Ствол сиял вишнёвым. Четыре ленты подряд «Печенег» гудел, как трансформатор, Шмель в наушнике орал, что посадка справа пошла, а я уже тянулся за рукояткой ствола. Рука легла выше. На кожух.

Рукавица зашипела.

— Да мать… — попытался я отдернуть руку, и свет выключили.

Я потянулся почесать ладонь и не понял. Ладонь была чужая. Широкая, с короткими пальцами, на подушечках — жёлтые мозоли. На тыльной стороне — белый шрамик полумесяцем. Кольца нет. Я сжал её в кулак, разжал, согнул пальцы по одному. Слушались.

Что произошло?

Подо мной был песок — сухой, тёплый, набился в ухо. Пахло хвоей, пылью и горелой резиной. Над головой звенели комары. Где-то далеко за спиной ровно гудело, как большой трактор.

А ведь только что было жарко и сухо. Только что была степь.

Я лежал на боку в канаве. Над канавой — край дороги, песчаной, с двумя колеями. За дорогой — рожь, зелёная, ещё без колоса. За рожью — сосны, ровные и рыжие, до самого неба. В небе кружил аист.

Я сел.

В трёх метрах, лицом вниз, лежал человек в гимнастёрке. Пилотка откатилась к сапогу. Дальше по канаве сидели ещё двое, и один из них смотрел вверх на аиста, не мигая. На дороге догорала полуторка с деревянной кабиной.

Рядом со мной, вплотную, лежал пулемёт.

Дегтярёв. С диском сверху. Рука сама легла на шейку приклада, вторая — под кожух, большой палец сдвинул предохранитель, и я смотрел на это, как на чужую работу. Пальцы нашли защёлку, сняли диск, взвесили. Тяжёлый. Поставили обратно. Щёлк.

— Живой? — спросили сверху.

Над канавой стоял мужик. Большой, красный, с пилоткой на макушке, за спиной — железная коробка на лямках. Он не спрашивал, он смотрел, как я держу пулемёт, и ждал.

— Живой, — ответил я.

Голос был чужой. Ниже моего и с мягким «ж».

Ничего не понимаю. Где я?

В голове что-то щелкнуло и пронеслось почти киношным монтажом: срочная, специальность «пулеметчик», сверхсрочная, слезы жены, война, «Печенег»…

Я умер.

Умер там, а здесь…

Мужик слез в канаву, взял мою голову в ладонь, повернул к свету и посмотрел в глаза — в один, потом в другой.

— Об кузов, — показал он. — Летел ты. Я видел.

— Летел?

— Ну. — Он отпустил голову. — Хома вон не долетел.

Он кивнул на того, что лицом вниз. Я не стал смотреть, что у Хомы со спиной.

— Ты чего с ним? — Мужик показал на пулемёт.

— Проверяю.

— Проверил?

— Проверил.

Он подумал.

— Тебя, Федь, точно об кузов. Ты ж его с закрытыми глазами собираешь, а тут глядишь, как будто он тебе денег должен.

Ну так раритет! Я его только в музеях и однажды на полигоне видел, а в руках держу впервые.

Я полез в нагрудный карман. Книжка — мягкая, с обтрёпанными углами. «Довнар Фёдор Антонович. 1919 года рождения. Уроженец деревни Заболотье Бобруйского района. Белорус. Призван в октябре 1939 г. Ефрейтор. Пулемётчик. Холост. Мать — Довнар Ганна Яковлевна, там же». Убрал.

Полный тёзка, но год рождения другой. И мама моя в 99-м умерла. А жена…

Я втянул воздух. Хвоя, пыль, резина, сожженное ВВ. Прислушался — знакомо. Я снова на войне и, судя по пулемету и прочей матчасти — на той самой войне. Смерть, похоже, от контракта с Родиной не освобождает.

Мысль меня развеселила, и пришлось закусить губу — этот вот красноармеец и так подозрительно смотрит. А кто это, кстати?

— Ты кто? — спросил я.

Мужик сел на край канавы, как на завалинку.

— Ну всё, — вздохнул он. — Приехали. Прокудин. Вятка. Год я за тобой диски таскаю, Федь. Год. — Он снял коробку, поставил между ног. — Три диска тут. Один на нём. Хома ещё один набивал, у него в мешке.

— Возьмём.

— Возьму. — Он не двинулся. — А ты меня правда не помнишь, или это ты так?

— Не помню.

— Ну. — Он встал, отряхнул штаны. — Значит, заново. Мне не жалко.

Он пошёл к Хоме, снял с него вещмешок, достал диск, взвесил в руке точно так же, как я, и сунул себе за пазуху. Коробка была полная.

Я поднял пулемёт за ручку сверху, как чемодан. Рука сама нашла, где брать.

— Вятка, нас сколько?

— Ты, я, лейтенант. — Он показал вперёд по канаве. — Кожемяко. С ногой беда. Сидит.

— Из скольких?

— Шестнадцать от Лиды шли. — Он поправил лямки. — Ну как шли? Кто с кем встретился.

Лида. Я посмотрел на дым за соснами.

— Число какое?

— Двадцать пятое. Со среды идём.

Я просто не мог не спросить:

— Год сорок первый же?

— Хоть это помнишь, — хмыкнул Вятка.

Двадцать пятое июня 41-го. Минск — двадцать восьмого.

— Пошли к лейтенанту.

Лейтенант сидел у сосны, привалившись спиной, с вытянутой левой ногой. Выше колена — ремень, ниже ремня галифе чёрное от крови. Вроде старой. Лет сорок. Худой, длинная шея, очки с треснувшей левой линзой. На коленях — планшет, на планшете — карта.

— Довнар, — сказал он. — Слава Богу. Идти можете?

— Могу. — Я остановился перед ним и машинально представился как привык еще там. — Федя. Пулеметчик.

Очки на меня посмотрели. Потом на Вятку, который как раз запихивал диск поглубже за пазуху.

— Об кузов, товарищ лейтенант, — сказал Вятка, не оборачиваясь. — Летел.

Лейтенант помолчал.

— Пулемётчик Федя, — повторил он. — Хорошо. Садитесь, пулемётчик Федя. Немцы вот здесь.

Мы сели. Он развернул карту ко мне. Зелёная, старая, на плотной бумаге.

— Мы здесь. Дорога на Новогрудок. Немцы, — карандаш обвёл там, где дымило, — это Дятлово. Оттуда они пойдут на Новогрудок, больше некуда. Значит, по этой дороге. Часа через два. Может, три. Самолёты всё утро туда-сюда, значит, колонна большая.

— Через два часа нас тут быть не должно.

— Да. — Карандаш пошёл на восток, через зелёное. — В лес. Тут болото, летом сухое. Потом Неман, брод. За Неманом — Столбцы. Там наши. — Он помолчал. — Я думаю.

— Сколько?

— Тридцать два километра.

Я посмотрел на его ногу. Он тоже.

— Довнар, я не дурак. С ногой — это двое суток. У вас двоих двух суток нет. Поэтому слушайте приказ. Пулемёт — единственное ценное, что у нас есть. Вы — единственный, кто с ним умеет. Прокудин — единственный, кто донесёт. Вы двое идёте к Неману. Я иду за вами, сколько смогу. Всё.

Вятка засопел.

— Товарищ лейтенант, разрешите вопрос? — козырнул я.

— Разрешаю.

— Полуторка эта — наша была?

— Наша.

— А что в кузове?

Он посмотрел на меня как на ученика, спросившего не по теме.

— Ящики. Штабное имущество. Я не заглядывал. Ещё бочка. Прокудин, там же бочка была?

— Была. Из-под керосина. В Лиде за так взяли, мало ли.

— Пустая?

— На донышке.

Я встал.

— Вятка, пошли посмотрим.

— На бочку?

— На неё. Товарищ лейтенант, вы пока сидите. Вы у нас сегодня штаб.

Полуторка догорала. От ящиков остались чёрные углы и россыпь жестянок. Я поворошил сапогом — консервы, закопчённые, половина вздутых. Три целых сунул Вятке.

— Штабное имущество, Вятка.

— И че?

— Имущество всегда штаб переживет — подумай на досуге о величии этой мысли.

Он кивнул и убрал банки в коробку, к дискам, и я понял — не подумает.

Бочка лежала в канаве на боку, двухсотлитровая, ржавая, с пробкой. Я пнул. Гулкая. Обошёл её. Ещё раз.

— Федь. Ты чего?

— Тачку делаем.

— Чего?

— Тачку. Лейтенант на ней поедет.

Вятка посмотрел на бочку. На лейтенанта. На бочку.

— Не поедет. Она круглая.

— Она — колесо. Две жерди по бокам, палку насквозь — ось. Ты спереди, я сзади. Лейтенант сверху. Пулемёт сверху.

Он думал. Долго.

— Жердей нету.

Я показал на сосны.

— Топора нету.

— Штык есть. У Хомы. У Лапина. У меня.

— Дырки в бочке чем?

Я вытащил из-за голенища финку с наборной ручкой. Вятка посмотрел на неё с уважением.

— Ладно, — сказал он и встал. — Я жерди. Ты бочку. Лейтенанту сам скажешь.

— Скажу.

— Спорить будет.

— Пусть. Он учитель, ему положено.

Вятка ушёл в сосны. Оттуда донеслось «хек!» и хруст. Он рубил молодую сосну штыком так, будто она его лично обидела.

Я взял финку и стал ковырять в бочке дырку.

— Довнар, это нарушение приказа.

— Так точно, товарищ лейтенант. — Я затянул ремень на жерди и попробовал на излом. Держала. — Я бы даже в личное дело себе занес, да писать нечем.

— Я приказал вам идти.

— Мы и пойдем. — Я кивнул на бочку. — Мы — пойдем, а вы — поедете. В армии это называется «на транспорте».

Вятка, стоявший спереди между жердями, засопел.

— Прокудин, а вы чего сопите?

— Смеюсь я так, товарищ лейтенант.

Лейтенант снял очки, протёр целую линзу об рукав, надел.

— Довнар, вы всегда такой были?

— Не могу знать, товарищ лейтенант. Об кузов. Летел. Вятка видел.

— Видел.

— До кузова я, говорят, молчал. — Я подошёл, взял лейтенанта под мышки. — Вятка, бери ногу. Целую. С другой сам разберётся.

— Которая целая?

— Которая не ругается, когда трогаешь.

Мы его подняли. Он сжал зубы и не сказал ничего, пока не сел на шинели поперёк жердей. Бочка скрипнула, присела, покатилась. Я положил ему на колени ДП.

— Держите, как журнал. Обеими руками.

Он посмотрел поверх очков.

— Откуда вы знаете, что я учитель?

— А вы на меня так смотрите, как будто сейчас к доске вызовете. — Я встал сзади. — Вятка, поехали. Только не быстро, а то лейтенант решит, что мы его в Минск на экзамен везём.

— В Минск не надо, — сказал Вятка и потянул. — Там немцы.

— Вот. Значит, в Столбцы.

Бочка загремела так, что с сосны вспорхнула ворона. Лейтенант вцепился в пулемёт.

— Слышно.

— Слышно. Зато не скучно. Съедем с дороги — обмотаем чем-нибудь, и будет тачанка без коня. Вятка, ты за коня.

— Овса не дают.

— Овса нет. Есть три банки тушёнки из штабного имущества. Товарищ лейтенант, вы не замечали, у вас в кузове трех банок лишних не было?

Лейтенант помолчал.

— Я не заглядывал.

— И правильно. Кто нашёл, того и имущество. Это ещё до устава придумали.

Через двести метров Вятка нашёл прогал, и мы свернули в сосны. Песок сменился хвоей, хвоя мхом. Я обмотал бочку ветками и травой, скрепил веревками и тряпками, накрутив, как бинт. Стало тише. Комары стали громче.

Лейтенант держал перед собой компас, маленький, в латунном корпусе.

— Правее. Ещё правее. Так.

Шли час. Вятка молчал и вёз. Гул за спиной не стихал.

— Довнар, — окликнул лейтенант с бочки. — Я всё-таки хочу понять. Вы это всё — серьёзно?

— Товарищ лейтенант, у меня четыре диска, один лейтенант и один Вятка. Куда уж серьёзнее?

— Три с половиной, — поправил Вятка.

— Чего?

— Диска. Хома тот не до конца набил.

— Вятка, ты мне это раньше сказать не мог?

— Ты не спрашивал.

Я посмотрел ему в спину. Спина ехала дальше.

— Товарищ лейтенант, запишите. Прокудин, за утаивание сведений о боеприпасах — замечание.

— Писаря нету, — фыркнул Вятка.

— Тогда устно. Считай, что записали.

Гул за спиной изменился. Стал ближе. Я поднял руку.

— Стоп.

Вятка встал, как будто ждал.

Лес кончался. Дальше — луг, мокрый, в осоке и жёлтых кочках, а за лугом, метрах в четырёхстах, — дорога. Песчаная, с двумя колеями, из леса в лес. Та же самая или другая — не разобрать.

По дороге ехали три мотоцикла.

Медленно. Один впереди, два сзади. У каждого коляска, в каждой коляске человек, и над каждой коляской на дуге — пулемёт. Длинный, с дырчатым кожухом.

Водитель головного смотрел не на дорогу, а по сторонам.

Я вернулся к сосне.

— Три мотоцикла. Идут вдоль опушки. Дорога петлёй — выйдут вон туда, метров сто от нас.

Лейтенант побледнел. Вятка — нет.

— Обойти? — спросил лейтенант.

— С бочкой по лугу?

Он посмотрел на бочку.

— Тогда лежать.

— Лежать. Вятка, бочку в орешник. Товарищ лейтенант, с неё вниз. Аккуратно.

Они сделали быстро. Бочка ушла в кусты, лейтенант съехал на землю сам. Я снял пулемёт с жердей.

След от бочки шёл через мох двумя полосами, шириной с телегу, от самой дороги.

— Товарищ лейтенант, разрешите изменить план?

— На какой?

— Они этот след увидят. Не увидят — я тогда сам дурак. А увидят — повернут сюда, и у них три пулемёта на нас троих. Я лучше первым.

— Довнар…

— Первый выйдет из-за поворота вот сюда, боком, в ста метрах. Второй и третий ещё в лесу, они его не видят. Я снимаю первого. Пока те двое поймут — они тоже вылезут, тоже боком. Дальше как пойдёт.

Он смотрел на меня долго.

— Прокудин.

— Я, — отозвался Вятка из орешника.

— Вы с ефрейтором давно?

— Год.

— Он всегда так?

Вятка подумал.

— Не. Раньше молчал больше.

Лейтенант закрыл глаза.

— Разрешаю. Прокудин — диски. Я с винтовкой. Довнар — огонь по вашему решению.

— Есть. Товарищ лейтенант, вы только в меня не попадите. Я тут единственный, кто помнит, где Столбцы.

— Я помню, где Столбцы.

— Тогда в Вятку не попадите — он основа нашего механизированного взвода.

Между двумя соснами, за кочкой с кустом черники. Сошки в мох, кожух на кочку. Луг слева направо, справа — поворот дороги. Руки выставили прицел на «1» без меня.

Вятка лёг слева и сзади, открыл коробку, положил два диска на брезент. Лейтенант лёг справа с трёхлинейкой, и я увидел, как у него дрожит ствол, и как он это увидел и упёр винтовку в корень.

Стрекот из-за деревьев. Ближе.

Головной вышел из-за поворота.

Ехал медленно, боком, метров девяносто. Водитель в каске и очках смотрел вперёд. Пулемётчик в коляске сидел без каски, локти на борту, курил, оставляя за мотоциклом шлейфик дыма.

Второй и третий стрекотали в лесу.

Я подвёл мушку под пилотку курящего и подождал, пока след от бочки останется у него за спиной.

Очередь. Четыре. ДП бил мягче и медленнее, чем я привык, как будто кто-то стучал в дверь ладонью. Пулемётчик упал вперёд, на свой пулемёт. Водитель дёрнул руль, мотоцикл вильнул, я дал ещё четыре, он лёг в осоку на бок, а водитель остался под ним.

Второй вылетел из-за поворота на газу. Увидел первого в осоке, ударил по тормозам, встал — боком. Пулемётчик в коляске уже разворачивал дугу.

Длинная. Восемь, десять, по коляске, потом по водителю. Щёлк. Пусто.

— Диск!

Сверху щёлкнуло, рука Вятки ушла с крышки, и пулемёт снова стал тяжёлым.

Третий не вышел. Мотор взвыл, стрекот ушёл в лес, дальше, дальше.

В небе с возмущенным клекотом летел аист. Снова стало слышно комаров.

— Всё? — спросил лейтенант. Винтовка так и стояла упёртой в корень.

— Всё. Ненадолго. Вятка, за мной, быстро!

Первые двое лежали, как легли. Водитель второго сидел, привалившись к колесу, держался за живот и смотрел на меня. Молодой. Он что-то сказал, тихо, по-своему.

— Вятка. Пулемёт снимай. Ленты. Всё, что есть.

— Ну.

Он полез в коляску. Я пошёл к первому мотоциклу. Сзади хлопнула трёхлинейка, один раз. Я не обернулся.

Через десять минут на брезенте лежало: два пулемёта, чёрных, тяжёлых, в чужом масле; три коробки лент и два барабана по пятьдесят; сумка с гранатами на длинных ручках; две каски; три банки с надписью, которую я прочитать не мог; фляга, которую Вятка понюхал и одобрил.

И мотоцикл. Второй. Целый. С коляской.

Мы подкатили его к соснам. Лейтенант посмотрел на мотоцикл. На бочку в орешнике. На меня.

— Довнар, вы водить умеете?

— Разберусь.

— Вы «разберусь» уже говорили. Про бочку.

— И доехали же.

— Мы доехали до немцев.

— Так война — тут главное до врага добраться.

Вятка засопел.

Лейтенанта посадили в коляску. ДП — ему на колени, оба немецких — к ногам. Ленты — Вятке за спину, вместе с коробкой. Он сел сзади, и мотоцикл присел так, что коляска приподнялась.

— Вятка, ты полегче быть не мог?

— Мамка не могла.

Бочку оставили. Вятка оглянулся на неё с сожалением.

Гул за спиной стал ближе. И стрекот, третий, тоже. Возвращался.

Я ударил по стартеру. Завёлся с полоборота.

— Товарищ лейтенант, держитесь, но штабное имущество держите еще крепче.

— Довнар, это тушёнка.

— Вот я и говорю.

Вятка обхватил меня сзади так, что я не мог вдохнуть.

— Ну что, Федь. Живём?

— Живём.

Я дал газу.

Три с половиной диска. Три ленты чужих. Тридцать два до Немана.

Просека кончилась через три километра. Дальше мотоцикл шёл по колее лесовозной дороги, и колея была такая, что коляска с лейтенантом взлетала на каждом корне.

— Довнар.

— Товарищ лейтенант.

— Тушенка скачет все сильнее.

Я оценил, но трясти ногу лейтенанта поменьше нельзя:

— Тише не могу, сзади стрекочет.

Сзади не стрекотало уже минут десять. Я это знал, лейтенант это знал, Вятка сзади сопел на каждой кочке.

— Довнар, он отстал.

— Он не отстал, он за друзьями поехал. Друзья на грузовиках. Грузовики по лесу не ходят. Значит, идём по лесу, пока лес есть.

— А потом?

— А потом лес кончится.

Лес кончился ещё через два километра. Колея вышла на опушку, и дальше была картошка — ровная, зелёная, до самой деревни. Деревня стояла на пригорке: хаты серые, крыши соломенные, над одной — аист на колесе, ещё один. Между нами и деревней — ни души.

Я заглушил мотор.

Тишина. Комары. Далеко слева, за деревней, что-то ухнуло — один раз, глухо, как дверь в подвале.

— Костёл видите? — спросил лейтенант, разворачивая карту на коленях.

— Вижу. — Белый шпиль торчал за крышами.

— Это Ятра. Значит, мы правее, чем я думал. — Он повёл карандашом. — Неман — вон там, за деревней. Восемь километров. Мост вот здесь, у Щорсов.

— Мост нам не надо.

— Почему?

— Потому что мосты сейчас у всех одни и те же, товарищ лейтенант. Кто первый приехал, того и мост. А приехали не мы.

Вятка за спиной потянулся, и мотоцикл качнуло.

— В деревню? — спросил он.

— В деревню. Только не на этом. — Я слез. — Вятка, ты с лейтенантом здесь. Пулемёты под брезент. Если что — лейтенант командует, ты сопишь.

— Я и так соплю.

— Вот и не останавливайся.

Лейтенант посмотрел на меня поверх очков.

— Довнар, а если в деревне немцы?

— Тогда я вернусь быстрее, чем ушёл. Пулеметчики, товарищ лейтенант, бегают лучше, чем стреляет, а если кто иное скажет — не верьте.

— Это неправда, — сказал Вятка.

— Вот видите, — развел я руками, взял трехлинейку Хомы и пошел по картошке.

Мужик стоял у крайней хаты, у колодца, и смотрел, как я иду. Не прятался, не махал. Стоял, опершись на журавль, в кепке, в пиджаке поверх рубахи, лет сорока пяти, с усами и лицом, которое ничего не выражало. Рядом с ним на срубе стояло ведро.

Я подошёл. Он подвинул ведро.

— Пей, солдат.

Я напился. Вода была ледяная, с привкусом железа.

— Немцы были? — спросил я.

— Утром. Три мотоцикла. Проехали, не останавливались. — Он посмотрел мимо меня, на лес. — Обратно проехало два. Быстро ехали.

— Ну и ладно.

— Ну и ладно, — согласился он.

Мы помолчали. Он рассматривал меня, не торопясь, сверху вниз, как смотрят на лошадь, которую не собираются покупать, но всё равно интересно.

— Откуда сам?

— Заболотье. Бобруйские.

— Знаю. — Он кивнул. — Далеко тебе.

— Ничего, я не спешу.

— Спешишь, — не поверил он.

Я поставил ведро на сруб.

— Мне на Неман надо. Не через мост.

— Через мост тебе не надо, — согласился он. — Там ихние с обеда стоят. Пушку поставили. — Он показал подбородком за хаты. — По дороге до Щорсов, а перед самой деревней, где ольха, — направо, тропой. К вечеру выйдешь на брод. Там коровы ходят, там и ты пройдёшь. Вода по пояс.

— Спасибо.

— Не за что. — Он не сдвинулся с места. — Патронов нет лишних? Винтовочных.

— Зачем?

— От бандитов. Мало ли кто теперь по лесу пойдёт.

Я посмотрел на него. Он на меня.

— Че бы нет, — пожал я плечами и подарил деду обойму.

— Благодарствую, — убрал он в карман. — Живы будете — свидимся. Ты как звать?

— Пулемётчик Федя.

— Бригадир Костюк. — Хмыкнув в усы, отзеркалил он, наконец отпустил журавль и взял ведро. — Демьян. Бригадиром тут был, до колхоза. Ну, и при колхозе тоже.

Попрощались. Когда я обернулся с середины картошки, он всё так же стоял у колодца с ведром в руке и смотрел мне вслед. Потом повернулся и ушёл в хату.

— Мужик как мужик, — сказал Вятка, когда я закончил рассказ.

— Мужик как мужик.

— Зря патроны дал, — пожадничал лейтенант.

— Может и зря, а может и нет, — развел я руками.

— Подозрительный. Стоял, не боялся, — заметил лейтенант. — Кто от бандитов патроны просит, тот бандитов боится.

— Я, товарищ лейтенант, больше вас подозреваю, — заявил я. — Вы — с картой, а мы с Вяткой — без.

— Это устав.

— Вот и подозрительно.

Он засмеялся в нос и сразу сморщился — нога.

Мотоцикл мы завели и повели по краю картошки в объезд деревни, к дороге на Щорсы. Ольху нашли, где сказано. Тропа была коровья, узкая, и мотоцикл в неё не влез.

Я заглушил.

— Ну всё, — вздохнул Вятка.

— Всё.

— Жалко.

— Жалко. Ты его хотя бы в кусты закати, не бросай на виду. Пусть немец думает, что мы дальше поехали.

Вятка закатил. Лейтенанта я поднял из коляски, и он повис у меня на плече, стоя на одной ноге.

— Довнар, восемь километров.

— Семь, а было-то двадцать.

— Я не дойду.

— Дойдёте. Вятка, обеспечь механизацию.

— Че?

— Костыль лейтенанту.

Вятка ушёл в ольху. «Хек». Хруст.

Пулемёты я вытащил из-под брезента и разложил на траве. Два немецких, наш, коробка, три коробки лент, два барабана, сумка с гранатами, тушёнка. Лейтенант смотрел на это с земли.

— Не унесём, — подлил он пессимизма.

— Унесём.

— Довнар, посчитайте. Прокудин — коробка, это шесть кило, плюс диск за пазухой, плюс ленты — ещё девять, плюс ваш пулемёт — одиннадцать. Двадцать шесть. Ему ещё вас страховать, когда вы меня поведёте. Немецкий один — двенадцать, две коробки лент — восемь. Двадцать. Это вы. Второй немецкий — некому.

Я посмотрел на него.

— Товарищ лейтенант, вы географию преподавали или арифметику?

— Географию. Но считать в школе учат всех.

— Второй понесёте вы.

— Я?

— На плече. Вы всё равно на одной ноге, вам вторую руку занять нечем.

Он открыл рот. Закрыл.

— Хорошо, — сказал он. — Только я не знаю, как его держать.

— Как любой инструмент — с любовью.

Вятка вышел из ольхи с жердиной и посмотрел на разложенное.

— Всё берём?

— Всё.

— Правильно, — решил он и начал грузиться.

Семь километров шли до темноты. Лейтенант шёл на костыле, с пулемётом на плече и с моей рукой под мышкой, и молчал так, что было слышно, как он молчит. Вятка шёл впереди, с коробкой, с лентами и с ДП, и сопел ровно, как насос. Тропа шла ольшаником, потом лугом, потом опять ольшаником, и коровьи лепёшки на ней были свежие.

Стемнело, когда мы вышли к реке. Реку было слышно — шелест, и ещё сырость пришла, речная, холодная.

— Здесь, — сказал я.

Легли под ольхой, в яме от вывороченного корня. Лейтенант сел, привалился к корню, и я услышал, как он выдохнул — длинно, со свистом.

— Вятка. Тушёнку.

Вятка достал три банки — наши, закопчённые — и три немецкие. Посмотрел на немецкие.

— Это чего?

— Мясо. Написано.

— Где?

— Не знаю, где. Но должно быть.

Вятка вскрыл одну штыком. Понюхал. Понюхал ещё раз.

— Хер там мясо, сахаром пахнет, — заключил он.

— Поищи еще, — предложил я.

Вятка поискал ножом:

— Фрукт какой-то.

— Тоже хорошо.

Он подумал и стал есть штыком из банки. Мы с лейтенантом ели отечественную тушенку.

— Прокудин, — спросил лейтенант. — Ну?

— Свинья, — сказал Вятка с полным ртом. — Немецкая. Жирная. Но не в банке — на дороге осталась.

Пофыркали, и мы с Вяткой поменялись половинками банок, для разнообразия. Персики в сиропе. Вкусно.

— Значит, живём. — Я вытер штык о траву. — Вятка, фляга.

Он достал немецкую флягу, отвинтил, понюхал третий раз за день. Протянул лейтенанту.

— Товарищ лейтенант. Вам первому. Нога.

Лейтенант глотнул. Закашлялся. Глотнул ещё.

— Это что?

— Шнапс, товарищ лейтенант. Немецкая водка.

— Это не водка.

— Та у этих немцев все через орднунг.

Он протянул флягу мне. Я глотнул — жгло, сладковато, как самогон на чём-то. Отдал Вятке. Вятка глотнул, закрутил, убрал за пазуху, к диску.

— Всё? — спросил лейтенант.

— Всё. Остальное — когда дойдём.

— До Столбцов?

— До Берлина.

Вятка засопел.

— Прокудин, вы опять смеётесь?

— Я, товарищ лейтенант.

— Над чем?

— Над Берлином.

Лейтенант помолчал. Потом снял очки и стал протирать целую линзу, хотя было темно и не видно, чем.

— Довнар, первым дежурите вы. Потом Прокудин. Меня не будите.

— Так точно.

— Это приказ.

— Так точно, товарищ лейтенант. Не разбудим. Вятка, слышал? Лейтенанта не будить.

— Ну.

Я сел под корень с ДП на коленях. Река шелестела. Лейтенант уснул через минуту — дыхание стало ровное, с присвистом. Вятка через две. Комары не спали.

Три с половиной диска. Три ленты. Восемь километров прошли, до Столбцов — двадцать четыре.

Рассвет встал серый и сырой. Река оказалась в пятидесяти метрах — широкая, быстрая, тёмная, с песчаной отмелью на нашем берегу и обрывом на том. Брод угадывался по коровьей тропе: она входила в воду и выходила на том берегу правее, где обрыв понижался.

А на нашей отмели, у самой воды, стоял танк.

Маленький, с одной башней, на песке боком, левая гусеница размотана и лежит позади. Люк открыт. Танк не горел — он уже сгорел, вчера или позавчера, и был чёрный с одного борта и зелёный с другого. У левой гусеницы лежал человек в комбинезоне.

Я подошёл. Вятка за мной.

Человек в комбинезоне лежал давно. Я его обошёл. Залез на гусеницу, заглянул в люк. Внутри пахло гарью и тем, чем пахнут сгоревшие танки. Второй член экипажа был там.

А в шаровой установке лобового листа торчал пулемёт. Целый. С диском.

— Вятка, Родина к нам щедра. Лезь внутрь, у тебя руки длиннее.

— Там мёртвый.

— Его не надо, бери пулемет.

Он посмотрел на меня. На люк. Опять на меня.

— Об кузов, — сказал он. — Точно об кузов.

И полез.

Возился он минут пять. Внутри лязгало, сопело, один раз стукнуло глухо, и Вятка сказал что-то, чего я не расслышал. Потом из люка высунулся сначала пулемёт, потом рука, потом голова.

— Держи.

Я принял. ДТ. Диск сверху, толстый, в три ряда. Приклад выдвинут. Сошек нет — в танке они не нужны.

— Там ещё диски, — сказал Вятка из люка. — Четыре. В укладке. И граната. Брать?

— Всё брать.

— Ну.

Диски полетели один за другим на песок. Я их собрал, взвесил каждый. Полные. Четыре по шестьдесят три.

Вятка вылез, сел на гусеницу, вытер руки о штаны и посмотрел на реку.

— Сошек нету.

— Сделаем.

— Из чего? Из бочки?

— Из проволоки. Или из жерди — ты уже вполне плотник.

Он не ответил. Сидел, смотрел на реку. Потом сказал:

— Мне его видно было. Который внутри. Он на рычагах сидел.

— Знаю.

— Молодой.

— Знаю, Вятка. Пулемёт возьмём — значит, он не зря сидел. Бросим — зря.

Вятка подумал. Долго.

— Ну, — буркнул он и встал.

С переправой вышло не так, как я рассчитал.

Лейтенант сидел на песке у танка, я привязывал диски ДТ к коробке Вятки ремнём с мёртвого танкиста, когда сверху, с того берега, из-за обрыва, пришёл звук. Не гул — вой. Тонкий, как бормашина, и сразу очень близко.

— Ложись!

Лёг лейтенант. Лёг Вятка. Я лёг под гусеницу.

Самолёт прошёл над рекой на высоте сосен — серый, с жёлтым носом, с чёрными крестами на крыльях, — и по воде впереди него встали два ряда фонтанов. Не по нам. По броду. По коровьей тропе, по которой сейчас никто не шёл. Потом он ушёл за наш берег, развернулся, и вой пошёл обратно.

Второй заход — опять по броду. Фонтаны, песок, и ещё по обрыву на том берегу, откуда посыпалась земля.

— Довнар! — Лейтенант лежал на песке и держался за трёхлинейку. — Стреляйте!

— Товарищ лейтенант, по нему из рогатки эффективнее.

— У вас пулемёт!

— У меня пулемёт на сто метров, а он на триста и на четырёхстах в час. Не попаду, а он — обидится.

Третьего захода не было. Вой ушёл на восток, стих.

Лейтенант поднял голову.

— Он что, по пустому броду?

— По пустому.

— Зачем?

— Затем, чтобы по нему никто не пошёл. — Я вылез из-под гусеницы. — Значит, там, куда он полетел, кто-то есть. Наши.

Наши пришли через полчаса.

Сначала — пыль на дороге на том берегу, за обрывом. Потом — голоса, ржание, скрип. Потом на спуск к броду выехала подвода. За ней ещё одна, с пушкой на прицепе, маленькой, с щитом. Потом люди — человек тридцать, в пилотках, с винтовками, вразнобой. Впереди шёл лейтенант — молодой, без фуражки, с планшетом, и махал рукой.

Они заходили в воду. Лошади упирались. Кто-то крикнул, кто-то выматерился, и всё это медленно поползло к нам через реку.

Я вышел на песок и стал ждать.

Молодой лейтенант вылез первым, мокрый по грудь, и увидел танк, потом нас.

— Кто такие?

— Пулемётчик Федя. Ефрейтор Довнар, третий… — я не помнил номер полка и не стал придумывать. — Расчёт ДП, красноармеец Прокудин, лейтенант Кожемяко. Идём от Лиды.

— Артиллерист Гусев. — Он оглядел нас, лейтенанта с ногой, пулемёты. — Богато живёте.

— Не жалуемся.

— Это чьё? — Он кивнул на MG-34, который стоял прислонённым к гусенице.

— Наше.

— Откуда?

— Лежало.

Он посмотрел на меня. Я на него.

— Далеко идёте, товарищ лейтенант? — спросил я.

— Столбцы. Там сборный пункт, говорят. — Он оглянулся на своих. Подвода с пушкой застряла посреди брода, вокруг неё толкалось человек десять. — Если дойдём.

— Дойдёте. Пушка у вас есть, что ещё надо?

— Снарядов надо. Их нет.

— Херово, — посочувствовал я.

Он не засмеялся. Он был мокрый, у него застряла пушка, и ему было не до этого.

— Товарищ лейтенант, — сказал я. — Есть предложение. У вас две подводы. У нас один лейтенант с ногой, который до Столбцов на костыле не дойдёт, и один пулемёт, который нам не унести.

— Какой?

Я показал на MG-34.

— Вот этот. С двумя коробками лент. Триста патронов. Работает.

Гусев посмотрел на пулемёт. Долго. Потом на своих — винтовки, подвода, пушка без снарядов.

— Стрелять из него кто будет?

— Я покажу. Там рукоятка, там курок, там лента. Остальное само.

— А лейтенант ваш — на подводу?

— На подводу. И коробка. И пулемётчик Федя с Вяткой рядом пешком, чтобы вам веселей было.

Он думал.

— А второй немецкий? — спросил он.

— Второго нет.

— Я вижу второй.

Второй лежал у лейтенанта Кожемяко на коленях. Лейтенант держал его как журнал.

— Товарищ лейтенант, второй — это личное оружие лейтенанта Кожемяко. Он учитель географии, и пулеметом дисциплину до войны поддерживал. Он с ним не расстанется, он к нему привык.

Кожемяко поднял голову и подтвердил:

— Я привык.

Гусев посмотрел на него, на очки с треснувшей линзой, на ногу.

— Ладно, — решил он. — Один. И ленты. Грузите.

Подвода с пушкой вытащилась к обеду. Кожемяко ехал на первой, сидя на мешках, с MG-34 на коленях и с моим ДП рядом, потому что ДП на подводе — это тоже пулемёт, а мне на плече хватало ДТ. Вятка шёл рядом с подводой, положив руку на борт, как на плечо. Артиллеристы шли вразнобой и на нас косились — на пулемёты, на диски, на лейтенанта, который сидел, как на экзамене.

Гусев шёл впереди с планшетом.

— Довнар, — позвал Кожемяко с подводы.

— Товарищ лейтенант.

— Вы ему сказали — «личное оружие».

— Сказал.

— Это неправда.

— Это переговорная позиция, товарищ лейтенант. Он хотел два, я хотел ноль. Получилось один. Это и называется договориться.

— В уставе такого нет.

— В уставе много чего нет. Подводы, например.

Он помолчал.

— Довнар. А если бы он не согласился?

— Согласился бы. У него тридцать человек и ни одного пулемёта. Я ему просто дал повод.

Вятка сзади засопел.

— Прокудин.

— Я, товарищ лейтенант.

— Вы над чем?

— Над тем, что он лейтенанту пулемёт оставил. А диски танковые — себе.

— А что, надо было наоборот?

— Не. Правильно. Диски-то легче.

Дорога пошла в гору, в сосны. Сзади, за рекой, далеко, опять ухнуло — раз, другой. Гусев оглянулся, прибавил шагу. Подвода заскрипела.

Сборный пункт в Столбцах был на станции, и станция горела.

Не вся — пакгауз в дальнем конце, чёрным, лениво, и никто его не тушил. На путях стоял эшелон без паровоза, с открытыми дверями теплушек, а в теплушках сидели люди. На перроне тоже стояли люди. На площади перед вокзалом стояли грузовики, подводы, одна пушка без передка и люди. Все смотрели в одну сторону — на восток, на дорогу, по которой ничего не ехало.

Гусев ушёл искать начальство и вернулся через полчаса с бумажкой.

— Нас — в Дзержинск, на позиции. — Он посмотрел на бумажку так, как будто на ней было написано что-то другое. — Без снарядов.

— Найдут, — утешил его я.

— Ага. — Он сложил бумажку. — Вам — к майору. Вон, у водокачки. Он всех пехотных собирает, кто без части.

— Подводу оставите?

— Подводу — нет. — Он посмотрел на Кожемяко на мешках. — Лейтенанта до водокачки довезём. Дальше сами.

— Спасибо, товарищ лейтенант. Пулемёт вам понравится. Только воду в него не лейте, он не наш, он шнапсом питается.

— Я понял, что не наш, — устав от меня за долгий путь, вздохнул Гусев и пошёл вперёд.

Майор у водокачки был маленький, круглый, в фуражке, сдвинутой на затылок, и с тетрадкой. Перед ним стояла очередь. Он записывал каждого — фамилия, часть, откуда — и показывал карандашом, куда идти. Куда идти было три варианта: к грузовикам, к теплушкам и «ждать».

Мы подошли втроём. Кожемяко на костыле, с MG-34 на плече. Вятка с коробкой, с дисками, с ДП. Я с ДТ.

Майор поднял голову. Посмотрел на пулемёты. На ногу. Опять на пулемёты.

— Это что?

— Расчёт ДП, товарищ майор. Идём от Лиды. Лейтенант Кожемяко, командир взвода, ранен. Пулемётчик Федя. Красноармеец Прокудин.

— Пулемётчик кто?

— Федя.

Он посмотрел на меня.

— А по фамилии?

Я достал книжку.

— Довнар. Ефрейтор.

— Ты чего, свою фамилию по книжке читаешь?

— Об кузов приложило, товарищ майор. Три дня назад. Летел.

— Летел, — подтвердил Вятка.

Майор записал. «Довнар. Прокудин. Кожемяко». Посмотрел на пулемёты ещё раз.

— Трофейный чей?

— Лейтенанта. Личное оружие.

— Личное оружие лейтенанта — наган.

— За время пути наган мог подрасти.

Майор открыл рот. В этот момент сзади, от эшелона, кто-то заорал «идут!». На площади все повернули головы на восток, и майор тоже, и я тоже. По дороге с востока никто не шёл. Через минуту все повернулись обратно, а где-то слева послышались затрещины — инициатор ложной тревоги получил внушение.

— Так, — сказал майор. — Лейтенант — на грузовик. Вы двое — с ним, будете пулемётным прикрытием колонны. Колонна идёт на Березино, дальше — Могилёв. Там фронт. Там разберутся.

— Есть.

— Пулемётчик Федя, — сказал майор и покачал головой. — Иди уже, пулемётчик Федя.

Грузовиков было девять. Полуторки, ЗИСы, один автобус с выбитыми стёклами. В кузовах — ящики, мешки, раненые, бабы с детьми, красноармейцы без частей. Нас посадили в третий ЗИС, на ящики, между двумя ранеными и женщиной с мальчишкой лет пяти. Мальчишка смотрел на ДТ.

— Не трогать, — сказал Вятка.

Мальчишка убрал руку.

— Вятка, ты чего ребёнка пугаешь?

— Я не пугаю. Я предупреждаю.

— Это пулемёт, — сказал мальчишка.

— Пулемёт, — согласился я. — Танковый. Из танка вытащили.

— Танк сгорел?

— Сгорел.

— А вы?

— А мы — нет.

Он подумал.

— А вы пулемётчик?

— Пулемётчик Федя.

Он кивнул, как будто это всё объясняло, и отвернулся к матери. Мать смотрела в борт и ничего не говорила.

Колонна тронулась в четыре часа дня и до темноты прошла километров тридцать. Дорога была песчаная, узкая, и на каждом подъёме ЗИС останавливался и стоял, пока передний не вытянет. По обочинам шли люди — с узлами, с коровами, с тачками. Никто из них на грузовики не смотрел.

Вятка сидел на ящике, положив ДТ на колени, и крутил в руках кусок проволоки. Толстой, телеграфной. Где он её взял, я не спрашивал.

— Вятка.

— Ну.

— Ты что делаешь?

— Сошки.

Он гнул проволоку об угол ящика. Молча, с усилием, высунув кончик языка. Получалось что-то вроде буквы «П» с загнутыми концами.

— Не выдержит, — сказал Кожемяко с соседнего ящика.

— Выдержит.

— Прокудин, это проволока.

— Это, товарищ лейтенант, телеграфная проволока. Она сто лет на столбах висит и не гнётся. — Он примерил своё «П» к кожуху ДТ. Не подошло. Согнул ещё. — Двенадцать килограммов выдержит, чего ей.

— Двенадцать — это если не стрелять.

— А если стрелять, я его сверху придержу.

— Кого?

— Пулемёт. Федю. Кого надо.

Лейтенант посмотрел на меня.

— Товарищ лейтенант, он вчера жердь резал, позавчера бочку возил. Сегодня проволока. Многогранная личность. Завтра он нам станок отольёт.

— Из чего?

— Из того, что найдёт. Правда, Вятка?

— Ну, — сказал Вятка и ещё раз согнул.

К темноте сошки были готовы. Кривые, разной высоты, но стояли, и ДТ на них стоял, и Вятка смотрел на это, как на телёнка, которого сам принял.

Ночевали в кузове. Раненые стонали, мальчишка спал у матери на коленях, а мать не спала — я видел её глаза, когда луна выходила. Вятка спал сидя, с ДТ в обнимку. Лейтенант не спал и делал вид, что спит, потому что нога.

— Довнар, — сказал он шёпотом, часа в два.

— Товарищ лейтенант.

— Вы майору про наган.

— Было.

— Это — что было?

— Это правда, товарищ лейтенант. Нагана у вас нет.

— Был. Я его при выходе от Лиды отдал сержанту, который прикрывал.

— Значит, наган делает своё дело. А вы — своё. Спите.

— Не могу.

— Тогда лежите. Это тоже дело.

К Березине вышли на второй день к обеду.

Река была шире Немана и медленнее, и мост через неё был деревянный, на сваях, длинный — метров сто. Перед мостом дорога спускалась с пригорка, и на этом спуске стояло всё, что могло стоять. Грузовики, подводы, трактор с прицепом, санитарный автобус, две пушки на тракторах, люди пешком — всё это ползло вниз к мосту со скоростью, с которой мост пропускал, а пропускал он по одной машине. На том берегу, в Березино, торчала церковь и горело что-то у станции.

Наша колонна встала в хвост.

На въезде на мост, у самой воды, боком к дороге стояла полуторка с открытыми бортами. В кузове, на тумбе, торчали четыре пулемёта — «максимы», четыре сразу, стволы кверху, и при них три человека в касках. Один сидел на сиденье наводчика, крутил рукоятки, два других таскали в кузов из-под колёс жестяные коробки и вёдра с водой.

— Вятка, смотри.

— Вижу.

— Четыре «максима».

— Вижу. — Он помолчал. — И все пить хотят.

Кожемяко посмотрел на зенитчиков, потом вверх, на небо. Небо было чистое, синее, с висящим на высоте, где аисты не летают, силуэтом.

— Довнар.

— Вижу, товарищ лейтенант. Это разведчик. Он посмотрит и улетит.

— А потом?

— А потом прилетят те, кому он расскажет.

Прилетели через сорок минут.

Мы к этому времени продвинулись метров на сто — до середины спуска. Мальчишка с матерью сошли и шли пешком, вдоль борта. Вятка стоял в кузове с ДТ. Кожемяко сидел на ящиках, держа MG-34 стволом вверх, как будто это чему-то могло помочь.

Сначала стало тихо. Не совсем — кричали внизу, у моста, кто-то ругался, лошади, — но самолёт, который до этого зудел высоко и далеко, вдруг перестал зудеть, и в этой дыре стало слышно другое. Из-за реки. Гул. Много.

— Из машины! — заорал я. — Все! Под откос!

Не все поняли. Раненые не могли. Женщина с ребёнком побежала. Вятка спрыгнул с ДТ в руках, я скинул ему лейтенанта, лейтенант ахнул, и мы втроём покатились с дороги вниз, в кусты, в осоку, в грязь.

Их было шесть. Они шли с той стороны, с востока, с солнца, строем, и потом первый перевернулся через крыло и пошёл вниз, и оттуда, с него, пришёл вой.

Сирена. Я знал, что это сирена, и всё равно она забралась под каску и туда, где сидит страх, и там осталась.

Бомба легла на спуске, метрах в семидесяти выше нас. Ударило в спину, стало нечем дышать, и сверху посыпалась земля и что-то ещё. Вторая — ближе к мосту. Третья — в реку, у свай, и фонтан встал выше моста.

Внизу, у моста, застучали четыре «максима». Ровно, длинно, как швейная машина, и в небо пошли четыре ряда трасс.

Четвёртый самолёт пошёл вниз прямо на полуторку. Я смотрел на это из осоки. Он шёл ровно, «максимы» били в него, и трассы уходили за ним, за ним, отставая — наводчик не успевал. Он вышел из пике над самым мостом, бомба легла в воду перед полуторкой, и когда фонтан осел, «максимы» молчали.

Вятка рядом сопел, лёжа на ДТ.

— Вятка.

— Ну.

— За мной. Товарищ лейтенант — лежите.

— Довнар!

— Лежите!

Мы побежали вниз. Мимо горящего ЗИСа — нашего, второго, — мимо лошади, которая лежала поперёк дороги и била копытами, мимо людей, которые лежали и не били. Сирена пошла снова — пятый.

Полуторка стояла. Кузов был залит водой, на полу лежал один из зенитчиков, лицом вниз, второй сидел у борта, держа руку, из которой текло. Третий, наводчик, висел на сиденье, свесив голову, и куска спины у него не хватало.

Я вскочил в кузов. Снял наводчика с сиденья — он был лёгкий — и сел сам.

Четыре рукоятки. Две у левой руки, две у правой. Кольцевой прицел перед лицом. Четыре ленты, из четырёх коробок, и все четыре целые. Четыре кожуха, и по кожухам текло — не вода. Всё в мелкие дырки от осколков.

— Как⁈ — заорал я тому, что с рукой. — Как наводить⁈

Он поднял голову. Молодой, курносый, белый.

— Правые — по горизонту! Левые — по высоте! Кольцо — упреждение, три кольца на пикирующий!

— Спасибо!

Пятый шёл на мост. На нас. С сиреной. Я поймал его в кольцо и повёл — три кольца вперёд, как сказано, — и нажал.

Четыре «максима» ударили разом, полуторка присела, мне в лицо полетела вода из кожухов, и трассы ушли вверх — четыре ряда, красные, и первые пять секунд они шли мимо. Он рос в кольце. Я довернул правыми, ещё, и трассы легли на него — по крылу, по крылу, я это видел, — и он дёрнулся. Не упал. Дёрнулся, вышел из пике раньше, чем надо, и бомба ушла далеко, в лес за мостом, и он потянул вверх, и за ним потянулась серая полоса.

— Есть! — заорал курносый.

— Вятка! Воды!

Вятка был внизу, у колеса. Он посмотрел на меня, посмотрел на кожухи, из которых текло, и побежал к реке с ведром, которое не знаю где успел взять.

Шестой пошёл на мост.

Я его вёл от начала — три кольца, как учили полминуты назад. Он не долетел. Он увидел трассы, или увидел, что стало с пятым, и вышел из пике на полпути, а бомба легла в реку, далеко, и он ушёл за своими.

Гул ушёл на запад. Стало слышно, как кричат.

Я отпустил рукоятки. Руки тряслись. Не как у лейтенанта — мелко, изнутри, как после отбойника. Пулемёты стояли с задранными стволами, и из кожухов текло на пол, и пар — еле-еле, четыре тонких струйки.

Вятка влез в кузов с полным ведром и стал лить в первый кожух. Вода уходила и тут же выходила снизу, через дырки.

— Дырявый, — сказал он.

— Лей больше, значит.

— Ну.

Он лил. Курносый сидел у борта, держал руку и смотрел на меня.

— Ты кто?

— Пулемётчик Федя. — Я слез с сиденья. — Ты чего с рукой?

— Осколок. Ничего.

— Ничего — это когда не течёт. Вятка, перевяжи. Бинт у него в сумке, у всех зенитчиков сумки.

Вятка поставил ведро, достал у курносого из сумки бинт и стал мотать. Курносый шипел. Я слез с полуторки и посмотрел на мост.

Мост стоял. У ближнего пролёта была дыра, в которую заглядывали трое сапёров с досками. По мосту уже шли — пешие, потом подвода. На спуске горело три машины и лежали бывшие люди.

По откосу спускался Кожемяко. На костыле, с MG-34 на плече, медленно, по одной ноге. Дошёл до полуторки, остановился, посмотрел на кузов, на пулемёты, на Вятку с бинтом.

— Довнар, я приказал лежать.

— Вы не приказывали, товарищ лейтенант. Вы кричали «Довнар», но это же не приказ.

Он смотрел на меня. Потом — на серую полосу дыма, которая всё ещё висела над лесом за рекой, там, куда ушёл пятый.

— Это вы?

— Это четыре «максима». Я только крутил.

— Прокудин, — сказал он. — Это он?

— Он, — сказал Вятка, не отрываясь от бинта. — Три кольца.

Капитан зенитчиков пришёл через полчаса. Пешком, с того берега, по мосту, который уже пропускал грузовики. Он был в фуражке с синим околышем, злой, с бумагами, и первое, что он сделал, — посмотрел на кузов, на наводчика, которого мы уложили у колеса и накрыли брезентом, и на второго, которого тоже.

Потом на курносого.

— Лапшин, кто стрелял?

Курносый показал на меня здоровой рукой.

Капитан посмотрел.

— Кто такой?

— Пулемётчик Федя, он же ефрейтор Довнар. Расчёт ДП. Идём от Лиды на Могилёв. По приказу майора из Столбцов.

— Какого майора?

— Круглого, с тетрадкой.

Капитан посмотрел на кузов ещё раз. На четыре ствола. На воду на полу.

— Из зенитного стрелял раньше?

— Никак нет.

— Врёшь.

— Никак нет, товарищ капитан. Лапшин объяснил. Правые — по горизонту, левые — по высоте, три кольца.

Лапшин закивал.

— Расчёт у меня, — сказал капитан, — был три человека. Остался один, и тот с рукой. Установка дырявая, но стреляет. Ты остаёшься.

— Никак нет.

— Что?

— У меня лейтенант, товарищ капитан. — Я показал на Кожемяко. — Раненый. И приказ — Могилёв.

— Приказ я тебе перепишу.

— Лейтенанта тоже перепишете?

Капитан посмотрел на Кожемяко. Кожемяко стоял на костыле, с MG-34 на плече, в очках с треснувшей линзой, и смотрел на капитана так, как учитель смотрит на директора.

— Товарищ капитан, — сказал Кожемяко. — Ефрейтор Довнар и красноармеец Прокудин — мой расчёт. Единственный. Я их от Лиды вывел, и я их доведу. Куда — не важно.

— Довели? — спросил капитан. — Это они вас довели.

— Это одно и то же, — сказал Кожемяко.

Капитан молчал. Потом плюнул под ноги.

— Так. Установка идёт на Могилёв, с колонной. Всё равно тут стоять уже не с чем. Ты, Федя, едешь на ней. Наводчиком. До Могилёва. Лапшин — с тобой, будет учить, пока рука. Лейтенант твой — в кабину, там мягче. Второй твой — в кузов, вода на нём. В Могилёве сдашь установку в зенитный дивизион, кому скажут, и иди к своей пехоте. Понял?

— Так точно.

— И чтоб к Могилёву у меня из этого ещё один расчёт был. Из кого хочешь. Хоть из баб.

— Из баб не надо, товарищ капитан, а от они воду лучше Вятки носят — ему будет обидно.

Вятка засопел.

Капитан посмотрел на него, на меня, на Кожемяко, на четыре ствола.

— Пулемётчик Федя, — сказал он. — Ну-ну.

И пошёл обратно на мост.

Тронулись через час. Полуторка шла в голове колонны — капитан так приказал, «чтоб стреляла первой», — и мост под ней скрипел, а сапёры у дыры кричали «медленней». Кожемяко сидел в кабине рядом с новым водителем, которого капитан выдернул откуда-то, и держал MG-34 между колен. Я сидел на сиденье наводчика. Вятка сидел на полу кузова с ДП, ДТ на проволочных сошках, коробкой, дисками и двумя вёдрами воды, которые он придерживал ногами. Лапшин сидел напротив с перевязанной рукой и объяснял.

— Кольца — на скорость. Пикирующий — три. Горизонтальный — одно. Который на тебя — ноль, просто держи.

— Понял.

— Ленты — когда кончится, мигом, они в ящиках справа. Не перепутай, у каждого своя.

— Понял.

— Кожухи…

— Дырявые.

— Дырявые. Лей и стреляй.

— Понял. Лапшин, а ты чего такой белый?

— Я не белый.

— Ты как этот мост. Ты рукой не маши, сядь спиной к борту, и вода рядом. Вятка, ведро ему.

— Это пулемёту, — сказал Вятка.

— Ему тоже. Не пить — лицо.

Вятка плеснул Лапшину в лицо. Лапшин закашлялся и стал розовее.

Мост кончился. Полуторка съехала на тот берег, и дорога пошла через Березино, мимо церкви, мимо станции, где горел склад, и дальше на восток, в поле.

Вятка сидел на полу, обняв ДТ, и смотрел на четыре ствола над головой.

— Федь.

— Ну.

— Это же четыре «максима».

— Четыре.

— А мы с одним ДП были.

— С одного.

Он помолчал.

— Это как с телеги на паровоз.

— Только паровоз дырявый.

— Ну.

Зенитный дивизион в Могилёве стоял у вокзала. Старший лейтенант, принимавший технику, обошёл полуторку, ткнул пальцем в кожух и посмотрел на палец. С пальца капало.

— Это что?

— Дырки, товарищ старший лейтенант. Березинские. Установка стреляет, вчера «юнкерса» сняла. Наводчик при ней — Лапшин, вот он.

— Она течёт.

— Течёт и стреляет. Одно другому, как выяснилось, не мешает.

Он посмотрел на меня. На Лапшина с рукой на перевязи. На четыре ствола. Достал планшет и стал писать.

— Принято в неисправном состоянии. Наводчик — при установке. Остальные свободны. Пехота — там. — Карандаш показал за вокзал, за крыши, где над городом висела пыль. Не дым — пыль, ровная, длинная, до горизонта. Так пылит, когда копают тысячи людей сразу.

Лапшин слез с борта последним и стоял, пока Вятка снимал из кузова коробку, диски, ДП и ДТ на проволочных сошках.

— Ну, — выдавил он.

— Ну.

— Ты это… три кольца не забудь.

— Не забуду.

— И воду.

— И воду. Руку свою дай перемотать кому-нибудь. Кому-нибудь, кто не Вятка.

Вятка за спиной засопел. Лапшин посмотрел на него, на меня, на стволы над кузовом, развернулся и пошёл к дежурному — не оглядываясь и стараясь не шевелить перевязью.

— Хороший парень, — Вятка взвалил коробку.

— Хороший. Пошли туда, — я кивнул на пыль. — Где пыльно, там жизнь.

Шли через город. Могилёв не горел — ещё. Бабы копали поперёк улицы траншею, и было видно, на каком участке копали другие: мужики копают глубже, а бабы ровнее. Мимо прошло ополчение — человек двести, в кепках и шляпах, с винтовками на верёвках через плечо. Кожемяко смотрел им вслед и молчал так, что было слышно.

За городом, у поля, торчала дощечка на колу: «388 сп. Штаб».

— Кожемяко. Командир взвода. Выхожу от Лиды с расчётом. Двое.

Дежурный посмотрел документы. Потом на MG-34 у лейтенанта на плече.

— А это?

— Личное оружие.

Дежурный пожевал губами, вернул документы и показал вдоль траншеи:

— К комбату второго. Там пулемётная рота без пулемётчиков. Комиссар там же. Гурьев.

Комиссар сидел на снарядном ящике у блиндажа, который ещё копали, и держал жестяную кружку, из которой шёл пар. Лет тридцати пяти, широкий, коротко стриженный, одна шпала, орден со сбитой в углу эмалью. Кожемяко доложил — он выслушал, не перебил. Посмотрел на ногу, на трофей, на Вятку с двумя пулемётами, на меня.

— Ефрейтор?

— Пулемётчик Федя, товарищ батальонный комиссар. Довнар.

— Федя. — Он попробовал это, как воду. — Хижняк мне звонил, пока вы через город шли. Сказал: пулемётчик Федя, Юнкерс сбил, и наглый.

— Первое и второе — правда.

Он отпил с образцовым покерфейсом.

— Лейтенант — к комбату, вон он орёт. Ефрейтор — в роту, к старшине Гмыре. Вечером, ефрейтор, я тебя позову. Есть работа.

— Какая?

— Бумажная.

Пулемётная рота второго батальона состояла из старшего лейтенанта Зайцева, старшины Гмыри, шести «максимов» на станках и людей, которых на шесть «максимов» не хватало.

— Твой — третий слева.

Третий слева был плох. Не сломан — сильно поюзан. Кожух с вмятиной, щит с дыркой от чего-то, что не пробило до конца, резина на колёсах стёрта до обода. Я вынул замок, посмотрел, вставил.

— Люди, товарищ старшина?

— Людей нет. — Усы у Гмыри висели, и голос висел тоже. — Настоящих пулемётчиков четверо, все по расчётам. Остальных вчера разобрали. Что не разобрали — лежит где лежит. Столяр был хороший — сапёры увели, накаты вязать. Ездовой с лошадью в обозе, обоз не отдаст. Шофёр приблудный при санбате, машину ждёт, к нам не хочет. Ну и мелкий этот. Смоленский.

— Что за мелкий?

— У артиллеристов сидит. Под охраной.

— За что?

— За ведро. — Гмыря повернулся уходить. — Зайцев сказал: к утру — расчёт и позиция. Как — дело твоё.

Он ушёл. Вятка поставил коробку.

— Чето мало нас,

— Ты да я.

— Как под Лидой.

— Как под Лидой. Пошли богатеть.

У ротной повозки крутился парень лет двадцати, с чубом. Увидел нас и пошёл рядом.

— Вы — который пулемётчик Федя?

— Слава летит впереди меня, Вятка, — поделился я со вторым номером. — Ты кто?

— Зыков. Михаил. Возьмите к себе.

— О как! А что умеешь?

— Кино крутить. Передвижка при клубе была. Сгорела на перегоне. Вместе с «Чапаевым».

— А руками?

— Руками — звук. Я голоса могу. — И голосом Гмыри, точно, до висящих усов: — «Расчёт без людей я тебе уже выдал».

Вятка засопел. Я — нет.

— Мне таскать надо, а не разговаривать. Не возьму.

— Ну-ну, — фыркнул он.

Артиллеристы стояли у дороги — две сорокапятки, расчёты ровняли бруствер. У передка на снарядном ящике сидел мелкий, лет восемнадцати, в гимнастёрке не по росту, а рядом стоял часовой, которому было скучно.

Пока я подходил, мимо пронесли термос, и часовой на термос оглянулся. На полторы секунды. Когда он повернулся обратно, у мелкого в руке образовался сухарь, и тот убрал его за пахузу. Часовой не заметил.

Такому не учат. С таким рождаются. Надо брать.

— Кто старший?

Старшим был сержант, пожилой, с лицом человека, которого смертельно оскорбили кражей ведра.

— Твой, что ли?

— Мой. Подносчик. Самовольно ушёл за водой. Что взял?

— Ведро взял. Вон стоит.

Ведро стояло у колеса — цинковое, с замазанной надписью.

— Надпись чья?

— А я знаю? Замазана же.

— Вот. Значит, до него это ведро уже кто-то брал. Он у вас взял взятое. Это не кража, это круговорот армейского имущества.

— Ты мне зубы не заговаривай. Вечером к комиссару поведу.

— Комиссар занят, у него чай стынет. Давай так. Ведро — мне, оно пулемёту нужно, вода в кожух вёдрами ходит. Тебе — брезент на замки, у тебя ж чехлы сгорели, вон замки тряпкой обмотаны. И бумага.

— Какая ещё бумага?

Я достал огрызок карандаша и листок.

— Акт. Ведро цинковое, одна штука, сдано пулемётной роте. Подпись твоя, подпись моя. Ведро с чужой замазанной надписью — это вопрос. А бумага — это ответ. Спросят, откуда было и куда делось, — покажешь.

Сержант посмотрел на мелкого. На ведро. На листок.

— А брезент где ты возьмёшь? Брезента ни у кого нет.

— Есть брезент, — подал голос мелкий.

— Где?

— А там вон лежит, — показал сразу везде и никуда мелкий.

Чует свободу.

— Через час принесёт, — пообещал я. — Он у нас по штатному расписанию подносчик.

Сержант махнул рукой. Часовой отвернулся с облегчением.

Отошли. Мелкий шёл рядом с ведром и косился.

— Ты кто?

— Федя. Пулеметчик. Командир твоего расчёта.

— У меня нет расчёта.

— Теперь есть. Звать как?

— Шилов. Васька. — Он покосился ещё раз. — А чего это я сразу подносчик?

— Потому что когда нечего нести, подносчик и не нужен. А ты знаешь, где что лежит, вот и подноси для расчёта. Это как для себя, только под трибунал идти не надо.

Он подумал. Достал из-за пазухи сухарь, разломил на три части и угостил нас с Вяткой.

Санбат стоял в берёзах за штабом. У приёмной палатки рыжий лет двадцати семи спорил с санитаром.

— … полуторка из дивизии до четырёх придёт. Полпачки.

— Да с чего ей до четырёх?

— С того, что вчера в четыре пришла и позавчера в четыре. Шофёр — человек привычки. Он и заводит со второй, я по разгрузке видел.

— Ну, спорим.

Полуторка пришла без четверти четыре. Рыжий на часы даже не взглянул — часы, большие, с чёрным циферблатом, сидели у него на руке, а смотрел он на дорогу. Санитар отдал полпачки и ушёл злой.

Наблюдательный.

— Привет, добрый человек, — поздоровался я.

Рыжий обернулся, оглядел меня, Вятку, пулеметы, ведро и подтвердил мой домысел о славе:

— А, который Федя.

Вятка засопел.

— Который Федя, — улыбнулся я. — Слава о нашем героическом расчете сегодняшним утром достигла Лондона, а до завтра перевалит через Атлантику. Хочешь, чтобы о тебе заговорили в Америке?

Вятка чертыхнулся — сопля вылетела.

— Я шофёр, мне машину обещали, — с независимым видом сунул рыжий руки в карман. — Санбату на той неделе полуторку дают — моя будет.

— Славе наш будущий запасной номер чужд, — поделился я со своими и повернулся обратно. — Не будет у тебя полуторки.

— С пулемета попортишь? — фыркнул рыжий.

— Не доедет до нас, — заявил я. — Обещанная машина на войне — как обещанная баня. Помыться успеют все, кроме тебя.

— Придёт машина.

— Спорим, что нет? На пачку: до темноты ты сам придёшь ко мне записываться в расчет.

Глаза рыжего округлились, лицо расползлось в азартной ухмылке:

— Сам⁈ Я⁈

— Ты. До темноты. Пачка.

— Пачка. — Руку он пожал крепко, как дверь захлопнул. — Это самая лёгкая пачка в моей жизни.

— Тогда ходи рядом и следи, чтобы я не мухлевал.

— Уж прослежу.

И пошёл рядом. Нас стало четверо, из которых трое — в штате.

Сапёры вязали накат над комиссарским блиндажом. Сержант махал рукой, двое тащили бревно, клали, бревно не ложилось, сержант махал снова. Сбоку стоял невысокий седовласый мужик лет сорока пяти и молчал. Потом подошёл, переставил колышек на ладонь влево, подтесал торец четырьмя движениями — и следующее бревно легло само.

Руки у него были столярные: плоские ногти на больших пальцах, древесная пыль под остальными.

— Гринюк?

— Ну.

— Пулемётная рота. Забираю.

— Забирай, — согласился он и не сдвинулся с места.

— Э. — Сапёрный сержант встал между нами. — Куда — забираю? Он мне два наката должен. Приказ — к завтрему, а вяжем проволокой, как лапти: ни скобы, ни гвоздя. Он один тут понимает, где у бревна начало.

— Гвозди будут — отдашь?

— Гвозди? — Сержант хмыкнул куда-то в сторону войны. — Будут гвозди — с песней отдам. Только гвоздей нет ни у кого. Я у вашего Гмыри спрашивал.

— Плохо спрашивал.

Гмыря выслушал про гвозди и неожиданно расщедрился:

— Гвозди? Бери. Хоть сотню.

И выдал две доски от снарядного ящика. Гвозди в них были — гнутые, ржавые, по самую шляпку, штук по пятьдесят на доску.

— Выдёргивай, — разрешил он. — Сколько выдернешь, всё твоё.

Отошли за повозку. Вятка посмотрел на доски, потом на меня.

— Ты чего злой?

— Не люблю, когда мне сразу навстречу идут. Подвох обдумать не успеваю.

— Дай, я повыдергаю.

— Не дам. Тебя жалко. И времени.

Доски я отнёс артиллеристам. Они как раз сколачивали из снарядных ящиков нары в щели — забивали старые гвозди камнем, потому что молотка у них тоже не было. Шилов заодно отдал им брезент, и я вообще не знаю, где и как он умудрился его найти, ни разу не пропав из поля моего зрения.

— Меняю. Две доски с гвоздями — на десяток прямых.

Сержант посмотрел на доски.

— Тут же под сотню.

— А мне новые нравятся.

Он поворчал для порядка, полез в ящик под передком и отсчитал десяток прямых. Через четверть часа они лежали у сапёрного сержанта на ладони. Он их пересчитал, попробовал один на изгиб и спрятал так же быстро, как Шилов — сухарь.

— К вечеру накаты довяжет — забирай своего столяра. С песней.

— Песню оставь себе. Мне он молчаливый нравится.

Коробов шёл рядом и смотрел на часы.

— Час двадцать, — сообщил он. — От «гвоздей нет ни у кого» до «забирай». Час двадцать.

— Записывай. Вечером предъявишь.

Начальник обоза в чине сержанта был мрачен, и мрачность изливал не абстрактную., а конкретную: перед ним стояла повозка с треснувшей осью, а в кармане лежала разнарядка — сдать одну лошадь артиллеристам на тягу.

Лошадей у него было четыре. Три возили: кухню, боепитание, санитарное. Четвёртая стояла у сломанной повозки — рыжая, невысокая, с белой звездой во лбу — и прижималась ухом к плечу человека, рядом с которым повозка казалась тачкой.

Пока мы подходили, человек взялся за угол повозки и поднял. Один, без ваги: взялся и поднял, и держал, пока обозный пробовал, ходит ли колесо на треснувшей оси. Лошадь стояла ухом к его плечу и не шевелилась.

Такой станок с водой унесёт в одну каску.

— Как зовут? — подошел я.

— Нюрой, — представил большой лошадь и замолчал.

Ясно. Разговаривать будем с сержантом.

— Слышал, лошадь отдаёшь?

— Тебе-то что? — обозный даже не обернулся.

— Мне — ничего. Артиллеристам, я так понимаю, свою лошадку поведешь?

Большой медленно выпрямился. Повозка встала на место, и мне показалось, что земля качнулась.

— Почему «свою»?

— Потому что три лошади при деле, а её повозка — вон, с осью. Кого отдают? Кто без дела стоит.

Обозный повернулся и посмотрел на меня с интересом человека, за которого сейчас скажут вслух то, что он думал молча. Большой смотрел. Я на всякий случай прикинул расстояние.

— А можно по-другому, — продолжил я. — Ось сегодня чинит мой столяр. Повозка живая. Живую повозку с лошадью и ездовым передаёшь пулемётной роте — станковому расчёту повозка по штату положена, спроси Гмырю, он ещё спасибо скажет, что свою отдавать не пришлось. А по разнарядке уводишь другую лошадь.

— Какую другую? У меня три, и все при деле. Мне что, кухню распрячь?

— Зачем кухню? Лошадь будет. Отдельная. Шилов.

Шилов вытянул шею из-за Вятки.

— Лошадь есть?

Все посмотрели на него. Он подумал.

— Ходит одна. У станции. Третий день ходит, её кухонные подкармливают. С обозом каким-то шла, обоз разбомбило.

— Чья?

— Была чья-то. Теперь ничья.

— Приведёшь — казённая будет. — Я повернулся к обозному. — Тебе — лошадь под разнарядку и целая ось. Мне — большой со своей лошадкой и повозкой. Всем хорошо, а лучше всех — артиллеристам, но им положено, у них работа нервная.

Обозный пожевал губами. Посмотрел на треснувшую ось, на разнарядку в кармане, на Шилова.

— Приведёт — по рукам.

Большой всё это время стоял и слушал, наклонив голову к лошадиному уху, как будто переводил ей.

Считай, механизировались.

— Как звать? — спросил я его еще раз напоследок.

— Баранчук.

Кожемяко вернулся от комбата, когда солнце пошло вниз. Шёл без костыля, с MG-34 на плече, и лицо у него было как после педсовета.

— Довнар. Взвод есть. Три расчёта, ваш — первый. Комбат сказал: позицию выбирать вам. Так и сказал — «пулемётчику Феде». Откуда он знает?

— От комиссара. Комиссар — от зенитчиков. Зенитчики — от Лапшина. Тут все всё знают, товарищ лейтенант, потому что делать больше нечего, пока не стреляют.

Он посмотрел на поле.

Поле было ровное. Скошенная не до конца рожь, за рожью луг, за лугом лес, до которого было километра полтора. Слева, у дороги, пушки. Справа, где траншея заворачивала, копали ополченцы. Между нами и лесом — ничего. Ни бугра, ни куста.

— Здесь? — Он показал на выемку в бруствере, которую кто-то уже начал.

— Нет.

— Почему?

— Потому что здесь её любой дурак поставит. Отсюда всё поле простреливается, и все это знают. Первая же мина — сюда. — Я показал левее, метров на шестьдесят, где траншея делала небольшой излом. — Там.

— Там ничего не видно.

— Там видно вот это. — Я провёл рукой вдоль траншеи. — Вся наша линия, сбоку. Они пойдут через поле, в лоб. Упрутся в проволоку. Встанут. И вот тогда — сбоку, вдоль. Как по коридору.

— А в лоб кто?

— В лоб Зайцев поставит второй расчёт, туда, где я не хочу. И пушки. В лоб есть кому.

— Это не по наставлению. По наставлению станковый пулемёт ставится с задачей…

— Товарищ лейтенант, у вас вместо личного оружия немецкий пулемет.

Он снял очки. Протёр целую линзу. Надел.

— Я скажу Зайцеву, что это моё решение.

— Скажите. Это правда. Вы командир взвода.

— Это неправда, Довнар. Но я скажу.

Брёвна нам достались от разобранного сарая — ротная повозка свалила их у дороги, в полутораста метрах от излома. Таскали и копали: Баранчук, который пришёл с Нюрой «попробовать, как ей у нас», копал за троих. Шилов копал плохо, но принёс откуда-то вторую лопату, и никто не спросил откуда. Вятка таскал. Я таскал. К пятому бревну таскали уже со вкусом.

У повозки образовался Зыков.

— Возьмёте — помогу.

— Ты уже помогал. Голосом.

— Вот именно.

Он набрал воздуху и выдал — Гмырёй, с высоты всей его сутулости, с висящими усами в голосе:

— «Это кто ж так бревно берёт⁈ За комель бери! Шевелись, пехота, немец ждать не будет!»

Подействовало не только на наших. Ополченцы, ставившие рядом колья под проволоку, тоже зашевелились быстрее. Зыков ходил вдоль, подгонял, распекал, командовал, где брать за комель, — голосом. Брёвна поехали.

Настоящий Гмыря появился минут через десять и встал за повозкой. Стоял. Слушал. Потом вышел, посмотрел на Зыкова, на брёвна, на ополченцев.

— Руководи до вечера, — разрешил он. — Я пока чаю попью.

И сел в тени.

Мы легли от смеха, но голос фальшивого Гмыри быстро вернул нас в строй.

Когда Зыков охрип, старшина его подозвал:

— Тише надо было. Ты меня слишком злым показываешь. Я свой голос берегу.

— Зыков, — позвал я.

— Ну?

— Звук — это половина кино?

— Половина.

— Команда — тоже звук. Записываю. Утром я был неправ.

— Утром вы меня в деле не слышали, — не стал спорить он.

Гринюк пришёл на закате, когда яма была почти готова. Молча посмотрел на неё, на поле, взял колышки. Отошёл, посмотрел, воткнул один. Отошёл, воткнул второй. Получилось ровно, с первого раза, как по нитке. Баранчук начал ворочать брёвна на накат.

В сумерках Шилов привёл лошадь — серую, немолодую, со сбитой холкой. Вёл на верёвке, и шла она, как идут те, кому всё равно куда, лишь бы кормили. Обозный обошёл её, заглянул в зубы, вздохнул и ударил с Шиловым по рукам, а руку потом машинально вытер о штаны. Гринюк ушёл с ними — к оси — и вернулся за полночь.

Раздачу мы прокопали. Шилов сходил с котелками и вернулся с пустыми: роздано всё, повар злой, черпаком машет.

Пошли к кухне всем расчётом. Каша действительно была роздана — это было видно по котлу и слышно по повару. Но по стенкам налипло прилично, а на дне пригорело ещё лучше.

— Помочь с мытьём, товарищ повар?

Повар посмотрел на меня. На шестерых с ложками за спиной.

— Мой, — разрешил он.

— Вятка, начинай.

— Мыть?

— Не торопись. Вдруг там ещё кого спасти можно.

Повар всё прекрасно понял и подал деревянную лопатку:

— По углам удобнее.

Котёл выскребли до звона, потом честно отмыли и отдраили песком. Повар смотрел с удовольствием хозяина, у которого работают.

— Пулемётчики, что ли?

— Первый расчёт. Нас теперь кормить надо.

— Вас прокормишь, — и прозвучало это у него почти ласково.

Комиссар позвал, когда стемнело. Блиндаж ему достроили — сапёры довязали накат к вечеру, и я знал, на чьих гвоздях он теперь держится. Внутри — стол из двери, лавка, лампа, кружка, чайник. Пахло землёй и морковью.

— Садись. Пиши.

Он положил лист и карандаш.

— Что?

— Рапорт. По Березино. Хижняк наградной на тебя хочет, без рапорта нельзя. Дата, место, обстоятельства. Коротко.

Я написал. Рука Довнара — а может, уже моя — легла на бумагу привычно. «В результате налёта расчёт установки выбыл из строя». «Занял место наводчика». «Повреждён один самолёт противника, второй отвернул». «Действовал совместно с красноармейцем Лапшиным».

Гурьев прочитал. Потом ещё раз.

— Чисто пишешь.

— В школе учили.

— Семь классов?

— Семь. Но хороших.

Он налил из чайника во вторую кружку, подвинул мне. Морковный. Горячий. Без сахара.

— Про Лапшина ты зачем?

— Без него я бы не знал, где горизонт, а где высота.

— Хижняк про Лапшина не писал.

— Хижняк там не был.

Гурьев отпил из своей.

— Ладно. Оставлю. — Он посмотрел на меня поверх кружки. — Артиллеристы сегодня приходили.

— Жаловаться?

— Шли жаловаться. Пока дошли — передумали. Показали акт про ведро. — Он поставил кружку. — Кто тебя учил акты писать?

— Никто, товарищ комиссар. Жизнь.

— Жизнь. А пулемёт вдоль траншеи ставить кто учил? Лейтенант твой рассказал. Про излом.

— Сам, товарищ комиссар. Посмотрел на поле — и понял. Ну и об кузов приложило.

— Приложило. — ровно повторил он. — Я тебе так скажу, Федя. Меня не интересует, что у тебя в голове. Меня интересует, что у тебя в руках. Пока в руках то, что надо, — голову держи при себе. Понял?

— Так точно.

— Иди. Завтра Зайцев будет орать про наставление. Скажешь — комиссар позицию видел и одобрил.

— Вы не видели.

— Увижу. Утром. — Он взял карандаш и стал писать что-то под моим рапортом. — Иди, пулемётчик Федя. Кружку оставь.

Накат положили при луне. Я вылез из дзота, и на бруствере сидел Коробов и смотрел на часы.

— Опоздал, — начал я. — Уже темно.

— Не опоздал. — Он опустил руку. — Стемнело в девять. Я пришёл без четверти. Спроси у своих. Полуторку связистам отдали. При мне. Санитар говорит: жди следующую. — Он достал из кармана пачку, целую, и положил на бруствер между нами. — Твоя.

— Из-за машины пришёл?

— Не только. — Он кивнул на дзот, на Нюру у повозки, на Гринюка, который в темноте на ощупь подравнивал бруствер. — У санбата скучно. Все всё знают про свои носилки, спорить не с кем. А у тебя тут хозяйство.

— Записываю. Запасной номер.

— А спорить с кем можно?

— Со мной. У остальных махорки меньше.

Он достал из кармана вторую пачку, открыл, отсыпал половину в кисет и отдал мне остальное:

— За науку. Про обещанные машины.

За полем, за лесом, на западе небо было чуть красноватое — что-то горело в далеке.

Запасную позицию копали три дня, и все три дня старшина Гмыря приходил на неё смотреть.

— Это чего?

— Дзот, товарищ старшина.

— У тебя дзот вон там. — Он показал на первый, в сорока метрах, с накатом и амбразурой на поле. — Этот чего?

— Этот — туда, куда я перекачусь, когда по тому начнут класть.

— Кто начнёт?

— Немцы, товарищ старшина. Они за это деньги получают.

Гмыря смотрел на яму. Баранчук в яме ворочал бревно.

— Брёвна с чего?

— С сарая.

— С какого?

— С демонтированного, товарищ старшина.

Он ушёл, не дослушав. Зыков за спиной проводил его голосом Гмыри: «Это чего?» — и Шилов заржал, а Гринюк не поднял головы от бревна.

Утром второго дня Гмыря пришёл поднимать расчёт и не поднял. Стоял над дзотом и говорил «подъём» три раза, с нарастанием, а расчёт лежал, как накат: копали до темноты, и до темноты же таскали воду, ленты и брёвна.

— Товарищ старшина, спорим на полпачки: подниму тихо. И быстрее вашего.

— Ну, — не поверил Гмыря.

Я наклонился под накат.

— Мужики. Кто махорку потерял?

Сели трое. Сразу — рука к карману раньше глаз. Ещё двое проснулись посмотреть, сколько нашли. Гринюк лежал.

— Игнатьич, ты не терял?

— У меня своя.

— Тогда дай закурить, пока ищем.

Гринюк сел и взялся за карман. Я повернулся к Гмыре: расчёт сидел весь.

Гмыря пересчитал головы и отдал полпачки. Шилов не выдержал:

— А махорка-то где? Которую потеряли.

— Вот. — Я показал выигрыш. — Нашлась.

В обед привезли кашу, и я сделал ошибку: копали с шести, живот подвело, и, когда Гринюк снял котелок с ящика, я объявил, что свою порцию съем за минуту.

— Полпачки, — отозвался Коробов раньше, чем я договорил.

— Полпачки.

Каша была из термоса, и температура у неё была тоже из термоса. После первой ложки я встал и пошёл по кругу, дыша открытым ртом. Коробов сидел на бревне и следил за секундной стрелкой.

— Надо дуть, Федь.

Я показал ему ложку.

— Дуть некогда, — сочувственно поправился он.

Гмырины полпачки перешли к Коробову, не пробыв у меня и суток. Он убрал их не пересчитывая и посмотрел на меня без всякого торжества, как кассир.

На третий день пришёл Кожемяко. Сел на бревно, поставил MG-34 между колен и стал протирать целую линзу. Это означало разговор.

— Довнар. Я к вам по личному вопросу.

— По личному оружию?

Он посмотрел поверх очков.

— Откуда вы знаете?

— Другого личного у вас не осталось, товарищ лейтенант.

— Логично. — Он надел очки. — Я ходил к начальнику боепитания. Насчёт нагана. Отказано: личное оружие у вас имеется, вот оно, записано. Двенадцать килограммов личного оружия.

— Безобразие, — восхитился я.

— Я тоже так сказал. — Он помолчал. — Хотя я, собственно, не жалуюсь. Я привык. И пулемёт хороший, вчера лейтенант из первой роты подержать просил. У них таких нет.

— Завидуют?

— Я думаю… да. — Он посмотрел на пулемёт с осторожной гордостью, как на чужую грамоту. — Но носить его неудобно, Довнар. Двенадцать килограммов. Я с ним как с виолончелью: все смотрят, а играть нельзя.

— Так у взвода теперь повозка. Повозка — транспорт взвода, взвод — ваш. Пусть личное оружие следует при взводе: смазано, накрыто и в боевой готовности. Вы же запасные подмётки на шее не носите.

— Это не по уставу.

— Показать, где в наставлении про бочку?

Он снял очки. Протёр. Надел.

— Не надо, Довнар.

Пулемёт к повозке он отнёс сам и сам уложил вдоль борта. Баранчук накрыл сеном и что-то сказал Нюре в ухо. Нюра повела ухом: приняла под охрану.

Вечером Шилов ел чужой ложкой. Коробов доел, вытер свою о голенище, достал гвоздь и стал царапать на черенке.

— Это чего ты?

— Буквы. Гэ и Ка.

— Зачем?

— Затем, что ты её у меня уже два раза брал.

— Я возвращал!

— Вот и будешь возвращать по адресу.

Атака началась в пять утра двенадцатого числа, и началась с воздуха. Сначала зудело где-то очень высоко, потом небо на западе потемнело, и по полю за проволокой, по траншее, по дороге, где пушки, легло так, что Вятка, сидевший у «максима», прикрыл кожух руками, как ребёнка. Дзот держал. Сверху сыпалось. Потом самолёты ушли, и в тишине, которая после них осталась, застучало — артиллерия, из-за леса. Полчаса. Час.

Я лежал у амбразуры и смотрел на поле. В поле рвалось, и рожь, которая осталась нескошенной, ложилась квадратами. Дым тянуло на нас.

— Коробов.

— Здесь.

— Сколько?

— Шесть сорок.

— Воды?

— Полное. — Вятка похлопал по кожуху. — Булькает.

— Ленты?

— Семь коробок, — Гринюк сидел у стены с коробкой на коленях, как со шкатулкой. — Одна в нём.

— Баранчук?

— Здесь.

— Нюра?

— В тылу. С повозкой. — Он посмотрел на потолок, где сыпалось. — Не нравится ей погода такая.

— Мне тоже. Шилов?

— Тут.

— Зыков?

Зыков лежал у входа, лицом вниз, и что-то бормотал. Я прислушался. Он читал сводку. Голосом Левитана. «От Советского информбюро». Тихо, себе в локоть.

— Зыков.

— Я.

— Потом дочитаешь. Ленту.

Артиллерия стихла в половине восьмого. И в этой тишине, ещё до того, как я что-то увидел, земля под локтями загудела. Ровно. Низко. Как под Лидой, только теперь — в нашу сторону.

Из леса вышли танки. Сначала три, потом ещё, потом я перестал считать, потому что это было не нужно — шли по всему полю, от дороги до опушки, серые, приземистые, с крестами, и между ними, отставая, бежала пехота. Полтора километра. Медленно. Как по своему двору.

— Не стрелять.

— Так они же… — Шилов высунулся.

— Сядь. Не наши, нам нечем — пусть арта отдувается. Наши — те, кто сзади.

Пушки заработали слева, у дороги. Сорокапятки — резко, звонко, как дверью. Первый танк встал сразу, задымил. Второй прошёл дальше, и его взяли ближе, у самой проволоки, и он крутнулся на одной гусенице, как на пятке, и встал. Третий дошёл до проволоки, подмял её, и по нему ударили с двух сторон. Он загорелся, и из него полезли.

Пехота за танками легла.

— Гринюк. Лента.

— Заправлена.

— Вятка. Держи.

Я взялся за ручки. Руки Довнара легли на них так, как ложатся на руль, большие пальцы нашли гашетку, и я смотрел, как мушка ушла влево, вдоль проволоки, туда, где пехота лежала, поднималась и бежала за четвёртым танком, который пёр на пролом, сделанный третьим.

Четыреста метров. Сбоку. Как по коридору.

Дал.

Кожух вздрогнул. «Максим» бил ровно, длинно, тяжело, как швейная машинка на всю мастерскую. Лента поехала в приёмник сама, и Гринюк её вёл ладонью, чтобы шла ровно. Первая очередь — по тем, кто бежал. Легли. Не все сами.

— Пар.

— Вижу.

Из шланга в банку пошло. Тонко, белым. Вятка придержал шланг.

Четвёртый танк прошёл пролом и встал, разворачивая башню. Искал. Не нас — пушки. Дал по пушкам, слева ухнуло, и одна сорокапятка замолчала. Вторая — нет. Вторая дала ему в борт, он задымил, но не остановился, а пополз дальше, к траншее, к тому месту, где я не хотел ставить пулемёт.

Пехота за ним поднялась.

Вторая очередь. Длинная. Вдоль. Восемьдесят, девяносто патронов — лента шла, и я вёл её, как шланг по грядке, справа налево, туда, где поднимались, а они ложились обратно — кто-то, чтобы уже никогда не встать.

— Лента!

Гринюк дал вторую. Вятка вставил. Щёлк. Руки сами.

— Не булькает, — доложил Вятка.

— Знаю.

— Кипит.

— Знаю. Шилов — воду.

— Где?

— Где ведро.

Ведро стояло у входа. Шилов схватил его и ушёл в ход сообщения, пригнувшись, и я не смотрел, куда.

По первому дзоту начали класть в половине девятого.

Сначала — миномёты, из-за танков, не точно, по всей траншее. Потом точнее. Я это услышал раньше, чем увидел: две мины легли слева от нас, у первого, потом одна — ближе, и я понял, что ищут.

— Меняем.

— Куда? — Коробов уже был на ногах.

— Туда, где Гмыря спрашивал «это чего».

Баранчук взял «максим» за станок — с водой, с лентой, с колёсами — и понёс. Через ход сообщения, сорок метров, согнувшись, как под мешком. Вятка бежал сзади с коробкой, с банкой, со шлангом, который тянулся от кожуха, как капельница. Гринюк — с двумя коробками, Зыков — с двумя, а Коробов — с последней и с моей трёхлинейкой.

Первый дзот накрыло, когда мы были на середине. Мина легла на накат, накат выдержал, а вторая — в бруствер перед амбразурой, и амбразуру засыпало.

— Ставь.

Баранчук поставил. Станок встал на площадку, которую Гринюк вчера выровнял по нитке, и амбразура смотрела туда же, куда первая: вдоль, только на сорок метров правее. Оттуда пехоту, залёгшую у пролома, было видно ещё лучше.

Шилов вернулся с ведром. Мокрый по пояс.

— Где?

— Лежала.

— Вода лежала?

— В воронке.

Вятка отвинтил пробку, залил. Зашипело, пошёл пар, он закрутил пробку, и кожух опять забулькал.

— Булькает.

— Гринюк. Лента.

Третья.

Подбитые немецкие танки я перестал считать после десятого. Горели не все, у части порвались гусеницы, временно превратив машину в стационарный ДОТ. Пехота залегла по всему полю, от леса до проволоки, и лежала не поднимая голов, потому что вставать ей было некуда — впереди проволока, впереди пушки, и сбоку мы.

В одиннадцать по наши души пришел танк. Он вышел из-за горящего третьего, свернул вдоль проволоки и попёр вдоль траншеи, как по улице, — и башня смотрела прямо в амбразуру. Я это видел. Видел, как ствол делает поправку.

— Все вниз!

Легли. Он дал. Не в амбразуру — выше, в накат, и накат ухнул, сверху посыпалось, стало темно от пыли. Второй — в бруствер. Третий…

Третьего не было. Снаружи что-то хлопнуло — не выстрел, глуше, — потом ещё раз, и загорелось. Я выглянул. Танк стоял в двадцати метрах, по нему текло горящее, и из люка сверху вылезал немец — его сняли справа, из траншеи, одиночным.

За танком, в траншее, стоял человек в кепке, примеряясь к танку второй бутылкой. Ополченец. Он смотрел на танк и не уходил.

— Уйди! — заорал я. — Уйди оттуда!

Он посмотрел на меня. Бросил бутылку. Ушёл.

— Гринюк.

— Четвёртая. Заправлена.

— Вятка.

— Булькает.

«Максим» застрочил снова.

Кожемяко пришёл в час. Пригнувшись, по ходу сообщения, без костыля, с MG-34 на плече и с лихо наброшенной на плечо лентой.

— С повозки снял, — доложил он, хотя никто не спрашивал. — Сам.

— А кто-то говорил: двенадцать килограммов, неудобно.

— Сегодня удобно. — Он сел у стены, уложил пулемёт на колени и поправил очки. — К делу. Второй расчёт — выбит. Наводчик и второй. Пулемёт цел. Я его перенёс ко второму взводу, там есть кому.

— Есть.

— Третий — работает. Плохо. Но работает.

— Есть.

Он снял очки. Протёр. Треснувшая линза была в пыли, целая тоже.

— А из этого, — он поднял MG-34, — я стрелял. С траншеи, в лоб. Пехота у пролома. Одна коробка ушла.

— Попали?

— Не знаю. Они легли.

— Значит, попали. Товарищ лейтенант, вы теперь пулемётчик.

— Я командир взвода.

— Одно другому не мешает.

Мне там не мешало.

Он посмотрел на меня поверх очков, как тогда, с бочки.

— У вас руки трясутся, Довнар.

— А не должны?

Он не ответил.

В три часа кончилась вода.

Не в кожухе — везде. Ведро было пустое, воронка, из которой Шилов черпал, обмелела, а ходить дальше было некуда: между нами и тылом мины ложились так, что Баранчук, который побежал к Нюре за флягами, вернулся без фляг и с бревном — ход сообщения перегородило накатом от чужого дзота, и он его вынес, чтобы пройти.

— Кипит.

— Знаю.

— Федь. Пар кончится — она встанет.

— Знаю, Вятка.

Пехота у пролома шевелилась. За ней, из леса, шли новые танки — не много, три, — и пехота под них собиралась.

— Зыков.

— Я.

— Что у нас пьют?

Он посмотрел на меня. На Вятку. На кожух.

— Чай?

— Какой тут нахер чай, если даже командиры морковку глушат?

Жаль, что бой — тут еще шутить и шутить.

— Короче — все ссым в ведро, быстро! — скомандовал я.

Коробов заржал. Первый. Потом Шилов. Баранчук покраснел до ушей, но полез. Гринюк молча встал в угол.

— Довнар, — Кожемяко смотрел на это так, как учитель смотрит на что-то, чего в учебнике нет. — Это…

— Это по наставлению, товарищ лейтенант. Если нет воды — заливать любую жидкость, кроме горючей. Человек горючего не испускает.

Он посмотрел на ведро. На меня. Встал.

Залили. Ведро было на треть, но кожух был уже почти пустой, и на треть хватило. Вятка закрутил пробку, и оно забулькало, и запахло так, что Шилов отвернулся.

— Булькает, — Вятка вытер руки о штаны.

— Гринюк.

— Шестая.

Дал.

Пехота у пролома, которая собиралась под танки, разобралась обратно. Танки прошли ещё сто метров, по ним ударили сорокапятки, которые к этому времени перекатили ближе к нам, и два встали, а третий развернулся и пошёл обратно к лесу.

В шесть вечера стало ясно — атаку мы отбили. Пехота у пролома ещё лежала, мы стреляли по ней, она — по нам, и даже минометы время от времени роняли на нас железо, но лениво, как Коробов спорит, когда ему всё равно. Потом лес перестал выпускать танки. Потом пехота поползла назад. К восьми на поле шевелились только редкие уцелевшие стебли.

Я отпустил ручки.

— Гринюк.

— Одна осталась.

— Вятка.

— Булькает. Воняет, но булькает.

— Коробов.

— Восемь ноль пять.

— Все?

— Все, — зеленый Баранчук оглядел дзот. — Нюра там.

— Сходишь. Потом.

Ночью пришли двое с блокнотами.

С той стороны, из тыла, по ходу сообщения, с фонариком, который сразу же потушили, когда Гринюк на них шикнул. Один — в фуражке, с усами. Другой — с фотоаппаратом на шее, в очках. Корреспонденты. Из дивизии.

— Кто командир?

— Лейтенант Кожемяко. — Кожемяко поднялся. — Взвод.

— Расчёт, который на фланге?

— Первый. Ефрейтор Довнар.

Тот, что с блокнотом, посмотрел на меня.

— Сколько уничтожено?

— Пехоты — не считал. Лент — семь.

— Как это?

— Одна коробка — двести пятьдесят патронов. Семь коробок — тысяча семьсот пятьдесят. Какие-то попали, какие-то нет.

Он записал. Второй, с фотоаппаратом, поднял его.

— Расчёт — к пулемёту. Быстро, пока темно не совсем.

— Товарищ корреспондент, у меня лицо ефрейтора. Его в газету нельзя, дети испугаются. Вот, — я показал на Баранчука, — Семён. Он у нас красивый. И Нюра у него, если сходить.

— Какая Нюра?

— Лошадь. Она нам воду возила. Пока могла.

Фотограф посмотрел на Баранчука. Баранчук встал, отряхнулся, встал к «максиму», взялся за ручки, как за плуг, и лицо у него стало торжественное. Щёлкнуло. Ещё раз.

— Ещё пулемётчика.

— Вон пулемётчик, — Коробов показал на Зыкова. — Он вам сейчас всё покажет.

Зыков встал. Взялся за ручки. Голосом Кожемяко, точно, до треснувшей линзы:

— «Я командир взвода».

Кожемяко посмотрел на него.

Корреспондент с блокнотом посмотрел на Кожемяко.

— Это он, — Кожемяко пожал плечами. — Так и запишите.

Вечером старшина Гмыря принёс еду и новость. Еда была — каша, пшёнка, с тушёнкой, в термосе, тёплая ещё. Новость была — держим. Полк держит, дивизия держит, Могилёв держит, а немцы обошли город с двух сторон и уже за Днепром, и это, по словам Гмыри, «пока не наше дело».

— А чьё?

— Штаба. — Он поставил термос. — Ложки есть?

— Есть, — Шилов уже держал ложку. На черенке — две буквы.

Коробов посмотрел на буквы и молча забрал. Шилов достал вторую. Откуда — никто не спросил.

Ели молча. Зыков читал сводку голосом Левитана — свежую, которую Гмыря принёс с собой на бумажке. В сводке было про упорные бои на Западном направлении. Про Могилёв в ней не было, но я был не против — военная цензура, понимать надо.

— Коробов.

— Чего?

— Спорим?

Он посмотрел на часы.

— На что?

— На то, что нас до утра не выбьют.

— Не спорю. — Он опять посмотрел на часы. — До утра — это когда?

— До шести.

— До шести не выбьют. — Он подумал. — Это я и без спора знаю. Ты спорь на то, чего не знаешь.

— Тогда — выдадут водку?

— Выдадут. Завтра. — Он оглядел дзот. — После такого — выдадут.

— Спорю, что нет.

— Полпачки?

— Полпачки.

Он протянул руку. Я пожал. Шилов смотрел на нас, как на кино.

— А я? — он вытянул шею.

Коробов повернулся. Посмотрел на него. Потом — на ремень, офицерский, с двумя пряжками. Он на этот ремень смотрел с первого дня.

— С тобой — на «до шести». Позиция устоит — ремень мой.

— Ты ж сказал, что знаешь.

— Я знаю. Ты — нет. Спор — это когда один знает, а второй всё равно спорит.

Шилов сглотнул, посмотрел на ремень и протянул руку.

— До шести, — Коробов пожал и посмотрел на часы, как будто там уже было шесть.

Дежурства я расписал так: первым Гринюк, вторым Баранчук, третьим, с двух до четырёх, Зыков, за ним Коробов.

Я лёг у стены, на ленты, и уже проваливался, когда рядом заговорили вполголоса.

— Мишка. Давай поменяемся. Ты с двенадцати, я с двух.

— Зачем?

— Я с двух всё равно не сплю. Привычка, рейсы ночные.

— А… спорим на что?

— Без спора.

Первый раз — без спора. Я хотел это обдумать, но тело решило само.

Проснулся от мины.

Не от близкой. От того, что дзот вздрогнул и накат сказал что-то деревянным голосом. Потом ещё. Потом дальше, дальше, вдоль траншеи, — ночной беспокоящий, по площади, как по расписанию. Потом тихо.

— Кто снаружи?

— Коробов, — Вятка сел. — Поменялись они.

— Коробов!

Тихо.

Я вылез. Ход сообщения. Луна. Бруствер. У бруствера, в ячейке, где стоял дежурный, — ничего. Дальше, в трёх метрах, где мина легла на край траншеи, — он. Лежал, как сел. Спиной к стенке, голова на грудь. Часы на руке. Циферблат чёрный, стрелки видно при луне.

Три сорок.

Я его поднял. Он был не тяжёлый — рыжий, сухой. Я его отнёс в дзот, положил у стены, и Вятка накрыл шинелью, а Гринюк сел рядом.

Баранчук отвернулся к стене.

Зыков сидел у входа и смотрел на свои руки.

Шилов не спал. Смотрел на шинель.

— Я ему проиграл, — проговорил он наконец. — Шесть ещё не было. А позиция стоит.

— Стоит.

— Значит, ремень его.

— Его.

Он снял ремень. Положил на шинель, сверху, там, где пряжка была бы, если бы Коробов стоял. Шинель не пошевелилась.

В шесть утра Гмыря принёс водку.

В бачке, с черпаком, по кружке на брата, и Гмыря сам разливал и считал по головам — и досчитал до семи, потому что не знал.

— Довнар. Семь?

— Шесть, товарищ старшина.

Он посмотрел на шинель. На ремень. Посчитал заново. Разлил шесть.

Седьмую я налил сам. Из своей — половину, и Вятка — половину. Поставил кружку на бруствер, у ячейки, туда, где он дежурил. Рядом положил полпачки махорки. Водку — выдали; спор его, и этот тоже. Забрать выигрыш было некому, но проигрыш есть проигрыш.

Солнце вставало над лесом, из которого вчера выходили танки. Танки стояли на поле. Дымили ещё, чуть. Пехоты на поле не было — ни их, ни нашей. Только рожь, положенная квадратами, и проволока, и в проломе — третий танк, чёрный, с открытым люком.

— Позиция стоит, — Зыков стоял рядом. Своим голосом.

— Стоит.

— Это было моё время. С двух до четырёх.

— Это было его время. Он его сам взял.

Зыков посмотрел на кружку на бруствере. На махорку рядом.

— Он выиграл.

— Выиграл. Он всегда выигрывал, когда знал.

Вятка сел у «максима», положил руку на кожух.

— Булькает.

— Живём, — Баранчук выдохнул, не оборачиваясь.

— Это моё, — буркнул Вятка.

— Ну, живём. — Баранчук подумал. — Это я так. Про Нюру.

Коробова похоронили утром тринадцатого, за траншеей, где хоронил всех из батальона. Гмыря забрал документы — порядок есть порядок. Часы взял, но сначала завёл, потом убрал. Ремень остался при нём.

После двенадцатого было еще две атаки: шестнадцатого, без танков, и восемнадцатого, с двумя. Обе легли на поле, не дойдя до проволоки, и обе я почти не запомнил — работа. Между атаками была оборона, а оборона — это когда воюешь с бытом.

Сначала пришёл тот, в кепке. Я узнал его по походке — он и от танка так уходил: не торопясь. Поставил на бруствер цинк с патронами.

— Вы двенадцатого орали.

— Орал.

— Полезно орали. — Он кивнул на цинк. — У нас лишний. Мы теперь мало стреляем. Научились.

И ушёл, не дожидаясь спасибо.

Вечером я провалился на анекдоте.

— Штирлиц шёл по лесу и увидел голубые ели. Подошёл ближе — а они не только ели…

Тишина.

— Кто такой Штирлиц? — спросил Зыков.

— Разведчик.

— Наш?

— Наш. В немецком тылу.

— А чего он по лесу гуляет, если в тылу?

— … Проехали.

— Не, погоди. Ели — кого?

Гринюк посмотрел на меня с сочувствием.

Через час Зыков рассказал его же — голосом Гмыри, с усами в каждом слове. Ржали все, даже Баранчук.

— Не над тем смеётесь.

— Над тем, — Зыков был доволен. — Просто рассказчик у него был так себе.

Потом война с бытом пошла на новый фронт: повозку в тылу маскировали от авиации, а Нюра маскировку ела. Не всю — с разбором: берёзу и липу сразу, орешник — подумав, сосну не трогала. После второго облысения повозки я перестал носить ветки наугад: совал ей веточку — что берёт, откладывал Баранчуку на корм, что игнорирует — шло на маскировку.

За этим занятием меня застал Кожемяко.

— Довнар, вы чем заняты?

— Проверяю материалы.

— На лошади?

— Единственный противник, который уже дважды прорвал нашу маскировку. Надо изучать.

Он посмотрел на Нюру. Нюра посмотрела на него и взяла у меня орешник.

— Продолжайте.

А у Гринюка пропадала ложка. Не насовсем — она возвращалась, но всегда после обеда и всегда облизанная. Гринюк терпел, потом взял гвоздь и выцарапал на черенке, во всю длину: «ГМЫРЯ».

Расчёт зауважал. Такую не возьмёт даже Шилов: чужое имя — отбрешешься, имя старшины — это уже нарушение субординации.

Система работала три дня. На четвёртый ложку увидел сам Гмыря. Прочитал. Убрал в карман.

— Это моя, — не поверил Гринюк.

— А написано чья?

Гринюк открыл рот. Закрыл. Крыть было нечем.

Шилов сидел рядом и первый раз в жизни наблюдал за пропажей чужого имущества с совершенно чистой совестью.

Коробовскую, с двумя буквами, он не прятал. Носил в сапоге, черенком наружу, и ел только ей.

Ленты кончились двадцатого — утром Гмыря выдал две коробки и сказал, что это последние, и что дальше «набивать будете сами, из россыпи, если найдёте россыпь». Россыпь была: цинк от ополченца и ещё два, которые принёс Шилов. Обмена я не видел и видеть не хотел.

Гринюк набивал ленту с утра до обеда. Двести пятьдесят гнёзд, каждый патрон — пальцами, до щелчка, и к обеду пальцы у него были в крови, и он на них смотрел, как на чужой инструмент.

— Ну и чего теперь?

— Теперь — вторая, — я подсел. — Давай пополам.

Мы набивали вдвоём. Зыков сидел рядом и читал вслух листовку, которую утром сбросили с самолёта, — голосом Гмыри, потому что своим это читать было нельзя. В листовке было про то, что Могилёв окружён, что сопротивление бесполезно, и что пропуск предъявлять любому немецкому солдату.

— Складывай, — Шилов забрал листовку. — Бумага.

— На что?

— На курево. Гладкая.

Он ушёл с ней куда-то и вернулся через час без листовки, но с мешочком сахара. Кускового.

— У кого лежал?

Он оценил постановку вопроса.

— У санитаров. В обозе. У них мешок. Я — горсть. Они не заметят.

— Заметят.

— Ну, заметят. Что они — пойдут на пулемётную роту жаловаться?

— Пойдут. К комиссару. А комиссар — ко мне.

Он подумал.

— Так ты им скажи, что это ты.

— Что — я?

— Ну — взял. Ты же ефрейтор.

— Нихера ты придумал!

Гринюк, не поднимая головы от ленты, хмыкнул. Первый раз за неделю.

Комиссар позвал в тот же вечер, и я шёл к нему, как школьник к директору.

Блиндаж был тот же — дверь на ящиках, две лавки, лампа. Чайник стоял на столе, и в кружке была не морковь. Пахло веткой. Вишнёвой.

— Садись. Пей.

Я сел. Отпил. Горько, кисло, горячо.

— Вишня?

— Ветки. Морковь кончилась. — Он подвинул бумагу. — Пиши.

— Что?

— Ведомость. Пулемётная рота. Сколько исправных, сколько лент, сколько людей. По расчётам. Зайцев напишет то же самое, но Зайцев напишет так, как хочет, чтобы было. Ты напиши, как есть.

Я взял карандаш. Написал. Шесть «максимов» было, четыре осталось, один без замка, один без щита, щит — не потеря. Расчётов — три из шести. Лент — четырнадцать на четыре пулемёта, из них девять набиты сами, из винтовочных цинков. Людей — по фамилиям.

Он прочитал.

— Про сахар не пишешь?

Я допил. Поставил кружку.

— Товарищ комиссар, это я взял. Горсть. У санитаров.

— Санитары сказали — мелкий.

— Пригнулся.

Гурьев долго смотрел на меня, потом отодвинул ведомость.

— Так. Двадцать пятого, ночью, полк выходит. Приказ дивизии. Через Днепр, на восток, к Чаусам. Мостов нет. Переправа — где найдём. Пулемётная рота идёт с батальоном, и я иду с ней, потому что комбат — в санбате, а санбат — тоже идёт, и ему положен свой комиссар.

— Есть.

— Станки не берём.

— Товарищ комиссар…

— Довнар. — Он это произнёс так, что я замолчал. — Станок — сорок кило. Через реку ночью, под миномётами, с ранеными. Тело — двадцать. Тело берём. Станок — в воронку. Ленты — сколько унесёте. Ты меня понял?

— Понял.

— Хорошо. — Он налил ещё. — Про сахар. Мелкому скажи — пусть у санитаров больше не берёт. У санитаров сахар — для тех, кто без ног. Пусть у меня возьмёт. У меня есть.

— Есть?

— Есть. — Он достал из-под стола мешочек. Кусковой. — Отдашь. Скажешь — от комиссара, за лист бумаги, который он вчера у меня со стола спёр. За хранение таких листков трибунал, кстати, на самокрутки быстрей дербаньте.

Я вспомнил, что недавно Зыков с уморительным акцентом зачитывал нам немецкую листовку с призывом сдаваться в плен ради трехразового горячего питания. Вот откуда взялась.

— Поговорю с пригнувшимся собой, товарищ комиссар, — пообещал я.

— Поговори, — благодушно покивал он.

Двадцать четвёртого пришёл Кожемяко и сел у дзота на ящик, положив MG-34 на колени.

— Довнар, патронов к нему нет.

— Нет.

— Гусев забрал все, что были. Остальное я расстрелял двенадцатого.

— Знаю, товарищ лейтенант.

— И станка не будет. Комиссар сказал.

— Сказал.

Он посмотрел на пулемёт, и на его лице была мука.

— Двенадцать килограммов. Без патронов.

— Ну, товарищ лейтенант, у Баранчука Нюра тоже без патронов, а он её не бросает.

Он снял очки. Протёр. Надел.

Шилов подошёл вечером, когда стемнело, и присел рядом со мной на корточки, как присаживаются, когда сейчас скажут что-то, чего не хотят говорить громко.

— Федь.

— Ну.

— Лейтенантский пулемёт. К нему патроны есть.

— Где?

— На поле. В третьем танке. Который у пролома. У них там тоже пулемёт, я видел, торчит. Значит, и коробки.

— Васька, на поле мины. И их дозоры.

— Я знаю.

— Ты там был?

— Не.

— А откуда знаешь про коробки?

— Оттуда, что должны быть. — Он посмотрел на меня. — Ты же сам говорил: «должно быть».

Я посмотрел на поле. Луна была. Третий танк стоял в проломе чёрным. До него — двести метров. По ржи. По тому, что лежало во ржи.

— Не ходи.

— Не пойду.

Он ушёл к повозке.

Под утро Гринюк, который дежурил, разбудил меня и показал на бруствер. На бруствере стояли две коробки. Немецкие, серые, с лентами. Рядом с ними лежал Шилов, на спине, весь в земле и во ржи, и спал так, как спят те, кто вернулся.

Я не стал его будить. Отнёс коробки Кожемяко.

Кожемяко посмотрел на них. На меня.

— Откуда?

— Лежали.

Вышли в ночь на двадцать шестое, и наш выход мне не понравился. Колонна собралась на дороге за траншеей, в темноте, без огня, и в ней было всё: батальон, повозки санбата с ранеными, ополченцы, которые не хотели оставаться, две сорокапятки на конной тяге, и Гурьев впереди, пешком, с наганом в кобуре и с картой, которую он не мог читать в темноте, и поэтому шёл по памяти.

«Максим» лежал на повозке у Баранчука — тело, без станка, с двумя коробками лент. Станок остался в воронке за дзотом. Я его туда скатил сам, и он лежал там на боку, колёсами вверх, как перевёрнутая тачка.

Нюра шла в повозке. Баранчук — рядом, с рукой на оглобле. На повозке сидели трое раненых из батальона и лежало имущество: ленты, диски ДТ, «максим», мешки. Раненые звали Баранчука сесть — место было.

— Куда Нюра, туда я, — не понял он.

Гринюк шёл рядом. Зыков — с другой стороны. Вятка — впереди с ДП. Я — с ДТ на проволочных сошках, сзади. Шилов куда-то потерялся, но я знал, что в нужный момент он появится.

Кожемяко шёл с MG-34 на плече и с двумя немецкими коробками на ремне. Пулемёт был заряжен. Первый раз с двенадцатого.

Дорога шла на восток, через город, через окраины, где горело. Тихо, без разговоров, только скрип и лошади. Потом город кончился, и дорога пошла вниз, к реке.

Днепр, а за ним — они.

Переправлялись по броду. Кто-то говорил — «по грудь», кто-то — «с головой», но глубина была вторичка — с того берега по броду били. Не прицельно, по площади, минометами, и ещё пулемёт, один, длинный, ровный, с тем звуком, который я уже знал.

— Довнар, — Гурьев появился рядом из темноты. — Пулемёт слышишь?

— Слышу.

— Где?

— На том берегу. Правее брода, метров триста. Выше. Он бьёт по воде, не по берегу. Значит, наш берег ему не виден.

— Убрать можешь?

— Нет. Далеко, темно, и у меня ДТ. Могу заткнуть. На минуту. Пока идут.

— Затыкай.

Я лёг у воды, на песке, за корягой. ДТ на проволочных сошках. Диск — шестьдесят три. Вятка лёг рядом с коробкой.

— Куда?

— На вспышку. Он бьёт — я вижу. Не бьёт — жду.

Он ударил. Длинная. По воде, там, где шли, и там закричали.

Дал. Половину диска. По вспышке, выше, ниже, вокруг. Замолчал. Не потому, что я попал, — потому что он тоже увидел вспышку и решил, что не стоит.

— Пошли! — Гурьев орал с берега. — Все! Быстро!

Пошли. Повозки первыми. Нюра вошла в воду, упёрлась, Баранчук потянул, она пошла. Вода была ей по брюхо, потом выше. Повозка всплыла задом, раненые вцепились в борта. Гринюк шёл рядом, держа борт. Зыков — с другой стороны.

Пулемёт на том берегу ударил снова. По ним.

Дал вторую половину. Он замолчал.

— Диск!

Вятка вставил. Второй.

Мина легла в воду рядом с повозкой метрах в десяти. Фонтан. Нюра рванула вбок, вниз по течению, повозка пошла за ней, накренилась, и Баранчук заорал что-то без слов и повис на оглобле, а его понесло вместе с повозкой, вместе с Нюрой, в темноту, вниз, туда, где было глубже.

— Баранчук!

Не ответил.

— Гринюк!

— Здесь!

Гринюк стоял по грудь в воде, там, где была повозка, и держал за ремень «максим». Тело. Двадцать кило. Он его снял с повозки, когда она пошла вбок, — или оно само упало ему в руки. Зыков — рядом, с двумя коробками лент над головой.

— На тот берег! Идите!

Они пошли. Медленно. По грудь. Гринюк тащил «максим» за ремень, как утопленника.

Я стрелял. По вспышке. Третья очередь. Четвёртая. Пулемёт на том берегу замолчал совсем — или ушёл, или я попал, или ему надоело.

Гурьев ударил меня по плечу.

— Всё! Идём!

Пошли. Вода — холодная, быстрая, песок под ногами уходил. Вятка рядом с коробкой над головой. Кожемяко — с MG-34 на плече, стволом вверх, по грудь, потом по шею, потом опять по грудь. Он ни разу не опустил ствол.

На том берегу — обрыв, глина, и все, кто выходил, лезли по ней, срываясь, а кто-то сверху тянул руку.

Я вылез. Обернулся.

Реки не было видно. Была темнота, и в ней — крики, фонтаны, а справа, ниже, там, куда унесло повозку, — ничего.

Баранчук появился из темноты со стороны обрыва, ниже по течению, один, мокрый до макушки, без повозки, без Нюры, без ничего. Дошёл до нас. Сел.

— Где? — Гринюк не спросил — выдохнул.

— Не знаю. — Баранчук смотрел в землю. — Понесло. Повозка перевернулась. Раненые… — он замолчал. — Я двоих вытащил. Третьего нет. Нюру — нет. Я звал. Она не пошла. Она — туда. — Он показал в темноту, вниз. — Плывёт. Она плавать умеет.

Никто ничего не сказал. Гринюк сел рядом с ним. Сидели.

— Семён, — сказал я. — «Максим» — у Гринюка. Две коробки — у Зыкова. Ты — без ничего.

— Без ничего.

— Значит, ты понесёшь «максим». Он двадцать кило. Ты — лучший.

Он поднял голову.

— Дай.

Гринюк отдал. Баранчук взял тело за ремень, взвесил, повесил на плечо, как будто оно ничего не весило, и встал.

— Идём?

— Идём. Где Шилов?

Тишина.

— Шилов!

Не ответил.

— Зыков, ты его видел?

— На берегу. На том. Перед бродом. Он стоял с санитарами, помогал.

— А потом?

— Потом — мина. Я в воду. Не видел.

Я посмотрел на реку, которой не было видно. На обрыв. На тех, кто лез, и лез, и лез, — их было много, мокрых, без всего, и они шли мимо нас на восток, в лес, не останавливаясь.

— Ждём? — Вятка сел на коробку.

— Не ждём. Идём. Он найдёт. Он всегда находит.

Лес был сосновый, сухой, с нормальной, благодаря луне, видимостью. Мы шли как попало — группами, парами, по одному. Гурьев шёл впереди, и за ним — человек сорок. Он останавливался, ждал, считал, шёл дальше. Не ругался.

Утром вышли на дорогу.

Лесная, песчаная, с колеёй. Через неё — указатель, покосившийся, деревянный, с двумя стрелками. На одной — «Чаусы». На другой — «Бобруйск».

Я остановился.

Стрелка на Бобруйск показывала на юго-запад. Туда, откуда мы шли. Туда, где сейчас были они.

Заболотье — от Бобруйска двадцать. От этого указателя — сто.

— Довнар. — Гурьев стоял рядом, смотрел на указатель, потом на меня. — Что?

— Ничего, товарищ комиссар. Читаю.

— Читай на ходу.

Пошли на Чаусы.

Мимо шли те, кто вышел. Не наши — чужие, из других полков, из других дивизий, из ниоткуда. Я спрашивал.

— Мелкого не видели? Пацан, восемнадцать, в гимнастёрке не по росту. Наглый. Шилов.

— Не видели.

Дальше.

— Пацан. Мелкий. Смоленский. Из сапога ложка торчит.

— Не видели.

Дальше.

Вятка шёл рядом и сопел. Не смеялся — просто шёл.

— Он найдёт, — он проговорил это в землю, не мне. — Он всегда находит.

— Находит.

Остановились в полдень, в овраге, где был ручей. Гурьев сел на корень, достал карту, посмотрел на неё при свете, первый раз с ночи. Достал карандаш.

— Довнар.

— Я.

— Пиши.

— На чём?

Он вырвал из планшета лист. Чистый. Последний.

— Кто вышел. По батальону. Пулемётная рота — отдельно.

Я сел. Написал. «Гурьев. Кожемяко». Пулемётная рота: «Довнар. Прокудин. Зыков. Баранчук. Гринюк». Остановился.

— Шилов?

— Не вышел.

— Так и пиши.

Я написал: «Шилов».

Карандаш стоял. Гурьев смотрел.

— Пиши: «не установлено».

— Товарищ комиссар…

— Не установлено. Мы не видели. Никто не видел. Пиши.

Я написал. «Не установлено».

Он взял лист. Прочитал. Сложил. Убрал в планшет, к карте.

— Полчаса. Потом — Чаусы. Кто заснёт — будить. Баранчук, «максим» — в тень, он тебе не мешок.

Баранчук снял «максим» с плеча, положил в тень, под куст. Сел рядом. Смотрел на него.

— Ему бы станок, — проговорил он.

— Будет, — Гринюк лёг на спину. — Ну и чего теперь? Будет.

От Чаусов до Ельни мы шли месяц, и устроен этот месяц был просто: днём идёшь, ночью копаешь, утром сдаёшь выкопанное кому-то другому и идёшь дальше.

На одной из ночёвок я нашёл идеальное место для сна: пустая повозка, солома, тишина. Залез под солому и впервые за неделю выспался бы, но проснулся от тряски. Повозка ехала. Я высунулся. Ездовой дёрнулся так, что чуть не слетел с облучка.

— Ты откуда взялся⁈

— Спал.

Ездовой быстро оценил приобретение:

— Хорошо. Как раз грузить некому было.

Грузили картошку. Обратно я шёл пешком: моё спальное место было занято ею же. Стратегический сон обернулся нарядом.

Под конец августа батальон переформировали, и по этому случаю случилась баня — изба у речки, пар из бочки, очередь на два часа. Кожемяко зашёл с нами, снял очки, положил на окно — и в полутьме перестал различать личный состав. Командовать начал бытовым способом:

— Курчавый, подвинь таз. Большой, подай воды.

Двое больших подали воду одновременно, и Баранчук с Вяткой посмотрели друг на друга сквозь пар с взаимным недоверием.

Я воспользовался моментом и второй раз подставил спину.

— Товарищ лейтенант, мне ещё не тёрли.

— Довнар, вас я и без очков узнаю.

Батальон собрали сводный — так и звали, «сводный», без номера. Остатки нашего полка, остатки чужого, рота вчера с эшелона и ополченцы, которые вышли из Могилёва вместе с нами и решили, что раз уж вышли, то и дальше пойдут. Комбатом поставили капитана из штаба дивизии. Гурьев остался комиссаром. Кожемяко получил пулемётный взвод — два «максима»: наш и ещё один, с чужим расчётом.

Станок нам достался за танковый пулемёт. Артиллеристы стояли в берёзах за деревней Ушаково, и у них была повозка со штабным барахлом. На повозке, среди ящиков, лежал станок Соколова. С колёсами, без щита. Их старшина сидел на нём, как на табуретке, и курил.

— Откуда?

— Лежал. — Он затянулся. — Приблудный. Пулемёт к нему не приблудился.

Говорит как Шилов. Хорошая примета.

— У меня наоборот. Пулемёт есть, станок в воронке под Могилёвом.

— Могилёвские?

— Оттуда.

Он посмотрел на меня внимательней. На Баранчука, который стоял сзади с «максимом» на плече. На ДТ у меня в руках.

— А это что за птица?

— Танковый. Диск шестьдесят три. Четыре диска. Сошки самодельные, но стоят.

— На что мне танковый?

— На повозку. Стоит в кузове — и сам себе зенитка. Стоит в окопе — ручной пулемёт. Вам к нему ничего не надо: у вас винтовочный патрон, у него тоже.

Старшина затянулся ещё раз. Встал со станка.

— Диски все?

— Все четыре. Проверенные.

— А сошки?

— Сошки Кулибин наш делал. Вятка, покажи.

Вятка подошёл, поставил ДТ на проволочные сошки. Пулемёт встал. Старшина присел, посмотрел, потрогал пальцем. Проволока не шелохнулась.

— Телеграфная?

— Телеграфная, — подтвердил Вятка с гордостью.

— Забирайте станок.

Баранчук снял «максим» с плеча. Поставил тело на станок. Руки нашли пазы сами, тело село с щелчком, и получился пулемёт. Первый раз с Днепра.

Гринюк подошёл, посмотрел, погладил колесо.

— Ну и вот, — выдохнул он. — Говорил — будет.

Второй раз я увидел капитана утром, перед атакой. Я сидел у станка и выбирал из ленты трассеры.

Работа была простая. Лента лежит на коленях, каждый пятый патрон — с зелёным лаком на пуле. Его вынимаешь, откладываешь, на его место вставляешь обычный из цинка. Гринюк подавал обычные. Вятка складывал трассеры в пилотку.

Капитан остановился над нами. Он был в новой фуражке, с планшетом, и из планшета торчал уголок книжки в серой обложке.

— Что делаете?

— Ленту готовим, товарищ капитан.

— Это трассирующие?

— Так точно.

— Зачем вынимаете?

— Чтобы не стрелять трассирующими.

Он посмотрел на пилотку. Пилотка была уже полная.

— Ефрейтор. Трассирующие патроны предназначены для корректирования огня. Это в наставлении.

— Так точно. Корректирует. Немцу. Он по трассе видит, где я лежу, и корректирует. Свой миномёт. Прямо на меня.

Капитан открыл планшет, достал книжку, полистал.

— В наставлении такого нет.

— Разрешите предположить, что немцы наши наставления не читают, товарищ капитан.

Он закрыл книжку. Подошёл старшина — новый, из пополнения, с лицом, на котором было написано, что он вчера ещё был кладовщиком. Встал рядом, поглядел на пилотку.

— Это что?

— Патроны, товарищ старшина.

— Куда?

— На склад. Вам.

— Я их не выдавал.

— Вы их и не выдавали. Их выдали в ленте. Я из ленты вынул — значит, они теперь сверх нормы. Значит, ваши.

Старшина посмотрел на капитана. Капитан — на старшину.

— Без бумаги не приму, — старшина сложил руки.

— Будет бумага. — Я достал из-за пазухи лист, который вчера выпросил у санитаров. — Пишу: «Акт. Изъято из ленты пятьдесят патронов трассирующих ввиду демаскирующего действия. Сдано на склад роты». Число. Подпись ефрейтора. Подпись старшины. Утверждаю — комбат.

Я написал. Протянул капитану.

Капитан прочитал. Долго думал. Потом достал карандаш и расписался в углу.

— Это единственный документ в батальоне, — он вернул лист. — Всё остальное сгорело под Могилёвом.

— Значит, с него батальон и начнётся.

Он ушёл. Старшина ушёл за ним, с пилоткой. Пилотка была Вяткина.

— Пилотку, — Вятка встал.

— Вернет.

— Старшина — и вернет?

— Тогда напишем акт.

Из пополнения нам дали одного. Парень был из-под Калуги, лет двадцати, в новой гимнастёрке, и на всё смотрел голодными глазами — не на еду, на всё сразу. «Максим» он разглядывал, как корову, которая сейчас лягнёт.

— Товарищ ефрейтор.

— Ну.

— А «максим» — это в честь кого?

Гринюк перестал набивать. Вятка перестал сопеть. Зыков поднял голову.

— В честь Максима Горького, — ответил я. — Писателя. Он его и придумал. В Нижнем Новгороде.

Парень кивнул. Посмотрел на кожух с уважением.

— А почему с водой?

— Потому что Горький. — Зыков сел и торжественно заявил голосом Левитана: — «Пулемёт „максим“ системы Горького охлаждается водой, ибо горит».

Баранчук хрюкнул. Гринюк вернулся к ленте. Парень посмотрел на Зыкова, на меня, на кожух.

— Вы шутите.

— Шутим. Его придумал американец. Максим. Фамилия такая.

— А Горький?

— А Горький «На дне» написал. Ты ленту подавать умеешь?

— Никак нет.

— Гринюк, покажи ему. Только про Горького не рассказывай, он поверит.

После обеда я обернулся к станку, а у станка сидел Шилов и щупал вертлюг.

Сидел, собака, так, будто отходил на час, а не терялся хрен пойми где почти месяц. Гимнастёрка чужая, с чужого плеча. Сапоги новые, не по размеру: где-то уже успел найти. Из правого голенища торчала ложка. Та самая, с двумя буквами.

— А щита нет, — определил он вместо здравствуйте.

Вятка уронил шланг. Гринюк привстал. Баранчук пошёл через позицию так, что дрогнул бруствер, сгрёб его и поднял — вместе с сидором, с сапогами, со всем.

— Живой, — констатировал Вятка, как диагноз.

— Да куда я денусь? — просипел Шилов из баранчуковских рук. — Семён. Семён, поставь. Раздавишь — опять искать будете.

Поставили. Обступили. Зыков смотрел на него и беззвучно шевелил губами — снимал, про запас.

— Ты где был?

— Шёл.

— Месяц?

— Ну, заходил кое-куда. — Он повёл сапогом, сапог блеснул.

— На Днепре что было?

— Мина. Санитарную повозку перевернуло, я раненых таскал. Потом наших не нашёл, пошёл с чужими. Чужие шли не туда.

— А нас как нашёл?

Он пожал плечами:

— Спрашивал, где пулемётчик Федя.

Вятка засопел.

— Справедливо, — заметил я.

— А повозка ваша где? — Шилов оглядел хозяйство. — Нюра где?

Никто не ответил. Он посмотрел на Баранчука и больше не спрашивал.

— Тебя в списках провели «не установлено», — я вытащил его сидор из баранчуковских рук, пока не отняли насовсем. — Комиссар писал.

— Правильно писал. Я и был не установлено. — Он забрал сидор, развязал и вывалил на плащ-палатку полмешка сухарей и шмат сала в тряпке. — Теперь устанавливайте обратно.

Калужский стоял с краю и переминался.

— А это кто? — Шилов кивнул на него.

— Калужский. Тебя замещал.

— Плохо замещал. — Шилов оглядел станок. — Щита-то до сих пор нет.

Позиция была на высоте. Не на самой — на скате, ниже гребня, в кустах. Впереди, внизу, — луг, ручей, за ручьём деревня. Деревню было видно целиком: церковь без креста, три уцелевших дома, остальное — печи. Немцы сидели в деревне и за ней. Наша пехота лежала на лугу, перед ручьём, в окопах, которые копали неделю.

Пулемёт стоял на скате, а пехота — внизу. Между нами — двести метров и метров тридцать по высоте.

Кожемяко смотрел на это, стоя рядом с «максимом».

— Довнар, пехота пойдёт в атаку. Через ручей, на деревню.

— Пойдёт.

— Вы будете стрелять ей в спину.

— Через головы, товарищ лейтенант. Это называется «через головы».

— Я знаю, как это называется. Я не знаю, как это делается.

— Я тоже. Но это считается. — Я присел у станка. — Нам нужен угол. Мы выше на тридцать метров. Пехота — в двухстах. Деревня — в шестистах. Пуля летит по дуге. Если дуга проходит над пехотой выше человеческого роста с запасом — можно.

Он снял очки.

— Это геометрия.

— Это она, да.

— Дайте бумагу.

Бумаги не было. Он достал из планшета карту, перевернул, взял карандаш. Начертил. Точку — нас. Точку — пехоту. Точку — деревню. Провёл линию. Провёл дугу. Написал сбоку цифры, зачеркнул, написал другие.

— Прицел — по дальности до деревни. Шестьсот. Пуля в двухстах метрах от нас будет на высоте… — Он посчитал. — Восемь метров над лугом. Плюс наши тридцать. Плюс превышение траектории. Над пехотой — запас достаточный.

— Значит, можно.

— Можно, если пехота не встанет на плечи друг другу.

— Не встанет, товарищ лейтенант — нахера оно ей?

Он посмотрел на чертёж. Потом на луг. Потом сложил карту и убрал.

— Я это считал первый раз в жизни.

— Я тоже. Просто я знал, что это считается.

Наша артиллерия ожила в шесть и начала работать по деревне. Долго, минут сорок. Деревня закрылась пылью, церковь пропала, потом показалась снова, без половины колокольни.

Пехота внизу зашевелилась.

— Гринюк.

— Заправлена.

— Вятка.

— Булькает.

— Зыков, ты смотришь. Как только пойдут — скажешь.

Зыков лёг на бруствер, глядя на луг. Прошла минута. Внизу встал один, потом ещё несколько, потом цепь. Пошли.

— Пошли.

Я взялся за ручки. Прицел стоял на шестистах. Мушка легла на околицу деревни, туда, где за плетнём лежала их пехота. Отсюда её было видно — не людей, а вспышки. Они начали стрелять по цепи.

Дал.

«Максим» ударил ровно. Лента поехала. Трассеров в ней не было — они лежали у старшины, по акту. Пули ушли над лугом, над цепью, туда, где вспышки. Вспышки стали реже.

Цепь шла. Пули проходили над головами своих и уходили туда, куда им положено.

— Пар.

— Вижу.

Вятка держал шланг. Пехота дошла до ручья, полезла в воду. С околицы ударил пулемёт. Их. Короткими, по двое, ровно, как отбивают такт. Цепь легла в ручье.

— Гринюк. Видишь?

— Вижу. Плетень, второй дом.

Я довернул. Дал длинную — по плетню, по второму дому, по тому месту, откуда шли короткие. Плетень лёг. Пулемёт замолчал.

Цепь встала. Пошла через ручей.

— Лента!

Вторая. Шилов принёс воду раньше, чем я попросил, и поставил ведро под руку Вятке.

Кожемяко ушёл вниз, когда цепь была на том берегу.

Я это увидел не сразу. Он стоял рядом с «максимом», потом пришёл посыльный от комбата, что-то сказал, и лейтенант пошёл вниз по скату. Быстро, почти бегом, с MG-34 на плече, с двумя коробками на ремне.

— Товарищ лейтенант!

Он обернулся.

— Ротный убит. Рота залегла у плетня. Я — ближний командир.

— Мы пулеметный взвод!

— Я — ближний командир, Довнар. Прикройте.

Он пошёл. Я смотрел, как он спускается по скату, потом по лугу, потом по ручью. Вода была ему по колено. Он держал пулемёт над головой.

— Гринюк.

— Третья.

Я перевёл прицел на пятьсот. Цепь лежала у плетня. За плетнём — дома, за домами — их. Вспышки шли из-за печей, из окон, из подвала третьего дома.

Дал по подвалу. Потом по окнам. Потом снова по подвалу.

Внизу, у плетня, встал человек с пулемётом. Один. В очках. Он стоял во весь рост и махал рукой, и я видел, как рядом с ним встают другие. Не сразу. По одному. Потом — цепь.

Он пошёл вперёд первым.

Дал ещё длинную по подвалу. Лента шла. Пехота перелезла плетень, пошла между печами. Кожемяко шёл впереди, с пулемётом у бедра, и стрелял на ходу, короткими.

Он лёг между вторым домом и печью, выронив пулемет.

Цепь прошла мимо него и дальше, между печами.

— Лента!

Вятка вставил. Я дал длинную по третьему дому, по тому, что от него осталось. Потом по окнам. Потом по подвалу. Из подвала больше не стреляли.

Через десять минут в деревне стало тихо. Наша пехота стояла между печами, курила. Кто-то тащил раненого. Кто-то поднимал руки за церковью — немцы, четверо.

— Всё? — Зыков сел на бруствер.

— Всё.

— Лейтенант?

Я не ответил. Отпустил ручки.

— Вятка. Пулемёт. Вода. Я — вниз.

— Ну.

Он лежал между двумя печами, лицом вниз. Очки слетели и лежали рядом, целой линзой вверх. Пулемёт — в шаге. Обе коробки — на ремне, одна открытая. Лента в приёмнике, на двадцать патронов израсходована.

Я его перевернул. Пуля вошла над бровью. Он не успел ничего понять — лицо было обычное, немного удивлённое, как у него всегда.

Сел рядом.

Мимо шла пехота, обратно из деревни, к ручью. Кто-то посмотрел, кто-то нет.

Я снял с него планшет. Внутри — карта с чертежом на обороте, карандаш, компас в латунном корпусе. Компас положил в карман. Планшет с картой — Гурьеву. Очки поднял, сложил, убрал в планшет тоже.

MG-34 взял за ручку. Две коробки. Он был тяжёлый, двенадцать кило, и являлся личным оружием лейтенанта Кожемяко, учителя географии из Слонима, который нёс его от Немана до Ельни и стрелял из него три раза.

Пошёл вверх по скату.

Вятка ждал у «максима». Кожух булькал. Гринюк набивал четвёртую ленту. Баранчук стоял с ведром. Шилов сидел на корточках у колеса и не косился — смотрел прямо. Зыков сидел на бруствере и смотрел вниз, на деревню.

Я положил MG-34 у станка. Никто ничего не спросил.

Зыков открыл рот. Закрыл. Потом сказал — своим голосом, тихо:

— Я его больше не буду показывать.

— Показывай.

— Как?

— Как он говорил. «Я привык». Это его.

Зыков подумал. Кивнул.

Гурьев пришёл вечером. Сел у станка, взял из моих рук планшет, открыл. Посмотрел на карту. Перевернул. Посмотрел на чертёж — точка, точка, точка, дуга, цифры.

— Это что?

— Это — через головы, товарищ комиссар. Он считал. Первый раз в жизни.

— Правильно посчитал?

— Никого из наших не задело.

Гурьев закрыл планшет.

— Пиши.

— Что?

— Письмо. Слоним — под немцем, туда письмо не дойдёт, но писать надо. У него в книжке — жена. Адрес. Напишешь, что положено: как погиб, за что. Коротко. Я подпишу.

— Есть.

Он достал бумагу. Дал карандаш. Сел ждать.

Я написал. «Ваш муж, лейтенант Кожемяко Алексей Петрович, погиб 31 августа 1941 года в бою за деревню Ушаково под Ельней. Он поднял в атаку роту, потерявшую командира, и первым вошёл в деревню». Дальше — что положено. Дальше — подпись, которой ещё не было.

Гурьев прочитал. Подписал.

— «Первым вошёл». Это правда?

— Правда. Он всегда шёл первым. Потому что учитель.

Комиссар убрал письмо в планшет. К списку с Днепра. К карте с чертежом.

— Взвод — твой. Временно. Пока не пришлют лейтенанта.

— Есть.

— Пришлют не скоро.

— Знаю.

Он встал. Посмотрел на MG-34 у станка.

— Это тоже твоё?

— Это личное оружие лейтенанта Кожемяко, товарищ комиссар. Он бы не хотел, чтобы оно лежало где попало.

Гурьев не ответил. Ушёл. Потом остановился.

— Шилов твой объявился?

— Объявился.

— В списке исправлю. — Он подумал. — Установлен.

Стемнело. Внизу, в деревне, кто-то из пехоты пробовал гармошку — не играл, трогал. Баранчук лёг спиной к колесу и сразу заснул. Гринюк сидел с лентой. Зыков лежал и молчал. Шилов перебирал сидор и делил сухари на кучки — по числу голов, и кучек было на одну меньше, чем утром он собирался.

Вятка подсел ко мне.

— Ну что, Федь. Живём?

Я достал из кармана компас. Латунный корпус, стрелка. Стрелка показывала на север, как всегда.

— Живём.

Немецкий штаб стоял в школе, и школу немцы бросили за полчаса до нас.

Это было видно по всему. На крыльце — недопитая кружка. В классе — стол с картами, и карты не собраны, а сдвинуты в угол. На стене — наша доска, на доске мелом их буквы, а под ними кто-то из наших уже успел написать своё. Печка тёплая. На печке — котелок с чем-то, что ещё не остыло.

Пехота прошла через школу первой и взяла то, что лежало сверху. Мы вошли вторыми.

— Не трогать, — объявил я с порога. — Сначала смотрим. Потом трогаем.

— Чего смотрим? — Баранчук встал в дверях, и в классе стало темно.

— Проволоку. Верёвку. Всё, что тянется от вещи куда-то. Немец ушёл быстро, но не так быстро, чтобы не оставить подарка.

Гринюк кивнул — он это понимал: столяр знает, что вещь бывает с секретом. Вятка встал у окна с ДП. Шилов уже стоял у шкафа с географическими картами и держал руки за спиной, что означало высшую степень сосредоточенности.

— Васька. Руки.

Он показал руки. Пустые.

— Другие руки.

Он вздохнул и достал из-за пазухи бритвенное лезвие в бумажке.

— Это не подарок. Это моё. Я первый увидел.

Калужский стоял посреди класса и смотрел на печку.

— Товарищ ефрейтор, а котелок можно?

— Когда Гринюк скажет.

Гринюк подошёл к печке, присел, посмотрел под котелок, за котелок, потрогал ручку. Снял. Понюхал.

— Кофе.

— Настоящий?

— Пахнет.

— Значит, настоящий. Но нельзя — могли отравить.

— Товарищ ефрейтор!

Зыков в это время стоял у стола с картами и разглядывал стул. Стул был с высокой спинкой, и на спинке висел китель. Серый, с серебряным шитьём на воротнике, с погонами, которые я читать не умел, но серебра на них было не по-ефрейторски.

— Майор, — определил Зыков. — Не меньше.

— Откуда знаешь?

— В кино видел. Такие всегда майоры.

Он снял китель со спинки. Под стулом стоял чемодан. Кожаный, коричневый, с латунными углами, с двумя ремнями.

— Стой.

Он замер.

Я подошёл. Присел. Чемодан стоял ровно, ремни застёгнуты, к ручке ничего не привязано. Под чемоданом — доска пола, обычная. Я его отодвинул на сантиметр. Ничего. Ещё на сантиметр. Ничего.

— Открывай. Только ремни расстегни медленно, как будто он спит.

Зыков расстегнул. Открыл.

Сверху лежало бельё, сложенное так, как складывают в магазине. Под бельём — несессер с бритвой, кисточкой, зеркальцем. Под несессером — коробка с сигарами. Под сигарами — фотографии в конверте. Под фотографиями — жестяная банка, а на банке нарисован слон.

Я открыл. Понюхал.

Чай. Не веник, не морковь, не вишнёвая ветка. Чёрный, крупный, с запахом, от которого в классе стало тихо.

— Со слоном, — доложил я. — Слон — это уже документ.

Шилов протянул руку. Я убрал банку за пазуху.

— Это комиссару.

— Я и не спорил.

— Ты потянулся.

— Я потянулся посмотреть. — Он оскорбился на четверть. — Я, между прочим, лезвие показал.

Зыков тем временем надел китель. Китель был ему велик в плечах и короток в рукавах. Он застегнулся, одёрнул полы, посмотрел на себя в зеркальце из несессера. Потом достал из нагрудного кармана монокль — круглое стекло на шнурке — и вставил в глаз.

Выпрямился. Посмотрел на нас сверху.

— Was ist das? — голосом, которого мы никогда не слышали, но сразу узнали.

Так говорят майоры. Любые.

Баранчук хрюкнул. Калужский открыл рот.

Зыков прошёлся по классу, заложив руки за спину. Остановился у доски. Посмотрел на то, что написали наши под немецким мелом. Поморщился. Вынул монокль, протёр о рукав, вставил обратно.

— Schweine, — произнёс он и вздохнул так, как вздыхает майор, у которого школу заняли не те.

Гринюк засмеялся. Первый раз — по-настоящему, с кашлем. Вятка сопел так, что ДП качался.

Дверь открылась. На пороге стоял наш старшина — вчерашний кладовщик. Он посмотрел на Зыкова в кителе с моноклем. На чемодан. На меня.

— Это что?

Зыков повернулся к нему. Медленно, всем корпусом, как поворачиваются майоры.

— Это, — он выдержал паузу, — трофей. Согласно наставлению.

— Какому?

— Немецкому. — Монокль блеснул. — Там всё написано.

Старшина наклонился и взял коробку с сигарами.

— Сигары — на склад.

— Правильно, товарищ старшина, — согласился я. — Сигары — имущество. Я вам их сдам. Актом.

Он остановился. Слово «акт» на него действовало, как на лошадь «тпру».

— Зачем актом?

— Затем, что коробка приметная. Сегодня она у вас, завтра ею интересуется комбат. А по акту вы её приняли официально, за подписью ефрейтора. И вписано, за что.

— За что?

— За щит. К станку Соколова. У нас станок без щита.

— Щитов нет.

— Есть. У вас три «максима» разбитых лежат, я видел, как их с передовой везли. Тела в ремонт, станки в лом. Щиты никому не нужны, их первым делом снимают.

Старшина пожевал губами.

— Не положено.

— Так и сигары не положены. — Я достал лист, карандаш. — Пишу: «Акт. Сдана на склад роты коробка сигар трофейных, шестнадцать штук. Получен щит станковый, один». Число. Ваша подпись. Моя.

— Пятнадцать, — поправил Шилов из-за спины.

Я посмотрел на него. Он посмотрел на потолок.

— Пятнадцать штук, — исправил я.

Старшина прочитал. Взял карандаш. Расписался, забрал сигары и ушёл, а лист остался у меня.

— А я хотел спереть, — признался Шилов с сожалением.

— Ты и спёр!

— Но одну же!

Пехота пошла дальше в тот же день, и мы за ней. Вправо от школы, через овраг, к следующей деревне. Деревня была на карте, а на земле её не было — печи и одна изба без крыши. Немцы отошли ночью.

Вечером Калужский потерял ложку. Не потерял — её у него взяли, и он это понимал, но сказать не мог, потому что не знал, кто.

— Шилов.

— Не я, — сказал он с той чистой обидой, которая бывает только у профессионала, когда его подозревают в мелочи. — Пехота. Они через нас проходили.

— Найдёшь?

— Уже.

Он ушёл и вернулся через полчаса с двумя. Одну отдал Калужскому, вторую положил себе в мешок — про запас.

— А свою чего не отдал? — Калужский посмотрел на его голенище, откуда торчала алюминиевая, гнутая, с двумя буквами.

— Свою нельзя.

— Почему?

Шилов сел, вытянул ноги.

— Потому что она именная.

Калужский посмотрел на буквы. Прочитал: «Г. К.».

— Это чьё?

— Моё, — сказал Шилов.

Гринюк поднял голову от ленты, посмотрел на них двоих и опять опустил.

Через два дня мы добрались до Ельни. Немцы ушли. Город стоял чёрный, и по нему ходили наши, много, и въезжали машины с тем, чему положено въезжать первым: штаб, санбат, полевая почта. Нас поставили у кладбища, на окраине, с задачей «прикрывать», хотя прикрывать было уже нечего.

На третий день старшина привёз щит.

Привёз молча, скинул с повозки и уехал, и на щите была вмятина и дырка справа внизу, но это был щит. Гринюк обошёл его кругом, потрогал дырку пальцем, померил ладонью крепления.

— Ну и вот, — он посмотрел на меня. — А чего мы его тогда снимали?

— Тогда несли на себе. Теперь стоим.

Гринюк ставил щит час — подгонял, подпиливал, что-то подкладывал, — и, когда поставил, отошёл на три шага и посмотрел на «максим» так, как смотрят на дом с достроенной крышей.

— Васька, — позвал я. — Иди сюда.

Шилов подошёл. Посмотрел. Обошёл станок. Присел.

— Щит есть, — сообщил он расчёту.

— Есть, — подтвердил Вятка.

Утро было тёплое. Последнее тёплое — по небу уже было видно, что дальше будет иначе. Пехота грузила повозки. Мы сидели у «максима», ждали своей, и Калужский чистил котелок песком, потому что Гринюк ему так велел.

Зыков стоял у станка с кителем в руках. Майорским, серым, с серебром. Он его не выбросил после школы — нёс в мешке, и старшина об этом не знал.

— Мишка, — спросил я его накануне, — ты после войны куда?

— В кино. Звук делать. — Он ответил сразу, как будто держал ответ в кармане. — Не крутить. Делать. Чтобы за всех говорил один человек, а зритель думал, что их много.

— Возьмут?

— Ты слышал, что я умею?

— Слышал.

— Ну.

Теперь он оглядел нас и поднял китель.

— Показать?

— Кого?

— Всех.

Он надел китель. Вставил монокль. Выпрямился. Прошёлся вдоль станка, заложив руки за спину.

— Schweine.

Баранчук хрюкнул, как в школе.

Зыков снял монокль. Снял китель. Сгорбился, вытянул шею, сдвинул воображаемую фуражку на затылок. Голос стал висеть.

— «Повозка не там стоит».

Гмыря. Точно, до усов, которых у Зыкова не было. Вятка засопел так, что затряслась коробка.

Зыков распрямился. Развёл руки. Стал выше и толще — или так казалось. Взял из рук Калужского котелок, взвесил, как ведро.

— «А чего сразу?»

Баранчук смотрел на себя и не обижался. Он никогда не обижался.

Потом Зыков достал из кармана очки. Надел. Одно стекло — просто дырка, второе — он туда вставил осколок бутылки. Треснутый.

Снял воображаемый планшет. Развернул воображаемую карту. Посмотрел поверх очков.

— «Я думаю».

Тишина.

Он посмотрел на нас поверх треснувшего стекла — на меня, на Вятку, на Гринюка, — и сказал вторую фразу. Своим голосом, только чуть выше и мягче, как у того, кто её говорил:

— «Я привык».

Гринюк засмеялся. Не так, как в школе — тише, но по-настоящему. Вятка отвернулся и сопел в кулак. Баранчук вытер глаза рукавом: «Ну ты даёшь, Мишка». Калужский, который лейтенанта видел один раз, смеялся, потому что смеялись все.

Я тоже смеялся. Хороший человек был лейтенант.

Мина легла у ограды.

Одна. Беспокоящий огонь, из-за города, наугад, по площади, как каждое утро в это время. Мы к ним привыкли — они ложились где-то и никого не трогали.

Эта легла в трёх шагах от станка.

Меня бросило на Вятку. Вятку — на коробку. Сверху посыпалась земля и кладбищенские щепки от ограды. В ушах стояло. Я поднялся на колени.

Гринюк сидел. Баранчук стоял. Калужский лежал с котелком, целый. Шилов встал из-за щита — щит принял своё, и на нём появилась вторая дырка.

Зыков лежал на спине, у станка, с проволочными очками на лице. Осколок вошёл под левую ключицу. Больше на нём ничего не было — ни крови почти, ни рваного. Он смотрел вверх, через треснувшее бутылочное стекло, и на лице у него ещё было то, с чем он говорил «я привык». Не улыбка. Лейтенант.

Мгновенно. Я это увидел, ещё когда вставал.

Никто ничего не сказал. Баранчук подошёл, посмотрел. Отвернулся, зелёный. Гринюк снял с Зыкова очки — проволоку и стекло — и положил ему на грудь.

Шилов стоял у щита и трогал новую дырку пальцем. Стоял долго.

— На полшага бы, — проговорил он.

— Куда полшага?

— Ему. Сюда. — Он показал за щит. — Он тут стоял, пока показывал. Потом вышел.

— Он вышел, чтобы вам было видно, — сказал Гринюк.

Я сходил за плащ-палаткой.

Когда накрывали, из кармана гимнастёрки у него выпал монокль. Круглое стекло на шнурке. Калужский поднял, подержал, посмотрел на меня.

— Это куда?

— Ему.

Он положил монокль под плащ-палатку. Осторожно, как то, что можно разбить.

Пришёл старшина. Посмотрел. Спросил — кто. Я сказал. Он записал. Потом посмотрел на серый китель, который лежал рядом на земле, с серебром на воротнике.

— Это — на склад.

— Это — с ним.

— Не положено.

— Он в нём майора показывал. Лучше майора. Пусть в нём и лежит. — Я достал лист. — А вам напишу: «Китель трофейный, один, утрачен при обстреле». И сигары ваши в том же акте помяну — для комплекта.

Старшина посмотрел на лист. Подумал. Махнул рукой.

Через час пришла повозка, и мы погрузились. Очки из проволоки Гринюк убрал к себе — зачем, не сказал.

Гурьев нашёл нас на привале, вечером, у леса. Он шёл вдоль колонны, останавливался, говорил с людьми, шёл дальше. Дошёл до нас. Сел на дышло.

— Зыков?

— Утром. Мина. Сразу.

Он кивнул. Не спросил больше ничего — ни как, ни где. Достал из планшета кисет.

— Чайник есть?

— Есть, — Калужский уже тащил котелок.

— Разводи.

Я достал из-за пазухи банку. Со слоном. Поставил на дышло рядом с ним.

Гурьев посмотрел на банку. Долго. Открыл. Понюхал. Закрыл.

— Опять кого-то раздел?

— Майора, товарищ комиссар. Он не возражал. Его уже не было.

— Где?

— Школа, за Ушаково. Он китель оставил, чемодан, чай. Китель — с Зыковым. Сигары — у старшины, за щит.

— За какой щит?

— За наш. Стоит теперь. Он сегодня Шилова прикрыл.

Гурьев повертел банку. Поставил.

Заварили в котелке. Много — две горсти, чтобы почувствовать. Пили из кружек, по очереди, потому что кружек было три на шестерых. Чёрный. Горький. Горячий. Пахло так, что от соседних повозок стали подходить и спрашивать.

— Индийский, — определил Гурьев, отпив. — Не немецкий. У них своего нет, они возят.

— Слон нарисован.

— Слон — это Индия. Майор далеко возил.

— Не довёз.

Гурьев кивнул. Отпил ещё.

Гринюк сидел напротив, с кружкой в обеих руках, и грел о неё пальцы, все в мелких порезах от ленты. Баранчук лежал, и от него шёл пар, как от лошади. Шилов пил и косился на банку — прикидывал, сколько там осталось и где она будет храниться. Вятка держал кружку так, как держал кожух, — ладонью, проверяя, тёплая ли.

— Федь, — он не смотрел на меня. — Живём?

Я посмотрел на банку со слоном. На кружку. На Гурьева, который смотрел в костёр.

— Живём.

— Настоящий, — Гурьев поднял кружку, посмотрел в неё. — Первый раз с июня.

— Настоящий.

Калужский подлил ему из котелка. Осторожно, как то, что можно разбить.

Из-под Ельни нас вывели десятого сентября — на переформирование, как сказал старшина, и на восток, как показывала дорога. Шли колонной, с повозками, и на второй день колонну нашла пара «юнкерсов».

Они зашли вдоль дороги, как по линейке. Я успел спихнуть Калужского в кювет, а сам не успел — по рёбрам чиркнуло, как кнутом, и гимнастёрка справа сразу стала тяжёлой.

Легли, отбомбились, ушли. Колонна поднялась. Я тоже поднялся, и земля качнулась не сильно, но заметно.

— Сидеть, — Баранчук положил мне на плечо ладонь, и под ладонью сидеть стало проще, чем стоять.

Вятка разрезал гимнастёрку, посмотрел, засопел с облегчением:

— Борозда. Кость целая.

— Знаю.

— Откуда?

— Дышу же.

До санбата я дошёл сам. Баранчук шёл рядом на всякий случай, и на его фоне я выглядел здоровее, чем был.

Госпиталь был армейский, в бывшей школе — вторая школа за месяц, только без майорского кителя. Меня зашили, перевязали и положили на две недели.

На третий день я понял, что две недели не выдержу, и стал искать, кому здесь нужен толковый ефрейтор.

Нужен оказался военврачу третьего ранга Селиванову — пожилому, с руками хирурга и почерком врача. Истории болезни он писал по вечерам, после операций, и к полуночи его записи не мог прочитать даже он сам.

— Товарищ военврач, разрешите — я под диктовку.

Он посмотрел на меня поверх бумаг, как на симулянта наоборот.

— Писать умеешь?

— Проверьте.

Он продиктовал. Прочитал. Подвинул мне всю стопку.

Три вечера я писал: диагнозы, даты, «эвакуирован», «возвращён в строй». На четвёртый вечер Селиванов посмотрел мою повязку, потрогал шов и взял чистый бланк.

— Пиши на себя. «Выписан в часть, долечивание амбулаторно».

— Спасибо, товарищ военврач.

— Не за что. Ты мне неделю сна вернул.

Пятнадцать историй болезни — и здоров. Первый раз видел, чтобы бумага лечила.

Запасной полк стоял под Москвой, в лагерях, и расчёт я нашёл там же, куда было выписано предписание, — в третьей роте, у длинного барака. «Максим» стоял под навесом, укрытый брезентом, и по тому, как он был укрыт, я издали понял, что Вятка жив-здоров.

А вот MG-34 под навесом не было.

— Сдали, — Вятка развёл руками. — Приёмка. Трофейное — на склад, приказ. Я говорил — личное оружие. Мне сказали: личное — у живых.

Склад держал старшина Пилипчук — круглый, с Полтавщины, с лицом человека, у которого всё есть и ничего нет. Он выслушал меня, не перебивая, что уже было подозрительно.

— Пулемёт лейтенанта Кожемяко, — закончил я. — Погиб под Ушаково. Пулемёт при расчёте с Немана.

— Лейтенант погиб, — Пилипчук кивнул с сочувствием. — А пулемёт живой. Живое имущество — на склад.

— Товарищ старшина. Мне дали взвод новобранцев. Двадцать человек, один учебный диск. Учить не на чем. А это — пулемёт с полным устройством: замок, лента, сошки. Наглядное пособие.

— Пособие, — попробовал он слово. — А бумага у тебя есть?

— Будет. Пишу: «MG-34, один, принят складом в ремонт. Выдан командиру учебного взвода для обучения личного состава устройству трофейного оружия. Возврату подлежит по окончании обучения».

— А обучение когда кончается?

— А это уже вы в бумаге не пишете. Не ваша забота — сроки учебного процесса.

Пилипчук взял акт. Прочитал. Прочитал ещё раз, и второй раз он читал не текст, а почерк.

— Где писать учился?

— Семь классов. Но хороших.

Он расписался и выдал MG обратно — «в ремонт, на руки». Потом посмотрел мимо меня, за спину, и голос у него не изменился:

— Хлопец. Положи.

Шилов, стоявший у стеллажа с мылом, обиделся всем корпусом.

— Чего сразу я?

— У меня сорок кусков лежало. Стало тридцать девять.

— Тридцать восемь, — честно поправил Шилов и положил оба.

Пилипчук прищурился:

— Как звать?

— Шилов.

— Зайдёшь после ужина, Шилов. Есть разговор.

Взвод мне достался деревенский. Двадцать человек, от восемнадцати до сорока, из-под Рязани и Тамбова, и пулемёт до этого видели трое, а трогал один. Диск на всех был один, учебный, с просверленными патронами.

— Так не учат, — сказал я Гринюку.

— Ну и чего теперь?

— Теперь ты мне выточишь патроны. Деревянные. Сорок семь штук, по размеру, и ещё столько же.

Гринюк померил настоящий патрон пальцами, посмотрел на свет.

— К завтрему.

К завтрему было девяносто четыре деревянных патрона, и взвод сел снаряжать диски по кругу: наполнил — передал — следующий. Пальцы на деревянных учатся так же, а кровь остаётся при бойце.

Учил я так, как учили меня, только словами отсюда. Кто охотник — в наводчики. Кто при технике был, хоть при молотилке, — к замку. Остальные — подносчики, и это не наказание, а должность, без которой первые двое молчат.

Самый быстрый на снаряжании оказался щуплый тамбовский, по фамилии Клюев.

— Где руки набил?

— Семечки лущил. На спор.

— С кем спорил?

— С сестрой. Она быстрее.

— Напишешь ей, что теперь ты.

Вопросы они задавали правильные, деревенские.

— Товарищ ефрейтор, а почему сорок семь? Место же под сорок девять.

— Потому что при сорока девяти клинит.

— А зачем тогда место?

— Для тупых вопросов.

Калужский на занятиях держался ветераном. Месяц войны против нуля — это стаж, и он им пользовался: ходил вдоль дисков, поправлял, важно повторял новобранцам про сорок семь и про место для вопросов. Я послушал из-за спины. Слова были мои, подача его — с калужской растяжкой, и выходило даже убедительнее.

— Товарищ ефрейтор, — пожаловался он потом, — они спрашивают, скольких я убил.

— А ты?

— А я говорю: не считал. Считал ленты.

— Правильно говоришь.

Гринюк на занятиях сидел в стороне с ножом и бруском липы. Из бруска медленно выходила лошадка — грива уже была, ног ещё не было. По вечерам он писал письмо, по строчке, огрызком, и прятал в нагрудный карман недописанным.

— Кому лошадка?

— Младшей. У меня их пятеро, но лошадку просила младшая.

На склад я попал ещё раз — за смазкой — и увидел в дальнем углу то, чего там стоять не могло.

— А это что у вас?

— Не трогай, — Пилипчук даже не обернулся. — Это с гражданской стоит. Может, музейное.

Стоял «Льюис» — толстый кожух, диск сверху блином. Рядом второй. Рядом ящик дисков. А за ними, у стены, — «максим-токарев» двадцать пятого года, с прикладом, пыльный, как экспонат.

— Музейное — вон то, — показал я на токаревский. — Оно и тогда не очень стреляло. А эти двое — рабочие.

— Рабочие? — Пилипчук обернулся. — Их никто взять не может. Приходили одни, покрутили, вернули. Сказали — система незнакомая.

— Система знакомая. Дегтярёв, только вверх ногами и в шубе.

Я снял «Льюис» со стеллажа. Руки Довнара его не знали, и полчаса я разбирался сам: диск не пружинный, крутится от затвора, кожух — труба, тянет воздух вдоль ствола. К вечеру он у меня стрелял бы, если б было чем.

— Забираешь? — с надеждой спросил Пилипчук.

— Не я. Но заберут.

Забрали через три дня. Пришли ополченцы — московские, с завода, немолодые, в ватниках поверх пиджаков. Им выдали два «Льюиса» со склада, и никто в роте не знал, с какой стороны у них диск.

Ротный их, инженер в очках, нашёл меня по совету Пилипчука.

— Нам сказали, вы понимаете эту систему.

— Понимаю.

— Мы заплатить не можем.

— Можете. У вас завод. Мне нужен глицерин — бидон. И рукавицы брезентовые, десять пар.

— Глицерин — зачем?

— Кожух у «максима» водяной. Вода зимой — лёд. Глицерин не мёрзнет.

Инженер записал в книжечку, как записывают размеры.

— Будет.

Два дня я учил ополченцев «Льюису»: разборка, диск, задержки. Учились они лучше моих деревенских — привыкли к железу, только команды переспрашивали, как на планёрке. На третий день с завода привезли бидон и рукавицы, и Вятка залил кожух на зиму и заткнул горловину с таким лицом, с каким закатывают банки.

Что за разговор был у Шилова с Пилипчуком после ужина, я не спрашивал, но с той недели у расчёта началась другая жизнь. Портянки нам поменяли первым во всей роте. К чаю появился сахар — не по норме, по совести. У Баранчука завелись новые подмётки, у Вятки — банка ружейного масла, густого, довоенного.

— Васька. Откуда?

— Мы с товарищем старшиной ведём хозяйство, — с достоинством ответил Шилов. — Я нахожу, он оформляет.

— А я тогда зачем? — расстроился я.

— С комиссаром чаи гонять, — подмигнул он.

Последствия деятельности этого дуэта ощутила на себе соседняя рота: у них пропал бачок для каши, а через день нашёлся — но уже с биркой и в описи третьей роты. Приходил их старшина, ругался. Пилипчук показал ему бумагу. Старшина ушёл: с бумагой спорить невозможно.

В середине октября по лагерю пошло слово «Вязьма» — его не объявляли, оно бродило само от эшелона к эшелону, и от него быстрее копали щели и тише пели по вечерам. Гармошка в четвёртой роте играла «Синий платочек» каждый вечер, а тут два вечера не играла, и на третий Гринюк сказал, не поднимая головы от лошадки:

— Пусть играет. Хуже, когда тихо.

На четвёртый вечер заиграла снова.

Приказ пришёл в конце октября: маршевой ротой, на запад, на Волоколамское. Уже подмораживало, и по утрам лужи в лагере хрустели.

Грузились ночью. Станок закатили по доскам, Баранчук подал тело одной рукой. Гринюк нёс ящик со своими деревянными патронами — «пригодятся кого-нибудь учить». Шилов пришёл с вещмешком, который стал заметно толще, чем был при прибытии, и я решил не заглядывать.

У вагона стоял Пилипчук. С мешком, с фанерным чемоданом и с бумагой, которую он показал часовому, а потом мне.

Предписание. Старшина Пилипчук направляется в маршевую роту для сопровождения имущества. Подпись — начальник склада Пилипчук.

— Это кто подписал?

— Я.

— А кто разрешил?

— Бумага разрешила. У бумаги и спрашивай.

Эшелон дёрнулся и пошёл. В открытую дверь тянуло холодом, и где-то над Москвой висели аэростаты, толстые, как Нюра, только серые.

Первый снег пошёл на рассвете. Он ложился на брезент, на станок, на кожух и не таял.

Зима принимала дела.

Выгружались на разъезде западнее Истры, ночью, в мороз, и мороз сразу показал, кто к нему готовился.

Наш кожух был на глицерине и булькал как летом. У соседей по эшелону — второй батальон, три «максима» — в кожухах была вода, и, пока разгружались, она сменила агрегатное состояние.

Я пошёл к ним сам.

— Сливайте. Сейчас, пока лёд не схватился. Замёрзнет насмерть — кожух порвёт, и будет у вас не пулемёт, а самовар с дыркой.

Сержант у их первого расчёта был из кадровых, сверхсрочник, и всё знал.

— У нас всегда так стояло.

— У вас всегда был октябрь. Сегодня минус пятнадцать.

— Разберёмся.

Два расчёта слили. Третий, сержантский, разбирался.

Я оставил им половину рецептов успеха даром: воду сливать на ночь, заливать утром тёплую с кухни, банку под пар держать обязательно — пар на морозе виден за километр, как самолёту, так и миномётчику. Слушали вполуха. Учить чужого ефрейтора никто не просил.

Свой ротный — старший лейтенант Ремез, из училища, с новыми петлицами — нашёл меня на обратном пути.

— Довнар. Вы почему на чужих позициях?

— Учу, товарищ старший лейтенант.

— Кого?

— Всех, кто слушает.

— А кто вам разрешил?

— Мороз.

Ремез посмотрел на меня так, как смотрят на пункт устава, которого нет, но который нарушен.

— Занимайтесь своим расчётом.

На третье утро немцы провели разведку боем, и на участке второго батальона их встретили две винтовки и тишина: сержантский «максим» в это время оттаивал у печки в избе, куда его унесли ночью, обнаружив лёд. Обошлось — отбились гранатами и соседями.

Днём сержант пришёл сам. Без предисловий, с пустой канистрой.

— Глицерину отлей.

Я отлил. Треть бидона, без разговоров. Он потоптался — ждал, что скажу.

— Банка под пар есть? — спросил я.

— Найду.

— Найди. И если еще че непонятно, спрашивай, пока я живой.

Он ушёл, а вечером от них принесли полмешка ржаных сухарей, и никто не сказал за что.

Кавалеристы стояли справа от нас — доваторские, из группы, о которой уже ходили рассказы. Ходили они по немецким тылам, как к себе в сени, и с ними стояла техника, которую я до этого видел один раз, в кино.

Тачанка. Настоящая, рессорная, с «максимом» хоботом назад.

— Это тачанка, — объяснил их сержант, по фамилии Гончар, с гордостью владельца.

— Вижу. «Чапаева» смотрел.

— Кино — это у Будённого. А это — средство передвижения огневой точки.

— А по снегу ваше средство как?

Гончар помолчал.

— Плохо, — честно признал он. — Вязнет. А по целине вообще хоть бросай.

Я посмотрел на тачанку. На снег, которого за неделю навалило по колено. На наши розвальни, на которых возили ленты.

— Гринюк.

— Ну.

— Станину на сани поставить можно? Хоботом назад, как у них. Чтоб с саней стрелять, не снимая.

Гринюк подошёл к розвальням. Померил ладонью. Посмотрел на станок, на полозья, опять на станок.

— Брус нужен. И скобы.

— Шилов.

— Понял, — Шилов уже уходил.

К утру у розвальней стоял брус, врезанный поперёк, с гнёздами под колёса станка и с упором под хобот. «Максим» встал, как влитой, колёса — в гнёзда, щит вперёд по ходу… назад по ходу, если по-тачаночному. Гринюк обошёл, покачал, подбил клин.

Испытали на поле за деревней. Машка — рыжая кобыла из обозных, спокойная, как печь, — прошла целину, где тачанка Гончара села бы по ступицу. Я дал с саней короткую по стогу. Сани не повело — упор держал.

Гончар смотрел на это дело долго. Потом снял папаху и почесал затылок.

— Это же сани.

— Это средство передвижения огневой точки. По снегу.

— Уступи.

— Не уступлю. Но чертёж… — я посмотрел на Гринюка, — чертежа нет. Гринюк, покажешь ихнему кузнецу?

— Покажу. Чего там показывать — брус да скобы.

Через два дня в эскадроне стояли трое таких же саней, и Гончар при встрече прикладывал руку к папахе первым.

Ремез сани заметил на второй день.

— Довнар. Это что?

— Огневая точка на полозьях, товарищ старший лейтенант.

— Такой нет в табеле.

— В табеле есть волокуша для пулемёта. Считайте, что волокуша выросла.

Он обошёл сани кругом, потрогал брус, посмотрел на гнёзда под колёса. Записал что-то в книжечку и ушёл, не запретив, — а это у него означало высшую степень одобрения.

Баранчук при Машке состоял молча. Кормил, чистил, поправлял сбрую — и три дня не называл её никак, только «но» и «стой». На четвёртый день я услышал из-за саней:

— Машка. Ногу дай.

И всё, дальше пошло.

В рейд нас взяли в середине ноября — кавалеристам на одну ночь понадобился пулемёт, который стреляет с саней.

Шли в темноте, по лесным дорогам, гуськом: эскадрон, наши сани, ещё сани с боеприпасом. Немецкий тыл оказался похож на наш — деревни, дороги, часовые, которые мёрзнут, — только указатели жёлтые и не туда.

Работа была на развилке: эскадрон брал деревню с гарнизоном, мы с санями стояли на дороге и не пускали помощь. Помощь пришла через полчаса — два грузовика с пехотой из соседнего гарнизона, с фарами, наглые, как дома.

Первый грузовик я остановил по радиатору, с двухсот метров. Второй стал разворачиваться, и по нему я работал вдоль борта, пока он не съехал в кювет. Кто выскочил — ушёл в лес, за ними не гонялись: не наша задача.

Машка при стрельбе стояла. Уши положила, но стояла — Баранчук держал её не за узду, а за шею, обняв, и что-то говорил в ухо всю очередь.

В деревне тем временем догорал гарнизон. Оттуда эскадрон вывел пленного связиста с катушкой и вынес штабной ящик, а из крайней избы вышла старуха и стала совать кавалеристам варёную картошку — горячую, в подоле. Кавалеристы брали по одной, как причастие.

Мальчишка лет десяти стоял у саней и смотрел на «максим».

— Наши пришли?

— Пришли и уйдём, — сказал я, потому что врать ему было нельзя. — Вернёмся.

— Когда?

— Когда — не скажу. А что вернёмся — это точно.

Он кивнул серьёзно, как расписался.

Обратно шли другой дорогой. На санях с боеприпасом что-то шевелилось в мешке, и я показал на мешок глазами.

— Гусь, — сказал Шилов.

— Чей?

— Был ихний. Обозный.

Гусь молчал всю дорогу — три часа, мимо двух постов.

— Почему он молчит?

— Мы договорились.

Суп из него вышел на весь расчёт и на Гончара с двумя ездовыми. Гончар ел и качал головой — не то про суп, не то про всё сразу.

За супом Баранчук вдруг заговорил. Сам, без вопроса — первый раз за всё время.

— У меня дома тоже гуси. Одиннадцать штук. Злые.

Все перестали есть.

— А Нюра? — осторожно спросил Шилов.

— Нюра колхозная была. А гуси — мои. — Он подумал и добавил главное: — Вожака Гитлером звать. Ещё с финской.

Гринюк поперхнулся. Гончар отставил котелок, чтобы не расплескать.

— И как он?

— Кусается, — вздохнул Баранчук. — Порода такая.

Больше он в тот вечер ничего не сказал, но и этого хватило до самого сна.

Шестнадцатого немцы пошли по-настоящему.

Это было слышно с утра и слева, с шоссе, — гул, который не кончался, — а до нас докатилось на третий день. Наш опорный пункт располагался в деревне на просёлке: двенадцать дворов, церковь без службы, окопы, выдолбленные в мёрзлой земле на штык, потому что глубже земля не пускала.

«Максим» стоял в снежном дзоте на фланге — снег, политый водой, держит осколок не хуже брёвен. Запасная позиция была у риги, и сани с Машкой стояли за ней, в мёртвой зоне. Сосед — тот самый сержант-сверхсрочник со своим отогретым «максимом» — сидел на бугре справа.

Атака пошла в десять: рота по полю, за ней вторая, миномёты по деревне. Работали по очереди — я вдоль их цепи справа налево, сержант слева направо, и на перекрестье цепь легла и осталась лежать. Танков не было — танки были на шоссе, у соседей, и оттуда шёл тот самый гул.

К полудню пришёл приказ: отходить на вторую линию, за овраг. Деревню оставляли.

Отходили перекатами. Первым ушёл сержант с бугра — и встал на той стороне оврага, прикрывать. Потом пехота. Мы — последними, как положено пулемёту.

Баранчук подогнал сани к дзоту под миномётным — Машка шла на голос, приседая при разрывах, но шла. Погрузили тело, коробки, щит. Пошли через поле к оврагу — двести метров целины, и мины ложились по этой целине без системы, по площади.

Калужский бежал за санями с двумя коробками. Мина легла слева, и он сел в снег — сразу, как будто его выключили, — и коробки поставил рядом, аккуратно.

— Баранчук!

Он уже бежал обратно — огромный, по колено в снегу, как по воде.

Поднял Калужского вместе с коробками — одного на плечо, вторые в руку. Понёс. Мины ложились сзади, спереди, я вёл сани и смотрел на него через плечо, и он шёл сквозь это, как ходил всегда, — наклонившись, как под мешком.

Дошёл. Положил Калужского в сани, к станку, поставил коробки в ноги, выпрямился.

Разрыв встал рядом — ближе, чем все.

Меня толкнуло в спину. Машка рванула, я повис на вожжах. Когда развернулся — Баранчук лежал у полозьев, лицом вверх, и снег вокруг был уже не белый.

Мгновенно. Я это понял раньше, чем подошёл.

Сосед с той стороны оврага бил длинными — прикрывал так, что немецкие миномёты перенесли огонь на него, и последние сто метров мы прошли в тишине.

За оврагом санитары взялись за Калужского. Он был в сознании, держался за санитарскую шинель и повторял «я сам, я сам», и осколки у него были в ногах, в мякоти.

— Этот — живой, — санитар затянул жгут. — Донёс.

Донёс.

Баранчука мы похоронили на второй линии, у оврага, в мёрзлой земле, которую долбил Гринюк, и долбил один, никому не отдав лом. Ремез пришёл, снял шапку, постоял. Уходя, задержался около меня.

— Продолжайте, Довнар.

— Что?

— Учить. Всех, кто слушает.

Вечером я разбирал баранчуковское. Разбирать было нечего: котелок, ложка, письмо из дома от матери — одно, июльское, стёртое на сгибах. И за пазухой шинели — сухарь. Отдельный, в тряпочке, не из пайка.

Я знал, чей это сухарь. Вышел к саням и отдал по назначению.

Машка взяла с ладони, мягко, как она умела. Съела. Потом повернула голову и посмотрела за ригу, на дорогу — туда, откуда его не принесли.

Место у оглобли осталось пустым. Она оглядывалась на него всю дорогу до второй линии, и ещё назавтра, и ещё.

Пополнение пришло в начале декабря — двенадцать человек на батальон, и среди них я увидел знакомую щуплую фигуру.

— Клюев, ты же при учебке?

— Учебку расформировали, товарищ ефрейтор. Всех сюда. Я попросился к пулемётчикам.

— И пустили?

— По списку. Я в списке первый по снаряжанию.

Про Баранчука он не спросил, а я не сказал. Место в расчёте было, и это было плохое место.

В тот же день Пилипчук привёз зимнее — телогрейки, ватные шаровары, валенки, шапки. Привёз на роту, россыпью, и размеры в этой россыпи жили своей жизнью. Мне досталась телогрейка, в которую влезло бы двое меня: такие шили на людей, каких в расчёте больше не было. Клюеву — валенки, в которых он стоял, как в окопах. Гринюку — шапка на Гринюка и телогрейка на Клюева.

— Других нет, — развёл руками Пилипчук, и по лицу было видно: правда нет.

— Других и не надо. — Я снял телогрейку. — Надо этих же, но по-другому. Шилов!

У соседей-связистов нашёлся высокий, которому была впору моя. У миномётчиков — коротышка в телогрейке на высокого. Шилов бегал между землянками с вещами в охапке, я запускал обмены с концов, чтобы цепочки сходились, Пилипчук стоял посреди и следил, чтобы количество вещей совпадало с количеством людей.

Через двадцать минут переодевались уже две роты. Азарт пошёл дальше замысла: кто-то менял заодно сапоги, кто-то пробовал обменять спящего соседа по нарам, и его вернули только потому, что не сошлись в размере.

К вечеру всё улеглось по фигурам. Клюев стоял в валенках по ноге и смотрел на них сверху.

— Первый раз с призыва, — доложил он.

Пилипчук оглядел обе роты.

— Столько народу одел, а я со склада ничего и не выдал.

— Можешь ещё раз отказать, — разрешил я. — Нам уже тепло.

Наряд по кухне нам выпал через день. Повар — батальонный, хмурый, с черпаком, как с личным оружием, — показал на мешки:

— Картошка. До вечера.

— До трёх вёдер, товарищ повар. Три полных — и мы свободны, остальное ваше. По рукам?

Повар посмотрел на мешки, на мелкую мёрзлую картошку, прикинул возню и охотно согласился.

Про клюевские руки я спрашивать не стал — я их помнил по дискам. Просто перестроил работу: Вятка моет, Шилов подбирает Клюеву клубни покрупнее, Гринюк и я дочищаем мелочь, а полные вёдра уносятся сразу и в сторону — очень уж деятельно повар переставлял посуду.

Клюев чистил так, что кожура шла лентой, не рвясь, и старался делать это незаметно.

Три ведра встали раньше, чем повар допил свой чай. Он заглянул в отходы — кожуры мало, придраться не к чему. Потом посмотрел на Клюева долгим хозяйственным взглядом.

— Где ж ты раньше был, с такими руками?

— Дома. Картошку чистил.

— Так тебе в повара надо!

— Я в армию пришёл — думал, хоть здесь перестану.

Повар начал было про то, что вопрос можно решить через старшину, но я уже взял Клюева за локоть.

— Человек фронта просит. Не задерживайте.

Слава у пулемёта была своя, у меня своя, и вместе они собирали публику: то командир из соседнего батальона, то политрук, то просто любопытный сержант — покажи, расскажи, дай подержать. Занятия с расчётом приходилось прерывать по три раза на дню.

Мы с Вяткой договорились. Следующих посетителей встретили с исключительным радушием.

— Вовремя, товарищи командиры. Как раз рук не хватает.

Вятка разобрал MG и раздал гостям детали — кому затвор, кому короб, кому возвратную пружину. Расставил всех перед строем. Я продолжил занятие: каждый новобранец подходил, брал у гостя деталь, называл её, объяснял назначение и возвращал. Вятка поправлял. Гости стояли смирно — с железом в руках не уйдёшь.

Один попробовал положить свою на снег.

— Неудобно держать? — заботливо спросил Вятка и вручил ему ствол в кожухе. — Эту двумя руками можно.

Занятие прошло от начала до конца, без перерывов, первый раз за неделю. Гостей отпустили с благодарностью за помощь учебному процессу.

Самый первый, отдавая затвор, пожаловался Вятке:

— Я ведь на пять минут зашёл.

— Я тоже, — посочувствовал Вятка. — Ещё у Немана.

Назавтра любопытные спрашивали издали, надолго ли показ.

Пятого нас подняли до света, и по тому, как густо шла на запад артиллерия — наша, много, впервые столько нашей, — всё стало понятно без политрука.

Пошли и мы. «Максим» на санях, Машка в оглоблях, MG у меня за плечом, Клюев рядом с коробками — вторым номером при трофейном, пока Вятка при «максиме».

Мороз стоял за тридцать. Немцам он был не по уставу: первые пленные, которых вели навстречу, шли в шинелях на рыбьем меху, с полотенцами поверх пилоток, и на них не хотелось смотреть, а приходилось.

Деревни, которые мы проходили, стояли через одну. Одна — целая, только пустая. Следующая с торчащими из руин трубами.

В той, что с трубами, из погреба вылезли четверо: баба, старик и двое детей, замотанных до глаз. Стояли у своей печи — печь была ещё тёплая, на ней сидела кошка, единственная целая вещь на всё пепелище, — и молчали. Не жаловались, не просили. Смотрели, как мы идём.

Гринюк вышел из колонны, обошёл три ближних печных остова, потрогал нижние венцы.

— У этой целы. — Он снял с саней топор. — Жерди есть в овраге, я видел.

Ремез подошёл разбираться, почему пулемётный расчёт стоит. Посмотрел на бабу, на детей, на Гринюка с топором. Снял рукавицы и взялся за жердь.

За полчаса над погребом встал накат в один слой и завалинка из снега. Старик всё это время держал Машку под уздцы, и это было нужно не Машке, а ему.

Пошли дальше. Кошка смотрела нам вслед с печи.

Арьергард встретил нас перед третьей деревней.

Я его услышал раньше, чем увидел: пулемёт с околицы, из-за риги. Короткими, по двое, ровно, как отбивают такт.

Такт я знал. Под Ушаково он бил так же — и ушёл раньше, чем я его нащупал.

— Расчёт — к бою. Клюев, со мной. Вятка — «максим» на прямую, работай по риге, дави. Не попадёшь — и не надо. Пусть смотрит на тебя.

Вятка развернул сани, дал длинную по риге. Оттуда ответили — по двое, по двое, аккуратно. Мы с Клюевым пошли оврагом, вправо, в обход.

Пехота поднялась раньше, чем мы вышли на рубеж. Ей было холодно лежать, и она пошла, и пулемёт с околицы перенёс огонь на неё. Вятка привстал у саней перекинуть прицел.

Пара пуль пришла в него.

Я это увидел из оврага — как он сел за щит, удивлённо, держась за бедро, и как Шилов уже полз к нему с сумкой, потому что Шилов всегда оказывался там раньше всех.

Работать надо было дальше. Мы вышли из оврага во фланг, и я дал по риге три очереди из MG — его калибром, его темпом. После третьей оттуда не ответили.

На позиции за ригой было пусто. Вытоптанный снег, стреляные гильзы, и от лёжки уходила тропка — ко второй лёжке, а от той к третьей, и все три были отрыты заранее, с брустверами из снега, политого водой.

Он готовил три. Я бы тоже готовил три.

Деревню взяли к полудню. Я вернулся к саням.

Вятка лежал на лентах, перетянутый, серый, и злился на собственную ногу.

— Кость. — Санитар затянул узел. — Отвоевался. Надолго.

Его перекладывали на волокушу, и он держал меня за рукав, пока перекладывали.

— Диски забери. В санях, под соломой. Три, снаряжённые.

— Заберу.

— И глицерин на весну слей, летом на нём нельзя, вода нужна…

— Солью.

— И это… — Он посмотрел на «максим», на кожух, к которому полтора года прикладывал ладонь.

Больше ничего не сказал.

— Возвращайся, Вятка, — пожелал ему я.

Волокуша пошла в тыл. Я ждал вопроса, с которым он выходил из каждого боя, — и не дождался.

Он не спросил про «живём». Первый раз.

Дальше был декабрь, и он весь был такой: на запад, деревня, ночёвка, на запад. Клюев встал к «максиму» вторым номером — руки у него были быстрее вяткиных, а вот шланг он держал не так. Никто сразу не держит так.

На ночёвке я передал ему главное.

— Ладонь на кожух. Каждый час. Тёплый — живой, холодный — буди меня.

Клюев положил ладонь. Подержал. Прислушался.

— Булькает.

— Это вяткино слово. Пользуйся аккуратно.

Под Новый год, на днёвке, к огню вышел человек с палочкой, прихрамывающий, в новой телогрейке.

— Калужский⁈

— Я, товарищ ефрейтор. Выписан в часть.

— Ноги?

— Ходят. Танцевать не буду.

— Ты и раньше не танцевал.

— Теперь есть уважительная причина.

Он сел к огню, между Гринюком и Клюевым, огляделся — на «максим» со щитом, на сани, на Машку, на MG у станка — и не спросил ни про кого, потому что в санбат такие новости доходят раньше писем.

Шилов молча налил ему из котелка. Гринюк подвинулся. Машка у саней переступила и вздохнула по-человечески.

Я достал компас. Латунный корпус, стрелка. Стрелка показывала на север.

Мы шли на запад. Первый раз с июня.

Новый год встречали в землянке, и ёлка у нас была лучшая в батальоне — потому что единственная.

Гринюк принёс её из лесу вместе с дровами — маленькую, с локоть, — и поставил в снарядную гильзу, как в вазу. Наряжали всем расчётом. Калужский повесил трофейную ложку. Шилов — звёздочку с пилотки, не сказав, с чьей. Клюев долго ходил вокруг, потом снял с шеи мешочек с семечками и повесил на нижнюю ветку.

— Это чтоб чего было? — спросил Шилов.

— Чтоб было, — сказал Клюев, и крыть было нечем.

К вечеру пришёл посыльный от кухни и принёс котелок с добавкой — отдельной, именной, «пулемётчикам от Степаныча». В котелке была каша с мясом, и мяса в ней было больше, чем каши.

— Переманивает, — определил я. — Клюев, держись. Это он не нас кормит, это он тебя сватает.

— Я обратно не пойду, — сказал Клюев с набитым ртом, но котелок отодвигать не стал.

Наркомовские к празднику выдали, и Пилипчук — со своей стороны, по ведомости, которую никто никогда не увидит, — добавил. Сели в одиннадцать, по времени комбата, потому что часы на весь батальон тоже были лучшие, комбатовские, и полночь в этом секторе фронта наступала тогда, когда он скажет.

Полночь комбат назначить не успел. Без чего-то двенадцать за спиной, у артиллеристов, ударило — раз, другой, потом весь дивизион, слитно, как салют, и по немецкой стороне пошло греметь.

— Вот теперь точно, — сказал Гринюк.

Выпили стоя. Тост говорил я и сказал плохо, два слова, чему уживился больше остальных. Одну кружку налили лишнюю и поставили на подоконник, к затянутому льдом стеклышку, и кто в ней — Коробов, лейтенант, Зыков, Баранчук — не уточняли. Места хватало всем.

Машке вынесли сухарь. Она взяла его с ладони аккуратно, губами, и вздохнула так, что с крыши хлева поехал снег.

А в первом часу, когда уже укладывались, пришёл почтальон — настоящий, с сумкой, по случаю праздника добравшийся до передовой, — и среди прочего выложил на стол треугольник, надписанный крупно, старательно, с нажимом, почерком Вятки:

«Пулемётчику Феде».

Ниже был номер полевой почты, но он был уже не нужен.

Я читал вслух, а расчёт сидел вокруг стола, как у приёмника.

'Здравствуй, Федя, и все, кто там при кожухе. Довезли меня хорошо, только долго. Кость собрали, доктор говорит — срослась бы, я говорю — сроки какие, он говорит — не булькай. Образованный. Лежу в гипсе по самое некуда, гипс как кожух, только не булькает, я проверял. Кормят кашей, каша жидкая, я бы в такой воде патроны мыл, а они её едят. Народ в палате разный, скучный. Я тут одному ходячему объясняю устройство на табуретке, табуретка вместо тела, ножка за ствол. Сестра Тоня говорит — вы бы, больной, лучше спали. А я говорю — я лучше объясню, спать после войны будем. Федя, Клюеву скажи, чтоб ладонь на кожух каждый час, он парень ничего, только пусть не торопится, вода торопливых не любит. Гринюку поклон, Шилову скажи, что должно быть, он поймёт. Про ногу не пишу, чего про неё писать, она теперь казённая. Живём.

Прокудин'.

Дочитал — тихо было. Потом Шилов сказал:

— Должно быть.

И все почему-то выдохнули.

Письмо я убрал в планшет, к чертежу и компасу. Клюев в ту ночь вставал к пулемёту дважды — ладонь на кожух, — хотя по такому морозу хватило бы и раза.

Сорок второй год начался с деревни Гвоздёво, и в Гвоздёве было всё.

Немцы уходили из неё быстро. Это было видно по следам: по дороге на запад валялось то, что бросают на бегу, — каска, пустой ящик, мотоцикл с задранным колесом, — а в самой деревне стояло то, что бросают, когда бежать уже некогда. У церкви без креста — три грузовика с брезентом. В риге — штабеля. В крайней избе — склад помельче, аккуратный, с полками, которые кто-то успел сколотить, а вывезти не успел.

Пехота вошла первой и к нашему приходу уже осваивала трофейный фонд. Из риги выходили люди с одеялами, с коробками, с чем-то блестящим, и у каждого было лицо человека, который нашёл что-то своё.

Я поставил сани у церкви.

— Не трогать. Сначала смотрим, потом трогаем.

— Мы уже, — сказал Шилов.

— Что — уже?

— Посмотрели. — Он показал руки.

Руки были пустые, и это настораживало сильнее, чем если бы в них что-то было.

Гринюк пошёл по риге первым — медленно, вдоль штабелей, глядя не на добро, а под добро: на проволоку, на верёвочки, на всё, что тянется от вещи куда-то. У двери он присел, посмотрел на ящик, стоявший отдельно и слишком ровно, и обошёл его стороной.

— Этот не брать.

— Почему?

— Потому что его поставили. Остальное — бросили.

Ящик потом забрали сапёры, и в нём действительно было не мыло.

Пилипчук появился через час. Я не знаю, как он узнал, — рота шла в трёх километрах сзади, — но он пришёл пешком, с планшетом, с карандашом за ухом, и встал на пороге риги, как хозяин, вернувшийся с ярмарки.

— Это что делается? — тихо спросил он.

— Имущество, товарищ старшина.

— Это не имущество. — Он смотрел, как мимо него боец в третий раз несёт одеяла. — Это разбазаривание. Имущество — это когда записано.

Мы переглянулись, и через полчаса на входе в ригу стоял стол из двери, за столом сидел Калужский с палочкой у колена и с ведомостью, а над Калужским висел лист, на котором моей рукой было написано: «Приёмный пункт трофейного имущества. Сдача — свободно. Выдача — по акту».

Работало это так. Кто нёс из риги — того заворачивали к столу: сдай, запишись, получи обратно то же самое, но уже законное. Сначала не шли. Потом прошёл один, получил своё одеяло назад с записью «выдано во временное пользование» и понёс его по деревне уже не как вор, а как ответственное лицо. К обеду очередь стояла в обе стороны.

— Зачем им это? — Клюев смотрел на очередь с уважением и непониманием.

— Затем, что взятое могут отнять. А выданное — уже нет. За выданное ты сам с кого хочешь спросишь.

Чужой старшина из первого батальона пришёл ругаться — склад-де на его участке, его добро. Пилипчук молча показал ему бумагу. В бумаге было написано, что приёмный пункт развёрнут распоряжением старшины Пилипчука, и подпись стояла — старшина Пилипчук. Чужой старшина прочитал дважды, не нашёл чем крыть и записался в очередь.

Добро в риге было разное, и половину его надо было не делить, а обезвреживать.

Консервы лежали горой, и треть банок была вздутая — мороз, оттепель у печки, опять мороз. Народ на вздутые смотрел с пониманием: помятая, ну и что, не стекло.

Я взял одну, поставил на стол отдельно.

— Вот эту видите? Круглая стала. В круглой — смерть. Тихая, без запаха. Съешь — день здоровый ходишь, на второй ослепнешь, на третий ляжешь. Вздутое — в яму. Все банки — только через Калужского, он глазастый.

— А чего она вздувается? — спросили из очереди.

— Живёт там кто-то, — сказал Шилов со знанием.

— Вот. Лучше не скажешь. Живёт — и пусть живёт один.

Хуже консервов были канистры. Их стояло шесть, ровных, с надписью, которую никто прочитать не мог, и пахло из них спиртом — настоящим, праздничным, новогодним. Возле канистр уже образовался кружок ценителей с кружками.

— Отставить.

— Товарищ ефрейтор, так спирт же.

— Спирт. Только не для людей — для машин. Немец им радиаторы заправляет. Пахнет так же, горит так же, а слепнут и умирают от него так же, как от той банки, только быстрее. — Я постучал по канистре. — Кто выпьет — до трибунала не доживёт, я даже акт составить не успею.

Ценители посмотрели на канистры с обидой, как на предательство.

— А проверить как? — не сдавался один. — Вдруг питьевой?

— Проверить можно. На добровольце. Запишу в ведомость: «выдан для испытания, обратно не ожидается». Есть добровольцы?

Добровольцев не было. Канистры Пилипчук запер в избе и опечатал.

Валенок на складе не оказалось — немцы их сами искали по всей округе. Зато были одеяла, свечи ящиками, топоры, гвозди — Гринюк над гвоздями постоял, как над братской могилой, и набил два кармана, — и шинели. Много шинелей, серых, тонких, на рыбьем меху.

— Это куда? — Пилипчук брезгливо поднял одну.

— Это, товарищ старшина, стратегический запас. Не выбрасывать. Пригодятся.

— Кому? В ней же холодно.

— Вот именно.

Пригодились на третий день.

Немцы встали за лесом, километрах в четырёх, и с утра начали класть по деревне мины. Не густо — батарея у них была одна и берегла боезапас, — но толково: по дымам. Утром деревня топила печи, над крышами вставали столбы, ровные, как по линейке, и по этой линейке из-за леса прилетало.

Первую мину положили в огород, вторую — в избу связистов. Связисты выскочили, изба занялась, и все, кто был на улице, посмотрели на свои трубы так, как будто увидели их впервые.

Ремез собрал командиров в подвале.

— Предложения?

— Не топить, — сказал кто-то.

— Мороз тридцать. Обморожения начнутся раньше, чем у немца мины кончатся.

— Топить ночью, — сказал я.

— А днём?

— А днём топить будет другая деревня. Вот эта же, только с другого конца.

Ремез посмотрел на меня и достал книжечку.

План был простой. Наш край деревни — восемь дворов у оврага — переходил на ночной образ жизни: печи топим в темноте, сухим деревом, чтоб дым жидкий, днём — не куримся вообще, ходим по протоптанному, снег у дворов не топчем. А дальний край, разбитый, нежилой, — четыре печных остова и две целых избы — начинал жить напоказ.

Туда мы и пошли с шинелями.

Гринюк с Клюевым набили шесть штук соломой, и получились люди — если смотреть издали и хотеть увидеть людей. Двоих посадили у плетня, как курящих. Одного поставили в рост у колодца, прикрутив к журавлю. Тропинки натоптали от избы к избе, честно, всем расчётом, час ходили туда-сюда, как на прогулке. В обеих целых избах затопили с рассветом — сырыми дровами, чтобы дым стоял белый, жирный, довоенный. А у крайнего остова Гринюк соорудил главное: жердь на рогульках, поверх — кусок жести, сбоку — старое тележное колесо. Издали, в оптику, на фоне снега это было то, что надо: пулемётная точка, плохо замаскированная, то есть самая правдоподобная.

— Красиво, — оценил Шилов.

— Это не красиво, — поправил Гринюк. — Это похоже. Красиво нам не нужно.

Немец думал до десяти утра. В десять за лесом хлопнуло, и первая мина легла у колодца, в тридцати метрах от прикрученного к журавлю. Потом вторая. Потом они пристрелялись и минут сорок разбирали дальний край по брёвнышку: по дымам, по тропинкам, по жестяному пулемёту. Одна из целых изб загорелась и давала дым уже сама, бесплатно, до самого вечера.

Мы сидели на своём краю, в подвалах, и слушали.

— Работают, — сказал Клюев с уважением.

— Работают. Боезапас у них не наш, привозной, через снег. Каждая мина сюда — это мина не туда.

После обеда Шилов сходил на дальний край по оврагу и вернулся довольный.

— Который у плетня — всё. Осколком. Который у колодца — стоит.

— Заменить.

— Кого?

— Который у плетня. Немец в оптику смотрит. У него убитый должен лежать, а назавтра — новый стоять. Иначе не поверит.

Шилов посмотрел на меня долгим взглядом человека, которому открылась бездна.

— Это что же, я теперь при них… это…

— Похоронная команда, — подтвердил я. — И военкомат. В одном лице. Шинели в риге, солома в сарае. Служи.

Три дня немец добросовестно воевал с восемью шинелями. На четвёртый ему, видимо, доложили расход, и мины по деревне класть перестали — совсем, по обоим краям. Ремез пришёл смотреть на жестяной пулемёт лично, обошёл, потрогал колесо, записал в книжечку и ушёл, не запретив.

— Это у него высшая степень, — объяснил я Клюеву.

— Чего?

— Одобрения.

Вечером к нам пришли соседи — расчёт из первого батальона, с тем самым сержантом-сверхсрочником, который в декабре разбирался, а потом приходил с канистрой. Теперь он пришёл с вопросом: у них при смене позиции прихватило кожух, вода загустела, и стрелять «максим» стал так, как будто думает над каждым патроном.

— Глицерина много не дам, — сказал я сразу. — Треть бидона ушла вам же, остальное — до весны, и весной его ещё сливать.

— Да я не за глицерином. Посмотри просто. Может, замок.

Пошли смотреть. «Максим» у них стоял в сенях, у самой двери, — с мороза в тепло, из тепла на мороз, и по кожуху уже шла испарина.

Клюев вошёл за мной, стянул рукавицу, положил ладонь на кожух и подержал. Потом наклонился ухом, качнул тело за ручки — легонько, как люльку.

— Булькает, — сказал он. — Но лениво. Воды долили холодной поверх глицерина, она снизу комом стоит. Погонять надо вхолостую, перемешается.

Сержант посмотрел на него. На меня. Опять на него. Клюеву было девятнадцать лет, и валенки у него были по ноге первый раз с призыва.

— Он у тебя откуда такой?

— Из Тамбова, — сказал я. — Семечки лущил.

Слово было вяткино, до самой интонации, и сказано было так, как Вятка говорил, — не докладом, а диагнозом. Клюев этого не заметил. Он держал ладонь на чужом кожухе и слушал.

В госпитале, за триста километров, Вятка сейчас, поди, объяснял табуретке, что она — тело пулемёта.

Замок мы всё-таки перебрали — для порядка и чтобы сержант не зря ходил. Уходя, он оставил на лавке свёрток, в котором оказалось сало, и никто не сказал, за что.

Ночь была тихая. Наш край деревни не курился, дальний — догорал угольками. Машка стояла в хлеву, натопленном по всем правилам ночной жизни, и хрустела трофейным — овёс на складе тоже был, и Пилипчук выдал его по акту: «фураж, довольствие тягловой единицы огневой точки».

Я сидел у печки и считал.

Лент — двадцать две, из них восемь набиты из трофейной россыпи. Свечей — ящик. Одеял — по два на брата. Глицерина — полбидона. Шинелей немецких — четыре, живых, то есть годных к дальнейшему прохождению службы у плетня. Канистр — шесть, опечатанных, и пусть стоят.

Калужский дописывал ведомость, пристроив палочку у колена. Гринюк у огня выводил на новой лошадке гриву. Шилов спал сидя, и даже во сне у него было лицо человека, который знает, где что лежит.

Клюев подложил дров — сухих, ночных, правильных.

— Товарищ ефрейтор. А немец утром по кому стрелять будет?

— Ни по кому. Он теперь неделю думать будет, где мы живём.

— А мы где живём?

Я посмотрел на печку. На ведомость. На лошадку.

— Мы, Клюев, живём не «где», а «как». Хорошо живем.

Разведку у нас выбило ещё под Рождество, только тогда никто не знал, что это надолго.

Взвод пошёл за языком, напоролся на секрет, и обратно через проволоку вышли трое, из них ходячим — один. Остальные остались там или уехали в санбат, и разведка в батальоне кончилась как род войск. Остался ефрейтор Серга — жилистый, чёрный от бессонницы, с лицом человека, которому должны все, а он ещё не решил, с кого начать.

А язык был нужен. Про это знал весь батальон, потому что комбат про это говорил громко и по нескольку раз в день. Впереди, за полем и лощиной, немец сидел вторую неделю тихо, а тихий немец — это хуже стреляющего: стреляющий понятен, а тихий что-то копает.

Ко мне пришли на третий день тишины. Пришёл сам начальник штаба, капитан Зубец, а с ним Серга, и по тому, что Серга молчал ещё сильнее обычного, было ясно, что идея не его.

— Довнар. — Капитан сел на ящик, снял шапку, вытер лоб, хотя в землянке было не жарко. — Разговор неофициальный.

— Такие у меня лучше всего получаются, товарищ капитан.

— Мне доложили. — Он покосился на Ремеза, который стоял у входа с лицом человека, который никому ничего не докладывал. — Слушай. Разведки у меня нет. Пополнение обещают к весне. Язык нужен к пятнице. Твой Шилов по немецким тылам ходит, как по своей деревне, — это весь полк знает. Гуся вон принёс.

— Гусь был бесхозный, товарищ капитан. Он сам к нам шел.

— Вот пусть теперь немец сам придет. — Капитан наклонился вперёд. — Возьмёшься?

Я посмотрел на Сергу. Серга смотрел в стену. По уставу пулемётному расчёту за языком ходить не положено, и мы оба это знали, и оба знали, что устав кончился под Рождество вместе с разведвзводом.

— Взяться можно, — решил я. — Только я сначала скажу, как я это вижу, а потом — что мне для этого надо. Чтоб потом не говорили, что я торговался. Я не торгуюсь. Я составляю ведомость.

Ремез у входа издал звук, который при желании можно было считать кашлем.

Видел я это так. В траншею к немцам не лезть — мы не разведчики, в траншее нас и положат. Часового не брать — часовой стоит там, где его охраняют. Брать надо того, кто сам выходит из траншеи в поле, ночью, один или почти один, и притом такого, чтоб знал побольше рядового с винтовкой.

— Это кого же?

— Связиста, товарищ капитан. У них от лощины к батальонному тылу нитка идёт, мы её с наблюдателя видим — столбики приметные. Ночью линию рвёт — осколком, морозом, зайцем, неважно. А ремонтирует её кто? Связист. Идёт вдоль провода, один, с фонариком, смотрит под ноги. Вот его и возьмём. А если линию порвать самим, в удобном для нас месте, то он ещё и придёт туда, куда нам надо, и тогда, когда нам надо. Не мы за языком — язык за проводом.

Капитан помолчал.

— А знает он что? Он же провод чинит.

— Провод, товарищ капитан, всех слушает. Через связиста весь батальон разговаривает. Он позывные знает, расположение штаба знает, когда смена, когда подвоз — всё через его ухо идёт. Рядовой в траншее знает свою ячейку. Связист знает схему.

Серга впервые оторвался от стены и посмотрел на меня. Ничего не сказал, но смотрел уже не в никуда.

— Теперь ведомость, — сказал я. — Первое: Серга ведёт нас через свой проход и обратно. Проволоку и мины я на ощупь не читаю. Второе: с вашего склада — два маскхалата, белых, целых. Третье: ракетница и к ней десяток ракет, две зелёных. Четвёртое: глицерину бидон — знаю, что у связистов дивизиона есть, для приборов, а у меня кожух, и он тоже прибор. И пятое, товарищ капитан: что мы с этого дела принесём сверх немца — то наше. По акту.

— Это что ж вы там принести собрались?

— А вот чего немец не удержит, то и принесём.

Капитан посмотрел на Ремеза. Ремез пожал плечами: мол, я предупреждал, что так будет.

— Маскхалаты сегодня. Ракетница сегодня. Глицерин — после немца, — сказал Зубец и встал. — И, Довнар. Если вместо немца принесёте гуся…

— Гусей там нет, товарищ капитан. Мы проверяли.

Готовились сутки.

Днём я отлежал час на наблюдательном пункте с трубой. Нитка была видна хорошо: столбики шли от лощины наискось к рощице, где по всем приметам сидел немецкий батальонный тыл. В одном месте, метров за триста от их переднего края, провод нырял в ложок — мелкий, заросший по краям бурьяном, из которого зимой торчали чёрные метёлки. Ложок был хорош всем: в него не смотрел ни один их пулемёт, к нему через поле шла промоина, по которой можно подползти, и в нём было где лежать.

— Тут и порвём, — сказал я Серге. — Дойдёт до ложка, спустится — и наш.

— А если их двое пойдёт?

— Двое так двое. Ты ж тоже не один пойдешь.

Серга посмотрел на меня, на Шилова, который в этот момент выменивал у наблюдателей окурок на историю про гуся, и промолчал. Но промолчал уже по-другому.

Гринюк тем временем делал нарты. Я сказал ему одно слово — «волокуша», — и к вечеру у сарая стояло изделие, на которое приходили смотреть из соседней роты: низкие, широкие, на копыльях, с бортиком, чтобы груз не скатывался, и с двумя верёвочными петлями — тянуть хоть одному, хоть вдвоём. Полозья Гринюк прошёл рубанком и натёр стеарином от трофейных свечей.

— Чтоб не пели, — объяснил он. — Сухой полоз на морозе поёт. А этот пойдёт молча.

— А бортик зачем? — спросил Клюев.

— Затем, что груз будет живой. Живой груз ёрзает.

Клюев посмотрел на нарты с новым чувством.

Клюева я, кстати, не брал, и он ходил за мной полдня, как оторванный. Не брал я и «максим» — пулемёту в таком деле работы нет, а есть работа его репутации: с вечера мы с Клюевым и Калужским отстреляли с основной позиции по дальним ориентирам, лениво, по десять патронов, как каждый вечер. Пусть немец слышит: пулемётчик Федя дома, пулемётчик Федя командует отбой.

Автомат Шилов мне нашёл за час. Немецкий, с двумя магазинами, и я не стал спрашивать, где в батальоне, в котором автоматов нет, находился немецкий автомат с двумя магазинами. Лежал где-то.

Вышли в третьем часу, в самую глухую пору, когда и война спит.

Ночь была правильная: без луны, с низким небом, с ветерком, который шевелил бурьян и этим прикрывал всякое другое шевеление. Мороз стоял градусов двадцать — терпимо, если двигаться, и смертельно, если лежать долго. Долго лежать я и не собирался.

Серга вёл через проход уверенно, как по своему огороду, только огород у него был из кольев и колючки, и в двух местах он молча показывал рукавицей вниз: тут. Мы переступали. Нарты Шилов нёс на горбу — по проходу их было не протащить, — и нёс молча, только раз выдохнул что-то насчёт того, что гусь был легче.

За проволокой пошло поле. Ползли промоиной, по одному, с интервалом; снег в промоине был надут плотно, держал. На половине пути справа взлетела ракета — не по нам, дежурная, — и мы вмёрзли в снег на всё время её жизни. Ракета висела, шипела, красила поле в мертвый цвет и погасла. Никто не стрельнул. Поползли дальше.

В ложке было тихо и почти уютно, если бы не мороз. Провод мы нашли сразу — он висел на кольях в полуметре от земли, чёрный, аккуратный, немецкий. Я показал Шилову место — за кустом, где чинить будет удобно, а смотреть по сторонам неудобно, — и Шилов сделал главное дело ночи: не перерезал провод, а перегнул его с потягом, покрутил и разлохматил концы. Порез связист видит и понимает. Обрыв на морозе — дело житейское, провод сам лопнул, бывает.

Потом мы легли — Шилов выше по склону, Серга на выходе из ложка, я у самого куста — и стали ждать, когда у немецкого батальона испортится настроение.

Настроение у него испортилось через час с четвертью. Сначала где-то в роще заворчал движок и стих. Потом по нитке, со стороны тыла, поплыл огонёк — слабый, синий, прикрытый ладонью. Огонёк шёл не спеша, останавливался, поднимался к проводу, опускался. Работал человек добросовестно: шёл и проверял линию рукой, перехватом, как ведут коня в темноте.

Один. Я досчитал до ста, чтобы убедиться, что за ним не идёт второй. Не шёл.

Связист спустился в ложок, нашёл обрыв, сказал проводу что-то короткое, немецкое, усталое — в любой армии мира линейщик говорит порванному проводу одно и то же, — снял с плеча катушку, поставил у ног сумку, стянул зубами рукавицу.

Шилов упал на него сверху вместе с плащ-палаткой, я забрал руки и рот, Серга — ноги. Немец был не хилый и секунды три воевал всерьёз, потом понял расклад и обмяк. В рот ему вошла рукавица, на руки — ремень, на глаза — его же подшлемник. Вся музыка заняла меньше времени, чем он снимал рукавицу.

— Груз — в тару, — шепнул я.

Пока мы с Сергой увязывали немца в нарты — Гринюков бортик оправдал себя с первой секунды, живой груз действительно ёрзал, — Шилов работал по хозяйству. В нарты, к немцу в ноги, легла катушка с проводом. Потом сумка. Потом Шилов присел над сумкой, заглянул внутрь и издал звук, какой издаёт человек, нашедший в чужом сарае именно то, чего ему не хватало в своём.

— Ящичек, — доложил он одними губами. — С ручкой. И трубка.

— Потом. Дома посмотрим. Уходим.

Обратно шли быстрее, чем туда, потому что обратно всегда быстрее и потому что через полчаса немецкий тыл должен был спохватиться: линия молчит, линейщик молчит. Спохватился он раньше. Мы были на середине поля, когда сзади, в роще, засветили фонарём, потом взлетела ракета — уже не дежурная, злая, — и за ней вторая. Мы лежали в промоине, уткнув немца лицом в снег, чтоб не вздумал голосить, и Шилов держал нарты, а я держал Шилова, потому что по полю, слепо, по площадям, простучал пулемёт — их, дальний, для очистки совести. Прошёл раз, прошёл два, выше нас и левее.

Такт я послушал. Не тот. Обычный такт, казённый.

Отстучало — поползли. У прохода Серга снова показывал рукавицей вниз, и мы снова переступали, только теперь с нартами и с грузом, и это был самый длинный участок ночи. А потом была своя траншея, и чьи-то руки принимали нарты сверху, и Клюев — его, конечно, никто не звал, и он, конечно, был тут — спрашивал шёпотом:

— Живой?

— Груз-то? Живой. Ёрзает.

Немца сдали в штаб к четырём утра.

При свете он оказался ефрейтором — связистом батальонного узла, годов тридцати, с обмороженной ещё в декабре щекой и с настроением человека, который знал, что этим кончится, только не знал, что сегодня. Из сумки, помимо инструмента, вытряхнули тетрадку — и вот за тетрадку капитан Зубец простил бы нам и гуся: позывные, схема линий, отметки. Немец, увидев тетрадку на столе, вздохнул так, что стало ясно — носить её с собой было нельзя, но носил, потому что без неё на линии никак.

— Коллега, — сказал я ему.

Он не понял, но на всякий случай кивнул. Ефрейтор ефрейтора видит издалека.

Утром пришла расплата по ведомости: бидон глицерина — полный, дивизионный, с приборным клеймом — и отдельное рукопожатие капитана, которое я, будь моя воля, тоже провёл бы по описи.

А после обеда начался учёт трофеев, и вот тут разговор пошёл интересный.

Катушку с проводом — восемьсот метров, немецкого, в чёрной изоляции — Пилипчук принял не глядя: провод есть провод, имущество понятное. Но потом Шилов поставил на стол ящичек. Деревянный, ладный, с кожаным ремнём, с ручкой сбоку и с трубкой на рычаге. Полевой телефон, целый, даже не поцарапанный.

Пилипчук посмотрел на него с уважением. Потом с сомнением.

— Это связь, — сказал он. — Связь я оформить не могу. Связь — это к связистам. Узнают — заберут в тот же день, и спасибо не скажут.

— А ты его не как связь оформи.

— А как?

Я взял трубку, покачал на ладони. В трубке было холодно и тихо.

— Пиши: «Принадлежность для дистанционного управления пулемётным огнём. Трофейная. Одна штука». Управлять огнём нам по уставу положено? Положено. Дистанционно — значит, издали. Где тут слово «связь»? Нет тут слова «связь».

Пилипчук пошевелил губами, пробуя формулировку на зуб, как гвоздь.

— «…Выдана пулемётному расчёту для обеспечения управления огнём», — закончил он с удовольствием и заскрипел карандашом. — Всё. Теперь это не связь. Теперь это принадлежность. За принадлежности связисты не отвечают.

Вечером телефон стоял у нас в землянке на снарядном ящике, и расчёт ходил вокруг него, как вокруг Машки в первый день. Клюев осторожно покрутил ручку — внутри зажужжало, честно, по-рабочему. Гринюк снял заднюю крышку, посмотрел внутрь, сказал «аккуратно живут» и крышку вернул. Калужский вписал аппарат в нашу внутреннюю опись, между «щит — 1 (осколочных пробоин — 2)» и «сани пулемётные — 1 (Машка)».

Пришёл Ремез. Постоял. Посмотрел на телефон, на опись, на нас.

— Довнар. Это что у вас?

— Принадлежность, товарищ старший лейтенант. Для дистанционного управления огнём. Вот бумага.

Он прочитал бумагу. Перечитал.

— Бумагу Пилипчук писал. И подпись его.

— Так точно. Кому же ещё писать? Он это имущество принимал — значит, он лучше всех знает, зачем разрешил.

Ремез посмотрел на меня долгим взглядом, в котором старший лейтенант боролся с человеком, который в декабре сам получал глицерин из рук соседского сверхсрочника. Потом достал книжечку, что-то записал и ушёл, не запретив.

— Высшая степень, — шёпотом объяснил Клюев Калужскому.

А ночью, перед сном, Клюев снял трубку, подержал у уха и положил обратно.

— Тихо там, — сказал он с лёгким разочарованием.

— А ты чего хотел? Аппарат один. Звонить в нём некуда и некому. Это, Клюев, пока ещё не связь.

— А что?

Я подумал.

— Пока это мнение. Вот будет второй аппарат — будет разговор. А мнение — оно и есть мнение: лежит и жужжит, если ручку покрутить.

Клюев кивнул с таким видом, будто я сказал что-то важное, и, кажется, я действительно сказал что-то важное, потому что с дальней лежанки поднялась голова Шилова.

— Второй, — сказал Шилов в потолок, — должен быть.

И по тому, как он это сказал, стало ясно: где-то в округе второй аппарат уже стоит и просто ещё не знает, что он наш.

Я задул свечу — трофейную, из ящика, по акту — и посчитал день.

Немец — один, сдан, с тетрадкой. Провода — восемьсот метров. Глицерина — бидон полный, зимуем. Маскхалатов — два, замытых, наших теперь. Ракетница — одна, десять ракет, две зелёных. Мнение — одно, трофейное, в рабочем состоянии.

За перегородкой вздохнула Машка. В трубе гудел ветер, и где-то там, за полем, немецкий батальон сидел без связи и без линейщика и думал про нас плохо.

Пусть думает. Разговор у нас с ним ещё будет. Вот только аппарат подберём.

Деревню я узнал по развилке.

Мы шли по ней в середине ноября, ночью, с кавалеристами — тогда на этой развилке я останавливал два грузовика, а в деревне догорал гарнизон, и старуха совала эскадрону горячую картошку в подоле. Теперь была середина января, развилку замело, сгоревшие грузовики лежали в кюветах под снегом, как два сугроба с рёбрами, и по дороге между ними шла наша рота — не в рейд, а насовсем.

Называлась деревня, как выяснилось, Рожново. В ноябре было не до названий.

Немец из Рожнова ушёл накануне, уходил спешно, но со злостью: у околицы чернели две подпалённые избы, которые бабы отстояли вёдрами, а посреди улицы лежал застреленный пёс. Гарнизон здесь после нашего рейда стоял уже другой, тыловой — комендатура, склад фуража, узел связи, — и весь этот уют теперь доставался нам в том виде, в каком бывает уют, брошенный за час.

Народ выходил из изб не сразу. Сначала — головы из-за косяков. Потом старики. Потом бабы. Стояли у ворот и смотрели, как мы идём, и никто ничего не кричал — в этой деревне уже видели, как наши приходят, и видели, как уходят, и разницу понимали тоньше любого штаба.

Старуху я узнал сразу — ту самую. Она стояла у своей калитки, сложив руки под фартуком, и когда сани с Машкой поравнялись с ней, сказала не мне, не Клюеву, а как бы улице вообще:

— Картошка ещё есть. Не много, а есть.

— Здравствуй, мать, — сказал я. — Мы, считай, за ней и шли от самой Москвы.

А у колодца стоял мальчишка. Тот самый, в той же шапке, только надвинутой ниже, потому что мороз, и варежки на нём были разные — одна серая, одна из рукава перешитая. Он не подбежал, не закричал. Он дождался, пока сани поравняются, посмотрел мне в лицо — проверил по своим спискам — и спросил:

— Вернулись?

— Вернулись, — ответил я.

Он кивнул — так же серьёзно, как тогда, — словно я вернул ему бумагу с исполненной резолюцией. Потом посмотрел на сани, на Машку, и по тому, как он смотрел, я понял, о чём будет следующий вопрос, раньше, чем он его задал.

— А большой дядька где? Который с лошадью разговаривал.

Врать ему было нельзя — это мы выяснили ещё в ноябре.

— Как звать тебя?

— Саня.

— Нет большого дядьки, Саня. Под Истрой остался. Он раненого нёс.

Мальчишка помолчал. Посмотрел на Машку. Машка посмотрела на него.

— А лошадь его теперь чья?

— Наша общая. А кормить — можешь ты, если мать отпустит. Ей одной скучно.

Он опять кивнул — расписался — и с этого часа при Машке образовался вольнонаёмный состав, довольствие которому шло сухарями из-за пазухи, причём от всех подряд.

Колодец у них был порченый.

Немцы, уходя, свалили в него сорванную с петель дверь комендатуры, обломки и, судя по запаху, ещё что-то, о чём бабы говорить не хотели, а старики говорили, но нецензурно. Второй колодец, на дальнем краю, вымерз до дна ещё в декабре. Деревня топила снег, а снег в деревне, где стоит войско, — продукт, прямо скажем, на любителя.

— Почистить бы, — сказала старуха, и сказала опять не мне, а улице.

Улица в моём лице почесала затылок и пошла смотреть.

Смотрели вчетвером: я, Гринюк, Клюев и Саня в качестве представителя заказчика. Сруб был жив, ворот сломан, журавль немцы спилили на дрова, не доломав, — так и торчал, как перебитая рука.

— Ну и чего теперь? — спросил я Гринюка, потому что эта реплика в расчёте по наследству моя.

— Будет, — сказал Гринюк наследную ответную. — К вечеру будет. Мне двое нужны, верёвка и жердей пять. И пусть бабы воду не сливают, какая есть, — пока вычистим, пить из него нельзя, кипятить только.

Дальше работала артель. Клюев с Калужским таскали жерди, Гринюк резал новый ворот из берёзового кряжа — без единого гвоздя, на клиньях, потому что гвозди у него были, но гвозди он тратил, как патроны, только по видимой цели. Из колодца достали дверь, обломки и то самое, о чём не говорили; доставал Шилов, добровольно, и я не сразу понял почему, а потом понял: пока он висел в срубе на верёвке, он успел простучать все венцы — нет ли схрона. Схрона не было. Было ведро, утопленное ещё до войны, и Шилов вынес его наверх с лицом человека, восстановившего справедливость.

— Ведро, — сказал он значительно.

— Вижу.

— С ведра всё началось.

Это была правда: с ведра в Могилёве началась его служба в расчёте. Ведро отдали Сане — для Машки, по описи вольнонаёмного состава.

К вечеру ворот стоял, цепь ходила, и первое поднятое ведро Гринюк вылил на снег, второе тоже, а третье понюхал, посмотрел на свет и понёс старухе — кипятить. А назавтра деревня истопила нам баню. Не мы просили — они решили, всем обществом, и отказаться было нельзя: отказ от бани здесь приравнивался к оскорблению действием.

Баня была по-чёрному, злая, с каменкой, от которой пар шёл такой, что Клюев с непривычки вышел в предбанник бегом и сидел там, дыша, как после атаки.

— Это как же в ней люди моются? — сказал он с уважением.

— Это ещё не пар, — утешил его дед, топивший баню. — Это я вас жалею. Пар будет, когда третью подкину.

Третью он подкинул. Про то, что было после третьей, скажу коротко: воевать стало легче, потому что бояться мы теперь умели меньше.

В предбаннике, пока одевались, дед Никанор присматривался к Шилову — долго, оценивающе, как к жеребцу на ярмарке.

— Этот у тебя, — сказал он мне наконец, — из каких будет?

— Из смоленских.

— Оно и видно. Веник мой куда дел, смоленский?

— Какой веник? — спросил Шилов голосом честного человека, и по этому голосу всё стало ясно даже Клюеву.

Веник — дубовый, довоенной вязки, висевший в предбаннике на почётном месте, — вернулся к вечеру. Вернулся не один: при нём была верёвочка и кусок хозяйственного мыла, происхождение которого я выяснять не стал. Дед осмотрел веник, мыло понюхал и вынес вердикт:

— Годен. Заходи париться, смоленский. Тебя учить надо, а битому учение впрок.

Комендатуру немцы бросили со всей обстановкой, и обстановку эту принимал, разумеется, Пилипчук.

Изба была просторная, бывшая читальня; на стене осталась рама от портрета, а под рамой — полка, и на полке, между пустой чернильницей и мотком шпагата, стоял он. Второй.

Полевой телефон, ящик деревянный, трубка на рычаге, ремень через плечо. Даже цветом — брат нашему.

Шилов увидел его раньше меня. Подошёл, тронул пальцем, покрутил ручку — внутри зажужжало, — и обернулся с выражением, с каким люди сообщают о рождении сына.

— Я же говорил. Должен быть.

— Провод, — сказал я вместо поздравлений.

— Провод по всей деревне висит, — Шилов повёл рукой, как хозяин угодий. — Они от комендатуры и до склада тянули, и до узла. Столбики стоят. Бери — не хочу.

— Вот и бери. Только сначала — бумага.

Пилипчук дописал в свой акт строку, не поморщившись: «Принадлежность для дистанционного управления пулемётным огнём, трофейная, вторая штука. Выдана расчёту для парной работы». Слово «парной» он вставил от себя и остался доволен: получалось очень по-товарищески.

Линию тянули до темноты. Первый аппарат встал на огневой — «максим» стоял у риги, на фланге, с видом на ту самую развилку, — а второй конец Шилов повёл через деревню, и я, занятый пристрелкой ориентиров, спохватился поздно. По всем соображениям службы второму аппарату полагалось стоять у Ремеза или хотя бы у меня в жилье. Обнаружился он на кухне.

Кухня стояла в проулке за читальней — батальонная, дымящая, Степанычева. И провод входил в неё под крышу так уверенно, будто его туда провели ещё при немцах.

— Шилов.

— А чего сразу Шилов. Ты сам говорил: мнению нужен собеседник. А с кем разговаривать? С Ремезом? С ним не разговаривать надо, с ним соглашаться. А кухня — она отвечает.

Крыть было нечем, и вечером состоялся первый в истории расчёта сеанс связи. Мороз к ночи взялся всерьёз, кожух перед сменой позиции надо было заправлять горячей водой, и я снял трубку и крутнул ручку. В трубке щёлкнуло, зашуршало, и голос Степаныча — настороженный, как у человека, к которому в дом позвонили впервые в жизни, — сказал:

— Кухня слушает. Кто говорит?

— Пулемётчик Федя у аппарата.

Пауза была длинная. Слышно было, как на том конце что-то кипит.

— Это как это? — спросил наконец Степаныч.

— Дистанционно, Степаныч. По принадлежности. Нам бы кипятку ведро, в кожух заправить. Клюев с ведром уже вышел.

— Так это… а чего, так можно было?

— Теперь можно. Теперь у нас с тобой прямой провод. Ты да я — вся сеть.

Кипяток Клюев принёс через десять минут, и ещё через пять кожух был заправлен, а «максим» готов к ночи, и ни один посыльный никуда не бегал. Расчёт стоял вокруг аппарата и смотрел на него с почтением, как на живого.

Ремез пришёл на следующий день. Постоял у аппарата. Поднял трубку, послушал, положил.

— Довнар. Связь предназначена для передачи приказов.

— Так точно. Вчера передан приказ о кипятке. Принято без искажений, исполнено в срок. Кожух подтвердит.

Ремез посмотрел на меня, на аппарат, на провод, уходящий в сторону кухни. Достал книжечку. Записал. Уже в дверях обернулся:

— Ведро.

— Что — ведро?

— Кипятку — ведро. А просить будут — по всей роте пойдёт. Смотрите у меня, связисты.

И вышел. А через час аппарат зазвонил сам — первый раз в жизни, и весь расчёт вздрогнул, как от близкого разрыва. Я снял трубку.

— Пулемётчик Федя у аппарата.

— Это кухня, — сказал Степаныч солидно, уже освоившись. — Интересуюсь: каша как? Не пригорела нынче? А то котёл новый, не обмятый.

Каша была как каша, о чём я и доложил. Степаныч удовлетворённо посопел и дал отбой. Клюев смотрел на меня во все глаза.

— Это он что же… просто так звонил?

— Это, Клюев, называется — проверка линии. Привыкай. Кухня теперь в сети навсегда.

Со складом фуража вышла история, за которую меня чуть не съел Пилипчук.

Склад немцы вывезти не успели — саней не хватило, — и в амбаре за комендатурой осталось овса и сена столько, что Машка, впервые туда заглянув, встала в дверях и долго не верила. По всем законам войны это был трофей, трофей принимал Пилипчук, и Пилипчук уже ходил вокруг амбара с карандашом и предвкушением.

А у деревни скотины осталось четыре коровы на все дворы — остальных немец съел ещё осенью, — и эти четыре стояли по хлевам на одной соломе с крыш. Солому с крыш деревня им уже скормила. Дальше по очереди шли сами крыши.

Староста, дед Никанор — тот самый, что топил нам баню, — про склад не просил. Он сделал хитрее: пришёл вечером «поглядеть на лошадь», долго хвалил Машку, потом сани, потом ворот на колодце, а потом вздохнул и сказал в сторону:

— Овса-то немец с нас же и брал. По дворам выгребал, под расписку. Расписки, если что, у баб целы.

И ушёл. Расписки у баб были целы. Это меняло дело полностью, о чём я и сообщил Пилипчуку.

— Смотри, что выходит. Овёс не немецкий. Овёс деревенский, взятый оккупантом незаконно, что подтверждается расписками. Мы не трофей делим. Мы возвращаем населению его законное имущество. Частично, — добавил я, потому что Пилипчук начал открывать рот. — Батальону — две трети, обозу нашему и Машке — довольствие, деревне — треть и сено с верхнего яруса. И на всё — акт. С распис­ками подшитыми.

— Это кто ж такой акт утвердит?

— Ремез. Ему деревня баню топила. Он теперь моральный должник, а долги Ремез платит.

Акт получился красивый — Калужский писал его час, с преамбулой: «Об возврате населению деревни Рожново фуража, изъятого оккупационными властями, согласно прилагаемых расписок в количестве одиннадцати штук». Ремез прочитал, поднял на меня глаза, снова прочитал.

— Довнар. Вы понимаете, что по этой бумаге выходит, будто немец у нас тут действовал незаконно, а мы — законно?

— Так точно. А разве не так?

Ремез думал секунды три. Потом утвердил.

Овёс возили на наших санях, и при каждой ездке при Машке состоял Саня — вёл под уздцы по улице с лицом человека, назначенного на большую должность. А наутро у нашего жилья стояли подшитые валенки — на всех в расчете, — и лежали варежки, штук восемь, разных, и среди них одна пара из того же рукава, что у Сани. Никто не признался, чья работа. Деревня умела оформлять благодарность без актов.

— Учись, — сказал я Пилипчуку, показывая варежки. — Безбумажный документооборот.

— Балаган, — отмахнулся Пилипчук.

Но одну пару взял и померил.

Кинопередвижку нашли за читальней.

Она лежала во дворе, под снегом, — железный ящик проектора, раскуроченный, с вырванным нутром, и рядом жестяные коробки от плёнки, пустые, мятые. Плёнкой немцы, судя по копоти на камнях, растапливали печь.

— Что это? — спросил Клюев, трогая коробку валенком.

— Кино это было, — сказал Калужский. — Передвижка. По деревням ездила.

Я стоял и молчал. Расчёт знал, почему я молчу, — все, кроме Клюева: Клюев пришёл в декабре и Зыкова застать не успел. Ему не рассказывали не из скрытности — просто про Зыкова нельзя рассказать. Зыкова можно только показать, а показывать было некому.

Вечером сидели тихо. Не по-хорошему тихо — по-казённому: Гринюк строгал, не глядя на дерево, Шилов перебирал трофейный шпагат, Калужский третий раз сверял опись, в которой нечего было сверять. Снаружи Саня прощался с Машкой на ночь, и это был единственный живой звук.

И я понял, что если сейчас ничего не сделать, то так и заляжет.

— Клюев, — сказал я. — Ложка есть?

— Есть…

— Дай сюда.

Я взял ложку, встал у печки, набрал воздуху — и показал Гмырю. Как Зыков показывал: подбородок вперёд, глаза оловянные, ложка в руке, как жезл регулировщика.

— Боец! — сказал я гмыриным голосом, и голос у меня был не гмырин, а чёрт знает чей, на четверть Гмыря, на четверть я, наполовину мороз. — Боец, почему ложка не в строю⁈ Ложка должна ходить в строю с котелком! Котелок — слева, ложка — справа, боец — посередине и молчит!

Показывал я плохо. Я это слышал сам — Зыков делал это в сто раз лучше, у Зыкова Гмыря получался живее живого Гмыри, а у меня выходил мороженый фельдфебель из плохого кино. Но Шилов уже лежал. Он лежал на лежанке лицом в телогрейку и стонал, и стучал по доскам ладонью, и Калужский смеялся в кулак, со всхлипом, и по тому, какой это был всхлип, было не разобрать, смех это уже или ещё нет, и не надо было разбирать. Гринюк не смеялся — Гринюк смотрел на меня и улыбался в усы, и кивал, как кивают мастеру, который делает грубо, но по делу.

— А это кто? — спросил Клюев шёпотом у Калужского.

— Это старшина Гмыря. Он часы носит. — Калужский вытер глаза. — А показывал его у нас Зыков. Миша. Он всех показывал. Он бы и тебя уже показывал, неделя — его срок был на человека.

— А где он теперь?

— Под Ельней, — сказал я, держа ложку в руке. — Он кино делать хотел. Звук. Ему той плёнки, что тут сожгли, на всю жизнь бы хватило… Ладно. Запоминай, Клюев, как не надо показывать Гмырю. Будешь при случае поправлять.

— Так я же его не видел.

— Увидишь, — сказал Шилов из телогрейки. — Гмыря — он находится. Он как ведро.

Ночь была морозная и чистая. Я вышел проверить пост — Клюев стоял у риги, ладонь на кожухе, всё как учили, — и на обратном пути завернул к аппарату. Просто так. Снял трубку. В трубке жила линия — тихий, ровный шорох, восемьсот метров мороза и одна тёплая кухня на том конце.

Посчитал день, как считаю всегда.

Кино в деревне Рожново не будет ещё долго. Но звук — звук мы тут кое-какой сделали. Миша бы поправил, где надо.

Из трубки шуршало. Я подержал её ещё немного и повесил, аккуратно, чтобы не будить кухню.

Живём.

За Рожновом наступление кончилось.

Не вообще — вообще оно, говорят, шло, и по ночам справа и слева погромыхивало, — а наше, ротное. Немец отошёл от деревни на четыре километра, сел на железнодорожную насыпь, врылся в неё, как жук в грядку, и дальше не пускал. Насыпь шла по гребню, перед ней лежало поле, ровное и белое, как лист до первого слова, и всякий, кто выходил на это поле днём, немедленно становился на нём словом, причём последним.

Рота встала напротив. Приказ был простой: держать, беспокоить, готовиться. Что значит «готовиться», не знал никто, включая, по-моему, того, кто приказывал, но «держать» и «беспокоить» — это была работа понятная, наша.

Позиция у «максима» была хорошая — мы с Ремезом выбирали её вдвоём, по всем правилам: фланговая, с укрытием, с сектором вдоль лощины. С неё я в первый же вечер разогнал немецкую рабочую команду, которая ставила колья перед насыпью. Красиво разогнал, экономно, лентой на треть.

А утром по этой хорошей позиции прилетело шесть мин. Подряд, кучно, с вилки в два снаряда — грамотно прилетело. Нас там уже не было: ночью я перекатил «максим» в запасной окоп, потому что чуйка — это тоже имущество, только без описи. Но шесть мин по вчерашнему месту — это было письмо лично мне, и почерк я разобрал.

Вечером стрельнули с запасной. Утром прилетело по запасной.

А через день та же почта пришла второму расчёту роты. Недбайло — сержант, пулемётчик старой закалки, из тех, кто позицию оборудует на совесть и на века, — отстрелялся со своей на-века позиции два вечера подряд, и на третье утро её накрыло с первой же вилки. Сам Недбайло уцелел, потому что вышел за лентами, а двоих его посекло: одного легко, второго — в санбат, с плечом. «Максим» их выковыряли из снега целым, но перекошенным, и Гринюк потом два часа выправлял ему стол.

— Быстро учится, — сказал Клюев с уважением, глядя, как оседает снежная пыль над нашим бывшим бруствером.

— Это не он учится. Это он выучен. Сидит на насыпи наблюдатель с трубой, сидит связист при миномётах, и работают они, как мы со Степанычем: увидел — позвонил — накрыли. У них эта связь с прошлой войны поставлена.

— И чего теперь? С двух позиций стрелять нельзя, а других нет.

— Значит, будут, — сказал я. — Много. Пулемёт, Клюев, отныне у нас не живёт. Пулемёт у нас кочует.

Считается, что зимой окопаться нельзя: земля — как броня, лом отскакивает. Это правда. Но зимой можно то, чего нельзя летом, и про это в наставлениях писать ещё не начали.

Снегу на поле намело по пояс, а у лощины — по грудь. Из снега мы и строили. Ночью, повзводно, без огня: нарезали лопатами снежные кирпичи, клали бруствер в три кирпича толщиной, а потом Гринюк принимал работу и поливал её из ведра водой — в два приёма, с промоткой, чтобы схватилось не коркой, а насквозь.

К утру это был уже не снег. Утром это был материал, который я самолично проверил трофейным автоматом с тридцати шагов: пуля входила на ладонь и оставалась жить внутри. Осколок — тем более. А главное, сверху ледяной бруствер было не отличить от любого сугроба, которых на поле — всё поле.

— Это где ж такому учат? — спросил Ремез, ковыряя бруствер пальцем.

— На севере, товарищ старший лейтенант. Финн так строил, теперь и мы так строим. У хорошего врага грех не выучиться — лишь бы он науку посмертно передавал.

Ремез достал книжечку.

Лёжек сделали четыре, за три ночи, все по дуге вдоль лощины, метров по полтораста одна от другой: с ходами не в полный рост, а для переползания, с нишами под ленты, с гнёздами под сани. Пятую, ложную, поставили нарочно небрежно — бруствер повыше, снег потоптан, из амбразуры торчит гринюковской работы жердь с намотанной ветошью, издали — ствол стволом.

Осталось лёжки назвать, потому что «первая-вторая-третья» в бою путается, а по телефону — тем более. Называл Шилов, я не вмешивался.

— Изба, — сказал он, тыча в правую. — Баня. Сельсовет. А эта, дальняя, — Гости. К ней ходить дольше всех, как в гости.

— А ложная?

— А ложная — Клуб. В клубе всегда шумно и никого путного.

Так и вписали в схему. Калужский рисовал её под копирку, в двух экземплярах, и вторую я отнёс Ремезу. Ремез посмотрел на схему, на которой значились Изба, Баня, Сельсовет, Гости и Клуб, помолчал и сказал только:

— Деревня у вас, Довнар, большая. Смотрите, чтоб погоста не завели.

Вечером «максим» стрелял из Избы — коротко, по делу: по рабочей команде, по кухне ихней, которая повадилась дымить в лощинке за насыпью, по смене постов, которую немец гонял, как по расписанию. Три очереди — и в переползание, санями по ходу, в Баню. Ночью Клюев с ветошью и лопатой наводил в Избе «жизнь»: подравнивал бруствер, топтал снежок, а в Клубе для верности поднимал жердь на локоть выше.

Утром немецкие миномёты вдумчиво хоронили Избу. Или Клуб. Один раз — с особым чувством, минут на десять, — пустой сугроб в ста метрах от Гостей, который мы вообще не строили. Это был лучший день Шилова: он лежал в Гостях у амбразуры и комментировал каждый разрыв, как на скачках.

— Недолёт… перелёт… по сугробу попал! Молодец какой. Упорный.

— Не ржать на позиции, — одернул я. — Сугроб, между прочим, погиб как герой.

Расход у немца шёл серьёзный: мин по пустым местам он за неделю выложил столько, что на прежней войне ему бы уже интендант руки не подал. А мы за ту же неделю потеряли одну жердь в Клубе — перебило — и Гринюк вечером поставил новую, потолще, с комментарием:

— Пусть растит калибр.

Про почерк я Ремезу всё-таки сказал — без фамилии, потому что фамилии не знал, а такт его помнил ухом.

— Манера знакомая, товарищ старший лейтенант. Под Ушаковом такой работал и в декабре на арьергарде: лёжки заранее, огонь — переезд, наблюдатель на связи. Я эту школу видел дважды с той стороны прицела. Теперь вот показываю с этой. Наука трофейная, как аппарат. По описи не значится, а служит.

— Доложить бы это выше, — сказал Ремез задумчиво. — Как опыт.

— Доложите, — согласился я. — Только, товарищ старший лейтенант, своими словами и от штаба. Опыт, он как имущество: у кого бумага, тот и автор.

Ремез посмотрел на меня со странным выражением. Кажется, ему впервые стало меня немного жалко — или немного завидно, я не разобрал.

Недбайло пришёл к нам на третий день кочевой жизни. Сам, без приказа, что для него было поступком: сержант он был старше меня и годами, и службой, и до сих пор мы с ним здоровались через губу — он считал мои сани балаганом, а я его позицию на века — красивой могилой, и оба, что характерно, помалкивали.

Он постоял над Избой. Потрогал ледяной бруствер. Заглянул в ход, по которому переползают, посмотрел схему с Баней и Сельсоветом, пожевал губами.

— Покажешь? — спросил он наконец.

Не у меня даже, у бруствера.

— Чего ж не показать. Наука не моя — трофейная. За показ денег не берут.

— А за что берут? — спросил Недбайло с подозрением: про ведомости мои он тоже слышал.

— За удобства берут, — честно сказал я. — За жизнь — нет. Жизнь у нас с тобой одна ведомость на всех.

Показывали два вечера всем расчётом. Гринюк ставил его людей класть снежные кирпичи и лить воду с промоткой; Клюев, надувшись от важности, объяснял, как наводить в пустой лёжке «жизнь»; Шилов прочитал доклад о наименованиях — у Недбайло лёжки стали Кузня, Мельница и Овин, он был из хозяйственных. А я показал главное: три очереди — и уходи. Не «когда ответят», а до того. Всегда до того.

— Не по характеру мне это, — признался Недбайло, глядя, как его номера переползают с пулемётом. — Бегать. Я привык: встал — стой.

— Стоять будем в Берлине, — сказал я. — А тут поживём. Живой пулемётчик, Недбайло, стреляет много раз. Мёртвый — один, и то не всегда.

Через неделю немец накрыл его Кузню — пустую, вылизанную, с потоптанным снежком. Недбайло пришёл вечером, принёс полкисета и сидел у нас в жилье долго, курил и улыбался в стену. Так улыбается человек, которому впервые за войну соврали не в глаза, а в пользу: смерть пришла по адресу, а адресат выбыл.

Телефон в эту кочевую жизнь вписался так, будто под неё и делался.

Провода у нас теперь было сытно: рожновские столбики Шилов ободрал ещё при отходе немцев — «не нам, так связистам достанется, а связисты чужие». Первый аппарат поехал на лёжки и жил при пулемёте, переезжая с ним в санях. Второй Шилов хотел оставить на кухне — «проверенный собеседник», — но тут разум взял верх: кухня кухней, а корректировать огонь борщом мы не будем.

Второй аппарат встал на чердаке риги, на нашем краю Рожнова, и при нём сел Калужский.

Наблюдатель из Калужского вышел такой, что хоть в наставление рисуй. Нога с палочкой для беготни не годилась, а для чердака годилась в самый раз; глаз у него был писарский, привыкший к мелкому; труба — трофейная, с рейда; и ко всему этому — терпение человека, который месяц заполнял ведомости в четырёх экземплярах. Он видел с чердака всю насыпь и половину того, что за ней, и говорил в трубку коротко, как писал:

— Дым в лощине, левее ветряка. Кухня встала.

При чердаке немедленно завёлся вольнонаёмный состав. Саня выяснил, где сидит «дядька с трубой», в первый же день и с тех пор дважды в сутки доставлял туда котелок с кипятком — по личной инициативе и по личной лестнице, о которой Калужский докладывать отказался. За это ему разрешалось минуту смотреть в трубу. Смотрел он всегда в одну сторону — на насыпь — и всегда с одним и тем же выражением, от которого мне делалось не по себе: так взрослые смотрят на очередь, в которой стоят за должком.

— На немцев смотришь? — спросил его как-то Калужский.

— Считаю, — сказал Саня.

Больше его не спрашивали.

— Понял. Работаю из Бани.

Две очереди по дыму — и в переползание, и уже из Сельсовета слышно в трубке ровное калужское:

— Разбегаются. Кухня опрокинута. По Бане — миномёты, четыре мины. По пустой.

Вот это — «по пустой» — было теперь главное слово нашей позиционной жизни. Немец стрелял по прошлому. Мы жили в настоящем, на полтораста метров в стороне, и настоящее нам сообщал по проводу человек с палочкой и трубой.

Один раз система показала себя во весь рост. Под утро, в самую слепую пору, Калужский позвонил на лёжку — не голосом даже, шёпотом:

— Движение на поле. От насыпи, правее Клуба, к лощине. Десятка полтора. Ползут.

Разведка боем — или просто разведка, за нашим языком, отдариваться шли. Я поднял расчёт без звука, мы перекатили «максим» из Сельсовета в Гости — дальняя лёжка смотрела как раз вдоль лощины, — и когда полтора десятка втянулись в неё по пояс в снегу, Гости приняли их, как положено принимать гостей, которых не звали. Фланговым, вдоль, двумя лентами. Ракету — ту самую, из ведомости капитана Зубца — Клюев повесил над полем вовремя и красиво.

Обратно к насыпи ушло меньше половины, и по следам на снегу было видно, что уходили уже не разведчики, а просто люди, которые очень хотят жить. Утром немец в отместку четверть часа казнил Клуб. Жердь опять перебило.

— Вторая боевая потеря, — доложил Шилов. — Представить бы её к чему-нибудь.

— Перебьётся. Она у нас непредставленная служит. Как весь расчёт.

Дело было днём. Немец затеял менять пост на насыпи не по расписанию, Калужский это углядел, я работал из Избы с корректировкой — редкий случай, когда всё по науке: он мне «правее ветряка, у среза насыпи», я огонь переношу, красота, хоть комиссию зови. И на самом переносе, между «правее» и «у среза», в трубке щёлкнуло, и голос Степаныча — сытый, полуденный — сказал:

— Огневая? Кухня говорит. Обед готов, за кашей высылайте, а то простынет. И это… вчерашний бачок верните, вторые сутки бачок гуляет.

Провода-то у нас были соединены как? А вот как Шилов соединил: скруткой, все на одну линию, потому что «чего аппаратам простаивать». И в этой общей линии кухня жила на равных правах с наблюдателем, о чём мы как-то до сих пор не задумывались, потому что до сих пор кухня и война не совпадали по времени.

— Кухня, освободи линию! — сказал я, держа прицел на срезе насыпи.

— Чего?

— Линию освободи! Бой идёт!

— А каша-то как же? — спросил Степаныч с искренней болью, и где-то в глубине линии тихо, со всхлипом, засмеялся Калужский, и смена постов на насыпи дожила до своего блиндажа в неполном составе, но всё же в большем, чем мною планировалось.

Вечером в жилье был разбор. Шилов оборонял свою скрутку до последнего: «зато всё слышно всем», — но против него выступила коалиция из меня, Калужского и, заочно, каши, которая таки простыла.

Точку поставил Гринюк. Он молча выслушал прения, ушёл в угол к верстаку и через час положил на стол колодку — дощечку с врезанными латунными гнёздами из гильз и деревянными колышками на шпагатиках.

— Вот. Колышек в гнездо — говоришь с тем, с кем надо. Вынул — отдыхаешь. Кухня — крайнее гнездо, чтоб не перепутать.

Мы смотрели на дощечку. Дощечка была — узел связи. Настоящий, ротного значения, из гильз и шпагата.

— Это как называется-то? — спросил Клюев.

— Узел, — сказал Гринюк. — А то клубок какой-то. Стыдно перед людьми.

Колодку Калужский в тот же вечер внёс в опись — между аппаратами и ракетницей. Формулировку сочиняли всем расчётом и остановились на гринюковской редакции: «Колодка соединительная для принадлежностей, одна штука, работы столярной».

Через день зашёл батальонный связист — не наш абонент, а настоящий, штатный, с петлицами: шёл по деревне, чинил свою линию к штабу и завернул на огонёк. Увидел аппарат. Потом второй провод. Потом колодку с колышками. Ходил вокруг стола молча, как вокруг чужой жены, и трогал латунные гнёзда пальцем.

— Это у вас что?

— Принадлежности, — хором сказали Калужский и Клюев, потому что слово это в расчёте выучили раньше устава.

— Принадлежности, — повторил связист с нехорошим выражением. — А чего ж у ваших принадлежностей зуммер, как у моих аппаратов?

— Совпадение, — сказал я. — Немец, он единообразно делает.

Связист ушёл, оглядываясь, и по этим оглядкам было понятно: доложит. Не по злобе даже — по ведомству. У связи своя опись, и всё, что жужжит, она считает своим по праву рождения.

— Заберут? — спросил Клюев, когда за ним закрылась дверь.

— Попробуют, — сказал я. — Но у них зуммер, а у нас бумага. Посмотрим, чьё громче.

Ночью я лежал в Гостях — был мой черёд при пулемёте, — и слушал поле.

Поле молчало. За насыпью, у немца, тоже было тихо, только раз, далеко, простучал дежурный и смолк. Где-то там же, при их миномётах, сидел у своего аппарата их наблюдатель, и, наверное, тоже слушал. Пусть слушает. У него на схеме — два наших окопа, оба пустые. У нас на схеме — деревня: Изба, Баня, Сельсовет, Гости и покойный Клуб с новой жердью.

Я лежал и думал, что вся эта наша зимняя наука, если разобраться, — про одно. Немец воюет с местом: увидел точку — накрыл точку. А место — оно пустое, в нём жить необязательно. Жить надо в движении, в проводе, в схеме, которую противник не видит, и тогда его мины будут хоронить сугробы, а его наблюдатель — стареть у своей трубы. Этому меня учили в другой жизни, другими словами и на другой технике, но снег — он и там был снег, и правило было то же: кто стоит, того видно. Кого видно, того скоро не будет.

Аппарат под боком тихо щёлкнул. Я снял трубку.

— Наблюдатель, — сказал Калужский с чердака, шёпотом, потому что ночь. — Спокойно всё. Проверка линии.

— Понял, наблюдатель. Кухня спит?

— Колышек вынут.

— Ну и пусть спит. Отбой. До утра — живём.

Про комиссию нам сообщили так, как сообщают о прорыве танков: бегом, с побелевшим лицом и без подробностей.

Прибежал посыльный из штаба, весь в инее, и с порога выдохнул, что завтра к полудню в батальон прибывает комиссия из армии — проверять опыт зимнего наступления, что комбат велел «навести везде», а что именно «везде» и чем наводить — это посыльный уже не знал, потому что этого не знал и комбат.

Через час прибыл капитан Зубец. Сел на тот же ящик, что в прошлый раз, шапку снимать не стал.

— Довнар. Разговор опять неофициальный.

— Я уже понял, товарищ капитан. По лицу.

— Комиссия едет смотреть опыт. Опыт — это что? — Он загнул палец. — Сани твои. Лёжки твои ледяные. Глицерин. Телефон этот ваш, прости господи. Всё, что в батальоне есть показать, — всё у тебя. Понимаешь, куда я веду?

— Понимаю. Веду-то в итоге я. По маршруту.

— Вот именно. — Зубец наклонился. — Сделай красиво, Довнар. Очень тебя прошу. У полковника Хвата, который едет, характер… наступательный. Если ему не понравится — он не уедет, пока не понравится. А если понравится…

— То он это заберёт, — закончил я. — Как опыт. Знаю, товарищ капитан. Не первый раз замужем.

Зубец развёл руками: мол, служба.

А я, честно говоря, даже обрадовался. Показуха — жанр древний, и я его знал из обеих своих жизней: и там и тут она устроена одинаково, только таблички разные. Показуха — это спектакль, а спектакль у нас в расчёте ставить умели. Умел. Один.

Ладно. Значит, поставим в память о постановщике.

Готовились сутки, и сутки эти вместили больше, чем иная неделя обороны.

Первым делом — маршрут. Комиссию нельзя пускать ходить где хочет: комиссия, как вода, течёт туда, где дырка. Ей надо дать русло. Мы с Ремезом прошли будущий путь трижды и разметили его вешками: от штаба — к колодцу (отремонтирован силами подразделения, налажено снабжение населения водой), от колодца — к ледяному брустверу учебному (специально выстроили кусок в тылу, чтоб не таскать полковника на поле под миномёты), дальше сани, узел на чердаке, огневая. Всё, что показывать не надо, из русла убиралось; всё, что надо, — подсвечивалось.

Подсветкой служили таблички. Их писал Калужский, почерком, каким пишут наградные: «Бруствер снего-ледовый. Выдерживает пулю обыкновенную с 30 шагов»; «Сани пулемётные. Скорость смены позиции — втрое против штатной»; «Узел управления огнём». Гринюк каждую табличку строгал и ставил на точёную ножку, и от ножек этих вид делался такой, будто мы тут не воюем, а ведём хозяйство лет двести и намерены ещё столько же.

Отдельно репетировали доклад. Докладывать у огневой полагалось наводчику, то есть Клюеву, и Клюев зубрил, шевеля губами, бледнел и на третьем предложении неизменно съезжал в «ну и вот». На десятой репетиции я его пожалел.

— Отставить текст. Докладывай, как Степанычу по телефону. Своими словами.

— Как по телефону?.. — Клюев подумал, взялся за кожух, и его отпустило. — Ну, значит, так. Стоим тут. Стреляем оттуда, где нас нет. Немец лупит туда, где мы были. Все живы.

— Вот, — сказал я. — Это и есть опыт зимнего наступления. Остальное — таблички.

Про чай распорядился отдельно: у последней точки маршрута, в жилье, к прибытию должен был поспеть кипяток и то, что Степаныч торжественно именовал «сбор фронтовой» — вишнёвые ветки, сушёная морковь и щепоть заварки на ведро. Секрет показухи номер два: под конец осмотра проверяющего надо посадить в тепло и дать в руки горячее. В тепле, с кружкой, акт подписывается сам.

Под вечер устроили прогон. Спектакль без генеральной репетиции — деньги на ветер, это вам любой… это нам один человек говорил.

Полковника на прогоне играл Ремез, и открылся он в этой роли с такой стороны, что расчёт до сих пор вспоминает шёпотом. Он вошёл во двор чужим шагом, вдвое медленнее своего, заложил руки за спину и спросил у таблички про бруствер:

— А в оттепель?

— Что — в оттепель? — не понял я.

— Бруствер ваш. В оттепель — поплывёт? Перестроить успеете? А если оттепель — и сразу наступление?

Мы переглянулись. Настоящий полковник до такого вопроса не додумался бы и с разбега, а этот, доморощенный, бил в стык, как учили.

Дальше — хуже. У саней он поинтересовался, что будет, если убьёт лошадь и кто в расчёте расписан тянуть вместо неё. На чердаке спросил Калужского, чем тот станет наблюдать, если трубу разобьёт, и Калужский, подумав, честно ответил: «Глазами, только докладывать буду реже». У огневой дослушал клюевское «все живы» и осведомился ледяным голосом:

— Все живы — это заслуга или везение? Чем докажете?

Клюев открыл рот, закрыл, посмотрел на меня взглядом утопающего и вдруг выдал:

— Расходом, товарищ полковник. Немец на нас мин потратил — на роту хватило бы. А попал в сугроб. Сугроб спишем — людей не надо.

Пауза висела секунды три. Потом Ремез вышел из роли, достал книжечку и записал — уже своим, ремезовским движением.

— Годится, — сказал он. — Это завтра скажешь. Слово в слово.

— Так я ж не запомню, товарищ старший лейтенант…

— Запомнишь. Ты его сам родил — оно твоё.

На разборе прогона Ремез сделал три замечания: табличку у колодца перевесить ниже («полковник не журавль, шею гнуть не станет»), у бруствера стрелять не одной очередью, а двумя («начальство любит, чтобы дважды: первый раз оно видит, второй раз — понимает»), и чай подавать не в жилье, а сперва вынести кружку во двор, на мороз («в руки, сразу. Тёплое начальство добреет на ходу»).

— Товарищ старший лейтенант, — не выдержал я, — откуда в вас это?

— Три года полкового звена, Довнар, — сказал Ремез без выражения. — Я комиссий принял больше, чем вы атак.

И всё бы шло гладко, если бы вечером, накануне, из-за саней не раздался звук, которого в описи расчёта не значилось.

Гусь.

Он стоял у Машкиного хлева, наглый, сытый, с оттянутым зобом, и смотрел на меня, как ревизор на недостачу. Я перевёл взгляд на Шилова. Шилов смотрел в небо, где ничего не происходило.

— Откуда?

— Сам пришёл.

— Шилов!

— Ну, шёл мимо. Бесхозный. У немцев из обоза отбился, ихний след на нём… это… читается.

След на гусе не читался никак, а читалось на нём совсем другое: завтра по этому двору пойдёт полковник с наступательным характером, увидит птицу и задаст один-единственный вопрос, на который у нас нет ведомости. Гусь без бумаги — это не гусь. Это статья.

— Пилипчук!

Пилипчук пришёл, посмотрел на гуся и отступил на шаг.

— Нет. Даже не проси. Гусь — не имущество. Гусь — улика. Я вещи оформляю, а это — оно ходит и орёт.

— Зарезать? — деловито предложил Шилов, и гусь покосился на него с явным пониманием момента.

— Поздно. До полудня не выветрится, перья по всему двору… — Я посмотрел на гуся. Гусь посмотрел на меня и вдруг заорал — громко, скандально, на всю деревню, так, что Машка в хлеву переступила, а с крыши посыпалось.

И вот тут меня осенило.

— Не резать, — сказал я медленно. — Ставить на довольствие. Калужский! Пиши акт: «Птица сторожевая, одна штука. Принята от населения деревни Рожново для несения службы охранения». К деду Никанору за подписью Шилов сходит сам. С поклоном. И с чем-нибудь, что у него найдётся из ненужного.

— Сторожевая… — Калужский поднял глаза от бумаги. — А служба-то в чём?

— А ты его тронь ночью без спросу — узнаешь, в чём. Орёт на чужого лучше часового: часовой уставший бывает, а этот — никогда. Проверено историей, между прочим. Гусями в древности целый город спасли, когда часовые проспали.

— Какой город? — спросил Клюев.

— Большой. Начальству понравится.

Связисты пришли утром, за два часа до комиссии, и это было не совпадение, а военная хитрость их ведомства.

Пришли втроём: давешний батальонный с петлицами, при нём боец с пустым мешком — под аппараты, надо понимать, — и старшина связи полка, длинный, желчный, с планшетом. Расклад читался с порога: изъять до полковника, чтоб полковнику и вопроса не досталось.

— Так, — сказал старшина связи, входя в жилье и упираясь взглядом в аппарат на столе. — Средства связи. Не числящиеся. Изымаем до выяснения.

— Виноват, — сказал я. — Каких средств связи?

— Вот этих!

— Это не средства связи, товарищ старшина. Это принадлежности для дистанционного управления пулемётным огнём. Пилипчук!

Дальше говорила бумага. Пилипчук выкладывал акты по одному, как козыри, с оттяжкой: приём трофейной принадлежности номер раз — в рейде, с боя; приём принадлежности номер два — при занятии деревни Рожново; колодка соединительная работы столярной; провод в количестве, добытый с боем же. На каждой бумаге стояли подписи, и подписи были не абы чьи: под рейдовым актом — Зубца, под ро́жновским — Ремеза.

Старшина связи читал долго. Потом сказал то, что в таких случаях говорят все старшины всех ведомств:

— Не положено.

— Так точно, не положено, — согласился я. — А теперь смотрите, что выходит. Заберёте вы их сейчас, за два часа до комиссии. Куда вы их денете? На склад. Числить как? Средства связи. А комиссия приедет и спросит: откуда у связи трофейные аппараты, в каких боях связь их добыла? И придётся вам объяснять, что добыл их пулемётный расчёт, а вы их перед самой комиссией… — я поискал слово, — перераспределили. Полковник Хват, говорят, такие истории любит. С наступательным характером человек.

Старшина посмотрел на меня с ненавистью человека, которому только что объяснили его собственное будущее.

— После комиссии, — сказал он, — разберёмся.

— Обязательно, — сказал я. — Милости просим. Чай у нас хороший.

Комиссия прибыла в полдень, на двух санях: полковник Хват — плотный, красный с мороза, с бровями, из которых можно было вязать маскировку, — при нём майор с папкой, адъютант с карандашом и, в хвосте свиты, наш знакомый старшина связи, уже в качестве представителя ведомства.

Маршрут сработал, как ход сообщения: куда прокопано, туда и течёт. У колодца полковник поговорил с дедом Никанором, и дед — не зря я к нему вечером заходил — доложил обстоятельно: вода налажена, овёс возвращён, обчество довольно, а про баню сказал такое, что полковник крякнул и посмотрел на Зубца с уважением.

У ледяного бруствера вышел первый номер программы. Хват изучил табличку, потрогал лёд, хмыкнул:

— Пулю — держит?

— Так точно. Разрешите показать?

Автомат я держал под рукой не случайно. Очередь легла в бруствер с тридцати шагов, полковник сам подошёл, поковырял пальцем, нашёл сидящую в толще пулю и оживился, как мальчишка:

— Ишь ты. А ну ещё раз.

Показали ещё раз. Адъютант писал. Майор с папкой шевелил губами, пересчитывая что-то своё, ведомственное.

Дальше — сани, смена позиции на время (Клюев с Шиловым укладывались в полторы минуты, отрепетировано было до звона), потом чердак, где Калужский, не вставая — нога при комиссии сработала не хуже трубы, — коротко и толково доложил про наблюдение и корректировку. А на огневой Клюев сказал свой текст — «стреляем оттуда, где нас нет, немец лупит туда, где мы были, все живы», — и когда майор с папкой сунулся с вопросом, везение это или заслуга, добил заготовкой с прогона: расходом, мол, докажем — немец мин на роту выложил, а попал в сугроб, сугроб спишем, людей не надо. По лицу Хвата я понял: это он увезёт дословно, и это пойдёт по армии, и автора у фразы, разумеется, не будет.

Гвоздём же программы, как положено, выступил незапланированный артист.

Случилось это у самого жилья, когда полковник, уже подобревший, шёл к чаю. Гусь вышел из-за угла хлева ему наперерез, встал посреди двора и заорал — с полной отдачей, с шипением на подходе, крыльями по снегу.

Свита замерла. Зубец закрыл глаза. Старшина связи в хвосте расцвёл, как человек, дождавшийся справедливости.

— Это что? — спросил Хват.

— Пост звукового охранения, товарищ полковник! — доложил я. — Птица сторожевая, принята от местного населения по акту. На своих не реагирует, чужого поднимает на всю деревню. Ночью надёжнее часового: часовой устаёт, а этот — проверьте сами, товарищ полковник, — никогда. Способ известен с древности: гуси, было дело, целый город спасли, когда гарнизон проспал.

— Рим, — неожиданно сказал майор с папкой.

— Так точно, — подтвердил я.

Полковник посмотрел на гуся. Гусь — на полковника; шею он держал, как знамённая группа. Пауза стояла такая, что слышно было, как у адъютанта стынет карандаш.

— На довольствии? — спросил наконец Хват.

— По акту, товарищ полковник.

— Правильно, — решил полковник. — Служба несётся — довольствие положено. Записать: использование сторожевой птицы в системе охранения… как опыт.

Адъютант записал. Гусь, поняв, что аттестован, развернулся и ушёл за хлев — строевым, впечатывая лапки в снег.

Чай Степаныч подал вовремя и в правильной посуде — в кружках, обжигающих руки. В тепле полковник окончательно размяк, листал акты, которые Пилипчук подкладывал ему, как сдают хорошие карты, и диктовал адъютанту итог — и вот тут я услышал то, что слышал в своей жизни много раз, на двух разных войнах и одним и тем же тоном:

— Записывай. «Опыт применения пулемётных саней, снего-ледовых укрытий и управления огнём по проводным средствам, организованный по инициативе штаба батальона…»

Зубец покосился на меня. Я смотрел в кружку. Имущество всегда штаб переживёт, а опыт — пусть хоть штабом едет, лишь бы доехал: до соседней роты, до дивизии, до какого-нибудь замерзающего расчёта, которому эти сани спасут смену позиции, а бруствер — голову.

А потом полковник поднял глаза на старшину связи:

— Управление огнём по проводу — это почему у вас не во всех ротах? Хорошее же дело.

Старшина связи не дрогнул ни одной жилой.

— Внедряем, товарищ полковник, — сказал он. — Поэтапно.

— Быстрее внедряйте. Вот же — внедрено и работает.

— Так точно. На этом опыте и учимся.

Уезжая, комиссия увозила: описание саней с чертежом (копию Калужский снял заранее, оригинал я не отдал бы и под трибуналом), рецепт бруствера, глицериновую науку, фразу Клюева без Клюева и гуся в списке передового опыта. Старшина связи задержался в дверях последним. Посмотрел на аппарат, на колодку с колышками, на Пилипчука, стоявшего над актами, как наседка.

— Я этого не видел, — сказал он. — Ничего этого. Понял, ефрейтор?

— Так точно. А чего не видели-то?

Он мучительно поискал слово.

— Ничего! — и вышел.

Клюев проводил его взглядом и спросил шёпотом:

— Это как понимать?

— Это, Клюев, называется капитуляция, — сказал я. — Первая. Запомни число.

Вечером в жилье было тепло и тихо. За стеной, при хлеве, нёс службу аттестованный пост звукового охранения; Машка относилась к соседу терпимо, как ко всему на этой войне. Гринюк доделывал ножку под новую табличку — «Пост № 3, сторожевой», для порядка.

Зашёл Ремез — без книжечки, что случалось реже комиссий. Сел, принял кружку, помолчал.

— Довнар. Ты понял, что сегодня произошло?

— Так точно. Опыт уехал в армию под чужой фамилией, связь капитулировала, гусь аттестован.

— Не то. — Ремез отпил. — Сегодня твою роту впервые смотрели не как окопы со людьми, а как хозяйство, которое работает. Это, ефрейтор, другой учёт. С этого учёта не списывают… — он поискал слово, — походя. Понял?

— Понял, товарищ старший лейтенант.

— Ничего ты не понял. Поймёшь, когда пополнение к тебе проситься начнёт. — Он допил, встал, у двери обернулся: — Клюеву объяви благодарность. От меня. За сугроб.

И вышел — а я остался сидеть над остывшим «сбором фронтовым» и думать, что показ мы сегодня отыграли на четвёрку, не выше.

Миша бы поставил на пять. У Миши полковник сам бы гуся по маршруту водил и слова бы ему подсказывал.

Но и на четвёрку — живём.

Утро было обычным, серым. Клюев ушёл в Избу наводить «жизнь» — подровнять бруствер, потоптать снег, поднять ветошь на жерди, — работа привычная, третью неделю без происшествий — и по Избе ударил пулемет.

Не миномёты, к которым мы привыкли, как к погоде. Три очереди, точно по амбразуре, с перекрытием, и четвёртая — по ходу сообщения, с упреждением, туда, куда побежит живой человек, если он в Избе был.

Клюев не побежал. Клюев упал в ход и полз, как учили, и пришёл к нам белый, с ушанкой в руке: ушанку он нёс перед собой, показывая, и в ушанке, в самом верхе, была борозда — аккуратная, сквозная, по меху.

— Я «жизнь» наводил, — крепко обиженным голосом пожаловался он. — А они — в меня.

Я не ответил. Я слушал.

С насыпи, издалека, пулемёт добивал по Избе короткими — и такт у него был: та-та… та-та… По двое. С оттяжечкой между парами, будто диктует — с расстановкой, чтобы записали.

Ушаково. Декабрьский арьергард. И вот теперь — здесь.

— Здравствуй, конкурент, — поздоровался я с насыпью. — Перевёлся, значит.

За сутки Калужский собрал на него всё, что можно собрать трубой и терпением.

Работал немец с трёх точек. Одна — у водокачки, в развалинах, вторая — под насыпью, где труба-водопропуск, третья — левее, у сгоревшей будки обходчика. Огонь — всегда две-три пары, и переезд; по вспышкам Калужский засёк все три за день, и то потому, что знал, что искать. Схему его «деревни» я нарисовал рядом с нашей, и получилось зеркало: у нас Изба, Баня, Сельсовет — у него Водокачка, Труба, Будка.

— Как у нас, — догадался Клюев, глядя на схему.

Ушанку с бороздой он теперь носил не снимая, как награду.

— Не как у нас. Это мы — как у него. Я эту школу видел дважды с той стороны и один раз — со спины, когда он уходил. Теперь свели вплотную. Сидим на одном поле, кочуем по одним правилам, слушаем друг друга. Только он думает, что учитель тут он.

— А кто?

— А это, Клюев, мы сейчас выяснять и будем. Экзаменом.

Ремезу я доложил сам, не дожидаясь, пока доложат снизу: на участке появился пулемётчик особой выучки, работает на упреждение, первым же огнём едва не снял номера расчёта. Ремез выслушал, посмотрел на схему с Водокачкой и спросил только:

— Справишься? Или просить у комбата миномёты?

— Миномётами его не взять, товарищ старший лейтенант. Он после второй пары уже в переезде. Его брать надо тем же, что он сам делает, только на полшага раньше. Дайте мне неделю и Сергу на две ночи.

— Серга не мой, Серга штабной.

— А вы у капитана Зубца спросите. Скажите — Довнар должок вернуть хочет. Он поймёт.

Вечером держали совет — весь расчёт, при схеме, при чае. Порядок у нас на советах был заведён такой: сначала говорят все, потом делаем по-моему, но говорят действительно все, потому что дурных мыслей не бывает, бывают недодуманные.

Шилов предложил первым и в своём жанре:

— А чего его выцеливать? Я ночью схожу и пулемёт у него унесу. Он без пулемёта кто? Никто. Пусть потом у своего старшины новый выпрашивает, а старшина ему: а где ж ты старый дел, растяпа…

— Лёжку его ты как найдёшь? Их три.

— По очереди, — не смутился Шилов. — Три ночи — три лёжки.

— Он в лёжке не живёт, он в неё приходит. Придёшь ты, а там пусто. Или не пусто — что хуже. Отставить. Хотя за размах — хвалю.

Калужский предложил дельное: не бить по всем трём точкам, а «выключить» две — доложить миномётчикам Водокачку и Будку как цели, пусть попортят, чтоб работать ему осталось из единственной уцелевшей. Это в план вошло. Гринюк сказал одно слово — «лёд», имея в виду, что мою лёжку надо лить не в два приёма, а в четыре, на совесть, потому что отвечать этот немец будет не по сугробу. И это вошло.

Клюев молчал до конца, а потом спросил то, о чём я думал сам и вслух не говорил:

— А если он вас первый услышит? Он же тоже… слушает.

— Услышит, — согласился я. — Обязательно услышит, на второй моей паре. Вся задача в том, чтобы второй пары ему уже не понадобилось. На этом совет закрыт. Клюев — учиться стрелять плохо, остальным — спать.

Охоту я строил, как строят засаду на зверя, который сам всю жизнь строит засады: направив не туда, где он есть, а туда, куда он придёт.

Первое — приманка. Немец бьёт по «жизни»: значит, «жизни» надо дать ему столько, чтобы он выбрал признаки именно нашей. Для этого Клюев сел учиться стрелять плохо, и выяснилось, что это наука потяжелее обратной. Стрелять плохо — это не мазать. Это стрелять так, как стреляет расчёт уставший, необученный, второй месяц на фронте: очередь длинная, с провисом, с запозданием на смене прицела, с жадностью — когда не три пары, а полленты в одну сторону, потому что страшно. Клюев на второй день взмолился:

— Товарищ ефрейтор, у меня руки не поворачиваются, меня же учили!

— Вот и переучивайся. Тебе надо, чтобы человек с трубой на той стороне посмотрел на тебя и сказал: молодой, дурной, долго не проживёт. Понял? Играешь молодого себя.

— Я такой не был!

— Все были, — сказал Гринюк от верстака, и Клюев сник и стал играть.

Второе — место. Стрелять «плохо» Клюев должен был с лёжки, которую не жалко, и с которой немец, клюнув, откроется под удар с фланга. Такая точка на схеме нашлась — старый Клуб не годился, немец его знал, — и Гринюк за две ночи выстроил новую ложно-жилую лёжку на отшибе, у самой лощины. А для меня, в стороне и ниже, на ничейной уже, считай, земле, — настоящую: тесную, в лёд, с амбразурой на одну-единственную дуэль, простреливающую и Водокачку, и Трубу вдоль.

Название на схему просилось само, и Шилов его вписал, покосившись на меня:

— Погост.

Ремез, увидев схему при очередном докладе, прочитал, поднял глаза, ничего не сказал. Только пометил что-то в книжечке — коротко, одним движением, как крестят.

Третье — дорога. На Погост нельзя было прийти по нашим ходам: с насыпи ночные лыжни читаются, как газета. Шли в обход, через лощину, две ночи подряд — сперва Серга разведал и поставил вешки из бурьяна, потом мы с Шиловым перетащили тело, станок, ленты и воду, всё на белых санках-корытце, всё шёпотом. Серга на прощание оглядел лёжку, потрогал ледяной срез амбразуры и сказал единственное за две ночи:

— Хорошо сидишь. Злой стал, Довнар.

— Должок, — пояснил я. — С Ушакова висит.

Последнюю ночь перед делом я отлежал на Погосте один — обживал. Лёжку надо обжить телом заранее: знать, где у неё локоть, где колено, куда денется гильза и что будет видно в амбразуру в четыре утра, когда снег сереет. Мороз к полуночи дожал до тридцати; я лежал в двух телогрейках, на войлоке, с флягой за пазухой, и грел дыханием ладони по очереди, как учили — не здесь учили.

Странная это была ночь. Поле лежало передо мной чёрно-белое, насыпь горбилась, как спина, и где-то в этой спине, в одной из трёх своих нор, спал или не спал человек, с которым мы полгода стреляем друг в друга с переменным счётом. Я знал про него всё, что можно знать по звуку: как он дышит между парами, как терпит, как уходит. Я не знал, как его зовут, сколько ему лет и кого он сам слушает по ночам. И знать не хотел — вот что я понял на Погосте той ночью. Пока он работает тактом — я его перестучу. А станет работать по-человечески — рука дрогнет, и тогда перестучит он.

В другой моей жизни это называлось коротко и по-казённому. Здесь слова не было, а дело было то же.

Под утро я переполз назад, в лощину, и у первой вешки меня ждал Шилов с санками — молча, как будто так и надо, хотя по плану ждать было не велено. На обратной дороге он один раз спросил:

— Ушанку клюевскую видел? Борозда-то — на два пальца от виска.

— Видел.

— Ну вот, — многозначительно заявил Шилов, и больше мы к этому не возвращались.

Утро дуэли выдалось ясное, звонкое — по такому морозу звук летит далеко и честно, а мне только того и надо было.

Клюев начал в девятом часу, по смене их постов: с ложной лёжки, длинно, жадно, с провисом — полленты веером по насыпи, потом пауза, суетливая, испуганная, потом ещё полленты. Со стороны это выглядело так убедительно, что у меня на секунду сжалось сердце: молодой, дурной, долго не проживёт.

Немец взял паузу. Долгую, минут на двадцать, — и я понял, что он делает: он слушал, как я слушаю его. Проверял на второй заход.

Клюев отработал второй заход по расписанию — ещё хуже первого, с задержкой на перезарядке, растянутой до неприличия. И немец поверил.

Он ответил с Трубы. Первая пара легла у ложной амбразуры — пристрелочная, вежливая. Вторая — в амбразуру.

А я уже вёл. Труба открывалась мне с Погоста вдоль, в профиль, на все свои полтора метра чёрного зева под насыпью, и вспышка в ней встала для меня, как мишень на полигоне: я дал первую пару на его третьей, внахлёст, и вторую с доводкой ниже, туда, где за вспышкой лежит стрелок, и третью — по срезу трубы, осколком льда и кирпича.

И стало тихо.

Так тихо, как бывает только после пулемётного разговора: в ушах ещё стучит, а поле уже молчит. Клюев молчал по плану. Немец молчал не по плану — в его плане были переезд и ответ с Водокачки, я ждал этого ответа стволом на Водокачке, палец на спуске, минуту, три, десять.

Водокачка не ответила. Ни в этот час, ни в этот день.

— Взял? — спросил Шилов вечером.

— Не знаю, — честно сказал я. — Попал — слышал. А взял ли…

Ушанку с бороздой Клюев в тот вечер наконец снял и убрал в мешок. Посчитал, видимо, что сквитались.

А наутро началось то, чего я ждал меньше пули: слава.

Первым пришёл Недбайло. Постоял, покурил, посмотрел на насыпь.

— Говорят, снял ты его. Того, учёного.

— Кто говорит?

— Рота говорит. Вторые сутки молчит же.

— Молчит — не значит снят. Может, смены ждёт. Может, слушает.

— Рота считает — снял, — сказал Недбайло с нажимом, из которого следовало, что у роты мнение уже сложилось и меня о нём информируют, а не спрашивают.

Потом пришёл посыльный от Зубца — узнать «результат по известному вопросу»; потом позвонил — по телефону, освоились люди — старшина связи, интересовался «как обстановка на проводе», а на самом деле тем же. К вечеру, по донесениям Сани из деревни, в Рожнове бабы рассказывали друг другу, что «Федя ихнего первого стрелка побил об заклад».

— Об какой заклад? — мрачно спросил я у Сани.

— Не знаю. Так говорят. А побил?

— Не установлено, — сказал я гурьевским словом, и слово легло точно: не установлено.

Хуже нет для славы формулировки, и лучше нет для правды.

Ответ пришёл через двое суток, и пришёл не пулей.

Сначала Калужский доложил с чердака: на насыпи движение, смена — каски идут вереницей за гребнем, тыловая суета, повозки. Часть меняли, это было видно всякому, кто месяц смотрел на этот гребень в трубу. Свежая часть обживалась шумно, стреляла много и бестолково, и по этой бестолковости мы поняли, что прежних соседей — всех, со всей их выучкой — с участка сняли.

А в первую же тихую ночь Серга с Шиловым сползали к Трубе. Я просил посмотреть одно: следы. Кровь, волочение, брошенное — что скажет, чем кончилась моя третья очередь.

Вернулись под утро. Шилов молча положил на стол свёрток — плащ-палатка, а в ней железо.

MG. Тот самый, тридцать четвёртый, родной брат нашего. Кожух пробит дважды — моя доводка, я узнал свою работу, как почерк, — ствол погнут, короб посечён. Воевать этой машиной было нельзя. Носить её с собой при смене части не было никакого смысла.

Её и не носили. Её оставили. На бруствере у Трубы, сообщил Серга, поверх, на виду — не забыта, положена.

Я повернул приклад к свету. На прикладе, у затыльника, свежим ножом, по старому дереву, были вырезаны две пары зарубок. Две — и рядом две. С оттяжечкой между парами.

По двое.

— Живой, — сказал Шилов. — Крови нет. Ушёл со сменой.

— Живой, — согласился я. — И грамотный. Смотри, что пишет: машину ты мне побил, а меня — нет. Расписался и адрес не оставил.

— Оформлять? — спросил Пилипчук, уже пристроившийся сбоку с карандашом. — Трофей же. Хоть и битый, а железо.

— Этот — не по описи. — Я завернул приклад обратно в плащ-палатку. — Это не трофей, Пилипчук. Это письмо. Письма подшивают, но не оприходуют. Гринюк, найди ему место, где сухо.

Гринюк кивнул и забрал свёрток так, как забирают на хранение вещь, про которую всё поняли и переспрашивать не будут.

Клюев потом долго сидел над схемой — над обеими: нашей деревней и его, с Водокачкой и Трубой, — и наконец спросил про то, что грызло его, видать, с самого утра дуэли:

— Товарищ ефрейтор. А чего он пулемёт-то оставил? Ну, побитый. Закопал бы, утопил. А он — на бруствер, напоказ. Это ж… это он вам что сказать хотел?

— Хотел сказать: партия отложена. Не проиграна — отложена. Машину ты у меня выиграл, ход за мной, доску не убирайте. — Я свернул схемы вместе, его к нашей, лицом к лицу. — Вежливый человек. Ученый все-таки.

— И чего теперь?

— Теперь, Клюев, жить дальше и слушать. Такт у него приметный, а война тесная. Постучит ещё.

Когда мы в начале зимы уходили с рубежа за Рожновом вперёд, к насыпи, Шилов старую нитку телефонной связи — ту, первую, к бывшей огневой — не срезал, а смотал. Но смотал по-шиловски: до столбика у ручья, где катушка кончилась, а дальше провод остался висеть — «вернёмся, доберу». Потом участок по ручью отошёл при выравнивании к немцам, вернее — к ничьей полосе, где ходят все и не живёт никто, и провод этот висел там, забытый, вмёрзший, соединяя наш узел с пустотой.

Пустота ожила во втором часу ночи. Аппарат на столе звякнул — коротко, вопросительно, — и весь расчёт сел на лежанках разом, как по тревоге. Аппарат позвонил ещё раз, уже увереннее.

Я снял трубку. Привычка — вторая натура:

— Пулемётчик Федя у аппарата.

В трубке помолчали. Потом голос — мужской, простуженный, казённый — произнёс несколько слов по-немецки, с вопросительной интонацией. Свежая часть обживала хозяйство и прозванивала трофейные линии: висит провод — доложи, куда ведёт. Служба, всё понятно, у самих такая же.

Словарный запас расчёта на немецком направлении составлял, как известно, два слова, и оба достались нам в наследство. «Was ist das» к ситуации не подходило — это у нас спрашивать было нечего. Оставалось второе.

— Schweine, — сказал я в трубку.

И сказал не своим голосом. Голос вышел сам — зыковский, «майорский», с моноклем и оттопыренной губой, тот самый, от которого когда-то, у немецкой школы-штаба, лежала вся рота. Я услышал его со стороны и на секунду сам обмер.

На том конце обмерли на дольше. Потом набрали воздуху — и понеслось. Немец говорил долго, громко, со сложными периодами; он выходил на верхние ноты и возвращался, он приводил, судя по интонации, доводы, он ссылался, кажется, на инстанции. Расчёт сидел вокруг аппарата в полной тишине, боясь дышать, и только Клюев в конце тирады уважительно определил:

— Не согласен, видать.

— Основательно не согласен, — подтвердил я и повесил трубку.

Аппарат тут же зазвонил снова. Мы не ответили: пусть остаётся за ним последнее слово, нам не жалко, у нас зато первое было.

— Это кто был-то? — спросил Клюев шёпотом.

— Абонент, — сказал я, укладываясь. — Запиши в опись, Калужский: линия «ручей», одна штука, на связи противник. Числить как… принадлежность для изучения настроений.

Калужский, судя по скрипу карандаша в темноте, записал.

Я лежал и слушал, как за стеной ровно дышит Машка, как под окном хрустит снегом гусь, обходящий пост, и думал про двоих немцев, с которыми у меня теперь были отношения: один расписался на прикладе и уехал, второй поселился в проводе и не согласен.

Ничего. Война длинная, провод целый.

Поговорим ещё — с обоими.

Когда тебя вызывают в штаб полка — именно в полк, через голову батальона, посыльным с бумажкой, — то по дороге успеваешь вспомнить всё.

Я и вспоминал, все семь километров на попутных санях. Телефонная сеть — раз: старшина связи мог не простить капитуляции и написать куда следует. Гусь на довольствии — два: вдруг ветеринарная служба проснулась. Овёс, розданный деревне, — три: формулировочка в том акте была смелая. Ночной выход за языком силами пулемётного расчёта — четыре, и это уже не формулировочка, это самодеятельность в чистом виде. К штабу я подъезжал человеком, готовым отвечать по четырём статьям и торговаться по трём из них.

В штабе меня прогнали через двух писарей, велели ждать, потом велели не ждать, а заходить, и за столом сидел незнакомый майор с усталыми глазами, а перед майором лежала папка.

— Довнар Фёдор Антонович?

— Так точно.

— Ефрейтор?

— Так точно.

Майор посмотрел в папку, потом на меня, потом снова в папку, как будто сверял приметы.

— Скажи мне, ефрейтор, где ты был десятого июля прошлого года?

К этому вопросу я не готовился. По моей арифметике выходило, что десятого июля я был на мосту через Березину, но признаваться в этом сходу не хотелось: мало ли что там за это время выяснилось про тот мост.

— На переправе, товарищ майор. Через Березину. При зенитной установке.

— При зенитной установке, — повторил майор с непонятным выражением и вытащил из папки лист.

Лист был не нашего образца, пожелтевший, мятый-перемятый, подклеенный по сгибу полоской:

— Читай.

Я стал читать. Читал я быстро, привычка, но тут скорость пропала на второй строке.

Это был наградной. На меня. Написанный в июле сорок первого года рукой капитана Хижняка — я узнал руку по нажиму, он и говорил с таким же нажимом, — о том, что красноармеец Довнар Ф. А., оказавшийся у переправы, при налёте авиации противника заменил выбывший расчёт счетверённой зенитной установки, огнём повредил один самолёт и сорвал прицельное бомбометание по мосту, чем обеспечил… дальше шло положенное.

А ниже и сбоку, по полям, жила история этой бумаги. Печать одной части — и штамп «убыла». Печать второй. Отметка чернилами: «адресат в списках не значится». Ещё штамп. Карандашом, наискось: «проверить по спискам 388 сп» — и рядом чья-то короткая резолюция, что списки уточняются. Потом — разборчиво, недавним почерком: «установлен».

Семь месяцев эта бумага меня искала. Через Могилёв, который горел, через Днепр, через Ельню, через госпиталь, через запасной полк — по частям, которых уже нет, по спискам, которые никто не вёл, потому что было не до списков. Люди из тех списков за это время успевали пропасть без вести, найтись, снова пропасть. А она шла. Её пересылали, подклеивали, ставили штампы — в окружении, в наступлении, при керосиновой лампе.

— Живучая, — сказал я, потому что что-то сказать было надо.

— Бумага — она живучей людей, — согласился майор без улыбки. — Капитана Хижняка, который писал, с октября нет. А написанное — вот, дошло. Приказ по дивизии подписан. Медаль «За отвагу». Вручение завтра, при построении батальона, приедет замкомполка. Всё, ефрейтор. Вопросы?

— Один, товарищ майор. Там при установке раненый был, зенитчик, фамилия Лапшин. Он меня к бою и вёл, я без него ни одного ствола бы не навёл. По нему ничего… не проходило?

Майор посмотрел на меня внимательно.

— По нему — не ко мне. Но за вопрос — хвалю. Не все спрашивают.

Обратно я ехал в смешанных чувствах.

Не то чтобы я не был рад. Медаль «За отвагу» — это медаль без дураков: её за красивые глаза не дают и штабным на юбилей не носят. Но всю дорога у меня из головы не шёл тот июль: горячие ручки наводки, Лапшин, шепчущий в ухо «правые по горизонту, левые по высоте», лопающееся небо — и то, что из всех, кто был тогда у той установки, подтвердить это дело сегодня некому. Расчёт — погиб до меня. Хижняк БВП — с октября. Лапшин — неизвестно.

Награда пришла, а свидетели вышли. И получалось, что медаль эту мне вручает, считай, лично бумага — последняя, кто всё помнил.

В расчёте новость произвела действие разное. Клюев смотрел на меня так, как будто мне уже поставили памятник и он прикидывает, с какой стороны обходить. Калужский немедленно спросил, вносить ли медаль в опись («не вноси, она именная, с описью не дружит»). Гринюк сказал «ну» — в его словаре это было развёрнутое поздравление. А Шилов задумался, и задумчивость его мне не понравилась ещё до того, как он открыл рот.

— Кавалер, — произнёс он, пробуя слово на язык. — Кавалер правительственной награды. Это же теперь при знакомстве говорить положено. Для солидности расчёта.

— Отставить «кавалера».

— Почему это?

— Потому что ты на этом не остановишься. Я тебя знаю. Через месяц ты будешь час меня представлять, и половина будет неправда.

— Почему неправда? — оскорбился Шилов. — Преувеличение. Это разные статьи.

Отдельной строкой прошёл Пилипчук. Он пришёл вечером, попросил — именно попросил, голосом, каким не просят, а причащаются, — показать наградной лист, надел на нос очки, которых я у него раньше не видел, и долго, по штампу, читал путь бумаги. Дочитав, снял очки и сказал с чувством:

— Вот. Вот как надо документы вести. Война, окружение, части нет, людей нет — а документ идёт. Потому что каждый на своём месте штамп поставил и дальше передал. Я бы этот лист, — он поискал слово, — в рамку. И молодых водить показывать.

— Он мне самому нужен, — сказал я. — Но мысль твоя, Пилипчук, государственная. Запиши её куда-нибудь. Штампом.

Построение назначили на десять, за ригой, где закрыто от ветра.

Батальон стоял спокойно, снег был утоптан с вечера, и замкомполка — немолодой подполковник с палочкой, из тех, кто на палочку не опирается, а носит её как продолжение руки, — прошёл вдоль строя, поздоровался, получил в ответ положенный рык и стал читать приказ.

Читал он хорошо, громко, с расстановкой, и я, стоя перед строем, слушал про красноармейца Довнара, который «заменил выбывший расчёт», как про постороннего человека. Посторонний человек был молодец. Я даже немного понадеялся, что ему дадут медаль.

Потом было «за отвагу», и холодная сталь в ладонь, и рукопожатие — крепкое, сухое, — и «Служу Советскому Союзу», которое вылетело само, строевым порядком, без участия головы.

А потом подполковник сделал то, чего я не ждал и по сей день ему не простил.

— Ну, — сказал он, отступив на шаг и оглядев строй. — Скажи бойцам пару слов, ефрейтор. Тебя тут, я слышал, слушают.

И вот тут выяснилась вещь, о которой я до того февральского утра не подозревал.

Я умею говорить. Я разговорами добывал глицерин, отбивал имущество у трёх ведомств, я капитану Зубцу продал ночной выход как ведомость, я полковника Хвата за сорок минут провёл по маршруту, как экскурсовод, я с немцем, не зная языка, поддерживаю телефонный разговор. Язык — мой второй пулемёт, и заедает он реже первого.

Я открыл рот — и закрыл обратно.

Передо мной стоял батальон. Двести с лишним лиц, красных от мороза, знакомых через одно: вон Недбайло со своими, вон Серга, чёрный, вон Степаныч в фартуке поверх телогрейки притулился с краю, хотя кухне в строю делать нечего. Все ждали. А у меня в голове вместо слов стояла счетверённая установка, и горячие ручки, и голос над ухом, и капитан Хижняк с его нажимом — и все они были не здесь, и сказать про них было ничего нельзя, потому что начнёшь — не кончишь.

— Служу… — начал я второй раз и понял, что это уже было.

Строй молчал. Где-то в задней шеренге скрипнул снег.

— Медаль эта… — сказал я и снова встал.

Пауза выходила уже неприличная. И тогда я сказал то единственное, что нашлось на дне:

— Стреляйте, куда учили. Живите долго.

И замолчал окончательно.

Секунду висела тишина, а потом подполковник хмыкнул, а за ним засмеялся строй — хорошо засмеялся, по-своему, — и Ремез скомандовал «вольно», и всё кончилось. Уже расходясь, я слышал, как в рядах повторяли: «стреляйте, куда учили» — и было ясно, что к вечеру это будет ходить по батальону как «речь Довнара», и что короче меня на этой войне не выступал ещё никто.

— Товарищ ефрейтор, — Клюев догнал меня у риги, глаза круглые. — А я думал, вы говорить умеете.

— Я тоже думал, — сказал я. — Выяснилось: умею, когда торгуюсь. А когда от души — всё, Клюев. Заедание. Перекос ленты.

У жилья меня перехватил Ремез. Поздравил за руку — коротко, по-своему, — а потом достал книжечку, полистал и показал мне страницу. На странице, между какими-то схемами, было записано: «Стреляйте, куда учили. Живите долго».

— Это зачем вам, товарищ старший лейтенант?

— Пополнению говорить буду, — сказал Ремез. — Перед первым боем. Длинных речей они не запоминают, а это — запомнят. — Он закрыл книжечку и добавил без перехода: — А выступать ты, Довнар, не умеешь. Даже удивительно. Хоть что-то по-человечески.

В обед Степаныч прислал добавку — отдельным котелком, и на крышке котелка мелом было выведено: «Ковалеру». Грамотей у него в наряде был из своих, кухонных. Я исправлять не стал: во-первых, мел сотрётся, во-вторых, у Степаныча от чистого сердца, а в-третьих, «ковалер» мне даже нравилось больше — скромнее как-то.

Обмывали вечером, по-людски: Степаныч расстарался, из наркомовских накопилось, и Пилипчук добавил из фонда, которого по бумагам как бы нет.

Пришёл и Недбайло — без приглашения, по-соседски, с банкой трофейной тушёнки под мышкой, которую он выставил на стол со словами «от расчёта расчёту». Посидел, выпил положенное, посмотрел, как медаль идёт по кругу, и сказал в своей манере — в стену, никому:

— За отвагу, значит. А я вот думаю: отвага — это когда страшно, а делаешь. А тебе, Довнар, я гляжу, и страшно-то не бывает. Тебе всё смешно. За смех медалей не выдают.

— Выдают, — поспорил я. — Просто её на грудь не вешают. Её носят в роте. Пока рота ржёт — рота живая, а живая рота — это, Недбайло, и есть моя главная награда, причём переходящая.

Недбайло подумал над этим со всей серьёзностью, кивнул — зачёл — и ушёл до темноты, к своим. А мы остались своим кругом.

Медаль, как положено, опустили в кружку. Я выпил до дна, поймал её губами, вытер и приколол, и расчёт по очереди посмотрел вблизи — Клюев дольше всех, шевеля губами: читал «За отвагу», как будто там могло быть написано что-то другое.

А потом Шилов разлил по второй и сказал:

— Ну что. Поспорим?

И стало тихо — но не плохо тихо, а правильно. Потому что все, кроме Клюева, поняли, о чём он.

— Поспорим, — сказал я. — О чём спорить будем?

— А вот. — Шилов прищурился на гусиный угол двора за окном. — Гусь до полуночи заорёт или нет. Я говорю — заорёт: мороз крепчает, а он мороз объявляет, я заметил. На полпачки.

— Принято. Я говорю — не заорёт: он днём на связистов орал, надорвался. Калужский, фиксируй.

Калужский, не спрашивая зачем, открыл тетрадь и записал: спор, предмет, ставка, стороны. Клюев смотрел на это, ничего не понимая.

— Это чего вы?..

— Это, Клюев, поминки, — сказал я. — По человеку, которого ты не застал. Был у нас в расчёте Коробов. Шофёр. Рыжий. Часы носил, чёрные, свои, довоенные. Так вот он спорил. Всегда, со всеми, обо всём: сколько мин прилетит, какая каша будет, когда дождь кончится. Проспорит — отдаёт до копейки, выспорит — заберёт и ещё день ходит напоминает. Мы с ним последний спор не закончили: я проспорил, а отдавать уже некому было. С тех пор так: как большой день — спорим. По-коробовски. А выигрыш — на бруствер.

— Как это — на бруствер?

— А так. Выигравший своё не берёт. Кладёт на бруствер, для Коробова. Утром махорки нет — значит, взял. Часовой скурил, ветром сдуло, старшина прибрал — это уже не наше дело. Наше дело положить.

— А часы его где?

— Часы у старшины Гмыри. Он их заводил, чтоб шли. — Я помолчал. — Где теперь сам Гмыря — не установлено. Но часы, я так думаю, идут. Он мужчина обстоятельный.

Гусь заорал без четверти двенадцать — мороз действительно крепчал, — и я торжественно проиграл Шилову полпачки. Шилов так же торжественно отнёс их на бруствер огневой, положил под кусок льда, чтоб не сдуло, и вернулся с довольным лицом человека, исполнившего обряд по всей форме.

К утру махорки на бруствере не было. Мы не выясняли.

Днём медаль смотрела деревня.

Не вся, конечно, — деревня делала вид, что занята своими делами, но дела эти удивительным образом проходили мимо нашего двора. Прошла старуха с пустым ведром не к колодцу. Прошёл дед Никанор, посмотрел издали, кивнул — у него это было как салют из всех орудий. А Саня явился официально, с сухарём для Машки в качестве верительной грамоты, и встал передо мной, глядя на грудь.

— Настоящая?

— Подделок не держим.

— А за что дали?

Я подумал. Соврать было нельзя, длинно рассказывать — тоже: у мальчишки в голове война и так стояла слишком просто, не хватало ещё, чтобы я её туда доукомплектовал подвигом.

— За то, что слушал, — сказал я. — Лежал рядом умный человек, раненый, воевать сам не мог. И говорил мне в ухо, что делать. А я слушал и делал. Всё.

Саня посмотрел на меня с сомнением: в его понимании за «слушал» медалей не полагалось, за «слушал» полагалось от матери что-нибудь другое.

— И всё?

— И всё. Ты вот Калужского на чердаке слушаешь, когда он про трубу объясняет? Слушаешь. Считай, началось. Медаль — дело наживное, было бы ухо.

Саня ушёл переваривать. У калитки он обернулся:

— А тот, который в ухо говорил, — он где?

— Ищу, — сказал я.

И понял, что тянуть с письмом больше нельзя.

А письмо Лапшину я написал в ту же ночь, пока рука была тёплая.

Загвоздка была в адресе. Я не знал ни номера его части, ни куда его увезли из Могилёва, ни жив ли он вообще — семь месяцев для этой войны срок бессовестный. Знал я про него три вещи: зенитчик, курносый, в июле сорок первого учил постороннего ефрейтора четырём «максимам» сразу, лёжа с осколком, потому что стоять не мог.

С этого я и начал. Писал на клапане так: «Полевая почта. Зенитчикам ПВО. Разыскивается красноармеец Лапшин, в июле 1941 находился при счетверённой установке у переправы через реку Березину, после ранения эвакуирован через Могилёв. Просьба к однополчанам: передать или сообщить». Почтальон — тот самый, новогодний, — повертел треугольник, посмотрел на меня поверх сумки.

— Это ж не адрес. Это объявление.

— А ты отправь. Бумага, брат, живучей людей. Моя вон семь месяцев шла — дошла же. Может, и эта дойдёт. Она лёгкая, ей проще.

Письмо было коротким. Что жив. Что тот самый, с переправы, если помнит. Что за ту установку мне вышла «За отвагу», и что медаль эта, по совести, наполовину его, потому что наводил руками я, а глазами — он, а глаза в нашем деле старше рук. Что если он живой и при зенитках — пусть напишет, как самолёты, падают ли. И что учить я теперь тоже умею — его школой: лежишь рядом и говоришь человеку в ухо, пока у него не получится.

Подписался: «Пулемётчик Федя, он же ефрейтор Довнар, спросить любого на этом участке фронта».

Почтальон забрал треугольник, хмыкнул, но в сумку положил отдельно, во внутренний карман — я заметил. Есть у почтовых людей своя вера: письмо, которое ищет человека, кладут ближе к телу.

Потом я вышел на воздух. Мороз стоял звонкий, гусь, отработав полночное, спал при хлеве, часовой у риги топтался по скрипучему. Медаль холодила через гимнастёрку — я её так и не снял, первый день положено.

За Атлантикой, конечно, про меня пока не знают, что бы там Шилов ни планировал. Но одна бумага семь месяцев шла через три фронта и нашла. Теперь пошла вторая — искать сама.

Дойдёт. Живём.

Станцию нам отдали в четверг.

Не немцы отдали — штаб. Пришёл приказ: батальону во взаимодействии с соседом овладеть станцией и посёлком при ней, закрепиться, обеспечить. Станция была та самая, наша, на той самой насыпи, в которую мы месяц смотрели через трубу: водокачка, от которой уехал мой знакомый с зарубками, пакгаузы, посёлок в два порядка домов. Пока на насыпи сидела старая, учёная часть, про «овладеть» никто и не заикался. А новая, бестолковая, за две недели показала себя во всей красе: стреляла по ночам от нервов, жгла костры за гребнем и меняла посты, как в мирное время, — по часам.

— Дозрели, — сказал Зубец на постановке задачи, водя карандашом по схеме. — Берём, пока им замену не прислали. Довнар — твои все четыре лёжки работают на подавление, потом перекатами за пехотой. В посёлке не отставать: там пойдёт такое, где пулемёт нужен ближе, чем воздух.

— Городской бой, — сказал я.

— Посёлковый, — поправил Зубец. — До города не доросли. Но грязи, думаю, хватит на город.

Грязи хватило.

Ночь перед делом расчёт не спал — возили ленты.

План огня мы с Ремезом сочиняли под мою «деревню»: все четыре лёжки работают с началом артналёта, каждая по своему сектору насыпи, но не как обычно — по три очереди и молчок, — а внаглую, длинно, на подавление: в это утро нам можно было не беречься, в это утро кочевать предстояло не от ответа, а за пехотой. На каждую лёжку — двойной запас лент, вода, глицерин; расчёты я расписал по двое, себе взял Гости, как дальнюю и злую, Недбайло со своими сел в Избу и Баню — его после зимней науки было не узнать, ворчал уже только по привычке.

Сигналы уговорили ракетами, из моей же ведомости: зелёная — перенос огня с гребня в глубину, две зелёных — пулемётам сниматься и перекатами за пехотой. Клюев выучил наизусть и всю ночь бормотал «одна — в глубину, две — за своими», как молитву.

— А если красная? — спросил он под утро.

— А красную, Клюев, пускает немец. Если увидишь красную — значит, у него тоже есть ведомость. Работай по зелёным.

Началось затемно и по науке. Миномёты отработали по гребню, лёжки мои — Изба, Баня, Сельсовет и Гости — в четыре ствола прижали насыпь вдоль, пехота пошла лощиной, и первые полчаса всё было как на давешнем показе для полковника: стреляем оттуда, где нас нет, немец не понимает, где мы есть, все живы.

А потом батальон перевалил насыпь, втянулся в посёлок — и наука кончилась.

В поле война понятная: вот фронт, вот фланг, вот сектор. В посёлке фронта нет. В посёлке есть углы, и за каждым углом — своя отдельная война размером с этот угол. Немец сидел по подвалам и чердакам, огрызался коротко, из глубины комнат, и пехота, привыкшая к полю, стала делать то, что в посёлке делать нельзя: скапливаться у дверей и заглядывать в окна.

Клюева, к слову, посёлок тоже прихватил — не пулей, страхом. В поле он у меня был уже обстрелянный, спокойный, а тут, у первого же забора, встал. Стоит, спиной к доскам, «максимову» коробку с лентами держит перед собой, как икону, и глаза плывут: звук в посёлке другой, каждый выстрел — со всех сторон сразу, стены его гоняют по кругу, и не понять, где бьют, в тебя или через улицу.

— Клюев.

Молчит.

— Клюев. Руки у тебя чем заняты?

— К-коробки…

— Вот и неси коробки. За мной, след в след, на углах — по моей спине. Голова пусть боится, ей положено. А руки пускай работают: руки бояться не умеют.

И пошёл. И он пошёл — за спиной, след в след, и через два двора отпустило: руки втянули, голова догнала. Старый способ, не мной выдуманный: в плохом месте человеку нужно дело размером с шаг, а не размером с бой.

У третьего дома я прекратил безобразие с дверями.

— Стой! Стоять, славяне! — Я придержал сержанта-пехотинца, который уже примеривался к двери плечом. — В дверь не ходи. Дверь — она для того и дверь, чтоб её держать на прицеле. И под окном не стой в рост: тебя из глубины видно, ты его — нет.

— А как?

— А вот как. Гринюк!

Гринюк с ломом — лом он взял с собой сам, никого не спрашивая, как берут ложку к обеду, — уже работал по стене: три удара по кладке под подоконником соседнего, глухого простенка, ещё три, и в стене открылся пролом, аккуратный, в полкирпича по краям.

— Дверь, — прокомментировал Гринюк, — это где нам надо. А не где хозяин прорубил.

В пролом ушла граната, за гранатой — двое, низом, и дом стал наш за полминуты и без потерь. Сержант смотрел на пролом, как на фокус.

— Это где так учат?

— В плохих местах, — честно сказал я. — Запоминай, пригодится: в этой войне посёлков будет много.

«Максим» в посёлке, скажу сразу, показал себя барином. Он был хорош держать улицу вдоль — поставили его в каменном лабазе на углу, в окне за мешками, и улицу он запер так, что немец через неё до самого конца не перебежал ни разу. Но таскать его по дворам, через заборы и проломы — увольте: тяжёл, щит цепляется, станок в узкой двери встаёт враспор. По дворам работало личное оружие — MG у меня на ремне, — и вот тут я утешил себя мыслью, что таскаю его с Ушакова не зря.

Немец в доме у водокачки засел за печью, в мёртвом углу: гранату не докинуть, в лоб не взять, дверной проём он держал. Я лёг у пролома, прикинул геометрию и дал очередь не в угол, а в стену напротив него, под скос.

Рикошет в каменной коробке — зверь злой и глупый, но если его правильно выпустить, он глупый в нужную сторону. Пули пошли со стены веером в мёртвый угол, за печь, и через три секунды оттуда закричали «камрад» — и вышел он, с поднятыми, целый, только посечённый крошкой: воевать с домом, который стреляет из всех стен сразу, у него уговора не было.

— Это как же вы его? — Клюев смотрел то на меня, то на стену. — Он же за печкой был. Туда же не видать.

— А я не в него стрелял. Я в стенку. Стенка добрая, она поделилась. — Я поднялся, повесил MG. — Запомни на всякий случай: в каменном мешке пуля живёт дольше, чем вылетела. И твоя, и его. Поэтому в помещении короткими, от косяка, и не стой против глухой стены, когда за ней стреляют.

Клюев кивнул и записал — не в тетрадку, в себя. У него это было видно по лицу: как Калужский пишет, только без карандаша.

К полудню посёлок кончился. Пехота выкуривала последних из подвала у пакгаузов — туда я не полез и своим не велел: подвал с той стороны блокировали, предложили выходить, они и вышли, потому что новая часть, бестолковая, воевать до последнего не подряжалась. Потери в батальоне были — в посёлке без них не бывает, у соседей на плечо легло два дома с упрямыми, — но по меркам такого дела Зубец вечером сказал слово «дёшево» и постучал по дереву. В расчёте — ни царапины, если не считать клюевской телогрейки, распоротой гвоздём в проломе. Гвоздь Гринюк, кстати, вынул и забрал: прямой, пригодится.

А перед тем как доложить о закреплении, я сделал одно личное дело. Сходил на водокачку.

Труба-водопропуск под насыпью, будка, развалины у водокачки — месяц я знал эти три точки, как свои, с чужого берега. Теперь они лежали передо мной изнутри, и я обошёл все три, как обходят чужой дом, из которого съехал знакомый.

Новая часть в них почти не жила — так, натоптано у входов. А его хозяйство сохранилось нетронутым, и хозяйство было — загляденье. В Трубе, под сводом, ниша, выложенная кирпичом от крошки, — под запасной ствол, по размеру. Упоры под сошки — вытесаны в мёрзлом грунте, с наклоном, под его рост и хват: я приложился — мне пришлось бы поджаться. Гильзы не валялись — гильзы стояли ссыпанные в ящик из-под мин, аккуратной горкой: не по чистоплотности, понял я, а чтоб под локтем не каталось. Пути отхода — два из каждой точки, и оба с оглядкой: с колена, у выхода, простреливалось поле, с которого могли идти за ним.

И на кирпиче, у самой амбразуры, там, где ждёшь, — ничего. Ни зарубки, ни знака. Расписывался он, выходит, один раз, на прикладе, для меня лично, а для себя пометок не оставлял. Себе он и так верил.

— Хорошо жил, — сказал за спиной Шилов, который, конечно, увязался. — Основательно.

— Основательно, — согласился я. — Учись, пока след тёплый. Такое жильё, Шилов, не для войны строят. Такое строят, когда войну работой считают. С этим человеком мы ещё увидимся: работу не бросают.

Шилов помолчал, что с ним бывало нечасто.

— А ниша под ствол — хорошая, — сказал он наконец. — Я себе размер сниму?

— Сними. С мёртвых и с умных не грех.

А после боя Шилов пошёл смотреть пакгаузы, и через час прислал связного из пехоты с устным донесением, которое связной передал слово в слово, стесняясь:

— Ефрейтору Довнару от ефрейтора Шилова. Сказано передать: «Нашёл. Должно быть — и было. Пусть придёт сам и никого не пускает».

В дальнем пакгаузе, за штабелем шпал, стояли ящики. Обычные, фанерные, с довоенной ещё маркировкой районной конторы кинофиката — станция, видать, была у них перевалкой, а эвакуировать в сорок первом не успели, как много чего не успели. Немцы до ящиков не добрались или не поняли: шпалы прикрывали. А в ящиках, в жестяных коробках, ровными стопами, лежала плёнка.

Шилов стоял над открытым ящиком с лицом человека, нашедшего клад и не знающего пока, по какому ведомству клад проводить.

— Читай, — сказал он шёпотом.

Я поднял коробку. На торце, по трафарету: «ЧАПАЕВ. Ч. 1». Ниже — вторая: «Ч. 2». Весь, до конца, все части, и ещё ящик журналов, и ещё какие-то «Весёлые ребята» россыпью, и — отдельно, в углу, в дощатом гнезде, переложенный стружкой — аппарат. Передвижка. Наша, довоенная, с ручкой, с линзой, целая: мороз плёнке не враг, мороз ей хранитель, это нам один человек объяснял. Про то, как она горит, объяснял. И про то, как она живёт, — тоже.

Мы стояли над ящиками вдвоём и молчали об одном и том же.

— Крутить-то, — спросил наконец Шилов, — умеешь?

— Заряжать не умею. Он умел.

— Ну, — Шилов покопался в гнезде и вытащил тонкую серую книжицу: «Инструкция по эксплуатации». — На то есть бумага. Ты ж сам говоришь: бумага живучей людей.

Показ назначили через день, в Рожнове, в риге, — станцию к тому времени сдали под оборону, роту отвели в посёлок и деревню посменно, и Ремез, выслушав мой доклад о «культурном фонде, обнаруженном при овладении станцией», спросил только два вопроса: сколько частей и хватит ли на два сеанса, потому что батальон в ригу целиком не влезет.

Готовились как к бою — с распределением обязанностей и репетицией. Калужский с инструкцией и с аппаратом заперся на полдня: заправлял, рвал, снова заправлял, и к вечеру докладывал уже терминами — «петля», «грейфер», «рамка», — как будто всю жизнь при этом состоял. При нём немедленно завёлся Саня: пришёл «посмотреть», был поставлен к перемотке, испортил одну ракордную ленту, получил выволочку, научился и к вечеру мотал коробки ровно, с прижимом, докладывая «шестая готова» голосом, каким докладывают о занятой высоте. Калужский произвёл его в помощники по культурной части — устно, но при свидетелях, что для Сани было равносильно приказу по фронту. Гринюк выстрогал аппарату стол с упорами и починил в риге ворота, чтоб не дуло. Простыню дала деревня — старуха принесла сама, развернула, оглядела придирчиво: «Только чтоб обратно без дырьев». Динамо у передвижки было ручное, и Шилов расписал очередь крутильщиков по два на часть — «у кого рука ровная», — причём себя вписал на самую серёдку, где Психическая, я потом понял почему: чтоб крутить и смотреть одновременно.

Народу набилось — рига трещала. Первая смена батальона, деревня вся, сколько ходячей было, Саня с матерью в первом ряду на соломе, Степаныч встал у стены со своим черпаком, как с оружием. Погасили лампы. Калужский перекрестился бы, если б умел, — по лицу было видно, — и повёл ручку.

И на простыне, на серой, штопаной, с казённым штампом по краю, пошёл «Чапаев».

Я эту картину видел, и не раз, но никогда не видел так. В риге не дышали. Не в том смысле, что тихо сидели, — в риге буквально работали лёгкие через раз, экономно, чтоб не тратить воздух, который нужен экрану. Пехота, которая позавчера брала посёлок, смотрела, как психическая атака идёт на пулемёт, и я слышал, как справа от меня сержант — тот самый, от двери отученный, — шепчет одними губами: подпускай… подпускай…

На Психической рига вообще перестала быть публикой. Рига воевала. Когда каппелевцы пошли в полный рост, с барабаном, красиво, кто-то сзади не выдержал и сказал в голос «во прут, черти», и на него зашикали, как будто от его слов те могли услышать и свернуть. А когда пулемёт на экране замолчал — кончилась лента, самое страшное место, — я почувствовал, как весь мой расчёт разом подобрался: Клюев привстал, Гринюк положил ладони на колени, а у меня у самого пальцы сами собой сложились под перезарядку. Профессиональное. Неизлечимое.

Анку расчёт мой оценивал профессионально и вслух, шёпотом:

— Ленту перекосит, — страдал Клюев. — Кто так подаёт…

— Не каркай. Учили её.

— Вторая коробка! — объявлял Шилов со своего поста, крутя ровно, как часы. — Не дыши, славяне, сейчас пойдёт.

А когда на экране вылетела тачанка — Гринюк, сидевший рядом со мной на снарядном ящике, медленно повернул голову. У стены риги, под попоной, стояли наши сани. Пулемётные, с гнёздами, с бортиком. Гринюк посмотрел на экран, на сани, снова на экран — и ничего не сказал, только кивнул своей работе, как здороваются.

Кончилось — как всегда у этой картины кончается. Белая вода сомкнулась, и рига сидела в темноте молча, и Калужский не зажигал лампу, понимал. Потом в тишине голос — Санин, звонкий, недоверчивый:

— А он выплыл?

Рига молчала. И тогда с задних рядов, из пехоты, кто-то немолодой сказал — спокойно, как о проверенном:

— Выплыл. Вон, посёлок вчера кто брал? То-то.

И рига выдохнула, и захлопала, и заговорила вся разом, и второй смене, толпившейся у ворот на мороз, стали пересказывать конец, перевирая от чувств.

Второй сеанс пошёл заполночь, и был он ничем не хуже первого, только Шилов на Психической крутил уже без очереди, самовольно — никто не спорил, — а Саня, отправленный матерью спать после первого, обнаружился у аппарата и на втором: сидел при Калужском на перемотке и на все воспитательные меры отвечал, что он при исполнении, у него шестая часть заряжена. Мать махнула рукой — война всё-таки, культурная часть, не гулянка.

Плёнку Пилипчук оприходовал на другой день по всей форме: «Фонд культурного имущества, четырнадцать коробок и аппарат, одна штука. Хранение сухое. Выдача частям — по согласованию». Слово «по согласованию» означало, что согласовывать будут с нами, и уже к вечеру приходил старшина из соседнего батальона — договариваться о «Чапаеве» на воскресенье, и ушёл, оставив в задаток комплект батарей для фонарика и обещание саней под перевозку.

— Кинопрокат, — улыбнулся я Шилову. — Не хватало нам ведомства.

— Почему не хватало? Как раз хватало. — Шилов загибал пальцы: — Связь была. Охрана орёт. Транспорт при Машке. Теперь культура. Полный набор, живи — не хочу.

Ночью я вышел на пост проверить и постоял у риги. Мороз отпускал, с крыши куда-то в темноту сорвалась капля — первая за зиму, рано ей было, ну да она не спрашивала. Часовой у ворот — молоденький, из пехоты — топтался по скрипучему снегу и вполголоса, сам того не слыша, тянул под нос: «Врёшь… не возьмёшь…»

Я не стал его поправлять, что на посту не поют. Такое на посту — можно. Такое, я считаю, на посту даже нужно.

Миша, слышишь? Звук — работает.

Пополнение нам обещали неделю, а пришло оно, как всё хорошее, внезапно и не туда.

С утра Ремез собрал командиров: маршевая рота на подходе, к полудню будет на развилке у Рожнова, разбирать людей — там же, по спискам, батальонам по очереди. Мне в взвод причиталось шестеро, и я к этим шестерым готовился, как к приёмке имущества: молодняк — он ведь тоже приходит без описи, и что у него внутри, выясняется потом, в самый неудобный момент.

К развилке мы вышли загодя, с санями — новичкам положено везти их сидоры, пусть с первого часа знают, что в этом взводе груз возит транспорт, а человек несёт голову. У развилки было людно: сапёрный взвод перестилал гать через ручей — снег уже отпускал днём, ручей набирал силу под льдом, — артиллеристы поили коней у колодца, и при штабной группе, ждавшей списки, топтался разведчик с автоматом поперёк груди.

Пока ждали, сошлись у саней покурить — четыре ефрейтора, четыре рода войск: я, сапёр от гати, чернявый, с руками в глине по локоть, артиллерист от колодца, солидный, с усами под старшину, и тот разведчик, молодой, со шрамом через бровь, из дивизионных.

Разговор у ефрейторов из разных родов войск всегда идёт по одному маршруту: сначала про махорку, потом про начальство, потом — кто кого главнее. До третьего пункта добрались быстро.

— Меня, — сказал сапёр, прикуривая от моей, — в полку каждый знает. Я комбату блиндаж ставил. В четыре наката. Комбат сказал: Кравец, говорит, у тебя не блиндаж, у тебя мавзолей.

— Полк, — снисходительно фыркнул артиллерист. — Меня дивизия знает. Я в декабре танк подбил. Прямой наводкой, с трёхсот метров. Про меня в дивизионной газете было. С фамилией.

Разведчик со шрамом ничего про себя не сказал, только усмехнулся так, что стало ясно: его знают те, кому положено, а кому не положено — тем и не надо. Сильный ход, я оценил.

— А тебя, пулемёт, — сапёр Кравец повернулся ко мне, — тебя кто знает?

И вот тут бы мне промолчать. Соврать. Сказать «рота» и не позориться. Но утро было хорошее, снег блестел, и меня понесло.

— Меня, — сказал я, — скоро за Атлантикой знать будут. Слава — она движется медленно, но без остановок. Моя сейчас, по расчётам, где-то посреди океана. Плывёт.

Пауза вышла уважительная. Потом Кравец хрюкнул, артиллерист крякнул, а разведчик посмотрел на меня с интересом врача.

— Проверим? — предложил Кравец. — Вон пополнение на подходе. Люди свежие, с тыла, никого тут не знают. Спорим: кого из нас первого узнают без подсказки — тот и главный ефрейтор. Первые пять встречных считаются.

— А ставка?

— Проигравшие везут главного на санях до кухни, — артиллерист кивнул на мои сани, — и чествуют. Вслух.

— Фиксирую, — сказал за моей спиной Калужский, и я даже не обернулся: он с тетрадью, я знал.

Маршевая рота вытянулась из-за поворота — серая, длинная, с сидорами, с шинелями на вырост, — и головные поравнялись с нами. Первый встречный, конопатый, посмотрел на нас четверых пустыми глазами и прошёл. Второй — тоже, только на пулемёт в санях оглянулся, но пулемёт — не я.

— Ноль-ноль, — объявил Калужский.

Третий остановился сам. Уставился на сани, на гнёзда, на бортик.

— Это… — он поискал слово, — это те самые сани? Пулемётные? Которые в приказе по армии?

— Сани! — торжествующе сказал Кравец. — Сани — в приказе. Ефрейтор — нигде. Не считается.

Четвёртым шёл боец постарше, хозяйственного вида. Этот на сани не смотрел — этот смотрел за сани, во двор крайней избы, где по случаю полудня вышел прогуляться наш пост звукового охранения.

— О, — сказал боец с уважением. — А это который сторожевой? Гусь? Нам на пересылке рассказывали.

— Гусь узнаваемый, — ядовито сказал артиллерист. — Опять не ты. Слава твоя, пулемёт, видать, плывёт да не выплывет.

— Она плывёт, — сказал я сквозь зубы, — но, похоже, свернула не на ту дорогу.

И тут подошёл пятый.

Молоденький, с петлицами, с пулемётными эмблемами, из своих, значит. Он посмотрел на сани. На гнёзда. На кожух «максима» под попоной, на бидон с надписью, сделанной гринюковским трафаретом. Потом на меня. Потом опять на бидон.

— Товарищ ефрейтор… — Голос у него сел. — Разрешите обратиться. Это вы — пулемётчик Федя? Который стреляет оттуда, где его нет, а немец бьёт туда, где он был?

Стало тихо. Кравец смотрел на меня. Артиллерист смотрел на меня. Разведчик со шрамом улыбался уже в полную бровь.

— Я, — сказал я скромно. — Калужский, зафиксируй: узнан по формулировке. Пятый встречный, чистая победа.

— Формулировка-то клюевская, — вполголоса заметил Калужский, дописывая.

— Формулировка клюевская, слава общая, везут меня. Господа проигравшие — к лямкам.

Дорога от развилки до кухни — метров семьсот, и это очень длинные метры, когда едешь по ним грузом под чествование.

С саней сняли пулемёт — пулемёт при таком деле не участник, ему работать вечером, — и в лямки встали трое: Кравец, артиллерист и разведчик, который проспорил молча и в лямку встал тоже молча, с достоинством, как на задание. Я сел, где положено сидеть грузу. Шилов немедленно произвёл себя в распорядители торжеств и пошёл впереди, раздвигая маршевую роту.

— Дорогу! — орал он. — Дорогу грозе обоих фронтов!

— Каких это обоих? — пропыхтел Кравец из лямки.

— Немецкого и хозяйственного, — объяснил я сверху.

Клюев шёл рядом и нёс табличку. Хоругви в расчёте не нашлось, и он взял с учебного бруствера фанерку «Выдерживает пулю обыкновенную с 30 шагов» — по-моему, вышло даже точнее хоругви.

Через сто метров титул подрос:

— Дорогу соколиному глазу!

— Почему соколиному? — усомнился артиллерист.

— Потому что «пулемётный глаз» — это не звучит. Вези молча, дивизионная знаменитость.

Ещё через сто Шилов вошёл во вкус:

— Дорогу спасителю сугробов! Разорителю немецких миномётных складов! Кормильцу гуся и учителю всех родов войск!

— Длинно, — застонал из лямки Кравец. — Пока прокричит — мы уже довезём.

— Тогда коротко, — разрешил я. — «Ваше огнестрельство». И достаточно.

Маршевая рота смотрела на процессию во все глаза, и я видел, как по колонне бежит шепоток, и понимал, что через час вся эта рота разойдётся по трём батальонам и разнесёт — и что разнесёт она уже не то, что было, а то, что получится. Слава — она как очередь с рассеиванием: куда целил, туда легла одна пуля, остальные — по площадям.

У кухни нас встретил Степаныч. Вышел с черпаком на грохот, увидел меня на санях, впряжённых ефрейторов, Клюева с фанеркой — и застыл.

— Это чего делается?

— Чествуют, — объяснил я, не слезая. — По совокупности заслуг.

— А эти чего везут?

— Эти проиграли. Родине. В моём лице.

Степаныч посмотрел на лямочных, покачал головой — но котелок с добавкой вынес, потому что порядок есть порядок: прибыла процессия — корми процессию. Шилов принял котелок и поднял его над головой:

— Дорогу кормильцу батальона!

— Я вас не кормлю, — уточнил я. — Я организую взаимодействие с продовольственным фронтом. Кормит Степаныч. Не путать при чествовании.

И вот на этом месте нас увидел Ремез.

Он вышел из-за угла с бумагами под мышкой, остановился и некоторое время смотрел: сани, груз в моём лице, три впряжённых ефрейтора чужих подразделений, табличка, котелок, Степаныч с черпаком. Я ждал многого.

— Довнар, это что?

— Испытание ручной тяги, товарищ старший лейтенант! — доложил я, не моргнув. — При выбытии лошади. Три ефрейтора вместо одной Машки. Пока, докладываю, идут хуже.

Ремез перевёл взгляд на впряжённых. Достал книжечку.

— Калужский. Время засекали?

— Так точно. От развилки до кухни — восемь минут сорок секунд, с остановками на чествование.

— Повторить без остановок. С полной укладкой: пулемёт, ленты, вода. Сравнить с конной тягой по той же дистанции. Результат — мне.

И пошёл дальше со своими бумагами.

Пауза стояла минуты полторы. Кравец переваривал первым:

— Это что же… это нам теперь ещё и с пулемётом?..

— Приказ слышали, — сказал я и устроился на санях поудобнее. — Полная укладка.

— А ты⁈ Ты-то слезешь⁈

— Я — руководитель опыта. Руководитель на испытании обязателен. — Я подумал и добавил справедливости ради: — Но на обратном пути могу считаться полезным грузом. Вслух.

Везли меня обратно уже без титулов, зато с полной укладкой, и результат Калужский оформил по всей форме: конная тяга — шесть минут ровно, ефрейторская — одиннадцать двадцать, выводы — «лошадь заменяется тремя ефрейторами с потерей темпа, чести и махорки». Ремез подшил не поморщившись.

Конную тягу, для чистоты опыта, показывала Машка, и показала с блеском: прошла дистанцию ровно, не сбившись, и у кухни встала сама, тютелька в тютельку, потому что дистанцию эту она знала лучше всех участников опыта. Артиллерист смотрел на неё всю дорогу взглядом, который я знаю: так на чужое имущество смотрят люди, у которых в батарее некомплект тяги.

— Хороша кобыла, — сказал он, отдышавшись из лямки. — Слушай, пулемёт. Может, сговоримся? Я тебе за неё…

— Не продаётся, — сказал я. — Она в приказе по армии. Вместе с санями. Именное имущество, наградного значения.

— Врёшь ведь.

— Вру, — согласился я. — Но бумагу под это враньё Калужский сделает быстрее, чем ты запряжёшь. Хочешь проверить?

Артиллерист проверять не захотел — учёный уже, за одно утро выучился — и ушёл к своим коням, оглядываясь. Машка проводила его равнодушно: её на этой войне пытались сторговать, мобилизовать и поставить на довольствие столько ведомств, что одним артиллеристом больше, одним меньше — лишь бы овес давали.

Своих шестерых я разбирал после обеда, и был среди них тот самый пятый — фамилия Соломин, из-под Рязани, курс пулемётного дела в запасном полку, глаза восторженные, что тревожно.

Разбор у меня короткий, свой, ещё с запасного полка заведённый. Строю, обхожу, спрашиваю не по анкете — анкету Калужский и так перепишет, — а по делу: кто из деревни, кто охотник, у кого какая специальность в руках была до войны. Охотник среди шестерых нашёлся один — угрюмый парень из-под Вятки, белку, говорит, бил, — и я его тут же отметил себе в наводчики: у охотника глаз считает сам, без команды, этому не учат, с этим рождаются. Ещё один оказался слесарем с депо — этот пойдёт к железу, замки перебирать, руки по металлу видно сразу, по тому, как человек берёт незнакомую вещь: слесарь берёт за середину и сразу правильно. Двое деревенских, крепких, ровных — вторые номера, коробки, вода, лопата, основа основ. Пятый — городской, в очках, с почерком, судя по пальцам, — резерв Калужского, писарское дело у нас тоже боевое.

А Соломин с его восторженными глазами получил у меня отдельное назначение: при мне, смотреть и молчать, пока восторг не выйдет и не останется работа. Восторг на войне — расход первой недели, я это знал по людям, которых больше нет, и тратить Соломина на восторг не собирался.

Разместили, накормили, определили по расчётам, и к вечеру в жилье шёл обычный час знакомства, когда молодняк осторожно щупает, что тут за люди и как тут заведено. Я лежал за перегородкой, чинил ремень и слушал — нарочно не выходил: пусть обживаются без начальства.

— … а «максим» — это в честь кого? — спросил кто-то из новеньких. — Ну, название. Максим — это кто?

Я замер с шилом в руке. Вопрос был наш, законный, июльский ещё: у нас его под Ельней задавало прошлое пополнение, и отвечал тогда я, и ответ мой в расчёте берегли.

— Максим, — раздался голос Калужского, ровный, писарский, каким читают приказы, — это в честь Максима Горького. Великого пролетарского писателя. Оружие называли по людям, которые для народа сделали: писатель большой — и пулемёт надёжный. Горьковская закалка.

Тишина. Потом недоверчивый голос — грамотный нашёлся:

— Так его вроде американец придумал… Максим который. Хайрем.

— Однофамилец, — не дрогнул Калужский. — Совпадение. Ты вот скажи: американец твой для народа что сделал? То-то. А Горький — «Мать» написал. Поэтому пулемёт у нас — имени Горького, а у них там — просто железо без содержания.

— А почему тогда «Буревестника» на щите не напишут?..

— Потому что демаскирует, — отрезал Калужский, и по интонации я понял: всё, байка передана, живёт дальше сама, и следующему пополнению её будет рассказывать уже Соломин, добавив от себя про буревестника.

Я лежал за перегородкой и беззвучно смеялся в рукав. Из общего угла тем временем доносилось дальше: Шилов объяснял новеньким про «должно быть» («если вещь нужна — значит, она где-то есть, надо только помочь ей найтись»), кто-то переспрашивал про гуся, и голос Гринюка на чей-то тревожный вопрос ответил своё вечное:

— Ну и чего теперь. Будет.

Хозяйство работало. Можно было спать, и я уснул — надо выспаться, потому что ночью у нас дело.

Дело было сапёрное, и сапёром при нём был давешний Кравец — судьба, я считаю, шутить умеет.

За станцией, перед новым передним краем, его взводу ставилась минная постановка — в ночь, на прежней нейтралке, пока немец на том берегу оврага не обжился и не начал ходить. Пулемётам — прикрывать: сидеть тихо, смотреть в темноту и открываться только по делу, потому что стрельба на минном поле, где ползают свои, — это отдельный вид греха.

Кравец пришёл засветло, согласовывать, и в глаза мне старался не смотреть — после лямки-то, — но дело своё изложил чётко: где пойдут, ряды, сроки, сигнал на отход. Я отметил его ряды на своей схеме, назначил Соломину первый в жизни ночной выход — при себе, вторым номером, смотреть и молчать — и сказал Кравцу одно:

— Если немец начнёт кидать ракеты — твои пусть замирают и не крестятся. Ракета видит движение, лежачих она не читает. А если у него нервы не выдержат и он начнёт стрелять — по вспышке работаю я, а твои пусть лежат и слушают, как на меня ругаются миномётами. Утром сочтёмся.

Ночь вышла длинная и правильная. Мороз держал наст, сапёры ползали по своим рядам тихо, как учат только мины, и немец за оврагом маялся: дважды вешал ракеты — и оба раза поле лежало мёртвое, белое, честное, — а один раз не выдержал и простучал в темноту, вслепую, для самочувствия.

Ракету Соломин пережил хуже стрельбы. Когда она вспыхнула и повисла, он окаменел весь, до дыхания, — правильно окаменел, как учили, — но глаза у него под этим белым мёртвым светом были такие, что я на всякий случай придавил ему плечо ладонью: лежи, парень, это она не по тебе, это она просто так. Ракета отгорела, стекла за овраг, темнота вернулась — густая после света, хоть режь, — и Соломин выдохнул так, будто вынырнул.

А на стрельбе он дёрнулся к прицелу.

— Лежать, — сказал я одними губами. — Это он не по нам. Это он темноты боится. Смотри и запоминай: не всякий огонь — приглашение. Он стреляет, чтоб себя слышать. Ответишь — он себя услышит об тебя, и вот тогда начнётся разговор, который сапёрам на поле совсем не нужен.

Немец простучал и стих. Поле промолчало. К четырём Кравец увёл своих за овраг, все ряды стояли, потерь — ноль, и на отходе он подполз к моей лёжке и сунул мне в руку что-то тяжёлое, холодное.

Топор. Хороший, сапёрный, с клеймом.

— Гринюку твоему, — шепнул он. — Видел я, каким он гать нашу глазами ел. И это… ваше огнестрельство… — Кравец помялся. — Титул, я так понимаю, по делу. Снимаю возражения.

Ушёл. Я лежал ещё час, до полной тишины, слушал, как стынет поле, и думал, что день вышел урожайный: шестеро новых, один топор, один титул, признанный сапёрным ведомством, и байка про Горького, ушедшая жить дальше без меня.

Соломин рядом смотрел в темноту во все свои восторженные и молчал, как приказано. Молчал он старательно, со свистом.

— Живём, товарищ ефрейтор? — не выдержал он наконец, шёпотом.

Ишь ты. Быстро тут у нас учатся.

— Живём, Соломин. Смотри в поле.

Утро выдалось приятным. Хорошо мне было со вчерашнего: испытание ручной тяги подшито, титул признан сапёрным ведомством, пополнение приживалось, Соломин со своим «живём» ходил гоголем. Кураж во мне ещё не выветрился, и, заступив на огневую, я снял трубку и крутнул ручку — кухня у нас теперь стояла в посёлке, при бывшей станционной сторожке, и линию к ней перетянули в первый же день, потому что есть вещи поважнее устава.

— Кухня слушает, — отозвался Степаныч.

— Пулемётчик Федя вызывает начальника продовольственного фронта. По официальному вопросу.

— Чего ещё?

— Степаныч, тут вчера при свидетелях меня объявили кормильцем батальона. Требуется подтверждение смежного ведомства. Прибудь на огневую и подтверди. Лично. С черпаком — он у тебя вместо печати.

В трубке засопели.

— Какой ты кормилец? Кормилец тут я! Ты — едок с превышением нормы!

— Вот и прибудь опровергнуть. Официально, при расчёте. А то молчание кухни будет занесено в протокол как полное признание заслуг. Калужский уже пишет.

— Делать мне больше нечего… — Трубка брякнула.

Пришёл он через десять минут — злой, в фартуке поверх телогрейки, с черпаком, которым при желании можно было оглушить лося. Пришёл исключительно чтобы сообщить расчёту в лицо всё, что он думает о кормильцах, едоках и отдельных ефрейторах, у которых от медали жмёт не грудь, а голову.

— Записывай, Калужский, — сказал я торжественно. — Кормилец батальона прибыл к кормильцу батальона для разрешения спора о кормлении.

— Я тебя сейчас черпаком разрешу…

И тут за посёлком хлопнуло.

Звук я знал до костей: миномёт, одиночный, пристрелочный. Мина прошла над нами с шелестом — перелёт, дальше, в проулки, — и рванула глухо, за домами, там, где сторожка.

Там, где кухня.

— Ложись!

Вторая легла туда же, кучнее. Третья. Потом стало тихо. Мы подняли головы из снега; Степаныч стоял на коленях, фартук в снегу, черпак в руке, и смотрел поверх крыш — туда, где над проулком вставал дым, жирный, с искрами: горели дрова.

Побежали все. У сторожки — яма, развороченные кухонные сани, котёл лежал на боку, пробитый в двух местах, из пробоин парила недоваренная каша, и она же была разбрызгана по снегу метров на десять, жёлтым по белому. Наряд — двое, что были при кухне, — оказался жив: обоих за минуту до того унесло к колодцу за водой, и теперь они стояли с вёдрами и смотрели на то место, где могли бы стоять.

Степаныч подошёл к котлу. Тронул пробоину черпаком. Повернулся ко мне, и лицо у него было белое.

— Ты знал?

— Степаныч, если б я знал — я бы и котёл к аппарату вызвал. И сани. Я тебя ради дурости вызвал, вот крест.

Он посмотрел на черпак — единственное, что уцелело от его хозяйства в полном комплекте. Потом на меня.

— Выходит… выходит, ты меня вытащил. Дуростью.

— Выходит, дурость — тоже довольствие. Идём, кормилец. Живой — остальное наживём.

К вечеру слух сделал то, что слухи делают всегда: вырос и похорошел.

К обеду по батальону ходило, что пулемётчик Федя вызвал повара с кухни за десять минут до налёта. К ужину — что Федя по звуку в телефонной трубке определил пристрелку немецкого миномёта. Чуяло моё сердце, что назавтра выяснится, будто я и мину в полёте поправил, чтоб в котёл, а не в человека.

Я попробовал остановить это у Ремеза — пришёл и доложил, как было: кураж, вызов, случай.

— Я его ради шутки вызвал, товарищ старший лейтенант. Никакой пристрелки я не слышал.

Ремез выслушал. Достал книжечку. Записал.

— Довнар, — сказал он, не поднимая головы. — Результат от ваших намерений давно не зависит. Смиритесь и работайте.

А в обед пришла добавка — Степаныч кормил теперь с времянки, из бачков, но добавку слал, — и на крышке котелка углём было выведено: «Спасителю кухни». Я стёр рукавом и написал тем же углём: «Хранителю кормильца». Котелок ушёл обратно с поправкой. Назавтра пришёл с прежней надписью. Углём запасся, понял я. Это надолго.

Кухню поднимали всем миром, потому что батальон без горячего в такой мороз — это не батальон, это очередь в санбат.

Котёл был главной бедой: пробитый в двух местах, он годился разве что под расписку в музей. Я пошёл к Пилипчуку, Пилипчук долго смотрел в свои тетради, потом в потолок, потом произнёс фразу, которую я записал бы золотом:

— Котла у меня нет. Но есть недоразумение.

Недоразумение обнаружилось на станции, в дальнем пакгаузе, за шпалами, где Шилов в своё время брал кино: банный котёл, чугунный, довоенный, приписанный неизвестно кому и не значившийся нигде. По описи его не было, а по факту он был, и этот зазор между описью и фактом — родная стихия двух ведомств сразу: моего и Пилипчукова.

— Оформляем как? — деловито спросил Пилипчук.

— «Ёмкость для приготовления пищи, приведена в годность силами подразделения». Про баню не пиши: баня — мирная жизнь, а у нас тут война, нам для войны.

Гринюк с дырявым котлом провозился вечер: латал медью, клепал, заваривал оловом от консервных банок, и к ночи старый котёл тоже был живой — под кипяток годился, дырки пришлись выше половины, «ниже половины — хоть чай». Сани кухонные он собрал за день из остатков разбитых и своего запаса, и на новых санях, на видном месте, появилась дощечка его трафаретом: «Кухня. Ходит с охранением».

Охранение — это было уже моё. Времянку Степанычеву мы перенесли с открытого проулка за ригу, в мёртвую зону, дым развели по-нашему, по-лёжечному: сырое утром не жечь, сухое — можно, труба с колпаком из ведра, чтоб искру не казало. Степаныч выслушал науку молча, покивал и на прощание сунул мне свёрток, в котором оказалось сало.

— Это не добавка, — сказал он строго. — Это довольствие охранению. По норме.

— По какой норме?

— По моей.

А потом смешное кончилось, потому что пришёл приказ, и мы узнали, что наступление продолжается.

На бумаге оно продолжалось. На местности выходило вот как: за оврагом, куда откатилась битая нами часть, немец за две недели врылся, подвёз, пристрелял, и теперь это была уже не бестолковая часть, а обычная немецкая оборона, каких перед нами будет ещё… сколько будет, столько и будет. Батальону — атаковать высотку за оврагом. Соседям — левее. Сроки — вчера.

Я посмотрел на эту высотку в трубу с калужского чердака — горб, проволока в два кола, снег нетронутый, весь простреленный заранее, — и внутри у меня сидело знание, которого я никому отдать не мог: такие места жуют людей месяцами, малыми порциями, по высотке, по рощице, и называется это потом «бои местного значения». Я это знал так, как знаю, что лёд сойдёт в апреле, — и что толку. С этим знанием можно было сделать ровно одно: чтобы моя порция была меньше.

— Чего там? — спросил Калужский, которому я слишком долго занимал трубу.

— Работа там, — сказал я. — Надолго.

Мы сделали всё, что умели. Лёжки — новые, за одну ночь, ледяные. Пулемёты отработали внаглую, как под станцией. Пехота пошла лощиной, по науке.

Только снега за февраль навалило по грудь, и наука в нём вязла вместе с пехотой. Цепь брела — не бежала, не ползла, а именно брела, проваливаясь, вытаскивая себя за собственную винтовку, и немецкие миномёты клали по этому бредущему неторопливо, по расписанию, как на полигоне. До проволоки батальон дошёл. Через — нет. К полудню отбой, отход, и по лощине назад потянули волокуши, и волокуш было больше, чем хотелось бы, и лежали на них тяжело и молча.

В моём взводе потерь не было. У пехоты — были, и такие, что вечером в ротах стояла тишина.

Назавтра — снова. Послезавтра замело так, что не видно было своей руки, и не атаковал никто, и это оказалось единственной милостью за неделю: метель, выходит, бывает и за нас.

Смешного в тех днях не было никакого. Наркомовские сто грамм замерзали в кружке, если кружку поставить и отвлечься. Хлеб рубили топором — кравцовским, он теперь был общий. Валенки не просыхали, потому что сушить было негде: с куревом в снежной норе ещё можно, с костром — нельзя, миномёты не спали. Война стояла на месте, а люди при ней кончались, как кончается лента: ровно, по одному, со счётом.

Ночью меня нашёл политрук батальона — новый, с января, немолодой, с язвой, которую он считал военной тайной. У него послезавтра была отправка почты, у него был список за неделю, а писарь ротный лежал с воспалением, а сам он… он показал мне свои руки. Руки тряслись. Не от страха — от язвы и от списка.

— Мне сказали, у тебя почерк твёрдый, Довнар. И слова находятся.

Мы сели в сторожке при коптилке, и я писал. «Ваш муж… ваш сын… верный воинской присяге…» — слова казённые, одинаковые, и менять их было нельзя: за казёнными словами семье будет пенсия и будет ясность, а за моими красивыми — ничего, кроме слёз. Я писал и понимал простую вещь: почерк у меня уже не мой. Не довнаровский — тот, из красноармейской книжки, с наклоном влево — и не тот, которым я писал в другой жизни. Третий какой-то. Общий. Таким почерком, наверное, писала сама эта зима — всем, по всем адресам, одно и то же.

На седьмом письме политрук, сидевший напротив, спросил вдруг — тихо, не для протокола:

— Довнар, а ты домой пишешь?

Вопрос был простой, а у меня под ним — яма. Дом у Довнара — Заболотье под Бобруйском, мать Ганна Яковлевна, и всё это сейчас было под немцем, и писать туда было нельзя, и неизвестно было ничего, и знание про это «ничего» я носил, как осколок: не мешает, пока не повернёшься.

— Некуда пока, товарищ политрук. Оккупированная территория.

— Белоруссия?

— Она.

Он кивнул и больше не спрашивал. У него в списке за эту неделю было двое с Гомельщины и один минский, и что такое «некуда писать», он понимал не хуже моего.

Двенадцать писем. Политрук забрал их, поровнял стопку и долго молчал.

— Спасибо, ефрейтор.

— Не за что, товарищ политрук. Вот уж честно — не за что.

Утром я собрал взвод, и пополнение в том числе, и говорил им не про немца.

— Немец нас сейчас убивает мало, — сказал я. — Сейчас нас убивает мороз, и работает он лучше немца, потому что без перекуров. Поэтому слушать сюда. Портянки — две пары, одна на ноге, одна на пузе сохнет, менять — как лента кончилась, не реже. Пальцами в валенке шевелить постоянно, как я на спуске: примёрз — значит, прозевал. Побелело у товарища ухо, щека — не тереть снегом! Снегом кожу снимешь, как наждаком. Тереть сухой ладонью, мягко, и — в тепло, какое есть. Друг на друга смотреть каждые полчаса: своё лицо не видно, чужое видно. Ладонь на кожух знаете? Вот. Ладонь на кожух — ладонь на товарище. Одно правило.

— А если в секрете? — спросил вятский охотник. — Там не пошевелишься.

— В секрете — пальцами. Внутри валенка, внутри рукавицы, по счёту, до ста и сначала. Смена секрету — через час, и это не жалость, это арифметика: через два часа вы мне не бойцы, а груз на волокуше. Всё, разошлись. Клюев — проверяешь молодых по ногам лично, каждый вечер, как ленты.

Клюев проверял. И через два дня именно он привёл ко мне очкастого — того, писарского резерва, — за руку, как школьника: парень постеснялся доложить, что не чует пальцев на левой, терпел, грамотный. Ноги ему оттёрли, отпоили, пальцы отошли — со слезами, с руганью, но отошли все пять. Санинструктор сказал: ещё бы вечер, и два бы срезали.

— Стеснялся он, — доложил Клюев с бешенством, которого я у него раньше не слышал. — Терпел он!

— Не ори на него. Он понял. — Я посмотрел на очкастого, который сидел с ногами в тазу и смаргивал. — Понял ведь?

— Понял, товарищ ефрейтор… А только неудобно было: все терпят, а я…

— Все терпят то, что терпится. А то, что отваливается, не терпят — докладывают. Запомни сам и передай дальше: героизм — это когда через овраг. А когда пальцы — это не героизм, это растрата казённого имущества. Ты у меня в описи, понял? Вот и весь разговор.

Немец-абонент объявился на исходе той же недели.

Линий у Шилова к тому времени было наплетено по посёлку — Гринюкова колодка еле справлялась, — и одна из ниток, трофейная, станционная, уходила, как выяснилось при прозвонке, куда-то за овраг: немцы, отступая, своё хозяйство тоже бросали недорезанным. Аппарат на этой нитке молчал две недели.

А тут — звонок. Ночью, знакомым, вопросительным звяканьем.

— Пулемётчик Федя у аппарата.

И голос. Тот самый — простуженный, казённый, со сложными периодами. Наш, с ручья. Часть, которую мы сшибли со станции, сидела теперь за оврагом, и телефонист при ней остался всё тот же, и нитку он, трудяга, опять прозванивал.

Он говорил что-то раздражённое — я его интонации уже читал, как Калужский свою трубу: это был не доклад, это было ворчание, начальство у него, судя по нотам, было не лучше язвы, — и я слушал, не перебивая, из вежливости между коллегами.

А через десять минут по посёлку прилетело. Артналёт — короткий, злой, батарейный, по площади.

Мы сидели в щелях — успели, ночью народ по щелям загонять легко, — и я в своей щели держал в голове одну мысль, холодную и ясную: десять минут. Звонок — и через десять минут огонь.

Он не болтать звонил. Он линию проверял перед стрельбой — связь у них к артобработке проверялась по расписанию, порядок есть порядок, а что на другом конце нитки теперь сидели мы, его расписание не спрашивало.

Проверил на третью ночь. Звонок. Тот же голос, теперь уже почти родное ворчание — он, кажется, тоже меня узнавал: начал без предисловий, как старому соседу.

— Взвод — в укрытия, — сказал я в сторону, зажав трубку. — Клюев, по линии Недбайло: всем в щели, десять минут срока.

Клюев не спросил почему. Клюев позвонил.

Через одиннадцать минут — налёт. По пустым дворам, по укрытой роте, по копоти от времянки. Потери — ноль.

Утром у аппарата стояла очередь смотреть на него, как на икону, и Шилов торжественно вывел на дощечке гринюковским трафаретом: «При звонке — все в щель». Дощечку повесили над аппаратом.

Клюев при этом мялся, и я видел, что его точит вопрос, который он стесняется задавать при всех. Дождался, пока разойдутся.

— Товарищ ефрейтор. А если он позвонит, а обстрела не будет? Ну, просто так позвонит. А мы всей ротой в щели просидим.

— Значит, просидим. Посидеть в щели десять минут зря — это, Клюев, самое дешёвое, что есть на этой войне. Дешевле только промолчать. А вот не посидеть один раз, когда надо было, — это уже по другой таксе, и там цены такие, что лучше не спрашивать.

— А если он поймёт? Ну… что мы по нему прячемся. И начнёт звонить нарочно, без обстрела. Чтоб мы бегали.

Я посмотрел на Клюева с уважением. Рос человек: год назад он бы про такое не подумал, а теперь у него в голове завёлся штаб, и штаб этот уже играл за противника.

— Молодец, что подумал. Если начнёт путать — значит, догадался, и тогда песенке цена ломаная. Но пока он звонит по расписанию, как часы. А часы, Клюев, хитрить не умеют. Хитрит тот, кто часы заводит, — а тому не до нас, у того батарея.

— Это как же понимать, — сказал Недбайло, пришедший лично убедиться. — Немец нам сам про свой обстрел докладывает?

— Он не нам докладывает. Он службу несёт. Просто служба у него теперь — с нашим участием, а он не в курсе. Ты, главное, Недбайло, никому там лишнего не рассказывай, а то дойдёт до него через фронт, что у нас тут его звонки расписаны, — обидится, звонить перестанет. А человек он обстоятельный, звонит по расписанию. Такими абонентами не разбрасываются.

А через два дня мне стало любопытно, и любопытство моё, как всегда, оказалось при исполнении.

Наши миномётчики готовили налёт по высотке — плановый, вечерний, по накопленным целям Калужского. И меня царапнула мысль: а в обратную сторону оно работает? Он мои звонки слышал тем же аппаратом. Он человек системный. Неужели не расписал?

За полчаса до налёта я крутнул ручку.

— Пулемётчик Федя у аппарата, — сказал я в трубку и, для веса, добавил всё, что накопилось: — Schweine. И это, как его… гутен абенд.

Абонент ответил коротко и без души — дежурно ответил, скомканно — и повесил трубку быстрее обычного. А когда наши миномёты через полчаса положили по высотке, Калужский от трубы доложил вещь, от которой у меня похолодел загривок:

— Пусто у них наверху. Как вымело. Обычно на гребне двое-трое возятся, дымок из третьей лёжки… Ничего. За пять минут до налёта всё попряталось.

Вот так. Он тоже расписал. Мы друг друга, выходит, выдрессировали: его звонок — мы в щели, мой звонок — они в норы. Два телефониста по разные стороны оврага держали на проводе всю местную войну, и войне об этом знать не полагалось.

— Это что же получается, — медленно сказал Клюев, у которого штаб в голове работал уже безостановочно. — Мы им… докладываем?

— Мы им ничего не докладываем. Я ему слова говорю, Клюев, два с половиной слова, из них одно ругательное. Всё остальное он сам себе сообщает. Как и мы. Тут, брат, не шпионство, тут хуже: тут привычка.

Дальше началось то, что Шилов окрестил собачкой, и слово прилипло намертво.

Начал немец. Звонок ночью, ворчание, рота — в щели по дощечке… и ничего. Тишина. Десять минут, двадцать, полчаса. Народ вылез из щелей злой, необстрелянный, отряхнулся и помянул абонента в выражениях, которых тот, по счастью, не понимал.

— Догадался, — сказал я Клюеву. — Твоя правда вышла. Часы начали хитрить.

— И чего теперь?

— Теперь — собачка. Кто кого перегоняет.

Назавтра позвонил я — просто так, среди дня, с чувством. Калужский от трубы доложил: гребень вымер, за оврагом попряталось всё, что пряталось, и полчаса не высовывалось. Ноль снарядов — полчаса немецкой войны стояло. Вечером перезвонил он — мы посидели в щелях, уже вполсилы, уже с картишками у некоторых, я заметил. Потом опять я. Потом он — дуплетом, два звонка подряд, и второй, по-моему, чисто из вредности.

Шилов вёл счёт на дощечке, как по спорам: «мы — 4, он — 3». Недбайло приходил справляться о счёте, как о сводке. Расчёт болел. Гусь на каждый звонок орал — он в этой игре был судья.

А потом игра начала есть снаряды.

Абонент, человек системный, придумал подтверждать. Звонок — и следом три мины, куда попало, в белый свет: мол, не расслабляйтесь, бывает и всерьёз. И наша сторона втянулась: я попросил миномётчиков разок «подтвердить» мой звонок коротким налётом — для поддержания легенды, чтоб за оврагом тоже сидели, а не картишки, — и миномётный комвзвода, азартная душа, подтвердил. Потом ещё раз. Потом абонент ответил пятью минами. Наши — шестью.

К концу недели у телефонной собачки был собственный расход боеприпасов с обеих сторон, и расход этот рос, как всякий расход, в котором участвуют два азартных ведомства и одна гордость.

Комбат пришёл без предупреждения, утром, и по тому, что он пришёл сам, а не вызвал, я понял: разговор будет короткий.

Он постоял над аппаратом. Прочитал дощечку «При звонке — все в щель». Прочитал шиловский счёт «мы — 6, он — 5». Посмотрел на провод, уходивший в снег в сторону оврага. Молчал он так, что было слышно, как за стеной жуёт Машка.

— Довнар, мне миномётчики отчитались о расходе. Тридцать одна мина за неделю — по площадям, без наблюдаемых целей, с формулировкой… — он достал бумажку и прочитал: — «в порядке огневого подтверждения средств связи». Это что?

— Это собачка, товарищ майор, — честно сказал я, потому что врать этому человеку было бесполезно, он до комбата в разведке ходил. — Мы с ихним телефонистом друг друга в щели гоняем. Пока он в щели — он не воюет. Экономия живой силы.

— Экономия. — Комбат взял трубку, подержал её на весу, как берут за шкирку котёнка, и положил обратно. — Живую силу ты, может, и экономишь. А мины — жжёшь. Обе стороны жгут, и немец, заметь, может себе это позволить дольше нашего. У него подвоз, у нас через месяц — распутица. — Он повернулся ко мне, и глаза у него были без всякой злости, что хуже всего. — Слушай меня, ефрейтор. Один раз твой телефон людей спас — спасибо, это я помню и в рапорте помянул. А теперь по этому проводу воюет самолюбие двух связистов и два миномётных взвода. Снарядов на такие переговоры не напасёшься.

Он вынул из ножен финку, вышел, нашёл провод у столбика и перерезал. Одним движением, наискось, как режут постромки у понесшей лошади.

Вернулся. Отдал мне оба конца — аккуратно, в руки.

— Провод хороший, — сказал он. — Смотай. Пригодится для дела. А с противником, Довнар, связь бывает одна — огневая. Всё остальное — до первого трибунала.

И ушёл. И вот тут ни прибавить было, ни убавить: всё по делу, от расхода до трибунала, и спорить было не о чем, и обидно было всё равно.

Провод Шилов смотал в тот же день — молча, аккуратно, восьмёрками, как сматывают то, что жалко. Катушка встала в углу, при описи: «провод трофейный, 800 метров, годен».

Вечером аппарат грустно щёлкнул вхолостую, тихо, один раз: где-то там, за оврагом, абонент крутил свою ручку в мёртвую линию, и до нас дошёл уже не звонок — так, судорога тока в обрезанном проводе. Потом ничего. Он, наверно, ещё крутил — прозванивал, трудяга, искал обрыв, как искал той ночью, когда мы его взяли бы, будь он на нашем берегу.

Обрыва ему было не найти. Обрыв лежал у комбата в ножнах.

— Отзвонился, — сказал Клюев, и в голосе у него было что-то такое, за что в другое время я отправил бы его чистить снег.

— Отзвонился, — согласился я и накрыл аппарат куском брезента, как накрывают на ночь клетку с птицей. — Ничего. Война длинная, провода на ней много. Такие абоненты, Клюев, два раза в жизни не встречаются… а этот, чует моё сердце, встретится. Он системный. Системные люди на войне живучи — почти как бумага.

Ночь стояла тихая, без звонков, и в этой тишине чего-то не хватало, как не хватает бульканья, когда кожух пуст.

Ничего. Зальём. Живём.

Приказы ходят парами, как патрули. Это я знал давно, а в последний день февраля получил лишнее подтверждение.

Сначала пришёл хороший.

Утром Ремез построил роту у риги — без торжественности, между завтраком и разводом, — достал из планшета лист и зачитал приказ по полку. В приказе было два пункта. Первым ефрейтору Довнару присваивалось звание «сержант». Вторым сержант Довнар назначался командиром пулемётного взвода — не временно исполняющим, как я ходил с самого Ушакова, а просто командиром. Слово «врио» выпало из моей жизни, как гнутый патрон из ленты.

Строй смотрел на меня. Я смотрел поверх строя, потому что смотреть на Клюева было нельзя: Клюев сиял так, что демаскировал роту.

— Поздравляю, сержант, — сказал Ремез. — Петлицы приведите в соответствие.

— Треугольников нет, товарищ старший лейтенант. Тыл не подвёз.

— Есть, — сказали из строя.

Шилов вышел, снял рукавицу и развернул тряпочку. В тряпочке лежали шесть треугольничков — эмалевых, новеньких, по три на петлицу.

— Откуда?

— Лежали.

— Где лежали?

— Где положено, — с достоинством сказал Шилов. — Я их с четверга ношу.

— Приказ вчера подписан.

— А должен был в четверг.

Крыть было нечем. Ремез посмотрел на Шилова с интересом кадровика и скомандовал разойтись.

Пилипчук поздравил по-своему: положил передо мной ведомость и показал графу.

— Оклад сержантский. За то же самое — теперь ещё и деньги.

— Куда их тут?

— Никуда. В том и прелесть. Единственное имущество, которое не занимает места и не просит смазки.

Вечером зашёл Недбайло, поставил на стол банку — «от расчёта расчёту», другой формы душевного движения у него не водилось, — посидел, посмотрел, как Клюев, отобравший у меня иголку по праву второго номера, пришивает третий треугольник, и сказал в стену:

— Догнал, значит. Ну, теперь хоть спорить можно на равных. А то я с ефрейтором спорил — вроде как начальник с подчиненным. Неудобно.

— Ты же выигрывал.

— Потому и неудобно.

Второй приказ приехал назавтра, на тех же санях, что почта, и был он, как положено второму, похуже. Ремеза отзывали на курсы усовершенствования при армии — на два месяца, «с последующим возвращением», что в переводе с канцелярского означало «как выйдет». Роту принимал капитан из резерва.

Собрался Ремез за час — вещей у него было: планшет, книжечка да бритва. Прощаться по-людски он не умел, поэтому прошёл вдоль расположения, всё осмотрел и всем сделал по замечанию: Гринюку — за неприбранную стружку, Клюеву — за оттопыренный карман. Гусю замечания не нашлось, и гусь, по-моему, был разочарован. У саней Ремез задержался.

— Довнар. Новый ротный — из академии. Учтите.

— Что учесть, товарищ старший лейтенант?

— Что он всё знает. — Ремез подумал и уточнил: — Из книг. — Подумал ещё и добавил: — Книги хорошие, между прочим. Я по ним учился.

— А в книжечку вы тогда что пишете?

— Страницы, которых там нет. — Он сел в сани и поднял воротник. — Продолжайте, Довнар.

И уехал, не оглядываясь. А книжечку, я знал, увозил полную нашего брата.

Капитан Векшин оказался молодой, лет двадцати пяти, высокий, выбритый до синевы, в белом полушубке, который сидел на нём, как на плакате. Ремни скрипели. Планшет был новый, в планшете лежало наставление, и из наставления торчали закладки. Много закладок. Такие закладки я видел у Кожемяко в учебнике географии и заранее понял: человек серьёзный.

Роту он обходил три часа, с блокнотом, и до нашего хозяйства добрался к сумеркам — уже с лицом человека, который многое увидел и всё записал.

А посмотреть у нас было на что. Три лёжки — Изба, Баня и Сельсовет, — ходы между ними, ложный Клуб с жердью, сани с гнёздами под станок, Машка при санях, гусь при Машке и Калужский с трубой на чердаке. По описи всё это значилось, и значилось такими словами, что опись капитан прочитал дважды.

— Сержант. Покажите основную позицию вашего пулемёта.

— Вот, товарищ капитан. Сегодня — Баня.

— Что значит — сегодня?

— Вчера была Изба. Завтра, думаю, Сельсовет. По обстановке.

Капитан открыл наставление на закладке.

— Станковый пулемёт в обороне занимает основную огневую позицию, оборудованную в инженерном отношении, — прочитал он. — Основную. Одну. С которой решается огневая задача. При ней — запасная и ложная.

— Так точно.

— А у вас он где живёт?

— Он у нас не живёт, товарищ капитан. Он у нас работает. Живёт он в санях.

— В санях. — Капитан посмотрел на сани. — Которых нет в табеле.

— В табеле есть волокуша для пулемёта…

— Я читал вашу опись, сержант. Волокуша не растёт. — Он закрыл наставление, заложив пальцем страницу. — Покажите мне, где всё это писано. Кочевание, клички, лошадь по акту, птица на довольствии. Где это в наставлении?

— Показать не могу, товарищ капитан. Не там писано.

— А где писано?

— В поле. Могу показать, где в поле.

Он посмотрел на меня внимательно и без злости — хуже: с интересом, как на задачу со звёздочкой в конце учебника.

— В поле мы сходим, — пообещал он. — А пока слушайте приказ. Оборудовать основную огневую позицию согласно схеме опорного пункта — здесь. — Он показал на схеме, и место было выбрано грамотно, по всем правилам, с сектором как по линейке. — Кочевание прекратить. Сани сдать в обоз до выяснения. Срок — двое суток.

— Есть, — сказал я.

Клюев за спиной задышал, как когда-то Вятка, только без юмора. Я на него не оглянулся: приказ был законный, а законные приказы надо исполнять. В лучшем виде.

Исполнили мы так, что смотреть приходили из соседнего батальона.

Позицию оборудовали по наставлению — до буквы. Площадка, ровики, ниши под коробки, бруствер с одеждой крутостей, сектор расчищен, всё обмерено. Гринюк клал снежные кирпичи с водяной проливкой и ворчал, что пропадает работа, а я его утешал: работа по учебнику зря не пропадает — она и пропадает по учебнику.

Капитану я доложил об исполнении и попросил принять позицию лично. Он пришёл, промерил сектор, проверил ниши, остался доволен и не отказался подписать акт: «Позиция основная, оборудована согласно наставлению, принята командиром роты». Подписывал с лёгким недоумением — зачем акт? — но к моим бумагам в роте уже относились, как к погоде: непонятно, но пусть будет.

— Вот видите, сержант. Можете, когда хотите.

— Так точно, товарищ капитан. Умею, когда приказывают.

Сани Пилипчук принял «в обоз» — поставил в тот же сарай, где они и стояли, только с новой биркой. Это тоже было исполнение приказа: в приказе стояло слово «сдать», а слова «сдать на дальний склад» не стояло.

«Максим» встал на основную. Стреляли с неё по делу — по рабочей команде за насыпью, по смене постов, — и после каждой третьей очереди я уводил людей в ровики, а сам смотрел на часы. Не капитану назло. Немцу навстречу.

Немец не заставил себя ждать.

На третье утро Калужский с чердака доложил в трубку — ровно, по-писарски:

— Одиночная, дымная. Перелёт двести. По основной пристреливается.

— Все в ровики. Клюев — тело снять, в ход, бегом. Соломин — за ним, коробки.

Пристрелочная мина — вежливость войны: ею предупреждают, что сейчас будет невежливо. Второй раз немец предупреждать не стал. Через пять минут по основной легло плотно, серией, с толком — миномёты, потом что-то потяжелее, — и снежные кирпичи Гринюка полетели выше риги. Расчёт сидел в ровиках. Тело «максима» лежало в ходе, укрытое, и Клюев держал на нём ладонь — не для дела, для порядка. Соломин сидел рядом, белый, с коробками в обнимку, и считал разрывы губами.

— Не сбивайся, — велел я ему. — Шилов потом сверит.

Отработав, немец успокоился. Мы вылезли. Основной позиции не было. Была выставка воронок — обмеренная, с расчищенным сектором.

Капитан пришёл через четверть часа — сам, быстрым шагом, и по этому шагу было видно: доклад ему уже сделали, и не один. Он остановился у бывшего бруствера. Постоял. Обошёл. Воронки лежали кучно, как пробоины в хорошей мишени после зачёта.

— Потери? — спросил он.

— Ноль, товарищ капитан. Расчёт в ровиках, тело снято по пристрелочной. Позиция погибла в полном соответствии с актом.

— С каким актом?

— «Принята командиром роты». Что принято по акту, то по акту и списывается. Могу подготовить: «Позиция основная, оборудованная согласно наставлению, уничтожена огнём противника на третьи сутки. Расчёт и матчасть сохранены».

Капитан посмотрел на меня. Потом на воронки. Потом туда, где за сугробами молчали Изба, Баня и Сельсовет — целые, необмеренные, нигде не писанные.

— Показывайте поле, — сказал он.

Показывал я честно, без торжества, потому что торжествовать тут было не над кем: наставление немец тоже читал, оно до войны издано, секретов в нём нет, и позицию, поставленную по учебнику, он находит по тому же учебнику. Провёл капитана по ходу в Избу — снежный кирпич, ниша, три стреляные ленты и следы полозьев. Показал Баню, показал Сельсовет. У Клуба задержались: жердь над бруствером, потоптанный снежок, а вокруг — воронки, старые и свежие, слоями, как годовые кольца.

— По Клубу он работает третью неделю, — доложил я. — Клуб отвечает молчанием и стойкостью. Одну жердь потеряли, перебило. Гринюк поставил новую, потолще.

— Зачем потолще?

— Пусть растит калибр.

Шилов, оказалось, вёл и счёт — привычка от дощечки осталась: за три недели немец выложил по пустым лёжкам и по Клубу до сотни мин. По людям — ноль.

— Чей учёт? — спросил капитан.

— Красноармейца Шилова. Добровольный.

— Проверить можно?

— По воронкам, товарищ капитан. Они не врут. Им незачем.

Капитан молчал долго. Стоял у Клуба, смотрел на жердь, и в нём что-то пересчитывалось — это было слышно почти как лента в приёмнике.

— Нам в академии читали: устав есть обобщённый боевой опыт, — сказал он наконец.

Не мне сказал — жерди.

— Так точно. Только опыт ходит впереди устава. Устав его догоняет и записывает.

— А пока не догнал?

— А пока не догнал — вот. — Я показал на воронки. — Немец платит, мы учимся. Расход его, опыт наш.

Вечером он вызвал меня со схемой. Схему он перечертил сам, тушью, красиво: Изба значилась основной, Баня и Сельсовет — запасными номер один и два, Клуб — ложной, и всё это вместе называлось «система огня пулемётного взвода», и под системой стояла его подпись. Сани в тот же день вернулись из обоза с формулировкой «установка санная для манёвра огневыми средствами, изготовлена силами роты» — и по бумаге выходило, что изготовила их рота под руководством командования. То есть как бы уже немножко он.

Я не спорил. Опыт — как имущество: у кого бумага, тот и автор. А имущество всегда штаб переживёт. Лишь бы ездило.

— Одного не пойму, сержант, — сказал капитан, отдавая мне копию схемы. — Вы же знали, что её накроют. Знали — и строили.

— Знал, товарищ капитан. И строил.

— Зачем?

— Затем, что спорить с наставлением словами всякий может. А поле спорит воронками. Против воронок приёма нет.

— Где вы этому учились?

— В поле, товарищ капитан. Оно преподаёт без выходных.

— В академии таких, как вы, не было, — сказал он, и я не разобрал, жалоба это или зачёт.

— Будут, товарищ капитан. Война — заведение с ускоренным выпуском.

А через день пришла бумага, против которой не работали мои.

Старшина связи полка объявился с утра — тот самый, длинный и желчный, — и по тому, как он вошёл, я сразу понял: что-то переменилось. В прошлый раз он входил брать. В этот раз он входил по праву.

— Сержант, — сказал он, и слово «сержант» у него прозвучало официально, со всем уважением человека, у которого в планшете козырь. — Приказ по полку. Ознакомьтесь.

Приказ был короткий и правильный: «О сборе трофейных средств связи для доукомплектования штатных линий». Во исполнение указаний комиссии — той самой, нашей, февральской, — опыт применения трофейных средств распространить, средства сосредоточить в полковой сети, внедрять поэтапно. Подпись — командир полка.

Он бил моим же оружием, и бил грамотно. Против акта работает акт. Против приказа акт не работает: акт объясняет, откуда вещь взялась, а приказ говорит, куда ей идти, и второе всегда старше.

— Пилипчук, — позвал я.

Пилипчук пришёл, взял приказ, прочитал. Посмотрел подпись, число, входящий номер — всё как он умел, на просвет. Потом собрал свои бумаги — все, какие держал наготове, всю нашу телефонную оборону, — подровнял стопку и убрал в сумку. Молча. Я первый раз видел, чтобы Пилипчук складывал бумаги молча, и было в этом что-то от спуска флага.

— По описи, — только и сказал он.

— По описи, — согласился старшина связи. — Как положено.

Забирали вежливо. Старшина с бойцом ходили по хозяйству, как по чужому дому на поминках, — тихо, ничего не задевая. Аппарат с лёжек. Аппарат с чердака — Калужский снял трубку с гвоздя и подал сам; рука у него была писарская, аккуратная, а лицо — никакое. Кухонную нитку старшина отцепил лично, и на том конце что-то коротко квакнуло: Степаныч попрощался с ведомством.

Гусь провожал вынос по всей форме — орал на бойца с мешком от крыльца до ворот, и боец, надо отдать ему должное, шага не ускорил, только мешок перехватил повыше.

Дошли до колодки. Старшина взял её, повертел: гнёзда, контакты из гильз, всё подогнано, направления подписаны выжженным — «кухня», «чердак», «лёжки», «ручей».

— Кто делал?

Гринюк строгал у печки и головы не поднял.

— Столярная работа, — сказал Пилипчук. — По описи: колодка соединительная, одна штука.

— Хорошая работа, — сказал старшина связи, и в опись легло: «колодка соединительная, работы столярной, одна».

Гринюк на «хорошую работу» не отозвался никак, но стружка у него пошла тоньше.

Последним с полки сняли аппарат под брезентом — ручьевой, с мёртвой линии. Старшина приподнял брезент, посмотрел на трофейный ободранный бок.

— Этот куда? Линия, докладывали, обрезана.

— Линия обрезана, — подтвердил я. — Аппарат живой.

По ручьевому я, признаться, скучал ещё с комбатова ножа — молча, про себя, как скучают по соседу, с которым всю зиму ругались через стенку. Теперь выносили и стенку.

Старшина опустил брезент обратно и так и понёс — накрытым, как выносят клетку со спящей птицей. Расписался в описи, козырнул и в дверях всё-таки не удержался:

— Внедряем, сержант. Поэтапно. Как комиссия велела.

— Внедряйте, — сказал я. — Только кухню в сеть включите. Проверено: без кухни связь работает, но не живёт.

Он не ответил. Но я видел — записал. Не в блокнот. В себя.

В жилье стало тихо.

Поняли это не сразу — к вечеру. Колодка не щёлкала. Никто не крутил ручку, не говорил «Пулемётчик Федя у аппарата», кухня не перезванивала насчёт бачка. На столе, где стоял аппарат, осталось светлое пятно и четыре вмятинки от ножек, и по вмятинкам было видно: стоял он прочно и собирался стоять долго.

Степаныч пришёл затемно — сам, пешком, с котелком, — и с порога было ясно, что пришёл он не кашу принести, а по личному делу.

— Отвык я ногами-то, — пожаловался он, ставя котелок. — Иду и думаю: чего иду? Крутнул бы ручку — и весь разговор. Быстро портит человека цивилизация, Федя. Я при трубке три месяца прожил, а отвыкать буду до Берлина.

— Дойдём до Берлина — там телефоны в каждом доме. Выберешь себе с золотой ручкой.

— Мне с золотой не надо. Мне чтоб ты на том конце был, — сурово сказал Степаныч, забрал пустой бачок и ушёл, скрипя валенками, обратно в свою лишенную проводных средств связи эпоху.

Расчёт сидел по местам. Калужский переписывал опись набело — из неё разом выбыло столько строк, что опись похудела, как после ранения. Клюев смазывал то, что смазки не просило. Гринюк строгал.

— Ну и чего теперь, — сказал я ему, потому что эта реплика в расчёте по наследству моя, и стал ждать ответную.

Гринюк посмотрел на нож. На стружку. На светлое пятно посреди стола.

И промолчал.

Вот это было хуже всего. «Будет» он не сказал — первый раз за всю нашу с ним войну.

Зато поднялся Шилов. Надел ушанку, затянул ремень — обстоятельно, как в дорогу.

— Ты куда на ночь глядя?

— Посмотреть.

— Чего посмотреть?

— Где-то что-то должно быть, — сказал Шилов и вышел в темноту.

Что именно должно быть, он не уточнил, а я не стал спрашивать: слово «должно быть» у Шилова работало надёжнее полковых приказов. Я только велел Калужскому не убирать далеко чернильницу и оставить в новой описи чистую строку.

Чистая строка в описи — это, если разобраться, и есть надежда в её армейском виде.

Шилов вернулся на рассвете, и вернулся не один.

Я вышел на крыльцо по часовому делу — проверить пост — и увидел их обоих у входа. Шилов стоял. Рядом с ним, у левой ноги, сидела собака. Овчарка, немецкая, тощая, с подпалинами, с ушами торчком. Сидела она не как сидят приблудные — боком, с готовностью удрать, — а как сидят по команде: прямо, подобрав хвост, глядя перед собой. Служебная посадка. Такую не нагуляешь, такой учат.

— Это что? — спросил я.

— Связь, — сказал Шилов. — Беспроводная.

Я спустился с крыльца. Собака повела глазом на меня, потом на Шилова — спросила разрешения — и осталась сидеть. На шее у неё был ошейник, широкий, добротный, с клеймом, а на ошейнике — жестяной цилиндрик с крышкой на резьбе. Я такие видел: капсула для донесений. У немцев собачья связь стояла при узлах, по штату.

— Где взял?

— Она сама. — Шилов был серьёзен, как на докладе. — Я только объяснил, куда идти.

— Четыре километра объяснял?

— Пять. Она при станции жила, в развалинах. Ихняя, с узла связи. Часть снялась, а её то ли забыли, то ли не поймали. Она умная, в руки не шла.

— А к тебе пошла.

— А я не ловил. Я рядом шёл.

Собака сидела и слушала наш разговор с видом дежурного, при котором обсуждают чужую смену. Я присел, отвинтил крышку капсулы. Внутри, свёрнутая трубочкой, лежала записка — карандаш, немецкие буквы, косой почерк, две строки. Последнее донесение, которое она не донесла. Или донесла, да некому стало принимать.

Прочитать её у нас не мог никто. Весь немецкий словарь расчёта состоял, как известно, из одного слова, и то было ругательное.

— Калужский!

Калужский вышел, посмотрел на собаку без удивления — он с некоторых пор ничему при мне не удивлялся, — взял записку, повертел.

— Подшить?

— Подшей. «Документ на неизвестном языке, одна штука, доставлен принадлежностью». Пусть лежит. Война длинная, переводчик найдётся. Только копию подшивай, а эту в штаб, пусть изучают.

— А как я перепишу? — усомнился Шилов.

— Ты не пиши, ты перерисовывай, — объяснил я.

К завтраку собаку смотрел весь расчёт.

Соломин протянул ей сухарь. Собака посмотрела на сухарь, потом на Соломина, потом отвернулась — вежливо, но окончательно, как отворачивается кассир от просроченной справки.

— Не берёт, — огорчился Соломин.

— И правильно делает, — сказал я. — Она служебная. Служебная собака у чужих не берёт, чтоб не отравили. Её этому учили дольше, чем тебя пулемёту.

— А у Шилова взяла, я видел!

— А я ей не чужой, — сказал Шилов с достоинством. — Мы с ней вместе пять километров шли. За такое время люди жениться успевают.

Пробовали команды. «Сидеть» она не поняла. «Лежать» не поняла тоже. «Ко мне» выслушала, наклонив голову набок, до конца, внимательно — и не сдвинулась с места. В этом наклоне было что-то знакомое: так слушают речь, с которой в корне не согласны, но перебивать не станут — воспитание не позволяет.

— Не согласен, видать, — сказал Клюев.

Вот тут-то всё и решилось.

— Манера знакомая, — сказал я. — По-нашему ни слова, гонору на троих и последнее слово всегда за ним. Абонент.

Кличка села, как тело на станок, — с первого раза и со щелчком. К обеду её знал весь расчёт, к вечеру — вся рота, и никто ни разу не спросил почему.

А у меня на языке в ту минуту вертелось слово, которое она бы поняла. Короткое, командное, из того десятка, что сидел в голове непонятно откуда — то есть понятно откуда, только объяснять это было бы дольше, чем жить. Я его проглотил. Об кузов таких слов не набьёшь, а других объяснений у меня не имелось.

Единственное русское слово, на которое Абонент отозвался, нашлось случайно.

Клюев перечислял ей, как новобранцу, здешний личный состав — для знакомства: «Это Гринюк. Это Калужский. Это Соломин, он тоже новенький, вы подружитесь. На кухне — Степаныч…»

На «Степаныче» собака встала, развернулась и ушла со двора рысью, по-деловому, не оглядываясь.

— Обиделась? — спросил Соломин.

— Убыла, — поправил Калужский, глядя вслед. — По маршруту.

Вернулась она через четверть часа. В зубах несла кость — говяжью, серьёзную, со следами топора. Положила у моих ног, села и доложила всем своим видом: задание выполнено, жду следующего.

Следом, скрипя валенками, пришёл Степаныч.

— Твоя? — спросил он с порога.

— Наша. Трофейная. Кость она у тебя украла?

— Кто — она? — оскорбился Степаныч. — Она не крадёт. Она пришла, села напротив и смотрит. Морда служебная, взгляд государственный. Я ей сам дал. Попробуй такой не дай — она ж не просит, она ждёт довольствия.

Он посмотрел на собаку. Собака посмотрела на него. Между кухней и связью на моих глазах устанавливалось взаимодействие, которого у меня со связистами не вышло за три месяца.

— Как звать?

— Абонент.

Степаныч подумал. Кивнул:

— Похож.

Знакомство с местным гарнизоном прошло не так гладко.

Гусь вышел из-за хлева на середине утра, увидел на своём дворе постороннее ведомство и заорал так, что с крыши поехал снег. Орал он с наступательным характером, растопырив крылья, и шёл при этом вперёд, как идут в штыковую.

Абонент не залаяла. Она встала, сделала шаг мне за ногу и посмотрела на меня снизу вверх — вопросительно, по-служебному: доложить или разобраться самой?

— Отставить, — сказал я обоим. — Ведомства, знакомьтесь: пост звукового охранения, принадлежность беспроводная. Работать будете на одном дворе.

Гусь проорал ещё две тирады — для протокола — и ушёл за хлев, оглядываясь. Абонент легла у крыльца и положила голову на лапы. По дипломатическому счёту выходила ничья, но я уже тогда понимал, что это не мир, а перемирие.

Бумагу на Абонента писали после обеда, и это была тяжёлая бумага.

— Нет, — сказал Пилипчук, едва я открыл рот. — Даже не начинай. Собака — не имущество. Собака — довольствие, ветеринарная служба, учёт поголовья. Я вещи оформляю. Вещь лежит, где положено, и не скулит.

— Гусь тоже не вещь. Ходит и орёт. Оформил же.

— Гусь — птица, — сказал Пилипчук, но уже без прежней твёрдости: прецедент давил на него, как накат на стойку. — Птица идёт по графе охранения…

— А эта пойдёт по графе связи. Ты вспомни, что у нас позавчера забрали. Всё, что с проводом. А про то, что без провода, в приказе полка ни слова. Приказ — он что охватил, то и охватил.

Пилипчук долго смотрел в стену. Я знал этот взгляд: он читал на стене будущую опись.

— Слово «собака» писать не будем, — сказал он наконец. — Напишешь «собака» — проснётся ветслужба, а у ветслужбы свой учёт и свои клейма. Пиши… — он пожевал губами, — «принадлежность подвижная».

Писал Калужский, под нашу общую диктовку, и вышло вот что:

«Принадлежность подвижная для беспроводной передачи письменных распоряжений, одна штука, кличка Абонент, трофейная. Содержание — за счёт пищевых отходов».

Про пищевые отходы вписал Пилипчук лично: «чтоб довольствие не запрашивали. На довольствии — учёт, а отходы никто не считает».

Утверждать понёс я сам. Векшин прочитал акт дважды — он всё читал дважды, это у него было академическое, — потом поднял на меня глаза.

— Собака связи, — вздохнул он.

— Принадлежность подвижная, товарищ капитан.

— Сержант, я читал наставление. Собаки связи в Красной армии есть. Штатно. Целые питомники, школы дрессировщиков, нормативы доставки. — Он постучал пальцем по акту, и в голосе у него появилось что-то, чего я раньше не слышал: не начальственное, а почти радостное. — Первый раз вижу, чтобы ваше хозяйство совпало с наставлением. Поздравляю. Так почему в бумаге нет слова «собака»?

— Потому и нет, товарищ капитан. Что по наставлению положено — то по приказу изымается. Мы это проходили позавчера. Аппараты были положенные — где аппараты?

Векшин посмотрел на акт. На меня. Что-то в нём отработало — быстро, как замок после чистки.

— В академии это называлось «маскировка», — сказал он и подписал. — Только там про местность было.

— Бумага, товарищ капитан, тоже местность. На ней тоже окапываются.

Вечером Калужский переписал опись и внёс принадлежность подвижную в ту самую чистую строку, которую я велел ему оставить три дня назад. Строка встала как влитая, будто под неё и оставляли. Я на неё посмотрел и ничего не сказал, а Калужский посмотрел на меня и тоже ничего не сказал, но перо вытер с таким видом, с каким ставят точку.

Почта пришла на третий день, к вечеру, и почтальон — тот самый, с которым мы отправляли объявление про Лапшина, — выдал мне треугольник, надписанный знакомой рукой: «Пулемётчику Феде».

Вятка. Второе письмо за войну.

Читал я вслух, у печки, потому что первое читалось так же и это уже был порядок.

'Здорово, Федя. Пишу сам, рука работает, это нога подвела. Срослась. Криво, говорят. Я им говорю: мне из неё не стрелять, я не из ноги стреляю. Они говорят: ходить будешь, бегать нет. Я говорю: а я и раньше не бегал, я солидно ходил. Они не смеются, тут вообще со смехом слабо.

Комиссия была. Пишут: не годен. По чистой, Федя. Понял? По чистой.

Домой мне не надо. Дома я кто — мужик без должности. А при пулемётах я кто надо. Я «максим» на слух разбираю, ты знаешь. Ленту могу набивать сидя, кожух проверять могу сидя, учить дураков могу вообще лёжа.

Ты там спроси у своих начальников, бумажный ты человек: может, где нужен человек, который знает, как не надо? Как надо — этому пусть молодые учат. А как не надо — это я, Федя, теперь знаю лучше всех, у меня документ есть.

Клюеву скажи: ладонь на кожух. Шилову скажи: должно быть. Гринюку ничего не говори, он и так знает.

Живём. Прокудин'.

Я дочитал, и у печки было тихо. Клюев сидел, положив ладонь на колено, — кожуха рядом не было, а привычка была. Шилов смотрел в огонь. Гринюк строгал и не поднимал головы, только стружка у него пошла медленная, длинная, в кольцо.

— Это как — по чистой? — спросил Соломин шёпотом.

— Это значит — совсем, — сказал Калужский. — Вчистую. Из армии.

— Это значит — пишут много, а читают мало, — сказал я и встал. — Пилипчук где?

Пилипчук выслушал меня, не перебивая, и по мере того, как я говорил, лицо у него становилось всё более несчастным.

— Ты понимаешь, чего просишь? — спросил он, когда я закончил. — Я имущество требовал. Я станок требовал, щит требовал, котёл вон недавно… нашёл. Я живого человека не требовал никогда. Человек — не имущество, под него графы нет.

— Вот и хорошо, что нет. Где графы нет, там пишем свою. Ты мне скажи главное: комиссованного вчистую можно затребовать в часть?

— Рядовым — нет. Вчистую есть вчистую. — Пилипчук поднял палец. — А вольнонаёмным — можно. Есть такое словосочетание: вольнонаёмный состав. Сапожники, портные, писаря бывают. Шофёры бывают.

— Инструкторы бывают?

Пилипчук посмотрел на меня и начал улыбаться — медленно, как рассветает:

— А это смотря какая бумага.

Бумагу мы строили вечер, как Гринюк строил лёжки: по слоям, с проливкой.

Слой первый: выписка из протокола той самой февральской комиссии. «Опыт применения пулемётных саней, снего-ледовых укрытий и управления огнём, организованный по инициативе штаба батальона, распространить». Полковник Хват отобрал у нас авторство — а теперь оно на нас работало: опыт-то армейский, утверждённый, в протоколе. А армейский опыт положено распространять.

Слой второй: отношение от батальона. «Для распространения указанного опыта в подразделениях требуется инструктор по эксплуатации пулемётной матчасти в зимних условиях, из числа лиц, лично участвовавших в выработке опыта».

Слой третий: кандидатура. «Красноармеец Прокудин, второй номер расчёта с июня 1941 года, участник выработки опыта, эвакуирован по ранению, комиссован. Ходатайствуем о зачислении вольнонаёмным инструктором».

— «Ограниченно годен к передвижению», — диктовал я, — «что для инструкторской должности значения не имеет, поскольку обучение производится на месте, а знания ограничений не имеют».

Калужский записал и посмотрел на меня поверх листа.

— Последнее — вычеркнуть?

— Последнее — оставить. Резолюции кладут люди. Пусть хоть один улыбнётся — уже быстрее пойдёт.

Пилипчук вычитал всё, подышал на печать, приложил и сказал то, чего я от него не слышал ни разу:

— Первый раз в жизни пишу требование, которое дышит. — Он подровнял листы. — Пойдёт через батальон, полк и дивизию, а решать будет армия, потому что вольнонаёмные — это ихний учёт. Три штаба, Федя. В каждом лежать будет.

— Пусть лежит. Бумага лежать умеет, ей не больно. Главное — чтоб шла.

Векшин подписал не читая дважды — прочитал один раз, что у него означало высшую степень доверия. Комбат подписал молча и только спросил: «Тот, который с тобой от Лиды?» — «Тот». — «Пиши». Утром почтальон забрал пакет, взвесил его на ладони, как гранату, и сказал:

— Опять объявление?

— Нет, брат. Теперь требование.

— Требование — это хорошо, — одобрил он. — Объявление просит, требование идёт само.

И унёс. И стало это требование где-то там, в белом свете, между тремя штабами, и оставалось нам одно солдатское дело: ждать и не думать. Ждать у нас умели все. Не думать не умел только я.

Абонент тем временем осваивала штат.

На третью ночь немец положил по посёлку десяток мин — беспокоящий, по расписанию, без злобы. По первому же далёкому выходу — ещё не разрыв, только хлопок за оврагом — Абонент снялась с места и ушла в щель. Не метнулась, не заскулила — именно ушла, быстрым служебным шагом, и легла там на дно, к стенке, экономно, оставив место ещё для двоих.

Соломин, который при обстреле всё ещё путал, куда бежать, смотрел на это из соседней щели с открытым ртом.

— Учись, — сказал я ему, когда скомандовали отбой. — Она на этой войне дольше тебя. Пополнение, запоминайте: делай, как связь. Связь глупостей не делает, связь имущество казённое.

К исходу недели она знала двор, кухню, чердак Калужского и огневую. Маршруты она выучивала с одного прохода — вела её туда шиловская наука, а обратно она шла уже сама, и шла не как собака идёт домой, а как линейщик идёт по своей нитке: с проверкой.

Первое донесение вышло случайно. Калужский с чердака хотел размяться, а вьюга мела такая, что и по верёвке идти было тоскливо. Он написал на клочке «Проверка. Чердак. Всё тихо», свернул в капсулу и сказал ей единственное всеми признанное слово:

— Степаныч.

Абонент ушла в метель. Вернулась через двадцать минут — не с чердака напрямую, а крюком: от Калужского вниз, через кухню, и уже от Степаныча к нам. В капсуле лежала записка Калужского, а под ней вторая, кухонным карандашом, поперёк: «Тихо у него. А бачок второй день гуляет. Степаныч».

Я прочитал обе и понял, что связь в расчёте восстановлена полностью, в прежней конфигурации и с прежним характером: работает, доходит, и кухня в сети.

— Через кухню ходит, — доложил Клюев на всякий случай.

— Все ходят через кухню, — отмахнулся я. — Она просто не скрывает.

Гринюк всю ту неделю строгал.

Он строгал по вечерам, молча, не показывая, и никто не спрашивал — у Гринюка спрашивать было бесполезно, Гринюк отвечал готовой вещью. В субботу вещь была готова: будка. Не собачья будка, какие сколачивают из чего попало, а сооружение: в полдоски, с тамбуром от ветра, с порогом, с крышей внахлёст, чтоб не текло, и с подстилкой из сена, которое Шилов добыл, не покидая расположения, что само по себе было отдельным фокусом.

Гринюк поставил будку у крыльца, вымерил от двери — чтоб часовому видно, а ветру не видно, — и подвинул на ладонь влево. Абонент обошла сооружение кругом, обнюхала тамбур, вошла, развернулась внутри и легла мордой наружу. Служба принимала объект.

— Ну и чего теперь? — спросил я, потому что реплика моя и час пришёл.

Гринюк собрал стружку с колен, распрямился и посмотрел не на меня — на будку, на двор, на серое небо, из которого опять собиралось сыпать.

— Будет, — сказал он.

И пошёл в тепло, унося рубанок. А я остался стоять, и было мне от этого «будет» так, как бывает, когда кожух наконец залили: ничего ещё не случилось, всё ещё впереди, но машина снова в комплекте.

Вечером я сидел над описью — Калужский оставил её на столе, на просушку. Опись была короче прежней: без аппаратов, без колодки, без линий. Но в конце, в бывшей чистой строке, стояло: «Принадлежность подвижная, одна штука, кличка Абонент». А под ней Калужский, никого не спросясь, завёл новую чистую строку — про запас.

Где-то между тремя штабами шло наше требование. Лежало сейчас, наверное, в какой-нибудь полевой канцелярии, при коптилке, под другими такими же, и ждало резолюции. Ничего. Бумага — она живучей людей, а эта была живее прочих: эта дышала.

За стеной вздохнула Машка. Во дворе, у крыльца, гусь прошёл вдоль будки дозором — и не заорал: перемирие держалось вторые сутки. В будке, положив морду на порог, спала беспроводная связь.

Живём.

В середине марта нас догнало снабжение, и лучше бы оно этого не делало.

Сани пришли с утра, три штуки, гружёные с горкой, и старшина, сопровождавший груз, сиял, как человек, который привёз людям счастье. Счастье было упаковано в тюки. В первом тюке лежали гимнастёрки четвёртого роста — на роту, где четвёртый рост носил один Баранчук, а Баранчука не было. Во втором — котелки без дужек, полсотни. В третьем, главном, лежали валенки.

Сорок пар. Все — левые.

— Это как? — Клюев вертел валенок так и этак, будто надеялся, что тот передумает.

— Это пересорт, — объяснил Пилипчук с той спокойной скорбью, с какой врачи называют диагноз. — Где-то сейчас стоит рота, у которой восемьдесят правых. И она нас ищет.

— Так найтись же надо!

— Надо. — Пилипчук покосился на меня. — Только она, может, на другом фронте стоит. Пересорт границ не знает.

Рота с правыми валенками нашлась ближе — во втором батальоне соседнего полка, и это выяснил Шилов за полдня, методом, о котором я не спрашивал. Дальше началась дипломатия. Ихний старшина, мужик со сложным лицом, сразу понял, что мы нуждаемся, и заломил сверху: меняю пару на пару, но с доплатой — ведро глицерина.

— Ведро, — повторил я. — Ты им что, полы мыть собрался? У тебя пулемётов на полведра.

— А запас?

— А совесть?

Сошлись на другом. Глицерина он не получил, а получил «Чапаева» — на два вечера, с аппаратом, с крутильщиками и с Калужским в роли механика. Фонд культурного имущества выдавался частям по согласованию, и согласование как раз стояло в его дворе — восемьдесят правых валенок.

Котелки без дужек ушли проще. Гринюк посмотрел на них, ушёл к себе в угол и к утру выдал полсотни дужек из телеграфной проволоки — гнутых об угол ящика, с ушками, одна к одной. Я держал готовый котелок в руке и вспоминал проволочные сошки под ДТ, сорок первый год и человека, который сейчас сидел в тыловом городке и ждал нашу бумагу.

— Школа-то Вяткина, — заметил я.

— Его, — подтвердил Гринюк и согнул следующую.

К вечеру рота была обута на обе ноги, соседний батальон учил наизусть психическую атаку, а Пилипчук подшивал акт обмена, качая головой.

— Ты уже не хозяйство ведёшь, — он полюбовался подписью. — Ты экономику.

— Экономика, — я забрал свой экземпляр, — это когда все обуты и никто не обморозился. Запиши определение, пригодится.

Через два дня пришёл лейтенант из гаубичного дивизиона — молодой, застенчивый, с планшетом, — и по тому, как он мялся у ворот, было видно: сам он ничего такого не хотел, его послали. Бумага у него была настоящая, с печатью: «Об изъятии из подразделений лошадей, годных к тяге, для доукомплектования артиллерийских частей». Фураж по всему фронту к концу зимы выгребли до дна, конский состав в артиллерии падал, а гаубицу на себе не покатаешь.

— У вас числится лошадь, — лейтенант заглянул в планшет, — не задействованная в обозе. При пулемётном взводе. Это нецелевое использование тягловой единицы.

Расчёт подтянулся к воротам весь, включая Абонента. Гусь вышел из-за хлева и встал во фланг. Обстановка складывалась не в пользу артиллерии, и лейтенант это чувствовал.

— Целевое, — не согласился я. — Пойдёмте, покажу цель.

Я показал ему сани. Гнёзда под колёса станка, упор под хобот, следы полозьев до самой огневой. Потом показал бумагу — и не одну.

Первой легла выписка из приказа по армии, того самого, февральского: «опыт применения пулемётных саней… распространить». Второй — акт испытания ручной тяги, подшитый Ремезом: конная тяга — шесть минут ровно, ефрейторская — одиннадцать двадцать, и вывод, который я зачитал вслух с выражением: «Лошадь заменяется тремя ефрейторами с потерей темпа, чести и махорки».

— Это официальный документ? — не поверил лейтенант.

— Утверждён командиром роты, — застенчиво шаркнул я новеньким валенком. — Смотрите, что выходит. Заберёте лошадь — встанут сани. Встанут сани — встанет опыт, одобренный к распространению приказом по армии. И получится, что дивизион ради одной тягловой единицы остановил армейский опыт. Я-то промолчу, но бумаги — они не молчат, у них работа такая.

Лейтенант смотрел на акт, и на лице у него шла борьба между разнарядкой и здравым смыслом.

— Мне без лошади возвращаться нельзя, — сознался он наконец.

Честный.

— А кто говорит — без лошади? Шилов!

— Тут, — отозвался Шилов из-за спины, где стоял всё это время.

— Лошадь есть?

Расчёт затих. Вопрос был исторический, и все, кроме новеньких, знали, что за ним следует.

— Ходит один, — Шилов сощурился, припоминая. — Битюг немецкий, тяжеловоз. В лесничестве стоит, за просекой. Обозные ихние бросили, когда драпали, — он в сугробе завяз, вытаскивать не стали. Лесник его выходил. Здоровый, как два Баранчука. Флегма.

— Чей?

— Был ихний. Теперь лесников. А по совести — ничей, лесник его прокормить не может, сам говорил.

Я повернулся к лейтенанту:

— Вот вам тягловая единица трофейного образца, вдвое сильнее моей. Оформим актом: принят от местного населения за вознаграждение. Вознаграждение — с вас: леснику овса мешок и сена, сколько увезёт. У артиллерии фураж есть, я знаю, вам под тягу выделяют.

— А если он в упряжь не пойдёт? Трофейный же, команд не знает.

— Команды у тяжеловоза простые: «но» и «тпру». Выучит за день, он же немец, у него орднунг.

Уходил лейтенант с адресом лесничества, копией акта и лицом человека, у которого всё внезапно получилось. Машка проводила его равнодушным взглядом и вернулась к сену.

Я постоял у денника. Второй раз за войну у меня забирали лошадь — первый раз река, теперь ведомство, — и первый раз я мог что-то сделать. Река была сильнее меня. Ведомство оказалось слабее бумаги.

Вечером Гринюк сидел у печки и резал из липового бруска лошадку. Вторую за войну. Первая уехала в письме под Могилёв, младшей.

— Кому? — поинтересовался Клюев.

— Никому. — Гринюк повернул заготовку к свету, снял стружку с гривы. — Эта так.

Готовую лошадку он прибил на другой день к передку саней, над упором, — маленькую, гривастую, грудью вперёд. Никто не спросил зачем. Все и так поняли: чтоб было по кому равняться.

Абонент тем временем вышла на полную мощность.

Клюев поставил ей маршруты за неделю. Изба, Баня, Сельсовет, Гости — четыре точки, и на каждую она ходила по своей нитке, выученной с одного прохода. Названия схватывала быстрее пополнения: новичок из мартовского прибытия, посланный Калужским «в Баню», понял команду по-своему, ушёл в деревенскую баню, просидел там час в ожидании неизвестно чего и получил от меня взыскание с формулировкой, которую Калужский занёс в журнал не дрогнув: «за неправильное обращение со средствами связи».

— А я-то думал, баня — это баня, — оправдывался новичок.

— Баня — это огневая точка. — Я показал ему схему. — А баня, которая баня, у нас называется «помывка». Учи топографию, боец: на войне половина слов не то, что они есть.

Донесения Калужский писал в размер капсулы — почерк у него для этого был создан. Кухня немедленно встроилась в документооборот: к любой записке, шедшей через двор Степаныча, добавлялась приписка кухонным карандашом. «Проверка линии — линия в порядке, обед в четырнадцать». «Наблюдаю дым за оврагом — дым вижу и я, это у меня каша, не паникуй». И вечное, как сама война: «Бачок верните».

Родился и служебный язык. Когда Соломин, дежуривший при огневой, крикнул в двор: «Где донесение с чердака?» — Шилов, наблюдавший, как Абонент у кухни решает задачу с костью, ответил, не оборачиваясь:

— Линия занята. Костью.

Единственным, кто не признал новую связь, остался гусь.

Гусь считал двор своей зоной ответственности и всякое движение через него — подотчётным. Абонента он пропускать отказывался принципиально: перехватывал на маршруте, орал, растопыривался и шёл крыльями вперёд. Абонент, собака служебная и воспитанная, гуся не трогала — она его обходила, теряя на манёвре время и достоинство.

Первым не выдержал Калужский. На моём столе появился рапорт — по всей форме, с полями:

«Докладываю: пост звукового охранения систематически препятствует работе беспроводной связи. Прошу разграничить зоны ответственности ведомств».

— Это ты серьёзно? — уточнил я.

— Это для истории, — с достоинством парировал Калужский. — Пусть лежит. Может, когда-нибудь кто-нибудь не поверит, что мы тут всерьёз воевали.

Гринюк решил вопрос по-своему: за вечер сшил из трофейного брезента сумку-шлейку, а на сумку присобачил дощечку с выжженной надписью: «СВЯЗЬ. НЕ ЗАДЕРЖИВАТЬ». Абонент в сумке ходила гордо, как при погонах.

Гусь читать не умел.

Развязка случилась в четверг, при свидетелях. Абонент шла с донесением из Гостей, гусь перехватил её на середине двора, и они пошли по кругу: впереди овчарка с казённой сумкой, за ней гусь на полном ходу, за гусём — Шилов с воплем:

— Ведомства, разойтись!

И в этот момент в ворота вошёл Векшин.

Капитан остановился. Мимо него прошла связь, прошло охранение, прошёл личный состав. Векшин проводил процессию глазами — по кругу, до полного оборота, — потом отыскал взглядом меня.

— Сержант. Что это?

— Взаимодействие служб, товарищ капитан. — Я вытянулся по возможности строево. — Пока без согласования.

Векшин молчал секунды три. Я уже знал за ним эту паузу: он листал в голове наставление и не находил страницы.

— Согласуйте, — он козырнул и пошёл к штабу, и спина у него подрагивала.

С Ремезом мы бы отделались записью в книжечку, но и академия, как выяснилось, брала своё.

Лыжники пришли в ночь на воскресенье.

Немец к марту сообразил, что фронт у нас держится на ниточках между опорными пунктами, и начал пробовать эти ниточки батальонными контратаками — коротко, зло, на лыжах, пока наст держал. Соседей слева попробовали во вторник. В воскресенье выпало нам.

Разбудил меня Абонент. Не лаем — она подошла и положила лапу мне на грудь, а когда я открыл глаза, стояла мордой к двери, и уши у неё работали, как две антенны. Я послушал тоже. За стеной вздыхала Машка. Дальше была метель, и в метели — ничего.

Потом ничего скрипнуло.

Наст под лыжей скрипит не так, как под валенком: длинно, с потягом. Один раз — показалось. Второй раз — не показалось.

— Подъём. Тихо. Лыжники.

Расчёт поднялся без единого лишнего звука — это мы отрабатывали с января. Клюев ушёл к «максиму», Соломин за ним с коробками. Я взял MG и второй номер из новеньких. Калужский, которому по чердачному делу ночью было нечего видеть, встал к ракетнице. По линии Недбайло Абонент унесла записку из трёх слов: «Лыжи. Слева. Тихо».

Бой на слух — особый жанр. Видеть нельзя ничего, стрелять на скрип — только патроны тратить, и мы лежали и слушали, как скрип собирается из отдельных ниток в полотно. Они шли развёрнуто, широко, и по ширине полотна я прикидывал: рота, не меньше.

— Метров двести, — шепнул Клюев.

Слух у него был деревенский, точный, но не совершенно.

— Сто восемьдесят, — поправил я. — Калужский. Свет.

Ракета вспорола метель — и метель осветилась изнутри, как простыня в кино. На простыне, растянувшись цепью, стояли фигуры в белом. Стояли — потому что свет застал их на полушаге, и первую секунду они решали неразрешимое: залечь в снег, которого по грудь, или бежать вперёд.

Секунды им никто не дал.

«Максим» повёл слева направо, я справа налево, с перехлёстом в середине, у Недбайло за двором заработал третий голос. Цепь легла — где сама, где нет. Вторая ракета, третья. Кто-то в белом бежал уже назад, и по бегущим мы не жадничали: метель их глотала на пятом шаге.

Соломин лежал при мне вторым номером и подавал ленту. Подавал правильно, без перекоса, и только когда всё стихло и я отпустил рукоятку, я услышал, как у него стучат зубы — ровно, с той же частотой, с какой он подавал.

— Замёрз? — поинтересовался я, хотя оба мы знали, что нет.

— Н-никак нет.

— Значит, замёрз, — решил я за него. — Запомни на будущее: после боя человек мёрзнет. Все мёрзнут, это от расхода тепла. Кто говорит, что ему жарко, — тот врёт или контуженный. Иди к печке, боец, погрейся. Ты сегодня ленту подавал, а лента — она половина пулемёта.

— А вторая половина?

— А вторая грелась об рукоятки. Иди.

Через двадцать минут скрип уходил, редел и растворился. Метель заметала всё, что осталось на поле, честно и быстро, как похоронная команда.

У нас потерь не было. У стрелков, стоявших левее, двое посечённых и один тяжёлый — парнишка из зимнего пополнения, пуля под ключицу. Санитарные сани ушли за врачом в посёлок, а везти тяжёлого по метели было нельзя, и его положили у нас, в тепле, — но тепло в марте в жилье было условным не смотря на печь.

И тогда Баранчуково наследство сработало само.

Машку вывели из денника и уложили рядом с раненым — она легла, как ложатся обозные лошади, умеющие спать не стоя, — и парнишку прислонили к её боку, завернув в две шинели. Лошадь дышала ровно, глубоко, и от каждого вздоха шло тепло, как от печки, только живой. Она не шевелилась три часа. Она вообще, по-моему, старалась дышать осторожнее.

К рассвету приехал врач, посмотрел, заштопал и распорядился везти. Парнишка, уже в санях, повернул голову:

— Лошадь… как звать?

— Машка.

— Спасибо, Машка, — выдохнул он и уехал.

К обеду история ходила по батальону, к вечеру — по полку, и в пересказах Машка уже сама находила раненых в поле и выкапывала их из-под снега. Я не поправлял. Во-первых, бесполезно, я эту механику знал по себе. А во-вторых — пусть. У расчёта была легенда про меня, теперь будет про лошадь. Правильная пропорция.

Разговоров о передаче Машки в артиллерию больше не возникало. Какая разнарядка поднимет руку на лошадь, которая греет раненых?

Недбайло пришёл наутро после боя — по-соседски, с котелком кипятка, который у него был вместо визитной карточки. Сел, отогрел руки, помолчал в свою сторону.

— Сколько насчитали? — спросил он наконец у печки.

— Не считали. Метель считала.

— А мы считали. — Он пошевелил бровями, что у него означало высшую степень довольства. — Перед моим сектором девять лежек… лёжек… — он запутался и махнул рукой, — девять мест, короче. И это твоя ракета мне их высветила, я бы по скрипу половину промазал. Так что с меня причитается.

— С тебя причитается одно: научи своих новых слушать. Скрип я услышал позже собаки. Собака — позже Машки, у Машки ухо в тот вечер первое повернулось, я потом сообразил. Выходит, боевое охранение у нас: лошадь, собака, гусь, потом уже мы с тобой. Не армия, а зверинец, но работает.

— Работает, — согласился Недбайло и поднялся. — Ты только в рапорт этого не пиши. Засмеют.

— Недбайло, — вздохнул я, — меня уже три месяца как нельзя засмеять. Меня можно только пересказать.

Векшин вечером вызвал с докладом о бое и слушал по-своему: с карандашом, перебивая вопросами по существу. Дойдя до ракеты, остановился.

— По наставлению осветительные ракеты расходуются по команде командира роты.

— Так точно. Команду я отдал себе сам, как старший на участке. Успел бы запросить вас — запросил бы, но лыжа скрипит быстрее посыльного.

Карандаш повисел над бумагой и записал что-то короткое.

— В академии, — Векшин не поднял головы, — это называлось «инициатива в рамках замысла». За неё ставили пятёрки и объявляли выговоры. Одновременно.

— А у нас это называется «успели». За неё выдают следующее утро.

Он посмотрел на меня поверх бумаги, и мне на секунду померещилась ремезовская книжечка. Нет, показалось. Но карандаш он держал уже как-то иначе.

Фуражный вопрос закрылся в конце марта, и закрыл его, как положено, обмен.

Овёс нашёлся у кавалеристов из корпусного резерва — у них фураж шёл по своей норме, а вот с кино было горе. Пашущий без продыху «Чапаев» уехал к ним на три вечера в сопровождении Калужского и вернулся с полутора мешками овса и запиской от ихнего командира эскадрона: «Тачанку видел. Сани видел тоже, у соседей. Кто у кого идею взял — вопрос снимаю, но если что — мы первые начали».

Я показал записку Гринюку. Гринюк прочитал, хмыкнул в усы и постучал пальцем по лошадке на передке саней:

— Слыхала? Первые они начали.

Вечер был тихий, без метели — первый тихий за неделю. Я обошёл хозяйство: Клюев на посту, ладонь на кожухе; в будке у крыльца спала связь; гусь дремал на своём рубеже, засунув голову под крыло, и даже во сне держал направление на калитку. В деннике хрупала овсом Машка — заработанным, актированным, с подписями.

На передке саней, грудью вперёд, стояла деревянная лошадка и смотрела на запад.

Я поправил на ней снег и пошёл спать.

Дорога умерла в первых числах апреля, и умерла не сразу, а как положено дороге: сначала болела.

Три дня она ещё держала утренник — с ночи прихватывало, и до полудня по ней можно было проскочить, если знать, где скользко. Потом утренники стали короче, лужи глубже, и однажды утром дежурный по роте доложил, что почтовые сани не пришли, кухонные не пришли тоже, а посыльный из батальона пришёл, но не весь: сапоги остались в колее, посыльный прибыл в портянках и очень злой.

Я сходил посмотреть. Колея на въезде в посёлок превратилась в коричневую реку, и посреди этой реки, ровно по центру, торчал сапог. Один, кирзовый, голенищем вверх. Он стоял так прямо и так основательно, что казался не потерянным, а установленным.

— Вытащить? — предложил Соломин.

— Отставить. — Я оценил композицию. — Пусть стоит. Это теперь памятник. Неизвестному пехотинцу, который шёл, шёл и передумал.

Сапог простоял три недели и стал местной достопримечательностью: по нему мерили. «Грязь по сапог» — это была ещё дорога. «Грязь выше сапога» — это была уже не дорога, а военная география.

Снабжение, которое догнало нас в марте, в апреле отстало снова — теперь уже честно, по объективным причинам. Батальонный обоз встал. Полковой встал. Где-то там, за десять километров отсюда, стояли, по слухам, целые армейские колонны, и водители играли в карты на сахар второй день.

Векшин собрал командиров взводов и зачитал норму: сухарь — вполовину, сахар — вполовину, махорка — по совести, которой нет. Потом сложил бумагу и посмотрел на меня. Все посмотрели на меня. Это было уже привычное движение ротной мысли: как снабжение — так сержант Довнар, у него экономика.

— Товарищ капитан, я грязь в овёс переделывать не умею.

— А что умеете?

— Умею, чтоб то, что есть, не пропало. Это, между прочим, половина снабжения — не потерять своё.

Своё у нас было: овёс с кавалерийского обмена, сухари НЗ, за которые Пилипчук держался, как за знамя, и картошка, честно выменянная у Рожнова ещё по снегу. Дотянуть было можно. Если не заболеть.

Про вшей я знал больше, чем хотел бы, ещё с той жизни, — теория, лекции по военной гигиене, «педикулёз как фактор небоевых потерь». Теперь теория ползала по расчёту в порядке живой очереди.

Зимой её держал мороз: бельё вымораживали на верёвке, и это работало. В апреле мороза не стало, а тепло стало, и через неделю я поймал Клюева за характерным занятием: он сидел у печки, вывернув гимнастёрку, и давил ногтем по шву — сосредоточенно, как снаряжал ленту.

— Много?

— Не считал. — Клюев вздохнул. — Со счёта сбился.

— Ясно. Значит, так. Слушай боевой приказ по второму фронту. Фронт называется биологический, противник мелкий, но численно превосходящий.

Собрал я на это дело всех, включая Недбайло с его расчётом, потому что вошь границ взводов не признаёт, и объяснил обстановку так, как объяснял всё важное, — через расход:

— Вошь — это тиф. Тиф — это три недели лёжки, если повезёт. Не повезёт — деревянный бушлат. В ту войну, в германскую, от тифа народу легло больше, чем от снарядов, — это вам любой старый фельдшер подтвердит. Немец сейчас через грязь не полезет, у него техника тонет. А эта — полезет. Она уже полезла. Поэтому воюем с ней, причём по всем правилам: разведка, окружение, уничтожение.

— А разведка — это как? — не понял Соломин.

— А разведка — это ты вчера у печки чесался. Всё, разведданные собраны, противник обнаружен. Переходим к главному калибру.

Главным калибром стала бочка.

Бочку — железную, двухсотлитровую, целую — добыл, разумеется, Шилов, и добыл со скоростью, которая наводила на мысль, что бочка была разведана заранее, ещё до приказа. Я вспомнил другую бочку, июньскую, из-под керосина, на которой уехал от немцев лейтенант Кожемяко, и решил, что бочка в этом хозяйстве — снаряд судьбоносный.

Гринюк осмотрел ёмкость, обстучал, выжег нутро от старой смазки и за вечер построил вокруг неё сооружение: бочка легла боком на глиняную обвязку, под ней — топка, внутри — решётка из прутка, чтоб бельё не касалось железа, сверху — крышка с грузом. Рядом встал жбан с водой — поддавать пару.

— Это как называться будет? — Калужский уже готовил опись.

— По науке — дезинсекционная камера. — Я примерился к крышке. — По жизни — вошебойка. Пиши по науке, работать будем по жизни.

Калужский вывел: «Камера жаровая для обработки обмундирования, одна штука, работы ротной». Гринюк выстрогал дощечку. На дощечке значилось: «ПРОЖАРКА. НЕ КУРИТЬ», — и это была первая табличка в его жизни, под которой хотелось стоять смирно.

Прожарку рота брала, как берут высоту, — по расписанию и с боем.

График я расписал повзводно, с точностью до получаса: партия белья — сорок минут жара, пока бельё жарится — личный состав моется в бане, которую дед Никанор раскочегаривал теперь через день, за что рота таскала ему дрова и чистила двор. Степаныч грел воду в своём латаном котле и ворчал, что кухня превратилась в комбинат бытового обслуживания.

— А ты как думал. — Я забирал очередное ведро кипятка. — Тыл — это тоже война, только без стрельбы.

Первый батальный эпизод случился на второй день: сцепились два взвода. Стрелковый утверждал, что его очередь на прожарку, пулемётный стоял на том, что по графику — его, и спор шёл уже на повышенных, когда я подошёл.

— По графику чья очередь?

— Наша! — хором.

— График — это бумага. — Я достал из-за пазухи копию. — Бумага говорит: до четырнадцати — пулемётный. Стрелковый — с четырнадцати. Возражения бумаге подаются письменно, через старшину, срок рассмотрения — после победы.

— А чего они тогда…

— А того, что часов ни у кого нет, а солнца три недели не видели. — Я оглядел небо, серое, как шинель. — Ладно. Слушай новый порядок: очередь объявляет гусь. Степаныч его кормит в полдень, гусь при этом орёт. Проорал гусь — стрелковый заступает. До гуся — наше время. Гусь — птица казённая, на довольствии, ей верить можно.

И ведь работало. Неделю рота жила по гусю, и ни одного спора больше не случилось, потому что с бумагой ещё можно спорить, а с гусём — себе дороже, это уже все выучили.

Недбайло привёл свой расчёт на обработку в четверг, к гусю, и по лицу его было видно, что решение далось непросто.

— Мои говорят — блажь, — сообщил он в пространство между мной и бочкой. — Деды, мол, без прожарок воевали.

— Воевали. И чесались, как деды. Ты своим одно скажи: вошь — она тоже деды. Она с германской в этих краях осталась, ей тут всё знакомо. Хочешь воевать против дедовского опыта — воюй по-дедовски. А хочешь дожить до Берлина — сорок минут жара, и вся недолга.

Расчёт у него был из пожилых, основательных, и на прожарку они смотрели, как смотрят на новый колхозный порядок: подчиниться — подчинимся, одобрять — не проси. Но когда первый из них надел бельё прямо из бочки, горячее, сухое, пахнущее калёным железом, лицо у него сделалось такое, что очередь молча передвинулась ближе.

— Как из бани второй раз, — растерялся он.

— Во-во, — Недбайло забрал своё бельё, свернул по-хозяйски. — Довнар, а зимой чего молчал?

— Зимой мороз за нас работал. Бесплатно. А теперь весна, теперь дрова надо жечь.

Через день от Недбайло принесли шмат сала — без записки, без слов, просто принесли и положили. Такса у соседей не менялась с декабря: наука — за сало, и я давно бросил объяснять, что наука бесплатная. Сало возвращалось в оборот через Степаныча, так что в итоге все были в выигрыше.

Векшин пришёл на третий день, обошёл прожарку кругом, потрогал крышку, заглянул в топку. Я ждал вопроса про наставление, и вопрос последовал, но с неожиданной стороны:

— Почему сорок минут? В руководстве по санитарной службе — тридцать.

— Потому что руководство писали при исправном термометре, товарищ капитан. А у нас термометр — Гринюк. Гринюк говорит: сорок. Я Гринюку верю больше, чем градуснику: градусник врёт, а Гринюк — никогда.

Векшин записал. Что именно он записал — «сорок минут» или «Гринюк никогда не врёт», — я не уточнял, но карандаш у него ходил уже совсем по-ремезовски.

Пулемётное хозяйство тем временем тонуло.

Лёжки, зимние, ледяные, поплыли первыми — наука, которая три месяца держала пулю с тридцати шагов, за неделю превратилась в четыре лужи с брустверами. Ходы сообщения залило по колено. Изба ушла под воду целиком, и Шилов, сходив к ней с проверкой, доложил коротко:

— Изба сдана. Без боя.

Сани встали тоже: полоз по грязи не тянет. Гринюк молча снял их с полозьев, приладил ось и пару колёс от разбитой повозки — тех самых, что лежали у него в углу с зимы, потому что «колесо лишним не бывает», — и сани стали телегой, не потеряв ни гнёзд под станок, ни упора, ни лошадки на передке. Лошадка теперь смотрела поверх колеса, и это ей, по-моему, нравилось больше.

— Средство передвижения огневой точки, — оценил Калужский. — Всесезонное.

— Допиши в акт, — распорядился я. — Пока ведомство не спохватилось, что у нас сани по описи, а ездит телега.

Хуже всего пришлось самой науке кочевания. Кочующий пулемёт кочует, пока есть куда: а когда из четырёх точек живы полторы, а между ними — коричневое море, пулемёт начинает кочевать на руках. Мы таскали тело, станок и коробки по настилам из жердей, которые Гринюк связывал за ночь, и Соломин на втором переходе выдохнул то, что думали все:

— Товарищ сержант, а немец-то как? Он же тоже в этом.

— А немец, Соломин, сидит на насыпи, на сухом, и смотрит на нас в бинокль. Ему сейчас воевать не хочется ещё сильнее, чем нам. У него техника, а техника грязь не любит. Так что запомни это время. Сейчас на всём фронте самая тихая война — грязь воюет за обе стороны сразу.

В ночь на пятнадцатое меня разбудил Клюев — тряс за плечо и светил лицом, на котором было написано что-то небывалое.

— Товарищ сержант. Там… там немец.

— Где⁈

— В грязи. Перед проволокой. Сидит.

— Что делает?

— Сидит, — повторил Клюев с беспомощностью человека, доклад которого не лезет ни в какие формы. — Со вчерашнего, видать. Замёрз. Соломин услышал — он не стрелял, он это… стонет он.

Пошли смотреть втроём, с рассветом, по настилу. Метрах в сорока перед проволокой, в поле, которое зимой было ровным, а теперь стало супом, сидел немец. По пояс. В маскхалате, который уже не маскировал ничего, кроме грязи. Рядом с ним, шагах в трёх, лежал брошенный автомат — дотянуться он до него не мог, да, судя по лицу, и не хотел.

Разведчик. Ночью полез щупать нашу проволоку — по старой памяти, по зимней, когда поле держало. Поле не выдержало.

Он увидел нас и поднял руки. Вернее, попытался: руки поднялись, а сам он при этом просел ещё на ладонь, и руки опустились обратно — упираться. Так он и сдавался, по частям: то руки вверх, то руки в грязь.

— Вытаскиваем, — решил я. — Верёвку и жердь. Клюев — на прицеле, без команды не работать. Хотя по такому и стрелять совестно.

Тащили жердью, как из проруби, вчетвером. Грязь отдавала его с чавканьем, по сантиметру, и отдала наконец — без сапог. Сапоги остались там, в глубине, рядом с нашим брошенным полем, и я мимолётно подумал, что где-то внизу они, может, встретятся с тем, кирзовым.

Немец стоял на настиле, босой, серый, трясущийся, и смотрел на нас без всякой военной мысли. Потом произнёс что-то — тихо, с чувством, длинно.

Расчёт повернулся к Калужскому. Калужский развёл руками:

— Документ на неизвестном языке.

— В штабе переведут. — Я накинул на пленного драную шинель из обозного хлама. — Ведите. Скажете: язык. Сам пришёл. Наполовину.

В штабе батальона, как потом рассказывали, пленный отогрелся, выпил кипятку и говорил без остановки полтора часа, только успевай записывать, — из чего я сделал вывод, что переводчик у штаба есть, просто он не про нас. Векшину я на всякий случай доложил официально: взят пленный, расход боеприпасов — ноль, расход верёвки — восемь метров, верёвка возвращена.

— Так и писать? — усомнился Векшин.

— Так и писать, товарищ капитан. Пусть в дивизии знают: у нас тут даже грязь несёт службу охранения.

К концу месяца биологический фронт устоялся.

Прожарка работала как часы, вернее — как гусь. Вошь из расчёта ушла, как немец из-под Москвы: не вся и не сразу, но перелом наступил. Воду пили только кипячёную — за сырую я выдавал три наряда, и Соломин, попавшийся один раз, теперь кипятил даже ту воду, которой умывался, на всякий случай. Портянки сохли на леске за печкой в два яруса, по науке: нижний ярус — сегодняшние, верхний — завтрашние.

Абонент несла службу по сокращённому расписанию: из всех маршрутов уцелели два, кухня и чердак, и оба шли по настилам. Грязь она ненавидела молча и брезгливо, лапы после каждого рейса вылизывала по часу, а на дощечку «СВЯЗЬ. НЕ ЗАДЕРЖИВАТЬ» налипло столько, что не задерживать стало некого. С гусём у них установился вынужденный мир: сухого места во дворе осталось на одно ведомство, и они делили его, сидя рядом и глядя в разные стороны.

— Помирились, — умилился Соломин.

— По метеоусловиям, — уточнил Шилов.

Почта в апреле приходила вплавь. Почтальон добирался до нас раз в неделю, верхом на обозной кляче, мокрый по пояс, и сумку держал на голове, как переправляющийся через Днепр. Помогало не всегда: письма прибывали слипшиеся, с расплывшимися чернилами, и по роте их не раздавали, а выдавали — с сушкой.

Сушкой заведовал Калужский, и делал он это, как делал всё, — превратив в отдельную службу. Мокрые треугольники раскладывались на печке на листе жести, переворачивались по одному, а самые тяжёлые случаи он разглаживал через тряпку утюгом, который Шилов добыл в Рожнове за две ленты для волос неизвестного мне происхождения. Расплывшиеся строки Калужский восстанавливал по смыслу, простым карандашом, на полях: почерк у него для этого был, а деликатность оказалась откуда-то своя — в чужие письма он смотрел, как врач смотрит в горло, ничего для себя не запоминая.

— «Корова…» — дальше размыло, — докладывал он бойцу, ожидающему приговора. — Потом «слава богу». Понимай так: корова жива.

— А если не жива?

— Если б не жива, «славу богу» бы не писали. Держи. Отвечай, пока дорога не встала совсем.

Требование на Вятку молчало. Я про себя рассудил, что по такой дороге даже резолюции не ездят, и запретил себе считать недели. Получалось плохо: недели считались сами. Одно утешало: бумага наша шла по инстанциям, а инстанции сидели на сухом — там, где сухо, бумаги живут долго.

А в последний день апреля прилетел грач.

Он появился под вечер, чёрный, деловой, важный, сделал круг над двором, забраковал крышу, забраковал плетень и сел на деревянную лошадку на передке нашей телеги. Сел, потоптался, устроился — и остался, как будто под него это место и резали.

Гринюк вышел на крыльцо, посмотрел на этот номер и не согнал.

— Пусть, — разрешил он. — Лошадь с птицей — это уже хозяйство.

Вечер стоял тихий, длинный, первый по-настоящему весенний. Пахло талой землёй. Где-то на юге, далеко, погромыхивало — не гроза, там фронт жил своей жизнью, и про ту жизнь я знал больше, чем хотел бы, и молчал, как молчал всегда.

У крыльца сохла, задрав лапы, беспроводная связь. За стеной хрупала Машка. На дороге, в коричневой реке, стоял по стойке смирно сапог неизвестного пехотинца — за три недели он никуда не ушёл, и в этом, если разобраться, была вся наша весенняя стратегия: стоять, где стоишь, и не тонуть.

Грач на лошадке спрятал голову под крыло.

Живём.

Мне снилась школа в Ельне — та, что оставили немцы. Во сне в ней было тепло и людно: за столом с картами сидел Коробов и заводил часы, у окна Кожемяко протирал целую линзу и смотрел сквозь неё на свет, Баранчук стоял в дверях, занимая их полностью, а у доски, в сером кителе с серебром, стоял Зыков и писал мелом что-то, чего я не мог прочитать. Монокль у него сидел в глазу, как влитой. Он обернулся, увидел меня, поднял бровь над стеклом и произнёс единственное, что умел по-немецки, — но так ласково, как этим словом никого никогда не называли.

Ещё там был Хома, которого я не знал живым. Я его и во сне не разглядел — просто знал, что он тут, у печки, и что кофе на печке — его.

Я проснулся до подъёма и полежал, глядя в накат.

Май пришёл сухой и работящий. Земля отвердела за неделю, дороги воскресли, фронт, попробовав друг друга на зуб ещё пару раз, окончательно встал — и по всему было видно, что встал надолго. Из штабов вниз поехали приказы про оборону: рубежи, ярусы огня, нормы окопных работ в кубометрах на душу.

Рота копала как следует и как позволяла прогревшаяся земля — в полный профиль, с блиндажами и запасными ячейками. Гринюк ходил по этому строительству, как прораб по объекту, и переставлял колышки на ладонь влево — я эту ладонь помнил ещё с Могилёва.

Счастливее всех был Недбайло.

— Вот, — он стоял на бруствере своего будущего дзота и обводил рукой горизонт. — Вот теперь по-моему. Встал — стой. Набегались за зиму.

— Стой, — не возражал я. — Только запасную всё равно отрой. И ложную.

— Отрою. — Он покосился на меня и добавил в свою сторону, в стену, которой тут ещё не было: — Научил на свою голову. Теперь без ложной сам не засыпаю. Как без подушки.

Брёвна на накаты прибывали через Шилова, и происхождение у них было историческое.

— Сарай? — уточнял я, принимая очередную партию.

— Демонтированный, — подтверждал он с интонацией, отработанной ещё под Могилёвом.

Формула за год не износилась ни на слово, только постройки в ней менялись.

Стройку инспектировали оба ведомства. Гусь обходил траншеи по брустверу, заглядывая вниз с видом приёмочной комиссии, и однажды свалился в ячейку к Соломину, о чём оба потом молчали, но по-разному: Соломин — смущённо, гусь — оскорблённо. Абонент проверяла ходы сообщения изнутри, деловым служебным шагом, и новые повороты запоминала с первого прохода — Клюев божился, что она уже сейчас знает опорный пункт лучше пополнения, и никто не спорил, потому что это была правда.

Векшин принёс схему — «система огня ротного опорного пункта, вторая редакция», тушь, два цвета, сектора веерами. Разложил на снарядном ящике и держал руку на углу, чтоб не трепало ветром.

— Смотрите, сержант. Я тут вашу Баню перенёс на сорок метров — по карте выходит мёртвая зона у ручья.

По карте выходила. По земле у ручья рос ивняк, который к июлю поднимется в рост человека и закроет сектор наглухо, а корчевать его — демаскировать точку. Я объяснил. Векшин посмотрел на ивняк, на карту, опять на ивняк.

— В июле, — повторил он с интересом. — Вы планируете огонь на июль по кустам, которых ещё нет.

— Кусты — они как немцы, товарищ капитан. Планировать надо не там, где они есть, а там, где будут.

Он ничего не записал, но угол схемы отпустил, и ветер тут же завернул её трубкой, и мы оба ловили её по брустверу.

Затишье — время учебное, это я усвоил ещё в той жизни и в этой не разучился. Пока фронт стоял, я гонял взвод так, что зимняя война вспоминалась им курортом.

Программа была простая и вся из практики: смена ствола на время, вслепую, в рукавицах — потому что в бою голыми руками за ствол не берутся, а рукавицы не спрашивают, удобно ли вам. Снаряжение лент на ощупь, под накидкой — потому что ночью света нет, а лента нужна. Перекат с полной укладкой по ходу сообщения — на счёт, и счёт вёл Калужский, у которого после Коробова осталась в наследство сама должность хранителя времени, хоть и без часов.

Вятский охотник, ставший наводчиком, на третьей неделе взял на зачёте связку жердей с восьмисот метров второй очередью, и Клюев, стоявший при нём вторым номером, разбирал с ним промах первой так, что я отошёл в сторонку и не вмешивался:

— Ты куда целил? В жерди. А надо выше брать. Пуля к концу дороги устаёт, она к земле хочет. Ты ей помоги, она тебя отблагодарит.

Формулировка была не моя и не из наставления. Формулировка была его собственная, выношенная, и я, слушая, поставил себе зарубку: наука пошла жить третьим поколением — я учил Клюева, Клюев учит охотника, и где-то в конце этой цепочки, если её не оборвут, стоит Берлин.

Векшин на зачёты приходил с секундомером — откуда-то у него был настоящий секундомер, предмет в батальоне мифический, — и записывал результаты столбиком. Через неделю он показал мне столбик:

— Смена ствола — минута сорок в среднем. В нормативе — две с половиной. Я проверял по три раза, думал, секундомер врёт.

— Секундомер не врёт, товарищ капитан. Просто норматив писали для тех, кто меняет ствол второй раз в жизни. А мои — по сотому. Разница называется «война».

В середине мая случилась посевная.

Рожново выходило в поле всем, что осталось: бабы, старики, Саня с ровесниками, один на всю деревню мерин и лопаты. Смотреть на это со стороны, из окопов полного профиля, было нельзя — не по уставу нельзя, а вообще, — и я пошёл к Векшину с предложением, которое начиналось словами «в порядке улучшения отношений с местным населением», а заканчивалось Машкой, телегой и десятью бойцами посменно на неделю.

Векшин выслушал, полистал что-то в голове и неожиданно легко согласился:

— В уставе гарнизонной службы есть помощь населению. Пункт существует. Действуйте.

— Товарищ капитан, вы начинаете находить в уставе полезные вещи. Это заразное, имейте в виду.

Пахали на Машке — она шла в борозде так, будто всю жизнь этим занималась, а Саня вёл её и был в эти дни начальником над всеми, включая меня. Гринюк за два вечера перебрал деревенские бороны, Шилов добыл семенной овёс способом, о котором дед Никанор высказался коротко: «Не спрашиваю», — а Степаныч выкатил полевую кухню прямо к полю и кормил пахарей армейским обедом, записывая расход, по договорённости с Пилипчуком, в графу «испытание кухни в полевых условиях».

Испытания шли неделю, а в конце дед Никанор прошёл вдоль засеянного, снял картуз и объявил результат:

— Осенью будет хлеб. Свой.

Хлеб был деревенский, но бойцы радовались как за свой — от посевной веяло мирной жизнью.

Почта пришла посуху — впервые за месяц, сразу мешком, и в мешке нашлось три события.

Первое звали письмом Гринюку. Треугольник был надписан двумя почерками: адрес — женским, ровным, а сбоку, поперёк, печатными кривыми буквами шло: «ПАПКЕ». Гринюк взял его, повертел, поднялся и ушёл к саням — читать стоя, спиной ко двору.

Вернулся он через полчаса, сел на своё место, взял недоструганный черенок, отложил. Расчёт занимался кто чем, и все занимались этим в полной тишине.

— Живы все, — сообщил он наконец рубанку. — Лошадку получили.

— Ну! — обрадовался Клюев, который эту лошадку не видел, но слышал про неё, как все.

— Понравилась?

Гринюк помолчал. Потом полез в нагрудный карман, достал сложенный вчетверо тетрадный лист и развернул на колене, не выпуская из рук.

На листе была нарисована лошадь. Рисовал человек лет шести, уверенной рукой: четыре ноги, хвост трубой, грива в три черты и глаз — один, зато большой, добрый, на пол-лица. Лошадь была синяя.

— А чего синяя? — не удержался Соломин.

— Чем было, тем и покрасила, — Гринюк сложил лист по старым сгибам и убрал обратно в карман, к письму, которое писал с осени. — Синяя. Зато похожа.

Вечером того же дня он сел к коптилке, разложил своё вечное письмо — по строчке в неделю, я это письмо знал в лицо, оно старело у него в кармане вместе с гимнастёркой, — и дописал его разом, за один присест, страницу с половиной. Свернул, надписал и отдал Калужскому в отправку, первый раз на моей памяти не спрятав обратно.

— Про что дописал-то, Игнатьич? — тихо полюбопытствовал Шилов.

— Про всё, — отрезал Гринюк, и больше никто не спрашивал.

Второе событие адресовалось «пулемётчику Феде» — без фамилии, без части, и дошло, что характерно, быстрее иных заказных. Полевая почта выучила этот адрес, как Абонент выучил слово «Степаныч».

Писал Лапшин.

'Здравствуй, пулемётчик Федя. Твоё объявление нашло меня через четыре руки: его читали вслух в трёх командах, пока один старшина не вспомнил, что я — это я. Так что ты теперь и в розыске людей работаешь лучше установленного порядка, чем я нисколько не удивлён.

Живой. Рука срослась, к осени уже крутил рукоятки, но на фронт не пустили — оставили при учебном полку под Москвой. Учу новых на счетверённой. Рассказываю им про горизонт, высоту и три кольца, как тебе тогда, только у меня на это уходит месяц, а у тебя ушло полторы минуты, и до сих пор не понимаю, кто из нас двоих инструктор.

Про тебя тут ходит фольклор. Маршевые рассказывали речь какого-то сержанта с фронта: «Стреляйте, куда учили. Живите долго». Я сразу понял, чья школа, и теперь заканчиваю ей каждый выпуск, а на вопрос, кто автор, отвечаю: народ. Не обижайся, так надёжнее.

Одно у меня к тебе дело. Молодые не верят, что ты есть. Говорят: собирательный образ, вроде Козьмы Пруткова, нам замполит объяснял. Пришли, будь другом, справку, что ты есть. Посмеёмся, а я её в ленинском уголке повешу.

Живи долго, Федя. Лапшин.

Кстати — а тот ваш, второй, который на Березине воду в кожуха таскал вёдрами и сопел, — жив? Передай ему: без его вёдер я бы тебе про кольца рассказывать не успел'.

Про Вятку я ответил чистую правду: жив, ранен, комиссован и в настоящее время воюет с тремя штабами за право вернуться, причём ставки я лично делаю на него, а не на штабы.

Справку сочиняли всем расчётом и с удовольствием. Калужский вывел её на половине трофейного бланка, наградным почерком:

«СПРАВКА. Дана красноармейцу Лапшину в том, что пулемётчик Федя действительно существует. Основание: опись имущества пулемётного взвода, где значится лично. Приметы: семь классов, но хороших. Справка действительна до Берлина».

Подписали: я — за себя, Пилипчук — за достоверность, Векшин, к которому я понёс это, ожидая чего угодно, прочитал, дрогнул щекой и поставил ротную печать со словами:

— Первый документ в моей службе, который заверяет существование человека. В академии не проходили. Отправляйте.

От Вятки писем не было, и это было понятно: его письмо теперь писала армия, а армия пишет медленно, зато с резолюциями.

Третье событие случилось не с почтой, а из-за неё — вечером, когда письма были перечитаны по второму разу и в жилье стояла та особая тишина, которая бывает от свежих новостей из дома: каждый молчал о своём.

Соломин помогал Гринюку перекладывать инструмент — готовили ящик под завтрашнюю плотницкую — и на дне, под стамесками, наткнулся на свёрток. Тряпица, а в тряпице — очки. Проволочная оправа, кривая, самодельная. Вместо одного стекла — ничего, вместо второго — осколок бутылочный, зелёный, с трещиной поперёк.

— А это что за прибор? — Соломин поднял их к свету, и трещина блеснула.

Стало тихо иначе. Гринюк не обернулся, но спина у него остановилась. Шилов отложил шпагат. Клюев переводил глаза с очков на нас, что-то вспоминая, — при нём этих очков не доставали ни разу, но про них он слышать мог.

— Дай сюда, — Калужский поднялся.

Он взял очки у Соломина осторожно, за дужку, как берут чужой инструмент, и повернулся ко мне. И я увидел у него в лице вопрос — тот самый, который я год назад видел у него же над листовкой, над описью, над всякой бумагой, которой он не знал цены: можно?

— Показывай, — разрешил я. — Теперь твоё.

Калужский вышел на середину, к печке. Постоял. Голосов у него не было и не могло быть — какие у писаря голоса. У него было другое: память на порядок. Он видел тот утренний номер у кладбищенской ограды один раз — и запомнил его, как запоминал ведомости, до запятой.

Он ссутулился, вытянул шею, сдвинул невидимую фуражку на затылок — и, не пытаясь висеть голосом, произнёс с точной гмыриной интонацией, которую подчёркивала сама неподвижность лица:

— Повозка не там стоит.

Шилов хрюкнул. Клюев заулыбался — Гмырю он знал по моему показу, по наследству.

Калужский распрямился. Развёл плечи, стал шире — не телом, а как-то намерением, — взял с лавки котелок и взвесил его, как ведро:

— А чего сразу?

— Семён, — выдохнул Шилов, и смех у него уже мешался с другим.

И тогда Калужский надел очки.

Он надел их обеими руками, поправил проволоку за ушами, посмотрел на нас сквозь треснувшее бутылочное стекло — и сделал паузу. Ту самую. Я её узнал по длине: Зыков в то утро держал ровно столько же, ни секундой меньше, у него это было отмерено, как отвешено, и Калужский, который голосов не имел, паузу снял с него точно, до вздоха.

Развернул невидимую карту. Посмотрел поверх очков.

— Я думаю.

Гринюк засмеялся первым — тихо, в усы, с кивком, которым мастера здороваются с работой. Клюев смотрел во все глаза и уже понимал, что это не Гмыря и не Баранчук, что это кто-то третий, главный, кого ему не досталось.

Калужский снял очки. Сложил дужки. И договорил — своим голосом, только чуть выше и мягче, как у того, кто это когда-то говорил:

— Я привык.

Смеялись и не смеялись — всё сразу, как тогда, у ограды. Соломин, отсмеявшись за компанию, шёпотом потянул Клюева за рукав:

— А это кто был? Который «я привык»?

— Это те, до нас, — Клюев дал ответ, не задумавшись, и я услышал, как в роте родилась формула, которой предстояло жить долго. — Лейтенант один. И ещё один, который его показывал. Тебе повезло, ты обоих сейчас видел.

Очки Калужский вернул Гринюку. Гринюк завернул их в ту же тряпицу, но убрал уже не на дно ящика, под стамески, а в нишу над своим местом — туда, где у него лежало то, что бывает нужно.

Ночью я вышел проверить посты.

Клюев стоял у Бани, ладонь на кожухе; кожух был холодный, ночь была тёплая — первая по-настоящему тёплая ночь за этот год. Пахло рекой и первой зеленью. Где-то в ивняке у ручья, в том самом, который к июлю закроет сектор, пробовал голос соловей: пока вполсилы, короткими очередями, пристрелочно.

Я достал компас. Латунный корпус нагрелся в кармане, стрелка качнулась и встала на север.

До Ельни отсюда было вёрст триста, на юго-запад, и лежал там за кладбищенской оградой человек в сером кителе с чужим серебром, который хотел делать звук. Звук сегодня работал без него — в третьих руках уже, — а дорога наша, когда она снова тронется, туда, на юго-запад, и покатится, потому что другой дороги на Берлин с этого места не было.

Дойдём — зайдём. Скажу: слышал бы ты, Миша, как писарь паузу держит. Твоя школа.

Соловей в ивняке решился и дал длинную.

Я убрал компас и пошёл спать — досматривать, если повезёт.

Газету принёс почтальон, и вручал ее как награду — двумя руками и с выражением.

— Читал?

— Три раза, — сознался он. — На двух привалах и один раз вслух, ездовым. Ты там, Федя, такое творишь — я аж заслушался.

— Где творю?

— На третьей странице.

Дивизионка была свежая, недельной давности, и на третьей странице, под шапкой «Мастера кинжального огня», размещался очерк. Назывался он «Огненный рубеж ефрейтора Довнара», занимал половину страницы и был украшен фотографией, до которой я дошёл не сразу, потому что сперва читал текст, а от текста оторваться было невозможно, как от горящего склада.

Читали, само собой, вслух и всем расчётом. Читал Шилов — с выражением, с паузами, со вкусом, какого эта проза не заслуживала.

— «Ещё в первые дни войны, — выводил он, — молодой пулемётчик Довнар показал врагу силу русского оружия. Под Могилёвом, подпустив озверевших гитлеровцев на пятьдесят метров, он выкатил свой пулемёт на открытую позицию и в упор расстрелял до роты фашистов».

Он опустил газету и посмотрел на меня с уважением:

— На открытую позицию. Выкатил.

— Наряд вне очереди, — определил я. — Себе газетному. За выкатывание. Читай дальше, там наверняка ещё залёты есть.

Залеты были — газетный Довнар воевал так, что настоящего Довнара следовало отдать под трибунал в первую же неделю. Он стрелял исключительно длинными очередями и до последнего патрона. Когда патроны выходили — а у него они выходили регулярно, судя по тексту, дважды за один абзац, — он обрушивал на врага гранаты, а затем поднимал бойцов в штыковую. Пулемётчик. В штыковую. Я попробовал представить себя бегущим в атаку с «максимом» наперевес — семьдесят кило со станком и щитом — и понял, что газетный я был человек исполинской силы и малого ума.

— «Триста двадцать уничтоженных гитлеровцев — таков боевой счёт героя», — торжественно объявил Шилов.

— Почему триста двадцать? — заинтересовался Калужский, у которого от точных цифр без документального основания делалась изжога. — Откуда взялось двадцать? Триста — я понимаю, круглое. А двадцать откуда?

— Для достоверности, — объяснил я. — Круглым цифрам не верят. Запиши себе этот приём, тебе с твоими актами пригодится… отставить, не записывай. У тебя основание, у них вдохновение.

Дальше выяснилось, что я сбил пикирующий бомбардировщик. Не повредил, не отогнал — сбил, и он «рухнул, объятый пламенем, к ногам восхищённой пехоты». Про Березино газета что-то слышала, но издалека и в пересказе.

— Самолёт я не сбивал, — восстановил я истину для Соломина, который слушал, приоткрыв рот, и, кажется, сверял очерк со своей внутренней картиной мира. — Самолёт я обидел. Он улетел и пожаловался. По-газетному это называется «сбил».

— А штыковая? — с надеждой уточнил Соломин.

— Штыковая у меня была одна. С бочкой. Я её колол финкой, и она сдалась. Читай, Шилов, не тяни.

— «В минуты фронтового затишья, — Шилов набрал воздуху, — ефрейтор Довнар читает бойцам стихи советских поэтов и проводит задушевные беседы».

Расчёт лёг. Клюев сполз по стенке и что-то делал руками. Недбайло, зашедший на середине чтения со своим экземпляром под мышкой — в роте, как выяснилось, газета была уже у всех, — дождался тишины и уронил в стену, по своему обычаю:

— А мне читал только норму расхода воды на кожух. Задушевно, не спорю.

— Стихи — это по наследству, — не согласился я, и смех осел, потому что старые поняли, про чьё наследство речь, а новые поняли, что не понимают. — Был у нас человек, который умел. Газета опоздала на адрес, бывает.

Отдельным пунктом шла биография. Согласно очерку, я происходил из семьи батрака, с детства познал нужду и до войны был «передовиком колхозных полей, знатным человеком своего района».

— Комбайнёром, что ли? — Клюев заглянул через плечо Шилову.

— Бери выше. Передовиком полей. — Шилов повернул газету к свету. — Слушай, а чего они все про поля? Ты ж вроде… — он запнулся, потому что кто я «вроде», в расчёте выяснять было не принято.

И вот тут мы дошли до фотографии.

Она стояла в середине очерка, в две колонки, чуть смазанная от газетного растра, но узнаваемая с одного взгляда — для тех, кому было что узнавать. Дзот, бруствер, «максим» со щитом. За ручками, развернув плечи и глядя в объектив с торжественной серьёзностью человека, которого снимают второй раз в жизни, стоял Баранчук.

Он держал ручки, как держал их тогда, — как плуг. Он вообще всё держал, как плуг: ручки, оглобли, весло бы держал, если б досталось. И газета, посмотрев на этот снимок, написала про передовика колхозных полей — единственную чистую правду во всём очерке, только не про того, чья фамилия стояла в заголовке.

Подпись под снимком гласила: «Ефрейтор Ф. Довнар у своего грозного оружия».

Стало тихо. Смех не оборвался — он сам осел, как оседает пыль после разрыва, и в жилье остался только шелест газеты в руках Шилова да треск фитиля.

Клюев смотрел на снимок, и по лицу его шла работа. Он этого человека не застал, но он про него знал — про то, кто носил тело «максима» одной рукой, кто разговаривал с лошадьми, кто донёс Калужского до саней.

— Это же… — начал он и посмотрел на Калужского.

— Это Семён, — ровно подтвердил Калужский, который один во всём расчёте имел на этот снимок особые права, и все это понимали, и никто не лез вперёд него. — Баранчук. Это он меня тогда… ну. Он.

Соломин переводил глаза с фотографии на меня и обратно.

— А почему он, а написано — вы?

— Потому что я в тот раз отказался. — Я забрал газету, разгладил сгиб. — У меня, Соломин, лицо ефрейтора: его в печать нельзя, дети пугаются. А Семён у нас был красивый. Я его сам и выставил. Кто ж знал, что карточка окажется живучей… — я хотел добавить «людей», но не стал.

— Он бы заругался, — вздохнул Шилов. — Семён. Он от фотографа тогда неделю прятался, думал, ещё снимать придут. А тут — на всю дивизию.

— Заругался бы, — согласился я. — Покраснел бы до ушей, спрятался бы за Машку — вместе со станком спрятался бы, он умел. А потом мать бы ему написала из дому: сыночек, тебя в газете пропечатали. И ходил бы он у нас именинником, и врал бы, что ему всё равно.

— Не врал бы, — поправил Гринюк от печки, не поднимая головы. — Он врать не умел. Молчал бы. Именинником.

Очерк я вырезал. Не весь — сложил так, что наружу вышла одна фотография, без заголовка и без вранья, — и повесил на стену, на гвоздь, рядом с описью. Калужский молча подвинул опись на ладонь влево, чтоб не теснила.

— Врут они там, где буквы, — подвёл я итог. — А где карточка — там у них всё честно. Пусть висит. Подвигов в очерке нет ни одного моего, человека на карточке нет в живых, а память — вот она, на гвозде, и заметьте: казённым способом доставлена, через печать. Семёну бы не понравилось. А нам — пусть. Нам он живой не в подвигах, нам он живой в лошади, вон она, за стеной, сеном хрустит.

— В приказах, между прочим, вы сержант, — напомнил Калужский, у которого учётная душа требовала последней сверки. — А в газете — ефрейтор.

— Печать — организация основательная, она за приказами не гонится. Надо бы написать, чтобы на упреждение звания выдавали.

Через четыре дня, на рассвете, началось: полчаса артиллерийского налёта по опорному пункту, плотно, слоями, с толком — не беспокоящий, а подготовка. Мы это поняли на второй минуте и просидели подготовку в щелях и блиндажах, положив ладони на кожухи, — все, кроме гуся, который переорал первые разрывы из принципа, а потом всё-таки убыл в укрытие, сохраняя лицо.

На тридцать первой минуте налёт перенёсся в глубину, и из утреннего тумана, из-за оврага, пошла пехота — не рота, поболе, с миномётной поддержкой, с нормальным планом: в лоб по стрелкам и обходом по левому флангу, вдоль ручья.

Вдоль ручья, где за месяц поднялся ивняк. В рост человека, как и обещал.

В лоб немца встретили стрелки и Недбайло со своего дзота — «встал — стой» в это утро было ровно тем, что требовалось, и его «максим» бил размеренно, как молотилка. По Избе и Клубу заработали немецкие миномёты — по пустым, с довоенной пунктуальностью, и Шилов в щели считал попадания с прежним азартом.

А штатную связь порвало на первой же минуте налёта: провод лежал в трёх местах кусками, посыльному через огонь было не пройти, и старшина связи полка — я это после узнал — сам бегал по нитке с катушкой под миномётами, и бегал, надо отдать ему должное, честно.

Но фланг увидел не он. Фланг увидел Калужский.

С чердака риги, в трофейную трубу, поверх тумана: ивняк у ручья шевелился против ветра. Верхушками, волной, снизу вверх по течению — так кусты не растут и так они не качаются; так по ним идут люди, много людей, пригнувшись и держа дистанцию.

Телефона на чердаке не было — телефон служил теперь полку. Посыльный не добежал бы. Калужский сделал то, что делал лучше всех в дивизии: написал коротко. «Ивняк. До взвода и больше. Идут к Гостям» — в размер капсулы, почерком, который не расплывается.

И отправил Абонента.

Собака пошла своим маршрутом — не напрямик, где ложились мины, а огородами, в обход, через двор Степаныча, потому что все её дороги на этом свете шли через кухню и она не видела причин менять привычку под артналётом. Степаныч, пережидавший огонь у своей печи, увидел серую тень с капсулой, понял всё быстрее любого штаба — что это не заявка на кипяток, — распахнул дверь и гаркнул вслед единственную команду, которую они оба понимали:

— Давай!

Донесение легло мне в руки через семь минут после того, как ивняк шевельнулся. Я знаю точно: Калужский проставил время на записке, привычка.

— Расчёт — в Гости! Бегом!

Позиция Гости смотрела на ручей. Под ивняк, на выходе из него, где кусты редели перед лугом, у меня с мая был пристрелян рубеж — я его пристреливал в те самые дни, когда Векшин удивлялся, зачем планировать огонь по кустам, которых нет. Кусты выросли. Немцы пришли. Всё готово.

Подпустили до редколесья. Ивняк выдохнул из себя цепь — белёсые фигуры в летнем, с автоматами поперёк груди, уверенные, что обход удался, — и «максим» встретил их с фланга, вдоль, кинжальным, как по коридору. Первая лента ушла вся. Пока Соломин вправлял вторую, из ивняка попробовали отвечать — на вспышку, вслепую; Клюев с запасной точки срезал это короткими. Вторая лента дошла до половины, и ивняк закончился как военная сила: те, кто мог, отползали руслом, и мы их не провожали — по руслу с мая смотрел пристрелянный номер два, и туда я дал ровно две очереди, для сведения.

К девяти утра атака захлебнулась. В лоб немец до траншей не дошёл — лёг перед проволокой и отполз; обход закончился в ивняке. Опорный пункт стоял как стоял.

У стрелков были потери — не такие, как могли быть, но были, и санитарные повозки ходили до полудня. У Недбайло зацепило одного — по касательной, в мякоть, санинструктор заштопал на месте. В моём взводе не было ни царапины. Опять повезло.

Комбат приехал к обеду — сам, верхом, с офицером из штаба полка. Обошёл позицию, постоял над ивняком, где сапёры уже делали своё дело, посмотрел на Гости, на секторы, на пристрелочные карточки, которые Калужский подавал по первому требованию, как официант.

— Кто увидел обход? — поинтересовался он.

— Наблюдатель взвода, красноармеец Калужский. Доложил запиской через… — я на секунду дрогнул, но отступать было некуда, — через принадлежность подвижную. Семь минут от обнаружения до открытия огня, время задокументировано.

— Через собаку, — перевёл комбат, который знал моё хозяйство не хуже описи. — Штатной связи не было?

— Штатную порвало налётом, товарищ майор. Связисты восстанавливали под огнём, восстановили к восьми десяти. Обход к тому времени уже лежал.

Комбат посмотрел на Векшина. Векшин стоял рядом с планшетом, и я ждал от него доклада по форме — сектора, плотности, расход.

— Товарищ майор, — произнёс Векшин вместо этого. — Я три месяца думал, что мне везёт с пулемётным взводом. Докладываю по итогам: это не везение. Это Довнар.

Комбат хмыкнул в сторону ивняка:

— Долго думали, капитан. Мне на это в своё время хватило одного телефонного аппарата. — Он подобрал поводья. — Представления пишите. На наблюдателя — отдельно.

Связисты пришли назавтра, и пришли, как я и ждал, за собакой.

Старшина связи полка был вежлив, официален и вооружён логикой:

— Средство связи, осуществившее передачу боевого донесения, подлежит учёту по линии связи. Положено нам.

— Принадлежность подвижная, — Пилипчук уже выкладывал акт, как выкладывают козырь, которого ждали всю игру, — для беспроводной передачи письменных распоряжений. По описи взвода. Кормится отходами. У вас в полку отходы найдутся, или довольствие запросите?

— Она донесение передала!

— Гусь вчера тревогу передал, — невозмутимо парировал Пилипчук. — Первым обстрел объявил, раньше сирены. Забирайте тогда обоих. Комплектом. Только предупреждаю: они врозь не служат.

Дальнейшее ведомства взяли на себя. Гусь вышел из-за хлева — он всегда выходил на казённый голос — и заорал на старшину с трёх шагов, по всей форме, с растопыркой. Абонент из будки поддержала: не залаяла даже, а высказалась, коротко и по существу, как дежурный по части. Старшина отступил на шаг, посмотрел на обоих, на акт, на меня.

— Вторая, — уточнил я сочувственно. — Первая была проводная, в феврале. Эта, выходит, беспроводная. Темпы у нас с вами хорошие, к концу войны договоримся.

И вот тут он меня удивил. Он не хлопнул планшетом и не помянул трибунал. Он постоял, пожевал губами и выдал, глядя куда-то между гусём и будкой:

— Аппараты ваши… трофейные. Мы их в сеть ставили — они работают лучше штатных, немец умеет, чего уж. Но по последней описи полка они как были «принадлежности», так и остались, никто переучесть не собрался. Так что забирайте. Не положено связи держать на балансе неизвестно что.

Аппараты вернулись к вечеру — тем же порядком, каким уходили: с описью, под роспись, вежливо. Оба. И колодка гринюковской работы, с гнёздами из гильз, с выжженными адресами, — её старшина принёс лично и поставил на стол сам, аккуратно совместив с четырьмя старыми вмятинками, будто она отсюда и не уходила.

Немецкого собеседника не было, но кухня и чердак ожили в ту же ночь. Первый звонок был, разумеется, со стороны кухни.

— Пулемётчик Федя у аппарата, — отозвался я, и слова легли в накатанную колею.

— Проверка линии, — солидно доложил Степаныч. — Интересуюсь: каша как? Не пригорела?

— Каша героическая. Триста двадцать порций уничтожено.

— Почему триста двадцать?

— Для достоверности, Степаныч. Круглым цифрам не верят.

Служба связи с того дня пошла двухканальная, и в обиходе роты установился порядок доклада, который Калужский, человек учёта, оформил даже интонационно.

— Абонент прибыл, — объявлял дежурный.

— Ответ есть?

— Есть: кость, записка и требование вернуть бачок.

Вечером я подошёл к стене — поправить фотографию, её вело от печного тепла. Баранчук смотрел из газетного растра поверх всех нас, торжественный, с ручками в руках, как с плугом, и позади него в вечности стоял дзот, которого давно не было, под Могилёвом, который был, есть и будет.

— Видал, Семён, как жить приходится? — поделился я вполголоса. — Собака депеши носит, гусь полком командует, а ты у нас теперь передовик полей на всю страну. Ничего. Кому-то же надо и в газете послужить.

Баранчук не возражал. Он никогда не возражал — он делал.

За стеной хрустела овсом Машка. В будке спала связь. Опись висела рядом с карточкой, на ладонь левее, и обе бумаги — врущая и честная — отлично уживались на одной стене, как оно на войне и заведено.

Живём.

В конце июня через посёлок пошли маршевые роты.

Шли они с севера на юг, по три-четыре в неделю, с ночёвкой у станции: пополнение, новенькое обмундирование, новенькие винтовки, лица — как у Соломина в марте. Куда шли, официально не объявлялось, а неофициально все знали: на юг, за Оскол, туда, где с мая гремело так, что даже сводки, при всей их выдержке, начинали подбирать слова.

Я в эти сводки старался не вслушиваться. Про лето сорок второго на юге я знал больше, чем положено сержанту, и знание это было того сорта, с которым ничего нельзя сделать — только конвертировать. Я и конвертировал: каждой ночующей роте наше хозяйство отгружало по мелочи — науку про кипяток, про портянки, про то, что окапываться надо в полный профиль даже на одну ночь. Брали не все. Но кто брал — тому, может, пригодится там, куда они шли.

Степаныч кормил проходящих сверх наряда, по своей норме. Кино им крутили, если ночёвка выпадала на вечер, — «Чапаева», какого же ещё. Психическую атаку маршевые смотрели, не дыша, и я не говорил им, что у них впереди своя.

С одной из рот вышел конфуз газетного происхождения. Их лейтенант, совсем мальчик, привёл ко мне троих своих пулемётчиков — «поучиться у того самого Довнара», — и все трое, войдя, посмотрели на меня с одинаковым вежливым разочарованием.

— А нам говорили… — начал один и осёкся.

— Что я другой, — помог я. — Здоровее и красивее. Видели карточку в газете?

— Так точно. У нас в роте вырезана, висит.

— Правильно висит. Это наш лучший пулемётчик, только он сейчас… на другом участке. А я при нём так, по хозяйственной части. Садитесь, буду показывать за него.

Показывал я им три часа — смену ствола, ленту на ощупь, пар из кожуха, — и ушли они довольные, и я был доволен тоже: пусть там, на юге, их учит красивый. Красивому веры больше, это я уже понял, а наука — она чья угодно, лишь бы работала.

С одной из этих рот и пришёл он.

Прибежал Соломин — с вытаращенными глазами и докладом, который у него, как всегда в волнении, вышел поперёк устава:

— Товарищ сержант, там вас старшина спрашивает! Настоящий!

— А мы тут все какие?

— Не… — Соломин поискал слово. — Он такой… особенный. Он на гуся посмотрел — и гусь замолчал.

Вот это была примета серьёзная. Гусь у нас не замолкал даже при комбате.

Я вышел во двор. У ворот, спиной ко мне, стоял старшина — маршевый, в новеньком х/б, которое сидело на нём как чужое, потому что своё, старое, он, видно, доносил до последней нитки. Стоял он, заложив руки за спину, и осматривал хозяйство: телегу с гнёздами под станок и деревянной лошадкой на передке, будку с дощечкой «СВЯЗЬ. НЕ ЗАДЕРЖИВАТЬ», гусиный рубеж у хлева.

— Это чего? — вопросил он у пространства, и голос у него висел.

Я эту интонацию узнал раньше, чем сообразил, что узнаю. Так спрашивали про наш запасной дзот в июле сорок первого, под Могилёвом, — с той же безнадёжной готовностью услышать в ответ что угодно.

— Средство передвижения огневой точки, товарищ старшина, — отрапортовал я спине. — Всесезонное. При нём пост звукового охранения и беспроводная связь. Всё по описи.

Спина развернулась.

Гмыря постарел лет на десять. Усы, которые висели, теперь висели наполовину белыми. Через бровь шёл шрам, которого не было. Но смотрел он по-прежнему — сверху вниз, как на лошадь, которую не собирается покупать, но всё равно интересно.

— Довнар, — установил он после паузы. — Пулемётчик Федя. Я на пересылке слышал — думал, врут. Таких, думал, двух не бывает, а один у меня уже был.

— Один и есть, товарищ старшина. Здравствуйте.

Руку он пожал, как дверь закрыл, — я и это помнил.

За стол его усадили всем расчётом, и Степаныч, узнав по своим каналам, кто пришёл, прислал не добавку даже, а отдельный котелок с наказом «старшине из окружения — по особой норме».

Рассказывал Гмыря скупо, по-старшински, как сдают ведомость: числа, факты, без прилагательных.

Могилёв держали до конца июля. Он уходил с последними, за Днепр не успел — на том берегу уже стояли, — отходил с группой на юг, группа таяла, в августе под Климовичами их прижали к болоту и взяли. Лагерь был полевой, под открытым небом, проволока в два ряда.

— Кормили? — тихо поинтересовался Клюев и тут же пожалел, что спросил.

— Дождём, — Гмыря отхлебнул из кружки. — В октябре погнали колонной на запад. Ночью, на переходе, мы с одним артиллеристом в кювет легли — конвой в хвосте, темень. Собак у них на всех не хватало. Шли на восток три недели. Вышли под Сухиничами. Дальше — проверка, то да сё… — он повёл рукой, сворачивая в этот жест всё, что не хотел разворачивать. — Зиму в запасном. Теперь вот. На юг.

— А на проверке как? — не удержался Шилов. — Документов же никаких.

— Никаких, — согласился Гмыря и полез за голенище.

На стол легла ложка. Алюминиевая, гнутая, отполированная годом такой жизни, о которой ложки знают больше людей. Во всю длину черенка шло глубоко выцарапанное: «ГМЫРЯ».

Гринюк медленно поднял голову.

— Единственный документ, — Гмыря разгладил ус. — Особист вертел её три дня. Потом вызывает: почему, спрашивает, на казённой ложке фамилия. А я ему: не почему, а зачем. Затем, что в пулемётной роте один умелец имущество личным составом не путал. Фамилия совпадает, выцарапано до окружения, работа столярная, узор не подделаешь. Он посмеялся и записал: личность подтверждается ложкой. Так и написал, я сам видел. Бумага, наверно, до сих пор где-то лежит.

— Лежит, — подтвердил я с полным знанием предмета. — Бумаги — они лежат. Это ложка твоя ходит.

— Она не моя. — Гмыря подвинул ложку через стол Гринюку. — Она твоя, Игнатьич. Я её тогда, летом, отобрал не по правде — по надписи. Год она меня кормила и раз спасла. Возвращаю с процентами: должен буду.

Гринюк взял ложку, повертел, попробовал пальцем свою старую работу. И отодвинул обратно:

— Проценты оставь себе. А это — не отдам. Это теперь именная. Заслуженная.

И никто за столом не взялся оспорить, потому что по всем законам, писаным и нашим, ложка, выведшая старшину из окружения, числилась уже не посудой.

Дальше пошёл разговор, которого мы все ждали и оттягивали, — сверка списков.

Про Коробова Гмыря знал: сам хоронил, сам часы заводил. Остальных пришлось называть мне, по порядку, как они уходили: лейтенант Кожемяко — тридцать первого августа, под Ушаковом, поднял чужую роту. Зыков — в сентябре, под Ельней, миной, мгновенно. Баранчук — в ноябре, под Истрой, нёс раненого.

Гмыря слушал, глядя в стол, и на каждой фамилии кивал — не соглашаясь, а принимая на учёт. Старшинская душа и горе приходовала по ведомости, иначе не умела.

— Вятка? — спросил он, дойдя до конца моего списка своим.

— Живой. Ранен в декабре, комиссован. Воюем сейчас за него с тремя штабами — требуем обратно вольнонаёмным.

— Вытребуешь, — постановил Гмыря с непонятной уверенностью. — Ты вон гуся на довольствие поставил, а гусь против Вятки — задача потяжелее.

Он помолчал, что-то досчитывая в своей ведомости, и задал последний вопрос из старого списка:

— А повозка ваша где? Нюра где?

Тот же вопрос, слово в слово, год назад задавал вернувшийся Шилов, и отвечать на него легче не стало.

— Нюра в Днепре осталась. При переправе. Повозку перевернуло, её понесло. Семён говорил — плыла. Она плавать умела.

— Умела, — подтвердил Гмыря так, будто лично принимал у Нюры зачёт. — Она вообще была лошадь с понятием. — Он поднялся. — А это у вас тогда кто в деннике вздыхает?

Машку он осмотрел по-старшински: зубы, бабки, спину, — и Машка стерпела всё, потому что поняла, с кем имеет дело.

— Справная, — вынес он. — Не Нюра, но справная. Этот при ней ходил? Семён?

— Он. Три дня молчал, потом заговорил. С неё и начал.

— Узнаю, — Гмыря погладил Машку по храпу, и та вздохнула по-человечески. — Он и с Нюрой так. С людьми — год раскачивался, с лошадью — три дня.

Потом он увидел фотографию.

Он встал из-за стола за кисетом, повернулся к стене — и застыл. Подошёл. Наклонился к газетному растру, к смазанным полутонам, вгляделся.

— Это ж Семён, — определил он ровно. — У того самого дзота. Это июль, это ещё корреспонденты приезжали… — он оглянулся на меня. — А чего он тут висит?

Ему объяснили — хором, перебивая: про очерк, про триста двадцать, про штыковую, про передовика полей. Гмыря выслушал всё, снова повернулся к снимку и вынес резолюцию, какую мог вынести только он:

— Правильно висит. Карточка казённая — пусть служит. — Он помолчал и прибавил тише: — Семён в строю смотрелся лучше нас всех. Пусть и в печати так.

Перед ужином состоялась встреча, которую я не готовил, но которой ждал, как ждут встречи двух тяжёлых кораблей: Гмыря и Пилипчук.

Они сошлись у склада, представились по всей форме и с полминуты изучали друг друга с профессиональной настороженностью — как два мастера, каждый из которых слышал о другом от подмастерьев. Потом Пилипчук, делая царский жест, выложил на прилавок опись имущества взвода. Это у него было высшей формой гостеприимства: чужим опись не показывали, чужие по ней проверяли.

Гмыря читал долго. Дважды возвращался. На третьей странице усы у него пришли в движение.

— «Птица сторожевая, одна штука. Принята от населения для несения службы охранения», — озвучил он с расстановкой дегустатора. — Кто формулировал?

— Совместно, — скромно отозвался Пилипчук.

— Добро. А это… «Принадлежность подвижная для беспроводной передачи письменных распоряжений, кличка Абонент, трофейная. Содержание — за счёт пищевых отходов». — Гмыря поднял глаза. — За счёт отходов. Чтоб довольствие не запрашивать и ветслужбу не будить.

— Так точно.

— Школа, — Гмыря вернул опись с поклоном, который у старшин заменяет орден. — Я за двадцать лет службы одно такое видел: у нас в тридцать восьмом писарь козу провёл как «средство сигнализации о посторонних». Но у него коза сдохла, а у вас — служит. Значит, у вас лучше поставлено.

— Стараемся, — Пилипчук порозовел, чего я за ним не знал. — Может, чего в дорогу? По линии обмена.

— По линии обмена, — Гмыря огладил ус, — мне бы гвоздей. Прямых. Веду триста молодых, а у молодых всё вечно отваливается.

Гринюк, оказавшийся рядом не случайно — он рядом с такими разговорами никогда не оказывался случайно, — молча отсыпал ему десяток из своего артиллерийского запаса. Тех самых, прямых. Круг, начатый под Могилёвом, замыкался с точностью, которой позавидовала бы любая бумага.

Вечером, уже в сумерках, случилось то, чего я побаивался с обеда: молодёжь не выдержала.

— Товарищ старшина, — Клюев набрался храбрости за весь расчёт. — А правда, что вас… что вас показывали? Ну, голосом?

Гмыря поставил кружку.

— Было, — признал он с достоинством. — Артист был в роте. Зыков. Он меня к концу лета показывал так, что я сам сомневался, который из нас я. — Он обвёл глазами расчёт и остановился на Калужском, безошибочно, будто по описи. — А теперь, я слышал, ты показываешь.

— Я не голосом, — Калужский слегка побледнел. — Я так… порядком.

— Показывай, — распорядился Гмыря. — Порядком. Я проверю.

Отказать старшине, вышедшему из окружения по ложке, было нельзя. Калужский вышел к печке, ссутулился, вытянул шею, сдвинул невидимую фуражку на затылок — и произнёс, глядя сквозь всех нас гмыриным взглядом:

— Повозка не там стоит.

Тишина стояла такая, что было слышно, как во дворе несёт службу гусь. Гмыря рассматривал Калужского долго, как рассматривал когда-то мою бочку.

— Зыков лучше показывал, — заключил он наконец.

Калужский кивнул — он и сам знал.

— Но повозка, — Гмыря отвернулся к окну, за которым стояла наша телега, — и правда не там стоит. К утру переставить.

И вот тут расчёт лёг — весь, вместе с новыми, а я смотрел, как Гмыря прячет в усы то, что у другого называлось бы улыбкой, и думал, что Мишка Зыков сегодня отработал ещё один вечер. Через вторые руки, через третий год — а всё его.

Часы он достал перед самым отбоем, когда расчёт разошёлся по постам и у стола остались мы двое.

Достал из-за пазухи, из подкладки. Чёрный циферблат, стрелки, видные при любой луне. Шли. Секундная бежала по кругу ровно, по-коробовски, как её хозяин когда-то бегал глазами по спорам.

— Я их в тот день завёл, — Гмыря положил часы на стол между нами, но руки не убрал. — Как его закопали. Завёл и с тех пор не пропускал. В лагере в подкладке носил, на проверке в сапоге. Не за ценность. — Он поискал слова, нашёл не сразу. — Заведённые часы — это вроде как тебя кто-то ждёт. Идут же они зачем-то. Значит, надо.

— А теперь?

— А теперь возьми ты. — Он подвинул часы ко мне и руку убрал. — Я их год заводил и год смотрел. И понял: они мне чужое время показывают. Его время, коробовское. Оно при мне не идёт — оно при мне только тикает. А у тебя тут… — он повёл подбородком вокруг: на стену с фотографией, на нишу с проволочными очками, на дверь, за которой в будке спала связь, — у тебя тут его времени будет с кем идти.

Я взял часы. Они были тёплые — от подкладки, от года чужой пазухи.

Носить я их не стал — Коробов бы первый заспорил на полпачки, что не имею права, и выиграл бы. Утром я вбил в стену дзота гвоздь и повесил часы над амбразурой, циферблатом внутрь.

— Порядок такой, — объявил я расчёту. — Часы общие. Заводит заступающий на пост, при приёме. Принял пост — завёл. Время у нас теперь своё, проверенное, коробовское. По нему и живём.

Клюев заступал первым. Подошёл, завёл — бережно, на семь оборотов, как показали, — и с этого утра в дзоте, под всеми звуками войны и быта, поселился ещё один: мелкий, сухой, упрямый ход, который не глушился ничем.

Ночью немец провёл беспокоящий — десяток мин по площадям, лениво, для отчётности. Гмыря отсидел его с нами в щели, как дома, только вздохнул в темноте:

— И тут кидается. Всюду одно хозяйство.

А утром его рота строилась на дороге — на юг. Мы собрали ему сидор: две пары портянок, мыло, махорка сверх нормы, соль. Степаныч добавил сала, а Гринюк догнал колонну у самого выхода и молча сунул Гмыре в руку ложку — новую, из своих запасов, с уже выцарапанным по черенку: «ГМЫРЯ».

— Казённая, — пояснил он. — С документом. Мало ли.

Гмыря посмотрел на ложку. На Гринюка. Убрал документ за голенище — на штатное место.

— Пулемётчик Федя, — он козырнул мне. — Гуся береги. И это… живите тут. Долго.

— Стреляйте, куда учили, товарищ старшина.

Он хмыкнул в усы и пошёл догонять свою роту, прямой, широкий, с новым весом хозяйственных забот на плечах: триста человек молодых, и всех довести.

Пыль от колонны стояла долго. На юг, на юг. Я смотрел вслед и держал в кармане кулак, потому что знал про этот юг то, чего не имел права говорить, и мог только одно: чтобы у трёхсот молодых был старшина, который выходит из любого окружения, — а он у них теперь был.

Вечером я зашёл в дзот — без дела, послушать.

Часы шли. Секундная бежала по кругу, мелко и упрямо, наматывая наше общее время: коробовское, кожемяковское, зыковское, баранчуковское, гмырино, вяткино, — всех, кто его заводил, носил, спорил на него и выигрывал.

Снаружи сменялся пост. Соломин принял, расписался в журнале — и я услышал через амбразуру, как он, старательно отсчитывая, заводит: семь оборотов, ни одним больше.

Время пошло дальше.

В июле нас начали готовить, и по тому, как готовили, было ясно: готовят всерьёз.

Первым признаком стал приказ о переформировании: пулемётному взводу — второй «максим», сверх имеющихся, новый, с завода. Вторым признаком стало то, что его действительно привезли, а не пообещали. Третьим — то, каким его привезли.

Пулемёт прибыл в ящике, в заводской консервации, и смазки на нём было столько, что хватило бы на консервацию небольшого трактора. Мы выкатили его на брезент, и расчёт обступил новорождённого со смешанными чувствами: щит сиял нетронутой краской, кожух без единой вмятины, на станке — бирка ОТК.

— Красивый, — оценил Соломин.

— Молодой, — поправил я. — Красивый он будет, когда поработает. Клюев!

— Я.

— Принимай. Твой.

Клюев посмотрел на меня, на пулемёт, снова на меня. За полтора года при кожухе он пережил многое, но собственного расчёта в этом перечне не было.

— То есть как — мой?

— По штату. Взводу — три расчёта, командиров — два, третий ты. Наводчик обучен, порядок знает, «булькает» произносит без акцента. Соломин при тебе вторым номером. Пополнение подберёшь сам, по рукам, как учили. Вопросы?

Вопросов у Клюева не было — у него было лицо человека, которому вручили ребёнка без инструкции. К вечеру он извёл на новорождённого ветоши больше, чем весь взвод за месяц, лично отмыл заводскую смазку до последнего закоулка и обнаружил под ней две казённые недоделки: заусенец в приёмнике и станок, который вело на левом колесе.

— Военная приёмка, — уважительно определил Гринюк, устраняя заусенец. — Тоже, видать, торопится. Все торопятся.

— А чего он тянет влево? — переживал Клюев, катая станок по двору, как коляску.

— Характер, — успокоил я. — У нового железа всегда характер. Обкатаешь — выровняется. У тебя тоже характер был, пока лентой не занялся.

Первую пристрелку нового расчёта пришли смотреть все свободные от службы, включая оба ведомства: гусь наблюдал с бруствера, Абонент из-за бруствера. Клюев отработал три короткие, доложил результат и посмотрел на меня с таким лицом, что стало ясно: до этого дня он не жил, а готовился.

— Кучно, — подытожил я вслух. — Расчёту благодарность. Наводчику — отдельная: за то, что не выдохнул всю обойму от счастья.

— Ленту, — машинально поправил Клюев.

— Вот. Уже командир.

Затем прибыли награды — те самые, июньские, за оборону, про которые комбат тогда обронил «представления пишите».

Вручал сам комбат, перед строем батальона, и список у него был составлен с пониманием. Стрелкам — за стойкость в лоб. Недбайло — «За отвагу»: его дзот в то утро перемолол половину лобовой атаки. Мне — «За боевые заслуги», вторая посуда в коллекцию, и я принял её без прошлогоднего столбняка: научился.

А потом комбат вызвал из строя Калужского.

Калужский вышел строевым — насколько позволяла нога с палочкой, — и по мере чтения приказа лицо у него становилось всё более служебным, что означало высшую степень волнения. «За своевременное обнаружение обходящего противника и обеспечение управления огнём в условиях нарушенной связи — медаль „За боевые заслуги“».

Писарь, впервые в жизни оказавшийся не автором, а предметом наградной бумаги, взял коробочку так, как берут чужой документ, — двумя руками и с проверкой на просвет.

— Служу Советскому Союзу, — выговорил он и, не удержавшись, добавил вполголоса, уже мне, вставая в строй: — Формулировка грамотная. Кто писал?

— Векшин. Лично.

— Школа чувствуется, — со скромной гордостью отметил Калужский, который эту школу сам и поставил.

Но главный номер приказа шёл последним пунктом, и его комбат зачитал с абсолютно ровным лицом, за которым угадывалась работа:

— «За обеспечение доставки боевого донесения в условиях огневого воздействия противника объявить благодарность принадлежности подвижной, числящейся по описи пулемётного взвода». — Он сложил приказ. — Не спрашивайте, чего мне стоило провести это через штаб полка.

Строй держался. Строй держался почти до конца, а потом с левого фланга, где при взводе сидела упомянутая принадлежность, раздалось короткое служебное «гав» — Абонент отозвалась на паузу, как на команду, — и батальон лёг всем строем, и комбат, дав людям четыре секунды, скомандовал «отставить смех» голосом, в котором смеха было больше, чем в строю.

Пилипчук в тот же вечер подшил выписку из приказа в дело взвода. Степаныч, изучив бумагу по своим каналам, прислал с ужином котелок, на крышке которого мелом значилось: «Награждённой — добавка». Кость в котелке была с довеском каши, и Абонент съела всё, включая, по-моему, надпись.

— Между прочим, — Шилов вертел выписку у коптилки, — гуся обошли. Он в июне тревогу орал раньше сирены — и ничего. Ни строчки.

— Гусь — величина безымянная, — объяснил я. — По описи «птица сторожевая, одна штука». Штукам благодарности не объявляют. Хочешь исправить — придумай ему имя и проведи приказом. Только учти: имя дают один раз, а гусь у нас злопамятный.

Шилов думал два дня и отступился, что случалось с ним нечасто:

— Не могу. Всё, что подходит, — уже занято, а что свободно, — то он обидится.

Генерал приехал в конце месяца без предупреждения.

Батальон подняли по команде «смотр», и через сорок минут хозяйство стояло, лежало и висело по местам, а мы с Векшиным шли за свитой и слушали, как генерал познаёт наш опорный пункт.

Познание шло неровно. Окопы полного профиля генералу понравились. Система огня — понравилась тоже, Векшин докладывал по своей схеме тушью, и слово «Довнар» в докладе не прозвучало ни разу, что мы с ним обговорили заранее и к обоюдному удовольствию: опыт — как имущество, а у имущества должен быть один хозяин, и лучше, чтоб при должности.

Заминка вышла на нашем дворе.

Генерал остановился против будки с дощечкой «СВЯЗЬ. НЕ ЗАДЕРЖИВАТЬ», прочитал, перевёл взгляд на Абонента, сидящую у будки по стойке, которую не всякий строевик покажет, потом на гуся, занимавшего свой рубеж у хлева с видом почётного караула.

— Капитан, — вопросил генерал, — почему на позициях животные?

— Не животные, товарищ генерал, — Векшин был готов, он теперь всегда был готов. — Средства. Пост звукового охранения и принадлежность подвижная для беспроводной передачи распоряжений. Обе единицы по описи, обе задействованы в системе управления. Принадлежность имеет благодарность в приказе.

— В приказе, — повторил генерал тоном человека, у которого пошатнулась картина мира. — Продемонстрируйте.

Демонстрацию я взял на себя, потому что знал маршрут. Калужский на чердаке написал записку по всей форме, заложил в капсулу, и Абонент ушла по линии — как всегда, со своим фирменным крюком. Через семь минут она сидела перед генералом и ждала, пока свита сообразит, что капсулу надо открыть.

Генерал открыл лично. Развернул записку. Прочитал вслух:

— «Проверка связи по требованию командования. На чердаке порядок. Наблюдаю свиту, дистанция триста». — Он перевернул листок. — Тут ещё… другим почерком: «Каша будет к четырнадцати. Бачок верните».

Пауза стояла генеральская — никто не смел первым. Генерал перечитал приписку, посмотрел на часы, потом на меня:

— Кто дописывает?

— Кухня, товарищ генерал. Маршрут принадлежности проходит через пищеблок, повар использует попутную корреспонденцию. Мы пробовали пресекать — связь начинает работать хуже. Пришлось узаконить.

— Логично, — неожиданно постановил генерал. — Довольствие — основа устойчивости связи. — Он вернул мне записку и двинулся дальше, но через два шага притормозил: — А бачок верните. Непорядок.

Бачок в тот же день был найден, отмыт и возвращён с нарочным. Приказ есть приказ.

Перед отъездом генерал спросил у комбата, чего батальону не хватает. Комбат доложил по списку: люди, миномётные мины, средства связи. Генерал записал и почему-то посмотрел на меня — видимо, лицо у меня было недостаточно удовлетворённое.

— А вам, сержант? Чего не хватает вашему зверинцу?

— Вятки, товарищ генерал.

— Чего?

— Единица штата. Красноармеец Прокудин, второй номер, комиссован по ранению, затребован взводом как вольнонаёмный инструктор. Ходатайство четвёртый месяц лежит в армии.

Генерал посмотрел на адъютанта. Адъютант записал. Что означала эта запись, не знал никто, включая, подозреваю, адъютанта, но бумаге, лежащей в армии, лишний толчок ещё никогда не вредил.

Ответ из армии пришёл на следующий день, и к генералу не имел никакого отношения.

Это был встречный запрос. Канцелярия армии, рассмотрев наше ходатайство о вольнонаёмном инструкторе по эксплуатации пулемётной матчасти в зимних условиях, интересовалась: «уточнить целесообразность указанной должности применительно к летнему периоду».

Мы с Пилипчуком читали это по очереди, и оба раза с одинаковым результатом.

— Они думают, зима отменяется, — восхитился Пилипчук. — Ты понял? Лето пришло — и всё, должность отпала.

— Они не думают, — вступился я за канцелярию. — Они спрашивают. Это разные службы. Отвечаем.

Ответ сочиняли с удовольствием, которого заслуживал вопрос:

«На ваш исходящий сообщаю: зима в полосе фронта является явлением ежегодным, наступающим независимо от хода боевых действий, что подтверждается опытом кампании 1941–42 гг. Подготовку к эксплуатации матчасти в зимних условиях целесообразно проводить в летний период, поскольку в зимний период её целесообразно эксплуатировать. Ходатайство прошу считать действующим круглогодично».

Векшин, подписывая, перечитал дважды и высказался в пространство:

— В академии за такой стиль ставили двойку. А работает почему-то он.

Бумага ушла. Ответа не было — но теперь это было правильное отсутствие ответа: бумага двигалась, задавала вопросы, обрастала входящими. Жила.

А потом пришло распоряжение о боезапасе, и всё стало окончательно ясно.

Нормы подвоза удвоили. Ленты велели набить все, включая резервные. Сапёров бросили на дороги. По ночам в тылу копилось, урчало и переезжало с места на место такое количество артиллерии, что даже гусь перестал реагировать на каждый звук в отдельности и перешёл на выборочный контроль.

Слово «наступление» не произносилось нигде и никем, но слышалось во всём.

Рота ходила приподнятая. Соломин сиял и проверял своё хозяйство по десять раз на дню. Клюев гонял новый расчёт до седьмого пота и сам не замечал, что командует моими словами, вплоть до «руки бояться не умеют». Недбайло зашёл вечером, посидел, помолчал в стену и высказался:

— Значит, стояние закончилось. — Он подумал и уточнил, обстоятельно, как всё делал: — Совсем.

Я в общем подъёме участвовал хозяйственно: выбил сверх нормы запасные стволы, глицерин — «до кучи, пока дают, зима-то приближается», лишние две повозки под ленты и полторы сотни лопат, на которые старшина боепитания смотрел как на признак помешательства.

— Куда тебе лопаты? Наступать же будем!

— Вот именно. Наступать — это приходить на новое место. А на новом месте что делают первым делом?

Он не нашёлся. Найдётся к осени.

Знал ли я, куда мы будем наступать и как оно пойдёт? Про это лето я знал слишком много общего и ничего полезного в частностях, и всё моё знание, как всегда, конвертировалось в одно: лишний ствол, лишняя лента, лишняя лопата. Тревогу нельзя высказать — тревогу можно только упаковать и погрузить на повозку. Этим я и занимался.

С Рожновом прощались отдельно, и прощание вышло с сюрпризами с обеих сторон.

Дед Никанор истопил баню — последнюю, вне графика, «на дорожку», — и пришёл к бане сам, с узелком. В узелке оказались расписки. Те самые, одиннадцать штук, немецкие, за овёс.

— Забирай, — распорядился он. — Мне они теперь без надобности: которые немцы под ними расписывались, до них теперь ты ближе меня. Взыщешь при случае.

— По одной за раз, — пообещал я и убрал расписки к документам взвода. Калужский потом завёл на них отдельный лист: «Обязательства противника, одиннадцать штук. К взысканию по мере продвижения». Пилипчук, прочитав, посмотрел на нас обоих с отеческой гордостью: школа работала уже без него.

А потом пришёл Саня. Пришёл по всей форме — умытый, причесанный, с узелком, — встал передо мной и доложил, что идёт с нами.

— Так, — протянул я. — Основания?

— Я при Машке состою. Куда лошадь, туда и я. Сами говорили — вольнонаёмный состав.

Крыть было тяжело: формулировку он цитировал мою собственную, а с бумажной логикой у парня к десяти годам обстояло лучше, чем у канцелярии армии. Пришлось воевать его же оружием.

— Состав вольнонаёмный, это верно. А приказ о передислокации на тебя не распространяется — ты по другому ведомству. Ты по деревенскому. — Я присел, чтоб на одном уровне. — Слушай боевую задачу, Саня. Деревня остаётся — значит, кто-то должен остаться при деревне. Колодец — твой: ворот смазывать, сруб проверять. Огород, который мы пахали, — твой: осенью будет хлеб, при хлебе нужен учёт. И наблюдение за дорогой — твоё: кто прошёл, сколько, куда. Мы вернёмся — доложишь.

— А вернётесь?

— Обратной дорогой — вряд ли. Мы теперь всё больше в одну сторону. Но после войны — заеду. Проверить пост.

Саня думал. Торговался он молча, как Гринюк, и решал основательно, как Баранчук, — набрался от обоих ведомств.

— Тогда бумагу, — потребовал он наконец.

Бумагу писал Калужский, и это был документ, которым я горжусь до сих пор: «Назначение. Васильев Александр назначается хранителем колодца и наблюдателем тыла по деревне Рожново с содержанием за счёт будущего урожая. Проверка поста — по окончании войны». Подписали всем расчётом, Векшин, к которому Саня сходил сам, поставил ротную печать, не задав ни единого вопроса, — академия в нём умерла окончательно, я считаю, именно в этот день.

Машку Саня обнял за шею, в ухо ей что-то доложил отдельно — ухо согласно повернулось, — и ушёл, не оглядываясь, как большой. Бумага развевалась в его руке, как знамя.

Вечером накануне выступления я обошёл хозяйство — последний раз на этом месте.

Опорный пункт сдавали сменщикам: тыловой полк, немолодой майор, деловитый и спокойный. Ему отходили окопы полного профиля, ледник, банька, прожарка с дощечкой «НЕ КУРИТЬ» и вся наша оборудованная жизнь. Майор принимал по описи и на прожарке дрогнул:

— Это тоже по описи?

— Всё по описи. Опись — вот она. Живите, товарищ майор. Тут хорошо налажено — не ломайте, оно само работает.

Телегу грузили с вечера. Станки — в гнёзда, ленты — в ящики, будка Абонента — поверх, гусь — в плетёной корзине, против которой он возражал ровно до тех пор, пока не убедился, что корзину ставят на телегу первой, по рангу. Часы с гвоздя я снял сам, завёл на семь оборотов и убрал во внутренний карман: на новом месте Гринюк вобьёт новый гвоздь, и будет порядок.

Стемнело. У телеги стояла Машка и смотрела, как мы носим. Абонент сделала контрольный обход двора — сдала маршруты. В последний раз щёлкнула, отключаясь, кухонная линия: Степаныч со своей стороны смотал провод сам и, говорят, при этом ворчал на всю кухню, что за войну второй раз переезжает, как цыган.

Я присел на дышло и достал компас.

Латунный корпус, стрелка. Стрелка встала на север.

Наш путь лежал на запад — через фронт, который год стоял и теперь, кажется, собирался сдвинуться. До Берлина от этого села было тысячи две вёрст, с гаком, и гак этот, судя по всему, предстоял размером с саму дорогу.

Где-то в армии лежала живая бумага и обрастала резолюциями. Где-то в тыловом городке Вятка ждал и, зная его, уже присмотрел себе на дорогу палку поосновательнее. Где-то южнее шагал со своими тремя сотнями молодых старшина Гмыря, а в его сапоге грела душу новая ложка.

Клюев подошёл и сел рядом на дышло — по-хозяйски, как человек, у которого теперь свой расчёт, но старая привычка сидеть рядом никуда не делась.

Помолчали.

— Ну что, товарищ сержант, — Клюев смотрел туда же, куда и я, в темноту на западе. — Живём?

Ишь ты. Дожили: спрашивает.

— Живём, Клюев. — Я убрал компас. — Теперь — точно живём.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.