Как нужен иногда подростку откровенный, доверительный разговор со старшим, способным внимательно выслушать его и понять, серьезно отнестись к тому, что волнует, дать умный совет! Часто и в книгах юный читатель ищет такого контакта «на равных», ищет отклика своим мыслям и переживаниям, ответов на свои вопросы.

Произведения о детстве и отрочестве, составившие эту книгу, не писались специально для ребят. Но ведь подростки читают и вполне взрослую литературу. И хочется верить, что им будут интересны рассказы писателей, которых называют или совсем недавно называли молодыми.

Еще свежи и остры их отроческие и юношеские впечатления — прошло не так уж много времени с тех пор, как они сами переживали прекрасную и драматичную пору взросления, то особое состояние, когда мир открывается как бы заново, когда человек всерьез задумывается о смысле жизни, о своих возможностях, о долге перед окружающими, перед обществом. Обо всем этом авторы сборника говорят серьезно, без снисходительности и умиления. В то же время детство и отрочество видится им с некоторой дистанции, с позиций уже взрослого опыта. И в этом тоже есть резон: подростку важно знать, как он и его ровесники выглядят со стороны.

В разное время, в разных уголках страны живут герои книги. Читая ее, можно заметить, как меняются условия жизни: в прошлое отступают лишения военных и первых послевоенных лет, на смену им приходят благополучие, достаток, а вместе с ними — и новые, подчас неожиданные проблемы. Все это сказывается на общей атмосфере, отношениях людей: иными становятся увлечения ребят, манера общения и т. д. Но как всегда остро стоят перед взрослеющей личностью вопросы о том, как жить, как в трудных обстоятельствах сохранить достоинство, быть мужественным, человечным, быть подлинным гражданином своей страны. Стремление ответить на эти вопросы честно, ничего не упрощая, не закрывая глаза на драматичные стороны бытия, заметно во многих произведениях этого сборника.

Известно, что человек заключает в себе не только настоящее, но и прошлое, и будущее. В облике каждого из нынешних поколений в той или иной степени отразилась Великая Отечественная война, ее трагический опыт, ее последствия. У писателей, о которых идет речь, отношение к ней особое — ведь это дети фронтовиков. Родившиеся после войны, они настойчиво всматриваются в события тех лет, стремясь почувствовать их атмосферу, постичь характеры и психологию живших тогда людей.

Агагельды́ Алланаза́ров («Поклажа для инера» ) и Нати́г Расу́л-заде́ («Ты теперь мужчина») рассказывают о ребятах, чьи отцы сражаются с врагом далеко на западе. Тринадцатилетний Язлы из туркменского села, проводивший на фронт отца и старших братьев, берет на себя нелегкий груз обязанностей главы семьи, где остались женщины и маленькие дети. Трудно приходится ему, привыкшему чувствовать себя младшим в доме. Но долг перед близкими, ощущение своей связи с теми, кто на фронте, придают Язлы силы и уверенности в себе...

«Одно он знал точно — та огромная страна, которая сейчас борется с врагами, — его страна, хоть он и знает только один ее крохотный кусочек, свое маленькое, далекое от Баку село» — это уже из рассказа азербайджанца Н. Расул-заде, где девятилетний мальчик один отправляется в далекий город. Во время поездки ему предстоит увидеть людское горе и лишения, узнать о гибели отца.

Рисуя образы повзрослевших до срока ребят, в чьих душах война оставила глубокий след, писатели размышляют и о возможностях юной личности, том духовном, нравственном потенциале, который раскрывается в критические моменты. Мы видим, что герои А. Алланазарова и Н. Расул-заде готовы поступиться своими интересами ради других, способны взять на себя немалую ответственность, найти выход из трудного положения.

Но только ли во время войны необходимы эти качества? Ведь и в мирной жизни возникают острые, неожиданные ситуации, требующие от человека мужества, предельной собранности. Например, из газет и телевизионных передач мы узнали о небывалом бедствии, обрушившемся на горные районы Грузии, об упорной борьбе со снежной стихией, о всенародной помощи пострадавшим. Автанди́л Чхиквишви́ли написал рассказ «Снег» до этих событий, но, читая его сегодня, мы яснее представляем себе людей, о которых сообщали газеты. И помогает нам это сделать пятнадцатилетний герой рассказа, оставшийся один на небольшой ферме в горах. Она оказалась внезапно отрезанной от мира снежными заносами. Пять дней одиночества, огромного физического напряжения (ведь надо было заботиться и о коровах — кормить, поить, доить, убирать) стали для подростка также днями преодоления страха, обретения веры в свои силы.

«Ты теперь мужчина» — эти слова не раз звучат на страницах сборника. Так взрослые хотят ободрить мальчишку, так он сам говорит себе, собирая волю в кулак, чтобы выдержать испытание, совершить поступок. И необязательно поступок должен быть эффектным, а испытание каким-то необычным — в повседневности, в быту часто требуется не меньше стойкости и мужества, чем в критические моменты.

В рассказах «Косцы» белорусской писательницы Кристины Лялько́ и «Запоздалая весна» Мамасалы́ Апы́шева из Киргизии говорится именно о будничных явлениях: о столкновении ребят с равнодушием, жадностью, бессмысленной жестокостью старших. В трудных обстоятельствах, которые оказываются сильнее юных героев, они все же стараются не терять достоинства, человечности, веры в справедливость. А это не так уж мало.

Ребята проводят большую часть времени в школе, на улице, дома. Здесь зарождаются привязанности, вспыхивают конфликты, совершаются поступки. В повседневных делах и заботах происходит незаметное на первый взгляд формирование характера подростка, определение его нравственных ценностей.

Дина Бабич из рассказа молдавской писательницы Си́львии Челак «Данивея» — максималистка. Она одержима разоблачением лжи, формализма, очковтирательства. Дина вступает в серьезный конфликт не только с одноклассницей, но и с учителем, что, конечно, говорит о решительности, силе ее натуры. Но во всем ли права Дина? Ведь к ее правдоискательству примешивается и безжалостность, и желание покрасоваться перед ребятами... Впрочем, читателю предстоит самому разобраться в этом. Как и в истории, рассказанной челябинцем Владимиром Курносенко. В его безыскусном по форме рассказе «Задачка» речь идет о событии не очень значительном — контрольной по математике. Тут стоит, наверное, пристальнее всмотреться в фигуру учителя, подумать, почему он именно так, а не иначе реагирует на поведение любимого ученика.

Все, что связано с детством, отрочеством, с местом, где родился, человек проносит через всю жизнь. Навсегда запомнится Джемиле́ из рассказа Владимира Пу «Мы живем в Арасса́» родное село, морской берег, куда слетаются экзотические птицы фламинго, Гранатовое ущелье. Автор — кореец по национальности — живет в Туркмении, пишет на русском языке. Маленькой героине его произведения повезло — она растет среди людей, для которых забота о природе не только профессия, но и подлинное призвание.

Ностальгические мотивы звучат в рассказах Меружана Тер-Гуланя́на «Цвет воды» и Ва́лды Ме́лгалве «Бабушке, здесь же, на качалке на балконе», Эрки́на Агза́мова «Улица шайтанят». В рассказе армянского писателя мы видим, как общение с дядей, приехавшим на родину, заставляет одиннадцатилетнего героя по-новому увидеть то, что окружает его с ранних лет: свое село, холмы, ущелья, землю, воду... И мальчик не столько умом, сколько сердцем постигает смысл дядиных слов о том, что все мы остаемся там, «где впервые увидели солнце и воду. Все мы остаемся там, но только понимаем это слишком поздно». Подобными чувствами проникнуты и рассказ узбекского писателя, где трое друзей вспоминают о своих мальчишеских забавах и похождениях, и миниатюра писательницы из Латвии. Она не просто описывает дом, где прошло детство, здесь передана поэзия сельского уклада, неодолимое влечение человека к своим истокам.

Эта тема — общая для авторов сборника. Не случайны поэтому сходные детали и даже ситуации, которые мы встречаем в рассказах писателей, живущих далеко друг от друга. Литовец Бро́нюс Бу́шма («...А веснушки остались») и таджик Абдурофе́ Раби́ев («Когда ушел дорбоз» ) рассказывают о ребятах, перед которыми открывается ранее неизвестный мир чувств старших. Отношения влюбленных непонятны юным героям, они чувствуют здесь некую тайну. Так постепенно их представления о жизни утрачивают свою простоту, становятся сложнее, богаче.

Что-то меняется и в отношениях юных персонажей рассказа «Голубая тропинка» казахского прозаика Мади Аимбетова. Алтыншаш и Тураш еще недавно вместе бегали наперегонки, а сегодня подросток резко отказывается играть, может быть, даже вопреки своему желанию. Девочка не обижается, она, как и читатель, чувствует, что за этой резкостью — особое состояние, когда в мальчике пробуждается мужчина — работник, хозяин, для которого дело — прежде всего.

Полнота чувств, свойственная молодости естественная радость бытия ярко выражены в характере Сергея из рассказа новосибирца Ильи Картушина «Белая лягушка и др.». В нем описывается один день подростка в пионерском лагере. Наверное, многие читатели узнают себя или своих товарищей в этом герое — внешне раскованном, ироничном, уверенном в себе, но в то же время склонном к самоанализу, рефлексии, перепадам настроения. Не только удачи сопутствуют в этот день Сергею — чего стоят, например, его переживания по поводу мяча, забитого в свои ворота во время футбольной встречи, — но общая атмосфера повествования легкая и радостная.

Не склонен унывать и Федько из рассказа украинского писателя Василя Левицкого «Байстрюк» — характер и возраст берут свое, хотя бывают у мальчика и невеселые минуты. Больше всего угнетает его обидное прозвище, которое иногда приходится слышать от бездушных людей. Дело в том, что Федько растет без отца — ситуация сегодня, как мы знаем, не такая уж редкая. И закономерно, что она становится предметом художественного исследования. Надо, конечно, говорить об этом и с подростками — ведь это будущие отцы и матери, им не мешает задуматься о последствиях несложившихся браков. А также о причинах — об одной из них говорится в рассказе В. Левицкого «Илька». Впрочем, читатель убедится, что этим не исчерпывается содержание произведений.

Вообще молодые авторы не избегают разговора о насущных заботах и тревогах сегодняшнего дня, больных проблемах нашего прошлого. Скажем, Владимир Пу говорит о горе стариков, чей сын погиб в Афганистане. У мальчика из рассказа «Сад» ижевского прозаика Валерия Болтышева вызывает непонятное беспокойство сосед-парикмахер, не похожий ни на кого из окружающих. В поведении этого человека, странной манере общения он чувствует какую-то серьезную внутреннюю драму, душевный надлом. Некоторые приметы, например белый квадрат на стене, где недавно висел большой парадный портрет (Сталина — как нетрудно догадаться), кубинский марш указывают на время действия — конец пятидесятых годов. Судя по всему, «странный» герой рассказа — один из тех, кто недавно вернулся из сталинских лагерей и все еще не в силах осознать случившееся...

Серьезный разговор с ребятами о драматических сторонах жизни, о том, что вызывает сегодня беспокойство, необходим еще и потому, что у них не должно быть прекраснодушных иллюзий, которые при столкновении с реальностью рассеиваются, оставляя в душе пустоту, разочарование, пессимизм. Подросток должен знать, что в жизни ему будут сопутствовать не только радости, но и огорчения, что встретится он не только с добром, но и со злом. И нужно вырабатывать в себе стойкость, быть готовым противостоять злу, трезво оценивать его силу, не преувеличивая, но и не преуменьшая ее.

Тревогу, беспокойство по поводу каких-либо явлений писатель может выражать по-разному — в зависимости от материала, своей творческой индивидуальности, темперамента. Один автор пишет в страстно-публицистической манере, другому ближе спокойный анализ, третьему — юмор, ирония...

Именно ироническое начало преобладает в рассказе эстонца Ми́хкеля Му́тта «Franzosisch». Это история мальчика, родители которого вообразили, что он должен непременно прославить свой род, стать знаменитым, причем «неважно, в какой области». Нет смысла пересказывать сюжет этого рассказа, где мягкий юмор сочетается с грустью. Грусть оттого, что автор видит, как в погоне за престижем, желая как можно лучше выглядеть в глазах окружающих, люди нередко утрачивают естественность поведения, забывают об истинных ценностях. Однако писатель не только осуждает родителей мальчика, но и жалеет их. Авторское отношение к героям, его оттенки выражены в стиле, интонации повествования. И это относится, конечно, не только к рассказу М. Мутта.

Читая рассказы, сравнивая опыт героев со своим, читатель, возможно, задумается о том, что роднит всех нас — таких разных, живущих часто далеко друг от друга. Задумается об общности исторической судьбы народов нашей страны, о единстве духовных и нравственных ценностей, общем стремлении к лучшей, более свободной и честной жизни, готовности преодолеть все, что этому мешает.

Предлагаемый вниманию ребят сборник знакомит их с восемнадцатью новыми писательскими именами, с авторами, уверенно набирающими силу, которым, возможно, предстоит определять лицо литературы завтрашнего дня. Хочется верить, что это знакомство читатели захотят продолжить.

Косили втроем. Впереди, пуская косу на весь размах руки, широко и тяжко ставя ноги, шел Павел. Едва поспевая вслед, задышливо частил круглый, грузноватый Винцусь. И уже как-то совсем наособь, оставшись далеко позади, не спеша клал ровный прокос Яська Мамонов.

— Глянь, Мамон чуть шевелится, как неживой. Думает, кто-то за него выкосит, — зашипел Винцусь, как только Павел остановился точить косу.

Павел медленно повернул голову: весь красный, словно ошпаренный, Винцусь стоял за его спиной и моргал маленькими круглыми глазками. Все так же медленно Павел нагнулся, взял с прокоса горсть травы и обтер косу. Потом достал из кармана брусок и только тогда ответил:

— А вы, брат, два сапога пара. Тот чуть тащится, а ты плетешь тут что попало, траву только изводишь. — Зажав косовище под мышкой, он провел несколько раз бруском, тронул пальцем лезвие и оглянулся назад: метрах в ста за ними, казалось, не шел, а плыл по лугу щуплый, невысокий Яська.

Павел усмехнулся и снова глянул на Винцуся:

— И не шипи, как гусак, а давай вот косу точи, не то, глядишь, Яська догонит — пятки подрежет. — И, повернувшись к прокосу, легко, словно играючи, пустил косу полукругом.

Винцусь какое-то время стоял столбом, а после начал косить, так и не наточив косу и злясь еще пуще, что та не режет.

Яська и правда порядком отстал от мужчин, едва уже видел их из-за высокой, по пояс, травы.

Что-то странное творилось с ним в это утро. Он и сам не очень понимал себя, только все улыбался растерянно, прислушиваясь, как счастливо трепещет в груди сердце. По шею мокрый от высокой росистой травы, еще более щуплый в прилипших к телу широковатых для него военных рубашке и галифе, с редкими рыжеватыми прядями влажных волос. Яська то и дело останавливался, вынимал из глубокого кармана брусок да так и застывал, держа его без дела в вытянутой руке.

Из-за молодого ольшаника вставало солнце. За рвом, за густым ольшаником, в ельнике, затаенно стонал лесной голубь; видно разбуженная им, сердито затрещала сорока, гулко перекликнулись между собою дрозды.

Остро запахло валерьянником. Вместе с росой солнце поднимало и цедило над лугом терпкий, кружащий голову аромат. Из высокой травы, из-под самых ног Яськи, серыми комочками выпархивали, разлетаясь в стороны, мелкие пташки.

Осторожно, словно опасаясь разрушить хрупкую эту красоту, опускал Яська косу. С тихой покорностью падали розовые трепещущие медуницы, податливо-мягко стлался в прокос душистый аир, весь в зеленых стручках, похожих на молоденькие огурцы, кустисто ложилась густая, не охватить косой, пахнущая свежей рыбой, речным илом и водорослями осока.

Снова нерешительно останавливался Яська, снова, не двигаясь, глядел, слушал. В какой-то момент с удивлением почувствовал, как рождается и растет в душе несогласие с настырным призывом Павлова бруска, отбивавшего косу где-то уже на другом конце луга, с неумело-торопливым, ненасытно-алчным звуком косы Винцуся, лязгавшей совсем рядом за круглым лозовым кустом. Захотелось остановить их, крикнуть: «Погодите, хлопцы, постойте! Гляньте, какая красота!» Но тут же он представил недоуменный взгляд Павла, рябое насмешливое лицо Винцуся и — не двинулся.

Неожиданно пришло и пронзило все его существо ощущение мгновенности этой красоты. Он как-то беспомощно оглянулся, словно бы надеясь найти опровержение этому чувству, и увидел длинные прямые ленты прокосов. Трава еще была свежей, живой, но солнце вставало все выше, лучи его тянулись к прокосам, припекали... Он попытался утешить себя, что так все и должно быть, спелые травы гибнут, чтобы дать место новым, так на земле заведено испокон веков, таков нерушимый закон существования всего живущего. Но рассуждение это не помогло, не утешило: ясная, какая-то детская радость, которая так торжественно звучала в нем все утро, начала угасать, блекнуть. Только сейчас почувствовал, как пьянит, расслабляет тело первая усталость, и, не желая поддаваться ей, снова опустил косу...

Солнце клонилось к западу, когда Яська начал вести прокос ото рва. Было тихо и душно. Парило. Тучами носились в воздухе комары, смолой лезли в глаза, жгли спину, путались в волосах. Не было спасения. «Видно, к дождю, — подумал Яська, — и росы ни капли. Надо бы не пропустить, подстеречь, как будет садиться солнце. А дождь не помешал бы. Пускай бы промыл траву...» Где-то на той стороне рва начинал скрипеть дергач, заводили свою вечернюю музыку лягушки, тревожно кричал над луговиной бекас, отманивал, отводил кого-то от гнезда.

Совсем рядом, почти над ухом, захлопала, прошумела крыльями птица. Яська замер. Перелетев из-за рва, дикая утка опустилась на покос, возле куста лозы, потом пробежала быстренько в сторону и спряталась за кочкой. Яська следил за ней краем глаза, боясь шевельнуть головой. Птица стояла, затаившись, и, только время от времени высовывая головку, наблюдала за человеком.

Видно убедившись, что угрозы нет, она осторожно подала голос: «Кря». Чуть переждав, еще и еще. Из куста, словно пароль, послышалось такое же сторожко-тихое: «Кря-кря». Утка еще раз огляделась и торопливо нырнула в куст. Оттуда сразу же донеслось радостное, нетерпеливо-молодое кряканье.

«Выводок», — по-детски обрадовался Яська. И сразу же, подобно той утке, пугливо повел головой: не слышал ли кто? Заметил, как остановился, прислушиваясь, Винцусь, как перестал махать косой и вопросительно глядел в сторону куста Павел. Тревожное предчувствие тенью прошло по душе. Он поднял косу, нарочно звонко начал точить, а после как ни в чем не бывало склонился над прокосом. Услышал, как зазвенела коса Павла, успокоился. Но тут же вздрогнул от звучного шлепанья. К нему, цепляясь за кочки тяжеленными резиновыми сапогами, бежал Винцусь.

— Вы что, поглохли, не слышите — утка дикая в кусте! — закричал издали, не добежав.

«Сам ты дикий», — тоскливо подумал Яська, но сказал другое, спокойно-безразличное:

— Какие утки! Утята совсем. Охотиться нельзя. Пускай растут.

Остановившись с разбега, Винцусь хлопал блестящими круглыми глазками, а после пренебрежительно махнул рукой Яське и заревел:

— Павлюк, сюда, давай сюда. Жаркое будет. — И откуда только ловкость взялась — заскакал по кочкам к лозняку.

Яська видел, как, неторопливо обтерев косу, Павел огляделся, словно в раздумье, куда ее воткнуть, воткнул в землю и потопал к Винцусю.

Странную опустошенность почувствовал вдруг Яська, странно чужой и безразличной ко всему становилась его душа. Он замер в неподвижности, прислушиваясь к себе, не веря себе, и очнулся только, услышав утиное кряканье. Старая утка вела утят между кочками ко рву. Смешно переваливаясь, они спешили за ней, вытягивая вперед длинные тоненькие шейки. Уже порядочные, откормленные щедрыми кормами лета, но еще не оперившиеся, еще в сером мягком пуху. Чувствуя, как теплеет внутри, Яська тихонько засмеялся: «Перехитрила ты их, милая. Давай, давай, прячься быстрее».

Винцусь с Павлом теребили куст. Слышно было, как трещал сушняк, как ворчал недовольно Павел и божился, оправдываясь перед ним, Винцусь. Наконец вывалился оттуда, вскочил на кочку.

— Ну что там, Ясь? Не вышли они, а? В кусте нету?

— Да где там вышли, не видать ничего. Ищи лучше. — И Яська шагнул к лозняку, но Винцусь уже не слушал его. Он увидел, как взбирались утята на берегу рва и там, за кустами, плюхались в воду.

Словно с цепи сорвавшись, Винцусь ринулся за ними. Сигал по кочкам, скакал так, что взлетали из-под ног выше головы бурые комья грязи. Литые сапоги, казалось, не поспевали за толстыми ляжками. Споткнувшись о кочку, Винцусь с маху пригнулся до земли, но удержался. С отвращением и гадливостью Яська смотрел, как подпрыгивает над кочками тяжелый зад, и чувствовал, как снова охватывает душу недавняя опустошенность. Он отвернулся и увидел, что прямо на него, усмехаясь, размеренно покачиваясь, идет Павел. Подошел, поравнялся и, словно оправдываясь, сказал:

— Ошалел человек. Пошли поможем.

Яська не двинулся с места. Он видел, как несколько раз оглянулся на него Павел, как на миг он даже остановился, словно раздумывая, колебался, но в конце концов все же потащился в лозняк. Слышал, как уже там, в лозняке, дико заверещал, будто охотились на него самого, Винцусь, и в ответ на эти вопли снова всколыхнулась в душе Яськи и осела гадливость к этому человеку. Но он стоял по-прежнему неподвижно, опершись на косу, не в силах побороть свое оцепенение.

Медленно садилось солнце, опускаясь за тучу, и, уже невидимое, катилось вниз, прячась где-то за высоким взгорбком дальней луговины. Яська следил глазами за солнцем, растерянно ловя звуки, долетавшие ото рва, слышал, как трещат там сучья, как плещет, бьет по воде крыльями утка, спасая детей. Время от времени к нему долетало ее отчаянное, одинокое кряканье, и тогда он чувствовал: что-то жгло душу, толкало туда, ко рву. А он все никак не мог вырваться из своей оторопи, все стоял, опершись на косовище, слушал...

Вдруг, заглушая все звуки, снова заорал Винцусь: «Не жалей, Павлюк, не жалей. Молоти. Возле тебя ж они где-то. Под воду ушли. До дна доставай...» И, словно только сейчас опомнившись, словно только теперь осознав что-то для себя необходимое, Яська рывком вырвал из земли косу, перекинул ее за плечо и ринулся туда, откуда доносились крики и плеск. «Я тебе сейчас достану. Я тебя сейчас накормлю». Лозняк цеплялся за косу, мешал бежать. Он бросил ее, схватил толстый ольховый сук, побежал дальше. Охотники были поблизости, он ясно слышал их крики и разноголосое утиное кряканье. Вдруг там что-то гулко плюхнуло, отчаянно заголосил Винцусь, заплескалась во рву вода, словно ворочался там кто-то громадный и неуклюжий, потом все затихло, так, что слышно стало, как звенят комары. Но вслед же, рванув тишину, понесся над лугом хохот. Хохотал Павел. Яська уже выбрался из лозняка и миновал ольшаник, когда хохот неожиданно оборвался. Сделав еще два шага, Яська чуть не налетел на Павла, стоявшего за густым калиновым кустом. Резко обернувшись, Павел вздрогнул.

— Где? — с трудом переводя дух, коротко бросил Яська.

Павел молча повел глазами. В нескольких шагах от них, широко расставив ноги и нелепо растопырив руки, стоял Винцусь. В широкие голенища резиновых сапог с одежды стекала рыжая болотная вода, лицо, густо облепленное тиной, было черное. Заметив Яську, Винцусь двинулся ему навстречу с поднятой, черной до локтя рукой. За розовую лапку он держал мертвого утенка.

Подбросив его на ладони, Винцусь заговорил торопливо, будто оправдываясь:

— Самый дохлый попался. Остальные уплыли. Ну, ничего, мои будут. В субботу соседа привезу. У него двустволка и гончак. Прихватим. Хитрые. Без собаки не взять...

Яська молча отвернулся. Через лозняк, напрямик пошел к покосу.

Вечерело. По лугу, над редкими заводями, тепло курился туман. Тревожно крякала где-то, скликая перепуганных детей, утка. Тихо, натруженно лежал скошенный луг, только в самом углу сиротливо темнел забытый островок травы.

Домой расходились поодиночке.

Лорий Меич вел у нас математику. В восьмом классе это алгебра, геометрия и, кажется, еще тригонометрия. Имя его — Вилорий Еремеевич, но он любил, чтобы его называли так: Лорий Меич. Он ходил по школе в синем кителе без погон, а ноги у него, шепотом говорили девочки, все сшиты из маленьких кусочков. Это так его в войну изувечило... Они горестно вздыхали и, как старушки в кино, кивали сокрушенно головами. И вправду, когда Лорий Меич, записывая конец формулы, приседал на корточки перед доской, лицо его бледнело, и мы затаивали дыхание на своих партах. Но он ничего, вставал, хмурился и начинал ходить между рядами. Помню, он рассказывал, как отбирали их на подлодку — ставили вот так (он показывал рукой) планку, и кто проходил под нее, проходил и на подлодку. Маленький, в общем, совсем маленький был Лорий Меич, но мужчина, мужчина. И усики, и выправка, и все остальное, как и положено у такого человека. Да, он был необычный учитель. Он, скажем, никогда не спрашивал теорию или устного доказательства теоремы, он вызывал к столу, писал на листочке формулу и ставил знак равенства, а тебе передавал ручку. «Корень квадратный из четырех равняется...» — писал он, и если ты писал не плюс-минус два, а два просто, то получал пару. А если писал плюс-минус, получал следующую задачу. В конечном счете отметка всегда была либо пять, либо два. Средних баллов в математике, считал Лорий Меич, нету. Тем она, мол, и прекрасна. Еще имел он любимых учеников, любимцев, и не скрывал, не прятал от нас эту свою любовь. Это они, любимцы, писали и писали после знака равенства, это они, получив пять, на любителя решали еще и еще. Это были те, кто таинственно знал — как, сколько и почему. И Лорий Меич глядел на них с нежностью. Он бы мог, я думаю, расплакаться где-нибудь на пятой или шестой задаче, если б не легендарное мужество и не предрассудки ученических масс.

Ваня Голодов, второгодник и курильщик (по всем предметам четвертные его были два и три), у Лория имел одни пятерки. Других отметок Лорий ему не ставил. Этот Ваня здорово еще играл в баскет, и, когда на физкультуре нам бросали мяч, я любил играть за его команду. Ваня не ругался и не нервничал, если ты смазал по кольцу или ошибся в пасе, и команда его всегда выигрывала у другой, где капитаном был Скрябин, ходивший на «Динамо» в настоящую секцию и самый длинный в нашем классе. Скрябин орал всю игру, и они проигрывали, хотя все играли лучше нас, за исключением Вани. Лорий Меич Ваню любил и гордился, что тот у него учится.

И вот в восьмом классе к нам пришел учиться Шатовалов, новенький, отличник по всем предметам, а в особенности по математике. Лорий Меич, дав ему после отметки семь задач «на любителя», влюбился в него. Я думаю, еще и за то, что Шатовалов был такой здоровый. От природы просто здоровый, биологически. И еще уродлив как-то, что тоже Лорию, наверно, импонировало. Мужчина, мол, должен не красотой брать... Шатовалов и не брал. Голова у него была плоская, сдавленная с боков, надбровные дуги — как у Льва Николаевича Толстого, и еще белесые юношеские усы над сломанными желтыми зубами. А пальцы мокрые, липкие, с вдавленными какими-то ногтями... Девочки прозвали его крокодилом, и он вправду на него походил. И ходил он странно, почти не двигая своими жиловатыми руками, что, по известному изучаемому в восьмом классе произведению, означает скрытность характера. Он и был скрытен, Шатовалов. Себе на уме. Знаю, мол, что-то, а вам, дуракам, не скажу. Теперь-то, через двадцать лет, я догадываюсь, чего он там такое знал, а тогда нет, и это как-то действовало. Кроме того, он занимался боксом, и ребята наши его побаивались. И было за что. Помню, раз по дороге в колхоз, куда мы ездили убирать картошку, автобус тряхнуло, и Скрябин, самый в классе близкий приятель Шатовалова, нечаянно ударил его локтем в зубы. Шатовалов тут же съездил ему — сильно, левый крюк называется. Он видел, конечно, что Скрябин не нарочно, но съездил, ему хотелось. Он вообще, чувствовалось, любил насилие. Оно, видать, приносило ему наслаждение. Я сидел с ним за одной партой, так уж получилось, и завидовал что есть силы любви к нему Лория Меича. Моя любовь к Лорию Меичу была безответной. Чаще всего я возвращался на свое место уже после первого «равняется». Но теперь даже Ваню Голодова Лорий Меич заметно реже стал вызывать к столу, когда приносил интересную задачу. Теперь он все вызывал Шатовалова.

И вот однажды он дал нам контрольную.

Мы писали их обычно на двойных листочках, тетради как-то не признавались, и вот тогда, на той самой контрольной, я и увидел крах Великого Крокодила. Одну из задачек он не решил. Не смог. Это было видно, потому что он пытался заглянуть вперед и назад, к ребятам, писавшим тот же вариант. Он даже бросал записку Скрябину, но тот на сей раз сам не мог справиться. Было, как обычно, два варианта, левые за партой — первый вариант, правые — второй. Но крах был не в том, что Шатовалов не решил задачку (на кого не бывает прорухи), крах состоял в том, что, когда стали собираться контрольные, Шатовалов свою не сдал. Не захотелось ему позориться перед Лорием, а может, и перед нами. Я видел, как он сунул контрольную в парту. Мне было интересно, как же он поступит.

— Ну, все сдали? — улыбаясь под усами белыми зубами моряка, переспросил Лорий. — Все? — И постучал листочками по столу.

— Все-э, — вразнобой сказали мы, и среди голосов был хриплый голос Шатовалова.

На другой день (он никогда нас не томил) Лорий принес контрольные. Дело шло к концу года, и на сей раз он сделал исключение из правила: многие получили тройки и четверки.

Я тоже получил свой трояк.

— А работы Шатовалова я что-то не нашел, — тихо сказал Лорий Меич после раздачи. — Вы сдавали, Шатовалов? — И он робко (в первый раз мы видели его робость), просительно посмотрел на Шатовалова. Может, Шатовалов еще сжалится над ним, может, тут какое-то недоразумение...

Они стояли в разных концах класса, бледный, маленький Лорий и огромный, ссутулившийся Шатовалов за предпоследней нашей партой в третьем ряду. Любящий учитель и любимый ученик. Шатовалов уперся в Лория немигающими глазами и тоже побледнел.

— Сдавал, — сказал он.

И еще постояли, посмотрели. Шатовалов все спокойнее и тверже, а Лорий все растеряннее... А потом... Впрочем, тут я, кажется, перестал наблюдать. Тяжело было глядеть на Лория Меича. И что, думал я, он сделает, если догадается?! Вспылит? Закричит? Бросит в Шатовалова тряпку?

Нет, ничего такого не случилось.

— Значит, потерялась где-то, — сказал Лорий Меич, тоже твердея голосом к концу фразы. — Ну что ж, ребятки, займемся новой темой? — И он начал объяснять.

Шатовалов остался без отметки, а на следующей контрольной решил все, и на годовую вся эта история не повлияла. Все пошло, как шло.

А в девятом Лорий от нас ушел.

Его пригласили завучем в только что открывшуюся математическую школу, и из всего класса он забрал туда одного Шатовалова.

Ваня Голодов пошел работать на радиозавод, кое-как закончив восьмой класс. Вот и все.

Когда солнце поднялось над холмом, мужчины, ремонтировавшие трактор, не выдержали — пустили по кругу кувшин со свежим пивом. Даже с молотилки мне видно, как ходят их кадыки. Колхозный сторож Нови́цкас знай снует с кувшином: в амбар и назад. Этому хитроватому, однорукому человеку как будто вовсе нет никакого дела до Пепкиного трактора. А ведь люди разбредутся кто куда, и останется ячмень необмолоченным неизвестно на какой срок.

Женщины улеглись в саду под деревьями. Только Яни́ны нет среди них. Сидит одна в стороне и колоски в ладонях перетирает. Натрет полгорсти и дует, пересыпая зерна с ладони на ладонь. Красивая Янина. Другой такой девушки нет в нашей деревне. Такая красивая, что даже веснушки ей идут. До сих пор не могу понять, и зачем только ей понадобилось сводить их. Захожу раз к ним в избу и вижу: сидит Янина перед зеркалом и натирает лицо какой-то мазью. Увидала меня, как схватит со стола платок, как начнет им щеки тереть. Мне даже страшно стало, вдруг глаза себе повредит.

— Ну, чего вытаращился? — разозлилась она. — В первый раз, что ли, видишь?

— Вилы принес, — говорю.

— Принес и ступай восвояси.

— По мне можешь краситься сколько хочешь, — отвечаю, — очень мне нужно...

— И хорошо, что не нужно. А если так уж хочешь знать, то вовсе я и не крашусь, а веснушки свожу.

От этого протирания лицо Янины сделалось совсем красным. Никакие веснушки не видны. Но они есть. В деревне всем это известно.

— Не поможет, — объясняю, — твоя жидкость. Дедушка сказал, что веснушки сходят от лягушачьей икры.

— Еще чего не хватало! — с отвращением произносит Янина. — Не говори только Рапо́ласу, хорошо?

— Могу и не говорить, — пожимаю плечами и ухожу.

«И при чем здесь мой Раполас?» — размышляю по дороге. Хотя брат, по словам матери, в последнее время тоже дурака валяет. В такую пору в деревне даже босоногого мальчишки не встретишь, а он, вернувшись с работы, каждый вечер купаться мчится. Хочу, говорит, так закалиться, чтобы зимой плавать. Ума не приложу, зачем ему потребовалось зимой в речку лезть! Сначала я думал, подурит, тем и закончится. Но оказалось, Раполас решил твердо. Уже целый месяц так: с работы — и к реке. Из-за этой спешки даже полотенце забывает. Потом кричит мне с берега, чтобы принес. А я нарочно не тороплюсь — пусть покричит. Нашел слугу. Когда возвращаемся, мать принимается выговаривать:

— Стыда у вас нет, раскричались на всю деревню поздним вечером.

Раполас вину сваливает на меня:

— Скажи спасибо этому ленивцу. Ничего, как нормальный человек, не может сделать!

— Сам виноват, — заступается за меня мать, — носишься как угорелый...

— Так уж и ношусь! — огрызается старший брат и при этом пристально смотрит на меня.

На всякий случай ныряю в постель и притворяюсь, что сплю. Спустя несколько минут в комнату заходит Раполас. Садится на кровать и курит. Сигарету за сигаретой. Не выдерживаю и принимаюсь кашлять.

— Начадил тут, как черт! Хоть бы окно отворил... — ворчу.

— Понимаешь, нервничаю, — говорит и окно открывает.

— А что, — спрашиваю, — опять стекла в тракторе высадили?

Теперь брат грозит уже всерьез:

— Будешь за мной шпионить — голову оторву!

— За что, если вся деревня говорит...

— Что говорит?

— Что тебе девки окна повыбивали.

Раполас больше ни о чем не расспрашивает. Но даже в темноте можно разглядеть, как дергается его левая бровь — верный признак, что брат разозлился не на шутку. Я тоже молчу. Зажмуриваюсь и пытаюсь уснуть.

— А что там еще болтают? — вдруг слышу опять его голос.

— Больше ничего.

— Дам покататься на тракторе, — соблазняет брат.

— Гайле́не ругалась, что ты ее псу лапу покалечил.

— Пусть привязывает. Проходу никому не дает. И все?

— Все.

Раполас подносит сигарету к часам, а потом подходит к окну.

— Смотри мне — ни мур-мур... — предупреждает.

Я не отвечаю. Натягиваю по самую шею одеяло и вскоре засыпаю.

...А Раполас ухитрился исчезнуть даже в тот вечер, когда его провожали в армию. Янины тоже нигде не было видно. Напрасно я все углы облазил. Даже в колодец заглянул — как сквозь землю провалились.

Брат появился под утро, когда запели первые петухи.

— Куда это ты подевался? — спрашиваю.

— А что, хватились меня?

— Нет, просто я искал...

Он пренебрежительно махнул рукой, но потом вдруг сказал:

— А ты у нас настоящий мужчина. Я даже не думал, что умеешь язык за зубами держать.

— Ты не думай, я вовсе не потому молчал, что ты давал покататься... — Но закончить мне почему-то не удалось, в горле защипало, и я вдруг, как последняя плакса, разревелся.

— Да ты что это?

— Не хочу, чтобы ты уезжал...

— Хочешь не хочешь, а реветь нечего. Армия есть армия. Главное... Ну да ладно. Светает уже. Ты поспал бы.

Я не перечу Раполасу, а утром кляну себя, что проспал и не проводил брата до города.

...А веснушки Янине так и не удалось свести.

— Говорил, икрой надо было, — напоминаю я, встретив ее как-то у мостика.

— Да ну их! — беспечно отзывается Янина и, спустившись к воде, начинает мыть запылившиеся ноги, а я принимаюсь бросать с берега камешки. — Не брызгайся, ты что, с ума сошел!

Камешки шлепаются почти рядом с ней.

— Берегись — поймаю!

— Так и поймала!

— В последний раз предупреждаю, — сердится Янина.

Я смеюсь и продолжаю свое дело.

— Ну, держись! — вдруг выпрыгивает она из воды.

Я стремглав пересекаю мостик и пускаюсь напрямик через кусты. Но оказывается, Янина бегает быстрее, чем я думал. И тут, зацепившись за корневище, я со всего размаху лечу на землю. Янина останавливается и смеется, с трудом переводя дыхание.

— Эй, ты! Поднимайся! Что лежишь, как полено? — задорно говорит она.

— Штаны порвал...

— Так тебе и надо. Говорила, прекрати! Ну, иди сюда, я посмотрю.

— Попадет мне теперь. — Настроение мое сразу падает. — Это материя негодная, — начинаю оправдываться.

— Сам ты негодный, взрослых не слушаешься. Подожди здесь, схожу за нитками и иголкой. Зашью тебе штаны.

Вскоре она возвращается.

— Раполас не пишет? — неожиданно спрашивает Янина, и я вижу — малиновым цветом загораются ее щеки. Совсем как тогда, когда веснушки сводила.

— Уже несколько писем нам прислал за это время. А тебе он не написал разве?

— А почему это он должен мне вдруг писать?

— Ну, мало ли, что ему в голову придет... Написал, что там еще снег лежит по колено.

— Правда?!

— Так ведь он на Севере служит.

— Трудно ему там.

— Выдержит. Зимой всегда без шапки ходил. Закаленный. Я могу тебе адрес принести, ты напишешь и сама все узнаешь.

— Нет, нет, не надо, — говорит она торопливо, как будто я уже собрался бежать домой за адресом.

— Как хочешь, но лучше бы написала.

— А почему ты так думаешь?

— Да так просто... Раз тебя он так интересует.

— И вовсе мне неинтересно знать, как твой брат служит!

— А зачем тогда спрашиваешь?

— Подумаешь, уже и спросить его нельзя ни о чем!

Больше мы о Раполасе не говорили. Янина стала какой-то неразговорчивой. Вот хотя бы и сегодня. Уселась в стороне и колоски растирает в ладонях. Грустная такая, задумчивая...

Мне тоже надоело сидеть на молотилке. Я спустился на землю и пошел прямо к Янине.

— Этот Новицкас, как знал, пива наварил, — говорю ей и сажусь рядом. — Вот хитрый!

А Янина как примется ни с того ни с сего хохотать, даже зерна с ладони во все стороны разлетелись. И щеки раскраснелись опять. Две ямочки на них. Маленькие-маленькие.

— Ты знаешь, а ты очень красивая, Янина.

— Придумаешь тоже! Ничего подобного, такая же, как все.

Пусть себе отговаривается. Я все равно не верю. «Такая же, как все!» Вот уж неправда. Во сто раз красивее.

— А ты сам, часом, не влюбился? — все еще смеется она.

Бросаюсь ничком на солому и зарываюсь с головой, а Янина наваливается на меня и принимается щипать.

— Будешь еще болтать, будешь?

Я не противлюсь. Мне совсем не больно. Но колосья, которые разбросала вокруг Янина, так пахнут осенью: хлебом, яблоками...

— Ну, вот тебе и мужчина! И слезы, как горох... Дай вытру, — тихо говорит она, стягивая с головы платок.

— Не надо. Я сам.

Но Янина меня не слушает и осторожно принимается вытирать мои щеки, а я озираюсь украдкой — не видят ли мальчишки.

И тут раздается знакомое тарахтенье. Хороший тракторист Пепка! В самое время закончил ремонт.

— Смотри-ка ты, — улыбается Янина и торопится к молотилке.

А мне ничего не остается, как подхватить свои сандалеты и босиком зашагать по пыльной дороге к дому. Но не успел я одолеть и половины пути — за спиной протяжно залился вдруг велосипедный звонок. Оборачиваюсь — наша почтальонша.

— Послушай, не отнесешь Янине письмо? — спрашивает. — Мне не нужно будет целый круг делать. А?

На конверте треугольный штамп. Как же тут не отнесешь! Вон и женщины уже возвращаются с молотилки, но Янины почему-то не видно. Спрашиваю у матери, где она.

— Да на речку купаться побежала!

В такое время уже давно никто не купается, только одна Янина и отваживается.

— Письмо! Письмо! — надрываюсь я, заметив ее посредине реки.

Янина приседает, только голова торчит из воды.

— Уходи отсюда! Слышишь, уходи!

— Тебе письмо! — опять кричу я и показываю конверт.

— Вот бесстыдник! Сейчас же уходи!

Я ныряю в прибрежные кусты и не знаю, что делать дальше.

— Иди сюда! — слышится вскоре голос Янины.

Она вытирает мокрые руки о юбку и только после этого берет у меня письмо. Потом долго разглядывает его на свет.

Я тоже пытаюсь взглянуть, но Янина бросает мне: «Отойди». Затем поворачивается ко мне спиной и принимается читать. С ее волос стекает вода. Слышно, как ударяются о бумагу капли.

— Ну, что он пишет? — не выдерживаю.

— Что он пишет?.. Да многое пишет... А хочешь, я тебя поцелую? Хочешь?

Меня?! Этого еще недоставало! Я во весь дух пускаюсь по порыжевшему лугу. Надо обязательно сбегать в овраг и перетащить на новое место козу, потом принести воды, наколоть дров, вымыть пол и, может быть, написать письмо брату...

Ты помнишь? Как хорошо, что я знаю, что ты тоже помнишь. Это дает мне ощущение реальности, а то ведь я могла бы и выдумать этот дом. Теперь там все совершенно по-иному.

Из передней, где всегда стояли подойники и ведра с кормом для свиней, мы сразу входим в кухню. Металлическое прикосновение дверной ручки. Битый пол, теперь я бы сказала, цементный. Холодный, весь в ямах. На левой стороне — таз для умывания на высокой подставке. В углу метла. Потом черный кухонный шкаф, кисло пахнущий дрожжами, и хлебом, и еще немножко старым маслом. На правой стороне — стол, доходящий концом до подоконника. Скамьи. На одной из них — центрифуга, которую я любила запускать и слушать ее громкий рокот. Я опишу все очень подробно, ладно? На столе стоял сосуд необычной формы — мухолов. На подоконнике какое-то растение в глиняном горшке. Герань? Потом три двери. В «швейную комнату», где всегда работала тетя Милда, в спальню и в таинственный темный коридор с лестницей, по которой можно было подняться на чердак. Помнишь большой чердак, желтоватую пыль, огромные размеры обоих дымоходов? А коридор был самым холодным местом во всем доме.

Теперь я опять вернулась в кухню, сразу хочется погреться у плиты. Над ней сохнут низки разрезанных яблок, у лежанки подвешено несчетное количество разных предметов. Напротив двери плиты находится ящик с дровами, его края лоснятся от прикосновений наших рук. Дальше скамейка с ведрами, не так ли? В двух вода для мытья, в одном — для питья. Штоф с погнутой ручкой. Сидел ли у ящика кот? Кажется, сидел, хотя ясно не помню. Вот сбоку Джери я помню. Были и другие собаки, но я помню первую — рыжего Джери. Знаешь, мне так легко тебе писать, как на качелях качаться.

Теперь мы в дверях спальни, прямо напротив — окно. Снаружи его обрамляют зеленые вьющиеся растения. Две кровати резного дерева, на полу у кроватей — коврики, сотканные из лоскутков. На большом пузатом буфете и на круглом столе — белые накидки с кружевами по краям. Самый главный предмет в комнате все-таки фарфоровая вазочка розового цвета с крышкой в форме земляники. В вазочке всегда были конфеты — круглые, разноцветные, с вареньем внутри. Иногда, притом сердце тогда билось быстро-быстро, я поднимала эту крышку, но взять хоть одну карамельку у меня никогда не хватало храбрости.

Еще там была настенная лампа, выключатель которой мне казался подобным восьмому чуду света.

А теперь я иду во двор. Может быть, с этого и надо было начинать. Неподалеку от крыльца находился колодец, от него тропки вели в две стороны — в сарай и в коровник. По краям тропинок особенно густо росла ромашка. Напротив дверей коровника у стены сарая росла огромная лебеда. Я рвала ее с корнями и носила свиньям, которые встречали меня восторженным хрюканьем. Во второй загородке были овцы, но те обычно убегали подальше, только услышав, что дверь открывается, поэтому не были мне особо милы. Зато корова Сална была самой лучшей коровой на свете! Одна окраска чего стоила — дымчато-серая! А помнишь — звук молочных струек обычно сопровождали сердитые выкрики: «Стой спокойно! Ах ты, хвост-то придержи!» Ты помнишь, правда? Помнишь и лестницу, на третьей или четвертой ступеньке которой я обычно сидела и казалась себе так высоко над всем миром. Могла видеть луг и баньку, такую маленькую и черную. Спрыгивая с этой лестницы, надо было остерегаться, чтоб не угодить ногой в коровий помет. Потом через сарай можно было бежать в будочку. Бежать потому, что в сарае на меня всегда находил страх. Казалось, кто-то идет за мной следом. Крыша высоко-высоко, и свет просачивается только в щели. Поэтому я обычно шла в будочку по более приятному пути через сад. За спиной остается дровокольня. Пара досок через канавку, и прямо напротив — яблони. Самая первая — белый налив. В дальнем углу сада было царство пчел. Туда я не ходила. Еще я очень хорошо помню, как это все пахло. Но теперь самое главное. Там, в этом доме и в этом саду, для меня происходит все, что я читаю или слышу. Усадьбы Блауманиса, «Белая книга» Яунсудрабиня, «Колодец» Регины Эзеры...[1] И все герои скандинавских, русских, английских повестей живут там, где в то время я про них и не знала. Когда я слышу «речка», я вижу мостик за каменистой речкой сразу за школьным парком. «Лес» — это наш лес, то место, где мы однажды заблудились под дождем. «Луг» — это луг за коровником и канавой, которая вся заросла незабудками.

И я не верю, что это когда-нибудь может исчезнуть.

И я надеюсь, что и у моей дочери где-то будет Свой Лес, Своя Корова, Свой Дом.

Ну и заснежило! Ну и закрутило! Смотришь на эту завируху из хаты, припав лицом к стеклу, а в носу свербит, и кажется, что твой курносый, похожий на картошку, нос уже продавил стекло, и это снежинки-пылинки крутят и щекотят в нем. Еще немного — и ты чихнешь так, что с гвоздей полетят сковородки и черпаки, упадут с полок миски и от их домашнего грома сонный и вялый кот вздыбит шерсть, дико мяукнет и кинется под кровать.

Тогда хоть в хате тихо не будет. Надоела уж эта тишина. Часы заладили свое: тик-так, тик-так, — вот и вся тебе за день музыка. Посидишь вот так дома несколько дней один, придут ребята в гости, а ты уж и говорить разучился. Они тебе: «Добрый день, Федько», а ты им в ответ: «Тик-так, тик-так...»

Федько медленно обводит глазами комнату. Напротив кровать светлеет простынями. Краденец[4] двустворчатый стеклянный рот разинул. Рюмки, чашечки показывает. На стене часы маятником вымахивают. Ничего интересного! Да и что может быть тут интересного, если уже четвертый день сидишь дома и на двор — ни ногой.

...А часы свое: тик-так, тик-так. Если хорошенько прислушаться, то это тиктаканье чем-то на перестук колес похоже. Когда Федько с мамой в гости к тетке Марии ехали, то колеса поезда вот так же на стыках стучали. Но ведь это же — поезд! Там в окно выглянешь — чего только не увидишь! А когда реку переезжали, их реку Прут, Федько даже зажмурился: ножки у моста тоненькие, а поезд — ну прямо летит над рекой. Страшно...

У тетки хорошо. Добрая она. А уж маму любит! И Федько! Все зовет их переехать к ней в село. Там и работа для мамы есть. И в школу ходить недалеко. А какие там горы!

Да вот только мама к тетке переехать не хочет. Он уж и просил ее, и обещал слушаться, а она все — нет да нет. Отца ждет. Боится, что приедет он, а дома их не застанет. Подслушал он как-то разговор. Не нарочно, так вышло. Он тогда из лесу с грибами пришел. Зашел в хату и слышит, тетка маме говорит:

— Да не будь ты глупенькой, Орыся! Кого ты ждешь? Не вернется этот бродяга, поверь мне. А если уж вернется, разве люди не скажут, где ты? Разве не найдет он сорока копеек на билет? Да опомнись! Ведь ты же еще молодая, а как живешь? Монашка, ей богу, монашка! Жизнь и так коротка, а ты еще ее и не почувствовала. Беги ко мне, ведь тебе покоя не дадут. Тут столько злых людей! Ты им хоть черта в зубы ткни, и того пережуют — только крошки посыплются. Ведь чужое горе, не свое. Да и твоему Федьку у меня нравится. Не будут ребята ему глаза колоть: байстрюк, байстрюк[5]...

— Вернется, — сказала мама и заплакала.

После этого ни о каких переездах Федько больше не заговаривал. Тут у них тоже неплохо. Вон через дорогу Михайлик живет, а чуть ниже по улице — Григорко. А выше — Ванько с белобрысым чубчиком и веснушчатым носом. Настоящий друг! Другого такого в мире не сыщешь! А там, за старым садом Рейнюков Светланка живет... Какая Светланка... Какая, какая... Да вам-то не все ли равно? Светланка, и все, и точка! Вот быстрей бы поправиться, тогда уж скучно не будет...

Федько подходит к кровати, садится. Пружины, будто нарочно, тягуче скрипят на всю хату. Проснулся кот, сладко потягивается, вздыхает.

Да ну его, сейчас полакает молока и снова спать. Вот кому хорошо живется! Сутками спать может... О‑о, блюдце нюхает. Ну, пей молоко, пей!

Федько туда свои лекарства вылил. Целую ночь кот чихал, видно, где-то простудился. Пусть сразу два дела сделает: и себя вылечит, и хозяина выручит.

Но кот еще и до блюдца не дошел, а вон уж встревоженно усами поводит. Придется это молоко в помойное ведро вылить. Но если и свинья не захочет есть помои из-за этих лекарств, тут уж от мамы ему влетит. Она все его фокусы сразу разгадывает.

...Когда в хате сидишь, день тянется долго-долго. Мама с утра на работу уходит, она продавцом работает. А приходит, когда уже вечер окна холстом задергивает. И тогда становится страшно. Оно, конечно, бояться нечего, но, когда один сидишь, чего только не навоображаешь! А что? Вон кот ходит по хате, мурлычет. А ведь коты тиграм родственники. Вот возьмет да и обернется тигром! Что тогда? Разве можно ждать от него добра, если у нас с ним стычки каждый день? Да только за одни подстриженные усы он так тебя хватит, что и мокрого места не останется. А ведь Федько надо было проверить, на самом ли деле кот перестанет различать запахи, если ему усы подстричь. Ну да, еще как различает! С лекарством же лакать не захотел!

Хоть бы Ванько пришел, что ли? Веселее было бы. С ним хорошо. Даже когда плакать хочется, рассмешит. Вот, например, недавно такая история случилась. Шел Федько на почту, мама велела конвертов купить. Тут со двора бабы Одарки пес выскочил. Огромный, как теленок, рыжий-прерыжий, тощий, как щепка. Говорят, скупая баба Одарка есть ему не дает. Ну так вот, выскочил этот пес из Одаркиного двора — и сослепу мальчику под ноги. Федько и ударил его. С перепугу, конечно.

Баба Одарка из хаты выбежала, подбоченилась и кричит:

— А ты, щенок, чего моего пса бьешь? Он тебе, байстрюку, что сделал? А? Вот я тебе наподдам, на стену полезешь!

И за палку, и на него!

А Федько, как услышал это самое «байстрюк», такое зло взяло его! Бабка, верно, думала, что он побежит от нее, а он — ни с места. Куда там! Вырвал палку из бабкиных рук и отбросил в сторону. Бабка испугалась и в крик.

— Караул, люди добрые! Ах ты, безотцовщина! Некому научить, как со старыми обращаться! Караул!

Тут дядя Иосиф на улицу выходит. С Одаркой они соседи.

— Вы, мамаша, хоть бы людей постеснялись! Ведь хлопец вас не трогал. За что же вы на него с палкой-то?..

Бабка даже присела от неожиданности:

— Ишь, защитничек нашелся! Поглядите-ка на него, люди добрые! Какой совестливый! Зн-н-наю я твою совесть! На старую женщину нападаешь, чтоб тебя его мать-молодуха к себе на лежанку пустила. Думаешь, я не знаю? Я все знаю!

— Тьфу ты! Совсем на старости лет разума лишилась! Вы бы хоть при ребенке не говорили такое!

Поняв, что бабка и маму задела, Федько сгоряча схватил брошенную палку. Бабка — бежать. Закрылась в хате и кричит:

— Караул! Держите его! Он хату подпалит! Держите его!

На этом все и кончилось. Дядя Иосиф его успокоил:

— Не обращай внимания, Федько. Старая она... что с нее взять. Иди домой, но маме ничего не говори. Слышишь?

Заплакал Федько только дома. Там, на бабкином дворе, слез не было. А вот остался один — слезы из глаз, как горошины, покатились. Но тут Ванько пришел. И ну давай изображать его баталию с бабкой Одаркой, Федько не выдержал и засмеялся. Смех высушил его слезы, и про бабку до вечера было забыто. Правда, мама напомнила. Отругала его за ссору с ней, но Федько не обиделся. Наоборот, рад был, что мама про «байстрюка» не знает. Если бы узнала, всю ночь бы проплакала. Так бывало не раз. А наутро вставала измученная, с кругами вокруг глаз. Разбудит, бывало, Федько и, заплаканная, станет рассказывать ему, что папка его далеко-далеко, но он приедет и заберет их с собой. А вечером они вместе напишут ему письмо, которое мама потом украдкой в плиту бросит вместе с конвертом. А Федько выслушает ее и скажет: «Мам, я знаю — наш папа приедет».

И тогда она повеселеет и станет доброй-доброй. Она и так добрая, а тут становится просто самой-самой доброй... Федько ее понимает. Не нужно напоминать про отца, тогда она будет веселой. Отца он ни разу не видел, и то порой зареветь хочется. Особенно когда заходит дядя Иосиф дров нарубить или смастерить что-нибудь. Он любит маму. Он хочет, чтоб мама вышла за него замуж, ведь любовь у них еще со школы. А иногда бывает, возьмет дядя Иосиф Федько на руки да как начнет подбрасывать под самый потолок! Тогда и мама смеется, как никто смеяться не умеет, и Федько заливается дробным таким смехом, будто у него в горле, как в судейском свистке, горошина катается. Но так, как у мамы, с «ихом», у Федько не получается. Ну ничего, выйдет. Голос же у него меняется. А раз так, то и смех изменится. Может, тоже будет с этим «их-их-их». И станет казаться, что сам смех у него смеется, как у мамы.

А папа? Ну и что, если его нет. Вон у Ильки он есть. Так что ему легче, что ли? Напьется — на Илькину маму кричит, Ильку бьет. А не выпьет, еще больше придирается. А то и пропадет недели на две, тетка Мария бегает по селу, ищет его, чтоб где-нибудь на морозе не замерз. Как-то не удержался, спросил у Ильки, где ж его отец пропадает. И до сих пор себе этого простить не может, потому как после этого помрачнел Илька и зло отрезал:

— А я у тебя про твоего спрашиваю? Спрашиваю, да? Эх ты, др-р-уг!

...Хату замело по самые окошки. И темно уже стало. Снежинки хрупкие слепо в стекло тычутся и тают. Вот-вот придет мама с работы, и ей, бедняжке, еще заносы перед хатой расчищать придется. А он за целый день уже ни разу не чихнул. Наверняка выздоровел. Можно снег раскидать, а сказать, что кто-нибудь из хлопцев приходил — Илька, Михайлик или Дорко.

Федько торопливо одевается, вскакивает в мамины валенки и выходит во двор. Свежий воздух кружит голову, но мальчик не обращает на это внимания. Федько торопится расчистить снег, пока нет мамы — вот-вот придет последний автобус, — и разгибает спину, только когда фанерная лопата ударяется в забор. Тогда он возвращается в хату, ныряет под одеяло и засыпает.

Проснулся он оттого, что в печке с треском огонь пережевывал поленья, а на плите скворчала сковорода, дожаривая деруны[6]. И так вкусно пахнет, так пахнет!

Мама сидит на маленьком стуле возле плиты и перебирает фасоль. Завтра будет вкусный борщ. Из-за чугунной дверцы огненные зайчики выскакивают — рыженькие, верткие. Пробегают по ее лицу, а она того не замечает. От старания губу прикусила, словно диктант пишет.

Федько на цыпочках подкрадывается к матери и ладонями прикрывает ей глаза. И пока она в шутку гадает, кто бы это мог быть — Дед Мороз, Лис Никита или Федько из корыта, он чувствует, как в нем и в ней что-то закипает, закипает, и, наконец, не удерживаясь в груди, разливается по хате вперемежку с его горошинами мамино «ха-ха-ха» с «ихом». Она приходит в себя первой и сквозь смех начинает сердиться:

— Да пусти же, деруны пригорят!

Но Федько маму не отпускает, щекочет носом ей шею, и по хате снова разносится мамино «их». А тем временем сковорода и вправду рассердилась — перекрасила розовые деруны в черные.

Когда уже ложились спать, Федько будто ненароком спросил:

— Мам, а мам! Можно я тебе скажу? Только ты не серчай. Обещаешь?

— Ну, ну, обещаю.

— Мамуль, не сердись, но нам без папы лучше.

— Да что ты, сынок, папка приедет...

— Не приедет, — тихо перебил ее мальчик. — Я, мам, уже большой. Все понимаю. Ты на работу уходишь, а я расту. Вот ты и не заметила. А если он и приедет, то мы к дяде Иосифу убежим. Дядя Иосиф добрый.

Мать привлекла к себе мальчика, и он вдруг почувствовал какое-то тепло кончиком носа. А когда поднял глаза, заметил, как большая слеза вот-вот снова обожжет ему нос.

— Ах ты ж мой хозяюшко! А снег кто расчистил? — спросила мама тихо.

И Федько понял, что плакать большие из-за отца она не будет. Никогда-никогда!

— Так кто же снег расчистил, Федько?

— Дед Мороз, Лис Никита и Федько из корыта!

Мама засмеялась. Сначала тихо, потом громче, а когда нос сынишки коснулся ее шеи, то вся хата заходила ходуном, «заихкала», а с теплой печи соскочил кот и заскреб лапой в дверь. Будто обиделся, что ему среди ночи не дают покоя.

Улица наша была узенькой — никто не мог, кроме Шаи́ма, развернуться на ней на велосипеде: ни я, ни Тилло́.

Улочка наша жила богатой жизнью: на ней каждый день, каждый миг что-нибудь да происходило.

Улица и сейчас такая же, какой была в те далекие времена: в углу стоит наш дом, напротив, через дорогу, — Шаима. Забор Тилло соединен с нашим, только он чуть пониже нашего. Зато у Тилло ворота что надо: арчовые, двустворчатые. Бывало, разгонишь велосипед чуть-чуть — примчит тебя и швырнет на них.

По улочкам можно было читать нашу, мальчишескую, жизнь.

Велосипедные узорчатые следы, оставленные в самом беспорядочном виде на рыхлой пыли... Камни, валяющиеся там и сям: ими мы обстреливали деревья, нависающие из-за заборов над улицей... На яблоневых ветвях мелькнет притаившееся среди листвы белобокое яблоко, чудом уцелевшее от бесчисленных атак мальчишек и теперь как бы насмехавшееся над незадачливыми стрелками — мерге́нами...

Вот опять событие. Со стороны пруда пулей несется мальчик, бросается за ворота. Из-за пазухи его горохом сыплются орехи и тонут в пыли, но мальчишка не обращает на них внимания. Он поспешно накидывает цепь ворот и, прильнув к щели створок, чего-то ждет. Сразу видно, что он ждет что-то интересное.

И правда, через минуту-другую на улочке появляется женщина, ведя за руку мальчишку в изодранной рубахе и с окровавленным носом. Она гневно колотит кулаком по воротам, вопит на всю округу, обильно сдабривая ругань проклятиями. А сын ее между тем замечает орехи, валяющиеся в пыли, поспешно подбирает их, прячет за пазуху. Потом некоторое время удивленно наблюдает за мамой, беснующейся у ворот: он словно не понимает, из-за чего весь этот шум. Вдруг он вырывается из руки мамы и, шумно сопя окровавленным носом и победно ухмыляясь, мчится прочь (ясно, обратно к пруду).

Лампа под колпаком, что висит на столбе возле нашего дома, не живет дольше одного дня: какой-нибудь мерген обязательно расколотит ее камнем. Потому и дядя Нор каждый день возвращается с работы с новой лампочкой в кармане. Погоняв для острастки ребятню (и виноватых, и невиноватых) , он нацепляет на ноги монтерские «когти» и, гремя железной цепью на поясе, карабкается вверх по столбу...

Каждый вечер, в одно и то же время, чуть раньше возвращения стада, на улице появляется Балта-фронт в своей неизменной армейской гимнастерке, доставшейся ему от младшего сына. Голова повязана цветным платком на манер чалмы, за плечом — длинная пастушья палка. Балта заглядывает во все ворота подряд и жалуется:

«Вчера мне эти шайтаны — представляете, приятель? — дымоход свалили!»

«Эти бандиты, дружище, весь мой двор камнями закидали — ступить некуда. Разве бы я им отказал, если бы они попросили яблок? Бери, ешь на здоровье. Нет, им надо их обязательно камнями посшибать. Весь сад яблоками усыпан. На базар их не понесешь — битые. Их даже скотина брезгует есть. И что за напасть такая!»

«Вы, невестка, передайте, пожалуйста, уста́-Кахха́ру: пусть приструнит вашего сорванца. А то так и до беды недалеко. Увижу, я ему и сам скажу: за мальчишкой присмотр надобен».

...Я сижу у раскрытого окна балаханы[7]. Взгляд падает на крепкие арчовые ворота, и перед глазами возникает Тилло, нет, не сегодняшний, а тех далеких лет: волосы торчат, словно иглы дикобраза, за пазухой вечно что-то спрятано, брюки сзади висят мешком, в уголках выпяченных губ таится плутоватая ухмылка. Он стоит, опираясь локтем на сиденье нетерпеливо тарахтящего мопеда...

Я перевожу взгляд на двор через дорогу. На крыше навеса над воротами уложено сено. От самых ворот до дома протянулись виноградные шпалеры. Вдоль уличного забора растут высокие стройные тополя. Они весь день без устали трепещут листвой, к вечеру их шум усиливается. Шаим такой же беспокойный, такой же длинный, как его тополя. Лицо его открытое, простое, и как бы Шаим ни старался придать ему нагловатое, циничное выражение, оно остается простым и открытым. В самой-самой глубине его круглых глаз таится непреходящая горечь. Только мы с Тилло одни знаем, что́ это за горечь...

Да вон он и сам. Сидит напротив моего окна, опираясь локтями о колени, дымит сигаретой. Скоро он, видать, догонит свои тополя: вытянулся сверх всякой меры, тощ необычайно. Он только что с работы: руки по локоть черные, как у трубочиста, побелевшие в коленках джинсы в масляных пятнах. Черное веснушчатое лицо тоже в масле...

Дальше, в конце улицы, я замечаю щеголевато одетого мальчишку. Волосы расчесаны на пробор, чем-то смазаны — блестят, как вороново крыло. Рядом на земле велосипед, заднее колесо его еще медленно крутится. Картинно подбоченившись, мальчишка поглядывает на наши ворота. Это приятель Фарха́да, моего младшего брата.

Наконец Шаим замечает меня.

— Фу-ты ну-ты! — кричит он, поднимаясь. — Слава аллаху, вылез из-под своих бумаг! Я уж стучал к тебе, стучал — без толку. Опять творит, видать, наш творец, решил я и вот стал дожидаться, когда освободишься...

— Да нет, я просто...

— Ладно, брось! Приехал-то на несколько дней, так на кой ляд опять за книжки хвататься? Ты же на заслуженный отдых приехал. Или ты там вместо учебы... это самое, а?

— Ну, ты уж...

— С тобой все ясно. — Он раздавил каблуком сигарету и подошел к окну. — Вот, из дальнего рейса вернулся. Теперь дома. Можно и гульнуть. Вечером прошу в гости. Тилло я уже предупредил. Посидим, поболтаем, зеленый чай, как говорится, то да сё. У нас есть вроде что вспомнить... Придешь, хорошо?

— Конечно.

— Ну, смотри, не заройся опять в книжки. Наши посиделки не хуже иных книг. Может, что интересное выудишь из наших разговоров. Если что напишешь потом, я тебе помогу напечатать в районной газете. Ее корреспондент — мой большой друг. Я дважды вез его в кабине аж из самого Сайро́ба. Значит, договорились?

Я кивнул. Он направился к низенькой калитке, пинком открыл ее и исчез в своем дворе.

— Дядя, позовите, пожалуйста, Фархада, — кричит с улицы мальчишка-щеголь, терпеливо дожидавшийся конца нашего с Шаимом разговора. — У меня к нему дело.

Направляясь вниз, на веранду, я слышу недовольное ворчание мамы. Увидев меня, она повышает голос:

— Ты только посмотри, Амирджа́н, что вытворяет этот шайтаненок! Я велела ему на базар сбегать, а он на улицу навострился! И так каждый день! Я ему одно велю — он другое делает. И зачем только отец купил ему этот проклятый велосипед? Такой послушный был мальчишка — словно подменили!

Фархад стоит под тутовником, опираясь на руль своего «проклятого» велосипеда, то и дело бросает на меня умоляющие взгляды: мол, ты-то уж должен меня понять.

— Когда брат был твоего возраста... — продолжает мама, верно собираясь сослаться на мой положительный пример.

— Ну, ну, мама, какой же он был в этом возрасте? — подначиваю я, едва удерживаясь от смеха. Потом решаю вопрос так, чтобы не было обидно ни одной стороне. — Фархад и на базар смотается, и на велике покатается, о чем разговор?!

— У-у шайтаны! Всегда общий язык найдут! — незлобиво ругается мама, но заметно смягчается. — Да и чего я жду от этого шалопая, когда он и сам был таким же непослушным! Бывало, сто раз скажешь, чтобы воды принес, а о‑он!..

Я гляжу на Фархада, а сам будто слышу тогдашний голос мамы, доносящийся до меня с веранды. Она кроет меня почем зря, а оторваться от книги — самое интересное место! — нет ну никаких сил.

На улице раздается нетерпеливый свист. Фархад бочком-бочком двигает с велосипедом к воротам...

— Знаете, Саноба́р приехала! — Шаим сильно опоздал, и весть, которую он принес, на его взгляд, должна послужить ему оправданием.

Я чувствую, как Шаим вдруг неестественно напрягается. Всем нам становится неловко.

— Давненько мы не собирались вот так, — начинает суетиться Шаим. — Кажется, года три или даже четыре. Вначале я уехал в армию, потом ты — учиться. А там Тилло призвали на службу...

— Итак, встреча трех неразлучных друзей наконец произошла...

— Стоп, стоп, поэт. Знаем, как ты любишь красиво говорить. Не то что мы, шоферюги. Но, сказать честно, мы тоже...

И Шаим доказывает, что шоферюги тоже могут говорить долго и витиевато, как иные поэты. Вначале он долго перебирает причины, почему трое неразлучных друзей так долго не могли собраться вместе (при этом он то и дело переспрашивает Тилло, вызывая его раздражение, когда он демобилизовался, когда выехал из части, когда вернулся в кишлак), потом вдруг без всякой связи перескакивает на свою работу («Тяну за уши проклятую железную клячу и сам по уши в масле!» ), вдруг начинает жалеть, что не пошел учиться. Будь он студентом, может, тоже приезжал бы на каникулы, отдохнуть в родной деревне, может, он тоже стал бы поэтом... А теперь вот, если сказать честно... И Шаим опять принимается сетовать, что не умеет, нет, не научился красиво говорить.

— Давай, давай, скажи честно! — дразнит его Тилло.

— Сказать честно, — продолжает Шаим простодушно, — я правильно сделал, что не пошел учиться. Ни черта бы у меня не получилось. Башка-то совершенно пустая!..

Смеемся. Вместе с нами смеется и сам Шаим. После Тилло просит меня рассказать ташкентские новости.

— Что рассказывать-то? Ташкент есть Ташкент.

Тилло не нравится, что я увиливаю, но, заметив, что вместо меня ташкентские новости хочет доложить Шаим, вовремя останавливает его:

— Ты давай не забывай свои обязанности тамады!

Шаим тянется к бутылке...

Но разговор не клеится и не клеится. Видно, за те годы, что не виделись, между нами что-то разладилось...

Вдруг на веранде мать Шаима начинает громко кого-то ругать:

— Ну куда тебя опять шайтаны несут? Поди-ка сюда!

— Мама братишку Зиядуллу́ воспитывает, — усмехается Шаим. — Такой озорной джигит вырос! Никого не слушается.

Мать Шаима подводит «озорного джигита», громко шлепая его по одному месту, к нашей супе[8].

— Шаимджан, разберись ты с этим разбойником сам, сынок. Послала за травой для овцы — не пошел. Мука́р, бедняжке, пришлось идти. А ведь она девчонка, которую беречь надобно! А этот теперь, вместо того чтобы уроки делать, деньги просит на кино. Видишь, какой эмир бухарский у нас растет? А учится-то! Учителя все, как один, в голос воют. Недавно на родительское собрание попала, так готова была сквозь землю провалиться, когда начали говорить о его «успехах».

«Эмир бухарский» исподтишка бросает на брата испытующие взгляды, неужто ты меня не поймешь? Его словно по земле катали — с ног до головы в пыли.

Шаим уводит брата в дальний конец двора, разобраться в его поведении без свидетелей.

— Бедовый парень, — говорит он, возвращаясь. — Чересчур своенравный!

— А ты сам ангелочком был? — возмущенно вскидывается Тилло. — Яблоко от яблони...

— Э, ты меня не трожь! — машет рукой Шаим. — Это правда, у меня мозги не шибко работали, но мы... но мы были совсем другие! Верно я говорю, Амир? А эти? Знай мячи гоняют. С утра до вечера! А вечером — в кино! И все. А мы... помнишь, как я проучил однажды того франта?

Разговор неожиданно оживляется. Да, Шаим всегда любил кого-нибудь проучить. Это он умел...

Вечерело. На улице еще висела пыль, поднятая вечерним стадом. Мы с Шаимом сидели на супе перед нашим домом и слушали рассказы Балты-фронта о войне. Вдруг откуда-то вынырнул чем-то озабоченный Тилло. Отозвал Шаима в сторону и вручил ему сложенную вчетверо бумажку. Шаим долго вертел ее так и эдак, но, не разобравшись, что там написано, передал мне и буркнул хмуро:

— Прочитай-ка это.

Записка адресовалась Санобар-апе, и в ней сообщалось, что некто будет ждать ее вечером у фонарного столба за колхозным персиковым садом. Шаим некоторое время стоял с разинутым ртом, потом, когда до него дошел смысл послания, скомкал листок в кулаке и гневно спросил у Тилло:

— Кто это тебе дал?

— Да этот... как его?.. Сын Сама́да-колченогого...

— Сали́м-задавака, что ли? Да я ему!.. А где он?

— Ушел. Сунул мне записку, чтобы передал сестре, и потопал домой.

— Э, голова! Какую бы гадость тебе ни сунули — ты берешь, вместо того чтобы врезать ему хорошенько!

— Он мне новую фару обещал для мопеда...

— Дурак!

Шаим, как пущенный из пращи, кинулся в конец улочки.

— Ну, погоди франт, я с тобой еще разберусь! — зло бормотал он на ходу.

Мы припустили за ним.

Увидев Салима, подходившего к кинотеатру, Тилло остановился. Тормознул и я. Шаим, конечно, понесся дальше.

Услышав топот ног, Салим обернулся, не подозревая, какая угроза нависла над ним.

Последнее время на нашей улице стало появляться множество таких ребят, как Салим: все, как один, в белоснежных сорочках, тщательно отутюженных брючках, а волосы густо набриолинены. Жили они в интернате, что располагался за кинотеатром. Шаим не мог спокойно смотреть на них, невольно сжимал кулаки и шипел сквозь зубы:

— Зна-аю, не зря они тут болтаются! Все из-за Санобар снуют здесь! Вот сверну кому-нибудь из них челюсть — будут знать!

Выходит, сегодня быть свернутой челюсти Салима, сына Самада-колченогого.

Шаим без лишних слов взял его за ворот и приподнял над землей. Бедный Салим беспорядочно замахал руками, пытаясь освободиться, глаза его чуть не вылезали из орбит. Шаим что-то сказал, кивнув в нашу сторону, затем отступил на шаг и с размаху двинул Салиму в грудь. И пошло-поехало. Шаим, подзадоривая себя громкими криками, колотил Салима куда попало, и тот скоро согнулся пополам, а затем рухнул на землю.

Мы с Тилло, довольные зрелищем, подпрыгивали и хлопали в ладоши. Мы так увлеклись, что и не заметили, как вдруг возле нас возникла Санобар-апа. Она, видно, направлялась к хаузу[9] за водой. В руке у нее было ведро.

— Это не Шаим там дерется? — поинтересовалась она довольно равнодушно.

— Шаим! — подтвердил Тилло с готовностью, не отрывая взгляда от поля битвы.

— Вай, он, никак, Самадова сына бьет? — воскликнула Санобар-апа. И куда только делось ее равнодушие?! Она закричала: — Шаим! Вот дурень-то!.. Шаим!

В этот миг Салим вырвался из рук своего истязателя и припустил к кинотеатру, показывая ему на бегу кулак, погоди, мол, мы с тобой еще разберемся.

— Еще раз увижу тебя на нашей улице, я тебе твои кривые ножки переломаю! — крикнул ему вслед Шаим и с усталым видом победителя направился к нам.

— Зачем ты его побил? — враждебно вскинулась на него Санобар-апа.

Что это она, пожалела, что ли, Салима-задавалку?

— Дурак! — Сердито громыхнув ведром, она пошла прочь.

Шаим даже не взглянул на нее, бросил Тилло:

— Дурак! Тряпка! — и зашагал домой.

Странное дело. Санобар-апа обозвала дураком Шаима, а Шаим — Тилло. Кто же из них дурак?

— Сказать честно... — широко ухмыляется Шаим, видно вспомнив что-то забавное из наших детских времен.

— Давай, валяй, — вставляет Тилло с невинным видом. — Только ведь не скажешь честно, вот в чем дело. Задай-ка лучше Амиру ту задачку про козу, волка и сноп клевера. Может, он ее решит. А то мы, тугодумы, не решим никак...

Все смеемся.

— И он не решит! — машет рукой Шаим. — А верно, ребята, куда делись те наши деньки, куда? Тилло, помнишь, как мы вечерами собирались у вас? Помнишь, Амир?

Дядя Нор работал на местной электростанции, которую в кишлаке все называли «сопелкой». Когда он оставался на станции дежурить в ночь, мы до позднего вечера слушали на улице рассказы Балты-фронта о войне, а потом перебирались к Тилло. (Нор-ака приходился Тилло и его сестре Санобар дядей. Они жили у него, потому как их родители все время пребывали то на отгонном пастбище, то на зимовье.)

Шаим приходил обычно с опозданием, но довольный сверх всякой меры тем, что сегодня удалось немного посидеть за рулем (он совсем недавно распрощался со школой и пошел в ученики шофера).

— Янга-а![10] — орет он еще издали, от самых ворот. — А вот и я! Пусть теперь попробует сунуться сюда волкодав Балты-фронта! Я вас в обиду не дам. А вы, в свою очередь, можете заварить для своего защитника крепкого зеленого чаю!

— Проходите, Шаимджан, проходите! — лукаво воркует янга. — Неужели вы от волкодавов защищать нас спешите сюда каждодневно, Шаимджан? Нет ли какой другой причины, милок?

Шаим краснеет, почесывает затылок и бросает украдкой взгляд на открытое окно веранды, в котором мелькает тень Санобар.

Шаим садится, вытаскивает из кармана колоду засаленных карт. Одно название — карты: я играю очень неважно, а Тилло не любит оставаться в «дураках» и выслушивать насмешки Шаима.

Мы сидим кру́гом на супе, освещенной светом лампочки, висящей на ветке урюка.

Слово Шаиму. Он сперва выкладывает нам новости, которые услышал за день, потом незаметно переходит к пересказу бесчисленных историй, услышанных от Балты-фронта. Рассказывает он живо, горячо, так, словно сам участвовал в тех событиях, потому, наверное, нам и не скучно его слушать.

— Ох и язык у тебя здоров молоть! — зевает наконец Тилло. — Нет ли чего поновее?

— Вас хлебом не корми — дай поговорить, верно, Шаимджан? — вставляет янга, которая сидит невдалеке и, слушая нас вполуха, занимается рукодельем. Потом добавляет, глянув на нас с Тилло: — Это тоже надо уметь, ребята. Шаимджан — человек бесхитростный, выкладывает то, что есть. Молодец, Шаимджан, продолжайте дальше.

— Э, янга! — расплывается в улыбке польщенный Шаим, не чувствуя иронии, спрятанной в словах янги.

— Ну-ка, кто из вас так сможет? — продолжает янга незаметно подтрунивать над бедным Шаимом. — Вот один из вас весь увяз в книжных побасенках. А другой и того похуже... влюбился по уши в дочку завмага — как бишь ее звали? — настоящий Меджнун...

Лицо Тилло покрывается пятнами, он хмуро косится на янгу.

— Да, кстати, Тиллоджан, вчера только она заходила к нам, забыла вам сказать, — тут же подслащивает свои ехидные замечания янга. — Книгу какую-то спрашивала...

— Когда? Какую книгу? — вскидывается Тилло, не в силах скрыть самодовольную глуповатую улыбку.

— Я думаю, книгу, в которую вы обычно вкладываете свои послания к ней.

— Во дает наш Меджнун! Молодцом, молодцом! — восклицает Шаим. Потом хлопает друга по плечу: — С кем не бывает, Тиллоджан? Не тушуйся, в случае чего мы тебе поможем!

Тилло неуклюже пытается переменить тему разговора.

— Сколько тебя еще просить, скажи наконец свою головоломку...

Простодушный Шаим оживляется. В последнее время это стало его любимым коньком — озадачивать друзей-приятелей хитроумными задачками, которых понабрался у своего наставника-шофера.

Шаим усаживается поудобнее, скрестив ноги, кладет руки на колени и какое-то время молчит, как бы давая нам возможность наполниться ожиданием.

— Перед вами река, на берегу ее сноп клевера, волк и коза. Их всех надо перевезти на другой берег целыми и невредимыми. Лодка у вас маленькая, всех сразу переправить невозможно. Нужно перевозить по одному. Но если вы первым повезете волка, то оставшаяся на берегу коза съест клевер. Если же вы повезете клевер, то волк слопает козу. Вам все ясно? Ну, решайте.

Мы задумываемся.

— Ты-то, наверно, легко отгадаешь, — говорит мне Шаим. — У тебя голова вроде варит нормально. Только если решишь — молчи. Пусть Тилло попотеет.

— А что, если вначале переправим козу? — прикидывает тот, почесывая затылок.

— Потом повезешь волка или клевер, да? Чтобы волк остался наедине с козой или коза с клевером? До-од! — издает Шаим торжествующий клич. — Вы видите этих умников, янга? А еще хорошими учениками считаются! Я же хоть и хромал по литературе, алгебру решал играючи. Правда, однажды...

— Тупицей ты был — тупица и есть! — появляется в окне веранды голова рассерженной Санобар-апы. Через минуту она выбегает во двор. — Вы дадите мне заниматься или нет? Думаю, что за шум, кто там гундит да гундит, а это, оказывается, наш балабол явился! И он еще похваляется, что решал алгебру «играючи»? Врет — не сморгнет. А вы его слушаете!

— Янга, не дадите мне папироску из запасов дяди Нора? — Шаим словно не слышит налетевшую на него ураганом Санобар-апу.

— Его еще и папиросами обеспечивай! Побирушка!

Шаим тяжело поднимается с места.

— Куда это вы собрались? — пытается остановить его янга. — Сидите, сидите, Шаимджан!

Но взгляд ее падает на Санобар-апу, которая стоит, подбоченившись, с непримиримым лицом, и янга умолкает.

— Сегодня надо лечь пораньше, — оправдывающимся тоном говорит Шаим и понуро бредет к воротам. — Завтра дальний рейс предстоит.

— Нельзя так, — вздыхает янга после ухода Шаима. — Зачем обижать джигита? Он такой безвредный...

— Тоже мне джигит нашелся! — фырчит Санобар-апа.

Янга собирается что-то сказать, но осекается, увидев, что Санобар-апа поворачивается и устремляется к веранде. Она спешит к книгам, которые несут людям свет, тепло и разум. Только я сомневаюсь, способна ли Санобар-апа впустить их в свое сердце...

— Все же чудные были времена! — восклицает Тилло восторженно. — Помнишь, Амир, дядя называл нас шайтанятами?

— Еще бы! — отвечаю я. — А помнишь, как мы гоняли на мопедах на стадион? Повидать Лолахон...

— А у нее подруга была. Директорская дочь. Кажется, Салимой звали. Она была влюблена в тебя. Все записки тебе писала. А ты на нее — ноль внимания. Только и знал, что свои книжки.

— Это она, что ли, вышла за Турдыева из райкома комсомола? Сказать честно, ничего была девушка.

— Как, она уже замужем?

— Давно! Еще весною ее свадьба была.

Я вспоминаю круглолицую пухлую девчонку с непокорной челочкой на лбу, которая молча наблюдала, какие сумасшедшие виражи выделываю я на стадионе после того, как Тилло и Лола углубились в джидовую рощу, и мне становится грустно.

— А когда твоя свадьба? — спрашивает Шаим у Тилло. — На нашу Амир не смог приехать. Может, теперь вашу не пропустит?

— А на ком ты женился? — интересуюсь я, незаметно подмигнув Тилло.

— На ком? Да ты ее не знаешь... Я ее привез...

Но я уже ничего не слышу. Я весь там, в прошлом... Дядя Нор... «Шайтанята»... Бесконечные жалобы Балты-фронта... Круглолицая девчонка с непокорной челочкой на лбу... Долгие гонки ночами на мопеде... Запертые ворота... Книги, их герои...

Мне кажется, что та пухленькая девчонка и сейчас смотрит на меня с немым укором...

— Эй, шайтанята, куда опять навострились? — окликает нас дядя Нор. Он только что вернулся с работы и примостился на супе, под урючиной. Перед ним большой чайник, накрытый салфеткой, полная чая пиала и початая пачка «Беломора».

— На консультацию! — выстреливает с ходу Тилло.

— Ха, на «консультацию»! — ворчит дядя Нор. — Какой дурак дает вам консультации каждый божий день? Знаю я ваши консультации, шайтанята! Нет чтобы травы накосить для скотины, дров наколоть — знай вертитесь вокруг дочери завмага... У‑у шайтанята, на губах еще молоко не обсохло, а туда же...

— Знаете, а чего тогда спрашиваете? — обиженно надувается Тилло.

— Иди, иди к своей Консультации! Вернешься, расскажешь, что проходили. А мы вот посидим с Шаимбаем, покалякаем. Но ты не думай, что дядя твой — простой монтер, ничего не понимает, не смыслит в этих делах. Спроси вон у тети, может, она расскажет, как я умчал ее из дома на горячем скакуне...

— Э, чтоб вам пусто было! — деланно сердится, зардевшись, янга. — Будто мало я настрадалась из-за той вашей выходки! Теперь еще и детям головы морочите. Гуляйте, Тиллоджан, пока гуляется. Не слушайте дядю, а ну его! Вы только поглядите, как он развалился! Бай, да и только, в отарах которого гуляет тысяча овец! Чего разлеглись, идите лучше, задайте корм скотине!

— Выходит, теперь о любви и не смей рассуждать, так, что ли? — обижается дядя Нор. — Только и годимся, чтобы за скотиной ходить? — нехотя поднимается он с места. — Пойдемте со мной, Шаимбай, у нас с вами найдется о чем побалакать...

Они снимают серпы, воткнутые в один из опорных столбов виноградника, и принимаются за работу (клевер растет тут же, под шпалерами).

Дядя Нор то и дело останавливается и, вонзив серп в землю, что-то горячо рассказывает Шаиму. Шаим слушает его, тоже воткнув серп, по примеру собеседника, в землю, но не забывает исподтишка поглядывать на Санобар-апу, устроившуюся с книгой в глубине сада.

Мы с Тилло налаживаем мопеды к дороге и невольно вслушиваемся в слова дяди Нора.

— ...Были мы примерно вашего же возраста. Шли последние годы войны. Тут тебе и учеба в школе, и работа в колхозе, и еще заботы о хлебе насущном... Знай, брат, вертись. Не до развлечений нам было, смеха и шуток. Когда говорят детство, я вспоминаю, как мы подбирали колоски в пустом поле, как косили в предгорье хлеб. А нынешние как сыр в масле катаются, на всем готовеньком живут. Потому, наверное, и учатся кое-как. (Тут Шаим сконфуженно роняет голову, видно, вспомнил парень о своей учебе. Но дядя Нор не замечает этого, кажется, что он разговаривает сам с собой.) Прямо такой уж тяжкий труд — задать корм скотине! А эти двое — шайтаны из шайтанов! Они думают, что способны обвести меня вокруг пальца. А я сам, представьте, был хват, каких поискать! Помню, аж до самого Бурамакы́ра на покос ходили. Спишь ночами, кажется, луна к самому твоему изголовью скатилась. Такие красавицы работали с нами, Шаимбай, такие красавицы, ты и не представляешь. Теперь у них по четверо-пятеро детей. И янгу вашу я там повстречал, можешь спросить у самой.

Шаим и не слушает дядю Нора, мысли его совсем о другом. А глаза — в конце сада...

Мы выводим мопеды на улицу.

— Вы там на консультациях не ударьте лицом в грязь! — доносится следом. — Эх, не довелось мне погулять в вашем возрасте! Уж я бы показал! Огонь я был джигит, Шаимбай, огонь!

Мы оставляем Шаима в пекле этого огня. Но и у нас еще не полная свобода: по пути к стадиону нас ждет еще одна преграда.

Услышав треск наших мопедов, Балта-фронт, который, по своему обыкновению, дремлет на супе, неожиданно вытягивает палку, как шлагбаумом перегораживая дорогу.

Балта-фронт целыми днями обретается на этой супе, что возведена на углу нашей улицы. Он останавливает каждого прохожего, чтобы попотчевать его своими фронтовыми историями: как он прошел огонь и воду и жив остался, только незначительно ранило в ногу, и он попал в госпиталь. Там за ним ухаживала голубоглазая, златоволосая медсестра, и она всегда шептала ему, наклонясь, на ухо: «Я тебя люблю, черноглазенький...»

Странный человек этот дядя Балта. Только о фронте и говорит, будто вся его жизнь там и прошла. Любой разговор он немедленно поворачивает к своим фронтовым воспоминаниям: «Вот лежим мы как-то на передовой...», «Что бы вы ни говорили, дружище, фронт — это фронт и есть. Помнится, однажды на подступах к Берлину...» «Вы меня, конечно, извините, приятель, что прерываю вас, но послушайте, что я скажу. Был у нас на фронте капитан...», «Окопов ты не видал, племянничек, окопов! А то бы не говорил так. Бывало, мы...».

Балта-фронт способен одну и ту же историю рассказывать совершенно по-разному. То, глядишь, он сам главный герой приключения, то — его друг грузин Гура́м.

Балта-фронт долго работал в колхозе, был садовником, но об этом он почти не вспоминает. Лишь изредка похвалит свой сад или огород.

А сад дяди Балты, я считаю, заслуживал быть включенным в число лучших, охраняемых государством садов. Но увы!..

Здесь было столько деревьев, что даже в самый жаркий полдень не падал кружочек солнечного света. Говорили, что здесь растут все виды плодовых, какие только водятся в Средней Азии. Получал Балта-фронт после войны саженцы и из Грузии, от своего друга Гурама... Он к ним прививал наши, узбекские, сорта груш, яблок, ягод...

Познакомиться поближе с этим садом нам так и не удалось. По нему всегда гулял, грозно рыча, громадный волкодав Алапа́р...

Как бы проскочить сегодня мимо Балты-фронта без задержки?

— Эй-эй, тормози свою тарахтелку, не то палку сломаете! — кричит Балта-фронт еще издали. — Разбойники, грабители! — начинает он укорять нас, едва мы останавливаемся. — Черешню всю оборвали — я молчал. Ранние яблоки растащили — я молчал. (А молчал он потому, что мы так и не смогли — сколько ни старались! — добраться до этих черешен и яблок: Алапар не пускал. Но вот он-то уж как раз и не молчал, не надо бы лгать!) Стекло на окне камнем разбили — ничего не сказал. А вчера старуху мою до смерти напугали — куда это годится? Лежит в постели, в себя не может прийти!

Сказать честно, обстреливали камнями яблони, да, это правда, но чтобы старуху пугать...

— Вот увидите, завтра приду в вашу школу, все расскажу сыну Хайдара-конюха! Уж он-то вправит вам мозги, шайтаново отродье, будете помнить!

Сын колхозного конюха с многолетним стажем Хайдаров преподает у нас физкультуру. Но вся кишлачная детвора дрожит перед ним не потому, что он учитель, а потому, что он еще милиционер, из тех — не знаю, как они называются, — которые должны следить за поведением ребят во внешкольное время.

— Пропустите нас, дядя Балта. Мы больше не будем, — говорю я, зная, что он немного благоволит ко мне. — Мы на консультацию опаздываем.

— А, это другой разговор, — неожиданно смягчается Балта-фронт. — Тебе можно верить, ты книжки читаешь. Тебя я пропущу. Только скажи мне, читал ты «Минувшие дни» или нет? Книгу Джулкунба́я?

Я с готовностью киваю, но, к сожалению, от этого шлагбаум перед нами не спешит открыться. Балта-фронт принимается вспоминать, как он со сверстниками читал «Минувшие дни» («Вот это книга так книга!») при свете керосиновой лампы на пустыре, где сейчас стоит дом дяди Нора.

— А какой у нас был сад в те времена! — незаметно переходит Балта-фронт к другой теме. — Росли у нас яблоки, гранаты — не меньше вашей головы! Мы их с отцом на продажу выносили. Так к нам весь базар сбегался, чтобы хоть парочку успеть купить. А парочка их — это все твои три килограмма! Располагался базар тогда, — он мельком взглядывает на Тилло, — рядом с домом Кадырба́я. Такие на нем были ряды, такие ряды! Тополя в те времена достигали небес, а чинары такие огромные, что под ними мог расположиться отдохнуть целый кишлак! (Будто сейчас наши тополя не достигают небес! Что касается чинар, какие есть у нас сейчас в кишлаке, те сравнительно небольшие, и верхние ветки у них высохшие. Может, те, о которых говорит Балта-фронт, тоже повысыхали?) Из самого Голла́ка дрова приносили на плечах! Из самого Голлака, представляете? Чудные были времена! Мир теперь совсем другой стал. Все свои краски растерял. А люди? Где тогдашние богатыри? А вы вот какие? Дела серьезные вас не интересуют, с утра до ночи тарахтите на улице своими шайтан-арбами!

Хорошо, хоть очередь не доходит до фронтовых воспоминаний. («Когда мы уходили воевать, ростом были не выше вас, приклад винтовки по земле волочился...») Нас спасает появление Шаима, сумевшего как-то улизнуть от дяди Нора. Мы с Тилло оставляем многострадальному Шаиму весь мир Балты-фронта, с его торговыми рядами, огромными яблоками и гранатами, со всеми его фронтовыми злоключениями, и рвем в сторону стадиона. Следом нам несется последнее наставление Балты-фронта:

— Не вздумайте ночью лазить в сад, шайтанята! Алапар уже спущен с цепи.

Зеленое поле стадиона. По нему бешено мечется то в один край, то в другой кожаный мяч. Вместе с ним перемещаются и наши дикие вопли, топот ног, тяжелое сопенье...

Зрителей нашего футбола совсем немного. Всего лишь двое. Лола с подругой. Они стоят, разговаривают под орешиной, что растет на краю поля. Девочки вроде шли за водой, случайно встретились здесь, вот и остановились, чтобы поболтать. Перед ними пустые ведра...

Лола — староста класса, член всевозможных ответственных комиссий, бюро и редколлегий. Она отличница, гордость учителей. Наши родители всегда ставят Лолу нам в пример. Она и самая дисциплинированная, и аккуратная, и вежливая, и старательная и тэ‑дэ, и тэ‑дэ. С некоторых пор у всех наших мальчишек одно имя на уме — Лола. Та же Лола — бич (по собственной инициативе) всех отстающих и нерадивых. Но и поболтать она любит, как никто другой...

И вот эта Лола будто вышла по воду, встретила случайно подругу и увлеклась решением уравнения, которое не успела сегодня одолеть в школе. А уравнение сложное, со многими неизвестными...

Потом, много позже, она вдруг обнаруживает нас на футбольном поле, на краю которого столько уже торчала.

— Ия́, Кадыров, что вы тут делаете? Значит, вы не больны, раз гоняете мяч? Почему вы не пришли в школу? — сыплются вопросы, которые должны показать мне и Лолиной подруге, что она, Лола, допрашивает Тилло как староста, а не кто-нибудь. — Как вам не стыдно, Кадыров?! Вы же позорите свой класс, портите его показатели!

После этого она поведет Тилло мимо хауза в джидовую рощу, для того чтобы там продолжить воспитательную работу с нерадивым товарищем. Правда, я знаю, что Тилло там из прогульщика и двоечника превратится в человека, которому шепчут ласковые, преисполненные любви слова...

А я...

А я, с их уходом, словно сумасшедший, чувствуя на себе печальный взгляд круглолицей девчонки с челкой на лбу, начну кружить на мопеде по стадиону со страшной скоростью. Будто я ее вовсе и не замечаю, словно я о ней и не думаю, точно, кроме книг, ничего мне и не нужно, такой уж я серьезный мальчик... и вообще...

Наконец все возвращается на круги своя. Из рощи выбирается, глуповато ухмыляясь, разрумянившийся Тилло, а Лола — та вообще светится как мак...

Со стадиона мы возвращаемся пешком, ведя мопеды за руль. Возле ярко освещенного дежурного магазина, где работает отец Лолы, Тилло протягивает мне вчетверо сложенный листок и витиевато вышитый по краям шелковый платочек. Бумагу я рву, не читая, а платочек летит в придорожную канаву с тухлой водой.

— Вот дурак! — возмущается Тилло. — Доведут тебя твои книжки, вот увидишь! Если бы ты знал, что это такое — любовь!

— А! — машу я рукой с равнодушным видом. Но на душе у меня тоскливо и пусто-пусто...

Мы еще долго гуляем по опустевшему кишлаку. Возвратившись, видим, что ворота заперты. Тилло перелезает к себе через низенький шаимовский дувал, а я карабкаюсь на наши высокие голубые ворота. Обдираю локти, достается одежке, да разве это так уж важно... Потом, до поздней ночи, наедине с книгой. Захватывающие истории, нежная, трогательная любовь... А в окно заглядывает робкая луна, напоминая ту, с челочкой на лбу, с печальным взглядом, девочку... Записка ее валяется, изорванная на кусочки, где-то посреди улицы... А платочек, который следовало бы хранить у самого сердца, в арыке с тухлой водой...

Лениво заскрипели ворота, и перед нами предстала Санобар-апа! Я вижу ее впервые после того памятного случая. До чего же она изменилась. Растолстела, лицо стало одутловатым, под глазами мешки...

— Здравствуйте, — говорит она.

При этом она смотрит на меня, как бы давая понять, что приветствие ее адресовано мне, а не кому-либо другому.

— Здравствуй, Сано, здравствуй! Заходи же, чего встала? — суетится на правах хозяина Шаим, невольно вскочив на ноги. Санобар-апа и не смотрит в его сторону, точно не слышит его.

— Тилло, я за тобой, — обращается она к брату. — Нам пора уезжать. Муж хочет с тобой поговорить.

— Что ж, надо идти... — поднимается Тилло.

— Только возвращайся скорее, — напутствует Шаим, растерянно стоя перед Санобар. — Плов почти готов.

С уходом Тилло наступает томительная тишина. Шаим сидит весь сникший, какой-то отрешенный. Мне неловко обращаться к нему. Но я вдруг замечаю небольшой, с трехкопеечную монету, шрам на его голове...

В тот вечер дяди Нора и его жены дома не было. Они уехали в горы, к родителям Тилло, как сказал дядя Нор, «попить айрану — отвести душу».

Сидим на супе, шутим, смеемся. Шаим слегка навеселе: сегодня он обмывал «права», которые наконец получил. Наш круг украшает Санобар-апа, благополучно сдавшая все экзамены. Она, по своему обыкновению, то и дело прицепляется к Шаиму.

— Ребята, может, наведаемся в сад Балты-фронта? — вдруг предлагает Шаим. — Яблоки его в самой поре. Вчера сам говорил. Время, мол, на базар везти. А Алапару, говорят, верному сторожу Балты, кто-то подбросил кусок хлеба с иголкой. Сдох небось уже. Я давно не слышал его лая.

Скуку как рукой снимает. Весть о том, что вожделенный сад — неохраняемый, делает нас бесстрашными.

— Никуда вы не пойдете! — решительно говорит Санобар-апа и презрительно поворачивается к Шаиму. — Сам такой никчемный, еще других подбивает...

Но нас уже не остановить. Тилло машет на сестру рукой, э, мол, помолчала бы уж, и кошкой крадется за угол хлева. Шаим незаметно подмигивает мне, и я тоже следую по маршруту Тилло.

— Ах, наказал бы вас Алапар! — шипит мне вслед Санобар-апа.

И вот ведь накаркала. Едва мы перелезли через дувал, на верху которого были уложены кусты колючки, на нас со злобным рыком набросился Алапар. Сдохнет такой, держи карман! Он, верно, давно переварил ту иголку, о которой говорил Шаим, и теперь поджидал нас в одном ему известном месте.

Не знаю, как только и переметнулись мы назад. Страх, видимо, придает ловкость.

Возвращаемся во двор, а супа пуста, Шаим и Санобар-апа исчезли.

Стоим, озираемся. И тут вдруг со стороны ворот доносится умоляющий голос Шаима: «Сано! Послушай же, Сано!» Тилло мигом чует, что назревает какое-то событие, делает мне знак: «За мной!»

На цыпочках подходим к воротам, поднимаемся по приставной лестнице на навес и оттуда, из-за скирды сена, выглядываем на улицу.

У ворот маячат две тени. Санобар-апа прислонилась к дувалу, играет цветочком в руках. Шаим стоит к ней близко, очень близко, что-то горячо шепчет ей. Иногда он пытается взять ее за локоть, тогда Санобар-апа стукает цветком по его руке.

— Шаим! Пойми же ты наконец, Шаим! — твердит она бесстрастно. — Это никак невозможно. Сердцу ведь не прикажешь!

Как она уверенно, заученно произносит эти слова! Точно на экзамене по билету отвечает.

Неожиданно Шаим обнимает Санобар-апу, покрывая ее лицо лихорадочными поцелуями. Санобар-апа резко вырывается, наносит по лицу Шаима звонкие, на всю улицу, пощечины. Потом бежит в дом...

Шаим какое-то время стоит, закрыв лицо руками, потом медленно бредет к себе, сгорбленный и жалкий. Но неожиданно он вскидывается, хватается за голову и, громко застонав, опускается на землю...

Тилло дергает меня за руку, и мы, очертя голову, прыгаем вниз, на кучу сухого навоза, сваленного в углу. Дальше летим к саду Балты-фронта, в два счета перемахиваем через дувал с колючками (мы даже о страшном волкодаве не вспоминаем!) и там прячемся в кустах.

Тилло всего колотит то ли от страха, то ли от возбуждения. «Почему он это сделал? — терзаюсь я вопросом. — И откуда он там, на крыше навеса, нашел камень? Или он уже был готов к тому, что случилось? Бедный Шаим! Ничего же плохого он не сделал Тилло... И куда делся этот Алапар? Ведь он мог давно уже разорвать нас на кусочки!»

Над нами тяжело свисают громадные белые яблоки, иногда они с глухим шумом падают на землю, но нам не до них. Совсем другие мысли мучают нас. Мы думаем о том, как поглядим в глаза Шаима, когда завтра увидимся с ним...

После этого мы несколько дней избегали встреч с Шаимом, и я не знаю, чем бы все кончилось, но тут на нашей улице случилось такое, что позабылись все наши с Тилло заботы: из дома сбежала Санобар-апа.

По кишлаку поползли слухи: «Санобар, оказывается, родители собирались выдать за какого-то дальнего родственника, демобилизованного из армии. А она взяла да сбежала с сыном пекаря Ашура, с инженером, который работает в степи. Видать, уговор между ними был...»

«Инженер, который работает в степи...» Я такого ни разу не встречал на нашей улице. Значит, они с Санобар-апой виделись где-то на стороне...

Тилло перестал появляться на улице. А мне самому почему-то неловко было идти к ним. Я довольствовался тем, что исподтишка заглядывал к ним во двор. Мне запомнилось, как на одном из больших кувшинов, в которых обычно каждое утро привозят с пастбища молоко, сидел пожилой сгорбленный человек в черном чапане и пимах. Это был отец Тилло. Мать его находилась на веранде, и возле нее хлопотали жена дяди Нора и еще какая-то женщина. Они обрызгивали ее лицо водой, давали лекарства. Дядя Нор нервно расхаживал по двору, заложив руки за спину и нещадно дымя папиросой, иногда останавливался перед братом, отцом Тилло, и что-то горячо доказывал ему. Спокойно вел себя на этом дворе только рыжеватый конь, привязанный под навесом у ворот, — вытянув голову вверх, он выхватывал губами из стожка сухие стебли клевера и, громко хрумкая, жевал их...

«Санобар сбежала!» Не знаю, хорошо ли ей самой, Санобар-апе, но что своим побегом она доставила близким горе и позор, я понял точно.

В дверях появляется Тилло.

— «Налей же, виночерпий прекрасный, я жажду вина»!

«Виночерпий прекрасный» — Шаим — разливает жидкость по пиалам и обращается к нам:

— А помните, как мы сидели последний раз? Перед моим уходом в армию...

— Еще бы. Впервые я тогда выпил, — улыбается Тилло. — Правда, Амир и тогда схалтурил.

— Амир! А ты сам? Тоже мне выпивоха...

Я хорошо помню. В тот раз Тилло не удалось показать себя забулдыгой, зато он сделал другое...

Вскоре после истории с Санобар-апой Шаима призвали в армию.

В тот вечер мы с Тилло куда-то собрались, как вдруг у ворот заметили Шаима, направлявшегося к нам. Первым нашим побуждением было скрыться за воротами, но, заметив вполне миролюбивый вид Шаима, остановились.

Он молча подошел к нам, поздоровался, как-то очень тепло и прочувствованно. Грешным делом, мы оба с Тилло подумали, а не хитрит ли уж шайтан? Прикидывается овечкой, а потом...

Нет, «шайтан» не думал хитрить. Он молчал, дымил папиросой, а в глазах его стояла такая тоска, такая тоска.. Лучше бы уж взял да надавал нам по шее.

— Пошли, — сухо приказал он, ничего не объясняя.

И мы послушно последовали за ним, ничего не спрашивая.

Когда спускались к речке, Шаим обнял нас за плечи и невесело сообщил:

— Уезжаю я, ребята. В армию забирают.

Мы разделись у валунов, разбросанных на берегу речки. Шаим вытащил из карманов необъятных брюк несколько огурцов и бутылку, завернутую в бумагу.

Засунув бутылку в родничок, выложенный плоскими камнями, он ополоснул в воде огурцы. Потом, бросив на нас угрюмый взгляд, сел на свою одежду, раскрыл складной нож — подарок наставника, выбрал самый большой огурец и начал выскабливать его мякоть.

Шаим... Его мощные смуглые плечи сияли бронзой при свете заходящего солнца, мускулы рук упруго перекатывались при движении, а движения его — только теперь заметил! — были неторопливы, уверенны, совсем как у взрослых. А ведь вчера еще он носился с нами по улице, вздымая тучи пыли! Когда успел только так повзрослеть?

Мы с изумлением вглядывались в Шаима, а он — ноль внимания на нас — выколупывал ножом мякоть огурца.

Первым не выдержал Тилло. Он виновато опустил голову и, заикаясь, — не привык каяться! — бессвязно пробормотал:

— Шаим... ты уж пойми меня... сам не знаю как... глупо, конечно...

— Ладно уж, — буркнул Шаим, не поднимая головы. — Не убил же. Иди лучше принеси ту штуку.

Тилло принес бутылку. Шаим откупорил ее и налил в очищенную от мякоти часть огурца вина и залпом выпил. Потом разрезал целый огурец пополам и раздал нам с Тилло. Наполнил «рюмку-долбленку» в очередной раз и протянул Тилле:

— Ну-ка, подними. Прощальная.

Тилло с сомнением поглядел на темное содержимое «посудины», потом, пересилив себя, так же, как Шаим, разом осушил ее. При этом он чуть не задохнулся, из глаз его ручьем полились слезы.

— Огурцом, огурцом заешь, — посоветовал Шаим.

Я пить отказался: видел, с каким мучением одолел свою долю Тилло, как побурело его лицо, точно то самое вино, которое выпил.

От второй стопки отказался и Тилло. Тогда Шаим поднялся, широко расставил ноги и, запрокинув голову, одним духом выдул вино из горла, а пустую бутылку широким движением швырнул прочь. Она перелетела через реку и со звоном упала на том берегу. Потом Шаим молча отошел от нас, сел на валун у воды, повернувшись к нам спиной, уронил голову на колени...

Шаим сидел совсем рядом (вон даже шелушащуюся кожу на лопатках видать!), а казалось, находится далеко-далеко, в неведомых далях... И у нас с Тилло не хватило духу подойти к нему...

Так прошло довольно много времени. Мы были раздеты, но нам даже в голову не пришло даже по разочку окунуться в речку. Сидели как-то отрешенно, каждый занятый своими мыслями, кидали камешки в воду...

Со стороны ущелья неожиданно подул холодный ветерок, зашуршал в листве верб и тополей, взрябил тихую гладь реки. Тилло поежился, накинул на голые плечи рубашку. Потом мы, не сговариваясь, поднялись и подошли к Шаиму. Тилло молча положил руку ему на плечо. Шаим с трудом поднял голову. Глаза его были красные, две светлые бороздки пролегли на щеках...

— Сано-то покинула нас... — тяжко вздохнул он.

Тилло какое-то время стоял, как пригвожденный, потом вдруг завопил:

— Я ее найду! Хоть из-под земли достану! — подхватил брюки и опрометью бросился вверх по крутому склону берега.

— Беги, останови его! — толкнул меня в бок Шаим.

Но я не сдвинулся с места.

Мне кажется, в тот вечер мы все повзрослели на несколько лет...

Потом Шаим уехал. А мы больше не норовили забраться в сад Балты-фронта. И тот, впрочем, не досаждал нам больше упреками и угрозами. И дядя Нор почему-то перестал называть нас шайтанятами. И на улочку нашу снизошла такая тишь да гладь, божья благодать, что от нее делалось не по себе не только нам, но и взрослым... Одно осталось у нас неизменным — мы с Тилло по-прежнему каждый вечер отправлялись на «консультацию»...

Мы стоим на высокой террасе, откуда все вокруг видно как на ладони: широкая ровная дорога, ведущая в райцентр, аккуратные кирпичные заборы, отделяющие дворы и сады от прямых улиц, типовые дома с непременной телеантенной на крыше, застекленные во всю длину веранды...

А где же улочка, петляющая мимо неказистых глинобитных домишек и дувалов? Где большой пруд, дремавший под шелест окаймлявших его ив? Где таинственный сад, постоянно манивший и притягивавший нас к себе? Где вытянувшиеся ввысь, как чуткие стражи, шумные тополя? Где их хозяин, живший одними воспоминаниями, большой любитель наставлять, поучать, а то и угрожать, наш добрый, чистый, славный старик Балта-фронт? Где?!

Улочка наша в углу своем распрямлена и соединена с главной, стрелою устремленной к райцентру; пруд давным-давно засыпан землею, ивы, окружавшие его, вырублены, только пни чернеют; тополя исчезли бесследно; на месте дома Балты-фронта жалкие развалины; вместо таинственного сада — стройплощадка. На ней в беспорядке валяются кучи щебня, застывшего бетона, штабеля досок, кирки, лопаты...

Мне чудится, что там кто-то бродит. Длинная палка перекинута через плечо, голова повязана цветным платком на манер чалмы, военная гимнастерка выцвела от времени...

Вот он подходит к пню какого-то дерева (какого? Поди узнай!), низко склоняет голову...

— Ну, как? — восторженно вопрошает Тилло. — Здорово, верно?

Я молчу.

— Там строится школа, — указывает он туда, где стоит Балта-фронт, склонив голову у пня неизвестного дерева (уж он-то, Балта-фронт, знает, наверное, какого!). — Четырехэтажная. По генплану в конце улицы расположится кинотеатр. Дальше...

«Дальше по генплану очередь за рестораном, парком культуры и отдыха... — мысленно продолжаю я речь друга. — Дальше по генплану ребятишки, которым наскучило сидеть в светлых классах четырехэтажной школы, сбегают с уроков и прямиком идут в кино. Набравшись впечатлений от какого-нибудь боевика, ныряют в ресторан. А оттуда уж — парами! парами! — в парк культуры и отдыха!

По генплану! Не могли найти для школы другого места?!»

Как мне сейчас хочется, чтобы эти места хоть на миг приняли бы прежний вид. Но — увы! — это пустые мечтания. Что-то бурлит, кипит во мне, зовет куда-то, манит... но я знаю, туда, куда влечет меня эта сила, хода нет...

— Балта-фронт?

— Умер. В одночасье. Долго не хотел переезжать в новый дом, который предлагал ему колхоз. Кричал, пусть лучше расстреляют его, фронтовика, чем выселять из отчего дома, а потом взял да помер.

— А яблони?

— Куда бы они делись? Достались ребятам на разграбление. А потом пришли строители и, как водится... сам понимаешь...

— Понимаю.

Когда Шаим вышел нас провожать, мы увидели гурьбу ребят, возвращавшихся из кинотеатра. У ворот один из них отделился и юркнул из-за спины Шаима в дом.

— У, гуляка чертов! — беззлобно выругался Шаим вслед брату.

...Я поднимаюсь в балахану, вытягиваюсь на кровати. Фархад еще не вернулся, постель его пуста. Тут я замечаю, что мне очень хочется увидеть его. С ним бы мне не было так одиноко. И где только его черти носят?!

Лежу я с закрытыми глазами, заложив руки за голову. Сна ни в одном глазу. И я знаю, вряд ли усну. Мне все кажется, что у дома вот-вот должен появиться Тилло, постучаться в окно. Тогда я вскочу, раскрою окно и выпрыгну, как бывало, на улицу.

Нет, никто не постучится в окно. Время то ушло. Но я упрямо буду ждать условного стука, значит, и не усну.

Тишина-то какая... тяжелая, гнетущая.

И вдруг стук в окно! Слабенький, несмелый... С колотящимся сердцем прыгаю к окну.

— Тилло?

Нет, это не Тилло. Под окном с виноватым видом стоит мой брат Фархад. Чуть поодаль — его франтоватый дружок с велосипедом.

— Ты где шляешься так долго? — строго вопрошаю я.

Фархад виновато бормочет что-то.

— Где твой велосипед? — Вот ведь как: и не хочу, а все равно пытаю беднягу Фархада...

— Он во дворе. Я его еще вечером завел. А сейчас вот... Ворота заперты...

— М-да... ладно, давай...

Я беру его за руку и через окно втягиваю в комнату.

И я опять лежу с закрытыми глазами, опять весь мир погружен в гнетущую тишину, опять беспокойство на душе, напрасное ожидание чего-то...

И вдруг громкий веселый стук в окно!

Не стук, а музыка!

Тилло.

— Ты чего? — кидаюсь к окну, сам не веря в чудо.

— А ты чего? — ржет он.

Секунда замешательства, и я прыгаю в окно.

Бух! — приземляюсь на улице. Хоть бы никто не увидел, никто бы не услышал...

Идем по улице, останавливаемся у Шаимова окна, стучимся. А что мы ответим, если Шаим удивится, а то и рассердится за то, что не даем спать?

С легким скрипом отворяется... нет, не окно, а калитка, и перед нами возникает Шаим в наброшенном на плечи халате.

— Вы чего?

— А ты чего?

И наш громогласный хохот потрясает погруженную в сонную тишину улочку.

— Ну, что будем делать, шайтанята?

И правда, что? Пойдем перекрывать, как бывало, чужие арыки, чтобы направить воду в свой? Так во дворе теперь водопровод... Залезем в сад Балты-фронта? Так там ногу сломаешь... Может, махнем на стадион? Но несравненная общественница теперь — невеста, ждет небось свадьбы... Ее подружка? Баюкает, наверное, потомка Турдыева, работника райкома комсомола...

Что же нам делать?

— Ладно, шайтанята! — Шаим тепло обнимает нас с Тилло за плечи. — Идите лучше спать. Мне завтра рано вставать, дальний рейс предстоит...

— Да и мне рано вставать, — признается Тилло.

— Мне тоже... — вздыхаю я.

И все же... все же случается то, чего я так ждал. На улице раздается негромкий вкрадчивый свист. Беспокойно скрипит соседняя кровать, одеяло с тихим шуршанием уползает вниз. Осторожная тень крадется к окну. Шелестит шепот. Я различаю слова:

— Брат со мной спит... Если он узнает...

«Решайся, братишка, решайся. Не бойся меня. Что я могу тебе сказать, да и всем таким, как ты? Ты не думай, что я вдруг стал серьезным братом. Видишь, я сплю, спокойно сплю. Ничего не вижу, ничего не слышу. Иди...»

Доносится легкий шлепок — прыгнул-таки шайтаненок. Будто легкий тапок упал на пол. Но все же нарушилась тишина улочки — на нее упал ярко пылающий уголек!

И я спокойно засыпаю. И снится мне сон...

Начало нашей улочки. Дядя Нор держит нас с Тилло за уши на весу, ноги наши болтаются в воздухе.

«Кто украл мой «Беломор», шайтанята?» — допытывается он. Балта-фронт грозится нам со своей супы палкой... Какой-то прохожий мальчик обращается к дяде Нору: «Эй, дядя, отпустите ребят? Вы что, сами не были мальчишкой?» Дядя Нор не отвечает, только тяжело вздыхает. А Шаим, вместо того чтобы выручать нас, стоит в сторонке и грустно смотрит на Санобар-апу, которая лениво прислонилась к тяжелым арчовым воротам. А вокруг полным-полно бездельников-ротозеев: Фархад, его щеголеватый приятель, брат Шаима, «эмир бухарский» и еще много разной подобной мелюзги. И все они смеются над нами...

А тот сердобольный мальчишка (он похож и на меня, и на Тилло, и на Шаима) все кричит, обращаясь к дяде Нору, и наша улочка наполняется эхом его крика:

«Вы что, сами не были мальчишкой?!»

С раннего детства мальчик уяснил себе — как по личному опыту, так и по наставлениям взрослых, — что знать иностранные языки очень полезно. Например, мама с папой частенько смотрели телевизор. Особенно мама, во всяком случае, гораздо больше, чем час в день, как советуют врачи. Мама очень любила кинофильмы. Она смотрела телевизор и одновременно вязала свитер и пила кофе. Папа сердился, что, когда включен телевизор, он не может спокойно читать газету. Но как только начинался фильм, откладывал газету и располагался на диване рядом с мамой. Вообще-то он тоже любил кино: как-то раз, когда телевизор испортился посреди фильма и по экрану побежали волнистые полосы, папа страшно огорчился, хотя тут бы ему и радоваться — ведь теперь он мог спокойно почитать газету. Обычно мальчика укладывали спать за полчаса до кино. Но если у него хватало терпения и сил не заснуть, пока не начнется фильм, не закрывать глаза, не ерзать и ныть, появлялась надежда попасть в соседнюю комнату — родителям приходилось уступать, потому что ребенок им мешал. Мальчика укутывали в белую шерстяную шаль, и он сидел на диване (между мамой и папой как маленькое привидение или маленький сугроб. И не отрываясь глядел на экран, хотя едва ли понимал, что там происходит, просто ему нравилось, как мельтешит перед глазами. И если бы кто-нибудь попытался убедить его, что происходящее на экране — тоже жизнь, он бы ни за что не поверил. Настолько все это отличалось от того, что его окружало, и от людей, с которыми он соприкасался. И тем не менее фильмы захватывали мальчика. Порою мама печально вздыхала, а папа ругался вполголоса, правда, не так глупо, как мальчишки во дворе. Самые интересные фильмы шли на незнакомых языках. И мальчик думал, как было бы здорово понимать, о чем там говорят.

Еще он думал, что хорошо было бы с кем-нибудь переписываться. Честно говоря, он стал мечтать об этом прежде, чем научился писать. Ведь так приятно получать письма! А еще лучше открытки. Он списал бы адреса с последних страниц журналов. Мальчик собирался обзавестись друзьями по переписке: немецким другом, финским другом и так далее. Сам он, естественно, стал бы эстонским другом. В душе он верил, что кому-то наверняка необходим и такой друг. Друзей по переписке может быть много. Хотя, наверное, писать каждую неделю шесть или семь писем — занятие довольно нудное. Однако вскоре он сообразил, что возможен и более легкий путь: переписать шесть раз одно и то же письмо, изменить только адрес и фамилию друга. Ведь не станешь писать в далекие страны о своей единственной жизни шесть разных писем.

А однажды летом произошла вот какая история. Они с папой шли по Ратушной площади. Это было в Таллинне, его родном городе. Улицы заполнил народ, шум стоял, как на рынке, куда они иногда ходили. Толпы туристов слушали гидов, бодро и складно излагавших историю Ратуши и легенды о Старом Тоомасе. Мальчик с папой свернули вниз, на улицу Виру. И тут к ним подошли двое — мужчина и женщина, у обоих фотоаппараты на шее. Женщина была молодая, но с седыми курчавыми волосами, в очень узких брюках. Мужчина был толстый, волосы ежиком, на фиолетовом носу — огромные очки в прозрачной оправе. Они что-то спросили у папы. Папа ужасно смешался, когда сообразил, что незнакомцы обращаются к нему. Потом радостно заулыбался и быстро-быстро закивал головой, ясно, что он ничего не понял, но ему хотелось выразить иностранцам свою симпатию. Тогда мужчина несколько раз по слогам повторил слово «Виру». И папа словно очнулся, стал размахивать руками, как дирижер на певческом празднике, указывая вдоль улицы Виру в сторону гостиницы, высившейся в ее конце. Иностранцы сказали на своем языке «спасибо» — что они могли еще сказать — и пошли своей дорогой. Папа стоял на месте как завороженный. Он вроде и забыл, куда они спешат, забыл даже, сколько мороженых уже съел его сын, и купил еще одно. И даже полчаса спустя папа был все еще очень взволнован, покачивал головой и цокал языком. Наверное, был очень рад, что смог пообщаться с иностранцами, объяснить им дорогу в своем родном городе. Похоже, событие было весьма знаменательное. Такое отличное настроение у папы бывало, когда его любимая хоккейная команда выигрывала матч или когда какой-нибудь эстонский спортсмен устанавливал рекорд. И все-таки мальчику показалось, что здесь что-то не так. Ведь папа не знал языка, на котором говорили иностранцы. Его выручило одно слово — «Виру». Папа никак не смог бы предложить им стать друзьями по переписке.

А еще раньше, примерно год назад, случилась такая вот история. Папа получил на работе путевку в Среднюю Азию. У них были дружеские связи с одним предприятием: у папы на работе изготовляли болты, а в Средней Азии гайки, и сам бог велел им дружить. Мальчик догадывался, что папе хочется поехать вдвоем с мамой, без него, как тогда, когда они были еще молодые. Честно говоря, мальчику казалось, что в последнее время они чувствуют себя при нем не совсем свободно. Из этого он заключил, что уже вырос и все понимает. Он был согласен побыть дома, ведь и папе с мамой не вредно слегка развлечься. Но оставить его было не на кого, хотя и имелись две бабушки. Но к сожалению, обе одновременно выбыли из строя. Одна именно этим летом снова вышла замуж. Случается и такое. При этом она заявила, что только теперь начинает жить! А почему бы и нет? Ей еще и пятидесяти не исполнилось. Маму она родила в двадцать лет. Мама как-то обмолвилась, что у них в роду женщины рано обзаводятся детьми. Интересно, подумал мальчик, как все сложится у сестренки, которая появилась на свет примерно через год после поездки в Среднюю Азию.

Мальчик был не прочь пожить один. Нельзя же портить бабушке медовый месяц. Но, как обычно, мама и папа не поняли его.

Вторая бабушка была куда старше и гораздо проще. Она была очень добрая, жила в деревне, и в доме у нее все было как в этнографическом музее, и, кроме того, еще скотина и колодец. Она являлась эталоном бабушки, который дошел до нас в основном по рисункам и описаниям современников и который в жизни встречается редко. Так редко, что следовало бы занести его в Красную книгу, хотя вообще-то в нее заносят животных и растения, которых осталось настолько мало, что их надо охранять. Эта бабушка не собиралась второй раз замуж, но ей надо было съездить в Канаду навестить сестру. А это дело нешуточное. От такой поездки не откажешься даже ради внука, за которым надо присмотреть. Впрочем, бабушка, может, и согласилась бы отложить свое путешествие, только папа с мамой и слышать об этом не желали: папа мечтал о голубых джинсах в обтяжку и новых галстуках, а мамины мечты пока оставались в тайне. Так что им пришлось поехать в Среднюю Азию втроем.

Папа там уже бывал. В первый же день к вечеру папа повел их в ресторан, где подавали национальные блюда. Он долго изучал меню, отпуская непонятные замечания. Должно быть, хотел показать жене и сыну, насколько хорошо разбирается в национальной кухне. Потом подошел официант. Папа долго говорил с ним и даже прибегнул к помощи рук. Не потому, что собирался подраться, а в смысле жестикуляции. Официант говорил очень быстро, сверкая белоснежными зубами. Его глаза хитровато поблескивали. Похоже, они с папой нашли общий язык. Впрочем, как выяснилось позднее, нашел его только официант. Папа божился продемонстрировать им, на что способны восточные кулинары. С легким превосходством он хвастался, как десятки раз ел заказанное блюдо с друзьями. Но когда вернулся официант, папе стоило немалых трудов скрыть свое разочарование. То, что предстало перед ними в овальном жестяном блюде, было вовсе не лучшим в мире жарким с подливой, таким, что пальчики оближешь, а пастой или жижей, если же дать немного воли воображению, то можно было увидеть, как там что-то шевелится. Правда, папа человек интеллигентный, только врать не умеет. Дабы сохранить собственное достоинство, он кое-как проглотил половину национального блюда, а жена и сын съели по ломтику хлеба. Потом мама купила в магазине еще хлеба и рыбных консервов, и они молча поели в гостинице, бросая на папу укоризненные взгляды, пока папа не выдержал, зевнул притворно и заявил, что сходит купит «Вечерний Таллинн». Он был настолько выбит из колеи, что даже забыл, что находится не в Таллинне, где в это время у газетных киосков выстраиваются стометровые очереди.

По этим примерам должно быть ясно, как важно знать языки. Если б папа понятно объяснил официанту, чего он хочет, то не опростоволосился бы. Он мог бы предложить официанту стать друзьями по переписке. Или перейти на «ты». А они разошлись на «вы».

Вот так и случилось, что к тому времени, когда мальчик достиг упомянутого возраста — шести с половиной лет, — на семейном совете было решено определить его в спецкласс, где он уже сызмала сможет изучать иностранные языки. И только деревенская бабушка, которая как раз оказалась в городе, сказала:

— И зачем ребенка мучить!

Однако слов ее никто всерьез не принял, то же самое она говорила и во всех других случаях. А такие случаи бывали и прежде, ибо изучение иностранных языков явилось далеко не первым планом, жертвой которого мог пасть мальчик. Всякий раз выручала ребенка его бесталанность.

Мама и папа давно уже питали в отношении него самые радужные надежды. В первый раз это проявилось при выборе имени. Ему дали два имени. У большинства детей имя одно. А его нарекли Ра́йнером-Гре́гором. В те времена считали, что в мужском имени должно быть как можно больше «р». Тогда имя будет звучать особенно мужественно. В отношении девочек подобного мнения не возникло. Хотя в таком случае как нельзя кстати пришлась бы буква «а»: Анна-Ава, Клара-Ланда, Майя-Ба́рбара.

Видно, отец с матерью считали, что с таким именем он непременно станет знаменитым писателем или пожарным, космонавтом, спортсменом или разведчиком, как, например, режиссер Аго-Эндрик Керге, поэт Пауль-Ээрик Руммо или еще кто-нибудь. Подобное имя не так-то просто пробить. Работница загса сперва и слышать ничего не хотела. Тогда мама, мило улыбаясь, протянула ей цветы и объяснила: дескать, они с мужем поспорили, каждый хотел назвать ребенка по-своему. И так как ни он, ни она не собирались уступать, то решили дать первенцу имена дедушек. Регистраторша заулыбалась, цветы приняла, поставила их в вазу и сказала, что в таком случае сделает исключение. Если б она знала, что дедушек звали вовсе Атс и Хе́льдур, то так легко бы не сдалась. Честно говоря, мама все это здорово придумала.

Ну да ладно, имя именем. Родители искренне желали, чтобы их ребенок вырос человеком. Лучше всего — знаменитым. Неважно, в какой области. Говорили они об этом не часто, однако постоянно присматривались, к чему склонен их отпрыск. Как-то после обеда папа будто невзначай положил перед ним лист бумаги и велел нарисовать по памяти инвалида из пятой квартиры. Может, к нему благосклонны музы? Когда мальчику было три года, отец бросил его в воду, хотел проверить, умеет ли его чадо плавать. А однажды оседлал велосипед и велел мальчику бежать следом. Но все впустую. Года через два родители вынуждены были признать, что у ребенка и музыкального слуха нет и он не сможет петь на сцене. Даже в ансамбле. В этом он пошел в отца. Про тех, кто не умеет петь даже в ансамбле, обычно говорят, что им медведь на ухо наступил. Мягко сказано! На отца по крайней мере подъемный кран свалился — так оценила способности зятя городская бабушка. Папа обиделся. А мальчик решил, что у папы до сих пор болит ухо, и, когда меняется погода, ухо ноет, как у бабушки больная поясница.

Родители стали было терять надежду. Как-то сквозь сон мальчик случайно услышал, как мама с папой в соседней комнате обсуждают его внешность.

— Узкие плечи и короткие ноги, — вздохнул папа, — да какой из него спортсмен.

— Зато у него выразительные глаза. Такие глаза нравятся женщинам, — вступилась за сына мать, однако в голосе ее не было уверенности.

На следующий день мальчик принялся изучать перед зеркалом свои ноги. Ну какие же они короткие — начинаются под самым животом и доходят до пола, как у всех людей. Никакой разницы. Но папа сказал, что короткие.

А глаза? Он стал вращать глазами, таращить их, косить. Пытался понять, но так и не понял, что же они выражают. Хорошо это или плохо? Может, все ему приснилось и на самом деле мама с папой ничего такого не говорили?

Итак, мать с отцом решили, что тот, кому предстоит прославить их род, должен для начала овладеть хотя бы иностранным языком. Только как пробиться в спецкласс или в школу с языковым уклоном? Вот в чем вопрос. Отец был удручен. Мальчик слышал, как он говорил матери:

— Если уж пытаться, то наверняка. Подумай, а вдруг парень не поступит? Ведь и на работе, и в доме все проведают, что он держал экзамен. Позора не оберешься! Не будешь знать, куда и деваться!

Особенно боялся позора отец. Он вообще был человек стеснительный. Мальчик представил себе, что будет, если случится то, чего так боятся мама и папа, и он провалится на вступительных испытаниях. Тогда отцу придется сменить работу и фамилию. Маме, быть может, помогла бы пластическая операция, врач-косметолог обезобразил бы ей нос, сейчас такой красивый и прямой.

Но как сделать, чтобы все было наверняка, не знал никто из них. Они ведь не имели опыта. У них не было ни малейшего представления, о чем спрашивают там, на экзамене, и как к нему готовиться. Узнавать у других рискованно — тут же пойдут разговоры. Все были страшно озабочены, и возможно, благие шаги на поприще образования остались бы не предпринятыми, если б в один прекрасный день мать не встретила в кафе подругу. Дочка подруги той подруги в прошлом году поступала в школу с языковым уклоном. Подруга подруги запомнила лишь одно: перед комиссией надо было четко произнести какое-то слово. И если произнесешь его правильно, то, считай, тебя приняли.

— Никаких сомнений! — заявила мама.

— Как пить дать! — добавил папа.

Мама в тот день как на крыльях домой прилетела. И вся сияла, словно ей подарили последний номер дефицитного журнала мод. Она вынула из сумочки записную книжку-календарь, помахала ею перед папой и показала слово, которое написала (правда, неизвестно, правильно ли) ее подруга.

— Вот оно! — с видом победителя сообщила мама и упрекнула папу: — Обо всем должна я заботиться, мужскими делами заниматься.

— Значит, судьба ребенка определилась, — с облегчением вздохнул папа, надел сандалеты и сказал, что пойдет купит шампанского: такое событие необходимо достойно отметить.

Шампанского он, конечно же, не достал и потому купил себе пива, а маме хлебокомбинатовский торт. На нем оказалось столько крема, что мама застонала, когда открыла коробку. Несмотря на это, все остались очень довольны, и мама с папой весь вечер были необыкновенно внимательны друг к другу.

Однако восторги поутихли, наступило серое утро суровых будней. Такое серое утро всегда сердится на прошедший вечер и издевается над ним. По утрам из радио льются веселые мелодии. Это для того, чтобы люди взбодрились и хорошо работали. Только папе ничто не помогает. По утрам он вечно хмурится, не хочет идти на работу. Он говорит, что ему все надоело и пора сменить профессию. Но он хорошо зарабатывает, так что никуда не денешься. Папе неохота вставать. Он жалуется, что всю жизнь ему приходится делать не то, что хочется: каждое утро вставать и каждый вечер ложиться спать. Это очень странно. У мамы все наоборот. В этом отношении мама с папой совсем не похожи друг на друга. Однако это несходство не довело их до развода. Мама всегда хочет лечь пораньше, но нередко ей до полуночи приходится заниматься домашними делами, она согласна бодрствовать только ради фильма по телевизору. Ложась в постель, мама облегченно вздыхает: «Наконец-то можно отдохнуть» или «Еще один день прошел». И мгновенно засыпает. Сравнивая себя с мамой, мальчик понял, что в мире все устроено неправильно. Загнать его вечером в кровать — дело непростое, а оказавшись под одеялом, он засыпает далеко не сразу. И еще еда. Он плохо ест. Особенно не любит пищу, богатую белками и витаминами. Мама же, которая обожает вкусненькое, должна остерегаться и каждый кусок пересчитывать на калории, чтобы не растолстеть и не потерять уважения окружающих.

Так вот, наступило утро. По утрам папа брился, а мама красилась. Папе не нравилось, что мама красится, ведь она не девушка. Он посмеивался над мамой, порой же незаметно становился в дверях — на ногах шаровары пузырятся, сам совершенно бесцветный — и с интересом следил, как мама перед зеркалом наводит на себя красоту, что-то выдавливает из тюбиков, брызгает из бутылочек, наносит легкой пуховкой пудру на шею и щеки.

Этим утром, не отрывая помады от губ, мама велела:

— С сегодняшнего дня будешь упражняться в произношении. Вечером мы станем тебя проверять — есть прогресс или нет.

— А как это слово произносится? — спросил мальчик.

Мама минуту-другую изучала слово, а потом сказала, что точно не знает, забыла, она даже не помнит, в каком классе его проходили. Пусть Райнер-Грегор пойдет к папе и у него спросит, он уж наверняка знает.

Папа как раз брился, электробритва жужжала у самого его уха, мальчик знал, что в это время папа глух и нем. К счастью, отец в зеркало заметил, что мальчику что-то надо, и жестом велел ему подождать. Он побрызгал в лицо одеколоном, затем нагнулся к написанному на листке слову, долго изучал его и наконец промямлил:

— Это... произносится... ну... Видишь ли, я не совсем уверен, ты пойди у мамы спроси, она больше меня училась.

Тем дело и кончилось — было уже полвосьмого, и мама с папой спешили на работу. Таким образом, беззаботное солнечное детство мальчика затянулось еще на один день.

Папа с мамой вернулись с работы не в духе, об утреннем разговоре никто не вспомнил. Счел за лучшее промолчать и мальчик. Вечером, уже засыпая, он услышал, как в соседней комнате родители держат совет: где узнать произношение проклятого слова.

— Я спрашивал Рут и Оскара, они не знают, — сокрушался отец. — А ведь Оскар без конца участвует во всяких викторинах.

— Ильма и Анжела тоже не знают, — раздраженно сказала мама. — Хоть у Анжелы за границей тетка живет, помнишь, китайский шелк ей присылала, а Ильма — профсоюзная активистка.

— Как бы там ни было, но узнать произношение необходимо.

— Иначе на экзамен и соваться не стоит, неправильно произнесенное слово — то же, что ваза без цветов, — решила мама.

— Или все равно что автомобиль без бензина, — мудро заметил папа.

Мама вспомнила, что над ними, тремя этажами выше, в шестьдесят четвертой квартире живет бывший учитель.

— Надо бы мальчишку к нему отправить, как-никак старая школа, говорят, они лучше знают языки, чем нынешние, — предположила мама.

— Неудобно, — засомневался папа. — Вдруг окажется болтун, еще на весь дом раззвонит. И все узнают волшебное слово и тоже пошлют своих детей на экзамен. И наше тайное оружие утратит свой смысл. Если уж за что-то браться, так наверняка.

— У тебя есть другие предложения? — спросила мама.

Папа промолчал.

— Еще неизвестно, что он за это спросит, — продолжала мама. — Сколько это в наши дни может стоить?

Папа не знал.

— Водопроводчику ты сколько дал? — спросила мама.

Папа ответил, что пятерку.

— И этот меньше не возьмет, — решила мама.

— Ну что ты, — усомнился папа. — За одно слово и гривенника хватит.

Мама возразила, что в наши дни за так ничего не делается.

Тот, кого считали учителем, был мужчина лет пятидесяти, но выглядел он много старше. Он долго болел, соседи его не видели целый год. Одни утверждали, будто он уже умер, другие, что куда-то переехал. А на самом деле его просто разбил паралич, и он вообще не выходил. Лишь весной он начал потихоньку передвигаться. Он ходил с палкой, очень медленно, мелкими шажками, в надвинутой на глаза шляпе. Когда мальчик, обогнав его у своего дома, добегал до универсама, выстаивал долгую очередь за корзинкой и очередь поменьше в кассу и уже бежал назад, учитель только добирался до входа в магазин. Лицо у него вечно было недовольное, он разгонял палкой голубей и сердито ворчал что-то, если на дороге шумели дети. Оно и понятно: как не выйти из себя, когда так медленно передвигаешься. Подумать только: сходить за хлебом насущным — все равно что полжизни прожить!

Было решено: завтра мальчик должен пойти к учителю. Это его не слишком радовало — он боялся. Он давно уже не здоровался с учителем. Не потому, что был плохо воспитан, но сколько же можно здороваться с человеком, который тебе не отвечает. Старик никому не отвечал, и жильцы проходили мимо него с опаской и молча.

Мама и папа не успокоились до тех пор, пока не написали слово «franzosisch» четкими большими буквами на листке бумаги и не засунули листок мальчику в нагрудный кармашек. Они сказали, что этот листок должен все время быть при нем. Как паспорт. Разница лишь в том, что волшебное слово надо все время повторять, а паспорт каждое утро перелистывать не обязательно.

— А где повторять? — спросил мальчик.

Мама ответила, что везде, как только он останется один, и повторять вполголоса. Мальчик тут же прикинул, где он бывает один. Поскольку он сделал это вполголоса и перечень оказался полным, то мама всплеснула руками и воскликнула: «Вот глупышка!» — а папа прыснул в кулак.

— И смотри, никому бумажку не показывай, — предупредила мама. — Если кто заметит, что ты бурчишь что-то себе под нос, ни за что не говори, что упражняешься в произношении. Понял?

— Да, — ответил мальчик и пошел во двор, если можно назвать двором газон метров в двадцать между домом и проезжей частью дороги.

Там росли хилые деревца, они еще не успели стать большими. На газоне гоняли футбольный мяч. Рядом, на полоске асфальта перед домом, играли в бадминтон и в разные девчоночьи игры. Два дерева обозначали футбольные ворота. Трава там была вытоптана. Земля буквально чернела. Вообще-то двор у них весьма посредственный. Бывают дворы и получше. Такие, где с четырех сторон дома и нет ни улицы, ни машин. Один такой двор был через дорогу, и время от времени они бегали туда играть или меряться силами. Места там было предостаточно, вокруг рос бурьян высотой в человеческий рост и буйная некошеная трава. Когда дети играли в футбол в своем дворе, то, случалось, задевали мячом стоящий перед домом автомобиль. По ту сторону дороги такой опасности не было. Если б они сумели подать оттуда мяч до автомашин, их тут же взяли бы на учет как перспективных футболистов. Правда, особых неприятностей с машинами и здесь не случалось. Автовладельцы относились к делу с пониманием. Ведь среди играющих были и их собственные дети. А самое главное — до сих пор все окна в доме оставались целы.

Итак, мальчик пошел во двор. Там он увидел Кэтлин — девочку из соседнего подъезда. Она сидела на асфальте и рвала на мелкие клочки венок, сплетенный из красивых цветов. Кэтлин была девочка взбалмошная и могла себе такое позволить. Ее родители, которых соседи считали выскочками, работали в каком-то рыболовецком колхозе. У них была новая «Волга» и много ковров. Когда папа Кэтлин выходил воскресным утром выколачивать ковры, это было событие — вроде субботника или спартакиады народов СССР. Проезжавшие машины замедляли ход, водители с любопытством выглядывали из окошек. Хлопали двери, распахивались окна. На балконе появлялась в цветастом халате толстуха мать Кэтлин и командовала во весь голос, учила мужа, будто он выколачивал первый в своей жизни ковер. Тогда и мама нашего мальчика выгоняла его папу выбивать ковры. Правда, у них было всего полтора ковра — один ковер был наполовину ковер, а второй, побольше, меньше самого маленького ковра соседей. Папа выбивал ковры в сторонке, осторожно. Он не осмеливался ударять хлопушкой слишком сильно. Мальчик смотрел на них обоих из окна и догадывался, что папа стесняется своих ковриков. И ему становилось жаль папу.

Ничего удивительного, что Кэтлин была девочка страшно избалованная. Еще у них был роскошный дог. Пятнистый и голый, как колбаса. Лохматые собаки куда приятнее. Они всамделишние. В доге собачьего было маловато, зато он был редкостью и стоил бешеных денег. Так, во всяком случае, хвасталась Кэтлин. Папа Кэтлин сам выгуливал собаку. Дог бежал легко, как прыгун в высоту, и нагонял страх на прохожих. Папаша носил яркий спортивный костюм, хотя спортом и не занимался. Он с важным видом дымил сигаретой и внимательно следил за тем, чтобы его дог не пристал к резвившимся в отдалении псам. Правда, дочке играть с чужими детьми он разрешал. Наверно, не считал их беспородными. Кэтлин у них единственный ребенок. У нее есть своя комната и еще много чего. У дога же нет. Девочка иногда устраивала в своей комнате дисковечера. Тогда она надевала длинное, до пят, платье на бретельках и распускала волосы. Воображала себя дамой. Она угощала гостей молочными коктейлями и заставляла их чокаться! Мальчик тоже бывал несколько раз на этих вечерах. Они неплохо ладили, особенно в последнее время. Настолько, насколько вообще можно ладить с такой маленькой заносчивой особой. Их можно было даже принять за настоящих друзей. Но мальчик знал, что это не так. Он был для нее временным другом, за неимением лучшего. Вообще-то Кэтлин водилась с другим мальчиком, из высотного дома. Этот восемнадцатиэтажный дом стоял на углу. Говорили, будто у того мальчика целых три имени. Разве наш со своими двумя ему ровня! Тот, другой, был якобы чрезвычайно музыкальный ребенок. И правда, когда Райнер-Грегор иногда прогуливался под окнами соперника, он слышал гаммы. Наверно, тот репетировал. Он, конечно же, с пеленок усвоил, что занятия музыкой — хороший тон. Может быть, родители собирались определить его в музыкальную школу. А возможно, он уже ходил туда. Жизнь у этого мальчика была несладкая. Зануда Кэтлин и нудные гаммы. Сейчас этот мальчик уже месяц как отдыхал в деревне. Наверно, здоровья набирался, очень уж замухрышкой он выглядел. Вот Кэтлин и искала новых знакомств. Бабушка говорила мальчику: с глаз долой, из сердца вон. Мальчик в душе надеялся, что соперник так и останется в деревне. И, проходя мимо высотного дома, со страхом прислушивался, не звучат ли опять гаммы. Но открытые окна безмолвствовали. Там жила только женщина, присматривавшая за квартирой.

Итак, он увидел Кэтлин. Девочка не позвала его поиграть, а подходить к ней первым тоже не пристало. Вдруг еще покажется назойливым. Мальчик остановился поодаль, достал из кармашка листок и притворился, будто читает. Кэтлин не выдержала — ведь девчонки от рождения любопытны — и вроде бы случайно подошла к мальчику.

— Что это у тебя? — надменно спросила она.

— Ничего, просто так, — сдержанно ответил мальчик.

Кэтлин затопала ногами и закричала:

— Что это за бумажка? Что это за бумажка? — Она привыкла, что все ее прихоти исполняются немедленно.

Мальчик притворно вздохнул — как будто Кэтлин ему надоела:

— Ну, смотри. — И протянул бумажку.

Кэтлин тут же ее схватила.

— Надеюсь, буквы ты знаешь? — снисходительно спросил мальчик.

Кэтлин снова затопала ногами и закричала:

— Я буквы с трех лет знаю! Я по слогам читала в четыре, а по-настоящему в пять! Ты тогда еще даже время узнавать не умел! Не воображай! У нас дома есть все подписные издания, даже история искусств!

— Тише-тише, успокойся, — попытался унять ее мальчик.

Кэтлин стояла лицом к солнцу, и Райнер-Грегор словно впервые увидел, какие у нее зеленые глаза. А бабушка говорила: не верь зеленым глазам. И ему стало не по себе — глаза были совсем зеленые. Зеленые с желтыми крапинками.

— Что это? — не отставала Кэтлин.

— Да так, это на иностранном языке, — небрежно ответил мальчик. — Тебе не понять.

Кэтлин посмотрела на него с недоверием:

— На иностранном?

— Да, это самое главное иностранное слово, — важно кивнул мальчик.

— Ты знаешь иностранные языки? — уважительно спросила Кэтлин. Она даже дуться перестала.

— Разумеется, — сухо отозвался мальчик. — Еще есть вопросы?

— И ты можешь его прочесть?

— Само собой, — последовал ответ.

— А как его читают?

Мальчик смутился. А что, если она не отвяжется? Ведь он и сам пока не знает. Ну что бы им встретиться на полчаса позже! А девочке ответил, мол, не такой он дурак — с каждым встречным делиться своими знаниями. Кэтлин дрожащим голосом, едва слышно, сказала, что она не каждая и совсем не обязательно сейчас, она может и до завтра подождать.

— Завтра на этом же месте, — многозначительно произнесла она.

— Если тебе так хочется, — равнодушно протянул счастливый полиглот, и сердце его готово было выпрыгнуть из груди.

Он понял, что в его руках неожиданно оказался великолепный козырь. Тут есть над чем подумать — голос-то у Кэтлин дрожал! Это было как в приключенческом фильме, когда один разведчик в сумерках обменивается паролем с другим разведчиком, который поджидает его в укромном месте. И в то же время ситуация напоминала совсем другие фильмы.

— Только помни: никому ни звука! — сурово предупредил он Кэтлин.

Ему очень хотелось, чтобы завтра наступило скорее. Но предстоял важный визит. И не было никакой уверенности, застанет ли он старика дома. Да и поможет ли ему вообще старый волшебник? Мальчик поднялся на четвертый этаж. Шаг его становился все медленнее. Было как-то не по себе. Он простоял у дверей шестьдесят четвертой квартиры несколько томительных минут. Но сколько можно тянуть? А вдруг выйдет кто-нибудь из соседней квартиры, с подозрением оглядит его и спросит: «Ты чего здесь торчишь? Уж не воришка ли?» Мальчик вспомнил, как дрожал голос Кэтлин, и решительно позвонил. Прошло немало времени. «Может, старика нет дома?» — с надеждой подумал он. Но все равно придется вернуться попозже. Если учитель на улице ходит еле-еле, то смешно думать, будто дома он носится галопом. Наконец послышались мелкие шаркающие шаги и постукивание палки. Старик открыл дверь. Лицо у него было, как всегда, сердитое. Мальчик, запинаясь, изложил свою просьбу. И показал листок. Старик взглянул и покачал головой. Голос у него был серьезный и скрипучий, будто будильник заводят, и еще, похоже, старик был туговат на ухо. Допытываться, зачем мальчику это слово, он не стал. Только покачал головой, дескать, ничем помочь не могу. Он никогда не преподавал языки. Он вел физику, природоведение и в младших классах физкультуру.

— Физкультуру? — поразился мальчик. Да как же он мог быть учителем физкультуры? Но тут же понял, что вопрос его прозвучал нетактично, и покраснел.

К счастью, старик и впрямь плохо слышал. Он лишь повторил, что не знает, как помочь мальчику, но у него есть знакомства, он может узнать. Старик пригласил мальчика в комнату. Тот, сгорая от любопытства, пошел за ним. Он был уверен, что с книжной полки слетит сова и усядется старику на плечо, что на полу ползают змеи, а по комнате, шелестя крыльями, носятся летучие мыши. Он был готов к любым неожиданностям. Но ничего такого не оказалось. Обыкновенная старая мебель. Его усадили в кресло с липкой, как клеенка, обивкой. Сам старик взялся за телефон. Мальчик обратил внимание, что в комнате темно, шторы задернуты, и воздух какой-то затхлый, как в доме у двоюродной бабушки. Старик позвонил в несколько мест. И всякий раз говорил:

— Послушай, мне тут одному человеку помочь надо. Сосед, значит, надо помочь. Он хочет узнать, как произносится одно слово. Я продиктую по буквам: «ф» — фашист, «р» — рубль, «а» — Азия, «н» — нос, «з» — Зина, «э» — эхо, «с» — Сирия, «и» — Израиль, «с» — собака, «х» — хлопок... Не знаешь, как оно произносится?

Другой раз он говорил, что «ф» — как фонарь или флюс, «с» — как сто, а «з» — как зима. Но никто не знал. Только после пятого звонка лицо старика прояснилось, и он жестом подозвал мальчика к себе:

— Сейчас скажут, слушай внимательно!

Мальчик схватил трубку, при этом успел отметить, что аппарат старый, тяжелый, такой же, как у дяди, который живет в центре города в старом пятиэтажном доме, где прихожая больше, чем у них гостиная, а потолки в два раза выше. Он прижал к уху еще теплую черную трубку и хриплым голосом сказал: «Алле». И тогда из таинственной дали чей-то незнакомый голос произнес: «Францэзиш». Голос еще несколько раз медленно повторил это слово, затем трубку положили на рычаг и раздались короткие гудки. Мальчик был настолько ошеломлен, что не сообразил и спасибо сказать. Обычно он всегда говорил спасибо, даже когда узнавал время, хотя знал, что ему отвечает магнитофон. «Вот оно какое» , — успел он только подумать. Слово что надо! И изо всех сил постарался удержать его в памяти. Потому и старика не поблагодарил как следует, сбежал вниз по лестнице в свою квартиру и полчаса без передышки повторял услышанное слово, пока не пришел в себя настолько, что решился пойти во двор.

Он жил на третьем этаже. И поклялся себе: всегда — спускается он или поднимается по лестнице — на каждой третьей ступеньке повторять слово «францэзиш». Кроме того, упражняться можно еще в таких местах, где он бывает один и о которых сегодня утром был разговор с мамой. К сожалению, ему пришлось нарушить свою клятву в тот же вечер, поскольку его заклятый враг, первоклассник Иван, мать которого часто выпивала и которого вот-вот должны были отправить в детский дом, погнался за ним, так что наш мальчик стрелой взлетел по лестнице. Какое уж тут повторение, если шестью ступеньками ниже пыхтит жаждущий крови рыжий забияка, вооруженный пустым мусорным ведром. Если тебе плюют на пятки, тут уж не до иностранных языков. Ведь недаром говорится: когда гремит оружие, музы молчат.

В этот вечер папа и мама были довольны мальчиком и даже разрешили ему посмотреть фильм. Они заставили его несколько раз повторить слово «францэзиш». Слово это им очень понравилось.

— Ну да, так я и думал, — радостно сказал папа.

— Теперь я припоминаю, мы проходили его весной в девятом классе, — мечтательно проговорила мама.

Мечтательность мамы насторожила папу. Он даже попытался повторить это слово вслед за мальчиком, но чуть язык не сломал и с достоинством отступил. Он мог выговорить или первую половину слова, или вторую, но никак не все слово сразу. Родители еще раз наказали мальчику тщательно хранить тайну. Мальчик расстроился. Как же быть с Кэтлин?

Он нарочно опоздал на свидание. Пусть поволнуется. Иногда стоит и схитрить. Кэтлин словно подменили. Она была ласковой, как теледиктор из детских передач, и сладкой, как ириска «Золотой ключик». Мальчик предложил:

— Пойдем за угол, я научу тебя произносить слово «францэзиш»!

И они пошли, как заговорщики, прячась от всех и держась за руки. У девочки сперва ничего не получалось, и мальчик притворился, будто ему все ужасно надоело и он сердится. Но девочка не обижалась и только просительно улыбалась. Вскоре дело у нее пошло на лад, и она уже произносила это слово не хуже мальчика. Кэтлин была в розовом платье, в руке она держала соломинку. Наверно, думала, что очень изящно и красиво. Мальчик не сомневался, что все это из-за него. И в то же время думал, что Кэтлин ходила с соломинкой и тогда, когда тот пианист, его соперник, обучал ее какой-нибудь гамме.

Затем случилось то, что и должно было случиться. Кэтлин спросила, зачем мальчику это слово. Разумеется, мальчик не выдержал и все рассказал ей. Однако прежде заставил ее трижды поклясться никому ничего не говорить, взял с нее пять честных слов и дюжину обещаний молчать. Но, оставшись один, он снова почувствовал беспокойство. Кэтлин заявила, что и она хочет пойти на экзамен. Только сперва ей надо уговорить своих родителей. Дело в том, что они вбили себе в голову, будто их единственная дочь непременно должна заниматься музыкой. Вот это новость! Мальчик догадался, что тут не обошлось без соперника из высотного дома. Кэтлин словно прочла его мысли: да-да, правда, отец Ассо-Пэр-Вольдемара посоветовал ее папе отдать дочку в музыкальную школу. Его сын уже учится там. Их отцы дружат. По субботам отец Ассо приходит к ним или отец Кэтлин идет туда, но это случается реже. Чем они занимаются? Играют в поддавки и пьют коньяк по пятнадцать рублей бутылка. Папа Ассо-Пэр-Вольдемара работает, кажется, в автосервисе и однажды починил «Жигули» директору музыкальной школы. Это, говорят, много значит.

— Одного этого мало, — сказал мальчик. — Еще нужен музыкальный слух.

Кэтлин чуть было не завопила и не затопала ногами, но затем, наверно, вспомнила, что времена изменились. Тем не менее она сказала довольно заносчиво:

— Музыкальный слух у меня, естественно, есть.

— Тогда просвисти «Распутина», — не поверил мальчик.

— Вот свистеть я не умею, — вздохнула девочка. — Я не мальчишка. Я лучше напою.

И она пропела. У мальчика слуха не было, но ему показалось, что похоже. Вот жалость!

Как назло, завтра было воскресенье. Кэтлин уехала на дачу. Мальчик не утерпел и спозаранку отправился к высотному дому. Но и там все уехали. Правда, кое-что он помнил. Как выбивал ковры отец того мальчика. Таких ковров, как у Кэтлин, у них не было, и перед домом стоял всего-навсего старый «Москвич», но и эти приметы добра не сулили.

Вопреки всему, мальчик надеялся на лучшее. Он представлял себе, как они с Кэтлин попадут в один класс. И все, что произойдет потом. Они станут отличниками. Будут рядом висеть на Доске почета. Вскоре вступят в октябрята, а потом в пионеры. А время будет все бежать и бежать. Один учебный год за другим. И придет день, когда у мальчика должен пробудиться интерес к девочкам. Как говорят в субботних радиопередачах для семьи. Хотя это не совсем понятно. Девочки интересуют его и теперь. Правда, меньше, чем собаки. Так вот, придет время, и папа даст ему прочитать брошюрки, которые он сейчас прячет под телевизор. А у Кэтлин — свои брошюры. Сознательность их будет расти, кругозор расширяться, общие интересы когда-нибудь сблизят их. Они начнут встречаться все чаще, не только на уроках — но и по общественной линии. Но и этого мало. Что-то должно быть еще. Это «что-то» всегда было между ними, оно начнет прорастать и расцветет буйным чувством. Мальчик был уже настолько умен, чтобы предвидеть подобный ход событий. И он не сомневался, что в один прекрасный день сделает Кэтлин предложение стать друзьями по переписке.

Через несколько дней Кэтлин полностью перешла на сторону мальчика. Вне всяких сомнений. Она переубедила своих родителей. Ей купили кассетный магнитофон. И тут все рухнуло. Сам того не ведая, сокрушительный удар нанес дядя Альберт, «Запорожец» которого как-то в полдень подкатил к их дому. Мальчик заметил машину издалека, они с Кэтлин сидели в траве по другую сторону у дороги и упражнялись.

Дядя пробыл у них недолго и вскоре уехал. А мальчика позвали домой. Мама с папой были очень возбуждены и велели ему быстренько уложить свои вещи, после обеда они поедут отдыхать к бабушке в деревню. Дядя как раз собирается туда и заехал сообщить, что заберет их через два часа. Его семья уже в деревне, так что он может отвезти их. Конечно же, это здорово, ведь ехать в автобусе с годовалым ребенком довольно хлопотно. А как же он? Мальчик пытался доказать, что ему просто необходимо остаться в городе — впереди экзамены и надо готовиться. Но мама с папой возразили, что на экзамен следует идти со свежей головой и что в деревне условия для занятий не хуже, чем в городе, а даже лучше, народу там мало и нет опасности, что кто-то случайно наткнется на тебя. А в лесу можно даже кричать. Вернуться в город они собирались только вечером накануне экзамена. В иное время подобная перспектива обрадовала бы мальчика, но сейчас его охватила тревога, ведь он знал, что значит разлука для Кэтлин. Пример тому — печальная судьба ученика музыкальной школы. К тому же были основания опасаться, что Кэтлин, оставшись одна, запустит занятия и потеряет форму. Да что поделаешь — он слишком мал. На мгновение он прикинул возможность развязать домашнюю войну и начать самостоятельную жизнь. Но затем отправился собирать свои игрушки.

Ему не удалось даже проститься с Кэтлин. Девочка куда-то исчезла. Наверняка вместе с папой и мамой. Когда мальчик, набравшись смелости, позвонил в их дверь, никто ему не открыл, только дог злобно залаял в квартире.

Нет смысла подробно рассказывать о тех девяти или десяти днях, что он провел в деревне среди овец, кур и щенят, назойливых, но не вредных репейников и коварной ласковой повилики, картофельных борозд и стогов сена, удивительных запахов, двоюродных братьев и сестер, всяких мотыг и грабель и славных спокойных людей.

Главное, он ежедневно бессчетное число раз повторял слово «францэзиш». И в лесу, и в поле, и на лугу. Бормотать в одиночестве было скучно, ему требовался живой слушатель, и мальчик говорил это слово то корове, то овце и даже свинье. Похоже, розовая свинья понимала его лучше всех. Мальчику стало казаться, что он и сам вроде животного. Каждая тварь говорила по-своему. Курица кудахтала, поросенок хрюкал, овца блеяла. Все их разговоры — про голод, про усталость и про другие заботы — выражались одним звуком. В этом отношении мальчик стал как они. И у него было теперь свое слово — «францэзиш. Ему даже понравилось в деревне. Одно плохо: именно тогда, когда зеленые глаза начали забываться, пришлось вернуться в город. И утихшая было тревога снова охватила его. Дядя отвез их на своей машине. Он сам предложил. Хотя его жене и казалось странным, что он так рвется в город. Ведь семья его оставалась в деревне. Их дети не должны были идти на предварительные испытания. Дядя подвез их до самых дверей и помчался к центру города. Было уже поздно, едва ли Кэтлин гуляет во дворе. Тем не менее после ужина мальчик побежал на улицу. Постоял на лестнице. С тревогой посмотрел на высотный дом, за который как раз опускалось алое солнце, и пламенеющий воздух окутывал прямоугольный восемнадцатиэтажный темный силуэт. Вдруг ему показалось, что он слышит гаммы, которые ветер доносит из-за многоэтажки. Он не видел отсюда, открыты ли окна той квартиры. Он бы пошел посмотреть поближе, но обещал маме не убегать далеко. Вполне возможно, что у него просто звенело в голове от усталости и на самом деле никаких гамм не было. Он боялся и не желал знать, вернулся его соперник или нет. Мальчик заткнул уши и отправился домой.

На следующее утро ему позволили долго спать. Мама ни разу не пришла и не сказала: «Вставай, соня!» И папа не ворчал, что у тех, кто долго валяется в постели, могут появиться дурные привычки. А тот, кто встает вместе с птицами, вырастет дельным человеком.

Пока он завтракал, мама в соседней комнате занималась одеждой. Она достала и разложила на стуле синие брюки с модными подтяжками, белую рубашку с рюшами и черные лаковые туфли. Это была его парадная одежда, в которой можно было пойти на день рождения, в театр и на похороны. Когда мальчик оделся, мама была уже накрашена, и они пошли. Они спустились по лестнице и были уже на улице, когда мальчик буквально замер на месте. У соседнего подъезда стоял грузовик. Борта его были опущены, и несколько человек что-то осторожно спускали на тротуар. Пианино! Даже если б там не суетился толстяк в ярком спортивном костюме, мальчик все равно бы догадался, куда и для кого привезли инструмент. Теперь он знал, что не встретит Кэтлин на экзамене. Он знал это, даже не перекинувшись с ней и полусловом. Ее ждала музыкальная карьера. Выбор был сделан.

Грузчики никак не могли затащить пианино в подъезд. Может, потому, что никто ими не руководил. Мама Кэтлин в цветастом халате не командовала с балкона второго этажа. Хотя сегодня ее наставления пришлись бы как нельзя кстати. Вместо нее в окно с любопытством смотрел дог. Наверно, думал, что пианино привезли для него.

Мальчику расхотелось идти на экзамен. Но сказать об этом маме он не решился. Так они и пошли молча. Мама тихонько, словно боясь его расстроить, спросила, есть ли у него носовой платок. Мальчик грустно кивнул и отвернулся. Немного погодя мама спросила, не жарко ли ему. «Нет», — ответил мальчик, хотя ему и было жарко. Под коленками вспотело, а потом стало чесаться. Надо было все-таки надеть короткие штанишки, что с того, что в брюках красивее. Но ведь его путь проходил под окнами Кэтлин! Это из-за нее чешутся ноги. Он старался не думать о Кэтлин, пытался думать о чем-нибудь другом, о тех же гвоздях и улитках. Ничего не помогало! Ну что за девчонка, недели не может заниматься чем-то одним, настроение у нее изменчиво, как ветер, которого сейчас нет и который так приятно мог бы задувать в брюки. Да стоит ли тратить на такую свои нервы, зрение, слух и цветы. С такой бы он ни за что не пошел в разведку. Не говоря уж о том, чтоб любить ее. Как она вообще в детский сад ходила! Она еще пожалеет, что не знает иностранных языков. Еще вспомнит его, когда в каком-нибудь дальневосточном ресторане ей подадут вместо взбитых сливок сине-желто-бурое варево. Пусть вспомнит о мальчике с короткими ногами, но с добрым сердцем. Она еще вспомнит о нем, когда не будет знать, что ответить мужчинам с фотоаппаратами, которые преградят ей дорогу на улице Виру. Пусть поищет рояль, чтобы сыграть им гаммы. Ах, да какие гаммы! Ей и музыка скоро надоест. И никто не коснется клавиш их новехонького пианино, лишь изредка прозвучит фальшивый аккорд из-под лап сиамского кота. У этого кота странные привычки. Днем он спит, а по ночам бодрствует, прыгает по полкам и шкафам, как белка в парке с дерева на дерево. Может и на клавиши приземлиться. Или же дог, что похож на толстую колбасу, положит передние лапы на пианино и залает страшным голосом. Все это ненадолго. Любовь Кэтлин и ее семьи к пианино — всего-навсего следы на песке, смываемые волнами. Инструмент закроют, он станет еще одним украшением квартиры, или сдадут его в комиссионку.

Так это и есть школа? Огромное веселое здание с мрачными синими оконными переплетами? Они вошли в тяжелую дверь. Сколько детей! Полный зал и коридор. И все с мамами. А папа только один. Никто не шумел. Лица у всех серьезные. Все нарядные. И дети и мамы. Сюда стоило прийти хотя бы для того, чтобы увидеть их. Все на редкость вежливы и стараются скрыть свою враждебность. И только единственный папа был спокоен, неважно одет и улыбался. Может, он и не папа, а вовсе старший брат девочки с косичками, которую держит за руку. И все же он был самый заметный. Наверно, потому, что мужчина. Мальчик украдкой сравнил свою маму с другими. Ничуть не хуже. Себя он чувствовал очень уверенно, ведь он знает волшебное слово, о котором никто и понятия не имеет. Они прождали чуть ли не час. Мама примостилась на краешке скамьи, он облокотился о подоконник. Когда подошла его очередь и он услышал свою фамилию, мама шепнула ему на ухо: «Ну, ступай и будь молодцом!» Совсем как тогда, когда они ходили рвать зуб.

Его позвали в какую-то комнату, наверно, это был класс. Столы были сдвинуты к стене, а один стоял отдельно, у доски. За этим столом сидели тетя и дядя. Лица у них были добрые и усталые. На столе стоял полупустой графин, на стеклянной пробке сидела муха. И мужчина, и женщина, и муха устали. Их вполне можно понять — столько детей и едва ли кто из них умеет правильно произнести слово «францэзиш». Мальчика попросили сесть, не бояться и отвечать громко и четко. Тетя стала задавать разные вопросы, спросила, чем он занимается в свободное время, интересует ли его на свете еще что-то, кроме футбола и мороженого, любит ли он читать, смотрит ли телевизор. Мальчик ответил, что читать любит, только он точно не знает, потому что почти ничего не читал. Телевизор тоже смотрит, если не засыпает. Что он читал в последнее время? Какие передачи ему нравятся больше всего? Он ничего не смог припомнить. Женщина улыбнулась и спросила, видел ли он передачу «В субботу вечером вместе с папой»? — «С кем?» — переспросил мальчик. Громко и четко. Он не расслышал вопроса. Дядя фыркнул. Женщина снова улыбнулась и что-то сказала ему.

Затем перешли к делу. Дядя велел ему произносить разные звуки и повторять вслед за ним слова. Сам он так ужасно кривил губы, что даже смешно делалось, но кое-что повторить было довольно трудно. Мальчик стал уже терять терпение. Чего они занимаются всякой ерундой, а главного не спрашивают? Сами напрасно теряют время и еще недовольно усмехаются. Наконец-то, подумал мальчик, пробил его час! Внутри у него все ликовало. Но ради вежливости надо было хоть взглянуть на бумажку, прежде чем победно выкликнуть «францэзиш», которое прозвучит, как боевой клич. Он открыл рот, да так и остался с открытым ртом. Сказать, что это был неприятный сюрприз, значило бы ничего не сказать. На бумажке, которую держала перед его носом тетя, было, естественно, написано совсем не то, что написала в кафе мамина подруга.

И тут он окончательно погорел. Погорел окончательно, хотя и было ему всего шесть с половиной лет. Он не мог вспомнить ни одной буквы, несмотря на то, что в принципе умел читать еще год назад. От него требовали чего-то такого, к чему он совершенно не был готов. Кэтлин не пришла вместе с ним на экзамен. Он почувствовал себя несчастным. Хотя в душе понимал, что все намного хуже. Он представил себе, как дети из их дома во главе с Кэтлин дразнят его, провалившегося, скачут, как воробьи, и верещат: «Францэзиш! Францэзиш!» Как мама и папа стыдятся из-за него идти на работу, папе придется сменить фамилию, и, как знать, вдруг они вообще должны будут переехать в город Валка, в Латвию. Это так далеко! И он снова открыл рот.

Когда они вышли на улицу, погода переменилась.

— Ну как? — спросила мама.

— Почем я знаю, — ответил мальчик и отвернулся.

Ведь туда придется еще два раза идти. Сильный ветер надувал брюки. И хотя июнь был в разгаре, мальчик понимал, что и в этом году наступит осень. Не миновать дождей, цветов, голых деревьев и громыхающего салютом октябрьского парада, не обойтись без упакованной в полиэтиленовые мешки и пересыпанной нафталином зимней одежды. Ветер задувал под воротник рубашки, воротник был широкий и свободно пропускал ветер. Ветер гнал через дорогу скомканную газету. Газета была похожа на черно-белую собачонку. На пятнистого щенка. У одного его друга, который переехал в другой город, была такая собака. Шерсть у нее свисала до самой земли, не понять, где зад, где перед, пока она не побежит. Наверно, она плохо видела из-за длинной шерсти. И когда однажды перебегала дорогу, то попала под машину.

Когда они, миновав Вечный огонь, проходили мимо магазина, мальчик заметил двух людей, которые поджидали третьего. Мужчина был очень худой, с длинными темными волосами, белым носом и в обтрепанных штанах. Женщина средних лет была в юбке, из-под платка вылезали прямые волосы неопределенного цвета. Ни у него, ни у нее не было фотоаппарата. Мужчина держал в руке старый портфель, у женщины была авоська. Мальчик подошел к ним и сказал:

— Францэзиш!

Еще во сне Сергей почувствовал, что скоро будет горн. Не просыпаясь, стал думать, как скоро — через минуту, две, двадцать? Если через двадцать — прекрасно, есть куча времени, чтобы выспаться, но если минута... тоже неплохо: целую минуту он будет сознательно наслаждаться сном, а другие... другие, выходит, бессознательно?.. А так... спит сознание... спит и посапывает.

Приятно лежать под теплой ласковой простыней, поза застывшего бегуна, глаза закрыты; казалось, всегда, всегда глаза его были закрыты, если и открывал их — ненадолго, на чуть-чуть, а зачем, почему? Ведь это явная глупость...

Все-таки горн застал врасплох. Сергей замер от страха и тут же понял, зря боится: звук слабый, значит, горнят далеко, наверное, в «Заре», вечно эта «Заря» трубит первой — чего неймется? Сергей разозлился, проснулся окончательно и спокойно стал ждать сигнала. Соседние лагеря заливались вовсю, и только родная «Чайка» молчала. Это уже становилось неприличным. Какой отряд дежурит? Олухи, дерутся, наверное, из-за дудки. Как же, любому охота скомандовать подъем семи отрядам, а горнить, поди, не умеют... так и есть! Не открывая глаз, Сергей поморщился от стыда за свой лагерь. Хрюкают, блеют, шипят, салаги, не могли попросить кого-нибудь из наших. Мельчает народ, ни послушания, ни уважения.

Вставать не спешил, без него найдутся охотники соскочить первыми и, покрываясь пупырышками, маяться на утреннем холодке, поджидая безвольных засонь: сейчас встану... сейчас... сейчас... такие всегда найдутся, увещевать и наказывать бесполезно, просто надо вести себя, учитывая обстоятельства. Эту премудрость усваивают почти все. Поэтому из года в год, каждый день первый отряд выходит на зарядку последним. Никто не имеет права занять их место — крайнее, за спинами всех ребят, что позволяет выполнять упражнения по настроению. К тому же прочие находятся в тени корпуса, первый отряд — на солнышке.

Сергей увидел Олю и удивился. Удивлялся он каждое утро. Казалось, за ночь она стала еще красивее. Непостижимым каким-то образом к невозможной ее красоте прибавлялась еще толика. И Сергей вдруг почувствовал себя этаким предовольным купчиком, капитал которого столь велик, что начал уже самостоятельный рост, за счет процентов. Ни разу Оля не вышла на зарядку заспанной и лохматой. Вот и теперь стриженые волосы ее аккуратно расчесаны, шнурки на тапочках завязаны, и синие носки одного цвета с чистой спортивной майкой.

Сергей, обрадовавшись Оле, стал делать зарядку «без дураков», по-настоящему, и под конец, когда надо было отжаться от земли десять раз мальчикам и пять раз девочкам, он отжался десять раз за себя и пять раз за Олю.

Не спеша, с толком, убирал постель, долго и тщательно умывался, но, как ни старался тянуть время, до завтрака осталось целых полчаса. Решил провести операцию под названием «Ближайшая перспектива». «Случайно» встретить старшую пионервожатую, учтиво, но, упаси бог, без подхалимажа сказать «Доброе утро, Верстепан», посокрушаться насчет нерадивых горнистов, позорящих лагерь, ненароком вставить вопросик... Великолепно! Такой подарок! И теперь — от его расторопности, умения разговаривать с людьми, смекалки и этой, как ее... длинное и булькающее, как труба, слово... коммуникабельности — зависит его и Олино счастье на сегодняшний день. Ошибки допустить нельзя!

Сергей трезво прикинул: надо идти к Вике, педагог исключается. Антонина Михайловна, прозванная за дородность Антошей, косится на Сергея. Раньше она работала с малышами, поэтому, когда обсуждалась проблема названия отряда, предложила «Буратино». Взрослые люди и вдруг — «Буратино». Срам! Взроптали. Антоша настаивала. Тогда Сергей сказал, что если отряд «Буратино», то педагог Папа Карло. Антоше пришлось смеяться вместе со всеми.

Сергей заглянул в палату. Дежурные моют пол. (В общем-то, считается так — моют, на самом деле просто льют воду и размазывают, отсюда стойкий запах подгнивших досок. Можно бы критику навести, но — грех, самому через два дня дежурить.) Вожатый стоит у открытого окна и бреется. На стене дрожит солнечный зайчик. Десяток стрекоз на лужайке жужжат почти так же, как электробритва «Харьков». Сергей невольно дотрагивается пальцем до гладкой своей щеки. Вика поджимает губы, выпячивает подбородок, кожа на подбородке морщится, побелев от напряжения. Сергей пританцовывает у порога, не решаясь ступить на мокрый пол, дежурные, леший с ними, поорут и перестанут, но вот вожатый тоже вдруг осерчать может, да и свидетели ни к чему, и времени в обрез — вызвать надо.

— Викриорич, на минутку.

Вожатый, покосившись, кивает на открытое окно, и Сергей обегает корпус.

— Знаете, сегодня работа по отрядным планам.

— Знаю, Сережа, а что?

— Нет, ничего.

Сергей подобрал шишку, прицелился и кинул в ствол березы. Мимо.

— Ни облачка, надо же, весь день будет солнце.

— Действительно, хорошая погода... Ну, не тяни, выкладывай, что там у тебя?

«Надо впрямую, — решает Сергей, — чего хитрить с хорошим человеком».

— Викриорич, Антонина Михайловна план составляла давно и, конечно, не знала, что будет такая клевая погода, а я в лагере седьмой раз, планы эти назубок знаю! Я вам такие мероприятия напишу! С этим... идейным воспитанием! Попробуем, а?

Сергею почему-то кажется, что бритва — союзник и, если вожатый не согласится на авантюру, она больно цапнет его за щеку.

— Ну, в принципе, это здоровая инициатива, план и правда несколько суховат... Валяй, попробуй. До линейки покажешь.

— Спасибо, Викриорич, спасибо!

Уединился в беседке, положил на колени тетрадь. Такое ощущение, словно сейчас сам, своей рукой напишет изумительное стихотворение. Все будут восторгаться, а Оля скажет... Так хотелось, чтобы мимо шла Оля и спросила, что он тут делает, и он небрежно бросит, мол, так, ерунда, мол, отрядный план на сегодня пишу...

От перспективы захватывает дух! Спокойно, спокойно, не продешевить, и себе и людям чтоб приятно было... Но особенно голову ломать не приходится. Круг удовольствий узок. Итак, после завтрака поход в лес, знакомство с родной природой, сбор гербария (пойдем на откос и всласть накупаемся), обед, сон, полдник, час книги (под подушкой лежит недочитанный Лондон), товарищеская встреча по футболу и пионерболу с... (с кем-нибудь договоримся), шефская работа в младших отрядах (получите, дорогие наставники), ужин, аттракционы, игры, викторина (танцы-манцы), подготовка ко сну и, перед отбоем, поэтическая минутка (анекдоты потравим). Вот план и готов!

Жар-птица билась в руках Сергея. Он безжалостно драл роскошные перья из радужного хвоста.

Вика прочитал, улыбнулся. Сергей понял, подтекст ему совершенно ясен.

— Ладно, внедрим.

Горнили на линейку. До построения отыскал Котика и вкратце обрисовал ситуацию. Котик — капитан, ему и карты в руки, да и вообще Сергей его уважает: такой человек яблока на потом не оставит, сразу съест, да с товарищем поделится.

— Молоток, Серый, — сказал Котик, — только молчи пока, а то развопятся... На завтрак не пойду. Сбегаю после линейки, договорюсь с «Орленком», у них и порубаю.

Приятно быть первоотрядником. Восхищение, зависть, почет окружают тебя. Каждый твой шаг комментирует весь лагерь. Знакомство с первоотрядником — лестно. Мелюзга хвастает друг перед другом подобным знакомством. Но, помимо этой, стандартной знаменитости, каждый выделяется особо.

Сергей славится ростом. Стоит в строю, и весь лагерь видит — самый длинный. А Сергей смотрит на Олину щеку, радуясь этой щеке и тому, что впереди такой прекрасный день. Против первого стоят малыши из седьмого отряда. Сергею не верится, — когда-то он был там же, разглядывал «больших пацанов» напротив и бантик самой-самой красивой девочки, которую весь сезон собирался поколотить от полноты чувств, да так и не собрался, утешая себя, вот будет он в первом отряде...

Стоял совсем близко от трибуны, затем удалялся каждый год, перемещался параллельно ей, приближался, наконец, опять стоит рядом с трибуной, уже с другой стороны. А что изменилось? Разве забыто желание поколотить «любимую»...

Фу! Дождались. Федотыч, баянист, заиграл марш, двинули рысью в столовую.

После завтрака Вика велел всем собраться в беседке. Непонятно откуда, но отряд узнал уже о новом плане. Котик успел обернуться и был тут же.

Антоша не стала противиться, сразу запричитала, разохалась: а далеко в лес? а надолго? дойду ли я?.. Заверещали, зачирикали, защебетали ее любимицы, милые девочки: ой, далеко! ой, надолго! до самого обеда! никак не дойти Антонине Михайловне! Викриорич за ними присмотрит, не заблудятся, и зверь не съест! Антонине Михайловне цветиков-букетиков принесут! оставайтесь в лагере, отдыхайте от нас, мучителей!

Ну, бестии, ну, хитрющие, изумлялся Сергей, все обстряпали в лучшем виде!

Антоша, конечно, размякла, сдалась и, округлив глаза, ка-те-го-ри-чес-ки запретила получать солнечные удары и «чтоб не разбредаться у меня»...

Построились у главных ворот. Обреченность и скорбь на лице у каждого. Подходят любопытные, интересуются — куда? Эх, тоска зеленая, судьба-индейка, изверг-вожатый за каким-то гербарием ведет, чтоб гербарию этому... А вы-то небось на купалку? Вот здорово! Аж по десять минут купаться будете! А мы... одно слово — тоска.

Вышли. Деловито углубились в лес... Кто-то свистнул, кто-то гикнул, кто-то колесом пошел... Свобода!

На осыпавшейся хвое валяются блюдца солнечных пятен. Коричневые столбы сосен, запаленные солнцем, кажутся рыжими и живыми. Если подойти близко и взглядом медленно карабкаться вверх, выше, выше, до самой макушки, так постоять немного, то можно увидеть, ощутить, как движутся небо, облака, сосны, ты сам и земля под ногами, — тихий полет, парение.

Сергей запрокинул голову, голова кружится, он придерживается за ствол сначала одной, потом обеими руками.

— Викриорич, эти сосны корабельные?

Узнает Сергей голосе Люси, Олиной подружки, девчонка эта минуты помолчать не может, язык у нее трещит, словно флаг на ветру. Он не слышит ответа Вики. «Конечно, корабельные, — думает он, — честные, прямые сосны. Как много их, целая флотилия. Мачты с зелеными парусами».

— Дятел! Вон дятел долбит!

— Где? Где?

— Ой, девочки, какой разноцветный!

Дятел, обиженно хлопая крыльями, улетел. Заметили белку, долго гонялись за ней. Белка была рыжеватая, тощая, струилась по стволу сосны, суетливо плескалась между ветвями, вдруг — исчезла. И на змею раздавленную наткнулись. Как раскрутившийся скрипичный ключ, лежала змея в колее. Девочки обрадовались поводу и завизжали...

Сергей шагает так, чтобы все время видеть Олю. Когда ее закрывают сосны или подруги, он злится. Оля, притворяясь идущей девочкой, переставляет длинные ноги, на самом деле — движется тропинка, горизонтальный эскалатор...

Пришли.

Оля делает вид, будто снимает халат, но и это притворство, Сергей видит точно: халатик сам соскользнул с тела, послушно лег на траву, мимоходом умудрившись сложиться.

Пока раздевались, Вика, на нем шорты, зашел в воду; вода такая гладкая, кажется, у вожатого аккуратно обрезаны ноги.

— Прохладная, надо остыть после ходьбы. Минут пять посидите.

Витька, самый сильный в отряде, сразу принялся ворочать корягу. Никогда не упустит случая хвастануть своей мощью. Песок скрипит, Витька сопит, коряга молчит равнодушно. Все увлеченно следят за яхтами, чуть заметными вдали. Витька обиделся, отлип от коряги. Сразу перестали изучать горизонт. А Витя встает на руки. Что и говорить, стойку он делает классно, но как не поймет — раз уж струя не та, неприлично соваться со своими штучками. Ритуальное «Во дает!» снова не прозвучало. Между тем Витя стоит на руках, может, и уловил свою ошибку, но идти на попятную мешает гордость общепризнанного силача. Выручает вожатый:

— Ты не устал еще держать над головой нашу планету? Ребята, заходите в воду.

Какое там «заходите»! Сергей бежит первым! Вода раскалывается и взрывается светлыми брызгами! Замри на мгновение, увидишь переломленные в ней сосны и берег, корягу и яхты, бегущих ребят и силача Витю, сидящего на песке...

Толщу воды уже не перепрыгнуть. Сергей идет, раздвигая коленями, помогая всем корпусом, руками делая движения, словно хочет дотянуться, обнять кого-то... Плывет! Восторг! Стихия! Прекраснее всего — он не ограничен минутной стрелкой на часах целого взвода нянек: врачихи, физрука, педагога.

Сергей ныряет, рассматривает ребристое дно, редкие водоросли, чьи-то ноги и свое тело, которому на минуту дарована удивительная невесомость. Отыскав голову Оли, на полной скорости проплывает мимо, туда — дельфином, назад — кролем (Оля от страха, как утка, прячет голову в воду)... Играет в догоняшки, на спор достает песок...

Потом медленно шагает по берегу, ложится на живот, закрывает глаза... Чувствует, как топчутся по нему солнечные лучи, вздрагивает от их прикосновения, темноты нет, появляются переливчатые цветные разводы и пятна, они меняются произвольно. Сергей пытается уловить систему и догадывается: хаотичность эта зависит от голосов ребят, тихого ветерка, лучей солнца и собственных мыслей, которых нет...

Осыпается песок со щеки, и сердце, словно ребенок, который не может дотянуться до звонка, барабанит требовательно и нетерпеливо.

Сергей переворачивается на спину, смотрит на мир, размытый и нереальный, слепящий, но только зрение нормальное возвращается, появляется озабоченность — чем заняться? И нет слаще такой минуты, минуты спокойного выбора между равноценными удовольствиями.

Спиной к нему, совсем рядом, просто в пугающей близости, — Оля. Между купальником и темнотой загара ярко блестит полоска белого тела, словно мелом нарисовали параболу.

Далекий остров, мы вдвоем, корабль разбился о скалы, мы уцелели, и... пираты! «Не бойся, милая, у меня автомат» (прихватил в последний момент). Нет, пираты тоже люди; змеи? Змеи — противно... Львы! Жалко, львы красивые; волки! Вот — волки, у меня автомат... С автоматом и дурак сможет, ружье? Нет, нож! Оля прижалась к дереву, трясется, как перед контрольной... Остался последний зверюга, могучий, свирепый — вожак; Оля рыдает, нож сломался, ночь...

Значит, было такое. Неинтересно.

Оля пошла к воде, смотрит вниз, длиннющая шея вытянута напряженно, подбородок и шея хотят обогнать ноги, идет так, словно под ней не земная плоскость, а узенький бум, причем с перилами, которых она слегка лишь касается, — одно, левое, чуть выше бедер, другое, правое, чуть ниже. Замечено: почти все девочки, начиная с третьего отряда, ходят таким вот образом, когда остаются в купальнике, — воображают, фигурку демонстрируют... И Оля! Перед кем? Внимательно и сурово, готовый к худшему, Сергей обводит всех испытующим взглядом. Нет, никто не пялится... да разве смогут они оценить такую замечательную походку.

Оля забралась на корягу, балансирует, пытаясь удержать равновесие. Вдруг вспомнил Сергей: дома есть марка, нарисован здоровенный мужчина, сидит, против него — стройная девочка с поднятыми тонкими руками, стоит на шаре. Девочка поразительно похожа на Олю. Решено: если когда-нибудь он напишет Оле письмо, обязательно на конверт наклеит эту марку.

Итак: заплыла далеко, случайно заплыла далеко-далеко. Вдруг — взметнулись руки! крик! бешеный кроль, я — на месте ныряю... водолаз! схватил ее за ногу! шпион! собирает сведения! о пионерских лагерях! на нем скафандр — неповоротлив, я — гибче Ихтиандра...

Тоже было. Неинтересно.

Пойти к пацанам, что ли? В тени кустов сидит футбольная команда. Играть вечером, но — берегут силы: купаться? пожалуйста — окунулся и вышел; загорать? ни в коем случае — расслабляет; волейбол? с удовольствием... в другой раз. В дни, когда предстоит межлагерный матч, игроки сборной ходят хмурые и солидные, подавляя спокойствием своим, отрешенностью; бремя ответственности прочно отделяет их от всех смертных. Раскинулись на траве в непринужденных позах олимпийцев. Скульптурная группа «Мы им покажем».

— Котик, в пас будем?

— Ага, в пас надо, ребя. «Орленок» водится здорово.

— Лючики, смотри не финти — в пас играем.

— Ясно, не буду.

— Не бу-у-ду, а с «Зарей» финтил.

— Я?

— Ты.

— Ну и что, сказал — не буду.

— А вдруг продуем?

— Я тебе вот сейчас в глаз дам, чтоб не каркал, тогда ты у меня точно обдуешься! Усвоил?

Можно постучать в волейбол, но круг большой, игры нет, зато там Оля.

Играть бы вдвоем с вожатым; конечно, он сечет, но я — ас: виртуозная техника, пушечный удар, четкий прием, прыжок акробата — всеобщее восхищение! Темп нарастает, лица бледнеют... Оля начинает понимать, прозревает... Мяча не видно, слышен свист, режу коронным — Вика падает, мяч — ввысь, затмевает солнце, лечу за ним... Нет, мяч застревает на сосне, на макушке, Вика плачет, его убьют из-за мяча, все растеряны, Тарзан, Маугли, кошка — это я, я на вершине, Оля в отчаянии: Сережа, вернись, Сереженька! На фоне неба перебираю руками по ветке, ломается! вниз! Хватаюсь за другую, кручу «солнышко» и — птицей в сторону моря...

К ногам подкатывает мяч, эх, горе-игроки, учитесь, пока жив!.. Слышит, как ржут футболисты, видит, как отворачивается Оля, отчетливо, словно муху в сметане, видит мяч; мяч покачивается на воде, подмигивает: вот я и искупался, спасибочки, сам понимаешь — жара.

Сергей бредет к воде. Вода зеленая, далеко от берега — голубая, плывет к голубому, ведь там приятнее плавать в тысячу раз... Однажды маленьким чуть не утонул, с тех пор боялся воды; научился плавать, занимался в бассейне и хорошо научился плавать, но страх остался; плавал параллельно берегу, затем полукругом, каждый раз стараясь увеличивать полукруг.

Сейчас, забыв о страхе, Сергей плывет к голубому и, вспомнив, остается спокоен, словно это чужой страх, и, странно, словно кто-то другой плывет сейчас, толчок ногами, гребок, вдох, выдох, мерно, расслабленно, классический брасс, толчок ногами, гребок, вдох, выдох, завораживающая повторяемость, слитность движений, толчок ногами, гребок, вдох, выдох, усталости нет, не позволяет себе оглянуться, толчок ногами, гребок, вдох, выдох, вокруг берега не видно уже, и пусть, пусть...

Слышит, как скандируют его имя. Фигурки на берегу кажутся маленькими и беззащитными... пожалел их.

Вика обиделся:

— Нечестно так поступать, Сережа, нечестно, абсолютно глупая выходка.

Сергей сидит и улыбается. Устал. Понимает, зря обидел вожатого, но недавно Вика был такой крохотный, теперь — такой большой. Сергей не может решить, который из них настоящий, поэтому улыбается блаженно.

По пути в лагерь Сергей принимает бесповоротное решение: достаточно компромиссов и колебаний, довольно быть нюней, он страдал предостаточно — сегодня вечером, на массовке, пригласит Олю на танец! Просто пригласит и что-нибудь скажет. Просто что-нибудь скажет приятное для нее. Например... нет, не сейчас, не на ходу, в спокойной обстановке он подготовится. Потом потанцуют еще раз, так, еще один раз и — хватит. Непринужденно болтая, уйдут с эстрады, да-да — непринужденно, весело, остроумно, разумеется, чуть иронично будут они разговаривать, когда Сергей пойдет провожать Олю, и пусть хихикают, шепчутся — плевать он хотел на всяких там недоумков. Вот. А завтра... Впрочем, зачем торопиться? Завтра то же самое, на более высоком уровне. А послезавтра... Но выше светской беседы, совместного танца и провожания фантазия Сергея взорлить не может. Он особо не огорчается: до послезавтра еще топать да топать, по пути сообразит что-нибудь. Главное — принять решение. Принято. Бесповоротно.

Ребята развлекаются, обстреливая шишками девочек, а те, польщенные вниманием, возмущенно жалуются вожатому, а тот выговаривает «шалопаям», а те клянутся быть джентльменами и снова бросают — и все довольны. Кроме Сергея: каждая шишка, попавшая в Олю... Так и пришли.

В столовой гейзерами дымятся тарелки с раскаленным борщом. Оглушительно гремят алюминиевые стулья. После бесполезных призывов к тишине, увещеваний, угроз все, по требованию старшей вожатой, встают и хором скандируют: «Ти-ши-на!» — и, подавленные столь мощным криком, замирают на минуту... Жужжание, шумок, шум — опять гвалт!

Сергей споро расправляется с обедом и, посочувствовав Вике, который, озираясь затравленно, лязгая поварешкой, разбрасывает в ураганном темпе добавочный компот по вечно пустующим стаканам своих питомцев, подходит к окошку раздачи.

— Тетя Феня, компотик есть?

— Давай стакан.

— Мне кастрюлю.

— Вожачок ваш добавку уже забрал.

— Мало, теть Фень.

Огромная, окутанная, точно шубой, клубами пара, тетя Феня передвигается по кухне в шлепанцах, с очищенной морковкой в руке, напоминая джинна, появившегося не из бутылки, а из вместительного бачка.

— Проглоты какие, вам реку компота и то мало будет... Что, Сережа, последний раз отдыхаешь?

— Наверное, теть Фень.

Сергей осторожно несет кастрюлю, тяжесть ее приятна, и приятно сознавать, что вновь подтвердилась оптимистическая гипотеза о количественном отношении хороших и плохих людей. Перед носом, звякнув, сталкивается несколько стаканов — ему, как добытчику, принадлежит право дележа.

Выходит из столовой. Острый и терпкий запах общепита сменяется ароматом душного июльского полдня. В лагере непривычно тихо. Мимо забора медленно бредут две коровы. Кажется, тяжесть зноя легла на их спины. Одна мычит, и мычание липко застревает в воздухе.

Сергей подходит к фонтанчику для питья, зажимает большим пальцем отверстие, пуская до отказа воду. Сильно и жестко вода давит на палец, убирает палец — фонтанчик стреляет мощной дрожащей струей, рвущейся вверх, в небо, но замирает, распадается, с тихим шорохом осыпается на траву, блеснув на мгновение радугой. Сергей долго забавляется, выискивая маленькую изящную радугу среди искрящихся на солнце капельных подвесок.

Все уже легли. Взяв полотенце и мыло, Сергей направляется к умывальнику, куда от корпуса ведет узкий тротуар из досок. Навстречу — Вика, в руках у него мыльница, на плече полотенце. Видимо, эта одинаковость предметов у вожатого и пионера в чем-то их уравняла, поэтому Вика не делает замечания (ты почему так долго? не копайся! опять ты последний!), а просто говорит:

— Сережа!

И Сергей понимает: вожатый на него не сердится; конечно, это пустяк, но надо ложиться вовремя, он слегка удивлен, раздосадован, но надеется на благополучный исход, и, в общем-то, свои люди, но распорядок один для всех... Сергей, посторонившись, говорит:

— Я сейчас.

В это «сейчас», словно в рюкзак туриста, он плотно напихал: понимание всего вышесказанного, полное согласие, готовность оправдать доверие, а также искренние уверения, которые уже не влезли и которые, наподобие котелка, улыбкой цепляет сбоку.

Следом за Викой идет Лючики. Уши его напоминают продольный разрез груши. Лючики — центр нападения, этим и знаменит, да еще скандальной натурой баловня и любимца поклонников футбола, то есть всего лагеря. Сандалии прикреплены ремешками к ногам; чтобы не упасть, Лючики высоко задирает ноги. Ему явно нравится идти, высоко задирая ноги и гулко шлепая сандалиями по доскам.

Сергей опускает ступню на педаль, труба урчит утробно, кашляет, всхлипывает — острые струйки впиваются в кожу. Слышит шаги, оборачивается... Оля! Влип! Оля садится напротив, скидывает босоножки. В Сергее происходит резкая смена температур. Трубы выбулькивают мелодично. Оля нежит ноги в холодной воде. Молчат. Господи, как глупо они молчат! Нет, это он молчит глупо, нелепо, совершенно по-идиотски! Ее молчание прелестно, очаровательно, и поэтому собственная немота кажется чудовищной и ужасной вдвойне.

Что сказать? о чем? пошутить? как? попросить мыло? свое рядом... хоть слово!!! у тебя загорелые ноги... нахал! почему не спит? почему-почему — может, в уборной была... погода? кретин! хоть слово!!!

Маленькая серая мышь, брошенная в пустое ведро, рядом с которым мяукает кошка, наверняка чувствовала бы себя уютней, чем Сергей, оказавшийся наедине с Олей.

— Сережа, ты очень смелый.

Голос, чей голос? Я — молчу... Оля? Да-да, Оля! Она сказала: «Сережа...» Сережа — это я; «ты» — это опять я... «Очень»? Очень, очень, очень... знакомое что-то, забыл... ладно; «смелый»? Смелый — это трус?! Нет, наоборот — смелый!!!

— Ты так далеко заплыл, так мне страшно было. Научи меня плавать, хорошо?

Пока Сергей силился постигнуть смысл сказанного, Оля уходит, сказав напоследок:

— Смотри не забудь, ты обещал.

Видимо, обещанием послужил кивок, которым Сергей ограничился на протяжении всего «разговора».

Спать?! («Сережа, ты очень смелый».) Почему он должен ложиться?! («Сережа, ты очень смелый».) Пусть всем-всем — последнему карапузу, директрисе, тете Фене, — всем-всем дадут в руки по горну! («Сережа, ты очень смелый».)

Сергей лежит на спине, положив руки под голову. Коричневое тело покоится между простынями, словно шоколадка в фольге. Сергея покачивает. Как будто скоро Новый год, и Первое мая, и день рождения. Предчувствие праздника холодит кончик носа. И чудится — над лагерем, над лесом, над миром в слепящей голубизне парит и ждет его свиста живое облако — стая белых голубей.

Тихо. Все спят. Зеленые шторы обламывают дневной свет. Вика читает книгу.

После подъема Сергей уходит к корпусам малышей. Заглядывает в комнаты, где жил когда-то. Приветствует старых друзей — гипсовые статуи, они не изменились, разве прибавилось ран: ушибы, переломы кровоточат ржавеющей арматурой. Какими огромными казались они, теперь словно съежились. Удивлен открытием — оказывается, в лагере нет ни одного места, с которым не было бы связано какого-либо воспоминания: здесь дрался, на эту березу лазал, здесь плакал, обиженный кем-то...

Лагерь пуст. Полдник.

Сергей бродит и прислушивается к своему счастью, словно рыбак к колокольчикам. Когда звякнет — переполняет радость, но изо всех сил старается не думать о причине этой радости. Если бурно выразить восторг, судьба обязательно подсунет пакость — для равновесия. Вот и оса подозрительно долго вертится рядом — вынюхивает.

Хватит, страх — это унизительно, надо поговорить с судьбой начистоту.

Подходит к металлическим качелям. Встав на сиденье, раскачивается, когда амплитуда достигает предела — осторожно садится. Самое трудное — поймать, найти, угадать тот единственный миг, когда надо катапультировать. Поторопишься — врежешься в землю, прозеваешь — взлетишь высоко, есть шанс получить удар вернувшимися качелями. Вид спорта довольно опасный, в лагере строжайше запрещен. Сергей входит в пятерку лучших. Прыгает несколько раз — прыжки приличные.

В палате из-под кровати вожатого извлекает баскетбольный мяч. Площадка, как и футбольное поле, находится за территорией, чтобы не связываться с дежурными, перемахивает через штакетник, да и ближе так... Новенькая сетка, словно удав, заглатывает мяч, тут же выплевывает. Сергей прыгает и бросает, бросает в ненасытную, вечно раскрытую пасть кольца. Тяжелый, шероховатый мяч обжигает ладони, он на удивление послушен... Не колокольчики — колокола гремят вокруг!

В лагерь возвращается через главные ворота. Появление человека, не выходившего, но входящего, загипнотизировало дежурных — они не пикнули.

Сергей, вымыв руки, заходит в палату и садится на кровать. На кровати днем сидеть нельзя, но, если постараться забыть об этом, можно. Необходимо время, чтобы свыкнуться с новым качеством баловня судьбы. Берет книгу: Ривера, доллары, революция, проклятые гринго, Мексиканец — человек без нервов. Смотрит в окно; вздрагивая и преломляясь, ползет самолетик, наперерез ему, медленно, словно грузовик в гору, ползет муха. Сергей подходит и раскрывает створки, слышит гул двигателей и стук теннисного шарика. Встретились два «тычкиста», оба играют закрытыми ракетками, обороняются, каждый ждет, когда у партнера нервы сдадут — мучение, а не игра. Очередные сидят на скамейке и, следя за шариком, синхронно вертят головами — это забавно.

— Дай посмотреть.

— На.

Сергей наклоняется, под окном — две панамки, под ними — малыши, один другому протягивает гвоздь.

— Хороший, только согнутый.

— Ничего, разогну.

— Давай вместе.

Убегают. На доске фундамента свежие царапины: «С+О=Л?» Сергей недоумевает, причем здесь вопросительный знак? Ах да, это половина сердца. Ничего себе панамки. И вдруг до него доходит, ведь «С» и «О» — Сергей и Оля! Неужели... подосланы?! Раскрыто все и началась травля?! Нет, нет — ерунда; во-первых, слишком примитивно, две панамки, почерк не тот, во-вторых, в лагерной практике что-то не припомнить такого, чтобы уважаемого человека, первоотрядника, преследовали за... за... это, наоборот, как раз поощряется молчаливо, считается нормой; и, в‑третьих, самое главное, «раскрывать-то» нечего... увы... просто — «все возрасты покорны», только и всего, а он испугался, купился так дешево, вот-те и «смелый»...

Сергей ложится на кровать, рассудив здраво: коль уж сидел на ней, проступок намного не увеличится, если приляжет. Ему стыдно, казнит себя за малодушие, «измену».

Появляется Лючики. Он явно скучает. Садится, скрестив ноги, на чужую кровать, вообразил, наверное, себя восточным деспотом, потом плюхается на спину, а ноги кладет на тумбочку — американец.

— Серый, тебя Папа Карло ищет.

Сергей хмыкает: какая наивность, дожил до седин, а толком разыграть не может.

— Поищет да перестанет, — меланхолично отвечает он.

Такого поворота Лючики не ожидал. Он и не надеялся провести Сергея, рассчитывал, его уличат, он возмутится, а там... все веселее. Но этот осел поверил, а может, не поверил — издевается?! Лючики злится: придраться-то не к чему. Встает и, опираясь на спинки кроватей, пытается выжать угол, угол выходит липовый; делает вид, мол, просто хотел покачаться. И тут — удача, заходит Гена Огурцов, роется в своей тумбочке. Вкрадчиво, задушевно Лючики спрашивает:

— Огурец, ты овощ или фрукт?

Гена, подумав, резонно отвечает:

— Сам дурак.

Только этого и добивался отъявленный скандалист Лючики — гремит, как спичечный коробок. Гена вежливо слушает.

В палате появляются ребята, Вика, физрук Жора, рассаживаются по кроватям, смотрят себе под ноги — молчат. Волнение передается Сергею, он думает, если бы сейчас была ножовка, от этой тишины можно было бы отпилить кусочек. Жора, вздохнув, говорит спокойно:

— Давайте переодеваться, пора.

Котик бросает Сергею форму:

— Сыграешь, Серый, в защите.

...Она летела словно августовская звезда и, опустившись в руки Сергея, обожгла их... Страшно захотелось играть, выйти на поле, что есть силы бежать за мячом, обвести всех и забить гол! Синяя майка, голубые трусы, майка, чистая и холодная, приятно облегает тело. На груди черной гуашью написано «Чайка» и нарисован дракон. (Лагерный художник божится, что эта клякса не дракон, а чайка.) Ребята в форме выглядят значительно, кажутся футболистами высшего класса, особенно весомо смотрятся обладатели гетр, гетры достались не всем.

Сидя на кровати, Сергей вытягивает ноги, критически осматривает — постыдно прямы и чуточку тонковаты. Похожие на бинокль, длинные широкие трусы подчеркивают их беспомощность. Лучше и не смотреть, сплошное расстройство.

Прибежали наблюдатели. «Орленок» идет.

Противника еще не видно, только огромный клуб пыли, увеличиваясь, плывет по дороге, уже слышно — поют. Всегда так — когда один лагерь приходит в гости к другому, даже если просто идут мимо, — обязательно горланят песню, мол, вот какие мы образцовые дети. Приблизившись, стыдливо умолкали, и правда, зачем форсить?

Гостей больше, чем ожидалось, почти вся дружина здесь. Физруки солидно пожимают друг другу руки, оба лагеря, замерев, сравнивают, кто здоровее: — оба ничего. Команды разминаются. Сергей нервничает, мяч никак не хочет слушаться, словно намыленный. Котик, подбежав вплотную, показывает на рыжего чудака, коротко и многозначительно бросает:

— Твой.

Подобная лаконичность по душе Сергею, настраивает на деловой (читай — боевой) лад, он понимающе кивает.

Выбегают на середину для приветствия: руки на бедрах, зады оттопырены, ноги как можно косолапей, плевки на траву. Сергея всегда смешила такая расслабленная, вызывающая, чуть ухарская поза, теперь с удивлением обнаруживает: стоит точно так же, более того, именно поэтому чувствует себя намного уверенней — сплюнул.

Игра... Старается быть полезным, не получается, ждет мяча и боится его... ругает себя, лезет в гущу. Следит за рыжим; только тот получает пас, Сергей бросается, рушит крамольную связь между мячом и рыжим.

Сбивают — доволен, значит, с ним считаются... успевает пожалеть, что Оля не видит его, лежащего на земле, глотающего пыль, которая слаще сахарной пудры!

Мяч выделывает замысловатые «па», резво взлетает, тупо ударяется о головы, сыграть головой считается особым шиком.

Истошно вопят болельщики, вполне вероятно, такой же шум стоит при пожаре в зверинце.

Сергей слышит стук крови в висках. Открытый рот рывками втягивает воздух. Капли пота, стекая, щекочут кожу.

Гол! Котик забил. Отлично.

...Вдруг — рыжий прорвался! Наперерез... оказывается, «искры из глаз» не просто красивое выражение. Рыжий пыхтит и булькает, словно вскипевший чайник, награждает Сергея взглядом, способным оставить шрам, — превосходно!

Катастрофа, как и положено любой порядочной катастрофе, происходит внезапно: угловой, обе команды у ворот «Чайки». Сергей рассчитывает, будет так: подача, я выпрыгиваю, отбиваю мяч головой кому-нибудь из наших, через все поле пас Лючики, дальше совсем ерунда — обвести единственного защитника... мяч в сетке!

Видимо, пузатому мячу лень было проделывать такой длинный извилистый путь только ради того, чтобы попасть в ворота. Зачем? Под боком — то же самое.

Подача — голова Сергея — штанга — гол...

Кто никогда не забивал в свои ворота, не сможет ничего понять; тому, с кем приключалось подобное, рассказывать не стоит.

Тайм кончился — 1:1.

Расселись в тени, под березой; тут же, в траве, приготовленное кем-то ведро с водой. Котик попил, протянул кружку Сергею.

— Не хочу.

— Что ты, Сергей, дрейфишь? Не боись, Лючики сейчас пару плюх закатит. Точно, Люча?

— Ага, закачу, держи карман! Мяча не вижу, играть не с кем, мазилы!

— Не забьешь? Слабо?

— Ясно — забью. На полдник спорим?

Сергей занимается делом, важнее которого нет на свете, — жует травинку. Подходит Жора:

— Артисты! Балет развели! На публику работаете! Жадничаете! Седины мои срамите! Да эти орлята птенцы еще, гуртом по полянке носятся. Кто мне понравился в этом тайме — Сережа. Каждый должен играть с такой отдачей, каждый, понимаете! А что случилось — начхать, никто не застрахован, и в высшей лиге в свои ворота пуляют — спорт. Значит, установка такая...

Дальше Сергей не слышит, берет ведро и оставшуюся воду выливает себе на голову, чтобы не только глаза, но и все лицо было мокрым. Он знает, вот-вот Жора спросит: кто устал? кто сильно ушибся? И это будет тяжелая минута — все подумают про него, промолчат, но наверняка подумают про него, а он не Мексиканец, нет, у него есть нервы... и совесть.

Снимает майку.

— Ты что, Сережа, отдохнешь?

— Коленку разбил.

— Ну, смотри. Котик, найди замену.

Запасные уставились на капитана голодными безумными глазами.

Сергей сидит, сосредоточенно смотрит в пространство, плохо понимая, что происходит на поле. Бегают... бегают и бегают — пузырь пинают... позор! жуткий позор! не кто-нибудь, а я, почему всегда — я? почему? слова не сказали, трудно, что ли, обругать хорошенько... Жора — гусь лапчатый, заступничек — «ерунда», «спорт»... сам, поди, думает... темную, может, устроят? жди, как же, благородные все... хоть сам себе устраивай!

Сергею вдруг кажется, что болельщики исподтишка, ехидненько так пересмеиваясь, поглядывают на него, — окаменел. Чешется коленка, ноет шея, по ногам снуют муравьи... Грохнись рядом сосна, не вздрогнет, лишь пожалеет, что упала не на него. Уеду, завтра уеду домой, в кино пойду, мороженое лопать буду... как же Оля, Вика, ребята?

— Переживаешь, брат?

Рядом садится Жора.

— Да... так...

— Ничего, перемелется, через годик вспомнишь — посмеешься. А сейчас, поди, домой рвануть надумал? Верно? — Но ответа не ждет, кричит вдруг оглушительно: — Виктор! Сам иди! Сам! Навесь на ворота!

Напуганный феноменальной, как ему кажется, прозорливостью физрука, Сергей попросту сбегает — якобы поболеть за девочек. Пионербол ему не нравится, нудный и бесцветный, он отличается от футбола не меньше, чем сочный арбуз от пшенной каши.

Девочки попутно соревнуются и в другом: кто из них большее число раз одернет майку, трусики, подтянет носки и поправит прическу. Симпатичные проделывают это гораздо чаще, вследствие чего — проигрывают. Встреча проходит с переменным успехом. Оля терзает одежду гораздо реже подруг, хотя на площадке она самая красивая, это бесспорно — для Сергея. Оля подает, во время броска почему-то зажмуривается, наверное от усердия, мяч врезается в сетку, какой-то миг сетка похожа на щеку с конфетой. Люся с демонстративной укоризной смотрит на подругу, кистью делая движения, словно вкручивая лампочку, мол, что же ты. Оля высовывает язык — отстань, сама знаю.

Восторженный рев заставляет Сергея вернуться к футбольному полю. Котик снова забил! Сергей ликует! Нет, эта радость лишена корысти, хотя он отчетливо сознает, если проиграет «Чайка», вся вина ляжет на его плечи, если же выиграет — гол в свои ворота станет просто курьезным эпизодом, даже оттенит трудность победы, ведь осколок стекла напоминает, что солнце блестит, — так, но если туча — можно порезаться...

2:1. «Орленок» рассвирепел. «Чайка» оттянулась на свою половину, перешла в «глухую» защиту. Только Лючики сиротливо прогуливается у чужих ворот, его огромные трусы замечательно приспущены с бедер, из-за трусов и гетр почти не видно ног. В волнении он засучивает, распускает рукава футболки, обращается к знакомым зрителям, горько сетуя на «пентюхов» и «мазил».

— Бараны! Слюни жуют! Ни разу пас по-человечески не дали! Стыдобушка — на отбой играют. Кеша, посмотри, с кем играть? С кем? Кругом шахматисты!

Из-за своей тирады упускает момент: защитник раньше успевает к мячу. Это окончательно выводит Лючики из равновесия — лихо врезается в пыльный столб, внутри которого топчутся игроки, суетливо пинает по ногам всех подряд, без разбору, зарабатывает штрафной... вдруг падает, ткнувшись в землю носом!.. Улыбаясь застенчиво, Лючики бережно трогает нос — кровь? кровь! кровь!!! Встает. Улыбка, кривая, точно турецкая сабля, передергивает его лицо...

О! Если бы противник знал, что сулит ему эта улыбка, он, конечно же, под любым, самым невероятным предлогом прекратил бы встречу — с песней двинулся в обратный путь.

Сергей завороженно наблюдает, как мяч, так подло с ним поступивший, провинившейся дворнягой бегает по поляне за Лючики: ударь меня, ударь... Лючики его не пинает, нет — он порхает над ним, шаманит, слегка поддразнивая, касаясь слегка... выскакивает из живой пирамиды, несется к воротам, мяч летит за ним, словно скользкая косточка, пущенная из пальцев, голкипер ложится в сторону!

5:2, победили хозяева. Один гол пропихнул рыжий.

Как заведено, мыться пошли в купалку. Девочки быстро переоделись, тоже прибежали на берег, согласившись любезно постирать победителям форму.

Вечереет. Солнце обозначившимся кругом висит над ближней сосной, скоро оно обопрется о верхушку, и сосна будет похожа на огромный светофор или на крохотный космический цветок. Вдалеке на водной глади аккуратно расставлены лодки с рыбаками, когда на них смотришь, рождается ощущение тишины.

Поплавав, бухнулись на песок. На коже героев горят костерки царапин, ссадин, синяков, плодовито бугрятся шишки. Острота первого восторга сменяется пресыщенностью и благодушием.

— Дали им...

— Нормально дали.

— Сначала-то дрейфили!

— Да ну, просто не разыгрались.

— А я смотрю, по краю открылся! Ну, думаю, амба! Серый как налетит...

— Серый головой! Во мастак!

Все смеются, «мастак» тоже.

— Воротник у них — дырка, а судья молодец, честный судила, хоть и не наш.

— Лючики порядок навел... как детишек!

Лючики, до этого молчавший, говорит:

— Мне нос разбили. Вспух?

— Есть маленько, — с готовностью подтверждает Гена.

— У! Гады!

— Эй, балаболы, полегче, полегче, — вмешивается Вика. — Ишь языки распустили.

— Викриорич, — практичный Котик всегда о деле, — завтра наши с поляками играют, посмотрим?

— Во сколько?

— В одиннадцать.

— Не могу обнадежить — поздновато. Ключ от пионерской у старшей вожатой, как она отнесется к этому?

«Беру на себя, — думает Сергей. — Кто же, кроме меня, уговорит старшую, а мы с ней давно знакомы... уезжать собрался — чокнутый».

Послышался горн — пора на ужин. Уходить не хочется: на теле песок, надо искупаться, плавки мокрые, будем сохнуть.

Расселись на мостике купалки. Надоело смаковать детали, вспоминать моменты, надоело вообще трепаться, поэтому одна из пауз умирающего разговора как-то незаметно превратилась в молчание, грустное приятное молчание, которое никто не решается прервать, потому что неизвестно, когда еще вот так, всем вместе, без всяких мероприятий, удастся посидеть спокойно и молча. Слышно, как плещет и булькает вода между сваями. Хорошо, что девчонки поодаль, с ними бы ничего не получилось, по-настоящему умеют молчать только мужчины... Сергей считает дни, оставшиеся до прощального костра, их так немного...

Ужинали в одиночестве. За опоздание никто не ругал, о шефской работе не вспомнили. Тетя Феня вместе с добавочной кастрюлей киселя выделяет каждому по яблоку. Сергею досталось не то чтоб самое хорошее, но и не совсем плохое. Он тщательно моет его у питьевого фонтанчика, долго и с удовольствием пьет холодную воду, почему-то не вытирает мокрые губы и подбородок, щеки и кончик носа. Зубы согрелись, погрузившись в мягкую и тугую плоть яблока, оно чудесно хрустит при надкусе. Вода на лице высыхает и покалывает кожу. Сергей увлекся ритмом шагов и какой-то мыслью, беспокоящей невнятностью, ускользанием — яблоко мешает. А яблоку тоже мешает призрачная эта мысль, никак она не может оформиться и дать себя рассмотреть, и поэтому к корпусу Сергей подходит с неопределенным чувством обиды на свой внутренний мир и яблочный огрызок, который в сердцах забрасывает на крышу.

Вика трясет шахматную доску:

— Сережа, реванш?

— Давайте.

И сразу обжигает — сейчас будет массовка! я дал слово! я должен танцевать с Олей! что я наделал!

Фигуры сыплются на кровать, словно гравий из ковша экскаватора. Вика явно в ударе, быстро расставляет фигуры на своей половине, помогает Сергею, с силой потирает руки — традиционный жест азарта:

— Ну, поехали.

«Конечно, — тоскует Сергей. — Три партии — минимум, до отбоя — час. Дернул же черт выиграть вчера!»

Ребята достают из чемоданов свежие рубашки, стукаются лбами, заглядывая в единственное зеркальце, все оживлены, похохатывают.

Сергею хочется свернуть шею своему королю, сломать пополам, почему он должен его оберегать, защищать, прятать заботливо, в то время когда Оля там, на эстраде, будет говорить, улыбаться, двигаться; живая Оля и — деревянный король!

— Эй, кавалеры, прекратите галдеж, топайте к своим дамам да не вздумайте опоздать к отбою.

Одни. Вика изредка произносит:

— Сюда, гм... странно... подопрем, а это зачем?

Сергей играет молча, почти не глядя на доску, делает ход и демонстративно листает журнал, который без спроса взял с тумбочки вожатого. Страницы переворачивает с треском, каждая — маленький залп. Интересно, все его ходы оказываются правильными и точными — даже это бесит Сергея. Входит Антоша.

— Виктор Григорьевич, извините, конечно, что прерываю вас, но, по-моему, сейчас не время для шашек. Дети одни, предоставлены себе... А мне пора на планерку.

— И что? Пусть повеселятся.

— Мало ли...

Антоша многозначительно смотрит на темный треугольник окна, потом переводит взгляд на Сергея, как бы наглядно показывая связь между вечерними сумерками и многочисленными пороками, которые переполняют этого мальчишку и которые он лицемерно маскирует безобидной игрой в «шашки».

— В тому же зайдете в уборную, мне кажется — мальчики отправились туда курить.

Еще не веря избавлению, Сергей моргает и не может сдержать счастливой улыбки. Улыбку эту Антоша принимает на свой счет и расценивает как прямой выпад против авторитета педагога; взгляд, обращенный на Вику, провозглашает: «Я предупреждала!» Вика опускается на колени, осторожно ставит доску под кровать.

— Завтра продолжим, у меня здесь определенный шанец, как считаешь?

Сергей бормочет что-то, пытается изобразить огорчение, это не удается — улыбка сидит прочно, как пуговица, пришитая мамой.

Примчавшись, садится не в глубине и не перед самой эстрадой, всегда так устраивается, наблюдая за происходящим, вернее, наблюдает только за Олей, еще вернее — любуется ею. Сцена эстрады ярко освещена. В одном углу мальчики что есть силы хлопают друг друга по плечам, и вообще все преувеличенно: если хохот — гомерический, если молчание — гробовое, а разговор — словно оба оглохли; или наоборот — отвернувшись и шепотом, а руки скрещены на груди — по-ковбойски. Девочки в другом углу непрерывно смеются, или — прыснув, или — колокольчиком, секретничают, независимо танцуют друг с другом. Точка соприкосновения — проигрыватель; какую пластинку поставить, спорят, вырывая из рук... В динамике безучастно грустит популярный голос.

Сергей мается — что стоит, пять ступенек, подойти к пацанам, четыре шага — у проигрывателя, там Оля... ну, не дрейфь! И что сказать ей?

Понимает, уговаривать себя бесполезно, не впервой... Смиряется с одиночеством, начиная даже находить в нем удовольствие: обособленность, отдельность, темнота вокруг пустых скамеек, беспричинная, пронзительно-знобкая грусть...

Рядом садится Вика:

— Скучаешь?

— Нет.

— Почему не танцуешь?

— Неохота.

— А с кем танцевать неохота?

Сергей чуть было не ляпнул «с Олей», но, спохватившись вовремя, промолчал.

— Ничем тебя не проймешь. Оля! Подойди, пожалуйста.

Подбегает, садится напротив.

— Оля, тебе и Сереже поручаю проследить, чтобы ни одна пластинка не разбилась. Вы же отнесете их вместе с проигрывателем в пионерскую — вот ключ. Справитесь, не подведете?

— Ой, что вы, Викриорич, — сказала Оля.

— Нет, — сказал Сергей.

Исчез, будто и не было, походя гвоздиком вскрыл тяжеленный сейф и, даже не осмотрев содержимого, исчез... Сергея тянет ринуться вслед за вожатым, в спасительную тьму, сердце колотится со скоростью барабанных палочек...

Оля берет со скамейки ключ, оставленный Викой, и опускает его (словно письмо в ящик) в нагрудный кармашек рубашки Сергея и, заодно, застегивает ему верхнюю пуговицу — у горла.

— Так вот лучше, — говорит Оля.

Киты и слоны, на которых, как известно любому школьнику, покоится Земля, облегченно вздохнули. Сила вздоха громадна — твердь небесная раскололась... хлябь разверзлась... покачнулась Земля!

Сергей хватается за скамейку. Все на своих местах: вот девочка, ее зовут Оля, она застегнула верхнюю пуговицу на рубашке мальчика, которого зовут Сергей (кланяйся, бестолочь!). Теперь они говорят о чем-то, по очереди и долго, потом, постепенно — коротко и разом. И смеются. И мальчику так хочется незаметно расстегнуть пуговицу у горла, чтобы девочка ее снова застегнула.

У Сергея такое чувство, будто смотрит он на макушку сосны. Через темный притихший лагерь идут к пионерской, и Оля, разумеется, ойкает, и Сергей, разумеется, хмыкает снисходительно. Белая юбка Оли загадочно мерцает, словно огромный ночной цветок. Сергей рассказывает: всегда, когда выдавливаешь пасту из тюбика, на зубную щетку прыгают зверьки, обычно — червяк, змея, гусеница... но попадаются и редкие, диковинные — морской конек, жирафа, лебедь и даже — лягушка! Посмеялись над белой лягушкой...

Засыпая, Сергей думал о счастье... и ни о чем не думал...

По лагерю мягко скакала белая лягушка…

Ладони ущелья, как руки труженика, корявые, темные, грубые, но добрые, сложены лодочкой. По дну его, смеясь серебристо, бежит веселый светлый ручеек. Там, где ущелье привольно разбрасывает свои руки, по которым набухшими синими венами текут другие, более мелкие ручьи, темнеют родинками десять тихих домиков небольшого аула, жители которого пьют сладкий лед родниковой воды из этого весело журчащего потока, называемого Большим родником. Такое же название — Большой родник — носит и крошечный аул. Ручей этот буйно выбегает из ущелья. Вода в нем необыкновенной чистоты и прозрачности. От снежной сладости ее немеет язык и становится чужим нёбо. Пьешь ее, пьешь и не напьешься, как не надышишься горным воздухом, настоянным на медвяных травах.

В этом волшебном ауле и живет Алтынша́ш. Собственно, родник кипит выше, у самого истока горной щели. Но наверное, и те места, где кипит жизнь, принято называть родниками. И если родничок является маленьким миром, частью родины девочки, то Родина ее там, где кипит большая жизнь.

Школа в этом ауле маленькая, начальная. Ребята из Большого родника, закончив ее, уходят в Коктуга́й, где находится школа-восьмилетка, их интернат. А те, кто заканчивает восемь классов, спускаются с гор еще ниже, в город, где есть десятилетка. Вообще-то городом этот поселок называют только горцы, для которых районный поселок ничем не хуже высокой столицы. Так и спускаются за знаниями до равнины те, кто живет высоко в горах. Сначала их учит Большой родник, потом открывает глаза на мир Коктугай, а затем вливает мудрость город, из которого дороги зовут уже в большой мир. А горы не отпускают. Горы тоже зовут. Ведь там их орлиное теплое гнездо. Там их учили летать, а высокое небо дало им крылья. Но крыльев человеку мало: ему нужны еще и зоркие глаза. И если Родина — это солнце, то Большой родник — его раскаленная капелька, которая жжет и жжет сердце любовью и тоской по нему. И как только наступают каникулы, орлята слетаются в свое гнездо.

И лучшая пора школьных каникул — это короткое и горячее лето. Нет, наверное, на земле места, которое можно было бы сравнить по красоте с Большим родником. Это кусочек той земли обетованной, которую напрасно искал на своем могучем на́ре[11] печальник Аса́н-Кайгы́[12]. Тому, кто нашел его, кто родился здесь, трудно покинуть это чарующее место до самых серых осенних дней, до морозных инеев...

Странно, что из Большого родника еще не вышло ни одного поэта. Если бы родился здесь свой звонкоголосый акын, то, несомненно, первые песни свои он пропел бы Большому роднику и все лучшие стихи посвятил бы своему аулу.

Алтыншаш очень любит писать стихи. Она уже давно пробует их сочинять. Но только ни одного из них она еще не посвятила Большому роднику, может, потому, что не было еще в ее сердце достойной песни. Да и трудно было пока назвать стихами то, что изливало ее маленькое, трепещущее от восторга сердечко.

Вот такие она писала стихи и очень любила бабочек. В ярком разнотравье Большого родника, в многоцветье родных гор самозабвенно играла девочка с бабочками, вспыхивающими на солнце разноцветными каменьями. Крылья их трепетали от счастья и восторга, когда они садились на призывные чаши сладко пахнущих цветов. И, осторожно ступая, на цыпочках, подкрадывалась к ним Алтыншаш и протягивала руку, чтобы поймать бабочку за нежное радужное крыло, но та неожиданно вспархивала пламешком и перелетала на другой цветок, еще более прекрасный. Нет, не давали они ей поймать себя. И она летела за ними. И этот полет тоже радует Алтыншаш, доставляет ей удовольствие. А стихи про бабочку она сочинила вовсе не из желания стать акыном.

Этим летом в аул Большой родник Алтыншаш приехала повзрослевшей. В будущем году она уже закончит школу в Коктугае и после этого, подобно Тура́шу, сыну бригадира Бахтии́, станет учиться в городе.

Оказывается, не только она, но и Тураш приехал в аул очень изменившимся. Он перестал водиться с аульной мелюзгой и уже не играет с ними. Его черноротый рыжий щенок тоже вырос, стал настоящим степным волкодавом и теперь не так часто ластится к своему хозяину.

Из Большого ручья Тураш раньше носил, перекинув через плечо коромысло, полные ведра зеркальной воды. Иногда, охваченные неожиданным приливом веселья, Тураш и Алтыншаш, нацепив на коромысла полнехонькие ведра, устраивали гонки от ручья до дома. Дома их стояли совсем рядом, и не было между ними чужой крыши. Почти всегда Алтыншаш отставала, ведь как-никак Тураш мужчина, да и старше ее на целых два года. Но зато когда они пускались наперегонки с пустыми ведрами, то далеко впереди Тураша мелькали легкие, быстрые ноги Алтыншаш. Коромысло покачивалось на ее хрупком плечике, и ведра мелодично позванивали. На плече Тураша коромысло подпрыгивало так, что ведра начинали грохотать на весь аул, что приводило мальчика в смущение, и он невольно съеживался и замедлял бег. В это лето Алтыншаш стала ходить к ручью одна, иногда вместе с ней выходила по воду Гульбатима́, жена старшего брата.

К этому времени подросли сестренки и братья Тураша и тоже стали таскать воду на коромысле не хуже его, а Тураш начал выполнять по дому мужскую работу, водил на водопой стройного, вороного отцовского жеребца.

К Большому ручью от аула можно спуститься прямо по склону горы. Но можно пройти и вдоль склона, по узкой пологой тропинке. По ней и ходит Алтыншаш к ручью. Так лучше, и не только потому, что она удобней, но и потому, что края ее поросли густой луговой травой, сочной, альпийской. В траве растет великое множество цветов, особенно много анютиных глазок, похожих на лазурные пуговички. Этот альпийский луг словно собирал всех разнокрылых бабочек, которые порхали тут и там, радуя глаз яркой пестротой своих крыльев. С ранней зари и до тех пор, пока солнце не припечет жарким дыханием округу, вся трава стоит в алмазной россыпи росы.

К середине лета, когда травы подрастают и становятся высокими, они и вовсе закрывают от глаз узкую, как ниточка, тропинку. С большим трудом тогда можно разглядеть ее в этом буйном травостое. Но даже если бы пришлось Алтыншаш бежать по этой тропинке с завязанными глазами, то и тогда бы она ни разу не споткнулась. Так хорошо она ее изучила.

Гульбатима вошла в их дом в прошлом году. Она училась в городе в техникуме вместе с братом Алтыншаш, и там они нашли друг друга. Свою нежную ласковую красавицу женге́ Алтыншаш полюбила всем сердцем с самого первого дня. Может, даже своего брата Алта́я она любила не так сильно.

Из россыпей синеглазых васильков, густо росших вдоль ее голубой тропинки, Алтыншаш сплетала удивительной красоты венки и надевала их на смеющуюся Гульбатиму. Нет, никогда не забудет Алтыншаш искрящуюся радость, которую испытывала при этом ее женге. Всегда, когда ее с особой силой охватывала тоска по дому, она вспоминала именно об этом.

Оказывается, анютины глазки и синие васильки и в этом году дружно сбежались к тропинке, ведущей к воде Большого родника. В первый же день сразу после обеда сходила Алтыншаш по своей тропинке к ручью. Большой ручей все так же сбегал с небольших каменистых каскадов, звенел и журчал, разбрызгивая свою струю в прозрачную алмазную россыпь. Бежит ручей по привычному своему руслу хрустальной лентой, ни минуты не зная покоя, о чем-то напевая бесконечно и заливисто, непонятно и радостно. Охраняемый надежными стенами ущелья, беспечно бежит и бежит.

— Здравствуй, Большой ручей! Мир руслу твоему! — тихо сказала Алтыншаш, нагнулась и зачерпнула пригоршню светлой воды.

Ручей зажурчал еще ласковей, еще непонятней, не изменив мелодии своей бесконечной песни. Алтыншаш никогда не надоедало вести долгие разговоры с ручьем.

— Я так соскучилась по тебе, Большой родник!

А ручей тянул свою песню, лепеча и как бы пытаясь что-то объяснить.

— Теперь мы снова с тобой вдвоем. Нет, втроем. Ведь у меня теперь есть еще и моя женге Гульбатима! Да, мы будем теперь втроем разговаривать и делиться друг с другом своими секретами. Так ведь, да?

«Да, да!» — отвечал, журча и захлебываясь от восторга, чистый ручей.

— Ну, хорошо! Наполни мне, пожалуйста, своей вкусной водой два ведра, и я пойду домой. Пора мне, а то мама, наверное, заждалась у порога. А с тобой мы еще не раз свидимся! Слышишь, и тропинка меня уже зовет обратно!

И возвращается Алтыншаш домой с полными ведрами прозрачной воды.

На следующий день после того, как она приехала на каникулы, Алтай с Гульбатимой отправились в город. Уезжая, они обещали скоро вернуться, если только удастся быстро закончить там свои дела. Но Алтыншаш не скучала. Два раза в день ходила она за водой к своему звонкому ручью. Дважды в день проходила она по усыпанной голубыми нежными огоньками волшебной тропинке. Но только неловко ей в этом году отчего-то бросать ведра на дороге и мчаться за беспечными бабочками.

Алтыншаш удивилась, увидев, как утром Тураш нес воду на коромысле от Большого ручья. Целый год не видела она, как носит Тураш воду. Да еще не по тропе идет, а взбирается прямо по крутому склону.

Вспомнила Алтыншаш, как прошлым летом они с Турашем вперегонки бежали с ведрами на плечах.

— Эй, Тураш! — крикнула Алтыншаш, выскочив со двора. — Давай еще раз сходим к ручью! Не хочешь, как раньше, со мной посоревноваться?

От тяжелой ноши лицо Тураша покраснело. Но тут оно стало почти багровым, мало того, вспыхнули огнем даже кончики ушей. Казалось, ноги у него ослабли, потому что очень уж нерешительно переступал он. Тураш растерялся, не зная, что делать. Он чувствовал, что не очень удобно стоять вот так с искривленным от коромысла плечом и вытянутой шеей и разговаривать. Быстро пригнувшись, он поставил ведра на землю, скинул с плеча коромысло. Алтыншаш не думала, что Тураш так сильно смутится. Теперь и ей стало неловко оттого, что выскочила со двора и набросилась бесцеремонно на парня.

Тураш оперся одной рукой на коромысло, другой подпер бок и сразу превратился в недоступного и гордого джигита:

— У нашего вороного слетела подкова, и он поранил копыто. Стер на камнях и захромал, бедняга. Поэтому я и решил его в этот раз прямо дома напоить... А ты, если хочешь устроить бега с коромыслами, обратись к моему младшему брату Серикба́ю, который уже достаточно подрос для таких игр. Он у нас и отвечает за воду, и сам таскает ее. Запомни это, пожалуйста, ладно?

Алтыншаш совсем не предполагала, что может обидеть Тураша.

— Хорошо! — ответила она. Но сама толком не поняла, в чем и зачем согласилась в этот раз с Турашем.

Впервые пошла она по своей полыхающей голубым огнем тропинке к ручью без обычной радости. На зеленом бережке ягнятами шумно резвились аульные малыши. Щербатый плут Мира́с заулыбался во весь рот и крикнул:

— Алтыншаш, Алтыншаш! Разве волосы у тебя золотые? Ведь алты́н — это золото, а волосы — шаш?

А младший брат Тураша Асанха́н, жмурясь от солнца и улыбаясь, протянул:

— Да не-ет, у ней не волосы золотые, а имя такое — Алтыншаш!

— Асанхан прав, — вздохнула Алтыншаш. — Волосы у меня не золотые, а обычные. Только имя мне дали — Золотоволосая.

— Тебя так назвали, наверное, потому, что очень хотели, чтобы ты родилась с золотыми косами. Тогда бы тебя можно было стричь каждый месяц и покупать на твои волосы пряники и конфеты, — мечтательно произнес Мирас.

Алтыншаш звонко расхохоталась и стала брызгать в малышей водой из ручья. Дети радостно визжали, а вода, переливаясь и сверкая на солнце, рассыпалась хрустальными шариками. Смеясь от восторга, кидались врассыпную малыши и тут же сбегались обратно.

— Алтыншаш! Алтыншаш! Твои волосы из золота? — стали петь они, поддразнивая ее и опасливо приближаясь. И снова она бросала в них пригоршни сверкающей воды, и снова с визгом рассыпались они в разные стороны, хохоча и всплескивая ручонками...

Настроение Алтыншаш снова поднялось, словно чистая вода ручья смыла с сердца мутный осадок какой-то обиды и беспокойства. И пока шла она по тропе, удаляясь от резвящихся детей, в ушах ее звенело радостное: «Алтыншаш! Алтыншаш ! Золотоволосая Алтыншаш!..»

Странный, однако, был нрав у ущелья. Только что открытое и светлое, оно вдруг потемнело и нахмурилось. Все вокруг посерело, и через минуту хлынул шумный ливень. Теплый летний ливень...

Вороной конь, привязанный к коновязи соседнего дома, тряхнул головой.

Куры забились под навес.

Из хлева донеслось протяжное мычание теленка.

Алтыншаш внезапно захотелось остановиться под этой стеной дождя и вымокнуть до нитки. А может, промчаться сейчас босиком по голубой тропинке к ручью, ополоснуть лицо, подставить его дождю, поднять руки, чтобы струи побежали по всему телу, и бегом вернуться назад? Нет, не побежит она никуда! Наверное, Тураш сидит у окна и смотрит. Он, конечно, станет смеяться над ней, а то и вовсе примет за сумасшедшую... А когда промчится ливень, она снова пойдет к ручью по тропе, где в чашечках цветов будут дрожать разноцветные капли. Воды в ручье прибавится, голос его изменится, станет каким-то другим, и взгляд будет чужим. Так всегда бывает после грозы... всегда. Но она все же зачерпнет ведром воды и принесет домой.

Теплый ливень был непродолжительным. Тучи проплыли над острыми зубьями скал, разорвались и разошлись, открыв синее поле неба.

Алтыншаш заторопилась к ручью.

...Вот это новость! У ручья сидел Тураш с мокрыми волосами, весь закоченевший. Видно, остался под ливнем. Брюки свои и выцветшую рубашку он расстелил на дымящемся сером валуне, уже пригретом солнцем, чтобы быстрей высохли. Он сделал вид, что не заметил Алтыншаш, и быстро разлегся на валуне, рядом с одеждой, закинув за голову руки и что-то насвистывая.

Притворился, будто не слышит звона ведер, болтающихся на коромысле. А сам ведь все видит и слышит.

Сначала Алтыншаш стало смешно, а потом она не на шутку рассердилась.

— Эй! — закричала она. — Хвастунишка несчастный.

Тураш чуточку приподнял голову, продолжая, однако, лежать. Ничего он ей в ответ не сказал. Промолчал и снова улегся, как ни в чем не бывало. Это еще больше разозлило Алтыншаш.

— Э-э-эй! Это я тебе говорю! Гляди, как бы рубашку ветром не сдуло!

Тураш спрыгнул с большого, как слоненок, валуна.

— Я тебе покажу сейчас, кто здесь хвастун! — крикнул он и припустился за ней.

Алтыншаш быстро набросила на плечо коромысло, спрыгнула на тропу и помчалась, как лань.

Но Тураш не дал ей далеко убежать и скоро догнал.

Услышав за собой его дыхание, Алтыншаш резко остановилась. Она повернулась к джигиту и с улыбкой посмотрела на него. Он смешался.

— Ну, иди же, Турап! Давай снова с тобой пустимся наперегонки! Я буду бежать с коромыслом на плече и с полными ведрами воды, а ты беги налегке!

— О чем ты говоришь? Тоже мне, нашла ребенка!

Ах, как смеялась Алтыншаш! Как она хохотала! Никак не могла остановиться! Ее согнуло от смеха, но она все хохотала, пока не дошла до самого дома. Ей было смешно, что Тураш за одну зиму сразу стал взрослым. Таким взрослым, что нет сил удержаться от смеха.

По головкам синих цветов промчался над тропинкой легкий голубой ветерок, и рассыпалось лиловое облачко, чистое и прозрачное, как детство. А она все смеялась и смеялась, пока горькие слезы по чему-то невозвратному не брызнули из ее глаз.

Городская окраина, где мы жили тогда, в обиходе именовалась Козьим тупиком.

Было, конечно, и другое название, официальное и более перспективное, кажется, Второй поселок, но такое название лишало индивидуальности козловских, даже приравнивало как будто к зареченским, которые прозывались Первым поселком, а допустить такое — как сказал инвалид Рыжков — голая срамота.

Инвалид Рыжков, мужчина лет пятидесяти, был нашим соседом и первым жителем Козьего тупика, которого я увидел. Он заявился к нам сразу, цепляя деревяшкой обрывки веревок и газет, прошелся по комнате, деловито положил мне на голову свою пятерню — во, дескать, оголец, моему ухарю приятель, — и гаркнул: «С новосельичком!»

Отец — наивная душа — поблагодарил, того не понимая, что не за спасибо он сюда шел, что надо кинуть в момент все эти книжки-веревки и по-нашему-то, по-русски, как водится!.. Но Рыжков был в радостном расположении и потому не обиделся, а, глядя на портретик Чехова, приколотый к стене, поведал, что нам повезло, поскольку фундамент у барака из церковного кирпича и клопов мало, хотя они, гады, пять лет могут в земле просидеть.

Заходил он в тот день еще раза три и в конце концов решил отметить наш приезд самостоятельно. До глубокой ночи за стенкой брякала посуда, всхлипывала гармошка, падали табуретки, а когда грянули там, хоть вразвал, но с посвистом, раздольную «Коробушку», мама отбросила тетради, вынула вату из ушей и пригрозила милицией. Вся компания искренне удивилась и от удивления затихла.

Но это был первый и последний случай, когда маме удалось вмешаться в жизнь лихого козловского народца. Дальше жизнь шла сама по себе, да и в нашу вносила свои коррективы.

Мои родители, например, вдруг полюбили воскресные прогулки — непременно за город и непременно рано утром и на весь день. Через поселок, который открывался зеленой двухэтажной баней, мы проходили к реке и шли берегом до леса. Отец внушал мне Некрасова, Пушкина, я учил наизусть. Потом, став лагерем где-нибудь на полянке, собирали травки для семейного гербария, обедали, и снова была русская классика: «Черная курица», «Каштанка»... И завершался день, как всегда, моим уголком, где стояла кровать, отгороженная фанерным шкафом и занавеской из старой простыни, сквозь которую золотистым кругом просвечивала лампа. Под осторожный шепот, под шелест тетрадных листов я засыпал, и снилось мне...

Мои милые, добрые мои родители! Они как-то забыли или не думали просто, что в неделе целых семь дней, и воскресные круизы в Прекрасное творили только разлад в моем мирке, таком же маленьком и ненадежном, как угол за полотняной занавеской, где они надеялись меня сохранить. Не думали они, что, несмотря на их старания, я непростительно необразован для своих шести лет, а это выяснилось сразу же, стоило мне только появиться на крыльце — в панамке, в шортиках, с марлевым сачком, изготовленным для того, чтобы дитя, опять же в духе русской классики, ловило мотыльков. Тут меня поджидал Колька, самый младший отпрыск инвалида Рыжкова. Мы отправились за головастиками, и через полчаса я уже свободно во всем разбирался, называя вещи своими именами, и знал, что папиросные окурки брать не следует: в них никотин.

Вообще-то в Козьем тупике я был на положении особом — учительский сын как-никак, а потому и дрался реже, и не подвязывал кошкам под брюхо бутылки с карбидом, даже окурки собирать не приходилось: у Кольки их было на десять лет вперед, и мы пыхтели от души, спрятавшись в коноплянике, а потом жевали ту же коноплю, чтоб не воняло.

Но душа требовала деятельности.

Среди прочих трепалось тогда ругательное словечко «стиляга».

Немного пооглядевшись, я обнаружил стилягу в лице парикмахера из бани, подстерег его вечером и запустил в спину гнилой картошкой. Вернее, хотел в спину. То ли почувствовал, то ли видел он, но вдруг обернулся. Картошка стукнула в плечо.

Я оцепенел.

— Что же ты, мальчик... — неожиданно тихим, кислым каким-то голосом протянул он. — Это же не больно. Ты бы камнем бы...

...Не знаю, до сих пор не знаю, сыграл ли он тогда — для себя, конечно, по привычке, как играл в своей парикмахерской мастера, тупейного художника?..

— Следующий товарищ. Прошу.

Укутав следующего товарища салфеткой, он прикрывал дверь и, пока тот пялился в зеркало на свою красную, распаренную в бане рожу, мыл руки, от локтей к пальцам, изредка поднимая глаза кверху, где под самым потолком ровно белел квадрат стены и колыхалась паутина, еще недавно укрытая большим парадным портретом. Зло щурился.

— Я бы советовал товарищу стрижку «полька», — выговаривал наконец.

— Ну валяй. Польку свою.

— Я бы просил не командовать.

Становился позади кресла, стоял еще немного и одними пальцами начинал поворачивать неподатливую голову перед зеркалом. В сторону. Вверх. Вниз. Клиент маялся.

— Так...

Стриг он быстро, порывами, ножницы, звеня, выделывали в его руках какие-то неуловимо-летучие движения, бритва порхала, и вдруг обрывался полет — отбросив салфетку, рука замирала в воздухе, и сам он замирал на мгновение в этой трудной позе, и, круто развернувшись, отходил к окну — курить.

Был ли он действительно мастером? Может быть, когда-то? Может, когда-то он не резал подбородков, не выхватывал ножницами лишний клок, а теперь от прежнего мастера остался только этот спектакль? И лиловый галстук.

Галстуки в Козьем тупике носили только двое: парикмахер и мой отец. Но отец был учителем, ему прощалось, а парикмахера инвалид Рыжков называл вонючкой с узелком.

Правда, его никто не трогал.

Жил он очень тихо, молча, чем тоже раздражал наш горластый общительный люд. Единственное, что позволял себе наш парикмахер — это посвистеть сквозь зубы кубинский марш, шлепая бритвой по залосненным ремешкам.

А по воскресеньям он напивался. Тоже совершенно непонятно для сограждан — без драк, без песен. Белым флагом мотался над крыльцом мокрый халат, а он сидел, по-вороньи ссутулившись, пусто, будто в стену, глядя перед собой. Сидел, молчал. Иногда — весь день. Иногда засыпал тут же, на крыльце, почему-то с открытыми глазами — его обходили, не трогали. Спал он тоже тихо.

Мама ускоряла шаг, всегда в таких случаях подталкивала меня вперед — беги, мол, дитя, но я наизусть уже знал этот разговор, знал, что нервно говорит она, вздергивая плечи:

— Больно, больно смотреть... Добивает себя! Хоть бы ты сказал, Сергей!

— Что сказал? — разом взрывался отец. — Что? Что теперь говорить? Кому? Раньше надо было говорить!

— Раньше... — повторяла мама, и голос ее становился тусклым. — Раньше мы говорили. Боюсь, слишком много...

А я боялся, что он придет жаловаться.

...И вот однажды, когда я лежал уже за своей занавеской, уютно щурясь на ламповый круг, к нам постучались.

— Вы позволите, товарищ учитель? Я за небольшим делом. То есть...

— Конечно, конечно. Пожалуйста.

— Даже и не дело, а так, две минуты всего у вас оторву.

— Ну-ну. Вы садитесь, пожалуйста.

— Спасибо, благодарю вас...

На занавеску упала тень, и я зажмурился что было силы, надеясь оттянуть расплату хоть до утра. Там двигали стульями.

— Так и не знаю, с чего бы... — снова начал улыбчивый голосок. — Я что хотел у вас спросить. Вот ничего не будет, если бы посадить сад?

— То есть... Простите, не понял. Чего не будет?

— Да я не ясно, я имел в виду, что по собственной воле, если никто... ну... никто не поручал, можно ли посадить сад? Точнее, не сад даже, а, может быть, скверик, но... Да, да! — спохватился он. — Чтобы вы не подумали, что для себя, так не для себя! Это обязательный момент, товарищ учитель! Для... ну вообще всех. Но по собственной воле.

Я, осторожно приподнявшись, сквозь занавеску всматривался туда, в комнату, где качалась носатая тень, и слушал, и ждал, обмирая от страха.

— Ну-у, — длинно промычал отец, — я думаю... Почему бы нет? Только надо, наверное, организовать как-то. Субботник там или...

— Нет-нет, не надо. Я бы хотел сам, один. Одному разве нельзя, товарищ учитель? Ведь радость же людям.

— Ну-у можно, я думаю. Конечно. Почему нельзя?

— И я так же думаю. Спасибо, благодарю вас...

Я слышал, как отец запер дверь, постоял там немного и, хмыкнув, пробормотал:

— Чертовщина какая-то. Запугали как...

А на воскресную прогулку мы отправились вдвоем: был октябрь, и мама пропадала в школе целыми днями — готовила утренник и выставку, для которой я нарисовал ушастую собаку верхом на ракете.

Прогулка... День был бесцветный и холодный, пахло снегом, ветер дул с реки. Замерзли сразу, самое было время домой, к печке, но традиция есть традиция. Шли и скалились от ветра. Кажется, я первый заметил костер на берегу. Кто-то сидел там, сгорбившись, на перевернутой лодке, под ногами трепыхался грязно-рыжий лоскуток огня.

Что выдумывать, не было никаких предчувствий, сомнений, да я и не узнал его, пока он не поднял голову и не сощурил на нас прозрачные стылые глазки — в какой-то шапчонке, в короткой телогрейке он был очень похож на ворону.

Я спрятался за отца.

— А, товарищ учитель... С экскурсией? — И голос был незнакомый: грустно и как будто с усмешкой произнес он свое «товарищ учитель». — Садитесь, что же. Грейте вашего мальчика...

Мы сели. Отец прикрыл меня от ветра и протянул ладони к огню.

Парикмахер слегка отодвинулся. Рядом с отцовскими его руки казались совсем маленькими, даже смешными. Огонь, вытянувшись, лизал траву, та вспыхивала и гасла, тлела, обгорелая.

— Значит, сажаете? — полуспросил отец.

— Сажаю, — откликнулся он, усмехнувшись. — Раньше меня, теперь — я.

И только тут я увидел — чуть поодаль, в ряд, вздрагивали на ветру четыре деревца, четыре березки, голые, без листьев, в два пальца толщиной. Еще с десяток, с прикопанными корнями, лежали кучкой возле лодки.

— Может, помочь?

— Да вам-то зачем... — Парикмахер бросил окурок в костер и, глядя, как темнеет он на углях, проговорил: — Все равно померзнут, товарищ учитель.

Глядя на него внимательно я опять подумал, что он очень похож на ворону, особенно теперь. На старую зимнюю ворону.

— Да, холодно, черт... — быстро закивал отец. — Хотя, знаете, вряд ли. По-моему, всегда в эту пору сажают. — И, подышав в кулак, снова наклонился над огнем. — Ничего, весной зацветут. Зацветут.

Парикмахер молча взял новый саженец из кучи, осторожно, чтобы не стряхнуть с корней землю, поставил возле ног.

— А вообще-то вы хорошо придумали, — сказал отец, тоже оглядывая деревце. — Сад... Даже само слово-то — да? Благородное. Емкое...

— И людям же радость, да? — глухо усмехнулся парикмахер.

— Конечно. Наверно, все же надо человеку, чтоб был в жизни сад. Или хоть дерево... Как там мудрость-то восточная, как там — посади дерево, роди сына... — Отец не то погладил, не то хлопнул меня по затылку. — Вот он, дубок, тянется...

— Мудрость? — спросил парикмахер.

— Да, кто-то из восточных...

— Это когда жизнь, товарищ учитель. Жизнь. А когда ее не было, а? Когда вот так ее! — Он вдруг хрястнул деревце об колено. — А? — И остро, морщась, словно от боли, посмотрел на отца.

...Мы шли медленно, и я все оглядывался, стараясь незаметно, через плечо: все казалось — подбежит сейчас сзади.

Ветер до слез студил глаза, что-то холодное и острое мелькало в воздухе. Снег или пыль. Отец слишком крепко держал меня за руку.

— Вы-ы! Сад вам? Сад?!

Я вскрикнул.

— Юрий, идем!

— На! Сад вам! Сад!

— Юрий! — Отец волок за руку, за ворот, а я, ошалев от страха, выворачивался и глядел, глядел туда...

Кругом до жути было пусто и тихо. Только ветер и этот крик.

Так и снилось мне ночью.

А наутро я заболел. Просто ангиной.

В тот же день Колька сообщил, что парикмахеру кто-то переломал все деревья и он уезжает. Инвалид Рыжков на всякий случай Кольку выпорол, и это был последний отзвук истории с садом. Больше никто у нас не сажал садов, да и Козий тупик, как оказалось, доживал свою последнюю полнокровную осень: в декабре снесли два первых барака, в том числе и наш. Нам дали квартиру.

С той поры я ничего не слышал об этом человеке, ни тогда, ни позже. Родители молчали, как по уговору.

И только однажды где-то с поезда увидел я очень похожее место: тоже речка, пустырь, домики. И десяток берез на пустыре. Даже обрадовался, к окну прилип — уютненькая мысль появилась, добренькая.

Хотя что уж в ней доброго…

Накинув на плечи ватник и прислонясь к дверному косяку, он наблюдал за собравшимся в путь мужчиной. Темнело. От мокрого снега тянуло сыростью, холод проникал за пазуху:

— Дай бог, чтоб все было хорошо, а я сдам утром сыр на склад и к полудню ворочусь...

— Все будет хорошо, как же иначе, — отозвался стоявший в дверях паренек лет пятнадцати и добавил: — Сам знаешь, каково с бабой на сносях... — Слова, слетевшие с его губ, прозвучали спокойно и веско, как у настоящего отца семейства, удивив его самого, и, почесав рукой затылок, он смущенно договорил: — Увидишь, мальчиком разрешится.

— Дай тебе бог радости... Не знаю, всю жизнь вроде по правде и совести живу, одно добро делаю, с чего бы всевышнему отступаться от меня...

Парню стало смешно, что мужчина все поминает бога. Он спрятал озябшие руки в карманы и ободряюще заметил:

— Ясно, не отступится. От добра худа не бывает.

— Ну, я поехал, держись тут, ты ведь уже мужчина!

— Не беспокойся! — У парня запылали щеки от удовольствия и гордости, в душе его сладостно отозвалось: «Ты ведь уже мужчина!»

— Утром дашь им силоса... — Человек явно мешкал. — Или сена, а там и я ворочусь, разберу стог, натаскаю сена в коровник...

— Вот человек! Что я, сам не натаскаю, что ли! — И сдержанно пробасил: — Стог кукурузной соломы пора пускать в ход.

Мужчина поправил бочку с сыром на телеге.

— Коров вечером подою, — сказал он погодя.

— Об том не тужи, — все так же по-взрослому, баском проговорил парень. — Я их с утра подою. Езжай, не задерживайся.

— Ладно, поехал! — Мужчина погнал лошадь. — Ачу!

— Доброй тебе вести! — кинул ему вдогонку парень.

Привалившись к косяку, он провожал взглядом исчезавшего в темноте человека и внезапно ощутил что-то неясное и до того гнетущее, охватившее его подобно темноте, что чуть не окликнул ушедшего и не позвал назад. «Что это с тобой, друг!» — то ли пристыдил он себя, то ли ободрил, стараясь отвести глаза от тьмы, и шагнул в коровник, притворив за собою дверь.

Под потолком коровника тускло мерцали засиженные мухами лампочки, но после темноты свет их показался парню ослепительным и приободрил, вселил какую-то надежду.

Однако тягостное ощущение не исчезло, затаилось в нем.

Мерно сопели коровы, похрустывая кукурузной соломой, и от этих близких и понятных звуков страх понемногу отпустил его.

Парень бросил на залоснившийся от времени топчан свой ватник и, подсев к очагу посреди помещения, придвинул к жару тлевший грабовый пенек.

Греясь у огня, он снова и снова повторял про себя звенящее, тешащее душу: «Ты ведь уже мужчина».

Час был поздний, но спать не тянуло; он все сидел, подставляя огню то один бок, то другой, грел спину и слушал, как сопят и похрустывают соломой коровы и свистит ветер, задувший с низины. Ветер бесновался, набрасывался на бревенчатые стены, врывался в щели и раскачивал свисавшие с крюков под потолком лампочки. По всему коровнику скользили смутные уродливые тени, и парень старался отвести от них взгляд.

Немного подумав, он встал, снял с рога, прибитого к стене над топчаном, «централку» двенадцатого калибра и широкий, видавший виды патронташ. Вынул из патронташа заряженные жаканом[13] патроны и ввел в ствол. Патронташ он снова повесил на место, а ружье поставил к топчану, поближе к себе, и опять сел.

Он завороженно глядел на пылавшие уголья, на озорно плясавшее пламя.

Ветер унялся, это сразу почувствовалось, тишина стала почти осязаемой, только животные посапывали, пережевывая свою жвачку.

Парень подошел к оконцу.

В глаза, ожидавшие столкнуться с тьмой, ударила мерцающая белизна снега.

Парень набросил на себя ватник и, взяв ружье, распахнул дверь. В хлынувшем наружу свете было видно, как обильно сыпались снежные хлопья, большущие, чуть не с лепешку каждая. Снег выбелил окрестности, и на сиявшей белизне явственно темнели стога сена и кукурузной соломы.

Парень присвистнул, пораженный. Снег лежал уже выше колена, а хлопья все падали — неторопливо, но упорно. «Если до утра будет так идти, столько его навалит!..» — Он обеспокоенно вскинул глаза к небу.

Сизо-сиреневое небо едва проглядывалось за неправдоподобно огромными хлопьями, тьма-тьмущая их роилась над землей.

Парень не осознал, что его встревожило, но тревога не отпускала его.

И опять прозвучали в ушах слова брата: «Ты ведь уже мужчина!» — но, ободрив его, они напомнили об ответственности за этих несчастных коров, и вновь возросли в нем страх и тревога: «Если снег будет валить до утра, не подступлюсь к стогам!»

Он поставил ружье к стене возле двери, взял ушанку, продел руки в рукава ватника и, выудив из груды сырных бочек и подойников деревянную лопату, вышел во двор.

До ближнего стога было метров двадцать. Снег отгребался легко, и все же ему скоро стало жарко.

Он взмок.

Вернулся в коровник и, стряхнув на пороге ватник, повесил его сушиться у очага. Головешки догорали. Он подложил поленья, придвинул к тлевшим угольям грабовую корягу и оживил огонь.

За делом он чувствовал себя легко и раскованно, и страх отпустил его, совсем как в детстве, когда, проходя по темной улице, он громко начинал петь для храбрости.

И он опять вышел во двор, но теперь уже в непромокаемой куртке.

Снегопад продолжался, все так же густо, обильно опускались на землю хлопья. Прочищенную к стогу дорожку почти занесло, и снова охватила его тревога, но парень не поддался ей, подавил работой. Без передышки отбрасывал он снег, а когда достиг стога, снежный покров ему был уже по пояс.

— И не думает кончаться, проклятый! — вырвалось у парня, и голос его прозвучал глухо и сдавленно в снежной кутерьме.

Он вздрогнул от звука собственного голоса и разом ощутил свое одиночество и затерянность в этой мгле. Да, сейчас неодолимо длинными казались семь километров, отделявшие его от деревни. Жутью веяло от безмолвия снежной ночи. Он кинулся к коровнику, швырнул лопату к стене, ошалело распахнул дверь... Вид ружья еще более усугубил ощущение беспомощности — сейчас оно было совершенно ненужным, нелепым...

Но тут вдруг замычала корова, и парень словно очнулся. Взгляд его скользнул в глубь помещения — оттуда, повернув голову, смотрела на него белолобая Но́тиа. Он нерешительно пошел к ней, протянул руку к морде, корова лизнула его ладонь теплым шершавым языком и опять замычала.

— Чего ты, Нотиа, чего испугалась, добрая душа, — вслух сказал парень. — Не бойся, я тут.

Корова снова лизнула ему руку, и оттого ему стало легко и покойно. В больших, влажно блестевших глазах ее ему виделось столько участия, столько родного, что сердце его сжалось. Он наклонился и чмокнул влажную морду. Потом оглядел остальных коров, обративших к нему головы, и бодро воскликнул:

— Ну, чего приуныли, вы мои добрые, я же тут, с вами!

И выскочил во двор за сеном.

Первой от него получила сено Нотиа. Пока он, похлопывая коров по крутым бокам и беседуя с ними вслух, кормил их сеном, забрезжил наконец рассвет.

А снег все шел, валил без устали, не иссякал, и парень озабочен был теперь лишь одним — не уступить снегу проторенную им тропинку, не дать занести ее.

Наступил светлый от снега, тихий день.

Выйдя во двор, парень ступил в прорытый им снежный тоннель и тут обратил внимание на крышу коровника, прогнувшуюся под тяжестью снега.

— Чего доброго, обвалится... Ух, чтоб тебя!.. — погрозил он седому небу.

Вытащив из коровника лестницу, он кое-как забрался на крышу, расчистил для себя место и принялся скидывать снег.

Странно, но он ни разу не подумал о деревне, не смотрел на ведущую к ней дорогу, будто ее вовсе и не существовало, будто мир клином сошелся на этих слепяще белых горах, полных тишины, и не было на свете ничего больше, кроме него и коров.

А снег все падал.

— Падай, падай, выпади весь, чтоб тебя... — благодушно молвил парень, проворно орудуя лопатой.

Незаметно подкралась усталость, руки озябли, занемела спина, но он с тем же неукротимым упорством, с каким снег падал на землю, взмахивал лопатой и только разок перевел дух. Огляделся — повсюду светлел снег.

Удручающая белизна сплошь поглотила окрестности. Белесо-мутное небо тоже несло в себе снег, и парень содрогнулся, впервые по-настоящему поддался страху и отчаянию, словно пловец в море, вдруг увидевший вокруг лишь устрашающую громаду воды; задыхаясь и захлебываясь, суматошно устремляется он к берегу, к спасению. Сердце у парня бешено колотилось; судорожно глотая слезы, вконец выбившись из сил, он готов уже был отшвырнуть лопату, когда понял, что очистил почти всю крышу, только в одном месте еще бугрился снег.

Сон обступал его как снег; засыпая на ходу, он устало сполз с крыши.

Снег лежал уже чуть ли не вровень с крышей коровника и успел засыпать по пояс дорожку к стогу с сеном. Пока парень отгребал снег, заваливший дверь коровника, смерклось, небо посерело, тяжело и сумрачно надвинулось на землю.

Измученный, валясь с ног, парень вошел в коровник. Глаза его ничего не различали, веки слипались. Он устало привалился к стене. Коровы встретили его жалобным ревом.

— Бедняги, бросил вас голодных, — прошептал парень, не в силах разомкнуть веки.

Он тонул, тонул в снежном сне. Не открывая глаз, ощупью подобрался к топчану и присел. «Сплю, сплю ведь, — пронеслось в голове. — Хорошо как...»

Очнулся он от холода. Взмокшее тело промерзло, не было сил шевельнуться. Коровы горестно мычали, обратив к нему кроткие морды. «Пошли вы...» — в сердцах выбранился парень. И, хватаясь руками за стену, поднялся.

Огонь в очаге погас. Покачиваясь в сонном дурмане, парень обложил тлевшую корягу поленьями, взял бутылку с керосином и, побрызгав на дрова, чиркнул спичкой. Оранжевый свет прорвал сизый полумрак, и тут парень сообразил, что лампы не горят. Он привстал и тронул выключатель. Выключатель сухо щелкнул, но света не было.

— У-у черт... Надо было ожидать — в такую погоду...

Его знобило, от влажной одежды поднимался пар. Коровы отчаянно ревели.

Парень, шатаясь, распахнул дверь, доплелся до стога, ухватил охапку сена и принес ее коровам. И на этот раз, сам не зная почему, сперва кинул Нотии, потом уж остальным.

Глядя на возбужденных, расшумевшихся животных, он ощутил внезапно непривычную слабость. «С голоду, верно», — сообразил он и обозлился на себя. Пошарил на полке задымленного стенного шкафчика и нашел ломоть зачерствевшего мчади[14]. В алюминиевой миске обнаружил вареное мясо и отрезал кусок, достал еще сыр из бочки и принялся есть.

«Перестанет снег, не вечно же ему идти», — убежденно сказал он, словно утешая и ободряя себя, когда подкрепился немного. Потом засветил коптилку и присел к очагу.

Согревшись, он незаметно задремал.

Холод скоро вернул его к действительности.

В коровнике было сумрачно. Оконце совсем завалило снегом, и он снова пал духом. Парень выбрался наружу. Снег все шел, и дорожка к стогу опять оказалась занесенной.

«Надо разгрести снег, а то не справлюсь потом, не пробраться будет к стогу». И он торопливо схватился за лопату...

Ночью снегопад наконец кончился. Небо обрело высоту, засверкали звезды, и парень улыбнулся им, как давним друзьям.

Поразительно, но только сейчас, при виде звездного неба он вспомнил деревню, родных, близких и остро ощутил свое одиночество. Нестерпимая тоска захлестнула душу.

Он вернулся в коровник, подкинул животным сена, которое натаскал загодя. Нотии и в этот раз почему-то досталось больше сена, чем другим, и парень улыбнулся.

— Что, Нотиа, загрустила? Ладно, ладно, я же здесь, с тобой, подружка...

Потом принялся колоть дрова. Глухой стук топора сливался с мирным пыхтением жующих коров. Он пожарче развел огонь, и вокруг в неясном свете зашевелились смутные, бесформенные тени.

Придвинувшись поближе к жару, он опустил голову на колени и загляделся на пламя. Тепло расслабляло и без того обмякшее тело.

Разморенный едой и теплом, он и не заметил, как уснул крепким сном.

Пробудили его мычавшие коровы. Он всполошенно огляделся: сквозь заиндевевшее окно еле сочился свет.

Парень распахнул дверь и полной грудью вдохнул чистый колкий воздух. Снежный покров затвердел, словно корка мчади, то здесь, то там вспыхивали голубые искорки.

«Хорошо, что прекратился снегопад, — равнодушно подумал парень. — Хотя что, снега и так вон сколько навалило, будь он неладен...»

Он занес коровам остаток сена из первого стога и со свежего воздуха остро почувствовал, какой прокисший дух стоял в коровнике. Схватив тряпку, он начал отгребать навоз к другой двери, выходившей на подветренную сторону. Когда он с трудом открыл дверь, в хлев обрушился снаружи большой сугроб. Со снегом ворвался и живительный чистый воздух. Парень принес железную лопату и стал выбрасывать навоз наружу. Влажный тяжелый навоз бесследно проваливался в рыхлом снегу. Очистив пол, парень не без труда затворил дверь и грустно вздохнул. Коровы не унимались, мычали и били копытами. Парень смотрел на них растерянно, не понимая, чего им надо.

— Что стряслось, добрые мои? — крикнул он им. — Испугались? Не бойтесь, не брошу я вас! Никуда от вас не уйду! — заверял он коров, словно на все четыре стороны открыт был ему путь, а он не желал уходить.

И тут его осенило — животных мучила жажда, оттого они и мычали жалобно и упорно. Он отвернул кран — вода не шла. «Замерзла, верно, или родник занесло снегом», — решил он, не слишком огорчаясь, потому что у входа в коровник стояли железные бочки, полные воды.

Он вышел во двор.

На воде, подобно облачкам, клочьями лежал снег.

«Ледяная вода, не загубить бы животных», — озабоченно подумал парень.

Он вернулся в коровник, развел в очаге сильный огонь и повесил над ним котел со снегом на длинную цепь, свисавшую с потолочины. Снег скоро растаял, но воды получилось вдвое меньше. Он принес еще немного снега на лопате и подсыпал в котел. Терпеливо дождался, пока вода закипела, разлил ее по водопойным ведрами в каждое добавил снега — остудить. Потом проверил рукой, пригодна ли она для питья.

До вечера провозился, пока напоил коров. Передохнув немного, снова накормил их, после чего расставил вокруг очага котел и ведра со снегом. «К утру растает», — хозяйственно рассудил он.

Опустилась третья ночь, и парень с горечью отметил, что вот уже трое суток, как он не слышал живого голоса, что он всеми заброшен и забыт. От обиды и жалости к себе он готов был громко заплакать. С тоской припомнил, как пошел в соседнюю деревню навестить двоюродного брата, как поднялся с ним в горы, на эту колхозную ферму а потом брат, тревожась за беременную жену, спустился обратно. Он же застрял тут, в этой горной лощине, сводящей с ума белизной и безмолвием.

«Дома, конечно, не волнуются, уверены, что у брата веселюсь, а он... Интересно, что у него там, кто родился — мальчик или девочка?.. Не до меня им теперь, понятно...» От этой мысли его бросило в жар, он сорвался с места и безотчетно потянулся к коровам, обошел каждую в отдельности, глядя на них с какой-то надеждой...

Коровы ответили ему тягучим мычанием.

— Что с вами, я же здесь, не бойтесь, — пытался он успокоить их, но его самого охватила тревога.

«Нет, лучше не думать, в каком я положении, — сказал он себе. — Зря душу растравляю, лучше заняться чем-нибудь, работа отвлекает от горьких мыслей, пусть не совсем, но все же становится легче...»

Парень взял лопату, решив проложить дорогу ко второму стогу.

Интуитивно определив направление к нему, он стал отбрасывать снег. Снег лежал выше головы, и нелегко было махать лопатой. Но стоило на миг остановиться перевести дух, как горечь одиночества с новой силой сжимала сердце, и он снова брался за лопату и исступленно отгребал снег.

«И другие стога откопаю», — подумал он.

Разгоряченный работой, парень уже не обращал внимания на стужу.

Он вдруг почувствовал неприятную слабость. «От голода мутит. Поесть бы надо... Прокопаю до конца и поем», — сказал он себе.

К стогу он подобрался совсем без сил. Ноги противно дрожали, и он безвольно опустился на корточки, уткнулся в сено горевшим от мороза лицом. От стога исходил чудесный дух: пахло травой, солнцем, землей — всем мучительно желанным и до того недоступным, что он чуть не разрыдался. В который раз уже впадал он в такое отчаяние, но всякий раз брал себя в руки, и подступавший к горлу ком откатывался назад. Собравшись с силами, парень заставил себя встать, равнодушно подобрал лопату и побрел к коровнику. Ноги и руки не слушались его, словно оборвались сухожилия и разболтались суставы.

С голоду горело в животе, и весь он был опустошенным.

Керосина в бутылке оставалось мало, приходилось его беречь. Он набросал на притухшие уголья растопку, и, когда нагнулся раздуть жар, в глазах у него потемнело, а потом замелькали пестрые круги, как от сильного удара в затылок. Он оперся руками о дрова и несколько секунд пробыл так на корточках, лишенный всяких сил, замерев, пытаясь остановить мелькание в глазах. Потом приподнялся и сел на топчан.

Еще некоторое время он просидел неподвижно, уставясь в сумрачную глубину хлева. Когда немного полегчало, он вынул из шкафа кусок хлеба и с усилием принялся жевать.

Хлеб подкрепил его, но все равно мучительно хотелось есть.

Он повесил на цепь котелок с водой и стал ждать, вяло, бессильно обгрызая корку. Когда вода закипела, взял из шкафчика мешочек с кукурузной мукой и насыпал несколько горстей в котелок. Потом достал из кадки свежего сыру и настругал его своим самодельным ножом, добавил соли и начал растирать варево — эла́рджи — обгоревшим толкачом.

Эларджи булькал, шумно выбрасывая кипящие брызги. Парень поел. Еда насытила и разморила его. А потом его свалил сон, зыбкий, тревожный.

Пробудился он опять-таки от мычания коров, но теперь это его уже не раздражало и не злило. Судя по свету в оконце, он проспал часа три, не больше. Томительно тянулось время.

Он открыл дверь и опасливо выглянул во двор. Осевший и заледеневший от мороза снег искрился в лунном свете, вся лощина была в пепельно-алмазном сиянии.

Парень занес коровам сена. Ему все равно было, когда их кормить — днем или ночью, лишь бы они шумели, жевали, стучали копытами, разгоняя нестерпимую белую тишину. Напоив животных, он снова расставил вокруг очага ведра со снегом.

Коровы не успокаивались, ошалело мычали. И парень сообразил вдруг, отчего они возбуждены, и тешившие самолюбие слова брата «ты ведь уже мужчина» прозвучали сейчас в его памяти укором и осуждением. «Я же забыл подоить их...» — пристыженно подумал он и засуетился, завертелся колесом. Промыл подойники горячей водой — теперь у него постоянно грелась вода в самом большом медном котле.

Доить он, собственно говоря, не умел, довелось раза два, когда мать была в больнице, а отец на косовище в горах. Того, что он тогда выдоил, едва хватило на мчади для сестренки и брата.

Сначала он подсел к Нотии. Обмыл ей соски теплой водой и, стараясь захватить покрепче, стал перебирать их пальцами. Струйки молока били мимо подойника — соски выскальзывали, и на почерневшем от помета полу запестрели светлые полоски. Но парень постепенно наловчился направлять хлеставшие из сосков молочные лучи прямо в подойник. От сильного напряжения пальцы, особенно большие, заныли, он скоро устал, но упрямо доил, и молоко звонко лилось в ведро, вскипая пеной и исходя теплым паром.

Управившись со всеми коровами, он передохнул, растер снегом онемевшие пальцы и слил молоко в бидон, процеживая его через чистую марлю. Подоив коров, он натаскал сена и выгреб навоз.

Наступил пятый день.

Накануне он пробивал путь к стогу кукурузной соломы и лег только под утро, обессиленный работой. Пепельное сияние и мрачное безмолвие снежной тьмы его уже не пугали.

Чувства притупились, ему все было безразлично.

Деревянная лопата сломалась, и он пользовался железной, тяжелой и менее удобной. Снег налипал на лопату, и приходилось то и дело счищать его, но парень догадался обдать лопату кипятком, промыл ее и, просушив над огнем, смазал маслом, после чего снег уже не налипал и дело пошло на лад.

Прорытые в снегу дорожки образовали настоящий лабиринт, и он расхаживал по нему, словно крот.

Коров доил уже запросто. «Научился», — подумал он, довольный собой, и поймал себя на том, что старается найти себе дело, ищет, чем бы заняться.

Утром шестого дня, выйдя во двор и с сомнением окинув взглядом даль, заполненную снегом и грузными серыми тучами, он сообразил, что давно уже не видит ярких живых красок, они изгладились из его памяти так, как стирается иногда образ родного, любимого существа. Парень попытался мысленно воскресить яркие, пестрые цвета природы, но утомленным глазам его виделась лишь гнетущая белизна.

Он содрогнулся и в страхе поспешил в коровник. Всмотрелся в коров — черные, рыжие, бурые, они показались ему одинаково серыми, только у Нотии пятнышком белел лоб. Расстроенный, отошел он от животных, присел к очагу — радостно, оранжево пылали раскаленные уголья.

Немного погодя, когда он набивал во дворе ведра снегом, благодушно говоря небу: «Хоть обвались, плевать я хотел», он уловил вдруг обострившимся слухом какие-то неясные звуки. Вздрогнул, опустил ведра и замер, затаив дыхание. Весь обратился в слух, настороженно ожидая повторения шума. Внезапно одна из коров взревела, и сразу дружно замычали остальные. Парня затрясло — в ошалелом реве коров ничего нельзя было разобрать.

— Тише, окаянные! — прикрикнул он на коров, но они мычали не переставая. — Чего размычались, пропади вы пропадом! — взорвался парень. — Какой леший свел вас с ума, заткнитесь!

И, схватив твердый кукурузный стебель, исступленно стегнул ближайшую корову.

— Ну что, что стряслось? Говорите, что! — не владея собой, задыхаясь от слез, заорал парень.

Когда же в занесенном снегом дворе появились мужчины на коротких плетеных лыжах, заросшие щетиной, с шестами и деревянными лопатами, силы оставили его. С восторгом смотрел он на людей, с криками шедших к нему, а горло перехватило глухое рыдание. И, не припади он к дверному косяку, не удержался бы, вероятно, на ногах.

Он плакал — про себя, без слез, без звука, оттого что его не бросили, пришли даже те, о ком он и не помышлял; тяжко было сознавать, что сам он ни разу не подумал, каково приходилось им, чего стоило добраться до фермы в эту непогоду. Да и откуда ему было знать, что люди, обеспокоенные его участью, не щадя сил, преодолевали огромную снежную лавину, прорываясь к нему, а ждавшие его в деревне глаз не смыкали, тревожась о нем.

Потом он разглядел среди других и своего брата, поспешавшего к нему из безбрежного простора и сиявшего от радости, до ушей растянувшего губы в улыбке. И, разом все припомнив, спросил брата тоном бывалого и уверенного в себе человека — слова сами слетели с языка, как и тогда:

— Ну что, брат, мальчик или девочка?

— Девочка, девочка, родной ты мой!

Высвободившись из крепких объятий запыхавшихся, взлохмаченных мужчин, снова молвил неторопливо и рассудительно:

— Дай бог ей вырасти разумной да счастливой... — И почувствовал в ногах коварную слабость.

Тяжелая была зима, бесконечно долгая. Накануне снова выпал обильный снег, завывала метель, нагромождая сугроб за сугробом. В маленьком доме, занесенном чуть не по самую крышу, было холодно, неприютно, тоскливо.

Старуха сидела и бормотала себе под нос: «Господи, да когда же весна? Не упомню такой зимы, холода такого...» Тяжело вздохнула и повернулась к мальчику, который тихо сидел, прислонясь к давно остывшей печке.

— У Алаба́ш нынче сено кончилось. Дров чуть-чуть, а про уголь и говорить нечего.

Да, можно было и не говорить. Он сам все знает, лучше, чем бабка. Он ли не берег каждый клок сена, стараясь, чтобы корове хватило до весны? Как же ему не знать? Береги не береги, а корову кормить надо. Исхудала она, ребра торчат. Запоздала весна, запропала где-то, только снится мальчику чуть не каждую ночь. Кто его знает, чем все это кончится, но ведь настанет же весна, не миновать ей, сколько бы ни тянулась зима.

— Ты завтра сходи за сеном, внучек, — напомнила старуха, когда он ложился спать.

Она договорилась с одним родственником, обещался он дать им сена, только бы внук не забыл за ним сходить. Ребенок еще совсем, мало ли...

Но он, конечно, не забыл. Он сидел в школе как на иголках и убежал еще до конца уроков. За сеном, к родственнику. Тот сидел во дворе у сарая, курил и о чем-то думал. Даже не ответил мальчику, когда тот поздоровался. Докурил, бросил окурок на землю, сплюнул и сказал, не глядя на пришедшего:

— Ты что, сено в сумке понесешь?

— Да я прямо из школы, — смутился парнишка.

Тяжело, оказывается, просить, особенно при такой нужде...

— Из школы или еще откуда, надо было подумать, на чем увезешь, — отвечал на это родственник, но выкатил небольшие санки, наложил на них сено, прикрутил проволокой. — Санки нынче назад привези, — добавил он, когда мальчик, закрепив сумку поверх сена, пошел со двора.

Он торопился. Село небольшое, да дорога в обход, через речку, по единственному мосту. Мальчик шел весело, на душе было куда легче, чем вчера. Он и не заметил, как добрался до моста, высокого и крутого, — строили его в расчете на весенний паводок, не раз уже уносивший мост. Так случилось и в прошлом году, и тогда сельчане решили миром новый мост ставить и поднять его повыше. Участвовали все, дали кто бревно, кто доски, кто камней натаскал, — словом, постарались, и вроде бы вышло хорошо, лучше некуда, прочно и навек, но перила почему-то не сделали. Идти по мосту без перил было небезопасно, к тому же он раскачивался — чуть-чуть, но все же раскачивался, и, должно быть, оттого каждый, кто шел по нему, старался не смотреть на воду, а задирал голову к небесам.

Мальчик взбежал на мост с разгона, как учила бабушка; он почти добрался до другого берега, когда сильный неожиданный толчок рванул его назад. Он еле удержался на мосту, но удержался — и проволоку из рук не выпустил. Потом, опомнившись, он понял, что случилось: разогнавшиеся санки сорвались с обледенелого настила и раскачивались под мостом вместе с сеном и сумкой.

Он долго, очень долго старался вытащить их. Перекинув проволоку через плечо, он тянул и тянул, не обращая внимания на то, что проволока режет, обжигает ладони. Вдруг он упал — не назад, а вперед. Встал, заглянул вниз. Санки все еще качались под мостом, но уже без сена и без сумки. Он увидел, как сумка вынырнула раз и другой на поверхность бурной воды незамерзающей горной речки, потом исчезла. Сено, крутясь, уплывало, точно мохнатая большая шапка. Мальчик долго провожал его взглядом. Вытащил санки, сел на них и заплакал, громко, не стыдясь: все равно кругом никого не было, никто не видел случившегося с ним несчастья, не видел его слез. Он плакал и думал о том, как ужасно виноват: не довез до дома сено, выпрошенное с таким трудом. От слез стало легче, спокойнее, но на сердце — тупая пустота... Мальчик встал и повез санки обратно через мост, к хозяину.

Родственник сидел на том же месте.

— А-а, пришел уже? — спросил он, зевнул во весь рот и, похлопав по нему рукой, добавил: — Поставь на место, вон туда.

Он повернулся к мальчику спиной, а тот стояли смотрел на большой стог сена на крыше сарая.

— Вы не дадите еще... немного? — запинаясь попросил он, сам не веря тому, что посмел выговорить эти слова.

— Еще-о? — Хозяин сена широко раскрыл глаза. — Что я вам, колхоз? У меня своей скотины хватает, а вы захудалую коровенку прокормить не можете, ходите по чужим дворам.

Мальчик ушел. Обида душила его. Пускай, ладно, не надо нам твоего сена, все равно сгниет. Скоро весна, никому твое сено не нужно будет, пускай, пускай...

Дома бабушка только успела спросить, что с ним, почему он плакал, как он уже, рыдая и снова захлебываясь слезами, рассказывал ей, как все случилось.

— Не плачь, перестань, — говорила она, прижимая его к себе. — Слава богу, сам жив остался, уцелел, не свалился с этого проклятого моста. Не плачь, хороший мой.

Только теперь он осознал, что и вправду мог упасть туда, в реку, вместе с санями, мог разбиться, утонуть. Умереть. Впервые в его короткой жизни пришла ему в голову мысль о смерти в ее обнаженной, беспощадной ясности.

В комнате было холодно. Печка уже прогорела, а за окном снова кружились большие белые хлопья. Может, это все-таки самый последний снег? В сарае жалобно замычала Алабаш, и мальчик с новой остротой ощутил свою вину перед голодной коровой. Пусть Алабаш простит его, она ведь умная. Бабушка так и говорит: «Умная у нас Алабаш...»

Дни шли за днями, и мальчику казалось, что все в нем переменилось после того случая на мосту. Он больше не просил бабушку рассказывать сказки и смутно чувствовал, что перемены в нем продолжаются и уходит от него нечто, чему он сам не может найти названия и чего невыразимо жаль.

Он знал уже многое, чего не знала его бабушка. Что земля круглая, как глобус в школе. Что на земле великое множество стран, городов и людей — хороших и плохих. Но теперь, только теперь он по-настоящему узнал еще одно: все живые существа приходят на землю лишь на время, а потом уходят навсегда. Вторая жизнь не дана никому, а смерть, о которой он прежде не задумывался, неизбежна.

Он по второму разу перечитывал книги из их маленькой деревенской библиотеки — и перечитывал по-новому, словно впервые. Иногда ему становилось горько оттого, что он уже не может разделить веру бабушки в существование людей после смерти где-то еще, в другом мире. Под землей, что ли? Если бы так, он встретился бы с отцом, которого не застал на земле.

Но у него так много было впереди.

Его еще ждали уроки по астрономии, удивительные, необычайные, интересные. Его ждали путешествия — не по глобусу на уроках географии, а по настоящему, огромному земному шару, ждали пути и дороги его судьбы.

Все было впереди...

Ночью Алабаш скинула теленка. Бабушка услышала громкое, полное боли мычание коровы и бегом поспешила в сарай. И корова и теленок погибли. Мальчик снова плакал, когда увидел мертвого теленка, у которого еще не было кожи, только красное мясо. Он плакал от жалости и от страха, оттого, что так близко увидел смерть двух существ. Бабушка тоже плакала, но потихоньку, незаметно утирая слезы концом головного платка.

А холодные, унылые дни все тянулись, тянулись, тянулись. Мальчику больше не снилась весна, он словно перестал ее ждать. Снился ему мост, черная вода под ним, снилось, как он тонет в реке. «К долголетию такие сны, — объясняла бабушка. — Воду видеть во сне — к долгой жизни». Снилась ему Алабаш, она мычала и человеческими словами просила сена... и теленок, жалкий недоразвившийся теленок.

...Но весна все-таки пришла в конце концов. Однажды, когда мальчик возвращался из школы, солнце, вынырнув из-за облаков, ударило ему в глаза. Он опустил голову и увидел на земле первые травинки, коротенькие и слабые. Он остановился. «Где же ты была раньше? — спросил он весну, как спросил бы человека, в чем-то провинившегося, поступившего не так, как следует поступать настоящим людям. — Где ты была? Разве не знала, как мы ждем тебя? Хоть бы на десять дней раньше пришла ты, тогда не погибла бы наша Алабаш и ее теленок».

Он еще не сознавал, что трудная зима позади, он осознавал только утраты, невозвратимые и невосполнимые: нет и никогда не будет Алабаш, и теленку ее не родиться во второй раз. Никому не дана вторая жизнь.

Но весна все-таки наступила.

Потом ее уже не было видно, вспорхнула, взлетела, понеслась в небо, все выше, выше и растворилась среди спокойной громадной сини. Странно вела себя эта маленькая птица. Сначала сидела нахохлившись, похожая на тряпичный мячик, на самой нижней ветке тутовника, так что мальчик мог бы достать ее рукой. Но только он подошел к дереву, как птица тяжело, словно с перебитым крылом, вспорхнула и уселась на ветку повыше, беспокойно и строго глядя на мальчика круглым бисером глаза. Мальчика удивило такое поведение птицы, и, повесив свой узелок на ветку дерева, он поднял с земли толстый прут и завертел им над головой, подпрыгивая, стараясь достать птицу. Но она не стала ждать, чтобы мальчик достал ее своим прутиком, и, вспорхнув, уселась на самой верхушке дерева.

— Эй!

Птица настороженно повела головой, но не двинулась с места.

— Эй!

И вслед за криком полетел кверху сухой, рассыпающийся на лету ком земли.

Вот тогда и растворилась птица в ослепительном небе. А ком сухой земли желтым песком посыпался на запрокинутую голову мальчика.

Тут он вспомнил о маме. Мама говорила ему, что нельзя мучить птиц. А он сейчас мучил птицу, заставил ее покинуть дерево и улететь в жаркое небо. Мысли, накаленные летним солнцем, лениво и неуклюже ворочались в его голове, но одна старая, холодная, снова обожгла его, как зимой обжигает пальцы мерзлый металл колодезного ведра. Надо уехать — вот что он вспомнил, и это заставило сильнее забиться сердце мальчика. Он с тоской взглянул на болтавшийся на ветке дерева цветастый мешок. В мешке были две небольшие молочные лепешки, что дала ему мать на дорогу. И висел мешок, весело и беззаботно болтаясь, будто мальчик вышел поиграть на улицу и скоро должен вернуться домой. Но две круглые лепешки в мешке настойчиво напоминали ему, что нужно уезжать, отправляться в город, что он только что простился с матерью и сестрами и теперь неизвестно, сколько дней не увидит их. Мальчик озабоченно нахмурился, погладил себя по неровно постриженной матерью голове. Голова была очень горячая. Тут только он сообразил, что нужно отойти в тень, снял с ветки дерева свой мешок, прошел несколько шагов по пыльной деревенской улочке, да так и не оборачиваясь на свой дом, поплелся, побрел, пошел, все быстрее, все больше прибавляя шагу. До вокзала было несколько километров. На вокзале он сядет на поезд и поедет в город. В городе живет старый его дядя, папин брат.

Путь неблизкий до вокзала, поэтому мальчик шел быстро, стараясь дойти до темноты.

«Быстрей дойду — быстрей доеду — быстрей отыщу дядю — быстрей вернусь домой», — думал он, и эта последняя часть его рассуждений особенно волновала его.

Чтобы не напекло солнце, он перекинул через голову мешок, придерживая его рукой с другой стороны. Лепешки на дне мешка то и дело хлопали его по щеке. Пахло свежевыпеченным хлебом, запах ударял в ноздри, и сердце мальчика сладостно замирало, в животе урчало, а во рту обильно набиралась водянистая слюна. Он поминутно сплевывал и старался крепиться, чтобы не есть, — путь был дальний, денег было только на билет, и мальчик понимал, что, может, придется эти лепешки растянуть на несколько дней, пока он не отыщет в городе дядю. А отыскать дядю нужно обязательно, потому что...

Вот уже полгода скоро, как нет от отца весточки. Сначала он писал часто. Но больше писал своему брату в городе, дяде мальчика. Они знали об этом из писем дяди. Теперь почти полгода нет писем ни от отца, ни от дяди. Но не может быть, чтобы у дяди не было писем от отца. И мама говорит, что не может быть. Просто, наверно, дядя опять в больнице, ведь он очень болен, потому его и на фронт не взяли... он в больнице лежит со своей болезнью, и ему теперь не до них... некогда писать. И мама так же думает. Ведь дядя намного старше отца, и потому относился отец к нему не как к старшему брату, а как к отцу своему, всегда советовался с ним и слушался его во всем, и понятно, что в первую очередь он пришлет весточку дяде, а не им... да и что можно написать о войне женщине и маленьким несмышленым детям? Напишешь только — жив-здоров, и все. Но почему, почему он не пишет эти два коротеньких слова? Неужели ему так уж некогда? А может, письмо затерялось в дороге? Все-таки они живут не в городе, а в далекой деревне... Хотя все вокруг получают почту... Нет, нет, мальчик тряс головой, чтобы прогнать эти неотвязчивые мысли, не может быть, чтобы у дяди не нашлось письма...

Эта мысль о том, что у дяди он обязательно обнаружит письмо или даже несколько писем от отца, не раз успокаивала мальчика в дороге, придавала ему сил, и он готовился стерпеть любые трудности, только бы доехать до города, увидеть дядю, забрать у него письма. Он воображал, как вернется в свою деревню, в свой дом с пачкой отцовских писем, а может даже, там будет фотография, где из маленького кружочка выглядывает усатое лицо отца, на плечах у него бурка, как настоящая, за спиной острые горы и надпись: «Привет из Кисловодска»...

Мальчик остановился, покачнувшись, сильно встряхнул головой, отгоняя липкую дрему, осоловелыми глазами поглядел на выжженную солнцем равнину и снова зашагал на неверных ногах.

И тогда обрадуется мать, и сестры обрадуются, и все в деревне с уважением будут говорить о том, что он, такой маленький, один отправился в дальний путь и отыскал в городе дядю... Хотя какой же он маленький? Ему скоро девять лет... И товарищи будут его очень уважать и в своих играх всегда будут выбирать его предводителем...

Босой пяткой он почувствовал, что наступил на что-то холодное и живое, тут же ушедшее под его ногой в рыхлый песок. Сон моментально улетучился, растворяясь в полдневной дреме жаркого воздуха. Мальчик присел на корточки, чтобы получше разглядеть то, на что наступил. Сизый раскоряченный жук выползал из-под песка с упорством танка. Был он рогатый, крупный, жирный, похожий на крохотного бычка, и, поблескивая на солнце, надвигался на мальчика. Мальчик долго смотрел на жука, на его растопыренные мохнатые лапы, длинные усы, на броню, покрывавшую тело, и вдруг в какой-то миг, понимая своим ясным дневным сознанием, что это, может, и глупо, подумал, что жук похож на страшную, долгую, жаркую, голодную войну, на эту гадкую войну, куда пошел воевать его отец, воевать с такими вот жуками, вылезшими из-под земли и наползшими на страну, о которой мальчик имел еще очень приблизительное представление... Но одно он знал точно — та огромная страна, которая сейчас борется с врагами, — его страна, хоть он и знает только один ее крохотный кусочек, свое маленькое, далекое от Баку село. И война хочет проникнуть в его родное село, захватить его и захватить город, в котором живет его дядя. И жук, похожий на войну, молчаливый и грозный в своей ничтожной оболочке, как война... Молчаливый, как война...

Ему казалось, что там, где идут бои и где теперь его отец, там шум, и грохот, и взрывы, и выстрелы, и крики, и оттуда война, ширясь кругами, словно волны от брошенного камня в стоячей воде, и становясь все тише, расходится по всей огромной стране — чем шире и дальше от центра, тем тише и тише это страшное слово «война», и наконец эти круги по воде исчезают, превратившись в напряженную тишину, какая царит в селе у них... предгрозовую тишину... Мальчик, не сводя с жука глаз, нащупал большой неровный камень на дороге, поднялся на ноги и изо всех сил запустил в жука этим камнем. Камень вдавил жука в песок. Не оглядываясь, мальчик пошел дальше. Теперь ему уже не хотелось спать, и шел он бодро и быстро, подстегиваемый мыслью о наступавших сумерках, о скорой встрече с дядей, о возвращении обратно в село...

Мешок болтался у него в руке с двумя нетронутыми лепешками, и было радостно думать о том, что он так и не откусил ни разу от лепешки, пересилил себя и теперь у него две целые лепешки. А еще в кармане брюк мальчика была зашита матерью бумажка с адресом дяди, и, хоть он и выучил этот адрес наизусть, все равно он боялся потерять бумажку. Мало ли что может случиться... Вдруг он забудет адрес? В прошлом году его товарища Кери́ма ночью на улице напугала собака, и у него на неделю почти начисто отшибло память, и только потом постепенно память стала возвращаться к Кериму... Вдруг и с ним произойдет что-нибудь такое?.. Не станет же он ждать целую неделю, чтобы вернулась память... А тут как раз бумажка с адресом, он сразу же найдет дядю... А если ему так отшибет память, что он забудет даже о бумажке в кармане? И не полезет ни разу в карман? Тьфу! Что это за мысли лезут в голову! И почему это он должен терять память? Ведь никто, кроме Керима, во всем селе ни разу не терял память... Разве что старики... Да и те многое помнят, не все забыли.

Очень хотелось есть. «Нужно еще немного потерпеть, — думал мальчик, — мне еще не так хочется». А запах лепешки все сильнее бил в ноздри, все крепче напоминал о себе. «Пройду еще сто шагов и откушу кусочек. Самый маленький кусочек, — думал мальчик, жуя лепешку и машинально, бездумно терзая рукой лепешку в мешке, стараясь захватить как можно побольше. — Десять... пятнадцать... тридцать два... Пройду еще десять шагов и откушу кусочек... Маленький кусочек...»

Был поздний вечер, когда мальчик добрался до вокзала. Поезд в Баку, сказали ему, уходит ночью. В мешке мальчика оставалась одна лепешка. Он купил билет и стал ждать поезда, крепко зажав билет в потном кулачке. Прохладная, остывшая земля приятно холодила горевшие от дальней дороги пятки.

В поезде было много народу, тесно и душно. Пот стекал по лицам, и мальчик чувствовал пробегающие по спине липкие струйки.

Спал он ночью, сидя на полу: больше места не было. Пожилая женщина свесилась сверху и жалостливо спросила:

— Ты что же, один едешь?

— Один, — хмуро ответил мальчик.

— Такой маленький, — вздохнула женщина. — И далеко собрался?

— В Баку, — сказал он.

— А что же ты один едешь? — спросила женщина. — Тебе не страшно?

— Не страшно, — сказал он. — Всюду много людей.

— Вот людей и надо бояться, — сказала женщина. — У меня вон какие-то жулики деньги утащили... — Она опять вздохнула. — Что же, дома не нашлось никого постарше тебя, чтобы послать?

— Не нашлось, — сказал мальчик. — Мама больна, а сестренки еще маленькие. Вот я и поехал...

Женщина еще немного повздыхала, повозилась на полке и успокоилась.

Мальчик некоторое время ждал, что она заговорит с ним, и вглядывался в темноту наверху, но женщина молчала, видно, спала, и он внезапно почувствовал себя бесконечно одиноким среди этих спящих чужих людей, чего не чувствовал раньше, до разговора с женщиной. Проснулся он оттого, что кто-то на него смотрел. Было очень темно, видимо, мальчик поспал всего несколько минут, но, открыв глаза, он сразу же обжегся о пронзительный взгляд девочки, скорчившейся на полу напротив него. И как он ее раньше не заметил? Может, она просто спала? А то бы он сразу запомнил ее глаза. Девочка была маленькая, хрупкая, одних примерно с ним лет и, кажется, ехала с бабушкой, спящей рядом с ней на полу.

— Хлебом пахнет, — тихо сказала девочка, и глаза ее расширились и стали еще огромнее.

Он вытащил лепешку, снова обжегся о неистовый, безумный взгляд девочки и протянул ей лепешку. Ему даже не пришло в голову, что лепешку можно было бы разломить пополам. Та молча приняла лепешку и тут же впилась зубками в ее край, стараясь откусить побольше. Он зачарованно, будто во сне, глядел, как исчезает небольшая круглая лепешка, глядел в немигающие глаза девочки.

Через минуту, когда она съела всю лепешку, он почему-то облегченно вздохнул:

— Все!

И только теперь почувствовал, как медленно спадает тисками сжимавшее его тело напряжение за все те бесконечные минуты, пока девочка ела лепешку. Он чувствовал себя усталым и разбитым и был рад, что наконец-то напряжение прошло, исчезло и теперь он заснет.

А девочка, поев, захлопнула глаза и, кажется, мгновенно заснула. И он закрыл глаза, устало улыбаясь, и уже засыпал, когда внезапно в его маленьком существе жгучим фонтаном разорвалась мысль — девочка съела его лепешку! Сердце оборвалось, упало в пустоту живота, заныло все, заныло, загудело внутри. Он неслышно заплакал. Чужая девочка съела его лепешку, лепешку, которую дала ему мать.

Снова распахнулись глаза и с любопытством и страхом уставились на плачущего мальчика. Заметив ее взгляд, он перестал плакать. Но слезы все еще продолжали течь по его грязным щекам.

— Не плачь, — сказала девочка. — У меня папа умер на войне, я и то не плачу...

У мальчика вдруг больно сжалось сердце, и он шепотом спросил:

— А почему же ты не плачешь?

— Потому что я устала, — сказала тихо девочка. — А еще я не верю, что папа умер. Бабушка верит, а я не верю. Когда она плачет, я тоже плачу, но я не верю.

Девочка прикрыла глаза и скоро, кажется, заснула.

Но, когда он позвал ее, она тут же открыла глаза и строго посмотрела на него.

— Девочка!

— Что тебе?

— А почему ты не веришь? — спросил он.

— Бабушка говорит, что я еще маленькая и не могу понять такое горе, — сказала она. — Я еще маленькая, — повторила девочка.

Она опять закрыла глаза. Мальчик уже не стал звать ее, хотя ему хотелось поговорить с ней.

Скоро незаметно заснул и он. И приснился мальчику сон.

Чьи-то большие глаза следили за ним отовсюду, огромные глаза, от которых невозможно было спрятаться. Понял мальчик, что это были глаза матери, потому что они все видели и следили за мальчиком, хотели узнать, добрый он или злой. А он сказал тогда глазам — я добрый, я отдал девочке последнюю лепешку! А глаза улыбнулись, но как-то нехорошо, словно издевались над ним. Потом потускнели глаза, становясь все меньше, и совсем крохотные и круглые, как бисер, взмыли на птичьих крыльях в высокое чистое небо...

Проснулся мальчик от сильного толчка. Поезд еще раз дернулся со скрипом и стал.

Вокруг мальчика суетились люди.

— Ну что же ты? — донесся до него ворчливый старушечий голос. — Разлегся, выйти не даешь!

Мальчик вскочил на ноги.

— Это Баку? Уже Баку, да? — спросил он у напиравших сзади людей.

— Да, это Баку, — послышался рядом тоненький голосок.

Мальчик оглянулся и увидел широко раскрытые, грустные глаза. Он улыбнулся, почувствовав, что его связывает с этой девочкой что-то хорошее; что-то доброе произошло этой ночью между ними, но не смог вспомнить и, только когда поднял свой пустой мешок с пола, вдруг вспомнил, но теперь уже не со щемящим от боли сердцем, а вспомнил радостно, счастливо и открыто взглянул в девочкины глаза, как сильный и добрый взрослый человек, принесший радость ребенку.

Поток людей, плотный, пропахший многодневным потом, вынес мальчика из вагона и вытряхнул наружу, и он больше не видел девочки с огромными глазами. Он шел, удивленно озираясь: мальчик впервые видел такой красивый каменный вокзал. Земля, несмотря на раннее утро, уже жгла пятки, и мальчик пробежал быстро до ближайшей стены и стал в полоске тени. Все вокруг было ново и удивительно. Люди, люди, люди... Многие непохожи на их деревенских. У всех озабоченные лица. Под вагонами, как рыбы в реке, снуют мальчишки. Он и не заметил, как один из них, удивительно грязный и оборванный, с желтыми зубами, возник перед ним. Был он на вид на несколько лет старше мальчика.

— Ты кто? — бойко спросил оборванец.

Мальчик пожал плечами.

— Сразу видно, деревня! — презрительно сказал оборванец и ловко сплюнул через плечо.

Мальчик с восхищением проследил за плевком, а оборванец, поймав его взгляд, спросил:

— Хочешь, научу? И вообще, могу тебя взять в нашу шпану... Пойдешь?

— А что это такое?

Оборванец рассмеялся.

— Ну, хочешь стать таким же, как я? Будешь уметь все делать. И плевать будешь так. И свистеть.

— Нет, — сказал мальчик. — Мне надо дядю отыскать.

— А где он живет?

Мальчик сказал адрес.

— А, — сказал оборванец. — Это недалеко.

И объяснил, как пройти. Потом сказал:

— Плохо, что не хочешь стать шпаной... Из тебя бы вышло что-нибудь стоящее.

Мальчику стало немного неловко за то, что он не хочет стать шпаной. Он виновато вздохнул и сказал:

— Ну я пошел...

— Иди, — сказал оборванец. — Если надо будет, я тут всегда. Найдешь...

— Угу, — сказал мальчик и бегом припустил к улице, на которой жил дядя.

По дороге он то и дело повторял про себя дядин адрес и несколько раз спрашивал у прохожих, как пройти, но когда увидел, что стоит перед дверью с нужным номером, не поверил, что именно тут живет его дядя, папин брат, — до того дверь была чужой и незнакомой, а адрес на бумажке, пришитой к карману, сверчком трещавший в голове, повторяясь теперь уже машинально, независимо от мальчика, — адрес этот был такой знакомый, привычный, что его никак не удавалось совместить в сознании с этой незнакомой дверью. Все же, пересилив страх и стеснение, он толкнул дверь и вошел в маленький дворик. В жизни мальчик не встречал таких маленьких двориков — дворик этот был не больше комнаты, но посреди двора ухитрился вырасти высокий раскидистый тутовник, а под тутовником этим сидела без всякого выражения на лице маленькая старушка.

Мальчик подошел к ней и спросил про дядю. Старуха не обратила на него никакого внимания и продолжала сидеть в прежней позе, с невозмутимым выражением на потемневшем лице. Мальчик, думая, что старуха не расслышала, спросил погромче. И опять старуха не ответила. Вдруг из окна первого этажа высунулась молодая женщина с растрепанными волосами и визгливо закричала:

— Она глухая, мальчик! Глухая и ничего не видит... Тебе чего?

Он подошел к окну, то и дело оглядываясь на неподвижную старуху, и вежливо спросил у женщины о своем дяде. Женщина показала ему на веранду второго этажа, куда вела деревянная лестница со двора. Мальчик поднялся по лестнице под ее внимательным, любопытным взглядом и уже наверху еще раз оглянулся на старуху. Сверху она была похожа на печальную птицу. Потом мальчик толкнул дверь и вошел на веранду. Тут никого не было, но дверь комнаты была приотворена, и мальчик вошел в комнату. После буйства жаркого летнего дня снаружи в полутемной комнате было неуютно и странно, словно в ином, прохладном мире. За столом сидел худой, длинный, обросший седыми волосами старик и смотрел на мальчика.

Мальчик, войдя, не сразу заметил старика, а заметив, испуганно вздрогнул.

— Не бойся, — хрипло, еле слышно проговорил старик. — Подойди.

Мальчик, испуганно прижавшись к стене, молчал.

— Не бойся, — повторил старик. — Просто я постарел. И ты не сразу меня узнал. Я знал, что ты придешь. Сколько тебе лет?

— Девять, — сказал мальчик.

— Девять, — повторил старик.

Он встал из-за стола, нетвердой походкой подошел к мальчику, приблизил к нему свое большое помятое лицо, обдав густым перегаром, поцеловал мальчика в лоб. Мальчик заметил его беспокойно бегающие глаза.

— А-а... Приехал, — сказал дядя и вдруг всхлипнул.

— Что ты, дядя? — тоскливо спросил мальчик, от недоброго предчувствия у него похолодели руки.

— Ничего, ничего... — пьяно засуетился дядя. — Я так... Не обращай... Ты что, приехал? Один? Когда?

— Да, — сказал мальчик. — Я приехал один... Мама послала. Езжай, говорит, проведай дядю, а заодно спроси, может, ему папа написал... Мы давно от него не получаем писем. — И вдруг, словно только теперь вспомнив цель своего приезда, мальчик вдруг взволнованно заговорил: — Мама тебе писала, но ты ни разу не ответил. Мы думали, ты опять в больнице... Есть письма от папы, а?

— Так, так, — сказал дядя. — И что же вы уехали? Не надо было вам уезжать в деревню. Жили бы сейчас одной семьей...

— Что ты, дядя, — тоскуя, проговорил мальчик. — Ведь это давно было... Тогда еще ни меня, ни сестренок не было...

— Жили бы сейчас одной семьей, — задумчиво повторил дядя. — Я ведь уже старый, и никого нет у меня, кроме вас...

— А папа?! — встревоженно крикнул мальчик.

— Ну... и папа... — Дядя опустил глаза, и как ни старался мальчик, он так и не смог поймать его взгляд.

— Мы приедем к тебе, — сказал мальчик. — Пусть только папа вернется. Будем жить вместе, да?

Дядя неожиданно снова всхлипнул.

— Что с тобой? — непослушным от страха голосом спросил мальчик и вдруг, подхлестнутый все тем же нарастающим в нем как смерч страхом, закричал: — Что с тобой?!

И сразу после этого крика наступила чуткая, напряженная тишина.

— Папа умер, — сказал дядя.

Слова будто выскользнули из звонкой тишины.

— Папа умер. — Плечи у дяди как-то нелепо и смешно повисли, и весь он обмяк, словно потерял сознание.

Мальчик не расслышал или просто сделал вид, что не сразу расслышал эти выскользнувшие из тишины слова, в ушах его еще звенели звуки собственного крика, а по окаменевшему лицу дяди бежали слезы, и мальчик понял, что дядя сказал что-то страшное. Ноги у него ослабли. Дядя встал, полез в ящик буфета и вытащил бумажку. Он положил эту бумажку на стол перед мальчиком и сказал:

— Ты теперь мужчина. А скрывать такое от мужчины не подобает.

Мальчик долго тупо глядел на бумажный листок перед собой на столе. Потом так же долго смотрел, как дядя размазывает по лицу слезы.

— Что?.. Папа... умер? — шепотом спросил мальчик.

— Да... Твой папа, мой брат... — Дядя горестно покачал головой. — Мой братишка...

Мальчик снова перевел взгляд на листок бумаги на столе — солдатскую похоронку отца, протянул руку и взял бумажку, почувствовав внезапно, как неожиданно тяжела бумага; он держал ее некоторое время, скомкав в кулаке вытянутой руки над столом, и вдруг, в какой-то еле уловимый миг поверил, поверил, что отца нет уже на земле, в глазах стало темно, и вся сила ушла, провалилась куда-то вниз, под пол, вниз, к глухонемой старухе под деревом.

Дядя едва успел подхватить мальчика.

Проснулся мальчик от захлестнувшего его во сне горя. Задыхаясь от прихлынувшей к груди боли, он сел на кровати. Сразу все вспомнил — на столе была видна скомканная бумажка. Мальчик подошел к столу, взял бумажку, расправил... На полу храпел дядя. Мальчик с неприязнью поглядел на него, чем-то чужим, неродным веяло от дяди — и этот храп его, и запах спирта изо рта, и этот его незнакомый дом с соседями — все было равнодушным, далеким от него и его горя. Мальчик посмотрел на бумажку в руках, потом нерешительно прочел слова, написанные в ней. Прежняя боль прихлынула, но еще более сильная и холодная. Мальчик тихо застонал. Так он стоял некоторое время, покачиваясь от обрушившегося на его плечи несчастья. Потом сунул бумажку в карман.

На улице стоял жаркий полдень. Все вокруг было залито солнцем, и только по краям улиц, вплотную к стенам домов, шли узкие дорожки тени. Мальчик брел посреди улицы, часто останавливаясь, чтобы перевести дух, — большое горе своими цепкими пальцами то и дело хватало за горло, сводя дыхание.

— Эй ты, заснул, что ли?! Двигай!

Он обернулся. На узенькой улочке за его спиной проезжал человек на ослике, запряженном в тележку.

Ослик был серым и печальным.

К вечеру, голодный и уставший, мальчик пришел на вокзал. Расспросил у людей, дождался поезда, втиснулся в людскую кашу в вагоне, забился в угол. Поезд еле тащился, и горе обжигало мальчика все сильнее и сильнее, не оставляя его ни на минуту. Засыпая от усталости и боли, вдруг вспомнил он девочку, которой отдал свою лепешку в поезде, и, счастливо улыбнувшись, провалился в черный сон...

Возвращался мальчик в деревню той же проселочной пыльной дорогой, по которой уходил из деревни. Теперь уже после смерти отца...

Мальчик всхлипнул, на грязную щеку упала слеза. Он вытер ее и побрел дальше.

...Теперь, после смерти отца, надо быть рядом с матерью и маленькими сестрами, потому что теперь он единственный мужчина в доме...

Сердце яростно заколотилось, когда мальчик толкнул калитку своего двора. Он не выдержал и побежал к дому. Завидев его из окна, закричали сестры и спрыгнули с подоконника. Мать с келагаем[23] на голове спешила ему навстречу, за ней сестры, смеясь и что-то крича — наверное, каждая хотела первой рассказать ему об играх и шалостях своих, совсем еще недавно таких близких ему и таких теперь недосягаемых, далеких и непонятных. Его обняла мать, и сестренки, щебеча, навалились на него.

— Кыш вы, попрыгуньи! — сказала им мать.

Они вошли в дом. И когда сели за стол, мать вытащила из тендыра[24] во дворе большую и теплую молочную лепешку, внесла в дом и, разрезав ее на четыре части, спросила:

— Ну как, было у дяди письмо от отца?

Мальчик взял свой кусок лепешки, разломил его и сказал:

— Да, мама. Он жив.

— Жив? — Мать насторожило непривычное слово.

— Да, — сказал мальчик. — Жив-здоров.

— А-а... — облегченно вздохнула мать. — Ну-ну, рассказывай... Где же письмо?

— Дядя не дал мне, — сказал мальчик. — Сказал, что папа ему прислал, и он сохранит письмо... Он все его письма хранит... Папа пишет, что там у него очень мало времени и... пока все хорошо...

— Что у тебя голос такой хриплый? — Мать внимательно приглядывалась к мальчику.

— Может, я простудился? — сказал он. — Я пил холодную воду. Может, простудился?..

Он заставил себя проглотить кусочек лепешки, потом вдруг встал из-за стола.

— Я пойду на улицу, мам. К ребятам.

— Отдохнул бы сначала, — сказала мать и устало, как-то странно взглянула на него.

— Потом, — бросил мальчик и поспешил на улицу.

Он побежал на большой пустырь недалеко от дома, сел на землю и впервые после того, как узнал о смерти отца, горько заплакал. Долго копившиеся слезы лились по его немытому лицу. Он чувствовал, как терзает его горе, которым он так и не смог поделиться и, наверное, никогда не сможет. И пусть, подумал мальчик, пусть я один буду знать, так лучше. Он вытащил из кармана мятый листок похоронки, изорвал его на мелкие клочки и швырнул вверх, в темнеющее небо.

Внезапно он почувствовал, что кто-то стоит за его спиной, и испуганно, резко обернулся.

— Мама! — вырвалось у него.

Мать смотрела на него и на порхающие рядом клочья похоронки, и только теперь мальчик заметил, как глубоко запали ее потемневшие глаза.

— Я все знаю, сынок, — тихо сказала она. — Я вчера получила письмо от дяди... Только вчера...

Они стояли друг против друга, два сильных человека, смотрели друг другу в глаза, а под ногами у них лежали мелкие клочки разорванной похоронки.

Потом мать сказала:

— Пойдем домой. Скоро дождь польет.

Они пошли рядом.

И правда полил дождь. Сначала упало несколько теплых капель на руки и голову мальчика, а через минуту дождь уже лил ручьями с потемневшего неба.

В тот день я купался до посинения, и запах реки преследовал меня даже по дороге домой. Я шагал, весело насвистывая, и перепрыгивал через попадавшиеся изгороди. Возле дома почтальона я остановился подразнить пса. Пес этот не выносил, когда смеялись, и я постарался припомнить все самое смешное на свете, что знал. Однако сегодня пес не обратил на меня никакого внимания, даже не оглянулся, — рассеянно смотрел куда-то в сторону и казался печальным. Мне тоже почему-то стало невесело, хотя вскоре я забыл о собаке. Возле нашего дома я разбежался и перепрыгнул через ограду прямо во двор. Мне было тогда одиннадцать лет. Еще я хотел развеселить маму. Поэтому, подражая почтальону, я позвал ее басом, не заходя в дом.

— Входи, входи, — услышал я мамин голос и, открыв дверь, смеясь, влетел в комнату. Мама улыбалась.

У окна сидел какой-то незнакомый человек и смотрел на меня. Я заметил, что глаза у него светло-голубые, а волосы пепельного цвета.

— Кто этот мальчик? — спросил он маму.

— Мой сын, — ответила мама и заплакала. Слезы ее были настолько неожиданны, что я растерялся и не знал, что сказать.

— Подойди ко мне, — позвал незнакомец.

— Подойди, поздоровайся, это твой дядя, мой брат, — сквозь слезы сказала мама.

Я подошел.

— Как тебя зовут? — улыбаясь, спросил дядя. Я понял, что он добрый.

— Ови́к.

— А я видел, как ты прыгнул через ограду.

— Угу...

Он положил руку мне на голову. Волосы мои были мокрые.

— Любишь плавать?

— Очень, — ответил я и посмотрел на маму.

— А почему притворился почтальоном? Письма любишь получать?

— Люблю, но мне никто не пишет, — сказал я и, увидев через открытое окно розовые облака в лучах заходящего солнца, обрадовался, что завтра снова будет ясный день и я опять смогу улизнуть на реку.

Мама, улыбаясь, молча смотрела на нас. Ей было приятно, что я понравился ее брату. Когда она вышла из комнаты, он погасил сигарету и встал.

— Пошли пройдемся по селу, давно я здесь не был.

Под стеной мама оставила на большой белой тарелке мяту — сушиться на солнце. Дядя нагнулся, взял горсть, спросил:

— Петрушка?

— Мята, — объяснил я, — петрушка совсем другая.

— Мята? — удивился дядя, растер в пальцах, понюхал и улыбнулся. — Да, правда мята. Мята, — повторил он. — Хорошая вещь мята, Овик, я ее очень люблю. — Дядя высыпал листья обратно на тарелку и, закрыв глаза, еще раз понюхал ладонь.

— А лошадь? — неожиданно спросил он. — В селе есть лошади?

— Одна осталась, — ответил я.

— Всего одна? И как же ее зовут?

— Не знаю, по-моему, никак. Лошадь, и все.

— Не может этого быть, у лошади должно быть имя.

— Вернемся домой, спрошу у отца.

— Да нет, у лошади должно быть имя, сейчас узнаем у кого-нибудь.

Мужчины, сидевшие на бревнах возле родника, увидели дядю и подошли к нам. Поговорили, посмеялись. Потом мы пошли дальше. Дома кончились, мы проходили мимо стогов прошлогоднего прелого сена, и тут я вспомнил и сказал дяде, что у лошади нет хвоста.

— Как это — лошадь и без хвоста?

— Отрезали, наверное, — пояснил я.

— Кто?

— Не знаю.

— Бедная, как же это она без хвоста? Пойдем посмотрим на нее.

— Завтра, — сказал я, — сегодня уже поздно.

Пока мы шли, дядя все сердился на тех, кто отрезал лошади хвост, а когда мы добрались до нашего участка, совсем расстроился. Молча прошелся вдоль межи, вернулся, закурил и присел на поросшем травой бугре.

— Полить надо картошку, — сказал он. — О чем твой отец думает.

Мы еще немного посидели так, дядя сорвал пучок травы, растер в ладонях, а потом весело сказал:

— Ладно... пошли, Овик, завтра сам приду поливать.

Мы поднялись по склону.

У крайнего участка дядя остановился.

— Это ведь земля дяди Соло?

— Да, — кивнул я.

— Хороший он человек, дядя Соло. Как он теперь, все так же поет?

— Умер в прошлом году... сейчас этот участок другому отдали.

— Жаль... Я помню, как он сидел под стеной своего дома, и всегда напевал одну и ту же песню. Нигде больше не слышал этой песни — наверное, он ее сам и сочинил... — Дядя помолчал, потом добавил: — Может, ты слышал — грустная такая?..

По тропинке вдоль холма мы дошли до ущелья, посидели немного там, посмотрели, как женщины собирают выстиранное белье, и дядя сказал, что это здорово, когда белье сушат, расстелив на чистой траве. Потом мы вернулись в село, и, пока дошли до дому, совсем стемнело.

За ужином мама была очень веселая, много говорила, а когда она, по своему обыкновению, произнесла «три» как «тьи», дядя громко рассмеялся, встал и поцеловал ее в щеку.

Когда я лег спать, дядя посидел со мной. Уже сквозь сон я услышал его голос:

— Завтра я пораньше отправлюсь на участок, а ты принесешь мне поесть...

Когда я проснулся, уже совсем рассвело. Окна были распахнуты, и утренний спокойный свет струился в комнату сквозь тюлевую занавеску. Я думал о том, какой хороший был вчера день, как хорошо, что приехал дядя, и как прекрасно все будет сегодня. Мама уже приготовила завтрак и все уложила в сумку. Я подхватил сумку, я радовался, что несу еду дяде, и почти бежал. Его я увидел еще издали — он стоял босой, опершись на лопату, и, улыбаясь, смотрел на меня.

— Доброе утро! — весело прокричал он. — А я уже и управился...

— Мама велела быстрее есть, а то остынет.

— Дай сначала попить, ужасно пить хочется, поем после... — Дядя принял у меня ведерко. Он стоял по щиколотку в мягкой земле, пил, и вода проливалась ему на грудь.

— Хорошо! — сказал он и засмеялся. — Овик, какая здесь вода!

Поставил ведерко на землю, присел на межу, закурил.

— Пьем воду, но не видим ее, а воду нужно видеть.

Я расстелил на траве газету, выложил из сумки еду.

— Садись сюда, Овик, поесть еще успеем, — сказал дядя. — Хочу поговорить с тобой.

Я сел напротив него, обхватив руками колени.

— Ты еще мальчик... но запомни — я хочу, чтобы ты, когда вырастешь, не уезжал из этих мест. — Он зачерпнул из ведерка стаканом, полил на руки, потом еще зачерпнул. — Когда тебе будет грустно, попробуй как-нибудь, возьми стакан воды и, перед тем как выпить, подержи на свету, и ты увидишь, как красива вода; подумай, что вот тебя одолевает жажда, а тебе никто не мешает утолить ее — и вдруг все изменится и станет веселее.

Он поставил стакан на траву и закурил.

— Когда тебе будет грустно, попробуй как-нибудь, — добавил он. — Потому что и грусть — та же жажда.

Муравей побежал по голой дядиной ступне, он соломинкой сбросил муравья и долго смотрел куда-то вдаль — между двумя ближними холмами был виден кусочек далекого горизонта.

Я подумал, что дяде отчего-то невесело. Может, ему скучно у нас здесь?

— Вы, наверное, очень хотите скорее уехать?

— Куда уехать?

— Не знаю, наверное, в Москву?

— Никуда я не уеду, — не глядя на меня, сказал он. — Я останусь здесь.

— И здесь будете работать?

— Да.

— А вы скажите сегодня маме, что остаетесь... она так обрадуется! Она ведь хочет — я слышал, как говорила отцу, — чтобы вы здесь женились...

Он провел рукой по моим волосам и улыбнулся.

— Никто ведь и не уезжает, Овик, — чуть погодя сказал он. — Все остаются.

— Куда не уезжают? — осторожно спросил я.

— В другие места... в Москву например. Мы садимся в поезд и переезжаем в другой город, но все равно остаемся.

— Остаемся где?

— Там, где впервые увидели солнце и воду. Все мы остаемся там, — сказал он, — но только понимаем это слишком поздно.

Дядя взял в руки комок земли, размял, медленно пересыпал с ладони на ладонь. Я вспомнил нашу старую мельницу. Потом дядя улыбнулся, высыпал землю, вытер руки о штаны и скомандовал:

— Овик, мы забыли о завтраке!

Спас[25] давно уже остыл, но мы молча съели каждый свою долю. Я сложил тарелки в сумку, дядя обулся.

— Теперь пойдем к лошади, — предложил он и взял у меня из рук сумку.

Мы шагали рядом, дядя положил мне руку на плечо. Когда дошли до шиповника, он сорвал несколько ягод, совсем зеленых, попробовал, потом сорвал еще и положил в карман.

— Хороший шиповник, — сказал он, — я люблю настой пить.

— А мне больше нравится малина.

— И малина прекрасна — все прекрасно на этой земле! — весело подтвердил дядя.

Разговаривая так, мы миновали холм и спустились к лугу. Там паслась единственная лошадь нашего села. Издали не было видно, что она без хвоста, и дядя сказал:

— Как это здорово — лошадь на лугу!

Чтобы не испугать лошадь, мы не сразу подошли к ней, остановились поодаль. Она почуяла нас, подняла голову. Дядя положил на ладонь кусочек хлеба, посыпал его солью и пошел вперед. Лошадь отступила. Так повторилось несколько раз, потом лошадь понюхала хлеб и фыркнула, снова понюхала и осторожно взяла его с ладони. Дядя, напевая что-то веселое, осторожно погладил морду лошади, а потом обнял ее за холку, так что голова лошади оказалась у него над плечом. Он долго стоял так, продолжая напевать ей на ухо; все это время лошадь через его плечо смотрела на меня. Я никогда так близко не видел глаза лошади, большие и грустные, и теперь во мне пробудилось ощущение какой-то необъяснимой тоски, которая сродни боли, и я отвел взгляд.

— Нравится она тебе? — спросил дядя, перестав петь.

— Только она грустная, — сказал я.

— Это от одиночества, — объяснил дядя. — Подойди к ней, погладь, пусть она почувствует, что ты хорошо к ней относишься.

Я погладил лошадь — под моей рукой дрогнула кожа.

— Как, по-твоему, ее зовут?

— Не знаю... Никогда не слышал, чтобы кто-нибудь звал ее...

— Но смотри — ведь это особенная лошадь, — сказал дядя, — темно-синяя, а на спине белые пятна.

— У нее мухи облепили глаза, — сказал я.

— Да, — сказал дядя. — Несладко ей. Она, наверное, и ржать-то разучилась.

Он долго гладил лошадь по холке, отгоняя мух, собирающихся вокруг глаз, потом сказал:

— Пошли, Овик, пусть пасется, завтра мы снова придем.

И мы ушли.

На краю луга меня окликнул пастух.

— Кто этот человек? — спросил он, когда я подошел.

— Мой дядя.

— Это тот, который ученый?

— Да, — сказал я и спросил, как зовут лошадь.

— Не знаю, — задумчиво глядя на лошадь, ответил пастух. — Осенью ее увезут, отдадут лисицам, для чего тебе ее имя?

Я ничего не ответил и побежал к дяде. На обратном пути мы с ним продолжали говорить о лошади, но я ему не сказал о том, что сообщил мне пастух.

Мы еще три раза приходили к лошади. В последний раз лошадь, издали увидев нас, заржала и побежала навстречу.

Потом дядя уехал.

Утром мы пошли провожать его. До отхода автобуса он молчал и слушал мамины советы. Напоследок обнял меня и улыбнулся.

— Я тебе обязательно буду писать письма, — сказал он.

Когда автобус отъехал, отец спросил меня:

— Что еще за письма?

Я почувствовал, что если заговорю, то заплачу, и убежал. За селом я поднялся на холм, где раскинулось кладбище. Старый зеленый автобус медленно поднимался вверх по склону, затем повернул и скрылся за холмом. Я долго смотрел на опустевшую дорогу и вдруг почувствовал себя ужасно одиноким и брошенным. Сел на камень, вспомнил тех, кто отрезал хвост лошади, вспомнил дядю Соло с его песней, потом вспомнил про лисиц, которым должны были отдать лошадь, и заплакал во весь голос.