— Очки сними, — посоветовал Иван.

Я послушно снял и стал вертеть их в руках.

— Ты прямо дитятко. Спрячь, а лучше дома оставь. Без них хоть что-нибудь видишь?

— Большое что-нибудь — вижу. Вблизи. При хорошем освещении. А маленькое что-нибудь могу не разглядеть. Особенно вдалеке.

— Ничего маленького не ждем, — заверил Иван.

Очки прятать было некуда, футляр для очков у меня хлипкий, мирного времени, для библиотеки хорош, а для боя не годится. Поэтому я просто положил очки за наличник. Не сдует.

— Так-то лучше. Идем, интеллигенция, опоздаем.

— Авось, — ответил я.

Опоздать мы не могли, некуда нам было опаздывать. Я, Иван, Макар Степанович, Ирина Викторовна, Леонид Борисович и другие дубравчане, словом, все сто четырнадцать жителей поселка стояли перед домом Симоненко, крайним с западного конца Дубравки. Холодно, минус пятнадцать. Ветер небольшой, и на том спасибо. Снежок редкий, но, чувствую, к ночи запуржит.

Здесь мы. Там они. Они — это демонтажники, бригада по ликвидации незаконно возведенных построек. Так в документах именуют нашу Дубравку, шестьдесят восемь жилых строений плюс неучтенное число надворных построек. Демонтажников-строителей один автобус, бригада. Бригаду поддерживает ОМОН, три автобуса. Числом нас примерно поровну, но что могут сделать плохо организованные безоружные люди от мала до стара против бульдозеров и ОМОНА, пусть даже эти люди защищают собственные дома? Разве что костьми лечь. Но не всем хочется. Да и не дадут — самим лечь.

— Предупреждаем, те, кто станет препятствовать, будут наказаны в административном порядке, — прокричал в матю-гальник майор-омоновец.

— В цепь становитесь, в цепь, — скомандовал Макар Степанович, в начале шальных девяностых трибун среднего калибра, а сейчас — никто. Как я. Как Иван. Как все жители Дубравки. Но ему-то семьдесят лет, не стыдно.

Мы растянулись цепью, ткснщины с детьми тоже, в надежде, что не тронут.

Бульдозер — японский, красивый, оранжевый, словно большая игрушка. Он зарычал и пошел на цепь. Но метров за десять от нас остановился. Давить народ бульдозерист не станет. Во всяком случае, в первый день.

Взвод омоновцев налетел на цепь, налетел и разорвал, словно не цепь это, а гнилая веревка. Что делать, мало у нас железных людей, а крепость цепи определяется слабейшим звеном. Слабейших звеньев у нас хватает. Да вот хотя бы я. Выдернула меня пара омоновцев, ухватила хитро, не рып-нешься, и повела к автобусу. Я и не рыпался, ноги переставлял послушно, и потому меня почти не били — так, дали разок по шее и по спине, без злости, больше чтоб согреться.

Автобус — «пазик» — заполнился быстро. Взяли человек пятнадцать, молодых и буйных. Или просто молодых, меня, например.

— Ну, орлы-галки-вороны, побузили — и будет. Сейчас я отвезу вас в район, составим протокол и все, что положено, — капитан говорил весело, как с хорошими знакомыми.

— Работа у него такая, — вполголоса сказал Тихон Сергеевич, некогда биолог, а сейчас все то же никто.

Иван бы ему насчет работы сказал, но Ивана с нами не было: я успел заметить, как он стукнул одного омоновца, другого и стремительно отступил на заранее подготовленные позиции. Надеялся, что ОМОН бросит нас хватать и кинется за ним. Нас не бросили, а вот догнали Ивана, нет, я не знал. Ивану хоть и хорошо за сорок, но его запросто не возьмешь — афганская выучка в крови навсегда.

Но я — размазня, ботаник, для меня и в автобус попасть подвиг великий.

До райцентра, Огаревска, нас не довезли. На полдороге «пазик» остановился.

— Поломка, — весело сказал капитан. — По такому случаю объявляю амнистию. Но смотрите — в другой раз получите вдвойне.

Мы вышли наружу, каждый для ускорения получил пинка. А палкой по спине — выборочно. И больно, и обидно. Боль-то пройдет быстро...

Солнце потихоньку клонилось к вечеру. А отсюда до Дубравы часа три шагать. Хорошо хоть, что хворых и немощных среди нас нет. Дойдем.

И мы пошли назад. Автобус же покатил в Огаревск. Быстро же починили. Умеют, когда захотят.

Пока шли, думали, с чего такая милость. В соседнем районе, в Листвянке, тех, кого забрали по первому разу, мало того что побили крепко, так еще до полуночи продержали в райотделе, оштрафовали и выбросили на грязный пустырь, что за зданием райотдела. Это случилось осенью, морозов, конечно, не было, но дождь при плюс пяти и полном отсутствии фонарей — тоже впечатляет.

Видно, кто-то из Дубравки, тот же Макар Степанович, позвонил на телевидение, те выслали бригаду к райотделу внутренних дел снимать задержанных, то есть нас, а нас-то и не будет. Нет людей — нет проблемы! В другой раз телевидение и не приедет, в каком бы состоянии ни были задержанные. То есть мы. Волк, волк, звал озорной пастушок. Стратегия, однако. Тут-то они и оттянутся, и за сегодняшнее тож.

До Дубравки мы дошли к закату. Все. Без потерь. Чего не скажешь о Дубравке.

Два двора — Симоненко и Хуторецкого — размели по бревнышку. На снегу валялись не вынесенные — выброшенные из домов пожитки. То, что от них осталось.

— Теперь поняли? — укорял дубравцев омоновский майор. — Никто вам не поможет. Закон нужно исполнять. Вашей Дубравки не будет, точка. Уезжайте, уходите, делайте что хотите, но чтобы духу вашего здесь больше не было.

— Да куда же мне на старости лет... — начала было Евгения Павловна, прежде учитель, а сейчас никто.

— А хоть куда. Вас еще с лета предупреждали. Есть постановление, принятое властью: ликвидировать незаконно возведенные строения.

Он сел в «уазик» и уехал. Следом уехали и автобусы с омоновцами и с демонтажниками.

Людей из порушенных домов приютили соседи. Вещи, те, которые был смысл беречь, отнесли в сараи, куда ж их еще деть.

Тягач, бульдозер и стенобитный агрегат отвели за околицу, недалеко, метров на двести. За околицей и был лагерь дестроеров — так на заграничный манер прозвали демонтажников, а если точнее, работников передвижной мехколонны строительно-монтажного управления номер четыре.

В лагере, помимо техники, поставили два балка: один омоновский, другой — для строителей. Омоновцы с транспортом — «уазиком», но не щегольским, новым, на котором уехал командир, а с самым обыкновенным, «скотовозом».

Строителям транспорта не досталось. Да и смысла нет. Отправлять на ночь тяжелую технику в район — так вся ночь и уйдет. И горючее нынче недешево. И зачем отправлять, если завтра с утра нужно приниматься за дело? А оставлять без присмотра — ни-ни. Не те нынче времена.

— Ивана-то забрали, — сказал Макар Степанович.

— Не скрылся, значит?

— А он и не собирался скрываться. Забежал на свой двор, там его и взяли.

— Били сильно?

— Крови не было. Снаружи, понятно. Внутри могли что и отбить. Сунули в автобус, под сиденье. Я с ним хотел, не взяли. Стой, говорят, куда поставили, и не рыпайся. Иван-то думает, его побьют, так он к афганцам пойдет за подмогой, — видно было, что Макар Степанович насчет подмоги сомневался. Я тоже. То есть сомнений никаких не было, была уверенность — никто из норки не высунется.

Темнело быстро. Январь же. В балках топили печурки: из труб шел веселенький дымок.

— Пять омоновцев оставили, и строителей тоже пятеро, — зачем-то сообщил мне Макар Степанович. Может, для истории. Я ж по профессии историк, историк-никто.

Никем я и вернулся в свой дом. Моим он будет еще дня три-четыре, если дела будут развиваться по обыкновенным сценариям. Они, сценарии, просты: поселок сносят под предлогом того, что права на землю не оформлены. Или оформлены неправильно. Или он, поселок, расположен в природоохранной зоне. Или здесь будет возведен важный объект оборонного значения. И так далее, и тому подобное. Итог один: поселок разрушен до основания, а затем строится что-то другое, главное — для других людей и, разумеется, уже на совершенно законных основаниях. Например, в соседнем районе, в Листвянке, что граничила с заповедником, теперь элитная экодеревня, минимальная цена коттеджа — миллион европейских рублей. Для москвичей, может, не дорого, а для нас...

Впрочем, Москва рядом, можно сказать, одним боком мы к ней прислонились, и она через этот бок нам все нутро и выгрызла.

Куда девались люди Листвянки? Хорошо, если есть близкие родственники, готовые приютить. Хорошо, если есть деньги, позволяющие купить жилье. Не обязательно квартиру в городе, хотя бы домик в деревне. Но чем там жить, в деревне? Тут многие работают в области, кое-кто в — в Москве. Хорошо, если останется работа, позволяющая снять жилье в самой Москве. Хорошо, если останется подходящая веревка и кусок мыла.

Электричество в Дубравке отключили аккурат тридцать первого декабря, и тьма вокруг лишь изредка разбавлялась огоньками керосиновых ламп или свечей.

Печь давно погасла, пришлось налаживать заново. Вообще-то в доме был газовый котел, но газ тоже отключили, одновременно с электричеством.

Дубраву объявили природоохранной зоной в восемьдесят седьмом году, хотели строить что-то правительственное. Часть жителей успели расселить. Потом советская власть кончилась, кончились и расселения. Дома еще не рушили, и бывшие хозяева, получившие новое жилье, быстренько продали их беженцам, прибывавшим отовсюду. Те, обжившись, стали перебираться в город и перепродавать жилье уже по второму разу. Некоторые даже строились, а почему не строиться? Ближайшая станция в четырех километрах, до Москвы электричкой три с половиной часа, если экспрессом, есть газ, электричество.

Кто-то в Дубравке жил, а городское жилье сдавал, а кому-то сдавать было нечего. Вот мне, например. Ну, я-то молодой, для меня и дом в деревне — дворец.

И вот теперь пришел черед Дубравы.

Итак: близкие, готовые меня принять, отсутствуют. Работы нет, но готовы взять обратно, сотрудником архива с окладом в семь тысяч восемьсот российских рублей. За эти деньги снять можно разве что кошку с дерева (не шучу: у знакомых москвичей котенок залез сдуру на березу, операция по спасению обошлась в семь тысяч).

Веревка и мыло? Их у меня есть, но — перебьются.

Я вышел во двор. Ветер и снег примерялись друг к другу, но до завирухи пока не дошло.

В сараюшке, в углу, стоял ящик с полудюжиной «синего ангела», средства для мытья стекол. Наши пробовали его на опохмелку — не пошло. Один умер, двое на всю оставшуюся жизнь ослепли, а главное, хмеля никакого, зря только пили.

Я переложил бутылки из ящика в белую сумку, сшитую из синтетической мешковины. Вернулся домой. Нет, пить я не собирался, да в бутылках и не стекломой был, а нечто иное. Коктейль Молотова. Все по инструкции: бутылки наполнены на две трети, стенки обмазаны патокой, осталось заменить пластиковые пробки на бумажные. Вот они, из туалетной бумаги «Солнышко» (с юмором у людей хорошо), с охотничьей спичкой в середке.

Но я не торопился. Прежде чем менять пробки, неплохо бы переменить белье. Да и самому измениться, а уж к лучшему, нет — как судить.

Печь грела на совесть, ветер в трубе изображал полет валькирий, а я выскочил нагишом из дома и принял снежную ванну. Бодрит и освежает лучше всяческого кофе. Вернулся под крышу и оделся в чистое белье — действительно, белоснежное. Кальсоны (не модно, но эффективно), фуфайку, толстые носки, удобные перчатки и шапочку. Шапочка моя легко растягивается на все лицо. Такой вот фасон. Полоса для глаз, и довольно.

На часах всего-то десять. Традиции предписывали ждать полуночи, здравый смысл — трех часов пополуночи, когда сон большинства наиболее крепок, а меньшинства... Ну, я сам меньшинство.

Поэтому можно было и отдохнуть перед делом, но я человек слабый и спешил отделаться, мол, сделал дело, и спи смело. Или гуляй, кому что нравится. Я поменял пробки в бутылках, Вернул бутылки в сумку. Прилег на пол. По традиции. Есть обычай присесть на дорожку, а у меня — прилечь. Пол у меня чистейший, боцман царского флота пылинки не найдет. И дорожка тоже чистейшая — в этой комнате. В нее, комнату, чужие не ходят.

Было темно, в соседском доме, что справа, спали, слева — укладывались. Строения не то чтобы совсем уж рядом, и забор хороший, просто слух у меня к ночи обостряется. И зрение. И нюх. И...

У дома Зениных неладно. Ломятся в дом Зениных. Не иначе, за Ирой пришли.

Зенины от меня шагах в полуторастах. Это хорошо. Шапчонку я натянул до самого подбородка, да и кто узнает меня — такого? Никто даже и не подумает. Толстый одышливый очкарик, к тому же ботаник, в смысле — историк. Никакого спецназа в биографии, никаких ушу-карате, обыкновенный трусоватый парень, да еще с кучей болячек — астма, сахарный диабет, астигматизм...

Я вскочил мягко, проворно. Половица не скрипнула.

Прошел в горницу, в сени. Вышел в пургу. И побежал.

Снег еще неглубок. К утру прибавит. Бежать бы так и бежать, но какое... Вот он, двор Зениных. Перед домом заезженный «УАЗ». Значит, омоновцы. Из тех, что остались на дежурстве. Все пятеро? Нет, четверо. Выбили дверь и сейчас тащили в машину Иру, которая и кричать-то не могла — во рту кляп-затычка. А чтобы не сопротивлялась, руки заломили.

Это хорошо, что они приехали на машине. Меньше будет беготни.

В пурге они не видели меня до последней секунды. А когда увидели, было уже все равно — она, секунда, была последней буквально. Для них. Впрочем, как считать. Возможно, мозг каждого еще и жил две-три минуты, если это можно назвать жизнью: шок от перелома шейных позвонков сознание отключает практически моментально. Но отключенное сознание не значит сознание мертвое.

Я быстренько погрузил тела в «УАЗ», вытащил кляп изо рта Ирины и махнул рукой — иди, мол. Наверное, в доме не все в порядке. Наверное, в доме все даже очень не в порядке — Ира жила с братом и матерью, их стоны я слышал отчетливо и ясно. Но этим пусть займутся другие. У меня — жесткий график.

Мотор работал на холостом ходу, я сел на водительское место и — поехали! Хороший автомобиль «УАЗ», по нашему бездорожью просто отличный.

Следы от протекторов, ведущие сюда, уже наполовину замело. Заметет и следы отсюда.

Я ехал след в след, не зажигая фар. И так видно — мне.

Доехал до лагеря дестроеров.

Никто меня не встретил — видно, инстинкт подсказал людям, а то просто пурга разгулялась и заглушила звук мотора. Я его не терзал, ехали спокойно, путь ровный, и потому слышно нас было недалеко.

Я сразу подъехал к бульдозеру и прочей технике разрушения. Остановился, мотор, понятно, сразу заглушил.

Кабины были не заперты, посчитали — незачем, раз ОМОН рядом. Или ключи боялись потерять. Упадет ключ в снег, ищи потом...

Омоновцев я рассадил на глазок — кого в стенобитный агрегат, кого в тягач, кого в бульдозер. Одного оставил в скотовозе. Автоматы — «АКМС» — пристроил под правую руку каждому омоновцу, мол, полная боевая готовность. Кабинки прикрыл, отошел, посмотрел оценивающе.

Пройдешь — не сразу и заметишь.

Я еще раз прислушался. В омоновском балке играл портативный телевизор. «Болеро» Равеля. Можно было и пятого пристроить, в скотовозе места много, но это был бы перебор.

У строителей пили водку.

— Нам обломится, Петро?

— А ты будешь? После ментяр-то?

— Не барин...

Такой вот диалог.

Я оглядел «уазик». Отпечатков я оставить не мог, а вот эпителий, волосы... Ведь искать станут следы. Непременно станут, пусть не сразу. Но белье убережет. Плюс то, что в скотовозе, перебывало народу изрядно, следов хватило бы на год работы и на миллион валютой. В «УАЗе» пахло кровью, блевотиной, мочой, спермой и страхом — не считая запахов пива, табака и прочих невинных субстанций.

Поначалу я планировал устроить Ночь Огня, но обстоятельства изменились. Я просто опустил стекла, открыл двери автомобиля настежь и ушел, предоставляя остальное метели.

А она, метель, и рада стараться! Разыгралась всерьез. Хорошо толстым, похожим на меня. Килограмм жира в процессе утилизации дает тепла достаточно, чтобы вскипятить десять ведер ледяной воды. Моя внутренняя печка и топливом обеспечена, и печник у нее умелый — я сам, потому замерзнуть я не боялся и холода не чувствовал, несмотря на легкомысленный наряд.

Шел я споро, со стороны — так бежал, только никто моего бега не видел, в этом я был уверен. И путь выбрал кружной — на всякий случай. Метель метелью, но расслабляться нельзя. Какое уж расслабление. Казнил четверых — и расслабляться. Нелюдь я после этого.

У самого порога я постоял. Все в порядке. Скользнул внутрь, разделся. Быстренько постирал белье хозяйственным мылом и вывесил на мороз, сушиться. Потом посмотрелся в зеркало. Да, пару кило скинул: с жиром уходят и поддерживающие ткани, и вода, и третье-четвертое.

Ничего, наверстаю. Хлеб есть, сало есть.

Я аккуратно накрыл стол. Напластанное сало с толстыми прожилками мяса и кусочки черного хлеба. Лук, чеснок — это не годится. Не по каким-то мистическим мотивам, а — запах. Чем меньше запаха, тем лучше. Мало ли, вдруг срочно придется работать, а потом пустят по следу ищейку...

Я ел не спеша, даже с ленцой. Пожую, посижу, подумаю.

Все идет не по плану. Это нормально, это жизнь, а не учения.

Планировалось иное. Первая линия обороны — устрашение. Сжег бы я машины и балки, сам собой вышел бы перерыв, покуда б новую технику пригнали. Может, и пресса подсуетилась бы, хотя на прессу я не надеюсь — вон сколько «бы» нанизалось. Когда-то, подхваченная мутным водоворотом девяностых «хватай мешки, вокзал отходит», пресса называла себя Четвертой властью. Смешно. В. России власть бывает только одна, первая, она же последняя, это и хотел сказать Булгаков, это и требуется нам знать.

Но Булгаков — ремарка. Дань человеческой сути. Важно же то, что я приступил сразу ко второй стадии — уничтожению. Выбора у меня не было. Во время работы ОМОНА в Листвянке были изнасилованы и убиты четыре девушки и мальчик шести лет. Тела не нашли — официально. Неофициально же нашли и утилизировали.

Заявления от родственников поначалу просто не принимали: раз они, родственники, живут в незаконном поселке, то и сами они незаконны и как бы не существуют. Потому и заявления от них принимать — неизвестно, можно или нет. Когда же приняли, то тем дело и кончилось. Зачислили исчезнувших в нетях. Убежали девки в Москву, на Тверскую, или где они теперь промышляют. Полагаю, власть была только рада слухам, которыми обрастало исчезновение людей: меньше сопротивляться будут, быстрее место очистят.

И Листвянка пала.

Как знать, вдруг с Дубравкой будет иначе?

Я закончил ночной обед, вымыл и расставил по полкам посуду, все в темноте, лишь отсветы печного огня из поддувала придавали комнате вещий багряный оттенок — для тех, у кого есть ночное зрение, разумеется. У кошек, например. Правда, кошки ночью цвета не различают.

А я различаю. В сале достаточно растворенного витамина А. Еще больше его в печени медведя, но медведи в нашей округе вывелись в позапрошлом веке.

Я подошел к зеркалу. Глаза светятся отраженным ночным блеском, морда лоснится. Как есть нелюдь. Нелюдь и есть, если точнее. Что делать, так получилось. Кому-то приходится быть и нелюдью. Оборотнем. Вурдалаком. Раньше говорили, что не стоит село без праведника. Добавлю от себя, что и без оборотня ему долго не продержаться. Покойный профессор Мальвайзер считал, что таким, как я, место на алтаре науке. Или на стенде. На операционном столе, наконец. А потом и спиртом залить не грех. Спиртом — по привычке говорят, на самом деле экспонаты помещают в сохраняющую среду «И». Кстати, «И» — значит Ильич.

Но к Ильичу я не спешил. Переменил пробки в «коктейлях» опять на долговременные и отнес сумку в сарай. Теперь риск обысков возрастал многократно, но денек потерпит. А и найдут, там же не написано «Коктейль Молотова». Обычный огнеопасный стеклоочиститель. Оружием предмет делает намерение. Кстати, после войны стали думать, как бы вычеркнуть зажигательные бутылки из памяти. Потому что сделать коктейль Молотова не просто, а очень просто, но народу иметь оружие нельзя. Оружие дурно влияет на покорность. А покорность есть первейшая и важнейшая добродетель нашего народа. Пусть пьет, пусть подворовывает, пусть руки растут из известного места — лишь бы был покорным.

Как всегда, хотелось спать. Как всегда, Сергей пересилил желание: отбросил одеяло и сел, не открывая глаза. Посидел минуту, посидел другую — и встал. Теперь можно и открыть глаза-то.

Он открыл. В комнате темно, так что разницы особой нет.

Пошарил, нашел сотовый телефон, угадал нужную кнопку. Сотовый у него хороший, и связь держать умеет, и будить, и кино снимать, да много чего умеет. Едва только началась вторая побудка, Сергей ее остановил. Все, проснулся, а других будить не след. Другие — это Лариса, что спала рядом. Ей просыпаться только через два часа пятнадцать минут. Это почти вечность.

А для него день начинается в пять ровно. Обычный трудовой день. Для негра все дни трудовые, а он был именно негром. Не африканцем, не афророссиянином, не по генотипу. По генотипу Сергей обыкновенный житель центральной России. Негр — это специальность. Можно сказать, призвание. Особенно если этот негр — литературный.

Он вышел из комнаты, плотно прикрыл дверь. Что ж с того, что комната одна. Одна, зато своя. Другим снимать приходится, тратя заработанное подчистую. Даже в Огаревске. Огаревск хоть и районный центр, но центр знатный. Как Юпитер почти звезда, так и Огаревск почти губернский город. То есть город он бесспорный, девяносто тысяч жителей по переписи. Вот и дорого жилье. Снимающий уподобляется белке в колесе, если заработок обыкновенный и даже чуть больше, отложить ничего невозможно, все уходит хозяину жилья и на еду.

Утренний туалет окончательно пробудил, а чашка чая, зеленого, свежезаваренного (чайная ложка без верха на стограммовую чашку), перевела его в рабочий режим. Кофе? Кофе для спринтеров, а он марафонец. Ему бежать не круг, даже не десять...

Сергей подошел к окну, раскрыл ноутбук, включил. Подоконник кухни, как рабочее место, он выбрал неспроста. Где-то вычитал, что писать лучше стоя: и для осанки хорошо, а главное, когда стоишь, голова активнее работает. Он попробовал. Понравилось. Возможно, это иллюзия, самовнушение, но писалось бойчей, слова падали стремительнее, мысли появлялись проворнее. И еще: когда он писал сидя, то неуклонно полнел. Дошел до девяноста шести килограммов — это при ста шестидесяти двух сантиметрах роста. Стоя же килограммы не только не прибавлялись, а уходили. Верно, хотя и медленно.

Он запустил текстовый редактор, открыл нужный файл, прочитал последнюю страницу, написанную вчера перед сном, и прыгнул в текст, как в омут. Либо плыви, либо тони. Тонуть он не собирался категорически, и потому оставалось одно — плыть. Он и поплыл. Из всех доступных стилей сегодня он выбрал брасс — не самый быстрый, но самый надежный. Писал без изысков, просто, но крепко, подгоняя предложение к предложению так, что абзацы выходили устойчивыми, ладными, образуя конструкцию, которую ветром не сдуешь. Многие негры считают, что проще и быстрее всего строить дом — то есть роман — из соломы. Он же предпочитал строения каменные. Потому что из соломы только-только доведешь дело до середины, как вдруг подует ветер — и начинай сызнова. В итоге же может не выгодой обернуться, а убытками. А для него убытки непозволительны.

Первые пятьсот слов он написал в сорок пять минут. Учитывая три пятиминутных перерыва, в которые он ходил по кухне или глядел в окно, чистого времени — полчаса. Для Сергея скорость была приличная. Тут, конечно, не в пальцах дело, печатать он мог и втрое быстрее. Мозги за пальцами не поспевали.

После пятисот слов полагался перерыв двадцатиминутный. Он его использовал с толком — вынес мусорное ведро. Заодно и воздухом подышал. Дом еще спал, и это давало ощущение собственной исключительности: вот какой он работящий! Морозец, ветер, снег ободрили не хуже спринтерского кофе, и следующие пятьсот слов пошли почти так же споро, как и первые. Труд, труд и труд, тогда, глядишь, придет и вдохновение.

Когда на кухню вышла Лариса, он уже завершил утренний урок — тысячу слов. Лариса сонно улыбнулась ему, глазами показала на телевизор, что стоял на холодильнике.

— Включай, включай. — Сергей скопировал файл на флэшку. Большой перерыв. Даже слишком большой. Он бы предпочел еще часок-другой поработать, но жизнь вдвоем накладывает обязательства.

Они завтракали под утренние новости. Ничего особенного, в Вест-Индии трясет, на Ближнем Востоке взрывают, в Австралии небывало расплодились крокодилы...

Все это Сергея интересовало мало, писал он криминальный боевичок, действие которого проходило в Москве и окрестностях, и потому ни землетрясение, ни крокодилов пристроить было некуда. Хотя и заманчиво обрушить лавину ошалевших от январских морозов крокодилов на поместье олигарха Апфельштейна, но все-таки нужно и меру знать. А если у Апфельштейна побочный бизнес — крокодиловая ферма? Дюжина прудов, прикрытых стеклянными колпаками, хозяйство обогревается краденым газом (воровство списывают на Украину). И управляющий фермы — любовник жены олигарха? Жена хочет избавиться от мужа и встать во главе многомиллиардного бизнеса. Подговаривает управляющего, и тот вводит крокодилам озверин, тайную разработку ФСБ для проведения спецопераций в Австралии и Флориде. Крокодилы, понятно, бесятся, вырываются на волю, забираются в особняк олигарха, в бассейн, где резвятся пресыщенные гости. Возникает паника, стрельба, Апфельштейн исчезает, жена считает, что цель достигнута... Правда, этого нет в синопсисе, но если бы он писал по синопсису, то был бы плохим негром. Никудышным негром. Голодным негром. Потому что синопсиса на роман никак не хватало, максимум — на коротенькую повестушку в три листа. А он должен выдать на-гора шестнадцать полноценных листов, шестьсот сорок тысяч знаков. Вот и приходится хватать любого пролетающего мимо крокодила за хвост.

Лариса о чем-то говорила, он что-то отвечал, а крокодилы все ползли по коврам роскошного тюдоровского особняка, который Апфельштейн купил в Англии, по камешку перевез в Россию и поставил в своем поместье, чтобы утереть нос остальным олигархам, живущим пусть в шикарном, но ново-строе. А в тюдоровском особняке жили многие поколения герцогов Фиц-Морсбери, что, по мнению Апфельштейна, придавало и ему самому патину благородства и знатности. В то же время последний герцог Фиц-Морсбери нанимается к Апфельштейну в качестве английского мажордома, разумеется, под чужой фамилией Вудхауз. Герцог ищет план сокровищ пирата Моргана, который его прадед, женатый на правнучке (внучке? дочке? нужно будет прикинуть) ямайского губернатора, запечатлел на одной из стен особняка в виде мозаики-криптограммы — на черный день. Сам герцог, доктор медицины и активный участник международной организации «врачи без границ», десять долгих лет провел в плену у афганских моджахедов или сомалийских пиратов, покуда его старушка-мать не уплатила выкуп, продав для этого фамильное гнездо Апфелыптейну. Теперь старушка-мать живет в меблированных комнатах Лондона среди индийских иммигрантов, а ее соседка, вдова раджи Кублу-хана, по сердечной доброте присматривает за ней. У вдовы есть дочь, прекрасная лита, ласковая и добрая девушка. Но никто не знает, что Зита — предводительница банды наркоторговцев «Бриллиантовая звезда», которая контролирует сорок пять процентов британского рынка наркотиков и стремится увеличить долю до пятидесяти пяти...

Новости кончились, кончился и завтрак. Лариса засобиралась. Она преподавала английский язык в частной школе, торжественно именуемой Первой Гимназией. Преимуществ над другими школами у гимназии было несколько: отсеивали откровенную гопоту, уроки начинались часом позже, и учеников в классе двадцать, а не сорок. А еще она, гимназия, была в двух кварталах от дома. Десять минут ходьбы, много пятнадцать, если идти неспешно. Это важно: работай Лариса в обычной школе, ей было бы труднее переносить то, что Сергей — человек свободной профессии, спит, работает и отдыхает по велению души. Гораздо труднее. А так и поспать можно подольше, и уставала она поменьше, и сама гимназия была почище, нежели общеобразовательная школа номер четырнадцать, в которой она работала прежде. Поэтому то, что Сергей оставался дома и мог — теоретически — хоть смотреть телевизор, хоть петь песни, воспринималось спокойно.

На самом деле Сергей работал вдвое, если не втрое больше Ларисы, но видна лишь надводная часть айсберга, сиречь время, проведенное в буквопечатании за ноутбуком, а то, что он и сейчас трудится, незаметно. Какой же это труд — пить чай и есть бутерброды? А то, что он при этом думает, так ведь все думают о чем-нибудь.

Сергей проводил Ларису до двери, помог надеть шубку, пожелал удачи и тут же записал крокодильские мысли в особый файл. Негру и веревочка в дороге пригодится, а тут целая сюжетная линия. Будь он белым писателем, то, понятно, сто раз подумал бы, прежде чем решиться на подобные изыски, а может, и не сто, а с первого же раза отверг бы крокодилятину в шампанском. Ну а писателю-негру привередничать никак нельзя, сначала деньги, нравственность потом. Он, Сергей, должен выдать хозяину-плантатору за год четыре романа минимум. Иначе будет голодно и зябко. Роман пишется два месяца, затем месяц мозги отдыхают, восстанавливают израсходованное. Мозг — что земля, может истощиться. Его удобрять нужно, но навоз не годится. Искусственные удобрения чреваты психушкой. Следовательно, естественный цикл — три месяца. В году таких месяцев двенадцать. Вот и получаются пресловутые четыре романа — по гигиене писательского труда. То есть опять же в теории. Проза жизни диктует свое. В прошлом году она надиктовала семь романов. Вот они, на полке. Всего же негритянских романов у него пятнадцать, да два в производстве. Вернее, не у него, а у писателя... Впрочем, неважно. Негр не должен всуе произносить имя господина.

Зазвонил мобильник.

Сергей, прежде чем ответить, посмотрел, кто беспокоит. Оказалось, Антон, двоюродный брат. Антон служил в полиции и порой подкидывал фактуру — реальные случаи, которые, соответствующим образом приготовленные, служили подпорками для очередного романа.

— Сергей?

— Конечно.

— Тут такое дело... Я в Дубравке. Четверых областных мертвыми нашли.

— Каких областных?

— Областной ОМОН, он строителей крышует. Ну, которые Дубравку должны зачистить.

— И что?

— И то. Их было пятеро. Те четверо, значит, пошли погулять и не вернулись. А пятый ждал-ждал, крепко поддал, да и уснул. Утром, значит, вышел и нашел пропавших. Замерзли они, или что, только мертвые. Нас вызвали, Дубравка-то наша. Мы и приехали. Такого я никогда не видел: мертвецы сидят в кабинах бульдозеров и прочей техники. Следов насильственных действий никаких — ну, на первый взгляд. Я кое-что снял. Сейчас долго говорить не могу, но снимки тебе скину. Ты посмотри, может, пригодятся.

Всего фотографий было пятнадцать. Сергей перенес их с мобильника на ноутбук. Качество для телефона приемлемое. Действительно, впечатляет: мертвецы за рычагами строительной техники, общий план, фото деревеньки.

Терять время нельзя. Вдруг кто и помимо Антона решится на маленький бизнес? Конечно, подобные вещи законом запрещались, потому-то Антон и снимал скрытно, мобильником. Но законом много что запрещается. Если все делать по закону, можно с голоду умереть, не раз говорил Антон.

Сергей быстренько написал заголовок: «Таинственная смерть косит ряды губернского ОМОНа», потом вычеркнул лишнее, оставив «Смерть косит ОМОН». Двести слов плюс фотография. Вышел в интернет и послал материал в «Московский наблюдатель». Спустя десять минут измененный текст с другой фотографией был отослан в «Российский Смерть Информ», — и так четырежды, во все издания, с которыми Сергей сотрудничал и знал, что почем. И, наконец, последнее сообщение, выдержанное, серьезное и взвешенное, Сергей послал в русскую службу Би-би-си. Наудачу — с Би-би-си у него отношений не было.

Еще через час пришла депеша из «Московского Наблюдателя» — редактор предложил освещать развитие событий и писать побольше. Интернет в Огаревске был медленный, не столица, даже не губерния, и потому «Скайп» оставался зеленым виноградом. Зато не отвлекал, а обмен депешами, то есть мылом, позволял подумать, измерить и взвесить каждое слово.

В журналистике Сергей был не негром, но Фантомасом: работал под маской, в каждом издании под отдельным псевдонимом. Так удобнее. Специфика жанра.

Других откликов, кроме «наблюдательской», пока не было.

Тогда он переместил новость в свой блог.

У негров много опасностей в жизни. Одна из них — отрыв от народа, заточение себя в четырех стенах хижины дяди Тома. Интернет да телевизор — вот приятели негра. Нехорошо.

Сергей пошел общаться с народом. На рынок. Картошки купить, другого, третьего. И для быта полезно, и размяться нужно. Умеренная мускульная активность стимулирует кору головного мозга.

Рынок был в шести кварталах, и он решил идти пешком, то есть ногами. А как еще, собственно, можно идти, если не пешком?

Он шел, смотрел на людей, слушал — получал естественные и свежие впечатления. Людей было немало. Ладно, он — негр, а остальные чем промышляют, ради чего живут?

Он заглянул в книжный магазин, походил вдоль стеллажей, глядя не столько на книги, сколько на покупателей.

Покупателей было мало, двое, и то неизвестно, покупатели они или только зрители. Он встал рядом с парнем лет двадцати. Тот перебирал детективы. Взял томик, прочитал аннотацию, положил на место. Другой томик раскрыл, прочитал строк десять, опять положил на место. Третью только взял и вернул на место, не раскрывая. Зачем и брал? Зато книжку в переплете, с иллюстрациями, что сейчас редкость, листал довольно долго, но со вздохом вернул. Наверное, дорого.

В итоге парень ушел без книги. Хоть погрелся, и то толк. А вот девушка у кассы потратилась на любовный романчик и брошюрку «Похудеть навсегда». Брошюрку эту и Лариса купила, хотя ей худеть было незачем и некуда. Он даже было подумал, что купила она ее для него, но, глядя, как Лариса внимательно штудирует труды психолога-диетолога Пафантьева (тоже, наверное, негр писал), от подозрения отказался. Даже сам пролистал, вдруг что полезное найдет. Советы в книжке были правильные, но невыполнимые: меньше есть, меньше есть и еще раз меньше есть. Зато название «Похудеть навсегда» интересное, так и просится на обложку детектива.

Сергей не стал дожидаться, пока девушка расплатится, и вышел на улицу, где ветер и снег проверяли людей на выносливость. Книги Сергей покупал редко. Классика, триста восемьдесят томов, достались в наследство от деда, и для других книг в его однокомнатной квартирке просто не было места. Современников он читал с монитора — не детективы, детективами он был сыт по горло, разве что нашумевшие, задающие тон. Нет, он предпочитал толстые журналы, те, которые были представлены в Интернете. Серьезная проза, та, что пишется годами, — тут есть чему поучиться, тем более — даром. Не то чтобы каждая страница была непременно шедевром, но все-таки, все-таки...

Он шел, приглядываясь, что носят, кто носит и как носит. Лица большей частью угрюмые, неприветливые, лица людей, которые ничего не получили по праву рождения, людей, которых обманывали всю жизнь и которые в каждом видят врага, норовящего отнять нажитое непосильным трудом — сумку с хлебом, пельменями и пивом, например. Конечно, есть люди удачные, успешные, довольные жизнью, но они пешком ходят редко. Из авто до порога и обратно. И не приведи случай царапнуть их «БМВ» или, того круче, «Мерс» — убьют. Не из расчета, какой расчет, а чисто по злобе.

И на базаре все были серьезны и сосредоточены, продавцы, покупатели и лица неопределенных профессий. Три килограмма картошки, два — яблок, кило бананов и понемногу разных корейских салатов оттягивали руки, и назад Сергей ехал на маршрутном такси, то есть стареньком «пазике», нещадно чадящем стареньким же мотором. Чад шел в салон, превращая транспорт в натуральную душегубку, но щели и трещины кузова умереть не дали. Только голова начала болеть. Поболит и перестанет.

Отсюда, из плохонького автобуса, жизнь выглядела серой и унылой. Да и сам он... Негритянство, долго ли оно продлится? Нет, спрос на его работу был, были и заказы, но количество никак не желало перейти в качество. Даже и буквально — платили ему столько же, сколько и два года назад. С учетом инфляции, так и меньше на четверть. Не то чтобы не было перспектив у него лично, чтобы обижали его лично. Обыкновенная плата для обыкновенного негра. Тенденция.

Писать свое? Он написал. Труда ушло втрое больше, а заплатили куда меньше против негритянского. И, что хуже, книга не разошлась. Закон рынка: не рекламируется — не продается. Кто знает Сергея Скальцова? Кто хочет его знать?

По счастью, ехать было близко, иначе неизвестно, куда бы в своих думах зашел негр. Капля камень точит, пробьется.

Дома он сначала разложил покупки по местам и лишь затем подошел к ноутбуку. Посмотрел статистику блога. Сто сорок посетителей за час. Для него — рекорд.

Он проверил почту. Пришло шесть писем. Спам, спам, опять спам. А это?

«Сергей, если у Вас есть дополнительные сведения, фотографии из Дубравки, буду признателен, если Вы поделитесь ими — не для публикации, исключительно для ознакомления. Аванс — в Вашем кошельке. В. П.».

Ага. Кто-то хочет перехватить новость. Никакого В. П. он не знал, в друзьях не держал, а туда же — поделитесь! Норовят на грош пятаков набрать.

Он проверил электронный кошелек — так, смеха ради. Ну, доллар, ну, два. Скорее всего, вообще ноль, «да я перевел, это они в сети пропали»...

Сумма его озадачила. Вот как белые люди, оказывается, живут. Этот В. П., похоже, человек серьезный. Из «Би-би-си» или чего-то подобного.

Он ответил: «Здравствуйте! Посылаю то, что у меня есть сейчас. Вечером, вероятно, будет новый материал», прикрепил к письму оставшиеся фотографии и отослал.

Через десять минут пришел ответ от В. П. «Благодарю. Жду продолжения».

О деньгах ни слова. Ну и ладно.

Он все-таки заглянул в кошелек. И без того немалая сумма удвоилась.

Однако!

Сергей постарался успокоиться. Что он, денег не видел, что ли? Работать нужно!

И он вернулся к работе. Новые пятьсот слов, за ними опять. Полный урок — две тысячи.

Я спал до полудня. Просыпался на минуту-другую, хватал кусок сала, колбасы или сыра, проглатывал и засыпал снова. Метаморфоз штука затратная, и золотое правило «выигрываешь в одном — проигрываешь в другом» обойти невозможно ни в механике, ни в биологии. Легенды о вампирах и вурдалаках, проводящих недвижно дни в гробах, не на ровном месте возникли.

Мертвый сон я позволить себе не мог: вдруг кто придет по мою душу? Замка, в смысле — крепости, у меня нет, преданного слуги тоже нет, собрата-вурдалака, стоящего на часах, покамест стая переваривает ночную трапезу, опять нет. Вот и сплю вполглаза, вполуха, вполноса. С другой стороны, я же не всю ночь бегал по лесам, даже не половину, и к полудню проснулся восстановившимся если не полностью, то на большую часть. Умылся, побрился, переоделся и причесался. Погляделся в зеркало. Ботан, и больше ничего.

Вышел во двор. На улицу. Никого.

Не то чтобы я ждал облавы. Не сразу, нет. Здесь все-таки центр России, почти Подмосковье, хоть и весьма дальнее. Начальства много, начальство близко. Никто ответственность по зачистке на себя брать не станет — из большого начальства. А с налета, с поворота... ОМОН — это вам не спецназ. Далеко не спецназ. Тут своей шкурой рисковать не желают. Выгоды нет своей шкурой рисковать, не затем в ОМОН идут — своей шкурой рисковать.

Но виноватых искать будут. Как только определят причину смерти, так и начнут искать. И даже раньше: смерть полицейского есть смерть полицейского, а уж четыре смерти для Подмосковья пока штука непривычная. Не Дагестан.

Я шел по Дубравке. Притихла Дубравка. То ли вчерашнее переживает, то ли завтрашнего боится.

Шел я не просто так, а к Макару Степановичу, неформальному старосте нашего поселка. Узнать, что делать. И как. Вполне естественное желание для ботана. На улице повстречал троих односельчан, обменялись ничего не значащими приветствиями, и только. Победного духа не было, откуда же ему взяться. Но не было и разрушителей, что порождало надежду. Надежду призрачную, ни на чем не основанную, и потому говорить о ней не хотелось из опасения сглазить. Тем более не хотелось говорить со мной. Какая от меня польза?

У дома Макара Степановича никого не было. Я поднялся на крыльцо, постучался. Дверь приоткрылась.

— А, Володя. Заходи быстрее, не студи.

Я зашел.

— Зенины уехали, — сказал Макар Степанович. — Подхватились и уехали.

— Не слышал.

— Они тихонько, а ты все ж не рядом живешь. Поутру собрались, едва солнце взошло. «Копейка» на ходу, сели и укатили. Вернутся, нет, никто не знает. И будет ли куда возвращаться.

— Поутру я спал. После вчерашнего замерз, принял для согрева стопку на ночь, потом еще...

— Ты, оказывается, пьешь? Ну, вчера я и сам с мороза, под пургу... И не только я.

— Понятно, — поддакнул я.

— Я не о наших. Полицаи до смерти упились. То есть буквально до смерти. Выпили, пошли на бульдозерах кататься. Там и замерзли. Их утром нашли. Потому и не ломают ничего сегодня: тела-то в кабинах. Пока то, другое...

— Понятно, — протянул я.

— И эти, строители-ломатели... Им не хочется в кабины садиться, где мертвецы были. Премии требуют. Так им пообещали освятить технику. Тоже время нужно. Я почему знаю — приходили ко мне.

— Омоновцы?

— Нет, наши, районные полицейские. С ними говорить можно, правда, о чем говорить? Никто ничего не видел и не слышал. Где бульдозер, а где мы. Разве что услышишь?

— Я тоже ничего не видел и не слышал.

— О тебе и вопроса нет. Хорошо, Иван в кутузке.

— Хорошо?

— Ну да. На него подумали б на первого.

— А что думать, если замерзли?

— Мало ли. Всегда хорошо иметь под рукой виноватого. Отчитаться: подозреваемый схвачен. Или еще зачем. Атак Иван у них, и взятки с Ивана гладки. Ну, ладно, иди, дел сегодня никаких. Кстати, с обеда закрыли Дубравку.

— Как закрыли?

— Следом за Зениными и Коваль собрался. Решил в город к сыну податься. Сначала в гости, а там как получится. Его и завернули: никуда из Дубравки уезжать до распоряжения не велено.

— Получается, мы под домашним арестом?

— Получается. Ладно, ты иди, Володя, иди. И помни...

— Ничего не видел, ничего не слышал.

— Точно. Легко и сладостно говорить правду в лицо полицаям, — он посмотрел на меня, ожидая отклика. Не дождавшись, вздохнул, махнул рукой.

Наверное, он что-то процитировал. То, что, по его мнению, должен знать каждый порядочный человек. Пароль. Но я не понял. Не в ту школу в детстве ходил.

Да еще синдром Д. Этот синдром как раз из школы. Д — значит деменция. Слабоумие. Еще одна плата за метаморфоз. После изменения интеллект снижается на двадцать — тридцать пунктов Ай-Кью. Правда, восстанавливается за двое суток. Доказано опытным путем. Потому перед метаморфозом следует тщательно продумать свои действия, а затем неуклонно следовать плану. Звучит как статья полевого устава.

Собственно, так оно и есть. Только не полевого, а учебного. Можно сказать, школьного. Правда, свою школу я не окончил, не успел. Едва до середины обучения дошел, как пришли ликвидаторы. Но выпускной экзамен выдержал, раз уцелел. В отличие от остальных. Хотя тогда, при разгроме школы, я об уставе забыл.

Потому, может, и живу до сих пор. Оно, конечно, жизнь незавидная, но эта жизнь — мой университет. В другой не поступал. И диплом историка приобретен мной за деньги. Небольшие, поскольку историки сейчас не в цене. Никто не проверяет дипломы историков на подлинность. Не окупается эта проверка, никакой прибыли не сулит.

Вот оно, ослабление интеллекта в действии. Не могу сосредоточиться, растекаюсь мыслью даже не по древу, а так...

Я вышел к околице, пошел в стан разрушителей. Имею право. Праздный, глупый человек. Не настолько глупый, чтобы приближаться на расстояние опознания. Издали посмотрю.

Преступника тянет на место убийства? Я не ощущал себя ни преступником, ни убийцей. Давно не ощущал. Собственно, никогда. В школе учили: мы живем, чтобы защищать своих. Если для этого нужно уничтожить врага — уничтожай.

Подмена слов, вместо «убить» думай «уничтожить». Правда, в школе учили еще: кто свои, а кто враги, определяют командиры и начальники. Они знают многое, чего неведомо нам.

Теперь же приходится решать самому.

Решаю, как умею. Свои — те, кто рядом, кого знаю, кому хочу добра. Враги — те, кто хочет зла своим. Ну, и мне тоже. Примитивно? Что делать. К тому же после трансформации умно думать мне сложно. Почти невозможно. И «почти» здесь для вежливости.

На границе Дубравки ни часовых, ни столба с гербом. Условная она, граница. Вроде горизонта.

И я один. На богатырскую заставу никак не тяну. Правда, были и другие, следы на снегу показывали, что человек двадцать меня опередили.

Лагерь разрушителей передо мной — как на макете местности в тактическом кабинете. Балок ОМОНа, балок строителей, техника строителей, четыре автомобиля, люди — числом до двенадцати. Я присмотрелся: тела не убирали. Это лишь сказка скоро сказывается, да и то не всякая.

Похоже, суета средней степени. Никаких вертолетов, никаких генералов. Но и не одинокий «газик», как это бывает при гибели обыкновенного селянина.

Из балка выходили люди, некоторые замечали меня. Кто может долго стоять на двадцатиградусном морозе? А главное, зачем? Потому задерживаться я не стал. Повернулся и побрел назад, подозрительно оглядываясь. Клюнули. Один идет за мной.

Умен я или глуп, но дело просто не кончится.

Вряд ли.

Старая история: несла обезьяна горсть гороха, устала, споткнулась, уронила горошину. Стала поднимать, уронила две. Поднимая две, уронила четыре, поднимая четыре, уронила восемь. В ярости бросила остаток гороха на землю, побесновалась и пошла себе дальше.

Она пошла, а людям поднимать. Потому что горошины эти не простые. Не золотые, если бы... Одни снаружи золоченые, а внутри пустые изначально. Другие сгнили или догнивают, третьи ядовиты, а четвертые, только попади на нужную грядку, дадут такие всходы — успевай, Смерть, косой помахивать.

Они ехали не спеша, девяносто километров в час, хотя и магистральная автострада, и проносящиеся мимо автомобили призывали поднажать. В другой раз, может быть. Когда будет повод.

Покамест причины нестись во весь дух не было. Даже повода не было. Какой уж тут повод.

С федеральной автострады они съехали на дорогу поплоше, губернского значения. А потом на совсем простенькую, уездную. Жаловаться, впрочем, грех, после Москвы почти любая провинциальная дорога казалась пустой и просторной.

За шофера был Иванов, из них самый возрастной, пятьдесят девять лет, что в глазах, что в документах. Старшина перед пенсией. Петров, майор пятидесяти пяти лет. Чин для столицы невелик, в столице он «эй, майор», но для уездного городка — в точку. Полковник — многовато будет, капитан — маловато. И эксперт широкого профиля капитан Сидоров, пятидесяти лет. Словно нарочно подобрали, Иванов, Петров и Сидоров. Ан нет, фамилии подлинные, насколько могут быть подлинные фамилии у команды НС. Команды неугомонного старичья, как шутят они между своими. Что делать, не идет смена. Она, может, и пришла бы, да вход в НС закрыт на семь дверей, а каждая дверь заперта на семь замков, и ключи давно утеряны.

Они въехали в Огаревск. Иванов притормозил у тротуара, спросил дорогу: навигатору он доверял только в крайнем случае.

Здание районного МВД оказалось старым, времен железного наркома. С претензией на классицизм: колонны, портик, все куцее, нефункциональное. Иванов поставил автомобиль на лучшее, как ему показалось, место. Они вышли. Почти четыре часа в пути, не считая пятнадцати минут, проведенных в придорожной забегаловке.

К ним уже спешил сержант:

— Эй, куда встал! Осади, здесь для людей место!

Петров оглядел стоянку. Действительно, «Нива-Шевроле» смотрелась золушкой среди «бумеров», «лексусов», была даже парочка «меринов». Вот тебе и провинция!

— А мы кто? — Петров посмотрел на Иванова. — Кто мы-то?

— Люди и есть, товарищ майор.

Сержант тон чуть сбавил:

— Это служебная стоянка.

— А мы сюда зачем приехали? — Петров опять посмотрел на Иванова.

— По службе, товарищ майор. С проверкой.

— Получается, нам тут как раз и место, — уверил Петров сержанта.

— Но... Вы не в форме, и машина обычная, — без боя сдавать позиции сержант не привык.

— Слышишь, он назвал нашу «Антилопу» обычной машиной!

— Они не нарочно, товарищ майор. Они просто не в курсе, какая у нас машина.

Сидоров стоял в сторонке, хранил серьез.

— Ваши документы! — нашелся сержант.

Он дотошно изучал удостоверения. Вернул, козырнул:

— Сами понимаете, обстановка...

— Если бы не обстановка, кто б нас сюда послал.

— А кто послал?

Вот она, польза от майорской звездочки. Если в пятьдесят пять все в майорах, значит, человек обыкновенный. Невезучий даже. Никого за спиной нет. С таким даже сержант может говорить запросто, не таясь.

— Кто, кто... Оно! — Петров изобразил строгость. Неубедительно изобразил, мол, хорохорится майоришко, а сам пустышка, московская «шестерка». С другой стороны, хоть и «шестерка», а все-таки московская. Как бы не взгрели.

В предбаннике начальника районного отдела порученец, молоденький, едва ли двадцатипятилетний, капитан, тоже хотел знать, кто они, откуда и по какой надобности желают видеть генерала. В том, что хотел, плохого ничего, напротив, но смотрел он на троицу нехорошо. Ходят всякие, отвлекают отдела.

— Желания наши здесь совершенно ни при чем, э-э... капитан? Да, капитан, теперь вижу. У нас, капитан, приказ. А приказ для нас — все, и даже больше. Прикажут почистить вашему генералу туфли — почистим. Прикажут применить к генералу форму четыре — применим. Как у вас, капитан, подвал все еще оборудован для четвертой формы? Впрочем, можно и в необорудованном, — Петров резвился вовсю. — Ладно, забудь. Послышалось тебе. Генерал получил шифрограмму насчет нашего приезда. Доложи и забудь.

Порученец только головой покачал. Ну да, привык, верно, что от москвичей всего ждать можно. То укуренные приедут, то уколотые, а если просто пьяные, так это просто счастье, нормальные мужики.

Порученец поднял трубку (с виду тоже со времен железного наркома, если не новодел) и доложил:

— Товарищ генерал, тут к вам московские... Майор Петров из отдела НС. Эн Эс то есть... Так точно... так точно... слушаюсь! — И он, выскочив из-за стола, сам открыл дверь в кабинет генерала.

— Как доехали? — генерал встал, приветствуя прибывших.

— Благодарю, нормально.

— Отдохнуть с дороги? Перекусить? — Никакой нарочитости, притворства. Человек знает, как нужно встречать проверяющих, а уж какой у проверяющих чин, дело десятое. Ворона — птица не самая серьезная, а обделать может. Потому что она наверху, а ты внизу.

— Спасибо, но мы должны работать. Отчет ждет Сам. Вот сделаем дело...

— Какая помощь требуется от меня?

— Собственно, мы должны знать, во-первых, отчего погибли полицейские, и во-вторых, что они, собственно, делали в этой... в Дубравке.

— Полицейские — из губернского ОМОНа, подчиняются напрямую генералу Сабликову.

— То есть здесь они оказались без вашего ведома?

— Не совсем так.

— А как? Мне необходимо написать в отчете, почему в деревню Дубравку был направлен губернский ОМОН. У вас в районе восстание? Орудуют крупные банды? В министерстве об этом почему-то ничего не известно.

— Восстаний у нас нет, но порядок нужно обеспечивать. Жители Дубравки мешали сносу незаконно возведенных строений.

— А кто сносит? ООО «Элегия»? Какое до этого дело губернскому ОМОНу?

— Если вы, майор, знаете, что сносом занимается «Элегия», то, полагаю, знаете...

— Что ее владелец — депутат Госдумы?

— Что ее владелец находит понимание у губернатора.

— Тут не в губернаторе дело, а в четырех погибших полицейских. Не с губернатора же за них будут спрашивать. И не с депутата Государственной думы.

— Это понятно. У погибших есть непосредственное начальство, командир ОМОНа, с него и спрос, — ответил генерал. Правильно ответил, не дурак. Петрову вообще дураки среди генералов не попадались. Даже среди полковников дураки не попадались. То есть бывали люди ограниченные, можно сказать, туповатые в вопросах современного искусства или космогонических теорий, но как нужно служить, чтобы звезды не с погон сыпались, а на погоны, и полковники, и генералы знали отменно.

— Тогда нам нужен командир ОМОНа, — заключил Петров.

— Командир ОМОНа майор Моглашов сейчас в Дубравке. Разбирается. Хотя дело, думается, простое. Не по вашей части. Выпили, еще выпили, опять выпили, да и замерзли. Водка паленая, или просто много ее было, водки, это детали. Наружных повреждений у парней нет, а главное, оружие-то при них осталось. Так что не тянет на серьезное дело. Максимум районного масштаба чепе.

— Нам же лучше. А в Дубравку съездить придется.

— Езжайте, езжайте. Если что будет нужно — звоните. — Но своего телефона генерал не дал. Серьезные люди номер сами знают, а несерьезным ни к чему.

— Да, — уже в дверях остановился Петров, — а тела полицейских, где они?

— Думаю, тела еще на месте.

— То есть в Дубравке?

— Если не увезли. Следствие ведет областная прокуратура, как решит, так и будет.

— Умен, умен, — подтвердил и Сидоров, покуда они шли к машине. — Как дело ни обернется, генерал — сторона. Повезло генералу.

Короткий зимний день был на исходе, когда они подъехали на окраину Дубравки.

— Село закрыто, — объявил неприветливый полицейский без знаков отличия.

— Отлично, — одобрил Петров. — А по периметру?

— Что — по периметру?

— Оцепили село? Или перекрыли дорогу и думаете — все, не уйдет злодей? Где начальство?

— В балке, — показал рукой полицейский, решив, что Петров право имеет.

До балка доехали в минуту. Тут и солнце зашло.

Мороз в деревне расположился всерьез: о том говорили и дымы, поднимающиеся прямо в небо, и особая сухость воздуха, а пуще — ореол вокруг яркой звездочки. Планеты Венера, если для протокола. И луна, поднимающаяся из-за пустого, снежного поля, обещала: ночь будет суровой, горе тому, у кого нет теплого приюта.

В балке было накурено и надышано. Ничего удивительного, столько народу.

— Вам кого?

— Нам всех. Начиная со старшего. Кто здесь главный?

— С процессуальной точки зрения — я. Старший следователь областной прокуратуры Михаил Звеницкий.

— Майор Петров, отдел Эн Эс Особого корпуса.

— Да? Я даже и не слышал о таком.

Очко в пользу прокуратуры. Признаваться в том, что чего-то не знаешь, не каждому дано.

— Что о нас слышать, нас и видеть-то лишний раз не рекомендуется.

— Так что вам нужно и каковы ваши полномочия?

— Мы должны составить объективку для Самого. Короткую, только главное. Из которой будет ясно, следует ли присылать Большую Комиссию, или дело рутинное, на месте разберутся. Четверо полицейских погибло, это, понимаете...

— Понимаю, — перебил Петрова следователь. — Но покамест ничего сказать не могу. Может быть, вы подскажете?

— Что — подскажем?

— Хоть что-нибудь. Я даже причину смерти не знаю.

— А эксперт? С вами был эксперт?

— Почему — был? Есть. Вон, водку пьет. С собой привез, натуральную.

— И он не знает причины смерти?

— Не знает. Откуда ж ему знать? Известно, что четверо полицейских пошли вечерком в Дубравку. Самогон поискать, еще что...

— «Матка, кура, матка, шнапсу!»

— Именно. Пятый остался здесь, в балке. Говорит, что не дождался, заснул. Утром нашли четверых. Снаружи. Ночью был мороз, утром был мороз, днем был мороз, и сейчас мороз. Так что горячих следов у нас нет. Тела, что каменные.

— То есть они, тела, все еще здесь?

— Я и сам прибыл на место четыре часа назад. Так что да, тела здесь. Будем перевозить их в область.

— Не в Огаревск?

— Какая в Огаревске экспертиза?

— Нам бы осмотреть...

— Да пожалуйста. Идемте вместе, вдруг новый взгляд подскажет.

Весь этот диалог проходил при полном молчании остальных присутствующих. Трех омоновцев — майора, капитана и лейтенанта — и двух из прокуратуры: эксперта и кого-то еще, сразу и не понять.

Ну, правильно. Так и должно быть. Если нечего сказать — не говори. Если не хочешь сказать — не говори. Если нельзя сказать — не говори.

Но когда команда Петрова вместе со следователем пошла к выходу, майор ОМОНа не выдержал:

— Вы там поосторожнее с ребятами.

— В смысле? — спросил следователь.

— В смысле, что они люди. За каждого глотку порву.

— Что-то непонятное говоришь, майор, — Петров тоже остановился. — Кому порвешь? За что?

— Найдем кому. А ты бумажки пишешь, так поскорее пиши, пока цел.

— Так-так-так. Уже интересно. Значит ты, майор, считаешь, что твои ребята — это ведь твои ребята, Моглашов? — погибли не своей смертью?

— Конечно. Их убили. А вы, шкуры, пытаетесь списать все на водку.

— Может, пойдешь с нами, майор? Покажешь, расскажешь, сам уважение к мертвым проявишь и нам пример подашь.

— Перебьетесь.

— Я настаиваю. Нет, если страшно, тогда конечно... Автомат прихвати, что ли.

— Да я... Что мне автомат... Нужно будет, и автомат... — Моглашов поднялся с третьего раза. Может, и правда набрался, может, прикидывается.

Капитан и лейтенант поднялись было с ним, поднялись споро, без заминки, но майор махнул рукой:

— Оставайтесь здесь.

В сумерках они подошли к бульдозеру. Сидоров достал фонарь, мощный, что прожектор.

Тело омоновца в кабине бульдозера Петров осмотрел внимательно. Но поверхностно. А как иначе? Потом всей группой обошли остальных. В тишине. С полным уважением к смерти.

И вернулись в балок.

— Ваше мнение? — спросил следователь.

— Какое уж тут мнение... Вам думать. Но на мятеж никак не похоже.

— Мятеж?

— Сиречь массовое вооруженное выступление, направленное на свержение существующего строя.

— С этим порядок. Никаких признаков массовости, никаких признаков вооруженности, — согласился следователь.

— Тогда мы спокойны, — сказал Петров.

— Спокойны? А то, что погибло четверо отличных парней, тебе плевать? — В тепле к майору ОМОНа вернулась злость.

— Майор, ищешь виновных? Может, я виноват, а? Ты скажи, не стесняйся. А если стесняешься, вспомни: это твои парни погибли, майор, твои и ничьи более. Почему погибли, разберутся. Если мешать не будешь.

— Сами не мешайте, а уж мы разберемся, — не позволил капитану и лейтенанту себя усадить.

— Ладно, мы, пожалуй, отправимся отсюда, пока целы. Если будет что новое по нашей части — сообщайте сразу.

— По вашей? — спросил следователь.

— По части отдела Эн Эс. Можете через министерство связаться, а можете и напрямую.

— Напрямую — это куда?

Петров достал три визитки НС. Одну дал следователю, две положил на стол.

Потом попрощался за руку со следователем, остальным кивнул.

Они вновь вышли под небо. Глубокое небо, звездное, а над горизонтом огромная луна.

И рядом техника с замерзшими омоновцами.

Подъехала санитарная машина.

— Где тут трупы?

— Это не к нам, мы просто гуляем... Вон, в балке начальство, — направил санитаров Иванов.

Они забрались в машину. Мороз нешуточный, но выстудиться автомобиль не успел.

Иванов запустил двигатель, включил печь.

Они отъехали на полкилометра, остановились. Было видно, как из балка вышли люди и пошли к строительной технике.

— Итак, какие соображения? — почти повторил вопрос следователя Петров.

Начал Сидоров:

— Следователь ничего не скрывает. Озадачен, немного напуган, но ничего личного, в смысле — относимого непосредственно к нему. Просто страшно. Хочет поскорее очутиться подальше. Те, кто с ним, — тени, собственные эмоции вторичны. Омоновский майор зол, напуган и опасен. Готов к действию. Ждет что-то или кого-то. Капитан и лейтенант боятся ответственности, но майора боятся больше. Все трое под воздействием психостимуляторов. Грязный первитин или что-нибудь вроде этого. От мертвых никаких сигналов не уловил.

Помолчали, раздумывая.

Иванов кашлянул.

— Да?

— На глазок — постановочная сцена. Убили и рассадили, как кукол. Для устрашения. Меня напугало, — сказал Иванов.

— Убили?

— Или убил. Но это трудно. Я бы точно не смог одновременно четверых, и чтобы — как новенькие, без следов.

— А если по очереди?

— Ну, по очереди...

— Следовательно, нам ясно, что ничего пока не ясно, — подвел итог Петров. — Едем в Огаревск. Спать и ждать.

По пути он проверил почту. Пространство окрест Дубравки не было интернетизировано («Коммунизм плюс интернетизация всей страны»), но автомобиль умел многое.

«У Марселя» — ресторанчик с претензиями. Во-первых, здесь средиземноморская кухня, во-вторых, каждый может, поднявшись на крохотную эстраду, читать стихи. Любые — Ахматовой, Бродского, Пушкина. Но обыкновенно читают самодельные, свои. В-третьих, что особенно приятно, для творческих людей и их гостей, числом не более двух, давалась скидка на все, кроме спиртного. Изрядная скидка, не пять процентов, а все пятьдесят. Впрочем, чтение стихов и скидки полагаются лишь по понедельникам.

Но сегодня как раз понедельник, и потому Сергей с Ларисой и Антоном сидели за столиком в писательском углу, подальше от угла поэтического. Писателей, кроме Сергея, сегодня не было — в смысле писателей настоящих, с изданными рассказами, повестями и романами. Парочка любителей из тех, кто публикуется в сетевом самиздате не в счет, скидки им не полагались. Любители сидели поодаль и с уважением смотрели на Сергея: что ни говори, а Огаревск — городок провинциальный, люди творческие были наперечет, и хотя Сергей был негром, кому надо знали: этот негр — наш негр.

За ужином — а угощал с нежданного гонорара Сергей — они говорили о разном. О том и о сем. Времени хватало, пили они немного, бутылку «Шабли» на троих. Антон алкоголем не увлекался, боялся спиться, Сергей же с Ларисой не увлекались и подавно: кормила голова ясная, а не туманная, да и трудно после пьяного вечера возвращаться к изнурительному ритму сборщика строчек или учителя Первой Гимназии.

Наконец, уже за десертом, Сергей перевел разговор на случившееся в Дубравке.

— Странное случилось. Непонятное. ОМОН областной — там народ безбашенный, но чтобы четверо одновременно приняли смертельную дрянь? Шприцов нет. Нюхнуть что-нибудь, колесико проглотить, да, могут. Но не смертельное, а чтобы завестись. И тут промахнуться можно, всяко бывает, но не вчетвером же. Да что я, не видел торчков, скопытившихся от передоза? Другое тут. Совсем другое.

— Какое?

— Был такой козел у немцев — обергруппенфюрер Гейдрих. Козел — его кличка среди сослуживцев-гестаповцев. Белокурая бестия, словно с плаката сошел. Спортсмен, на скрипке играл, четыре языка знал, и при этом оставался сволочь сволочью. Правая рука Гиммлера, рейхпротектор Богемии и Моравии. Англичане подготовили диверсантов, чеха и словака. Диверсанты Гейдриха грохнули, а немцы в ответ уничтожили деревню Лидице и много чего еще.

— И? В чем сходство-то? Кто Гейдрих, кто диверсанты?

— Сходство в Лидице. Только сходство обратное. Дубравка обречена изначально, а теперь...

— Что теперь?

— Теперь как их разгонишь? Разогнать — отпустить на четыре стороны. А если открыто уголовное дело, как же отпустишь?

— А оно открыто, уголовное дело?

Антон подумал.

— Пока нет. Их ведь в область увезли, там вскрывать будут. Не у нас. Потому какое нужно заключение сделать, такое и сделают.

— Будто у нас не сделают.

— У нас тут же слухи пойдут. Мы в этом деле, в сносе Дубравки, на побегушках. За ту же зарплату. Какой резон молчать, прикрывать областных? Областные и суетятся. Не откроешь дело, значит, четыре омоновца просто так погибли, по глупости? На это пойти трудно. Откроешь дело — внимание к Дубравке привлечешь. Снесут ее все равно, деньги большие заряжены, но каждый день отсрочки в круглую сумму обойдется. Кто будет платить? И еще поди найди убийцу. На первого встречного, на бродяжку, четверых омоновцев не повесишь. В общем, кто бы это ни сделал, кашу он заварил знатную. Но не нам ее расхлебывать. Наших и близко к корыту не подпустят. Умнее всего на тормозах спустить, мол, пищевое отравление или угарный газ.

— А раньше такое было? — спросила вдруг Лариса.

— Какое «такое»?

— Непонятное. Чтобы раз — и четверых.

— Четверых — не было. И троих не было. Ну, одного убьют, ну, двух. И не омоновцев, конечно. И не в Дубравке, Дубравка — место тихое.

— А пропадают люди?

— Это обязательно. Как не пропадать? Пропадают. Но опять же по одному. Ушел и не вернулся. Правда, трое братьев Скратниных разом пропали в прошлом году, но об этом говорено-переговорено...

О Скратниных распространяться нужды не было. Они, Скратнины, местные цапки. На них было несколько заявлений об изнасилованиях, но все отозвали. Один брат депутат, двое — бизнесмены, братья держали подрайона в кулаке, и только южные люди рисковали говорить им «нет». Прошлым летом все трое пропали. Поехали оттянуться в летний дом — и пропали. Дом, машины, все целехонько. А братьев нет. Народ решил, что Скратнины просто уехали. Сбежали от южных людей. Никто о них не скучает, никто и не беспокоится. Мать, правда, писала заявления, но потом, когда бизнес стал рассыпаться, ей стало не до заявлений.

— Летний дом у братьев капитальный, трехэтажный, и стоит в пяти километрах от Дубравки, — сказал Сергей.

— Ну да, — ответил Антон. — Об этом у нас и говорят — есть связь. Или ее нет. Тогда — пропали. Сейчас — на виду. Тогда — местная элита, сейчас — ОМОН. А главное, неясно, кому выгодно убивать омоновцев.

— Без выгоды не убивают?

— Убивают, сплошь и рядом. По пьяни, по злобе, из зависти. Но не четверых омоновцев.

Вернувшись домой, Сергей послал таинственному доброхоту мнение «авторитетного источника» о возможной связи нынешнего происшествия с исчезновением братьев Скратниных в июле прошлого года.

Лариса расспрашивала, почему Антон бросил аспирантуру и пошел в полицию, как дошел до жизни такой. Сергей отвечал цитатой: повезло.

Пока Лариса была в душе, он посидел за ноутбуком, прикидывая планы на завтра. Вчера негр, сегодня негр, завтра негр... Так и умрешь в кандалах.

Провинциальные гостиницы за последние двадцать лет изменились к лучшему. И вода в кране есть, и тепло в батареях, и электричество в проводах. Даже вай-фай в воздухе. Но Петров гостиничной сетью пренебрег, зачем гостиничная сеть, если есть сеть персональная, особой защиты.

Местный корреспондент сообщил интересное. То, чего Петров не знал, да и не мог знать: прошлым летом в этих местах пропали статусные бандиты. Складывается доминошная цепочка, складывается. Правда, не в плоскости, а в четырех измерениях.

Они решили вздремнуть. Ненадолго, часа на полтора. Во всех отношениях полезно. Пусть местная полиция видит, что они спят. Не зря же такие деньги плачены за номер.

За минуту до срока Петров проснулся. Иванов и Сидоров уже сидели, ждали.

Собрались быстро — поскольку особенно и не разбирались. Автомобиль успел выстыть — уж больно холодно вокруг. Минус двадцать шесть. Но двигатель завелся сразу, хороший двигатель, они постояли минуту и медленно тронулись в путь.

Остановились в двух километрах от Дубравки.

Сама Дубравка была на экране ноутбука — и на встроенной панели автомобиля. Дрон летел на высоте пять километров, и в лунном свете деревня казалась вымершей. В инфракрасном же — вполне живой. Печи топились, а это главное.

Иванов взял управление дроном на себя. Надежнее.

Через час из балка ОМОНа вышли трое. Значит, пока догадки верны.

Я лежал на кровати. В комнате было темно, тепло и тихо. Тихо настолько, что слышно, как ползают мысли в голове спящего таракана, хотя тараканов в доме и не водится. Вот какая тишина.

Самые обыкновенные мысли самого обыкновенного человека глубокой зимней ночью, когда нет сна. И не должно быть. Уснуть — значит умереть. Буквально.

Не хотелось. Не потому, что я вообще против смерти, смерть — дело неизбежное. Просто умереть сейчас — расписаться в собственной несостоятельности. Проиграть партию, имея качество. Хотя бывает. Сидит гроссмейстер за доской, думает, считает варианты, строит планы, предвкушая победу, а его по затылку стукнут, вот и вся комбинация.

Послышался звук мотора. Я приподнялся, повертел головой. Со стороны Огаревска машина. Но не близко. Потом мотор замолчал. Гадай теперь, по чью душу приехали. Если не знаешь точно — считай, по твою, так учили в школе. Но за метаморфами на одной машине, к тому же легковой, не ездят.

Я вновь улегся, накрылся одеялом. Час пополуночи. Два. Половина третьего. Ага, вот и гости.

Шли они не очень-то и тихо. По-хозяйски шли. Уверенные в силе. Но старались раньше времени не шуметь.

В дверь не постучали — выбили в две ноги. Дверь-то плохонькая, слабая. А удары могучи.

Ввалились в комнатку, фонарями по стенам светят, ищут. Нашли меня быстро.

— А... Вы чего? — щурясь от направленных в лицо лучей, спросил я.

В ответ получил плюху — крепкую, увесистую.

— Говори, сволочь!

Я помолчал, подождал второй плюхи.

Ждать пришлось недолго.

— Ну!

— Что... Что говорить?

— Ты, сука, все скажешь. Наших ребят убили, думаете, обойдется?

К шее приставили нож. Серьезный нож для серьезных людей. Но пока не резали.

— Ты убил?

— Не... Никого... — проблеял я.

— Врешь! Ну, сам решил. — И лезвие вдавилось в кожу. Чуть-чуть, и...

— Может, и в самом деле не он, — заступился второй. — Ты не спеши резать-то, не спеши. Дай человеку слово сказать. Вдруг его обманули, подставили. Зачем нам обижать парня? Ему еще жить да жить. Ты говори, говори поскорее, кто тут верховодит, и мы уйдем.

А третий стоял у двери, светил фонарем мне в лицо и молчал. Я зажмурился, сжался.

— Не бейте... не бейте только... А я скажу, что хотите скажу.

Нажим ножа ослаб.

— Давай, говори. А то и до греха недалеко, он нервный, друзей потерял. Так кто, говоришь, наших положил?

— По... Положил?

Нож опять прижался к шее.

— Что с ним миндальничаешь? Дел полно, а мы тут муму...

— Положил — то есть убил, — сказал хороший полицай.

Не те вопросы задаете, служивые. Лучше бы спросили, отчего это у меня такие большие глаза. Большие и светятся. Хотя они же не видят, я ведь зажмурился.

— Я точно не знаю...

— Говори, что знаешь.

— А вы меня бить не будете?

— Не будем, — и у доброго полицая в голосе презрения изрядно. Скажу я или нет, горло мне перережут, тут сомнений никаких.

— Вы только осторожно, он ведь вас слышит, — захныкал я.

В соседней комнате громыхнуло. Ничего удивительного: я дернул за веревочку, и поставленное на край стола ведро упало. Мне не удивительно, а их отвлекло, да и не могло не отвлечь. Луч фонаря с лица перевели на дверной проем.

Собственно, фонарь мне не мешал. Просто я не люблю, когда меня видят таким.

Через десять минут я вышел из дома. Ничего не забыто? Нет. Деньги, документы, одежда, все нужное для новой жизни — в тревожном рюкзаке, а рюкзак за спиной.

Встал на лыжи — не беговые, не спортивные, а промысловые, охотничьи. И побежал не к дороге, а в поле. Не к близкой станции, а к далекой. До Каменки двадцать верст бездорожья. То, что нужно, чтобы оторваться от преследования — если оно, конечно, будет.

Я шел не оглядываясь. Рассуждая здраво, следовало поджечь дом, он в стороне, ветра нет, огонь не разгорится, не перекинется на остальных. Но — не сумел. Не могу я сейчас рассуждать здраво.

— Пистолет не берешь? — спросил Иванов.

— Зачем? Если до стрельбы дойдет, плохо дело. Да и пахнет пистолет. Не беру.

— Может, все пойдем? Втроем брать легче.

— Да не буду я его брать. Сам должен прийти. Сам.

Петров смотрел, как подъезжала электричка.

— Значит, Иванов ведет «Антилопу» домой. Сидоров едет в соседнем вагоне. Ни во что не вмешивается, случится столкновение — пусть уходит.

Петров пошел по перрончику, за ним, в десяти шагах — Сидоров. Людей в электричку село немного, с дюжину.

И электричка была наполовину пуста. Даже больше чем наполовину. Отсюда, из Каменки, в Москву ездили не часто. Работать — так далеко, три с половиной часа в один конец, не наездишься. Разве какие другие дела.

Петров сел напротив объекта и задремал. Не сделал вид, что дремлет, а именно задремал. Долгая ночь позади, снаружи холодно, в вагоне почти тепло, ехать долго, отчего ж и не задремать, тем более что объект наверняка распознает, кто спит, а кто притворяется.

Но у Серпухова Петров проснулся. Время. Народу поприбавилось.

Объект смотрел вокруг с видом сонным и рассеянным.

— В Москву? — спросил Петров.

Объект только кивнул.

— Раньше про эту электричку загадку загадывали — длинная, зеленая, пахнет колбасой. А сейчас колбасой не пахнет.

Объект не улыбнулся.

— Хотя, конечно, пахло колбасой на обратном пути. Из Москвы ее везли, колбасу. Было время, да...

Объект невежливо зевнул.

— Спать хочется? Мне тоже, — Петров перешел на школьный язык. — Так и будешь в одиночку партизанить? Народный мститель — конечно, хорошо, но одна пчела улей не защитит.

Объект насторожился.

— Ты только того... без перевоплощений и прочих чудес. Хотел бы тебя убить, уже убил бы. Я не враг.

— Из школы?

— Я? Нет, — ответил Петров. — Из простых я. Собираем отряд. Вон что вокруг творится, тут без отряда никак.

— А не пойду?

— Силком в отряд не тянем. У нас свой путь, у тебя своя тропа. Ты не спеши. Отдохни, восстановись. Подумай. Решишь — позвони, номер наш простои — число, месяц и год основания школы. Назовешься... скажем, Дубравским.

— А что, многие звонят? Боитесь перепутать?

— Узнаешь в свое время. Ну, я пошел.

И Петров встал. Ну, если не кинется...

Не кинулся.

Вечером, когда Лариса вернулась, он только-только кончил дневной урок. Работа шла медленно, слова капали скверно, и Сергею казалось, что выходит совершенная чушь. Бывает. Ничего, пройдет.

Они сели обедать. Телевизор, как всегда, бубнил о своем. Общероссийские новости сменились местными.

— Сегодня около полудня пожар охватил деревню Дубравку. Сотрудники ОМОНа, рискуя собственными жизнями, выводили людей из охваченных огнем строений. Во время спасательной операции погибло несколько человек, в их числе командир ОМОНА майор Моглашов, — сказала молодая дикторша и без запинки перешла к следующей новости о посещении губернатором областной библиотеки имени Ворошилова.

— Это... Это та деревня? — спросила Лариса.

— Та, — Сергей названивал Антону.

«Абонент временно недоступен»...

Я сидел в пыльной и пустой квартире. Купил осенью. Для Володи Ковалева, безработного историка, такая покупка невообразима, а для Властимила Канишевского, предпринимателя, покупка — диверсификация резервного капитала, и только. В доме, сданном год назад, живут едва ли в трети квартир, остальные либо куплены впрок, либо вовсе не проданы. Потому отсутствие жильца, равно как и его присутствие, в глаза не бросается.

На перевоплощение в Канишевского я отвел себе неделю. Тут не только во внешности дело, внешность пустяк. Иная лексика, иные привычки, иные цели, даже походка иная. Опять же приодеться нужно... Впрочем, ерунда это — приодеться, чемодан с одеждой в квартире был, равно как и утюг, и гладильная доска, и пяток вешалок. Главное было восстановиться. И решить, что делать дальше. Можно выслеживать наркобаронов, дело полезное и денежное. Или ловить маньяков. Или... Но это все равно что ложкой реку черпать, пусть и большой ложкой. Напиться можно, а высушить русло — никогда.

Давешняя встреча не отпускала. Отряд — это может быть интересно. А может и быть ловушкой. Не в том смысле, что поймают и ликвидируют. Хотели бы — вчера б и ликвидировали. Нет, могут сделать если не винтиком в механизме, то орудием в чужих руках. Косой Смерти. Одно дело сражаться самому. По приказу же убивать куда хуже. Хотя в школе учили, что все наоборот.

Нет, сегодня я еще слишком глуп — соображать. Завершу трансформацию, восстановлюсь, тогда подумаю.

Номер телефона и захочу — не забуду.

Свят лежал в полной темноте, в тишине, не помня, как оказался здесь, да и вовсе не соображая, что это вообще такое — здесь. Может быть, это просто-напросто смерть. Они все-таки добрались до него. Более чем через сорок пять лет с того дня, когда все это началось.

Перед глазами пульсировали два кипящих круга, боль носилась по всему телу, бросаясь то в правый бок, то в левую ногу. Жив, конечно, если чувствует боль, и не они добрались до него, а он — до них, поскольку место, где его завалило, и есть шахта.

Внезапно вихрь, который кружился в голове, перемешивал и перемалывал все ее содержимое, замер, и мысли, опадая вниз, словно фигуры тетриса, застыли сплошной и страшной стеной, и Свят осознал все: и то, что он находится на глубине нескольких сот метров под землей, и то, что где-то рядом, в соседней штольне, стоит невообразимый ужас, о котором лучше не думать, чтобы сейчас же не сойти с ума, и, наконец, то, что он в этой шахте был не один, а с Настей.

— Настя! — закричал он, понимая, что она должна быть совсем близко, может быть, на расстоянии вытянутой руки, которую, впрочем, он никак не мог протянуть.

— Настя! Настенька! Анастасия! — называл он все ее имена, словно ища среди них волшебное слово.

Ответом был ровный гул шахты — в сущности, тишина, но только из-за этого едва слышного гула и состоящая из еле уловимого звука, который так потряс Свята еще в детстве. Тогда отец, в нарушение всех правил, взял его с собой на глубину, вместе с экскурсией школьников — он сам, будучи не простым шахтером, а инженером, и проводил эти экскурсии, в порядке общественной нагрузки...

Свят едва мог пошевелиться, поскольку со всех сторон его тело сжимали камни, и Насте он помочь не мог, даже если она и лежала где-то рядом и еще оставалась в живых. Смерть, вероятно, все же была близка, но он почему-то не страшился этой близости, и другое занимало его: сейчас, как никогда прежде, он подошел к самому краю тайны, что мучила его всю жизнь — тайны матери и отца.

В наши дни они бы уже справили свои семидесятилетние юбилеи и золотую свадьбу, но, возможно, их уже и не было бы на свете. Свят на много лет пережил их и, как ни напрягал воображение, представить не мог, что папа, сидевший за письменным столом в большой комнате, и мама, чистившая картошку на кухне — совсем еще молодые люди.

В тот вечер в шахтерском поселке, как это часто бывало, отключили электричество, но жизнь продолжалась. Свят сидел у окна в спаленке и смотрел с высоты, как именно продолжалась жизнь. Дом их стоял на пригорке, и весь поселок расстилался под ним, словно разноцветная скатерть. Если мама шла в магазин, то Свят долго видел, как ее маленькая зеленая шубка то появлялась, то исчезала на изворотах улицы. Отец и мать работали на шахте в разные смены, чтобы домовничать с сыном, и Свят любил сидеть у окна, то утром, то вечером, ожидая то мать, то отца, то зеленую игрушечную фигурку среди крыш, то коричневую. Когда выключали свет, он также спешил, задевая стулья, к окну спальни, чтобы посмотреть, как темный поселок оживает, как от свечей и керосиновых ламп зажигаются и трепещут разными цветами окошки.

Где-то внизу гудела машина, тяжело взбираясь по склону холма. Вдруг отчетливо мяукнула кошка. Свят сорвался с места и бросился в комнату. Отца отвлекать было нельзя: он сидел за столом при свече и писал диссертацию, мать чистила на кухне картошку и складывала ее на столе в виде небольшого террикона.

— Мамка! — громким шепотом сказал Свят. — Там кошка мяучит.

Мать поцеловала Свята в макушку.

— Это не наша, — с грустью сказала она, так же шепотом, чтобы не мешать отцу.

Кошка пропала несколько дней назад, и Святу было скучно без нее и жалко ее, потому что все думали, что она где-то погибла — попала под грузовик или свалилась в старый шурф.

Свят вернулся на свой наблюдательный пункт, на подоконник спаленки. Снаружи все было по-прежнему: так же прятался за облаками месяц и ехала по улице машина, теперь гораздо ближе. Давно уже должен был показаться свет ее фар, но Свят ничего не видел. Кошка больше не мяучила. Наверное, это и вправду была другая, например соседская Журка, которая просилась домой, и теперь ее впустили. Невидимая машина подъехала совсем близко и остановилась. Странно, что водитель всю дорогу не включал фары. Свят было подумал, что фары у машины не работают, потому что света в поселке вообще нет, но быстро отмел эту смехотворную мысль и вскоре вообще забыл о машине.

Скрипнула калитка, и две темные фигуры возникли во дворе. Свят решил, что это шахтеры — идут к отцу. Вот они остановились посреди двора и заговорили о чем-то, жестикулируя растопыренными ладонями. В этот момент клочок неба над крышей дровяного сарая засветился, будто кто-то зажег за облаками лампу, и в небе открылось круглое окошко, откуда выглянул тонкий серебристый месяц.

Свят удивился, увидев в этом свете, что и лицо одного из незнакомцев также похоже на месяц: у него был острый, далеко выдающийся вперед подбородок и выпуклый лоб. Другой человек был ничем не примечателен, но Свят хорошо запомнил его лицо, именно его простую, дядьковскую невыразительность.

Одно было ясно: никакие они не шахтеры, потому что всех шахтеров, приходивших к отцу, Свят хорошо знал, и тут только он сообразил, что эти люди приехали на машине, которая кралась по темной слободе, как хищник на охоте.

Ему стало страшно. Он выбежал из спальни, но тотчас успокоился, увидев спину отца, остановился на пороге комнаты и обеими руками схватился за дверной косяк. Эту свою способность он открыл не так давно: то, что он теперь такой большой, может дотянуться до обоих столбов сразу и, крепко за них уцепившись, раскачиваться взад-вперед.

Отец сидел за столом, его плечо подрагивало, потому что он быстро-быстро писал. В проеме кухни, мерцавшем от пламени керосиновой лампы, склонилась над ведром мать, прядь волос упала ей на лоб, она сдула ее. Было слышно, как хрустит картофельная кожура, как посвистывает по бумаге карандаш. Такими и запомнил Свят своих родителей навсегда.

В дверь постучали. Мать воткнула нож в картофельный террикон и быстро вытерла руки о фартук. Пока она шла открывать, стук повторился громче. Отец повернул голову, блеснули стекла его очков, отразив свечу.

В сенях послышались голоса: один — зычный, мужской, другой — голос матери. Она вскоре вошла в комнату, улыбаясь и разводя руками. Сказала отцу:

— Ничего не понимаю. Наверное, это к тебе...

В этот момент что-то щелкнуло, будто лопнул стручок. Мать вздрогнула, вскинула руки и легко осела на пол, ее синяя юбка коснулась полосатого коврика, а мать все валилась и валилась, пока не застыла, раскинув белые руки, словно брошенная кукла.

— Да что там такое! — вскричал отец, вскочил, отшвырнув стул, тот перевернулся кверху ножками.

Человек с лицом-месяцем стоял на пороге, в его руке был пистолет. Свят увидел, как палец нажал на курок, снова раздался треск лопнувшего стручка, и отец повалился.

Страшный незнакомец теперь посмотрел на Свята и повел пистолетом, направив ствол прямо ему в лицо. Другой человек вошел в комнату и присел над распростертой матерью.

Много позже Свят не понимал, откуда у него, семилетнего, взялось столько сил, хитрости, фантазии... Отчетливо вспомнив, что кошки, когда они хотят от кого-то убежать, бросаются не назад, а вперед, прямо под ноги человеку, он проделал то же самое: обеими руками толкнул дверной косяк, перевернулся и быстро покатился по ковру, кувыркаясь, как он любил делать на радость матери.

Перевалив через середину комнаты, Свят понял, что на какое-то очень короткое время оказался в безопасности, так как человек-месяц не мог выстрелить, боясь попасть в своего товарища. Свят вкатился в кухню, вскочил на ноги, увидел перед глазами гору очищенной картошки с воткнутым в ее вершину ножом...

Тут же ему стало ясно, что теперь он совершенно беззащитен, хорошо виден в свете керосиновой лампы. Свят, как это было в каком-то кино, наотмашь ударил по лампе, и она слетела со стола.

Последствия были самыми неожиданными, а света стало неизмеримо больше, так как керосин вылился, и лампа покатилась по полу, разворачивая за собой широкую ленту огня.

Свят спрятался под стол: так это должно было выглядеть со стороны. Из комнаты донесся басовитый хохот взрослого, но мальчишка уже знал, что спасен. Под столом был лаз в маленький погребок, и, пока ноги убийцы, переступая через пламя, победоносно приближались, Свят нащупал на полу кольцо. Из-под крышки подул холодный ветер, запахло плесенью.

Теперь Свят был под домом, он хорошо знал дорогу, поскольку часто играл в этих таинственных местах. Сам погребок, где хранилось варенье, был ниже по лестнице, глубже, а эта комната служила подвалом дома, откуда, между прочим, наружу вело окно, через которое лазила кошка.

Вскоре Свят оказался во дворе, он быстро добежал до калитки и вырвался на улицу. Уже через колышки забора увидел, что окно кухни мерцает дрожащим розовым светом: это горел керосин.

Свят побежал что было мочи. Он миновал машину, стоявшую чуть ниже по улице. Лишь пробежав еще несколько шахтерских домов, где в окнах мерцали лампы и свечи, понял, что надо было запомнить номер машины, остановился, развернулся, но возвращаться не стал: страх приказывал бежать отсюда как можно дальше. То, что он увидел вдали на пригорке, заставило его вскрикнуть. Окно кухни трепетало пламенем: это горела розовая занавеска. Два других окна — спальни и большой комнаты — часто мерцали, будто за ними зажглись новогодние елки.

В конце улицы раздался крик:

— Пожар! Пожар!

Тут же заработала машина и, теперь уже не скрываясь, а шаря зоркими лучами фар по воротам дворов, быстро поехала вниз. Свят метнулся к забору, открыл чью-то калитку, спрятался за нею. Машина пронеслась мимо, за стеклом мелькнул серповидный профиль человека-месяца: его губы были плотно сжаты, глаза устремлены на дорогу. Второй человек сидел сзади и увязывал какой-то мешок. Свят понял, что убийцы успели что-то вытащить из горящего дома.

Хлопнула дверь.

— Это же Ванечка! — раздался взволнованный женский голос. — Это же его дом и горит.

На крыльце стояли дядя Женя и тетя Люба. Свят сообразил, что как раз в этом дворе они и живут, — родители Пашки и Петьки, ребят, с которыми он играл. Где-то далеко внизу протяжно завыла сирена.

— Пожарные! — сказал дядя Женя. — Но не успеют уже. Сгорит дом.

На пригорке, там, где был дом, стоял теперь широкий столб света, внутри его летели искры.

Женщина присела перед святом на корточки, взяла его за плечи.

— Ванечка, а мамка с папкой где?

Ваня, Иван Клепиков — таково было его первое имя, которое он уже и не вспоминал, поскольку более сорока лет был Святом.

Ночь пожара и несколько последующих он провел у соседей на раскладушке, в комнате, где спали Пашка и Петька. Оба мальчика не звали его с собой играть, смотрели на него с отчуждением: ведь теперь он был совсем другим, нежели они, потому что у него убили родителей. Потом приехала тетя из Курска и увезла Свята с собой.

Они ехали на автобусе, потом — на поезде, он залез на верхнюю полку и спал под частый стук колес, и новое место его жизни показалось совсем близким, хотя он и знал, что Курск — это очень далеко от его шахтерского поселка.

Была весна, дни становились все светлее, Свят нашел новых друзей во дворе, и те, так же как Пашка и Петька, порой сосредоточенно молчали, пытливо поглядывая на него, наверное, пытаясь понять, о чем может думать мальчик, у которого прямо на глазах убили родителей, да и его самого чуть было не убили.

Осенью Свят пошел в школу, в первый класс. Новая жизнь захватила его. В Курске все было по-другому: дом тети Шуры был многоэтажным, в этом большом городе надо было бегать по лестницам, кататься на лифте, трамвае и автобусе, переходить широкие улицы, когда светофор засветится зеленым.

Ребята и девчонки, которые учились в его классе, были из других дворов, они уже и не знали о том, что произошло в шахтерском поселке, и Свят среди них был самым обыкновенным мальчишкой.

Воспоминание о родителях будто тонуло в его голове, опускаясь все ниже и ниже. Как-то раз тетя Шура повела его на кладбище, где была похоронена ее сестра, то есть — это была и матери тоже сестра, — покойная тетя Даша. На могиле тети Даши цвели крупные белые астры, а по черной плите неторопливо шагал паук-косиножка.

Тетя Шура осторожно взяла косиножку двумя пальцами и перебросила через ограду.

— Нечего тебе тут делать, — сердито сказала она.

В ходе этой операции косиножка потеряла одну свою лапку: она лежала на могильной плите и косила. Тетя Шура смахнула лапку с плиты носком башмачка.

— Осень уже, — сказала она. — Слабая косиножка, умирает. Ножки свои теряет где попало.

Одна простая мысль вдруг пришла Святу в голову.

— Тетя Шур! — сказал он. — А мы поедем на поезде на то кладбище, где мама и папа похоронены?

Тетя Шура косо глянула на него.

— Это невозможно, — ответила она, почему-то отведя глаза. — Я тебе потом объясню.

Но это самое «потом» так и не состоялось, поскольку вдруг произошли события, после которых никакого «потом» уже просто и быть не могло...

Все началось с тетрадки, обыкновенной тетрадки в косую линейку, где Свят старательно выводил палочки и крючочки. Кто-то просто украл у него эту тетрадь.

Такой случай не имел бы никакого значения, кроме разве что обиды, поскольку учительница решила, что он лжец и просто-напросто не написал должного количества крючочков и палочек дома, и вот теперь врет, что тетрадку украли. Кому она нужна?

— Может быть, ты оставил ее в раздевалке? — спросила учительница, строго посмотрев на Свята из-под больших очков, нечеловечески коверкавших ее глаза.

Свят сбежал по широкой лестнице вниз, бросился в раздевалку, осмотрел пол и подоконник: тетрадки не было нигде. Вот и его курточка, синяя, которую купила ему недавно тетя. В курточке также не было, да и не могло быть, никаких тетрадок, как и вообще — в раздевалке. Чего-то в этой курточке не хватало... Впрочем, не в этом дело: Свят стоял между рядами одежды, которая топорщилась на крючках, будто какая-то пузатая гвардия. Он грыз ногти и думал. Тетрадку могли украсть только из портфеля. Он ясно помнил, как положил ее вчера вечером в портфель, открыл даже, прежде чем положить, и еще раз оглядел ровные линейки крючочков и палочек, вполне довольный своей работой.

На большой перемене их всех, построив парами, водили кормить. Класс в это время оставался пустым, не запертым. Значит, кто-то вошел в класс и украл его тетрадку. Святу почему-то стало страшно. Он прижался к своей курточке, погладил ее, сказал:

— Курточка. Моя курточка.

Он понял, что вот-вот заплачет, и ему вдруг стало стыдно перед самим собой... Но что это? Ах да, курточка. Теперь он увидел, чего на ней не хватало: кто-то отпорол бирку с его именем, которую тетя пришила на воротник.

— Значит, ты оставил тетрадку дома, — холодно сказала учительница. — Был бы ты хотя бы во втором классе, я бы послала тебя сейчас же домой за тетрадкой.

Пока Свят шел между рядами, отовсюду слышались смешки. Кто-то подставил ему подножку: мальчик чуть не упал, оперся о чужую парту и застыл, будто палочка на косой линейке. Сел на свое место, продолжая напряженно думать обо всем, что произошло.

— Не грызи ногти! — крикнула на него учительница.

Свят спрятал руку в карман. Итак, у него украли тетрадь и отпороли бирку от куртки. То и другое должно быть связано. Не может быть так, чтобы украл один человек, а отпорол — другой. Зачем?

Страх, который поселился глубоко внутри, с той самой минуты, когда он сбежал по улице вниз, прочь от горящего дома, не раз и не два за день пронзал все его тело — так, что холодели пятки. Этот страх овладевал им порой совершенно неожиданно, от самых незначительных мелочей, и Свят не мог объяснить его.

После школы и продленки, уже в сумерках, его встречала тетя Шура. Он рассказал ей про тетрадь и показал курточку, признался, что ему отчего-то стало страшно.

— Кто-то подшутил над тобой, — говорила она, надевая и оправляя на его голове шапочку, которую сама и связала, — а ты и распустил нюни. Нельзя быть таким соплей! — тетя вдруг повысила голос, будто бы Свят был сам виноват в том, что у него украли тетрадь. — Тебе предстоит большая, трудная жизнь. Надо стать настоящим человеком.

Свят засопел, утер кулаком нос. Странные это были слова, что он не раз слышал и от тети, и от учительницы. Стать настоящим человеком... А теперь он кто — зверушка какая-то?

— И что ты такой бледненький? — с раздражением сказала тетя. — Уж не заболел ли?

Свят был бы не прочь заболеть, школа не нравилась ему: все почему-то хотели как-то поддеть его, толкнуть или обозвать. Он не сразу понял, что лично к нему это не имеет никакого отношения — просто каждый задевал каждого, это был стиль самой школьной жизни, да и стиль жизни вообще, и нынешней, и грядущей.

Через несколько дней, в субботу, они с тетей поехали по магазинам на городском трамвае. Тетя редко оставляла его одного — и дома, и на улице, считая, что такой маленький мальчик всегда должен быть где-то поблизости. Вот и сейчас она отлучилась лишь ненадолго, зашла в универмаг. Свят стоял на ступеньках и смотрел на пустую улицу, стараясь правильно сосчитать окна домов. Вдруг к нему подошла какая-то женщина с коляской, сказала:

— Мальчик, покарауль, пожалуйста, моего ребеночка, а я в магазин схожу. — И, не дождавшись ответа, скрылась за стеклянными дверьми, оставив крепкий цветочный запах своих духов.

Ребенок в коляске был укрыт кружевным одеяльцем, высовывался только его розовый носик. Странно, но этот носик показался Святу знакомым...

В конце улицы он увидел машину — это была «Волга». Свят уже хорошо разбирался в марках автомобилей. Еще в шахтерском поселке он поражал сверстников тем, что мог безошибочно сказать: «Это иностранка», — так в те далекие годы именовали иномарки.

Сверстники пучили глаза:

— Ты что, знаешь все иностранки?

— Конечно, — весомо отвечал Свят.

Они понимали, что иностранок неизмеримо больше, чем наших, и знать все иностранки — совершенно немыслимое дело, удивлялись на Свята и не могли догадаться, как у него получался такой фокус. А ведь все было довольно просто: для того чтобы определить иностранку, достаточно всего лишь знать все отечественные марки, которые можно по пальцам пересчитать.

Машина медленно двигалась вдоль тротуара, приближаясь. «Волга», как и та, на которой приехали убийцы. Ну и что? Мало ли на свете таких белых «волг»?

Свят почувствовал непонятную тревогу, ему захотелось, чтобы женщина поскорее вернулась и забрала коляску. Розо-выи носик ребенка по-прежнему высовывался из-под кружевного одеяльца. Свят решил посмотреть ребенка и отдернул ткань. То, что лежало в коляске, не было ребенком. Вот почему Святу показался знакомым курносый кукольный носик — это и была кукла, большая кукла, точно такая же, что у соседской девочки Нюши. В тот же момент «Волга» взревела мотором и рванулась вперед. Свят понял, что кукла в коляске и машина связаны между собой, что именно потому она сейчас едет к нему, что люди в машине увидели, как он отшатнулся от куклы; более того, это и есть та самая машина...

Свят бросился в магазин и тотчас почуял цветочный запах, наткнувшись на женщину, которая стояла прямо за дверью. Вовсе она ничего не покупала, а просто ждала его тут. Она цепко схватила Свята за локоть.

— Куда же ты, мальчик? А где колясочка моя?

— Колясочка ваша... Колясочка... — задыхался Свят. — Вы... Вы...

В этот момент над ним нависла голова тети Шуры.

— Ты что это здесь?! — сердито воскликнула она. — Где я сказала меня ждать?

Испугавшись гнева тети, Свят на секунду забыл обо всем, лишь отметил, что рука чужой женщины отпустила его. Женщина исчезла, а тетя опустилась перед Святом на корточки и принялась поправлять его шарф и шапочку, попутно ворча и отчитывая его. Увлекаемый тетей Шурой к выходу, Свят видел, как поодаль женщина и еще кто-то, неразборчивый, засовывают детскую коляску в багажник «Волги».

На следующий день было воскресенье, а в понедельник на перемене к Святу подошла Зойка Цветкова и толкнула его в плечо.

— Там тебя вызывают, — сказала она. — Дядя твой пришел.

— Нет у меня никакого дяди, — буркнул Свят и снова уткнулся в книгу, которую читал.

Он и сейчас помнил, что это была за книга: «Муравей Ферда». Веселый, красивый и очень умный муравей, всегда красуясь своим галстучком в горошек, вдруг задрожал перед ним, будто и сам испугался, теряя все свои горошины, которые, казалось, сыпались с листа прямо на колени читателю.

— Дядя тебя ждет, — настаивала Зойка, раскачиваясь над партой. — Внизу, в раздевалке.

Свят захлопнул книгу. Надо пойти посмотреть, просто пойти посмотреть, чтобы убедиться: да, дядя действительно есть, просто он раньше не знал о нем. Самый настоящий дядя, брат тети, как сама тетя — сестра матери.

То есть дядя должен быть и матери братом, — думал Свят, сбегая вниз. — Но никто раньше не говорил о нем. Значит, никакого дяди все-таки нет.

Свят выглянул из-за угла в коридор. В конце раздевалки, улыбчиво разговаривая с техничкой, которая сидела на своем обычном месте у двери, стоял незнакомый человек. Дядя.

Свят подошел и остановился перед ним.

— А вот и Ванечка! — воскликнул дядя, называя его так, поскольку Святу еще несколько часов оставалось носить свое прежнее имя. — Ну что, Ваня? Я должен тебя отвезти домой, к тете Шуре. Тебя ждет большой сюрприз, подарок, — добавил он, беспокойно стрельнув в сторону глазами, поскольку Свят, похоже, не смог скрыть своего страха.

— Но у меня уроки, — пролепетал он.

— Ничего, я уже договорился с директором. Давай, шевелись. Бери курточку — и поедем. На машине прокатишься... — заговорщицки добавил он.

На машине! — мысленно повторял Свят, идя вдоль ряда пузатых гвардейцев по раздевалке. С некоторых пор это слово стало для него страшным, как и многие, казалось бы, совсем обыкновенные вещи.

Вот и Курточка. Тетя опять пришила к воротнику бирку с его именем. Но почему — курточка? Откуда дядя знает, что у него курточка, а не, скажем, пальто или плащик?

Свят, высоко подняв руки, надел ее. Ряды вешалок скрывали его от незнакомца. В конце рядов светилось окно. Свят подбежал и выглянул на улицу, толком не зная, что он хочет там увидеть. И увидел. Перед школой стояла «Волга». Та самая. Место за рулем было пусто. Но справа сидел, опустив голову и что-то читая, — Человек-месяц.

В тот момент Свят впервые в жизни ощутил то, что случится с ним еще не раз в будущем — как волосы встают дыбом на голове.

Из раздевалки был только один выход — туда, где ждал его «дядя».

И вновь, как и тогда, подражая кошке, Свят двинулся прямо на него. Тот шутливо раскинул руки, будто бы шутливо... Свят увернулся.

— Я в туалет, — на ходу сообщил он.

Незнакомец опустил руки, шлепнул себя по бокам.

— Ой, да и я, пожалуй, зайду на дорожку, — сказал он.

Свят услышал за спиной его тяжелые шаги. Все. Конец. Вырваться не удастся. Тут подала голос техничка:

— Да там унитазы детские!

Незнакомец остановился.

— Да я уж как-нибудь... Того...

— Нет, — строго сказала техничка. — Для взрослых у нас другая уборная, в противоположном конце коридора.

Свят свернул за угол. Открыл и закрыл дверь туалета, чтобы казалось, будто он вошел. Ему и правда сильно хотелось — от страха, но времени не было: считанные секунды.

Здесь был пожарный выход из школы. Свят с трудом повернул задвижку, которая будто окаменела под его пальцами. В лицо дунул пронзительный холодный воздух. Свят побежал прочь от школы, через спортплощадку и огород, достиг ближайшей улицы и кинулся во дворы. Так, дворами, он и пошел, и шел довольно долго, не ведая куда — мимо одинаковых песочниц в виде облупленных мухоморов, мимо детских качелей, вяло болтавшихся на ветру.

Большой, нескончаемый город. Свят и представить не мог, где его край и как далеко до этого края. И вот во всем этом городе негде спрятаться от убийц.

Сколько их было? Человек-месяц — один. Тот, кто был с ним в шахтерском поселке, — другой. Женщина с коляской — третья. «Дядя» — четвертый. Теперь Святу казалось, что он и прятал в багажник коляску. Что это была за банда? За что они убили его родителей и почему хотят убить его, разыскав даже в другом городе?

Разыскали и долго следили за ним... Святу стало ясно: неспроста он испугался, когда пропала тетрадка, когда оторвали бирку от курточки. Все это также было их рук делом, только вот зачем им тетрадка и кусок материи?

Домой идти было нельзя: ведь если они знали его школу, то знали и дом. Можно было пойти к тете: она работала заведующей библиотекой, совсем рядом — Свят часто сидел там вечерами, листая книги под лампой, чтобы потом вместе с тетей пойти домой. А что, если тетя заодно с ними? Ведь он тогда пытался рассказать ей про куклу в коляске, но она просто подняла его на смех. Он настаивал на своей правоте, заплакал. Он стоял перед тетей, задрав голову, тряс кулаками и говорил, что эти самые люди, он знает, убили его родителей. И тогда тетя ударила его по щеке. Такое случилось впервые. Мать, конечно, шлепала его, но тетя — никогда.

Он вспомнил, как она вязала ему шапочку, бормоча и чертыхаясь под нос, как грубо вертела его на месте, примеряя шапочку...

Нет, не пойдет он к ней в библиотеку. Все это вдруг показалось ему какой-то далекой, уже прошедшей жизнью, будто он уже догадался, что никогда больше не вернется к тете — ни в библиотеку, ни домой. Все это было в прошлом: и коричневый дом с лифтом, и библиотечная лампа, и световой под лампой круг...

Он вышел на железнодорожные пути и двинулся вдоль линии. Его обогнал товарный поезд, очень длинный, Свят остановился и сосчитал вагоны. Затем прошел навстречу пассажирский поезд, на боках вагонов мелькали белые таблички с надписями, мелькали быстро. Свят, читавший еще с усилием, успел-таки схватить слова на последнем вагоне: «Севастополь — Москва».

Вот бы сейчас ехать в этом поезде — и не куда-нибудь, а в Москву! Поезд унесся, оставив за собой след из крепкого, особенного запаха поезда, который Свят запомнил, когда они с тетей ехали в этот город...

Шагая по путям, Свят оказался на вокзале. Там стояла электричка, пассажиры бежали, Свят медленно шел мимо вагонов, кто-то второпях толкнул его, остановился, взял за плечи:

— Мальчик, ты с кем?

— С папой и мамой! — сказал Свят и вдруг неожиданно для самого себя запрыгнул в вагон.

Много позже, вспоминая свою жизнь, он обнаружил, что это была самая первая ложь, которую он помнил, а ведь потом, в его детской и взрослой жизни, ему пришлось лгать очень много, лгать постоянно и фундаментально.

Двери сомкнулись, и электричка тронулась. Народу было немного, Свят нашел место у окна и сел, отвернувшись.

Он ехал непонятно куда и неизвестно зачем. За окном разворачивалась картина, столь удивительная и прекрасная, что Свят не смел отвести глаз. Перед ним расстилалась сама бесконечность, голубая равнина, огромная, как жизнь. От этих медленно вращающихся полей веяло чем-то таким сладким, таким спелым и недоступно-таинственным, что хотелось смотреть и смотреть, и уже час прошел, и другой, а он все сидел и сидел в оцепенении, и казалось, что все это — огромный, счастливый сон, и ни за что на свете не хотелось ему пробуждаться.

Темнело, в глубине полей светились огни. Странное чувство овладевало Святом — это была грусть, но какая-то добрая и светлая, и почему-то замирало в груди, словно в ожидании подарка или мультфильма, который вот-вот начнется по телевизору. Далеко-далеко, среди высоких деревьев, виднелся дом с белой стеной, в этом доме вспыхнуло окошко — в тот самый момент, как Свят посмотрел на него. И дом, и деревья, растущие над ним, словно гигантские грибы, двигались вместе с поездом, но все же чуть отставали. Свят подумал, что вот так теперь уходит, отстает от него не этот чей-то дом, а дом вообще, и только месяц навсегда останется с ним, потому что месяц, узкий серп, возникший теперь на месте ушедшего солнца, всегда был на одном и том же месте, ехал и ехал за ним.

В вагоне зажегся свет, Свят увидел свое отражение в стекле, а весь заооконный мир теперь смешался с его маленьким круглым лицом. Поезд пошел очень медленно, пассажиры поднимались, снимали вещи с полок, надевали береты и шляпы. Вскоре все сгрудились в две тесные очереди у дверей. Свят догадался, что электричка остановится и больше никуда не пойдет...

— Мальчик, ты с кем? — услышал он точно такие же слова, но теперь их произнесла толстая старушка.

— Меня на вокзале тетя встречает, — сказал он, и это была его вторая ложь.

На перроне, куда он вышел, к ему опять подошла толстая старушка, но теперь уже схватила его за руку.

— Ну и где же твоя тетя? — спросила она.

— Не знаю, — сказал Свят. — Вот, сейчас она придет.

И оглянулся, утверждая свою ложь, будто бы ища глазами тетю.

— Подождем ее вместе, — сказала старушка. — А если она не придет, — многозначительно добавила она, — отведу тебя в детскую комнату милиции.

Это в наши дни никому нет дела до мальчика, который едет один в электричке между двумя крупными городами страны, но тогда, в середине шестидесятых, все было не так, как сейчас: не было ни дразнящих рекламных плакатов, ни сплошного потока иномарок на улицах, и люди в стране жили совсем иначе.

— Как тебя зовут? — спросила старушка.

Свят молчал, нахмурившись. Ему вдруг открылась правда, вернее, часть правды о себе самом. Имя — вот причина всему, что происходило с ним последние дни. На тетрадке было его имя. На бирке от курточки — тоже. Убийцы нашли его по имени, и только в имени было все дело...

— Ты что же, мальчик? Забыл, как тебя зовут? — старушка пытливо смотрела на него, хитро прищурившись.

Свят потер лоб. Разве бывает, что человек забыл свое имя? — подумал он. Старушка вдруг нахмурилась, взяла его за плечи и резко развернула к себе. И вдруг подсказала ему решение:

— А если и правда? Такое на войне случалось.

— Я... — неуверенно произнес Свят. — Не знаю, как меня зовут.

Его держали в привокзальной милиции до утра, рассчитывая, что кто-нибудь заявит о пропавшем мальчике, затем отвезли в больницу. Врачи быстро осмотрели его, присоединили разноцветные провода к голове и запястьям, заставили кружиться на месте и бегать по комнате.

— Никаких ушибов, повреждений нет, — сказал доктор. — Чрезвычайно странный случай амнезии.

Свят хорошо запомнил это новое слово. Потом его отвели в другой кабинет, с большим деревом, растущим в кадке у окна, и женщина-врач в толстых очках долго разговаривала с ним. Дерево, как уже потом, вспоминая все это, понял Свят, было фикусом, врач — психиатром.

Она спрашивала его, помнит ли он маму и папу, и Свят, закусив губу, сказал, что не помнит. А помнит ли он какую-нибудь комнату, какой-нибудь дом? Нет. А собаку, кошку?

И так далее. Мало-помалу Свят понял, что женщина-врач настораживается, подозревая его во лжи, и что на самом деле он должен помнить из своей жизни хоть что-то.

Тогда Свят описал кошку, ту самую, которая жила у них в доме и пропала. Врач стала расспрашивать, где сидела кошка, что она ела, но хитрый Свят этого не помнил, что было на самом деле правдой: он забыл, что ела кошка.

— Хорошо. Кошку ты помнишь. А человека? Какого-то человека, любого, ты помнишь? — спросила женщина-врач.

Свят понял, что должен все же рассказать о каком-нибудь человеке и стал описывать дядю Бобу. Был у них в поселке такой дядя Боба, которого все любили. Он часто приходил в гости к ним в дом, сидел за столом и ел. Даже кошка любила дядю Бобу: она всегда прыгала к нему на колени и сворачивалась в клубочек под его большим животом, что был обтянут полосатым вязаным свитером.

— Дядя Боба был лысым? — спросила женщина-врач.

— Нет, — сказал Свят. — Дядя Боба был рыжим.

— Хорошо. А была у дяди Бобы борода?

И так далее. Свят хорошо помнил дядю Бобу. Тот, в отличие от других взрослых, которые всегда разговаривали только между собой, находил всякие добрые слова и для него. Теперь он чувствовал, что стоит на верном пути: врачу нравилось, что он помнит хотя бы дядю Бобу, и Свят уже совсем разошелся, описывая его полосатый свитер, его крупную рыжую голову...

Вряд ли доктора пришли к какому-то определенному заключению, думал впоследствии Свят. Главное, они представить себе не могли, что такой маленький мальчик может лгать, да и зачем ему это?

Его перевели за город, в детский дом, там ему и дали новое имя, которое узаконили сначала в детдомовских ведомостях, затем — в отделе регистрации города. Его крестным отцом-нарекателем стал случайный человек — завхоз. Сестра-хозяйка спросила, когда надо было записать, на кого выписаны подушка и постельное белье:

— Только вот как его записать?

— Что ж тут думать? — сказал завхоз. — Пусть будет его фамилия Непомнящий. Хорошая фамилия и довольно-таки распространенная. А звать его будем...

Он внимательно посмотрел на Ивана.

— Мальчик белобрысый, голубоглазый. Явно русский. Пусть будет Святославом.

Так и появился на свете Святослав Непомнящий, сокращенно — Свят. Так он и стал теперь жить — Святом.

Многие дети имели родственников или даже родителей, но почему-то содержались в этом сиротском приюте, как и те, кто был совершенно один. Посетители приходили по воскресеньям, часто забирали детей с собой, и Свят оставался с бесхозными мальчишками и девчонками в пустом доме, где в выходные дни пахло хлоркой, а в широких коридорах было слышно эхо, и окна отражались в чистом полу, как в зеркале... Однажды пришли и к нему.

Когда нянечка сказала Святу, что во дворе его ждут, он не поверил своим ушам. Почему эти люди опять нашли его — с другим именем, в другом городе?

В голове немедленно сложился план очередного побега. Можно оттолкнуть нянечку и выскочить через окно. Но как он справится с нею, такой толстой? Женщина крепко держала его за руку, тянула:

— Идем! Тебя уже ждут!

Свят тащился по коридору, порой скользя сандалиями по натертому паркету. Как и тогда, нестерпимо захотелось в туалет...

Нет, страх не оправдался. Это была всего лишь старушка, та самая, что беспокоилась о нем на вокзале. Ее звали Анна Ивановна, и была она не такой уж старой: в том году ей исполнилось пятьдесят три, точно, как Святу сейчас.

Разыскать потерявшегося на вокзале малыша было не сложно, и вот она пришла навестить его. Недели через две Анна Ивановна пришла снова, затем стала приходить каждое воскресенье, а в начале лета, когда кончились занятия, и вовсе забрала его домой, оформив опекунство.

Так, у Анны Ивановны прожил он несколько лет, окончил школу, ушел в армию и вернулся. В тысяча девятьсот семьдесят восьмом Анна Ивановна умерла, Свят унаследовал ее квартиру.

Он уже давно не вздрагивал, если кто-то произносил его настоящее имя, звал, скажем, на улице какого-то Ивана. Жизнь заставила его забыть о страшных событиях детства, да и не было рядом никого, кто знал об этом и мог бы напомнить ему.

Наверное, по этой причине и не обрел он настоящих друзей. Друг — это тот, кому доверяют тайны. У Свята же была тайна, которую он не мог доверить никому. Безмерным, космическим было его одиночество.

Впрочем, была одна попытка завести друга, рассказать ему все, но кончилась она плачевно. Витька слушал его, слушал, затем вдруг сказал:

— А мой дедушка на войне погиб. Как ты говоришь, тебя на самом деле зовут?

— Никак, — сказал Свят.

— А вот я расскажу всем, что ты не тот, кем называешься! Может быть ты — фашист, а?

Это было в пятом, что ли, классе... Конец шестидесятых. Близкое дыхание Великой Отечественной. Дети играют в войну, делятся на немцев и русских. «Фашист» — довольно часто употребляемое ругательство. Почти у всех воевали деды, чьи-то погибли, чьи-то пропали без вести. Были в поколении и такие ребята, у кого воевали отцы. Война проросла через обыденную жизнь, словно какая-то грибница. Витька почему-то сильно рассердился на Свята, ругался и в довершение заявил, что также было эхом Великой Отечественной:

— Вот начнется война, пойдем в атаку, и я тебя первого в спину убью.

Свят бросился на него с кулаками, крича:

— Сам ты фашист!

Обиделся Витька непонятно за что. Может быть, потому, что Свят со своей тайной стал неожиданно большим и значительным. Бывший друг рассказал тайну Свята одному, другому... Никто не поверил. Никто не обратил внимания, вскоре все это забылось. С тех пор Свят не делал попыток поделиться с кем-либо — ни с приятелями, ни с женщинами.

Шли годы, многие знакомые хоронили родителей, обретая то нелепое чувство крайнего, с которым Свят и так вырос на земле. У всех этих людей осталась от родителей какая-то память: вещи и фотографии. Свят тосковал по самому образу родителей: то ему казалось, что он ясно помнит их лица, то у отца, сидящего над свечой за столом, вместо лица дрожало желтое пятно.

Фотографии, конечно, были у тети, Свят сам видел их в альбоме. Казалось бы, чего теперь стоило: сесть в электричку и поехать в Курск? Название улицы и номер дома он помнил, но даже представить себе не мог, как заявится к ней и как объяснит то, что с ним произошло.

Иногда ему казалось, что ничего этого не было. Вернее, вся его история, возможно, была несколько другой: одни события действительно произошли, другие — существовали только в его воображении.

Какие-то люди ворвались в его дом и застрелили родителей на его глазах — отрицать это невозможно, а вот дальнейшее вполне можно поставить под сомнение. Был ли на самом деле в городе Курске человек-месяц, точно ли он сидел в машине? Была ли в детской коляске кукла, а не самый обыкновенный ребенок, в то время как по улице совершенно независимо ехала какая-то «Волга»?

Ясно, что всеми мыслями Свята в то время руководил страх, а страх может что угодно нарисовать. Даже незнакомца, который пришел забрать его из школы, тоже можно объяснить самыми простыми причинами. Допустим, тетя Шура в тот день по какой-то причине не смогла его встретить, а поручила сделать это своему другу, ведь мог быть у нее какой-то мужчина... Выполняя поручение, он решил назваться дядей, родственником — ведь разве отпустят первоклассника из школы неизвестно с кем?

В результате собственной галлюцинации Свят бежал из города, который приютил его, потерял свое имя, переместился в другую, совершенно новую жизнь.

Иногда Святу так и казалось: он совершил ошибку, просто совершил ошибку из страха. Никто не преследовал его. Никакой тайны не было, а в тот день в дом ворвались двое обыкновенных грабителей.

Ребенка, чья психика чем-то сильно травмирована, в наши дни берут под опеку врачи, его могут долго и бережно реабилитировать, особенно если у родственников водятся деньги. Свята же просто взяла к себе тетка. Не справившись со своим ужасом, он попал под власть галлюцинаций и сбежал от нее.

Не было никаких преследователей. Вся его жизнь шла совершенно не так, как он ее мыслил. И он хотел во что бы то ни стало найти могилу своих родителей.

Постепенно это стало навязчивой идеей: Свят должен был поехать туда.

Проблема была только в одном: он понятия не имел, где расположен этот шахтерский поселок. Даже и близко, как говорится. Его малая родина с одинаковым успехом могла находиться в любом угледобывающем районе страны. То, что шахта была угольной, сомнения не вызывало: Свят помнил, как взрослые постоянно употребляли ласковое, жгучее слово «уголек» да и черная пыль была в доме повсюду, словно шахта дымила ею, и Свят рисовал пальцем на различных плоскостях — на подоконниках, на крышке сундука... И кончик пальца был черным.

Мучила Свята и еще одна загадка. Мальчика, не помнящего родства, обязательно должны были объявить в розыск: сначала по Орловской области, потом — во всесоюзный. В Курске в то же самое время не мог не начаться розыск со стороны тети: ведь мальчик просто ушел из школы и пропал. Рано или поздно у кого-то на столе должны были встретиться два дела, две фотографии: одна из Курска, другая — из Орла. Почему же этого не произошло?

Время было вполне благополучное, милиция спокойно, рутинно работала. Мало-помалу Свят пришел к выводу: тетя по какой-то причине не заявила его в розыск.

В принципе, мысль, что пришла ему в детстве, когда он брел по железнодорожным путям, отправляясь в неизвестность, в новую жизнь, была не такой уж безумной. Он тогда подумал, что и учительница, и тетя Шура — все они действуют заодно... Такое вполне реально: ведь могут же быть среди членов какой-то обширной преступной группировки или мистической секты и учителя, и чьи-то родные тетушки...

Новая логическая цепочка внезапно выстроилась в его голове. А что, если причинно-следственная связь событий совершенно другая, попросту обратная?

Он почему-то решил, что Человек-месяц приехал за ним из шахтерского поселка в Курск. А почему не наоборот? Может быть, центр странной организации как раз и находится в Курске, и тетушка причастна к ней, и именно она и навела этих людей на сестру и ее семью... Они убили мать и отца, а его упустили. Тогда тетушка сама приехала за ним и забрала его в Курск, поближе к логову тайного общества.

Однажды Свят решил: он поедет в Курск. Собирался недолго. Сел на утреннюю электричку в первую же субботу.

Трамваи в этом городе по-прежнему давили кур, хотя прошло уже много лет с той поры, как он бежал отсюда. Городок ничем не отличался от Орла, только более глухой, какой-то тихий, провинциальный. Даже и речка — другая, но так же разрезающая город на кривые районы — была мельче и уже.

Дверь открыла взъерошенная школьница. В квартире были ее родители, угрюмые, полупьяные люди. Они обрадовались не Святу, а бутылке шампанского, которую он держал в руке. Он помнил, что у тети в холодильнике стояла бутылка шампанского...

Нет, они не знают, куда делись предыдущие жильцы из этой квартиры. Они получили ее по ордеру. Кто-то здесь умер, квартира отошла государству, они переехали из коммуналки. В каком году? Да, в девяносто первом. Успели. На следующий год уже началась неразбериха, развал Союза. Квартиры уже перестали давать. Хочешь — покупай. Шампанского давно уже не пили, с нашими доходами, кхе...

— А на каком кладбище похоронили эту женщину? — спросил Свят, уже вставая, чтобы уйти.

— Женщину? — удивилась хозяйка. — Да нет. Здесь жил и умер старик.

Заметив недоумение гостя, решили позвать пожилую соседку. Та прояснила ситуацию, и Свят понял, что на кладбище идти ему незачем.

Старик не всегда был стариком. Въехал в эту квартиру еще вполне упитанным, трезвым мужчиной. Получил квартиру после того, как пропала Шура, царствие ей небесное.

— Как пропала? — спросил Свят.

— Да просто. Не стало ее, и все. Сначала племянника обыскалась. Он дома не ночевал. Собралась идти в милицию заявить. Но в тот же день пропала и сама.

— Ее, конечно, объявили в розыск?

— Наверное.

— А племянника?

— Не знаю. Шура-то сетовала как раз, что фотографии его у нее нет.

Так вот оно что, думал Свят уже по пути на вокзал. Выходит, он зря грешил на эту бедную женщину, обвиняя ее невесть в чем. Вот почему тетя не объявила его в розыск. Ее также убили. Может быть, из-за того, что она прятала его, а может быть — по другой причине... Свят вдруг подумал, что дело тут в родственной крови. Тетя была сестрой матери. Что, если какие-то силы озабочены уничтожением определенного рода, его семьи, фамилии? Позже (много позже, через время, которое трудно вообразить в масштабах жизни одного человека) Свят вспомнил свою догадку, одну из многих, и удивился, насколько она была близка к истине...

Это стало последним происшествием, связанным со смертью родителей. Несколько десятилетий старая история никак не отзывалась в реальности человека, который носил имя Святослав Непомнящий.

Он был таким же, как все, и делал то же, что и все: учился и работал, женился и переехал жить в Москву, родилась у него дочь, развелся, когда девушке исполнилось двадцать лет и она ушла из дома к какому-то парню. Квартиру разделили на две, в разных спальниках столицы, бывшая жена считала, что Свят ограбил ее, откусив половину площади, она не пожелала продолжить общение с ним, «расстаться друзьями», дочь появлялась три-четыре раза в год, исключительно чтобы попросить денег.

Известный в узких кругах журналист, пишущий на индустриальные темы, в последние годы подвизавшийся на коттеджном строительстве. Печатался он под псевдонимом, хотя само по себе имя Святослав Непомнящий и выглядело каким-то вычурным, вымышленным. Литературный псевдоним ему пришлось менять дважды. Боялся, что найдут, вычислят даже и под тройным слоем льда. Страх иногда возвращался, словно приступ застарелой болезни.

Будь он не просто обыкновенным, бывшим советским человеком, нынче — каким-то «россиянином», а полноценным героем романа, точно бы закончил горный институт, стал бы хорошим маркшейдером и вырвал бы у Хозяйки Медной горы ее мрачную тайну.

То, что все эти события были связаны с шахтой, уже давно не вызывало сомнения. Никаких особенных сведений, никаких теорий — просто чувство, и все. Чувство шахты. Ее глубокое, полное ровного гула молчание.

В мире исчезало множество людей. Исчезало бесследно, будто и впрямь сквозь землю проваливаясь. Чаще всего это списывалось на козни инопланетян. Вряд ли, думал Свят. Козни, может быть, и существуют, но здесь что-то другое...

Он пытался вычертить карты, чтобы связать эти точки с местами расположения шахт, но вскоре бросил свою затею. Во-первых, сведения о пропавших были скудны и противоречивы, а во-вторых, вся кора планеты была просверлена шахтами, будто мы живем на каком-то муравейнике.

Годы сделали свое дело: перевалив за пятидесятилетний рубеж, Свят уже и не каждый день вспоминал историю своего детства, своих несчастных родителей, свою мрачную тайну. Да и приступы страха становились все реже.

Мир изменился круто, драматически. Ушла в небытие страна, где он родился, вырос и возмужал. В старость свою он вступил уже совсем в другой реальности, мало ему понятной, враждебной и наглой, как ватага уличной шпаны. В быт вошли компьютеры и сотовые телефоны, всеобщая матерщина и навязчивый рекламный сервис. С телеэкрана сладко пели, что ты самый лучший, что ты чего-то там достоин, а думают о тебе не родные и близкие, а некая Тефаль. Все это было ложью. Он был один во всей вселенной.

Путешествуя по интернету, Свят набрел на сайт, где общались дети-сироты, детдомовские дети. Были там и молодые, и не очень, люди разных взглядов и поколений, но все они несли в себе нечто общее — глубоко скрытое, безмерно доброе, хотя многие и бравировали своей озлобленностью на весь мир. Свят хорошо знал истинную цену этой бравады, она была способом защиты, и он легко нашел общий язык с несколькими посетителями сайта.

Он проводил вечера в бесконечных беседах, тихо постукивая клавишами, и было ему здесь легко и комфортно... На Анастасию, Настю он поначалу не обратил внимания: слишком шикарная женщина, Свят пролистал ее личные страницы с грустью, подумав, что не было у него и теперь уж никогда не будет такой вот красавицы. Все взорвалось внезапно, неожиданно. Читая ее последнюю запись, Свят не верил своим глазам и в то же время думал, что да — он всегда знал: нечто подобное с ним рано или поздно произойдет.

«Я никогда никому не рассказывала эту историю, — писала Анастасия, — но здесь я вижу теплое отношение друзей. Все мы выросли без родителей. Все мы хлебнули горя. У кого-то родители рано умерли, кого-то они бросили. А моих родителей убили. На моих глазах...

Вот как это было. Мне было восемь лет, когда это произошло. Мы поехали всей семьей на пикник, на речку, на круглую полянку. Мама, папа и я. Вдруг появились какие-то двое мужчин и начали стрелять. Они не сказали нам ни слова, просто начали стрелять, и все...»

Свят отвел глаза от монитора и откинулся на спинку стула. Он хотел и не хотел читать дальше этот довольно длинный пост. Всю свою жизнь он провел наедине с тайной. Готов ли он к тому, что тайна будет раскрыта через несколько минут?

«Есть в жизни моменты, когда я могу быть готова на любой, даже самый отчаянный поступок! — продолжалась запись, безыскусная в стиле и грамматике. — Я оросилась с обрыва в речку, хотя очень плохо умела тогда плавать. Течение там было сильное, в воде торчали коряги. Я зацепилась за одну и спряталась за ней. Эти двое стояли на обрыве, смотрели. Потом один сказал другому: ясно, что девчонка утонула.

Но это еще не все. Я долго сидела в холодной воде, держась за корягу, сидела, пока не стемнело.

Ночью я дошла до окраины поселка и обратилась в отделение милиции. Вместе с ними я приехала на берег, где все это произошло, но там не было ничего, только потухший костер. Мне сказали, что, похоже, на этом месте действительно веселились какие-то люди, но они просто ушли, и все. Как всегда, намусорили и ушли. Менты не поверили мне. Обозвали фантазеркой.

Я пришла домой. Ключей от квартиры у меня не было, и я влезла через балкон соседей. Соседи меня успокаивали, говорили, что родители еще вернутся. Но я-то знала, что этого не будет.

Под утро кто-то стал открывать дверь ключом. Я увидела через зеркало, из своей комнатки, что в квартиру вошли те двое, что были на берегу. Я опять забралась на балкон соседей и спряталась там.

Они что-то искали, открывали шкафы, заглядывали под кровати. Вскоре я поняла, что искали они просто-напросто меня, потому что услышала, как один из них сказал:

— Девчонка утонула. Зря мы сюда пришли.

— Тогда надо найти ее труп и привезти хозяину, — сказал другой.

Я вдруг с ужасом поняла, что им нужны были трупы, не люди, а трупы зачем-то. И что тела моих родителей они уже куда-то доставили. Какому-то хозяину.

Потом со мной происходили другие странные вещи. И они были связаны со смертью моих родителей».

На этом запись заканчивалась. Свят написал на странице этой женщины, что и с ним произошло нечто подобное, просил ее отозваться. Вероятно, она не часто заглядывала на свой ресурс, поскольку ответ появился лишь через неделю.

«Дорогой Свят, здравствуйте! — говорила Анастасия. — Я была малолетней, поэтому меня взяла к себе жить семья дальних родственников. Я переехала в другой город, к ним. Но эти люди появились снова. Каким-то образом они нашли меня. Я не понимаю, зачем это им было нужно, и не могу это объяснить. Простите, что ответила не сразу: я в интернете редкий гость».

Свят спросил, где произошло нападение на родителей Анастасии, что это за город, была ли в этом городе шахта? Ответ был таким, какой Свят и ожидал: шахтерский поселок в Украине. Был ли этот поселок на холме, на котором стояли дома с садами? Да, точно так. Теперь Свят знал, где он родился, где стоял его дом, где были убиты отец и мать.

«Вы помните кого-то из этих людей? — спросил Свят во время очередного сеанса связи в чате. — Какие-то характерные черты? Я, например, одного из них хорошо помню. Про себя называю его Человек-месяц».

Странно, но Настя сразу поняла, о ком говорит Свят.

«Человек-месяц? — переспросила она. — Верно. Один из них был точно такой».

Один из убийц. Она очень хорошо помнила его профиль: острый подбородок, лоб, нависающий над маленьким носом. Она видела его ясно, словно чеканку на монете.

«А еще я помню рыжего дядю Бобу».

«Я тоже знаю дядю Бобу! — ответил Свят. — Но я просто встречал его на улице, да и домой к нам он заходил. Не думал, что он причастен ко всему этому».

Дальнейшая их переписка проходила уже не на страницах сайта, не для всеобщего обозрения. Свят поведал незнакомке то, чего не говорил никому на свете, — открыл свое настоящее имя. Впрочем, она по-прежнему называла его Святом, сказав, что так ей больше нравится. А он называл ее Настей. Слово за слово, они договорились о встрече. Настя теперь жила в Киеве, и Свят решил поехать туда. Главной целью был все же Первомайский — так назывался шахтерский поселок, где все произошло. Наконец-то он вырвет у времени тайну всей своей жизни. Иначе не успокоится, иначе вся его жизнь просто-напросто растрачена зря.

Настя была на год младше Свята, но выглядела гораздо моложе. Никогда не была замужем, не имела детей, поэтому и сохранилась. Иногда он думал о ней с замиранием сердца: ему казалось, что между ними вполне могла бы возникнуть любовь. На склоне лет. Последняя любовь.

Она продолжала свою историю. Тогда ее взяли к себе жить днепропетровские родственники матери. В этом городе у нее появились новые друзья и подруги, пережитый ужас медленно забывался.

Однажды она обнаружила, что за ней следят. Это открылось случайно: какой-то человек с газетой сидел в сквере напротив школы, она заметила его один раз, другой... Где-то она его уже видела, откуда-то она его знала, но память сыграла с нею недобрую шутку: лица и события, которые были в ее жизни до того страшного дня, теперь казались едва различимыми, будто сквозь мутную воду. Вот почему Настя и беспокоилась. Рассуждала она так: если этот человек ей отчего-то знаком, то значит — он из прошлой жизни, из шахтерского поселка, больше неоткуда...

Едва подумав об этом, девочка узнала его. Это был известный на весь поселок весельчак, который никогда не упускал возможности остановить кого-нибудь на улице и потрепаться. Все звали его дядя Боба.

Как дядя Боба оказался в Днепропетровске? Почему дядя Боба облюбовал себе именно эту лавочку, именно в то самое время, когда у Насти заканчивались уроки? А может быть, это и не дядя Боба вовсе, а просто похожий на него человек — ведь шахтерского дядю Бобу она знала не очень хорошо, видела не часто и не близко, узнавала издали лишь по шарообразной рыжей шевелюре.

На другой день Настя с опаской выглянула в окно школы, прежде чем выйти на улицу. Дядя Боба сидел на лавочке, как и вчера. Вдруг мимо него прошел высокого роста мужчина и бросил что-то ему на колени, не останавливаясь, как это делают шпионы в кино. Дядя Боба поспешно спрятал предмет за пазуху. Это был серебристый пистолет.

Она хорошо помнила: оружие в руках убийц на берегу было точно такое же — маленькие серебристые пистолеты.

Настя вышла из школы через столовую, не вышла даже, а опрометью выскочила, прибежала домой и все рассказала Григорию Петровичу — человеку, в семье которого жила.

Он доводился ей троюродным братом, хотя по возрасту годился в отцы. До революции русские семьи были многодетными, чуть ли не каждую мать по стандартам советских времен можно считать «героиней», и разница между' старшими и младшими достигала порой многих лет. Так и вышло, что младший брат деда Анастасии зачал ребенка уже в преклонном возрасте, этим поздним ребенком и был Григорий Петрович.

К счастью, в местной милиции служил его знакомый, и он, в отличие от своих коллег в шахтерском поселке, внимательно выслушал девочку. Как рассказал потом Григорий Петрович, к школе выехала машина с оперативниками, и подозрительный субъект был задержан.

Что произошло с ним дальше, Настя не знала, потому что на любые расспросы Григорий Петрович отвечал хмурым молчанием. Просто не хотел говорить.

— За тобой больше не следят? — наконец спросил он, когда девочка в очередной раз завела разговор.

— Нет, не видела, — сказала Настя, — хотя всегда смотрю, оглядываюсь...

— Так и не оглядывайся! — строго сказал Григорий Петрович. — Он не вернется никогда.

Так оно и было. Ничего подозрительного Настя не замечала, вскоре и вовсе перестала думать о рыжем человеке, который был похож на дядю Бобу. Через год Григорий Петрович умер от сердечной недостаточности, и Настя так и не узнала, что сделала днепропетровская милиция с ее странным соглядатаем.

И вот теперь, впервые в жизни, она, встретила человека, который сможет ей что-то объяснить. Иногда ей казалось, что она заочно в этого мужчину влюбилась...

Правда, переписываясь с новым знакомым, Настя рассказала ему не все. Например, она никак не могла начать тему «лисы». Вдруг Свят просто сочтет сумасшедшей?

«Оба нападения произошли в нашем поселке, — писал Свят. — Разница между нападениями два года. Это значит, что тогда в поселке действовала какая-то группа людей, которым были нужны трупы. Причем трупы целых семей, в составе».

«Почему только в нашем несчастном поселке? — отвечала Настя. — Может быть, это вообще — мировой заговор. Огромная гидра с множеством щупальцев. Наша малая родина — всего лишь одно из них».

«Нет, исключено. Я сейчас объясню почему. Дело в том, что у этих людей явно существовали связи в местной администрации, милиции... Но не в учреждениях других городов.

«Ты уверен?» — спросила Настя (вот уже несколько дней, как они перешли на «ты»).

«Более чем. И тебя в Днепропетровске, и меня в Курске они нашли не сразу. Появились спустя какое-то время. Это значит, что им было лишь приблизительно известно, куда отвезли детей. В поселке у них были свои люди. Убийцы получили информацию — названия городов, имена родственников, не более. Дальше действовали самостоятельно, думаю, через адресные столы. Как фамилия твоих родных в Днепропетровске?»

«Матешко».

«Ну вот, правильно! Матешек на Украине множество. А у моей тетки, Сидоровой, в Курске — так и еще больше полных тезок. Они следили за адресами, проверяли каждый. То есть по утрам кто-то должен был сидеть у дома, что ли, наблюдать — не выйдет ли тот мальчик или та девочка. Если это были один-два человека, то процесс довольно долгий».

«Точно! Дядя Боба ведь и у школы сидел».

Свят довольно долго молчал. Они беседовали в режиме чата, она чувствовала, что где-то далеко, в инет-пространстве, о чем-то размышляет мужчина, которого она никогда в жизни не видела, но который ей стал ближе всех людей на свете. Наконец от него пришли слова:

«Да. Они вполне могли сидеть у школ. Ведь вовсе и не обязательно, что в поселке были известны фамилии родственников. Только города. И впрочем, у этих людей и вовсе могло не быть никаких связей в местной администрации. Просто по слухам от соседей было известно: забрали родственники в Курск, родственники в Днепропетровск».

«Так, значит, нет никакой всемирной корпорации...» — разочарованно нащелкала Настя, будто чувствуя, что над этими словами далекий друг понимающе усмехнется.

«Конечно, хотелось бы ощущать свою мировую значимость, но... По всему видно, что ЭТО — чисто местное явление. Да и дядя Боба наш — обыкновенный человек. Всякие глобальные проекты, козни вездесущих инопланетян отметаем сразу».

«Люди могли быть завербованы ими на службу», — не сдавалась Настя.

«Безусловно. Но не в нашем районе», — пошутил Свят, и Настя будто услышала акцент, с которым прошла по мировой паутине эта цитата из «Кавказской пленницы».

«Почему нет?» — серьезно спросила она.

«Инопланетяне, — разъяснил Свят, — и в самом деле были бы глобальным явлением».

«ТАК ЧТО ЖЕ ЭТО МОЖЕТ БЫТЬ?» — повысила «голос» Настя.

«Очень многое придется отмести, каким бы заманчивым оно ни казалось. Спецслужбу — тоже. КГБ нашло бы нас в один день. Как и любая другая государственная структура — военные там или всякие научные исследователи... Я прихожу к выводу, что здесь действовал некий одиночка. Опасный. Может быть — безумный. Недаром же твои упоминали какого-то хозяина. А Хозяином в народе зовут медведя».

От этих слов по спине Насти прошел легкий холодок. Она вдруг представила себе, что за всем этим стоят не люди, а... животные. Мысль была абсолютная дикая, ничем не подтвержденная. Хотя...

Вот тут-то она и вспомнила про «лису» — и чудо! — на другом конце связи Свят задал близкий вопрос:

«Настя, а у вас тогда... незадолго до того, что случилось на реке, не пропадала кошка?»

«Нет, у нас не было кошки. Но мы держали кур в сарае. И в то лето лиса повадилась в курятник...»

«Ты видела эту лису?» — спросил Свят.

«Нет, конечно! Но кто же еще может таскать кур?»

После долгого молчания от Свята пришло следующее:

«Представь себе, что в те годы в поселке действовала некая секта. Ее основал безумец, конечно. Где-нибудь в начале шестидесятых годов, когда мы были маленькими. Секта — это всего несколько человек, они фанатично преданы своему делу. Они поклоняются некоему тотемному животному. А людей приносят ему в жертву. Равно как кошек, кур и прочую домашнюю живность. А обитает это животное где-нибудь в заброшенной шахте».

«Представила», — отозвалась Настя.

Она действительно сидела с закрытыми глазами, ясно воображая то, что он говорит. На этом они простились, но Настя не переставала корить себя за то, что не до конца рассказала Святу правду.

Никакой лисы она не видела. По той простой причине, что кур у них тогда таскала вовсе не лиса.

— Настя! Настенька! Анастасия! — как сквозь воду, слышала она все свои имена, словно Святослав, бывший где-то совсем рядом, надеялся, что одно из ее имен способно вернуть к жизни раздробленное тело.

Она не могла пошевелить даже губами: кусок породы раздавил ее лицо, она чувствовала ниже носа остроугольное крошево из собственных костей, но совсем не ощущала боли. Наверное, боль уже перешла свой мыслимый порог, и мозг, который все еще продолжал жить в погибшем теле, пустился по волнам воспоминаний, словно комок травы по реке.

Очень хорошо помнилась эта река и коряжка, за которой она пряталась от убийц. Сорок с чем-то лет прошло. И вот они снова настигли ее. Настигли и убили.

Да, ее сознание будто двигалось по реке, а берегами была вся ее жизнь.

Самая обыкновенная женщина. Школьная учительница физкультуры. Спортивная форма, сильное, гибкое тело. Долгая юность, красивая зрелость. Личная жизнь не сложилась. Детей она иметь не могла. Настоящей любви в жизни не испытала, хотя прошла через ее сердце довольно длинная вереница мужчин. Безмерно одинока была вся ее жизнь.

Детские воспоминания. Свят спрашивал ее про лису. Это была не лиса, далеко не лиса.

В то лето у них действительно стали пропадать куры.

— Мать! — как-то позвал отец, вернувшись домой из сарая, где работал: строгал что-то для дома, чистил, ворча, курятник. — Сколько у нас курей?

— Двенадцать, по знакам зодиака, — немедленно отозвалась «мать» — так почему-то иногда называл мамку отец, не по имени, а по должности ее.

— Так и я думал. Только не по каким-то там знакам, а по месяцам. По курице в месяц. Но я насчитал их одиннадцать! Три раза пересчитывал.

Они пошли в сарай втроем. Настя первой и обнаружила этот след, которой никак не мог быть следом лисы.

— Лиса из леса! — предположила мамка.

— Или мальчишки, — проворчал отец.

— Ты что? Зачем мальчишкам куры?

— Как зачем? Мы сами таскали, когда были маленькими.

Пойдем куда-нибудь в глушь, за Верблюда, разведем там костер...

— Ни стыда, ни совести. Знала бы — никогда бы не вышла за такого мальчишку.

— Все мальчишки такие!

Пока они препирались, рассматривая кур, Настя и увидела у дыры в углу сарая, через которую вполне могли пролезть как лиса, так и мальчишка, этот странный след.

Треугольная лапа, трехпалая. Размером с ладонь взрослого мужчины. Четвертый палец вроде пятки, устремлен назад. И там, в этом коротком углублении, прилипло серое куриное перышко.

Настя и представить себе не могла, какое животное может иметь такую ногу. Оно тащило курицу, курица трепыхалась, обронила перо, зверь втоптал перо в земляной пол сарая, своей трехпалой лапой.

Настя взяла отца за рукав и молча указала на след. Отец присел на корточки, ткнул след пальцем.

— Такого не бывает, — сказал он. — Что это еще за крокодил?

Все трое вышли наружу, обогнули ряд сараев и осмотрели свой сарай с улицы. Два таких же следа четко вырисовывались в мягкой земле и терялись, достигнув асфальта.

— Клянусь, я выслежу этого ящера! — сказал отец.

Не сразу, не в тот день, а на следующий были произнесены эти слова — после того, как неизвестный вор утащил еще и петуха. Причем как-то странно утащил, будто не животным он был, а разумным существом: ведь отец заделал дыру досками, а тот разобрал их.

В воскресенье отец чистил охотничье ружье, ходил за порохом к товарищу на другой конец поселка, резал пыжи из старого валенка и набивал латунные гильзы. Помощи у товарища не просил. Похоже, отец просто хотел испытать себя и доказать кое-что матери. Дело в том, что совсем недавно он испугался собаки, и мамка смеялась над ним.

— Трусишка зайка серенький! — пропела она, когда отец вдруг замер, как статуя.

Они гуляли втроем за околицей, и откуда-то взялась немецкая овчарка. Тут отец и замер. Собака обошла его, понюхала и удалилась, не обратив внимания на мамку с дочкой.

— Что ты понимаешь! — вскричал потом отец, вскинув руки. — Это методика такая. Надо оцепенеть, притвориться мертвым.

— Да-да! — смеялась мамка. — От страха.

Отец злился. Как-то ночью, сквозь сон, Настя услышала из комнаты родителей:

— Ну, иди же ко мне, трусишка ты мой! Что, потерял трусишки свои?

Теперь вот отцу представлялась возможность проявить себя на опасном поприще, а испугалась-то уже мамка.

— Чего ты задумал? — шептала она, положив ладони ему на грудь. — Не ходи! Откуда мы знаем, что это? Может, из-под земли вылезло, из шахты.

— Из шахты только уголек вылезает, и то не сам по себе.

— Но говорят же люди про человечков!

Отец расхохотался, запрокинув голову:

— Про человечков, понимаешь ты? Про че-ло-веч-ков. А у человечков и ноги человеческие.

— А про каких человечков? — не выдержала Настя, обнаружив себя.

Она, конечно, подслушивала, стоя в дверях своей комнатки, уже в ночной рубашке, почесывая одна о другую голые ноги.

— А ты спать иди! — прикрикнул отец.

Уже лежа в постели, Настя слышала, как обувался в прихожей отец, как стукнул чем-то о стену, наверное, вскидывая ружье на плечо... Хлопнула входная дверь. Сапоги застучали по деревянным ступенькам.

Настя не спала: лежала, прижав кулачки к подбородку. Конечно же, она, как и все дети в округе, слышала про человечков!

Глубоко на дне шахты, именуемой Верблюдом за двугорбый свой террикон, жили маленькие злые человечки. Их часто видели, они ходили всегда по двое, всегда по ночам. Жители глубокой черной шахты не выносили дневного света, вот и появлялись лишь в сумерках. На человечках были причудливые костюмы, старинные какие-то. Но самым страшным были их головы, то есть — лица. Один парень из двора клялся и божился, что видел человечков поздно вечером, когда они перелезали через забор. Один оглянулся и посмотрел на него. Сашка (так звали этого парня) сделал страшное лицо и показал растопыренными пальцами:

— Вот такие глаза. Большие. Белые, горящие в темноте. А ниже, как бы этими глазами освещены — маленькие круглые рты. Тонкие губы. Или — вообще никаких губ: дырки вместо ртов. Чтобы высасывать кровь...

Человечков называли рудокопами. Рудокопы жили в шахте испокон веков. Вернее, даже не в шахте они жили, а в пещере, с которой сообщалась шахта. Пока их не потревожили, пока не добрались до них стальными буровыми машинами, все было хорошо. И рудокопы жили мирно, и люди. Но теперь, когда до рудокопов добрались шахтеры, они совсем озверели. И вскоре будет настоящая война — между рудокопами и людьми. Еще более страшная война, чем с фашистами. Огромная.

— Да мы их шапками закидаем, таких маленьких! — крикнул один парнишка, когда Сашка закончил свой рассказ, и все тут же принялись волноваться: да, закидаем, победим. Немцев победили и их победим!

Только вот Сашка молчал, опустив глаза. И тогда Настя поняла, что он не фантазирует, а на самом деле видел рудокопов... В самый момент этого воспоминания на улице раздался выстрел. Настя подняла голову над подушкой. Еще один хлопок отцовского ружья. Настя села на кровати.

Из спальни родителей вышла мамка. Она была одета: ясно, что и вовсе не ложилась. Она стояла у окна и слушала, на улицу не собиралась. Настя поняла: мамка ждала еще выстрелов, и они должны были прогреметь, но не сразу, поскольку отцу надо было перезарядить ружье — переломить его, вытащить пустые гильзы и вставить новые патроны. Настя не раз видела это, когда они ходили в поля и отец стрелял по консервным банкам, разнося их порой в клочья, и теперь девочка ясно представляла себе отца, который где-то там, в темноте, перезаряжает ружье.

Но время шло, все было тихо. Мамка, похоже, также уже поняла, что других выстрелов не будет, и только теперь решительно направилась к двери, выручать отца. Но дверь внезапно раскрылась сама. На пороге стоял отец. Он был без ружья. Пробормотал что-то, сбросил шапку на пол и прошел в комнату, прямо в сапогах.

— Да ты напился! — с гневом вскричала мамка.

— Не в этом дело, — послышался грубый, но странно дрожащий голос отца.

— Ты специально пошел, заготовил... Чтобы там втихомолку выпить!

— Да, я выпил! — сказал отец. — Но немножко, чекушку всего.

— Для храбрости, — язвительно подсказал мамка.

— Мужики всегда пьют для храбрости, — сказал отец, и Настя вновь услышала в его голосе эту дрожь.

— Где ружье?

— В сарае.

— Что там было? В кого ты стрелял?

— Потом, мать. Потом расскажу.

— Ружье теперь сопрут... — ворчала мамка, и Настя слышала, как она снимает с отца сапоги.

Вскоре девочка уснула. Утром отец был угрюмым.

— А в кого ты стрелял, пап? — спросила Настя.

— Да так... Померещилось, — сказал отец и быстро взъерошил ей волосы.

Краем глаза Настя видела, что мамка пристально смотрит на отца. Она поняла, что означает этот взгляд. Отец рассказал ночью мамке что-то, и теперь та смотрела на него, строго и выразительно. То, что отец рассказал мамке, Настя не должна была знать.

Дальше были странные события. Родители зарезали и потушили всех кур. Набив их кусками трехлитровые банки, закатали тушенку.

— Это на зиму, — объяснила мамка, но Настя знала, что такое дело неспроста, что связано оно с ночным происшествием.

Родители теперь вели себя странно: перестали гулять по вечерам, ходить в гости. Настя это заметила, и они заметили, что она заметила... Все чаще теперь из их комнаты доносился тревожный шепот.

Раз отец вернулся домой веселый.

— А мы скоро переедем в город! — заявил он за ужином.

— Что еще за новость? — удивилась мамка.

— Хорошая новость! В управлении нужен инженер с опытом. Дают общежитие для семейных, а через год — квартиру. И никаких курятников. Зарплата, правда, поменьше, но зато в городе!

Мать пристально посмотрела на него.

— А для меня место найдется?

— Куда ж ты денешься?

— А я? — встряла Настя.

— А ты будешь учиться в большой, светлой, красивой школе.

— В другой школе?

Для Насти это была настоящая катастрофа. Ей уже нравился один мальчик... А подруги? А привычная дорога мимо высоких репейников и резного колодца, которому она всегда говорила «здравствуй»? Она и понятия не имела, как переменится ее жизнь уже завтра, какая катастрофа произойдет, по сравнению с которой «другая школа» — ничто.

Все вдруг приуныли за столом. Отец рассмеялся, взъерошил, как обычно, Настю.

— Завтра воскресенье. Сядем в автобус и поедем на речку. Будем весь день купаться. И с речкой нашей простимся!

Мамка как-то странно посмотрела на отца исподлобья.

— Там нас никто не увидит, — тихо сказал отец.

Они что-то знали, оба что-то знали, от этого даже и бежать хотели — в город! Настя гораздо позже поняла. Отец видел что-то, вернее — кого-то, кто воровал кур. И убили их за то, что они знали. И саму Настю хотели убить, потому что думали, что и Настя теперь — знает!

На следующий день все и произошло: на берегу реки выследили и убили, и не только какая-то там школа, а вся жизнь свернула и покатилась новым путем, словно камень, который должен был пройти по склону так и никак иначе, вдруг наткнулся на что-то, подпрыгнул, угодил в другую лощинку, и теперь умирающий мозг женщины будто бы вновь катился по этой лощинке, через всю жизнь, и самые последние, самые яркие воспоминания ее были связаны с этим внезапным мужчиной, который появился в ее жизни, потому что именно такого явления она всю жизнь и ждала.

Всем ее мужчинам чего-то недоставало. Были среди них и настоящие красавцы, и реальные герои. Например, один молодой бизнесмен, отец ее ученицы, сочетавший в себе и то и другое: высокий и стройный, гибкий, словно змей, герой бандитской войны девяностых. Но всегда ускользало что-то, какая-то неопределенная черта... Теперь она поняла. Она всю жизнь искала в. мужчинах частицу своего Я — уникальную, тайную.

Она и вышла на этот сиротский сайт, чтобы найти мужчину, потому что думала, что эта частица — как раз и есть сиротство. Оказалось — другое. Сиротки, конечно, были ей ближе нормальных людей, но секрет все же заключался в тех событиях, которые произошли с нею. И вот, нашелся человек, с которым произошли те же самые события.

Почему же она не до конца открылась ему? Почему не рассказала о «лисе»? Она хорошо рассмотрела на фотографии лицо этого седого сухощавого человека. Он был как-то особенно, благородно красив.

Наконец настал день их встречи. На вокзал Настя не поехала: как-то неэтично встречать мужчину у поезда. В то же время заставлять его искать дом по адресу, среди безликих башен Оболони, было бы неэтично вдвойне. Она выбрала компромисс: ждала Свята у выхода из метро.

Он появился. Не сразу узнал ее, прошел мимо, оглянулся и вдруг воскликнул вместо приветствия:

— Ты как здесь оказался, Саид?

— Стреляли, конечно! — звонко откликнулась Настя, будто эта мулечка из старого кино была как пароль-отзыв.

Мужчина не обманул ее ожиданий. Он был высок ростом, статен. Он шел по чужому городу твердой, уверенной походкой, будто не она вела его вызубренными наизусть улицами, а он — ее.

— Ты бывал в Киеве? — спросила она.

— Московский мост, — не глядя махнул рукой Свят в сторону пилона, возвышавшегося вдали. — Когда я работал в строительной газете, еще в СССР, мне выпала творческая командировка по поводу юбилея этого сооружения. Тогда как раз открыли на Оболони пивной завод, и весь ваш город был навеселе.

— Ну, тогда он еще не был моим городом. Я жила в Днепропетровске, там же окончила институт, а сюда попала по распределению.

— И какая же специальность? Странно, что я до сих пор не спросил.

— Так ведь и я не спросила. Не до того нам было. Признаться, очень рада, что ты журналист.

— Чего ж в этом радостного?

— Редкая профессия. И талант нужен природный, дар.

— Последнее не обязательно. И я не совсем журналист. Был когда-то репортером, но для этого надо слишком много общаться с людьми.

— Что значит — не совсем журналист?

— Последние лет десять пишу на темы строительства. В специализированных журналах. Материалы беру из интернета. Иногда — интервью по телефону у сотрудников каких-нибудь фирм. А ты? Так и не ответила. Высшее образование, хорошо. А по какой специальности?

— Я учительница.

— Уж не литературы ли и языка?

— Нет.

— Истории?

— И это мимо.

— Неужели математики?

— Тоже неверно. Что осталось?

— Ну, не физкультуры же? — Свят оглядел Настю с ног до головы и обратно.

— Да! Физкультуры и есть.

Свят смотрел на нее с недоверием. Она поняла: учительница физры должна была быть попроще.

— Математичка, физичка и прочая, — сказала она, — была бы толстой, рыхлой развальней. Удивляюсь, что ты не догадался с первого раза.

Так, непринужденно болтая ни о чем, будто бы и не было никакой общей тайны, будто это просто какая-то обычная встреча по сетевому знакомству, они шли пустынным проспектом, когда прямо перед ними, одним колесом въехав на тротуар, затормозил джип.

Водитель повернул голову и посмотрел на Настю с любопытством, как показалось ей, чисто мужским. Свят и Настя отклонились вправо, чтобы обойти машину, но двери распахнулись, и из машины вышли двое: один был молодой, накачанный и бритый, другой — Человек-месяц.

Свят и Настя замерли на месте, глядя на него во все глаза. Это было немыслимо. Обходя фонарный столб, огибая его и двигаясь, как бы описывая вокруг них кольцо, здесь шел именно он, Человек-месяц, и было ему на вид лет пятьдесят, как и тогда, несколько десятилетий назад.

— Стойте, не двигайтесь! — сказал он.

Водитель дернул в машине рычаг и тоже вышел. Трое на двоих. Справа — стена казино, слева — джип и его водитель, сзади — бритый, спереди — абсолютно невозможный здесь и теперь — Человек-месяц.

— Мы не причиним вам вреда, — сказал он миролюбиво, но твердо.

— Возможно, это мы вам причиним, — негромко произнес Свят и достал из-за пазухи пистолет.

— Сзади! — сказала Настя, увидев, как бритый дернулся, присел, готовясь к прыжку.

Свят выстрелил через плечо. Человек кувыркнулся и упал.

— Мы так не договаривались! — крикнул водитель, пятясь. — Почему у него оружие?

— Я сам был не в курсе! — ответил Человек-месяц. — Но у меня тоже есть кое-что для них.

Он выхватил серебристый пистолет, тот самый.

— Меня это больше не волнует, — сказал водитель, повернулся и быстро побежал по улице, виляя, как это делают в кино.

Настя стояла в метре от Человека-месяца, ощущая, как по ложбинке спины ползет капля, вместившая всю ее злобу и отчаянье. В тот момент, когда он направил свое оружие на Свята, она взмахнула сумочкой. Серебристый пистолет вылетел из его руки, подпрыгнул на асфальте. Настя упала на руки, перевернулась в нехитрой акробатической фигуре и вмиг завладела оружием. Сказав «а», надо говорить «б» — иного выхода не было, поскольку Человек-месяц уже ринулся в ее сторону. Настя нащупала курок и выстрелила. Противник дернул руками и свалился, дрожа всем телом, на асфальт. Настя вскочила на ноги и автоматически отряхнула колени.

Водитель уже скрылся за углом. Настя и Свят посмотрели друг на друга. В глазах Свята было явное недоумение: это чувство по-прежнему владело им, оно просто не успело пройти за те секунды, пока все это происходило. Точно! От момента, как машина въехала колесом на тротуар, до того, как все было кончено, прошло менее минуты.

Свят и Настя оглядели место событий. Лысый лежал, уткнувшись головой в колесо. Человек-месяц обнял основание фонарного столба. Его руки и ноги только что перестали дрожать. Оба были неподвижны и явно мертвы.

— Быстро уходим отсюда! — Свят взял Настю за руку. — И не размахивай своим трофеем. Выброси или спрячь.

Настя сунула серебристый в сумочку. Улица была пуста, только на углу проспекта маячила какая-то парочка да метрах в ста остановился велосипедист. Он видел все, что произошло, и развернулся боком, раздумывая, ехать ли ему сюда или убраться восвояси. Вот между домами, за стеной казино, показалась половинка машины, ее лампочка, которая указывает поворот, мигала в их сторону...

До дома оставалось два квартала, но Настя увлекла Свята в другую сторону, в хорошо знакомые дворы. Они шли быстро, молча, вскоре вышли на Богатырскую. Вдали, в тумане, синел пилон Московского моста, который она так любила... Может быть, никогда больше не увидит его. Настя подняла руку, остановилась машина.

— На вокзал, — сказала она водителю.

Пилон был виден, а канаты, которые свисали с него, поддерживая мост, невозможно было различить из-за тумана. Мост как бы сам по себе парил над Днепром. Свят нагнулся к Насте и спросил шепотом:

— Что ты задумала? Куда мы едем?

— Куда угодно, только не домой. Паспорт при мне. Деньги на электронной карте. Я вообще больше могу не возвращаться в этот город. С работы уволюсь заочно. Квартиру продам через посредника как-нибудь... Надо еще обдумать.

Пробок на улицах не было, они домчались за пятнадцать минут. Насте очень хотелось есть, хотя она перед встречей плотно позавтракала. Она увлекла Свята в небольшое кафе напротив вокзала, известное хорошей кухней. Кто знает, сколько времени теперь придется питаться в разных забегаловках? Когда она сможет обрести покой, какой-нибудь дом? То, что прежней жизни наступил конец, было кристально ясно.

— Тебе приходилось убивать раньше? — спросила она, когда официантка, приняв заказ, ушла.

— Нет, никогда, — сказал Свят, разведя руками над столом.

— Ты не служил в каком-нибудь Афгане?

— Что значит «в каком-нибудь»? Афган есть Афган. Он был один.

— Еще Чечня, или что-то в этом роде...

— Я бы тебе двойку по истории поставил. Когда началась Чечня, я уже вышел из возраста, в котором служат. Мог побывать только в Афгане. Но миновало. Просто отслужил, и все. В стройбате. Моим оружием был БСЛ.

— Да? И что это за страшное оружие такое?

— Большая совковая лопата.

Образ бравого солдата с лопатой в руках заставил Настю невольно усмехнуться.

— Где же ты научился стрелять?

— А я и не умею стрелять.

— А откуда вообще у тебя пистолет?

— Просто купил, и все. Взял лицензию на оружие. Купил пистолет.

— Разве это можно у вас в России? Вот так просто взять и купить?

— Ну, не совсем просто и не сразу, — сказал Свят. — Сначала надо получить лицензию на гладкоствольное оружие, то есть — охотничье ружье. Причем его еще обязательно надо купить. Ну, я конечно, был не против. Действительно съездил раз на охоту. Скучно. Пьяные тупые мужики. Потом, через пять лет владения гладкоствольным, выписываешь лицензию на нарезное. Это, — Свят хлопнул себя по карману, — и есть нарезное. Вальтер. И не говори больше «у вас в России». Россия — одна.

Вот уже полчаса окружающее казалось Насте каким-то другим, словно изменился весь мир. Она своей рукой убила человека. Пусть это был Человек-месяц, палач ее родителей, мысленно она много раз посылала смерть в сторону всех этих людей, но сейчас, когда ее фантазия сбылась, она была в пол-лом смятении. Будто бы лишилась чего-то, что прежде всегда было при ней.

Она посматривала на Свята, пытаясь найти в его глазах признаки того же самого чувства, но он, как говорится, держался молодцом. Глазом не моргнул, как говорится. Настоящий мужчина. В армии служил, из БСЛ стрелял. Ей вдруг показалось, что вовсе и не любит она его... Чего это нагрезила?

Впрочем, кто знает, что происходит у этого мужчины внутри? Возможно, и он переживает подобное, но виду не подает, что тоже переступил черту...

Какие вообще могут быть в жизни человека рубежи, кроме рождения и смерти? Лишиться невинности, стать матерью. Первое она едва помнила, второго ей не дано. Убить человека — это тоже рубеж. Порой это бывает случайно. Разве Свят заранее знал? Тем более — она сама... Все произошло в несколько мгновений. Но зачем же он тогда...

— А зачем ты купил оружие? — спросила она.

Свят пожал плечами.

— За этим и купил. Я был уверен, что со мной рано или поздно произойдет нечто подобное. Всю жизнь ждал этого. А ведь когда-то давно я мечтал...

Нет, последние слова Свят уже не произнес вслух. Когда-то он мечтал, что проживет жизнь так, что, умирая, сможет сказать своим внукам:

— Я никого в своей жизни не убил. И никогда не бил женщину. И не отбивал жену у друга.

Впрочем, возможно, это только лишь потому, что у меня не было друзей, — в своей фантазии эти последние слова он внукам уже не говорил.

Да и будут ли у него они — внуки? А если и будут, то как часто он их будет видеть? Дочь совершенно чужая ему. Он вдруг подумал, что самый близкий ему на всем свете человек сейчас сидит прямо перед ним. Настя, Настенька!

Свят звал и звал ее. Он ходил, уже освободившись от обломков, освещая путь зажигалкой, что, как ни странно, легко переносили пальцы, поскольку ушиблено было и болью исходило все его тело.

Зажигалку и вправду пришлось погасить, чтобы вовсе не сжечь ногти. Затем, когда она чуть остыла, он снова высек пламя, но уже левой рукой.

Верх арки был виден над грудой обломков. Вся груда усеченным конусом возвышалась перед ним. Настя могла быть только там, и больше нигде. Никакого клочка материи, как это бывает в кино, из-под камней не торчало, никакого стона не слышалось. Но Свят знал, что женщина, которую он любит, лежит сейчас там, под этими камнями, живая или мертвая. И он принялся разгребать завал, с болезненным усилием перекатывая крупные остроугольные куски породы.

Если она мертва, то все происшедшее не имеет больше смысла. Ему вдруг стало безразлично, найдет ли он среди декораций этого страшного подземного театра мумии своих родителей. Где-то совсем рядом была ужасная коллекция, неизвестно зачем созданная под толщей земли, а тут, под обломками, его неминуемо ожидал искалеченный образ. И всю эту историю затеял он: она бы так и жила себе на Оболони, не зная горя, встречалась бы с каким-нибудь другим мужчиной, — не напиши он ей тогда письмо, не вытащи ее в немыслимую, роковую авантюру.

Тогда, на вокзале в Киеве, они решили немедленно ехать в шахтерский поселок. Заодно и ночь пройдет, в дороге. День же, в ожидании поезда, провели в городских музеях. Это было безопаснее, да и интереснее, чем сидеть в гостях у подруги, как предложила Настя.

— О подругах, старых друзьях, пожалуй, тоже надо забыть, — задумчиво проговорила она. — Как они нас нашли? Почему только сейчас?

— Это просто, я думаю, — сказал Свят. — Мы переписывались как? Через инет. Они отслеживали.

— Мы же быстро ушли с общедоступной доски.

— Взломали ящик, твой или мой. Я был уверен, что история не закончилась. Поэтому и носил оружие.

— Теперь и у меня есть оружие! — сказала Настя.

Она раскрыла сумочку и, не доставая на обозрение, продемонстрировала Святу серебристый пистолет. Надо было бы осмотреть его внимательно, но не здесь, не в привокзальном кафе.

— Наша история не закончилась, — мрачно повторил Свят, возвращаясь к этому разговору спустя часы. — Напротив, она приобрела какое-то новое свойство. И теперь не так уж страшна, я бы заметил.

— Не страшна? То, что я пристрелила какого-то зомби, который ничуть не изменился с шестидесятых годов? Да у меня мурашки по коже!

— Напротив. С моих плеч будто груз свалился. Теперь я знаю, что мы имеем дело не с преступниками, обыкновенными убийцами, а с какой-то неведомой силой.

— Ну и что?

— Эта сила неумолима и жестока. Но вряд ли она действует по законам человеческого уголовного мира. И это меня обнадеживает.

— Я не понимаю!

— Я тоже. Тоже не понимаю себя.

Они стояли в музее русского искусства. Свят хотел посмотреть работу Шишкина «На севере диком», которую любил с юности. Но картины не было на месте. Служащая сказала, что одинокую сосну увезли на выставку. В Москву. Вот ирония! Вот странная прихоть природы вещей вообще... Не сам ли он всю свою жизнь охотился за призраком?

Свят подумал, что не только стремление разгадать тайну родителей влечет его. Хоть он и считал себя журналистом лишь отчасти, но профессиональное чутье подсказывало, что он близок к тому, чтобы запечатлеть сенсацию.

Это странное чувство посещало его несколько раз в жизни, и он никогда не ошибался. На заре перестройки Свят работал в изданиях, чрезвычайно падких на жареные новости, которых в ту пору было в стране через край. Так получалось, что он часто оказывался в нужном месте в нужное время. И всегда его посещало одно и то же ощущение, какое-то особенное замирание в груди, будто обливаешься ледяной водой.

Нет, это не уголовщина, не безумие одиночки, живущего в каком-то шахтерском захолустье, а нечто невообразимо большое, серьезное — это явление планетарного масштаба... Старые знакомые по-прежнему трудились в различных газетах, с огромными тиражами. Выйти куда-то с неожиданной темой не составляло труда. Человек, сидящий на этой теме, в одно прекрасное утро, что называется, проснется знаменитым. И вся его жизнь круто свернет с наезженного пути, который, казалось бы, был определен и закончен, как написанная, но еще не прочитанная книга.

Что ему в жизни светило? Еще несколько лет и — пенсия, одинокая старость, смерть. На пенсии он, конечно, не собирался бросать работу — фрилансером в ряде изданий, где его знали и любили. Тот, кто работает со словом, обречен работать до последнего часа, он никогда не отдыхает, у него нет отпуска, нет выходных, даже это путешествие с Настей Свят воспринимал как некую творческую командировку. Пенсия просто дала бы ему некоторые материальные льготы и чувствительную добавку к бюджету. Теперь же он понял, почему-то здесь, в этих пустынных залах музея, где они были вдвоем, но каждый в своем одиночестве, что всю жизнь прекрасно знал, что «сидит на сенсации», что владеет тайной, которая принадлежит не только ему, но и человечеству в целом, тайной, которая изменит его жизнь, а после жизни — обессмертит его имя. Может быть, как раз это и было скрытым мотивом, увлекшим молодого человека в журналистику, а стремление ездить по стране в поисках могилы родителей — лишь производное от главного?

Об этом Свят думал уже в харьковском поезде, под стук колес... Впрочем, «стук» — это просто метафора, ибо где-то с середины семидесятых колеса на дорогах страны перестали стучать, так как повсюду уложили сварные рельсы. Температурный стык был редким, его стук приносился вдоль всего состава, плавно сходя на нет к хвосту. Свят лежал на верхней полке и думал о своей жизни, чувствуя, что в полутора метрах от него, внизу спит женщина, которая стала самым дорогим ему существом.

Он любовался ею, когда они шли по утреннему Харькову, городу, где он также не раз бывал в прошлой реальности, когда вся эта местность была законной частью его страны. Еще в Киеве Настя набрала на базаре новых вещей и сейчас переоделась в легкое платьице — короткое, полупрозрачное, которое очень молодило ее.

Увидев витрину интернет-кафе, Настя дернула Свята за рукав:

— Уже могут быть новости о вчерашнем происшествии на Оболони, — пояснила она.

Действительно: первые сообщения появились налейте еще вечером, сегодня добавились подробности.

Прочитав короткую заметку, написанную бойким языком молодой журналистки, Свят нервически расхохотался. И не смог сдержать слез. Он смеялся, но слезы сами собой текли по его щекам.

— Значит, мы не убийцы, — твердо сказал он, и Настя вдруг вскинула голову и со странным любопытством посмотрела на него.

В заметке сообщалось, что на улице Ермака произошла очередная криминальная разборка. Двое пассажиров джипа были ранены. Один лежит в реанимации, и есть надежда, что скоро он даст показания. Это известный в городе человек — сотрудник сыскного агентства, которое занимается вышибанием долгов и прочими криминальными мелочами. У второй жертвы дела гораздо хуже. Человек, личность которого устанавливается, так и не пришел в себя и уже более суток находится в коме.

Они читали все это, соприкасаясь головами. Прядь ее волос лежала у него на плече. Свят чувствовал, что и Настя испытывает необычайное волнение: не по той ли же причине? Не потому ли, что и с нее теперь снят груз убийства?

— Скорее всего, наш Человек-месяц — это как раз тот, который лежит в коме, — сказал Свят.

— Почему? А я как раз подумала — наоборот! Ведь второй — это же криминальный элемент, тут ясно сказано, — Настя повела головой в сторону монитора. — У них так называемое сыскное агентство. Теперь ясно, кого они «ищут».

— Я не уверен, — сказал Свят. — Вспомни, что крикнул шофер, который убежал.

— «Мы так не договаривались», или что-то в этом роде.

— В том-то и дело! Скорее, этот человек был тоже из агентства, и оба были наняты. Чтобы убить нас. А нанял их как раз Человек-месяц. Который и лежит сейчас в коме. Я же говорил: мы имеем дело не с преступниками, а с какой-то глобальной, чуждой всем обычным понятиям силой.

Свят вспомнил о том, что собирался сделать еще вчера. Он огляделся. Кроме них в инет-кафе в столь ранний час посетителей не было. Служащий вяло играл во что-то, уткнувшись в монитор.

— Дай-ка мне посмотреть этот бластер, — попросил Свят.

— Бластер? — удивилась Настя.

— Ты что, фантастики не читала?

— Читала, конечно, а что?

— Я имел в виду серебристый пистолет. С легкой руки писателя Роберта Хайнлайна их называют бластерами. Оружие будущего.

Настя раскрыла сумочку и выложила пистолет на стол.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что Человек-месяц — это гость из будущего?

— Нечто вроде того, — пробурчал Свят, вдруг с неприятным чувством подумав, что «сенсация» звучит как-то не так, если он слышит ее извне. — Во всяком случае, этой теории ничто не противоречит.

— Ага. В это можно верить или нет, как в Бога.

— Бога может и не быть, а вот перемещений во времени категорически еще никто не отрицал. Если Человек-месяц и тогда, и сейчас совершал командировки в нашу реальность? Немудрено, что он не изменился, ведь для него между событиями могли пройти какие-то дни или даже часы. Это не обычный пистолет, между прочим...

Свят взял в руки серебристое оружие.

— В таком случае, этот путешественник застрял в нашем времени надолго, — проговорила Настя весело и зло. — Прибыл сюда на машине Уэллса. Нанял в подмогу местную шпану. Не справился с заданием. В итоге получил пулю из своего же пистолетика.

— В этом пистолетике нет пуль, — Свят осторожно вертел его в руках. — Ни предохранителя, ни магазина. Только курок.

Свят заглянул в ствол. Как он и думал: имитация. Дульная часть заканчивалась в двух сантиметрах от обреза отверстия.

— Эта штука просто хлопает, — сказал Свят. — Ее поражающее действие заключается в чем-то другом.

Настя помолчала.

— Человек-месяц от этого действия впал в кому, — затем сказала она, будто размышляя вслух. — То же самое произошло и с нашими родителями. По-твоему выходит, что они не были убиты, а их зачем-то забрали в будущее? И они до сих пор живы и молоды? Это и впрямь фантастика.

— Хочется в это верить, — сказал Свят. — Но так не бывает, увы. Я не помню никаких серебристых.

— Но я помню! Ты был маленький. В доме темно... А дяде Бобе в Днепропетровске тоже передали такой пистолет.

Свят помолчал. Проговорил, вздохнув:

— Набредили мы с тобой изрядно. Я видел, как застрелили моих родителей. Дом загорелся. Думаю, то, что осталось от них, похоронили на местном кладбище. Я хочу найти их могилы.

— Нет же никаких могил! Тела моих родителей просто исчезли. Значит, и твоих — тоже.

— Но в моем доме начался пожар. Может быть, они не успели утащить тела? Эти гости из будущего или кто там... Тогда останки матери и отца должны покоиться на кладбище. Что бы там ни было, сегодня же мы узнаем об этом. Наверное, автобусы и маршрутки ходят здесь часто...

Когда старый террикон шахты возник на горизонте — еще туманный, синий, едва различимый на фоне неба, — у Свята, что называется, защемило сердце. Да, он узнал его: две макушки и ложбинка. Недаром его прозвали Верблюдом. Сейчас Верблюд зарос травой и небольшими деревьями, что проявилось вблизи. Не синим он уже выглядел, как издали, а темнозеленым.

Маршрутка въехала в поселок, Святу казалось, что он движется по пространству какого-то детского сна. Те же самые улицы, узкие и кривые, вползающие на холм, словно змеи. Те же самые дома, порой уродливо наращенные модными черепичными башенками или прозрачными оранжереями. Где-то белеют стеклопакеты новых окон, кто-то обзавелся спутниковыми тарелками, но общий абрис шахтерского поселка был неистребим.

Как и угольная пыль... Когда машина остановилась на автовокзале и они сошли, он почувствовал этот знакомый запах, мазнул пальцем по перилам и увидел на пальце темный овал. Новая шахта, с меньшим терриконом, еще черным, сейчас работала.

Святу очень хотелось найти то место, где стоял его дом, но он думал, что это лишнее для дела, за которым они приехали, — просто его неуместная мужская сентиментальность.

— Я хочу посмотреть свой дом, — вдруг заявила Настя.

Свят улыбнулся, лишний раз подумав, как же они похожи с этой удивительной женщиной.

— Я тоже, — признался он. — Мой дом был вверх вот по этой улице, я хорошо помню.

— А мой — по другую сторону холма. — Мы просто поднимемся и спустимся, сделаем небольшой крюк.

На месте сгоревшего дома теперь построили другой — двухэтажный кирпичный коттедж с высокой трубой, приращенной к наружной стене. Значит — не печь, а камин, как на Западе, стильно: ведь печные трубы возводят внутри дома.

Пятиэтажка Насти была в плачевном состоянии — один балкон даже обвалился, из кладки торчали зубья арматуры, дверь обрывалась в пустоту. Вдруг Свят увидел, что Настя плачет. Он обнял ее.

— Ничего, — сказала она, смахнув мизинцем слезу. — Ерунда, пройдет. Займемся-ка делом. Дядя Боба — это наш ключ. Найдем дядю Бобу, узнаем все.

— Если он, конечно, еще жив, — сказал Свят. — Ему сейчас должно быть за семьдесят...

— Вот и найдем каких-то то его ровесников... Стариков или старушек.

Двух старушек они отыскали прямо во дворе Настиной пятиэтажки. Они шли, вероятно, из магазина, постукивая одинаковыми палками по замшелому асфальту, с пакетами на локтях.

— Я их знаю, — сказала Настя. — Эти женщины не всегда были старушками.

Узнавание не было взаимным: просто какая-то стильно одетая дама подошла к мирным поселянкам, учтиво поздоровалась и спросила:

— А вы случайно не знаете, где живет дядя Боба?

— А на что он тебе? — недружелюбно спросила одна, а другая поддакнула:

— Дядю Бобу все знают, только вот недоступен он теперь.

— Умер! — вырвался у Свята досадный возглас.

— Да нет, — с хитрым прищуром ответила первая старушка.

— В дурдоме он, — хохотнув, уточнила вторая. — Абонент временно недоступен.

Но «абонент» нашелся на удивление быстро. Все было близко в этом маленьком поселении. Пожилые женщины хоть и с трудом, но вспомнили фамилию дяди Бобы — Смуров. Территория психушки была обнесена высоким забором с колючей спиралью поверху. Настя боялась, что их просто не допустят к Смурову: столь жутко выглядело это коричневое кирпичное здание с окнами, забранными мелкой решеткой, но охранник всего лишь сделал им беглый фейс-контроль и щелкнул замком пропускающей вертушки. Фактически, в отличие от привычного киношного образа, дурдом оказался самой обыкновенной больницей, с той лишь разницей, что здешних больных не выпускали за ее пределы. Впрочем, были и другие отличия. Например, внутрь посетителей не допустили: оставили ждать в специальной комнате, отведенной для встреч с больными.

— Просьба к вам будет одна, — сказала медсестра, которая провожала их. — Говорите с ним о чем угодно, только не произносите слова «шахта».

— Шахта? — вздрогнув, переспросил Свят.

— Шахта, шахта — подтвердила девушка. — Не говорите ему о шахте и не спрашивайте. А то... В общем, не говорите это слово, и все.

Ждать пришлось довольно долго. Помещение с деревянными скамьями и облупленной батареей наполняла какая-то теплая вонь — так пахнет давно не стиранное полотенце.

— При чем тут шахта? — спросила Настя.

— Знать бы... — сказал Свят. — Будем придерживаться нашего плана.

План, разработанный наспех, пока они, по указанию смешливых старушек, перешли балку и поднялись по неширокой улице прямо к зданию психбольницы, состоял в том, чтобы наврать дяде Бобе Смурову о дальнем родственнике из Днепропетровска, который, будучи на смертном одре, передал для дяди Бобы одну вещь. Свят хотел упомянуть Днепропетровск и показать Смурову серебристый пистолет. Иных зацепок у них не было. Правда, теперь, благодаря медсестре, на их вооружение поступило еще одно слово...

— Днепропетровск? — визгливым голосом произнес дядя Боба. — Не знаю никого в этом городе. Скверный городишко!

— Это очень красивый город, — мягко возразила Настя. — Зеленый, цветущий, с множеством маленьких фонтанов.

Дядя Боба был когда-то веселым и рыжим. Смуров, который сидел перед ними и постоянно кутался в синий больничный халат, будто ему было холодно, оказался угрюмым, враждебно настроенным стариком. И совершенно лысым.

— Был я в этом красивом... — Он вдруг нехорошо рассмеялся, его глаза вылезли из орбит. — Ха-ха-ха! Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, а от тебя, крокодил, и подавно уйду!

— О чем он говорит? — обернулась Настя к Святу.

Он качнул в ее сторону ладонью, переключая инициативу на себя.

— Что там какой-то Днепропетровск, дядя Боба! — сказал он. — Многие люди гутарят о тебе с уважением. Слава о таком веселом хлопце вышла далеко за пределы района, докатилась до самых отдаленных городов.

Свят замолчал, ожидая, что Смуров купится на лесть.

— А как же! — воскликнул он, подняв голову, и в его облике появилось что-то птичье. — Я был о-го-го какой! Тот еще хулигашка... — Он вдруг понизил голос, покосившись на Настю: — Они думали, что я педофил. Но я перехитрил их, как братец Кролик.

Свят и Настя переглянулись. Речь шла, несомненно, о Днепропетровске. Дядя Боба сидел у школы. Троюродный брат Насти натравил на него милицию. Вот и весь сказ. Вот почему он тогда исчез. И снова, как много лет назад, Святу пришла в голову мысль: а может, и не было ничего? Никаких таинственных событий? По крайней мере, человека, сидевшего перед ним, эта история и вовсе не касалась... Впрочем, через секунду он так уже не думал, поскольку Смуров вдруг наклонился к нему и доверительным шепотом произнес:

— Пистолетик-то я успел в урну выбросить у лавочки. Хи-хи-хи! Кто-нибудь его нашел потом, подумал: игрушка.

— Что за пистолетик? — небрежно спросил Свят.

— Да был у меня один пистолетик.

Настя вдруг достала из сумочки серебристый и ткнула им Смурову в грудь:

— Этот?

Старик так перепугался, что вскочил, попятился к двери и вдруг заорал:

— Сестра! Сестра!

— Да иду сейчас! — донесся совсем близко знакомый голос девушки, но шаги ее за стеной направились в другую сторону.

Что-то ей там понадобилось внезапно. Может, в туалет пошла и на призыв больного реагировать не торопилась. Свят понял, что времени осталось считанные секунды и решился прибегнуть к крайнему средству. Что-то было связано у старого психа со словом «шахта». Он понятия не имел, как конкретизировать вопрос и просто бросил в пространство комнаты это слово:

— Шахта!

Больной замер, будто окаменел. Свят встал, растопырил руки, будто ребенок, пугающий другого ребенка, и повторил громко:

— Шахта!

Смуров вдруг посмотрел на него осмысленно и прошептал:

— Я там был. Я все видел. Я знаю о них все.

— Что именно? — спросил Свят деловым тоном.

— Все! — повысил голос больной, сдвинув брови. — Не верите? Я и сам поначалу не верил. Но глянул в сторону: гроб с покойничком летает над крестами. А вдоль дороги мертвые с косами стоят. И тишина...

Сказана была вроде бы нелепость, просто цитата из старого фильма, но так весомо и серьезно, что Свят будто бы увидел эту жуткую картину.

— Какие мертвые? — спросил он. — Где стоят?

— Вдоль дороги, — глухо произнес Смуров. — Вот так.

Он выставил перед собою сжатые кулаки, будто держа в руках лопату или флаг.

— И тишина... — добавил он шепотом.

В этот момент двери открылись, и на пороге появилась медсестра. Окинув взглядом Смурова, стоявшего посредине комнаты с поднятыми руками, она сказала строго:

— Время посещения закончено. Иди-ка ты, Смуров, на ужин, а то остынет. Давай, давай, — добавила она, помахивая рукой.

Смуров остановился на пороге и замер, вновь изобразив знаменосца.

— Вот так! — повторил он и вышел.

— Я же предупреждала, — с грустью произнесла медсестра. — Не надо было говорить о шахте.

— А мы не... — начала было Настя.

— Вы зацепили самую суть его болезни. Вообще-то свидания положено проводить в присутствии персонала. Это я так, расслабилась на свою голову...

— Что все это значит? — спросил Свят.

Медсестра испытующе посмотрела на него.

— А вы что — кино не смотрели?

— При чем тут кино? — едва скрывая раздражение, спросил Свят.

— А это все из кино. Я хорошо знаю историю его болезни, читала, конечно. Смуров был на съемках в молодости. Там действительно были мертвые с косами: так революционеры пугали белогвардейцев. Я, правда, не поняла, зачем их пугать. После этих съемок он и лег в нашу клинику в первый раз. Через полгода его выписали, но он недолго прожил среди людей. Пришлось забрать обратно. У этого больного устойчивый психоз. Он считает, будто бы то, что было в фильме, произошло на самом деле, произошло с ним. И мертвые с косами стоят, и тишина... Ключевое слово для выхода из ремиссии — «шахта». Он может подлогу оставаться в самом нормальном состоянии, но как только услышит эту «шахту», хоть даже по телевизору, так сразу начинает вспоминать мертвых с косами, бояться каждой тени, не спать ночами, забиваться под кровать, вставать лицом в угол. В общем, я вас просила. Теперь опять все сначала.

Оказавшись на улице, Свят и Настя долго молчали, думая обо всем услышанном.

— Смуров сошел с ума на почве «Неуловимых мстителей». Был на съемках этого фильма. Чушь какая-то. Почему это связано со словом «шахта»? — спросила Настя.

Свят пожал плечами, но этому поводу у него также не было ни малейших соображений, он лишь помнил, что фильм вышел в 1966 году. Правда, какая-то мысль все же трепетала на эту тему: что-то еще вспоминалось из фильма, связанное с шахтой... Внезапно он понял:

— Все ясно! Помнишь, как в этом кино кого-то то ли спускали в колодец на веревке, то ли поднимали из колодца... Отсюда и шахта. Просто психоз.

Настя задумчиво шла рядом. Протянув руку, сорвала с куста лист.

— Притянуто за уши, — сказала она, что-то соображая. — Дело тут в чем-то другом... — Затем подняла голову и посмотрела на Свята, в ее глазах явно читался страх. — Неужели нам придется лезть в шахту?

— Вряд ли. Не представляю, как это сделать. Что бы там ни было, но я хочу найти могилы своих родителей.

Вечер буднего дня. Поселковое кладбище абсолютно безлюдно. Правильнее было бы обратиться в отдел ЗАГС или в архив в райцентре. Возможно, так он и сделает, позже, но здесь и теперь Свят хотел пройти самостоятельно этот отрезок пути. Ему казалось, что ноги сами приведут его к месту, где лежат родители.

Свят и Настя пошли по главной аллее, рассматривая надгробья. Он с грустью отметил, что это украинское кладбище за годы правительственных экспериментов изрядно помолодело, как и любое российское: многим покойникам не было и сорока. Те же последствия смелых, жизнеутверждающих реформ чиновников, только на другом языке. Иные лица напоминали ему знакомых, отчего становилось еще более тоскливо.

Двигаясь по аллее в глубь этого тенистого мира, спрятанного от живых лучей плотными кронами деревьев, они неумолимо опускались во времени. Вот уже и шестидесятые годы, хранившие тайну, за которой они и приехали сюда.

Они свернули в боковую аллею, разбрелись. Чем дальше по ленте времени, тем гуще деревья, тем глубже они врастают в ограды...

Свят ориентировался по годам смерти на памятниках, что было нелегко. Тысяча девятьсот шестьдесят третий уже мелькнул дважды, но то были ложные следы, поскольку эти люди лежали в окружении родных, умерших раньше или позже. Нет, могила его родителей должна быть одинока.

— Как только мы увидим ограду, за которой первый покойник будет датирован шестьдесят третьим, — рассуждал Свят, — это будет значить, что мы на месте.

— Или какой-то один человек... — с грустью добавила Настя. — Заброшенная, заросшая могила одного.

Свят редко бывал на кладбищах и сейчас даже испытывал страх, хотя, пройдя через невообразимо огромный ужас детства, уже ничего особенно не боялся. Кроме могил. Это и понятно, если учесть его жизнь и судьбу. Кладбище было для него чем-то вроде дома, где живут родители. Живут, хотя они и мертвы, что трудно объяснить.

Наконец они пришли в сектор шестьдесят третьего. Сигналом был крест из алюминиевых труб с табличкой. На мятой ее поверхности была высверлена дата. За могилой давно не ухаживали. Вокруг были другие, заполненные обитателями более поздних времен.

Настя остановилась, рассматривая какую-то плиту. Свят подошел. Двое, мужчина и женщина. Судя по лицам — карлики.

— Смотри, они умерли в один день. Как в той сказке, — с грустью добавила Настя. — Они жили долго и счастливо, и умерли в один день.

Свят прочитал числа. Супруги, или брат с сестрой. Достаточно пожилые. Она. младше его на год. Как Настя и Свят. Дата смерти обоих — 8 сентября 1967 года.

— Может быть, автомобильная катастрофа, — проговорил он. — Не печалься о них. Давно это было.

Настя и не думала печалиться. Ее глаза были устремлены на что-то, чего Свят не видел. Зато он ясно видел, как отхлынула кровь от ее лица и губы будто исчезли. Она медленно подняла руку, указывая, Свят проследил направление ее взгляда и тоже увидел это.

Шагах в десяти стояла плоская бетонная плита. На ней — круглая фотография. На фотографии — Человек-месяц.

Свят поймал себя на том, что сунул руку за пазуху, но, как только пальцы коснулись упругой кожи кобуры, отдернул ее. Тут же они оба двинулись и, словно лунатики, медленно подошли к могиле.

Это был он: далеко вперед, как у крейсера, выдающийся подбородок, нависающий лоб, что было хорошо видно даже на фото анфас. Остановились в трех шагах от бетонной стелы.

— Мы верим своим глазам? — тихо спросила Настя.

— И даже не сошли с ума, — угрюмой шуткой ответил Свят.

ЖУКОВ ПЕТР ИЛЬИЧ

Старое надгробье, но вполне ухоженное. Самый будничный вид, обыкновенная фамилия.

Настя молчала, прижав пальцы к вискам. Свят потянул на себя ручку калитки. Та поддалась с жалким писком. Они вошли в ограду. Теперь можно было различить числа.

11.10.13–08.09.67

Настя смотрела на Свята глазами, полными страха.

— Может быть, это подделка? — вслух предположил он. — Какой-нибудь нелепый кенотаф?

— Кино... что? — не поняла Настя.

— Не кино, а кено. Ке-но-таф. Это фальшивое надгробье, под которым никто не лежит. Такие ставили воинам, погибшим далеко на чужбине...

— Но ведь наш «воин», как мы видели, далеко не погиб!

— До сих пор. Даже вчерашним утром этот «воин» уцелел, — сказал Свят, также заключив слово в кавычки.

Что-то не давало ему покоя, какая-то явная подсказка находилась прямо перед его глазами, в числах под именем...

Краем глаза он заметил, что Настя о чем-то напряженно думает. Она провела своими длинными, красивыми пальцами по рельефным цифрам. Встрепенулась:

— Пойдем-ка обратно!

Действительно, одна и та же догадка пришла одновременно и ему, и ей. Подойдя к могиле карликов, они увидели, что они умерли в тот же день, что и Жуков, Человек-месяц.

— Впрочем, ну и что? — сказал Свят. — Оглянись вокруг. Вон, сколько людей тут лежит. Дались нам эти карлики...

— Не уверена. Давай-ка посмотрим другие могилы. Все, что рядом.

— Зачем?

— Будем искать ту же самую дату. Между людьми, умершими восьмого сентября шестьдесят седьмого, может быть какая-то связь.

— Допустим, они не своей смертью умерли, а погибли. В ходе какой-то катастрофы на шахте, я могу предположить, — сказал Свят.

— Хорошенькое дело — погибли! Наш Человек-месяц, который напал на нас в Киеве, оказывается, преспокойно лежит тут, — Настя ткнула пальцем в землю. — И неизвестно, что делает сейчас эта милая парочка карликов...

— Тогда и более раннюю часть кладбища тоже проверим, — сказал Свят.

— Зачем раннюю?

— Сама посуди! Кого-то могли положить к родственникам, которые умерли давно. А Человек-месяц и карлики — это просто свежие могилы на тот момент. Поэтому они и рядом. Давай-ка пройдем для начала так, как шли, — сказал Свят.

— Ну, это вовсе не обязательно, можно просто прочесать старую часть кладбища.

— Это обязательно, — сказал Свят. — Дело в том, что я видел лицо на одном из камней. Когда мы прошли мимо, оно показалось мне знакомым. Теперь я вспомнил его! Перед нами что-то другое. И это пострашнее, чем гости из будущего.

Да это был именно он, человек, который приходил в школу в Курске, который назвался дядей. Умер он аж в девяностых годах, прожив довольно прилично для нашего времени, далеко за восемьдесят. Звали его Георгий Васильевич Грановский. Только что родившаяся теория развалилась: какие-то случайные карлики за 8 сентября, и ничего более. Но тут же возникла новая мысль.

— Я их всех хорошо помню, а ты? — спросил Свят.

— Я не очень. Только Человека-месяца, Жукова этого, потому что слишком у него лицо оригинальное. Дядю Бобу, конечно. Но это не имеет значения на кладбище... Или? Вдруг мы и его могилу найдем? Кто же тогда в психушке сидит? Мертвых с косами боится...

— Между прочим, уже вечереет... — задумчиво произнес Свят.

Солнце стояло низко, было кроваво-красным. Какие-то элементы надгробий — крестики, пики, стальные шарики — ловили его тревожный отблеск.

— Что? Страшненько? — спросила Настя.

— Да нет, — отмахнулся Свят с кислом улыбкой. — надписи читать труднее будет.

— Я думаю, что мы все равно должны осмотреть кладбище, теперь уж — полностью. Хоть мобильником камни освещать. Если этот человек тут, то могут найтись и другие.

Они шли, с трудом протискиваясь межу оградами.

— Перепачкаюсь вся, придется выбросить эту обновку, — безразлично проговорила Настя, отцепляя травинку от ворсистой зеленой юбки, которая Святу успела очень понравиться.

Она оказалась права. Через несколько минут Свят увидел могилу женщины, которая подошла к нему в Курске с детской коляской, где лежала кукла.

«Ой, мальчик! Покарауль, пожалуйста, ребеночка моего, а я в магазинчик схожу...» — мысленно передразнил ее Свят скрипучим таким голосом, глядя в, несомненно, ее лицо на фарфоровом овале, который он брезгливо очистил от паутины. Брезгливо, разумеется, — не к пауку.

Лучкова Тамара Федоровна была похоронена в ограде своей матери, что умерла в 1960-м. Дата смерти Т.Ф. была 8 сентября 1967 года.

— У нас есть ручка, карандаш? — спросила Настя.

— У нас есть двадцать первый век, — угрюмо ответил Свят и достал мобильный телефон.

Тщательно прочесав часть кладбища от шестьдесят седьмого года назад, они обнаружили еще одну могилу. Вернулись к карликам, чтобы записать и их фамилии. Свят уже давно освоил технологию: он делал заметки к статьям в памятках телефона. Их не надо было набирать на компьютере заново — просто сгружаешь, и все.

Это были:

— Жуков Петр Ильич, 1913 — 8 сентября 1967, — Человек-месяц;

— Копыловы, карлики, — оба родились в начале века, закончили земной путь — 8 сентября 1967;

— Пурков — второй убийца родителей Свята, был погребен 8 сентября 1967. Его Настя тоже узнала, увидев фото. Он был вместе с Человеком-месяцем на берегу реки;

— Лучкова Тамара Федоровна, женщина с коляской, сорокового года рождения, дата смерти, опять же, — 8 сентября 1967 года.

Лишь некий Грановский умер в девяностых, но тоже был причастен к остальным, поскольку он приходил в школу. Карликов объединяла с этими людьми только дата смерти. 8 сентября 1967 года больше не умер никто.

Дальше искать было бессмысленно. Четверо, которых они опознали, лежали тут. И ни следа его родителей. Даже среди заброшенных, заросших могил весны шестьдесят третьего — ни одной парной могилы, ничего похожего.

Темнело. Настя хотела продолжить поиски, уверенная, что и могилу дяди Бобы они найдут.

— Нет, — сказал Свят. — Дядю Бобу мы только что видели. И, в отличие от Человека-месяца, он теперь старый.

— Только одного не могу понять, — сказала Настя. — Почему Человек-месяц так и остался прежним?

Святу пришла в голову элементарная мысль, настолько естественная, что он даже усмехнулся. Ведь дядя Боба, тоже причастный к этим событиям, самым естественным образом состарился...

— Тот, киевский, вовсе не был Человеком-месяцем.

— Как не был? Мы же оба видели и узнали его.

— Узнали — что? Профиль, выдающийся подбородок, нависающий лоб. Этот человек просто похож на того, который сейчас уже на самом деле умер. Этот парень...

— Родной сын Человека-месяца!

— Именно! — с горячностью воскликнул Свят, радуясь, что Настя, как всегда, подхватила его мысль. — Это, как сейчас говорят, семейный бизнес. Сын продолжает дело отца. Знать бы еще, в чем суть этого самого дела...

— То есть никакой мистики нет?

— Здесь — точно нет. Трое умерли или, скорее, погибли в определенный день. Мы их опознали. Один, погибший вместе с ними — Человек-месяц, — оставил вместо себя сына, который сейчас без сознания в Киеве. Плюс Грановский и двое карликов.

— Вот что, — сказала Настя. — Давай-ка посетим адресный стол.

— Найдем этого сынка по фамилии? А имя...

— Скажем, что знаем только отчество! Петрович. Библиотека уже, пожалуй, тоже закрыта...

— Ты хочешь просмотреть старые газеты? И я об этом подумал. Но у меня есть другое решение. Пойдем-ка сразу в редакцию. Они обычно работают допоздна.

— А нас туда пустят?

— Я, между прочим, журналист, если ты забыла. У меня удостоверение столичной прессы.

Редакция местной газеты состояла из двух комнат в здании администрации поселка. Пожилой человек, сидевший за столом, оказался главным редактором.

Удостоверение Свята он держал в руке бережно, словно тающую шоколадку. Там ничего не было сказано о том, что журналист этот пишет исключительно на строительную тематику: журналист, и все. Свят выложил легенду, которую обдумал по пути: сам он родом их этих мест, готовит цикл очерков о крае. Наряду с трудовыми буднями шахтерского поселка, ему, для того чтобы оживить гербарий, расцветить ткань и так далее, неплохо бы иметь под рукой эффектные факты, драматические истории, криминал опять же, что модно в наши дни...

При слове «криминал» редактор оживился, блеснул зрачком. Шестидесятые годы? О да, там тоже был криминал, и еще какой! Только мало что вам скажут подшивки старых газет, так как в те времена не любили писать об этом, щадили психику людей. Впрочем...

Он снял трубку и на память настучал номер.

— Вам повезло. Бывший прокурор района — мой друг. Он тоже наш земляк и на пенсии вернулся в поселок. Десять минут ходьбы... Петр Сергеич? — проговорил он уже в трубку. — Тут по твою душу...

Уже через четверть часа Свят и Настя пили чай в уютной кухне, а перед ними, сложив ладони накрест, сидел очень старый, но ясно сияющий глазами человек — пенсионер, бывший прокурор района.

— Криминал, говорите? Ретро-криминал... Это сколько угодно! Если бы в мои годы был такой интерес прессы к уголовникам, то я бы свою жизнь по-другому прожил. А то корпели втихаря, ловили всю эту мразь тайно... А могли бы, как сейчас, на голубом экране красоваться.

— В шестидесятые годы в нашем поселке действовала банда, которая убивала людей... — начал Свят, но прокурор перебил его:

— Как же! Помню, конечно. Это один из самых значительных висяков на моей памяти. До сих пор вот здесь висит, — и он стукнул себя в грудь маленьким сухим кулачком.

— Пресса об этом еще не писала...

— Так точно. Старое, забытое дело. Значит, решились взяться, молодые люди? — он посмотрел на Свята, на Настю... Особенно долго и пристально — на нее. — Значит, так. В начале шестидесятых в поселке орудовала банда, похищавшая людей. Причем исчезновения целых семей были зафиксированы не только здесь, в Первомайском, но и в окрестных городах и селах. Даже в областном центре. Пятеро задержанных отказывались давать показания. Один из членов банды скрылся. Так и не был найден.

Конечно же, это был Грановский, спокойно умерший в девяностых годах. Свят и Настя коротко переглянулись, что не ускользнуло от внимания прокурора. Он склонил голову набок и прищурился. Продолжил:

— У всех бандитов нашли огромные деньги, непонятно откуда взявшиеся, ведь похищенные были самыми простыми людьми. Было ясно, что все они чего-то боятся. При перевозке подозреваемых некто устроил им побег, но попытка была неудачной: машина попала в катастрофу, и все пятеро погибли, вместе с шофером и милиционером. Есть подозрение, что это вовсе и не было никаким побегом.

— А что же это было?

— Убийство. Просто шестой член банды, может быть, сам ее главарь, избавился от своих подельщиков, заманив их в ложный побег. Правда, по некоторым признакам нам тогда казалось, что главарь — это Жуков Петр Ильич.

— Кем он был на шахте? — спросил Свят.

— Он не работал на шахте. Хотя, конечно, в те годы каждый имел какое-то, хоть косвенное, отношение к шахте. Этот просто резал шахтеров на куски.

Настя вздрогнула.

— Не волнуйтесь, — рассмеялся прокурор. — Он был хирургом в больнице, потому и резал.

— А остальные?

— Никакой особой тенденции. Женщина была страховым агентом. Еще один мужчина, Пурков — тот и вправду работал на шахте мастером. Супружеская пара — просто пенсионеры.

— Карлики? — вырвалось у Насти.

Прокурор внимательно посмотрел на нее:

— А я не говорил, что они карлики.

— Разве?

— Я слежу за своей речью и еще не выжил из ума.

Настя молчала. Свят тоже не знал, что сказать. Прокурор коротко оглядел обоих.

— Просто мы были на кладбище, — наконец попыталась объяснить Настя. — Заметили, что дата смерти нескольких совершенно разных людей одна и та же. И в их числе была чета карликов.

— Мы подумали, что это связано с какой-то катастрофой на шахте, — вставил Свят.

— Ну, а теперь ясно, что все эти люди погибли в катастрофе, но автомобильной, — добавила Настя.

Прокурор усмехнулся:

— Когда кто-то лжет, он заведомо считает себя выше и умнее того, кому он лжет. Поэтому я и не люблю лжецов. Полагаю, что вы не те, за кого себя выдаете. Впрочем, не имеет значения. Вас направил ко мне мой друг. И вся ответственность, если можно так выразиться, теперь лежит на нем. Да, в банде состояли двое карликов. Они определенно были зачем-то нужны. В форточки лазить, что ли? Как раз для этих целей и используют то карликов, то детей. Через карликов мы и вышли на банду. Они были...

— А дядю Бобу вы знаете? — вдруг перебила его Настя.

— При чем тут дядя Боба? — удивился прокурор. — Конечно же, все знают дядю Бобу. Если он еще не умер, то содержится в психиатрической больнице...

Прокурор вдруг замолчал, оглядел своих гостей.

— Да вы, я думаю, и там уже побывали! Ну и как дядя Боба? Мертвые с косами у него все еще стоят?

— Стоят, — вздохнула Настя.

— Вы, конечно, знаете, что он работал на съемках этого фильма?

— Да-да.

— Мне, между прочим, известна одна любопытная деталь.

— Что дядя Боба от фильма и свихнулся?

— Нет. Свихнулся он гораздо раньше. И все повторял эту присказку, про мертвых с косами, еще до того, как сюда приехали киношники.

— Но это же невозможно! — воскликнула Настя. — В больнице нам сказали...

— Этот молодой врач, заведующий? Да откуда ему знать...

— Медсестра, — уточнил Свят.

— Тем более! Штука в том, что не из фильма взял дядя Боба свою поговорку, а наоборот. Летом шестьдесят шестого, когда закончились съемки, наша, так сказать, элита пригласила всю группу на торжественный ужин. Тогда режиссер мне и поведал, что идеи поставить кресты в простынях на кладбище изначально в сценарии не было. Просто один из местных носильщиков, которого временно взяли на работу, все время повторял эту загадочную фразу: «А вдоль дороги — мертвые с косами стоят! И тишина...» Так и появилась добавка к сценарию.

Свят посмотрел на Настю. Ее глаза были расширены от непонятного ужаса.

— Я поняла! — сказала она. — Это есть. Эта картина на самом деле существует, и дядя Боба ее видел. Поэтому он и свихнулся.

— Но ведь дядя Боба был... — Свят хотел сказать «членом банды», но осекся: не стоило волновать пожилого прокурора новыми деталями дела, которое его коллеги так и не раскрыли.

— Он был шахтером, как все, — с грустью сказал старик. — Но однажды его задержали в другом городе. Задержали у школы. Кто-то заподозрил, что он подглядывает за детьми... Ну, вы понимаете, что я имею в виду. После этого случая за ним стали следить. Но однажды он пропал на неделю. Мы его искали, снарядили особый наряд милиции. Искали-то наверху, а нашли в шахте. Он и сам не помнил, как туда попал.

— Заблудился, отстал от смены... — предположил Свят.

— Нет. Он был в земной одежде. Пиджак и галстук — тогда мужики так и одевались. Но был в шахте. Вдребезги пьяный. Его собрались погнать с работы, но вдруг выяснилось, что он сам подал заявление и категорически не хочет спускаться под землю. Будто бы и впрямь видел там что-то ужасное. Правда, насчет реальности этой картины вы, конечно, загнули, девушка.

Настя с удивлением вскинула ресницы: ясно, что давно ее так никто не называл, но возраст прокурора вроде бы давал ему такое право... Она спросила:

— Это также было до съемок фильма?

— Да. Иначе, как бы дядя Боба попал на съемки, если бы не ушел с шахты? Он устроился истопником наверху. Тогда нельзя было быть бездельником: за тунеядство исправительные работы полагались. Денег в котельной платили не густо. Вот он и подрабатывал всюду, где мог: огороды копал, чинил что-то. Когда приехали киношники, он первым к ним нанялся в разнорабочие. Весь поселок его знал. Жил, работал, как все, но время от времени мутился, и его опять сажали в психушку. Я вообще удивлен, что этот человек до сих пор жив. И мертвые с косами у него по-прежнему стоят.

Прокурор хохотнул, придвинул к себе пачку папирос, вытащил одну, стал разминать. Свят давно не видел такого зрелища: пальцы, крутящие «Беломор».

— Я полагаю, это был какой-то... бизнес, — проговорил старик. — Суть его не ясна. Может быть, этих людей разбирали на запчасти...

Настя вдруг всхлипнула, и прокурор искоса глянул на нее.

— Были ли у Жукова дети? — небрежным тоном спросил Свят и, поймав напряженный взгляд прокурора, пояснил: — Если весь этот так называемый бизнес существовал столь долго, то он мог передать его по наследству. Такая версия отрабатывалась?

Прокурор опустил взгляд, сжал губы и тревожно засопел.

— Я расскажу, конечно. Да, мы думали об этом. У Жукова есть сын и дочь. Та уже давно перебралась на ПМЖ за границу. А сын был тогда еще мальчиком. Мы установили за ним наблюдение, но ничего подозрительного не обнаружили. Обыкновенный парнишка. Учился в Москве. Долго работал на шахте. При новой власти занялся бизнесом, преуспевает. Стартовые деньги, конечно, были отца — те самые загадочные деньги. Но в наши времена ведь никто не требует отчета, откуда у тебя деньги, правильно я говорю?

Святу вдруг пришла в голову странная, рискованная мысль. Если Человек-месяц-младший сейчас в Киеве, то они могут проникнуть в его жилище... Зачем? Определенной цели нет. Но что-то такое должно быть там, какая-то деталь, которая прольет хоть малейший свет на эту историю.

— А как найти в поселке сына Жукова? Знаете вы его адрес?

— Почему бы не знать? — весело отозвался прокурор. — Наш поселочек-то маленький. Только вот намерения ваши мне неизвестны... Улица Подвойского, дом четыре.

— А квартира? — спросила Настя.

— Да нет у него никакой квартиры. Дом и есть дом. Только... Дайте мне слово... Впрочем, черт с ним! Если вам удастся разобраться в этом старом деле, я буду только рад. Вы ведь, вероятно, родственники погибших, я правильно догадался?

— Я сын инженера, которого убили в тысяча девятьсот шестьдесят третьем году, — глухо проговорил Свят. — А дом наш — сгорел.

— Я дочь шахтеров, которых убили на берегу реки два года спустя.

Прокурор с грустью посмотрел на Свята, перевел взгляд на Настю.

— Я знал ваших родителей. Вернее, по материалам дела. Об одном хочу попросить: не руководствуйтесь местью. Преступников давно нет в живых. Сын Жукова, Илья, — обыкновенный человек, бизнесмен, известный далеко за пределами нашего поселка.

— Он женат, есть у него дети? — спросил Свят, как бы автоматически, чисто из любопытства.

— Насколько мне известно, нет. И возможно, он вообще ничего не знает о деятельности своего отца.

— Возможно, — тихо вздохнула Настя и выразительно посмотрела на Свята.

— Да, конечно, — поддержал он. — Мы просто зададим ему несколько вопросов, и все.

Особенно если учесть, мысленно добавил он, что Жуков сейчас в реанимационном отделении киевской больницы, а дом на улице Подвойского пуст.

Это был трехэтажный коттедж с белой спутниковой антенной, как и тот, что стоит теперь на месте его сгоревшего дома, с той лишь разницей, что здесь был использован цоколь от прежнего здания. Свят, профессионально разбиравшийся в индивидуальном строительстве, хорошо понимал, из чего он сделан и сколько все это стоит: стены из клееного бруса — одного из самых дорогих материалов, мягкая кровля, хоть и средней цены покрытие, зато позволяющее устроить всяческие изгибы и башенки, что создает впечатление достатка.

Свят еще издали оценил возможность проникнуть в этот дом: пожарной лестницей на крышу, а там — через мансардное окно. Когда они подошли, он понял, что проникать никуда не придется. В доме горел свет.

— Кто бы там ни был, мы должны увидеться с ним, — сказал Свят и нажал кнопку звонка.

Вышла женщина. Это было какое-то наваждение последних дней: одного взгляда на ее лицо было достаточно, чтоб понять, что она принадлежит к тому же самому семейству. Высокий лоб и выдающийся подбородок. Профиль, похожий на крейсер «Аврора». Встревожена, озабочена чем-то.

Ей было явно за пятьдесят, но особая ухоженность кожи свидетельствовала о том, что она принадлежит к какой-то элите или просто живет за границей.

— Мы знакомые вашего брата, — сказал Свят.

Женщина отступила от двери, тем самым молча приглашая войти.

— Очень хорошо, — сказала она, когда они переступили порог дома. — С Ильей случилось несчастье. Мне сообщили. Я немедленно прилетела. Очень хорошо, что вы пришли. Мне просто необходима чья-то опора, поддержка.

Ее история была бы трогательной, если бы речь шла о каком-то постороннем человеке, подумал Свят. Анна уехала из страны в семидесятые годы, выйдя замуж за человека, чья семья эмигрировала в Израиль. Брат остался в Союзе один. Сейчас она живет в Германии. Рано утром собирается в Киев, чтобы привезти брата домой.

— Он очнулся, — добавила Анна, — но чувствует себя еще неуверенно.

— Мы ввели вас в заблуждение, — вдруг сказал Свят. — Мы хоть и в самом деле знакомы с вашим братом, но не в общепринятом смысле этих слов.

— Что это значит?

— Выслушайте нас. Может быть, вы сможете дать нам ответы.

Что-то в этой женщине располагало к откровенности — может быть, ясные внимательные глаза, лгать которым казалось немыслимым... Свят рассказал историю из шестидесятых как можно более коротко и просто. Настя молчала, лишь поворачивала голову, глядя то на говорившего Свята, то на слушавшую Анну. Когда Свят закончил, та довольно долго молчала, затем заговорила, тщательно подбирая слова:

— Я подозревала что-то в этом роде. Конечно, я была далека от мысли, что мой отец убивал людей. Его арестовали не за убийства, а за похищения. Впрочем, все равно, если он доставлял похищенных тем, кто их и вправду убивал. Все это как раз и повлияло на мое решение уехать из страны. Я не любила своего первого мужа. Сейчас у меня другой человек, немец, он очень добрый. Но это не важно... Поверьте. Я вам очень сочувствую. И я не виновата перед вами ни в чем.

— Мы бы хотели знать, — проговорил Свят, не поднимая головы, — что происходило в шестидесятые годы? Чем занимался ваш отец?

— В это трудно поверить, — сказала Анна. — Вам известно, из какого рода мы происходим?

— Разве это имеет значение?

— Да, в данном случае. Наш прадед был горнозаводчиком, владельцем этой самой шахты, старого Верблюда. Так вот, во время разработки шахтеры вторглись в чужие владения. Боюсь, вы мне не поверите...

Анна замолчала.

— Чужие владения? — спросил Свят. — Это что же — территория другого горнозаводчика?

— Нет, — Анна встала. — Я привезла с собой фотографию.

Она вышла из комнаты и тут же вернулась с небольшим альбомом. Старинным его трудно было назвать, но и к нашему времени этот гроссбух также не принадлежал: подобные жесткие, из серых картонных страниц талмуды использовались для хранения семейных фотографий где-то до конца восьмидесятых, пока их не заменили на пластиковые, с прозрачными карманами. Анна положила альбом на стол и раскрыла его. Фотографии здесь крепились при помощи специальных наклеек с прорезями, куда вставляли фото по углам. Анна перелистала несколько тяжелых страниц, где Свят успел заметить черно-белые семейные фотографии, и остановилась на одной, накрыв ее ладонями.

— Вы ведь наверняка слышали легенду о рудокопах? — спросила она.

В ответ Настя лишь зажмурилась и снова вскинула глаза, а Свят пожал плечами.

— По некоторым обстоятельствам, — сказал он, — мы оба выросли вдали от родных мест. Здешний фольклор нам не знаком.

— Это не только здешним фольклор, он распространен по всему миру. О том, что под землей обитает многочисленное племя существ, которых называют и гномами, и рудокопами, и еще как-то... Наш прадед вошел с ними в контакт. Это история нашей семьи.

— Вы что же, серьезно думаете, что мы вам поверим? — с возмущением произнес Свят.

— Я поверю! — быстро перехватила Настя. — Я не рассказывала тебе всего до конца, — она обернулась к Святу, сверкнув глазами. — Как раз потому и молчала, что боялась: ты не поверишь. Мы говорили с тобой о лисе, которая таскала кур. Так вот. Это была не лиса. Я видела ее следы. Не бывает таких следов. И мой отец, похоже, подстрелил одно из этих существ. Он очень опасался мести со стороны его сородичей и стремился любой ценой покинуть поселок. Как я думаю, он рассказал обо всем матери, они очень хотели уехать отсюда. Но не успели.

— Уж не думаешь ли ты, что и мои родители чем-то насолили рудокопам? Да так, что рудокопы подослали к ним наемных убийц! — Свят глянул на Анну. — Которые и за мной охотились несколько месяцев. В другом уже городе. Извини, но я не верю в такую фантастику. Путешествия во времени — и то была более правдоподобная версия.

Анна молча отняла руки от альбома и двинула альбом по столу. Свят заглянул в альбом. На странице была одна-единственная фотография в центре.

Это был, по всей вероятности, двор дома, где они сейчас находились, еще старый русский дом до перестройки — массивный каменный цоколь и бревенчатый жилой этаж. На фото были изображены Жуковы — отец и брат Анны. Оба человеки-месяцы. Отец держит маленького Илью на руках. Мальчик с опаской смотрит на двух ящериц, стоящих у ног отца.

Свят почувствовал, что его рот непроизвольно раскрылся от удивления. Ящерицы стояли на двух ногах, обутых в короткие светлые сапожки. На головах — остроконечные шляпы.

— Я сама тайком сделала это фото, из окна своей спаленки. Отец подарил мне на день рождения фотоаппарат, «Смену-8».

Головы ящериц, мутно-белого цвета, имели треугольную форму, поэтому их морды действительно напоминали лица седобородых гномов.

— Принарядились, — первой нарушила молчание Настя. — По сараям-то они босиком лазали.

— Кто это такие... инопланетяне? — спросил Свят.

— Может быть... — неопределенно ответила Анна. — А может, это подземные жители Земли. Исконные ее жители.

— Зачем рудокопам трупы людей? Зачем они убили наших родителей?

Анна развела руками. Ее лицо выражало неподдельное страдание.

— Я не знаю. Отец не посвящал меня в свои дела.

Поздно вечером они сидели в номере гостиницы — спартанском, без горячей воды и душа, зато с обширной верандой, откуда открывался вид на поселок, мерцавший огнями внизу, словно догорающий костер. Звенели цикады: казалось, что это звучат сами огни в домах, тесно облепивших холм.

Ничего особенного Анна не сказала, ничего более того, что рудокопы существуют, а их семья с незапамятных времен «связана» с ними.

— Знаешь, несмотря на это красноречивое фото, не верю я в рудокопов, — сказал Свят.

У него было одно соображение, но он не хотел пока говорить об этом Насте. Взял телефон и вызвал номер прокурора.

— Это опять мы, — сказал он. — Извините за поздний звонок, но...

— Ничего! — прокурор, казалось, обрадовался. Впрочем, Свят так и предполагал: после сегодняшней встречи ему было ясно, что старик чрезвычайно охоч до общения.

Свят включил телефон на громкую связь, чтобы Настя слышала разговор и могла вмешаться. Он спросил о том, что мучило его с тех пор, как он увидел фотографию в альбоме Анны.

— Так точно! — воскликнул прокурор. — По делу банды карлики попали под следствие не в первый раз. Я и при встрече начал о них рассказывать. Но вы перебили меня своим дядей Бобой. В шестидесятые годы по окрестностям ходили упорные слухи об инопланетянах. Часть слухов касалась шахты: всплыли какие-то старинные легенды о племени подземных жителей, в чье царство якобы вторглись шахтеры. Суть одна: то там, то тут люди видели каких-то странных существ. Были даже подключены ученые из комитета.

— Из какого комитета? — перебила Настя.

Свят открыл было рот, чтобы объяснить женщине, но голос прокурора опередил его:

— Государственной безопасности. КГБ. Началось на местном уровне, уже готовилась докладная в Киев, но внезапно все выяснилось весьма прозаически. Вся штука в том, что в этом как раз и были замешаны пресловутые карлики. Еще задолго до того, как их задержали по делу банды и супруги выдали остальных, они промышляли собственным бизнесом: таскали у жителей все, что попадется под руку. В основном, домашнюю птицу или кроликов. Переодевались в каких-то немыслимых ящериц, пугали людей.

— Откуда они взялись? — спросил Свят.

— Они были циркачами, но их списали по возрасту. Пенсии им было мало. Советской пенсии — и все равно мало! Попробовали бы они сейчас... — голос в телефонной трубке стал ворчливым.

— Их что же — поймали, судили? — спросил Свят.

— Все гораздо сложнее. Кто-то из местных, к кому они повадились на двор, вышел на них охотиться с ружьем. Да и подстрелил мужичка.

— Насмерть? — перебила Настя.

— Нет. Просто ранил в руку.

— Не осенью ли шестьдесят четвертого?

— А вы откуда знаете?

Настя поколебалась, затем решительно ответила:

— Думаю, это был мой отец. Вот почему он тогда испугался и решил уехать из города. Не выходил на улицу, боялся, что опознают. Он их видел, понял, что это не какие-то загадочные существа-рудокопы, а просто люди. Думал, что убил человека.

— Ну, возможно, — продолжал прокурор. — Как они рассказали на следствии, мужчина еле выкарабкался.

— Они не обратились в больницу?

— Нет, — сказал прокурор. — В противном случае, врачи бы поставили нас в известность, ведь это было огнестрельное ранение.

— Но хирургом как раз был Жуков, Человек-месяц! — воскликнула Настя.

— Какой еще месяц? — не понял прокурор — Жуков был хирургом не месяцы, а годы, много лет, до самого ареста... Вы считаете, что он скрыл факт обращения? Гм! Эта версия не отрабатывалась... Просто мы не успели: все задержанные, в том числе и карлики, погибли.

— Значит, одна из функций карликов была в том, чтобы переодеваться в ящериц и пугать людей? Непонятен смысл.

— Я бы сказал, что вся эта история весьма загадочна, — произнес прокурор. — Все, что нам известно, выглядит так. Несколько лет в поселке действовала банда, которая похищала людей и животных. Члены банды погибли. Цели преступников так и остались невыясненными.

Закончив разговор с прокурором, Свят и Настя долго молчали, глядя на огни поселка, сейчас уже гаснущие один за другим. Казалось, и цикады стихают вместе с огнями.

— Даже как-то обидно, — сказал Свят. — За последние сутки нам пришлось освоить и отбросить несколько экзотических гипотез. И путешествия во времени, и восставшие покойники, и рудокопы...

— Насчет рудокопов я все же сомневаюсь, — сказала Настя.

— Разве не ясно? Не было никаких рудокопов, а были карлики.

— А что, если наоборот? Мы думаем, что карлики имитировали рудокопов и никаких рудокопов нет.

— Ну да, а как может быть иначе?

— А на самом деле, — продолжала Настя, — нет никаких карликов, а те двое, что лежат на кладбище — и есть рудокопы! Впрочем, ерунда...

— Да уж, конечно! — сказал Свят. — Давай-ка попытаемся все расставить на шкале времени. Моих родителей убили в тысяча девятьсот шестьдесят третьем. Мне было семь лет. Твоих — летом шестьдесят пятого. Тебе было восемь.

— Нетактично напоминать женщине о ее возрасте.

Свят вскинул на Настю недоуменный взгляд, хотел что-то сказать, но она перебила его:

— Шутка. Я понимаю, что не до кокетства сейчас. Мы должны все правильно посчитать. Итак, когда мне было семь, осенью шестьдесят четвертого, мой отец подстрелил карлика. Жена приволокла его в больницу. А хирургом там как раз трудился Человек-месяц. Вероятно, из всего персонала больницы только он видел атрибуты маскарадного костюма, понял, что это значит. Люди недалекие, невнимательные, мы часто не можем связать воедино два-три разных факта. Жена, конечно, успела переодеться по дороге, скрыть маскарадный костюм, а вот простреленного дробью карлика раздевали уже на операционном столе. Человек-месяц не мог не заметить, как он был одет. Но он не заявил в милицию об огнестрельном ранении. Он просто завербовал карликов. Взял их к себе на службу, в свою банду. Посулил деньги, угрожал разоблачением...

— Зачем? Чтобы сделать фото, которое показывала Анна? — Голос Свята, вероятно, прозвучал насмешливо, как ни пытался он скрыть свою реакцию на новую гипотезу Насти.

— А что, если да? — сказала она. — Например, главарь банды демонстрировал загримированных карликов всем остальным, с целью показать, что рудокопы действительно существуют. Ведь на этом фото как раз и запечатлен подобный момент.

— Отец показывает рудокопов маленькому сыну... Возможно. Неужто таким трюком можно было убедить и взрослых людей?

— Почему нет? Выбрать какой-то момент, плохо освещенную комнату. Или издали. Или на мутном фото. Иным образом невозможно объяснить все эти факты. Кроме того, карлики продолжали свое дело. Они просто-напросто воровали домашнюю живность, отвлекая от главного, чем занималась банда: от похищения людей! Но карликов поймали и таким образом вышли на всю банду. В каком это было году?

— Дата на кладбище. Осень тысяча девятьсот шестьдесят седьмого. Через год после того, как снимался фильм.

— Мертвые с косами стоят!

— И тишина...

Настя уснула быстро, Свят слушал ее равномерное посапывание, порой легкий храп, отчего проникался к ней нежностью и каким-то неуместным состраданием. Не было и речи о том, чтобы преодолеть пространство длиной в метр. Так он и лежал, отделенный двумя ламинированными тумбочками от женщины, которая была, как он теперь понял, его вторым «я». С ней произошло в жизни в точности то же самое, что и с ним, она носила в себе ту же самую тайну, и не было на свете никакой другой женщины, с которой он мог бы разделить свое особенное, свое неизбывное одиночество.

Утром она кинула в него подушкой. Открыв глаза и едва сообразив, где находится, он увидел ее смеющейся, простоволосой, пружинисто качающейся на кровати.

— Сегодня объявляется день отдыха! — заявила она. — Все, что мы можем делать, — это ждать, когда сестра привезет болезного Илью домой. Впрочем... — Настя нахмурилась. — Нам все же предстоит одно серьезное дело. Которое отдыхом не назовешь. Но ничего! Я уже и так пропустила утреннюю гимнастику в поезде. А этого еще никто не отменял.

Даже не закончив последней фразы, Настя свернулась в клубочек, сделала кульбит и встала посреди комнаты на руки. Свят смотрел на нее с восторгом: он очень любил женщин, которые умели делать что-то недоступное ему самому. Настя прошлась к балконной двери на руках, метя волосами ковер. Следующие четверть часа Свят с улыбкой наблюдал, что она вытворяла со своим телом за окном, светясь в лучах утреннего солнца.

Когда они вышли, Настя повела Свята каким-то определенным маршрутом, явно имеющим конкретную цель. Он не спрашивал, куда и зачем они идут.

Дошли до автостанции, Настя побеседовала с кассиршей и взяла билеты. В киоске на площади купила большой букет гвоздик.

Автобус, громко ворча на первой передаче, взобрался на холм, проехал, между прочим, мимо бывшего сада, где вырос Свят: он отметил высокие вишни, вчера не замеченные, те самые, с которых он обрывал незрелые плоды, вставая на деревянную табуретку. Мало что в жизни было вкуснее этих розовых вишен.

Настя молчала. Свят догадывался, куда они едут, сосчитал цветы: их было двенадцать — четное число...

От конечной остановки они шли лугом и, миновав купу плакучих ив, вышли к реке.

— Это, наверное, здесь, — сказала Настя и опустилась на траву. — Круглая полянка. Мы ездили сюда два раза в год — в начале и в конце лета. Это было «их» место, понимаешь? На обратном пути они клялись друг другу, что будут приезжать сюда каждое воскресенье. Но шли недели, им все было недосуг. Наконец, уже когда и купальный сезон заканчивался, срывались и ехали. Грустно все это...

Говоря, Настя что-то делала с цветами, ловко бегая пальцами по букету, который был уже развален на ее коленях, обтянутых небесно-синей юбкой, одной из тех, что она купила в Киеве. Вчерашнюю, зеленую, Настя выбросила в мусорное ведро гостиничного номера.

Мало-помалу стал вырисовываться венок. Она пошарила в сумочке, что-то ища, не нашла, задумалась на секунду, вдруг закинула руку за спину, блеснув локтем, и выдернула, будто из воздуха, алую ленту. Завязала бантиком в месте, где сходились стебли. Ее светлые волосы, получив свободу, упали на плечи, словно нити слепого дождя.

Настя вскочила. Легко, как балерина, подбежала к песчаному обрыву и, широко размахнувшись, бросила венок в реку.

Это была узкая, но глубокая река с быстрым течением. В темной воде рождались, плыли и тут же рассасывались маленькие водовороты: очевидно, где-то на дне были затоплены намокшие коряги. Венок плыл, порой кружась на месте среди крупных пузырьков. Свят увидел, что по щеке Насти ползет слеза. Он осторожно снял ее мизинцем, протянул женщине платок. Она промокнула глаза.

— Я сидела на обрыве, болтала ногами. Мать склонилась над костром, мешала уху в котелке. Отец сидел на краю поляны, распутывал сеть. И вдруг они выехали, вон оттуда, — Настя описала рукой дугу, — вышли из машины и сразу принялись стрелять. Эти серебристые пистолеты блестели на солнце. Я просто съехала с обрыва на попке, плюхнулась в воду, меня понесло. Сразу за поворотом реки я зацепилась платьем за корень. Поцарапалась вся. Вон там. Сейчас этого корня нет. Он был толстым. Я вся была под водой, только чуть высунула голову, чтобы дышать. Они пошли вдоль берега, но я догадалась двигаться вокруг этой коряги, так, чтобы она всегда закрывала меня. Они решили, что я утонула. Но потом, как я поняла, передумали и явились домой с проверкой.

Свят молча слушал ее и не перебивал. Он завладел ее рукой и медленно гладил длинные прохладные пальцы.

— Ну, хватит воспоминаний! — вдруг воскликнула Настя, вскакивая на ноги. — Будем делать то, что всегда делают на этом живописном месте — купаться и загорать.

Вечером они бродили по узким улочкам меж старых домов, деревянных, но с массивными кирпичными цоколями, солнце слепило из переулков, еще более узких, чем улицы. Трудно было представить, что в этом тихом поселке могло затаиться какое-то непонятное, чудовищное зло.

Глядя на свои длинные тени на травянистых тротуарах, они наконец разговорились просто так, будто бы и не было у них этого странного общего дела, которое и свело их судьбы. Свят подумал, что очень мало знает эту женщину. Им просто не хватало времени говорить о чем-то другом, помимо одной-единственной темы: они вращали ее так и эдак, либо молчали, думая все о том же...

У них оказалось много общего. Книги, которые они любили, часто были связаны с сиротством и одиночеством: не Том Сойер, но Гекльберри Финн, например... Обоим в юности снились сны о третьей мировой войне, будто они идут куда-то среди обломков, а на горизонте вырастают ядерные грибы. Впрочем Свят понимал происхождение этих снов: в шестидесятые-семидесятые годы повсюду висели плакаты, изображающие схемы бомбоубежищ, вереницы людей, идущих куда-то, ядерные грибы в далекой дымке пространства...

Позже, спустя время столь долгое, которое человек не в состоянии осмыслить с точки зрения своей личности, своей жизни, Свят вспомнит этот разговор и с грустью подумает, что и эта тема — сны о ядерной войне — также имела отношение к шахте.

Ночь прошла точно так же, как и предыдущая: Настя, как понял Свят, всегда засыпала мгновенно, едва коснувшись головой подушки, которую снова бросила утром Святу на грудь, разбудив его. Далее — быстрая скачка на руках к балкону, упругое тело, машущее ногами в горизонтальных лучах. Свят представил себя в роли мужа этой женщины. Каждое утро так. Воображаемая картинка не вызывала у него отторжения, несмотря на то что после развода он поклялся всю жизнь провести бобылем, — как раз оттого, что ему хотелось самому владеть каждым своим утром.

Пока Настя укрощала на балконе солнце, он вызвал номер Анны. Та уже была дома. Парализованный собственным оружием, Илья чувствовал себя удовлетворительно. Свят хотел было (вежливо, но твердо) напроситься в гости, но в трубке вдруг раздался отдаленный мужской голос, приблизился...

— Это Илья, — услышал Свят. — Я прошу вас прийти. Я должен о многом вам рассказать.

Через полчаса они уже сидели в гостиной его дома: по одну сторону длинного орехового стола — хозяин и его сестра, по другую — Настя и Свят.

— В Киеве произошла ошибка, — начал Илья. — Вы не так поняли ситуацию. Я хотел просто поговорить с вами.

— Ты что же, следил за интернетом? Взломал почту? — бесцеремонно поинтересовался Свят. — Как ты узнал время и место нашей встречи?

— Да, я готов в этом признаться, взломал! — воскликнул Илья. — Я был должен как-то компенсировать то, что сделал отец. Я искал вас и нашел. Но произошло недоразумение.

— Верится с трудом. Судя по твоим действиям в Киеве, ты хотел нас просто схватить. Нанял так называемых профессионалов...

— Нет! — перебил Илья. — Я хотел вам все рассказать. Но для этого мне нужна была силовая поддержка. Откуда я знал, что у вас на уме? Кстати, я подозревал, что вы можете быть вооружены...

— Верится с трудом, — сухо повторил Свят. — Затолкать в машину, парализовать, а потом, очнувшимся, все рассказать?

Человек-месяц пожал плечами:

— Признаю: это была довольно глупая идея.

— Безусловно. Ну, хорошо, — сказал Свят. — А рассказать-то — что? Легенду о рудокопах?

— Вы уже знаете о рудокопах! — воскликнул Илья. — Но это заблуждение: никаких рудокопов нет.

— Мы знаем, что нет, — сказал Свят. — На фото изображены карлики.

— На каком фото? — удивился Илья.

— На том, что показывала твоя сестра. — Свят посмотрел на Анну, та кивнула:

— Я не сказала тебе, не до этого было. Я увезла с собой фотографию, в числе прочих семейных. Сейчас принесу альбом, — она говорила, уже выходя из комнаты.

Лицо Ильи, казалось, выражало замешательство.

— Откуда вы знаете о карликах?

— Это не имеет значения, — сказал Свят. — Мы оба — жертвы твоего отца, каких-то немыслимых злодеяний, в которых и лично ты принимаешь участие.

— Это не так! — воскликнул Илья.

— Мы ждем ваших объяснений, — сухо произнесла Настя.

— Это непросто. Долгая история.

— А мы никуда не торопимся, — сказала Настя, а Свят тем временем почувствовал, как тяжелеют его собственные кулаки, словно на них внезапно выросли толстые зимние рукавицы.

— Сестра ничего не знает, — сказал Илья, посмотрев на дверь. — Она вышла замуж за человека, чья семья подала документы на выезд из страны. В середине семидесятых. Она не любила мужа, но ее можно понять: мы были двое сирот, дети преступника... В общем, она много лет иностранная гражданка и понятия не имеет о том, что происходило на самом деле.

— А ты-то сам как справился?

— У отца были деньги. Очень большие деньги. Я нашел их уже потом, когда сестра уехала. На половину я купил золота, это была ее доля, по моим понятиям. Думал когда-нибудь отдать ей. Сами понимаете, в те годы отъезд из страны — это было навсегда. Но я все же надеялся отдать. А на оставшуюся часть я жил. Когда это стало возможно, открыл свой бизнес: сначала — кооператив, потом — малое предприятие. Если бы я этого не сделал, то все советские деньги попросту бы пропали. А так — на момент развала Союза у меня работала мастерская по производству блоков из вторичного сырья шахты. Моя технология. Мой патент.

Вошла Анна, положила на стол раскрытый альбом. Страшненькие существа теперь выглядели карикатурно: было совершенно ясно, что это переодетые карлики, хоть и изображали они маленьких ящеров.

— Я даже вижу теперь, кто из них мужчина, а кто женщина! — весело заметила Настя.

Илья взял альбом в руки и рассмотрел фото. Его лицо сморщилось, словно от боли.

— Да, я помню тот день, — сказал он. — Отец показал мне рудокопов и сказал, что мне предстоит всю жизнь дружить с ними и подчиняться им. Когда я стану большим. Мне было пять лет. Я немного подрос и начал помогать ему. Таскал для рудокопов всяких мелких животных, не обязательно домашних — кошек там или щенков. Я и полевых мышей ловил, и даже кротов. А в последние годы отец дал мне задание: ловить птиц. И я просто-напросто стал птицеловом. Организовал ребят во дворе. Мы ходили далеко за город, в лес и на реку, расставляли силки и ловили разных птиц. Это целая наука, надо вам сказать. Чтобы заманить птиц, необходимо...

— Стоп! — перебил его Свят. — Не надо подробностей ремесла.

— Еще и ребята какие-то были в этом замешаны! — возмутилась Настя. — И где же они сейчас, эти ребята?

— Ничего они не замешаны! — воскликнул Илья. — Они просто ловили птиц для продажи. Так они думали. А я их будто бы сдавал одному человеку, торговцу, который не хотел, понятно, светиться. Я приносил деньги, и ребята были довольны. Это длилось два года — ловля птиц. Пока не погиб отец. Мы ловили малиновок, грачей, трясогузок... А зимой — снегирей, синиц и свиристелей. Даже воробьев они зачем-то брали.

— Кто брал? Кто? — сказал Свят, уже трясясь от гнева. — Если не было никаких рудокопов, то кому все это было нужно?

Илья развел руками. Помолчав, сказал с какой-то грустью:

— Отцу... Все это было нужно отцу. И деду. И прадеду. Все это начал, как я понимаю, еще мой прадед. Во время революции семья спряталась в шахте. Не убежали за границу, как другие. Прадед был готов к событиям и надеялся переждать их. Заранее сделал запасы, надежное, секретное убежище. Группа отчаянных белогвардейцев скрывалась в шахте, как в крепости. Они совершали вылазки, нападали на красных. Никто из них не думал, что революция будет продолжаться семьдесят лет.

— Как все это может быть связано с ловлей зверей и птиц? А главное — с убийством людей?

— Я не знаю. Я никого не убивал. Но у меня есть одно предположение... Я думаю, что еще прадеду пришла в голову мысль создать некую... коллекцию.

— Коллекцию? — с возмущением воскликнула Настя. — Из птиц, зверей и... людей?

Илья развел руками.

— Это всего лишь мое предположение. Еще до революции при шахте был зоологический музей. Это было своеобразное хобби семьи. Прадед был таксидермистом-любителем. Еще он выписал специалистов, которые вели какие-то особые научные разработки, что известно из старых писем.

— Какие еще разработки?

— Я не знаю точно. Думаю, что-то связанное с биологией.

Свят с удивлением смотрел на Человека-месяца младшего. Он представил и отца его, и деда, и прадеда — все такие же, как он, человеки-месяцы.

— Если я правильно понял, — сказал Свят, помолчав, — твой отец и его подручные создавали чучела из людей?

— Я этого не утверждаю. Но иного объяснения у меня нет.

Свят резко повернулся к Насте:

— Я должен спуститься в шахту. Я найду то, что эти люди сделали из наших родителей, и мы достойно похороним их останки.

— Я пойду с вами! — вдруг заявил Илья.

— Разумеется, — пожал плечами Свят. — Именно это я и предлагаю. Ведь ты, как я понимаю, знаешь, как туда попасть. А тебе, Настя, думаю, не стоит идти...

— Нет уж, я пойду!

— Это может быть опасно.

— Вся моя жизнь была опасной.

— К тому же, — заметил Илья, — кто, кроме нее, узнает тела родителей?

— Правильнее бы позвать с собой еще людей. Местных журналистов, что ли, милицию... — проговорил Свят.

— Думаете, кто-то еще нам поверит?

— То-то и оно. Я хочу сначала увидеть весь этот кошмар собственными глазами. И если это существует, не беспокойся, будет и пресса, и похороны с музыкой.

— Моя семья виновата перед вами, и я сделаю для вас все, что в моих силах, — сказал Илья, и голос его прозвучал где-то даже торжественно.

— Трудно во все это поверить, — задумчиво проговорил Свят, будто обращаясь к самому себе. — Хорошо, — он вскинул голову. — Что ты можешь рассказать о Грановском?

— О Грановском? — дурным эхом отозвался Илья.

— Ты знаешь такого человека?

— Нет.

— Он был членом банды.

— Но я не был знаком с членами банды. Я всего лишь ловил птиц для отца.

— Но ты знаешь, как спуститься в шахту. Откуда?

— Я родился и вырос в этом поселке. Верблюд был любимым местом всех здешних детей. Есть заброшенные ходы, старые штольни. Думаю, это как раз то, что нам нужно.

— Короче! Когда выступаем? — вмешалась Настя.

— Вот это разговор! — оживился Илья. — Д ля шахты не имеет значения, день или ночь. Главное, выспаться и быть бодрым.

— Выспаться мы сможем только к утру, — сказал Свят.

— Отлично.

— Да, но ведь нужно... — озадаченно проговорила Настя. — Разве нам не понадобится какое-то снаряжение?

— Все у меня есть! — заявил Илья, хлопнув себя по груди.

— Он в чем-то лжет, — сказал Свят, когда они вышли на улицу. — Но это не имеет значения. Он проводит нас в шахту, и это главное.

— Я заметила, что он сфальшивил, когда речь зашла о Грановском.

— И не только в этом. С Грановским все очень просто. Он не может его не знать. В этом поселке все друг друга знают. Все равно как если бы он сказал: кто такой товарищ Сухов или Бумбараш? Не знаю такого. Значит, есть у него какая-то причина скрыть столь очевидный факт.

— Еще одна нестыковка, — заметила Настя, когда они уже сидели в ресторане гостиницы, очень голодные, ожидая обеда. — Прокурор говорил о больших деньгах, которыми владели члены банды. Значит, деньги реквизировали. Но Илья сказал, что жил на деньги отца...

— Надо узнать адрес этого Грановского, — заключил Свят.

— Познакомиться и с его потомками?

— Нет. Я просто хочу взглянуть на его дом.

Мысль, пришедшая в голову Святу, была полностью подтверждена. В адресном столе при администрации поселка они получили нужную справку. Дом Грановского, вернее, дом, где теперь жила его семья, был еще более шикарен, чем коттедж Ильи. Настоящий дворец — трехэтажный, обнесенный высоким кирпичным забором. С торца был пристроен зимний сад. Сланцевая кровля. Стены из природного камня.

— Вот эти деньги. Те, что они получали за убийства людей.

Настя с тревогой посмотрела на Свята.

— Мы на самом деле хотим спуститься с этим человеком в шахту? — спросила она.

— Лучше тебе все же остаться в гостинице. Рано или поздно, если все подтвердится, тела наших родителей достанут на поверхность.

— Мне и вправду немного страшно. Я бы ни за что не пошла, если бы заметила хоть тень страха у тебя.

— Ни тени страха, — сказал Свят.

Он лукавил, но разве может мужчина показать женщине, что он чего-то боится? Смелый человек не тот, который ничего не боится — это дурак просто. Смелый — это тот, кто искусно скрывает свой страх.

Ночью, когда Настя, как обычно, спала непрерывным глубоким сном спортсменки, он все ворочался и думал. Ясно было одно: в шахте их ждет нечто, Ильей не названое. Может быть, там до сих пор живут потомки белогвардейцев? Какие-то мутанты? Что может быть там, кроме мифических рудокопов?

Илья ожидал их в шесть утра. На сей раз, проснувшись по мелодии будильника из своего телефона, Свят сам швырнул в Настю подушкой. И гимнастику пришлось отложить.

Илья был бодр, деловит и серьезен. Он приготовил одежду: серо-зеленые комбинезоны, красные шахтерские каски с фонариками и маленькие рюкзачки, где для каждого был уложен более чем скромный пищевой набор: пачка печенья, пластиковая бутылка воды.

За руль «Ленд-Ровера», который стоял в гараже под домом, села сестра. Если до любой точки этого маленького поселка можно было дойти от силы за полчаса, то при помощи автомобиля территория просто уничтожалась: они провели в салоне джипа не более пяти минут, как оказались уже у заброшенных построек Верблюда.

— Дальше придется немного карабкаться, — объявил Илья.

Анна не глушила двигатель. Когда они вышли, держа под мышками свои каски, она развернула машину и отъехала.

Светало. Двугорбый силуэт рукотворной горы четко прорисовывался на фоне золотистого неба. Илья повел их по едва заметной тропинке, огибающей старый террикон, чья подошва уже заросла довольно высоким лесом. Кое-где виднелись крупные камни породы, выброшенные из шахты, может быть, сто лет назад. Они были покрыты мхами и лишайниками. Среди корней попадались крепкие молодые боровики, наверняка еще не червивые. Свят, всю жизнь любивший грибную охоту, ее тишину и уединение, с досадой смотрел на них. Может быть, на обратном пути? — подумал он и тут же вдруг ясно, отчетливо понял, догадался: не будет никакого обратного пути.

Отчего пришла ему в голову такая мысль, что он имел в виду? Ничего конкретного. Просто клюнула почему-то такая мысль... Когда они добрались до входа в небольшую пещеру, тщательно скрытую сильно разросшимися кустами шиповника, полного алых плодов, когда вошли внутрь, он оглянулся, увидел лес — уже в черной рамке каменных стен — и вдруг мысленно произнес: никогда.

Пещерка, поначалу выглядевшая как природная, вскоре расширилась в прямоугольную штольню. Свят недоуменно осматривался по сторонам.

— Кто и зачем прорубил этот тоннель? — спросил он Илью.

— Он был здесь всегда, сколько я помню.

— А что в этом удивительного? — спросила Настя.

— Это отвал горной породы, — объяснил Свят. — Когда строят шахту, грунт вытаскивают на поверхность. Так и образуются терриконы, порой очень высокие, словно настоящие горы.

— Я знаю, ну и что?

— Незачем делать штольни внутри террикона, как ты не понимаешь! А наш проводник насупился и молчит. Делает вид, что ход, по которому мы идем по наклонной — вполне обычное дело.

— Я понятия не имею, кто его сделал. Может быть, люди моего прадеда. Может быть, его прорубили изнутри белогвардейцы, чтобы тайно выходить наружу. Мы играли здесь, когда были мальчишками.

— Хорошо, — сказал Свят. — Играли. Но как мы попадем на глубину?

— Немного терпения, — пробурчал Илья.

Святу перестала нравиться эта затея. Вскоре он убедился, что самые худшие его предположения — правда. Они вышли в небольшой круглый зал, Свят увидел шахтную клеть. Илья раскрыл сетчатую дверцу и вошел. Святу ничего не оставалось, как последовать за ним. Настя вошла в клеть безо всякого колебания. Она не понимала, что происходит нечто невообразимое.

Илья надел каску, Свят и Настя последовали его примеру. Илья тут же закрыл дверцу и поднял рычаг рубильника. Где-то заработал электродвигатель. Клеть стала падать, быстро набирая скорость в темноте. За сеткой, освещенная низковольтовой лампой, которая зажглась, как только был поднят рубильник, замелькала стена. Настя ойкнула — просто от неожиданности. То, что происходило в голове Свята, было сродни этому сумасшедшему мельканию слоев горной породы.

— Я понимаю, что этого не может быть, — обратился он к Илье.

Тот молчал.

— Если ты почему-то решил покончить с собой, то при чем тут мы?

Илья молчал. Он хорошо знал: что бы сейчас ни делал Свят, ему и его подруге уже никак не сойти с этого пути, на который они были поставлены с поистине дьявольской хитростью.

— Что происходит? — спросила Настя, которой также передалось волнение друга.

— Механизм работает, — сказал Свят, чувствуя, что горло его пересохло. — Все в полной исправности, даже лампочка. Это значит, что на дне шахты есть люди. И этот человек хочет привести нас к ним. Заманил, птицелов бывалый! Шахта — сеть, приманка, кусочек сала — он сам.

Илья резко развернулся.

— А что вы хотели? Как, вы думали, мы могли бы спуститься в шахту? По лестницам? На глубину в несколько сот метров?

— Ты, я надеюсь, помнишь, что у меня есть оружие? — Свят достал из рюкзачка бутылку воды и отхлебнул глоток.

— Оно вам не поможет.

— Что?

— Я хотел сказать: не понадобится.

Мутный поток стены штольни замедлился, стала видна ее фактура — желтый песчаник, исполосованный серповидными следами пилы. Остановились. Илья привычно распахнул дверцу, взмахнул рукой:

— Добро пожаловать в подземный мир!

Круглый зал. В стенах отверстия — овальные, с вогнутым полом. Не самое удачное решение, ясно, что работали дилетанты.

Илья направился к одному из проходов. Все трое вступили в коридор, который, скорее, предназначался для потока воды, нежели для прохода людей. Едва они вошли, как осветилась лампа, висящая на потолке в проволочной оправе. Такие лампы были установлены здесь через равные промежутки, и они включались автоматически, очевидно, работая от лазерных сенсоров. 1 рудно было поверить, что это какая-то старая, заброшенная штольня.

— Похоже, ты не намерен посвятить нас в то, что здесь происходит? — спросил Свят.

— Я вам все покажу, — сказал Илья. — Будет лучше, если вы увидите это собственными глазами.

Ждать пришлось недолго. За плавным изгибом коридора открылся зал, по стенам которого были установлены стеклянные витрины.

— Это и есть музей моих предков, — сказал Илья.

Свят осмотрелся. С первого взгляда было ясно, что перед ними коллекция чучел животных. Звери и птицы препарированы и набиты. Возраст всех этих предметов не вызывал сомнения: на маленьких медных ярлыках выгравированы надписи с «ятями», а витрины чудовищно преломляют изображения: более чем за столетие стекла деформировались и потекли.

— А где же... — начала было Настя, но запнулась.

— Здесь есть еще один спуск. Останки людей могут быть там, — сказал Илья.

— Наш птицелов еще не захлопнул клетку! — съязвил Свят. — Ну что ж! Нам все равно не улететь с этой лужайки.

Оформление подъемника, который они увидели в соседнем зале, превзошло все ожидания. Просто обыкновенный лифт: такие были установлены в старых домах и честно несли свою службу многие годы, пока их не заменили новые, с автоматическими дверьми. Самым интересным в этих лифтах было устройство блокировки: когда деревянные двери открывались, они поднимали тонкую дубовую планку, которая и нажимала кнопку остановки. Точно такой лифт был в Курске, в доме тети Шуры. Маленький Свят, тогда еще Иван, быстро сообразил, как работает это устройство: если нажать кнопку, не открывая дверей, то можно обмануть лифт — он остановится, подумав, что кто-то открыл двери на ходу. Беда была только в том, что Свят тогда не мог дотянуться до стоп-кнопки, чтобы проверить свою версию. Это он сделал гораздо позже, уже перебравшись в Москву. Как-то попал в дом с таким деревянным лифтом и нажал на заветную кнопку. Наверное, он всю жизнь пытался воссоздать образы своего детства, которого ему не дали полностью дожить, исчерпать...

Деревянный лифт меж тем летел вниз. За узкими окнами струилась стена шахты, однородно-серая, порой все же прерываемая какими-то светлыми и черными слоями — возможно, мел и невыработанный уголь. Слишком быстро двигался этот лифт... Свят вдруг окончательно понял: того, что с ними происходит, просто не может быть.

Илья молчал, прикрыв глаза. Похоже, он знал, что лифт этот будет падать довольно долго. Настя рассматривала свои ногти, плотно сжав кулачки. Свят уже знал, что этот жест говорит о ее глубокой задумчивости.

Нет, так дело не пойдет! Свят передвинулся в тесной кабине лифта так, чтобы заслонить спиной щиток с кнопками, которых было всего две: вверх и вниз. Затем, как бы невзначай поднял руку, почесал затылок, словно сантехник на вызове, и решительно нажал стоп-кнопку из детства.

Ничего не произошло. Падающий лифт просто игнорировал это требование.

— Так дело не пойдет, — повторил Свят уже вслух. — Скажи нам сейчас же, куда мы едем и что нас там ждет.

— Хорошо. Я покажу вам кое-какие документы.

— Они у тебя с собой или внизу прячешь?

— С собой.

Илья сбросил рюкзак, принялся неторопливо расшнуровывать его. Святу стало ясно: тянет время. Действительно, Илья справился с узлом, лишь только когда лифт сбавил скорость и остановился.

— Выходим, — сказал он. — Вот, держите папку.

Свят взял протянутую ему рыжую папку с тесемками, довольно старую, советского образца, и, будучи крайним, распахнул дверь. Настя не двинулась с места, с тревогой вглядываясь в скудно освещенный зал. Свят, уже стоя вне лифта, вытянул ее за руку, минутно радуясь очередной возможности ощутить тепло этой руки.

Илья почему-то не выходил. Причина его заминки выяснилась спустя две-три секунды: он захлопнул дверь и надавил на кнопку.

— Простите меня! — донеслось уже из кабины, будто издалека.

То, что произошло в следующий момент, заставило Свята содрогнуться, а Настю — коротко вскрикнуть. Это было похоже на ночной кошмар, когда предметы меняют свои очертания, превращаются из одного в другое — с той лишь разницей, что во сне это кажется чем-то само собой разумеющимся.

Снаружи лифт уже не был тем уютным деревянным сооружением, которое умилило Свята. То, что унеслось вверх, на мгновенье показав ноги Ильи в серо-зеленом комбинезоне, было уже прозрачной кабиной, словно душ в стиле хай-тек. В следующее мгновенье все это исчезло: и стеклянная труба, где теперь обреталась кабина, и сама шахта. Перед ними была чистая стена, ровный, гладкий, без единого шва потолок.

— Что это было? — вскрикнула Настя, прижавшись к его груди.

Свят мог бы задать тот же вопрос. Он лихорадочно соображал: лифт, этот лифт... Если кабина каким-то образом взялась из его воспоминаний, ибо больше неоткуда... Если она исчезла, будто ее и не было...

— Главное, не волноваться, Настя! — с усилием произнес он, держа твердый тон.

— Фига себе, не волноваться! — воскликнула Настя. — А где лифт? Куда делся Человек-месяц?

— Спокойно, — сказал Свят, потрясая рыжей папкой. — Сейчас все узнаем. Это мой лифт, Настя, мой! Мои воспоминания, понимаешь? Просто на нас наведена какая-то галлюцинация. Все это нам только кажется.

Он полагал, что содержимое папки что-то прояснит. И оно прояснило. Правда, страх, вызванный немыслимым преображеньем лифта, теперь перешел в настоящий ужас. Дрожащими пальцами Свят развязал папку. Поверх других листов лежала записка от Ильи, заготовленная им заранее:

«Извините. Но у меня не было другого выхода. Они хотели, чтобы я вас привел. И я сделал это. Ухожу наверх. Все это оставляю для того, чтобы вы знали, с кем имеете дело. Это — уже правда».

Свят прочитал записку вслух.

— Хотели — они? — голосом, высоким от страха и волнения, переспросила Настя. — Кто такие — они?

— Если в шахте до сих пор живут какие-то люди... Потомки тех спрятавшихся...

— Ага! Может быть, они до сих пор продолжают создавать свою коллекцию? И этот человек привел нас сюда именно с такой целью!

Свят взял второй лист, прочитал вслух:

— Я, нижеподписавшийся, Жуков Илья Петрович... Года рождения... Проживающий... Просто расписка какая-то... Обязуюсь сотрудничать с народом Лори... На оговоренных условиях... Что за чепуха, какой еще народ Лори?

— Здесь еще фото в конверте! — воскликнула Настя.

Она взяла конверт, выдвинула и просмотрела фото. Свят увидел, как кровь отхлынула от ее лица, как тогда, на кладбище.

— Но это вовсе не переодетые карлики! — мрачно сказал она.

— А кто же? — Свят взял из ее рук фото.

— Никто не убедит меня в том, что это переодетые карлики, — повторила Настя. — И то, что происходит с нами сейчас, вовсе никакая не галлюцинация!

На старом фото были изображены Человек-месяц, дядя Боба и Лучкова — женщина, которая была с детской коляской в Курске. Они сидели в комнате за овальным столом. Человек-месяц сцепил руки в замок и возглавлял стол. Правда, только с одной его стороны. С другой, таким же образом расположив руки, если это можно было назвать руками, находился некто.

Это было темно-серое, гладкокожее существо, не имевшее плеч. Туловище просто сужалось к голове, переходя в тонкую, довольно длинную шею. Дальше была голова ящерицы с явно зубастым ртом, серповидными ушными отверстиями и лишь каким-то намеком на глаза.

Еще одна такая же ящерица сидела спиной к объективу, и можно было хорошо рассмотреть всю ее конструкцию. Веретенообразное тело заканчивалось узким хвостом, который свисал со стула и кончиком уютно расположился на полу.

Под потолком висела лампа, накрытая плоским конусом, но черно-белое фото было освещено, конечно, не этой лампой, а дуговой фотовспышкой.

Вся обстановка напоминала обыкновенное совещание научных работников: на столе лежат бумаги, стоит какой-то прибор. Композиция походила на картину Винсента Ван Гога «Едоки картофеля».

В папке было еще одно фото, групповое позирование. Вероятно, снимал дядя Боба, потому что его уже не было среди фигур, зато появился другой персонаж, тот, кто делал первый снимок. В нем Свят без труда узнал Грановского — человека, который приходил за ним в школу, который умер позже других, своей смертью, в теплой постели, в окружении заботливых потомков.

Обе ящерицы теперь стояли по краям, было ясно, что ростом они гораздо больше людей. В центре, между Человеком-месяцем и Грановским, стояла Лучкова. В ее руках поблескивал странный прибор, здесь он был виден лучше.

Размером с небольшой арбуз. Круглый. Верхняя часть как будто срезана, на ней, словно и впрямь арбузные косточки — разного рода мелкие рычажки и кнопки. Это мог быть приемник-передатчик, либо некое медицинское устройство. Но вряд ли оно имело какое-либо отношение к нашему миру, к людям, к Земле.

Они находились на огромной глубине под землей. Лифт, доставивший их сюда, исчез, растворился в камне стен и потолка. И где-то здесь, совсем рядом, были эти существа. Рудокопы. Которые убивали людей.

— Что будем делать? — спросила Настя, перейдя на шепот, что было просто инстинктом и совершенно бессмысленно здесь и теперь.

Ясно, что и она подумала о том же. Теперь им уже было не до поиска.

— Может быть, отсюда есть какой-то выход. Вентиляционная шахта или что-то в этом роде. Здесь оставаться нельзя. Если этот птицелов заманил нас сюда, то как раз в эту точку и должны за нами прийти.

В папке белел еще один лист. Свят взял его, повертел, не сразу сообразив, что это схема окружающих штолен. Впрочем, штольня, по определению — горная выработка, туннель, проделанный в рудоносном пласте. Здесь, на этой глубине, никто ничего не вырабатывал: смысл всех этих ходов был каким-то другим... Туннели овального сечения не были предназначены для людей, вероятно, по ним было удобно перемещаться существам, запечатленным на фотографиях. Не дилетанты, как он подумал сначала, а нелюди. То же и круглые залы: людям не свойственно строить помещения подобной формы. Зал, в котором они находились, был обозначен крестом. Другой такой же крест стоял на краю листа, к нему вела линия со стрелками.

— Но мы же не пойдем туда? — с опаской спросила Настя.

Свят внимательно рассмотрел листок.

— Пойдем, — сказал он. — Только не этим путем. Здесь видны и другие возможности попасть туда.

— Ты уверен, что нам надо туда?

— Думаю, что да. Возможно, это и есть подземное кладбище. Надо бы просто взглянуть на него, а затем искать выход из этой жары. Ты как, кстати?

Настя повела плечом.

— Да переношу пока. Я вообще-то очень люблю сауну.

Температура здесь была ненамного ниже, чем в сухой финской бане.

— Детский лабиринт из психологического практикума журнала «Наука и жизнь», — пробормотал Свят.

— Я не читаю этот журнал, — сказала Настя.

— Девчонкам оно и не надо, — Свят говорил автоматически, углубившись в план лабиринта, который был все-таки далеко не детским, состоял из множества параллельных тупиковых ходов непонятного назначения.

Он достал огрызок карандаша, который, несмотря на всю электронику, всегда носил в заднем кармане джинсов, и прочертил на плане новую линию.

— Так и пойдем.

Коридор был освещен не какими-либо фонарями: его изогнутый потолок люминесцировал, причем светился только на том участке, по которому они шли.

— Дьявольская технология, — сказал Свят. — Ничего земного. И лифт выдал их с головой. Этой маленькой зубастой головой...

— Я пытаюсь понять. Почему лифт преобразился прямо на наших глазах?

— Нет, не на глазах. Ты разве видела, как он превращался?

— Нет. Просто один раз посмотрела — старый деревянный лифт. Другой — этот стеклянный.

— Тут одно из двух. Либо лифт всегда был таким, но они что-то сделали у нас внутри, в наших мозгах, либо он на самом деле трансформировался.

— Разве такое возможно?

— Да вполне. Если эта цивилизация владеет нанотехнологиями, то они могут превращать что угодно во что угодно.

— Не поверю!

— Да я объясню. Помнишь кубик Рубика?

— Конечно: игралась с ним, только без особого успеха.

— Но ведь хоть одну грань ты могла выстроить?

— Даже три.

— Тут то же самое, только на уровне молекул или даже атомов. Теоретически можно задать программу, чтобы частицы вещества перераспределились в заданном порядке. Так можно телегу превратить в автомобиль и наоборот.

— А зачем был нужен этот трюк?

— Думаю, просто в целях экономии энергии. Обычный вид лифта действительно хай-тек, из какого-то прозрачного материала. Не обязательно из стекла. Но для того чтобы имитировать деревянный и раньше времени нас не пугать, требуется энергия, очень даже значительная. Когда мы оказались внизу и не могли уже причинить никакого беспокойства, например, застрелить Илью, этому скоростному подъемнику уже не надо было притворяться старым добрым лифтом.

Свят вдруг замолчал: странная мысль пришла ему в голову.

— Эти господа просчитались, между прочим, — задумчиво проговорил он. — Старого доброго лифта в шахте также не могло быть. И это о многом говорит. О том, что они не слишком-то владеют информацией о нас.

— Да кто они такие?

— Рудокопы, — усмехнулся Свят. — Все, что мы о них знаем. И они были в шахте по крайней мере пятьдесят последних лет.

Коридор раздваивался. Свят сверился с планом и повернул направо. Новый коридор ничем не отличался от предыдущего. Потолок услужливо налился светом.

— Я все понял! — вдруг сказал Свят, уже чувствуя, но не в силах сформулировать свою идею. — Рудокопы есть и рудокопов нет. Мы имеем дело с двойным подлогом. Человек-месяц, в официальной своей ипостаси, трудился хирургом, так?

Настя кивнула. Было ясно, что она еще не понимает того, о чем догадался Свят.

— Карлики промышляли кроликами и курами. Когда твой отец подстрелил одного, то тайное стало явным. Человек-месяц сразу понял, что может извлечь выгоду из задумки карликов. Поэтому он и не стал заявлять в милицию, что поймал мистификаторов. И уж конечно, карлики были нужны не для того, чтобы пугать ими членов банды. Маленькому Илье он их и вправду показал, как мы видели на фото. Но взрослые знали настоящих рудокопов. Смысл карликов был совсем в другом. Они должны были продолжать свое дело, в то время как банда продолжала свое.

— Какая же в этом была выгода? — удивилась Настя. — Вовсе наоборот: ведь карлики имитировали рудокопов, умножая тем самым количество их реальных визитов на поверхность.

— То-то и оно! Это была гениальная идея. Люди на самом деле видели ящеров, настоящих. Это вызывало беспокойство властей. Кто-то выступил с предложением исследовать на эту тему шахту. И тогда Человек-месяц приказал карликам саморазоблачиться. Это изначально и входило в его план. Карликов поймали и посадили за мелкое воровство. Это было совсем другое дело. Никто не мог связать его с убийствами людей. Зато прекратились поиски инопланетян. Что и было нужно.

Увлеченные разговором, они не заметили, как промахнулись и прошли мимо очередного овального коридора, куда следовало свернуть. Свят остановился, заглянул в план.

— Точно. Нам надо назад и налево.

— Постой-ка! — Настя вглядывалась в глубь коридора. — Я вижу что-то.

Действительно: впереди было Т-образное разветвление, и там, в поперечном коридоре, тускло поблескивал какой-то предмет, похожий на воткнутое в пол копье.

— Давай-ка посмотрим, что это такое, и вернемся, — предложила она.

— Давай, только быстро. Дело в том, — Свят показал Насте план, — что тот коридор расположен как раз на пути, который начертал Илья.

Они быстрым шагом дошли до развилки. По мере того как возбуждаемый ими свет двигался вдоль коридора, странный предмет вдали приобретал все более знакомые очертания.

Это была труба, по диаметру как водопроводная, стоящая наискось, кверху загнутая и упирающаяся в стену. Впрочем, неизвестно, полая это труба или штырь. Важным было то, из чего труба выходила, точнее — что было нанизано на эту трубу.

Коза. Белая, с черными пятнышками на шерсти. Штырь выходил из ее груди. Лапки обвивали штырь, будто бы коза перед смертью старалась его вытащить. Голова животного была задрана и подбородком упиралась в штырь. Глаза плотно сомкнуты.

— Еще мумия! — сказала Настя.

— И не одна, — добавил Свят, первым выйдя в этот поперечный коридор и быстро оглядевшись по сторонам.

Зрелище было отвратительное. Весь коридор по обеим его стенам был занят мертвыми животными.

Свят рассмотрел план.

— Знаешь, мы можем пройти этим коридором немного вперед, затем свернуть и снова попасть на наш маршрут.

— Мне не очень хочется на это смотреть.

— А ты не смотри. Я хочу кое-что проверить.

Они медленно двинулись мимо причудливых мумий. Это уже не девятнадцатый век с его текущими стеклами и латунными табличками. Все образцы выглядят стерильными, какие-либо запахи отсутствуют. Преодолев отвращение, Свят прикоснулся к холке крупного серого пуделя. Шерсть как шерсть. Способ консервации трупов был непостижим, но не возникало никакого сомнения, что серебристые штыри, которые их пронзали, имеют к этому прямое отношение. Все звери держались за эти штыри лапками, птицы же просто висели на них. Куры, утки, гуси, индейки. Какой-то системы в этой коллекции не прослеживалось, но часто животные были расположены по родовому признаку: самец, самка, детеныш. Вдали, среди мелкого домашнего скота возвышалось что-то темное, крупное. Когда они подошли, то потолок услужливо осветил корову, а за ней — быка. Рядом из стены торчал голый штырь. Теперь можно было понять, что это все-таки трубка. Она сужалась, превращаясь в трехгранное острие с тремя косыми отверстиями, вроде как у иглы для инъекций. Какого рода инъекции получили эти животные? Три отверстия, скорее всего, три разных канала в стержне. Или наоборот — через трубки из них высосали кровь... Да, вероятнее всего. Высосали из трупов жидкость, затем заполнили какими-то растворами, которые и привели к мумифицированию. И высасывали-то из живых, иначе бы кровь загустела. Вот почему все они, как один, хватались за эту трубу, пытаясь вытащить ее из себя на последнем дыхании... Свят вдруг отчетливо понял, что подобное произошло с его отцом и матерью. Изуверы-люди парализовали их своими бластерами. Доставили сюда — живых. Отдали ящерицам. От этой мысли можно свихнуться. А если поймают их? Сейчас?

Свят еще раз осмотрел этот пустой штырь. Зачем он тут? Почему на него не надето никакое животное?

— Здесь явно не хватает теленка, — подала вдруг голос Настя, тоже с тревогой рассматривавшая гигантский шприц.

Теленка! Вот и решение...

От этой мысли Свят почувствовал холод внутри, несмотря на ужасающую жару в туннеле. Где-то в этих коридорах также висят на штырях их родители, и также торчат рядом с ними пустые штыри.

Они всю жизнь искали их. Они их нашли. Они заманили их сюда. Святу вдруг открылась вся история, с начала и до конца, будто зажегся в голове фонарь и осветил, как это часто с ним случалось, будущую статью.

Коллекция предполагала состав особей в виде целых семей. Корову угнать удалось, быка, как ни странно, тоже. А вот с теленком получился прокол. От слова «прокол» Свята передернуло... Только не говорить Насте об этой догадке. Он покосился на нее. Настя смотрела на него исподлобья, растирая двумя пальцами локон.

— Вот для чего они искали нас, — тихо сказала она.

— Ну, это поспешный вывод... — пробурчал Свят.

На сей раз он не радовался ее проницательности.

— Теленка, наверное, закололи хозяева, и им не удалось добавить его в коллекцию. А нас с тобой — через столько лет — удалось.

Свят крепко взял женщину за руку.

— Мы им не дадимся. У нас есть схема этого подземного сооружения. Обойдем его до последнего уголка. В системе должна быть вентиляция. Иначе просто не может быть: мы не смогли бы здесь дышать. Вентиляция — это какой-то тоннель, ведущий на поверхность. Мы выберемся отсюда!

— Только давай поскорее сойдем с маршрута Ильи. Что ты хотел здесь проверить?

— Это уже не важно, — сказал Свят.

— И все же? Неужто ты что-то скрываешь от меня?

— Да нет, чепуха. Просто, я думал найти свою кошку.

Сверившись с планом, Свят быстро вывел Настю на прежний путь. Теперь их задача изменилась: они стали прочесывать коридоры зигзагами, внимательно осматривая стены и потолок. Свят останавливался и, облизав палец, словно матрос на вахте, пытался уловить внутренний ветер.

Только теперь он рассмотрел внимательно материал, из которого были сделаны туннели, и задумался над способом их производства. Это было похоже на литье из бетона: на Земле уже давно возводили стены зданий, отливая их в пластиковых формах вместо деревянной опалубки, так, что не было видно никаких швов. Поселение годы такой метод перешел из промышленного и в коттеджное строительство, о чем Свят как-то писал в своем журнале... Сейчас ему казалось, что и Москва, и его работа, и весь верхний мир — нечто нереальное, незначительное и ненужное, что он всегда надеялся и даже знал, что создан для чего-то особого, и оно, это особое, самое главное, вот-вот откроется ему.

Свят положил руку на стену и тут же отдернул ее. Это было немыслимо: стена на ощупь казалась холодной. Кроме того, она была упругой. Но отнюдь не секреты внеземных технологий волновали Свята в данный момент. Стена была пористой. Свят понял, что никаких вентиляционных шахт они не найдут. Эти тоннели не только освещались при помощи их покрытия, но и проветривались.

Свят принял решение, но ничего не сказал Насте. Остается одно: идти к месту, отмеченному Ильей. По здравом размышлении, это не могло быть местом, где их ждут. Эти существа — исконные подземные жители или инопланетные гости, обосновавшиеся здесь, устроившие себе надежное убежище с лифтом-трансформером, — могли встретить их в любой точке лабиринта, хотя бы просто у дверей лифта. Крест мог обозначать только подземное кладбище — конечную цель их путешествия. Еще одна странная мысль пришла Святу в голову: что, если Илья вернется? Просто он дал им возможность самим увидеть место погребения родителей. Иначе непонятно, зачем он подсунул им план.

Позже Свят удивлялся, что правильным оказались все три его догадки: и то, что у креста их ждали, и то, что Илья вернется, и то, что крест — подземное кладбище.

Коридоры вели все глубже под землю: они были наклонные, а порой прерывались длинными пологими лестницами-пандусами. Ступени были также наклонными, метра три длиной и высотой несколько большей, чем предусматривает человеческий стандарт строительства. Ступеням пола соответствовали ступени потолка, на одной из потолочных ступеней Свят заметил надпись. Он остановился, чтобы ее разглядеть.

— Иероглифы! — воскликнула Настя.

— Нет, — сказал Свят. — Скорее, буквы.

— Почему ты так уверен, что это буквы, а не иероглифы?

— Посмотри внимательно. Знаки часто повторяются. Это явно буквы.

— Не понимаю... Ну и что, если повторяются?

— Сама рассуди. Иероглиф обозначает предмет или явление, целое слово, например — «камень». Не может же в одной фразе пять раз повторяться «камень»! Это буквы. Но ни одной, похожей на какой-либо наш алфавит.

— А почему тебя удивляет, что не похожи?

— Не удивляет, а озадачивает. Если бы эта цивилизация развивалась на Земле, то их символы должны были бы иметь что-то общее с нашими. Это колонизаторы или, скорее, исследователи.

— Ага! — с иронией воскликнула Настя. — Ученые. Жрецы науки, мать их... Вот бы их собственных матерей и отцов — так! Во имя чертовой науки.

Она вдруг нахмурилась, внимательно вгляделась в надпись.

— Я видела эти буквы!

— Где? — удивился Свят.

— В кино. Был какой-то фильм о пещерных людях. Тактам были наскальные рисунки. А рядом — похожие знаки.

— Точно?

— Я хоть и физкультуру преподаю, но зрительная память у меня хорошая. Наверное, как раз потому, что учительница. Много помню лиц...

Настя прикрыла глаза, задумавшись. Свят понял, что она думает о том же, о чем и он несколько минут назад: о земной жизни, своем прошлом, о бессмысленности всего сущего перед лицом самой смерти.

— Если так, — сказал он, — если ты точно видела эти знаки, то тогда совсем другое дело. Тогда это не инопланетная цивилизация.

— А кто же?

— Коренные жители Земли.

— А мы кто — инопланетяне?

— Возможно. Но это не имеет значения. Для нас с тобой, сейчас.

Свят глянул на надпись.

— Может быть, это просто означает: не курить, не сорить или что-то в этом роде, — проговорил он.

— Или «Здесь был Микола».

Они уже могли шутить. Несмотря на жару, возраставшую с глубиной, да и вообще — на ситуацию, они оба вдруг ощутили прилив сил. Вот что значит разрядка. Для этого люди и придумали юмор.

Они двинулись дальше, спускаясь по пандусам-лестницам уже в самое пекло. Свят изнемогал: пот градом катился по всему телу, комбинезон промок насквозь. Настя, похоже, даже не замечала жары, лишь вспыхивали, поблескивая, ее щеки, когда озарялся люминесцентный потолок. Свят уже выпил всю свою воду, а Настя сгрызла печенье.

— Потому и мокрый, что много пьешь, — проворчала она.

Настя достала бутылочку и протянула ему. Он отдал ей печенье. Этот обмен развеселил обоих...

Вот и зал, обозначенный крестом. Они вышли на его середину и огляделись. Свят повернулся на месте и, покачивая пальцем, сосчитал овальные проходы, ведущие отсюда во все стороны. Их было восемь, все абсолютно одинаковые. Он слишком поздно понял, что теперь уже не может сообразить, из какого прохода они вышли.

— Мы заблудились! — воскликнула Настя.

— Это не важно, — пробормотал Свят, чувствуя стыд от своей оплошности. — Достаточно будет войти в любой туннель и сравнить его с планом. Вот, например, этот, — он ткнул пальцем в план. — Он длинный и прямой, словно дорога. А на плане только один такой туннель, все остальные сразу сворачивают. Найдем этот длинный и снова обретем ориентацию.

Свят повел Настю в ближайший туннель. Да, это оказался он — длинный, прямой туннель. Положение на плане было найдено, но это уже не имело значения.

— Мертвые с косами стоят, — сдавленным шепотом проговорила Настя.

Так это и выглядело. Надетые на штыри, которые были загнуты сверху и уходили в потолок, вдоль стен стояли трупы. Мумии. Именно эту картину и видел дядя Боба, именно она и свела его с ума, именно ее, в искаженной проекции увидели миллионы советских зрителей.

— И тишина... — проговорил Свят.

Настя круто развернулась.

— Я не пойду в этот ужас!

— Я тоже не очень-то хочу, но мы пришли сюда... Как раз для того, чтобы...

Свят не договорил, прислушался. Нет, вовсе не тишина. Откуда-то доносились мерные звуки, будто кто-то шлепал ребенка. Свят не сразу догадался, что это шаги. Тяжелая поступь крупных плоских лап.

Он схватил Настю за руку и увлек ее сначала в круглый зал, потом — в один из коридоров. Добежав до первого разветвления, они свернули в боковой туннель. Свят остановился, приложил палец к губам. Шаги теперь стучали чаще, наперебой. Вероятно, двое или больше существ, которые до сих пор шли, ступая в ногу, бросились в погоню. Святу открылась простая истина: да, крест на карте действительно обозначал место, где их должны были поймать. Вероятно, там, куда спустился лифт, было слишком холодно для подземных жителей, и они предписали Илье привести пленников сюда, в более глубокую часть подземелья, где температура значительно выше.

Свят глянул карту. Коридор, в котором они находились, соответствовал одному из обозначенных. Отсюда была возможность двигаться назад, вверх, в менее жаркую область. Надежды на то, что преследователей остановит температура, было мало, но выбора не оставалось. Они побежали наверх, Свят быстро запыхался, Настя торопила его, двигаясь впереди.

Внезапно гладкие стены закончились, они попали в необработанный участок, и здесь было темно. Вот и пригодились фонарики на шахтерских касках. Шаря по стенам мутным галогеновым пятном, Свят понял, каким способом были созданы эти подземные проходы: их вырезали при помощи каких-то округлых ножей. Но куда же девался выбранный грунт? Вскоре подземный мир предоставил ответ и на этот вопрос. На полу коридора стали попадаться прозрачные шары, заполненные выбранной породой.

— Потрясающая технология! — воскликнул Свят, рассмотрев один такой шар.

Они уже отбежали достаточно далеко, чтобы можно было остановиться и перевести дух. Шлепающих шагов не было слышно.

— Я ничего не понимаю! — сказала Настя. — Шары заполнены землей. И что?

— Шар сам прогрызает полость в породе! — воскликнул Свят. — шар образуется здесь из какого-то изначального полуфабриката. Прилипает к стене, растет, твердеет, заполняется грунтом и скатывается.

Они шли, огибая эти шары, которые были разных размеров, самые крупные — до метра в диаметре. Свят понял теперь, почему коридоры имели такие полы, в виде вогнутых желобов. Это было вовсе не для удобства передвижения здешних жителей, а для того, чтобы катить эти шары. Впрочем, возможно, они сами и катились, куда надо. Он думал о смысле этого лабиринта, а у него не было никакого смысла. Это были просто катакомбы, и вправду штольни для добычи породы, возможно, давно заброшенные...

— А ведь они не заботились о крепеже стен, — проговорил Свят. — Это и не нужно, если тут работает автоматика.

Двигаться дальше было попросту опасно, но и возвращаться назад, чтобы попасть прямо в эти трехпалые лапы, также нельзя. План Ильи был уже бесполезен, они давно вышли за его пределы. Коридор перед ними разделялся сразу на четыре ветки.

— Придется идти наугад, — сказал Свят.

— Так и пойдем! Например, направо, — сказала Настя и тотчас свернула в ближайшую штольню.

— Стой, Настя! — успел крикнуть он и тут же услышал грохот.

Он бросился в темноту, споткнулся о камень или шар, упал, луч фонаря на мгновенье высветил Настю, ее ноги в серо-зеленом комбинезоне, который, хоть мешковатый и уже грязный, не смог скрыть стройность этих ног... Больше он ничего не помнил, пока не пришел в себя под обломками.

Свят очнулся в полной темноте, в тишине, не понимая, как он оказался здесь, да и не сразу сообразив, что это вообще такое — здесь. Может быть, это — просто-напросто смерть. Они все-таки добрались до него. Более чем через сорок пять лет с того дня, когда все это началось... Нет, это не они добрались до него, а он — до них. Разгребая породу, он звал Настю, чуть не плача от бессилия. Выбрался. Освободил безжизненное тело, стараясь не смотреть на то, что осталось от ее лица. Сидел над нею, обхватив голову руками, раскачиваясь. Что-то подобное он видел в кино... Нет, не надо уподобляться каким-то выдуманным персонажам. Что он может сделать? Похоронить ее здесь? Он поднял голову, вслушиваясь в ровный гул шахты. Где-то на самой дальней ноте ясно различил шлепающие шаги. Встал во весь рост и закричал в темноту:

— Я здесь! Мы — здесь! Я не боюсь вас, слышите?

На фоне овального проема возникли силуэты с длинными шеями. Свят вскинул пистолет, чувствуя, как съеживается кожа на голове и волосок отделяется от волоска. Это не страшно, подумал он. Что бы ни случилось, это не страшнее смерти.

Собственная мысль успокоила его, и вставшие дыбом волосы вернулись на место.

— Вы меня, конечно, убьете, — громко сказал Свят. — Но живым я вам не дамся. И двух-трех также отправлю к вашему крокодильему богу. Так что выбирайте, кто пойдет к нему первым.

Одно омерзительное создание уже стояло метрах в пяти от него, часто постукивая хвостом об пол. Свят выстрелил. Оглушительный грохот отразился от стен. Пуля попала ящеру в грудь. Вернее, отскочила от его груди. Свят выстрелил еще, потом еще, и стрелял, пока не кончилась обойма. То в одного, то в другого из крайних, а они, казалось, спокойно ждали, когда он закончит свой эксперимент. Нажав в очередной раз на спуск, он услышал лишь сухой щелчок. Обойма Вальтера закончилась. Свят было хотел вставить запасную, но передумал и сунул оружие в кобуру. Тут же, как по команде, два существа приблизились к нему и схватили за руки с обеих сторон. Прикосновение было отвратительным, словно он наткнулся на слизняка. От ящеров исходил терпкий запах лакрицы. Раздался короткий звон — знакомый, но очень уж неуместный в этих условиях звук. Свят посмотрел на свои руки, чем-то сдавленные. На его запястьях теперь красовались наручники — самые обыкновенные, земные, какие можно купить в оружейном магазине. Трехпалая лапа мягко подтолкнула его в спину.

— Я никуда не пойду! — вскричал Свят. — Со мной женщина. Ее надо похоронить.

Ящеры молчали. Свят не знал, слышат ли они его, не говоря уж о понимании. Вскоре он убедился, что они и так не собираются бросать тело здесь. Одно из чудовищ легко подняло Настю на руки. Свята опять мягко, но настойчиво подтолкнули в спину. Сопротивляться было бессмысленно.

Процессия из пяти ящеров и человека двинулась по туннелю. Свят успел рассмотреть тех двух, в которых он стрелял. Пули не причинили им ни малейшего вреда. Словно во сне. Ни царапины. Дело было, скорее всего, не в крепкой как броня коже, а в какой-то энергетической защите, в том, что фантасты называют силовым полем. Свят вспомнил слова Ильи о бесполезности оружия...

Вдруг ящер, который шел перед ним, замешкался, протянул не глядя длинную лапу и легко отколупнул от стены кусок породы, будто срубил геологическим молотком. Свят не успел удивиться этой необыкновенной для живого существа силе, как оно, это существо, совершило еще более странное действие: приоткрыло свою зубастую пасть и бросило туда добытый камень. Послышался хруст, от которого у Свята заныла челюсть. Некая догадка пришла ему в голову, но тут новое подземное волшебство спутало все его мысли.

Они уже шли по овальному коридору с гладкими стенами. Передний ящер остановился и положил лапу на стену. Тут же раздался скрип, действующий на нервы, словно куски пенопласта, которые скребут друг о друга, и стена раздвинулась. Ящер спокойно шагнул в этот проход, идущий за ним — тоже. Следующим был Свят. Ему ничего больше не оставалось, как свернуть за своими стражами.

Здесь все было иначе. Коридоры шире, да и освещены постоянно, а не по мере движения идущего. Углы между полом, потолком и стенами были также закруглены, и это скорее являлось следствием технологии строительства: Свят уже понял, рассмотрев сопряжение стены и необработанной штольни, что эта оболочка просто выращивается на месте.

Ящер провел по стене лапой и материализовал дверь. Другой — тот, кто шел сзади, — мягко, но опять же мерзко втолкнул Свята в проем, откуда веяло свежестью. Уж не образовалось ли это помещение с кондиционированным воздухом прямо сейчас, как и дверь, подумал Свят, но тут же отказался от этой, отнюдь не фантастической версии, потому что внутри подземной камеры сидел Илья.

Также в наручниках. Тут же потряс ими в приветствии, весело звякнув металлом о металл.

— А где Анастасия? — спросил он.

— Она сейчас в другом месте, — ответил Свят, вдруг подумав, что, возможно, и не солгал, что, может быть, запредельная жизнь существует, что — как знать, как знать? — он еще встретит ее, где-нибудь там... И, похоже, совсем уже скоро.

Впрочем, к чему же сейчас лукавить с этим Ильей? Свят оглядел помещение: обыкновенные кровати, стулья и стол. Довольно дорогого образца: из чистой древесины. Дверь исчезла за его спиной, едва он вошел.

— Она мертва, — спокойно сказал он, вытирая платком остатки пота со лба. — И виноват в этом именно ты.

Он в нескольких словах рассказал о том, что с ними произошло, а в ответ получил всю историю Ильи, с самого ее начала, теперь уже правду.

Когда маленький Илья ловил птиц, он на самом деле не знал, что происходит, для чего это нужно. Человек, который заказывал птиц и платил за них, был другом отца, и фамилия его была Грановский. Впрочем, Грановским он стал гораздо позже, а тогда Илья звал его «дядя Егор».

Отца арестовали, затем он погиб. Илья даже и не догадывался о том, чем он занимался. Как-то раз, после дневного сна, малыш вышел во двор и обнаружил отца в обществе двух зубастых нелюдей. Много позже он узнал, что это были всего лишь переодетые карлики, и в тот момент они как раз демонстрировали свои костюмы. Илья очень испугался, бросился к отцу, тот схватил его на руки. Эту сцену и сфотографировала из окна сестра.

Мать Ильи умерла при родах, лишь успев произвести его на свет. Воспитывала его старшая сестра, потому что отца он не видел порой по нескольку дней: он уходил рано, возвращался поздно, Илья засыпал, так и не дождавшись его.

Когда Илья вырос, к нему неожиданно пришел Грановский — дядя Егор, о котором он к тому времени и забыл. Тогда и появились настоящие рудокопы. Сестра уже уехала за границу. Илье были предложены большие деньги, с одной стороны, с другой — они шантажировали его.

Илья должен был служить рудокопам. Похищать людей и животных уже не было надобности: коллекция была в основном создана. Задачей Ильи было приносить рудокопам компьютеры и прочие устройства современных технологий, предметы быта, книги и фильмы. Сверхзадача: найти Свята и других людей, которые были упущены группой отца.

Рудокопы обещали освободить его от этой странной службы, если он поможет им завершить коллекцию. Щедро вознаградить напоследок. Но он не верил, что его отпустят, что вообще оставят в живых. Он видел коллекцию. Она снилась ему по ночам. Он был уверен, что когда-нибудь частью коллекции сделают и его. Зачем нужна была эта коллекция, ему не говорили. Рудокопы вообще крайне редко говорили с ним. У Ильи сложилось впечатление, что техникой речи вообще владела далеко не каждая особь. И еще ему казалось, что за рудокопами стоит кто-то еще...

Однажды ему в нескольких словах поведали историю народа Лори. Глубоко внутри вся наша земля населена маленькими чудовищами. Это потомки динозавров, их развившаяся разумная ветвь. Когда миллионы лет назад на Земле произошла катастрофа, поверхность планеты долгое время была мертвой. Восстанавливалась она упорно, но медленно. В то же время в подземных пустотах развивалась бурная жизнь. Мелкие особи динозавров, спасшиеся от метеорного огня, и основали племя так называемых рудокопов.

Илья прочесывал интернет. Он нашел Свята и даже Настю, которую давно считали погибшей. За Настю ему выдали что-то вроде премии: почти полукилограммовый золотой самородок. Илья взломал электронный ящик Свята, уплатив за это пресловутому сыскному агентству в Киеве. Теперь его задачей было доставить их в шахту. Место встречи он знал — метро «Петровка». Нанял людей из того же агентства, но попытка провалилась.

Узнав от сестры, что Свят и Настя сейчас в поселке, он разработал план птицелова. Выдал ложную информацию, основываясь на известных фактах о карликах. Заманил их в шахту. Бросил, оставив им фото и копию договора.

— Всучать вам копию договора, конечно, было наивно с моей стороны, — закончил свою историю Илья. — Но других документов у меня просто нет.

— А план зачем оставил? — спросил Свят.

— Просто торопился. Это был мой план, для меня, для памяти.

— Теперь-то ты, я надеюсь, говоришь правду?

Илья поднял руки, позвенел браслетами.

— Мы оба их пленники. Мне больше незачем врать. Много лет я регулярно спускался в шахту. Мне поручали всяческие дела. Рудокопов интересуют все мелочи верхней жизни. Сами они не могут выйти наружу.

— Почему же мы можем жить и дышать здесь, в этой жаре, а они на поверхности — нет?

— Дело не в возможности существования. Порой они поднимаются наверх, одевшись потеплее.

Свят невольно улыбнулся, представив ящера в шубе и ушанке.

— Но дело не в этом. Однажды одного из них поймали. Вернее, убили. Труп препарировали. Ученые были шокированы, возникла версия об инопланетянах.

— Это случилось в Америке, в конце сороковых?

— Да. Там на самом деле была авария метеозонда. Но одно событие наложилось на другое.

— Но ведь там препарировали не ящеров, а каких-то гуманоидов.

— Пленка была подделкой. В общем, они не могут рисковать. Свое существование они держат в строжайшей тайне от нас и готовы пойти на все, чтобы его скрыть.

Свят молча смотрел на Илью, поскольку тот замолчал и, казалось, колебался.

— На все! — наконец сказал он. — Вы понимаете, что это значит?

— Пожалуй.

— Теперь вы понимаете, что я не мог отказать ни одному из их предложений?

— Почему же? Просто перестать спускаться в шахту. Просто забыть об их существовании.

— Нет. Потому что они держали в заложниках мою сестру.

Свят с удивлением воззрился на Илью.

— Значит... Все эти годы... Твоя сестра была вовсе не за границей?

Илья, глядя в глаза Свята, вероятно, наполненные ужасом, вдруг расхохотался, запрокинув голову.

— Все это время Анна жила в шахте?! — вскричал Свят.

Илья достал платок и промокнул глаза.

— Моя сестра, — успокоившись, сказал он, — вот уже двадцать лет живет в городе Эссен, Рейн-Вестфалия. Там расположена знаменитая на весь мир старая угольная шахта Цольферайн. Несмотря на то что она вдоль и поперек исхожена туристами, там, как и в нашем Верблюде, существует потайной ход в подземный мир. Мне ясно дали понять, что я никак не могу прекратить сотрудничество с ними. Да и зачем мне это, впрочем? — Голос Ильи вдруг стал тонким, дрожащим. — Эти зубастые ребята хорошо платили.

— Так вот оно что! — воскликнул Свят. — Дело-то вовсе не в сестре, а в деньгах.

— И в сестре тоже! Я, между прочим, смалодушничал в лифте, мне пришла бредовая идея убежать. Сейчас, когда сестра здесь, мы могли бы исчезнуть оба. Забились бы в какую-нибудь глушь, украинскую или российскую, сменили имена. Вы ведь всю жизнь так прожили, и мы бы смогли.

— Но почему ты не сделал этого раньше? С твоими деньгами ты бы давно мог вытащить из сети и себя, и сестру.

— Ничего вы не понимаете. Динозавры гораздо умнее вас...

— Это не динозавры, — вдруг с непонятной самому себе уверенностью перебил Свят. — Потомки динозавров выглядели бы как-то иначе.

— Как — иначе?

— Я не могу объяснить. Просто у меня другой образ в голове... Впрочем, можем и дальше называть их ящерами, рудокопами и тому подобное. Просто за неимением другого слова.

— Во всяком случае, они не насыпали мне полную ванну алмазов. Они платят небольшими порциями. С полной ванной алмазов я бы нашел хорошее убежище и для себя, и для сестры. И никаких рудокопов до конца наших дней. Но мне приходится работать, а их деньги только поддерживают мой бизнес. Думаете, я бы смог заниматься производством в наших условиях без дотации? Я, видите ли, не родственник какого-нибудь чиновника, а простой потомок врага народа. Из династии шахтеров, так сказать, — усмехнулся он, и Свят невольно поддержал его улыбкой, поскольку применительно к русским фабрикантам, шахтовладельцам, это словосочетание звучало и впрямь смехотворно.

— Я не пойму, — сказал он, — неужели они просто продолжают дело твоего прадеда-таксидермиста?

— Вы же видели то, что осталось от кунсткамеры. Чучела животных. Я полагаю, что прадед таким же образом сотрудничал с рудокопами, как дед, отец, как и я сам.

— Ах, суки! А не сделать ли нам наоборот? — вдруг выругался Свят, не отдавая себе отчета: то ли он шутит мрачно, то ли с ним вообще истерика... — Не понастроить ли в наших городах музеев, не таскать ли местную флору и фауну, набивать чучела из ящеров? И из того, что у них считается курами и кроликами?

— Не получится, — серьезно возразил Илья. — Их цивилизация старше нашей на десятки миллионов лет. И военного конфликта с нами они избегают не потому, что боятся, а потому, что не хотят уничтожить нас. Да и никаких кроликов у них нет.

— Честно говоря, — сказал Свят, также уже серьезно, — странная какая-то цивилизация. Они ведь ходят совершенно голые. В то же время — какие-то немыслимые технологии: двери закрываются без щелей, вещества меняют форму...

— Я сам над этим думал. И как-то раз один из рудокопов мне все объяснил. Я полюбопытствовал, а чем они тут питаются? И он ответил знаете что? Что-что вроде: «Да мать-земля кормит».

Свят вспомнил ящера, который запихнул себе в рот кусок породы. Вот уж действительно... Если они потомки динозавров, то каким это образом травоядные или хищные животные могли перейти на кремниевую пищу?

— Отсюда все вытекающие, — продолжал Илья. — Они живут в среде, которую сами и поглощают. Вся эта грандиозная система подземелий, опоясывающая планету, просто-напросто прогрызена. А поскольку у них нет проблемы с едой, то нет и всех остальных проблем, которые у нас происходят от производства и дележа. Грубо говоря, поэтому-то им и не нужны ни кролики, ни рок-звезды, ни ток-шоу.

После отменного ужина, состоявшего из горячей телятины на косточке, мелко нарезанного салата и хрустящей жареной картошки, Свят продолжал размышлять на эту тему. Все это просто вывернулось из стены и было совершенно настоящим, свежим: даже пучки зелени — укропа, петрушки и кинзы — казалось, были только что сорваны где-то в подземных оранжереях.

Впрочем, чего же тут удивительного? Ведь растительная или животная ткань тоже как будто бы синтезирует саму себя, произрастая на поверхности земли. Это значит, что для высокоразвитой цивилизации, способной управлять материей на уровне молекул и атомов, ничего не стоит создать и редис, и огурчик, и жареную телятину.

Подумать только! 1о, к чему мы сейчас едва подошли, нанотехнологии, для них столь же банальное дело, как для нас — добыча и переработка угля.

Свят пощупал одеяло, под которым лежал. Ткань показалась прохладной. Никогда прежде он не видел такой ткани. Она не нагрелась с тех пор, как он лег в постель, не приняла тепло его тела. И все окружающее внезапно приобрело для него совершенно иной смысл. Предметы только напоминают земные, но они отличаются от них, как кострище неандертальцев от микроволновой печи.

Как вообще живет такая цивилизация, как она развивалась? Ведь основного нашего элемента — борьбы за существование — у них просто не было.

Им не нужна еда, поскольку она есть повсюду. Следовательно, им не надо отнимать еду друг у друга, соответственно — и прочие материальные блага. Потому что у них просто нет материальных благ. Потому что они им просто не нужны.

Свят фантазировал об этой немыслимой цивилизации, представлял, какая культура может быть у рудокопов. Да и есть ли она у них вообще? Существуют ли у них религии, и нужны ли они им? Есть ли у них книги, газеты, занимаются ли они какими-нибудь играми, танцами, спортом?..

При слове «спорт» Свят подумал о Насте. А ведь мысль уже ушла на дальний план, поскольку мертвую не вернуть.

Милая моя красавица! Просто женщина, просто школьная учительница. Женщина, которую за последний месяц своей жизни он успел и полюбить, и потерять. Которую несколько раз брал за руку, например, помогая ей выйти из машины... С которой провел четыре ночи на расстоянии вытянутой руки. Которая навсегда так и осталась нетронутой мечтой.

С этими мыслями Свят и заснул. Снилось, будто он лежит в сырой полутемной комнате, вернее, даже в пещере, сложенной из черного гранита, а по стенам текут, искрясь от какого-то неясного света, узкие струи воды... Он проснулся, вновь увидел знакомую обстановку камеры с ее строгой и умеренной роскошью, услышал громкий, какой-то истерический храп Ильи и снова заснул, а пробуждение принесло событие настолько невозможное, что он чуть было не грохнулся на пол, когда осознал, что происходящее — не есть продолжение сна.

Дверь открылась, вернее сказать, появилась в стене, вошел, неся перед собой волну лакрицы, обыкновенный ящер, на которого Свят не обратил внимания, поскольку за ним шла, с удивлением поднимая голову и посматривая туда-сюда — Настя.

— Ага! — весело воскликнула она. — И этот тоже здесь. Какими судьбами, месяц ты наш ясный?

Илья, на которого смотрела Настя, показал ей свои наручники, позвенел ими. Ящер, уже собиравшийся уходить, остановился.

— Так тебя тоже поймали-арестовали! — с фальшивой жалостью воскликнула она, уже основательно перейдя с Ильей на ты. — Какая неожиданность...

— Они затормозили лифт на полпути. Очевидно, в их планы не входило, что один из нас откажется от здешнего гостеприимства.

Тем временем ящер подошел к Илье и ловко отомкнул браслеты. Свят так и не заметил, откуда появился в его лапе ключ.

— Между прочим, я и принес им эти вещицы с земли. Купил у знакомого бизнесмена пару.

Свят протянул руки ящеру, тот немедленно материализовал второй ключ. Наручники он как бы спрятал в карман, сделав вполне человеческое движение. Металлические изделия просто-напросто исчезли в его теле.

— Мы ведь всему этому уже не удивляемся, правда? — сказала Настя.

Свят неотрывно смотрел на нее, все еще не веря своим глазам.

— Как такое возможно?

Настя с удивлением воззрилась на него.

— Возможно — что?

Он вдруг понял: здесь может произойти все, что угодно. Понял также, что Настя даже и не знает, что была мертва.

— Но ведь вы, как мне известно... — начал было Илья, но Свят толкнул его в бок и быстро заговорил сам:

— Все ясно! Вчера они просто забыли снять с нас кандалы. Это значит...

— Что не такие уж они и умные, — закончила за него Настя.

— Эй! — обратился к ящеру Свят. — Бы можете говорить?

Ящер даже ухом не повел — можно было сказать, если бы у ящера были уши. Создание повернулось и пошло к стене, которая на секунду превратилась в дверь, пропустив его.

Илья, похоже, не понял жеста Свята и продолжал глядеть на Настю с изумлением:

— Вы... — произнес он, но Свят опять перебил его:

— Ты потеряла сознание, когда тебя завалило песком. Тебя ведь отнесли в здешний медпункт?

— Да, я очнулась на... Что-то вроде больничной палаты в реанимации. Очень похожей на ту, где я лежала в прошлом году, когда мне вырезали аппендицит. Сложный был случай: перитонит. Могла умереть!

Илья наконец понял, чего от него хотели, и больше не пытался говорить.

— Это из той же серии, что превращение лифта, — сказал Свят. — Они извлекли из твоей памяти обстановку и воссоздали ее.

— Точно! Мне все время казалось, что я лежу в той же самой палате.

Когда Настя очнулась, она и вправду подумала: что это за странный, длинный, такой настоящий сон ей приснился под общим наркозом, пока врачи боролись за ее жизнь? Мужчина, о котором она мечтала, — человек той же самой судьбы. Приключения в шахтерском поселке, чудо-ящеры-рудокопы, мертвые с косами из кино...

В голове стоял монотонный гул, она соображала с трудом, никак не могла собраться с мыслями. Выходит, что это был всего лишь сон под наркозом, то есть — наркотический бред. Вот он, оказывается, какой! Услышав шум, Настя повернула голову. За столом у стены сидела ящерица. Точно такая же, что были изображены на фото, а на столе лежал точно такой же (если не тот же самый) арбуз с черными кнопочками на срезе. Окрас ящерицы был почти идентичен цвету материи шахтерского комбинезона.

Настя почему-то сразу поняла, что это самка, или женщина — как ее назвать? Впрочем, ничего удивительного: она всегда отличала издали, не видя никаких признаков, кошек от котов, сучек от кобелей, даже безошибочно определяла самок и самцов среди черепах. Просто какое-то обостренное гендерное чутье: всегда различать своих.

— Не волнуйся, — сказала ящерица, — мы не причиним тебе вреда.

Существо действительно говорило женским голосом. Настя приподнялась на локтях и с изумлением рассматривала ящерицу.

— Разве вы не собираетесь сделать из нас мумии? — спросила она.

— Нет, отнюдь нет, — ответила серо-зеленая сиделка.

Настя была удивлена не тем, что ящерица вообще говорит, а тем, как она говорит. Ее рот при этом не открывался, ничто не шевелилось в ее «лице».

— Что такое эти мумии? Почему вы убили моих родителей?

— Я не могу сейчас тебе это сказать. Будь уверена в одном: никто здесь не умертвит ни тебя, ни твоего друга.

— Кто вы такие?

— Жители планеты Земля. Так же как и вы.

— Почему мы ничего не знаем о вас?

— Люди не знают многого из сущего. Но мы разделяем Землю на три части, в коих обитаем успешно и независимо.

— На три? — удивилась Настя.

— Да. Есть еще разумные резиденты океанских глубин. О них довольно скупые сведения — как у вас, так и у нас.

Настя подумала: еще и обитателей морских глубин ей не хватает!

— Есть и еще одна сила, — невозмутимо продолжала ящерица. — О ее сущности, ее опасности нам также ничего не известно.

Настя молча смотрела на ящерицу круглыми глазами. Та продолжала:

— Те, которые ходят к нам сверху. Летающие тарелки, каковые вы уже давно наблюдаете. Ни вы, ни мы не знаем, кто они. И чего от них ждать. Может быть, это готовится нападение. Они также зачем-то похищают людей и животных. Может быть, они делают то же самое, что и мы...

Настя указала пальцем в сторону своей собеседницы:

— Скажешь ли ты мне наконец, что и зачем делаете вы?

Ящерица не ответила. Что-то смущало в ее речи вообще. Мало того, что слова использовались как-то не так и не те... Говоря, ящерица поворачивалась, перемещалась, но голос ее звучал ровно, неподвижно... Настя вдруг поняла, что звуки доносятся из «арбуза». Над его кнопками (или чем еще были эти черные точки/) виднелось слабое колыхание, такое томящееся мерцание воздуха, словно над горбом улицы в жаркий день.

— Это что у вас за устройство на столе — переводчик?

Ей показалось, что ящерица ответила с каким-то смущением, удивительным для такого существа:

— Это создатель речи. Вы не имеете возможности слышать меня, почтенная. Этот прибор-арбуз, как вы его мысленно называете, как раз и доносит до вас мои сообщения.

— Мысленно? Вы читаете мои мысли?

— Отчасти.

— Самые сокровенные, тайные?

Настя почувствовала, что краснеет: коже лица стало жарко. Только теперь она поняла, что в комнате работает кондиционер, создавая человеческие условия.

— Мы не желаем быть посвященными в ваши тайны, — сказала ящерица. — Ваша психология нам чужда и мало понятна.

— Ваша нам — тоже! — ответила Настя, приподнимаясь на локтях. — Таскать людей целыми семьями и убивать их — это как? Психология?

— Я не уполномочен говорить с вами на эту тему, сударыня.

— Что? Как «не уполномочен»? Ты женщина или мужчина? Ящерица молчала, будто бы в чем-то застигнутая врасплох. Только вот в чем? Что она почему-то скрывала свой истинный род и была сейчас разоблачена?

— Ты самец или самка? — с настойчивостью произнесла Настя, но ящерица просто престала обращать на нее внимание.

— Эй! — повысила голос Настя. — Не увиливай. Хвостиком своим... Это ж самое интересное.

Ящерица молчала. Только сейчас Настя заметила, что колыхание над «арбузом» исчезло.

Насупившись, Настя отвернулась, принялась разглядывать обстановку. Если все эти больничные предметы просто синтезированы здесь специально для нее, то как же они на самом деле выглядят? Да и существуют ли вообще?

Насте вдруг показалось, что вся эта картинка дрожит, разваливается, будто пазл по швам, а за криво вырезанными блоками стоит черная стена, по которой, извиваясь, текут струйки воды.

Все, что она помнила, было испуганное лицо Свята, когда она оглянулась на него с улыбкой, свернув в боковой проход штольни. Следующее воспоминание — эта самая койка.

Она попыталась встать, но ящерица проворно подбежала к ней и схватила за плечи. В воздухе повис острый запах какой-то жвачки. От прикосновения треугольной лапы Настя вскрикнула. Она успела рассмотреть эту лапу вблизи. Пальцев все-таки было четыре, но один был маленький и толстый, растущий назад, вроде короткой шпоры. Точно, как тот след в сарае. Все тело этого существа мелко дрожало. Ящерице просто-напросто было очень холодно в человеческих условиях.

— А если я хочу в туалет? — с возмущением спросила Настя.

Ящерица дернулась в сторону стола, где лежал молчаливый арбуз. Не посмотрела, а как-то повела носом. Настя показала ей жестом, чего именно она хочет. Хвостатая сиделка метнулась к стене и распахнула дверь, за которой была обыкновенная ванная комната. Пока Настя шла туда, та быстро вернулась на свое место.

Войдя вновь в палату, Настя увидела, что ящерица устроилась весьма комфортно: она снова сидела на круглой табуретке, а кончик ее хвоста благополучно извивался на полу. Настя поняла, что там, где сидит ящерица, уже не так, по ее понятиям, «холодно». Эту мысль захотелось немедленно проверить, но едва она двинулась в сторону своей сиделки, как почувствовала какую-то непонятную тяжесть в ногах, сопротивление, будто идет по воде. Недоумевая, Настя сделала еще шаг и остановилась. Она просто не могла идти дальше. Воздух сгустился до степени стены. Прозрачной, невидимой... Настя вернулась на свою койку.

В голове еще довольно-таки громко шумело, а ей хотелось подумать над произошедшим. Надевать их на штыри они не собираются. Значит, отпустят? Но как? Вернее — какими? Настя нахмурилась: тревожная мысль беспокоила ее... Ясно, что ящеры держат свое существование в строжайшей тайне, иначе бы об этом подземном царстве было бы давно известно. В то же время они связаны с людьми на поверхности. И, возможно, с очень многими людьми по всей земле. Не может такого быть, чтобы никто из них ни разу не проболтался, не намекнул никому: в болезни ли, при смерти, самому близкому человеку... Информация потекла бы сначала тонкой струйкой, потом превратилась в широкий поток масс-медиа, подобно тому, как это происходит с летающими тарелками.

Но ничего подобного не случилось! Каким образом ящеры могут заставлять работать на себя людей и в то же время — молчать?

Да очень просто, как же они раньше не догадались! Кто мог подстроить катастрофу той милицейской машине, где сгорела банда? Возможно, Грановский, но ясно, по чьему указанию он действовал. А дядя Боба? Его отпустили, но просто-напросто стерли ему память. Все, что он запомнил, — это страшное зрелище дороги мертвых... Которую действительно трудно забыть. В итоге он просто сошел с ума. Не такая ли участь уготована ей и Святу?

Боже мой! Она представила, как они оба, выйдя отсюда, женившись (так уже она фантазировала), идут по московской улице, а вдали видно Кремль, и, как дяди Бобы какие-то, несут перед собой невидимые лопаты. Свят: вот они, мертвые, с косами стоят... Настя: и тишина...

— Эй ты, женщина! — крикнула она, приподнявшись на локтях. — Я хочу видеть моего друга. Где он? Немедленно включи свой арбуз и расскажи мне!

Ящерица будто дремала. Увидев, что Настя обращается к ней, она шлепнула лапой по арбузу, и тот снова обрел сияние. Похоже, зверюга ожидала, что Настя повторит свои слова.

Она медлила, по-прежнему разглядывая свою сиделку. Что-то было не то. Она подумала, что та увидела, что Настя говорит с нею, но ящерица вовсе не смотрела в ее сторону. Да видят ли они вообще?

— Я хочу, чтобы вы привели сюда Святослава Непомнящего, моего друга, с которым вы нас разлучили, — сказала она с расстановкой.

Арбуз сказал:

— Ты еще не совсем окрепла, уважаемая гостья. Тебе надо поспать. Ты увидишь своего любезного друга, когда лекарь сочтет это нужным.

— Да я во сто раз крепче тебя! — воскликнула Настя.

Она отбросила одеяло и вскочила... Вернее, попыталась вскочить.

— Тебе надо поспать, — повторил арбуз, и Настя почувствовала, что ее ноги стали ватными и ее на самом деле клонит в сон.

Краем глаза она заметила какое-то перемигивание круглых лампочек на панели у кровати и поняла, что ей дали снотворное. Не таблетку, не укол, а какое-то местное снадобье, которое исходило из этой панели, словно луч.

Ящеры не способны видеть, подумала она. Тогда зачем же здесь освещались коридоры, зачем пятно света, возникшее на потолке, все время преследовало их, пока они шли по лабиринту?

Проснулась она с той же мыслью, что и заснула: если эти создания ориентируются не с помощью зрения, а как-то иначе, то автоматическое освещение существует потому, что по этим овальным штольням ходит кто-то еще.

Настя не шевелилась, ее сиделка тоже. Казалось, что она спит. Уж не робот ли это? Ведь если люди строят человекоподобных роботов, то эти существа также могут создавать их по своему образу и подобию.

В таком случае, арбуз — это не просто машина-переводчик. Арбуз связывает Настю с кем-то, кто находится в совсем другом месте...

Едва она подумала так, как ящерица пришла в движение. Она ударила по своей машинке, и оттуда донесся ровный мужской голос:

— Ты поняла почти правильно.

— Вы опять прочитали мои мысли!

— Да. Но не думай об этом с этической точки зрения. У вас своя этика, у нас — своя.

— Кто вы?

— Рудокопы. Как вы нас называете. Вы не можете нас видеть. Наш народ живет на слишком большой глубине. Сейчас вы находитесь на самом высоком уровне нашего мира. Вы вошли в контакт с... Ну, допустим, переведу их как «горли» — жители наших верхних областей, по вашему — гор.

— Кто такие горли?

— Наши домашние животные. Это как если бы вы приручили обезьян. Они на самом деле похожи на нас, но вовсе не роботы, как ты подумала.

— Где наши родители?

— Мы покажем вам. Все вы являетесь частью нашего эксперимента, так его можно назвать. Сейчас тебя отведут к своим. Ничего не бойся.

— Да я и не боюсь, — сказала Настя, и позже, когда она подробно рассказывала Святу о том, что с нею произошло, ее постоянно преследовала мысль, что она упускает нечто главное, то, что может привести их к спасению из этого невообразимого кошмара.

— Мне тоже кажется, — сказал Свят, — что мы все упускаем что-то главное. Такое ощущение, будто бы то, что мы видим и слышим, не соответствует действительности. Возможно, что все эти предметы, — он обвел рукой комнату, — выглядят вовсе не так, как мы их видим. То, что ты рассказала, подтверждает и мои соображения. Я думаю, что над нами вовсе нет никакого лифта.

— Как нет? — удивился Илья. — На этом лифте я уже более двадцати лет спускаюсь сюда.

— Сначала клеть. Потом лифт. Да все это просто образуется в слоях горной породы, когда им нужно. Над нами просто земная кора и больше ничего. Но дело не в этом. Во всей ситуации есть какая-то ошибка. Я пока не могу сообразить, в чем тут дело, но... Почему тебе казалось, что за рудокопами стоит кто-то еще? — спросил он Илью. — Только ли казалось, или ты можешь привести какие-то факты?

— Признаться, я в затруднении, — сказал Илья. — Наверное, я не такой наблюдательный, как вы. Теперь вспоминаю: на всех немногочисленных беседах, которыми меня удостоили эти создания, всегда присутствовал этот арбуз.

— Я знаю, в чем здесь ошибка! — вдруг сказал Свят. — Мы понимаем, что эти коридоры предназначены и для горлей, которые видят в темноте, и для каких-то других существ, которые видят обычным образом. Это раз. Ты контактировала с этими существом, — он повернулся к Насте, — но оно сказало, что не может находиться на верхнем уровне горлей, так?

— Ну да, — сказала Настя.

— Так вот это — ложь! — воскликнул Свят. — Потому что эти существа ходят по коридорам. Именно для них и придумано освещение.

— Какой смысл им лгать? — удивился Илья.

— То-то и оно. Разве что... Они не хотят, чтобы мы их видели.

— Почему?

— В детстве я читал фантастический рассказ. Там пришелец, инопланетянин, вошел в контакт с человеком, но умолял его не оборачиваться. Он говорил, что разумное создание немедленно сойдет с ума, если увидит другое разумное, и оно покажется ему столь чудовищным... Мы считали ящеров разумными, но все же не сошли с ума от их облика.

— Или сошли... Давно уже, — мрачно прокомментировал Илья.

— А если их лица, — проговорила Настя, — настолько страшные... Что никто не должен их видеть... Прям как Гудвина, великого и ужасного.

— Что ты сказала? Гудвина?

Свят задумался, прошелся по комнате, остановился в углу, щелкнул пальцем по стене. Произнес с какой-то мрачной уверенностью:

— Все это — колоссальная бутафория. Горли — это всего лишь куклы Гудвина. В твоих словах — смысл. Гудвин, великий и ужасный! Вот в чем дело. Помнишь, как Гудвин в Изумрудном городе принимал посетителей?

— Кто же не помнит? На троне сидела огромная жирная голова и будто говорила. Гудвин за зеленой ширмой дергал веревочки, и голова открывала рот. А говорил-то он сам, через рупор. Ты хочешь сказать, что голова — это арбуз? Но оно и так ясно. Кто-то говорил со мной из глубины земли. А арбуз лишь передавал слова.

— Может быть, вовсе и не из глубины... — задумчиво проговорил Свят. — И голова Гудвина — это не арбуз, а... — он взмахнул руками, словно обрисовав радугу, — вот это все: и коридоры, и ящеры в коридорах.

— Я не понимаю тебя!

— Я тоже пока. Не очень понимаю себя. Но ложь имеет какой-то смысл. Некая фальсификация. Мы не должны видеть истинных хозяев этих мест не потому, что они слишком страшные. Ящеры тоже довольно страшные, перед ними Хват Раковая Шейка — просто детская куколка.

— Какой еще Хват? — спросил Илья.

— Это из кино, — сказала Настя. — Не важно. Так что же ты...

— Слушай! — перебил ее Свят. — Тебе не казалось, что за всем этим... Я видел нечто во сне... Но теперь кажется, что это был вовсе не сон. Черная стена. По ней течет вода.

— Точно! — воскликнула Настя. — Мне тоже раз показалось такое.

— А мне не раз, — мрачно произнес Илья. — И не два.

Свят и Настя повернулись к нему.

— И не три, — монотонно продолжал Илья.

— Что это значит? — спросила Настя.

— Очень просто, — ответил Илья. — Думаю, это эффект подземелья. Наше сознание помнит, что мы находимся глубоко под землей. Вот и снится эта стена.

— Черная стена из гранита? — спросил Свят, и Илья утвердительно кивнул. — Струи воды? Всем одно и то же?

Свят осмотрелся, ткнул кулаком в мягкую обивку спинки стула, вдруг схватил его и шмякнул об пол. Стул подпрыгнул, отскочил и замер.

— Все это происходит совсем в другом месте, — сказал Свят.

— Как это, где?

— В нашем сознании. Слишком уж много преобразований вещества. Слишком большая затрата энергии. Я думаю, если они умеют вмешиваться в наши мозги, читать наши мысли, то проще им было сгенерировать нам какие-то галлюцинации, чем выстраивать все это. Больничную палату тебе, да и комнату... — Свят огляделся. — Просто-напросто ничего этого нет. И мы, на самом деле, совсем в другом месте.

— Браво! — вдруг раздался голос непонятно откуда.

Все трое подняли головы.

— Я не снаружи, а внутри, — продолжал Голос. — Действительно, внутри каждого из вас.

Пауза длилась долго, секунд двадцать. Все трое молчали, почему-то подняв головы. Настя подумала: с каких пор началась эта галлюцинация? Например, была клеть, спустившая их в шахту, но не было лифта, который доставил их дальше? А может быть, галлюцинацией является значительная часть ее жизни вообще?

Настя вдруг подумала, что неспроста по стенам бежит вода и она слышит журчание. Может быть, она сейчас сидит на берегу реки, и весь этот пазл снова опадет, и за вторым его слоем возникнет круглая полянка, а на круглой полянке ее родители хлопочут у костра, и сейчас — год от рождества Христова тысяча девятьсот шестьдесят пятый?

Голос наконец зазвучал снова:

— Вы под землей, в шахте. Клеть и вправду есть, но нет никакого лифта. Женщину завалило породой. Она была мертва. Мы оживили ее.

Нет, увы. Эта реальность существует. И шахта, и отвратные существа в шахте, и вся ее долгая, одинокая жизнь, и гибель родителей, и гибель страны, в которой она жила. Взорвать бы все это, перемолоть, переменить. Закрыть глаза здесь, а открыть где-нибудь там, там... Что он такое говорит? Голос, который продолжал что-то объяснять, вновь переместился на передний план и стали понятны, замещенные было потоком ее собственных мыслей слова:

—...к счастью, у нее не был поврежден головной мозг...

— Что ты сказал? — встрепенулась Настя. — Головной мозг?

Она вдруг почувствовала знакомое истечение злобы и отчаяния по ложбинке спины. Как всегда в такие моменты, она была готова на любой, даже самый рискованный поступок, как всегда, ей в голову пришла неожиданная, решительная мысль.

Она протянула Святу руку ладонью вверх:

— Дай мне пистолет.

Свят не спросил зачем и — как подобает настоящему ковбою — просто вытащил его из-под мышки и протянул. Настя взяла оружие, отметив, что этот значительно тяжелее серебристого, который пропал у нее после лазарета, как и все остальные вещи.

— Просто нажать, и все? — спросила она.

— Сначала сними с предохранителя, — сказал Свят. — Вот этот рычажок, что слева, — большим пальцем вниз.

Настя была восторге, что он ведет себя так, как в ее понимании и должен был действовать мужчина: не бояться взбалмошной девчонки с пистолетом в руках, не спрашивать, зачем ей нужен этот пистолет. Все это время Голос настороженно молчал. В тот момент, когда Настя переключила пистолет в положение смертоносного оружия, он громко вмешался:

— Не надо этого делать. Я знаю, что ты задумала.

— Ну и что? — сказала Настя. — Знай себе.

Она опустила пистолет и выстрелила в пол. Звук был очень громким, от него зашумело в ушах.

— Что вы хотите... — начал было Илья, но Настя не дала ему договорить.

— Эй вы, там! — крикнула она, вскинув кверху глаза. — Сейчас же выпустите нас отсюда. Гоните сюда свой черволифт!

Она глянула на Свята, поймала его улыбку: ему, работнику слова, нравилось, когда она придумывала новые слова. «Ничего. Сейчас и тебе будет не до веселья», — подумала Настя, стараясь не фальшивить мыслью. Сказала громко:

— Иначе я застрелю своих друзей и выстрелю в голову себе. Да-да! В голову. Всех троих! И вам, фашисты, не удастся провести с нами свой дьявольский эксперимент. А ведь вам так хочется его провести, да? Вы ведь сорок лет охотились за нами? Так ловите трупы в подарок. Без мозгов. Вы все равно нас убьете, так лучше если мы уйдем из жизни по собственной воле.

Свят и вправду уже не улыбался, смотрел на нее с недоверием. Только бы они не прочитали его мысли, не смогли через них догадаться о том, что думает она. За себя Настя не волновалась: она понимала, что существа ловят лишь самую поверхность сознания, и если постоянно крутить в голове одну и ту же мысль, то они и примут ее за истинную.

— Я протестую, — сказал Илья и сделал к ней шаг.

Настя нажала на курок, пронзив линией выстрела его стопу. Илья скорчился от боли. Это подействовало на неведомых существ лучше любых слов.

— Я не шучу! — крикнула Настя, и голос ее слился с эхом выстрела.

Краем глаза она заметила, что Свят, поняв, что пистолет снова будет стрелять, быстро заткнул пальцами уши. Все эти события происходили словно во сне, с какой-то искривленной последовательностью.

— Хорошо-хорошо! — сказал невидимый хозяин. — Прошу, ничего не делайте. Уверен, что мы договоримся. Подождите минуту.

Это была действительно минута, долгая, как в желтой подводной лодке, то есть в мультфильме «Битлз» с таким названием. Свят молчал и смотрел на нее. Во взгляде этого мужчины было восхищение. Она поступила нетривиально, но правильно. Илья сидел на полу и тихо скулил. Настя не жалела, что сделала ему больно. Починят, не проблема. Она мысленно включила на полную громкость песенку из мультфильма, чтобы заглушить поток сознания, чтобы не выдать себя, своей неожиданной хитрости. Пусть думают, что она на самом деле решила всех пристрелить. Пусть делают что-то, все равно — что. «Мы живем на желтой подводной лодке, все вместе...» Она вынудила их совершить поступок, пусть этот поступок приведет их к спасению. «Я в лесу поймал жука — без капкана и сачка...»

Где-то послышались шаги. Странные какие-то шаги. Хотелось подумать: нечеловеческие. Но в этих условиях все было наоборот. За дверью раздавались именно человеческие шаги. Да и дверь уже давно стояла на месте. Да и стена, в которой была прорезана дверь, выглядела совсем по-другому: грубая черная стена обыкновенной пещеры, по камню текли струи воды.

Настя оглянулась. Стол и стулья теперь были грубыми, сколоченными, словно в землянке военных времен, из некрашеных досок. Да и светильник, который бросал блики на стены, отчего они искрились под лентами воды, выглядел словно в военном кино — коптилка из гильзы снаряда.

Илья перестал выть и с ужасом оглядывался по сторонам. Свят усмехнулся.

— Добро пожаловать в реальный мир, — сказал он.

Дверь открылась, и вошли трое. Люди.

— Не надо стрелять, сударыня, — произнес вместо приветствия самый старший.

Это был очень пожилой, полностью седой человек. Второй был примерно ровесник Святу, в руке он держал старомодный, чеховских времен саквояж, третий — совсем еще юноша, розовокожий, беловолосый, настоящий альбинос. Под мышкой — коричневая папка для бумаг. В лицах всех троих было что-то общее, что-то неожиданное и странное...

Настя перебросила пистолет из руки в руку, взяла его за ствол и протянула Святу. Тот вскинул предохранитель и засунул оружие за пазуху. Хлопнул себя по груди, сказал:

— Не стреляем пока. Итак? Судя по всему, с нами все это время действительно проводили какой-то сложный, затянувшийся эксперимент...

Смешно было угрожать людям, которые умеют управлять сознанием других людей, однако у Насти все же получилось их перехитрить. Вот и Святу не оставалось ничего более, как надеяться на свое оружие.

— Кто вы — спецслужба, таинственные ученые? — с негодованием закончил он.

— Ни то ни другое, — сказал седой. — Меня зовут Олег.

— А по отчеству? — спросила Настя.

— У нас не принято.

— У вас? — переспросил Свят. — Все же, значит, — у вас?

Мужчина средних лет тем временем подошел к Илье, достал из своего медицинского саквояжа какой-то прибор и склонился над раненым.

— Снимите ботинок, — попросил он.

— Но мне больно! — воскликнул Илья.

— Разве? — спросил лекарь с явной хитрецой.

— Вообще-то уже нет, — промямлил Илья.

— Кто вы? — спросил Свят.

— Просто люди, — ответил Олег. — Я родился наверху, на земле, в России. Мои друзья, — он махнул сухой, сморщенной рукой в сторону двух других, — никогда в жизни не были наверху.

Только теперь Настя поняла, что такое странно-знакомое было в их лицах: все они были явно родственники и все явно смахивали на Человека-месяца. Свят также заметил это. Настю с самого начала поражала его способность мыслить с нею в унисон. Он сказал:

— Все вы — потомки горнозаводчика Жукова, спрятавшегося в шахте от революции?

— От контрреволюционного переворота, любезнейший. Октябрьского переворота под водительством шайки Троцкого.

— Ленина, — уточнил Свят.

— Неважно, — сказал Олег.

— Шахтерская, стало быть, династия, — усмехнулся Свят, все еще не веря своим глазам.

— Так вы мои... — начал было Илья, но старик перебил его:

— Да, родственники. Можно сказать, мы тут в эмиграции. Внутренней, — он скрипуче захихикал.

— Глубокой, — подал голос лекарь, как мысленно окрестила его Настя — за саквояж и чудесное исцеление Ильи, который уже снял кроссовку и с удивлением смотрел то на свою гладкую белую ногу, то на двойную пробоину в обуви.

— Как это... возможно? — недоумевал он, шевеля пальцами.

— Нам удалось овладеть высокими медицинскими технологиями, — сказал лекарь.

— Ящеры помогли? — с ехидством спросила Настя.

Свят посмотрел на нее с удивлением.

— Ты разве еще не поняла, — сказал он, — что никаких ящеров нет?

— И никогда не было! — весело воскликнул Олег.

— Кто же говорил со мной через арбуз?

— Сдался вам этот арбуз! — воскликнул Олег.

Он протянул руку, юный альбинос подал ему папку.

— Я и говорил с вами, — продолжал старик. — Мы живем здесь уже почти сто лет. Выросли новые поколения. Мы действительно обогнали вас в науке, но только в медицине и парапсихологии. Все, что вы видели и чувствовали, было лишь вашим внутренним ощущением.

— А фотография?

Олег раскрыл папку.

— Вот эта?

Он выложил на стол два листа, где угадывались знакомые силуэты сидящих за столом существ.

— Едоки картофеля, — проговорил Свят.

— Скорее, арбуза, — сказал Олег.

Все трое — Настя, Свят и Илья — с удивлением уставились на фотографию. Особенно потрясенным выглядел Илья. На фото были изображены люди, мирно едящие арбуз, который лежал на столе. Каждый держал в руке по дольке. Один из них был Петр Ильич Жуков — Человек-Месяц. На другой фотографии пять человек улыбались, позируя, а Лучкова, стоя в центре группы, демонстрировала внушительный арбуз, еще не разрезанный, с серповидным бликом от дуговой фотовспышки.

Олег ткнул пальцем в фото, коснувшись двоих рослых людей, что стояли по краям.

— Этот человек уже почил, мир его праху, а этот, с легкой проседью, — я. Нас угостили арбузом, что принесли сверху, и мы решили запечатлеть на фото сей знаменательный момент.

— Кто же надел на меня наручники? — спросил Илья, сцепив руки в замок. — Это был ящер, я видел его, как сейчас — вас!

— Да я и надел на вас наручники, — сказал альбинос. — Я же их и снял.

— Не было вообще никаких ящеров, — подтвердил Олег. — Их всегда имитировали карлики.

— Которых вы потом убили! Как и моего отца...

— Нет, не убили. Группу, которая нам помогала в шестидесятые годы, нам удалось спасти.

— Кто же лежит в могиле моего отца?

— Никто. И автомобильная катастрофа милицейской машины, и последующие события были инсценированы точно так же, как и лифт, и вся эта реальность. Неужели вы думаете, что мы могли бы убить представителя нашего рода?

— И где же похоронен мой отец?

— Здесь.

Они шли по широкому коридору, Настя смотрела на стены, хватала буквы надписей: все не то, не то... Это было местное кладбище, в стене покоился прах людей, умерших в подземной эмиграции. Настоящая могила карликов была не менее трогательной, чем кенотаф наверху. Муж скончался в глубокой старости в девяносто девятом году, жена лишь на год пережила его. Лучкова, Пурков, Жуков — все умерли своей смертью, здесь. Настя уже поняла, что и родителей найдет, вернее, она так думала. Так же думал и Свят. Коридор продолжался, но табличек на стене не было, до самого конца зияли пустые ниши.

Илья стоял перед настоящей могилой своего отца. Выходит, отец еще четверть века прожил под землей. Жил себе здесь, может быть, любил кого-то... Вдруг у него были еще какие-то дети — здесь? Илья хотел спросить об этом, но передумал. Он и в той жизни мало знал отца, а теперь оказалось, что не знал его вовсе. Получалось, что отец был еще жив, когда Илья, с подачи Грановского, спускался в шахту, когда эти люди притворялись хвостатым народом Лори. Возможно, один из этих фальшивых лори и был его отцом. Немыслимо.

— Уйдем отсюда, — обернулся Илья к Олегу.

— Уйдем, сейчас уйдем, — поддакнул тот.

— А как же мы? — тихо спросила Настя. — Наши-то родители где?

— В следующей зале, — сказал Олег.

Они молча двинулись дальше. За поворотом открылась дорога мертвых. В перспективу тускло освещенного коридора уходили два ряда людей, обхвативших штыри.

— Почему вы не похоронили этих людей? — спросила Настя.

— Потому что эти люди не мертвы.

Свят вздрогнул. Теперь ему казалось, что он уже давно это знает, еще с того момента, как понял, что серебристый пистолет не убивает, а парализует жертву.

— Что это такое? — спросил Свят.

— А вы не догадываетесь? Люди и животные, все взяты семьями...

— Каждой твари — по паре! Это — ковчег.

— Совершенно верно. Наш предок устроил кунсткамеру под землей. Это и навело нас на мысль. Что такое всемирный потоп и каков был его масштаб? Какая сила уничтожила Содом и Гоморру? Чем был Тунгусский метеорит и возможно ли повторение всех этих событий? Когда в конце пятидесятых над миром нависла ядерная угроза, мы и стали собирать здесь ковчег. И люди, и животные находятся в состоянии «медленной жизни», как мы это называем. Один удар сердца примерно в час.

Свят автоматически прикинул в уме, стараясь подавить эмоции, углубившись в этот нехитрый расчет: нормальный пульс человека — шестьдесят ударов в минуту, это значит, что минута «медленной жизни» эквивалентна шестидесяти часам жизни нормальной. Триста шестьдесят пять разделить на два с половиной, это будет...

— Сто сорок шесть минут, — перебил Олег ход его мыслей, видимо, прочитав их. — Это и есть их год. Множим на сорок пять и получаем приблизительно сто десять часов. То есть где-то пять суток их жизни за полвека нашей. За тысячелетие будет месяца три.

— Они что же — будут стоять здесь тысячу лет?

— Или более, — сказал Олег, и лицо его вдруг стало суровым. — Сколько потребуется. В этом и есть суть их миссии. Когда и если человечество погибнет, они станут родоначальниками новой цивилизации.

— А если человечество никогда не погибнет? — спросила Настя, но Олег не удостоил ее ответом, вероятно, посчитав эту мысль абсурдной. Неожиданно начал новую тему:

— Как я уже говорил тебе, когда ты лежала якобы в реанимационной палате, существует нечто, посещающее Землю. Оно похищает людей и животных. Есть несколько версий. Самые страшные две: это готовится большая война, захват планеты в целом, или...

Олег замолчал, колеблясь.

— Или? — не выдержала Настя. — Что может быть страшнее?

— Или они просто питаются здесь. Животных никто не считал с такой экзотической точки зрения. Но людей в мире ежегодно пропадает порядка пяти тысяч. Это тринадцать-четырнадцать человек в день, между прочим. Вполне достаточно, чтобы накормить экипаж какого-нибудь крупного звездолета, застрявшего на нашей орбите где-то в конце сороковых. Мы же, на данной базе, держим в состоянии, можно сказать, сна всего сто семьдесят восемь человек.

— У меня есть предложение, — сказал Свят решительно, чувствуя себя героем какого-то американского кино, где обычно говорили подобные фразы. — Вы разбудите этих людей так скоро, как это возможно технически, и доставите всех их, вместе с нами, наверх.

— В вашем волшебном лифте, — добавила Настя.

Олег покачал головой:

— Нет.

— Или только наших родителей, — сказала Настя как можно ласковее, а Свят сунул руку за пазуху.

— Даже и не думайте об этом, — сказал Олег, будто тоже из кино. — Неужели вы не понимаете, что не сможете не только выстрелить, но и просто достать пистолет?

Свят действительно понял, что рука его будто не может дотянуться до кобуры, словно барахлит мышь, и курсор застыл на месте. Краем глаза он заметил, что альбинос пристально смотрит на него. Ясно, что именно он производил это воздействие.

— Нас все же наденут на штыри, — проговорила Настя.

— Какие штыри? Кто наденет? — неподдельно изумился Олег.

Свят подумал было, что их просто-напросто отпустят: ведь не собираются же им предложить пожизненное заключение в шахте? Пусть даже в самых комфортных условиях, с воображаемыми деликатесами и роскошной обстановкой в подземных покоях, но провести остаток жизни в неволе? Впрочем, вдруг подумал он, если рядом будет Настя и они будут жить долго и счастливо, благодаря этой самодеятельной медицине, и умрут в один день... Через секунду он понял, что Олег имел в виду другое. Присмотревшись внимательно к крайнему человеку, стоящему в этой долине глубокого сна, он заметил, что его тело вовсе не взаимодействует со «штырем», а просто прижато к его скосу в районе солнечного сплетения. То же самое, конечно, было и с животными, которых они видели раньше, только шерсть мешала заметить это, и казалось, будто их тела надеты на штыри.

— Совершенно верно! — ответил на его мысли Олег. — Штырь, как вы его называете, вводит живой организм в состояние медсна и поддерживает его.

— И выводит? — спросила Настя.

— И выводит, разумеется, — сказал Олег, насупившись.

— Тогда...

— Нет, — оборвал он.

Тут Насте показалась, что и она прочитала мысли этого человека: Илью они могут и отпустить, предварительно обработав его память, а вот ее и Свята — не отпустят ни за что. Ведь у них миссия, черт побери!

Будут держать здесь до тех пор, пока они не согласятся, подумал Свят. А насильно почему-то не могут...

Олег посмотрел на него, улыбнулся:

— С животными все очень просто, у них нет развитого сознания. Они готовы остаться навсегда там, где их кормят. А вот от человека требуется, чтобы он сделал сознательный выбор. Разум — это весьма тонкая субстанция. С вашими родителями было чрезвычайно тяжело работать. Мы дали им кровную клятву, что приведем сюда их детей. И они ждут вас. Поймите. Они вас ждут.

— Покажите их нам, — попросила Настя.

— Это само собой, — пробурчал Олег и направился в глубь коридора.

Все остальные пошли за ним.

— Мы брали людей семьями еще и потому, — продолжал Олег, будто читая лекцию, — что в том будущем, когда они снова начнут жить, им самим было бы лучше, если рядом родные люди.

— А моя тетя из Курска? Сестра моей матери...

— Да тут она, родимая! — воскликнул Олег.

— Значит, ее похитили в Курске, на другой день, как я сбежал? Очень приятно встретиться с родителями, которые теперь значительно младше нас, — проговорил Свят с иронией.

— Мы вас немножко подмолодили, между прочим, — ответил на это Олег. — Ну, не до степени детей, конечно... И главное... — Он нагнулся к Насте и быстро прошептал ей на ухо несколько слов.

Глаза ее округлились:

— Правда? Разве это возможно?

— Идея ковчега подразумевает потомство. Если уж и из мертвых вас воскресили...

— Так что же вы шепотом-то? — весело воскликнула Настя. — Да об этом на весь мир кричать надо! — Она повысила голос и в три громких выдоха произнесла:

— Я! Стану! Матерью!

И в тот же миг застыла, остановившись с ногой на весу. Прямо перед нею стояли ее родители — рядом, будто флаги несли на первомайской демонстрации.

Лицо мамки было спокойным и живым. Казалось, она собиралась улыбнуться, когда ее настиг искусственный сон.

Вот же она, мечта всей ее жизни! Какие-то странные, непостижимые силы в состоянии осуществить ее. Встретить живых родителей, пусть не сейчас, а через много лет, пусть через сотни и тысячи лет, но для нее ведь они пролетят как один миг, и это значит, что она встретит их уже совсем скоро. Она вспомнила свою попытку уверовать, Софийский собор, где ее крестили, толпы молодых людей с крестными знамениями в церквах...

— Я согласна... — тихо проговорила Настя.

Свят удивленно вскинул на нее глаза, она почувствовала это, хотя и не смотрела в его сторону.

— Ну надо же! — послышался сзади возмущенный голос Ильи. — А мы? Мы разве согласны? Свят, скажите же что-нибудь!

Свят молчал.

— Я согласна, — продолжала Настя уже твердо и громко, — но только в том случае, если вы отпустите моих друзей.

Олег помолчал, посмотрел на Илью, перевел взгляд на Свята. Возразил:

— Только одного.

— Это еще почему? Я настаиваю, чтобы вы... — начала было Настя, но старик перебил ее:

— Потому что другой сам захочет остаться.

Он был прав, тонкий психолог, мудрый старец, лет эдак девяносто три-четыре ему, предводитель дворянства, отец пещерной демократии...

Свят представить себя не мог без этой женщины. Но очнуться вместе со своими родителями и посмотреть им в глаза после всей жизни... Как в каких-то старых стихах: «Разве мама любила такого?» Свят их только что видел тридцатилетних, с шестидесятыми годами в голове. С косами-стержнями у груди. Это какой-то абсурдный ужас — общаться с ними живыми. Он просто хотел найти могилу. Поклониться праху, больше ничего. Но придется и это вынести, но главное — не расставаться с Настей, и еще — уйти навсегда из этого мира, где Тефаль думает о вас, где ты лучше и ты этого достоин.

— А я хочу вернуться к своей сестре, — твердо проговорил Илья.

— Да ради бога! — бодро воскликнул Олег. — Только есть одно небольшое обстоятельство. Мы должны сделать вам некую... э-э-э... Прививку.

— Нет! — воскликнула Настя. — Они сделают с тобой то же что и с дядей Бобой.

— А что сделали с дядей Бобой? — спросил Илья.

— Да ничего, это я так... Забудь, — проговорила Настя и отвернулась.

Какое ей дело до этого человека — Человека-месяца-младшего? Пусть ему вынесут мозги.

Настя ошибалась. Она не знала, что на самом деле происходило в голове у дяди Бобы и многих других, у кого «вынесли мозги». Когда Илья оказался на полу пещеры, он и вправду ничего не помнил, что было связано в его жизни с шахтой. Он вышел на склон Верблюда, увидел крепкие боровики и стал их собирать. Под руку попался пластиковый кулек, брошенный кем-то среди прочего мусора от пикника. Странно: раз он пошел за грибами, то почему не взял корзинку? И как он оказался в этой пещере, той самой, куда они часто залезали в детстве, играя в казаков-разбойников? Допустим, залез, потерял сознание, что с ним порой случалось, там и оставил корзинку... Ну, купит новую, не стоит уже возвращаться. Он удивит сестру хорошим грибным трофеем.

Пришел домой. Анна встретила его странным, напряженным взглядом:

— Что случилось? Все обошлось? А где Настя и друг ее?

— Какая Настя? Какой друг?

Илья прошел на кухню, налил в блюдо воды, осторожно вывалил туда грибы из пакета.

— Смотри! Ни одного червивого. Голова шумит что-то, будто с похмелья...

Сестра наблюдала за ним, стоя в дверях кухни. Она поняла, что они сделали с Ильей. Может быть, это и к лучшему. Во всяком случае, это значило, что брат больше не работает на них и кошмар, стоявший над нею всю жизнь, закончился. Никто не вылезет из шахты Цольферайн и не схватит ее...

— А вдоль дороги — мертвые с косами стоят, — сказал Илья, разбирая грибы. — Помнишь это кино? Вспомнилось почему-то. Старая, добрая, очень смешная комедия.

Анна будет молчать. Ни слова не скажет ему о прошлом. Она опустила глаза, разглядывая деревянный пол. Красивый, очень дорогой, как объяснил брат, особый пол из какого-то африканского дерева. Под полом — подвал, потом — земля, много земли. Что сейчас происходит там? Что происходило там всегда? Лучше вообще не думать об этом.

Там, внизу, шли последние приготовления к «путешествию». Все было ясно, логично, но Насте не давала покоя одна деталь: в новое объяснение реальности никак не вписывался след ящерицы, который она обнаружила в сарае. Он так и стоял перед ее глазами: трехпалая лапа, вдавившая в глину куриное перо.

Они сидели вдвоем в камере, ждали, когда за ними придут. Она спросила Свята:

— А что, если все окружающее опять ложь и с нами собираются сделать что-то другое?

— Ты можешь это проверить?

— Нет.

За дверью послышались шаги, теперь уж в последний раз. Она растерянно смотрела то на дверь, то на Свята. Казалось, что она должна сейчас сказать что-то очень важное. Самое-самое важное...

— Я люблю тебя! — сказал Свят.

— Я тебя тоже люблю! — сказала Настя.

Они вскочили на ноги и обнялись. Их губы едва встретились, но в тот же миг заскрипела дверь, и они отпрянули друг от друга. Это даже не было поцелуем. Только короткое горячее соприкосновение.

Они шли по коридору, взявшись за руки. Никогда прежде во всей своей жизни Свят не чувствовал такого трепета от прикосновения женской руки. Вдруг эта рука выскользнула. Настя остановилась. Здесь были ее родители.

— До встречи, мамка! До встречи, отец!

Она лизнула палец и поочередно тронула их застекленные руки. Свят подумал о ее губах, которыми он когда-нибудь будет безраздельно владеть. И уже очень скоро — ведь как это все будут чувствовать они сами? Через несколько минут они погрузятся в сон, который, может быть, продлится тысячелетия. Но для них самих пробуждение состоится также — через несколько минут. И тогда он снова обнимет ее, и губы их встретятся, и теперь — надолго, навсегда.

Уже готовый к отбытию в неведомые дали времени, уже стоя рядом с матерью, отцом и тетей Шурой, уже взяв в руки предназначенный для него штырь, Свят вдруг почувствовал явный запах лакрицы, увидел, что в коридоре почему-то погас свет, и в тот момент, когда оба они замерли, погрузившись в вечное оцепенение, когда их разум перестал галлюцинировать окружающую реальность, все находящиеся в зале люди превратились в то, чем они и были на самом деле, — в серых, долговязых, гладкокожих ящериц, и если бы кто-то имел возможность наблюдать эту сцену со стороны, то мог бы подумать, что эти существа улыбаются, переглядываются, прекрасно видя друг друга в темноте.

Мертвенная подсветка витрин с канонами, фигурками ушебти, погребальными масками и саркофагами не могла рассеять сумрака обширного зала. По периметру помещения, между пузатыми колоннами в форме связок папируса застыли фигуры в капюшонах.

«И как им удалось арендовать зал искусства Древнего Египта в Пушкинском музее? — подивился Потоков. — Да еще на ночь! Да еще для... столь экстравагантных целей».

— У нас обширные связи, Семен Семеныч, — словно читая его мысли, произнес мужчина в длинном балахоне, застегнутом у горла массивной фибулой в виде строчной латинской «b» с плюсиком и длинным завитком-хвостиком, как у интернетовской «собаки», — и огромные возможности. Но, по причине косности общественного сознания, мы стараемся их не афишировать. — Говоривший стоял, прислонясь к витрине с мумией жреца Хорха. — Не все, увы, далеко не все, особенно из обывателей, разделяют благородные идеи трансгуманизма. А уж соучаствовать в созидании постчеловечества дано лишь избранным. Но вы — другое дело. Вы прошли обряд инициации, внесли вступительный взнос и теперь — один из нас, единовечных братьев-имморталов. — Он обвел рукой ряды фигур в капюшонах. — Кстати, отныне ваше иммортальское имя брат Симеон. Согласитесь, звучит презентабельнее прежнего, профанного.

— А как мне теперь обращаться к вам, Альберт Карлович? — спросил нареченный Симеоном Потоков.

— Зовите меня просто Верховным Иерофантом Высоковечного Братства Имморталов.

Семен Семенович несколько раз мысленно повторил мудреное титулование и обратил внимание, что лицо предводителя имморталов имеет странную особенность: верхняя его часть всегда сохраняет совершенную неподвижность, нижняя же, напротив, пребывает в непрестанном движении. Прежде он этого как-то не замечал. Хотя знакомы они с Альбертом Карловичем были не первый год. Конечно, ранее Потоков знал его не как Верховного Иерофанта, а в качестве руководителя одного из столичных телеканалов.

— А когда уже можно будет меня заморо... гхм, когда вы планируете меня крионировать?

— Что ж, договор на криосохранение вы подписали, чего же мешкать? Сейчас и приступим.

— Как? — несколько растерялся Симеон. — Прямо сейчас?

Верховный Иерофант бросил на неофита долгий взгляд из-под тяжелых полуопущенных век и скривил подвижный тонкогубый рот.

— Можно и не сейчас. А у вас что же, возникли колебания?

— Нет, но...

— Вспомните, что сим актом вы присоединяетесь к когорте избранных, тех, которые составят новую постчеловеческую общность — высокое братство бессмертных интеллектуалов. Уже сегодня немалая часть мировой элиты — в наших рядах. Я ведь называл вам ряд громких имен? И это далеко не полный перечень.

— Да, но...

— Между прочим, один из ваших сокурсников по университету и, пожалуй, самый плодовитый ныне литератор — я имею в виду Юрия Бабушкина, — так вот, он тоже распорядился крионировать себя, не дожидаясь естественной кончины. Вы же понимаете, что эдак гораздо надежнее. После смерти связи нейронов мозга начинают рушиться уже через несколько минут. А ведь потребно еще время, чтобы доставить тело в криохранилище.

— Бабушкин? — поразился Симеон. — Как это возможно? Он ведь не так давно... ну да! где-то с год назад, на прошлое Рождество, был героем моего телешоу «Ты обделаешься!»?

— Верно. А через полтора месяца уже лежал в жидком азоте.

— Вот новость так новость! Прямо обидно, что я теперь не у дел... Постойте! Но у него же до сих пор каждый квартал новый роман выходит!

— Дело в том, что, в отличие от вас, Бабушкин не смог внести всю сумму, необходимую для условно-бессрочного криосохранения тела. Но мы нашли выход. В каждое полушарие его мозга были вживлены по двести пятьдесят шесть соединенных с компьютером платиновых электродов, и таким образом он получил возможность и далее надиктовывать свои незаурядные тексты. Этак даже эффективнее — никаких внешних раздражителей, отвлечений. Ну, а гонорары идут на поддержание его тела в прежнем замороженном состоянии. Кстати, если желаете, мы можем, в качестве бонуса, и вам...

— Нет! Ни в коем случае!

— Я лишь предложил, — пожал плечами Верховный Иеро-фант. — Так как вы определились?

— Да, да... — вновь замялся Потоков. — Денек-другой бы поразмыслить, собраться, так сказать, с духом... Или полагаете, откладывать не стоит?

— Я же говорю, можно и после. То есть когда вам будет угодно. Только не забывайте о своем диагнозе.

— Да, да, диагноз, — прошептал Симеон.

— Вот именно. Доктора дают вам от силы неделю-две. Метастазы слишком глубоко проникли в полушария вашего мозга, и операбельное вмешательство, увы, невозможно. Но главная опасность состоит в том, что опухоль в вашем мозгу такого рода, что сравнима с гранатой без чеки. То бишь смерть может настигнуть вас в любой момент. К примеру, завтра. Да что завтра! Даже в следующую минуту. Простите, что вынужден говорить вам столь горькие вещи, но, во-первых, вам об этом и без меня известно, а во-вторых, проблему я заостряю для вашего же блага....

— Вы правы, — решительно вскинул голову Потоков, — оттягивать незачем. Давайте приступать.

— Это ваше решение, — важно кивнул Иерофант. И, обращаясь к молчаливым фигурам в капюшонах, спросил: — Братья! Надежно ли заперты двери?

— Надежно, — глухим слитным хором отвечали те.

— Выставлена ли наружная охрана? — вновь спросил предводитель.

— Выставлена, — подтвердили имморталы.

— Постойте! — встревожился Симеон. — А вы что же, опасаетесь кого-то? Нам могут помешать? А не повредит ли это процедуре...

— Не тревожьтесь, брат Симеон, — одними губами улыбнулся Верховный Иерофант. — Обычные меры предосторожности. Бдительность лишней не бывает, согласны?

— Но все же? — не успокаивался Потоков. — Значит, есть причины?

— Это мы от Союза православных кадилоносцев страхуемся, — раздраженно отмахнулся Иерофант.

— А что не так с этим союзом?

— Воинствующие невежественные клерикалы. Втемяшили себе в головы, что мы-де мешаемся в замыслы их Творца, ну и прочее бла-бла-бла в том же поповском духе. Полтора года назад, когда мы еще были на легальном положении, они воспользовались нашей открытостью и ворвались в одно из криохранилищ, в то, что в Сергиевом Посаде.

— И что?

— Да как обычно, как у них заведено. Принялись голосить: «Эх, да со святыми упокой, упокой!» И давай... упокоевать.

— Как это?

— Атак! Кадила-то у них со свинцовой начинкой. Вот и переколотили нам с десяток дьюаров. Благо те пустыми тогда стояли. Но все равно — ущерб немалый.

— Хулиганство какое-то! — возмутился Симеон.

— Кто бы спорил. А ведь есть еще летучие отряды мотобатюшек. Те-то вовсе натуральные отморозки. В дурном смысле слова. Как налетят на этих своих ревущих байк-часовнях! Или тот же Союз отцов-плевателей во имя Чистоты Веры. Неделями копят слюну, дожидаясь подходящего случая! А вспомните боевые дружины юродивых. То-то! Видите, сколь безумный-безумный-безумный мир вы собираетесь оставить. Э-хе-хе, — предводитель имморталов сокрушенно вздохнул и покачал головой. — Я к тому, что жалеть совершенно не о чем. Впрочем, лично вам, брат Симеон, тревожиться резонов нет. Сегодня мы работаем под плотным прикрытием со стороны органов МВД и Генпрокуратуры. Именно так! Среди высшего руководства сих ведомств также имеются члены нашего братства. Кроме того, здешнее хранилище находится под круглосуточной охраной и расположено столь глубоко, что ему даже прямое попадание ядерной бомбы нипочем. Однако довольно речей. Приступим к делу.

Верховный Иерофант нажал у основания витрины какую-то незаметную кнопку, и одна из плит пола приподнялась и отъехала в сторону. Под ней открылась крутая винтовая лестница. Первым спустился предводитель, за ним брат Симеон, следом — остальные братья. Лестница привела их к лифту, который доставил имморталов в длинный зал с низкими бетонными сводами. Иерофант включил освещение, и взору Симеона открылись уходящие вдаль ряды сверкающих капсул-дьюаров.

Предводитель имморталов подвел Симеона к одной из капсул, похлопал по стальной поверхности и указал на перемигивающийся разноцветными индикаторными огоньками пульт:

— Как я ранее вам и пояснял, время сохранения вашего тела в этом контейнере условно-бессрочно. Однако программа настроена таким образом, что как только человечество решит проблему старения, а ваша болезнь перейдет в разряд легко излечимых, вы будете незамедлительно возвращены к жизни.

— Это произойдет в автоматическом режиме?

— Да.

— Понятно. А внешнее, ручное, управление дьюаром возможно? Ну, так, на всякий случай.

— Разумеется.

— Хорошо. А сама процедура? Хотелось бы поподробнее.

— Все просто. После помещения в дьюар вы моментально уснете. Потом в вашу кровеносную систему будет введен специальный раствор — криопротектор, он минимизирует возможные повреждения при заморозке-разморозке и воспрепятствует образованию кристалликов льда в межклеточном пространстве. И наконец, камера заполнится жидким азотом...

Уже помещенный в дьюар, Симеон подумал, что надо бы сказать братьям на прощание что-нибудь значительное, сообразное историчности момента, и даже открыл рот, но хлынувший поток усыпляющего газа помешал его намерениям.

По ощущениям Потокова, сознание вернулось к нему минуты через две, максимум через три. Он с трудом закрыт одеревеневший рот и разлепил веки.

Белый потолок. Белые стены без окон. Кажется, и без дверей. Сам он лежит на кровати совершенно голый, укрытый белой же простыней. Что за черт? Где он? Неужели что-то пошло не так и крионирование сорвалось?

Потоков попробовал пошевелить шеей, потом конечностями. Получилось. Он уже хотел попытаться привстать на кровати, как вдруг жуткая мысль змеёй заползла ему в голову. А ну как и не было ничего: ни приема в члены секретного братства имморталов, ни крионирования? Вдруг все это лишь бред пораженного метастазами мозга?! А сейчас он в каком-нибудь хосписе для безнадежно больных, где его пичкают наркотическими декоктами, чтобы зря не мучился! Потоков со стоном уронил голову на подушки.

— Френд Симеон? — раздался приятный высокий голос. — Как вы себя чувствуете? Ваше сознание вполне загрузилось?

Потоков скосил глаза. Посреди помещения стояло весьма миловидное златовласое существо, облаченное в нечто вроде коротенького хитончика. Пол создания был трудноопределим. Кто-то из персонала хосписа? Но Потоков мог поклясться, что секунду назад здесь никого не было!

— Гхм... кхр... ххреновато, — после нескольких попыток сумел выговорить он. — Я вввв... больнице?

Симпатичный андрогин с улыбкой покачал головой.

— Вы провели в жидком азоте, в состоянии полного анабиоза более тысячи лет. Если точно, одну тысячу сто тридцать два года. Как у вас с оперативной памятью? Вы осознаете, кто вы и что с вами произошло? Пробелов нет?

— Всё я помню, — заявил Потоков, с кряхтением усаживаясь на кровати, — нет у меня никаких провалов. Но это что же?.. Матерь Божья! Значит, у них... у нас все получилось?! Честно признаться, не ожидал! Надеялся, конечно, но... Позвольте, а кто вы? Полагаю, представитель Братства, то есть э-э... Высоковечного Братства Имморталов, да?

Андрогин вновь покачал головой, но уже без улыбки.

— Мой ник Сомо, и я полномочный сиснунций Конфедерации Свободных Доменов планеты Земля.

— Чего? Кого?

— Вы лучше прилягте, френд Симеон. Кстати, я правильно вас кликаю? На вашем дьюаре значился именно этот ник.

— Симеон — мое иммортальское имя. А так, по жизни, я Семен Семенович Потоков.

— Какой громоздкий ник! Можно все же кликать вас Симеоном? А еще лучше — Симом.

— Зовите хоть горшком, — проворчал Потоков, подчиняясь совету Сомо и укладываясь обратно в постель, — только поскорее введите меня в курс дела.

— Уверены ли вы, френд Сим, что в состоянии сейчас воспринять столь обширный объем информации?

— А вы без лишних предисловий, покороче.

— Хорошо, я попробую. Хотя история эта древняя. Ну так вот. Ваши бывшие френды, имморталы-радикалы, под предлогом формирования постчеловечества, на самом деле намеревались создать диктатуру бессмертных геронтократов евгенического толка. Но подлинные либертарианские трансгуманисты вовремя разгадали их планы и, объединившись с техно-гайянистами, сорвали этот коварный заговор... Вы успеваете сканировать?

— В общем и целом, — пробормотал Потоков. — И как же они его сорвали?

Сиснунций звонко рассмеялся.

— Просто, но одновременно и гениально! К тому моменту человечество уже в полной мере освоило технологию «загрузки сознания». И вот, когда к власти в государствах сначала Европы, а затем и Северной Америки пришли подлинные трансгуманисты с техногайянистами, ими были приняты законы о том, что любой гражданин имеет право — на совершенно бесплатной основе! — сканировать свой мозг, оцифровать сознание и загрузить его в Глобальную Сеть. Что, собственно, и произошло. И человечество шагнуло на новую ступень развития, превратилось в постчеловечество!

— И прямо все люди, — засомневался Потоков, — вот так вот захотели оцифроваться?

— Не все и не сразу. Но стоит заметить, что в те годы среднестатистический житель планеты и без того от семидесяти до восьмидесяти процентов и личного и рабочего времени проводил в виртуале. Поэтому для большинства окончательная оцифровка не стала каким-то принципиальным выбором. Но главная суть в том, что в результате массовой загрузки сознания в Сеть имморталы потеряли приоритет на бессмертие. Их план лопнул!

Потоков присмотрелся к сиснунцию повнимательнее. И заметил, что тот стоит, не касаясь ногами пола, проще говоря, левитирует в воздухе!

— А вы, значит, тоже... оцифрованный?

Сомо радостно закивал и взмыл к потолку.

— Мы предпочитаем называть себя хомо-сайтами.

— И все-таки, что сталось с теми, кто отказался от оцифровки?

— Вы правы, френд Сим, некоторые люди проявили прискорбную косность. Нашлись даже целые государства, которые вообще запретили процедуры сканирования и оцифровки сознания на своих территориях. Более того, не остановившись на этом, они фактически объявили войну постчеловечеству. Пытались портить коммуникации, сбивать спутники связи. Но техническое превосходство было на нашей стороне. И мы с ними разобрались.

— Как разобрались?

— Окончательно.

— Надо ли понимать, — с замиранием в сердце уточнил Потоков, — что теперь на Земле одно сплошное постчеловечество?

— Вы снова правы, Сим! — воскликнул Сомо, но, заметив выражение лица собеседника, поспешил уточнить: — Уверяю, планете это пошло только на пользу. С тех пор она натурально преобразилась. Только представьте: никакого антропогенного давления на окружающую среду! Чистейшие моря и озера, девственные леса и поля, счастливые непуганые животные. Надеюсь, скоро вы сами сможете убедиться — настоящий Эдемский сад! Кроме того, пойдя этим путем, мы, помимо проблем старения и болезней, разом избавились и от всех остальных. Ведь в виртуальном мире не существует ни голода, ни преступности, ни болезней, ни самой смерти. При этом каждый хомо-сайт совершенно свободен во всех своих желаниях и склонностях. Ведь они никому не могут ни повредить, ни помешать. В Конфедерации Свободных Доменов счастливы даже социопаты и маньяки!

— О! А есть и такие?

— Я же говорил, оцифровка была доступна абсолютно всем. Свобода воли — наш базовый принцип.

— Феерично, — согласился Потоков. — Нет, я и вправду поражен, но... У меня проблема.

— Какая же? — спросил сиснунций, озабоченно зависнув над кроватью.

— Неоперабельная опухоль мозга. Врачи дали мне лишь неделю жизни. Вы сможете мне помочь?

— Легко!

— Уфф, — выдохнул Потоков, — а то я уж было разволновался. Подумал, раз настоящих-то людей, то есть хотел сказать, таких, как я, не осталось... Значит, вы все-таки научились уничтожать подобные опухоли без операционного вмешательства?

— Нет-нет! — рассмеялся Сомо. — Зачем бы мы стали изучать болезни вымершего вида животных? Это нерационально.

— Нет?! Как то есть нет?! А что ж... а как тогда вы собираетесь вылечить меня?!

— Очень просто. Мы вас оцифруем.

— Вот-те раз... а другой альтернативы нет?

— Можем не оцифровывать.

— Но тогда я умру!

— Да, тогда вы умрете, — легко согласился сиснунций.

— Мне надо поразмыслить.

— Это никогда не вредно. Но на вашем месте, Сим, я не стал бы зависать надолго. С учетом диагноза.

— Да, да, мой диагноз... Могу я выйти на свежий воздух? Где-нибудь прогуляться?

Сомо хлопнул в ладошки, и белые стены и потолок растворились в воздухе. А Потоков вновь очутился в Пушкинском музее, только не в криобункере, и не в Древнеегипетском зале, а посреди Греческого дворика. Судя по толстому слою пыли и тенетам паутины на статуях, портиках и барельефах Парфенона, хомо-сайты не слишком интересовались артефактами материальной культуры прошлого.

— Мне бы какую-нибудь одёжку, — оглядевшись, попросил Потоков.

— Не волнуйтесь, — улыбнулся Сомо, — снаружи вполне комфортная температура.

— Да, однако ж... совсем голым как-то стеснительно.

— Ах, вот вы о чем! — рассмеялся сиснунций. — Ваши стеснения излишни, уверяю.

«Чего ж ты такой смешливый? — проворчал про себя Потоков. — Небось, палец покажи, и то животик надорвешь». А вслух спросил:

— В смысле, снаружи никого нет, что ли?

— Не в том дело. Просто постчеловечество фактически утратило прежние гендерные различия. Зачем они нужны в виртуальном мире? Кстати, большой плюс, согласитесь.

Потоков неопределенно хмыкнул и, завернувшись на манер тоги в простыню, проследовал за сиснунцием к выходу.

Картина, представшая взорам Потокова, и впрямь напоминала сад. Только не Эдемский. Открывшийся ему пейзаж словно сошел с полотен Ватто и Юбера: оплетенные плющом живописные руины, ливанские кедры, пышные заросли цветущего олеандра; среди развалин тут и там паслись напоминающие козлов животные. В целом же природа походила на средиземноморскую.

— Вам вероятно хочется побыть в одиночестве? — спросил Сомо, участливо заглядывая в лицо Потокову.

— Пожалуй, — согласился тот. — Поброжу тут часок, поно-стальгирую. А после вернусь в музей.

— Договорились. — И Сомо тут же исчез.

«Гендерных различии, вишь, у них нет, — ворчал потоков, осторожно ступая босыми ногами по каменистой почве, — так теперь, выходит, и ботинки не нужны!» В останках древних строений вокруг смутно угадывалась улица Волхонка. Потоков направился в сторону бывшего Гоголевского бульвара. Но скоро выдохся. Видимо, за тысячу сто тридцать два года ноги несколько отвыкли от ходьбы. Вдруг слева от себя он заметил овальное озеро; пологие берега водоема обрамляла колоннада пушистых средиземноморских сосен. «Посижу-ка я на бережку», — решил Потоков и свернул на извилистую козью тропку.

Стоило ему приблизиться к воде, как быстро, но бесшумно рассекая озерную гладь, подплыла и ткнулась в песчаный берег утлая голубая лодчонка. Особенно не раздумывая, Потоков забрался в нее и сел. Лодка тут же отчалила, мигом доставила его на середину водоема и там, чуть покачиваясь, замерла.

«Это сервис, что ль, такой», — успел подумать Потоков. Но тут в воздухе перед самым его носом сформировалась тонкогубая ухмылка. Впрочем, не кошачья, а вполне человечья. Следом за ней проявились и остальные черты лица. Памятные черты.

— Альберт Карлович, вы?! — ахнул Потоков. — То есть Верховный Иерофант этого... как его?

— Ни-ни! — предостерег его знакомый голос. — Я теперь Спайдадмин Закрытого Контент-ресурса «Зеро».

— Понимаю, — прошептал Потоков.

— Уверены? — усмехнулся бывший Верховный Иерофант.

— Выходит, вы того... не того... не стали себя крионировать?

— Обижаете, брат Симеон. (Уж, позвольте, я буду величать вас по-старому). Разумеется, я, как истинный иммортал, прошел процедуру крионирования. Причем, подобно вам, не стал дожидаться естественной кончины. Но когда началась вся эта заварушка с загрузкой сознаний и массовой оцифровкой плебса, я был досрочно оживлен и рука об руку с остальными отмороженными братьями-имморталами вступил в борьбу с либертарианскими оппортунистами и предателями техногайя-нистами. Мы сражались до последнего! И проиграли. Когда поражение стало очевидным, я сам, добровольно, пошел на оцифровку. Всяко лучше, чем ничего. И потом, вы знаете, я всегда был рационалистом... Впрочем, сейчас важно не это, а совсем другое.

— Что же?

— Брат Симеон, я не смогу долго удерживать блокирующий инфо-кокон, а потому прошу вас быть предельно внимательным.

— Слушаю вас, Спайдадмин, — напрягся Потоков. И на всякий случай огляделся. Вокруг них наблюдалось некое радужное колебание воздуха. Наверное, упомянутый инфо-кокон.

— Когда человечество ушло в виртуал, оно, конечно, совершило скачок развития, спору нет. Но одновременно люди угодили в чудовищную эволюционную ловушку, в капкан!

— Почему?

— Ну это же очевидно, Симеон! Ведь эволюционировать способна лишь живая природа. А нынешние постлюди, все эти хомо-сайты (и я, увы, в их числе), по сути своей — потоки и сгустки электромагнитных полей. Согласитесь, электричество никак не может быть отнесено к живой материи. Все! Конечная остановка! Мы очутились в эволюционном тупике!

— Что же делать?

— У меня есть план, — значительно понизив голос, произнес Спайдадмин. — Но без вашей помощи он неосуществим.

— Да что я теперь могу? — развел руками Потоков. — Один в поле не воин.

— Слушайте! Хомо-сайтам — разумеется, избранным хомо-сайтам, преданным Закрытому Контент-ресурсу «Зеро» — необходимо обратно загрузить свои сознания в подходящие биологические существа.

— Обратно в людей? — предположил Потоков.

— Это невозможно, — отрезал Спайдадмин. — Последняя женщина вида хомо сапиенс скончалась от старости семьдесят лет назад.

— Тогда что же вы предлагаете? Перенести сознания в зверушек каких-нибудь, что ли? — с недоумением спросил Потоков. — И при чем тут я?

— Говорю же, слушайте! И не перебивайте. Хомо сапиенсов более нет, факт. Но их вид можно возродить! Это реально. Мы спарим вас с самкой одной из высших обезьян, с шимпанзе, например (сегодняшние технологии такое позволяют), потом...

— Что?!

— Не перебивайте! возьмем самку из вашего с ней потомства, снова спарим с вами, потом еще и еще раз — и так, пока не получим существо, максимально приближенное по своим параметрам к хомо сапиенсу.

— Вы в своем уме, Альберт Карлович! — не сдержался Потоков. — Я не хочу трахаться с шимпанзе!

— Нужна лишь ваша сперма...

— К черту! К дьяволу! И спермы не дам! — разорался Семен Семенович. — Я, может, и до завтра не доживу, а он спаривание какое-то предлагает! Тьфу!

— Опомнитесь, брат Симеон, — увещевательно загудел Спайдадмин. — Да, скорее всего, вам придется принести себя на алтарь постчеловечества. Но оно того стоит. Это благородно! По-рыцарски.

— Все равно не желаю! — заупрямился Потоков. — Сами-то вон, когда хомо-сайты вам хвост прищемили, оцифровываться побежали. А меня на алтарь укладываете!

— Вы забываетесь!

— А ну вас! — отмахнулся Потоков и, стукнув кулаком по корме, приказал: — Эй, лодка, вези меня обратно.

Лодка послушно развернулась и заскользила к берегу.

— Ренегат! — гремел ему вслед голос Спайдадмина Альберта Карловича. — Ты пожалеешь! Если оцифруешься, даже носа в мой Контент-ресурс не показывай!

Потоков почти бегом вернулся в музей. Сиснунций Сомо уже поджидал его.

— Ну как, френд Сим, поразмыслили?

— Поразмыслил, — выдохнул Потоков.

— И что решили?

— Надо погодить.

— Не понимаю, — поднял брови Сомо.

— Поместите меня обратно в дьюар.

— Вы хотите снова крионироваться?

— Вот именно.

— И на какой же срок?

— Думаю, тысячи лет хватит. Чтобы тут все устаканилось.

Потоков очнулся прямо в криокамере. Когда подстегнутые инъекциями мышечные функции более-менее восстановились, он сдвинул прозрачный колпак дьюара и выполз наружу. Удивительно, но лифт все еще работал. Он поднялся на поверхность, однако вместо зала искусства Древнего Египта очутился прямо посреди влажного тропического леса.

Жирные лианы оплетали могучие древесные стволы; где-то на невидимых вершинах заливались на разные лады птицы, а здесь, в зеленом полумраке, гудели мириады насекомых.

Потоков медленно, то и дело спотыкаясь о переплетения корней, побрел по упругой лесной подстилке. В голове у него шумело: ему слышались чьи-то крики, стоны, даже ругательства. «Болезнь, — пробормотал Потоков, — болезнь прогрессирует. Надо спешить. Только куда?»

Когда шум сделался непереносимым, он в отчаянии обхватил голову руками и привалился к стволу лесного великана. На некоторое время ему полегчало. И вдруг раздался человеческий голос, низкий, почти утробный:

— Ты маньяк?

Потоков огляделся. Никого не видно.

— Кто здесь?

— Я спросил, ты маньяк? — вновь прогудел голос.

— Нет, черт возьми! С чего ты взял?

— Тогда зачем бесцельно убил полтора десятка разумных существ?

— Когда?! — ахнул Потоков, непонимающе озираясь.

— Только что. Затоптал своими неуклюжими копытами.

Тут до Потокова дошло, что голос невидимого собеседника звучит прямо у него в мозгу. Телепатия? Или болезнь? Поди-ка теперь разберись!

— С кем я говорю? — попробовал выяснить он.

— Плохо видишь? Ты же на меня опираешься!

Потоков оглянулся и несколько секунд тупо смотрел на служившее ему опорой дерево. Потом робко похлопал по стволу и спросил:

— Это ты, что ли? Я говорю с тобой?

— Какой догадливый! — с иронией отозвался голос.

— Ты... Ты обладаешь сознанием? Ты разумно?!

— Да что с тобой? Болен? Какой-то ты дисгармоничный.

— Да, да, я болен!

— Оно и видно, — буркнуло дерево. — Явные признаки деменции. Ладно, попробуем выстроить логическую цепочку. Следи за ходом моих мыслей. Я же живое, так?

— Т-так, — с некоторой заминкой согласился Потоков.

— Ну вот. Уже прогресс. Следовательно, как любое живое создание на этой планете обладаю разумом.

Потоков несколько минут переваривал полученную информацию.

— Это что же, — наконец выдавил он, — теперь каждое животное и растение на Земле... разумно?

— А бывало иначе? Что-то с тобой, приятель, не так.

Потоков затравленно огляделся и застонал. Потом принялся ругаться. Ругался он долго, от души.

— Эк тебя проняло, — посочувствовало дерево.

— Ох, гадко мне, — заявил он, когда самообладание вернулось к нему, — ох, тошно. А ну ваш солярис к лешему! Мне в этом новом дивном мире места нету...

Стараясь ступать по возможности аккуратнее, он поплелся обратно к криобункеру.

«Надо еще погодить», — бормотал он, с кряхтением забираясь в шахту.

Когда голова Потокова скрылась под землей, одушевленная планета издала слитный вздох. Не то разочарования, не то облегчения.

Н. И. Пирогов был главным военно-полевым хирургом осажденного англо-французскими войсками Севастополя во время Крымской войны (1854–1855), работал на Кавказе в 1847 году в ходе военных действий.

Николай Пирогов сделал великие открытия, ставшие переломными в истории медицины. Им были введены в хирургию не только новые методики операций, но и использование эфирного наркоза, гипсовых и крахмальных повязок.

История с бальзамированием тела знаменитого хирурга похожа на детектив.

Следует заметить, что в XIX веке уже были известны способы продолжительной консервации трупа путем введения в него антисептических веществ, останавливающих гниение, после чего неизбежно следует мумификация. Еще в XVII веке анатому Фредерику Рюишу всемирную известность принес его способ длительно сохранять анатомические препараты и бальзамировать трупы. Рюиш основал в Дании анатомический музей — по отзывам современников, «восьмое чудо света».

В 1698 году Петр I неоднократно посещал анатомический театр Рюиша в Амстердаме, присутствовал на его лекциях, а позже переписывался с ним и обменивался редкими коллекциями. Во второй свой приезд в Амстердам, в 1717 году, Петр I купил у Рюиша для естественно-научного музея в Петербурге — «Кунсткамеры натуральных вещей» — большую коллекцию анатомических препаратов. Теперь «Кунсткамера» переименована в Музей антропологии и этнографии имени Петра Великого Российской Академии наук. Все, кто хочет посетить этот музей, могут своими глазами убедиться в великолепной сохранности анатомических препаратов из коллекции Фредерика Рюиша.

Бальзамирование тела Н. И. Пирогова после его смерти проводил доктор Д. И. Выводцев из Петербургской медико-хирургической академии.

Доктор Д. И. Выводцев не был новичком в деле бальзамирования. В 1870 году он выпустил свою работу под названием «О бальзамировании вообще и о новейшем способе бальзамирования трупов без вскрытия полостей, посредством салициловой кислоты и тимола», которая была практически единственной в России книгой по бальзамированию.

Именно книга Д. Выводцева «О бальзамировании», которую благодарный ученик подарил своему учителю, и заставила жену Пирогова Александру Антоновну еще при жизни мужа, умиравшего от неизлечимой болезни, принять решение о сохранении его тела. «Милостивейший государь Давид Ильич, — пишет она письмо Выводцеву, — извините великодушно, если я Вас обеспокою моим печальным известием... Не сочтете ли Вы за труд, когда Господу Богу будет угодно призвать к себе Николая Ивановича, приехать в с. Вишню и набальзамировать его тело, которое я хотела бы сохранить в нетленном виде для меня и потомков». Выводцев дал согласие, написав при этом супруге Пирогова, что для этого нужно приготовить спирт, глицерин, тимол...

Когда 5 декабря 1881 года Н. И. Пирогов скончался (до этого Святейший Синод уже дал согласие после ходатайств жены на то, чтобы не предавать Николая Ивановича земле, как велит христианский обычай), Выводцев приехал в украинское село Вишня в усадьбу Николая Ивановича. К тому времени из Вены доставили урну, заблаговременно заказанную Александрой Антоновной. В ней он лежит и по сей час.

Только на четвертый день после смерти Выводцев приступил к бальзамированию. Ему помогал фельдшер. Процесс, при котором присутствовал священник, длился четыре часа. Когда близким было дозволено войти в комнату, все восприняли покойного отца и мужа как спящего.

Некоторые детали говорят о высоком мастерстве Д. Выводцева и уникальности его методики бальзамирования. Он оставил без вскрытия черепной, грудной и брюшной полостей в неприкосновенности и мозг, и внутренние органы. По сей день на теле Николая Ивановича остались следы лишь нескольких надрезов — в области сонной артерии и паха. Используя закон физики о сообщающихся сосудах, ученик Пирогова заполнил под давлением крупные кровеносные артерии покойного особым раствором, который и обеспечивал сохранность тела.

По всей вероятности, такой поразительный эффект достигнут благодаря тому, что Пирогов никогда не страдал тучностью, был всю жизнь худощавым. И что, видимо, тоже существенно — он скончался, по сути, от голодной смерти.

Заболел Пирогов неожиданно, когда уже проживал постоянно в своем имении Вишня. В верхней части челюсти образовалась язва. Как оказалось позже — злокачественная.

...Усыпальница Николая Пирогова находится нынче как бы в подвальной части церкви — некрополе, построенном на краю сельского кладбища. Именно тут Александра Антоновна купила у деревенской общины под мавзолей своему мужу участок. Здесь все ухожено, в цветах, которые так любил знаменитый хирург. Их выращивал сам Николай Иванович, как и свой великолепный сад.

Ритуальная церковь-некрополь Николая Чудотворца, святого покровителя Николая Ивановича, над усыпальницей привлекает внимание своим иконостасом, старинными иконами. Ее реставрировали, а фактически воссоздали заново.

В годы Великой Отечественной войны и фашистской оккупации церковь и склеп не пострадали, однако от взрывной волны треснула крышка стеклянного саркофага, герметизация была нарушена, и тело Пирогова стало портиться от плесени. В 1945,1956,1973 годах проводилась ребальзамация мумии на месте, и только в 1988 году тело Пирогова впервые ненадолго покинуло Винницу и отправилось в Москву, где была произведена последняя ребальзамация.

Правительство Украины выделило средства для спасения и профилактики забальзамированного тела русского хирурга Николая Пирогова, чей прах покоится в Никольской церкви-некрополе в Виннице.

Профилактическими и восстановительными работами занимаются специалисты московского Центра биологических структур НИИ «Вилар» при мавзолее В. И. Ленина.

Склеп Пирогова находится в 6 км от его усадьбы Вишня, теперь уже на окраине современной Винницы. Сейчас там устроен филиал музея-усадьбы Вишня.

Посетители чередой спускаются по гранитным ступеням в полутемный склеп... Тело Пирогова покоится в открытом черном деревянном гробу с покрытыми серебряной краской резными украшениями — витые ручки, фигурки ангелов на крышке. Гроб был выполнен по заказу жены Пирогова в Австрии. До половины тело Пирогова прикрыто белой парчой, руки сложены на животе поверх покрывала.

Одет Пирогов в черный мундир тайного советника, с шитьем. Нет столь знакомых по портретам Пирогова пышных бакенбард, виски коротко подстрижены, непривычно смотрятся седая борода и усы. Открытый гроб с телом покрыт стеклянным саркофагом; здесь всегда лежат розы, которые любил выращивать Николай Иванович.

Ни в одной стране мира, где нынче покоятся забальзамированные тела исторических деятелей — Ленина, Хошимина и Ким Ир Сена, — нет примера столь длительного (более ста лет) сохранения в «нормальном» состоянии останков.

Как удается столько лет сохранять тело этого человека, впервые в мире применившего эфирный наркоз при хирургических операциях, автора знаменитой книги «Основы общей военно-полевой хирургии»? Этот вопрос до сих пор остается открытым.

Ученые давно спорят о происхождении в перуанской пустыне Наска геометрических фигур и рисунков, так называемых геоглифов («гео» — в переводе с греческого — земля, «глиф» — вогнутая линия). Выдвигаются самые разные гипотезы, зачастую противоречащие друг другу.

Что означают эти знаки? Может быть, гигантские рисунки соответствуют нашим знакам зодиака? Или являются своеобразным звездным календарем? Но проведенные недавно компьютерные расчеты показывают, что только двадцать процентов найденных в Наске линий и стрел соответствуют астрономическим обозначениям.

Небезызвестный исследователь контактов инопланетян Эрих фон Деникен считал, что трапециевидные формы многих геоглифов — не что иное, как посадочные площадки космических кораблей. Пришельцы с других планет были приняты за богов аборигенами пустыни Наска. Они стали преклоняться перед ними и рисовать своеобразные гигантские кодовые знаки для общения с этими богами.

Археолог Джузеппе Орефичи считается лучшим специалистом по изучению пустыни Наска. Вот уже семнадцать лет подряд он по полгода проводит, пытаясь найти связь между геоглифами и древней цивилизацией, в древнем городе Са-уаши, вернее на том месте, где он когда-то был расположен. В местечке рядом с Сауаши, в двенадцати километрах на северо-запад от геоглифов, находятся следы поселения, где итальянский археолог обнаружил ряд интереснейших вещей, Наведших его на мысль о том, что ключ к разгадке тайны геоглифов находится именно в погребенном Сауаши.

Орефичи считает, что город Сауаши был колыбелью и центром цивилизации пустыни Наска. После определения «контуров» этого древнейшего города его первоначальный вид был воссоздан с помощью компьютерной графики. В центральной части Сауаши, чуть правее, располагался собор или иное культовое сооружение, налево — оолыние пирамиды, удивительно, но местные жители, в то далекое время не знавшие письменности, были способны строить пирамиды высотой до 20 метров и по периметру до 109 метров. Они даже построили в городе оригинальной конструкции водопровод и колодцы на разных уровнях, которые работают и по сей день!

Все здания и сооружения в Сауаши строились из кирпича-сырца. Отсутствие в захоронениях хоть какого-либо оружия, даже ритуального, подсказывает ученым, что местные жители, скорее всего, были мирными людьми. В одном гигантском некрополе площадью 24 кв. км обнаружены захоронения 200–300 тысяч аборигенов. Так что «гигантизм» был вполне свойствен им, и поэтому влияние инопланетян на Наску оказывается под сомнением.

Археологи нашли трепанированные и мумифицированные черепа. Обнаружили и трепанированную голову, превращенную в мумию, с какой-то веревкой. Ученые полагают, что это не что иное, как подношение богам. А перед тем, как поднести богам, голову, скорее всего, несли привязанной за веревку к чему-то и затем подвешивали на что-то. В могилах также были найдены и сотканные фигурки, которые сохранили двухтысячелетнюю историю ритуалов Наска.

Такие разукрашенные трехсантиметровые «куколки» украшали церемониальную ткань, используемую во время ритуалов. Сохранилась и большая гамма цветов (по крайней мере 250). Не менее поражает и очень тонкая работа изготовления «куколок», датируемых специалистами III веком до н. э. Краски настолько сохранились, что кажется, изделия были сотканы недавно. Но в том нет ничего удивительного: климат в Наске очень сухой. Было найдено даже расшитое одеяние одного из жителей Наски, на котором находилось более пятисот «куколок» с поднятыми руками или играющими на музыкальных инструментах. Археологи считают, что это также элементы ритуала.

Предположение о том, что гигантские геоглифы были созданы местными жителями, подтверждает и факт обнаружения горшков удивительно современной формы с рисунками, схожими с геоглифами.

Горшки датируются V и VI веками до н. э. Находки, как считают ученые, свидетельствуют о древней, очень развитой цивилизации, господствовавшей в загадочной для нас пустыне Наска.

Представители этой цивилизации владели математикой и геометрией. Правда, как считает Джузеппе Орефиги, жители Сауаши допускали в своих расчетах ошибки. Некоторые фигуры выполнены с дефектами, что свидетельствует о математических просчетах.

По мнению археолога, все три различных типа геоглифов — спирали-звери, линии, стрелы — относятся примерно к 500 году до н. э. Сначала люди Наски «рисовали» спирали. Затем они стали создавать более сложные геоглифы в виде птиц, пауков, обезьян, кошек... Словом, изображать то, что их окружало. И лишь после такой — для них «примитивной» — работы приступали к строительству городов со сложными инженерными коммуникациями, например с водопроводом, что было особо актуально для очень сухого засушливого климата.

Для города Сауаши «золотой» век приходится между III и IV веками — временем расцвета их цивилизации. Но в конце IV века природа преподнесла пустыне Наска, которая в то время была еще не совсем пустыней, два катаклизма: землетрясение и наводнение одновременно! В итоге город оказался погребенным под слоем песка, уничтожившего почти все. Кстати, этим временем датируются и последние геоглифы — линии и стрелы. Потеряв веру в Бога, который принес местному народу такую кару, аборигены перестали наносить геоглифы. Любопытно, что итальянскому археологу Джузеппе Орефичи математический метод расчета геоглифов подсказали местные индейцы. Они также сообщили, что сначала делались небольшие модельки этих геоглифов, а затем они многократно увеличивались уже на местности. Может быть, эти индейцы и есть потомки представителей цивилизации, создавшей геоглифы?