— Нет, нет, нет, нет и нет! — закричал Джеффри Йортон, стоя на пороге своей спальни, откуда он только что выскочил в домашнем халате. — Даже и думать не смейте! Немедленно уберите все это!

Делла, его невестка, державшая в руках охапку елочных гирлянд, от неожиданности невольно выронила их. Сверкающие ленты ковром легли около ее ног; ее располневшая фигура сразу же бросилась в глаза: Делла была на седьмом месяце беременности.

— Ненавижу Новый год! — продолжал бушевать Джеффри. — Делла! Сейчас же сними все это отсюда! — он указал на те гирлянды, которые она уже успела развесить. — Немедленно избавь мой дом от этого безобразия!

На крик прибежал Ник, сын Джеффри. Увидев растерянную жену, он в негодовании напал на отца:

— Как тебе не стыдно? Ну что ты кричишь? Делле категорически запрещены всякие волнения!

— Уберите отсюда все это новогоднее барахло, — сказал Джеффри Йортон уже гораздо тише и виновато посмотрел на невестку. — Прости меня, пожалуйста, но я не переношу новогодней сумятицы. — Он вдруг потянул носом, почуяв запах хвои, и подошел к перилам, откуда была хорошо видна гостиная внизу. Взгляд его упал на новогоднюю елку в углу. — Кто это, черт побери, поставил сюда эту гадость?

— Это я попросила принести, — сказала Делла робко.

— Зачем?

— Так ведьНовый год...

Джеффри Йортон сделал шаг вперед. Делла невольно прижалась к мужу.

— Запомни раз и навсегда! — сказал Джеффри не слишком грозно, но все же довольно резко. — Я не-на-ви-жу Новый год! Я не потерплю в своем доме всей этой безвкусицы! Я прошу избавить меня от этого... этого несчастного дерева, которое могло бы мирно дорасти в лесу свой век, от идиотских гирлянд, от шумных хлопушек, от которых у всякого нормального человека голова раскалывается, от безмозглых разноцветных лампочек и от ваших дурацких подарков! — Произнеся эту пламенную речь, Джеффри повернулся к сыну и, добавив в свой голос побольше металла, грозно отчеканил: — К тебе это тоже относится! И если этот умственно отсталый Санта-Клаус хотя бы подойдет к двери моего дома, то пеняйте на себя! — И он снова скрылся в спальне, мелодраматически хлопнув дверью.

От изумления Делла даже не могла говорить, а Ник с трудом сдерживал смех.

— Пойдем отсюда, — сказал он жене, — ты не волнуйся. У папы свои странности. — И, увидев, что жена намеревается собрать с пола гирлянды, поспешно добавил: — Оставь, я распоряжусь, тут все уберут, тебе вредно наклоняться.

— Но что же нам делать, Ник? — спросила Делла. — Я... у нас в доме Новый год всегда был...

— Вот в твой-то дом мы и пойдем, — сказал Ник решительно. — Если отец не желает понять...

— Тише, — испуганно остановила его Делла. — Он слушает под дверью.

— Что за ерунда?

— Да нет же, я чувствую, он там, — с расширенными глазами повторила Делла. В словах ее была та уверенность в своей безошибочной интуиции, которая так часто встречается у беременных женщин.

— Ну так что же? Даже если и так? — спросил Ник. — Я ведь говорю только то, что должно ему понравиться. Мы уедем встречать Новый год к твоим родителям. Нам будут очень рады.

— Ужасно рады, — задумчиво подтвердила Делла. — Папа просто мечтает, чтобы мы приходили почаще, и сколько бы я их ни навещала и ни звонила, ему все мало. А все-таки... — и она испуганно оглянулась на дверь.

— Пойдем, — решительно сказал Ник, и они стали спускаться по лестнице в гостиную. Делла грустно остановилась возле елки, которую даже еще не освободили от упаковки.

— Что же нам с ней делать?

— Придется отослать к твоим родителям. Я думаю, если даже у них уже и есть елка, в их доме достаточно комнат, чтобы посадить целую еловую рощу.

— Еловых рощ не бывает, — возразила Делла. Она подошла к окну, отодвинула штору и стала смотреть на улицу; вся ее поза говорила о напряженном внимании. Ник вызвал своего секретаря и попросил позаботиться о том, чтобы из дома убрали все, что хоть как-то напоминает о новогодних праздниках. Как только секретарь вышел, Делла быстро подошла к мужу.

— Он слушает нас, — таинственно сказала она.

— Перестань, Делла, — попросил Ник уже с некоторой досадой.

— Он слушает нас, — повторила Делла и, увидев, что муж готов рассердиться, спросила: — А что, это всегда было так?

— Нет. Когда я был мальчиком, у меня был настоящий новогодний праздник, как у всех детей, — и подарки, и елка, и сладкий пирог... Папа и мама всегда очень об этом хлопотали. А потом, когда мама умерла, отец вдруг возненавидел новогодние праздники. Я вот уже пять лет ухожу куда-нибудь к друзьям и отмечаю Новый год в чьем-то доме. Чувствовал я себя при этом, по правде сказать, всегда довольно паршиво: праздник семейный, все при деле, а я — как сиротка. Не хочу, чтобы отец знал об этом, но...

— Тогда тише! — перебила Делла. — Он нас слушает.

— Делла! Ну что ты в самом деле!

— Он нас слушает, — повторила Делла. — И мне его жаль.

— Почему?

— Мне его жаль, — повторила она. — Мы уйдем к моим родителям, а он останется здесь один, в этом большом доме.

— Глупости. Папа просто ляжет спать, как в самую обычную ночь. И он вовсе не будет чувствовать, что лишился праздника, потому что терпеть его не может. К тому же и дом-то пока неизвестно чей, потому что завещания мама не оставила, и вполне возможно, что придется отдать его этой гиене. Неприятно говорить такое о родной тетке, но видит Бог, я ее всегда терпеть не мог, и она это заслужила. Дом принадлежал матери, но-куплен был их родителями, так что она может потребовать доли наследства, как мамина сестра... Но это только официально, вообще-то она не имеет никакого права. Мой дед хотел, чтобы дом принадлежал моей матери, он много раз говорил об этом, хотя в завещании написал, что распоряжаться недвижимостью мама может на свое усмотрение, и она всегда переживала, не обделила ли сестру, — в том-то вся и закавыка. Одно имечко ее чего стоит — Гестия!

— Если официально она имеет на это право и ты считаешь, что она этим правом воспользуется, то почему же она до сих пор этого не сделала?

Ник покачал головой.

— Пока папа жив, дай Бог ему здоровья, она этого и не сделает. Она его всегда побаивалась.

— Ну хорошо, — Делла улыбнулась, желая отвлечь мужа от невеселых мыслей. — Люблю я эту новогоднюю ночь! Каждый раз хоть на секунду, а поверю: примчится на оленях Санта-Клаус, пролетит сквозь печную трубу, и пожалуйста — чудесные подарки!

Ник открыл рот, чтобы ответить жене, но тут сверху раздался шорох. Молодые люди резко обернулись. На галерее стоял Джеффри Йортон и яростно смотрел на них.

— Вам хоть известно, какой год наступает? — спросил он грозно. — Две тысячи тринадцатый! На дворе двадцать первый век — век сверхскоростей и технического прогресса! И надо быть полным дураком, чтобы взгромоздиться на оленя! Ездить на оленях экстравагантно и глупо! К тому же этому противному слащавому старику никак не пролезть в трубу — он слишком толст! А если и протиснется, то, как пить дать, измажет в саже свою дурацкую красную шубу с этими ненормальными снежинками! И у него отклеится его тупая борода!

Он снова шагнул в свою комнату и резко хлопнул дверью, а Ник и Делла еще долго в полнейшем изумлении смотрели ему вслед.

Теплое весеннее солнце уже клонилось к закату, и его по-вечернему ласковые лучи косо освещали через мутное оконное стекло темную и захламленную чердачную площадку большого старинного дома. По загаженному окурками и заплеванному полу, по стенам с отбитой штукатуркой весело плясали солнечные зайчики и колыхались призрачные тени, отбрасываемые большим тополем, тихо шелестевшим листвой у самых окон и чем-то неуловимо напоминавшим о детстве. Совсем рядом, под высокой двускатной крышей, о чем-то своем тихо ворковали голуби.

На самом краю лестничной площадки, украшенной лишь ржавой и перекошенной дверью чердака, неподвижно стоял высокий худой человек. Маленькими затяжками он курил сигарету с длинным фильтром и аккуратно сбрасывал пепел в пустой спичечный коробок. Задумавшись о чем-то, человек переступил с ноги на ногу, и под толстой рифленой подошвой его ботинка в гулкой тишине пустого парадного оглушительно хрустнули осколки бутылочного стекла, словно специально рассыпанные по всему полу. Неожиданно громкий звук взрывом адреналина отозвался в крови и вывел его из минутного оцепенения. Вздрогнув, человек осторожно потушил окурок в импровизированной пепельнице и спрятал коробок в карман. А потом тихонько расстегнул молнию на китайской кожаной куртке, скрывавшей очертания его фигуры почти до середины бедра, и вытащил из-за широкого пояса брюк пистолет, ствол которого был удлинен сантиметров на двадцать матово поблескивающей трубой глушителя. Посмотрев на часы, он удовлетворенно хмыкнул и взялся двумя пальцами за раму пистолета. Все так же аккуратно, стараясь не шуметь и придерживая пружину затвора, перезарядил оружие. Убедившись, что все сделал правильно, он снова засунул пистолет за пояс и запахнул куртку. В предстоящем деле пистолет не должен был понадобиться и был захвачен с собой лишь на крайний случай. Из глубокого кармана куртки на свет был извлечен нож — самый обыкновенный кухонный нож, какие продаются в хозяйственных магазинах, с простым, односторонней заточки, лезвием из нержавеющей стали и деревянной рукояткой на алюминиевых заклепках. Длинное лезвие ножа тупо отблескивало в полутьме подъезда, и, поставив ногу на металлическую перекладину перил, человек прямо на колене закатал нож в захваченный с собою газетный лист. Проделав все эти нехитрые манипуляции, он снова замер, словно превратился в каменную статую, и со стороны могло показаться, что даже перестал дышать. На самом же деле в глубине его души бушевали страсти, а холодные голубые глаза неотрывно фиксировали все происходящее перед домом через заранее открытое окно подъезда этажом ниже.

То, что собирался сделать сейчас этот человек, никогда и никто не способен сделать по-настоящему бесстрастно. И соверши ты хоть тысячу убийств, само по себе убийство никогда не станет для тебя обыденным делом. Штука в том, что сначала все твое существо противится этому, а потом так бывает, что приходит вкус и даже своеобразная эстетика убийства, превращающая в общем-то отвратительную и грязную работу в своего рода искусство и увлекательную охоту со своими тонкостями и даже азартом.

Человек не был новичком в своем деле, и сейчас, стоя в полутемном подъезде в ожидании жертвы, он искал в себе знакомое волнующее чувство, до предела взводящее нервную систему и обостряющее все органы его восприятия. И чувство это пришло! Словно холодная волна откуда-то снизу прошла по позвоночнику и леденящей вспышкой ударила в мозг. Мир вдруг стал простым и понятным, как первобытные джунгли, в которых не было места ни глупым заповедям, ни убогой морали. И вместе с этой волной откуда-то с самого дна его души поднялась и заполнила все его существо без остатка какая-то властная темная сила, от одного присутствия которой всего его охватила странная смесь восторга и чего-то еще, очень смахивающего на ужас.

В прямоугольном прицеле окна появился наконец невысокий холеный человек в добротном летнем плаще и с дорогим кожаным портфелем в правой руке. Неторопливой походкой уверенного в себе человека он приближался к подъезду, а из темноты каждое его движение отслеживала пара глаз, принявших странно отсутствующее выражение.

Охотник аккуратно и тихо, по-индейски ступая с пятки на носок, стал медленно спускаться по лестничному маршу, мысленно прикидывая точку вероятной встречи с жертвой. В левой, слегка согнутой в локте и расслабленной руке он держал свернутую трубкой газету, в которой по-змеиному пряталось узкое лезвие длинного ножа...

Двумя этажами ниже он замедлил свой спуск и почти остановился, вслушиваясь и контролируя шаги поднимающегося по лестнице человека. А потом, повинуясь безотчетному инстинкту и действуя как автомат, сделал несколько быстрых шагов, перепрыгивая сразу через две ступеньки, и повернул, почти нос к носу столкнувшись с тем, кого он прождал здесь уже полтора часа.

Подавшись назад и влево, словно собираясь его пропустить, Охотник слегка отвел согнутую правую руку и, резко повернувшись всем корпусом, коротко ударил жертву в лицо твердым, как дерево, локтем, затянутым в коричневую гладкую кожу. Жесткий удар парализовал маленького человека, и его голова дернулась, как у тряпичной куклы, а поблескивающий никелированными замками портфель выпал из безвольной руки и грузно плюхнулся на бетонные ступеньки. Не давая ему опомниться, Охотник резко ткнул человека в правый бок зажатой в руке газетой. Бумажная трубка смялась, выпуская хищное лезвие ножа, которое лишь слегка задержалось на ткани модного плаща и, легко пробив кожу и мышцы, глубоко вошло в печень жертвы.

Маленький человек издал всхлипывающий звук и, согнувшись от удара, обеими руками судорожно вцепился в руку убийцы. А тот, с силой нажав книзу на рукоятку ножа, резко крутанул им в теле жертвы и выдернул лезвие.

Через мгновение Охотник быстрыми прыжками уже поднимался наверх. Под мышкой он сжимал портфель, где лежали часы убитого, бумажник и окровавленный нож в газете.

Обитая рыжими от ржавчины листами железа скрипучая дверь чердака закрылась за ним и словно сразу же отгородила от случившегося. Здесь стояла тишина и пыльная тьма, прорезаемая местами яркими столбами солнечного света, проникающего сюда через прорехи в черепичной крыше. Охотник перевел дыхание и положил портфель в специально для этого припасенный большой пластиковый пакет; бросил туда же и тряпку, которой наскоро оттер окровавленную руку. На ходу, быстро и почти бесшумно пробираясь в полутьме среди нагромождения деревянных балок, он хладнокровно просчитывал заранее подготовленные пути отхода. Не прошло и двух минут, как он спокойно вышел из подъезда на противоположной стороне дома и смешался с толпой, сновавшей по оживленной в эти часы улице. А еще через полчаса он сидел на берегу широкой и глубокой в этих местах реки и, не торопясь, разглядывал содержимое пузатого портфеля убитого им человека. Бутылка хорошего коньяка и несколько плиток дорогого швейцарского шоколада перекочевали в объемистые карманы его куртки. Туда же отправилась толстая пачка банкнотов из красивого бумажника с металлическим лейблом какой-то заграничной фирмы. Часы известной марки; стоившие немалых денег, он без сожаления забросил далеко в воду. И так же поступил с портфелем, без интереса пролистав лежавшие там документы в тисненых кожаных папках и набив его для верности галькой.

Ему достаточно заплатили за эту «охоту», и он был слишком искушен, чтобы не рисковать, оставляя себе опасные сувениры на память. Ил на дне глубокой реки быстро затянет их и навсегда упрячет от следствия истинные мотивы убийства.

Он посидел еще немного, наслаждаясь свежестью прохладного весеннего вечера и прислушиваясь к собственным ощущениям. Внутри было спокойно и пусто, лишь легкая усталость напоминала о напряжении последних часов да где-то на самом дне его души маленьким черным комочком притаилось зло. Ему было даже немножко жаль маленького человечка, оставшегося лежать на холодном бетоне в луже собственной крови, но все это было уже так далеко в прошлом...

К полудню пляж почти опустел. Августовское солнце, еще только утром радовавшее мир своими ласковыми теплыми лучами, вошло в зенит и нещадно пекло, яркими бликами отражаясь от гладкой поверхности воды и обкатанных морем камней, которыми был усеян весь берег. Голубая веранда с щелястой дощатой крышей на высоких металлических столбах спрятала от полуденного зноя самых стойких любителей пляжного отдыха, не желающих пропустить и часа драгоценного курортного времени и скучающих теперь в ее спасительной полосатой тени.

По опустевшему пляжу гордо расхаживала бесстрашная чайка и, косясь на людей черными бусинками блестящих глаз, выискивала что-то своим длинным клювом среди голышей и раскаленного солнцем песка. Пытаясь выковырнуть из-под большого тяжелого камня остатки чьей-то утренней снеди, чайка вздрогнула от звуков громкого голоса, взмахнула белоснежными крыльями и отскочила от своей добычи. Но тут же парой быстрых прыжков вернулась и продолжила свое увлекательное занятие. Сидящие под близкой верандой люди не обращали на птицу решительно никакого внимания, продолжая заниматься непонятными ей человеческими делами, и лишь маленький светловолосый мальчик грустно смотрел на чайку синими, как море, глазами, наполненными недетской тоской.

Плотный, невысокого роста мужчина, с красным от возбуждения одутловатым лицом и уже намечающимся брюшком, нервно жестикулируя руками, громко и зло выговаривал совершенно, казалось, не слушавшему его малышу:

— Тебе не ясно было сказано?! Купаться пойдешь, когда я тебе разрешу! И зачем только я взял тебя с собой?! Сидел бы с матерью дома! — Свои слова он подкреплял увесистыми затрещинами, от которых мальчик даже не пытался закрыться, сжимаясь в комок и боясь сдвинуться с места.

— На сегодня ты наказан! Сиди здесь и только попробуй мне еще куда-нибудь деться, я с тебя вообще тогда шкуру спущу! — Напоследок мужчина отвесил мальчику, так и не проронившему ни звука, еще одну оплеуху и, очень довольный собой, направился к сидящей неподалеку компании, со стороны которой раздавался заливистый женский смех и громкие веселые голоса.

За этой сценой наблюдал сухой и прямой как жердь высокий старик с белыми, словно снег, волосами и короткой, аккуратно остриженной седой бородой. Слегка прихрамывая, он подошел к малышу, забившемуся в угол у штабеля старых растрескавшихся лежаков. Тот сидел прямо на песке и понуро смотрел себе под ноги. Старик опустился на корточки, ласково погладил мальчика по голове морщинистой сухой рукой и пристально посмотрел в яркосиние, залитые слезами глаза.

— Не плачь! Совсем скоро ты вырастешь и станешь очень сильным. Тогда уже никто не сможет тебя обидеть! А отец твой просто глуп! Ты не держи на него зла. Он не понимает, какой у него сын! Ведь это же твой отец, да? — старик бросил взгляд холодных глаз в сторону ушедшего мужчины.

— Да, — тихо ответил мальчик и опасливо покосился в сторону веселившейся компании.

— Ты не бойся! Никогда и ничего не бойся! В жизни бояться следует только одного — самого страха! Потом ты это поймешь, а пока... — старик, внимательно осмотревшись вокруг, незаметно подобрал на песке небольшой камешек и протянул его малышу, — пока возьми вот это! И когда тебе будет совсем плохо, сожми его в руке и попроси помощи. Тебе обязательно помогут! — Он мягко вложил нагретый солнцем камешек в ладонь мальчугана и обеими руками сжал его тонкие детские пальцы.

— Кто поможет?! — удивленно спросил мальчик. Он не заметил, откуда взял камень старик, и с интересом разглядывал матово блестящую черную поверхность.

— А это ведь совсем не важно, не так ли? Ведь тот, кто тебе помогает, уже твой друг! Разве не так?!

— Наверное, — все также односложно ответил мальчик. На его глазах уже высохли слезы, и он очень внимательно посмотрел в лицо старику...

Над тихой рекой, в которой грустно отражались равнодушно плывущие по небу облака, быстро сгущались сумерки. По медленно струящейся воде пошли легкие круги, и прохладный ветер, ласково зашелестевший укутывающим берег высоким камышом, заставил Охотника поднять воротник и запахнуть отвороты легкой куртки. Первый комар, разбуженный уходящим в закат солнцем, тонко пища, закружился, выискивая, и деловито уселся на туго обтянутое тканью колено. Охотник внимательно посмотрел на комара, дождался, когда тот поудобнее усядется и глубоко всадит под кожу свое длинное тонкое жало, а потом коротким и точным движением коснулся хрупкого тельца раскаленным концом дымящейся в его руке сигареты. Сделав еще одну короткую затяжку, он щелчком забросил окурок далеко в воду, проследил, как падающей звездой пролетел он в темно-серой мгле, окутавшей землю, и встал с замшелого толстого бревна, кем-то принесенного сюда из чернеющего вдалеке леса.

На порожке своего потрепанного, канареечного зеленого цвета «жигуля» сидел напарник убийцы, Валет. Его безмятежное круглое лицо не выражало никаких эмоций, и он равнодушно, как корова, жевал толстый бутерброд, изготовленный из целого батона, запивая его минеральной водой прямо из большой пластиковой бутылки. Крошки хлеба сыпались на его новенький спортивный костюм, и, не прерывая своего увлекательного занятия, Валет смахивал их в придорожную пыль, заодно разгоняя вылетевшую на ночную охоту мошку.

— Давай, поехали! Заскочим к тебе на часок, помянем упокоившегося раба божьего. Как бишь его?! А, нуда, Алексея! Кстати, чего это там у тебя с мотором? — Охотник уселся на переднее сиденье машины и, по-хозяйски включив автомагнитолу, принялся крутить ручку настройки приемника.

— Да бендикс что-то барахлит, будь он неладен! Надо заскочить как-нибудь в мастерскую и посмотреть. Еще откажет в неподходящий момент! — Валет воткнул ключ в замок зажигания и затарахтел стартером.

— На свалку тебе надо заскочить с твоей «Антилопой Гну»! Что ты крохоборствуешь, на похороны себе копишь? — Охотник холодно посмотрел на поперхнувшегося остатками бутерброда водителя и, коротко ткнув негнущимся пальцем в клавишу, выключил радио, из которого неслись какие-то хриплые завывания и треск радиопомех.

— Тьфу, тьфу, тьфу! Ну у тебя и шутки! — Валет покосился на спокойно сидящего напарника и, выжав сцепление, выехал на автостраду.

— А ты у нас еще и суеверный! — наконец оборвал тягостное молчание Охотник. — Ладно! Я тут съезжу отдохну пару недель, а тебе надо будет кое-чем заняться. Во-первых, смени этот драндулет на что-нибудь поприличнее! «Девятку», что ли, возьми какую, неприметненькую. А во-вторых, поройся в базах, покатайся по городу и найди мне человечка! Так, чтобы он водилой был на каком-нибудь грузовике. «Урал» там, «МАЗ», подбери, в общем, чтобы помощнее. И главное — он, водила этот, должен судимость иметь, хотя бы условную! И быть одного со мной роста и комплекции. Ну, хотя бы приблизительно. Все понял?! — Охотник, сузив глаза, посмотрел на приятеля.

— Что за заказы такие странные?! Маскарад, что ли, будем устраивать? — Валет внимательно вглядывался в светящиеся далеко впереди габаритные огни.

— Узнаешь все в свое время! Тема будет интересная... и денежная! Да смотри, не спались там с этими поисками! Аккуратненько, со стороны все срисуй, в контакты не входи.

— Сделаем! В лучшем виде! — Валет улыбнулся, сверкнув фиксой тусклого желтого цвета...

Покрытые унылым голубым кафелем холодные стены прозекторской, казалось, навсегда впитали в себя приторно-сладкий, въедливый запах тления, который не могла заглушить даже вонь формалина, исходившая от расставленных по стеклянным шкафам банок с препаратами. В секционной городского морга стояла типичная для этих мест гулкая тишина, лишь изредка разрываемая резким стуком хирургического инструмента, небрежно брошенного на металл стола санитаром в новеньком белоснежном халате и темно-сером клеенчатом фартуке.

Мертвенный белый свет ртутных ламп ярко заливал лишенное теней восковое лицо лежащего на оцинкованном столе трупа с заострившимся, уставленным в потолок носом и темными, запавшими внутрь провалами плотно зажмуренных глаз.

Бесстрастный и привыкший к виду смерти санитар, с дымящейся сигаретой, прилепившейся в уголке безразличного рта, толстой кривой иглой набрасывал широкие грубые стежки, стягивая суровой ниткой распоротую грудину мертвеца, безвольно дергающего при каждом движении иглы свесившейся со стола желтой рукой. И тошнотворная эта картина невольно наводила на мысли о весьма далеком от печальной торжественности конце.

Суровый на вид пожилой судмедэксперт, опираясь рукой на стол и не обращая ни малейшего внимания на лежащее прямо у него за спиной мертвое тело, спокойным и лишенным всяких эмоций голосом докладывал результаты вскрытия следователю по особо важным делам, полчаса назад прибывшему в отделение:

— Всего зафиксированы две точки приложения травмирующей силы. Первая — удар твердым тупым предметом в область левой височной кости. Не повлек за собой вреда здоровью и не находится в прямой связи с последовавшим летальным исходом. И вторая — глубокое проникающее ранение в область живота справа. Нанесено колюще-режущим клинковым оружием с одной режущей кромкой, скорее всего, самым обычным кухонным ножом с длиной лезвия не менее двадцати сантиметров. Повлек за собой смерть потерпевшего от массивной кровопотери и острого травматического шока. Повреждения нанесены приблизительно между восемнадцатью тридцатью и девятнадцатью часами. То есть где-то за час до смерти, которая наступила в отделении реанимации. В сознание он не приходил. По всей вероятности, его сначала оглушили ударом по голове, а уж потом ножом...

— У него были шансы выжить после такого ранения, если бы помощь подоспела быстрее? — Отдуваясь и промокая платком вспотевший лоб, толстый следак бросил напряженный взгляд на покойника.

— Нет! Били наверняка, если вы это имеете в виду. Повреждены средняя и верхняя доли печени, пробита правая почка... Внутри все искромсано ножом. Не мог он ни выжить, ни даже в сознании пребывать после такого удара.

— Как по-вашему, профессионал бил?

— Вполне возможно, Иван Андреевич! Видите ли, обычно умысел на убийство связывают с поражением таких важных органов, как сердце или головной мозг. Но на фронтальной поверхности человеческого тела где-то около восьми — десяти процентов составляют так называемые убойные места, повреждение которых влечет за собой смерть с очень высокой, почти стопроцентной вероятностью. Скажем, повреждение бедренной артерии или печени, как в данном случае. Вы полагаете, что имело место заказное убийство?

— У потерпевшего пропали ценные вещи и портфель с документами, а возможно, и деньгами. Но это могло быть сделано для отвода глаз и создания ложной версии о нападении с целью ограбления. Пару месяцев назад уже было нечто подобное. Директору крупной сети магазинов проломили голову арматурным прутом, когда он выгуливал свою собаку. Ее, между прочим, тоже убили — сломали позвоночник. И никто ничего не видел, никаких следов, как и сейчас. Дело до сих пор висит глухарем на отделе, и перспектива у него... — следователь покрутил в воздухе указательным пальцем, — перспектива у него — ноль!

— Полагаете, киллер у нас завелся? Этот-то покойничек тоже не из простых смертных будет...

— Похоже на то... Не часто у нас режут в подъездах зампредседателей банков! Дела решили объединить, как бы неофициально. Вот только что это даст?! Концов никаких, и убитые, как это ни странно, даже не были между собой знакомы. В таком-то городе, как наш...

Сквозь густо разросшиеся, увешанные созревающими гроздьями ветви виноградной лозы, заплетавшие решетчатую крышу открытой террасы, почти не пробивались жаркие лучи полуденного солнца. А со стороны моря, бескрайней синевой раскинувшегося у самых ступеней ресторана, ласково веяло свежестью легкого ветерка и доносились радостные голоса ребятни, плещущейся в теплой воде. Несмотря на обилие приезжих в самый разгар курортного сезона, здесь было тихо и спокойно, чему в немалой степени способствовали слава одного из самых дорогих мест округи и действительно очень высокие цены в прейскуранте. Здесь как будто навсегда застыло тихое и спокойное счастье, и даже музыка, обычно навязчиво гремящая в подобных местах, мягко струилась из больших акустических колонок и дополняла ощущение комфорта и почти домашнего уюта.

Отлично вышколенный официант, одетый в стилизованную морскую форму, подобострастно поклонился, приняв заказ у молодой пары, расположившейся за угловым столиком, и быстрыми легкими шагами умчался по своим делам. Отсюда, с террасы, открывался отличный вид как на море, с белыми точками парусов на горизонте, так и на внутренний зал ресторана, мягко освещенный светильниками в глубоких боковых нишах.

— Как здесь здорово! — стройная симпатичная брюнетка лет двадцати пяти, с точеной фигуркой, словно вылепленной рукой великого мастера, с большим интересом разглядывала оригинальное убранство зала, детали которого были сплошьшосвящены морской тематике и состояли из якорей, корабельных рынд и каких-то сложных морских узлов, тут и там развешанных по стенам. — И почему это мы раньше сюда не заходили?! — Она весело посмотрела на спутника большими карими глазами, в темной глубине которых плясали озорные чертики.

— Все когда-то происходит впервые. А в мире еще очень много прекрасных мест, и в каждом из них мы обязательно побываем! — с улыбкой ответил ей высокий худощавый парень с четкими чертами волевого лица и крепкими жилистыми руками, на которых так и играли, перемещаясь под тонким загаром кожи, упругие канаты хорошо тренированных мышц.

— Ты обещаешь?! — игриво спросила девушка. Она кокетливо повела хрупкими плечами, просвечивающими сквозь тонкую ткань, и внимательно всмотрелась в его лучившиеся счастьем глаза, как будто вобравшие в себя всю синь безбрежной морской дали и бесконечного неба над головой.

— Обещаю! — неожиданно твердо и очень серьезно сказал парень. — И вот тебе маленький сувенир в знак этого! — Он достал из кармана маленькую коробочку черного бархата и осторожно положил ее на самый краешек стола перед девушкой.

— Ой, какая прелесть! — воскликнула девушка, когда на атласной подушечке футляра брызнул всеми цветами радуги в ярком свете дня крупный бриллиант. Отлично ограненный, не менее половины карата камень украшал прекрасное кольцо явно редкой и очень тонкой работы.

— Андрей, но ведь это, наверное, невероятно дорого стоит! — Лицо девушки все светилось от счастья, зардевшись румянцем от возбуждения и радости.

— Эх, Леночка, да это такая безделица в сравнении с твоей красотой! Поверь, ты достойна гораздо лучшей оправы! — Парень, улыбаясь, смотрел, как девушка примеряет кольцо. — Нам на работе премию выдали. Вот я и решил, что пора нам помолвиться...

— Так это мы с тобой помолвку так отмечаем! Как романтично! Вот только не знаю точно, но, по-моему, на помолвке должны присутствовать родители и друзья... — девушка хитро улыбнулась.

— Ну, во-первых, у меня нет родителей.

— Прости, я не хотела!

— Ничего. А во-вторых, мне кажется, нам для этого никто и не нужен! Потому что, если ты скажешь «да», я тебе и так поверю, без всяких свидетелей. Так «да»?!

— Ты же знаешь.

Их беседу прервал официант, почтительно склонившийся у столика с бутылкой дорогого французского вина. Он плеснул немного золотистой, искрящейся жидкости на самое дно бокалов, посоветовал одобрить предложенный выбор и замер, приняв на редкость гордый и независимый вид.

Отпив глоток вина из высокого, поблескивающего полированным хрусталем бокала, Андрей вдруг замер, и глаза его, только что буквально светившиеся от счастья, приобрели какое-то странное, чужое и незнакомое Лене выражение. Она проследила за его взглядом и увидела вошедшего в ресторан невысокого плотного мужчину, одетого, несмотря на жару, в светлую пиджачную пару и при галстуке.

Мазнув по залу равнодушным взглядом, мужчина прошел в глубь ресторана к установленной там барной стойке, купил себе что-то, расплатился с барменом одной бумажкой и, не взяв сдачи, бодрой походкой вышел из ресторана.

— Это твой знакомый? — обернулась она к Андрею, лицо которого уже приобрело прежнее выражение, а глаза улыбались девушке.

— Да нет, просто показалось...

— Иногда в тебе проскакивает что-то такое... Не знаю, как это объяснить. Что-то настораживающее. — Девушка задумалась, а потом улыбнулась: — Ты такой весь из себя загадочный! Кстати, загадочный ты мой, ты обещал мне рассказать про камень!

— Какой еще камень?! — недоуменно протянул Андрей.

— Не притворяйся! Тот самый камень, что ты все время с собой таскаешь. Покажи его, ведь он у тебя с собой!

Андрей достал из часового кармана брюк маленький кожаный мешочек, сшитый по типу кисета и с завязками из той же потертой и порыжевшей тонкой замши. На стол выпал маленький и острый, не более пяти сантиметров в длину, осколок черного камня и жирно блеснул в луче солнца гладкой поверхностью отполированной грани.

— Какой-то минерал, типа гранита или базальта... Не очень в этом разбираюсь. И по-моему, это осколок от чего-то. Смотри, тут две грани сходятся под прямым углом. Так почему ты его всегда с собой носишь? Что это, какой-то амулет на счастье?

— Это... — Андрей замолчал ненадолго и глубоко задумался, но, почувствовав легкое прикосновение девичьей руки, вздрогнул и посмотрел на девушку. В его взгляде, уже второй раз за этот день, она уловила какое-то странное незнакомое выражение.

— Так что это за камень? — повторила Лена, уже жалея, что затронула эту тему.

— Да... что-то вроде того. Талисман. Когда-то очень давно один человек мне его подарил. Он мне очень помог... — задумчиво ответил Андрей, вглядываясь в далекую полоску горизонта.

— Кто помог, человек или камень?

— Ты знаешь, на самом деле это совсем не простой вопрос! И я не уверен, что смогу тебе на него ответить. Кстати, это тоже случилось на море, когда я был еще совсем маленький! С тех пор он всегда со мной.

— Слушай! Но ведь ты же уже давно не маленький! Неужели ты веришь в подобные вещи?!

— А почему нет?! Мир вовсе не так прост, каким он нам кажется, и все в нем взаимосвязано. А потом... Потом мне всегда везет, когда он со мной. Вот, тебя, например, встретил! — Андрей наконец улыбнулся и ласково посмотрел на девушку.

— Ну, уж тут-то он точно ни при чем! Когда мы с тобой встретились, у тебя его никак не могло быть с собой! — девушка шутливо шлепнула его по затылку.

— С чего это ты взяла, что не могло быть?! — удивленно спросил Андрей.

— Да с того, что, когда мы с тобой познакомились, ты был в одних плавках! Ага?! Что скажешь?

— Ничего не скажу... Ладно, давай эту тему оставим, не хочется сегодня об этом говорить.

Щелкнув никелированной зажигалкой, Андрей прикурил и выпустил в потолок тонкую струйку голубоватого дыма.

— Знаешь, англичане говорят: «у каждого человека свой скелет в шкафу». Ну, это в том плане, что каждый сходит с ума по-своему. Наверное, это просто мой скелет... — Андрей аккуратно положил камешек в кожаный мешочек и спрятал его в карман. — Скоро мне предстоит одна работа, за которую обещали неплохо заплатить. Можно будет купить квартиру побольше или домик где-нибудь за городом. Ты что бы хотела?

— Домик, конечно, лучше! А что это за работа такая, за которую так здорово платят?

— Что за работа? — Андрей вдруг сделал страшные глаза и, нагнувшись почти к самому лицу девушки, зловещим шепотом произнес: — Наемное убийство!

А потом улыбнулся и, ласково поцеловав Лену в щеку, сказал:

— Шучу! На фирме у нас готовится важная сделка, в подготовке которой я принимал участие. Дня на три придется уехать по делам. Скучать будешь?

— Буду, конечно. — Лена прижалась лицом к его плечу и прошептала: — Тоже мне... Убийца наемный! А когда прошлым летом собаку машиной сбил, так чуть не плакал и с неделю по ветеринарам мотался. Да ты мухи не обидишь!

Укрывшись с головой толстым ватным одеялом, мальчик словно пытался спрятаться от всей злобы и жестокости мира и тихо плакал, не будучи в силах сдержать душившие его слезы. Все его маленькое щуплое тельце сотрясали судорожные припадки нервной дрожи, а из горла непроизвольно вырывались всхлипывания и сдавленные, приглушенные стоны. Отсюда, из спасительной темноты детской комнаты, из-за плотно закрытой двери ему было хорошо слышно, как ругаются на кухне мать с отцом, под грохот посуды и аккомпанемент вечно что-то бубнящего и никогда не выключающегося приемника.

— За что ты его опять избил?! Он же ни в чем не виноват! Что ты делаешь, в самом деле?! Иди хотя бы извинись перед ребенком! — чуть не плача, кричала мать сорванным от волнения голосом.

— Еще чего не хватало, чтобы я извинялся перед этим щенком! А за что?! Да не за то цыган бил цыганенка, что молоко разлил, а чтобы не разливал! — как всегда громко и никого не стесняясь, отвечал отец, никогда в жизни не признававший своей неправоты.

— Ты что, хочешь, чтобы он зверем вырос?!

— А если и вырастет — хорошо! Мужчина должен быть жестоким!

Поскуливая, как побитый щенок, и дрожа всем телом, мальчик еще долго пытался успокоиться и согреться, свернувшись в клубок и подтянув к подбородку острые худые коленки. В плотно зажатом кулачке он крепко держал талисман, и острые грани холодного камня глубоко врезались в тонкие пальцы. Камешек в руке постепенно теплел, и понемногу согрелся и мальчик. А потом пришел спасительный сон.

Только это был какой-то очень странный сон! Проваливаясь в его темноту, мальчик внезапно как будто остановился на полпути и завис в плотной темной мгле, в которую извне еще продолжали доноситься сильно приглушенные звуки реальности, словно погруженной в толстую мягкую вату.

Тьма вокруг него постепенно рассеялась, и мальчику открылась странная и пугающая картина. Он стоял посреди совершенно пустой равнины, покрытой лишь пучками сухой колючей травы да торчащими тут и там из растрескавшейся земли мертвыми кривыми деревьями. И над всем этим унылым пейзажем, заливая его зеленовато-синим безжизненным светом, кошмарным призраком висело холодное черное Солнце.

Буквально в нескольких шагах от мальчика, черным прямоугольником на серой земле, зиял глубокий провал, до жути напоминавший могилу. Мальчик робко подошел к самому краю ямы и осторожно заглянул в ее пугающий зев, из которого на него пахнуло свежевырытой землей и промозглой, продирающей до костей сыростью. А потом, неожиданно для самого себя и словно повинуясь какому-то внезапному импульсу, громко закричал в темноту, выкликая какое-то незнакомое гортанное имя.

Вздрогнув от звуков собственного голоса, странно отозвавшегося в абсолютной тишине этого мертвого мира, мальчик затих и пугливо осмотрелся по сторонам. Все так же недвижно стояли вокруг, растопырив колючие безлистые ветви, корявые низкорослые деревья. И тогда он, зажмурившись, крикнул во тьму изо всех своих сил.

В мрачной глубине провала, на фоне его, казалось, совершенно непроницаемой тьмы, появилось какое-то нереально черное пятно неопределенной формы. Оно пульсировало, медленно перемещалось и все время меняло свои очертания, и всей своей кожей, вмиг покрывшейся мурашками ужаса, мальчик почувствовал приближение. Кого — он не знал и сам, но точно знал, ощущал всем своим маленьким существом, что в мире нет и не может быть никого страшнее того, кто сейчас появится здесь по его зову. И еще... На фоне дикого ужаса, охватившего всю его душу и дыбом поднявшего волосы на голове, он совершенно неожиданно ощутил дикий, небывалый восторг. Мальчик вдруг совершенно отчетливо понял, что тот, кого он так отчаянно звал из этой кромешной тьмы, и есть его единственный и самый преданный друг, который уже никогда и никому не даст его в обиду. Который отомстит всем и за все... Черная мгла, колыхаясь как живая, уже совсем почти поднялась из ямы, и на краю ее начала клубиться какая-то темная дымка, напоминающая плотный густой туман. И тут, раздираемый противоречивыми чувствами, мальчик проснулся, снова очутившись в своей постели. Но это был уже совсем другой мальчик. Страх и боль ушли навсегда, и в самой глубине его светящейся от восторга души маленьким черным комочком свернулось нечто, принесенное с собой из странного сна...

Крупная по местным меркам, одна из самых богатых в городе оптово-закупочная компания «Гермес» занимала целый этаж в большом, недавно построенном здании, почти целиком отданном под офисы различных коммерческих структур. В без малого двух десятках уютных кабинетов располагались ее службы, многочисленные сотрудники которых обеспечивали бесперебойную работу фирмы. А у центрального входа в здание, словно на выставке шикарного автосалона, стояли припаркованные в ряд новенькие иномарки; вдоль них гордо вышагивал здоровенный битюг-охранник с черной резиновой палкой в крепкой руке и рацией, прицепленной к поясному ремню.

Хищная черная «БМВ», лоснящаяся полированными дутыми боками, медленно проехала мимо забитой машинами стоянки и свернула за угол здания. Здесь, на узенькой боковой улочке, было безлюдно и тихо. Лишь две старушки о чем-то судачили в глубине большого двора да сонные голуби бестолково бродили по разогретому солнцем асфальту. Необычная для начала лета в этих местах погода разогнала горожан по дачам, и улицы вымерли, словно придавленные жарой. Пожухла и высохла трава на газонах, и печальные стояли деревья с опаленной солнцем, пожелтевшей листвой.

Дверь иномарки мягко распахнулась и выпустила из прохлады кондиционированного салона невысокого мужчину средних лет, в белой рубашке с галстуком, в дорогих, с золоченой оправой очках на совершенно неприметном лице.

— Жди здесь, я скоро буду! — негромко сказал он водителю автомашины; затем, быстрыми шагами перейдя неширокую улицу, легко взбежал по ступеням центрального входа и кивнул закамуфлированному амбалу с дубинкой, который при его появлении вытянулся во фрунт.

В просторной и светлой приемной коммерческого предприятия «Гермес» было тихо. За полированным столом, с установленными на нем мощным компьютером, факсом и черным ящиком многоканального телефона, сидела молоденькая секретарша и старательно, высунув язык и смотрясь в маленькое круглое зеркальце, подводила глаза.

— Привет скромным труженикам канцелярии! Все красоту наводишь? — Мужчина в рубашке с галстуком по-хозяйски вошел в приемную и с ходу направился к обитой черной кожей двери с выгравированной красивой табличкой: «Генеральный директор Ступаков Н. А.».

— Саныч у себя? — бросил он на ходу секретарше.

— Добрый день, Александр Петрович! Николай Александрович вас ждет... — Секретарша огорченно сморщила носик и добавила: — Что-то с утра не в духе...

Николай Александрович, или просто Саныч, как его привыкли звать многочисленные друзья и приятели, встал из-за стола и, радушно улыбаясь, шагнул навстречу вошедшему:

— Саша! Здорово, дружище! А я тебя тут уже часа полтора поджидаю!

— Прости, не успел ко времени! Застрял на мосту в пробке, авария какая-то там. Ну, рассказывай, как съездил, как отдохнул?! — Александр Петрович, дружески обнявшись с Санычем, уселся в глубокое мягкое кресло и, расслабив узел душившего его галстука, расстегнул ворот рубашки.

— Да ничего съездил... Так, развеялся немного. Отдыхать-то особо некогда! Ты что будешь, виски, коньяк? — Саныч распахнул дверцу бара, замаскированного под книжные полки, и в кабинете прозвучал мелодичный звон колокольчиков.

— Если можно, то просто минералочки холодной. Уф, и жара же сегодня! И ведь это только начало лета!

— Ниночка, принеси нам, пожалуйста, холодненького нарзана и... кофе еще, наверное! — Саныч щелкнул клавишей селектора и вопросительно посмотрел на Александра Петровича, внимательно изучавшего бронзовую статуэтку какого-то пузатого восточного божка, примостившуюся на столе между компьютером и изящным письменным прибором из натурального малахита.

— Из Таиланда в прошлом году привез... Говорят, приносит счастье, — проследив взгляд гостя, сказал Саныч. — Ладно, хотел поговорить с тобой об одном важном деле! Помнишь, ты мне как-то рассказывал о своем товарище из Москвы? Ну, том самом, который «все может». — Саныч внимательно посмотрел на Александра Петровича умными проницательными глазами.

— Что, проблемы? — коротко спросил тот, не отрывая взгляда от блудливой физиономии божка.

— Есть немного! Надо срочно организовать крупный кредит. На короткое время, месяца на три-четыре. Наши здесь не потянут, а тема вкусная, упускать не хочется!

— Ты мне бумажки все подготовь, попробую поговорить. — Александр Петрович ненадолго замолчал, а потом осторожно спросил: — Как у тебя дела на личном фронте? Я слышал, что с Ириной вы расходитесь?

— Уже, считай, разошлись! Вернее, я ее выгнал, стерву. Развод пока еще не оформили... Такой тяжелый период сейчас, тут еще эта сука! Даже говорить об этом не хочется... — Саныч в сердцах бросил на стол позолоченную зажигалку, которую нервно крутил в руке все это время.

— Я не только твоя безопасность, я твой друг! И я тебе сразу же говорил — не твоя она женщина! У нее же по рублю в каждом глазу! Эх, да ты разве послушаешь кого?!

— Представляешь?! Подружка ее, такая же бл..., как она, что мне рассказала! К колдуну какому-то эта стерва ездила, сглазить меня хотела! Нет, ты видел еще где-нибудь такую дуру?!

— Бабы все дуры, Саныч! Даже самые умные из них и те по гороскопам живут да по хиромантиям всяким жизнь пытаются строить! — Александр Петрович улыбнулся и тихонько щелкнул по бронзовой голове божка, заставив его согласно закивать...

В свои двадцать с небольшим лет Ирочка уже давно имела все то, о чем еще только могли мечтать ее многочисленные сверстницы, оставшиеся коротать свой век в далекой провинции, где прошли ее детство и юность. Приехав поступать в престижный столичный вуз и с треском провалив вступительные экзамены, Ирочка не отчаялась, а устроилась секретарем в небольшую фирмочку и стала потихоньку обрастать нужными знакомствами и связями, готовясь к иной, гораздо более достойной жизни.

Возможно, она так и выстукивала бы наманикюренными пальчиками скучные договоры, инструкции сотрудникам и прочую дребедень, просиживая за компьютером в уютном кабинетике с девяти до пяти, если бы не случай. Случай и, конечно же, ее немалые личные достоинства в виде длинных и стройных ног, больших мечтательных глаз на кукольно-смазливом личике и, конечно же, высокой, неизменно притягивающей мужские взгляды груди!

А произошло вот что! Маленькую и никому доселе не известную фирму, в которой она подвизалась в качестве секретаря-референта, неожиданно осчастливил своим визитом один из самых богатых и влиятельных предпринимателей города, генеральный директор и совладелец крупной оптово-закупочной компании Николай Александрович Ступаков.

Шеф Ирочки, не пожелавший упустить шанс сблизиться со столь крупной фигурой, решил устроить по этому случаю банкет в загородном ресторане. И, разумеется, пригласил туда Ирочку, которая как раз и нужна была шефу для таких именно случаев.

Ирочка старательно строила глазки новому знакомому патрона, внимательно вслушивалась в его в общем-то скучные рассказы и совершенно неожиданно для себя охмурила гостя. Прошло совсем немного времени, и после обязательного периода романтических встреч и совместных поездок на курорты, Николай Александрович, разошедшийся к тому времени с женой и оставивший ей двух детей и огромную квартиру, наконец предложил Ирочке выйти за него замуж. Так Ирочка стала светской львицей и хозяйкой в большом трехэтажном особняке, выстроенном по специальному проекту в самом престижном районе и обставленном по последнему слову. Она привыкла разъезжать по городу, ловя восхищенные взгляды, на новенькой спортивной «Мазде» и регулярно посещать личного парикмахера и косметолога. В самых дорогих бутиках Ирочка стала уважаемой и желанной клиенткой, оставляла там суммы со многими нулями и набивала шкафы в особняке целыми коллекциями модных нарядов. Словом, все было просто здорово, и будущее виделось Ирочке лишь в самых радужных красках, пока однажды жизнь не дала трещину.

Все началось с того, что Николай Александрович, очень желавший детей от новой супруги, повел ее к врачу, и тот сообщил, что Ирочка никогда не сможет иметь ребенка. Виной тому был аборт, который ей пришлось сделать в далекой юности, залетев от прыщавого юнца, бывшего одноклассника. Николай Александрович вложил немало средств в лечение Ирочки, возил ее за границу на воды, но все было тщетно. Между супругами словно кошка пробежала. И тут черт дернул Ирочку завести себе бойфренда!

Молодой и спортивный, не в пример Николаю Александровичу, Артур словно сошел со страничек модного глянцевого журнала. Конечно, у него не было денег, но тело! Покрытое бронзовым загаром мускулистое тело молодого Аполлона пробудило в Ирочке желание, с которым она совершенно не могла совладать. И их встречи, которые обставлялись по всем правилам конспирации, становились все чаще и продолжительнее.

Развязка наступила неожиданно и когда ее никто не ждал. Словно в классическом анекдоте, Николай Александрович раньше времени вернулся из командировки и отчего-то поехал не домой, в вышеупомянутый шикарный особняк, высившийся над шелестевшей молодой листвой березовой рощей, и даже не в офис компании, где мог пропадать сутками. Николай Александрович, словно ведомый все тем же чертом, приехал прямиком на загородную дачу, где еще нежились на широкой и мягкой постели Ирочка и ее прекрасный возлюбленный.

Удар судьбы был силен! Схлопотав по морде, Артур, словно позабыв о своих великолепных бицепсах, трусливо убежал вон, не забыв прихватить в охапку свои шмотки и оставив ее один на один с разъяренным мужем и двумя холодно наблюдавшими за этой сценой охранниками.

— Все, мразь, чтобы и духу твоего здесь не было! Завтра же подам на развод и можешь катиться ко всем чертям в свою деревню! Будешь там со скотниками трахаться за стакан самогону, сучка бесплодная! Блин! Надо же было жениться на этой дворняжке. Где только мои глаза были! — орал во все горло Николай Александрович, расхаживая по комнате и пиная ногами мебель, пока Ирочка, поджав ноги, сидела на кровати и старательно терла кулачками глаза, лихорадочно ища выход из создавшейся ситуации.

— Не сиди здесь, тварь! Собирайся и вали отсюда на..., я тебе уже все сказал! Чтобы я тебя здесь через пять минут не видел! И не рассчитывай получить хоть что-то при разводе, уйдешь от меня в одних трусах, как и пришла!

Побушевав еще немного и выпив стопку коньяка из бара, Николай Александрович хлопнул что было сил дверью и, не прощаясь, укатил восвояси, а с Ирочкой приключилась истерика, и она залилась слезами уже по-настоящему.

— Что же делать?! Что же мне теперь делать?! — рыдала она чуть не в голос, с ужасом представляя всю печальную перспективу своего дальнейшего существования. Ирочка очень хорошо знала своего мужа и понимала, что осталась буквально ни с чем.

И тут неожиданно ей вспомнился недавний разговор с подругой и скромное маленькое объявление в заштатной газетке. Всего-то два слова и телефон...

«А может, и вправду это выход? Вдруг да сработает?!» — подумала она с надеждой и стала лихорадочно собирать разбросанные по комнате вещи...

Аккуратно придержав предательски скрипнувшую дверь, Андрей проскользнул в спальню и мягко, как кошка, подкрался к широкой и низкой кровати темного дерева, на которой, по-детски обняв подушку и подложив ладошку под разрумянившуюся во сне щеку, спала Лена. Под тонким шелком простыни, едва прикрывавшей обнаженную девушку, угадывались нежные обводы ее тонкой талии и крутых, манящих к себе бедер длинных и стройных ног.

Она тихо улыбалась чему-то во сне, приоткрыв жемчуг ровных белых зубов и морща облупившийся от загара носик. А легкий ветер, свободно проникавший в широко открытое окно комнаты, ласково играл с непокорным локоном ее густых темных волос.

Андрей присел на корточки перед сладко спящей девушкой и легонько подул ей в лицо прямо через пар, поднимающийся над чашкой свежесваренного кофе. Дрогнув тенью длинных ресниц, Лена открыла глаза.

— Доброе утро, моя прелесть! — Андрей осторожно поставил поднос с дымящимся кофейным прибором на мягкую шерсть ковра и ласково поцеловал девушку в самый краешек нежных розовых губ.

— Привет! — потянувшись со сна, прошептала Лена и, обхватив руками шею мужчины, доверчиво прижалась к его крепкой груди.

Дурманящий свежий запах и тепло молодого женского тела взбудоражили кровь и пробудили желание, древнее и властное, как сама жизнь. Андрей притянул девушку к себе, покрывая поцелуями ее волосы, шею и лицо. И мир вокруг словно растаял, вдруг исчез куда-то и оставил их совершенно одних.

Охваченные страстью и позабыв обо всем на свете, они ласкались и любили друг друга, отдавая всю нежность, на какую только были способны, и шепча безумные, понятные только им двоим слова. Пока яркая вспышка не разрядила их до предела напряженные тела и не лишила сил, оставив в изнеможении лежать на смятой постели, еще хранящей жар их страстной и нежной любви.

— Господи, как же я люблю тебя! — шептала Лена, дрожа всем телом и задыхаясь от переполнявших всю ее душу чувств.

— Я тоже очень тебя люблю! — Зарывшись лицом в копну ее длинных густых волос и наслаждаясь их ароматом, Андрей ласково целовал нежную кожу ее гибкой, изящной шеи.

— А кофе-то выпить ты мне так и не дал! Уже остыл, наверное, — игриво стукнула его по груди Лена, притворно пытаясь освободиться от крепко державших ее объятий.

— Ничего, я тебе еще сварю! — пообещал Андрей и, после небольшой паузы, сказал: — Мне уже собираться нужно, а то еще опоздаю на поезд...

— Тебе обязательно нужно сегодня ехать? Все-таки выходной! Может быть, в понедельник с утра и поедешь? — в голосе девушки появились грустные нотки.

— Никак нельзя! Мне еще добираться почти двое суток. Ты не расстраивайся, через недельку вернусь, и мы с тобой уедем куда-нибудь. Куда ты хочешь, в горы, на море? А может, за границу махнем, мир посмотрим?!

— Ты никогда ничего не рассказываешь о своей работе... — опершись на локоть, Лена заглянула в глаза Андрею, задумчиво смотревшему в открытое настежь окно на верхушки высоких тополей, шелестевших отблескивающей на солнце густой листвой.

— О чем там рассказывать? Обычная работа обычного снабженца. Командировки, отчеты... Тебе это будет совсем неинтересно. — Его глаза действительно поскучнели и как будто даже поблекли, утратив счастливое и умиротворенное выражение.

— Мне будет очень тебя не хватать! — Андрей ласково взял руку девушки и, развернув ее ладонью к себе, тихо поцеловал.

— Знаешь, мне иногда кажется, что я совсем, совсем тебя не знаю! Я люблю тебя, действительно очень люблю! Но иногда я думаю, что ты не тот, за кого себя выдаешь. — Лена внимательно смотрела в глаза Андрея, но в их бездонной невозмутимой синеве отражалось лишь небо и ничего больше, словно бы он совершенно ее не слышал и в мыслях своих был где-то очень далеко отсюда.

— Мы с тобой близки уже больше года, но я не знаю никого из твоих друзей или знакомых. Ну не может же быть, чтобы у человека совсем, совсем никого не было! Ты уезжаешь куда-то, потом приезжаешь... С тобой мне очень хорошо и спокойно, но что-то не так! Мне иногда кажется, что у тебя есть другая, неизвестная мне жизнь, о которой ты не хочешь со мной говорить. У тебя есть кто-то еще?! Ты связан с ней какими-то обязательствами?! Скажи! Я пойму и прощу, только не обманывай меня, пожалуйста! — Широко открытые глаза девушки покраснели, и казалось, она уже готова была заплакать.

— Леночка, ну что ты себе понапридумывала?! — как будто вернувшись откуда-то, встрепенулся Андрей и, прижав ее к себе, погладил по голове, как маленькую девочку. — У меня нет никого, кроме тебя! И я так счастлив с тобой, что мне просто никто больше не нужен! Неужели ты не чувствуешь этого?! — Ласковые слова Андрея падали прямо в душу девушки, завораживая и унося внезапно появившуюся из ниоткуда тоску и щемящую боль в груди. — Я очень люблю тебя! Неужели ты этого не видишь?! — Зажав в ладонях лицо девушки, Андрей нежно поцеловал ее в кончик носа и улыбнулся: — Все будет хорошо, вот увидишь! Выбрось глупые мысли из головы!

— Правда?! И ты меня никогда, никогда не оставишь?! — еле слышно прошептала Лена, тихо улыбаясь, и глаза ее лучились нежным и теплым светом.

— Никогда! — очень твердо и без всякой тени сомнения сказал Андрей и встал. — Прости, но мне уже совсем пора.

— Может быть, я провожу тебя? До поезда... — От ее недавней грусти, казалось, не осталось и следа.

— Не надо. Я уже опаздываю, поймаю такси и поеду! Не переживай, все будет хорошо! — еще раз заверил ее Андрей, широко улыбаясь своей открытой доброй улыбкой.

Через несколько минут он вышел из подъезда и, быстрыми шагами миновав пару проходных дворов, подошел к неприметной серой «девятке», косо въехавшей на бордюр тротуара среди припаркованных на узкой улочке машин. Стукнув костяшками пальцев в наглухо затонированное стекло, он щелкнул замком пассажирской двери и уселся на заднее сиденье.

— Поехали! — не здороваясь, коротко бросил он безразлично сидевшему за рулем человеку. — До ночи нам надо успеть проскочить все посты...

Тяжелый «КрАЗ», громыхая на ухабах дороги стальным кузовом, доверху загруженным крупным серым щебнем, уверенно пожирал километры пустого шоссе, когда в зеркале заднего вида появилась и стала быстро сокращать дистанцию серая тонированная «девятка» с синим проблесковым маячком на плоской крыше и ярко горящими, несмотря на светлое время суток, фарами. Повисев немного на хвосте грузовика и как будто о чем-то раздумывая, легковушка, завывая включенной сиреной, резко пошла на обгон и уже через мгновение скрылась за поворотом дороги, оставив за собой лишь облако оседающей на разбитый асфальт пыли.

Проводив ее неприязненным взглядом, водитель — молодой парень в светлом вылинявшем джинсовом костюме и темных солнцезащитных очках, манерно нацепленных на кончик носа, — сплюнул в открытое окно и увеличил громкость магнитофона, и без того надрывавшегося в кабине.

— Менты пошакалить выбрались... — заключил он вслух и, со скрежетом переключив рычаг коробки передач, предался приятным размышлениям о своих планах на будущий вечер. Планах, которым не было суждено сбыться...

Узенькая лента полузаброшенного шоссе, местами сильно разбитая колесами тяжелой техники, уныло тянулась среди густых зарослей почти непроходимого в этих местах леса, раскинувшегося на многие километры и придававшего местности чудесно дикий и первозданный вид. Колючий кустарник сплошной стеной подступал к самой обочине, а кроны высоких деревьев, раскинув могучие зеленые ветви, бросали густую тень на раскаленный за день асфальт. Здесь, на пустынной ленте объездной дороги, было спокойно и тихо, как будто бы и не было вовсе в каких-то нескольких километрах отсюда крупного промышленного центра, с его вечной суетой, шумом и прочими прелестями человеческой цивилизации.

Преодолев очередной поворот извилистого шоссе, могучий «КрАЗ» прибавил ходу и, надсадно ревя мощным движком, нацелился на крутой подъем. Но тут впереди, неприятным пятном среди ласкающей взгляд зелени, мелькнула торчащая из придорожных кустов серая морда давешней «девятки», с мрачной черной кляксой тонированного лобового стекла. По обочине дороги, возле стоящей в засаде машины, лениво поигрывая полосатой палкой и придерживая рукой короткоствольный автомат, прогуливался мордастый упитанный гаишник и сумрачно поглядывал в сторону приближающегося грузовика.

Повинуясь отмашке жезла, «КрАЗ» остановился, выдав из себя густую струю вонючих выхлопных газов. Недовольно рыкнув напоследок, двигатель грузовика умолк, и в наступившей тишине стали слышны голоса птиц в лесной чащобе.

— Вот нелегкая вас принесла! — выругался в сердцах парень в джинсовке и, выключив магнитолу, вытянул из-за козырька ветрового стекла тоненькую стопочку документов, завернутых в прозрачный пластиковый пакет.

— Сержант Кулиничев... Попрошу права, техпаспорт и документы на груз! — коротко козырнул подошедший к машине милиционер. Он придал своему простоватому лицу официальный вид и поправил оттягивающий ему плечо автомат Калашникова. Внимательно просмотрев протянутые ему бумаги, он пристально взглянул на водителя и сурово сказал: — Попрошу выйти из машины!

— А что такое?! Ведь все же в порядке, — забеспокоился парень, которому совсем не хотелось платить наглым ментам, при любых обстоятельствах находившим способ поживиться.

— Да ничего страшного, — успокоил его гаишник, — простая формальность. Тут какие-то «шнурки» похожий грузовик вчера угнали с карьера. Пройдем в машину, там наш капитан ваши данные по рации пробьет, и поедете себе дальше, — позевывая и прикрывая рот рукой с массивной золотой печаткой на пальце, спокойным голосом объяснил сержант и сделал шаг в сторону, приглашая водителя выйти из машины.

На заднем сиденье милицейской «девятки» расположился высокий подтянутый капитан и, щелкая переключателем переносной радиостанции, тщетно пытался с кем-то связаться:

— «Ташкент», «Ташкент»! Ответь «Саратову»!

— Техпаспорт давай на машину! Везем что? — небрежно бросил он севшему на переднее сиденье парню, мазнув при этом по нему безразличным взглядом светлых, как будто выцветших глаз.

— Так он у сержанта, — ответил водитель «КрАЗа» и вопросительно повернулся к взгромоздившемуся за руль толстому гаишнику.

«Ну и взглядец у него, словно у дохлой рыбы! Прямо мурашки по коже. И вообще, странные какие-то менты! У сержанта форма какая-то подстреленная, словно с чужого плеча. Ни значков, ни...» — мелькнула у него запоздалая мысль. Подумать о чем-то еще он не успел, потому что тонкая стальная струна, одним махом переброшенная через его голову, глубоко впилась ему в горло, тесно прижав к подголовнику сиденья и разом перекрыв дыхание. А сидевший слева от него сержант, не меняя беспечного выражения своего добродушного лица, коротко ударил парня затыльником тяжелого автомата в висок.

Удерживаемый стальной петлей за шею, водитель захрипел, два-три раза суматошно дернул руками, сбив антирадар, для чего-то установленный в машине, и вытянул ноги в последней судороге, выгнув спину и выпучив полные ужаса глаза на побагровевшем лице.

— Вот сука! Кобру мою разбил... — тихо выругался сержант и осторожно огляделся по сторонам. Все было спокойно, лишь легкий ветер ласково шелестел зеленой листвой да где-то совсем рядом отсчитывала еще чьи-то годы кукушка. На пустынной дороге не было ни души, и только стоял на обочине могильным камнем застывший «КрАЗ» с порыжевшим от ржавых пятен мощным стальным бампером и темными провалами окон опустевшей кабины.

— Не сиди! Быстро его раздевай — и в багажник! — Капитан вытащил из лежавшей на сиденье спортивной сумки початую бутылку дешевой водки и, старательно ее протерев, аккуратно приложил к гладкому стеклу еще хранящие живое тепло безвольные пальцы мертвеца.

Через полчаса «девятка» незаметно выскользнула из леса, оставив далеко позади неприметный в этой глуши маленький холмик, прикрытый тщательно уложенными квадратиками дерна и спрятавший под почти двухметровой толщей наскоро утрамбованной ногами земли то, что еще совсем недавно было водителем «КрАЗа»...

Продравшись наконец сквозь колючие кусты густого терновника, мальчишка вышел на укрытую от посторонних глаз небольшую полянку и, осторожно положив свою ношу на землю, перевел дыхание и прислушался. Издалека, почти совсем неразличимые здесь, доносились голоса и веселый смех шумной компании, выбравшейся сюда из душного и пыльного в это время города отдохнуть и оттянуться по полной на лоне природы.

Небольшой участок лесного массива, весь испещренный протоптанными людьми тропинками и изобилующий чудесными полянками, словно специально созданными для пикников, уже давно стал любимым местом отдыха тоскующих по дикой природе горожан. Через два-три часа, как и всегда на майские праздники, здесь будет шумно. Исчезнет тихая прелесть лесного безлюдья, и потянет, заглушая аромат вешней травы, дымом костров и запахом печенного на угольях мяса. Но пока людей еще было мало, и лес хранил свою девственную тишину и покой.

Присев на корточки перед старым кострищем, мальчишка достал из кармана штанов маленький детский совок, разгреб холодный серый пепел и старые головешки и стал копать глубокую узкую яму, выкладывая землю на расстеленную рядом газету. Когда яма оказалась достаточно глубока, он развернул тряпку, и на свет показалось то, что, надрываясь, тащил он сюда окольными тропами. Тяжелый, покрытый рыжей коростой ржавчины немецкий гаубичный снаряд, много лет хранивший в своем чреве спрессованную и ждущую своего часа смерть.

Мальчишка ласково погладил его шершавый колючий бок, затем обеими руками ухватил увесистую болванку фугаса и осторожно опустил ее в приготовленную яму. Присыпал зловеще торчавшую головку пеплом и раскидал по кустам лишнюю землю. Полюбовавшись на свою работу, он старательно вытер руки. Злорадное чувство переполняло его, и каждой клеточкой мальчишка ощущал, как наливается какой-то темной и мрачной силой, буквально отрывающей его от земли и дарящей восторженное предвкушение мести.

«Попомнят, сволочи!» — торжествовал он про себя, не очень-то задумываясь над смыслом слов и тем, что помнить, собственно говоря, будет уже некому. А услужливая память яркой вспышкой высветила сцену недавней драки. Они втроем заманили его за угол старой школьной котельной, разбили в кровь лицо и разодрали в лоскуты новенькую, только что купленную матерью рубашку.

— Вот суки! А говорили, что один на один будем драться... — глотая скупые злобные слезы, шептал мальчишка разбитыми губами. Он сидел в укромном уголке их старого дома и лихорадочно придумывал планы ужасной мести, один фантастичнее другого.

А потом его взгляд упал на ржавый бок артиллерийского снаряда, который он выкопал в лесу и приволок сюда еще прошлым летом. Слабое пламя маленькой оплавленной свечки бросало неровные зыбкие тени на тяжелый фугас, прятавшийся за толстыми трубами теплоцентрали, и колеблющаяся вокруг него густая тьма казалась мальчишке живой и осязаемой.

Идея пришла сама и словно бы ниоткуда. Она была проста и совершенна, как все гениальное.

«Ведь всего-то через неделю будет Первое Мая! И эти сволочи непременно пойдут в рощу на свое любимое место! Разожгут костерок, как же без этого... Выпьют наверняка, то се... И ка-а-ак бабахнет! Пойди потом разберись, что там случилось! Эхо войны... Может, сами же и доигрались...» — он едва не прыгал от радости, почти что видя, как там все будет.

Убедившись, что все в порядке, и очень довольный собой, мальчишка осторожно раздвинул колючие цепкие ветви, выбрался из зарослей и, озираясь по сторонам, быстро пошел в сторону видневшихся вдалеке домов...

Он не услышал, как тяжело ухнул в лесу мощный взрыв и высоко в небо с шипением взлетели комья земли, обломки ветвей и какие-то рваные ошметки. Не видел, как с диким визгом пронесся по роще, срубая листву с деревьев, зазубренный ржавый осколок и лес заволокло черно-желтым горьковатым толовым дымом. Но уже к вечеру этого памятного дня весь город гудел как разбуженный улей, обсуждая ужасное происшествие, испортившее всем праздник и наводнившее район синими мундирами ментов и целыми толпами военных с миноискателями и прочими мудреными электронными штуками.

А он внимательно вслушивался в разговоры и прятал улыбку в бескровных тонких губах, чувствуя сильные толчки сердца и едва скрывая радость своей первой в жизни настоящей победы — «...участковый наш говорил, что в этом лесу и раньше находили всякие бомбы. С войны они там! Эх, война проклятая! Уж сколько лет прошло, а все она смерть несет...»

В маленьком кривом переулке на самой окраине города притаился, словно изготовившийся к прыжку зверь, тяжелый самосвал. Его стальной бок, покрытый пятнами облупившейся краски, был плотно прижат к стене угольного склада. Под длинным капотом «КрАЗа», дополняя сходство с могучим и хищным зверем, глухо урчал на холостых оборотах мощный дизельный мотор.

В кабине грузовика, положив руки в тонких матерчатых перчатках на черное колесо руля, неподвижно сидел парень в потертом джинсовом костюме и очень внимательно смотрел на проходящую перед ним магистраль, по которой проносились спешащие куда-то автомашины. Вот уже целый час он терпеливо ждал, когда оживет маленькая черная коробочка японской рации, короткая гибкая антенна которой торчала из его нагрудного кармана. Но рация упорно хранила молчание, и он уже начинал терять терпение.

Ветер, начавшийся несколько минут назад и поднявший в переулке тучи въедливой угольной пыли, вдруг стих так же внезапно, как и появился. Воздух как будто сгустился, и враз потемневшее небо выбросило несколько радужных капель на гладкую поверхность лобового стекла. А потом, внезапно и словно обвалом, полил теплый летний ливень, сразу же разряжая воздух и наполняя его свежестью и приятной прохладой.

— Дождь — это хорошо! Дождь — это даже очень кстати... — задумчиво произнес парень. Он щелчком выбросил в окно недокуренную сигарету и аккуратно приподнял стекло дверцы.

Еще раз обдумав детали предстоящего дела, он улыбнулся и нетерпеливо постучал ногтем по футляру радиостанции. Все будет как по нотам! Как всегда. Он всегда умел находить самые простые и надежные решения.

Рация пропищала сигналом тонального вызова, и, услышав наконец короткую команду, Охотник осторожно вывел тяжелый «КрАЗ» на автостраду и погнал, внимательно всматриваясь сквозь струи проливного дождя в появляющиеся из-за далекого поворота встречные машины. Шикарный белый «Мерседес», сверкающий вымытыми дождем пузатыми боками, он увидел сразу. И, сжавшись как пружина, резко крутанул влево здоровенный, под стать грузовику, руль.

От страшного, почти лобового удара «мерс», теряя на дороге осколки стекла и какие-то металлические части, отлетел на тротуар и, врезавшись в осветительную мачту, застыл, шипя искореженным радиатором. Грузовик занесло, из кузова его веером полетели камни. И, с грохотом сбив бетонную тротуарную урну, он тоже застыл, загородив собой полдороги...

Александр Петрович Бекетов, бывший комитетчик, а ныне хозяин и руководитель мощного охранно-детективного агентства «Барракуда», уже собирался домой и опечатывал личной печатью тяжелый приземистый сейф, когда вечернюю тишину разорвал резкий телефонный звонок. Александр Петрович сорвал трубку с рычага и недовольным тоном рявкнул дежурную, заученную долгими годами фразу: «Слушаю! Бекетов...» Звонил заместитель начальника городского ОВД, старый знакомый Александра Петровича еще по службе в конторе, и то, что он сообщил, подействовало на бывшего оперативника как ушат холодной воды.

— Вынужден сообщить вам очень неприятную новость, — выдержанным официальным тоном вещала трубка. — Час назад в автомобильной катастрофе погиб Николай Александрович Ступаков! Он, я знаю, был для вас не только клиентом... Примите мои соболезнования!

— Как это произошло?! — едва справившись со спазмом, сдавившим левую сторону груди, тихо спросил Александр Петрович.

— На выезде из города в его «Мерседес» врезался грузовик. Водитель «Мерседеса» и Николай Александрович погибли на месте. Второй охранник жив, но находится в реанимации, и, честно говоря, шансов у него немного. Водитель грузовика скрылся с места происшествия, его уже ищут. Тела увезли в городской морг, и завтра, в одиннадцать утра, будет опознание. Наверное, не стоит это делать родственникам, тела сильно изуродованы...

— Я понял... Матери Николая я сам сообщу. И семьям ребят тоже. К одиннадцати завтра буду... У меня к тебе просьба — я должен быть в курсе всего хода следствия по этому делу!

— Хорошо. Я сделаю все, что потребуется, — услышал он в трубке и, попрощавшись, переключил телефон на селектор.

Через полчаса в кабинете руководителя «Барракуды» собрались начальники служб и отделов — опытнейшие специалисты правоохранительных органов, оставившие службу и перешедшие к Бекетову.

— До выяснения всех обстоятельств этого дела переходим на усиленный режим охраны всех наших объектов! Ясно?! Погибли наши товарищи, и мы обязаны сделать все, чтобы преступники, а это, вполне возможно, была не случайность, не ушли от ответа! Милиция принимает свои меры, мы предпримем свои. Если всем все ясно, то по местам! Все свободны. Так, начальник технического отдела, останься! — Александр Петрович посмотрел на молодого еще, серьезного парня, одетого в строгий серый костюм.

Оставшись наедине, шеф «Барракуды» подошел вплотную к своему подчиненному и, пристально глядя ему в глаза, сказал:

— Женя, для меня это дело личное и очень важное! Я не верю в то, что это была простая авария. Поэтому поставь-ка ты на технический контроль все телефоны по вот этому списку, — он достал из лежавшей на столе папки небольшой листок плотной бумаги с аккуратно пропечатанными рядами цифр и фамилиями против них.

— Поаккуратнее! Сам все понимаешь. Разумеется, это незаконно, но дело это надо сделать! Может, что и проклюнется.

Андрей вернулся рано. К радости Лены, которая уже настроилась было проскучать в одиночестве едва ли не неделю, уже на третий день он был дома и притащил с собой здоровенную сумку всяких деликатесов, а также огромный, сразу же наполнивший всю квартиру своим ароматом букет белоснежных роз.

— Ужин сегодня буду готовить я! — объявил он чуть ли не с порога и, на самом деле нацепив Ленин коротенький цветастый фартук, отправился на кухню.

— А что у нас сегодня за праздник? — деловито осведомилась Лена, зарываясь лицом в охапку душистых цветов.

— Четверг... — коротко и совершенно непонятно ответил Андрей и, открыв дверцу кухонного шкафа, загремел посудой. А потом посмотрел в удивленные глаза девушки и пояснил: — Четверг! Очередной день недели и еще один день нашей с тобой жизни! Которая просто обязана быть всегда праздником! — Он улыбнулся, а потом притворно сурово сдвинул брови и добавил: — Так, все! Топай в комнату и не мешай мне! Жди, когда я все сделаю и тебя позову!

— Ты просто прелесть!

Лена поцеловала его в щеку и упорхнула в маленькую гостиную их уютной двухкомнатной квартирки. Она без особого интереса переключала каналы большого, совсем недавно купленного телевизора и, убрав звук до минимума, вслушивалась в доносящиеся из кухни звуки. Но вдруг на одном из каналов увидела странно знакомое лицо совершенно неизвестного ей мужчины лет сорока пяти, с высоким лбом и проницательными умными глазами.

«Кто бы это мог быть?» — подумала Лена, увеличила громкость динамика и стала всматриваться в фотографию человека, кого-то неуловимо ей напоминавшего.

— «...лай Александрович всегда был и останется в нашей памяти, прежде всего, честным и порядочным человеком, достойным гражданином нашей страны и...» — по телевизору, транслировавшему местный телеканал, долго перечисляли вехи жизненного пути, звания и регалии некоего крупного бизнесмена, известного мецената и депутата областного законодательного собрания. Хорошо поставленным голосом и тоном, приличествующим такому печальному событию, диктор сообщил также, что преждевременная кончина уважаемого всеми человека была результатом дорожно-транспортного происшествия.

«Да где же я его видела?!» — задумалась Лена и вдруг совершенно отчетливо вспомнила.

— Андрей! Слышишь, Андрей! Тут по телевизору показывают человека, которого мы тогда на море видели. Помнишь, ты еще говорил, что с кем-то его перепутал? Ну, в «Бризе» когда обедали, помнишь?

Лена оторвала взгляд от экрана и увидела стоящего в дверях комнаты Андрея. Незнакомыми холодными глазами он смотрел мимо нее в телевизор, по которому еще продолжали читать некролог.

— Представляешь? Говорят, что он, оказывается, жил в нашем городе и вчера погиб в автокатастрофе! Как странно бывает... Только эта случайная встреча — и вот, сообщение о его смерти.

— Да, может, это и не он вовсе! С чего ты взяла? Хотя похож, конечно... А вообще, так часто бывает — только, например, вспомнишь какой-нибудь фильм, смотришь — на другой день его уже показывают! В жизни все взаимосвязано, просто мы слишком мало что о ней знаем. Вот этот человек... Жил себе, жил. И все-то у него было здорово. И вдруг! Ни с того ни с сего в его «Мерседес» грузовик въехал! Но вдруг-то как раз и не бывает! Помнишь, как у Булгакова? Кирпич ни с того ни с сего никому на голову не сваливается! К сожалению, смерть, как бы мы ее ни боялись, ждет каждого в свой час и совершенно естественна. Это просто часть жизни.

— Ой, ну ее, эту тему! — Лена взяла пульт со стола и выключила телевизор. — Тоже нашли о чем поговорить! — Она подскочила к стоящему у входа в комнату Андрею и, обняв его за шею, тихо прошептала ему на ухо: — Как я по тебе соскучилась!

Но какая-то смутная мысль, как тень, все вертелась и вертелась у нее в голове, вызывая неясную тревогу и лишая ее покоя.

— Подожди, Андрей, а откуда ты знаешь про «Мерседес» и что грузовик?! Ты же на кухне был, когда по телевизору фотографии с места происшествия показывали.

— Ты так увлеклась, что не заметила, как я вошел! — с улыбкой и совершенно спокойно ответил Андрей, слегка отстранившись от девушки и глядя ей прямо в глаза.

— Да? Может быть... — с сомнением сказала Лена, все еще не избавившись от странного чувства...

Картонная, пока еще тонкая папочка с аккуратно выведенным на обложке номером уголовного дела, возбужденного по факту ДТП, повлекшего гибель людей, содержала не подшитые пока протоколы осмотров, рапорты и объяснения, взятые у многочисленных очевидцев страшной аварии, а также несколько фотографий в плотном коричневом пакете. На одном из снимков, полученном по запросу из паспортного стола, был запечатлен молодой человек в яркой рубашке с расстегнутым воротом и насмешливым взглядом темных, близко посаженных глаз.

— Что известно по подозреваемому, Иван Андреевич? — суровый прокурор области с насупленными кустистыми бровями всматривался в фотографию человека, которого вот уже вторые сутки разыскивала вся областная милиция.

— Кочетков Игорь Степанович, тысяча девятьсот... — начал доклад следователь по особо важным делам, вызванный на ковер к прокурору.

— Что ты мне установочные данные цитируешь?! — загремел хозяин кабинета. — Читать я и сам умею! Что сделано говори.

— Дома он не появлялся. У своей невесты тоже. По обоим адресам установили засаду. Мать его говорит, что он не злоупотреблял спиртным, мог выпить на праздник. Вел скромный образ жизни. Как освободился, устроился на работу, собирался завести семью. На работе эту информацию подтверждают. С другой стороны, в кабине грузовика обнаружили недопитую бутылку водки с его отпечатками. Очевидцы утверждают, что он сразу же убежал, как только увидел, что в легковушке трупы. Мы запросили его дело из колонии — возможно, скрывается у кого-то из своих приятелей по отсидке...

— За что он сидел? — снова перебил его прокурор, мрачно разглядывавший фотографии разбитой машины.

— За драку. Три года в колонии общего режима. В зоне работал, освободился условно-досрочно на год. По надзору за ним ничего нет, — следователь тихонько кашлянул, прикрыв рот носовым платком не первой свежести.

— И что вы мне этого баклана двое суток поймать не можете?! Вы же у нас лучший следователь! У меня уже телефон от звонков красный! Откуда только не звонят! Результатов требуют... Вы уверены, что это обычная авария?! — прокурор с силой захлопнул папку с делом и уставился на следователя своими маленькими водянистыми глазами.

— Когда погибают известные люди... — осторожно начал тот, — когда погибают известные люди, всегда в первую очередь приходит на ум версия об умышленном убийстве. Здесь на первый взгляд все ясно. Парень выпил, дождь, превышение скорости на мокрой дороге... Не справился с управлением, ну а потом уже, конечно, испугался и дал деру! Он же сидевший — отлично знает, что ему светит. Если все так, то задержание его — вопрос времени. С другой стороны, — следователь снова кашлянул и перевел дыхание, — с другой стороны, мы обязаны проверить все версии. И некоторые обстоятельства заставляют нас это делать.

— Какие?! — резко спросил прокурор. Звякнув граненой пробкой пузатого графина, он налил себе полный стакан воды.

— Ну, хотя бы, с какой это стати он вдруг напился за рулем, когда за ним такого никогда не водилось? И вообще... У меня какое-то предчувствие, что история эта будет иметь свое продолжение. А я своему чутью доверяю, как-никак больше двадцати лет в органах! В прошлом году и этой весной у нас была парочка странных случаев. На первый взгляд похожи на обычные ограбления. Только вот грабители малость перестарались и жертвы ограблений не выжили! И было такое впечатление, что уж очень старались перестараться... Больно уж жестко и четко действовали. Дела эти до сих пор не раскрыты и висят «глухарями». Была такая версия, что это заказные убийства.

— Да, я помню...

— Они еще расследуются, но, честно говоря, по-моему, вариантов там никаких. Нужно время.

— Времени у нас нет! Ты меня понял?! Все, давай рой землю, что хочешь делай, но этого Кочеткова твоего найди мне! Помощь будет нужна — проси! Все, что нужно будет, сделаем. Каждый день мне докладывать о результатах! Три дня даю! И чтобы он тут передо мной сидел!

Александр Петрович вытащил из ящика стола маленький плоский диктофон с отблескивающей на лаковой черной поверхности серебристой надписью и, нажав клавишу, положил его перед Ирочкой. Диктофон пошипел, два-три раза прогудел сигналом телефонного вызова, а потом неожиданно четко сказал голосом Ирочки:

— Алло!.. Алло! Слушаю вас!

— Ирина Павловна? Здравствуйте, голубушка! Узнали? — донесся из динамика трескучий старческий голос. — А я ведь вам по какому поводу звоню! Тут, намедни, я телевизор смотрел. Горе, говорят, у вас! Так вы, голуба моя, примите соболезнования! От чистого, как говорится, сердца! У вас-то сейчас забот, конечно, будет печальных... Да... С неделю, наверное, не меньше... Ну а уж через недельку жду! Не забывайте старика...

— Я... я... Я не успею! Это же все... все так неожиданно случилось! Мне же еще надо... Я и в наследство еще не вступила... Мне надо... — Голос Ирочки в диктофоне дрожал, и она явно была очень напугана этим звонком.

— Не по телефону, голубушка! Не по телефону! Значит, через недельку и жду... Ну, здоровьица вам крепкого, не болейте! — перебил Ирочку неизвестный собеседник, не дав закончить начатую фразу, а потом прозвучали гудки отбоя.

Александр Петрович выключил диктофон и уставился на Ирочку маленькими, холодно смотревшими через стекла очков глазами. Он чем-то был очень похож на большую ящерицу или черепаху, и Ирочка очень боялась посмотреть ему в лицо. Она сидела на стуле у стены бледная как мел и с трясущимися от ужаса губами.

— Ну что, Ирина Павловна?! Будем дальше молчать?! — Он с размаху ударил ее по щеке и рявкнул: — Говори, паскуда! Кто это был и что ты там еще не успела?! Кому ты Саныча заказала, мразь?!

Александр Петрович схватил Ирочку за плечо своими стальными пальцами и, сдавив так, что она вскрикнула от боли, прошипел ей в лицо:

— Я тебя наизнанку выверну, но ты мне все расскажешь! Я тебя живьем в землю закопаю!

И насмерть перепуганная Ирочка заговорила.

— Где ты этого экстрасенса выкопала, идиотка?! — шеф «Барракуды» немало повидавший на своем веку, просто не верил своим ушам.

— Да не экстрасенс он... Я же говорю — колдун. — Ирочка сидела, опустив глаза в пол, как напроказившая школьница. — В газете было объявление. Маленькое такое. Наведу порчу... И телефон. Мы с подругой позвонили, просто так, со скуки... Ну а потом уже... потом я сама к нему приехала, со злости. Я же не знала, что у него получится!

— Сколько, говоришь, он с тебя затребовал за эту свою «порчу»?

— Пятьдесят тысяч. Долларов. В случае если все получится. Он ведь вперед ничего не берет, говорит, что не от него это зависит.

— А от кого же?!

— От... нечистой силы. С ним и говорить-то страшно! Он так мягонько говорит, а глазами так и сверлит! Я у него подробности не расспрашивала... — Ирочка замолчала, а потом, старательно пошмыгав носом в платок и утерев слезы, добавила: — Он у меня все сам вызнал и попросил фото Николая Александровича, а еще какую-нибудь вещь.

— И ты дала?! — ледяным тоном поинтересовался бывший комитетчик.

— Дала... рубашку его ношеную. Ну и фотографию тоже...

— Так, сиди здесь тихо! Не дай бог... — Александр Петрович не договорил фразы и обернулся к крепкому парню, молча слушавшему их разговор: — А ты вот что! С ней побудешь. Никого сюда не впускать и не выпускать, на телефоны не отвечать! Я тебе сам позвоню на сотовый, если что... Все ясно?! — И он, достав из приземистого маленького сейфа кобуру со служебным пистолетом, быстро вышел из кабинета.

Маленький домик под пологой двускатной крышей с торчащей над ней почерневшей от копоти кирпичной трубой они нашли сразу. Как и рассказывала Ирочка, он находился почти в самом конце грязноватой улочки, упиравшейся в заросшее высокими деревьями городское кладбище. Разросшийся за последние годы до невероятных размеров город мертвых вплотную подступал уже к жилым домам, но это мрачное соседство как будто нисколько не докучало местным жителям, продолжавшим вести свою унылую и однообразную жизнь обитателей городского захолустья. Прямо у кладбищенской ограды, с видневшимися из-за нее покосившимися деревянными крестами и дешевыми жестяными надгробиями, валялся, раскинув в стороны руки, пьяный мужик, не сумевший, по-видимому, добраться до дому и прилегший отдохнуть в тени высокого ветвистого дерева. А прямо у обочины возилась в куче оставшегося после какой-то стройки песка парочка чумазых, перепачканных пятнами зеленки ребятишек. Разинув рты, они уставились на длинную черную машину, которая осторожно пробиралась среди ям и ухабов никогда не ремонтировавшейся дороги...

— Хорошенькое место он для жительства своего выбрал! — покосился на ограду погоста Александр Петрович. — Побудь здесь пока, а я пойду пообщаюсь с этим деятелем! — Он открыл перчаточный ящик своей новенькой «БМВ» и достал оттуда диктофон, так напугавший своей записью Ирочку.

Экстрасенс, или колдун, как она его называла, оказался маленьким и невзрачным сухоньким старичком со злыми глазками на остром лисьем лице и большой плешью на облысевшем черепе. Открыл он сразу, и вообще было такое ощущение, что он ждал Александра Петровича. А может, это была его обычная манера встречать гостей, создавая у них впечатление, что он заранее знал об их приходе.

Без лишних вопросов старик пропустил его в маленькую и низенькую комнату, на стенах которой и даже на небольшом, засиженном мухами окне висели пучки сухой травы, от которых и без того спертый воздух был наполнен сложной смесью аптечных запахов и аромата весенней степи.

К удивлению Александра Петровича, старичок вовсе не стал отпираться, а кряхтя уселся на колченогий скрипучий стул и, нагло уставившись на него своими хорьими глазками, заявил:

— Ну и что же вы от меня хотите, милый вы мой? Я ведь только проводник, так сказать! Я попросил, а уж Он сделал! Кого это вы тут привлекать собираетесь?! — Старичок пожевал сморщенными губами и неожиданно придурковато захихикал. Причем смех его был больше похож на карканье охрипшей вороны. — Кого, говорю, к ответу привлечь собрались? Уж не Дьявола ли?! — он уставился на комитетчика злобными глазками, в которых и правда сверкнул на мгновение какой-то дьявольский сполох.

— Слышь, ты, колдун хренов! Ты мне тут чушь не пори! Колись давай, за что это ты с Ирины Павловны пятьдесят штук гринов требовал?! — Бывший оперативник никогда не был суеверным и на дух не переносил разных шаманов и народных целителей.

— За что?! — прошамкал старик и хищно уставился на Александра Петровича. — Да за то, мил человек, что рубашечка мужика ей-ного да фотка его в гробу оказались! Вон на энтом кладбище... Уяснил, милок?! Да за то еще, что подарочек энтот на том свете приняли и мужика ейного к себе прибрали! За то не с меня спрос, как они там порешали... Да ты мне никак угрожать, милок, приехал?! Не боюсь я, старый уж! А вот ты бы поостерегся, как бы тебе самому беды не нажить! — И старичок вновь хрипло засмеялся, вызывая сомнения в своей психической полноценности.

— Тьфу ты, блин! Точно, псих какой-то! Разговор с тобой не закончен, еще пообщаемся! Надо тебе всыпать по первое число, чтобы разводками этими не занимался! — Александр Петрович не стесняясь плюнул на и без того грязный пол комнаты и вышел, громко хлопнув рассохшейся некрашеной дверью.

— Псих-то, псих! А соображалка работает! Решил, видать, ситуацией воспользоваться да деньжат по-легкому срубить с этой овцы. И ведь срубил бы, а?! Судя по тому, как она обгадилась... — Шеф «Барракуды» со злостью бросил в открытое окно автомашины скомканную бумажку с адресом колдуна и рявкнул на водителя: — Да выключи ты эту балалайку! Трогай, еще в прокуратуру надо успеть сегодня заехать... — Он не выносил громкой музыки в салоне машины, которая не давала ему сосредоточиться и заставляла повышать голос.

Иномарка с трудом развернулась на узкой улице, показала свой широкий, украшенный большими фонарями зад и, медленно переваливаясь, укатила восвояси. А из грязного окошка маленького зеленого домика вслед ей очень внимательно смотрел сухонький плешивый старичок со злыми глазками. На обрывке бумаги он аккуратно нацарапал цифры и буквы ее номерного знака...

На пустые, утопающие во мгле улицы незнакомого города, вымощенные гладким, отливающим свинцом круглым булыжником, падал неровный рваный свет предрассветной луны, с трудом пробивающийся сквозь тяжелые низкие тучи. Этот неверный свет кусками выхватывал из темноты ночи громаду нависавшего над Андреем высокого здания, задевавшего густые облака своими острыми шпилями. И черный силуэт исполинской постройки, резко вычерченный на фоне темного еще неба, неожиданно проявлялся в свете луны то глубокой нишей со спрятанной в ее глубине каменной статуей, то высоким стрельчатым окном, забранным кованой, с острыми пиками решеткой. Огромные двери чудовищного дома, обшитые толстыми полосами металла и украшенные позеленевшими от времени бронзовыми украшениями, были приоткрыты, и через узкую щель их падал на тяжелые каменные ступени лестницы колеблющийся свет факелов, слабо освещавших вход изнутри...

Словно влекомый этим призрачным светом, Андрей, как сомнамбула, шагнул вперед и начал медленно подниматься по высокой, сделанной из огромных каменных плит лестнице. Он словно забылся и потерял всякий счет времени. И очнулся только в глубине темного коридора, у покрытой причудливой резьбой и медными заклепками двери. Что-то неосознанно раздражало его, какой-то звук, свербящий мозг в звенящей тишине здания. И, прислушавшись, он вдруг понял, что это вой, заунывно несущийся неизвестно откуда и эхом отражающийся от старых стен, покрытых трещинами и паутиной.

Он осторожно взялся за холодную бронзовую ручку двери, и она неожиданно легко подалась, открыв его взору огромный зал, стены которого и находившиеся в глубине предметы почти полностью утопали во мраке.

В самой середине зала, ярко освещенный большим шандалом, в котором, потрескивая, горел десяток желтых восковых свеч, на украшенном золотыми позументами постаменте стоял гроб темного дерева с откинутой вбок резной крышкой. Красная атласная ткань с вышитыми на ней золочеными буквами косо свешивалась с его коричневой стенки и мягкими волнами стелилась по мраморному полу. В нескольких шагах от страшного своей приглашающей пустотой гроба, прямо у высокой подставки чтеца с толстой открытой книгой в кожаном переплете, сидела и громко выла, задрав к потолку длинную клыкастую морду, большая лохматая собака. И вой ее, гулко носившийся под пустыми сводами огромного, утопающего во тьме зала, леденил кровь и покрывал мурашками ужаса тело.

Тяжелая дверь медленно вернулась на свое место и громко ударила в упоры. Собака повернула голову в сторону испуганного Андрея и злобно зарычала. Шерсть на ее холке встала дыбом. Она сверкнула в полутьме бешеными желтыми глазами и, рыча и переступая мощными лапами, стала приближаться...

Не помня себя от охватившего его ужаса, Андрей изо всех сил рванул на себя тяжелую скрипучую дверь и бросился бежать, слыша за своей спиной захлебывающийся злобный лай и противный скрежет острых когтей, рвущих старое дерево. Преследуемый этими звуками, он долго бежал по покрытым вековой пылью растресканным плитам пола, мимо потемневших от времени, запертых на замок дверей и глубоких проемов с тускло горящими в них чадными факелами, спускался по узким винтовым лестницам, вырезанным в толще скалы, и никак не мог найти выход. Силы его отчетливо таяли, а полутемным лабиринтам таинственного дома, казалось, не было конца. И когда уже совсем почти изнемог, он вдруг вышел в большой светлый зал с высокими потолками, в противоположной стене которого ярким пятном на фоне мрачной серой стены светилась открытая дверь.

Перед этой дверью, загораживая от него выход, неподвижно и молча стояла большая толпа. Здесь были седые старцы с тяжелыми веригами на худых кадыкастых шеях и монахи в длинных рясах и черных скуфейках на головах, священники с большими крестами в раззолоченных блестящих одеждах и согнутые временем старухи-богомолицы с тускло отблескивающими иконами в руках.

Он устало подошел к толпе, заслонившей от него яркое солнце выхода, и остановился, с удивлением рассматривая сгрудившихся перед ним людей. Внезапно угрюмо молчавшая толпа пришла в движение, и в тишине полузаброшенного мертвого дома эхом зашелестел ее ропот. Гневно закричал что-то, размахивая дымным кадилом, старый священник с морщинистым темным лицом. Монахи осеняли его крестным знамением, и в их широко открытых глазах читался неподдельный страх. Одна старушка, вся черная и высохшая как мумия, шагнула вперед, закрываясь от него здоровенной тяжелой иконой с потемневшим, но по-прежнему грозно глядевшим исподлобья образом какого-то святого. Она теснила и теснила Андрея, и, устав от нее отступать, он выбросил вперед правую руку, пытаясь этим жестом остановить подступающую монашку.

Указательный палец его руки угодил прямо в лоб святому, и неожиданно раздалось шипение, словно на горящие угли плеснули водой. Икона окуталась то ли дымом, то ли паром, и, внезапно перестав ее ощущать, Андрей резко отдернул враз онемевшую руку. Палец побелел, словно гипсовый, и совершенно потерял подвижность. Стоило больших усилий заставить его заработать вновь. И возмущенный Андрей, затравленно и злобно взглянув на уже совсем почти окружившую его толпу, вдруг ясно почувствовал, как, громко хлопнув, развернулись за его спиной огромные черные крылья, и внезапно взлетел над уже ревущей толпой.

Он хотел крикнуть на них, испугать. Но вместо крика под пустыми сводами здания вдруг раздался чудовищный, оглушающий рев. Вероятно, он как-то не очень обычно выглядел, потому что монахи, стоявшие ближе всех, и старуха с иконой вдруг попадали навзничь и принялись в страхе креститься, стараясь отползти от него подальше и забиться поглубже в толпу.

Он крикнул еще раз, и от этого крика, пароходной сиреной ударившего в старые стены, осыпалась с потолка штукатурка и упали, разбившись со звоном, цветные витражные стекла, через которые в зал проникали радужные солнечные лучи. С перекошенными от ужаса лицами монахи, топча и сбивая друг друга, бросились врассыпную... Андрей проснулся. Он задыхался, по груди тек холодный и липкий пот, сердце бешено колотилось.

— Андрей! Андрюша! — Лена легонько трясла его, взяв теплой ладошкой за щеку. — Андрей, ты кричал во сне. Тебе снилось что-то страшное?

— Да... что-то снилось... наверное... — еще не отойдя от ночного кошмара и пытаясь осмыслить странный сон, глухо ответил Андрей. — Не помню что, но, наверное, что-то снилось...

«Что это?! Предупреждение или подсказка?! Какой дикий сон!» — думал он, вглядываясь в ночную тьму и слушая стук своего сердца.

— Прижмись ко мне поближе и спи. Я согрею тебя и успокою, ты заснешь как маленький, как в далеком детстве. — Лена прижалась к нему всем телом и крепко обняла. — Ты очень много работаешь в последнее время и много нервничаешь. Я же вижу! Что-то не ладится? Ты не переживай, деньги не самое главное в жизни, я с тобой и так счастлива!..

— Скоро все закончится, мне только надо завершить еще одно дело. Через пару недель мы уедем отсюда, уедем очень далеко, и все у нас будет хорошо. — Андрей поцеловал ее руку и, тихо вздохнув, замолчал.

— А почему мы должны куда-то уезжать? Что-то случилось?

— Просто я решил сменить работу, сменить все... Я даже согласен выбросить этот дурацкий талисман, и отныне моим талисманом навсегда будешь только ты! — Андрей тихо поцеловал девушку и, помолчав немного, спросил: — А твоя подруга Надя, она так и занимается своими собаками?

— Да, она теперь еще и ротвейлеров стала разводить, теперь на них большой спрос. А почему ты ее вдруг вспомнил?

— Знаешь, с детства хотел себе собаку завести, да все как-то не получалось. Говорят, можно купить уже взрослую и дрессированную, чтобы не возиться со щенком.

— Можно. Таких для охраны обычно покупают. У Надьки для этой цели всегда овчарки есть, уже выдрессированные и обученные все команды выполнять. Но лучше щенка самому воспитать, тогда это будет только твоя собака! А кого мы себе заведем?

— А ты бы кого хотела? Вообще-то, я так спросил, несерьезно. Но если ты не против, давай подумаем вместе. Через пару недель...

Здоровенный, похожий на персонажа фильма ужасов косматый пес появился словно из-под земли и с глухим рычанием бросился на Александра Петровича. На его оскаленной пасти клочьями висела белая пена, а свалявшаяся густая шерсть грязно-серого цвета дыбом стояла на выгнутой горбом холке. Легко перемахнув невысокое ограждение газона, зверь круто изменил направление своего движения и почти достал. Длинные желтые клыки злобно щелкнули в нескольких сантиметрах от ноги, и, увернувшись от страшных зубов в каком-то немыслимом прыжке, бывший опер достал пистолет и трижды выстрелил в изготовившуюся к новому прыжку тварь. Утреннюю тишину разорвал тяжелый грохот табельного «Макарова» и почти сразу же раздался срывающийся на визг истошный вой.

— Тьфу ты черт!! Это же надо, какая образина! По-моему, даже бешеная... — едва переводя дыхание, сказал сорванным от волнения голосом шеф «Барракуды». Он с опаской покосился на кусты, в которых, скуля, скрылась тяжело раненная собака.

— Саша, что там случилось?! Кто стрелял?! — в открытом окне второго этажа симпатичного новенького дома появилась красивая молодая женщина в наброшенном на стройное тело легком домашнем халатике.

— Все в порядке, не волнуйся! Собака бродячая на меня бросилась, представляешь?! Пришлось стрелять... — улыбаясь, ответил жене Александр Петрович, еще чувствуя нервную дрожь в руках.

— Она тебя не укусила?! — спросила женщина, и лицо ее приняло озабоченное выражение.

— Да нет, не успела. Пришлось пристрелить... Не переживай! — успокоил он жену и добавил: — С дач, наверное, прибежала. Откуда еще такая тварь? Ты собирайся потихоньку, я заеду за тобой через час.

Обитавшие по соседству дачники действительно имели отвратительную привычку заводить собак для охраны своих урожаев лишь на сезон и бросать на произвол судьбы четвероногих стражей, как только наступали холода. В результате каждый год в округе появлялись целые стаи одичалых за зиму бродячих псов, доставлявших немало хлопот местным жителям.

Обеспокоенный стрельбой сосед вопросительно выглянул из приоткрытой калитки:

— Что за канонада, Саша?! С утра пораньше... Уж не война ли началась?

— Да псина на меня напала, Михалыч! Чуть не загрызла. Хорошо у меня пистолет, а если бы ей ребенок подвернулся или женщина?! Нет, надо будет этот вопрос как-то решать! Отловить их, что ли...

— Тут часто бывает такое. Я в прошлом годе одну прямо во дворе у себя с ружья уложил! За курями моими охотилась. Здоровенная такая, с теленка размером!

— Эта тоже крупная была, и, по-моему, даже породистая. Я в нее три пули всадил в упор, так, представляешь, — ушла! Один черт подохнет, конечно...

Помахав рукой на прощание, Александр Петрович уселся в отблескивающий полированными пузатыми боками автомобиль, выжал до отказа педаль газа и с пробуксовкой рванул с места. Шины проскрежетали по асфальту, оставив за собой облако придорожной пыли.

Стоявший у табачного киоска на перекрестке высокий худой человек с цепким взглядом холодных серо-голубых глаз убедился в том, что машина скрылась из виду, расплатился за пачку купленных сигарет и неторопливо пошел по аккуратно уложенной граненой плиткой дорожке в сторону зарослей кустарника, укрывших раненого пса. Охотник мазнул острым взглядом по спящим еще домам, убедился, что не привлек ничьего внимания, и стал выискивать на сочной зеленой траве подсыхающие на теплом утреннем солнце брызги собачьей крови...

Луч яркого солнца падал из высокого светлого окна на дорогую импортную ручку, и она, поблескивая золотым пером, скрипела, выводя на бланке протокола допроса аккуратные строчки букв. Следак так старался, что казалось, вот-вот от усердия высунет язык, и совершенно не обращал внимания на понуро сидевшего на намертво прикрученном к полу стуле подследственного.

«Интересно! — думал Александр Петрович — Скольких он посадил этим вот своим вечным пером? Сто, двести? Сидит тут в прохладном уютном кабинете и бумажки пописывает, крючкотвор хренов! Но, черт возьми, что же могло случиться?! Как вообще такое могло произойти?!»

Следователь прокуратуры оторвался наконец от своих бумаг и, близоруко сощурившись, уставился на шефа охранного агентства.

— Так как же это могло произойти? — он словно подслушал мысли допрашиваемого. — Вы, опытный человек, отличный стрелок с большим стажем! Охотник заядлый, кажется! И вдруг так промазали! Стреляли по собаке, как вы тут рассказываете, а попали в соседа! Снайперски, надо заметить, попали — насмерть, в голову! И почему вы установленным законом образом не сообщили о факте применения вами оружия? Где, простите, взяли патроны для вашей стрельбы? Ведь изъятые у вас магазины к служебному пистолету содержат все шестнадцать числящихся за вами патронов! Вопросов, как видите, очень много. И на все придется что-то отвечать. Нет, вы меня поймите правильно, я нисколько не думаю, что это было умышленное убийство. Ну, с чего бы это вам убивать своего соседа?! Однако состав все равно есть, и я попросту не имею права не отреагировать...

— Да я и сам до сих пор понять не могу, что там произошло!!! Стрелял я в псину эту. Действительно, выстрелил три раза! Это было правомерное применение оружия! Не мог я, понимаете, не мог я попасть в Илью Степановича! Этого ну просто не может быть!!! — Александр Петрович так волновался, что лоб его, несмотря на прохладу кабинета, покрылся мелкими бисеринками пота.

— Вы меня извините, но при всем, так сказать, уважении к вашим заслугам и положению... Труп! И экспертиза совершенно однозначно указывает на то, что потерпевший получил смертельное ранение именно из вашего пистолета! Причем угол и направление выстрела... Да вот, я сейчас вам зачитаю! — следователь засуетился, нацепив на толстый нос очки и ковыряясь в бумагах.

— Бросьте вы! — Александр Петрович только махнул рукой. — Ладно... И что же вы, как следователь, намерены предпринять в моем отношении?

— Случай, конечно, неординарный. И вы не какой-нибудь там уголовник! Но полагаю, что причинение смерти по неосторожности здесь налицо, и с этим ничего не поделаешь. Вам и самому это предельно ясно... Я обязан буду избрать меру пресечения. Конечно же, мы не будем лишать вас свободы. Возьмем подписку о невыезде... Следствие еще не закончено, потом будет суд. Учитывая все обстоятельства, я думаю, что он ограничится условным сроком. На меньшее рассчитывать нельзя, не спускать же на тормозах, в самом деле, покойника! А тем более вашего, можно сказать, коллегу! Ветерана МВД. Вы знали, что он отставной полковник?

— Знал... — эхом ответил Александр Петрович, удрученно кивнув головой, и в сердцах сказал: — Как же, черт возьми, это могло получиться, а?! Может, рикошет? Вот беда-то! — И тут перед ним всплыло хихикающее злобное лицо давешнего старикашки. — «Постой, постой! Какжеэто он мне тогда заявил?! А... «...как бы ты сам беды не нажил...»». Вот мразь, точно, сглазил! Да нет, чушь какая-то, быть такого не может!» — Александр Петрович уже почти не слушал следователя, продолжавшего бубнить что-то своим фальшиво-сострадательным голосом, и машинально подписал подсунутый ему протокол...

Из небольшого кирпичного домика, стоявшего всего в десятке метров от увитой плющом кладбищенской ограды, доносились голоса и хриплый лай маленькой лохматой собачонки, которая вот уже почти час, гремя ржавой цепью, визгливо заливалась, почувствовав, по-видимому, чужаков.

— Боря, да уйми ты своего Шайтана! Сколько можно, честное слово, голова от него болит! — Отсюда было хорошо видно неряшливо одетую толстую женщину, стоявшую на пороге дома с большим половником в пухлой руке.

— Шайтан! Это же надо, кличка какая у этой шавки! — невысокий крепыш с биноклем в руках ухмыльнулся и повернулся к приятелю. — Дай-ка еще тяпну пару глотков!

— Хватит пить! Ты у меня и так уже весь коньяк выжрал! — ответил ему худощавый спортивный парень в черной бейсболке козырьком назад и демонстративно спрятал в карман небольшую плоскую фляжку. — Ты лучше вон туда смотри! А то еще прозеваешь этого ведьмака!

Было еще не поздно, но здесь, под сенью высоких деревьев, густо разросшихся на самой старой части кладбища, стало уже почти совсем темно. Захлопав большими черными крыльями, слетела с дерева и уселась на перекладину покосившегося креста здоровенная ворона, любопытно завертела головой с длинным клювом и маленькими бусинками беспокойных глаз. Подул легкий ветер, и по кладбищу разнесся тихий шелест фальшивых бумажных цветов, давно кем-то оставленных на могилах. Становилось прохладно, и неугомонный крепыш, примостившийся со своим биноклем прямо на могильной плите, снова подал голос:

— Ну и местечко выбрали! Долго мы тут еще торчать будем? А, Лешка?! Может, он там уже подох, пердун этот старый? Вишь, и свет-то у него не горит. Че сидеть-то тут? Надо просто зайти и забрать его оттуда!

— Не твоего ума дело! Заткнись и смотри! Петрович нам головы поотрывает, если проморгаем.

Лешка низко нагнулся к стоящему перед ним надгробию с полустертой надписью на ржавой табличке и, закрывая ладонями и без того тусклый и еле заметный огонек зажигалки, закурил, по старой армейской привычке выпуская дым под себя и стараясь ничем не обнаружить своего присутствия на погосте.

Наконец в сгущающихся сумерках негромко скрипнула калитка маленького домика под зеленой крышей, и на пороге показалась сухонькая фигурка старика. Двое парней, проторчавшие в его ожидании среди могил едва ли не с самого утра, сразу же оживились.

— Он?! Нет, он, а?! — Крепыш передал бинокль своему напарнику, но и без оптики было хорошо видно, что они не ошиблись.

— Сто процентов, он! — уверенно заявил парень в бейсболке и поднял с треснувшей могильной плиты, из щели которой росло невысокое деревце, маленькую японскую рацию. — «Первый»! «Первый» — «Третьему»! Он вышел, идет в вашу сторону, принимайте!

— Понял, «Третий»! — коротко прохрипела рация в ответ.

Бодрой не по возрасту походкой старик дошел уже почти до остановки автобуса, пыльной будки с двумя некрашеными скамейками и обрывками объявлений на фанерной стене, когда из бокового проулка привидением вынырнуло грязно-черное зубило «девятки». Ее длинное и приземистое тело, с потушенными фарами и габаритными огнями, мягко подкатило к обочине и, клюнув носом, остановилось. Из его чрева выбралась парочка чем-то очень похожих друг на друга коротко стриженных парней. Колдун и опомниться не успел, как уже сидел на заднем сиденье машины, зажатый с обоих боков крепкими немногословными ребятами.

— Что?! Что вы делаете?! По какому праву? Да кто вы такие?! — только и успел прокричать возмущенный и испуганный старик, как в зубы ему уперлось холодное и твердое, кисло пахнущее порохом дуло «ТТ»...

За грубо сколоченной из толстых досок, окрашенной в безвкусный коричневый цвет дверью подъезда начиналась полутемная и грязная лестница. С ее железного ограждения зачем-то сорвали деревянные перила, и из стальной полосы остались торчать ржавые гнутые гвозди. Эта удручающая картина дополнялась замызганными стенами с облупившейся краской, на которых красовались фривольные картинки с неприличными надписями под ними, а старая, пожелтевшая от времени побелка потолка была испещрена черными жирными пятнами спичечных ожогов.

Ирочка вспомнила, как когда-то давно за ней, тогда еще школьницей, пытался ухаживать хулиганистый и наглый десятиклассник из соседнего дома, гроза всего двора и постоянная головная боль местного участкового. Подкараулив в подъезде, он усадил ее рядом с собой на подоконник и бахвалился какими-то очередными своими подвигами, перемежая хвастливые рассказы довольно-таки сальными анекдотами. Ирочка побаивалась рослого и самоуверенного парня, постоянно дававшего волю своим рукам, и снисходительно слушала его болтовню. А тот, пытаясь, по-видимому, произвести на нее впечатление своей лихостью, смачно плюнул на побелку стены, обмусолил в раскисшей штукатурке конец спички и, скривив глупую ухмылку на длинном лошадином лице, швырнул ее, зажженную, в потолок. Спичка прилипла и, недолго почадив дымным пламенем, оставила на свежей побелке большое черное пятно.

Воспоминание вызвало у Ирочки неприятные чувства. Да, ее новое жилище мало походило на те фешенебельные хоромы, к которым она уже успела привыкнуть за последние годы. Ирочка брезгливо толкнула ногой дверь парадного, перехватила поудобнее тяжелую сумку и начала медленный подъем, стараясь не оступиться в полутьме и не сломать высокие каблучки-шпильки новеньких модных туфель.

«В субботу... Нет, завтра же надо уехать отсюда! В Москву. А там видно будет... Да куда угодно! Этот жуткий тип ни за что не отстанет! Хорошо еще, что отпустили... Пока отпустили! — думала Ирочка, вспоминая страшные часы, проведенные в кабинете шефа «Барракуды». — Нет, пожалуй, надо прямо с утра и уехать! Пока они там еще что-нибудь не придумали». Ирочка не заметила, как добралась до лестничной клетки четвертого этажа, где находилась квартира, в которой она обреталась вот уже почти месяц.

На площадке с четырьмя совершенно одинаковыми картонными дверями было совсем темно, и в груди у Ирочки ворохнулось нехорошее предчувствие. Кто-то выкрутил лампочку, а может быть, она просто перегорела, но страх последних двух дней придавал значение каждой мелочи, и Ирочка замерла, вслушиваясь сквозь дверь в тишину. А потом ощупью нашла в темноте замочную скважину, вставила ключ и... вскрикнула от неожиданной боли. Что-то укусило ее за палец, заставив отдернуть руку и оставить ключ торчащим в замке. Ирочка прикусила ужаленное место губами, достала золоченую зажигалку и поднесла неровный язычок пламени к двери. Замок явно пытались взломать. Прямо над устьем скважины на стальной плите, закрывающей механизм замка, торчал острый шип заусенца, оставленного каким-то твердым и острым инструментом. Ирочка ковырнула занозу ключом, и та бесшумно упала на мягкий ворсистый коврик у двери. На металле осталась еле заметная выщерблина.

В маленьком и тесном, с низкими потолками, бетонном подвале, спрятанном под самым обыкновенным с виду и ничем не примечательным гаражом, было темно и душно. Тусклая сорокаваттная лампочка в пыльной литровой банке, заменяющей плафон, слабо освещала худое лицо старика, крепко прикрученного скотчем к металлическому стулу.

— Ну что, так и будешь упираться, сука? Ладно, пеняй на себя! Сейчас мы тебе этой дряни вколем и начнем пытать! Тогда сразу заговоришь, только после уже будешь овощем! Видал таких когда-нибудь? В психушке еще не бывал? — Высокий парень в спортивном костюме и тонких металлических очках на интеллигентном лице постучал ногтем по длинному носику стеклянной ампулы, наполненной прозрачной желтой жидкостью.

— Знаешь, что это? Амитал натрия. После него героев не бывает!

— Ребя... Ребята! Не надо! Что вы, в самом деле?! — Лицо старика с разбитым носом и большим кровоподтеком под левым глазом перекосилось от ужаса. Он часто-часто заморгал подслеповатыми глазками и дрожащим голосом наконец объявил: — Я скажу... Все как есть скажу! Чево мене за них отвечать?!

— Давай колись, падла! Ну... если опять соврешь! Я тебе лично пятки сваркой поджарю! — Парень подвинул ногой расшатанный табурет и уселся на него, широко расставив колени и подперев подбородок жилистой рукой.

— Они на меня сами вышли... — невпопад начал свой рассказ старик. — Я ведь тогда целительством занимался. Травки, отвары всякие... Скольким людям помог!..

— Ты, сука старая, о деле говори! Что ты нам себя рекламируешь?! — интеллигентный парень несильно стукнул старика кулаком по лицу.

— Да... да! Я же и говорю... Пришел один поначалу, значится. Годика два назад это было. Поговорили мы, в общем... У меня тогда с деньжатами худо было, бабка моя, покойница, все болела. Ну, я и согласился... — прошамкал, пугливо озираясь по сторонам, старик.

— Что ты крутишь, дед?! На что согласился, кто пришел?! Клещами из тебя каждое слово вытаскивать?! Достал ты меня... — Парень угрожающе встал во весь свой немалый рост и, потерев ушибленную о бетон потолка голову, замахнулся на колдуна.

— Ну, я-то поначалу одного только из них видал! — вжав голову в плечи, быстро затараторил старик. — Потом уж как-то и второй с ним приехал... Страшные они! Особенно тот, что у них за старшего. Глаза у него жуткие, ровно у покойника!

— О чем договорились, старая сволочь, и как они с тобой работали?! Как ты с ними связывался?

— Ну, дали мы, значится, объявленьице в газете. Что, мол, так и так, порчу наведу и все такое прочее... Телефон опять же они мне купили... этот, как его... сотовый, вот! Сначала ничего, тишина. А потом уж, конечное дело, пошли клиенты... Только я с ними договаривался и все, честное слово! А потом уж, ясное дело, звонил этому... Он сам и решал — с кем работаем, а с кем нет... Ну и скока платить — тоже он назначал. Встречался я с ним всяк раз в разном месте. То в магазине каком, то прям на улице свиданьице он назначал. А один разок видался я с ним в подъезде каком-то... Осторожный он, никому не верит!

— Так ты всем подряд, что ли, обещал услуги свои?

— А как же?! Как есть, всем подряд! А только порчу эту... ну, в общем, работали мы лишь по некоторым. Он сам определял. Платежеспособные, говорил, нужны.

— И скольких вы ухандокали так, за два-то года? — Парень с откровенным интересом разглядывал тщедушного старика, отправившего на тот свет, похоже, не один десяток человек.

— А не считал я... — словно отвечая на его мысли, промямлил колдун. — Может, десятка два...

— Как ты им меня слил?! — из темного угла подвала придвинулся к свету все это время молчавший Александр Петрович.

— А я... Вы?! Простите вы меня, за ради Христа! — заканючил старик. — Это они всё! Я только номер машинки вашей записал, истинный крест! Старшему ихнему, как он позвонил, все обрисовал... Ну, как было... Что приезжали, значится, что стращали... Он и сказал — разберусь, мол, отважу в лучшем виде...

— У, тварь! Как же это они соседа моего завалили, что пуля от моего пистолета оказалась?! Что у них, в милиции свои люди есть?! — Александр Петрович встал со своего места и подошел вплотную к колдуну, сверля его полным ненависти взглядом.

— Да не знаю я! Вот те крест, не знаю!!! — старик испуганно смотрел в холодные глаза бывшего комитетчика, и по лицу его текли крупные капли пота. — Старший их говорил, что они могут все! А как и что, не знаю я, мил человек, ей-богу, не знаю! Откуда мне знать-то?! Они мне не рассказывали...

— Как зовут его, старшего этого?

— Он говорил — называй меня, как хочешь. Меньше знать будешь, дольше проживешь... А по телефону я его и так всегда узнавал, по голосу. Он ведь мне сам звонит, по субботам обычно... Вот аккурат завтра и должен позвонить!

— Ясно! А Ступакова Николая Александровича, его ты как на тот свет пристроил? — Александр Петрович внимательно посмотрел в перекошенное ужасом лицо колдуна. В этот момент сверху постучали, и в приоткрытую крышку люка кто-то негромко сказал:

— Петрович! Тут мусора что-то вокруг вынюхивают. Второй раз уже мимо нас проезжают!

— Гараж на замок, а сами машину отгоните в сторонку и ковыряйтесь, вроде как неполадки в моторе. Нам, если что, по рации сообщишь! — И, обернувшись к скорчившемуся на стуле старику, тихо и злобно спросил: — Так как ты друга моего убил, гнида?

— Не я... не я это! Шалава эта, Ирка, ко мне пришла! Жалилась, что муж ее выгнал, что без дома и без денег осталась... Ну и просила, конечно... чтобы его того... ну, сглазили то есть. Насовсем. Я ей сказал, для отвода глаз конечно, фотокарточку мужа принести... землицы с могилки.

— Какой еще землицы?! — недоуменно перебил его Александр Петрович.

— Ну как же... По обряду положено. С могилки, с именем похожим. Как у... как у клиента то есть... Рубашечку вот еще она притащила! Она ведь сама все про него как есть обсказала. И адрес, и телефон даже... Любые, говорит, деньги дам, коли муж до развода преставится! Ну, я и сказал ей... как ихний главный велел — пятьдесят тыщ готовь. Американских денег. Она и согласилась.

— Губа не дура! Что, даже не торговалась?

— А чего ей торговаться?! Муж-то ейный — миллионер! Все ей бы и досталось... Говорила, что только и надежды у нее, что на нечистую силу.

— Повесить бы тебя! Как собаку... И того мало! Так, сученок старый, сейчас с нами поедешь и поживешь немножко вот с этими двумя ребятами! — Александр Петрович кивнул в сторону интеллигентного парня в очках и мордастого угрюмого верзилы, за все это время так и не проронившего ни слова. — А они посмотрят за тобой, чтобы ты чего еще не отчебучил. Как позвонит эта твоя... нечистая сила, поможешь нам его взять. Вроде приманки у нас будешь. Может, тогда и снисхождение какое себе заслужишь. Понял?!

— Да он же убьет меня, как есть убьет!!! Боюсь я его... — замямлил было старик, но шеф «Барракуды» его перебил, веско заявив:

— Он убьет — не убьет, еще неизвестно! Тем более что мы рядом будем. А вот если заартачишься или тему нам испортишь — сразу отправишься рыб кормить! Или раков... Ты кого больше уважаешь? — Александр Петрович впервые за все время улыбнулся, и улыбка его вызвала дрожь у колдуна.

— Так, Костя! — обратился он к интеллигенту. — Грузите этого молодца и пулей на дачу! Глаз с него не спускать! Где ты сотовый прячешь, по которому он тебе звонит? — Александр Петрович, сощурившись, посмотрел на старика. — Милиция нам в этом деле пока ни к чему... Только испортят все! Живым его брать надо, обязательно живым!

Маленькое, всего на несколько столиков, кафе-мороженое находилось почти в самом центре тенистого парка, по соседству с колесом обозрения, игрушечной железной дорогой и прочими так привлекающими детей аттракционами. Рядом со столиками, уютно разместившимися под полосатым матерчатым навесом, весело бил в безоблачное небо круглый фонтан, и легкие радужные брызги воды наполняли прокаленный солнцем воздух приятной свежестью и прохладой...

За одним из столиков, прямо у кипящего струями рукотворного озерца, сидел невысокий худосочный старик и медленно потягивал из запотевшего тонкого стакана холодный апельсиновый сок.

— Еще будете что-нибудь, дедушка? — к столику подошла стройная высокая девушка в белоснежном переднике и с пластиковым подносом в руках.

— Ты мне, голуба, мороженого принеси! Только ничего в него не клади, не надо. И сочку, сочку еще холодненького... — ласково сказал официантке старик и украдкой посмотрел на столик, за которым весело смеялась симпатичная молодая женщина, сидевшая в компании двух крепких, спортивного вида парней.

— Сейчас сделаем, дедуля! — Официантка грациозно развернулась и отработанной, словно на подиуме, походкой направилась к небольшой стойке, уставленной всевозможными яствами и прохладительными напитками.

Охотник не торопясь вышел из боковой аллеи и подошел к будке колеса обозрения, словно собираясь купить билет. Отсюда, из-за невысокой ограды, заплетенной густыми побегами сочной зеленой травы, ему были хорошо видны и кафе с одиноко сидящим за столиком стариком, и круглая бетонная площадка с фонтаном посередине. Постояв немного в этом импровизированном укрытии, Охотник еще раз внимательно осмотрелся и наконец решительно направился к поджидавшему его колдуну.

— Ну, здорово, дед! Что за срочность такая, что ты не мог и до завтра подождать? — Он уселся на самый краешек пластмассового стула и внимательно вгляделся в бледное лицо старика. — Кто это тебе морду расквасил? Неужто бузотерить начал на старости лет?

— Да сосед, представляешь, пьянь проклятая... Управы на него нету! — старик жалобно посмотрел на убийцу, словно ожидая от него сострадания к своим бедам.

— У кого?! У тебя и управы нет? Да брось! — весело ответил ему Охотник, широко и радостно улыбаясь. — Так ты его это, сглазь, и вся недолга!

А потом вдруг совершенно серьезно спросил:

— Что, тебя не доставали больше «конторские»?

— Да нет. Пропали, слава богу! Как тогда приехали первый раз, так и все, больше не трогали, — колдун перешел на шепот, хотя рядом никого не было и едва ли кто-то мог услышать их разговор.

— Больше не появится! У него сейчас своих проблем выше крыши... Эх, собаку только жаль! Такой пес был...

Охотник задумался и выудил из пачки длинную сигарету с украшенным золотой полоской фильтром.

— Какой еще пес?! — недоуменно спросил колдун.

— Хороший, хороший пес... Погиб смертью храбрых, можно сказать! — не очень понятно объяснил убийца. — Ладно, ты чего звал-то, что случилось?

— Да клиент один интересный нарисовался... Надо обговорить, что и как!

Старик украдкой бросил взгляд за спину Охотника. Тот резко обернулся и встретился глазами с одним из парней, сидевших за столиком у самой стойки. А потом внимательно посмотрел в испуганные глаза старика и прошипел:

— Сдал, сука!

Лицо колдуна пошло красными пятнами, и, отодвигаясь в сторону от убийцы, он было начал оправдываться, заикаясь и проглатывая слова:

— Нет... Я не... Вы неправильно... Я...

Он хотел сказать что-то еще, но в руках у Охотника непонятно откуда вдруг появилась длинная и тонкая, заточенная, как игла, велосипедная спица. Она тускло блеснула, и завораживающе четким движением Охотник всадил металлический штырь в грудь старика. Из ткани рубашки, прямо в центре медленно расползающегося темного пятна остался торчать кусок стальной проволоки с тоненькой ниткой накрученной на ней резьбы.

Колдун дернулся, опрокинул на себя недопитый стакан сока и захрипел. В уголке его перекошенного от боли рта показалась белая пена, и, завалившись со стула, он с громким всплеском упал прямо в шипящую и пузырящуюся воду фонтана.

Охотник резко вскочил на ноги и мгновенно выхватил спрятанный под одеждой пистолет. Не поднимая оружия, он повел нащупывающим цель коротким стволом и нажал на спуск. Пистолет негромко, но злобно лязгнул, и прямо посередине лба одного из парней появилось круглое, словно проштампованное, отверстие. Так и не успев добежать, парень как подкошенный рухнул и заскреб судорожно скрюченными пальцами по гладкому бетону площадки. Второй, дико косясь на убийцу вытаращенными глазами, силился вытащить из лежавшей на столике черной барсетки застрявший там ствол. Пистолет Охотника лязгнул подряд два раза, и, выронив бар-сетку, парень обеими руками схватился за грудь.

— По конечностям! По конечностям стрелять! — прорвался сквозь оглушающий бабий визг чей-то громкий крик, и в парке торопливо затарахтели выстрелы.

Маленький кусочек свинца в томпаковой оболочке клюнул бетон у самой ноги убийцы и, оставив едва заметную выбоину, с противным свистом срикошетировал в небо. Еще одна пуля вдребезги разнесла плафон декоративного фонаря, украшавшего вход в кафе. Из парка, вынимая оружие, бежали еще двое в коротких оранжевых жилетах. А у фонтана, едва не врезавшись в его невысокое, отделанное плиткой ограждение, резко затормозил автофургон с косой, через весь борт, надписью «Соки — Воды».

Охотник рывком перевернул легкий пластмассовый столик, бросил его под ноги одному из преследователей и, подняв руку с пистолетом на уровень глаз, открыл огонь. Бежавший через площадку парень в жилете споткнулся, словно налетев на невидимое препятствие, и, ничком рухнув на раскаленный солнцем бетон, остался лежать без движения. Еще один, получив пулю в плечо и уронив пистолет, громко закричал, зажимая ладонью рваную рану.

Охотник с разбегу перепрыгнул через стойку кафе и, с грохотом завалив за собой большую стеклянную витрину, нырнул в узкую дверь служебного входа. Позади него раздавались крики и оглушительная стрельба. Он почти что успел, одним махом преодолев решетку парка, и до серой тонированной «девятки», припаркованной на противоположной стороне улицы, было уже совсем близко...

Добежав до ограды парка, Александр Петрович, едва переводя дыхание, достал маленький тупоносый «Вальтер», когда-то давным-давно прихваченный на память об Афганской войне и долгие годы лежавший в тайнике его большого дома. Служебный пистолет Макарова, с которым он почти никогда не расставался, хранился в сейфе следователя, и бывший опер решил рискнуть, вооружившись нигде не учтенным стволом.

Уперев пистолет рукоятью в кованую решетку, он тщательно прицелился. Маленькая черная мушка на конце коротенького ствола отчаянно плясала и никак не могла поймать высокого худощавого парня, ловко петлявшего меж проносящихся по улице машин.

Охотник в два прыжка подскочил к ожидавшей его «девятке» и рывком открыл дверь. Маленькая пуля кажущегося игрушечным «Вальтера» ударила его в бок. Убийца упал внутрь и, не закрыв дверцу, рванул машину с места.

Старательно прицелившись в левую сторону тонированного заднего стекла, Александр Петрович выстрелил еще три раза. «Девятка» вильнула, едва не сбив перепуганно жавшуюся к обочине пожилую женщину с тяжелыми сумками, а потом выровнялась и, визжа тормозами, нырнула за угол. Вдалеке раздался надрывный вой милицейских сирен...

— Хорошо... Ладно, сейчас посмотрю. Ну, раз такая срочность! Да, да... С тебя причитается! Давай! — Эксперт криминалистической лаборатории городского УВД, немолодой уже, лысоватый мужчина с серыми внимательными глазами на круглом лице, небрежно бросил на рычаги телефонную трубку и, потушив окурок в переполненной пепельнице, выудил из кучи лежавших на столе свертков и пакетов продолговатый предмет, завернутый в прозрачный полиэтилен. Срезав ножницами коричневую картонную бирку с закорючками подписей и синеватой, едва различимой печатью, эксперт развернул в свою сторону отражатель большой настольной лампы и осторожно извлек из пластикового пакета короткую, не более двадцати сантиметров длиной, увесистую металлическую трубу. На одном ее торце чернело небольшое круглое отверстие, а противоположный конец имел утолщение, на котором выступали неизвестного назначения детали скрытого внутри механизма. Более всего устройство напоминало рукоятку складного японского зонта, только было массивнее и изготовлено из блестящей нержавеющей стали.

Внимательно рассмотрев странную конструкцию со всех сторон и обнаружив тонкую риску резьбового соединения, он обернул стальную трубу куском мягкой фланели и, поднатужившись, попытался ее разобрать. Неожиданно одна из пластин, выпирающих на глухом конце трубки, поддалась и сдвинулась под его пальцами. Внутри устройства что-то негромко, но очень отчетливо щелкнуло, и трубка, выскочив из его руки, с грохотом ударилась в дверцу несгораемого шкафа и юлой закрутилась на гладкой полировке стола. В это же время в противоположном конце лаборатории раздался звук удара и звон разбитого стекла, а на пол полетели осколки керамического заварного чайника.

— Ни хрена себе!!! — только и смог выговорить эксперт, вскочив на ноги и отпрянув от стола так, что стул отлетел на середину комнаты. — Это еще что за хреновина?! — Сдвинув в сторону обломки разбитого вдребезги чайного сервиза, он поковырялся кончиком ножа в отверстии деревянной панели, и на ладонь его упал смятый и приплюснутый кусочек горячего еще металла.

Через полчаса диковинный механизм был разобран буквально по винтикам и детали его аккуратно лежали на покрытом пятнами оружейной смазки отрезе толстого полотна.

— Вот эта самая штука и есть, Иван Андреевич! Даже не знаю, как бы ее правильно назвать... Чуть сам себя не убил, честное слово! В первый раз такое устройство вижу... — Эксперт пропустил в кабинет толстого, страдавшего одышкой следователя и кивнул в сторону ярко освещенного стола: — Очень, я бы сказал, оригинальное устройство! Сделано явно заводским способом, но никаких следов клейма или серийного номера. Хотя... Сейчас, по-моему, можно хоть атомную бомбу заказать, давай чертежи и плати только!

— Так ты говоришь, эта штуковина пистолетными пулями бесшумно стреляет? — Следователь взял со стола отрезок металлической трубки и посмотрел в него словно в телескоп. — Нарезы имеются... — констатировал он задумчиво.

— Вся соль в том, что этот механизм может любыми пулями стрелять! Ну, или почти любыми... — поправился эксперт, кажется, даже восхищавшийся работой неизвестного оружейного мастера. — Работает как спецпатрон к бесшумному оружию. Как раз такому, из которого вчера в парке отдыха бойню устроили. Тот же принцип! Но ударно-спускового механизма нет, пороховой заряд воспламеняется от электрической батарейки. Вот здесь... В качестве снаряда в патроне цилиндр из фторопласта, с углублением в передней части. Вставляй туда что угодно, пулю от какого-нибудь ствола, например, и стреляй себе на здоровье! Мощная штука и почти совершенно бесшумная! Цилиндр разгонится пороховыми газами по нарезам, передаст скорость и вращение пуле, а потом уткнется вот в эти вот выступы и закроет выход газам. А пуля полетит в цель... Смотри — на этой, что мне едва голову не снесла, и следы нарезов есть. Уже стрелянная...

— Стрелянная, говоришь? — Следователь взял у него из рук маленькую сплющенную пулю, из разорванной оболочки которой выглядывал мягкий свинцовый сердечник, и задумался. — Это от нагана, похоже. А от «Макарова», девятимиллиметровой можно?

— А чего же нельзя?! — весело откликнулся эксперт. — Ци-линдры-то сменные! Вставляй другой, с подходящим отверстием в торце, и вся недолга!

— А ведь, похоже, не врал этот Бекетов! Вот этой твоей «штукой» они его и подставили... И собаку, скорее всего, сами же на него натравили! Чтобы пулю от его пистолета раздобыть. Здорово придумано, нечего сказать! Не будь он столь именитой фигурой — уже сидел бы по этой подставе. И сам бы никогда не догадался, что не виновен в той смерти! Да... Соседа тогда точно не он... Но зато потом! Операцию силовую устроить решил, незаконную и со стрельбой в центре города! Совсем обнаглели, хозяевами себя в городе считали и берегов не видели — вот и нарвались на этого профи... Три трупа и двое раненых — итог их самодеятельности! — Следователь помолчал еще, а потом мрачно добавил: — Вчера по розыску нашли автомобиль этих киллеров. Водитель застрелен. Похоже, его свои убили, следы зачищают... В салоне под сиденьем и нашли это устройство. Кого-то они еще собирались подставить, понравилась, видать, схема! Бекетов этот под стражей, а стрелка ищут, и далеко он не уйдет. В машине крови полно — видно, серьезно его ранили. А здорово они придумали, а?! — следователь угрюмо посмотрел на молча слушавшего его эксперта. — Сейчас ведь прямо мода пошла на всякую чертовщину да мистику! Кашпировские, Чумаки всякие, мать их! Какую газету ни открой, кругом объявления! Сниму порчу, сниму венец безбрачия... Тьфу ты! — следак в сердцах сплюнул. — Время тяжелое, вот и ищет народ защиты у всяких уродов! А они темнотой этой пользуются да деньги лопатой гребут! Ну и эти решили воспользоваться... по-своему. А что?! Никаких концов и предъявлять некому! Порча и все такое прочее! Знаешь, сегодня поехали за вдовой Ступакова. Помнишь, что в автокатастрофе погиб с месяц назад? Бекетов дал показания, что она мужа своего этому покойному колдуну заказала. Так знаешь, где ее нашли?! — Эксперт лишь молча вскинул голову и вопросительно посмотрел на следака: — В больнице и уже без сознания! По «скорой» ее доставили, с диагнозом — тяжелое двустороннее воспаление легких! А сейчас подозревают какую-то анаэробную инфекцию... Очень похоже, что кто-то ее попросту отравил! Хотя почему кто-то?! Понятно кто! Никого не оставляют, чисто работают...

Над погрузившимся во тьму, давно уснувшим городом стояла глухая и совершенно безлунная ночь, мертвое безмолвие которой в эти предрассветные часы нарушалось лишь монотонным стуком бившегося в оконное стекло мотылька, безуспешно пытавшегося прорваться к свету. Его усилия были тщетны и заранее обречены на неудачу. Несмотря на влажную духоту жаркой летней ночи, окна маленькой двухкомнатной квартиры на последнем этаже панельной «хрущевки» были наглухо закупорены и зашторены так, что через плотную занавеску едва пробивался на улицу тусклый желтый свет, казавшийся призрачным на фоне темных громад домов скучного и безлюдного в это время спального района.

Небольшая гостиная квартиры была заставлена давно устаревшей и вышедшей из моды мебелью, когда-то казавшейся почти пределом мечтаний неизбалованным гражданам Союза восьмидесятых. Но теперь эта почти музейная обстановка хранила на себе печать неухоженности, тоски и обреченности, очень гармонировавшей с настроением одинокого обитателя полузаброшенного жилища.

На продавленном и прожженном в нескольких местах старом диване сидел высокий и очень худой человек, мрачное лицо которого, с темными кругами глубоко запавших глаз и тонкими бескровными губами, наводило на мысли о какой-то тяжелой болезни, пожирающей изнутри его душу и тело. Всего несколько дней назад этот сильный и некогда очень уверенный в себе человек не мог и предположить, что все для него закончится именно так.

В длинных и гибких сильных пальцах человек держал широкий бокал тонкого стекла, на дне которого плескалась и искрилась янтарная жидкость, и смотрел сквозь хрустально отблескивающее стекло на горящий в углу комнаты торшер, по-старомодному скрывающий лампочку под матерчатым, с бахромой абажуром. Благородный напиток весь лучился отблесками далекого южного солнца, когда-то, десятилетия назад, впитанного виноградной лозой, и, налюбовавшись этой красотой, человек медленно и со вкусом выпил коньяк маленькими глотками, чувствуя его обжигающий вкус и тепло, растекающееся по всем жилам его измученного тела. Боль в боку, не отпускавшая ни на минуту и забиравшая у него последние силы, вроде бы поутихла. Он расстегнул рубашку и приподнял край окровавленной грязной тряпки, закрывавшей рану. Края крошечного, казалось, совсем несерьезного отверстия уже посинели, и вокруг него расползлась по телу зловещего вида опухоль. Кровь запеклась и уже почти не сочилась из раны, но где-то глубоко внутри, в разорванных выстрелом внутренностях, разгорался пожар, который было уже не потушить. И он не питал иллюзий по этому поводу, слишком хорошо зная, что никаких шансов спастись у него уже просто нет.

Поставив опустевший бокал на маленький столик, прилепившийся сбоку к дивану, он достал из кармана валявшегося рядом пиджака короткий и толстый пистолет, тускло блеснувший потертым от времени воронением в жаркой полутьме комнаты. Покачав оружие на ладони правой руки, он ласково погладил его согретую теплом тела сталь и, мягко оттянув затвор, загнал патрон в ствол. В тишине ночи, возвращая к реальной и суровой действительности, раздался характерный щелчок перезаряжаемого оружия.

Человек откинулся на спинку дивана и, грустно подмигнув своему отражению в стекле стоящего напротив серванта, глубоко засунул ствол пистолета себе в рот. Потом, почувствовав неприятные ощущения в неудобно вывернутой руке, развернул пистолет рукоятью вверх и упер его дулом в небо, плотно зажав ствол крепкими белыми зубами.

Некоторое время он еще полюбовался на свое отражение, а потом, впервые за долгие годы изменив профессиональной привычке, резко дернул спусковой крючок уже начинающим неметь пальцем.

Выстрела не последовало. Вернее, не раздалось почти никакого звука — лишь коротко лязгнул затвор, ободрав в кровь губы и десны и отколов два передних зуба. Вопреки ожиданию, боли тоже не было. Он лишь почувствовал тупой саднящий удар, от которого внезапно онемевший рот враз наполнился чем-то горячим и липким. Пистолет рывком вырвало из изуродованного выстрелом рта, и, едва не вылетев из внезапно ставшей безвольной руки, он повис на указательном пальце, зацепившись скобой.

Сделав свою страшную работу, металлический цилиндр со шмелиным воем скрылся в гипсолите стены, оставив в нем четкое, с поразительно ровными краями отверстие. Заваливаясь назад и вбок, в последней вспышке гаснущего сознания он увидел, как мир вокруг вдруг треснул разбитым вдребезги зеркалом, в каждом осколке которого ослепительно вспыхнуло огромное черное Солнце. Его неудержимо потянуло в эту кромешную тьму, ослепило, и последнее, что он услышал на этом свете, был протяжный и дикий, жуткий вой соседской собаки, донесшийся в тишине предрассветного часа из-за стены мертвой квартиры. А потом наступила Ночь...

Испуганно косясь на приоткрытую дверь соседской квартиры, невысокая сухощавая женщина лет семидесяти пяти, с тугим узлом седых волос на затылке и узким морщинистым лицом, почему-то шепотом отвечала на вопросы стоящих перед ней оперативников в штатском.

— Да их никогда и дома-то не бывает! Как Ильинична, земля ей пухом, померла в позапрошлом году, так сынок ее квартиру и продал. А кому, кто такие — о том я не ведаю. Я жильца этого и видела-то раза три всего. Да и то мельком. Шмыг мимо по лестнице, дверью хлоп — и нету его! Вот и все встречи. А один он жил али еще кого приводил... Я его одного видела.

— Так как он выглядел, сосед этот ваш? Опознать его сможете? И вот еще что. Ничего вчера подозрительного не слышали? Может, шум какой или люди незнакомые тут вертелись? — Молодой опер в клетчатой рубашке с коротким рукавом и вылинявших синих джинсах достал маленькую записную книжку и приготовился делать в ней пометки. Его товарищ в это время со скучающим видом разглядывал раскуроченный и выдранный с корнем старомодный дверной звонок, из разбитого корпуса которого опасно торчали оголенные электрические провода.

— Как выглядел? Да обыкновенно... Вот как вы примерно! Высокий такой, подтянутый. И молодой еще, лет тридцати, пожалуй, не будет. Я еще подумала тогда — спортсмен, наверное. Не успела я от окошка до двери добежать, а он уж тут как тут! Бегом прямо на пятый этаж забегает! Я-то, бывает, на каждом этаже останавливаюсь, передых себе даю... Старая совсем стала. А что, убили его?! Вот ужас-то!!! — Старушка снова перешла на заговорщицкий шепот: — То-то ночью собака-то выла! Страсть как выла... Я сразу подумала — ой, не к добру это!

— Разберемся... — не стал ничего объяснять молчавший до этого опер и, усмехнувшись, заявил: — Так вы и следили за ним! А говорите, почти не видели...

— И ничего я за ним не следила! — обиженно поджала губы старуха. — А посмотреть — кто тут, да что — надо! Сами знаете, какие сейчас времена пошли, бандитов кругом развелось... Вон, давеча, у Марковны из восемнадцатой квартиры прямо посреди белого дня сумку из рук вырвали. А там, почитай, вся пенсия! И что?! Такие же вот приходили, вопросы позадавали, бумажки свои написали, а толку никакого! Пенсию ее как корова языком слизала.

— Ладно, бабушка! Правильно делаете, что интересуетесь! Всем бы так! — примирительно сказал опер, а потом серьезно посмотрел на женщину и спросил: — Сможете его опознать?

— И никакая я тебе не бабушка! Внучек тоже мне нашелся. А опознавать — уволь, не могу я! Боюсь я этих покойников, просто жуть! Да и плохо я его разглядела, говорю же, что мельком, почитай, только и видела... Вы вот лучше Марковну спросите! Она с ним даже разговаривала как-то. Хороший, говорит, человек! Добрый и вежливый такой. Она с пол годика назад ключ потеряла — так парень этот и дверь ей открыл, и замок новый врезал! Часа два возился, раза два в магазин бегал зачем-то. А как сделал, то и денег с нее никаких не взял и от бутылки отказался! Непьющий... Не чета теперешним-то! — Старуха тяжело вздохнула, как будто вспомнив о чем-то своем, и продолжила, снова зачем-то понизив голос: — Только Марковны сейчас нет! Уехала она, к племяннику в Москву уехала. Третьего дня еще... Должно, на неделю, дольше она там не бывает. Сейчас ведь как? Молодым старые в тягость! Ну и она приедет, погостит несколько дней — и домой, чтоб не надоедать им там.

— Понятно! Так, ты давай поквартирный заканчивай, да объяснений пяток еще собери. А я тут проскочу в один адрес... — не дослушав старуху до конца, сказал молодому оперу его, по-видимому, старший и более опытный товарищ, облаченный в строгий серый костюм, и даже при галстуке.

— А из этой квартиры где жильцы? — повернулся он к женщине.

— Так они же уехали. Недели две уж, скоро и назад будут! Семеновы каждый год в это время на моря ездят. Сынишка их легкими мается, так доктора и приписали ему...

В этот момент за обитой черным дерматином мрачной дверью послышались тяжелые шаги, и на пороге показалась грузная фигура. Два дюжих санитара, от которых на несколько метров разило перегаром, чертыхаясь и тихо матерясь, вытащили в узкий проем длинные носилки, на которых, прикрытое серой казенной простыней с большим кровавым пятном спереди, вытянулось тело самоубийцы.

Стоявшая на площадке старушка охнула и, прикрыв рот сухой ладошкой, боязливо уставилась на страшный груз.

Проводивший носилки до дверей, пожилой толстый следователь, откашлявшись в неопрятного вида платок и спрятав его в карман, приподнял край простыни. В свете зарождающегося дня тускло блеснул безжизненный мутный глаз на перекошенном и залитом загустевшей уже черной кровью лице мертвеца.

— Он? Сосед ваш? — спросил опер у старушки, но та уже, тихо взвизгнув, скрылась в своей квартире.

— Никак не могу к этому привыкнуть... — пробормотал следак, поежившись, словно от холодного сквозняка, и, махнув рукой безразличным работникам труповозки, спросил опера в пиджаке: — Ну, что удалось выяснить?

— Никто его здесь толком не знает. Появлялся эпизодически и исчезал, бывало, на несколько недель. Общаться ни с кем не общался, отношений с соседями не поддерживал. Его здесь знали как Андрея. Больше никто ничего не знает. Квартира куплена пару лет назад — пробьем в адресном, по-любому что-то выяснится! Работаем...

— Ясно! — хмуро ответил следак и шагнул в открытую настежь дверь.

— Осмотр заканчиваем, Иван Андреевич! — бодро доложил эксперт оперативно-следственной группы. — Тут, собственно, все ясно. Этот, по крайней мере, точно сам себя кончил! Выстрел в рот, оружие при покойнике, окна и двери на запоре. Суицид! Ранение у него было серьезное — в брюшную полость. С таким самому не выкарабкаться! А в больницу с огнестрелом никак нельзя, сразу же в милицию сообщат. Вот он себя и того... Синдром скорпиона!

— Да, похоже, перед нами последний участник этой перестрелки! — насупленно пробормотал толком не проснувшийся еще следак. — Ох и денек же вчера выдался, мать его! Да и ночь хороша...

— Даже без экспертизы могу уверенно сказать, что это именно его ствол в парке поработал! Да и в машине, что вчера в двух кварталах отсюда обнаружили, — убитый тоже из этого пистолета!

— С чего это вдруг такая уверенность?! — следователь внимательно осматривал бедную обстановку квартиры, хранящую следы похожего на погром обыска.

— А вот с чего! — Эксперт приподнял двумя пальцами упакованный в прозрачный полиэтилен пистолет необычного вида, со странно широкой рукояткой и несуразно большим окном выбрасывателя гильзы. — Уж больно пушка у покойника интересная, Иван Андреевич! Представить себе не могу, чтобы в одном месте и в одно время их оказалось целых две штуки! Это ведь знаменитый ПСС — специальное оружие, стреляющее бесшумным патроном! Которые, между прочим, тоже умудриться достать надо. Его в восьмидесятых еще в СССР разработали, для сотрудников КГБ и ГРУ, которые сами догадываетесь чем занимались... На Западе аналогов нет до сих пор, весьма редкая вещь и лично мне ни разу еще в криминальных делах не попадалась. В парке и в той машине стреляли именно из такого пистолета... Интересно только, где он его раздобыть сумел, если даже стреляные гильзы от этого ствола подлежали всегда строгому учету! — Он с явным интересом разглядывал потертую ствольную коробку редкого пистолета.

— Где достал? Да, по-видимому, там же, где и убивать так научился! Вчера уже приезжали из «конторы»... Помощь нам оказывать в расследовании этого мутного дела! Так что мути там теперь будет... — Следователь ухмыльнулся и, пошмыгав заложенным носом, сказал: — По всему видать, заберут у нас это дело... Ну да баба с возу — кобыле легче! Один только Бекетов со своими дружками чего стоит... Уже пошли звонки отовсюду! Давайте, ребята, заканчивайте побыстрее! Сейчас сюда прокурор города лично приедет. Тогда уже черта с два поработаешь! — следак обернулся к ковырявшим паркет оперативникам.

— Документов, говоришь, никаких при нем не нашли? — он тронул носком туфли скатанный в угол комнаты дешевый старый палас.

— Документов при нем никаких не было. Да и в квартире тоже — ни одной бумажки! Обычно всегда бывают какие-нибудь там квитанции, старые счета, письма... Тут ничего! В карманах только пара пустых магазинов к «валу»... — эксперт кивнул в сторону мирно лежащего на столе пистолета. — Ну, это так еще ствол этот называется... Да пачка денег, в нашей и американской валюте. А вот еще интересная вещь! — он взял в руки и показал следователю небольшой осколок камня, на котором под прямым углом сходились две гладко отполированные грани.

— Это что еще за хрень?! — следак разглядывал зернистую поверхность скола.

— Да просто осколок черного гранита. Киллер этот... а я абсолютно уверен, что это и есть тот, кого мы искали... киллер этот таскал его с собой в кармане в специальном кожаном мешочке. Долго таскал, судя по тому, как кожа на кисете износилась!

— Талисман, что ли, какой?

— Видимо, вроде того... Люди подобных профессий, как это ни странно, часто бывают суеверны. Слишком от многих случайностей зависит их жизнь! Вот и носят с собой кто пули какие памятные, кто гильзы... Ну а наш, судя по всему, на камешек этот полагался...

— Это зацепка! Если он с собой его все время носил, то кто-то мог видеть этот камень... А с чего это полы в комнате мокрые, словно их специально к нашему приходу помыли? — Хмурый следак посмотрел на часы. — На твоих сколько? Черт его знает, что с ними делается... За сутки минут на десять отставать стали.

— Сейчас ровно тринадцать минут восьмого! А полы мокрые... Пистолет этот гильзу метров этак на пятнадцать выбрасывает! А гильза у спецпатрона тяжелая — вот она стекло в аквариуме и разбила. Вода через трещину вытекла на голову соседям, ну те и... А то бы он тут до второго пришествия лежал, пока все вокруг вконец не провонял! Квартирка-то та еще! Никаких следов того, чтобы в ней жили... Ни продуктов, ни даже белья постельного! Зато оружия... «Калашей» только пять штук изъяли, да взрывчатка еще... Похоже, и яды есть! Но это я только после экспертизы смогу точно сказать. Целый ящик каких-то пробирок и баночек! Видно, они здесь себе логово устроили и инструмент свой хранили... Ага! Прокурор прибыл по нашу душу. Встречайте, Иван Андреевич! Там с ним еще две машины... — эксперт, отодвинув тяжелую штору, выглянул в окно.

Причудливо преломляясь и кривясь, отражаясь в многочисленных гранях толстого, наверное, еще венецианской работы стекла, тяжелый медный маятник равнодушно и мерно качался из стороны в сторону, отсчитывая секунды, минуты, года. Старинные напольные часы в массивном корпусе из темного от времени дерева, давным-давно вросшие в угол кабинета, казалось, символизировали собой само Время, навсегда застывшее в этих стенах. В глубине механизма что-то щелкнуло, большая, с длинным острым пером стрелка разом перескочила на новое место, и часы издали короткий мелодичный звон. И снова наступила почти звенящая тишина, прерываемая лишь тихим шелестом перелистываемых бумаг.

Небольшое трехэтажное здание городской прокуратуры, однажды, еще в прошлом веке, облюбованное фискальными органами, всегда служило лишь одним и тем же целям. Жандармерия, Уголовный сыск, НКВД... Сменялись названия, хозяева кабинетов, уходили в прошлое целые эпохи, но не менялась суть, и казалось, даже воздух, наполнявший эти стены, навсегда пропитался стойким запахом власти.

— Кх...м! — тишину кабинета, сквозь толстые стены которого почти не доносился сюда неумолчный гул большого города, нарушил наконец прокурор, монументально восседавший за огромным столом с застывшей маской значимости на каменно-неприступном лице. — Ну что же, Иван Андреевич, решение принято... — он указал толстым пальцем куда-то в украшенный старинной лепниной потолок. — И нам только остается в точности его исполнить! Передавайте все материалы по этому делу товарищам... — прокурор кивнул в сторону двух объединенных каким-то неуловимым сходством субъектов, облаченных, несмотря на жаркую еще погоду, в строгие серые костюмы. — Дальнейшее расследование будет осуществлять ФСБ. Пусть помучаются со своими бывшими коллегами! — прокурор улыбнулся, но улыбка его не выглядела веселой. Двое молча сидевших за столом комитетчиков спокойно слушали разговор с ничего не выражающими лицами.

— Вчера утром ко мне приходила девушка... — тихо и аккуратно начал следователь, прокашлявшись. — Опознала в нашем подозреваемом своего жениха Андрея Казанцева.

— В каком из подозреваемых? — прокурор сосредоточенно уставился на толстого следователя по особо важным делам, единственного во всей компании одетого в просторную рубашку навыпуск и простые легкие брюки.

— В самоубийце, подозреваемом в организации серии заказных убийств... — Следователь придвинул к себе пухлый том уголовного дела и, найдя нужное место, продолжил: — Вчера же в адресе их совместного проживания был проведен тщательный обыск. К сожалению, ничего такого, что могло бы хоть как-то помочь следствию, обнаружено не было. Конспирацию он соблюдал строго... Самое интересное в том, что эта его невеста практически ничего о нем не знает! Утверждает, что он работал снабженцем в некой коммерческой фирме, но не может сказать какой. Не знает даже, где точно находится эта фирма! Просила меня выдать ей тело для захоронения, других родственников у него якобы нет. Истерика с ней случилась при опознании... врачей пришлось вызывать.

— Вопрос этот теперь будут решать уже вот они! — прокурор устало кивнул в сторону продолжавших молчать субъектов, никак не обозначая ни их имен, ни званий.

— Истерика! Раньше надо было думать, когда неизвестно с кем судьбу свою связывала! И не Андрей он никакой... Наплодили их в свое время, научили на свою голову! Теперь вот маемся, отлавливая... Эхо холодной войны! Да, Иван Андреевич, вот еще что... В связи с некоторыми обстоятельствами принято решение засекретить это дело. Сейчас товарищи возьмут у вас подписку о неразглашении... Ну, вы сами все понимаете... И приступайте к немедленной передаче материалов. — Прокурор встал, давая понять, что разговор подошел к концу. А потом, смягчив голос, спросил: — Что это вы у нас, Иван Андреевич, совсем расхворались? В отпуске давно не были? Надо, надо! Здоровье надо беречь! Сдавайте дела и отдохните. На юг, пока еще сезон там, съездите.

— Спасибо за заботу! Я подумаю... — тихо ответил следователь и тоже привстал со своего места.

— Иван Андреевич, давайте-ка, не откладывая, сразу же все и оформим, — один из молчунов наконец-то обрел дар речи.

Следователь бросил быстрый взгляд на говорившего и удивился пустому равнодушию его серых глаз.

«Ну и глаза у него! Словно у дохлой рыбы...» А вслух спокойно и благожелательно сказал:

— Конечно, конечно! Раз так положено...

Легкие капли тихо моросящего дождя бросали мелкую рябь на поверхность глубокой бездны, разверзшейся прямо у самых ног. Где-то далеко внизу, в чистой и ясной глубине ее, медленно и величаво плыли пушистые облака и резкими росчерками носились в пронзительном небе почти неразличимые отсюда птицы.

Лена завороженно смотрела вниз, и ей до головокружения захотелось вдруг прыгнуть в эту бездонную синь, одним коротким шагом убежать от страшной, иссушающей душу тоски, от не проходящего чувства беды и боли, не оставляющей ее израненное сердце. Покачнувшись, она шагнула вперед, и высокий тонкий каблук нащупал дно неглубокой лужи, маленьким озерцом растекшейся по застывшему серому бетону и безучастно отражавшей холодное небо.

— Хорошая ему землица досталась! Словно пух, — сиплый, прокуренный голос рабочего отвлек ее от тяжких мыслей, и Лена подняла глаза.

С фотографии весело улыбался Андрей своей открытой доброй улыбкой, и глаза его лучились, словно испускали солнечный свет. Коротко остриженные русые волосы открывали высокий упрямый лоб, с тонкой раздвоенной жилкой посередине, а в уголках смеющегося рта спрятались по-детски трогательные ямочки.

Лена погладила холодную плиту, смахнув с нее мелкие бисеринки влаги. Рука мастера перенесла на камень фотографию из далекого счастливого лета. Лета, которое никогда не вернется...

— Как живой... — тихо сказала она и почувствовала острое желание заплакать.

Едва сдержавшись и утерев покрасневшие глаза краешком черного платка, покрывавшего ее голову, Лена еще раз бросила взгляд на гранитную плиту и неожиданно заметила небольшой скол в верхней ее части.

— Все утро вчера с ним промучались! Тяжелый ведь, просто ужас... Здесь ведь техника не пройдет — глянь, как все густо заселено. Вручную пришлось! Надо бы добавить за труды, а, девушка? — один из троих топтавшихся радом с могилой кладбищенских рабочих, по-видимому, бывший у них за старшего, затянул привычную волынку, пытаясь выцыганить денег сверх полученной уже оплаты.

Ничего не ответив, Лена коснулась рукой выбоины в плите и задумалась.

— Оказия случилась... — перехватив ее взгляд, вкрадчиво и мягко продолжил рабочий. — Камень-то, говорю, тяжеленный! Все руки нам оборвал просто. Ну и уронили мы его, значит... Тут, недалече, на дорожке. Откололся кусочек. Искали мы его, искали — приклеить думали... У нас ведь и клей на этот случай специальный есть, намертво держит! Так и не нашли... Черт его знает, куда он запропастился! Ну да Андреич наш непременно что-либо придумает, не сомневайтесь. Он у нас мастер редкий, от Бога! Так как насчет добавить, девушка?!

Лена почти не слушала его и внимательно смотрела на сколотую могильную плиту, чувствуя неясные и тревожные сомнения. А потом решительно открыла сумочку и достала из нее маленький кисет из порыжевшей от времени потертой кожи...

Прошел уже целый год с того дня, когда она стояла в кабинете следователя ФСБ и, тщетно пытаясь унять предательскую дрожь, смотрела, как тот озабоченно ковыряется в выдвинутом до середины ящике письменного стола. Маленький, сухощавый и весь какой-то очень незаметный следователь аккуратно выкладывал на стол толстые картонные папки с веревочными тесемками и пачки прошитых скоросшивателем бумаг, исчерканных мелким паучьим почерком. Наконец он нашел то, что искал, и, окинув девушку откровенно неприязненным взглядом, небрежно бросил на стол маленький кожаный мешочек, глухо стукнувший о полированную поверхность столешницы.

— Вот, всё... — буркнул угрюмый эфэсбэшник и положил перед Леной лист бумаги с напечатанным на нем текстом и круглой сиреневой печатью в углу. — Больше мне вам отдавать нечего. Вещи его уничтожены по акту. Денежные средства конфискованы установленным порядком... Распишитесь вот здесь... И здесь.

И, посмотрев, как дрожащей рукой девушка старательно выводит свою подпись, хмуро заявил:

— Стоило жить такой жизнью, чтобы в результате остался от тебя только этот дурацкий камень! Правильно говорят: «Сколько веревочка ни вейся, а все одно конец будет».

Он хотел сказать что-то еще, но, увидев, как мелко и часто задрожали у нее плечи, тактично замолчал.

— Мне все равно, что вы мне тут рассказываете! — Лена подняла голову и с ненавистью посмотрела ему в глаза. — Я не верю ни единому вашему слову! И для меня он всегда был и останется Андреем Казанцевым, очень добрым и хорошим человеком, который меня по-настоящему любил! А кем он там был у вас и почему выбрал для себя такую дорогу, для меня не важно...

Едва не обломав ногти о туго затянутый узел, Лена наконец справилась с завязками, и на ладонь ее выпал маленький треугольный камешек, на котором, поблескивая отполированной поверхностью, под прямым углом сходились две черные грани.

Амулет лег в выбоину плиты как влитой, не оставив ни единой трещинки, ни малейшего следа излома. Голова у нее закружилась, и, не имея сил устоять на ногах, Лена опустилась на холодную железную скамеечку, выкрашенную в неуместно веселый голубой цвет.

— О! Вот те раз! А вы его нашли, значит, да? Ну, так мы его счас, мигом на место приладим! Щас, только Андреича позовем... Он как раз тут рядом. Андреич! Андреич! — рабочий хрипло закричал в сторону соседнего квартала, где группа людей в таких же точно синих униформенных комбинезонах возилась у тарахтевшего роторного экскаватора.

— Счас все поправим, девушка! — донеслось до нее, как сквозь густой туман. Мысли ее спутались в голове, и, теряя сознание, Лена на мгновение увидела странную картину.

Кладбище, люди вокруг и облака в небе — все исчезло, уступив место безжизненной и пустой равнине, на которой до самого горизонта, насколько мог охватить взгляд, торчали лишь корявые мертвые деревья да сухая колючая трава ржавой проволокой стелилась по растрескавшейся безводной земле. И над всем этим унылым пейзажем зловещим призраком висело огромное черное Солнце...

Первым страхом детства, который помнил Птиц, была боязнь темноты в тесной кладовой, или, как ее называли родители, «тещиной комнате». Вернее, боялся он не темноты, а того, кто в ней таился и так и норовил оттуда появиться, лишь только Птица оставляли одного, уложив спать. Он закутывался в одеяло с головой и с наслаждением боялся, с замиранием сердца и дыхания прислушиваясь к тишине, доносившейся из кладовой.

В «тещиной комнате» на стенах, заклеенных выцветшими обрывками обоев, были развешаны старые пальто и плащи, а на широченных самодельных полках, прилаженных в глухом углу от одной недалекой стены до другой, лежал всякий иной хлам, давно позабытый и никому не нужный. На полу кладовой, занимая добрую треть всего ее объема, стоял древний бабушкин сундук, тщательно ею запираемый. На оставшемся пятачке в разнокалиберных картонных коробках хранились игрушки Птица. И среди этого всего и жил тот, кто имел намерение всякую ночь прокрасться к его постели и наверняка сожрать. Или, по крайней мере, утащить спасительное одеяло. Но почему-то никогда из комнаты не вылезал, отчего, кстати, менее страшно не становилось.

Утром Птиц иногда подходил к снятой с петель еще в период вселения двери, ведущей в «тещину комнату». Солнце в упор било в крошечное ее нутро, разгоняя мрак до еле видных теней, совсем не страшных и даже веселых. Он победно и смело входил в кладовую, принимался, скажем, перебирать свои игрушки и, затягиваемый этим занятием на добрых полдня, попутно размышлял, куда могло прятаться ночное чудище. Детский ум услужливо подсовывал единственную правдоподобную версию: страшило сидел в бабушкином сундуке. От этого ёкало сердце, торопливо и сладко взбираясь к самому горлу, но на сундуке висел большой и мрачный замок, обещая никого и никуда без особого на то дозволения — ни в сундук, ни из него — «не пущать». Поэтому бояться было нечего. Правда, становилось непонятно, как тогда чудовище могло вылезти оттуда ночью; поэтому Птиц, добираясь до этой стадии размышлений, неизменно начинал скучать и, опасаясь, что так, пожалуй, и бояться будет нечего, прекращал дальнейшие изыскания. Когда солнце пряталось либо за тучу, либо за соседний дом, Птиц зажигал лампочку, по-простецки висевшую без всякого абажура под потолком над дверным проемом, и она прекрасно заменяла скрывшееся мировое светило.

А ночью, стоило только родителям уложить Птица в постель и уйти вместе с бабушкой в соседнюю комнату смотреть телевизор, страхи возобновлялись, и самой лучшей защитой от них было одеяло.

Изредка Птицу удавалось заглянуть в таинствен ну ю обитель зла — сундук, — когда бабушка, не чаще одного раза в месяц, принималась в нем что-то неторопливо перебирать. Она не позволяла ему ничего трогать, и он с благоговением пристраивался в неудобной позе рядом и наблюдал за ритуалом появления из сундука всевозможных вещей. То, что сундук оказывался открытым и, следовательно, из него легко могло выбраться ночное чудище, его никак не волновало, поскольку все страхи меркли перед желанием заглянуть в святая святых — магический сундук. А чудище что? — оно ведь легко могло укрыться на время ревизии сего убежища в каком угодно другом месте, хоть в карманах старого папиного дождевика, угрюмо висевшего тут же и, однако же, нисколько не страшного сейчас, днем, да еще при бабушке.

К внутренней стороне крышки сундука были любовно прилажены при помощи заржавленных кнопок вырезки из невиданных доселе Птицем журналов. На пожелтевших страницах были изображены какие-то невероятные тети, с тонюсенькими талиями, в пышных платьях, полностью скрывавших ноги. Тети были в шляпах, которые Птиц видел разве только в кино, и еще некоторые из них держали в руках, затянутых длинными перчатками, необыкновенные зонты — такие ажурные, с которыми в дождь совершенно невозможно было бы появиться на улице.

В сундуке лежали старые бабушкины вещи; они издавали стойкий запах нафталина. Например, неведомые фильдеперсовые чулки, в которых бабушка, в изредка произносимых речах, среди других называемых вещей завещала «положить себя в гроб». Там же хранилась ее гордость — шуба из черного каракуля, которую несколько лет подряд безуспешно клянчила у нее мама и которая при-шла-таки в негодность — то ли пожранная молью, то ли еще по каким-то причинам. Это тряпичное барахло Птица не особо интересовало, и он терпеливо ждал, когда оно обнажит заветное дно сундука, где покоилась, словно сокровища пиратов в глубине моря, шкатулка. Она была из темного лакированного дерева, имела внушительные размеры и запиралась на ключ, так же строго хранимый бабушкой. В шкатулке среди каких-то бумаг и писем находились истинные богатства. Ими были: бронзовая увесистая фигурка древнего воина в панцире и кирасе, который опирался на ствол длинного ружья, пробка для бутылок с серебряным навершием в виде бегущего козла и старые мужские часы на потертом кожаном ремешке. Все это Птицу удавалось увидеть очень редко и в знак особой милости потрогать при бабушке (все, кроме часов), чтобы потом вновь целый месяц дожидаться повторения ритуала. И помнить, что в сундуке в это тихое время обитает ночное чудище.

На более поздний период в детстве Птица приходились эпизод, связанный с другим его страхом — вернее, не страхом, а неким физиологическим неприятием — и, что более ценно, попытка это неприятие преодолеть.

На лето Птиц, как правило, был отправляем с бабушкой в деревню к тетке. Недалеко от деревни проходила железная дорога, на которую местные мальчишки любили бегать для разного рода развлечений. Птиц игр возле железной дороги не терпел, но поскольку шли все, то оставаться в стороне было не клицу, и он шел тоже. На рельсы подкладывались гвозди и монеты — это и было главной потехой мелюзги. С трудом выносить подобные мероприятия Птицу мешал не сам факт такого озорства, а нечто совсем другое. Он не выносил громких звуков вообще, а жуткий грохот несущихся товарняков просто вводил его в полуобморочное состояние. Шум этот забирался внутрь него, как чудище в бабушкин сундук, и устраивало там свистопляску. Мир качался, мерк, Птицу казалось, что земля, так же как и он, не могущая терпеть этого звукового надругательства трескается у него под ногами и вот-вот провалится в какие-то жуткие неведомые тартарары. Проезжавшую мимо зеленую электричку выдержать было много легче — она и двигалась стремительней, и была гораздо короче, и так истово не громыхала. Но вот товарную вереницу глухих заклепанных вагонов, заляпанных цистерн и иных емкостей он терпеть не мог. Бежать смысла не было: во-первых, особо далеко не убежишь, а во-вторых (и это было главным), ребята бы засмеяли. Поэтому Птиц просто крепко зажимал уши ладонями и ждал. Помогало не слишком хорошо, но все-таки было легче. Деревенские пацаны над этим его чудачеством смеялись, но он придумал для них подходящее объяснение: мол, с детства уши болят, потому что когда-то давно рядом с Птицем выстрелила-де настоящая пушка. Пушка, конечно, была нагло выдумана, вблизи он ее видел лишь на легендарном крейсере «Аврора», когда был в городе на Неве, а стреляла, по питерскому обыкновению, другая пушка — в Петропавловской крепости, обозначая тем самым не менее обыкновенный полдень. В фантазии Птица пушка стреляла именно на крейсере, а он притаился рядом. Такое объяснение полностью устроило деревенских мальчишек, и теперь эта Птицинская странность — зажимать уши ладонями — не казалась им придурью, а, напротив, заставляла его, Птица, уважать, совсем как тех древних красноармейцев, которые «видели Ленина». Ува-жать-то его уважали, но смеяться не перестали смеяться не обидно, а так, больше для порядка. Но Птицу обидно было. И даже не то, что смеялись, нет. Ему было обидно за себя. Перед самим собой. Поскольку он-то знал, что никакой героической засады рядом с пушкой не было. К тому же в деревню, куда ездил Птйц, как-то приехала девчонка, старше его на целый год и тоже из столицы. Девчонка оказалась боевая, всюду лазала с мальчишками, и про Птицинскую пушку ей рассказали. Она тогда хмыкнула и ничего больше не сказала, но Птицу показалось, что не поверила она в эту его легенду. Ну, девчонка и девчонка, скажет кто-то, подумаешь! Но он-то в нее влюбился. Ему-то уже было не все равно — зажимать уши или нет. И стыдно ему теперь было вдвойне. Правда, зазноба его тайная ничем не дала понять, что ему не поверила. Но он тогда заболел. Заболел мыслью, как это свое неприятие шума победить. И не нашел ничего лучше, как выбить клин клином.

Выбрав как-то день, когда никто из деревенских не намерен был отправляться к железной дороге, Птиц тайно ушел туда один. Было там одно место, где рельсы проходили по небольшому мосту, перекинутому через крошечную речку-ручеек. Мост, само собой, был весь железный, и когда по нему проходил даже одинокий маневровый тепловоз, слышно было далеко окрест. Мальчишки не любили лазать по этому мосту — даже им было неприятно сидеть под ним, такой там стоял грохот и лязг. Однако сидели, испытывая друг друга в выносливости. В основном это было неким наказанием за проигрыш в каком-либо споре. Было на этом мосту одно подходящее для таких испытаний место. Правда, ребята использовали его крайне редко. Потому что там действительно было страшно.

Место это находилось в самом железном чреве моста. Протиснуться туда можно было либо с одного конца моста, либо с другого. Небольшой узкий проход тянулся под самыми рельсами, до которых при желании можно было дотянуться рукой. Внизу, на приличном расстоянии, сквозь решетчатый пол этого тоннеля была видна речушка. И повсюду, куда ни ткнись, — железо. Вот в это место, в эту жуткую погремушку, он и отправился бороться с неприятием шума.

Пробираясь по насыпи к мосту, он тайно надеялся, что на избранном им самим сеансе преодоления ему достанется безобидная молниеносная электричка. Но, устроившись ровно посередине моста в тесном проходе под самыми рельсами, он услышал приближавшийся издалека тяжкий грохот товарного состава. Птиц испугался. Он уже хотел было вернуться, но ему на миг привиделось, как он, жалкий и нелепый, лезет по сотрясаемым недрам моста наружу, протискивается в узкий лаз и... И невероятный стыд овладел им. Птиц решил остаться, и оттого, что он принял решение, ему стало легче. Он сел на уже начавшую вибрировать решетку пола и зажмурился. Он все-таки зажал ладонями уши, не в силах противиться этому желанию, и тут на него набросился поезд.

Как сильно он ни прижимал ладони к горячим ушам, ничего не помогало. Дикий рев, лязганье, грохот и яростные удары наполнили его доверху, как забытый под водопроводным краном чайник. Он разом пожалел, что затеял это испытание. Ему хотелось бежать без оглядки прочь из этого зловещего места… Он даже инстинктивно поднялся на ноги, еще не разжимая век, и тотчас потерял равновесие. Ему пришлось распахнуть глаза и выставить руки в стороны, обнажив уши, чтобы не упасть. Так он и остался стоять посреди страшного перехода в чреве моста: враскоряку, как обезьяна, упавшая с дерева, не в силах уже ни вновь закрыть глаза, ни зажать уши.

Казалось, что нечеловеческий грохот не стал больше, а картина, увиденная Птицем, хоть и была страшна, но завораживала. По сумрачному стальному проходу метались солнечные блики-просветы. Они совершали мгновенные скачкй от одного края моста к другому и сейчас же начинали все заново. Над головой Птица, на темном фоне проносящейся туши товарняка плясали россыпи искр, высекаемые чудовищно близкими жерновами колес, налетавших на рельсовый стык. Жуткий шум, аккомпанирующий всему этому кавардаку, был настолько велик, что Птицу даже показалось, что он вовсе не такой громкий. Он помнил, что число вагонов в товарном составе никак не может быть меньше семидесяти, и поэтому догадывался, что пытка затянется. И он стоял в тесном переходе и завороженно смотрел на стальную мистерию, участником которой стал.

...Когда Птиц вылез из-под моста и, шатаясь, побрел по полю назад к деревне, он был оглушен, но оглушен не тем, чему только что был свидетелем, а тишиной, царившей в мире. Перед ним качалось поле с поднимающимися хлебами, весело разбавленное озорными васильками, которые подмигивали такому же синему небу, где пил это самое небо далекий жаворонок. И в этом мире не было места никаким железным чудовищам, способным убить тишину только тем, что им вздумается начать движение — бессмысленное движение в неведомую даль.

С тех пор Птиц перестал зажимать ладонями уши, если оказывался поблизости от проходящего мимо поезда. Однако не оттого, что этот грохот теперь был ему безразличен. Просто ему казалось, что таким образом однажды он может прослушать что-то важное. Например, крик человека, попавшего в беду.

Спустя несколько лет он рассказал об этом своем испытании «железом» другу Димычу. Внимательные не по годам глаза Димыча за толстыми стеклами его безобразных очков заинтересованно прищурились.

— Любопытно, — сказал он тогда. — Теперь понятно, как в древности рождались мифы. Тебе это не напоминает битву, скажем, Ильи Муромца со Змеем Горынычем на Калиновом мосту?

— Да, действительно, — с улыбкой кивнул Птиц. — Только твой Илья на этот раз чуть не обделался.

Димыч жил через улицу, в тесной квартирке со своей бабкой. Отца он не помнил, а мать давно жила отдельно, позабыв не только о сыне, но и о собственной матери. Птиц познакомился с ним в первом классе — нелепый малыш в больших очках был похож на слейого котенка. Поначалу общаться с ним никто не хотел, и Птиц не был исключением. Димыча посадили на первую парту с девочкой, и Птиц со своей «Камчатки» мог наблюдать за тем, как тот старательно пытается разглядеть то, что было написано на доске. Димыч страдал по мужской компании и хвостом ходил за Птицем и еще двумя ребятами, благо все жили по соседству. Поначалу они на это преследование не обращали никакого внимания, потом стали развлекаться. Они дразнили Димыча, будто бы зовя с собой поиграть, а сами прятались и хохотали до упаду, наблюдая из кустов, как жалкий недомерок в очках безуспешно пытается их найти. Это веселило Птица недолго, до тех пор, пока он не обратил внимание на то, как Димыч переходит довольно оживленную улицу по пути в школу и обратно. Шел он, как и все, не до перекрестка, где стоял светофор и была намалевана заезженная «зебра», а наискосок — так было, конечно, быстрей и удобней, но и грозило опасностью оказаться под колесами резво проезжавшего мимо автотранспорта. Весь первый класс многих ребят встречали-провожали мамы-папы. Даже Птица поначалу тоже водили в школу за ручку, но через месяц он начал делать это сам, поскольку у его родителей по утрам и так был дефицит свободного времени. Единственным, кто с самого начала ходил в школу один, был Димыч: бабке было трудно таскаться туда-сюда, поэтому он самостоятельно преодолевал весь путь от дома до школы и обратно. Иногда его переводил через дорогу кто-либо из родителей, опекавших своих отпрысков, но чаще Димыч сам пересекал опасный участок, делая это самым бесхитростным образом. Он намечал своим далеко не безупречным зрением две точки в пространстве и медленно шел от одной к другой, не обращая никакого внимания на то, что делалось по сторонам. А по сторонам водители, не привыкшие пропускать пешеходов даже на «зебре», с недоумением и досадой объезжали малыша-очкарика с портфелем, невозмутимо шедшего наперерез любой легковушке или автобусу. Изо дня в день наблюдая преодоление этого несгибаемого маршрута, Птиц как-то стал свидетелем того, как какой-то зазевавшийся погонщик самосвала с жутким скрежетом остановил своего железного коня, едва не раскрошив череп Димыча бампером. Когда вой покрышек растворился в огненной листве деревьев, а на асфальте остались чернеть две жирные полосы, Димыч замер, втянув голову в плечи. Затем повернулся к распахнувшейся дверце грузовика, нашарил близоруким взглядом бледное пятно лица водителя, так и не сумевшего вспомнить ни одного не то что человеческого, но даже матерного слова, поправил на носу очки и так же медленно двинулся дальше. Птиц в тот же день, отстав от своих приятелей, привычно улепетывающих от несчастного очкарика, дождался Димыча, перевел через дорогу, и с тех пор они уже не расставались. Вытеснив девочку, Птиц занял место на первой парте рядом с ним. Учительница для порядка пыталась поначалу их рассадить, но, видя, с каким упорством они вновь садятся рядом — то на последней парте, то на первой, — уступила.

Сидеть с Димычем для Птица оказалось выгодно. Нелепый очкарик все схватывал на лету. Он давно проторил дорожки во все доступные библиотеки и теперь не только успевал по всем предметам сразу, но даже здорово опережал всех. Птиц же предпочитал на уроках считать ворон, рисовать забавные рожи на задворках тетрадей и сочинять стихи, поэтому Димыч учился за двоих. На золотую медаль он не тянул только потому, что умудрился обратить против себя почти всех учителей в школе — всюду он замечал за ними ошибки и не боялся высказываться по любому поводу.

Преподавателю алгебры и геометрии, бездарной Зинаиде Петровне, Димыч никогда ничего не высказывал по одной лишь причине — любой конфликт выбивал ту из накатанной колеи, она начинала путать все на свете, и ее и без того чудовищное преподавание материала становилось абсолютно недоступным даже хорошистам. Химичку — косолапую бабищу- с невероятной грудью, легко применявшую на своих уроках рукоприкладство и плохо отредактированный мат, — он бесил своей близорукостью, помощью Птицу на контрольных, а также тем, что решался предлагать иные решения задач, нежели уже были явлены классу ею самой. За что и слетал нередко с невысокой кафедры в шкаф с ретортами. Преподаватель истории, плакатная еврейка Сара Моисеевна, его вообще не выносила — Димыч спорил с ней чуть ли не на каждом уроке по поводу всего.

Он утверждал: древляне вовсе не отличались от полян дикостью нравов оттого, что жили в лесах в непосредственной близости от зверей. Сара Моисеевна, борясь с желанием сорваться на крик, ссылалась на Карамзина, на что Димыч парировал, что Карамзин пользовался источниками древнего летописца, который, очевидно, сам был Полянского племени, а потому объективностью не отличался...

...Нет, Димыч не верил в то, что древние славяне были варварами, которым греки поднесли на блюде свою культуру вместе с христианством. Религия славян оказывалась вовсе не так плоха, а сами славяне были простыми добрыми людьми в отличие от надменных эллинов, к тому времени знавших толк не только в государственном структурировании и искусстве, но также в гомосексуализме и пьяных оргиях...

...О нет, Сара Моисеевна, Куликовская битва, преподносимая нам как переломный момент в истории противостояния татаро-монгольскому игу, вовсе не была таковой. Мало того, Русь в те времена активно сотрудничала с Золотой Ордой, а Мамай был обыкновенным самозванцем, свалив которого, Дмитрий Донской оказал услугу тогдашнему правителю Монгольской империи хану Тохтамышу, с которым Русь успешно сотрудничала, а вовсе не воевала...

Выдержать это действительно было трудно: к тому времени (седьмой класс) Димыч уже был знаком с трудами Карамзина, Грановского, Соловьева, Ключевского и еще бог знает кого. Преподавателей это приводило не в священный трепет, но в тихий ужас: мальчик разбирался в таких вещах, для которых стены средней школы оказывались тесноваты, подобно ползункам, натягиваемым на половозрелого отрока. Бессчетное число раз Димыч за свой язык оказывался не только в коридоре, но и в кабинете директора, который, к счастью, симпатизировал несносному очкарику (директору посчастливилось избежать опыта преподавания чего-либо юному дарованию).

Тем временем зрение Димыча, и без того ужасное, ухудшалось. Его даже хотели перевести в специализированную школу, но передумали — осталось учиться не так много.

Птиц же был далек от всех этих сложностей — он наслаждался жизнью без вникания в механизмы таковой, ничуть не задумываясь о будущем. Он влюблялся в девчонок, писал стихи и читал всем подряд: тем же девчонкам, приятелям и, конечно, Димычу. Правда, Димыч только поначалу позволял ему декламацию своих произведений, а с некоторого времени просто требовал бумажку, на которой они были записаны, чтобы тут же погрузиться в них своим носом, оседланным очками. Как-то Птиц возмущенно спросил:

— Почему ты не хочешь, чтобы я сам прочитал тебе свои стихи?

— Потому что редкий поэт умеет читать собственные вирши.

— Это еще почему? — удивился Птиц. — Кому, как не поэту, это уметь — ведь он их и написал!

— Ошибаешься. То, что поэт декламирует, написано кем-то другим.

— Бредишь, что ли? — спросил ошарашенный Птиц.

— Это ты бредишь, когда берешься читать стихи. Когда ты пишешь, а тем более хорошие стихи, ты находишься в особом состоянии, порой даже не замечая этого. Ты не адекватен этому миру. Ты словно приемник, настроенный на неведомую волну, и просто фиксируешь на бумаге то, что еще мгновение назад не имело словесного эквивалента. Поэт не пишет стихи! Что-то пишет поэтом. А когда он начинает исторгать их собственной глоткой, заглядывая в бумажку или даже делая это по памяти, то берется уже не за свое дело, так как в этом случае стихи читает то, что и составляет его как человека, то есть компот из эгоизма — самовлюбленность, тщеславие, гордыня. Лишь очень немногие поэты умеют декламировать то, что некогда записали. Например, Владимир Семенович и Булат Шалвович. А вот тебе, дорогой друг, делать это ни к чему. Записал — и дай прочитать другому. Так лучше, поверь.

— Но ты-то откуда про это знаешь? — усмехнувшись, спросил Птиц. — Ведь ты стихов не пишешь.

— Не пишу, — кивнул Димыч, стараясь разглядеть сквозь чудовищные линзы друга. — Но я же почти слепой, поэтому у меня хороший слух.

— Ну и что?

— Слышал где-то, — лукаво улыбнулся Димыч. Он слепо прищурился за стеклами своих линз и добавил, глядя куда-то в неведомое: — Знаешь, шаманы во время камлания, общаясь с духами, разговаривали особым ритмичным речитативом. У таких народов не знали, что такое поэт, потому что им был шаман. А многие мистики отлично знали и без этого, что поэт сродни шаману, так как умеет слышать то, что другим недоступно. Некоторые были уверены, что если бы поэты не занимались такой ерундой, как жонглирование словами, то вполне могли бы стать адептами высшего знания, как даосские мудрецы или буддийские монахи. В суфизме так вообще поэзия была неотделима от высшего знания — у них понятия «поэт» и «мудрец» просто не разделяли.

Димыч рассмеялся и едко добавил:

— Так что ты, выходит, недоделанный шаман.

— Что же они, эти твои шаманы, мрут как мухи? — спросил Птиц. — Один стреляется, другой в водке топится, третий из окна выбрасывается?

— На самом деле мрут они не чаще, чем другие люди. Просто поэты — особенно известные — на виду. Такие люди в своей жизни подходят к особой черте, своеобразной точке невозвращения или «принятия решения», как говорят пилоты, где они вынуждены выбирать, идти ли им дальше или поворачивать оглобли. Никто, конечно, им об этой точке не говорит, они просто интуитивно ее чувствуют. Поэта, повернувшего оглобли, сразу видно: в своем творчестве, если это еще можно так назвать, он как бы стоит на месте, не двигается вперед. А другие из тех же, которые тоже дальше не пошли и поняли, что жить как прежде они уже не просто не могут, но и не умеют, не находят иного выхода, как шагнуть из окна. Но тот человек, кто оставил эту точку невозвращения позади, дальше уже не просто идет, но летит. Правда, и стихов чаще всего больше не пишет. Он уже не поэт, а шаман. Настоящий шаман.

Чудище из домашней кладовой Птица давно уступило место другим страхам, более серьезным, бабушкин сундук для которых оказался бы тесен, а защита в виде одеяла смешна. Сам сундук, как и большая часть его содержимого, после смерти бабушки сгинул на помойке, и все, что от него осталось, была шкатулка, выпотрошенная полностью, а былые сокровища, давно перестав быть таковыми, заняли дежурное место под стеклом на одной из книжных полок.

С детства для Птица самыми страшными людьми были зубные врачи. С взрослением этот страх не уменьшился, и зубоврачебное кресло оставалось для него сродни электрическому стулу. Неудивительно, что с зубами у Птица дела обстояли далеко не бело-снежно-ослепительно. Каждая очередная дыра в зубе, обнаруживаемая при помощи языка, или неприятные ощущения во время, скажем, чаепития, тут же портили жизнь, немедленно превращая весь белый свет в нестерпимо бьющую в рот лампу над вышеозначенным креслом. Птиц всегда терпел до последнего, но в ненавистный кабинет все-таки шел, считая это самым большим испытанием.

Будучи жутко мнительным, Птиц любые страшные болезни непременно примерял на себя, словно француз под Москвой армяк заколотого мужика-партизана, тревожно сравнивая симптомы с собственными ощущениями. На первом месте по внушаемому ужасу у него стоял рак — с тех пор, как Птицу довелось несколько раз посетить вместе с мамой ее двоюродную сестру, проходившую очередное облучение в тогда еще свежевыстроенном онкологическом центре на Каширке. Птиц на всю жизнь насмотрелся на полупрозрачных, как ему казалось, людей, без единого волоска на голове, помеченных кто где особыми крестиками для точности облучения. После этого ни одно кино не могло напугать его сильнее. Он замирал от страха, представляя, как обнаруживает у себя в теле какое-нибудь уплотнение-опухоль, не понимая, как это она может быть, скажем, «доброкачественной», и тут же последующие картины начинали тесниться у него в голове: хмурый врач, обреченно кивающий головой, рвота от «химии», клоки волос на расческе и непременное «сколько мне осталось?». Птиц жадно ловил любое упоминание об очередном чудо-лекарстве, способном, как утверждалось, излечить от смертельной напасти и тайно записывал непонятные названия на клочках бумаги, которые неизбежно терял.

Как-то, уже в призывном возрасте, когда Птиц должен был идти отдавать священный долг родине, ему действительно стало нездоровиться. Он и так был не слишком упитан, а тут совсем исхудал и вдобавок стал мерзко покашливать. Будучи начеку, Птиц выявил некоторые другие симптомы и пришел к выводу, что занедужил туберкулезом. Врач, к которому он обратился, полностью подтвердил его диагноз.

Птиц пребывал в шоке неделю, вместо казарм отправившись в больничную палату. Димыч, которому он позвонил, не без ехидства поздравил его с грамотно поставленным диагнозом, сказал, что если бы Птица угораздило пойти учиться в медицинский, он нашел бы у себя еще и не то, и на прощание «успокоил», сказав, что «так удачно еще никому не удавалось откосить от службы». Птиц, конечно, был раздосадован на Димыча, однако понимал, что тот прав.

Птиц начал помногу есть, до некоторых пор нисколько не прибавляя в весе, привык пить непереносимое поначалу козье молоко и научился различать на собственных рентгеновских снимках предательские пятна туберкулом, с содроганием гадая, не увеличились ли их размеры. В санаториях он общался с себе подобными, в кругу которых кто в шутку, а кто и всерьез причислял себя к особой касте избранных, отмеченных таковым элитным недугом, в списках почетных членов которой непременно стояли известные люди во главе с Антоном Павловичем Чеховым, а также персонажи некоторых классических литературных произведений.

Птиц стал спокойнее относиться к вероятности заболеть чем-либо и даже его страх перед раком несколько притупился, когда судьба нанесла ему еще один удар с неожиданной стороны: у мамы был обнаружен рак правой молочной железы.

Когда он пришел к ней в уже знакомый и прозванный им «бу-хенвальдом» корпус онкологического центра, то на всю жизнь запомнил, как мама, увидев его, неловко и стыдливо закрыла руками свое отнятое естество под опавшим халатиком. Он прижимал к себе ее маленькое вздрагивающее тело и никак не мог понять теперешнего своего отношения к раку, этому проклятому чудовищу, отнимавшему у него родного человека. Он по-прежнему боялся его, но вместе с тем что-то еще поднималось из недр его души, заставляя сжимать кулаки.

Птиц стал чаще забегать к Димычу. Он сидел в его крохотной кухне, пил крепкий чай, давал читать свои ставшие меланхоличными стихи и боялся идти домой (где-то он вычитал, что раковые больные излучают особые энергетические токи, небезопасные для здоровых людей). Несмотря на операцию и «химию», обширные метастазы сожгли маму за год с небольшим, и все знакомые сердобольны хором твердили, что ей прямо-таки повезло — иные, дескать, мучаются гораздо дольше. А Птиц ненавидел себя за трусость, из-за которой в последние месяцы все реже подходил к постели слегшей окончательно мамы. Только когда он невероятным образом почувствовал, что онаухадия? он подошел к ней, уже несколько дней не приходившей в сознание и, взяв холодеющую руку, прошептал: «Прости, мама».

Но себе простить так и не смог.

Наступила эпоха очередных переходов от худшего к неизведанному: Советская Империя приказала идти в светлое будущее без нее и по языческой традиции забрала с собой в небытие почти все запасы какой ни есть провизии. Посиделки у Димыча не стали реже — теперь за все еще крепким чаем они обсуждали лихорадку в стране, которая, подобно амебе, принялась размножаться делением. Димыч к этому времени успел устроиться на так называемый «слепой завод», по иронии судьбы находившийся не так далеко от его дома, — там трудились люди с частичной или полной потерей зрения и выпускали нехитрые, но необходимые во всяком хозяйстве электротехнические штуковины: выключатели, розетки и все в том же духе. Благодаря тому, что завод имел регулярные правительственные заказы, предприятие сумело выжить в хищном рыночном зоосаде, поэтому деньги у Димыча с бабкой были. К тому же бабка как военный пенсионере), почетный партизан и герой всевозможных починов получала пенсию чуть выше, чем у всех остальных стариков бывшего Союза, из-за чего денег хватало не только на крепкий чай. Еще Димыч раздобыл где-то старую пишущую машинку, объяснив это тем, что начал «подрабатывать машинисткой». Птиц поверил в это, лишь когда застал Димыча за работой врасплох: тот не услышал звонка, и дверь открыла бабка. Птиц остановился столбом на пороге комнаты друга: Димыч сидел за столом и с невероятной ловкостью тарахтел всеми десятью пальцами, совершенно не глядя на клавиши и упершись носом в какие-то листки, укрепленные в специальном держателе прямо перед его очками.

— Ну, ты даешь! — восхитился тем же вечером за чаем Птиц. — А стихи мои перепечатаешь?

— Тащи, — пожал плечами Димыч, таращась сквозь него без своих привычных линз (во время чаепития он всегда снимал очки, потому что стекла запотевали). — Только это у тебя еще не стихи.

— А что? — готовясь обидеться, спросил Птиц.

— Стихосложение, — невозмутимо ответил Димыч, прихлебывая настой. — А чтобы ты стал поэтом, а не специалистом по стихосложению, тебе еще пострадать нужно.

— Пострадать? — отставил чашку Птиц, но с обидой пока решил повременить. — Я что, по-твоему, страдал мало?

— Ты вообще не страдал.

— Да ты что, серьезно, что ли?

— Как никогда. Все это время за тебя страдал кто-то другой. В основном мама. И когда ты чахотку свою подхватил, и когда она сама слегла. А тебя пока только холили и лелеяли.

— Да ты чего, Димыч?! С дуба рухнул, что ли? — растерявшись, лепетал Птиц. — И что же мне, в переход идти, как иные с дудками-гитарками, причитать «ударьте Христа ради», что ли? А?..

— Не надо никуда идти. За тобой, когда надо будет, сами придут.

Птиц молчал, позабыв и про чай, и про обиду, и слушал. Димыч продолжал пыхтеть в свою чашку, попутно излагая:

— Придут и мордой об стол ударят. Так, чтобы, глядя в зеркало, себя не узнал. Чтобы перестал о себе думать и себя жалеть. Вот тогда из тебя поэт, может быть, и получится. Так что сиди пока и чай пей. Остынет. Поэт...

Так всегда и было: Димыч отчитывал Птица, как родитель нашкодившего шалуна, но они никогда не ссорились. Несмотря на то что Птиц был Димычу ровесником, он признавал в друге старшего — тот был не просто умнее, но мудрее.

Была у Птица еще одна навязчивая мысль, впервые посетившая его где-то лет в семь. Страхом это назвать было, пожалуй, нельзя, однако Птицу она доставляла какое-то мазохистское удовольствие, немного пугая и одновременно восхищая своей неправдоподобной выпуклостью, как замечательный фильм «Через тернии к звездам», где все было выдумано, но выглядело очень натурально. Фобия была проста — Птиц старательно обдумывал мысль, что его мать с отцом вовсе не его родители. Индийские фильмы, которые он тогда с упоением смотрел, эту мысль укрепляли (но сами не являлись ее источником). И это при том, что отношения и с матерью, и с отцом были замечательные, никаких отчуждений или нетерпимости ни с его, ни с их стороны не было.

Нужно ли говорить, что в итоге все так и оказалось. Женщина, что стала ему матерью, детей иметь не могла и, с превеликими трудностями, с помощью главврача — друга семьи, — совершившего, по сути, должностное преступление, оформила его, «отказника», как собственного сына. Птицу стало известно об этом уже после смерти мамы — выболтал пьяный в дым отец. Через год он ушел к другой женщине, которую любил уже несколько лет. Птиц почувствовал обиду за маму. Такую обиду, что простить этого отцу не смог, поэтому расстались они плохо.

Так Птиц остался один в пустой квартире.

После школы со своей аттестационной троечкой Птиц учиться в институте не имел возможности, а в иных учебных заведениях, помельче, — желания. Поначалу, когда все еще было хорошо — и мама жива, и жили все вместе, — отец по случаю впихнул его к себе в институт, где Птиц и простоял за кульманом несколько месяцев, выполняя посильную работу, компенсируя отсутствие знаний твердостью руки, за которую его хвалили еще на уроках рисования и черчения. Однако долго это продолжаться не могло: не столько из-за недостатка образования Птица, сколько из-за его же нежелания скучать над белыми листами, расчерчивая рамки и затачивая для всех желающих карандаши. Его трудовая книжка после ухода из отцовского института в короткий срок пополнилась десятком записей, так же отличавшихся почерком, как и тем, чем он занимался. Одни названия его рабочих специальностей пестрили не только чуждыми русскому языку корнями, но и черточками-дефисами: монтажник-сборщик, ремонтировщик, контролер-учетчик и даже нечто неопределенное, напоминающее не то неуклюжее ругательство, не то анатомический термин: член бригады.

Крах Советского Союза Птиц встретил, как и многие, не пережившие сего события, на кладбище, где познакомился чуть ли не с самой древней на земле профессией могильщика. В постперестроечный период народ прекращал физическое существование если не охотнее, то чаще, поэтому трудные времена Птиц миновал, в целом не бедствуя. Подобная работа настроила его на философский лад, он понял, что все дороги, вопреки торжественному афоризму ведут вовсе не в Рим, а на кладбище, и его поэтическое наследие пополнилось соответствующим циклом стихов.

Кладбище, приютившее его, было молодым, появилось оно в свое время на окраине Москвы, но вскоре окружилось быстрорастущим городом, как клок суши разлившейся рекой. Похоронный бизнес всегда был делом прибыльным и циничным, как и небезызвестные дома, где за деньги имитировался процесс размножения; кладбище процветало, пополняясь новыми захоронениями, и Птиц, выброшенный, словно во время кораблекрушения на спасительный островок, чувствовал уверенность в завтрашнем дне, привычно кромсая землю под очередной «последний приют». Смерть работала, не покладая своей остро отточенной косы; тишину кладбища, вероятно, по незнанию воспетую поэтом, с периодичностью объявляемых в метро остановок нарушали густые и душераздирающие звуки оркестров, а также напутственные речи, в которых больше нуждались оставшиеся в живых, нежели те, кто собрался в этот не предусматривающий возвращения путь.

Птиц трудился на кладбище, ночевал у подружек, тщательно оберегая от них пустоту своей квартиры, и вечерял у Димыча. Димыч уже ходил с белой тростью, хотя зрение окончательно не потерял. К его великой радости, он все еще мог читать, придвигая книгу к самому носу, и делал это на удивление быстро.

— С твоими мозгами нужно в МГУ учиться, — сказал ему как-то Птиц.

Димыч невесело усмехнулся:

— Но не с моим зрением.

— А вдруг? Ты бы хоть попробовал! — настаивал Птиц, но Димыч только отмахнулся от него:

— Помимо всего прочего — нужного и полезного, — в твоем МГУ в меня будут стараться впихнуть и то, что мне совсем ни к чему. К тому же суть академического образования состоит в том, что одни умные люди советуют другим, какие книги тем следует прочитать-изучить, время от времени цитируя эти труды. А потом проводят проверки с целью отделить лентяев от настоящих учеников. Вот и все. А я и без этих умных людей знаю, что именно мне нужно прочитать. И где это найти. К тому же я делаю это не для дяди-препода, а для себя, поэтому лениться мне вовсе не с руки.

Птиц по просьбе Димыча облазил все доступные библиотеки, таская для друга книги по списку, и художественной литературы среди них было подавляющее меньшинство. Когда в библиотеках нужных книг больше не осталось, Димыч стал заказывать их по почте. Приблизительно раз в месяц — иногда реже, иногда чаще — Птиц получал на свое имя почтовое уведомление, шел на почту, выкупал очередную увесистую бандероль с книгами и тащил домой к Димычу. Он сам вызвался проделывать этот ежемесячный моцион, потому что одна только мысль, что Димыч со своей нелепой тростью пойдет через три оживленные дороги на почту, приводила его в нервную дрожь — в его памяти все еще был ярок тот эпизод с грузовиком и очкастым первоклашкой. Димыч посмеивался над Птицем, ехидно предлагая провожать себя на работу, встречать, а заодно оформить как собственного сына. Птиц огрызался, но продолжал настаивать, чтобы за книгами на почту ходил он. Димыч не возражал.

Время шло, как принято выражаться у плохих писателей, и пустота квартиры Птица однажды перестала быть таковой. Он наконец встретил девушку, которую полюбил по-настоящему. Он разом порвал с прежними подружками, не допуская даже мысли, что ему отныне может понадобиться кто-то кроме нее.

Как и он, она была москвичкой. Через полгода они расписались при обильной массовке, в основном составленной из ее родственников, и стали жить у Птица. Он познакомил ее с Димычем, очень надеясь, что они обоюдно одобрят друг друга, но ничего подобного не произошло. Жена отнеслась к другу Птица равнодушно, а Димыч, посмеиваясь над эйфорией Птица, говорил:

— Сапог башмака видит издалека.

— Ты ничего не понимаешь! — раздраженно отмахивался Птиц. — Ты совсем ее не знаешь. Она — чудо. Я наконец нашел то, что искал.

— А ты искал? — деланно-удивленно поднимал брови Димыч.

— Дурак! — рявкал Птиц. — Она, кстати, тоже не в восторге от тебя...

На этой фразе, звучащей как-то неприятно и двусмысленно, разговор обычно заканчивался.

Вступая в семейную жизнь, Птиц и понятия не имел, что это такое, полагая, что вначале это всегда ровная площадка, на которой потом совместными усилиями возводятся всевозможные здания совместного быта и взаимоотношений. По прошествии года он понял, что глубоко заблуждался. Изначальный рельеф под строительство чудо-града с именем «Семейный очаг» представлял собой сильно пересеченную местность, богатую как горными массивами человеческих привычек с Пиком Эгоизма во главе, так и глубокими ущельями различных комплексов по Фрейду. И не было такого бульдозера вкупе с экскаватором, способных все это срыть и превратить в аэродром для старта в счастливое супружеское будущее. Приходилось прибегать к услугам треста под общим названием «Великий компромисс», где вершили дела хмурый прораб Терпимость и молчаливый мастер Взаимоуважение. В первых появившихся постройках, напоминавших шалаши-сараи, то подмывало фундаменты, то срывало крыши. Жена во всем любила порядок, поэтому для всех вещей — от парадно-выходных носков Птица до зубной пасты — было выделено совершенно определенное место. Из-за этого Птиц постоянно ничего не находил, поскольку не мог запомнить ни одного из этих специально отведенных мест. Жене Птиц виделся безалаберным (но, впрочем, милым) обормотом, неспособным не только вбить гвоздь, но даже грамотно разложить продукты в холодильнике. К его стихам она относилась как к забавной форме любовной прелюдии, без которой, впрочем, можно было и обойтись, поэтому Птиц поначалу крепко обижался на нее.

После полутора лет совместной борьбы друг с другом на полигоне семейного очага возникли какие ни есть сооружения, напоминавшие по виду шикарные небоскребы, а на поверку представлявшие собой долговременные огневые точки, укрытия и склады боеприпасов. Впрочем, еще через два года ситуация упростилась, блиндажи превратились в погреба, минные поля заколосились хлебами — словом, жизнь наладилась. Птиц начал толстеть, перестал стесняться ходить по дому в мятых семейных трусах и оставлять носки недельной давности на видном месте. Жена не брезговала старой растянутой майкой в виде ночнушки, носимой также и днем вместо халата, с интересом опробовала вечерние маски для лица и перестала пускать воду в ванной, совмещенной с туалетом, чтобы замаскировать естественное журчание. Они притерлись друг к другу, у них наладились отношения, а ссоры стали чем-то из ряда вон выходящим. Былая любовь не потускнела, а дикая страсть перед соитием уступила место грамотным и упорядоченным действиям, похожим на ритуал в армейском подразделении после команды «отбой». Птиц четыре раза в год посвящал ей стихи: надень святого Валентина, на Восьмое марта, в день рождения и на годовщину свадьбы; она баловала его тортиками собственного приготовления, вязала ему свитера, они ходили по улице под руку, и все вокруг считали их идеальной парой.

— Я счастливый человек, — сказал как-то Димычу Птиц.

— Это пройдет, — покачал головой Димыч.

— Может, и пройдет, — пожал плечами Птиц. — А пока это есть — нужно радоваться.

— Да я не об этом, — усмехнулся Димыч. — Ты еще не знаешь, что такое счастье. Но и это понятие весьма относительное и недолгое. А познав счастье, необходимо научиться жить без него. Вот это и есть самое трудное.

Эти слова были тогда бесконечно далеки от того, чтобы Птиц их осознал.

Продолжая работать на кладбище, Птиц подрабатывал тем, что писал рифмованные эпитафии для надгробий — его взял в долю знакомый, мастер по изготовлению скорбных памятников. Никогда не пробуя напечатать свои стихи в журналах, Птиц теперь регулярно «издавался», сопровождая дву- и четверостишиями имена тех, чья жизнь уместилась в черточке, стоящей между двумя датами.

Жизнь самого Птица устоялась. Они с женой обустраивали квартиру, заполняя ее пространство тем, что помягче, повместительнее и поудобнее — так, чтобы было «не хуже, чем у людей».

Жизнь вообще становилась много дороже смерти, и теперь работа Птица могильщиком могла бы позволить лишь скромно сводить концы с концами, если бы не зарплата жены, покрывавшая эти неприятности.

Как-то Птицу подвернулась возможность за очень небольшую сумму купить автомобиль (старенькую, но все еще бегавшую «шестерку»). Никогда не мечтавший об этом из-за боязни перед всей этой дорожной возней со светофорами, помехами справа и парковкой между сияющим «Мерседесом» и асфальтовым катком, Птиц задумался. Однако сумма была обратно пропорциональна величине соблазна, и Птиц в конце концов махнул рукой: была не была. Два с половиной месяца он занимался в автошколе, откатывая положенные часы на уроках вождения с потеющим инструктором, неизменно приговаривающим: «Не нужно так волноваться». В перерывах Птиц смотрел по телевизору пугающую передачу «Дорожный патруль» и не представлял, как он сможет ездить по этому жуткому городу один. Он благополучно сдал на права, получил пластиковую карточку с собственной нелепой физиономией и надписью «permis de conduire» и понял, что отступать некуда. Тут еще, как назло, сосед попросил довезти до дачи устаревшую домашнюю рухлядь, пообещав мешок картошки и деньги на бензин, и Птиц согласился. С прикрученным к багажнику на крыше старым диваном-клоповником Птиц, к своему удивлению, благополучно добрался до указанной дачи, получил мешок с оплатой и двинул обратно, уже веря, что родился еще один автолюбитель. На выезде с кольцевой дороги ему в бок въехал какой-то пьяный кретин на «Газели». Птиц не получил ни царапины, в отличие от своей «шестерки», которая превратилась в нечто не подлежащее восстановлению. Решив, что счастливо отделался, Птиц из пассивного пешехода превратился в убежденного.

Стихи он теперь писал редко — хорошо, если д год набиралось с десяток, из которых четыре были посвящены жене. Она работала в частной адвокатской конторе и как-то притащила оттуда старенькую списанную пишущую машинку, наследие советских времен. Птиц был в восторге. Он с азартом занялся переборкой своего архива и с чувством, близким к оргазму, перепечатывал стихи.

Как-то он похвастался перед Димычем, притащив ему толстый скоросшиватель с подборкой избранных стихов. Димыч с усмешкой полистал сей труд, не особенно напрягая свое невеликое зрение, и сказал:

— Мастурбацией занимаешься.

— Почему это?! — возмутился Птиц. — Мне что же, и оформить их как полагается нельзя?

— Полагается? — едко переспросил Димыч. — Кем полагается? Куда полагается? Пока я только вижу, что ты на них сам положил. С прибором. Так, кажется, полагается говорить?

Птиц хотел было поругаться, но ему расхотелось, и он только вздохнул:

— Ну не пишется мне. Ясно?

Димыч ехидно покивал:

— Ага. Исписался, понимаю. Все карандаши стесал, словно зубы. Ну-ну.

— Написал бы что-нибудь сам, тогда и критиковать брался, — неохотно огрызнулся Птиц.

— Главный упрек в сторону критиков всегда звучал одинаково: сами, мол, не пишут, но отлично знают, как это делать. А может, они потому и знают, что не пишут. Быть профессиональным читателем тоже непросто. А насчет того, что ты исписался... — Димыч развел руками. — Тут нахрапом действительно не возьмешь. Поэт не писатель. Если у него «не идет», значит, в душе у него что-то перегорело. В приемнике тоже — вон сколько деталей. Вышла из строя одна — и все, тишина...

К кладбищу, где работал Птиц, примыкал небольшой парк, вернее, остаток от леса. С одной стороны его догрызал город, а с другой въедалось кладбище, проникая, так сказать, изнутри. С каждым годом парк-лесок уменьшался в размерах, но в нем все еще пели по весне соловьи и стояли вдоль тропинок, еще не залитых асфальтом, самодельные скамьи, сработанные руками живущих неподалеку обитателей многоэтажек, тоскующих по природе. Каждый раз, идя на работу или обратно, Птиц проходил через этот парк. Порой скамейки там были пусты, а порой на них кто-то сидел, словно пытаясь вспомнить что-то забытое.

Как-то раз, возвращаясь домой, Птиц заметил невдалеке от тропинки, на небольшом удобном пеньке девушку с книгой. Все скамейки вокруг были пусты, но она предпочла им пенек. На следующий день пенек снова был занят той же девушкой. Проходя мимо, Птиц замедлил шаги, разглядывая ее. Девушка подняла голову и взглянула на него. Их глаза встретились. Птиц смущенно улыбнулся, и она тоже улыбнулась в ответ, вновь погружаясь в книгу. «Ничего особенного», — по-мужски отметил про себя Птиц, идя своей дорогой. Через два дня он снова встретил на том же пеньке ту же девушку с книгой. Она снова подняла голову, и они снова обменялись улыбками. Назавтра они уже кивнули друг другу, словно старые знакомые. Тогда же Птиц свернул с дорожки и подошел к ней.

— Вы не заблудились? — спросил он.

Она закрыла книгу и улыбнулась:

— Я скорее заблужусь в центре города.

У них над головой запел соловей.

— Птички читать не мешают? — спросил Птиц.

Она озорно сверкнула глазами:

— На это способны только люди.

— Извините, — смутился Птиц.

Она рассмеялась:

— Я не о вас. Кладбище — хорошее место. Только тут и можно почувствовать себя по-настоящему живой.

— А что вы читаете?

Вместо ответа девушка заглянула в книгу, пролистала несколько страниц, нашла нужное место и прочла вслух:

Это был Бродский, и еще это была проверка. Птиц не дрогнул:

Она удивилась, но не показала этого и продолжила:

— И здесь я — дома, — закончил стихотворение Птиц и понял, что тонет в глазах незнакомки. И сейчас же, в тон коленцам соловья, подчиняясь неведомому импульсу, он прочитал одно из своих стихотворений — давних и любимых. В глазах девушки заметались искры интереса, и, когда он закончил, она спросила:

— Никогда не слышала. Кто это написал?

Соловей внезапно смолк, и в тишине Птиц выдохнул:

— Я.

Так встретились, как и полагается встретиться Двоим, — Он и Она.

Ее звали Ева, и ей привычнее было ходить по облакам, нежели по земле. У нее был муж, кадровый военный, с которым она уже три года моталась по гарнизонам Руси и оказалась в стольной Москве, по сути, случайно и потому, видимо, ненадолго. Еще у нее была профессия преподавателя биологии, но из-за постоянных переездов в школах она работала урывками, всюду была новенькой и потому чужой и профессию свою невзлюбила, оставаясь по-прежнему верна лишь биологии.

Биология помогала ей удивляться этому миру не только снаружи, но и изнутри, постигать непостижимое и потому — через логику и анализ — подойти к мысли, что все живое возникло неслучайно. Она пыталась осознать механизм чуда, когда из од-ной-единственной клетки получается самый настоящий человек и тонула в неведомом. Она прикладывала ладонь к собственному животу и, прислушиваясь к себе, безмерно удивлялась, что она сама является микрокосмом, способным это чудо произвести.

Помимо биологии в ней жила любовь к литературе вообще и к поэзии в частности. С пятнадцати лет она заболела бардами, научилась играть на гитаре и самозабвенно пела чужие сочинения, так хорошо сочетавшиеся с ее личными переживаниями. До сих пор она не могла понять, как ее мужу удалось стать таковым, то есть втиснуться в ее жизнь — он был человек абсолютно рациональный и, если можно было так сказать, рожденный именно для армии. Она же ему совсем не подходила, живя неземным и принадлежа к тому типу существ, которые появились на земле по нелепой случайности. История строительства их «семейного очага» отличалась от истории семьи Птица точно так, как отличается строительство военного объекта от возни дачников в каком-нибудь садовом товариществе «Светлячок». Все дела в семье решал муж, априорно полагая, что муж — это изначально руководитель-авторитет-голова, и потому человек, а жена — только придаток, некая хозяйственная часть, на которой базируется готовка, уборка и размножение вкупе с сексуальной удовлетворенностью руководителя. До размножения дело, правда, все не доходило — Ева твердо не хотела детей, не желая испытывать на себе механизм воспроизводства. Муж, привыкший всюду и всегда руководить, здесь оказывался бессилен, успокаивая себя мыслью, что «пускай перебесится баба». Ева же в этой семейной жизни, абсолютно чуждой, как оказалось, ее существу, закрылась, как закрывается цветок, прячась от темной и прохладной ночи. Муж совершенно не понимал и — более того — не хотел понимать ее. Они жили вместе в параллельных мирах.

Она всегда представляла себе военных, руководствуясь стереотипами, почерпнутыми из анекдотов, и, словно нарочно, оказалась женой одного из них, спрашивая себя потом, как это могло произойти. Она никогда не тяготилась одиночеством, часто нарочно избегая общества людей, — наедине с собой ей было уютно и хорошо, как бывает, скажем, зимой в маленьком домике, набитом книгами, где горит камин и никуда не нужно идти. Но в тот момент она оказалась в такой ситуации, когда оставаться одной было просто страшно: она рассталась с любимым человеком, который был нестерпимым бабником и эгоистом, а она больше не могла так жить. Она понимала, что может сдуру сотворить с собой что-нибудь жуткое, и тут подвернулся этот офицер. У нее было ощущение, словно ее взяли за шкирку и, за неимением лучшего, бросили в его объятия. Она сразу поняла, что он вовсе не ее человек, но, по генетической бабьей привычке, оставила все как есть, сделав вид, что смирилась.

Муж даже не понимал, для чего нужен семейный совет, чтобы, скажем, определить, куда поставить новый шкаф. Он просто ставил Еву — как перед фактом — перед уже установленным шкафом. Ее вещи после очередного переезда он размещал в тех местах, которые считал наиболее для этого подходящими. К ее книгам, кассетам с бардами и гитаре он относился как к ненужному и глупому хламу, а бренчания на гитаре и бардовских позывных вообще не выносил. Но Ева всю свою энергию направляла на борьбу за это свое пространство, среду обитания, заменяющую ей дом. Она упорно и молча выволакивала книги по биологии и со стихами из дальних закоулков, куда их прятал муж, и оставляла буквально под ногами, так, чтобы они были рядом с ней — доступны и осязаемы. Муж сердился, читал ей логические нотации, убирал книги в новое место, но она все равно не сдавалась. Она купила плеер и слушала любимые песни через наушники, а читать и играть на гитаре уходила в ближайший парк, туда, где было меньше всего народа. Когда она оставалась дома одна, это был великий праздник, которым она наслаждалась минута за минутой, растягивая и смакуя удовольствие.

Встреча с Птицем была для нее дверью в другой мир, в дом, где ее понимали без слов и куда она вернулась после долгого и досадного отсутствия, сна, обморока.

Ева в столице оказалась весной, ни в какую школу устроиться не успела, на что муж махнул рукой, великодушно позволив ей побыть в импровизированном отпуске.

Она встречалась с Птицем каждый вечер. Когда Птиц был выходной, Ева торопливо делала все дела по дому, наспех готовила обед, и они проводили вместе весь день. Соревнуясь с соловьем, Птиц читал ей свои стихи, а она перепевала обожаемых ею бардов, перебирая струны ловкими пальцами. Он, как во сне, слушал ее голос, любуясь ею в такие моменты. Нужно ли говорить, что ее голос был для него самым лучшим голосом, которым можно было петь.

Кроме стихов и песен Ева обожала книги братьев Стругацких и имела в своей походной библиотеке все их сочинения, включая сценарии, статьи и интервью. Она знала в мельчайших подробностях весь фильм Тарковского «Сталкер», цитировала целые куски из повести «Понедельник начинается в субботу» и всегда по-девичьи ревела над последними страницами из книг «Трудно быть богом» и «Жук в муравейнике». До Евы Птиц кроме стихов многочисленных поэтов читал только детективы, фэнтези и традиционную фантастику с роботами, космическими полетами и иными планетами. С помощью Стругацких Ева открыла для него фантастику как серьезную литературу, где лазерные вспышки бластеров меркли, заслоняемые метаниями душ обычных людей, встававших, как и всегда у великих братьев, перед вечной привилегией и одновременно тяжким испытанием — правом на выбор. Ошарашенный Птиц взахлеб читал книги, которые ему давала Ева, а потом сам покупал те тома, которые она же не успела ему подарить.

Они слились, как две капли ртути, упавшие рядом. Это она дала ему имя — Птиц.

— Почему Птиц? — удивился он тогда.

— Не знаю, — улыбнулась она. — Похож.

Она же была для него самой настоящей Евой — его первой и Единственной женщиной, образ которой он отныне стал замечать в каждой встречавшейся особе женского пола: у одной жест, у другой улыбку, у третьей взгляд. Но лишь в ней, в Еве, все эти чудесные капельки сливались воедино, образуя Ее саму.

Они старались встречаться всегда, когда одному из них удавалось выкроить хотя бы час. Птиц водил ее в парк, возле которого жил сам, и они бродили там, старательно избегая встреч с людьми, держась за руки, словно дети. Они часто останавливались и подолгу смотрелись в глаза — он в ее, она в его, — не имея возможности оторваться, а после соединялись в поцелуе и пили друг друга еще дольше. И оба чувствовали, что были знакомы всегда, вечно, и до сих пор пребывали в какой-то непонятной, нелепой и случайной разлуке.

— Где же ты была все это время? — искренне спрашивал он.

— Искала тебя, — отвечала она.

— По кладбищам? — серьезно уточнял он.

— Я не знала, что ты снова здесь, — самым обыкновенным голосом отвечала она. И они слушали тишину — одну на двоих, их крестную мать — и наперебой молчали обо всем том, о чем не умели сказать или спеть. А часы на запястьях у обоих стали враждебными предметами, сродни кандалам, которые глупо пытались измерять Вечность и постоянно норовили оторвать их друг от друга, напоминая, что они не свободны.

Из Птица обильно полились стихи. И если раньше посвящения были у него делом обычным, сопровождая стихотворный столбец чьим-то именем, то теперь ни одно из новых стихов не имело в заголовке имени Евы. И любовной лирикой они были далеко не всегда, но каждое из них так или иначе было не просто посвящено, но самим фактом своего появления-существования обязано именно Еве, и в них Птиц кричал, шептал, пел ей о своей любви.

Когда он читал ей очередное стихотворение, она, не дыша, смотрела куда-то вне этого мира, иногда вытирая глаза, и после непременно требовала для себя листок с написанным. Птиц, вспомнив слова Димыча о том, что читать свои стихи получается не у каждого поэта, напрямую спросил об этом у Евы. Она заверила его, что готова слушать его стихи в любое время дня и ночи и что ей вообще важно, когда поэт это делает сам, со своей интонацией. Как-то Птиц принес ей свои давнишние стихи, некогда перепечатанные им самим, и она немедленно, с очаровательной прямотой, попросила подарить их ей. Птиц сделал это с радостью: ведь это было самое малое, что он мог сделать для нее.

Однажды Птиц притащил Димычу, к которому теперь забегал редко и ненадолго, свои новые стихи, написанные для Евы, ради Евы, из-за Евы. Димыч долго торчал в них своими очками, потом медленно поднял голову, растерянно отыскал больными глазами Птица и удивленно произнес:

— Растешь...

А потом добавил, весело пристукнув ладонью по очередной книге, лежащей на столе перед ним:

— Да ты, никак, влюбился! А, батенька?

Димыч оказался единственным, кто был посвящен в тайну Птица и Евы.

Незаметно пропело птичьими голосами лето, прошуршала сухими акварельными листьями осень, и теперь в лесу бледнела стылая зима, заставляя Птица с Евой гулять гораздо меньше и искать теплые места в шумном и бестолковом городе.

Они тщательно соблюдали конспирацию, изо всех сил таясь от своих семей, знакомых и даже просто чужих людей.

— Я боюсь назвать его твоим именем, — как-то призналась Ева Птицу.

— Я тоже, — ответил он.

Возвращение домой стало для обоих пыткой. Они шли туда, как, наверное, Штирлиц шел на работу в свое мрачное Управление. Так не могло продолжаться долго. Уже миновала зима, вовсю плакала пока еще дурнушка Весна, размазывая обильные слезы по бледным щекам лесных прогалин, и однажды Димыч сказал Птицу:

— Ты должен рассказать все жене. Пациент имеет право знать правду о своем здоровье.

— Это может убить пациента, — тяжело вздохнул Птиц.

— Значит, ты согласен жить так, как живете сейчас вы?

— Нет! — истово потряс головой Птиц.

— Тогда решайся!

Больше откровенного разговора с женой Птиц боялся только потерять Еву. Он удивлялся тому мастерству, с которым сам скрывал от жены правду, хладнокровно изображая давно ушедшую любовь. Птиц болезненно размышлял, куда она, эта любовь к жене, подевалась, и одновременно с ужасом и восхищением осознавал, что чувство к Еве было несопоставимо с прежним чувством к жене: это был океан, в котором кануло небольшое озерцо.

У него сжималось сердце от жалости к жене, и он совершенно не представлял, как быть дальше. Он не переставая врал, задерживаясь с Евой или уходя к ней на свидание, но страх быть разоблаченным жил в нем взведенной пружиной мышеловки, готовой сорваться при любом неосторожном движении.

— Пойми же, дурья голова, она ждет, что этот первый шаг сделаешь ты, — твердил Димыч Птицу. — И тогда она бросит своего военного-здоровенного и пойдет за тобой на край света, к черту в ад, куда угодно! В любви нельзя быть трусом!

Но Птиц медлил. Жена еще, как назло, затеяла провести совместный отпуск за границей, хлопотала о загранпаспортах и обзванивала туристические агентства. Птиц смотрел на эту ее возню, пугался ее неведению и не мог представить, как будет говорить ей обо всем свершившемся с ним. «Бедная девочка», — искренне думал он и решил рассказать ей все после отпуска.

Птиц с Евой расставались, совершенно не представляя, как переживут эти несчастные две недели врозь. Птица совсем не радовала неведомая Испания — без Евы мир был пуст и скучен.

Четырнадцать дней тянулись как никогда долго. Птиц вместе с женой кушался в Средиземном море, шлялся в шортах по улочкам старых городков, пил наивную «Сангрию», и не было ни минуты, чтобы он не думал о своей Еве. В толпах туристов он безошибочно определял женщин из России — первая попавшаяся простушка из отечества легко обходила любую несгибаемую немку, конопатую англичанку и щуплую француженку, но Ева затмевала для него всех. Он считал дни до отъезда, писал полные одиночества стихи, а самолет из Барселоны тащился в Шереметьево нескончаемо долго.

В условленный заранее день Ева в парке-леске не появилась. Он безуспешно прождал несколько часов и в тот же день, думая бог весть что, потащился к ее дому, нарушая все правила конспирации. Знакомые окна на втором этаже были наглухо закрыты, а сама квартира казалась безжизненной, и он, нарушая еще одно табу, позвонил по телефону. Никто не ответил.

Птиц заметался, а время, до этого еле двигавшееся, остановилось совсем. Птиц не мог ни есть, ни спать, а на кладбище ребята не доверяли ему опускать гробы в ямы — мог и уронить. Он каждый день приходил к ее окнам, но в них ничего не менялось — квартира была явно покинута. Через пять дней он обнаружил окно в комнате распахнутым. Позвонил по телефону и услышал мужской голос. Подумав, что нарвался на ее мужа, Птиц все же попросил к телефону Еву. Ему ответили, что «здесь такие не проживают». В ужасе он прибежал к двери квартиры, и на его звонок открыл незнакомый мужчина, под описания Евы своего мужа мало подходивший.

— Простите, но здесь раньше жили другие люди, — пролепетал Птиц дрожащим голосом. — Вы не знаете, куда они съехали?

Мужчина пожал плечами, сказал, что квартира служебная, и он о прежних жильцах ничего не знает.

Не понимая, что происходит, больной и потерянный, дома в почтовом ящике Птиц обнаружил письмо без обратного адреса на свое имя. Письмо было от Евы. Трясущимися руками Птиц вскрыл конверт и...

Она прощалась с ним навсегда. Она просила ее простить и не пытаться разыскивать. Она ничего не объясняла, твердя как приговор: «мы должны расстаться».

Он читал и никак не мог понять, что эти слова обращены к нему, что их писала его Ева. Он споткнулся на извечной бабьей фразе, разрушающей всё на свете: «так будет лучше», — и начал перечитывать заново.

Через полчаса бесконечных повторений его крупно колотило, как от сильнейшего озноба. Он выронил листок, потому что не мог его удержать. Он безуспешно пытался сообразить, что именно с ним произошло, и ничего не понимал. Ему было ясно одно: произошло страшное. У него отняли Еву. Его Еву.

Жена нашла его пьяным в дым у Димыча. Тот ничего объяснять не стал, так как сам мало что понял, сказал только, что Птиц явился к нему именно в таком виде, совсем как смертельно раненное животное, ищущее угол потемнее, чтобы умереть.

Придя к Димычу, Птиц заявил, что домой возвращаться не намерен, видя в жене виновницу постигшего его ужаса. Димыч воздержался от собственных умозаключений, предпочтя слушать излияния Птица. Птиц же нес нечто бессвязное, составленное из обрывков воспоминаний, всхлипывал, припадая к бутылке, принесенной с собой, а потом опустошил запасы Димыча. В таком виде его и нашла жена.

Проспавшись, придя в себя и вновь подняв со дна души то, что накануне ему удалось залить водкой, Птиц стал рваться вон из убежища. Димыч, во время его пьяного сна успевший пополнить иссякшие запасы спиртного, снова его напоил, не видя другого выхода и понимая, что отпускать его в таком состоянии нельзя ни к жене, ни куда бы то ни было еще. Когда Птиц уже снова был пьян, но все еще в сознании, опять пришла жена. В ответ на ее попытки добиться от него объяснений он тогда же, при Димыче (и невзирая на его протесты), вывалил ей всю правду.

Она ушла от него в тот же день, когда он, уже дома, повторил ей все то же самое, но уже на трезвую голову — безразличный ко всему и опустошенный. Она по-мужски оставила ему практически все вещи, что они нажили вместе. Она, по сути, пережила все то же, что и он, попав в подобное жуткое положение, но вела себя на удивление стойко. Она не плакала, из последних сил держась молчаливо и сосредоточенно. И ушла, в последний раз заглянув в его пустые глаза, и в ее взгляде он успел разглядеть обиду, ту же растерянность и любовь к нему.

Когда Птиц осознал, что Еву он может не увидеть никогда, его постиг шок. Ежедневно глядя на похоронные процессии, скорбно тащившиеся за своими усопшими, он начал испытывать нечто вроде зависти к тем, кто уже более ни в чем не нуждался. У кого больше ничего не болело. Кто отлюбил и отстрадал свое. Он представил, как и его вот так понесут, и осекся — нести было, в общем-то, некому. Лишь Димыч да те же ребята из бригады могли бы провожать его в никуда, обнесенное кладбищенской оградой.

Без Евы мир был пуст и нелеп, как коробка, из которой уже вынули подарок, как старый дом, покинутый из-за новоселья, как закостенелое холодное тело, которое оставила душа. Из души самого Птица какими-то бесчеловечными клещами выдрали кусок, сунув вместо него шершавый булыжник. Завтра ждало его то же, что и вчера, и сегодня: очередной день без Нее. По ночам она снилась ему — близкая, теплая, родная, — и он просыпался от ее чудесного голоса, счастливый, что она вернулась; наваливалась пустота действительности, и он будто заново переживал тот день, когда прочитал ее письмо. Он подскакивал к трезвонившему иногда телефону, надеясь услышать ее голос, и каждый раз тяжело вздыхал в ответ кому-то другому. Он больше не мог писать стихи, замерев в каком-то ступоре. От Евы Птицу остались тома Стругацких, фотография, что она подарила ему когда-то, и кассета, на которую он записал ее пение под гитару и которую боялся теперь слушать, чтобы окончательно не свихнуться.

Жизнь потеряла смысл. Жить стало незачем.

Ему стало невыносимо трудно каждый день ходить по тому леску, где они впервые встретились с Евой, и он бросил работу.

Однажды он забрел к Димычу — небритый, вялый, полумертвый.

— У тебя водка есть? — спросил он с порога.

— Спиться захотел? — хмуро поинтересовался Димыч.

Птиц тяжело опустился на привычный стул возле письменного стола и буркнул:

— Ничего я не хочу. Катись оно...

Димыч сел за стол и мрачно пытался его разглядывать. Птиц еле слышно произнес, не глядя на друга:

— К чему теперь все?.. Ради чего?

— Ради чего? — переспросил Димыч. — Ради чего-то большего, нежели вздохи под луной. И я еще скажу: тебе повезло.

— Повезло?! — прошептал, не в силах поверить, Птиц. — Мне... повезло? Да от меня кусок отрезали, понимаешь? Из меня... душу вылили, а... а ведро осталось. Дурацкое ненужное ведро... Я пустой, Димыч, я мертвый. — Из его глаз медленно и страшно потекли слезы. — Если ее нет рядом, то меня тоже нет... Не могу я...

— Когда в комнате с зеркалом никого нет, то знаешь, что отражает это зеркало? — спросил вдруг Димыч.

Птиц, смотрящий куда-то внутрь себя, повернулся в его сторону.

— Что?.. — спросил он, ничего не понимая.

Димыч чеканно, слово за словом, произнес:

— В зеркале, в которое никто не смотрит, НИЧЕГО не отражается. Понимаешь? Она была твоим зеркалом. Это неправильно, дружище. Нужно любить ее не как зеркало.

— Я не знаю, как ее надо любить... Я просто люблю, и все... — Из глаз Птица побежали новые ручейки и потерялись в щетине на скулах. — Я могу за нее отдать... — он в отчаянии, словно сейчас, сию минуту, необходимо было совершить этот обмен, пошарил мокрыми глазами по стенам комнаты Димыча. — Я за нее все свои стихи отдам. ВСЕ. — Он вцепился в рукав Димыча и выкрикнул: — Ты меня понимаешь?! ВСЕ!!!

— Понимаю. Но тебе нужно научиться любить ее, не находя рядом с собой. Это невероятно сложно, но необходимо. Пойми. А поменяться на стихи... Тебе никто этого обмена не предложит. Потому что все твои стихи — не твои. Я ведь уже говорил тебе об этом... В этом вся штука.

Птиц наставил на Димыча черные зрачки сочащихся болью глаз, похожих на два пулевых отверстия, и просипел:

— Мои, не мои... К черту... Мне дышать нечем, Димыч. Будто еще чуть-чуть — и я захлебнусь этим кошмаром. Никогда бы не подумал, что это так больно. Лучше бы я ногу, что ли, потерял, вместо нее... Я раньше считал чокнутыми тех, кто в петлю лез или еще как-нибудь кончал из-за несчастной любви. Блажь, думал. А оно вон как...

Он уронил голову и крупно затрясся всем телом, сутулясь все больше, и наконец уткнулся лбом в край письменного стола, заваленного какими-то бумагами. Он плакал навзрыд, как ему доводилось плакать только в далеком детстве.

— Уйду... — услышал Димыч обрывки, заливаемые слезами. — К черту... Вены... порежу...

И тут раздался жуткий грохот — Димыч со всего маху ударил ладонью по столу. Птиц вздрогнул, оглушенный, и поднял голову. Димыч вскочил со своего стула и заорал так, что в бабкиной комнате сейчас же что-то упало, дробно раскатившись по полу:

— Вены?! Резать, говоришь?!

Он подскочил к испуганному Птицу, ухватил его за ворот и принялся яростно мотать из стороны в сторону, продолжая орать:

— Баба!!! Тряпка!!! Тебе чудо явили, тебе, кретину, великую Любовь даровали, а ты, получив по морде, обделался! Сукин сын! Больно тебе? Да ты не знаешь, что такое «больно»! Что ты знаешь о боли на последней стадии рака? Ни хрена ты не знаешь! Что ты знаешь о людях, которые в этой ситуации все равно не сдаются?! Ты никогда не слышал об этих людях, а они есть! Они не сдались, решив стоять до конца, и выжили! Слышишь ты?! Выжили! А ты? Тебе не стыдно?! Здоровенный лоб кровь себе решил пустить! Позорище! Вены режут трусы, недоноски и слюнтяи! Понял? ТРУСЫ, НЕДОНОСКИ И СЛЮНТЯИ! А ты борись, сволочь! Не смей сдаваться!!

Он брызгал слюной, тормоша Птица, и продолжал кричать — взъерошенный, красный, неистовый:

— Что, отняли ее у тебя, Еву твою? А? Отняли? Дурак!!! Никто! — слышишь ты? — никто не способен отнять ее у тебя! Даже если ее нет рядом с тобой, никто не отнимет у тебя ЭТОГО! Понимаешь?! НИКТО! Аты и заскулил, и сопли распустил... поэт, твою мать! Где твои стихи? Иди, пиши! Пиши, чтоб другие читали и знали, что есть такая Любовь и что, получив по зубам, вены резать не стоит! Нельзя резать, понял?! НЕЛЬЗЯ!..

Его голос сорвался, он замолчал, но ворот Птица не отпускал, продолжая машинально сжимать кулаки. Таким Птиц никогда еще не видел Димыча. Он глядел на него распахнутыми зареванными глазами и молчал, даже не пытаясь вырываться. Тишина испуганно висела над ними так долго, что дверь приоткрылась и в комнату заглянула бабка. Убедившись, что все живы, она поспешно исчезла. Димыч наконец отцепился от Птица, подошел к своему стулу и обессилено плюхнулся на него. Спустя несколько минут, когда стало слышно, как шаркает по своей комнате бабка, подбирая что-то с пола, Димыч устало прошептал сорванным голосом:

— Знаешь, шел бы ты... побрился, что ли. Видеть тебя не могу. Шаман долбаный. И с порезанными венами сюда даже не суйся. Дверь не открою...

Ежедневно борясь с невозможностью жить, Птиц пытался отыскать Еву. Из ее прежних рассказов он знал, что родом она была из какой-то деревни под Костромой, что отца у нее не было, а мать-старушка доживала век. Где-то были еще две старшие сестры, давно вышедшие замуж и разлетевшиеся кто куда, и великовозрастный брат, осевший на бескрайнем севере. Сначала Птиц попытался выяснить, куда ее потащил муж, всерьез подумывая о том, что это именно он виноват в таком крутом повороте дела. Ему виделись картины, требующие отмщения: как ее муж выслеживает их во время свиданий, как заламывает Еве руки и, запугивая неизвестно чем, вынуждает написать то проклятое письмо. Он уже был уверен, что именно так все и обстоит, и попутно наводил справки о ее теперешнем местонахождении. Отчества ее мужа он не знал, но надеялся, что это не вызовет затруднений. Однако затруднения были иного рода: ни одно ведомство — от районного военкомата до приемной министра обороны — нужной Птицу информации не предоставили. Иные действительно ничего не знали и делали вид, что попросту «не положено», другие напрямую и грубо давали от ворот поворот. Постигая механику своих неудач, Птиц потом уже вспомнил, что муж у Евы был каких-то секретно-стратегических дел мастер, и понял, что узнать что-либо о его местонахождении, а более того, и его жены ему не светит. Он никогда не поверил бы, что такое возможно, пока сам не столкнулся с этим, на собственной шкуре уяснив, каково это — отечественная секретность.

Он попробовал зайти с другого края, решив разыскать ее мать. Ему удалось добыть адрес, но телеграмма с просьбой связаться «с другом вашей дочери» была возвращена ему в виде официального листка, доставленного почтальоном, где говорилось, что «телеграмма номер такая-то от такого-то числа адресату не доставлена ввиду отсутствия его по указанному адресу».

Когда прошло несколько месяцев безуспешных поисков, он понял, что нужно как-то жить дальше. Деньги, остававшиеся у него от прошлой жизни, почти иссякли, и, как ни жутко ему было, он попробовал вернуться на прежнее место, на кладбище, где ему все напоминало о Еве. Однако свято место пусто не бывает — вместо него давно взяли другого человека, а больше вакансий не оказалось. С некоторым облегчением Птиц начал искать новую работу.

После месяца листания соответствующих газет, звонков и сожалений об отсутствии образования-профессии, Птиц как-то в метро, возвращаясь с очередного неудачного собеседования, увидел объявление о приеме на работу в страховую компанию. В нем обещали брать всех желающих независимо от образования и возраста, а также бесплатно обучить премудростям этого дела. Птиц уже имел горький опыт знакомств с конторами, где так же громко зазывались все желающие на «перспективную высокооплачиваемую работу», но где на поверку приходилось если не продавать душу дьяволу, то непременно самому внести «чисто символическую плату» в обмен на щедрые обещания. Однако имя компании, давшей именно это объявление, было не то что знакомо, но хорошо узнаваемо, и Птиц решил рискнуть.

После четырех недель, в течение которых Птицу и другой разношерстной публике внушали суть профессии страхового агента, виды страхования, а также за это же рекордное время пытались объяснить основы психологии и технику общения, заставляя возмущенно вертеться в своих могилах Фрейда, Юнга и других знатоков человеческой сущности, Птица это взбодрило, оторвав от мрачных, убийственно-сладостных и потому невыносимых мыслей о Еве. Он погряз в конспектах, образцах страховых полисов, а также с удивлением открыл для себя, что русское слово «страховка» действительно бесхитростно происходит от корня «страх», в отличие от его английского аналога «insurance», образованного от слова «sure», что значит «уверенность». Одно только это различие могло многое объяснить о темном чулане, вечно забитом всяким барахлом пополам с сокровищами, где постоянно что-то то пропадало, то находилось, и который было принято называть «загадочной русской душой».

Вскоре после этого Птиц поверял теорию практикой, стажируясь под присмотром одного тертого сотрудника страховой компании — веселого и циничного в одинаковой степени. По его же уверению, ему давно предлагали повышение, ставя над целой группой агентов, от чего он раз за разом отказывался, говоря, что «в полях», со своей клиентурой, он зарабатывает гораздо больше подразумеваемого твердого оклада.

— Человечишко суть мешок, наполненный различными комплексами и страхами, — говаривал Птицу этот суперагент. — Поэтому в принципе его можно раскрутить на любой вид страхования: от автогражданки до форс-мажорных обстоятельств типа цунами или извержения вулкана, пусть он даже и живет на среднерусской равнине. Главное — на эти страхи надавить, как на застарелую язву, чтобы они заныли, напоминая о себе.

В целом, ничего особенно интересного в этой работе Птиц не нашел. Зато ему понравилось то, что теперь не нужно было подниматься засветло, услышав оглушительный треск будильника, а работать тогда и столько времени, сколько ему было под силу. Теперь все зависело от него — деньги он получал от каждого заключенного контракта, поэтому Птиц стал жить по принципу «волка ноги кормят». Поначалу он еще чего-то стеснялся, забывал о чем-то элементарном, допускал фразеологические ошибки («А вы не хотели бы...» — «Нет, не хотел»), но через некоторое время втянулся, привык, и скоро работа перестала вызывать у него волнение, как перед выступлением с трибуны.

Потеря Евы что-то изменила в нем. Помимо утраты бесшабашной легкости и веселого нрава, коими он всегда отличался, его глаза стали сумрачны, словно окна дома, в котором, несмотря на позднее время, не спешат зажигать свет; во взгляде теперь жила притупленная боль, и даже когда он смеялся, научившись этому будто бы заново, глаза оставались мрачными и отчужденными. Он снова стал писать стихи — пронзительные, глубоко ассоциативные, очень личные и порой жесткие. Теперь их всегда читал один Димыч — больше ни друзей, ни даже приятелей у Птица не водилось — и после этого молча взглядывал на него из своих толстых иллюминаторов, как из глубоководного батискафа, и никогда ничего не говорил. Птиц и не просил рецензий — с некоторых пор, еще до потери Евы, он перестал нуждаться в них. Лишь однажды Димыч сказал:

— Ты бы мог попробовать это опубликовать.

— Зачем? — пожал плечами Птиц.

— Этим нужно поделиться с людьми, — ответил мудрый Димыч.

— Ну их, — махнул рукой Птиц, отмахиваясь то ли от стихов, то ли от людей, с которыми нужно было ими делиться. — Возиться еще...

— А если бы я стал с этим возиться? — не сдавался Димыч.

— Валяй, — безразличным тоном сказал тогда Птиц.

Как-то, когда Птиц уже был способен разобраться в происшедшем, он воззвал в пустоту, вовсе не ожидая ответа Димыча:

— Что они за народ, эти бабы? Чего им нужно?

Однако Димыч отозвался:

— Что нужно, говоришь? На мужской взгляд — копеечной мелочи. На ее — очень важной вещи: понимания. Женщину во все времена понимали очень редко, зачастую даже не затрудняясь такими пустяками. Потому у нас и патриархат, где ей отведено, по сути, лишь два места: в спальне и на кухне. И потому мужики вечно разводят руками, дивясь мифу о бабьей тупости, который сами и взрастили, и поминают ее логику лишь в качестве метафоры. Твоя Ева просто ждала от тебя решительных шагов. Каким бы ни был мужчина романтичным, ласковым и добрым, женщина всегда ищет в нем твердость и решительность. Ведь и самка перед тем, как произвести потомство, ищет надежное укрытие. На ней лежит большая ответственность — она дает жизнь и обязана позаботиться о ее безопасности. Она — средоточие тайны мироздания, генератор жизни, если хочешь. Женщина интуитивно выбирает для себя надежного спутника. Притом что детей она может родить от того самого нежного и доброго интеллектуала. Но жить станет с добытчиком и защитником. Она мыслит не головой, а нечто большим. Она в ответе за ЖИЗНЬ. И этим все сказано.

— Но ты-то откуда все это знаешь?! — вытаращил на него глаза Птиц. — Ты же всегда был отшельник, ты же с ними и не общался толком!

— Слышал, — по обыкновению уклончиво отмахнулся Димыч.

Кроме квартиры Димыча и собственной норы, Птиц бывал теперь только в домах клиентов и в офисе компании. Ни в кино, ни в театр, ни даже просто подышать воздухом на улицу он не ходил. Птичий щебет и шелест листьев в лесу вгоняли его в депрессию, напоминая о точно таких же прогулках с Евой. Все свободное от работы время он сидел дома, глядя в телевизор, — болтливый ящик отвлекал его от мрачных воспоминаний и мыслей, и порой Птиц беззаботно хохотал над шутками в какой-нибудь очередной развлекательной передаче. Стихи он писал в самое неожиданное время — когда накатывало. Впрочем, это и раньше происходило именно так, напоминая болезнь, лекарств от которой не существовало. Единственным способом, сулящим облегчение, было избавление от ритмических строк, шевелящихся в нем. Часто это случалось ночью.

Тогда он зажигал на кухне свечу-другую, пил чай и, как гной, выдавливал из себя стихи. Только после этого он мог уснуть. Еще его часто прихватывало прямо на работе; тогда он доставал блокнот, что всегда таскал с собой вместе с бланками страховых полисов и иных бумаг официального толка, и ронял туда свою кардиологическую вязь, извлеченную из больного сердца.

Раз в месяц он ходил на почту за очередной исправно приходящей бандеролью с книгами для Димыча и приносил ему. В такой день они вечеряли дольше обычного, сгущая сумерки не только крепким чаем, но и иными напитками, призванными до известной степени бодрить тело и дух. Эти самые степени тщательно блюл Димыч, пьянства не терпевший. Он вообще почти не пил, позволяя себе немного вина, и следил, чтобы Птиц не «набирался».

— С тобой, когда ты пьян, общаться невозможно, — говорил он другу. — Раньше после накачки ты становился болтлив как попугай, а теперь молчишь, словно обмороженный пингвин.

Когда Птиц пришел в себя после потери Евы, Димыч как-то спросил его между делом во время очередной встречи:

— Читаешь что-нибудь?

Он знал, что Ева открыла для него Стругацких, и, когда Птиц вяло покачал головой — нет, мол, — сказал:

— Тогда почитай вот этого умного дяденьку. На Стругацких он совсем не похож, однако не в этом дело.

Димыч покопался в своих книжных кряжах, возвышавшихся в его комнате всюду, куда прежде могла ступить нога человека, и протянул Птицу томик, на корешке которого блеснуло имя «Станислав Лем».

...Когда вся фантастика знаменитого поляка, найденная у Димыча, закончилась, Птиц, уже сам ревниво осматривавший запасы друга и отыскавший еще одну книгу, на которой значилось имя Лема, спросил:

— А это что?

— «Сумма технологии». Но тебе еще рано. Это философский труд.

— А что не рано?

Димыч хитро выглянул на него из своих иллюминаторов и дал сборник рассказов и повестей Виктора Пелевина.

— Это уже и не братья, и не Лем.

Когда Птиц через несколько дней вернул книгу, Димыч его спросил:

— Ну, как?

— Ехидно и умно. Давай еще.

Теперь Птиц всерьез ухватился за книги, предпочтя их глупому телеящику, и тем спасался от ежедневного ужаса существования без Евы. Если по вечерам он ложился в пустую постель выстоявшим в тяжелом бою, то каждое утро ему приходилось восставать из мертвых, буквально заставляя себя жить, потому что ему еще продолжали сниться глаза Евы и ее голос, произносящий его имя, и утро каждого нового дня становилось пыткой. Он чувствовал себя дождевым червем, которого случайно или смеха ради перебили лопатой, и он куда-то полз, судорожно извиваясь и не умея отыскать свою отсеченную половину. Он чувствовал в себе ежедневную не-прекращающуюся войну с жестокой действительностью, слушал глухой стук метронома, отсчитывающего вакуум, оставшийся после Евы, и порой этот стук казался ему отзвуком канонады страшных выстрелов, происходивших в нем. И некуда ему было бежать от этой войны, потому что он сам был ее полигоном, этаким Бородинским полем, где было неизвестно, за кем оставалась победа. Телевизор, словно холоп, подобострастно советовал ему забыться, в отличие от книг, которые жили рядом с Птицем как верные товарищи, вровень с Димычем, и предлагали ему задуматься. Как ни трудно это было, телевизионной анестезии Птиц раз и навсегда предпочел книги: он понимал, что перед экраном превращается в медузу, вытащенную на берег, тогда как книги сообщали ему необходимую твердость.

Однажды по весне, когда возраст Птица напоминал повышенную температуру, в его квартире зазвонил телефон. Сняв трубку, Птиц не сразу разобрал, кто звонит, — на том конце провода кто-то тихо смеялся.

— Алло! Кто это? — спросил Птиц, жгуче надеясь, что это Ева. Но ошибся. Звонила бабка Димыча, чего никогда еще не бывало.

— Что случилось? — одеревеневшим голосом спросил Птиц, уже зная ответ, потому что вдруг понял, что бабка совсем не смеялась.

— Димонька умер... — сказала бабка, и Птиц снова услышал ее жуткий смех-плач.

Бабка нашла его поутру за письменным столом над пишущей машинкой с заправленным под каретку девственно чистым листом. Димыч никогда не жаловался на сердце. Никому и в голову не могло прийти, что именно сердце у него и откажет — неожиданно и без всяких упреждающих симптомов.

Птиц похоронил его на том самом кладбище, где когда-то работал сам. Он полностью взял на себя необходимые в таких случаях хлопоты, да и все равно одиноким Димычем некому было заниматься, кроме бабки, которая и так слегла с горя. Ребята с кладбища помогли найти место получше, но яму Птиц рыл один — он хотел сделать другу то последнее, что мог, сам. В такой яме он и сам не прочь был бы лечь рядом с другом, но твердо помнил отношение Димыча к таким мыслям и не позволял им довлеть над собой.

Слез не было. Мрачный, молчаливый, с ввалившимися глазами, Птиц стоял над гробом Димыча, в последний раз разглядывая его, совершенно неузнаваемого и чужого без своих более не нужных очков. Бабки на кладбище не было — ей приходилось совсем плохо. Птиц собственноручно вбил в крышку гвозди, сам травил одно из полотенец и вместе с остальными ребятами забрасывал землей гулко отзывавшийся гроб.

Надгробная плита с высеченными строками, пусть даже написанными самим Пушкиным именно для такого случая, казалась Птицу издевательством. Никаких плит кроме обычного православного креста Птиц над могилой друга почему-то не видел, хотя и знал, что христианином в традиционном понимании этого слова Димыч не был — в церковь не ходил, не молился, постов не держал. Однако Птиц помнил, как однажды Димыч сказал в очередном споре такие слова:

— Я ни секунды не сомневаюсь в том, что такой человек ходил по земле. Однако я отделяю его от того образа, который пытается навязать мне церковь. Слишком уж постарались их цензоры представить его таким, как угодно было всевозможным соборам и синедрионам. Иисус боролся против тех, в кого впоследствии превратились его последователи. И я уверен, что говорил он гораздо больше того, о чем написано в Новом завете. Бить поклоны ему я не собираюсь — не того он хотел, восходя на свой крест. Он мой брат, так зачем же кланяться брату? Лучше идти за ним. Ведь он добивался этого.

Скорбный холмик, под которым слег Димыч, увенчал скромный, но упрямо сработанный самим Птицем крест с немногословной и краткой в цифрах табличкой, без всяких дурацких заклинаний типа «помним-скорбим».

На девятый день, который Птиц отмечал вдвоем с бабкой, та сказала ему:

— Уезжаю я, сынок. В дом престарелых. Совсем мне плохо, а так хоть не одна буду. А тут совсем невмоготу, без Димоньки моего... Квартирка-то в пользу государства отойдет, так что ты уж забери себе его книжки-то. Мне они ни к чему, а так пропадут ведь... Жалко.

Пустая комната, в которую Птиц после смерти Димыча заходить избегал, ударила его по сердцу очками с толстыми стеклами, лежавшими поверх заваленного всякими бумагами письменного стола. И только тогда внутри него что-то лопнуло, и он заревел, задыхаясь и сползая по стене на пол.

Ему казалось, что он стоит у какого-то неведомого порога, за которым либо новая дорога, либо пропасть. И ему осталось сделать один шаг до запоздалого понимания того, что же это все-таки есть: порог или край. И еще он понимал, что именно сейчас этого ему осознать не удастся — мозговой штурм, любимое развлечение офис-менеджеров, тут не годился; так можно было и повредиться рассудком. Спасаясь от помешательства, Птиц решил ни о чем пока не думать и взялся покорять книжные кручи Димыча.

Несколько дней он производил раскопки в его комнате, вдыхая сладковатую бумажную пыль. Среди трудов по истории, философии и религиоведению Птиц нашел толстые пачки листов, испещренных на машинке. Ими оказались чьи-то сочинения, перепечатанные Димычем. Автор был один и тот же — некий Грай Воронов. Имя было странное и ровным счетом ничего не говорило Птицу.

Помимо рукописей и книг, Птицу попались три стопки журналов, перевязанные бечевкой. Это были так называемые «толстые» литературные журналы, в основном столичные: «Октябрь», «Знамя», «Юность». Отдельная стопа содержала издания приключенческого и фантастического толка — «Искатель» и «Если». Притом что книги имели вид прочитанных, обильно пестрели закладками и пометками на полях, сделанными торопливой рукой Димыча, журналы, напротив, даже не раскрывались. Птиц не придал этому значения, продолжая свои изыскания. В двух больших сумках он понемногу перетаскивал библиотеку Димыча к себе домой и раскладывал книги прямо на полу в комнате, принадлежавшей раньше матери с отцом. К письменному столу Димыча он долго не решался притронуться. Ему казалось кощунством — рыться в его бумагах и вещах. Потом он представил, как стол выносят сотрудники какой-нибудь муниципальной службы, готовя квартиру к передаче другим людям, как бумаги без разбора и тем более трепета сваливают в мусорные баки, как они лежат там в грязи среди всякой дряни... Ужаснувшись, он решился обследовать стол сам.

Помимо писчих принадлежностей, вместе с корректирующей замазкой и запасной лентой для пишущей машинки, Птиц обнаружил в одном из ящиков целый ворох чистых почтовых конвертов различного калибра, и, пока пытался сложить их в более-менее организованную стопку, откуда-то из середины вывалился потрепанный конверт, и его содержимое рассыпалось у ног Птица. Птиц полез под стол и обнаружил, что в конверте хранились некие бланки. На одном из них, с логотипом журнала «Знамя» в углу, Птиц прочитал:

«Уважаемый Дмитрий Анатольевич! Вынуждены Вас огорчить: напечатать «Калинов мост» не сможем.

В течение полугода рукопись можно получить в редакции в любой рабочий день кроме пятницы с 14 до 18 часов.

Благодарим за внимание к журналу.

С уважением, зав. отдела прозы журнала «Знамя» А. Шиндель».

Бланк был стандартным, отпечатанным типографским способом, с пропусками, где от руки было вписано только «Дмитрий Анатольевич», «Калинов мост» и «А. Шиндель». Птиц перебрал другие подобные бланки — все они были из одних и тех же, часто повторяющихся журналов, и все были обращены к «Дмитрию Анатольевичу». Мгновенно Птицу все стало ясно. Он полез в стопки журналов, которые не спешил перенести к себе и в каждом из них — от простоватого столичного «Искателя» до строгой питерской «Звезды» — обнаружил одно и то же имя: «Грай Воронов». Он выскочил в коридор с парой журналов в руке, ворвался на кухню, где что-то варила бабка, и, растерянно потрясая журналами, спросил:

— Скажите, это Димыч... Это Дима написал?

Бабка оторвалась от плиты и посмотрела на Птица глазами, которым и сейчас не требовались очки (свое зрение Димыч унаследовал от своего неизвестного отца).

— Что написал?

Птиц дрожащими руками принялся листать страницы, но только все выронил.

— Что написал-то? — повторила бабка, непонимающе глядя на упавшие журналы. Птиц, подбирая их и уже догадываясь, что спрашивать бесполезно, пробормотал:

— Да нет, я говорю, подписал... На журналы он... сам подписывался, наверно...

— Сам, сам, — тяжело вздохнув, подтвердила бабка. — Часто на почту ходил, мой милый. Все отправлял что-то, сердешный... И ему журналы слали — в последнее время совсем часто.

— Спасибо, — вздохнул Птиц и вернулся в комнату Димыча.

Димыч старательно скрывал не только свое настоящее имя от читателей, но и факт своего сочинительства от самых близких людей. Птица захлестнула горячая волна обиды. Он делился с ним своими стихами, а тот так и умер, не открыв другу своего таланта, не разделив горечь первых неудач и радость последующих публикаций. Он бывал на почте чаще Птица, который наивно полагал, что оберегает друга от этих опасных походов, таская ему бандероли с книгами. Птиц вслух обозвал себя дураком, вспомнив, как поверил в то, что Димыч «подрабатывает машинисткой». Как наивен он был, как несведущ... Но зачем Димычу было нужно все это от него скрывать? Какой смысл? Птиц не знал, как отвечать за друга на эти вопросы. Он переживал целый день, хотел даже напиться, но все-таки удержался. Хмурый, он продолжал разбирать стол Ди-мыча и нашел в нем тетради, где тот записывал как темы будущих сочинений, так и конкретные фразы, которые он намеревался в них вставить. Птицу попалась также тетрадь, в которой Димыч фиксировал все свои шаги к публикациям — в какой журнал, когда и что именно отправил и т. д. В другой тетради Птиц нашел черновик, в котором отразился поиск Димычем своего псевдонима — и только тогда запоздало понял его этимологию: Грай Воронов был непривычно повернутой фразой «вороний грай». А еще Птиц нашел среди книг учебник Брайля — Димыч всерьез опасался совсем потерять остатки драгоценного зрения и готовился к худшему. С томом этого учебника в руках Птицу стало нестерпимо стыдно за свою обиду на друга, который один на один боролся со своим недугом и был твердо намерен обмануть безжалостную болезнь.

Птиц торопливо перетаскал к себе книги Димыча вместе с журналами и остальными бумагами, попрощался с бабкой, зная, что они больше никогда не увидятся, и начал читать, разложив все журналы в хронологическом порядке.

Первой публикацией Димыча был маленький рассказ в журнале «Искатель» семилетней давности. Вообще, писатель Грай Воронов большим формам предпочитал малые, укладывая то, чем ему хотелось поделиться с читателем, на нескольких журнальных страницах. Иногда — особенно на первых порах — он и вовсе писал коротенькие миниатюрки. Жанр, к которому он тяготел, был фантастикой с историческим креном и философским подтекстом. В основном, Димыч брал какое-либо — известное или не очень — историческое событие, добавлял в него фантастическое зерно и так преломлял факты, что у Птица захватывало дух, и он с удивлением спрашивал себя, как же ему самому не пришло это в голову. В одном из ранних «Искателей» Птиц обнаружил рассказ «Калинов мост» и сразу вспомнил, как когда-то поведал Димычу о своем сидении под рельсами на железнодорожном мосту: рассказ Грая Воронова повествовал о битве, произошедшей на означенном мосту между воином и железным драконом. Только его действие происходило в далеком будущем, а воин, по сути, боролся со своим материализовавшимся страхом. Рассказ был написан динамично, красочно, но был гораздо глубже этой обертки, являясь психологическим срезом обыденной жизни. Грай и дальше не раз прибегал к подобному трюку, перебрасывая исторические персоналии в грядущее и показывая, что из этого может получиться. Получалось не только интересно, но и умно.

Птиц читал журнал за журналом и не мог отделаться от ощущения, что разговаривает с живым Димычем. Его словечки, его мысли, его ирония и даже подчас едкость так и сочились из текста, светились в нем, жили. И снова на Птица накатила безысходная тоска, но он продолжал читать, потому что остановиться не мог. Он прочитал все его публикации, потом разворошил рукописи, найдя еще несколько вещей — с десяток ранних новелл и два новых рассказа. Прочитав и их и поняв, что чудо общения с другом безвозвратно утеряно, Птиц заплакал прямо над последней страницей последней рукописи. Слезы капали на машинописные строчки, а он все плакал и плакал — тихо и неудержимо, расставаясь с Димычем только сейчас и оплакивая то, что ушло вместе с ним.

Не зная, как и чем жить дальше, чувствуя обугленную дыру в том месте, где у него было сердце, Птиц продолжал читать книги из библиотеки Димыча, и это давало ему силы просыпаться по утрам, ходить на работу, общаться с людьми, общения с которыми он не хотел, и снова засыпать вечерами без водки, к которой он не смел прикоснуться, все еще слыша Димыча, распекающего его за слабоволие и пьянство.

Исторические книги Птиц не тронул, не проявив к ним никакого интереса, а взялся за философию и религиоведение. Он знакомился с трудами Шопенгауэра и Ницше, Канта и Грофа, Лосева и Торчинова, порой забывая о действительности, а потом едко над ней посмеиваясь.

Однажды Птиц обнаружил у себя в почтовом ящике, в котором давно появлялись только надоедливые рекламные листовки, письмо. Это был уже знакомый ему стандартный бланк из журнала, на котором сообщалось, что «к сожалению, ваши стихи нам не подходят». Сначала он не мог понять, каким образом его стихи попали в редакцию, а потом вспомнил слова Димыча, когда-то произнесенные им: «Этим нужно поделиться с людьми», и его предложение заняться их рассылкой по редакциям. Грустно усмехнувшись, Птиц подумал: «Вот видишь, дружище, моя писанина людям не нужна». И вскоре забыл о письме.

А через некоторое время ему позвонили из журнала «Октябрь», сообщили, что несколько его стихотворений будут опубликованы в одном из ближайших номеров, и попросили немного рассказать о себе. Птиц растерялся. Ему было наплевать, напечатают его когда-нибудь или нет, и он буркнул, что сообщить о себе ему нечего, на чем разговор и закончился. Позднее ему снова позвонили и предложили заехать за авторскими экземплярами и некоторой суммой денег. Он заехал. Деньги оказались небольшими, а в нескольких номерах журнала он обнаружил свои стихи, которые когда-то писал Еве. На него обрушилась депрессия, он сорвался и несколько дней пил, не появляясь на работе. С трудом выйдя из запоя, он зарекся иметь дела с журналами и снова вошел в обычную колею своих серых будней.

Несколько месяцев ему продолжали приходить бандероли с книгами для Димыча. Он забирал их с почты и, сидя над новенькими томами, тихо стонал от боли и одиночества.

Среди книг Димыча, рядом с переводами из Упанишад, даосских и буддийских трактатов и иных трудов, Птиц нашел и Библию. Она пестрела, как и другие подобные издания, множеством закладок. Птиц взял толстый том в руки, раскрыл для начала наугад и сразу уперся взглядом в подчеркнутый рукой Димыча фрагмент. Это было из «Книги Иова», и стих, сопровождаемый чернильным отчерком Димыча, гласил: «Ибо ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня; и чего я боялся, то и пришло ко мне». Птиц перечитал его снова и вдруг словно бы проснулся. И тут же понял, что порог, который он обнаружил недавно, только что им преодолен.

«Ибо ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня; и чего я боялся, то и пришло ко мне».

Птиц увидел свою жизнь, точно рентгеновский снимок собственных легких, — словно бы со стороны и оттого будто бы серьезней, глубже, отчетливей.

Вот тогда-то он и понял, что у него всегда был враг. И открытие это было еще более пронзительным потому, что врага этого Птиц знал и раньше. Враг этот всю жизнь шел за ним — даже не крался, как это пристало врагу и шпиону, — а именно шел, спокойно и уверенно, бок о бок, да еще и в ногу. И постоянно портил эту жизнь Птица, гадил в нее, всячески вредительствовал и, в конце концов, отнял всех его горячо любимых людей — безжалостно и одним махом, как не всегда поступает даже обычный враг и шпион.

Страх. Подлая вражина. Чудовище из бабушкиного сундука, никогда не выходившее из своего логова открыто, как поступал тот же сказочный дракон, появляясь из пещеры на призыв рыцаря к поединку. Все, чего больше всего боялся Птиц, всегда с ним происходило. От боязни чем-нибудь заболеть и потери Евы до всевозможных мелочей. И мелочи эти ошеломленный Птиц, сидя в своей комнате и отложив в сторону журналы, принялся вспоминать.

Он вспомнил, как в далеком теперь детстве, еще сидя в школе за партой рядом с Димычем, он всегда жутко боялся, что его вызовет к доске грубая и необъятная химичка именно в тот момент, когда он ни капли не знал из того, о чем она могла спросить. Он прекрасно помнил, как она вдруг прерывала свое монотонное и безыскусное повествование о каких-нибудь предельных углеводородах и произносила тоном, не предвещавшим ничего хорошего:

— И к доске пойдет...

Она неторопливо перемещалась к классному журналу и начинала сосредоточенно его изучать. Конечно, в журнале картина успеваемости всегда выглядела наглядней, и вполне вероятно, что именно Птица ей и следовало вызвать на этот раз, чтобы заклеймить двойкой и могучим тычком спустить с небольшого возвышения, называемого кафедрой. Однако сам Птиц мог назвать еще нескольких одноклассников, рядом с которыми он не выделялся так отчаянно своим незнанием, но жутко боялся, что вызовут именно его. В тишине, повисавшей под потолком, когда становилось различимо монотонное и неуверенное бормотание из соседнего класса «...ай хэв зэ модерн флэт ин зэ москоу сити...», Птиц замирал, боясь не только взглянуть на неженское лицо химички, но и просто шелохнуться. Сердце из груди перемещалось прямо в уши, надсадно бухая там, а ему так и чудилось, как химичка произносит именно его фамилию, как ножом разрезавшую слух. И через мгновение в точности так все и происходило.

Еще он вспомнил, как в том же детстве родители купили ему замечательную куртку — теплую и с особыми карманами для рук, — расположенными на груди. Это была не куртка, а какое-то чудо, и в ней Птиц ощущал себя то космонавтом, то полярником, и неизменно вызывал восхищение и зависть друзей. Он никогда не надевал ее в школу, так как в общей раздевалке ее легко могли бы украсть (что действительно порой происходило с чьими-то вещами). Он вообще избегал надевать ее в такие места, где необходимо было раздеваться — в поликлинику, в театр или бассейн, куда Птиц ходил по абонементу. Однажды вторая куртка, которую Птиц всегда надевал в подобные места, ничуть за нее не беспокоясь, оказалась постиранной мамой, и ему пришлось идти в бассейн в своем любимом чудо-скафандре. Домой он вернулся зареванный до непроизвольного икания и в потрепанной телогрейке, выданной ему взамен украденной куртки. Гардеробщик, тщедушный мужичонка в синем халате, которому Птиц после плавания протянул номерок, растерянно вернулся с пустыми руками, сжимая в пальцах несчастный номерок: куртки на крючке не оказалось. Гардеробщик клялся, что «не было еще случая», рядом что-то соболезнующим тоном вещал какой-то официальный дяденька в костюме и очках, а Птиц сквозь пелену слез тупо разглядывал табличку на стене, где было скучными буквами выведено:

«За деньги и ценные вещи, сданные в гардероб, администрация ответственности не несет».

Птиц вспомнил с десяток подобных историй, четко укладывающихся в эту жуткую схему, — сильная боязнь чего-нибудь и свершение этого на самом деле. Всю жизнь он ходил как арестант под прицелом часового с вышки, и ложившиеся рядом пули не давали ему идти туда, куда ему хотелось. И он еще, как в насмешку, работал на фирму, живущую за счет страха других людей. «Страховой агент». Птиц вздрогнул — это звучало сродни какому-нибудь «частному осведомителю». Стукач. Доносчик. Шпик.

Птиц почувствовал накатывающую волну безысходного пессимизма и понял, что если это произойдет, то затянет его надолго. Он кинулся на кухню, достал из холодильника бутылку водки и, не давая себе опомниться, вылил в раковину. Затем, лихорадочно вспоминая, где что спрятано еще, стал таскать в мойку все запасы, которые имелись в квартире. По кухне пополз обещающий забвение тяжелый спиртовой дух. Птиц торопливо включил воду, чтобы поскорее смыть пойло в канализацию. Сложив пустые бутылки в пакет, он выволок его в прихожую и поставил у двери. Что делать дальше, он не знал, а тоска уже вплывала в него тупой и ржавой баржей и давила своим плоским брюхом на сердце. Стоя в темной прихожей, он ощутил себя загнанным в тупик зверем. Нет, нельзя... Меня загоняют, подумал он. Меня, словно волка, гонят на притаившиеся где-то двустволки. Нельзя!

Задыхаясь, он рванулся и треснул кулаком по выключателю. В прихожей зажегся свет, и Птиц увидел свое отражение в большом зеркале, висящем на стене.

Перед ним стоял растрепанный и растерянный человек, в глазах которого жил страх.

— Вот ты где, с-сука!.. — выдохнул Птиц и, подойдя ближе к зеркалу, всмотрелся в черные точки зрачков.

— Подонок... Ты отнял у меня все... Родителей, друга, любимую... Ты!!! — закричал он, забрызгав стекло слюной. — Ненавижу!

Ему вдруг почудилось, что он близок к помешательству. Он закрыл глаза и принялся глубоко и медленно дышать. Муть, только что кружившаяся в голове, понемногу улеглась. Птиц открыл глаза и вновь вперился в собственные зрачки.

— Так вот чего ты добиваешься, — медленно произнес он, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он облизал пересохшие губы и твердо произнес: — Не возьмешь, гадина.

Его охватила бешеная решимость выстоять во что бы то ни стало. Он вдруг успокоился настолько, что нашел в себе силы улыбнуться — и сделал это. Лицо в зеркале изобразило какую-то ритуальную маску — жуткую и одновременно жалкую своей ненатуральностью.

— Боишься? — спросил Птиц у маски.

Его враг был рядом. Его страх стоял прямо перед ним, по-прежнему стараясь выглядеть безобидно и по-дружески. Птиц успокоился окончательно, и тогда ритуальную маску прорезала настоящая улыбка, возвращая лицу знакомое выражение.

— Не уйдешь, — спокойно и негромко сказал своему отражению Птиц. Он чувствовал силу. Странную и огромную. Он вдруг понял, что может все. У него словно выросли крылья. Он обрел ясность. Он наконец выследил своего врага. И тот порог, который он перешагнул, не был более порогом с открывшейся за ним дорогой. Там зияла пропасть, но и падать в эту пропасть он более намерен не был.

Птиц сходил в комнату и вернулся с шариковой ручкой. Стараясь как-то закрепить свою первую победу, он на обоях рядом с зеркалом крупно вывел: «Я НЕ БОЮСЬ».

— Я тебя уничтожу, — пообещал он собственному отражению и вдруг понял, как нелепо выглядит. Если бы его кто-нибудь увидел сейчас, непременно принял бы за сумасшедшего. Это рассмешило Птица, и он, хохоча, вернулся в комнату. Он стоял посреди разбросанных по полу книг, журналов и тетрадей Димыча и смеялся. И понимал, что если бы не этот спонтанный, мало на чем основанный нервный смех, то он бы, скорее всего, плакал. Даже наверняка. И поэтому Птиц хохотал и, не желая останавливаться, твердил сквозь этот смех, словно заклинание:

— Я тебя не боюсь. Не боюсь. Я не боюсь!

Что такое СТРАХ? — спрашивал себя Птиц. И сам себе отвечал: нежелание потерять нечто ценное. Любимую куртку. Настоящего друга. Единственную женщину. Нежелание потерять собственность. Ведь даже лучших друзей и возлюбленных мы привыкли считать тем, что принадлежит нам. И это заставляет нас жутко страдать, когда нам приходится их терять. Или когда они уходят сами, интуитивно не желая быть чьей-то собственностью.

Есть еще одна вещь, которую не хочет терять никто. Это жизнь.

Еще страх — это нежелание причинять себе неудобство. Оказаться в стыдном, неловком положении. Ощутить боль.

По сути, рассуждал Птиц, страх — это нежелание. Можно сказать, желание наоборот. Но все равно — желание. Страх — это желание.

Размышляя обо всем этом, Птиц продолжал вести привычную, размеренную жизнь. Но привычной и размеренной она была вовсе не оттого, что он хотел, чтобы она была таковой. Эта жизнь давно опостылела ему. Но теперь, увидев своего настоящего врага, Птиц решил бороться со всем, что вставало у него на пути. Больше всего ему хотелось перестать ходить на работу, забиться в свой угол и лечь. И никуда не ходить. И ждать, когда все прекратится само. Но именно из-за того, что та же работа стояла ему поперек глотки, он решил во что бы то ни стало ходить на нее. И — мало того — выполнять свои служебные обязанности безукоризненно. Он видел в работе один из аспектов своего страха. И был обязан с ним бороться.

Он без устали мотался по городу, встречался с клиентами, в сотый раз терпеливо им объясняя, от чего компания, которую он представляет, может их застраховать. Поначалу эти люди вызывали у него брезгливость. Его от них тошнило. Они были непонятливы, самодовольны, откровенно глупы, раздражительны, недоверчивы, пренебрежительны. Они вели себя по-хамски, заискивающе, брезгливо, кокетливо. Они хотели навязать ему, Птицу, какое-то мнение о себе. Даже если совсем об этом не задумывались. Они делали это подсознательно, автоматически. Причем так вели себя все люди — даже не клиенты, а те же коллеги. Знакомые. Приятели. Причем Птиц понял, что они вели себя так всегда, просто раньше он этого не замечал. А теперь это настолько бросалось ему в глаза, что сначала удивляло его, потом стало веселить, а через какое-то время он научился этих людей — и клиентов, и знакомых, и условных немногочисленных приятелей — жалеть. Они казались ему несчастными из-за их неведения. Все они жили в тисках своих собственных страхов. И не понимали, что обречены, что самый большой их страх в конце концов разделается с ними. Разделается беспощадно и жестоко. С некоторыми — раз и навсегда. Но Птиц понимал, что говорить им об этом бесполезно. Они были неспособны его понять. Они всегда, как и он, жили, чего-то боясь. Начни он объяснять им о своем открытии, они подняли бы его на смех. И это в лучшем случае. Другие посчитали бы сумасшедшим; А те, кто поверил бы, могли испугаться настолько, что нажили бы себе еще более сильный страх, только и всего. Поэтому Птиц общался со всеми этими людьми так, будто ничего не происходило. Мало того, он старался не раздражаться и не злиться ни на кого — ни на тупых, ни на раздражительных, ни на откровенно хамски ведущих себя клиентов. Кроме того, это полагалось и по инструкции страховой компании. Но такое поведение Птиц старался практиковать со всеми без исключения. Он учился не обижаться. Он старался быть вежливым. Он перестал колко шутить — особенно в ответ, чем раньше никогда не брезговал, напротив, считая своим долгом наказать обидчика смехом. Теперь он просто запретил себе это делать, буквально удерживая зубами острые ответы, так и рвущиеся на свободу с языка. Причем это происходило только поначалу. Потом, через довольно длительное время, он перестал замечать обидные шутки в свой адрес. Он стал разговаривать тихо. Он вообще перестал повышать голос — рассказывал ли он необходимый в какой-либо ситуации анекдот, или разъяснял клиенту преимущества сотрудничества именно с его компанией. Люди стали к нему тянуться. Они видели, как слушал их Птиц. Он слушал их внимательно. Участливо. В его глазах они видели интерес к своим проблемам. Но не понимали, что, глядя в его глаза, они смотрели в зеркало. Таким научился быть Птиц. Ему вовсе не были интересны чьи-то проблемы. Просто он умел вникнуть в них. Потому что видел самую их суть.

Размышляя о природе страха, Птиц вспомнил известный исторический факт о боязни российского императора Павла заговора против своей монаршей особы, который более чем подтвердился «апоплексическим ударом табакеркой в висок». Покопавшись в исторических книгах Димыча, Птиц отыскал много интересного о «русском Гамлете». Например, что Павлу как-то раз явился призрак его предка — Петра Великого — и, назвавши его «бедным Павлом», посоветовал жить по законам справедливости, чтобы конец его был спокоен, и не привязываться к этому миру, «потому что ты долго не останешься в нем». Также он велел императору «бояться укора совести: для благородной души нет большего наказания». Еще Павел Первый тесно общался с тогдашним легендарным предсказателем, монахом Авелем. Впрочем, все это были не более чем любопытные изыскания, которые можно было приписать больному воображению несчастного императора, к тому же о предсказаниях, данных ему Авелем, Павел не распространялся. И даже если все обстояло именно так и Павел знал о своей судьбе, его страх в этом случае превращался из источника его бед в их жалкое следствие.

Еще Птиц вспомнил не то легенду, не то быль о жутком страхе Гоголя быть похороненным заживо и слухи о том, что эксгумация его тела показала, что писатель, скорее всего, пребывал в летаргическом сне, то есть был жив, когда его предавали земле.

Больше исторические примеры Птицу не попадались, однако в книгах Димыча он случайно наткнулся на биографию известного русского врача-педиатра Нила Филатова, которая его поразила. Этот человек одним из первых в клинической практике использовал сывороточное лечение дифтерии (в то время считавшейся смертельной болезнью), чем спас многих детей от преждевременной гибели. Но главным для Птица оказалось следующее — двое из пятерых детей самого врача в раннем детстве умерли именно от дифтерии. Как знать, не была ли для великого врача — истинного друга детей — дифтерия врагом номер один, против которого он и направил острие своего намерения...

Птиц решил применить дополнительный способ борьбы со страхом. По сути, этот способ повторял его давний детский опыт, когда он сидел под мостом, изживая в себе неприятие шума. Способ этот он так и назвал: «клин клином».

Первое, за что взялся Птиц, была (по его же классификации) одна из разновидностей страха, так называемое «чувство неловкости». Это ощущение, без сомнения, было знакомо каждому, кто хоть раз забывал застегнуть ширинку, или прислонился спиной к беленой стене, или упал на людной улице, поскользнувшись на дурацкой арбузной корке.

От отца у Птица остался старый кожаный пиджак. Старым он был именно по времени, а не по состоянию — выглядел пиджак новым. В доме он появился давно и сразу стал предметом зависти Птица, который тогда учился в десятом классе и, как и полагалось половозрелому юнцу, старался выделиться из шеренги себе подобных. Пиджак отец купил у знакомого, приехавшего из Югославии, и намеревался носить его сам. Птиц настойчиво клянчил у него обнову, и однажды отец сдался, дав сыну поносить его на один вечер. В тот раз были посиделки у одного из тогдашних многочисленных знакомых Птица. Компания была новая, но там, как и всюду, громко играла музыка, пилось вино и тискались по углам девушки. Птиц щеголял в отцовском пиджаке, а когда ему стало жарко от чтения стихов какой-то новой девице и — пуще того — от совместных соприкосновений, последовавших за этим, он его снял и на некоторое время позабыл о его существовании (в ходу уже были другие инструменты обольщения). Когда пришла пора разбредаться по домам, Птиц отыскал свой пиджак и только в собственном подъезде в тусклом свете лампочки разглядел в лацкане прожженную дыру. Мало того, еще одна дыра оказалась на спине, на очень видном месте. Сделано это было окурком, и Птиц ни секунды не сомневался в том, что это вышло у кого-то отнюдь не случайно. Он даже с большой вероятностью мог сказать, кто именно из его новых знакомых таким безыскусным методом выразил свою зависть к его модной одежке (или просто приревновал к девице).

Отец принял известие о порче драгоценного пиджака стоически (вообще говоря, он был отличным мужиком). Поначалу дыры хотели заклеить, но руки как-то не доходили, а вернее сказать, не поднимались: больно видны были бы обе заплаты, и о пиджаке позабыли, как о красивой девке, за которой поначалу ходили табуном, а после некоторых событий, слух о которых стал общим достоянием, поспешили отвернуться. Поэтому все эти годы пиджак сиротливо провисел к шкафу, пока однажды виновник его заброшенности сам не стал сиротой.

Птиц вытащил пиджак из шкафа, подавил приступ ностальгии и, не делая никаких заплат, сотворил с ним следующее.

Зная, что на соседнем бульваре красят скамейки белой краской, он дождался вечера, надел пиджак и, подойдя к одной из таких свежевыкрашенных лавочек, примерился повернее и сел, плотно прижавшись к спинке несчастным пиджаком. Посидев некоторое время, чтобы краска пристала получше, он отодрался от скамейки, вернулся домой и аккуратно повесил пиджак сушиться. Таким образом, инструмент для борьбы с «чувством неловкости» был готов.

Теперь, в один из свободных от работы дней, Птиц тщательно брился, причесывался, надевал свои лучшие голубые джинсы, свежую рубашку, модные ботинки и, довершив умопомрачительный прикид шикарным кожаным пиджаком с чудесными горизонтальными полосами на спине, отправлялся на променад.

Поначалу это давалось ему нелегко. Усилием воли ему удавалось заставить себя пройти по улице всего несколько шагов. Ему казалось, что полосы на спине раскаляются и жгут ему кожу. Он краснел до ушей и втягивал голову в плечи. Он, не оборачиваясь, чувствовал, как люди смотрят ему вслед. Их улыбки оставляли рубцы у него в душе. Их смех рвал его перепонки. Он обильно потел и готов был сорвать с себя злополучный пиджак и бежать домой, в укрытие. Но помнил, зачем это делает. И шел по улице дальше, каждый раз удлиняя маршрут. Пусть на несколько шагов, но — удлинял. И представлял, как всё это — и полосы на спине, и улыбки, и смех — жгут не его кожу и душу, а прожигают проклятую ненавистную гадину, его врага: СТРАХ. И от этого ему становилось немного легче. И он продолжал совершать эти прогулки и дальше.

Иногда его окликали люди и «раскрывали ему глаза». Чаще всего это были женщины, и иным из них было еще более неловко, чем даже ему самому.

— Мужчина, — с испугом говорили они, — вы сели куда-то... У вас спина...

Некоторые начинали издеваться — особенно молодежь, и чаще всего в компаниях.

— Ну ты крут! — гоготали они. — Клевый у тебя прикид!

Сначала он, и без того будучи смущенным, буркал в ответ «я знаю» — и спешил дальше. Потом стал привыкать и начал даже подыгрывать сердобольным и всем прочим прохожим. Он научился, выходя на улицу в своем пиджаке, вести себя так, будто действительно ничего не знает о своем полосатом тыле. Когда у себя в квартале его начали узнавать, принимая за «сдвинутого», он стал уезжать подальше от дома, до поры пряча пиджак в сумке, а потом надевая. Он играл этакого ловеласа, идущего завоевывать очередное женское сердце, а когда к нему подходили сообщить о проблеме, старательно смущался. Через несколько долгих недель Птиц совершенно освоился, перестал потеть от волнения и теперь не просто изображал свое неведение или неловкость, а блестяще их играл. Он импровизировал, изображая пьяного, а иногда, чтобы усилить эффект от своей практики, даже падал в какую-нибудь лужу погрязнее и поглубже.

Когда ему показалось, что цель достигнута, он увидел бомжа, спящего на лавке в сквере, и понят, что его пиджак с полосатой спиной — только начало. Отыскав на помойке самые настоящие обноски, которые и выкинул-то какой-нибудь бродяга, найдя себе что-то получше, Птиц заставил себя обрядиться в них и ездил в метро, одним своим появлением очищая добрую четверть вагона, а также слонялся по улицам. Однажды во время этого своего маскарада Птиц подумал, что от него воняет недостаточно сильно. Ему пришлось перемазать свое тряпье дерьмом, и тогда он понял, с каким аспектом страха ему еще предстоит бороться.

Продолжая «бомжевать», он начал воевать с отвращением и делал это следующим образом: подолгу рассматривал собственные испражнения, а также экскременты собак, найденные на улице и принесенные домой (причем собирал он их, стараясь не таиться от прохожих).

Это было отвратительно, но он продолжал снова и снова рассматривать различные конфигурации кучек. После часа неотрывного созерцания этих произведений, Птиц уже не воспринимал их как то, чем они были на самом деле. Дерьмо переставало быть дерьмом, становясь каким-то посторонним предметом. Птиц осознавал, что та же глина или грязь выглядят совершенно идентично, и научился видеть в этих артефактах даже некую красоту и эстетику. Теперь в образе бомжа он был неотразим и уже совершенно не обращал внимания на то, чем от него пахло (а запах его сопровождал изрядный).

Он уже был знаком со всеми бомжами в округе, получил «прописку» в одной из бригад и вовсю собирал бутылки и жестяные банки для последующей сдачи в пункты вторсырья. Однажды, когда он не появлялся дома уже несколько дней, ему пришло в голову, что пора бы вернуться. Мысль эта на мгновение показалась ему дикой, и только тогда он понял, что этот экзамен им сдан.

Следующим полем боя стал морг. Один из его клиентов работал патологоанатомом, и Птиц попросил его показать то, что принято проделывать с человеческим телом после смерти. На естественный вопрос, возникший у клиента, Птиц рассказал, почти не кривя душой, что задался целью себя испытать. Клиент оказался человеком понимающим и устроил Птицу сие мероприятие.

Последующие несколько недель Птиц ездил в один из больничных моргов как на работу. Сначала он просто смотрел на обнаженные тела, лежавшие на особом столе с углублением и водяным сливом, и ничего кроме жалости не испытывал. Потом он стал наблюдать, как эти тела потрошат, вываливая в таз внутренности, влажно и матово отсвечивающие. В первый же день такого наблюдения все, что он видел, было содержимым его собственного желудка в другом тазике, который успел ему подсунуть его знакомый, по имени Сашка. Когда Птиц пришел через два дня снова, Сашка немало удивился:

— Я думал, что больше тебя здесь не увижу.

— Я тоже так думал, — устало отозвался Птиц. — И как только ты сам эту работу терпишь!

— Привык, — пожал плечами Сашка. — Понимаешь, я ведь их, — он кивнул в сторону прозекторской, — как людей не воспринимаю. Это как... Ну, не знаю, предметы какие-то.

— А знакомые на этом столе тебе попадались? — спросил Птиц.

Сашка кивнул:

— Было дело.

— Ну и как тогда ты их воспринимал?

— Да так же... Просто неприятно было... Ну что, пошли?

— Пошли, — вздохнул Птиц.

...Слушая в полуобморочном состоянии глухое и жуткое урчание пилы для грудины, Птиц краем сознания вспоминал звук грохочущего над головой железнодорожного состава и теперь находил его райским гймном ангелов, шествующих навстречу праведнику...

Постепенно, впрочем, он тоже привык. Его перестало тошнить, и теперь он шел в морг не на голодный желудок, как прежде. И жалости больше не было ни к красивым женщинам, попадавшим на жуткий стол, ни даже к детям — все они были чем-то посторонним, какими-то куклами, искусно кем-то сделанными, но не более того. Исковерканные в автомобильных авариях трупы он тоже научился пристально созерцать, не испытывая при этом никаких неудобств.

— Ты в Бога веруешь? — спросил как-то Птиц у Сашки, который стал ему теперь словно бы напарником.

Тот кивнул:

— Теперь — да. Хотя среди нашего брата это не норма. Но пока я тут работал, размышлял обо все этом... Мда... Что вообще человек? Груда костей в кожаном мешке. Но ведь это не просто чертовски удачное совпадение микроорганизмов. Что-то же заставляет эту груду не только двигаться, трахаться, жрать, но и любить кого-то себе подобного, и писать картины, музыку. Но вот что?

Сашка замолчал и, отложив трепан, принялся вынимать мозг из черепной коробки.

Сам Птиц в справедливого седобородого дедушку, восседающего на облаке, не верил. Вернее, он не думал, что все так просто. И в этом его все больше убеждали книги Димыча, рассказывая не только о широко распространенных религиях откровения, но и о религиях так называемого чистого опыта, некоторые из которых отвергали идею дедушки-бога, взамен предлагая желающим самим попытаться познать Истину.

Продолжая войну со своим врагом, Птиц, памятуя о прежнем поражении, купил машину — скромную микролитражку. Он чисто символически ее застраховал в своей же фирме (поскольку автострахование к тому времени стало обязательным) и часто на ней ездил не только по делам работы. Он ставил ее возле дома, намеренно игнорируя услуги близлежащей платной автостоянки. Тем не менее на нее никто не покушался, даже неизвестные вандалы, в одну из темных ночей содравшие со всех автомобилей в округе фирменные значки, не позарились на его машину и даже не поцарапали (чего не избежали «Форд» и «Опель», между которыми она стояла).

Следующим шагом стал парашютный клуб, куда вступил Птиц. Через две недели он уже совершил свой первый прыжок, ни секунды не задержавшись у распахнутого люка кукурузника. На сорок шестом прыжке у него отказал основной купол, и, вспоминая потом свои действия, Птиц без всякой натяжки признал их точными и — что было для него важнее всего — хладнокровными. (Давая оценку самому себе, Птиц теперь был далек от того, чтобы признавать желаемое за действительное — к себе он был строже, нежели к кому бы то ни было другому.) Он старательно искал в себе во время тех нескольких секунд хоть отголоски страха, но не нашел ничего, кроме абсолютной ясности ума. Он чувствовал себя так, словно отказ парашюта был для него событием не более обычным, чем закончившаяся в туалете бумага. На самом деле он ждал этого «ЧП» так, как ждут на морозе автобус. Он добился своего и, совершив еще два десятка прыжков, ушел из клуба.

Птиц методично выявлял в себе все маломальские страхи, и хотя давно уже перестал действительно чего-либо бояться, проверял себя всюду, где крылся даже ничтожный признак волнения. Так он вылечил все свои зубы, заменив почти половину протезами, и при малейшей возможности отказывался от анестезии, за что врач приписал его к тайным мазохистам. Птиц не старался его переубедить.

Он забирался по всей Москве на крыши домов, что были повыше, и подолгу сидел и стоял на самом краю, не боясь даже того, что его примут за самоубийцу (что произошло два раза, один из которых завершился в милиции). Еще он посещал все самые навороченные аттракционы во всех парках развлечений города, а также выискивал их во время туристических поездок за границу. Самые головокружительные горки и другие невероятные изобретения он штурмовал в сосредоточенном состоянии духа, расценивая это как очередной тест. Скоро он перестал этим заниматься — ни одно из подобных устройств, призванных добавлять в кровь адреналин и извлекать из горла истошные крики и рвотные массы, не могло заставить его даже судорожно стискивать кулаки. Если бы это было возможно, он перепробовал бы все центрифуги даже в центре подготовки космонавтов в Звездном городке.

Он самостоятельно пришел к выводу: пресловутый инстинкт самосохранения не был одним из аспектов страха, а представлял собой некую программу, которая была у небезызвестного терминатора в одноименном голливудском боевике и не позволяла ему самостоятельно опуститься в чан с расплавленным металлом.

Повторяя свой опыт с разглядыванием дерьма, Птиц занялся созерцанием иных проявлений материального мира, находя их необходимыми для себя. Он подолгу смотрел на кромку леса у горизонта, тени, отбрасываемые камнями, падший лист или еще что-нибудь подобное. На определенном этапе все, что он созерцал, переставало нести не только привычный, но и всякий иной смысл. Так теряет свое значение любое слово, если произносить его подряд достаточно долго; разница была только в том, что во время созерцания Птиц сохранял внутреннее безмолвие.

Он давно перестал опасаться любых животных и, в частности, собак — будь то свора бездомных лоботрясов и разбойников или дорогостоящие медалисты, сопровождающие своих хозяев-заводчиков. Распространенное некогда заблуждение относительно того, что собаки-де чувствуют «запах» адреналина-страха, его теперь даже не смешило. Он знал, что собаки (равно как и другие животные) видят сам страх, расходящийся от боящегося существа, словно волны от брошенного в воду камня.

В определенный момент поток тестов на страх и последующих упражнений для его искоренения стал иссякать, а потом и вовсе прекратился. И теперь какие-либо действия Птица начали носить характер неких экспериментов, где он подтверждал для себя что-то важное (или не очень).

Так, однажды он предпринял миссию — посетил практически все крупные игорные заведения столицы, где прежде ему никогда не доводилось бывать. Словно повторяя сюжеты некоторых не слишком хороших фильмов, он по приходе в казино покупал минимальное количество фишек и начинал игру в рулетку, выигрывая всякий раз и тут же ставя всю выигранную сумму снова. И так играл до тех пор, пока его элементарно и безыскусно не останавливали специальные люди и не просили покинуть сие богоугодное заведение. Птиц молча подчинялся, унося с собой очень приличный куш, а на следующий день появлялся в другом подобном месте, в точности повторяя всю нехитрую операцию. При этом он не был настолько наивен, чтобы не понимать, что все игорные дома, даже не принадлежавшие одной сети, «дружили» против типов, подобных ему, поэтому каждый раз он искусно преображал свою внешность и, уже через неделю имея некоторый опыт, изображал из себя простака. Когда внутренние службы, призванные отслеживать подобные нештатные ситуации, спохватывались, Птиц, как правило, успевал выдрать изрядный клок из их золотого руна. Редко, перед тем как затворить за ним двери и выпроводить навсегда, у него интересовались, «как он это делает». Птиц отлично видел, что такие клиенты, как он, не новы в игорном бизнесе, но даже если бы и захотел, то не смог бы открыть сию тайну этим людям — так далеки они были от того, что позволяло творить подобные «чудеса». Поэтому Птиц, внутренне содрогаясь от хохота, нес ахинею то про единственно верное расположение звезд на небе, то про магические пассы, совершаемые им большими пальцами ног во время игры.

Через три недели подобного чёса, несколько изменив тактику, он сразу стал ставить крупную сумму на одно число, срывал банк и тут же уходил. Так он продержался почти неделю, а потом, когда стало ясно, что его попросту могут «заказать» хозяева игорного бизнеса Москвы, Птиц оставил это занятие.

После этого невероятного тура, давшего ему возможность не работать, в традиционном понимании этого слова, по крайней мере несколько лет, Птиц ушел из страховой компании навсегда. Теперь он занимался только тем, чем ему хотелось заниматься. Он сменил свою микролитражку (на которой отъездил без всяких неприятностей) на маленький джип «Wrangler» и неделями не появлялся в Москве, то путешествуя на нем по стране, то — на арендованном транспорте — далеко за ее пределами. Он стал совершать поездки по индивидуальному плану, без всяких экскурсоводов, перегоняющих стада туристов, обвешанных фото- и видеотехникой, словно коровы колокольцами. В некоторых странах он время от времени повторял свой эксперимент с рулеткой, ограничиваясь, правда, всего одним казино, и тот же Лас-Вегас должен был молить своего золотозадого бога за то, что Птиц не устроил там подобие своего столичного рейда.

Теперь он вообще редко бывал дома. В одно из посещений давно переставших быть родными пенатов он проделал следующее: подал во все театральные вузы заявления и всюду, где успел, сдал вступительные экзамены. Ему уже было за сорок, хотя он всегда выглядел моложе своих лет, однако во время испытаний никто из тех, кто их проводил, не смог бы дать ему больше двадцати пяти.

Птиц то нарочно читал избитые монологи и басни дедушки Крылова, то принимался за нечто нетривиальное, вроде отрывков из повестей Стругацких или собственных стихов. Причем все вышеизложенное, включая басни, он подавал так, что даже видавшие виды скучающие педагоги и мастера сцены и экрана заинтересованно подавались вперед, не веря собственным ушам. На одном из туров во ВГИКе ему достался этюд: он должен был изобразить старика, которому становится плохо. Птиц проделал все так, что у всех присутствующих на экзамене создалось впечатление, что они видят не только старого, но и крайне дряхлого человека. Птиц мучительно тер ладонью грудь, прикрыв набрякшие веки на застывшем от боли лице, и лез в карман за таблетками. Потом будто бы что-то достал, нетерпеливыми пальцами пытался сорвать не-поддающуюся крышку, то ли сквозь зубы матерясь, то ли молясь кому-то, уронил воображаемый пузырек и, в конце концов, страшно перекосившись и хрипя, обрушился на пол. В аудитории поднялась паника — студенты старших курсов, присутствовавшие на экзаменах, бросились поднимать Птица и выяснять, какие таблетки ему необходимы, а маститые актеры, набиравшие курс, вызванивали по мобильным «скорую». Все это не без труда удалось прекратить восставшему Птицу, как ни в чем не бывало отряхнувшему джинсы и несколько раз переспросившему, «что еще нужно показать».

Его зачислили почти во все студии и вузы, куда он «пробовался». И, естественно, он никуда не пошел, в очередной раз исчезнув из суматошной Москвы и заставив телефон бессмысленно надрываться в пустой квартире.

И еще Птиц мог уже спокойно слушать кассету с песнями Евы. Он смотрел на ее фотографию, и на душе у него было хорошо и солнечно.

...Обычно, идя по улице, Птиц избегал заглядывать в глаза прохожим. Но однажды, проходя по Садовой, он встретился взглядом с девушкой, явно ищущей, к кому обратиться. Была она лет двадцати, одета неброско и даже простовато, без всякой косметики на наивно-трогательном лице и принадлежала к кругу людей, которым до всего есть дело. Она держала в руках совершенно определенную книгу, которую спутать с чем-то еще просто не было возможности, и прижимала ее к маленькой еще, девичьей груди. Уловив взгляд Птица, она решила воспользоваться этим мимолетным мостом и тотчас мягко и быстро прокралась ему наперерез и промурлыкала затертую до банальности фразу:

— Здравствуйте, можно поговорить с вами о Боге?

Против обыкновения не вступать в подобные разговоры, Птиц остановился и, теперь уже пристально посмотрев девушке в глаза, ответил вопросом:

— И о чем вы хотели бы узнать?

Подобного ответа девушка не ожидала и, замешкавшись на пару взмахов ресниц, не то спросила, не то предположила:

— Вы... верите в Бога?

Птиц рассмеялся:

— Если я скажу «нет», вы, надо полагать, станете мне доказывать, что я не прав, ссылаясь на литературный образец, который держите в руках?

Девушка, как щит, выставила перед собой книгу, на которой блеснуло золотом слово «Библия», и сказала:

— Вы считаете, что все написанное здесь...

— Многое, написанное там, не соответствует истине, — бесцеремонно перебил ее Птиц. — Даже полудокументальные изложения некоторых событий. Впрочем, на ваш вопрос я могу ответить так: я не верю в Бога, но верю человеку из Назарета, которого звали Иисус. Чувствуете разницу?

— Вы сказали «многое не соответствует истине». А что для вас истина?

— Истина — предтеча свободы. Еще не свобода, но возможность и даже потребность к ней идти. Истина зовет выйти за пределы этого мира, постигаемого с помощью логики. Человек вглядывается в небеса, силясь узреть там мудрый и справедливый лик Господа, но ему всего-то нужно обратить свой взор на самого себя и прислушаться к тому, что происходит внутри его души.

Повисла пауза, чего никогда не допустили бы иные болтливые проповедники, и Птиц понял, что не зря позволил этой девушке заговорить с ним. Она с интересом разглядывала его, а он сказал:

— Если хотите, я могу рассказать вам одну историю.

Девушка не возражала, и он зашагал дальше, увлекая ее за собой. Они свернули с шумного Садового кольца в арку и оказались в одном небезызвестном месте, в подробностях описанном Булгаковым. Здесь было гораздо спокойнее и тише, поэтому негромкий голос Птица был хорошо различим девушкой:

— Я был знаком с человеком, который много размышлял о том, о чем вы привыкли говорить чужими словами. Он пытался как можно глубже заглянуть в человеческую суть и однажды пришел к выводу, что человек со всеми его слабостями, страхами и желаниями очень похож на сундук. Ему виделся эдакий громоздкий мастодонт, обитый железными полосами и для большей надежности замыкаемый на ключ. Поначалу этот сундук бывает пуст. Но потом в нем появляются вещи — тряпки, некогда носимые, письма, напоминающие о любви, фотографии близких, но давно ушедших людей и многое другое. Все эти вещи кажутся невероятно важными, и все мы очень не хотим их потерять, но в сундуке обитает и страх, который, подобно моли, где-то таится и портит наши реликвии. Мой знакомый решил отыскать этот страх в своем сундуке и выкинуть вон. Он тщательно перебирал все эти собранные в его сундуке предметы, отыскивая своего врага, и наконец понял, что все вещи, которые он хранил, — не что иное, как бессмысленное барахло. Кроме того, перевернув весь сундук, он так и не обнаружил искомое — страх. И тогда мой друг сделал очень важное открытие — страх не был чем-то спрятанным в недрах нашей личности, нашего сундука, он и был самим сундуком. Он-то и хранил — строго и ревниво — весь этот бесполезный хлам, которым бывает наполнен каждый человек. Оказалось, что необходимо избавиться от самого сундука, и тогда весь этот глупый скарб негде будет хранить.

— Но что же будет с человеком, если это произойдет? — спросила девушка, прижимая к груди забытую книгу.

— Тогда просто не будет человека, — улыбнувшись, ответил Птиц. — Никто не сможет запихнуть в такой сундук назойливые мысли о дорогом костюме и песцовой шубе. В нем не будут тикать часы, напоминая о необходимости бежать за галстуком к костюму и шапкой, подходящей к шубе. И в нем больше не будет фотографий людей, ждущих от вас появления именно в том костюме и той шубе.

— Но если от человека ничего не останется, тогда он не будет способен любить! — воскликнула девушка, и в ее глазах мелькнул настоящий страх.

Птиц покачал головой:

— Вы ошибаетесь. Любовь такого существа больше не будет направлена внутрь сундука — на хлам с запахом нафталина. Его любовь начнет исходить вовне, да и сам он станет любовью. Его уже нельзя будет смертельно огорчить, отказав во взаимности. Такое существо просто любит — и все. Ведь солнце тоже светит, не спрашивая разрешения, заглядывать в вашу комнату или нет.

Птиц помолчал и добавил:

— Путей, ведущих к свободе, много. Кто-то молча сидит под деревом, прислушиваясь к чему-то, кто-то старается правильно дышать, взращивая в себе зародыш бессмертия, кто-то предпочитает хором молиться в церкви — и каждый из них по-своему прав. Просто кто-то на пути к свободе поднимется на одну-две ступени, а кому-то удастся одним шагом преодолеть целый лестничный марш.

Дневная духота вместе с сумерками начала погружаться в старый пруд, в окнах домов стали зажигать огни. И булгаковский профессор-иностранец, похоже, не собирался вновь появляться в Москве. Птиц с девушкой стояли возле одного из подъездов, недра которого уже давно не хранили романтичных призывов к мессиру. Когда девушка вышла из состояния задумчивости и повернулась к Птицу, то вздрогнула от неожиданности — рядом никого уже не было.