Родители ругались между собой достаточно громко и зло.

Сидя в шкафу, Лана слышала почти каждое слово... В новой шикарной квартире гардероб был единственной действительно старой вещью. Вся остальная мебель в гостиной подбиралась под этот огромный антикварный шедевр мебельного искусства. Монстр был сделан из настоящего дерева и поэтому предательски скрипел. Хорошо, что Лана успела предупредить Гошу, и они сидели в шкафу, прижавшись друг к другу и не шевелясь.

Может быть, они и зря здесь спрятались, но когда хлопнула входная дверь и в дальнем коридоре раздались громкие голоса родителей, Лана не размышляла. Она схватила в охапку юбку, кофту, Гошины джинсы с кроссовками и впихнула своего друга во чрево этого гиганта, пропахшего нафталином. Сама устроилась к нему на колени, закрыла створки и замерла.

На первой минуте сидения в шкафу Лане стало смешно. Когда-то ее бабушка рассказывала, что девушкой она иногда пряталась в этом гардеробе, который она почему-то называла «шифоньер». Но это было до войны. Бабушка еще говорила, что и ее бабушка любила здесь прятаться. Но это было до революции... Лану рассмешило не это. Она представила, что бабушки прятались здесь не одни, а со своими Гошами.

А чем плох Гоша? Да и не Гоша он вовсе, а Егор Рюмин, двадцатипятилетний довольно удачливый бизнесмен. Сам он называет себя книготорговцем. Это звучит гордо! Не какой-нибудь продавец куриных ножек, не торговец пивом, а несущий народу культуру, внедряющий в массы разумное, доброе, вечное.

Конечно, Егор давно уже сам не стоял у прилавка. У него была сеть магазинчиков, киосков, палаточек в самых людных местах.

Но дело не в профессии. Гоша был просто отличный парень, и Лана хотела показать его родителям, но не без штанов же! Да и она сама в кружевных трусиках выглядела уж очень откровенно. Нет, гораздо надежней отсидеться в шкафу...

Родители ругались все громче. Теперь и вовсе нельзя покидать убежище. Это будет ведро бензина в костер их ссоры. Все сгорят! И за что?.. За любовь!

Нет, характер у Ланы был железный. Она знала, что в любом случае Гоша не преодолел бы сегодня последнего рубежа ее обороны... Были бы поцелуи и страстные объятия... Возможно, она позволила бы чуть больше его шаловливым ручонкам. Может быть, и еще что-нибудь, но не больше... Это был, конечно, секс, однако очень ограниченный и строго нормированный.

И все это надо было объяснять родителям, стоя перед ними в одних французских трусиках рядом с полуголым книготорговцем... Нет, в шкафу душно, тесно, но спокойно.

Родители продолжали ругаться...

Только потом Лана поняла, что надо было не вспоминать бабушкины проказы, не размышлять о путях сохранения девичьей чести, которую к двадцати годам не грех и потерять. Надо было слушать родительскую перепалку с первого слова.

А Егор, как оказалось, в суть разногласий будущей тещи с тестем тоже включился одновременно с Ланой на ключевой фразе «Я двадцать лет воспитывал твою дочь и всегда хотел иметь своих детей. Но ты мне этого не дала. Я не забыл о трех твоих абортах... Почему?»

Сидящие в шкафу не успели переварить сказанное, как последовал не менее неожиданный ответ: «Я не хотела, чтоб такие уроды размножались!»

На этой фразе Лана, забыв об осторожности, прошептала: «Вот это, блин, шок! Это по-нашему».

Сказанное в шкафу слилось со звоном хрусталя со всего размаха влетевшего в стену. По дрожанию створок своего убежища и Лана, и Егор поняли, что ваза или в крайнем случае графин.

Как потом выяснилось, это была салатница из богемского стекла. Ее смерть стала пиком скандала, после чего последовал мгновенный спад страстей. Мать шуршала веником, сгребая осколки в совок. Отец же ходил мимо шкафа и затравленным тихим голосом говорил:

— Я боюсь... Нет, это действительно опасно. Позавчера такое письмо получил Ботаник. Вчера Гарик и Шишка. Сегодня я! Наверняка и Титан получил или получит скоро. Кто-то всех нас приговорил.

— За все надо отвечать.

— Надо, Люба. Я готов покаяться. Деньги дать на храм или в приюты.

— Для написавшего письмо это не равноценный ответ.

— А что такое равноценный? Смерть за смерть? Но я не убивал. Да и срок давности истек. Двадцать один год... Надо охрану нанять. Или спрятаться... В милицию нельзя. Не арестуют, не докажут ничего, но фактики журналюгам продадут. Все к черту полетит, а угроза останется... Надо самим что-то делать. Ты мне поможешь, Люба? Мы столько с тобой прожили если не в любви, то в согласии... Поможешь?

— Помогу.

— Обещаешь?

— Обещаю... Нам уходить надо, Володя. Я не хочу со Светланой встречаться.

— Да уж! По нашим рожам Лана сразу все поймет. Умная девочка.

Голоса затихли, хлопнула входная дверь, и узники вывалились из шкафа. Встать на ноги удалось не сразу, но язык ворочался. Они сидели на ковре и короткими фразами обсуждали услышанное.

— Лана, а твои всегда так базарят?

— Ты что, блин, сдурел? Я сама в полном шоке... Получается, что я ему не родная дочь?

— А ты забудь об этом! Сразу легче станет.

— Не смогу, Гоша. Любить буду как отца родного, но забыть не смогу... Не это сейчас главное: родной — не родной. Ты про угрозы слышал? И голос у отца какой-то упаднический. Он реально опасается за свою жизнь.

— И не он один. Ты клички не запомнила? Ботаник, Титаник...

— Не совсем так, Гоша. Ботаник, Титан, Шишка и Гарик. Надо записать... Там на столике бумага и ручка. Ползи!

Егор пополз, но перед журнальным столиком вскочил на ноги.

— Это не бумага, Ланка. Это письмо. То самое.

Пока Светлана читала письмо, Егор замер рядом и уставился на ее грудь. Он пожирал глазами это чудо. Конечно, в журналах он видел и не такое, но это были картинки с далекими и чужими девушками, а здесь была живая, близкая и своя. Час назад, когда Лана впервые скинула перед ним футболку, он ничего не успел разглядеть: все поплыло перед глазами.

Светлана в третий раз перечитывала письмо. Она почти не заметила, как рука Гоши легла ей на плечо и ласково спустилась чуть ниже. Когда его вторая рука проделала тот же маневр, Лана игриво вскочила, схватила футболку и, стоя поодаль от него, очень медленно начала натягивать на себя, приговаривая:

— На сегодня спектакль закончился. Занавес закрывается. Продолжения не будет.

— Сегодня не будет, а завтра?

— Завтра только после работы.

— Какой работы?

— Завтра я займусь поисками автора письма. Будешь помогать?

— Буду.

— Тогда начинай! Перепиши, Гоша, эту анонимку и положи письмо, как оно лежало. Да, не забудь потом джинсы надеть.

Задание было простым. В письме всего несколько машинописных строк:

«За все надо платить!

Наслаждайся последними днями своей подлой жизни. Кайся и вспоминай тот вечер в архиве.

Жаль, что твоя смерть не искупит всего».

Пока Егор переписывал этот странный и страшноватый текст, Лана листала семейную записную книжку. Вдруг она закричала:

— Нашла! Первый попался. Смотри, Гошенька, есть Андрей Викторович Шишов. Чем не Шишка. Осталось найти еще троих.

Егор тоже полистал телефонную книжку.

— Гарика не так легко найти. Он может быть и Игорем, и Гришей, и Егором. Вон их здесь сколько... А Ботаник должен быть очень умный и в очках... Самсонов есть! Он мне Титана напоминает. Тоже крепкий мужик. Тот льву пасть раздирал, а этот небо на руках держал.

— Неуч ты, Гошенька! Небо держали атланты. А титаны... ну они совсем другие... Завтра начинаем пасти Шишова.

— До скольких работаем, пастушка? Ты мне продолжение обещала после работы.

— После успешной работы!

— Ни к бомбе, ни к похищению Самсонова я отношения не имею. Но письма, — повторила Люба Саблина, — письма отправила я. У меня были на это причины... Олег, пусть дети погуляют снаружи. Если вы обещаете хранить тайну, я скажу вам то, что никогда не буду говорить при них.

Пока Егор и Лана с недовольным видом выходили из гаража, Любовь Сергеевна пыталась сосредоточиться... Частный детектив — это то, что в настоящее время ей нужно. Она, конечно, не расскажет ему все. Невозможно передать ощущение счастья, которое предшествовало тому страшному вечеру, сломавшему ее жизнь. Она выложит Олегу только сухие факты, но он должен ее понять. У этого парня очень добрые глаза.

Заметив, что Олег вынул диктофон, Саблина согласно кивнула:

— Да, конечно. Стоит все записать. Будет много фактов, фамилий, дат... Все началось пятого ноября восьмидесятого года. У нас на работе был праздничный вечер. Я со своим другом сбежала с концерта. Мы заранее с ним договорились...

Люба говорила четко, спокойно, но где-то в глубине сознания мелькали совсем другие картинки. Вспоминалось то, что было за год до этого вечера.

«...Я воспитывалась в интеллигентной семье. Мама работала в детском издательстве, а отец был кандидатом наук и писал исторические монографии.

Школу заканчивала чуть ли не круглой отличницей. Я не была умнее других. Просто мне не хотелось отвлекаться от учебы. Я не понимала, зачем все стремятся на танцы или собираются у кого-нибудь на квартире и слушают громких «битлов». Тем более было непонятно, зачем поздними вечерами уходить с мальчиками в дальний парк, прятаться, целоваться.

Тогда я вообще считала, что целоваться можно только с будущим мужем. И только в день свадьбы или, в крайнем случае, накануне. А жених, думала я, появится в нужное время сам собой.

И еще я считала, что поцелуй — это верх близости между мужчиной и женщиной. Понятно, что детей не в капусте находят, но я думала... Да ничего я тогда об этом не думала! Не знала и знать не очень хотела. Просто жила, училась, готовилась в институт.

Первая трагедия в жизни — я провалилась в МГУ.

Весь август я проплакала. В сентябре родители отправили меня в Крым лечить нервишки, а в октябре я уже пошла работать.

Отец по знакомству устроил меня в архив на Пироговке. Место было относительно престижным — не завод, не магазин, не домоуправление. Огромный комплекс из нескольких государственных архивов и Главное управление. Здесь бывали и аспиранты, и академики — солидная публика. Здесь пахло вековой пылью и витали тени предков.

Однако коллектив был на три четверти женский, и потенциальных женихов опекали плотно.

Моей подружкой стала Маринка, библиотекарь Главка. Сотрудники столько читали на работе, что к ней почти никто не заходил.

Мы болтали обо всем на свете... Однажды Маринка сообщила, что познакомилась с хорошим парнем по имени Диего: «Нормальное имя. Он просто иностранец. Из Колумбии. У них все не как у нас. В магазинах все есть, и они знают двадцать три способа поцелуев. Точно! Диего меня научил самому страстному. Он у них называется «мурмурале». Хочешь научу?»

Через неделю Диего провел с Маринкой еще несколько уроков колумбийской любви. Потом их отношения углубились...

Каждую свою встречу с Диего Маринка описывала мне в мельчайших подробностях. Как-то приволокла импортный журнал с фоторгафиями барельефов из индийских храмов. Это было наглядное пособие для моего обучения.

Странно, но слушать Маринкины рассказы мне не было противно. Возможно, подкупала ее бесхитростность, наивность... Сначала мне было интересно, потом очень интересно. Я вдруг начала представлять себя на ее месте, и тогда приятно кружилась голова, а по всему телу разливалось сладкое томление.

Я долго не решалась пойти вместе с Маринкой и познакомиться с другом Диего, которого тот готов был представить в любой момент. Меня останавливало только то, что они были иностранцы. Отец с детства учил меня бояться «не наших» людей. Половина из них шпионы, а остальные — их пособники. Я даже спросила об этом Маринку, но та отшутилась: «Диего — шпион? Он не шпион, а бандит. Ты знаешь, что он вчера со мной проделывал? Вот, слушай...»

Я уже решилась на встречу с другом Диего, но за хорошую комсомольскую работу мне вдруг предложили срочно поехать в братскую тогда еще Польшу. Там я в первый раз влюбилась.

Вадим был молодой горкомовский работник. Красив, умен, жизнерадостен. На всех встречах с местными он провозглашал грузинские тосты, а завершал застолье выученной в первый же день польской песенкой-здравницей:

Песенка была длиннее, но запомнились только начало и конец. Переводилось это смешно и просто: «Давайте жить сто лет. А кто с нами не будет пить, пусть того Перун поразит громом и молнией».

С каждым днем он мне нравился все больше. В последний вечер группа гуляла по Варшаве. Вадим взял меня за руку, мы отстали и затерялись в городском парке... Теперь я понимаю, что была тогда первой, кто попался ему под руку. Но все было прекрасно, как в волшебном сне. В безлюдном парке мы нашли самое глухое место: скамейка пряталась в зарослях высокого кустарника, а до ближайшего фонаря было не менее ста метров.

Маринкины рассказы подготовили меня ко всему. Я знала, что будет делать Вадим, ждала и хотела этого.

Сначала он долго шептал мне ласковые слова, потом его губы прикоснулись к моей щеке, а правая рука проскользнула под плащ.

Странно, что через двадцать с лишним лет я помню эти прикосновения так реально... Есть вещи, которые невозможно повторить. Вадим до конца моих дней будет первым, кто меня поцеловал, первым, кто дотронулся до моей груди. Он мог бы и вообще быть моим первым мужчиной. В ту ночь я была готова отдать ему всю себя, но помешал вдруг вынырнувший из темноты человек в смешной форме варшавского полицейского. Его фонарик скользнул по Вадиму и остановился на мне. Из нескольких произнесенных по-польски фраз я поняла, что он потребовал мои документы. Я до сих пор помню этот ехидный голос. Он принял меня за проститутку. Вадим его интересовал мало, а задержанная в борьбе за нравственность девочка могла пригодиться. Для галочки в отчетах или для других целей.

Я окончательно влюбилась в Вадима, когда он бросился меня защищать. На дикой смеси русского, украинского, польского и немецкого языков он заявил, что мы советские люди, что мы любим Варшаву, но завтра убываем в Москву. И вообще — спасибо и привет. Звучало это так: «Мы естем радецки. Завтра мы нах хаузе фарен. Нам бардзо пшиятно в Варшаве... Дьякую, шановний пан. До побаченья».

На последних словах Вадим дернул меня со скамейки, и мы быстрым шагом удалились от ошалевшего полицейского.

Жаль, но Вадим был, очевидно, выбит из колеи и ему было не до нежностей. На следующий день был поезд до Москвы, в котором тоже ничего не сложилось, кроме коротких поцелуев в тамбуре...

Следующий месяц был самым длинным в моей жизни — я ждала звонка Вадима. Наконец наплевала на гордость и позвонила сама.

Он узнал меня сразу, обрадовался, начал вспоминать ту ночь в Варшаве, глупого полицейского, наш испуг... Вадим был нежен. Он сам предложил встретиться и продолжить то, что мы начали в варшавском парке. Он сказал, что будет свободен через неделю, когда отвезет жену в родильный дом...

Тогда мне казалось, что произошла самая страшная трагедия в моей жизни. Я просто не знала, что произойдет через несколько месяцев.

...Сережу Ляхова я видела часто. Он работал в соседнем архиве, и мы встречались в столовой, в клубе, по дороге к метро. Я видела его каждый день. Видела, но не замечала. Тихий, милый мальчик с добрыми глазами. Невзрачный какой-то. Без гордо расправленных плеч и орлиного взгляда. Не такой, как Вадим.

Пока я страдала, я не замечала никого. Я проклинала всех: тех, кто подсунул мне путевку в Варшаву, всю польскую полицию, Вадима, его жену, рожавшую ему ребенка, своих родителей, давших мне неблагозвучную, несчастливую фамилию… Можно ли полюбить Любовь Гнилову? Можно ли вообще жить с таким именем?

Через месяц мне надоело страдать. Тогда я впервые заметила глаза Сергея. Мне показалось, что все это время он следил за мной, оберегал меня, понимал. Его взгляд сопереживал.

Через неделю мы «случайно» встретились после работы и пошли к метро. Но не к ближайшему, не на Фрунзенскую, а на Ленинские горы.

На следующий день Сергей ждал меня с цветами. Мы опять гуляли, но дольше и говорили откровенней.

Сергей Ляхов не был напорист в ласках. Он был робок, но завоеванные позиции держал крепко и с каждым днем все больше продвигался вперед.

Так к концу октября мы подошли к последней черте. Прямо об этом не говорили, но чувствовали, что оба готовы к самому главному.

Ноябрьские вечера проходили в нашем управлении как и везде: торжественное заседание с красным сукном и графином, концерт жалкой самодеятельности и танцы в полумраке, перед которыми все разбегались по кабинетам, звенели стаканами и возвращались в зал веселые, громкие и раскованные.

Еще утром Сергей предложил: «Давай не пойдем на собрание. Народу будет много. Не заметят... У меня будет ключ от девятого этажа. Я все подготовлю». Ни о чем не спрашивая, я радостно кивнула...

Девятый этаж — это огромное хранилище документов, где работал Сергей. Я уже бывала там несколько раз — нескончаемые стеллажи с коробками, полумрак, запах старой бумаги и несколько уютных закутков в дальнем конце.

Сергей свил наше первое семейное гнездышко из подручных материалов. Между стеной и старинным письменным столом он уложил несколько телогреек, которые накрыл белыми халатами.

Последнее, что я хорошо помню, — мы стоим с Сергеем рядом и смотрим на наше «брачное ложе». Потом — почти полный провал в памяти. Сумбур из ярких осколков: мы пытаемся раздеть друг друга, дрожащие руки, страх, жаркие беспорядочные действия, жажда, боль, восторг...

Сергей не успел мне сказать, но я думаю, что это было у него первый раз в жизни. Первый — и последний...

Они вошли в хранилище стремительно, подгоняя друг друга грубыми шутками. Надвигающийся топот заставил Сергея вжать меня в телогрейку. Я почти ничего не слышала — уши утонули в складках халатов.

Их было пятеро. Они остановились у стеллажа всего в нескольких метрах от нас. Тот, кого остальные называли Титаном, чувствовал себя хозяином. Он все время приговаривал: «Я его надежно спрятал. Сейчас сами увидите... Вот оно! Читайте. Только, как договорились, никому ни слова...»

Кто-то другой начал читать документ. Делал он это тихо, и до меня долетали лишь отдельные фразы, самые важные, которые выделялись голосом, а иногда повторялись: «Завещание... Все оставил в усадьбе... Родовое гнездо Барковских... Только на добрые дела... Ключ от шифра...»

Потом они начали возбужденно спорить. Стало ясно, что ребята не совсем трезвые, а содержание документа опьянило их еще больше.

Мы затаились и ждали. Что нам еще оставалось? Если пятерка быстро завершит свой разговор и вернется на танцы, то они вполне могут нас не заметить. Это если они сразу пойдут к выходу, а если кто-то сделает несколько шагов в нашу сторону... Почти вся одежда Сергея лежала на письменном столе, а наши ноги торчали из-под него.

Улучив момент, когда разговор за соседним стеллажом стал особенно громким, Сергей пополз вперед, продвигая и меня, и груду телогреек.

Теперь в просвете между коробками я могла видеть этих ребят. Не всех сразу и не целиком, но я их узнала. Один из них, Вася Самсонов, работал вместе с Сергеем. Игоря Лабоду я знала по комитету комсомола. Другие лица мелькали в столовой, на собраниях...

Я успела заметить, что встреча пятерки завершается. Они разделили одну из бумажек на пять частей и распихали эти листочки по карманам. Основной документ был вложен в большой желтый конверт и отправлен в коробку, а ребята начали выходить в центр хранилища.

Очевидно, нервы Сергея не выдержали: он приподнялся и стал стаскивать со стола свою одежду. Это ему удалось, но брючный ремень зацепил консервную банку с карандашами. Все это грохнулось на пол, зазвенело, покатилось.

Все остальное произошло мгновенно: топот ног в нашу сторону, тряпки, закрывающие мое лицо, злые крики, звук удара и обмякшее тело Сергея... Потом начали душить меня.

Я не знаю, когда я очнулась, сколько прошло времени: пять минут или час. Попыталась пошевелиться, но руки не слушались: левая была прижата, а в правой я ощутила что-то массивное, холодное... С трудом приоткрыла один глаз и как в тумане увидела Сашу Гутмана. Он не был в той пятерке, но у меня не было сил соображать, как здесь оказался еще один человек.

Поняв, что я жива, Саша отскочил от меня, пробрался за стеллажи, где недавно стояли те пятеро, вытащил из коробки желтый конверт и побежал по коридору.

Я успела услышать, как за ним захлопнулась дверь хранилища, и снова потеряла сознание.

Очнулась я только в больнице, реально пришла в себя только через год, за который я успела побывать подозреваемой в убийстве, выйти замуж, родить...»

Любовь Сергеевна пересказала Олегу Крылову только часть своих воспоминаний, только факты из случая в хранилище. Она понимала, что этого недостаточно. Она ждала вопросов.

— Странная история, Любовь Сергеевна. Странная и страшная... На следствии вы рассказали правду?

— Следователь появился в больнице только через три недели. Для него все было ясно. Он считал, что был факт изнасилования — это подтверждали все экспертизы. С моей же стороны была необходимая оборона. Дело можно закрывать. Требовалось только мое заявление.

— И вы согласились?

— Нет, Олег! Это я сделала позже. В тот момент я рассказала следователю правду. Назвала фамилии и описала всех пятерых. Сообщила о возможном свидетеле.

— И следователю все это очень не понравилось? Еще бы — можно закрыть дело об убийстве, а вы ему предлагаете бегать, искать, копать.

— Именно так. Он все записал, недовольно покачал головой и ушел... Через неделю он сообщил, что Александр Гутман три дня назад отбыл на ПМЖ в Израиль, а значит, свидетелей не имеется. Названные мной ребята проверены, и нет основания их подозревать. Одним словом, или я соглашаюсь, что была изнасилована и защищалась, или мне сидеть за умышленное убийство.

— И вы согласились?

— Тогда еще нет... Сразу за следователем в палате появился Володя, один из тех пятерых. Я отвернулась к стене. Он положил цветы и бананы и тихо ушел... На следующий день он опять навестил меня. Потом поехал за мной в санаторий.

— Минуточку, Любовь Сергеевна. Давайте я их всех запишу. Один из пятерых — мой клиент, вернее, меня наняла его жена. Это Андрей Шишов. Вы еще называли Василия Самсонова по кличке Титан и Игоря Лабоду. Так?

— Да. Игоря ребята называли Гарик.

— Это трое. Кто четвертый?

— Четвертый — Юра Воловик. Очень умный парень. Его называли Ботаником.

— Записал... Пятый — это Володя, который к вам приходил. Как его фамилия?

— Вы еще не догадались, Олег? Его фамилия Саблин.

— Не понял... Это ваш муж? Это отец Ланы?

— Отец Ланы — убитый в тот вечер Сергей Ляхов. А Саблин... Он долго уговаривал меня. Когда узнал, что я беременна, даже обрадовался: «Я заменю ребенку отца. Я всю жизнь буду искупать свою вину...» Я сдалась... Перед свадьбой мне пришлось задним числом подписать у следователя ряд бумаг, и дело закрыли.

— Вы с ними еще встречались? С мужем, понятно. А с остальными?

— Не просто встречалась. Мы с Вовчиком были на их свадьбах, крестили детей. Все пятеро, что называется, дружили семьями... Но я не забывала, что кто-то из них убил Сергея и пытался убить меня. И сама я не лучше: Макс Ляхов все это время жил с клеймом брата насильника, а их мать вскоре умерла...

— Но, Любовь Сергеевна, прошло уже двадцать два года. Почему вы вдруг написали эти письма? Вы действительно хотели их убить?

— Что вы, Олег? Убить я не смогла бы... Хотела их хоть чуть-чуть наказать. Хотела попугать.

— Но почему именно сейчас?

— Месяц назад, Олег, я увидела около дома знакомое лицо. Потом бабки около подъезда сказали, что кто-то выспрашивал обо мне и муже... Через три дня я столкнулась с этим человеком около своей машины, но сделала вид, что не узнала его, хотя он почти не изменился: худой, высокий, смуглый, с пухлыми губами и в толстых очках. Типичное лицо еврейской национальности.

— Кто это был?

— Это был Саша Гутман.

— Так он же в Израиль уехал.

— Тогда уехал, а сейчас, очевидно, вернулся.

Гоша с тоской посмотрел на стремительно пустеющую пачку сигарет. Там оставалось всего две штуки — на двадцать минут, не больше.

Когда Егор Рюмин волновался или ждал кого-нибудь, время для него измерялось не в минутах, а в сигаретах. Однажды Лана опоздала на свидание на девять сигарет...

Гаражная дверь открылась неожиданно. Вернее, когда и Лане, и Гоше уже надоело молча ждать и тупо смотреть на старые ворота.

Все дальнейшее Гошу удивило, а Лану обидело. Мать, сопровождаемая симпатичным детективом, прошла мимо, не заговорив, не махнув рукой и даже не оглянувшись.

Лана почувствовала ревность и за себя, и за отца. Интересное дело: ночь на дворе, а мать идет почти под ручку с приятным мужчиной средних лет, с которым до этого целый час провела в закрытом гараже: прикольно, но и обидно...

Олегу Крылову было около тридцати пяти и «средних лет» он казался только для Ланы. Для Любы Саблиной он выглядел молодым парнем, а бабушка Ланы и вовсе могла воспринять его как мальчишку. И все правы со своих точек зрения.

Лана заметила, что Гоша усиленно потирает руки и разминает пальцы, словно собирается сесть за рояль. Это был верный признак, что он готовит сюрприз. Возможно, приятный, но скорее всего ожидается ехидная шутка или прикол.

— Лана, давай узнаем, о чем они целый час говорили.

— Давай... Сейчас догоню их, верну в гараж и пусть все расскажут.

— Не получится. Молчать будут, как партизаны... Придумай еще способ.

— Отвянь, Гоша! И без тебя тошно.

— Нет, ты придумай еще способ.

— Если ты такой умный, так сам и придумай!

— Я, однако, не умный. Я хитрый. И очень смекалистый... Пойдем в гараж.

Лана безропотно согласилась... В голосе Егора чувствовались уверенность и торжество. Он явно звал ее в гараж не для страстных объятий. Или не только для этого...

Гоша долго извлекал из-под переднего сиденья своей машины японский кассетник. В последний момент он отстегнул от задней стенки подголовника микрофон с усилителем.

Теперь, Ланка, садись. Запись часовая, а в ногах правды нет. Садись и будем слушать... Если что-нибудь получилось.

Получилось очень хорошо. Почти студийная запись без шумов и помех...

Нажав на кнопку «стоп», Гоша замер и не решился сказать ни слова. Шутки сейчас явно не в масть, накручивать ситуацию очень не хотелось. Оставалось молчать и ругать себя. И действительно, зачем его дернуло сделать эту запись! На всю жизнь Ланке занозу засадил... Это, возможно, в науке знание есть сила. А в личной жизни часто так: меньше знаешь — лучше спишь.

Лана смотрела перед собой и тоже почти не двигалась.

— Гоша, я уверена, что он не мог убить.

— Кто?

— Ну, мой отец не мог убить... моего отца... Вот, блин, влипла! Чистый мексиканский сериал! Там всегда или память теряют, или детей путают. «Это мой ребенок! А это не мой ребенок!» А я, Гоша, чей ребенок?

— Ты же сама позавчера сказала, что у тебя один отец. Ты — Саблина, забудь об остальном.

— Забыть? Не смогу я, Гоша, забыть... Если бы он нас с мамой бросил или алкоголиком был, тогда все правильно. Наплевать и забыть! А так... Он, наверное, умер еще до того, как я появилась.

— Понятно!

— Нет, я не о том. Не до того, как я родилась, а с самого начала. До того, как клеточки слились... Ой, Гоша, сделай что-нибудь, а то у меня сейчас крыша поедет. Пошути, что ли...

— Пошутить? Запросто... Ты еще вчера была только Саблина. Сейчас уже почти Ляхова, а через месяц Рюминой будешь. Хочешь? Мое дело предложить...

— Вот уж точно пошутил. Нашел время предложение делать... Впрочем, я согласна. Ты только завтра повтори. Но не так, а романтично. Встанешь на одно колено, левая рука у сердца, а в правой куча белых роз...

— Размечталась! Нет, я, конечно, согласен. Могу и фрак с бабочкой надеть, но зачем?

— Хочу, чтоб все было красиво.

— Согласен... Лана, а давай я им морду набью.

— Кому?

— Всем! Олегу этому. Зачем приперся сегодня? Маму твою вызвал. Если бы не он, то ты и не знала бы ничего. И не волновалась бы...

— Кое-что, Гоша, мы раньше узнали, когда в шкафу прятались. Не стал бы ты меня раздевать, мы бы вообще сейчас ничего не знали.

— Я тебя раздевал?! Да ты сама...

— Хватит шутить, Гоша... Давай найдем всех пятерых. Я правду хочу знать. Их пятеро, а убивал-то один... Завтра опять на дачу к Шишову поедем. Только открыто войдем, не через забор.

— Верно. Сначала общие темы, а потом этому Шишову прямо в лоб вопрос зададим: убивал или нет? Это может сработать. Эффект неожиданности...

Перед поворотом на лесную дорогу Игорь Савенков оглянулся и с тоской посмотрел на осиротевшую крышу своего домика. Свое жилище на девяти сотках он называл именно так — ласково и без особой фантазии.

Давно известно, что свою личную загородную постройку редко кто называет словом «дача». Слишком скучно и однообразно. Нет оттенков, нет души, в конце концов... Вот если у вас дачка из красного кирпича — это уже коттедж. А если фанерный домик, но стоящий с краю поселка, — это особняк. Если с балкончиком — усадьба. Если на участке растет кукуруза — фазенда, а подсолнухи — хата. Тесный дом — берлога, богатый — хоромы, из бревен — изба, щитовой домик — сарай. Он же, но со щелями, — халупа или шалаш. Он же, но требующий ремонта, — развалюха. Он же, но очень маленький, — скворечник.

Есть еще десятки синонимов для гордого слова «дача». А если учесть формы ласкательные и ругательные, то можно набрать и сотни вариантов. При этом ни на один язык мира это русское народное творчество перевести невозможно. Если вы знаете английский — карты вам в руки. Переведите: «сараюшка-развалюшка». Что получилось? Наверняка что-то вроде: «небольшая ветхая постройка хозяйственного назначения».

Известно, как название сказки Ершова перевели на другой язык, а потом обратно. Получили: «Маленькая горбатая лошадь». И это вместо «Конька-горбунка». Где поэзия слова? Где полет, широта русской души? Наш язык, как купола Василия Блаженного — разноцветные, яркие, сочные. А гады-капиталисты «сникают» на чем-то прямом, сухом и сером, как небоскребы Нью-Йорка...

Савенков еще раз взглянул на закрытые ставни пустого домика, на зеленый забор-штакетник, за которым все зеленело, цвело и пахло. И все это надо оставить на неделю или на две. А что делать? Зачем ляпнул вчера «Вы вчетвером срочно отправляйтесь в Уваров, а все московские связи я сам отработаю»? Решение, конечно, правильное. Все логично, но это с точки зрения сыщика. А если посмотреть глазами садовода-огородника, то... лучше об этом и не думать. Ромашки спрячутся, поникнут лютики, не говоря уже об огурцах и укропе.

Савенков повернулся спиной к саду-огороду и довольно бодро для своей весовой категории пошагал на автобусную остановку. Овощные мысли удивительно быстро его покинули. Впереди была не самая скучная работа. Дело Шишова не просто любопытное. Оно представлялось многослойной головоломкой, да еще с опасностью для жизни. Именно такие дела заставляли Игоря Михайловича мобилизоваться. А это радовало! Плохо, когда в пятьдесят пять ничего не волнует, кроме прожорливой тли, перепревшего навоза и утренних заморозков на почве.

В последнее время детективное агентство «Сова», которым руководил Игорь Савенков, бралось за все дела подряд. Это раньше, когда и новоиспеченных богачей, и конфликтов между ними было много, а частных сыщиков мало, можно было крутить носом, выбирая дела на свой вкус. Теперь богатенькие поутихли, их стало меньше, а сыскарей больше. Тут уж не до жиру. «Украли собаку. Найдите!» Партнер ворует. «Поймайте!» Жена изменяет. «Накройте!»

Последние два года сотрудники «Совы» неизменно находили, ловили и накрывали, получая за это сносные средства для жизни. Сам же Савенков скучнел и каждую весну стал ощущать зов земли. Большую часть дачного сезона он руководил фирмой, не отрываясь от огорода. Дело Шишова было первым, оторвавшим его от лейки и тяпки.

Домик Савенкова был не так далеко от Москвы. Двадцать минут до автобуса, еще двадцать до метро «Теплый Стан».

Через час после отъезда с дачи Савенков уже сидел в пустом офисе «Совы» перед бирюзовой папкой, на которой красовалось одно-единственное слово «Дело №...».

У Савенкова была примета: успешно завершаются лишь те дела, которые начинаются по всем бюрократическим правилам.

Первым делом в правом верхнем углу папки появились два грозных слова: «Совершенно секретно». Непонятно, для кого они предназначались, но без грифа секретности обложка смотрелась бы куцей и незавершенной, как инспектор ГИБДД без фуражки и полосатого жезла.

С названием пришлось повозиться. «Дело об угрозах депутату Шишову» звучало скучно и, главное, не соответствовало в полной мере его существу. Угрожали не только уважаемому народному избраннику от города Уварова. Не только его пытались взорвать. Его друг Юрий Воловик пострадал еще больше — три дня назад взорвали машину, в которой находилась его любовница.

А Самсонов, за освобождение которого «Макойл» предлагает уже два миллиона баксов? Он тоже один из друзей Шишова.

А убийство в архиве? А сокровища графа Барковского?.. Все крутится вокруг пятерки, которую двадцать лет назад повязала кровь в архивном хранилище. Все они находятся довольно высоко на социальной лестнице, и все — личности мрачные и темные.

Савенков вывел на обложке: «Дело черных ферзей».

Поставив дату в строке «Дело начато...», Игорь Михайлович оглядел готовую обложку. Все нравилось! Особенно название. Такое дело нельзя не раскрыть.

Савенков потер руки и, улыбаясь, помассировал переносицу — это означало для него высшую степень азарта и предвкушения удачной охоты.

Первые документы, которые легли в папку, были малоинформативны. Ребята, получившие запросы Олега, поработали в полную силу, но нужных сведений не было, потому что их не было вообще.

Справка по давнему уголовному делу сообщала, что Любовь Саблина подверглась насилию и убила человека, так как боролась за свою жизнь. Это подтверждали и справки медиков, и ее заявление, и порванная одежда, и синяки. Стало быть, она не виновата, а с убитого, Сергея Ляхова, уже ничего не спросишь. Дело можно закрыть — и с плеч долой... Были ли другие заявления Саблиной, теперь не установить. Или она говорила не под протокол, или смышленый следователь вычислил все, что не укладывалось в его версии. И правильно! Зачем ему лишние заморочки?

Установки по домашним адресам всех пятерых были идеальны. И участковые, и соседи характеризовали их положительно: это добропорядочные граждане, не матерятся, не дебоширят, жен своих не бьют, а, наоборот, живут тихо и благопристойно. К дому подъезжают на богатых машинах, привозят богатую еду, ходят в богатых одеждах... Ничего другого от установок Савенков и не ожидал.

Справки по местам работы «черных ферзей» были тоже пусты. О Самсонове и его концерне «Макойл» сейчас больше можно было узнать из газет. Игорь Лабода — полковник ФСБ, и этим все сказано. Об издательстве «Альмо» сообщалось много, но это нормальные дрязги внутри фирмы: у кого какая ориентация, кто кого подсиживает, кто под кого ложится.

Интереснее всего была биография депутата Шишова. Это он сейчас — депутат, а десять лет назад — партийный функционер правого толка. Пятнадцать лет назад — заключенный мордовских лагерей, а до этого — скромный учитель истории.

Сел Шишов по глупости, но, вероятно, сейчас благодарит за это судьбу... вероятно, начитавшись сказок Андерсена, учитель Шишов решил сообщить народу, что король-то — голый.

Прямо на школьной машинке он напечатал два десятка листовок и расклеил на соседних домах. Содержание было очень скромным, а именно: «Люди, посмотрите сами. Наш Генсек Черненко — старый маразматик».

Это было правдой, но чекисты схватили его «чистыми руками» и с «холодной головой» отправили в суд. Там удалось «доказать», что Черненко — не старый маразматик, а молодой и мудрый руководитель. Следовательно, учитель Шишов — клеветник и будет три года париться в мордовских лагерях.

В рассаднике антисоветчиков Шишов провел всего год, но получил звание борца за свободу и приобрел друзей-уголовников, которые вскоре вознеслись к вершинам власти и его потянули за собой.

Больше всех Савенкова интересовал пятый «ферзь» — Юрий Игоревич Воловик. Он единственный мог еще быть в Москве. Должен был быть! Идет следствие, а он — основной свидетель. Он же и потерпевший — его машину разнесло на куски. Правда, пока он не подозреваемый и подписку о невыезде у него, очевидно, не брали.

Набирая номер И НИР, Института новой истории России, Савенков успел сообразить, что это телефон секретаря директора и что еще три дня назад по нему ответила бы та самая молодая женщина, которая...

— Институт истории. Смирнов у телефона.

— Простите, господин Смирнов. Я хотел бы поговорить с доктором наук Воловиком.

— Нет его.

— А с кем-нибудь из его отдела?

— Так никого же нет.

— А руководство?

— Никого нет! Я один на посту. Все на похороны уехали. У нас тут такое приключилось... Террористический акт в обеденное время. Явный чеченский след.

— Где похороны?

— На Преображенском.

— Когда?

— В четырнадцать ноль-ноль.

Преображенка — на другом конце Москвы. С учетом московских пробок добираться на машине до кладбища — часа полтора. На метро можно добраться за час.

Автобус долго петлял по улицам Уварова. Потом начались знакомые до боли пятиэтажки, за которыми возник заводской район с серыми корпусами, красными трубами и зелеными заборами. Вдоль дороги громоздились части башенных кранов, разбитые бульдозеры и грузовики, кособокие катушки из-под кабеля. Затем автобус выскочил на высокий берег Волги, и Саша Гутман почувствовал, как его еврейская душа развернулась и запела про Стенькины челны и про некоего Разина — главаря бандформирования, который ради поддержки своего авторитета утопил симпатичную девушку.

Село Бродники появилось неожиданно. За одним из холмов дорога стала спускаться вниз, к садам вокруг приземистых домиков. В центре были видны две местные «высотки»: церковь и двухэтажная школа. А еще дальше просматривался старинный парк, в котором виднелось некое сооружение. Это мог быть только тот старинный особняк, родовое гнездо графов Барковских.

Саша Гутман не знал, зачем он приехал сюда в первый же день своего пребывания в Уваровской губернии. В голове крутилось только одно слово: «разведка». Но и разведку хорошо бы подготовить, распланировать, подстраховать.

Усадьба находилась за высоким забором. Ну, подойдет он к этой преграде, и что дальше? Штурмовать? Гутман об этом старался не думать. Ему просто было приятно побывать рядом с тем местом, к которому он стремился двадцать лет.

За окраиной села протекала речка Северка, впадавшая в Волгу. Сразу за этой водной преградой начинался графский парк.

Мост через Северку упирался в запертые ворота, за которыми расположился домик из красного кирпича. Это не была будка для сторожа с берданкой и куцей собакой. Маленькая крепость могла приютить дюжину охранников.

Гутман пошел вдоль реки в сторону Волги. Впереди был виден еще один мостик, но не такой, как ведущий в усадьбу. Тот был каменный и, очевидно, еще с графских времен. Этот же из недалекого колхозного прошлого — разнокалиберные бревна и доски со следами многочисленных ремонтов.

Забор на противоположном берегу уходил в сторону, и за деревянным мостиком приютилась уютная, но не самая богатая часть села. «Отшельников» было домов двадцать.

Гутман перешел мостик и осмотрелся. Впереди вилась заросшая бурьяном дорога, которую уже давно не утюжили трактора и грузовики. Слева ютился ряд домов с садиками, за ними — огороды, а еще дальше, на холме, высился забор бывшей графской усадьбы. Справа — опять же ряд домов, огороды и спуск к Волге.

Дорога была пустынной. Не было видно ни местных жителей, ни даже гусей.

На заборе самого дальнего дома Гутман заметил лист бумаги с текстом «Сдается комната. Почти даром». Это было удивительно и даже смешно. Трудно было представить, что сюда приедут дачники.

Гутман задержался возле крайнего дома. Все равно дальше дороги не было, там раскинулся широкий овраг с камышами на дне. Но возвращаться без конкретного результата не хотелось. А если снять на месяц комнату рядом с графской усадьбой, то это уже результат. Тем более что достичь его можно «почти даром».

Вероятно, хозяин избушки, мужчина лет сорока, заметил потенциального дачника, выплыл на крыльцо и похромал к калитке.

— Не сомневайся, братан. Места здесь клевые. Все щуки наши будут... Или ты охотник? И это не вопрос. Все утки наши будут.

— Я не совсем охотник, но готов... Давайте знакомиться. Я Александр Иванов.

— Иванов? Пусть будет так... Я помню, на пересылке с одним таким «Ивановым» общался. Так сейчас он министр в Израиле... Меня Валерой зовут. Пойдем, Сашок, комнату твою смотреть.

Комната была обставлена в стиле «кантри». Деревянным было все: стены, потолок, кровать, лавки, полки. Ярко выделялись лоскутное одеяло, журнальные репродукции на стенах и сухие цветы в горшках.

Примитивно, но чистенько, а главное, очень близко к нужному объекту: из окна был виден забор, за которым просматривались столетние липы и крыша бывшего графского особняка.

Гутман машинально сделал недовольное лицо. Он был согласен снять эту комнату на любых условиях, но сработала привычка торговаться.

— Я даже не знаю, Валера. Дом у тебя на самом отшибе... Дорого берешь?

— Там же написано: «Почти даром».

— Это сколько?

— Значит, так, Сашка. Я натурой беру. До магазина мне хромать тяжко... Выпивка у меня есть. С тебя закуска. Лук, картошка, огурцы — это, понятно, с моего огорода. А с тебя хлеб, колбаса, шпроты, маслины. Рублей на пятьдесят в день — и хватит.

Гутман улыбнулся: деревенский мужик, жаждущий греческих маслин. Хорошо, что не потребовал устриц и омаров.

— Так что, Сашок, договорились? Пришли к консенсусу? Тогда пойдем на мою половину и отметим это дело.

Хозяйская половина дома имела более жилой вид: еще не убранная постель, гора посуды в тазу, одежда на лавках, стульях, табуретках.

Освободив пару сидячих мест, Валера смахнул со стола остатки утреннего завтрака или вчерашнего ужина, поставил два чистых стакана, тарелку с солеными огурцами и полез в старенький буфет.

Гутман приготовился увидеть бутыль с самогоном, водку местного разлива или, на худой конец, портвейн с тремя семерками. Все, что угодно, но только не то, что достал Валера.

— Тебе, Саша, коньяк или виски? Мне «Камю» не очень нравится. Я виски предпочитаю. Особенно «Уокера» люблю. Почти самогонка, но высшего качества. Я нашу родную пять раз через противогазную коробку пропускал — все равно сивуха. А «Блэк Лэйбл» — это вещь... Так тебе что наливать?

Саша Гутман не знал, что Валера только начал его удивлять. Конечно, мужик и виски есть вещи несовместные. Но всякое в жизни бывает. Грабанул, допустим, Валера богатый уваровский «шоп», приволок десяток ящиков благородных напитков, а с закуской напряг. И без компании пить тошно. Вот и «сдается почти даром».

Это была первая и довольно естественная версия, которая пришла в голову Гутману, но то, что было на самом деле, он и в страшном сне не мог себе представить.

После второго стаканчика виски собутыльники подружились, после третьего — побратались. Гутман узнал, что Валера сидел за благородное дело... Лет двадцать назад, возвращаясь с ударной работы на своем тракторе, он заметил возню в кустах. Заглушил мотор — и вдруг услышал женский крик. Слов и междометий было много, но общий смысл был таков: «Ой, пусти! Ой, не трогай! Ой, ты мне все порвешь!»

Валера взял гаечный ключ, выбежал на дорогу и стал приближаться к кустам. Пьяным в местном понимании этого слова он не был, но был в кондиции, позволявшей прямо вести трактор.

Картинка за кустами была соответствующей: девка лежит на траве, незнакомый парень — на ней. Девка вопит, а парень пытается освободить от одежды и ее, и себя.

Валера короткими емкими словами посоветовал чужаку прекратить безобразие. Но громила встал, подтянул штаны и врезал трактористу в левый глаз.

Когда Валера поднялся, его шатало из стороны в сторону. Именно поэтому во второй раз громила промахнулся, а защитник орущей девушки случайно попал в цель. И удар-то был не сильный, да гаечный ключ оказался больно старый. Его зазубрины повредили «насильнику» бровь, нос и щеку. Да так солидно повредили, что все вместе потянуло на «причинение тяжких телесных повреждений».

Громила оказался трезвым, а чуть подвыпивший Валера — в крайней степени опьянения.

Но не это главное. Валеру сгубила спасенная им девица. На суде она плакала, называла громилу женихом и заявляла, что за кустами они «играли». На вопрос адвоката, зачем, мол, ты тогда сопротивлялась, девка ответила просто: «Мамка так учила. С удовольствием только шалавы отдаются, а честная девушка должна кричать и брыкаться. Но не сильно...»

Судья оценил благородный порыв Валеры и дал ему не пять лет, а всего три...

— Ты, Валера, ногу в лагерях повредил?

— Не, это здесь, недалеко. Трудовые будни сгубили.

— Это как?

— Мы пахали — с утра и пока не стемнеет. Три трактора рядом шли и пахали, пахали. Все нормы перекрывали. Двое из нас орден могли бы получить, а мне бы, как судимому, только премия светила.

— Ну и?

— До ночи пахали, а потом прямо на поле сели ужинать. Три бутылки уговорили — мало! Я на трактор — и к бабке за самогонкой. Еду, а навстречу — Волга.

— Во встречную машину вляпался?

— Какая машина? Это не машина. Волга — это река... Я дорогу перепутал. Еду — вижу Волга впереди, а ее здесь быть не должно. Пока соображал, трактор на крутой бережок выкатил, покачнулся и с обрыва — вниз... Только утром меня из-под него вытащили... И ордена гавкнулись, и премия моя... Сашок, а виски у нас кончились. Не хочу я коньяк. Пойдем еще бутылочку достанем. «Уокера» или «Белой лошади».

— Пойдем, Валерка... Куда пойдем?

— В баню... Ты, Сашок, высокий. Мы, может быть, и до водки дотянемся...

В баню так в баню... Гутман ожидал увидеть там гору ящиков из уваровского супермаркета, но в предбаннике было чисто и пусто.

Валера наклонился, ухватился за кольцо и поднял крышку люка.

Похоже, Валера в последний момент чуть-чуть протрезвел и сам испугался, предвидя возможные последствия своих решительных действий. Он приблизился к Гутману, схватил его за отвороты куртки и зловеще прошептал:

— Если кому скажешь — убью! Это мне так подфартило. Мне! С тобой, как с другом, поделюсь... А будешь трепаться — убью.

Решив, что теперь его тайна будет сохранена, Валера успокоился, взял с полки фонарик, сел на пол, спустил ноги в люк, нащупал ступеньки и начал спускаться. Саша последовал за ним.

Спускались они долго, а потом оказались в узком кирпичном коридоре. Лестница практически закрывала часть прохода, ведущего к Волге. Свободным был путь к усадьбе.

Валера снял со стены двухметровый шест с петлей на конце и, чавкая по столетней грязи, пошел в сторону графского парка.

Каждые десять-двадцать шагов он останавливался, пытался что-то объяснить, но так и не сказал о главном:

— Я, Саша, баню строил. Копал под фундамент. Наткнулся на вот это. Долбанул ломом — провалился... Когда я первый раз сюда спустился, решил к Волге идти. Метров через сто завал. Вспомнил, что в этом месте у соседки Машки на склоне парник стоит. Я и не стал копать. Зачем мне ее визг... Так за ее, за Машкиным, парником каменные ступени к Волге ведут. Не Машка их строила. Старый камень, еще с тех времен... Пошел я в другую сторону и наткнулся...

— На что?

— Сам увидишь. Недалеко осталось.

Гутману казалось, что они прошли уже три-четыре сотни метров. Но по опыту он знал, что все страшное и неприятное длится дольше и тянется дальше, чем есть на самом деле. И значит, прошли они сто, ну максимум сто пятьдесят метров.

Действительно, начались ведущие вверх ступеньки. Это говорило о том, что они поднимаются к склону, на котором находились забор и графский парк.

Фонарик начал выхватывать пустоты в стене, из которых торчали остатки корней со свежими спилами. Вероятно, совсем недавно Валера благоустраивал путь к заветной цели.

Гутман заметил, что Валера начал замедлять шаг, пытается не шуметь и даже не хромать. Это означало, что сейчас начнется самое интересное.

Интересное не началось, а коридор кончился. Они оказались в тупике. Просто уткнулись в сплошную кирпичную кладку.

Валера развернулся и первым делом навел фонарик на свое опухшее лицо и приложил палец к губам. Ясно — шуметь не надо!

Потом он осветил ряд кирпичей на уровне своего носа и указал на четыре из них.

Замерев на несколько секунд и прислушавшись, Валера взялся за один из выступавших из стены кирпичей, потянул на себя и сразу же выключил фонарик.

Массивная с виду стена была сложена всего в полкирпича. Сквозь появившееся окошко пробивался тусклый свет, казавшийся в темноте мрачного коридора ярким, почти солнечным.

Валера приник к проему ухом и через несколько секунд, удостоверившись, что за стеной никого нет, смело вытащил еще три кирпича. На месте маленького проема образовалась как бы форточка.

Гутман заглянул туда... В старинных замках это помещение красиво называлось «винный погреб». Правда, здесь не было дубовых бочек, пыльных бутылок на стеллажах, паутины на сводах. И все же это был винный погреб. И стеллажи были, но на них, как в самых дорогих супермаркетах, теснились бутылки с яркими этикетками.

Валера провел быстрый инструктаж:

— Ближайшие, те, что прямо перед носом, брать нельзя. Сразу обнаружат пропажу. Мы их вытащим, чтоб не мешали, а потом на место...

Освободив поле для маневра, Валера просунул в форточку шест с петлей, заарканил бутылку с полки у противоположной стены и начал выуживать добычу... Видно было плохо, и ловил он не что-то конкретное, а что «клюнет». На этот раз он подсек бутылку «Бордо» урожая девяносто первого года. Гутман плохо разбирался во французских винах, но понял, что такое удовольствие стоит не меньше трехсот баксов за бутылку.

Валера включил фонарик и осмотрел этикетку:

— Так, первый блин комом. Опять бурда попалась. Кислятина... Ничего, пригодится. Я ею селедочку заливаю. Вместо уксуса...

Второй раз закинул Валера удочку — вернулась удочка с крымским мускатом.

Третий раз закинул — заарканил коньяк заморский.

Хотел он в четвертый раз забросить свою снасть, но в погребе вдруг вспыхнул полный свет, заскрипела дверь, и вошел некто в черном костюме и с сумкой.

Валера отскочил от пролома и вжался в холодную серую стену коридора. Если бы не почти полный мрак, Гутман увидел бы в его глазах ужас. В пьяной голове хромого мужика уже зазвучала речь прокурора: «Ранее судимый Валерий Кошкин взломал, проник и в сговоре с собутыльником похитил... Дайте рецидивисту Кошкину за грабеж от семи до пятнадцати...»

Гутман не услышал и не увидел страданий Валерия не только из-за темноты. У него просто не было времени на психоанализ. Накинув на голову свою куртку, имевшую, кстати, почти кирпичный цвет, он собой закрыл амбразуру. Красно-коричневая куртка закрыла почти всю дыру, оставив лишь маленький просвет, в который смотрел правый глаз Гутмана.

Вошедший тип в черном пиджаке точно знал, что хотел. Он не посмотрел направо, где была полка с «Бордо» и «Мускатом». Он не посмотрел налево, где был просвет с Сашиным глазом. Он посмотрел прямо — на стойку, где полулежали десятки бутылок с шампанским. Отобрав из них пять или шесть приговоренных им к распитию, незнакомец в черном загрузил их в сумку и направился к выходу. На пороге он остановился, снял с полки бутылку «Смирновской» и стал запихивать ее во внутренний карман элегантного пиджака. У него не получалось, и его лицо на несколько секунд стало злым и азартным.

Благородная фамилия незнакомца очень контрастировала с его помятым внешним видом. Вадим Мышлевский был чудом сохранившимся потомком местной уваровской знати. Сам он узнал о дворянском происхождении только в девяносто первом году. До этого Мышлевский считал, что имеет рабоче-крестьянские корни. Родители с гордостью говорили, что его прадед от простого слесаря дорос до главного инженера макаронной фабрики. Это была правда, но не вся. До этого Вацлав Мышлевский был хозяином и этой фабрики, и еще трех заводов...

Когда в номере появился Олег, вокруг Мышлевского шла суета. Лана отпаивала его горячим кофе, Гоша массировал шею, а Гутман осуществлял охрану.

С первых же слов стало ясно, что вместо допроса будет деловая беседа. И, возможно, очень короткая.

— Вам надо срочно бежать. Немедленно! Завтра утром будет поздно...

Вадим замолчал, полагая, что сказал все необходимое. Коротко и ясно.

Четверка переглянулась. Самое простое объяснение — он псих. Или, каки предполагала Лана, маньяк. После трудного дня бежать куда-то, оставляя уютные кровати, никому не хотелось. Особенно Егору и Светлане.

Олег многозначительно посмотрел на своих товарищей и произвел руками ряд невразумительных жестов. Но все поняли однозначно: «Всем молчать! Этого психа я беру на себя».

Некоторый опыт по общению с шизиками у него действительно был. Когда он начинал службу в КГБ, то часто попадал на ночные дежурства по Управлению. Весной и осенью психи толпами шли на прием. Особенно в середине ночи... Некоторые еда-вались сами. Большинство — сдавало соседей, у которых «на кухне в газовой плите — радиопередатчик. Беспрерывно морзянка слышна...»

Олег принял вид миротворца и начал:

— Вы не волнуйтесь. Никто вам не угрожает. Никакой опасности нет.

— Вы не поняли! Это вас всех могут убить... Правда, теперь и меня тоже... Простите, как вас зовут?

— Олег Крылов.

— Точно! Я уже сегодня слышал о вас... Я Вадим Мышлевский, сотрудник здешнего архива, начальник отдела... Сижу я сегодня у директора — и вдруг звонок. Он трубку снял и сразу на меня рукой замахал: «Убирайся!»

— Не любите вы своего директора?

— Не то слово, Олег... Я ушел, но... Такой смелости я от себя не ожидал. Подхожу к секретарше и на ее телефоне нажимаю кнопку громкой связи.

— Опрометчиво! Секретарша-то не продаст?

— Так не было ее за столом. Никого в приемной не было... Так я весь разговор и услышал... Директор сообщил, что фондом графа Барковского заинтересовались. Пришла к нему москвичка Светлана Саблина и запросила срочно все материалы по этому вопросу.

— Пока ничего страшного.

— Страшное то, с кем разговаривал наш директор.

— И с кем же?

Мышлевский набрал побольше воздуха в легкие и перешел на шепот:

— С самим Шишовым. Это наш думский депутат и без пяти минут новый губернатор... Слышали о таком?

— Слышали... Поподробней весь разговор можно? Дословно.

— Дословно не могу. Очень волновался. Но в общих чертах так... Директор сообщил, что девушка остановилась в гостинице «Волга». Сказал, что выяснил в гостинице: некто Рюмин из Москвы заказал два двухместных номера. Один на — свое имя, второй — на имя Олега Крылова... Шишов долго ругался, заявил, что это бандиты, что настоящая Света Саблина сейчас в Москве, что главный в этой банде — Гутман, которого он готов разорвать... Это я в переводе. Там другие слова были... В конце Шишов сказал дословно: «Пусть поживут до утра».

— Теперь понятно... Вы подождали Свету, пошли за ней и так далее... А в гостиницу почему не через дверь вошли?

— Так не только я за ней шел. Ее еще двое сопровождали. Я их потом в холле гостиницы увидел и решил зайти с тыла.

Жаль, что в этот момент никто не смотрел на Гутмана. На его лице отражались шекспирские страсти... Двое в холле вполне могли быть стрелками с подмосковного поля, которым не терпелось исправить ошибку... Получалось, что этот помятый архивариус с дворянской фамилией спас жизнь бедному еврею.

Саша не удержался и вклинился в разговор:

— Пока мы здесь трепемся, двое киллеров в холле нас пасут. Дождутся подкрепления — и пойдут на штурм. Пора сматываться... Ты, дорогой Вадик, первым. Как пришел, так и уходи... Только оставь адресок. При следующей встрече с меня ящик коньяка.

— А вы кто, простите?

— Я Гутман, главарь банды... Шучу! Мы ребята хорошие и Шишова вашего во власть не пустим.

Мышлевский быстро засобирался, проскользнул в коридор и исчез за шторой около пожарной лестницы.

Гутман запер дверь и скомандовал:

— Пять минут на сборы... Брать самое необходимое: документы, деньги, зубную щетку... Я сегодня снял дачу на Волге. Попробуем добраться до дома гражданина Валерия Кошкина... Странно, этот — Мышлевский, а тот — Кошкин. Какие-то кошки-мышки получаются.

Гутман не успел закончить мудрое замечание — ручка двери задергалась, кто-то постучал и внятно произнес: «Откройте! Я ваш сосед из двадцать пятого номера. Вы нас заливаете...»

Стандартный прием с залитым соседом в этой компании не проходил. Гутман и Крылов — профи, да и Лана с Гошей не лопухи.

Кроме того, голос у говорящего был неестественный, елейный, как у волка, пародирующего козу: «Козлятушки-ребятушки! Отворитеся, отопритеся...»

Гутман все последующие команды раздавал жестами. Он схватил со стола бутылку свадебного шампанского, заготовленного Гошей для брачной ночи, и высоко поднял ее над головой. Это означало: «Вооружайтесь!»

Потом он быстро подошел к шкафу, приоткрыл его, примерился и махнул остальным: «Прячьтесь!»

Последний жест был обращен к Лане: «Тебе открывать дверь».

Олег схватил хрустальную пепельницу и спрятался в ванную.

Гоша раскрыл средних размеров перочинный нож, который всегда носил при себе, и, как застигнутый мужем любовник, юркнул под кровать... Впрочем, Гутман в шкафу еще больше напоминал этот анекдотический персонаж.

Лана откинула на кровати одеяло, сбросила с себя платье, подошла к двери и повернула ключ.

В номер ворвались два здоровых бугая с пистолетами, потом вошел главный — плешивый коротышка лет пятидесяти.

«Форма одежды» Ланы сделала свое дело: бугаи бросили взгляд в пустую комнату и уставились на нее.

Лана, естественно, «смутилась», медленно поплыла к кровати, забралась на нее и стала натягивать на себя одеяло. Эту сцену она уже репетировала час назад, когда к ним ворвался Мышлевский.

При этом Лана «косила» под проститутку, выставляя вперед то правое, то левое плечо и капризно приговаривая: «Ой, ребята, что это вы меня так напугали. Я вся дрожу...» А еще она стреляла глазами и вертела ножкой, которая «случайно» вылезла из-под одеяла.

Бугаи несколько размякли. Они стояли, как столбы, глупо улыбались и еще глупее перемигивались.

Коротышка был, очевидно, не по этой части. Женские прелести его уже не волновали.

Он отстранил одного из своих бойцов, подошел к Лане вплотную и зло спросил:

— Где Гутман?

— Кто?

— Гутман где? И остальные тоже. В этом номере четверо должно быть.

— А нас и есть четверо.

— Кончай дурочку валять. Где эти сволочи? Друзья твои где?

— Я с плохими ребятами не дружу...

Мужики захихикали... Коротышка повернулся, сверкнул глазами, восстанавливая дисциплину, и приказал:

— Обыскать все! И прекратите на нее пялиться... Как дети. С кем приходится работать!..

Подручные нехотя начали обыск. Но и тут они продолжали заигрывать с девушкой. Каждое свое действие они сопровождали шутками: «А не прячется ли Гутман на балконе? Нет его здесь. И под столом нет. Может быть, он в шкаф забрался? А я ванну проверю и возьму его голенького...»

Подошедший к шкафу бугай не успел открыть дверцу. Его остановил победный возглас другого, того, который стоял около двери в ванную. Победы еще не было, но дверь, запирающаяся изнутри, не открывалась.

Боец поиграл мышцами, переложил пистолет в левую руку, а правой ухватился за дверную ручку, как за гриф штанги. Он сконцентрировался, наклонился, но рвануть не успел. Дверь сама стремительно открылась.

Удар был короткий и внушительный. Но голова подручного выдержала. Боец развернулся и, закатив глаза, обмяк. Пистолет выскочил из его руки, заскользил по паркету и уткнулся в ковер в центре комнаты.

Все это было так неожиданно, что и Лана, и коротышка, и второй бугай на некоторое время замерли, глядя на неожиданное падение.

Замерли все, кроме Гутмана. В эту минуту он успел распахнуть дверцу шкафа и ударить бутылкой по черепушке своего противника.

При спуске кораблей на воду бывает, что традиционное шампанское при ударе о борт не разбивается. Считается, что это плохая примета... Гутман это знал и постарался: по комнате разлетелись осколки и брызги благородного напитка.

Второй боец тоже потерял сознание, упал и выронил пистолет на ковер.

Коротышка всегда считал себя руководителем и вообще человеком умственного труда. Поэтому оружие не носил из принципиальных соображений. Сейчас он понял, что ошибался...

И перед Олегом, и перед Гутманом были препятствия в виде поверженных противников. Чтобы добраться до пистолета, надо было пройти по телам, что не очень удобно... У коротышки же имелось явное преимущество. Один прыжок — и оба пистолета могли оказаться в его руках.

Коротышка уже напрягся для толчка. Он даже успел представить, как, лежа, будет стрелять по-македонски, с двух рук: одну обойму — в шкаф, другую — в ванную... Но прыгнуть не успел. Гоша, как осьминог, вытянул из-под кровати руку и обвил ею ноги коротышки.

Прерванный полет завершился ударом о журнальный столик, и коротышка присоединился к своим браткам...

Работали дружно. Лана с Гошей рвали простыни и скручивали жгуты, а Олег привязывал братков к стульям. Гутману досталась грязная работа: он очистил карманы у всех троих и, разложив все на столе, рассуждал:

— Пистолеты им оставлять нельзя. Это однозначно... Документы тоже возьмем. Они себе новые купят... А ключами от машины грех не воспользоваться... Теперь — деньги. Кошельки брать не будем. Мы не воры. Но три пачки, что у коротышки были, вопрос… Судя по сумме, это плата за нашу жизнь. Работу они не выполнили, значит, деньги отходят к нам. Так будет честно!

Вещи собирали в спешке. Никто не мог гарантировать, что эта тройка — лишь передовой отряд и что в холле не сидят еще пятеро.

Но все обошлось. Ушли через пожарную лестницу и дыру в заборе.

Машина коротышки оказалась малоприметной «Нивой». К двум часам ночи они доехали до хлипкого мостика в селе Брод-ники.

К дому Валеры Кошкина пробирались короткими перебежками, прячась в тени заборов от предательски полной луны.

Возле спящего тракториста громоздились бутылки из его стандартного набора: виски, коньяк, коллекционный крымский мускат.

Разбудить хозяина не представлялось никакой возможности. И значит, Гутману уезжать было нельзя... Лану с Гошей разлучать в их первую брачную ночь тоже нехорошо.

Олег прикинул расклад и направился к двери.

— Надо машину подальше отогнать. В Уваров или еще дальше. Короче — утром приеду на автобусе.

— Закуски побольше привези. Я дачу не за деньги снял. За еду. После ухода Олега начали размещаться.

Комната для дачников была одна. И кровать одна, но большая.

Гутман заскочил в каморку к спящему Валерию и из знакомого шкафчика вытащил бутылку.

— Я, ребята, ваше свадебное шампанское разбил. Вот вам замена. Это «Бордо» урожая девяносто первого года.

— А хозяин не хватится?

— Он эту кислятину не пьет. Он, гад, в этом вине селедку вымачивает... И вообще — это моя доля. Мыс ним вместе сегодня ловили.

— Бутылки ловили? На удочку?..

— Об этом потом. Вы здесь размещайтесь и спите. А я... Да пошел я в баню.

Олег рискнул. Он проехал через весь Уваров и оставил машину рядом с железнодорожным вокзалом. «Пусть думают, что мы очень испугались и уехали...»

Теперь надо пройти пешком через ночной город к автобусной станции. Необходимо успеть на утренний «дилижанс», отправляющийся в Бродники.

Странно прошел день. Трое собирали информацию, но не успели даже в трех словах рассказать о своей добыче.

Олег знал, что у Гутмана есть что-то более важное, чем снятая у тракториста дача. И у Ланы была папка с документами из архива, но даже сама она в них не заглянула.

Было кое-что важное и у Олега. Не очень конкретное и не очень понятно, имеющее ли отношение к их делу, но бесспорно интересное.

Первым делом Олег прошерстил подшивки местных газет за последние два года.

Находясь в Москве, трудно было представить, что творилось здесь, в Уварове.

Убитый три месяца назад губернатор Гусев был интересной личностью. На первый взгляд — популист. Он громогласно озвучивал мысли, популярные в народе.

«Кто такой олигарх? — говорил Гусев. — Это вор. Он что, умнее хорошего директора школы или ученого из НИИ? Он что, трудолюбивее главного хирурга или военного начальника? Он что, предприимчивее фермера или прораба на стройке? Нет и нет! Но если олигарх не такой умный, то почему он такой дико богатый? Все просто: они оседлали нефть, газ, никель, лес... А это все — народные богатства. Наши!

Дальше оседлали нас олигархи, но не все себе берут: треть — в налоги, треть — во взятки, треть — себе... А не хотите ли другой расклад, жители Уварова? Не хотите ли в пять раз больше получать? И сразу ваши денежки начнут работать: фермер будет больше сажать, строители — строить, хирург — резать...»

Вот такая была теория у молодого губернатора Гусева. За это его и избрали... А потом началась практика.

Олигархов в чистом виде в Уварове не было. Но в губернии был лес, на Волге был крупный порт, в городе работали не очень хилые заводы. И банкиры были, и бандитов аж три группировки.

Гусев последовательно начал прижимать всем хвосты.

У местных чиновников стали мельчать взятки, и это им не понравилось.

Ментов стали заставлять бороться с братками, а это не нравилось ни тем, ни другим.

Короче, за полтора года правления справедливый Гусев нажил себе массу врагов. Если кто его и любил, то это народ.

После библиотеки Олег побывал в предвыборных штабах, на местном телевидении и даже провел на улицах опрос рядовых уваровцев.

Стало ясно, что второго Гусева в губернаторское кресло не допустят. Все обиженные Гусевым сделали ставку на депутата Шишова. Народ же пока хочет гусевского соратника Ивана Сазонова. Но это пока.

Скоро, за месяц до выборов, начнется битва. Будут наноситься мощные точечные удары по Сазонову. Его смешают с грязью и разотрут с нечистотами. Народ, конечно, не поверит, что соратник Гусева — убийца, насильник, вор и гомик. Не поверит, но голосовать за Сазонова не будет.

Когда из Шишова сделают мужественного героя и мудрого друга трудящихся, народ тоже не поверит. Не может этот скользкий и колючий тип быть белым и пушистым. Народ не поверит, но будет голосовать за Шишова.

Утром после выборов все схватятся за голову. Что же это мы натворили? И почему мы такие доверчивые? Вот уж в следующий раз нас не обманут... Обманут!

Только к вечеру Лев Зайцев стал понимать, что наступил его звездный час. Он уже начал мечтать о всенародной славе... На базе сегодняшних репортажей он сделает яркий фильм. Надо только потренироваться и выработать многозначительный и одновременно вкрадчивый голос. Как говорят гипнотизеры. Так говорили Кашпировский и Доренко...

Потом его пригласят на центральный канал. Это уже и слава, и большие деньги. Постоянно большие, а во времена предвыборные — огромные деньжищи!

Зайцев успел даже придумать название своей будущей передачи. Просто и солидно: «Здравый смысл».

...Врать он не будет никогда. Нет смысла. И из правды можно составить нужную картинку. Хочет, например, «хозяин» утопить политика А. — пожалуйста. Ловим беднягу на банкете и, пока он не успел прожевать икру, спрашиваем о потребительской корзине пенсионера... На следующий день ловим жертву, выходящую из «Мерседеса», и спрашиваем о росте цен на городской транспорт... Все! Через неделю такой тихой охоты депутат А. выбит из седла вместе со своим рейтингом... И никакого вранья!

Хорошо мечтать на травке под сосной, да еще с видом на Волгу... Зайцев понимал, что все это возможно при двух условиях. Первое — должны опоздать к развязке московские репортеры. И второе — надо самому совершить нечто яркое. Пока что он ведет беседы у стационарной камеры. Хорошо, но мало. Надо проникнуть к бандитам в их логово, с дрожащей камерой участвовать в захвате... Хорошо бы еще и ранение получить. Легкое...

За последние сутки Лев Зайцев хорошо изучил местность вокруг охотничьего домика. И среди группы захвата, и среди спецназа он был своим человеком. Он предлагал оператору снимать всех и обещал, что это будет в эфире. А кому не приятно видеть свою физиономию на экране?

Кроме того, Зайцев еще утром получил от полковника Лабоды полный спецназовский камуфляж. Форма — обязывает. В своем обычном костюмчике Лев вел бы себя более спокойно. В пятнистом комбинезоне с рычащим барсом на рукаве тянуло на подвиги. Очень тянуло!

Лев встал с мягкой травки и, придерживая сумку с камерой, пошел поближе к месту действий.

Скоро начнется самое интересное. Депутат Шишов понесет выкуп за Самсонова. Предполагалось, что похитители возьмут деньги, а взамен отпустят парламентера и заложника. Что будет дальше — никто обсуждать не хотел.

Зайцев знал о катере, который запросили бандиты. Но катер находится внизу, на косе. До него долгий спуск по крутому бережку. И неужели те, кто получит два миллиона баксов, так наивны, что надеются спокойно дойти до легкого катера? Кто им даст? Кто разрешит завести мотор — и из-за острова на стрежень, на простор речной волны...

Оператор дежурит у ворот. Его задача заснять вход-выход Шишова. А Зайцев направился к забору. Его несколько раз останавливали, потом узнавали, а он, как пароль, произносил фразу: «Полковник разрешил...»

Дальняя часть забора почти не охранялась. Зачем? Там сразу крутой спуск, а внизу кругом болото и волжский заливчик с камышом и густой ряской на тихой водной глади.

Еще утром Зайцев заметил, что одна из секций забора держится на честном слове, на трех проволочках. Делая вид, что разглядывает домик в глубине сада, Лев проволочки раскрутил, секцию отодвинул и прыгнул в густой бурьян уже на вражеской территории.

Даже мечты о Москве ушли на второй план. Адреналин в крови так приятно возбуждал, что все остальное казалось мелочным, суетой сует... Зайцев стал ощущать себя Львом.

Он пополз... Камуфляж был очень кстати. Желто-зелено-коричневые пятна сливались с неухоженной августовской травой.

Первая преграда — развалины графского погреба. Груды затянутых землей кирпичей и торчащие во все стороны недоржавевшие железки.

Графские развалины огибали домик и близко подходили к задней его части, где когда-то была кухня.

Зайцев полз, оставляя на дореволюционной арматуре и современных кустах шиповника клочки подаренного утром камуфляжа.

На повороте он оглянулся. В просвете между кирпичными холмиками была видна площадка, а за ней — ворота главного входа. И именно в этот момент ворота колыхнулись. Между створками протиснулась неуклюжая фигура. Похоже, что к его спине была привязана тонкая ветка с белой тряпкой наверху.

В прошлый раз Шишов шел к похитителям, размахивая белым флагом. На этот раз его руки были заняты: в них находились набитые долларами резиновые мешки.

Зайцев повернулся и активней заработал локтями: надо успеть к раздаче... В голове шевелилась одна дурацкая мысль: «Сейчас круглая сумма в круглых мешках попадет к круглым дуракам! А что? Разве можно назвать похитителей умными? Отпустят они заложников, а как уйдут из окружения? Босиком по траве убегут? Нет, штурма им не избежать в любом варианте. И начало атаки будет снято изнутри».

Отбросив в сторону сумку от простенькой бытовой камеры, Лев в несколько прыжков достиг задней двери домика.

Он искренне обиделся, когда обнаружил, что дверь элементарно заперта изнутри. Явное нарушение прав журналистов! Где свободный доступ к информации?

Рядом с крыльцом стоял огромный красный ящик с песком. Прямо над ним — узкое окно. Было видно... нет, чувствовалось, что оно не закрыто... Лев прыгнул.

Перевалившись через подоконник, он оказался на лестнице, которая в прямом смысле была черной: захламленная, старая, грязная.

Подниматься наверх через бочки и ящики было невозможно. Лезть вниз, в подвал, — бессмысленно.

Зайцев попытался без шума и пыли приоткрыть дверь первого этажа. Получилось! Он оказался в огромной кухне.

Первое впечатление — это декорация фильма из времен, когда еще не изобрели электричество: русская печь с занавеской наверху, сундуки, лавки и самовар у окна. При советской власти здесь добавилось только слоев десять краски на стенах и послевоенная газовая плита.

Прикрыв за собой дверь, Лев, ступая мягко, как пантера в ночном лесу, сделал первые шаги... Половицы не скрипели.

Выходов из кухни было два: один — на черную лестницу, куда возвращаться не хотелось, и второй — на барскую половину.

Зайцев подошел к двери в тот момент, когда в гостиной раздались радостные голоса. Через дырку на месте замка было все видно: вошедший в комнату Шишов обнимает всех, потрясая мешками... Бандитов было четверо, и двое из них — в каких-то странных спортивных костюмах.

Трудно было ожидать, что похитители почти в обнимку с заложниками пойдут на эту всеми забытую кухню. Но они направились именно к этой двери, где была дырка, в которую смотрел правый глаз Льва.

Зайцев уже не успевал развернуться, пробежать к двери черного хода, открыть ее, спрятаться и закрыть... Ближе всего была добротная русская печь. Стараясь не разбить камеру, Лев вспорхнул на сундук и юркнул за занавеску... Он никак не мог вспомнить, как называется эта надпечная каморка размером чуть больше верхней полки в купе. «Не помним мы своих корней. Надо об этом передачу сделать...»

На кирпичах с давно истертой побелкой лежал ароматный тулуп. Под потолком висели маленькие сухие веники из лесных трав. Кто собирал их и когда?

Лев свернулся калачиком и затих, стараясь не дышать, не колыхать занавеску.

Прямо под ним громко топали, двигали сундуки, скрипели, скрежетали. Все делали молча. Лев услышал лишь одну фразу с акцентом кавказской национальности: «Командир, ласты забыл... Держи, дорогой!»

Потом что-то хлопнуло, опять послышался грохот задвигаемых сундуков и топот удаляющихся шагов.

Лев выглянул, осмотрелся, затем спустился... Странная компания, уходя, не закрыла дверь.

Он лег на пол, пополз и выглянул из-за печки: сразу за кухней в обе стороны шел коридор, а прямо напротив — дверь в гостиную с множеством кресел, диванов и столиков. Голоса были слышны, но никого видно не было... Значит, и его видно не будет.

Работая локтями, Зайцев двинулся вперед, держа перед собой камеру, как оружие. Он и точно был похож на автоматчика, выползающего из окна.

Вперед и налево! Там в конце коридора была еще одна открытая дверь.

Зайцев вполз в столовую. Массивный стол на дюжину персон, казенный буфет из карельской березы и картина с медведями в лесу.

Комната была проходная. Вторая, тоже открытая, дверь, вела в гостиную. Лев пополз под столом по ковру с куцым ворсом.

Шторы в гостиной были задернуты. На полировке пустых книжных шкафов плясали блики от пышущего жаром камина.

Зайцеву везло: четверо, находившиеся в комнате, стояли спиной к нему и сквозь просветы в шторах вели наблюдение за двориком и воротами.

Соседний диван стоял углом, и за ним было очень уютное пространство. Лев вполз в гостиную и юркнул в пыльный закуток.

Теперь из своего укрытия он мог с определенным риском снимать происходящее и совсем без риска слушать.

Разговор был странный, не очень для Зайцева понятный. В другое время он быстро бы блокировал соображалку, переключив все силы только на две цели: получить сенсационные кадры и выжить.

Тема разговора повторилась несколько раз. Двое похитителей с интонациями торговцев зеленью с Центрального рынка беспокоились по поводу порядка оплаты их труда. Успокаивал их Шишов: «Потерпите еще десять минут... Десять минут — и вы свое получите...»

У Зайцева затекли конечности. Он не понимал, чего ждут похитители, почему не считают деньги, не отпускают заложников, где еще двое бандитов. И вообще — когда начнется штурм?

В какой-то момент все засуетились... Шишов поставил похитителей в центре комнаты, отошел на несколько шагов, и вдруг в его руке появился пистолет... Шансов у бандитов не было: четыре выстрела — и по две дырки в груди у каждого...

Самсонов рванулся к буфету, вытащил еще два пистолета и начал стрелять с двух рук по стенам.

Все это Лев видел через глазок видеокамеры. Он поднялся во весь рост и снимал, снимал, снимал... «Эти кадры обойдут весь мир! Заложники освобождают себя сами... Журналист Зайцев проникает...»

Самсонов направил пистолет в угол, намереваясь и туда послать пару пуль... Вид дикой фигуры в оборванном камуфляже заставил его выкрикнуть несколько междометий, после чего он задал вопрос:

— Ты кто?

— Журналист... Теле... телевизионщик.

— Как ты здесь?

— Прополз.

— Один?

— Один... Вы не представляете, какие кадры получились. Мировая сенсация... Скажите пару слов, господин Самсонов.

Зайцев вскинул камеру и замер. В глазок объектива он увидел, что на него направлен пистолет. Он увеличил картину: вот палец на спусковом крючке, вот ствол с черной маленькой дырой, из которой вдруг вырывается пламя...

Репортер взмахнул рукой, пытаясь прикрыть грудь. Камера отлетела к камину, раскрылась, и из нее вылетела маленькая кассета... Боль была обжигающей, но недолгой... Через мгновение все кончилось...

Оставшиеся в живых, чувствуя незапланированную потерю времени, действовали максимально быстро.

Первым делом Самсонов подбежал к камере, взял лежащую рядом кассету и аккуратно поместил ее в камин между пылающих березовых поленьев. Черненькая коробочка с надписью «Сони» сразу вспучилась, лопнула и расплавилась. Потом он протер один из пистолетов и вложил в руку «бандита». Шершавой рукояткой другого пистолета попытался ударить себя в лоб. Замах был крутой, но на последнем сантиметре инстинкт самосохранения затормозил руку. Правда, на покрасневшей коже появилась легкая ссадина, но этого было вполне достаточно.

Теперь предстояло самое сложное. Самсонов подошел к Шишову и с небольшого расстояния стал целиться ему в левую руку чуть пониже плеча:

— Шишок, оттяни кожу, что ли... Вот так. Ну, держись!

Прозвучал выстрел. Пуля, прошив хилый депутатский бицепс, в щепки разнесла угол довоенного, из карельской березы, шкафа.

От вида собственной крови у Шишова закружилась голова. Ватными ногами он сделал три шага и прилег на пол рядом с диваном, на спинке которого лежал репортер-неудачник.

Самсонов протер пистолет, из которого был произведен последний выстрел, и вложил его в руку второму «бандиту». Осмотрев поле битвы, он сам рухнул в центре комнаты.

Последние указания Титан давал из положения «лежа».

— Шишок, ты живой?

— Живой... Но надолго меня не хватит. Кровь теряю.

— Держитесь, Андрей... Кстати, Андос — по-гречески «мужик», «самец». Вот и будь им.

— Постараюсь.

— Слушай, Шишок, новую вводную... Дело было так: вдруг появляется этот драный репортер, ты бросаешься, закрываешь его своим телом и одновременно стреляешь из данного тебе Лабодой пистолета... Остальное, как и договаривались...

Самсонов успел секунда в секунду. На последней фразе инструктажа послышался треск разбиваемой двери, звон стекла во всех окнах и залихватские возгласы спецназовцев, которыми они подбадривали себя и пугали бандитов. Впрочем, тем уже было не страшно.

Происходящее очень походило на разоблачение врага народа. Подсудимый стоял в центре комнаты перед столом, за которым восседала «тройка», решавшая его судьбу. Могла бы сидеть и «пятерка», но полковник Лабода писал отчеты о вчерашнем взятии охотничьего домика, а спасенный Самсонов улетел в Москву. Улетел, но обещал вернуться. Ему, естественно, надо было поблагодарить главу «Макойла» за выкуп, убедить, что секретов фирмы он похитителям не выдал и выпросить десятидневный отпуск для поправки здоровья.

Подсудимый стоял с понурой головой, ожидая вопросов, но сидевший на председательском месте Шишов шепотом переговаривался то с Воловиком, то с Саблиным и, казалось, не замечал парня в спортивном костюме и с виноватым лицом.

Наконец, взглянув на часы, Шишов включил телевизор и впервые обратился к подсудимому:

— Смотрите и вы, гражданин Сазонов. Внимательно смотри, стервец!

Сазонов моментально выполнил команду и повернулся к экрану. Он стоял, широко расставив ноги и сцепив руки за спиной. К этой позиции номер один за две ходки в начале девяностых он успел привыкнуть.

На экране шли местные новости «Уваровский мередиан».

Сначала говорили о журналистском подвиге Левы Зайцева, который «отдал всего себя... находясь при исполнении... высоко нес знамя правды... он честь и совесть нашего телевидения!»

Потом перешли к героизму депутата Шишова. Люди на улицах Уварова заявляли, что не мыслят себе другого губернатора, рабочий у станка говорил о его мужестве, доярка возле коровы восхищалась храбростью Шишова, очкарик у микроскопа вещал о выдающемся уме депутата.

Кстати, показали короткие зарисовки из жизни депутата: Шишов на трибуне, он же сажает дерево, он же с детьми, он же ведет трактор...

Перед сводкой погоды для развлечения публики объявили репортаж из местного вытрезвителя.

Шишов во второй раз обратился к парню в спортивном костюме:

— С этого места, господин Сазонов, смотри во все глаза. Смотри, гад!

Под тусклые кадры в мрачном помещении шел любопытный текст:

«То, что в нашем Уварове есть вытрезвитель, не удивительно. То, что наш герой — москвич, тоже не очень удивительно. И в столице любят выпить.

То, что гражданин Сазонов довел себя до кондиции коньяком «Камю», удивительно, но не очень. То, что возле его тела были во множестве разбросаны сотенные купюры, — тоже не сенсация. Богатые часто сорят деньгами.

Шоком для нас оказалось то, что сотрудники вытрезвителя все деньги, собранные вокруг Сазонова и в его карманах, пересчитали, внесли в протокол и спрятали в сейф. Утром, когда за постояльцем приехали его друзья, все было возращено! Можете не верить, но такой факт действительно имел место... Слава работникам уваровского вытрезвителя!»

Шишов выключил телевизор. Подсудимый сразу же развернулся и уставился на «тройку» похмельным, но честным взглядом. Он готов был говорить правду, только правду и ничего, кроме правды.

Самым нервным из состава суда оказался Юрий Воловик. Сверкая красными от злости глазами, он стукнул ладонью по столу и заорал:

— Где деньги, гад?!

Шишов, как председательствующий, сразу осадил народного заседателя:

— Не надо эмоций, Юрий Игоревич. Хотя вопрос к Ивану Сазонову поставлен правильно... Где деньги, Вань? И где напарник твой? Куда дел ты Пашу Грошева? Тыс ним пил?

— Я не пил.

Воловик опять не выдержал такой откровенной лжи:

— Не пил?! Ах ты, паскуда... Да ты и сейчас еще от бодуна не отошел. А вчера был как стелька, как свинья поросячья!

— Пьяный я был, но не пил. Меня насильно... Через трубочку.

Несмотря на остроту ситуации, Шишов был настроен добродушно и несколько иронически.

— И куда же тебе трубку вставляли, Вань?

— В рот... В глотку. И через воронку коньяк заливали... А что я мог сделать? Я связанный сидел.

— Становится интересно, Иван. Давай с самого начала... Вот приплыли вы к берегу. И что дальше?

— Приплыли... Выходим на берег. Паша впереди, я за ним. Но оба идем задом.

— Почему задом?

— Ласты мешают... Прошли метра три. Я уже собирался на травку сесть — и вдруг бах!

— Что значит «бах»?

— Удар сзади — и я вырубился... Посмотрите, на затылке шишка осталась... Это Паша меня приложил. Точно знаю. Я их разговор подслушал... Они-то думали, что я еще в отрубе.

Сазонов попытался воспроизвести несколько фраз, которые он услышал в бане. Дальнейший его рассказ, как ему раскрывали рот, вставляли, вливали, — все это не произвело на «тройку» серьезного впечатления. Но Шишов требовал дословно и с интонациями воспроизвести короткий текст, «случайно» услышанный Сазоновым.

Все, что рассказал еще не протрезвевший парень в спортивном костюме, было так нелепо, что этому верилось.

И еще: в красноватых глазах Ивана светились преданность, честность и глупость. Он просто не способен был что-либо сочинить. Тем более такое заковыристое, такое нелепое... Получалось, что Паша Грошев — капитан ФСБ, а деньги сперла некая группа под руководством их верного друга Гарика Лабоды... Сочинить такую дикую ложь примитивный Ваня Сазанов просто не мог. Не его уровень... Но если это не ложь, то что? Правда?

Когда стало ясно, что ничего больше Сазонов не вспомнит, его отправили в подвал: и убивать пока рано, и отпускать нельзя.

Шишов хорошо понимал, что еще час назад ситуация была намного проще. Ну, украли два дурака деньги. Сумма крупная, но не критическая. Будучи губернатором, такие деньги можно за два месяца отбить.

Это понимал не только Шишов. Особенно нервничал Воловик:

— Не верю я этому парню. И Гарику не верю. Никому не верю... Кстати, а откуда эти аквалангисты взялись? Шишок, ты все о них должен знать...

— Я и знаю... Гарик их привел. Сказал, что лично их знает... Сазонов, кстати, два раза сидел.

— А второй?

— Грошев, кажется, не сидел.

— Вот. Все сходится. Раз Грошев не сидел, то вполне может быть капитаном ФСБ... Гарик всю операцию разработал. Он привел своих людей. А Иван Сазонов так, для прикрытия. Чтоб было на кого свалить.

Молчавший до сих пор Саблин оказался самым решительным:

— Все ясно. С Гариком надо кончать! Заигрался полковник Ла-бода. Предавший раз уже не остановится.

— А вдруг это не он?

— А кто же? Он это... Вы коньячную бутылку видели? Из твоего, Шишок, винного погреба. Сазонов туда доступа не имел. А Гарик имел! Сам видел, как он бутылки снизу таскал... Кончать с полковником надо... Есть возражения?

Воловик дипломатично согласился:

— Может быть, предварительно с ним поговорить, образумить... Хотя о чем с ним говорить?

Шишов сразу перевел разговор в практическую плоскость:

— Кому поручим? Полковник ФСБ — это вам не хвост собачий. Тут чисто надо сработать.

Саблин ждал этого вопроса:

— Никому поручать не надо! Я сам пойду... Лучше бы и вчера я сам акваланг надел...

Он подошел к телефону и позвонил Лабоде. Долго объяснял, что вышел на связь Гутман, что он готов все решить миром, но просит о встрече без свидетелей. Место встречи — старый песчаный карьер в пяти километрах от Бродников. «И никакого спецназа, Гарик. Никому ни слова. Иначе и его спугнем, и шуму наделаем... Хорошо! На твоей машине, но без водителя...»

Саблин положил трубку, взглянул на часы и направился к двери. В последний момент он оглянулся, вынул из кармана пистолет, покрутил его перед глазами, зачем-то стер со ствола пылинки и заложил за брючный ремень.

— Послушай, Шишок, нет ли у тебя складной саперной лопатки?

Никто и никогда не сможет точно сказать, как формируется характер человека. Сколько в нем от наследственности, от генов, а сколько — от воспитания. И может ли один эпизод переломить все нутро личности: труса сделать храбрым, грубого — добрым, стыдливого романтика превратить в циника...

В детстве Андрюшу Шишова любили все взрослые. Соседи отзывались о нем просто: хороший мальчик, вежливый. Для учителей он был примерным учеником, для родителей — послушным сыном.

Для сверстников он был как пустое место. Уж слишком пай-мальчик. Таких не любят, но и не ненавидят.

К окончанию школы он был близок к золотой медали, но получить ее не смог. Ни у него, ни у его родителей не хватило пробивной силы. А медали получили другие, те, кто когда-то шалил на переменках, дергал соседок за косы и бил стекла.

И в дневной институт Шишов не пробился: на экзаменах робел, краснел и мямлил.

Пришлось идти работать в архив, а высшее образование получать вечером.

Уже на этом этапе любой психолог мог бы предсказать всю его оставшуюся жизнь: в тридцать лет его насильно женят, в сорок он вымучает диссертацию, в пятьдесят — получит старшего научного сотрудника. И это будет пик карьеры. Получится ли из него директор? Да никогда! Оратор? Ни в коем случае! Депутат? Если только в психушке...

Возможно, психологи и были бы правы, не случись та трагедия в архивном хранилище. Он впервые рядом увидел настоящую кровь и настоящую смерть.

Несколько дней Шишов находился в полном трансе. Но вдруг оказалось, что родители его новых друзей и сообщников разрулили ситуацию в нужном направлении.

Шишов понял, что в этом мире возможно все. Можно обвинить невиновного. Можно женить убийцу на невесте убитого... Все можно, если ты сильный, смелый, нахрапистый...

С него, как белый пух с одуванчика, стали слетать простодушие, скромность, наивность, доброта.

За несколько месяцев появился совсем новый Андрей Шишов — ехидный, злой, напористый. Он бравировал своей смелостью, особенно в политических вопросах. В любой компаний он мог о престарелых советских руководителях сказать, что они престарелые.

В какой-то момент Шишов заигрался, и его посадили. Но и сел он очень удачно. Через год клеймо антисоветчика сменилось на ореол правозащитника. Дальше начались скачки без препятствий. Все выше, и выше, и выше.

Ничто, казалось, не могло поколебать самоуверенность Шишова. Даже вчерашнее предательство Игоря Лабоды... Небольшая неприятность — и только! Было пятеро друзей, осталось четверо.

Но вот визит мелкого милицейского клерка из местного УВД серьезно озадачил будущего губернатора.

Майор Гуркин приехал в Бродники днем. Без звонка и без согласования со своим руководством.

Говорят, что человек с человеком общается не только словами. Очень важны походка, осанка, жесты и, конечно, выражение глаз.

Шишова сразу насторожил облик майора. Он как бы говорил: «Да, я знаю, что вы будущий губернатор, а я мент, маленький начальник маленького отдела. Но сейчас я знаю нечто, возвышающее меня почти до вашего уровня...»

Все дальнейшее показало, что интуиция Шишова не обманула... Он встретил майора в своем кабинете, сидя за рабочим столом. Сидел и работал с документами.

Это тоже был маленький тест. Система простая: ты начальник — я стою. Стою и молчу.

Но майор сел. Без приглашения! Сел и первым начал разговор... Он вошел в кабинет будущего губернатора, как в каморку участкового.

— Я к вам за советом, Андрей Викторович.

— Слушаю, майор.

— Вы давно общались с нашим начальником управления?

— Утром созванивался... А в чем дело, майор?

— А вы позвоните ему сейчас. Не пожалеете.

Это ни в коем случае не было приказом. Но не было и просьбой... Дружеский совет.

Очень захотелось поставить нахального майора по стойке «смирно» и выгнать из кабинета, из дома, из губернии.

Шишов полистал записную книжку и набрал номер начальника УВД.

Разговор был долгий. Главный уваровский милиционер докладывал подробно и с должным почтением. Он говорил об успехе своих подчиненных, о находке на острове, об аквалангах, мешках, следах... Лишь изредка Шишов вставлял короткие реплики:

—...Понятно... Хорошо... Это действительно удача... А кто руководил осмотром на острове?.. Майор Гуркин? Он надежный работник?.. Понятно... Держите меня в курсе, Николай Ефимович. Нам еще долго вместе работать.

Шишов повесил трубку и впервые взглянул прямо в лицо майора... Хитрый, умный, жесткий... Характер — явно нордический.

— Я понимаю, товарищ Гуркин, что вы нашли на острове не только акваланги?

— Нашел... Занимательная записочка. Ее можно к делу приобщить, а можно и... Что посоветуете?

— Не крути, майор. Что за записка?

— Информация о том, где деньги лежат. О том, куда делся выкуп за Самсонова.

— Покажи!

— Не могу. Товар сразу обесценится.

— Сколько?

— Двадцать пять и ни цента меньше.

— За кота в мешке? Десять и ни цента больше. Соглашайся, майор.

— А ведь начальнику УВД уже под шестьдесят. Пора ему на покой. Новому губернатору нужны свои люди, незапятнанные...

— Такие, как ты? Высоко ты, Гуркин, замахнулся... Впрочем, возможно, ты и прав. Именно такой нахал мне понадобится... Ты взяток не берешь?

— Ни в коем случае!

— Подходяще... Ничего не гарантирую, но постараюсь тебя продвинуть... Так сколько стоит твоя информация?

— Ровно десять тысяч. Будете довольны. Если нет — верну деньги. Все честно.

Шишов подошел к сейфу и извлек оттуда банковскую упаковку зеленых стольников.

Майор, в свою очередь, протянул записную книжку:

— В песке рядом с мешками лежала... Самое важное в конце, на последней страничке.

— Разберусь... Ты иди, майор. До выборов — свободен. Что обещал, не забуду...

Записка была не просто любопытной, а ошеломляющей. Наверху странички стояла двойка, а за ней шесть нулей. Ясно, что это два миллиона баксов! Очевидно и то, что это сумма выкупа за Самсонова. А дальше шла любопытная раскладка — кому и сколько:

«Павел Г. — 100 т.

Иван С. — 100 тысяч плюс 50 т. за липу о полк. Лабоде.

Василий С. — 250 т.

Возврат в «Макойл» — 1.500 т.»

Шишов перечитал записку дважды. Третьего раза ему не понадобилось. Все было предельно ясно.

«...Красиво сработал Вася Самсонов. Какой спектакль организовал! С аквалангистов этих, с Грошева и Сазонова спрос маленький. Такие типы за сто тысяч баксов на любую подлость пойдут. А Ваня Сазонов даже сто пятьдесят получил! Допросить его, гада, или сразу зарыть? Это все равно! Он так и так будет на своей версии стоять... А вот Игорька Лабоду жалко. Глупо погиб полковник. Из-за подлости Самсонова. Нельзя такое прощать».

Докатившись до прибрежных камышей, Гутман замер. Подняться во весь рост и обнаружить себя никак нельзя. Спуститься в воду и плыть — тоже нельзя, солнце еще не зашло, и с крутого бережка он будет виден как на ладони.

Мимо камышей пробежали три человека, и почти одновременно на Гутмана потянуло дымком от костра и запахом ухи.

Несмотря на встряску и многократные повороты вокруг своей оси, голова у Гутмана работала... Эти трое бегут спасать людей из горящей «Тойоты». Второе — раз они варят уху на заходе солнца, значит, собрались ночевать. И они сюда не на машине приехали, а приплыли.

Гутман опустился на корточки и, стараясь не шевелить камыши, двинулся на запах ухи. Иногда травяной ковер под ним проседал и ладони утопали в вязкой тине. Тогда он ложился на живот и полз... Аромат вареных лещей, лука и лаврового листа доносился все отчетливее... Вот и костер показался, и палатка около него, и лодка. Да не простая лодка, а с мотором.

Добравшись до лодки, Гутман вырвал из влажной земли колышек с цепью, столкнул моторку в воду, дернул за веревочку, и двигатель заработал. Поворот руля — и лодка заскользила вниз по матушке по Волге.

Недалеко от домика хромого Валеры лодка почти приблизилась к берегу, неожиданно сделала крутой вираж, и Гутман вывалился за борт. Они поплыли в разные стороны: пловец к берегу, до которого было метров двадцать, а моторка выскочила на простор речной волны. Вскоре она уткнется в противоположный берег... Наверняка сейчас они уже обнаружили, что в «Тойоте» нет обгорелого трупа. Вскоре сообразят, что Гутман нахально спер лодку. Завтра утром ее найдут на противоположном берегу. Там его и будут искать.

Было уже совсем темно, когда мокрый беглец в черном костюме с бабочкой подошел к знакомой калитке. Она никогда не запиралась — чужие здесь не ходят.

Гутман доплелся до завалинки и сел перед открытым окном, за которым велась политическая беседа. Валера что-то пытался объяснить Савенкову:

— Ты пойми, Михалыч, я без претензий, но зачем мне эта демократия? Раньше как: мастером на заводе поработал и стал директором, потом райком возглавил, потом горком. За двадцать лет двадцать ступенек прошел — и ты губернатор. А сейчас: год воруешь, еще год из тебя хитрые люди лепят нужный народу образ. Причесывают, речи пишут, фильмы снимают, слухи распускают. Все! Два года — и ты губернатор, хотя и вор... Я верно мыслю, Михалыч?

— Да, хотя... И народ у нас доверчивый, и законы еще не совсем...

— В самую точку, Михалыч! Выберут такого губернатора по закону, и становится он вором в законе... А доверчивый народ радуется: мне, мол, свободу выбора дали, я сам губернатора выбрал... Пахана себе он выбрал. Верно я говорю, Михалыч?

— Да, Шишов — жулик и вор. Нельзя таких к власти допускать.

— И не допустим! Шишова-то мы притормозим, но не можем же мы по всей стране за правду стоять... Я, Михалыч, о справедливом царе мечтаю. Чтоб всем воровать запретил.

— Но ты сам, Валера, где коньяк-виски достаешь?

— Это я не ворую. Я у вора конфискую. Свое беру... И я же не ящиками. Я меру знаю...

В мокрой одежде Гутман продрог. Он встал, стряхнул с себя водоросли и заглянул в окно.

— Добрый вечер... Мне бы переговорить с вами, Игорь Михайлович... Наедине. Я в бане вас подожду... Да захватите двухкассетник. Он там, где Егор спал.

...Лиза встрепенулась, рывком села на постели, широко раскрыла глаза, пытаясь освободиться от остатков какого-то тяжко-темного, нехорошего сна, и медленно обвела взглядом комнату, испуганно-настороженно прислушиваясь к вязкой ночной тишине. Хотя, наверное, уже и утро скоро — вон, за окном чернильный мрак уже чуточку сереть-светлеть начинает. Ходики на стене вполне мирно постукивают, в уголке лампадка перед образом Божьей Матери уютно помаргивает слабеньким огоньком. Что же ее разбудило-то?

Вдруг в настороженной тишине вполне явственно послышался невнятный не то плач, не то вой... и не разобрать толком, не то женский, не то детский, да и звук шел непонятно откуда — сначала казалось, что всхлипывания и жутковатые тягучие причитания доносятся сверху, с потолка, но потом звук начал будто бы перемещаться вниз, и Лиза готова была побожиться, что кто-то рыдает в обширных подвалах их дома. Девушка испуганно откинулась на подушки и совсем по-детски крепко зажмурилась и закрыла ладонями уши, в надежде, что жуткий плач просто пригрезился ей и сейчас через минутку исчезнет-затихнет! А через час-другой поднимется за кромкой сада солнышко, развеет белую мглу утреннего тумана, на церквах весело ударят колокола к заутрене и мир снова станет добрым, светлым и понятным... Лиза осторожно ослабила и приоткрыла ладони — плач не исчез. Более того, за окошком, в саду, нежно звякнуло-брякнуло какое-то железо, словно кто-то тихонько потряхивал связкой стальных цепочек для навязывания свирепых замоскворецких кобелей. Чувствуя, как в груди часто-часто начинает даже не стучать, нет, а скорее испуганно подпрыгивать сердце и стремительно растет холодный ком противной пустоты, Лиза тем не менее решительно отбросила одеяло, встала и, крепко сжав маленькие кулачки, подошла к окошку, выходившему в тонувший в предутреннем тумане темный сад...

Да. Снова он!.. Лиза хотела повернуться к образам и перекреститься, но руки и все тело ее словно оцепенели, скованные совершенно невероятным видением, маячившим в нескольких метрах от окна среди густых яблоневых ветвей... На узкой тропинке, бегущей среди садовых деревьев и кустов, стоял самый настоящий рыцарь в кольчуге, закутанный в белый плащ с большим красным крестом. Деталей в темноте было не разобрать, но то, что взгляд рыцаря горел ненавистью и каким-то непонятным укором, девушка увидела даже при таком освещении и с такого расстояния. Прошло еще сколько-то мгновений, и рыцарь неслышно развернулся и так же беззвучно удалился, словно растворился в предутренней мгле. Где-то неподалеку задиристо-звонко заорал первый петух, и тут же ему откликнулись десятки голосов, возвещающих, что ночь прошла и скоро на востоке в полную силу разгорится новый день — еще один из сухих и теплых деньков августа 1898 года...

— Матерь Божья, Пресвятая Богородица, спаси и помилуй нас, грешных! — Девушка упала перед образами на колени и торопливо зашептала молитвы, часто осеняя себя крестным знамением, потом встала, подошла к окну, прижала пылающий лоб к холодному стеклу и вновь всмотрелась в темно-зеленое переплетение клонившихся к земле веток, усыпанных красными, золотобокими и зелеными яблоками...

В саду, залитом дрожащим солнечным светом, уже ничего не напоминало об утреннем «видении-визитере». Разве что на маленьком садовом столике, окруженном легкой, невесомой решеткой беседки, лежало нечто, напоминающее письмо или пакет... Господи, неужели опять?! Неужели все еще не закончилось? «Боженька, миленький, помоги несчастной рабе твоей Елизавете... Только-только я немного отошла от пережитого, на могиле папеньки еще и земля-то не осела, и вот опять он явился. Зачем? Что он хочет от меня?! И кто он?! Рыцарь в московском дворике в конце девятнадцатого века — ей-богу, бред какой-то! А может, я уже немного... того, с ума схожу? И посоветоваться не с кем... Ах да, там, в беседке, пакет какой-то... Надо быстрее посмотреть».

Лиза торопливо привела себя в порядок и направилась в сад. По дороге столкнулась с экономкой и кухаркой в одном лице — здоровой бабой, грубоватой и «ума весьма невеликого», как говаривал нанявший Глашу по рекомендации каких-то знакомых отец.

— Сичас самовар готов будет, куда же вы, барышня? — Глаша сердито окинула хозяйку сумрачным взглядом и, вытирая красные руки цветастым фартуком, поинтересовалась: — На обед-то что прикажете стряпать?

— Глаша, потом... А впрочем, что хочешь, — рассеянно отмахнулась Лиза и устремилась к беседке. На столе, словно скатертью «накрытом» дрожащей сетью из теней и солнечных пятен, действительно лежало письмо. Даже скорее не письмо, а нечто вроде кусочка пергаментного свитка с прилепленной внизу печатью красного воска, на которой вполне отчетливо угадывалось изображение двух рыцарей-всадников, восседавших на одной лошади... И текст. Совсем короткий, по-французски: «Все, что сокрыто и проклято, должно вернуться к тому, кто снимет проклятие...» Рыцари, проклятия... Бред чистой воды! Вот только смерть отца, привидение это в саду, ночной плач и, наконец, совершенно реальное письмо, кем-то заботливо прижатое к доскам стола обломком кирпича, — это ведь все было, было и есть! Вот он, желтоватый, вполне осязаемый старый кусочек прекрасно выделанной кожи с печатью...

Если бы сейчас девушку увидел один из «фабрикаторов народных книг», собиравшихся в трактире Колгушкина на Лубянской площади, сочинявших и выпускавших «страшные, завлекательные» истории в книжонках по полторы-две копейки, с названиями вроде «Кровавый талисман», то он с удовольствием отметил бы, что «прекрасное лицо девушки залила смертельная бледность, а трепетная нежная грудь ее бурно вздымалась...».

«Что же мне делать? — Лиза, не замечая, как по щекам бегут торопливые слезинки, бездумно смотрела на клочок пергамента и лихорадочно перебирала знакомых, к кому она могла бы обратиться за советом и помощью. — Нет, никого, ну ни единой души! Папенька не очень-то жаловал новые знакомства, а переехали мы в этот дом недавно, всего-то с год назад. Хотя... Разве что тот старичок-сосед, с которым отец несколько раз беседовал о чем-то историческом, кажется. Папа еще говорил тогда, что Савелий Петрович — так вроде бы его зовут — умный и порядочный человек, в гимназии преподает или еще где-то... Да, непременно пойти к нему, сейчас же! Он выслушает и что-нибудь да посоветует! Иначе... Иначе я сойду с ума...»

Савелий Петрович, сухонький, подвижный старичок, живший в небольшом флигелечке через улицу и напротив дома Елизаветы, очевидно, углядел, востроглазый, гостью еще в окно и встретил на высоком крытом крыльце добродушно улыбаясь и широко раскинув руки — не то изображая известное русское гостеприимство, не то по-отечески желая приобнять миловидную дочь недавнего соседа, погибшего сколь трагично, столь и непонятно-загадочно.

— Лизавета Андреевна, голубушка, неужели вспомнили старика?! Рад, душевно рад! Прошу вас, проходите, сейчас чай пить будем — самовар как раз поспел! — Старик с нескрываемым удовольствием полюбовался невысокой девушкой с ладной фигуркой, миловидным свежим личиком и чудными лучистыми глазами, затем слегка стушевался и суетливо потер чистенькие сухие ладошки. — Мадонна, ей-богу, Рафаэлева мадонна... А к чаю у меня есть и малиновое варенье, и крыжовенное, и сайки! Замечательные филипповские сайки, еще теплые!

За чаем Савелий Петрович несколько раз порывался завести разговор о том о сем, но, приметив наконец-то, что девушка к застольной непринужденной беседе отнюдь не расположена, аккуратно отставил недопитую чашку, остро взглянул из-под косматых бровей на отстраненно-озабоченное лицо соседки и участливо спросил:

— Лизанька, да что это с вами? На вас ведь лица нет...

— Уж не знаю, как и рассказать, чтобы вы, дорогой Савелий Петрович, меня за умалишенную не приняли, — Лиза горько усмехнулась, как-то странно пожала плечами и выложила на стол кусочек пергамента с восковой печатью. — Вы, кажется, историю преподаете? Так что вы об этом вот думаете?

Старик осторожно повертел в пальцах пергамент, несколько раз прочел текст и даже понюхал восковый неровный кружок. Затем некоторое время молча постукивал пальцами по доскам столешницы и, наконец, вновь взглянул в лицо девушке — на этот раз очень серьезно, и предложил рассказать все, что Лиза считает нужным и важным, рассказать, не упуская ни одной, даже самой мелкой детали...

Лиза рассказала. О том, как отец, получив какое-то наследство от какой-то дальней родни, купил и отремонтировал этот старый двухэтажный дом, как вдруг неожиданно заинтересовался историей, накупил старинных книг, карт и целыми вечерами все что-то изучал и высчитывал... А затем случилась беда: отца нашли утром в саду, мертвого... Убит он был совсем даже не из какого-нибудь револьвера, а... стрелой! Причем стрела была, скорее всего, выпущена из арбалета, а не из обычного классического лука — так сказал тогда Лизе судебный следователь из полиции. А в кулаке убитый сжимал вот такой же кусочек пергамента со смятой и растаявшей восковой печатью... И ни следов, ни каких-либо еще улик — ничего...

— И вот, Савелий Петрович, я сегодня ночью сначала услышала чей-то плач и стоны, а потом выглянула в окно и увидела его... — Лиза вновь передернула плечами, вспоминая пережитый ужас, и продолжила: — Рыцаря... Как в книжке Вальтера Скотта про Ивангоэ — кольчуга, плащ с капюшоном, а на плаще крест красный... Вы думаете, я с ума сошла, да?

— Думаю, голубушка, что нет и, дай Бог, никогда до этого и не дойдет! — Савелий Петрович ненадолго задумался, потом неведомо откуда извлек карандаш, быстро несколько раз черканул по бумажной салфетке и показал девушке некое подобие равностороннего креста, перекладины которого напоминали ласточкин хвост. — Похоже? Такой был на плаще у вашего рыцаря?

— Да, очень похож. И что из этого следует? — насторожилась Елизавета.

— «Есть много, друг Горацио, на свете вещей, что и не снились нашим мудрецам», — это некогда сказал старик Шекспир... Я мог бы и не поверить вашему рассказу, Лизанька, но мы имеем кроме призрачных рыцарей вполне материальные кусочки пергамента — действительно, думаю, старинного! — и стрелу, которой... кхм, извините, голубушка... Так, по поводу печати... Если позволите, я прочту вам коротенькую лекцию... Итак, господа... — Старик чуть приосанился и начал было свой рассказ «поставленным учительским» голосом, но тут же спохватился и продолжил тоном пониже: — В незапамятные времена первых крестовых походов французские рыцари создали орден храмовников, как их называл ваш Вальтер Скотт, или тамплиеров — от слова «Тампль» — Храм. Как и все ордены того времени, тамплиеры клялись провести жизнь в бедности, безбрачии и в служении великому делу освобождения Гроба Господня от сарацин-язычников. Поначалу так все и было: охраняли караваны паломников, следовавших в Святую землю, бились с сарацинами и жили в бедности, что отразилось даже на их печати — два рыцаря на одном коне, на второго деньжат не хватило вроде бы... Но со временем орден становится богатейшим: награбленные сокровища Востока составили «первоначальный капитал», а потом тамплиеры занялись ростовщичеством и подобием банковских дел — в должниках у рыцарей ходила чуть ли не вся Европа и самым активным из желающих обменять «честный вексель» на звонкое золото был король Франции Филипп Красивый. Рыцари в кредите королю не отказывали и даже более того — показали Филиппу свои сокровищницы! А вот это был с их стороны весьма и весьма опрометчивый поступок! Несмотря на миленькое прозвище, король, снедаемый завистью, решил поступить очень некрасиво... В ночь с 12 на 13 октября 1307 года по приказу короля арестовали всех тамплиеров на территории Франции. Был схвачен и Великий магистр Жак де Моле. Рыцарей обвинили в ереси, идолопоклонстве и прочих богомерзких делах. Инквизиция готовила костры. Но за день до ареста Жак де Моле сжег архивы ордена, а в одну из сентябрьских ночей из Тампля — резиденции храмовников — выехало множество повозок с реликвиями и сокровищами, которые были доставлены в порт Ла Рошель, погружены на корабли и увезены неведомо куда... Вероломный и жадный Филипп получил, что называется, дырку от бублика! А когда магистра ордена сжигали на костре мрачные попы, несчастный Жак де Моле, жестоко страдая от сатанинского огня и дыма, проклял всех французских королей до какого-то там колена, и все они плохо кончили!

— Савелий Петрович, простите, но какое отношение... — недоуменно вздернула бровки Лиза.

— Да-да, Лизанька, вы правы — заболтался, старый дурак! — покаянно развел руками старик, но тут же важно поднял палец вверх. — Дело в том, что есть версия, что часть сокровищ тамплиеров была привезена в Россию и стала одной из причин быстрого роста мощи, богатства и величия княжества Московского и далее всей тогдашней Руси! И вполне возможно, что ваш дом стоит на том самом месте, где некогда было пристанище храмовников, приехавших искать убежища в далекой от Франции Московии! Тем более что недалеко отсюда есть и старинное кладбище католическое, и храм наших «христианских братьев по вере»...

— То есть вы хотите сказать, что нас преследуют призраки этих... тамплиеров?!

— Не сказать, голубушка, а спросить: а не нашел ли ваш батюшка какой-нибудь... клад, а?

— Бог с вами, Савелий Петрович, нехорошо так шутить. — На длинных ресницах девушки задрожали крохотные хрусталики слез. — Вы же знаете, лишних денег у нас после переезда в этот дом не было, да и батюшка никогда не имел от меня секретов — не было никакого клада! Тоже скажете... Так что же мне делать-то, Савелий Петрович? Я умру от страха...

— Ну, простите, простите старика великодушно, ляпнул глупость, виноват! — Старый учитель задумчиво погладил негустую седую бородку и, размышляя вслух, проговорил: — В полицию вам обращаться нежелательно — засмеют тамошние держиморды... Уехать вам, как я понимаю, некуда? Нуда, нуда... Поклонника, способного защитить, насколько я знаю, извините, тоже не наблюдается. А одной вам в доме оставаться долее никак невозможно! А знаете что, дорогая Елизавета Андреевна, мы с вами вот что сделаем! Дам-ка я вам адресок одного оч-чень бойкого молодого человека... Некто Аристарх Матвеевич Задонский, газетный репортер из тех, кто все знает и ни черта, ни бабы Яги, ни даже самого обер-полицмейстера не боится! Вроде бы бывший офицер, а теперь на вольных хлебах — пройдоха и умница, этакая; знаете ли, странная помесь Ноздрева и Байрона. Насколько я в курсе, иногда берется и за сыщицкие дела, в чем и преуспевает поболе наших туповатых городовых, околоточных и сыскных... Обожает всяческие таинственности и загадочные случаи, а потом прописывает их в газетах. Если уж и он не возьмется за ваше дело, то тогда и ума не приложу, что нам с вами делать... Вот я вам адресок сейчас накарябаю... Вот, пожалуйте... Редакция «Московского листка» — это на Софийской набережной, при типографии Погодина. Там его, извиняюсь, каждая собака знает... Пойдете?

— Пойду! — решительно вздохнула Лиза. — А этот «Листок» я знаю — они про разбойника Чуркина печатают, да? Только черкните пару строк, что я от вас... Вы ведь знакомы, да, Савелий Петрович?

— Так, шапочно, но, думаю, вспомнит и не откажет. Да и как вам, милая Лизанька, отказать-то возможно? Я бы и сам, но, простите, очень уж стар и немощен, увы мне...

Выходя со двора, Лиза заметила, что какой-то крепкий молодой мужик, коловший у дровяного сарая березовые чурбаки, оставил свою работу и внимательно разглядывает ее из-под насупленных густых бровей. И каким-то недобрым показался этот взгляд девушке. Старик, заметив, что Елизавета поспешила отвести взор от работника с острым топором в руках, с усмешкой пояснил:

— Да вы не бойтесь, сударыня, это Васька Гром — ходит по дворам, дрова пилит-колет, тем и кормится. Глухонемой он, навроде Герасима тургеневского, оттого и кличут Громом, остряки, ха-ха... На вид грозен, а мухи не обидит и хмельного почти не принимает, за что и ценят его кухарки. А откуда приблудился в наши края — Бог ведает. Работает, в плохом не замечен, да и ладно. И полиция его не трогает... Ну, вы, если какие новости, не забывайте — сразу к старику...

— Непременно, Савелий Петрович! И спасибо вам, побежалая...