался я.

— Точно не могу сказать, — задумался Маринер. — Это смотря с какой стороны взглянуть. Повторюсь, у них совсем другая логика. Для них это что-то вроде эксперимента. Они устроили «шествие», на которое мы отреагировали ракетным ударом по «базе». Как они оценивают наши действия, я затрудняюсь ответить. Однако у меня сложилось впечатление, что они теперь ждут ответного шага, то есть нам нужно проявить интерес к ним, к их цивилизации, нам самим необходимо пойти на контакт. Это и будет положительной реакцией на их тест.

— Мы прилетели, — прервал нас Альбатрос. — Судя по указанным тобой координатам, вот это место, — он указал на поляну, изрытую воронками взрывов.

— Да, это то, что осталось от «базы», — подтвердил Маринер. — Но нам чуть дальше. Альба, будь добр, посади нас возле вон той группы деревьев.

Через две минуты вертолет приземлился, и мы вышли наружу.

Я сразу заметил, что в располагавшейся рядом небольшой рощице находится какой-то светлый угловатый объект, прикрытый ветвями деревьев. К нему и повел нас Маринер.

— Это же твой трейлер, — весело сказал Альбатрос. — Я сразу признал его. Помнится, мы с ним ездили на рыбалку.

— Да-да, — отозвался Маринер. — Это он. Повезло, что когда сюда заявились военные, мы с Охотником были на «базе», а не возле трейлера. Иначе они его тоже забрали бы как вещдок, или как там у них это называется.

Возле двери Маринер задержался и принялся копаться в карманах.

— Кажется, я где-то потерял ключи, — сказал он через полминуты. — Ну, да ладно. Не беда. — Он дернул несколько раз ручку, а потом со всего размаха врезался в дверцу плечом, и она поддалась.

— Ты так и не починил замок, — заулыбался Альбатрос.

— Незачем, — буркнул Маринер, и мы вошли внутрь.

Там кроме предметов обихода и личных вещей мы обнаружили несколько лежащих на полу и кровати разноцветных многоугольных сфер, вроде той, которую мне уже показывал Альбатрос на «временной стоянке».

— Это и есть их приборы, — гордо объявил Маринер. — Назначение некоторых из них мне неизвестно, но кое-какими я умею пользоваться. Например, это что-то вроде компьютера, — он указал на желтоватую сферу размером с футбольный мяч.

— Ух ты, — Альбатрос тут же кинулся к ней и начал суетливую возню с инопланетным артефактом.

— А вот это звездная карта, — Маринер взял в руку небольшой голубой шар, что-то с ним сделал, и в пространстве вокруг него возникло несколько голограмм, с виду напоминающих галактики. — Вот тут, — он ткнул пальцем в одну из них, висевшую возле его левого локтя, — находимся мы. Вот здесь, — он переместил кисть чуть ближе к своей груди и с некоторым сомнением продолжил, — расположена Земля, — он внимательнее вгляделся в объемную карту. — Да, именно здесь, — он утвердительно кивнул. — А планета, с которой к нам прибыли пришельцы, — он поднял руку вверх, выискивая нужную галактику над своей головой, а найдя ее, показал пальцем, — будет где-то вот тут. Далековато, да. Если покопаться в программе, могу найти точные координаты.

— Нужно найти их, — неожиданно для самого себя сказал я. — Найти их местоположение и отправить к ним наших представителей.

Маринер отрицательно покачал головой.

— Это вряд ли. Космическое Веретено не тянется в ту сторону, — его лицо погрустнело. — А без него мы будем лететь к ним несколько сотен лет.

Я понял, что меня занимало в последние дни. До меня вдруг дошло осознание моего предназначения.

За долгие годы я привык, что решения, изменяющие течение моей жизни, выносятся другими людьми, кем-то свыше. Я смирился с этим и не пытался что-либо поменять. Кажется, я не имел ничего против этого, потому что не имел своей мечты и цели. И вот теперь, глядя на звездную карту, зависшую вокруг Маринера, я понял, в чем заключается мое призвание.

От этого стало непривычно легко. Я почувствовал некий подъем внутри.

— Это не важно, — спокойно сказал я, ощущая расплывающуюся по лицу улыбку. — Мы должны найти способ вступить с ними в контакт. На этот раз человечество не упустит возможности обрести братьев по разуму. Мы не будем ждать следующей попытки. Мы не одиноки, мы знаем, где их искать. Мы полетим к ним, даже если это путешествие займет тысячу лет. Я найду способ сделать это.

Молодые люди напоминали двух суетливых бурундуков. Они обгоняли друг друга и без умолка разговаривали. Их торопливые шаги гулким эхом отдавались в пустых коридорах.

— Кто ему скажет про Ковалевского? — спросил один из них.

— Давай ты, — ответил другой. — У меня не очень хорошо получается сообщать плохие новости.

— Да ладно, не такая уж она и плохая. Незаменимых людей не бывает.

— И все-таки у тебя лучше получится. Только будь осторожен — шеф сегодня в плохом настроении. Старик волнуется.

Он был прав. Руководитель проекта сильно нервничал перед решающим днем. Старт корабля был назначен на послезавтра, и сход с дистанции одного из членов экипажа, который неожиданно заболел, не мог обрадовать человека, потратившего много лет на реализацию этого проекта.

За прошедшие годы было сделано многое: подготовлена теоретическая база, проработаны психологические, этические стороны процесса полета и контакта; наконец, просчитана Дуга Джонсона, существовавшая пока только в теории. Путешествие через нее должно было на практике подтвердить ее реальность. Она, как и подобная ей Дуга Комогорцева, пронизывала часть известного человечеству космоса, и на ней были расположены Врата Встречи — червоточина в окрестностях планеты, на которой жили Братья. Так люди называли представителей единственной известной им другой цивилизации. Именно ради встречи с ними и было организовано это путешествие.

— Кстати, слышал свежую байку про шефа?

— Какую именно?

— Про то, почему он все-таки сам не решился лететь к Братьям.

— Это про его жену?

— Да. Видимо, ты уже знаешь эту историю. Не буду рассказывать.

Оба захихикали и остановились перед дверью.

— Заходи первым.

— Нет. Ты первый.

Молодые люди почти одновременно вошли в кабинет, интерьер которого напоминал многоугольную сферу изнутри, и поприветствовали своего начальника.

Мужчина средних лет с седеющими волосами и умным проницательным взглядом поздоровался с ними.

— Андрей, — сказал один из них, — для пресс-конференции все готово. Репортеры ждут. Все хотят видеть господина начальника проекта.

— Хорошо, я буду через пять минут. — Андрей встал с кресла и поправил галстук. — Спасибо.

Он посмотрел на своих сотрудников, ожидая, что те уйдут. Однако они не спешили это делать, и он спросил:

— Что-нибудь еще?

— Да. Есть проблема с Ковалевским. У него обнаружились последствия травмы, и он не сможет участвовать в проекте.

— Хм, — Андрей задумался, — плохо. Предлагаю после пресс-конференции собраться и обсудить, кто из дублирующего состава заменит его.

— Да, шеф, — почти в унисон ответили они и покинули кабинет.

Андрей Шервинский принялся размышлять. Выбрать дублера для этого полета было задачей не из простых. Представлять все человечество перед лицом другой цивилизации — это большая ответственность, это, несомненно, беспрецедентное событие в истории. К тому же расчетное абсолютное время полета к планете Братьев составляло около восьми лет, что тоже предъявляло определенные требования к кандидату.

«Неужели лететь придется мне?», — подумал он, открывая дверь кабинета.

При этой мысли настроение его улучшилось, и он улыбнулся.